В восьмой том серии «Неизвестный Жюль Верн» включены новые переводы романов «Два года каникул» (1888) и «Лотерейный билет № 9672» (1886).
v 1.1 – заменена обложка, вставлены форзацы и иллюстрации без привязки к тексту. в соответствии с pdf-файлом – poruchik
Многие робинзоны успели пробудить к себе интерес наших юных читателей. Даниэль Дефо в своем бессмертном «Робинзоне Крузо» изобразил человека в одиночестве; Висс в «Швейцарском робинзоне» вывел уже семейство, Купер в «Кратере» — целое сообщество в его многообразии; я в «Таинственном острове» представил ученых, преодолевающих трудности подобного положения. Появились также «Двенадцатилетний робинзон», «Робинзон во льдах», «Робинзоны — юные девицы» и т. д. Мне показалось, что для завершения этих робинзонад остается показать группу заброшенных на остров детей от восьми до тринадцати лет, борющихся за свое существование и обуреваемых страстями, которые порождены национальной рознью; одним словом — целый пансион робинзонов[1].
С другой стороны, я в своем «Пятнадцатилетием капитане» рассказывал, что могут совершить мужество и разум подростка перед лицом опасности и не по возрасту тяжкой ответственности. И я подумал: если урок, содержащийся в подобной книге, окажется полезным для всех, то ее следует написать.
С такой двойной целью и был создан мой новый роман.
В ту ночь, 9 марта 1860 года, тучи, тяжко нависшие над морем, сливались с горизонтом, и взгляд упирался во мрак.
В разбушевавшейся стихии, среди вздымающихся свинцовых валов, неслось легкое суденышко, почти лишенное парусов.
Это был парусник водоизмещением[3] в сто тонн: такой корабль в Англии и Америке называют шхуной[4].
Она именовалась «Верткая», но напрасно было искать эту надпись на кормовой доске, так как ударом волны часть ее оторвало.
Было одиннадцать часов вечера. На этих широтах[5] в начале марта ночи еще не столь длинны. И все же первые проблески зари могли появиться лишь около шести часов утра. Да кроме того, разве опасность, угрожавшая судну, уменьшится с восходом солнца? Ведь хрупкое суденышко по-прежнему останется во власти волн. Только прекращение бури могло бы избавить его от самого страшного кораблекрушения — в открытом океане, вдали от любого клочка земли, где уцелевшие, быть может, сумели бы обрести спасение.
На корме яхты, навалившись на руль, стояло четверо мальчиков: один — четырнадцати, двое — тринадцати и юнга[6] — негр двенадцати лет. Они напрягали все силы, чтобы противостоять мощному напору волн, грозивших опрокинуть яхту. Это было очень трудным делом, так как рулевое колесо, произвольно поворачиваясь от ударов, легко могло сбросить парнишек за борт.
Незадолго до полуночи на судно сбоку обрушился такой сокрушительный вал, что руль не снесло только чудом.
Мальчики упали на палубу, но тут же вскочили на ноги.
— Цел ли руль, Бриан? — спросил один из них.
— Да, Гордон,— ответил тот, не утратив выдержки, и вновь схватился за колесо.— Держись, Донифан,— добавил он, обращаясь к третьему.— Не будем падать духом. Нам ведь надо и других спасать.
Бриан говорил по-английски, но по выговору чувствовалось, что он француз.
— Ты не ушибся, Моко? — спросил он юнгу.
— Нет, мистер Бриан,— ответил тот.— Главное — удерживать яхту поперек волны. Иначе мы врав перевернемся.
В этот момент на палубе откинулся люк, ведущий во внутренние помещения, и оттуда вынырнули две детские головки, а за ними — морда собаки, залившейся лаем.
— Бриан! Бриан! — позвал девятилетний мальчуган.— Что случилось?
— Да ничего, ничего, Айверсон! Спускайся-ка вниз поживее вместе с Долем.
— Нам очень страшно,— отозвался второй мальчик чуть младше.
— А как остальные? — спросил Донифан.
— Остальные тоже боятся,— отвечал Доль.
— Возвращайтесь назад,— распорядился Бриан.— Закройте дверь, залезайте под одеяла, зажмурьте глаза — и страх пройдет. Опасности нет.
— Берегитесь! Еще волна! — закричал Моко.
Мощный удар потряс яхту с кормы. Но, к счастью, на этот раз вода не попала на палубу. Ведь если бы она хлынула внутрь через открытый люк, то отяжелевшее судно не смогло бы удержаться на поверхности.
— Да лезьте же вы обратно,— прикрикнул Гордон.— Убирайтесь, не то я вам задам!
— Эй, малыши, немедленно возвращайтесь,— добавил Бриан более мягким тоном.
Головы исчезли, но тотчас в люке показался третий мальчик, спросивший:
— Не надо ли помочь, Бриан?
— Нет, Бакстер,— ответил тот.— Ты, Кросс, Уэбб, Сервис и Уилкокс оставайтесь с малышами. Мы вчетвером справимся!
Бакстер захлопнул за собой крышку люка.
— И остальные боятся,— сказал Доль.
Так что же получается, на борту уносимой ураганом яхты находятся только дети?
Да, одни дети!
Сколько же их?
Пятнадцать, считая Гордона, Бриана, Донифана и юнгу.
Как же они отправились в море?
Скоро вы это узнаете.
Ни одного взрослого мужчины на яхте? Ни капитана, отдающего приказания, ни матросов, управляющих парусами? Ни рулевого, способного вести судно в такую бурю?
Нет. Никого нет...
Это значит, никто на борту не мог определить местонахождение «Верткой» в океане. И в каком океане! Самом громадном из всех! В Тихом, или Великом, который простирается на две тысячи миль[7] от Австралии и Новой Зеландии до берегов Южной Америки.
Что же произошло? Может быть, экипаж яхты погиб в катастрофе? Или его взяли в плен малайзийские[8] пираты, бросив на произвол судьбы юных пассажиров, из которых старшему было всего четырнадцать лет? На судне водоизмещением в сто тонн требуется — кроме капитана и боцмана[9] — по крайней мере пять-шесть матросов, а здесь из всего экипажа остался лишь юнга. И наконец, откуда шла яхта? От берегов Австралии или с какого-нибудь тихоокеанского архипелага[10]? Давно ли она покинула порт и куда направлялась?
На эти вопросы, которые задал бы любой капитан, встретив яхту в дальних морях, дети, безусловно, могли бы ответить. Но вблизи не было видно ни одного корабля: ни пассажирских лайнеров, чьи маршруты пересекаются в океанских просторах, ни паровых или парусных торговых судов, которые сотнями курсируют между тихоокеанскими портами и Европой или Америкой. Да если бы даже один из таких мощных паровых или парусных кораблей оказался поблизости, то, сам борясь со штормом, он не смог бы оказать помощь «Верткой», которую швыряло в море, как щепку.
Бриан и его товарищи употребляли все силы, чтобы судно не легло на бок.
— Что же нам делать? — спросил Донифан.
— Все, что возможно, чтобы спастись с Божьей помощью,— ответил Бриан.
Так сказал подросток, в обстоятельствах, в каких даже самый энергичный мужчина не всегда может сохранить надежду.
И действительно, буря все усиливалась Ветер дул «молниеносно», как говорят моряки, и это выражение было очень уместным, ибо каждое мгновение ударом волны яхту могло разбить словно молнией.
Кроме того, она уже двое суток была почти лишена парусов. Грот-мачта[11] обломилась на четыре фута[12] ниже ахтерштевня[13], и поэтому нельзя было поставить грот[14], чтобы увереннее управлять судном. Фок-мачта[15], лишившаяся флагштока[16], еще держалась, но ее расчалки ослабли, и она в любой момент могла рухнуть на палубу. Лохмотья кливера[17] хлопали со звуком ружейного выстрела. Из всех парусов уцелел лишь фок[18], да и тот грозил разорваться, потому что у мальчиков не хватало сил зарифить[19] его, чтобы уменьшить площадь парусов. А если фок порвется, яхта не сможет больше держаться под ветром, волны будут бить ее в борт, она опрокинется, мгновенно пойдет ко дну, и пассажиры ее исчезнут в морской пучине.
И до сих пор на горизонте не показалось никакого клочка суши. Пристать к берегу было опаснейшим делом, и все же дети боялись этого меньше, чем ярости беспредельного моря. Берег, каким бы он ни был — с его провалами, подводными скалами, бурунами[20] рифов[21], ударами прибоя,— этот берег казался им спасительным. Ведь то была твердая земля, а не океан, готовый разверзнуться под их ногами. Тщетно всматривались они во тьму, ища огонек, на который могли бы направить судно... Но не было ни малейшего проблеска в этой глубокой тьме!
Около часа ночи внезапно послышался страшный треск, заглушивший рев урагана.
— Фок-мачта рухнула! — вскричал Донифан.
— Нет,— отозвался юнга.— Это парус сорвался с лик-тросов[22]!
— Нужно от него избавиться,— сказал Бриан.— Гордон, оставайся на руле с Донифаном, а ты, Моко, иди мне помогать.
Будучи юнгой, Моко имел некоторое понятие о морском деле, а Бриан тоже был в нем немного сведущ. Когда он направлялся в Океанию[23] водным путем через Атлантический и Тихий океаны, то во время плавания усвоил кое-что в кораблевождении. А поскольку остальные дети в этом совсем не разбирались, пришлось ему вместе с Моко взять на себя управление яхтой.
Оба мальчика отважно бросились на нос. Для того чтобы судно не кренило, необходимо было немедленно спустить фок, который, надувшись пузырем, заставлял судно рыскать[24] в стороны, что могло положить его на бок. В данном случае для исправления положения было только одно средство — срубить фок-мачту у самого основания, снеся ее металлические опоры. Но разве могли дети справиться с этим!
В подобных условиях Бриан и Моко действовали с замечательной ловкостью. Решив во что бы то ни стало сохранить часть паруса, чтобы держать судно по ветру, пока продолжается буря, они сумели отдать фал[25] рея[26], который спустился на расстояние в четыре-пять футов от поверхности палубы. Тогда мальчики отрезали ножом клочья разорванного фока и закрепили его нижние концы на костылях фальшборта[27]. При этом храбрецы раз двадцать рисковали быть сброшенными волной в пучину.
При такой незначительной парусности[28] яхта еще могла держаться прежнего курса. Ветер вихрем мчал вперед ее легкий корпус. При этом скорость движения судна превышала скорость волн, и они, вздымаясь крутым гребнем, не успевали захлестывать ее через корму.
Закрепив парус, Бриан и Моко вернулись назад, чтобы помогать Гордону и Донифану у руля.
Крышка люка снова откинулась, и на палубе показался еще один мальчик. Это был Жак, брат Бриана, на три года младше его.
— Что тебе надо, Жак? — спросил старший.
— Иди скорее сюда,— ответил тот.— В салоне вода!
— Не может быть! — вскрикнул брат.
И, бросившись к люку, он спешно спустился вниз.
В салоне, где тускло светила лампа, плясавшая от качки, на койках и диванах лежало десять детей. Самые маленькие, которым было по восемь-девять лет, сильно испуганные, прижимались друг к другу.
— Опасности нет! — сказал Бриан, желая прежде всего подбодрить их.— Мы же там, наверху, делаем что надо. Не бойтесь!
Он осветил фонарем пол салона и увидел лужу, которая переливалась от борта к борту. Откуда взялась вода? Не проникла ли она через трещину в обшивке? Это необходимо было выяснить.
За салоном шла кают-компания[29], затем столовая и матросский кубрик[30]. Бриан осмотрел все помещения и удостоверился, что нигде — ни ниже, ни выше ватерлинии[31] — вода не просачивалась. Очевидно, она влилась через щели люка, когда волна захлестнула нос яхты и судно осело. Таким образом, с этой стороны опасность не грозила.
Пройдя через салон, Бриан успокоил своих маленьких товарищей и вернулся на свое место у руля. Яхта была построена прочно, подводная часть ее, недавно обшитая медью, не пропускала воду и была в состоянии выдерживать натиск морских валов.
В час ночи, ставшей еще мрачнее из-за сгустившихся туч, буря достигла апогея[32]. Казалось, корабль, мчавшийся по волнам, целиком погружен в водную стихию. В воздухе раздавались пронзительные крики буревестников. Означало ли их появление близость земли? Нет, ибо эти птицы часто встречаются над морем на расстоянии многих сотен миль от суши. Сейчас буревестники просто были не в состоянии бороться с ветром, и ураган, который не могла сдержать никакая сила, уносил их за собой вместе с яхтой.
Через час на борту вновь раздался треск. На этот раз остатки фока были полностью разорваны, и клочья парусины, похожие на огромных чаек, разлетелись в воздухе.
— У нас больше нет паруса,— воскликнул Донифан.— И никакой возможности поставить другой!
— Какая разница,— откликнулся Бриан.— Будь уверен, что от этого яхта не остановится.
— Хорошенький ответ! Если это твой способ управлять судном...
— Берегись! С кормы идет вал! — закричал Моко.— Надо привязаться, не то нас снесет...
Не успел он закончить фразу, как огромная масса воды обрушилась на палубу. Бриан, Донифан и Гордон, сбитые с ног, упали на крышку люка, и им удалось уцепиться за нее. Но юнга исчез в потоке, который пронесся от кормы до носа и увлек за собой две шлюпки и ялик[33], казалось, так надежно закрепленные, часть рангоута[34] и нактоуз[35] с буссолью[36]. К счастью, фальшборты были тут же пробиты и вода сразу ушла, что спасло судно от опасности затонуть из-за огромной перегрузки.
— Моко! Моко! — закричал Бриан, как только к нему вернулся голос.
— Его, наверное, сбросило в море! — предположил Донифан.
— Нет, там его не видно и не слышно,— возразил Гордон, перевесившись через борт.
— Нужно спасать его... бросить круг... канат!..— кричал Бриан.
И, пользуясь несколькими секундами затишья, он снова громко позвал:
— Моко! Моко!
— Ко мне! Спасите!..— донесся откуда-то голос юнги.
— Он не в море! — воскликнул Гордон.— Он зовет с носовой части.
— Я спасу его! — крикнул Бриан и стал карабкаться по палубе, увертываясь от болтающихся блоков, свисающих снастей и стараясь не поскользнуться на мокрых досках настила, загроможденного обломками.
Крик юнги послышался еще раз, но затем смолк. Тем временем Бриану удалось, напрягая все силы, добраться до люка, ведущего в кубрик. Остановившись здесь, он снова крикнул, но безответно.
Может быть, после призыва о помощи Моко смыло новой волной? Если так, то несчастного мальчика уже отнесло далеко назад, ибо ветер мчал яхту быстрее, чем бежали волны. Тогда он погиб...
Но нет! Снова слабый крик достиг уха Бриана, и он бросился на носовую часть. Там, застряв в снастях между брашпилем[37] и бушпритом[38], бился полузадохшийся юнга. Горло мальчика сжимал обрывок фала, который еще более затягивался от усилий высвободиться. Этот фал, удержавший юнгу в момент нападения огромной волны, теперь грозил задушить его.
Бриан выхватил свой нож и, не без труда перерезав веревку, отвел Моко на корму.
— Спасибо, спасибо, мистер Бриан,— вымолвил тот, обретя способность говорить.
Затем Моко опять стал к рулю, и четверка приготовилась противостоять гигантским валам, вздымавшимся по ходу яхты.
Вопреки предположениям Бриана, скорость «Верткой», оставшейся без паруса, несколько уменьшилась, что создало новую опасность. Теперь волны, мчавшиеся быстрее, чем судно, могли захлестнуть его с кормы. Но что делать! У мальчиков не было возможности поставить хотя бы клочок парусины.
В Южном полушарии март соответствует сентябрю Северного полушария, и ночи имеют среднюю продолжительность. Было уже четыре часа утра, скоро горизонт посветлеет с востока, в той стороне, куда буря уносила «Верткую». Возможно, с наступлением дня шторм немного утихнет? А вдруг покажется и земля, и тогда судьба детского экипажа решится за несколько минут. Но это будет видно, когда небесную даль окрасит заря.
Примерно в половине шестого появились первые проблески света. К несчастью, из-за тумана обзор не превышал четырех миль. Тучи неслись с ужасающей быстротой, ураган отнюдь не утихал, и морская поверхность, куда ни брось взгляд, была покрыта бурлящей пеной. Яхта то взлетала на гребень вала, то проваливалась в пучину и могла уже раз двадцать перевернуться, если бы не держалась поперек волны.
Мальчики смотрели на этот хаос[39] неистовой стихии, понимая, что если вскоре не наступит затишье, то их положение станет безнадежным. Судно не выдержит еще одних суток натиска моря, которое в конце концов превратит его в обломки.
И тут Моко внезапно закричал:
— Земля! Земля!
В разрыве туманной пелены юнга, казалось, увидел на востоке темную полоску. Не ошибся ли он? Очень трудно различить абрис[40] берега в этих неясных очертаниях.
— Земля? — переспросил Бриан.
— Да,— повторил Моко.— Земля... на востоке... вон там.
И он указал на точку горизонта, которая в тот момент снова окуталась туманной дымкой.
— Ты уверен? — спросил Донифан.
— Да... да,— подтвердил юнга.— Когда туман рассеется, смотрите хорошенько вон туда, правее фок-мачты. Вот, вот!
Туманная завеса поредела и стала подниматься ввысь, отрываясь от моря. Через несколько минут океан открылся взору на несколько миль.
— Да! Это действительно земля! — вскричал Бриан.
— И очень низменная,— добавил Гордон, который пристально вглядывался в дальний берег.
Теперь сомнений больше не было. На расстоянии пяти-шести миль обрисовалась довольно широкая полоса суши — остров или континент. Следуя направлению, по которому ураган неудержимо нес «Верткую», она должна была достигнуть берега менее чем через час.
Яхте грозила опасность разбиться, оказавшись среди бурунов, прежде чем она достигнет твердой земли. Но мальчики об этом не думали. В суше, которая внезапно открылась их глазам, они видели свое спасение.
Тем временем ветер усилился, и корабль как перышко понесся к берегу, который теперь был отчетливо различим, словно чернильная полоса на белесом фоне моря. На заднем плане возвышалась скалистая гряда, примерно в сто пятьдесят — двести футов высотою. Впереди расстилался плоский песчаный берег, на правом краю которого виднелся темный массив — очевидно, лес.
Если бы яхте посчастливилось добраться до этого песчаного побережья, не напоровшись на рифы, если бы она попала в устье реки, то юные путешественники, возможно, остались бы целы и невредимы!
Поручив Гордону, Донифану и Моко руль, Бриан прошел на нос и стал разглядывать быстро приближающийся берег. Но тщетно высматривал он подходящее место для благополучного причаливания. Нигде не было ни устья реки или ручья, ни песчаной отмели. Вдоль всего побережья тянулась полоса рифов. Их черные головы то и дело мелькали в бушующих волнах прибоя. Не оставалось никаких сомнений: при первом же столкновении яхту разнесет в щепки.
Бриан решил, что в момент катастрофы всем лучше быть на палубе. Откинув люк, он крикнул:
— Эй, выходите все наверх!
Первой выскочила собака, за ней дети, сидевшие в каюте. Самые маленькие, увидев грозные валы, стали кричать от страха.
Около шести часов утра яхта подошла к рифам.
— Держитесь! Держитесь крепче! — кричал Бриан.
Скинув лишнюю одежду, он готовился помогать тем, кого унесет прибоем. Было ясно, что судно вот-вот наткнется на преграду.
И вот произошел первый удар в кормовую часть. Корпус корабля содрогнулся, но прочная обшивка не пропустила воду.
Вторая волна подхватила яхту, приподняла ее и пронесла вперед футов на пятьдесят, не задев за скалистые зубцы. А затем, накренившись на левый борт, судно застыло среди клокочущих бурунов.
«Верткая» находилась уже не в открытом море, но до суши оставалось еще примерно полмили.
Туман к этому времени рассеялся, и можно было осмотреться вокруг на довольно обширном пространстве. Тучи по-прежнему неслись с бешеной скоростью и буря никак не утихала. Но, быть может, то были ее последние порывы здесь, в неведомой части Тихого океана. Оставалось надеяться, ибо опасность была нисколько не меньше, чем ночью, когда яхгу носило по бушующему морю. Дети, прижавшиеся друг к другу, наверное, считали себя погибшими, когда волны, разбиваясь о край борта, обдавали их пеной. Удары валов были тем более опасны, что судно уже не могло от них уклониться. Однако, вздрагивая всем корпусом от каждого толчка, оно не получило пробоины ни тогда, когда зацепило кормой за риф, ни теперь, застряв меж подводных скал. Бриан и Гордон, спустившись вниз, убедились, что воды в трюме нет.
Они как могли успокаивали своих товарищей, особенно маленьких
— Не надо бояться,— твердил Бриан.— Яхта очень прочная. Берег недалеко. Подождем немного и попытаемся туда добраться.
— А зачем ждать? — спросил Донифан.
— Да, зачем? — повторил за ним Уилкокс, мальчик лет двенадцати.— Донифан прав. Зачем нам ждать?
— Потому что штормит еще очень сильно, и море бросит нас на скалы,— ответил Бриан.
— А если яхту разобьет?! — воскликнул Уэбб, ровесник Уилкокса.
— Думаю, что этого не случится, по крайней мере до начала отлива,— объяснил Бриан.— Когда море отступит, насколько это ему позволит ветер, мы попробуем переправиться на берег.
Бриан был прав. Хотя приливы и отливы в Тихом океане не очень сильны, но все же уровень воды значительно меняется. Поэтому выгодно было подождать несколько часов, особенно если ветер начнет стихать. Быть может, при отливе часть рифов выступит из воды, и тогда будет легче и безопаснее покинуть яхту и преодолеть эту четверть мили до берега.
Однако Донифан и еще двое-трое мальчиков не прислушались к этому разумному совету. Они отошли на нос и стали перешептываться. Уже давно замечалось, что Донифан, Уилкокс, Уэбб и Кросс не очень-то ладили с Брианом. Они согласились подчиняться ему во время плавания в бурю лишь потому, что тот имел некоторые навыки в мореходстве, но заранее решили, что, как только сойдут на землю, вернут себе свободу действий, в особенности Донифан, который считал себя умнее и образованнее Бриана, да и остальных товарищей. Зависть Донифана возникла уже давно, а так как Бриан был французом, юные англичане без особой охоты признавали его первенство.
Эти настроения грозили осложнить и без того тревожное положение.
Донифан, Уилкокс, Кросс и Уэбб смотрели на буруны и страшные пенящиеся водовороты. Самый искусный пловец не смог бы справиться с борьбой отлива и встречного ветра. Решение Бриана подождать несколько часов оказалось совершенно правильным. Донифану и его товарищам пришлось согласиться с очевидным, и они вернулись на корму, где столпились младшие.
В это время Бриан говорил Гордону и тем, кто их окружал:
— Мы ни в коем случае не должны разлучаться! Будем все вместе, или мы погибнем!
— Ты что, собираешься повелевать нами? — вскричал Донифан, услышав эти слова.
— Ничего подобного,— отвечал тот.— Я говорю, что нужно действовать всем сообща для общего спасения.
— Да! Да! -- закричали двое-трое младших, которые инстинктивно тянулись к Бриану.
Донифан не ответил, но он и его товарищи продолжали держаться в сторонке, выжидая момента, когда можно будет самостоятельно предпринять высадку.
Но что представляла собой земля, открывшаяся их взорам? Один из тихоокеанских островов или континент? На этот вопрос пока нельзя было ответить: требовалось осмотреть весь берег. Вогнутая прибрежная полоса образовывала широкую бухту, которую замыкали два мыса: с севера — довольно возвышенный, заканчивавшийся утесом, с юга — вытянутый, остроконечный. Но огибает ли море эти мысы, чтобы затем сомкнуться вокруг острова? Тщетно пытался Бриан рассмотреть даль в подзорную трубу.
Ведь если эта земля — остров, то как потом выбраться с него? Снять с рифов «Верткую» невозможно — море неизбежно разобьет ее о камни. Если остров необитаем — а таких в Тихом океане достаточно — как же дети, предоставленные самим себе, располагая лишь тем, что удастся спасти с яхты, сумеют найти средства к существованию? Если же это континент, то шансы на спасение увеличиваются. Таким континентом может быть лишь Южная Америка. Там, на территории Боливии или Чили, помощь найдется, если не сразу, то через несколько дней после высадки. Правда, на этом побережье вблизи пампасов[41] можно опасаться и неприятных встреч. Но в данную минуту задача была одна — добраться до земли.
Уже достаточно рассвело, чтобы разглядеть все поподробнее. Ясно была видна прибрежная полоса, далее шла скалистая гряда, группа деревьев у ее подножия. Бриан различил даже устье речки на берегу справа. Хотя в целом пейзаж не представлял ничего особенно привлекательного, зелень деревьев свидетельствовала о плодородии почвы, свойственной зонам средних широт. Вероятно, за скалами, прикрывающими от ветра с моря, растительности было больше.
По-видимому, в этой части побережья никто не жил. Не было видно ни дома, ни хижины даже в устье речки. Быть может, туземцы[42], если только они здесь обитали, предпочитали селиться подальше от моря, там, где была защита от западного ветра.
— Я не вижу ни дымка,— сказал Бриан, опуская подзорную трубу.
— На берегу нет ни одной лодки,— заметил Моко.
— А как им здесь быть, если нет гавани? — возразил Донифан.
— Необязательно должна быть гавань,— ответил Гордон.— Рыбачьи лодки могут стоять и в устье реки. Возможно, их отвели подальше из-за бури.
Замечание было справедливо. Но, так или иначе, лодки не просматривались, и вообще эта часть побережья казалась необитаемой.
Тем временем начался отлив, но шел он очень медленно: ему препятствовал ветер с моря, который, однако, слабел и постепенно менял направление на северо-западный. Нужно было быть наготове к тому моменту, когда в полосе рифов покажется удобный проход.
Было около семи часов утра. Дети стали выносить на палубу самые необходимые вещи, надеясь подобрать остальные, если море потом вынесет их на берег. Этим делом занялись все от мала до велика. На яхте был основательный запас продовольствия: консервы, сухари, солонина, копченое мясо. Продукты завернули в тюки, которые старшие мальчики собирались перетащить на берег.
Но для этого необходимо, чтобы рифы появились из воды. Совершится ли такое при полном отливе и дойдет ли скалистая полоска вплоть до самого берега?
Бриан и Гордон внимательно следили за морской поверхностью. После того, как направление ветра изменилось, наступающее затишье стало заметнее. Слабее ревели и буруны. Постепенно из воды стали выступать острия некоторых рифов. Но, по мере того как убывала вода, судно стало крениться на левый борт. Возникла новая опасность: если крен будет возрастать, то «Верткая» рискует лечь на бок, так как у нее были узкие обводы[43] и высокий киль[44], как полагается быстроходным яхтам. В таком случае вода зальет палубу, прежде чем мальчики успеют ее покинуть, и положение станет катастрофическим.
Как плохо, что бурей унесло шлюпки! Ведь они вместили бы всех юных пассажиров, и Бриан с товарищами могли уже теперь добраться до берега! Потом удалось бы несколько раз сплавать на корабль, чтобы забрать нужные вещи, которые теперь придется оставить на борту. А если судно разобьется и волны измолотят обломки о рифы, на что эти вещи будут годны? Провизия совершенно испортится, и тогда потерпевшим крушение вскоре придется обходиться лишь тем, что отыщется на пустынном берегу.
И вдруг с носовой части раздался возглас. Бакстер сделал важное открытие. Ялик, считавшийся пропавшим, оказывается, запутался меж ватер-шлагов[45] бушприта. Правда, ялик мог вместить всего пять-шесть человек. Но поскольку он остался совершенно цел, в чем убедились, вытащив его на палубу, вероятно, им можно воспользоваться в случае, если окажется невозможным перейти по рифам. Следовало лишь подождать, когда отлив достигнет крайней точки спада.
И тут произошла резкая перепалка, в которой вновь столкнулись Бриан и Донифан. Завладев яликом, Донифан, Уилкокс, Уэбб и Кросс собирались уже спустить его за борт, когда к ним подошел Бриан.
— Что вы собираетесь делать? — спросил он.
— Что считаем нужным,— ответил Уилкокс.
— Уплыть на этом ялике?
— Да,— ответил Донифан,— и не тебе нас задерживать!
— Нет, именно мне. Мне и всем тем, кого ты хочешь бросить!
— Бросить? С чего ты взял? — высокомерно заявил парень.— Я никого не бросаю, пойми ты это! Когда мы доберемся до берега, один из нас приведет ялик обратно.
— А если не доберетесь? — вскричал Бриан, еле сдерживаясь.— Если ялик разобьется о скалы?
— Идем! Идем! — закричал Уилкокс, отталкивая его.
И с помощью Уэбба и Кросса он приподнял ялик, чтобы спустить его на воду.
Бриан схватил лодку за борт.
— Вы не уйдете,— сказал он.
— Посмотрим! — вскипел Донифан.
— Вы не уйдете! — повторил мальчик, готовый оказать сопротивление ради общего блага.— Ялик надо оставить прежде всего для маленьких, если вода при отливе не спадет и придется добираться вплавь.
— Оставь нас в покое,— закричал Донифан, давая волю гневу.— Я повторяю, не тебе мешать нам поступать по-своему.
— А я повторяю, что именно я и помешаю.
Мальчики уже готовы были броситься друг на друга. В этой ссоре Уилкокс, Кросс и Уэбб, естественно, были на стороне До-нифана, а Бакстер, Сервис и Гарнетт стояли за Бриана. Дело могло кончиться весьма плачевно, не вмешайся Гордон.
Он был старше всех и лучше владел собой. Понимая губительность подобной стычки, Гордон счел нужным поддержать Бриана.
— Потише, потише,— сказал он.— Немного потерпи, Донифан. Ты же видишь — море еще слишком бурное, и мы рискуем потерять наш ялик.
— Я не потерплю, чтобы Бриан нами командовал,— закричал тот.— Он уже взял такую привычку!
— Мы тоже не хотим,— поддержали его Кросс и Уэбб.
— Никем я командовать не собираюсь,— возразил Бриан,— но и другим не позволю, когда дело касается общих интересов.
— Мы о них заботимся не меньше тебя,— бросил Донифан.— А теперь, когда мы у берега...
— К несчастью, пока еще нет,— спокойно перебил его Гордон.— Не упрямься, Донифан, подождем подходящего момента, чтобы спустить ялик.
Гордон вовремя прекратил распрю между ребятами,— что ему уж не раз приходилось делать,— и спорящие признали справедливость его слов.
Уровень воды постепенно понизился на два фута. Нет ли свободного протока между бурунами? Бриан подумал, что, поднявшись на фок-мачту, можно лучше рассмотреть расположение рифов. Он прошел на носовую часть и, подтянувшись на руках по вантам[46] левого борта, залез на рею.
Через полосу рифов действительно тянулся проход, обозначенный, словно вешками, зубцами скал, торчавших по обе его стороны. Держась этого направления, ялик мог бы добраться до берега. Но при таком сильном волнении и множестве водоворотов вокруг рифов на успех надеяться не приходилось. Лодка неминуемо наткнется на один из каменных зубцов и тут же затонет. Стоило поэтому подождать, когда море, отступая, создаст возможность безопасной переправы.
С высоты реи, на которой сидел верхом Бриан, ему было удобнее осмотреть в подзорную трубу берег во всю его длину и до скалистой гряды в глубине. Побережье на всем протяжении между двумя мысами, отстоявшими один от другого примерно на восемь-девять миль, казалось совершенно пустынным.
Понаблюдав с полчаса, Бриан спустился и рассказал товарищам об увиденном. Донифан с друзьями выслушали его молча, а Гордон спросил у него:
— Когда яхта села на рифы, было около шести часов утра?
— Да,— ответил Бриан.
— А сколько времени продолжается отлив?
— Наверное, часов шесть. Правильно, Моко?
— Да, часов пять-шесть,— подтвердил юнга.
— Значит, примерно в одиннадцать часов,— заключил Гордон,— наступит самый подходящий момент для высадки!
— Ия так считаю,— согласился Бриан.
— Так вот,— снова заговорил Гордон.— Будем готовы к этому времени, а сейчас немного подкрепимся. Если придется лезть в воду, так, по крайней мере, через пару часов после еды.
Предусмотрительный мальчик дал верный совет. Занялись приготовлением завтрака, который состоял из консервов, сухарей и нескольких глотков бренди[47] с водой. При этом Бриан присматривал за младшими: Дженкинс, Айверсон, Костар и Доль со свойственной их возрасту беспечностью поуспокоились и, вероятно,— дай им волю — могли бы наесться сверх меры. Ведь все они целые сутки куска в рот не брали.
Бриан снова пошел на нос и, облокотившись на борт, стал присматриваться к рифам.
Как медленно отступало море! Уровень воды, однако, снижался, судя по увеличению крена судна. Моко, бросив свинцовый лот[48], удостоверился, что над полосой рифов остается еще, по крайней мере, восемь футов воды. Можно ли было надеяться, что при полном отливе рифы полностью обнажатся? Моко так не думал и счел своим долгом сказать об этом Бриану потихоньку, чтобы не пугать остальных.
Тот переговорил с Гордоном. Они понимали, что, хотя ветер и отклонился немного к северу, но он по-прежнему мешал воде дойти до уровня, какой бывал при отливе в затишье.
— Что же делать? — спросил Гордон.
— Не знаю... не знаю...— проговорил Бриан с горечью.— Какое же несчастье не знать... Быть детьми, когда надо быть взрослыми!
— Нужда научит,— возразил Гордон.— Не надо отчаиваться. Будем действовать с осторожностью.
— Я согласен! Надо что-то делать. Ведь если мы не покинем яхту до начала нового прилива, если придется остаться здесь еще на одну ночь — мы погибли...
— Да, конечно. Яхту разобьет. Значит, надо убираться отсюда во что бы то ни стало.
— Может, мы могли бы соорудить плот, что-то вроде парома?
— Я уже думал об этом. К несчастью, весь рангоут унесло бурей. И уже нет времени разбить фальшборты и построить плот из обломков. Правда, есть ялик, но море слишком бурное и он не выдержит. Остается одно: попробовать перетащить через рифы канат и закрепить его на какой-нибудь скале. Тогда, может быть, удастся высадиться.
— А кто поплывет с канатом?
— Я,— ответил Бриан.
— Я с тобой!
— Нет! Я один.
— Возьмешь ялик?
— Нет, нельзя им рисковать, Гордон. Надо сохранить его как последнее средство.
Прежде чем взяться за это опасное дело, Бриан решил принять некоторые меры предосторожности. На борту оказалось несколько спасательных поясов, и он велел младшим теперь же надеть их. Если придется покинуть яхту, когда вода будет еще слишком глубока для малышей, то они смогут продержаться на поясах, а старшие, которые пойдут вброд, хватаясь за канат, потянут их за собой к берегу.
Было уже четверть одиннадцатого. Через сорок минут отлив достигнет своей крайней точки. Вода у форштевня яхты спала до четырех-пяти футов и могла понизиться разве что еще на несколько дюймов[49]. Правда, в шестидесяти ярдах[50] от яхты дно значительно повышалось. Это было видно по грязноватому прибою и многочисленным отмелям вдоль берега. Но главная трудность состояла в том, чтобы преодолеть глубоководье непосредственно перед яхтой. Если Бриану удастся протянуть канат и прочно закрепить на какой-нибудь скале, его туго натянут с яхты при помощи брашпиля, и, держась за него, можно будет добраться до мелкого места. Потом, спустив по канату тюки с провизией и необходимые инструменты, они благополучно завершат высадку.
Бриан не позволил никому заменить себя и стал готовиться к опасной попытке.
На борту было много канатов длиною около ста футов, которые использовали как тросы и буксировочные средства. Он выбрал канат средней толщины и, раздевшись, опоясался одним концом.
— Эй, мальчики! — позвал Гордон.— Идите на нос, готовьтесь травить канат[51].
Донифан, Уилкокс, Кросс и Уэбб не могли отказаться от участия в деле, важность которого хорошо понимали, каковы бы ни были их дальнейшие намерения. Они принялись раскручивать бухту каната[52] и понемногу спускать за борт, чтобы сберечь силы Бриана.
В ту минуту, когда юноша уже готов был броситься в воду, к нему подбежал Жак с криком:
— Брат! Брат!
— Не бойся за меня, Жак, не бойся! — крикнул ему Бриан и прыгнул за борт.
Мгновение спустя он показался на поверхности и сильными бросками поплыл вперед. Позади него понемногу разматывался канат.
Даже будь море совершенно спокойным, плыть было бы тяжело из-за сильного прибоя на рифах. А сейчас противоборствующие подводные течения препятствовали смелому мальчику держаться прямого направления, и ему очень трудно было выбираться из этих потоков.
Однако Бриан понемногу приближался к берегу, а его товарищи не переставали травить канат. Но когда он отплыл примерно на пятьдесят футов от яхты, то стало заметно, что силы его иссякают. Перед ним бурлил водоворот, образовавшийся от столкновения двух течений. Если бы он сумел его обогнуть, то, вероятно, достиг бы цели, поскольку далее море было более спокойным. Бриан прилагал усилия, чтобы взять левее. Но тщетно. Такое не удалось бы и взрослому опытному пловцу! Подхваченный течением, он был втянут в самый центр водоворота.
— Помогите! Тяните скорее! — успел он крикнуть и скрылся под водой.
Ужас охватил всех, кто был на борту яхты.
— Тащите! — хладнокровно распорядился Гордон.
Мальчики принялись как можно быстрее выбирать канат, чтобы вытащить Бриана на борт, пока тот не захлебнулся. Через минуту его без сознания подняли на палубу, но он тут же пришел в себя в объятиях брата.
Итак, попытка перебросить канат через полосу рифов окончилась неудачей.
Повторная попытка не имела бы никаких шансов на успех. Несчастным детям теперь снова приходилось ждать... Ждать чего? Помощи? Но откуда могла она прийти?
Уже перевалило за полдень. Начался прилив: выросли буруны у рифов. Кроме того, наступило новолуние, когда прилив бывает сильнее, чем в другие дни. Если ветер с моря не утихнет, то яхту сорвет с каменного ложа, ударит о рифы и перевернет. После такого кораблекрушения никого в живых не останется. И ничего, абсолютно ничего нельзя поделать...
Дети, сгрудившись на корме — младшие в кольце старших,— смотрели, как вздымалось море и вершины рифов постепенно уходили под воду. К несчастью, ветер снова подул с запада, как прошедшей ночью, и безжалостно хлестал по берегу. Когда вода станет глубже, волны начнут бить в судно и накрывать его брызгами и пеной. Лишь Господь Бог может прийти на помощь юным путешественникам, молитвы которых смешивались с криками ужаса.
Незадолго до двух часов пополудни яхта, приподнятая приливом, перестала крениться, но началась килевая качка[53]: носовая часть судна ударялась о дно, а с кормы судно еще крепко сидело на рифе ахтерштевнем. Толчки следовали один за другим, и «Верткая» стала перекатываться с борта на борт. Дети цеплялись друг за друга, чтобы их не сбросило в море.
И вдруг в какой-то момент пенящийся вал, катившийся из открытого моря, поднялся в двух кабельтовых[54] от яхты. Эта водяная гора высотой более двадцати футов примчалась с бешеной скоростью, накрыла всю полосу рифов, подхватила судно и пронесла его над каменным поясом так, что корпус не получил ни царапины.
Меньше чем за минуту «Верткая», летя в этом клокочущем потоке, оказалась выброшенной на побережье и врезалась в песок на расстоянии двухсот футов от деревьев возле скал. Там она и застыла, неподвижная, на этот раз на твердой земле — ибо волны, отступая, обнажили берег.
В то время пансион[55] Чермен считался одним из лучших учебных заведений в Окленде, столице Новой Зеландии[56] — крупной английской колонии в Тихом океане. Там учились около ста мальчиков из лучших семейств страны. Аборигены острова — майори — туда не допускались, для них существовали другие школы. В пансионе Чермен учились только юные англичане, американцы, французы, немцы — дети землевладельцев, состоятельных людей, коммерсантов или местных чиновников. Мальчики получали там полный курс образования в том же объеме, что и в прочих английских учебных заведениях такого типа.
Архипелаг Новой Зеландии состоит из двух больших островов — Северного — Ика-На-Мауи, или остров Рыбы, и Южного — Таваи-Понаму, что означает остров Нефрита. Они отделены друг от друга проливом Кука и расположены между тридцать четвертой и сорок пятой южными параллелями, что в Северном полушарии соответствует расположению Франции и Северной Африки. Остров Ика-На-Мауи, очень изрезанный в своей южной части, похож на неправильную трапецию, от которой к северо-западу тянется изогнутой линией полуостров, заканчивающийся мысом Мария-ван-Димен.
Почти в основании этого полуострова, где его перешеек не превышает в ширину нескольких миль, построен город Окленд. Примерно так же расположен греческий город Коринф[57] за что Окленд получил прозвание Коринфа Южных морей. В Окленде два порта — один с запада, другой — с востока, в заливе Хаураки. Этот залив неглубок, и пришлось построить несколько длинных пирсов[58], чтобы могли причаливать суда среднего тоннажа. Длиннее других — Коммерческий пирс, к которому выходит Куин-стрит — одна из главных улиц города.
На этой улице и находится пансион Чермен.
Во второй половине дня 14 февраля 1860 года из дверей этого пансиона высыпало около сотни мальчиков в сопровождении родителей. Школьники были веселы и радостны, словно птицы, выпущенные из клетки. Начинались каникулы: два месяца независимости и свободы. А части этих учеников предстояло морское путешествие, о котором уже давно шли слухи в пансионе. Нечего и говорить, какую зависть вызывали те, кому выпало счастье совершить каботажное плавание[59] вокруг Новой Зеландии на борту яхты «Верткая».
Это красивое судно, которое родители учеников зафрахтовали[60] на шесть недель, принадлежало отцу одного их них, Уильяму Гарнетту, бывшему капитану торгового флота; на него можно было вполне положиться. Сумма, собранная родителями по подписке, покрывала путевые расходы, обеспечивая детям безопасность и удобства. Для мальчиков предстоящая экскурсия — наилучшее времяпрепровождение в каникулы — была огромной радостью.
Воспитание в английских пансионах существенно отличается от системы, принятой во Франции. Ученикам предоставляется больше инициативы, а следовательно, и некоторой свободы, что положительно сказывается на их будущей судьбе. Они не столь долго остаются детьми, другими словами, воспитание идет там рука об руку с образованием. В результате ученики в большинстве своем вежливы, предупредительны, умеют следить за собой и, что особенно важно, мало склонны к притворству и лжи, даже когда им грозит справедливое наказание. Нужно также отметить, что в этих пансионах не такие жесткие правила совместного проживания и соблюдения тишины. Обычно школьники имеют там отдельные комнаты, где они могут завтракать, а за обедом в общей столовой позволяется разговаривать с полной свободой.
В зависимости от возраста учащиеся распределялись по отделениям. В пансионе Чермен было пять отделений. Начиная с третьего сыновний поцелуй при встрече с отцом заменялся рукопожатием, как у взрослых. У этих подростков не было школьных надзирателей, им разрешалось чтение газет и романов, часто предоставлялись домашние отпуска. Учебными занятиями пансионеров не перегружали, много внимания уделялось гимнастике, боксу, спортивным играм. В качестве корректива[61] этой самостоятельности, которой, впрочем, ученики редко злоупотребляли, в правилах пансиона существовали телесные наказания, главным образом — розги. Следует заметить, что юные англосаксы[62] не видели в порке ничего унизительного и принимали эту экзекуцию безропотно, если понимали, что заслужили ее. Ведь так требует традиция, а из всех стран на свете традиции превыше всего чтят в Соединенном Королевстве[63], где ей подчиняются в равной мере и уличный «кокни»[64], и пэр[65] палаты лордов.
Мальчики, которым предстояло участвовать в путешествии, учились в разных отделениях пансиона Чермен. Как мы уже знаем, на борту яхты находились дети от восьми до четырнадцати лет.
Назовем же их имена, узнаем возраст и характеры, происхождение, расскажем, какие отношения сложились между ними в пансионе перед наступлением каникул.
За исключением двух братьев-французов, Бриана и Жака, а также американца Гордона, остальные мальчики были англичане.
Двоюродные братья Донифан и Кросс принадлежали к семье богатых землевладельцев, занимавших видное положение в высшем обществе Новой Зеландии. Им было по тринадцати лет с небольшим, и оба учились в пятом отделении. Донифан, красивый, очень заботившийся о своей внешности, безусловно был самым преуспевающим. Способный и прилежный, он прекрасно учился, как из любви к наукам, так и из желания первенствовать среди товарищей. За свои аристократические замашки он получил в пансионе прозвище «лорд[66] Донифан», а надменность характера побуждала его всегда и во всем верховодить над остальными. Отсюда и возникло соперничество между ним и Брианом, которое длилось уже несколько лет и особенно обострилось, когда в силу обстоятельств возросло влияние Бриана. Что же касается Кросса, он был довольно заурядным и восхищался всем, что думает, говорит и делает его кузен[67].
Бакстеру из того же отделения исполнилось тринадцать лет. Спокойный и рассудительный мальчик, смышленый, трудолюбивый, был, как говорится, мастер на все руки. Его отец-коммерсант обладал весьма скромным состоянием.
Уэбб и Уилкокс, которым было по двенадцати с половиной лет, учились в четвертом отделении. Эти ребята средних способностей, своевольные и задиристые, принадлежали к богатым семьям; отцы их занимали важные посты в судебном ведомстве.
Гарнетту из третьего отделения, как и его закадычному другу Сервису, исполнилось двенадцать лет. Отец Гарнетта был капитаном в отставке, а отец Сервиса — зажиточным колонистом. Обе семьи, жившие в Норт-Шоре на северном берегу порта Уэйтемала, были в тесных отношениях, поэтому Гарнетт и Сервис стали неразлучными.
Это были добродушные и довольно ленивые дети, и если их отпускали из пансиона домой на свободу, то они давали полную волю своему безделью. Гарнетт пристрастился к игре на аккордеоне, что очень распространено на английском флоте, и, как сын моряка, он в любую свободную минуту наигрывал на своем любимом инструменте, который прихватил с собой и на яхту. Сервис считался самым веселым сорванцом в этой компании, заядлым шутником пансиона Чермен. Начитавшись «Робинзона Крузо» и «Швейцарского робинзона», он только и мечтал о путешествиях и приключениях.
Назовем еще двух девятилетних мальчуганов. Отец Дженкинса был директором научного «Новозеландского Королевского общества», а отец Айверсона — пастором[68] собора Святого Петра. Хотя они учились еще только во втором отделении, но были в пансионе на хорошем счету.
Двое самых младших детей — Доль восьми с половиной лет и восьмилетний Костар — были сыновьями офицеров англо-зеландской армии. Жили они в небольшом городке Ушунга в шести милях от Окленда, на берегу гавани Маникау. Об этих малышах нельзя было сказать ничего особенного, разве что Доль был хорошим упрямцем, а Костар — большим лакомкой. Хотя они не блистали в своем первом отделении, но считали себя весьма образованными, потому что умели читать и писать, чем, впрочем, нет особых оснований гордиться в их возрасте.
Таким образом, все дети принадлежали к почтенным семействам, уже давно обосновавшимся в Новой Зеландии. Остается рассказать об остальных трех мальчиках — американце и двух французах.
Гордону было четырнадцать лет. В его лице и всей внешности ощущался отпечаток некоторой жесткости, присущей «янки»[69]. Тяжеловесный и неловкий, он тем не менее был наиболее благоразумным учеником пятого отделения. Хотя он не блистал как Донифан, но обладал здравым смыслом и практической сметкой, которые часто проявлялись на деле, был серьезен, наблюдателен, хладнокровен. Методичный в каждой мелочи, Гордон упорядочил свои идеи и соображения, словно предметы на полке, где они были разложены по местам, снабжены надписями и занесены в особую записную книжку. Товарищи уважали Гордона, ценили его достоинства и хорошо к нему относились, хотя он не был англичанином по происхождению. Родился он в Бостоне и рано остался сиротой. Единственный его родственник и опекун, накопив состояние, оставил службу и поселился в Новой Зеландии, где несколько лет проживал в красивой вилле на склоне холмов близ деревни Маунт-Сен-Джон.
Два молодых француза, Бриан и его младший брат Жак, были сыновьями известного инженера, которого два с половиной года назад пригласили руководить большими работами по осушению болот в центральной части острова Ика-На-Мауи. Старшему из мальчиков было тринадцать лет. Неусидчивый, хотя очень способный, он зачастую оказывался одним из последних по успеваемости в пятом отделении. Однако стоило ему захотеть, как благодаря удивительной легкости усвоения и прекрасной памяти он поднимался на первые места, и этой его способности Донифан завидовал более всего. Поэтому между Брианом и Донифаном никогда не было хороших отношений в пансионе, и мы уже видели результаты этих неурядиц на борту «Верткой». Предприимчивый и смелый, ловкий и сильный, находчивый и скорый на язык, Бриан к тому же был услужливый и добрый мальчик без тени высокомерия, в отличие от Донифана немного небрежный в одежде и манерах, одним словом, настоящий француз, и в силу этого весьма непохожий на своих сотоварищей — англичан. К тому же он всегда защищал слабых от сильных, пускавших в ход кулаки. Поэтому ему не раз приходилось ввязываться в драки, из которых он благодаря своему мужеству и физической силе почти всегда выходил победителем. В результате он пользовался всеобщей любовью, и, когда надо было решать, кому управлять судном, товарищи Бриана, за немногим исключением, не колеблясь, подчинились ему, тем более, как уже говорилось, он приобрел некоторые познания в мореходстве во время плавания из Европы в Новую Зеландию.
Его младший брат Жак считался самым большим шалуном в третьем отделении, если не во всем пансионе, похуже Сервиса. Он без конца придумывал всяческие проказы, порой подстраивал небезобидные шутки над товарищами, за что его совершенно справедливо наказывали. Но, как мы увидим, его характер неизвестно почему изменился после отплытия яхты.
Таковы были мальчики, которых выбросило бурей на загадочный тихоокеанский берег.
На время намеченной морской прогулки вдоль побережья Новой Зеландии яхтой должен был командовать отец Гарнетта, один из самых опытных и отважных яхтсменов австралийских морей. Много раз его яхта крейсировала[70] у Новой Каледонии[71] и Новой Голландии[72], проходила Торресов пролив[73] до южных берегов Тасмании[74] и побывала даже у Филиппин[75], в Молуккском[76] и Целебесском[77] морях, порою гибельных даже для судов более крупного тоннажа[78]. Но «Верткая», построенная очень добротно, обладала превосходными мореходными качествами и прекрасно выдерживала плавание даже в бурю.
Ее экипаж состоял из боцмана, шести матросов, повара и юнги, двенадцатилетнего негра Моко, семья которого уже давно находилась на службе у одного новозеландского колониста. Надо упомянуть еще об охотничьей собаке американской породы — Фэнне. Пес принадлежал Гордону, который никогда с ним не расставался.
Отплытие было назначено на пятнадцатое февраля. Яхту отвели на причал в конце Коммерческого пирса, то есть на границе порта и выхода из залива в открытое море.
Когда юные пассажиры явились на яхту, экипажа на борту не было. Капитан Гарнетт должен был прибыть лишь к моменту отплытия, а матросы отправились в порт, чтобы опрокинуть последний стаканчик виски[79]. Детей встретили только боцман и юнга. Когда Гордон и его товарищи устроились и легли спать, боцман счел себя вправе присоединиться к остальному экипажу в одном из портовых кабачков и непростительным образом засиделся там до очень позднего часа. Юнга уже улегся спать в кубрике.
Что же произошло? Весьма вероятно, что этого никогда не удастся узнать. Достоверно лишь то, что якорный канат оказался отвязан — по небрежности или по злому умыслу. На борту никто ничего не заметил.
Когда юнга проснулся, судно качало от волнения, которое не походило на прибрежную зыбь. Моко поспешил на палубу. Яхта мчалась по ветру! На его крик Гордон, Бриан, Донифан и еще несколько мальчиков, повскакав с коек, бросились наверх. Тщетно звали они на помощь. Уже не видно было ни портовых, ни городских огней. Яхта находилась в трех милях от берега...
Сразу же, по совету Бриана, которого поддержал юнга, мальчики попытались поставить парус, чтобы, лавируя, вернуться в порт. Но они не сумели привести слишком тяжелый парус в нужное положение, и он лишь помогал западному ветру все дальше уносить судно в море. «Верткая» обогнула мыс Кольвилль, проскочила пролив, отделяющий его от острова Гран-Барьер и вскоре отдалилась от Новой Зеландии на много миль.
Серьезность положения стала очевидной. Бриан и его товарищи уже не могли рассчитывать на помощь с суши. Если бы даже какой-нибудь корабль отправился на розыски, чтобы догнать их, потребовались бы многие часы, да и вряд ли удалось бы обнаружить яхту в полной темноте. Даже при дневном свете нелегко разглядеть такое маленькое суденышко в открытом море. Своими силами дети из этого положения не могли выбраться. Если ветер не переменится, нечего и надеяться на возвращение.
Правда, оставался шанс на встречу с каким-нибудь кораблем, идущим в новозеландский порт. На этот случай, хотя он был маловероятен, Моко поспешил подвесить фонарь на верхушку фок-мачты. Теперь оставалось только ждать утра.
Малыши в этой суматохе не проснулись; их не стали будить, чтобы не пугать и не вызвать смятения на борту.
И вдруг в двух-трех милях в море блеснул огонек. Это был белый фонарь наверху мачты — опознавательный сигнал рейсового парохода. Затем показались красный и зеленый бортовые огни. Так как они были видны одновременно, это означало, что судно идет прямиком на «Верткую».
Напрасно мальчики подняли отчаянный крик. Плеск волн, свист пара и шум усилившегося ветра заглушили их голоса.
Но если они не могли быть услышанными, то почему же вахтенные матросы на корабле не заметили фонаря на «Верткой»? Это был последний шанс на спасение... К несчастью, в результате килевой качки оборвался фал и фонарь упал в море. Теперь ничто не указывало на присутствие яхты вблизи парохода, который надвигался на нее со скоростью двенадцати миль в час.
Через несколько минут произошло столкновение. Если бы «Верткую» настиг удар сбоку, то она тут же пошла бы ко дну. Но, к счастью, удар пришелся по корме и не повредил корпуса, а лишь сорвал кусок обшивки и часть доски с названием судна. Толчок был настолько слаб, что пароход продолжал свой путь, оставив яхту на произвол надвигающегося шторма.
Довольно часты случаи, когда капитаны не приходят на помощь судну, пострадавшему при столкновении. Это считается преступлением, и таких примеров много. Но в данном случае вполне можно допустить, что на борту парохода даже не почувствовали толчка легкого суденышка, не замеченного в темноте.
Яхту уносило ветром все дальше, и мальчики уже считали свою гибель неминуемой. Когда рассвело, морское пространство было пустынным. В этой части Тихого океана пролегает мало маршрутов. Пароходы, курсирующие между американскими и австралийскими водами, предпочитают идти либо южнее, либо севернее. Вблизи не оказалось ни одного судна...
Настала еще одна, более тревожная, ночь. Ветер чуть стих, но по-прежнему дул с запада. Ни Бриан, ни его товарищи не имели представления, сколько же будет длиться такое плавание. Тщетно пытались они маневрировать[80], чтобы вернуть яхту к новозеландским берегам. У них не хватало ни умения изменить ее курс, ни сил, чтобы правильно поставить парус.
В таких условиях Бриан, обнаружив несвойственную его возрасту энергию, стал завоевывать среди товарищей авторитет, которому должен был подчиниться и Донифан. Хотя Бриану с помощью Моко и не удалось повернуть судно на запад, но, по крайней мере, он, использовав свои скромные познания в навигации[81], сумел поддержать его на плаву. Не жалея себя, он бодрствовал ночью и днем, упорно вглядывался в горизонт, ища шанса на спасение. Позаботился Бриан и о том, чтобы бросить в море несколько бутылок с запиской о судьбе «Верткой». Надеяться на результат особенно не приходилось, но Бриан не хотел упускать и этой возможности.
А ветер с запада гнал яхту все дальше и дальше в просторы Тихого океана, и невозможно было ни изменить ее направления, ни замедлить ее скорость.
Мы знаем, что произошло дальше. Через несколько дней после того, как «Верткую» унесло из залива Хаураки, на море поднялась страшная буря, продолжавшаяся более двух недель. Уцелев под ударами огромных валов, которые сотни раз могли раздавить хрупкое судно как скорлупку, если бы не ее прочность и плавучесть, яхта была выброшена на неведомый тихоокеанский берег.
Как же сложится судьба этих школьников, потерпевших крушение на расстоянии тысячи восьмисот миль от Новой Зеландии? Придет ли к ним помощь, которую они не могут оказать сами себе?
А тем временем их семьи имели все основания думать, что детей вместе с яхтой поглотили волны!
И вот почему.
Исчезновение яхты было обнаружено в Окленде в ту же ночь с четырнадцатого на пятнадцатое февраля, и об этом немедленно известили капитана Гарнетта и родителей несчастных детей. Отчаяние охватило весь город!
Но если якорный канат лопнул или отвязался, возможно, течение отнесло яхту не очень далеко? Быть может, ее нетрудно отыскать? Правда, набирающий силу западный ветер внушал самые серьезные опасения.
Не теряя ни минуты начальник порта принял необходимые меры для спасения яхты. Два небольших парохода были посланы, чтобы обшарить морское пространство радиусом в несколько миль за пределами залива Хаураки. В течение всей ночи они бороздили этот сектор, где уже порядком штормило. Вернувшись с наступлением дня, они отняли последнюю надежду у родителей, которых постиг столь страшный удар.
Дело в том, что пароходы, не встретив яхты, нашли обломки от нее. То были куски обшивки, упавшей в море, когда «Верткая» столкнулась с пароходом, даже не заметившим этого. На обломке доски можно было прочесть несколько букв названия. И все решили, что яхта, разбитая волнами, затонула вместе с пассажирами где-то в десятке миль от берегов Новой Зеландии.
Берег был пустынным, каким и видел его Бриан недавно с верхушки фок-мачты. Прошел уже час, как яхта стояла в своем песчаном доке[82], но ни одного туземца не появилось. Ни под деревьями у скалистой гряды, ни на берегу речки, вздувшейся от прилива, не было ни дома, ни хижины, ни шалаша. И никаких человеческих следов на всем побережье, окаймленном длинной лентой водорослей. В устье реки не было рыбачьих лодок. А на всем протяжении бухты от мыса до мыса ни единой струйки дыма не висело в воздухе.
Первой мыслью ребят было обследовать лесистую местность у скал и, если возможно, подняться на одну из них.
— Мы на твердой земле,— и это уже кое-что,— сказал Гордон.— Но чья это земля? Похоже — необитаемая?
— Важно, чтобы здесь можно было прожить,— отвечал Бриан.— На первое время провизия у нас есть. Найти бы какое-нибудь укрытие, хоть для маленьких. Прежде всего для них.
— Правильно,— подтвердил Гордон.
— А потом будет время разузнать, куда мы попали. Сначала займемся самым необходимым. Если мы на материке, то есть шанс, что нам придут на помощь. Ну, а если это остров... необитаемый... ладно, тогда увидим. Пойдем, Гордон, на разведку!
Мальчики быстро добрались до полосы деревьев, тянувшейся наискосок от скал до правого берега речки в трехстах — четырехстах шагах вверх по течению.
В этом леске не было никаких следов пребывания человека — ни просеки, ни тропки. На земле лежали стволы упавших старых деревьев, Бриан и Гордон чуть не по колено утопали в ковре опавших листьев. Однако птицы боязливо разлетались, словно уже научились не доверять человеку. Возможно, что на побережье не было жителей, но иногда сюда наведывались туземцы соседних территорий.
За десять минут мальчики прошли через лесок, который стал гуще, до подножия скалистой гряды, вздымавшейся зубчатой верхушкой примерно на сто восемьдесят футов в вышину. Нет ли в этих скалах какой-нибудь расселины, где можно приютиться? Вот было бы здорово! Пещера, защищенная от ветра стеной деревьев, куда волны не попадают даже в бурю, послужила бы надежным укрытием. Юные путешественники могли бы обосноваться там на время, пока тщательно не обследуют окрестности.
Но, к сожалению, в крутых скалах, отвесных словно крепостная стена, Гордон и Бриан не обнаружили ни грота[83], ни даже трещины, по которой могли бы взобраться на кряж. Чтобы продвинуться дальше, нужно было идти в обход скал, расположение которых Бриану удалось рассмотреть с борта «Верткой».
Прошагав с полчаса на юг, вдоль скалистой преграды, ребята добрались до правого берега извилистой речки, текущей с востока. Здесь росли тенистые деревья, а на левом берегу до самого горизонта расстилалась плоская равнина без всякой зелени, похожая на болото.
Поскольку подняться на скалы, чтобы осмотреть местность на несколько миль в окружности, мальчикам не удалось, они вернулись обратно.
Донифан с друзьями гулял по берегу, а младшие развлекались сбором раковин. Бриан и Гордон рассказали старшим об увиденном. Было решено оставаться на яхте, пока не удастся получше осмотреть окрестности. Хотя днище «Верткой» было разбито и сама яхта сильно накренилась на правый борт, она вполне могла послужить временным пристанищем на том самом месте, куда ее выбросила буря. Палуба в носовой части над кубриком треснула, но салон и другие каюты уцелели и представляли надежную защиту от непогоды. Камбуз[84] нисколько не пострадал от ударов о рифы, к большому удовольствию маленьких, которых кухня особо интересовала.
Да, то обстоятельство, что мальчикам не пришлось перетаскивать на берег все необходимое для существования, было большой удачей. Даже окажись такое возможным, сколько сил пришлось бы затратить на это тяжелое и опасное предприятие! А если бы яхта продолжала биться о рифы, то как смогли бы они спасти имущество? Море быстро расколотило бы «Верткую», и что досталось бы детям от выброшенных на берег обломков? Что стало бы с продовольствием, одеждой, оружием и прочим хозяйственным инвентарем, жизненно необходимым для маленького сообщества? Какое счастье, что прилив перебросил яхту через полосу рифов! Правда, плавать ей больше не суждено, но, по крайней мере, в ней можно будет жить, ее корпус устоял и в бурю, и от ударов о скалы, а теперь ничто не могло столкнуть «Верткую» с песчаного ложа, куда она глубоко врезалась килем. Разумеется, в конце концов солнце и дожди разрушат ее: разойдутся борта, растрескается весь палубный настил, и судно перестанет быть надежным приютом. Но до тех пор потерпевшие крушение, по всей вероятности, смогут добраться до города или деревни; если же шторм забросил их на необитаемый остров, то они сумеют подыскать себе пещеру в прибрежных скалах.
Итак, лучшим выходом было оставаться пока на «Верткой». Так они и поступили. С борта спустили веревочную лестницу, по которой все от мала до велика могли добираться до палубных люков. Моко, как юнга, немного умел стряпать и с помощью Сервиса, любившего покухарничать, стал готовить обед. Все ели с аппетитом, и даже меньшие дети развеселились. Только Жак, всегда слывший первым забавником в пансионе, продолжал держаться в стороне. Такая перемена в его поведении и характере вызывала всеобщее удивление. Но Жак, ставший очень молчаливым, уклонился от расспросов товарищей.
Вконец измученные после стольких дней и ночей, проведенных в бурю среди тысячи опасностей, все мечтали лишь об отдыхе. Младшие сразу же разошлись по каютам, старшие вскоре последовали их примеру. Однако Гордон, Бриан и Донифан решили по очереди дежурить. Ведь могли нагрянуть стая хищников или отряд туземцев, возможно не менее опасных. Но ничего подобного не случилось. Ночь прошла спокойно, и, когда встало солнце, дети, вознеся благодарственную молитву, принялись за неотложные дела.
Прежде всего требовалось составить перечень имущества: запасов продовольствия, оружия, инструментов, одежды, домашней утвари и прочего инвентаря. Самым важным был вопрос питания, поскольку берег казался совершенно пустынным. Можно было рассчитывать лишь на рыбную ловлю и охоту — если только здесь водилась дичь. Донифан, отменный охотник, видел стаи птиц на рифах и прибрежных скалах. Но перспектива питаться одними морскими пернатыми не очень-то привлекала. Поэтому сразу подсчитали, на какой срок хватит провизии, имеющейся на яхте, чтобы расходовать ее экономно.
Оказалось, что только сухарей было вдоволь. А вот мясных консервов, ветчины, копченой говядины, солонины, соленой рыбы запасено всего лишь на два месяца, и то в обрез. Следовательно, придется сразу же добывать пропитание здесь, на месте, а привезенную провизию приберечь на случай, если понадобится преодолеть несколько сот миль, чтобы добраться до какого-нибудь порта или города в глубине страны.
— Только бы не испортились консервы,— заметил Бакстер.
— А мы откупорим те банки, которые с виду повреждены,— ответил Гордон.— Может, если их прокипятить, они сгодятся в пищу?
— Я этим займусь,—- заверил Моко.
— Да не откладывай,— добавил Бриан.— Ведь в первые дни придется питаться тем, что есть на яхте.
— А почему бы нам сегодня не прогуляться до скал на севере бухты? — предложил Уилкокс.— Там можно набрать птичьих яиц, они очень вкусные.
— Да! Да! — закричали Доль с Костаром.
— Можно и поудить,— вмешался Уэбб.— Удочки у нас есть, а рыба в море уж наверное найдется. Кто со мной на рыбалку?
— Я! Я! — наперебой вызвались младшие.
— Ладно,— согласился Бриан.— Но это не игра, мы дадим удочки только умелым рыбакам.
— Будь спокоен,-— ответил Айверсон.— Мы этим займемся всерьез.
— Хорошо, но давайте немедленно составим опись всего, что найдется на яхте,— сказал Гордон.— Нельзя же только о еде думать.
— На завтрак можно набрать моллюсков[85],— предложил Сервис.
— Верно. Вы, младшие, отправляйтесь втроем или вчетвером. И ты, Моко, пойдешь с ними.
— Слушаюсь, мистер Гордон.
— Хорошенько за ними присматривай,— добавил Бриан
На юнгу вполне можно было положиться Услужливый, ловкий и смелый мальчик очень помог попавшим в беду детям. Он был особенно предан Бриану, который в свою очередь не скрывал своей симпатии к юному негру — симпатии, которой его товарищи англосаксы, несомненно, устыдились бы.
— Пошли! — закричал Дженкинс.
— А ты не пойдешь с ними, Жак? — обратился Бриан к брату.
Но тот отрицательно покачал головой.
Дженкинс, Доль, Костар и Айвертон в сопровождении Моко отправились к рифам, выступавшим из воды. Быть может, в ще\ях скал они наберут добрый запас моллюсков, рачков и даже устриц. В сыром или вареном виде эта морская мелочь будет прекрасной добавкой к утреннему завтраку. Дети помчались вприпрыжку, видя в этом походе больше развлечения, чем пользы. С беспечностью своего возраста они уже почти забыли пережитые невзгоды и не задумывались о предстоящих возможных опасностях.
Как только младшие ушли, старшие принялись осматривать яхту. Донифан, Кросс, Уилкокс и Уэбб занялись оружием, патронами, одеждой, спальными принадлежностями и домашним инвентарем. Бриан, Гарнетт, Сервис и Бакстер обследовали запас напитков: в трюме стояло несколько бочонков с винами, пивом, бренди и джином, а также бутылки с различными ликерами, надежно уставленные в солому. У некоторых бочонков при ударе яхты о рифы вышибло дно и содержимое вытекло. Это была невосполнимая потеря, и следовало как можно надежнее хранить уцелевшее.
Все найденное Гордон тщательно заносил в свою записную книжку, где уже были собраны сведения об оснащении и рабочем грузе яхты. Методичный американец заранее составил себе список оборудования; оставалось лишь выверить его.
Прежде всего Гордон установил, что имеется полный комплект запасных парусов и всевозможный такелаж[86], ванты, снасти, каналы. Если бы яхта сохранила плавучесть, то можно было бы вновь оснастить ее. Но поскольку этого делать не придется, то парусина высшего качества и новые канаты очень пригодятся для обустройства на берегу.
В списке фигурировали также различные рыболовные принадлежности: донные удочки, сети, бредни — все это пригодится, если здесь окажется рыба!
Вот что стояло у Гордона в списке оружия: восемь охотничьих ружей центрального боя, одно дальнобойное и двенадцать револьверов; триста патронов в гильзах, два бочонка пороха по двадцать пять фунтов[87] каждый и большое количество пуль и дроби. Эти боеприпасы, предназначавшиеся для охоты во время стоянок «Верткой» у берегов Новой Зеландии, здесь пойдут в ход для поддержания существования, и дай Бог, чтобы не пришлось прибегать к ним для самозащиты!
В трюме лежали еще сигнальные ракеты, примерно тридцать зарядов картечи[88] и несколько ядер для двух небольших пушек, установленных на яхте. И опять-таки хотелось надеяться, что не придется использовать их для отражения нападения туземцев.
Туалетных и кухонных принадлежностей вполне хватало для потребностей мальчиков, даже если бы их путешествие затянулось. Правда, кое-какая посуда разбилась после ударов «Верткой» о рифы, но ее осталось достаточно, чтобы накрыть на стол. Да это было и не столь существенно. Гораздо важнее, что оказалось много одежды — фланелевой, суконной, хлопчатобумажной и полотняной, так что можно было менять ее в зависимости от погоды. Ведь если эта неведомая земля расположена на той же широте, что и Новая Зеландия,— дело возможное, ибо с момента отплытия из Окленда «Верткую» неизменно гнал западный ветер — то следовало ожидать сильной жары летом и больших морозов зимой. К счастью, для шестинедельной прогулки на яхте одеждой запаслись с избытком, потому что на море погода то и дело резко меняется.
Кроме того, в матросских сундучках нашлись шерстяные брюки и куртки, клеенчатые плащи и теплое вязаное белье. Все это можно было легко подогнать и на старших и на младших в случае суровой зимы.
Если обстоятельства заставят перебраться с яхты в более надежное пристанище, то каждый перенесет свои постельные принадлежности: на всех койках были хорошие матрасы, одеяла, подушки и простыни, и при аккуратном обращении всех этих вещей могло хватить надолго.
Надолго! Быть может, это слово будет означать «навсегда».
В перечне морских инструментов у Гордона значились: два барометра-анероида[89] стоградусный спиртовой термометр, два морских хронометра[90], несколько медных труб или рожков, которыми пользуются в тумане, так как их звук разносится на далекое расстояние, три подзорных трубы, большой компас в нактоузе, два малых компаса, штормовой указатель, предвещающий приближение бури. Кроме того, имелось несколько флагов Соединенного Королевства и набор сигнальных флажков для передачи сообщений в море с одного корабля на другой Нашлась и надувная резиновая лодочка, годная для переезда через реку или озеро.
В столярном ящике лежал целый набор различных инструментов, а также мешочки с гвоздями, винтами, шурупами и всякого рода железные изделия для мелкого ремонта на борту Оказался также запас пуговиц, иголок и ниток: предвидя необходимость частых починок, матери мальчиков приняли свои меры предосторожности.
Опасность остаться без средств добывания огня детям не угрожала: припасены были спички, огнива, фитили из трута. Всего этого должно было хватить надолго.
На борту яхты были и географические карты, но, к сожалению,— только в пределах новозеландского архипелага. Поэтому здесь они оказались бесполезными. К счастью, Гордон захватил с собой один из лучших современных общих атласов, где даны карты Старого и Нового Света. В библиотеке было несколько хороших английских и французских книг, в основном — описания путешествий, а также кое-какие научные сочинения, не говоря уже о двух знаменитых «Робинзонах», которых Сервис спасал так же усердно, как Гарнетт свой аккордеон, оставшийся целым и невредимым во время крушения.
Кроме книг, были и все необходимые письменные принадлежности: ручки, карандаши, бумага и чернила. Оказался и календарь 1860 года, на котором Бакстеру было поручено зачеркивать каждый прожитый день.
— Наша бедная яхта была выброшена на берег десятого марта,— сказал он.— Итак, я вычеркиваю десятое марта, а также все предыдущие дни нынешнего года.
В денежном ящике «Верткой» лежало пятьсот фунтов стерлингов[91] золотом. Быть может, эти деньги пригодятся, если потерпевшие крушение доберутся до какого-нибудь порта, откуда смогут отплыть на родину.
Как видим, пятнадцать пассажиров «Верткой» могли считать, что, по крайней мере, на некоторое время у них достаточно средств к существованию. Оставалось узнать, найдутся ли на этой земле какие-нибудь ресурсы, позволяющие им сэкономить свои запасы. Ведь если буря забросила их на остров, то не было надежды выбраться отсюда, разве что покажется какой-нибудь корабль и они сумеют подать ему сигнал. На починку яхты, пострадавшей и в подводной и в бортовой части, у них не было ни сил, ни необходимых инструментов. О постройке нового судна из останков прежнего не приходилось и мечтать. Да и как могли они без всяких познаний в навигации пуститься в обратный путь по Тихому океану? На шлюпках было бы возможно добраться до какого-нибудь материка или острова, если бы таковой оказался поблизости. Но обе шлюпки унесло морем, а ялик годился лишь для плавания около берега...
К полудню младшие дети вместе с Моко вернулись на яхту. Серьезно взявшись за порученное дело, они собрали довольно приличное количество съедобных ракушек, которые тут же стали готовить. Яиц здесь, видимо, было очень много. Моко видел целые стаи голубей, гнездившихся в расселинах береговых скал.
— Прекрасно,— воскликнул Бриан.— Как-нибудь устроим на них охоту!
— Верное дело будет,— сказал юнга.— С трех-четырех выстрелов можно добыть несколько дюжин этих голубей. А чтоб собрать яйца, закинем наверх веревку, и залезть туда будет проще простого.
— Договорились,— сказал Гордон.— А не хочешь ли, Донифан, завтра поохотиться?
— Чего ж лучше! — ответил тот.— Уэбб, Кросс, Уилкокс, пойдете со мной?
— Ну конечно,— хором ответили его друзья в восторге от возможности пострелять по этим огромным птичьим стаям.
— Я все-таки советую,— вмешался Бриан,— не убивать слишком много голубей зараз. Мы всегда можем добыть их сколько потребуется, и не стоит зря тратить порох и пули.
— Ладно, ладно,— буркнул Донифан, который терпеть не мог замечаний, особенно когда они исходили от Бриана.— Мы не в первый раз держим ружье в руках и в советах не нуждаемся.
Через час Моко объявил, что завтрак готов. Все поднялись на яхту и уселись за стол, который, правда, несколько съехал набок из-за крена судна. Но это не смутило детей, уже привыкших к качке. Ракушки, в особенности мули, оказались превосходными, хотя приправа могла быть и вкуснее. Но, как известно, аппетит — лучшая приправа. Сухари, добрый кусок солонины, свежая вода, зачерпнутая в реке во время отлива, когда она не имеет солоноватого привкуса, с добавкой нескольких капель бренди составили довольно сносное меню.
Вторая половина дня ушла на уборку трюма и расстановку по местам необходимых вещей. В это время Дженкинс с другими младшими мальчиками занялся уженьем рыбы, которая так и кишела в речке. После ужина все улеглись спать, кроме Бакстера и Уилкокса, оставшихся на дежурстве до рассвета.
Так прошла вторая ночь на этом уголке земли в Тихом океане.
В общем, мальчики оказались в гораздо лучшем положении, чем большинство потерпевших крушение в необитаемых местах, лишившихся необходимых ресурсов и запасов. Будь на их месте взрослые предприимчивые люди, у них было бы много шансов выпутаться из беды. Но дети, старшему из которых едва исполнилось четырнадцать лет и которым, быть может, суждено оставаться здесь долгие годы,— сумеют ли они обеспечить свое существование?
Позволительно усомниться в этом!
Остров или континент? Этот вопрос серьезно волновал Бриана, Донифана и Гордона, которые по своему уму и характеру, естественно, стали руководителями маленького детского мирка. Беспокоясь о будущем, тогда как младшие заботились только о сегодняшнем дне, старшие все время обсуждали план предстоящих действий. Во всяком случае,— будь то остров или материк,— эта земля явно не входила в зону тропиков. Это было видно по растительности: дубы, бук, березы, ольха, ели и сосны различных видов, миртовые деревья не встречаются в центральных тихоокеанских районах. По-видимому, эта территория находилась в более высоких широтах, чем Новая Зеландия, а следовательно, ближе к Южному полюсу. Поэтому приходилось опасаться более суровой зимы. Ведь уже сейчас земля в леске у скалистой гряды была засыпана опавшей осенней листвой.
— Вот почему я считаю,— сказал Гордон на следующий день,— что здесь, на побережье, постоянное жилье устраивать нельзя.
— Я тоже так думаю,— поддержал его Донифан.— Если мы задержимся тут до холодов, то будет слишком поздно добираться до населенной местности где-нибудь за сотни миль отсюда.
— Не надо спешить,— возразил ему Бриан.— Ведь еще только середина марта.
— Ну так что же? Теплая погода может простоять до конца апреля, а за шесть недель можно далеко уйти.
— Если есть путь,— заметил Бриан.
— А почему ему не быть?
— Может, он и есть,— вмешался Гордон,— да только куда он нас приведет?
— Я знаю одно,— настаивал Донифан,— нелепо сидеть на яхте вплоть до дождей и морозов, и нечего на каждом шагу видеть препоны!
— Лучше их предвидеть,— отпарировал Бриан,— чем не подумав пускаться в дорогу по неведомой стране.
— Чего уж проще — обозвать безумцами тех, кто с тобой не согласен! — раздраженно воскликнул Донифан.
Его резкость могла вызвать ответный выпад противника и превратить обсуждение в ссору, но тут вмешался Гордон.
— Что толку препираться,— сказал он.— Давайте договоримся, как выйти из положения. Донифан прав: если поблизости есть поселение, надо поскорее туда добраться. «Но куда идти?» — спрашивает Бриан, и тут он тоже прав.
— Да какого черта, Гордон! — нетерпеливо вскричал Донифан.— Пойдем ли мы на юг, на север или на восток — дойдем же, наконец, куда-нибудь!
— Да, дойдем, если мы на материке,— ответил Бриан.— А если это остров, да к тому же необитаемый?
— Вот это и надо узнать прежде всего,— заключил американец.— Нельзя покидать яхту, не удостоверившись, есть ли на востоке море.
— Да ведь «Верткая» сама нас покинет,— вскричал Донифан, как всегда, упрямо отстаивающий свое мнение.— Не выдержит она зимних бурь на этом побережье!
— Согласен,— ответил Гордон.— И все-таки, прежде чем без оглядки пускаться в дорогу, необходимо знагь — куда идешь.
Его правота была настолько очевидна, что Донифану нехотя пришлось уступить.
— Я готов пойти на разведку,— сказал Бриан.
— Я тоже,— вызвался Донифан.
— Все мы готовы,— возразил Гордон.— Но было бы неосторожным тащить за собой в такую экспедицию малышей. Достаточно пойти двоим-троим.
— Очень жаль, что поблизости нет холма, с которого можно было бы осмотреться,— вздохнул Бриан.— Здесь местность кругом плоская, низменная, я даже на горизонте никакой горы не увидел. Кажется, самая большая возвышенность тут — скальная гряда в глубине бухты. За ней, похоже, тянутся леса, равнины и болота, через которые протекает наша речка.
— Перед тем как пойти в обход этой гряды, где мы с тобой пытались отыскать пещеру, хорошо бы все-таки оглядеть все побережье,— сказал Гордон.
— Так, может, пойти на север бухты? — предложил Бриан.— Мне кажется, с мыса будет видно довольно далеко.
— Хорошая мысль,— поддержал его американец.— Этот мыс возвышенный, футов триста будет, с него и поверх скал можно заглянуть.
— К чему это? — возразил Донифан.— Что оттуда увидишь?!
— Да то, что есть,— спокойно ответил Бриан.
В самом деле, на северной оконечности бухты громоздились скалы, которые с моря завершались отвесным утесом, а со стороны берега понижались грядой. Расстояние от яхты до мыса не превышало семи-восьми миль, если идти вдоль берега, а по прямой — как птицы летают, по выражению американцев,— примерно около пяти миль. Поэтому Гордон вряд ли ошибался, определив высоту мыса над уровнем моря в 300 футов. Достаточна ли эта высота, чтобы хорошенько оглядеть местность? Ведь на востоке может оказаться какое-нибудь препятствие, загораживающее даль. Но, во всяком случае, будет возможность заглянуть за мыс: тянется ли побережье дальше на север или там уже плещут океанские волны. Поэтому безусловно стоило отправиться на мыс и подняться на скалы. Пусть даже на восток будет видно не очень далеко, все же его обзор расширится на много миль.
Итак, было условлено совершить такой поход. Правда, Донифан не видел в нем особой нужды,— несомненно потому, что идея эта исходила не от него, а от Бриана,— но было ясно: эта попытка может дать очень полезные результаты.
В то же время твердо решили не покидать яхты, пока не станет совершенно ясно, на континенте или на острове они находятся.
Однако в последующие пять дней вылазки на мыс предпринять не удалось. Наступила туманная погода, то и дело шел мелкий дождь. Пока ветер не усилится, за завесой на горизонте нельзя будет ничего видеть.
В эти дни мальчики не теряя времени даром занимались различными работами на яхте. Бриан уделял особенное внимание малышам. Эта отеческая забота о детях, очевидно, была его природной склонностью. Он не оставлял их без присмотра и ухода, насколько позволяли обстоятельства. Так как стало холодать, он велел им надеть хранившуюся в матросских сундучках теплую одежду, которую по возможности подогнали под их рост. Бриан больше орудовал ножницами, чем иглой, а с шитьем довольно ловко справлялся Моко — на все руки мастер. Нельзя сказать, что Дженкинс, Донифан, Костар и Айвертон выглядели элегантно в этих слишком широких брюках и куртках с подрезанными полами и рукавами. Но это было не так важно! Детям надо было переодеться, и они быстро привыкли к своему новому наряду. К тому же им не позволяли бездельничать. Под водительством Гарнетта или Бакстера они чаще всего ходили собирать ракушки после отлива или ловить рыбу сетями и на удочки. Для них это было забавой, а для всех вместе — пользой. Занятые работой, которая им нравилась, дети не задумывались над положением, в которое попали и сложность которого не могли понять. Конечно, они, как и все остальные, грустили, вспоминая родителей, но им, очевидно, не приходило в голову, что эта разлука может стать разлукой навсегда.
Гордон и Бриан не сходили на берег и поддерживали порядок на яхте. Часто им помогал Сервис, подбодрявший обоих своей веселостью. Он любил Бриана и никогда не принимал сторону тех мальчиков, которые держались за Донифана. Бриан также очень привязался к нему.
— Ничего! Дело пойдет на лад,— часто повторял Сервис.— Право же, нам очень повезло, что та симпатичная волна выбросила на берег нашу яхту, почти не повредив ее! Такой удачи не выпадало ни Робинзону Крузо, ни швейцарскому робинзону на их выдуманных Островах!
А что же делал Жак? Он помогал в работе старшему брату, но едва отвечал на вопросы и, когда ему смотрели в лицо, отводил глаза. Бриана серьезно беспокоило такое поведение. Будучи старше на четыре года, он всегда имел на брата большое влияние. Со времени отплытия, казалось, Жака мучили угрызения совести. Возможно, он упрекал себя в серьезном проступке, в котором не осмеливался признаться даже брату! Во всяком случае, его покрасневшие глаза говорили о том, что он часто плакал.
Бриан стал думать, не болен ли Жак. Как его лечить, если обнаружится серьезное недомогание? Все это гак его тревожило, что он не раз спрашивал брата, как он себя чувствует. Но тот твердил одно:
— Да нет! Все в порядке... Право, я здоров...
Ничего другого из него нельзя было вытянуть.
С одиннадцатого по пятнадцатое марта Донифан, Уилкокс, Уэбб и Кросс охотились на птиц, гнездившихся в скалах. Эта группа всегда держалась вместе и явно стремилась обособиться. Такое поведение не могло не беспокоить Гордона. При любом удобном случае он беседовал то с тем, то с другим, стремясь убедить мальчиков в необходимости быть всем заодно. Но Донифан отвечал ему так холодно, что Гордон счел за лучшее не настаивать. И все же он надеялся уничтожить семена раздора, который грозил стать гибельным. Быть может, думал он, сам ход событий приведет к сближению, которого он не сумел добиться уговорами.
В эти туманные дни, препятствовавшие намеченной экспедиции на мыс, охота шла очень успешно. Донифан, увлекавшийся всяким спортом, оказался действительно прекрасным стрелком. Чрезмерно гордясь своей меткостью, он презирал все другие способы охоты — ловушки, сети, силки, столь любимые Уилкоксом. Однако в тех условиях, в которых оказались мальчики, вполне вероятно, что именно сноровка Уилкокса принесет больше пользы. Уэбб тоже стрелял неплохо, но не мог сравниться с Донифаном. Что же касается Кросса, то в нем не было охотничьего огонька, и он ограничивался восхвалением подвигов своего кузена.
Во время охоты особенно отличался пес Фэнн, храбро бросавшийся в волны за подстреленной дичью, падавшей возле рифов.
Надо признаться, что среди трофеев юных охотников было немало морских птиц — бакланов, чаек, гагар, которых Моко не мог использовать в пищу. Правда, попадалось много голубей, а также уток и гусей, с очень вкусным мясом. Эти гуси, по-видимому, обитали в глубине страны, куда улетали, когда начиналась стрельба.
Донифан убил также несколько птиц-устрицеедов, питающихся ракушками и моллюсками. Словом, выбор был большой, но, как правило, такую дичь следовало приготовлять особым способом, чтобы отбить у кушанья неприятный маслянистый привкус, и Моко, при всем своем старании, не всегда с этим справлялся. Однако требовательность была тут неуместна, как часто говорил рассудительный Гордон.
Все с нетерпением ждали, когда Бриан сможет отправиться на мыс: ведь восхождение, вероятно, даст ответ на самый важный вопрос — остров это или континент. От него зависело их будущее: станет ли их пристанище на этой земле временным или постоянным.
Пятнадцатого марта погода как будто изменилась к лучшему.
Ночью небо очистилось от толщи облаков, сгустившихся в последние дни. За несколько часов свежий ветер с суши окончательно разогнал их, и яркое солнце осветило гряду прибрежных скал. Можно было надеяться, что в косых послеполуденных лучах горизонт на востоке будет виден достаточно явственно,— а это и было самым важным объектом наблюдения. Если там, на востоке, в поле зрения окажется непрерывная полоса воды, значит, мальчики находятся на острове, и помощь может прийти к ним только с кораблей, появившихся в местных водах.
Как мы помним, идея похода на север бухты исходила от Бриана, и он намеревался идти туда один. Конечно, он охотно отправился бы вместе с Гордоном, но оставить остальных без присмотра было небезопасно.
Вечером пятнадцатого марта, убедившись, что барометр твердо стоит на отметке «ясно», Бриан предупредил Гордона, что уйдет на рассвете. Пройти десять — одиннадцать миль туда и обратно не составляло труда для крепкого мальчика, не боявшегося усталости. Ему вполне достаточно было одного дня для такого похода, и Гордон был уверен, что он вернется до темноты.
Итак, после восхода солнца Бриан отправился в путь, не сказав об этом никому, кроме Гордона. Он взял с собой палку и револьвер на случай встречи с каким-нибудь хищником, хотя охотникам никаких следов такого рода не попадалось. Бриан прихватил также подзорную трубу дальнего вида с большой четкостью изображения. В сумку, привешенную к поясу, он положил сухарей, кусок солонины и фляжку бренди с водой, чтобы позавтракать, а быть может, и пообедать, если придется задержаться с возвращением на яхту.
Быстрым шагом мальчик двинулся вперед вдоль берега, окаймленного со стороны моря лентой водорослей, еще влажных после отлива. Через час он достиг крайней точки, куда добирались Донифан и его друзья во время охоты на голубей. Птицам нечего было опасаться Бриана, стремившегося без задержки добраться до мыса. Погода стояла ясная, небо совершенно очистилось от туч и тумана, и нужно было без промедления этим воспользоваться. Если во второй половине дня на востоке скопится облачность, то разведка будет безрезультатной...
В течение первого часа Бриан, идя достаточно быстро, преодолел уже половину всего расстояния. Если не встретится никаких препятствий, то он доберется до мыса уже к восьми часам утра.
Но по мере того, как суживалась полоска суши между прибрежными скалами и рифами, где плескались волны, Бриан продвигался вперед все медленнее. Вместо сухой и упругой земли, какая была между лесом и морем близ реки, Бриан был вынужден пробираться по скользким, шатающимся камням и липким водорослям, обходить лужи. Идти было очень тяжело, и вскоре он убедился, что запаздывает, по крайней мере, на два часа по сравнению с первоначальным расчетом.
«Прилив закрывает берег до самого подножия скал,— размышлял он.— Если придется идти в обход или дожидаться спада воды, то я поднимусь наверх слишком поздно. Нужно добраться до мыса, пока тут все не залило!»
Смелый мальчик, несмотря на усталость, прибавил шагу и двинулся напрямик. Разувшись, он побрел почти по колено в воде через большие лужи.
В этой части бухты оказалась уйма пернатой дичи — голубей и уток. А у рифов плескалось несколько тюленей, ничуть не испугавшихся Бриана. Очевидно, сюда, во всяком случае уже много лет, не заходило ни одно промысловое судно.
Кроме того, судя по присутствию тюленей, земля находилась южнее, чем они думали, то есть яхта во время своего скитания в Тихом океане значительно уклонилась к юго-востоку от Новой Зеландии. Предположение Бриана подтвердилось, когда он, добравшись наконец до подножия мыса, увидел стаю пингвинов — обитателей антарктического побережья. Сотня этих забавных птиц вперевалочку расхаживала тут, неуклюже помахивая крыльями, которые служат им не для полета, а помогают при плавании.
Было уже десять часов утра — так много времени понадобилось ему, чтобы преодолеть последние мили пути. Измученный и голодный, он решил хорошенько отдохнуть и подкрепиться перед тем, как начать подъем на вершину утеса, возвышавшегося на 300 футов над уровнем моря, Бриан присел на скале, куда не доходили волны прилива. Запоздай он на час, ему безусловно не удалось бы пробраться между бурунами и подножием скал. Но теперь мальчик был спокоен: во второй половине дня, когда море отступит, он легко найдет свободный проход для возвращения назад.
Хороший кусок мяса с сухарем, несколько глотков из фляжки — большего не понадобилось, чтобы утолить голод и жажду. Остава-
лось отдохнуть. И подумать. Здесь, вдали от товарищей, в одиночестве, он попытался спокойно оценить положение, полный решимости сделать все от него зависящее для общего спасения. Бриана не могло не беспокоить отношение к нему Донифана и некоторых других ребят, поскольку это могло привести к пагубным раздорам. Тем не менее он собирался противиться любым действиям, опасным для их маленького сообщества.
Потом он задумался о Жаке, душевное состояние которого его огорчало, Ему казалось, что мальчик скрывает какой-то проступок, совершенный, вероятно, еще перед отъездом, и он решил настойчиво добиваться от брата признания.
Бриан отдыхал целый час, пока к нему не вернулись силы. Тогда он закинул за спину сумку и стал взбираться на первые отроги[92].
Возвышенность, завершавшаяся на оконечности мыса обрывистым утесом, представляла собой довольно необычное геологическое образование явно вулканического происхождения. То были не меловые отложения (вроде тех скал, что окаймляют в Европе Ла-Манш), а гранитные утесы. Эта гряда не примыкала к полосе прибрежных скал, как казалось издали, их разделял узкий проход, а далее, к северу, берег тянулся до горизонта насколько хватало глаз с того места, где стоял Бриан. Но гранитная вершина господствовала над всеми окружающими возвышенностями примерно на сотню футов, а значит, оттуда видно будет гораздо дальше. А это — главное.
Восхождение оказалось трудным. Нужно было взбираться с одного утеса на другой, причем они были так высоки, что Бриану с большим трудом удавалось влезть на верхний выступ. Но он недаром принадлежал к тому разряду мальчуганов, которые от природы наделены способностью лазить, и уже с детства это было его любимым занятием, так что у Бриана выработались и цепкость, и проворство, и бесстрашие. Много раз, избежав падения, которое могло оказаться даже смертельным, он наконец достиг вершины.
Приставив к глазам подзорную трубу, Бриан стал вглядываться прежде всего в сторону востока.
Местность представляла собой равнину. Единственной возвышенностью была скальная гряда близ побережья, постепенно понижавшаяся в глубь территории. Далее простирались густые леса с пожелтевшей по-осеннему листвой; там, очевидно, брали начало и речушки, текущие к побережью. Плоское пространство тянулось до самого горизонта, примерно на десять миль видимости, и невозможно было рассмотреть, есть ли там дальше море. Значит, чтобы узнать, остров это или континент, надо будет совершить более дальнюю экспедицию на восток.
Глядя на север, Бриан также не увидел края побережья, тянувшегося по прямой линии на семь-восемь миль. Далее виднелась еще одна выступающая в море полоска земли, а за ней изгибался песчаный и пустынный берег.
На юге же, за другим мысом, замыкающим бухту, Проступало довольно обширное болото.
Бриан внимательно осмотрел всю открывшуюся перед ним панораму. Все-таки оставалось неясным, материк это или часть земли в океане. Во всяком случае, если это и остров, то довольно большой — вот все, что он пока мог сказать.
Затем он повернулся лицом на запад, в сторону моря, которое блистало под косыми лучами солнца, медленно садившегося на горизонте...
И вдруг, снова схватив подзорную трубу, Бриан стал напряженно вглядываться в морскую даль.
— Корабли! — вскричал он.— Корабли идут!
Действительно, на сверкающей водной глади на расстоянии не более пятнадцати миль показались три черные точки.
Какое волнение охватило мальчика! Что это — обман зрения? Или там действительно плывут три корабля?
Бриан тщательно протер стекла, запотевшие от дыхания, и снова навел трубу на море.
В самом деле, эти три точки вполне могли оказаться кораблями. Правда, не было видно ни мачт, ни дыма.
Бриан быстро сообразил, что если это корабли, то они проходят слишком далеко и заметить его сигналов не смогут. Вполне возможно, что его товарищи не видят этих кораблей, а поэтому надо поскорее вернуться к яхте, чтобы разжечь на берегу большой костер. И тогда, после захода солнца...
Раздумывая об этом, Бриан не сводил глаз с трех черных точек в море. Каково же было его разочарование, когда он понял, что они не двигаются с места!
Бриан снова навел трубу и несколько минут, не отрываясь, держал их в поле видимости объектива. И окончательно убедился, что это были всего лишь три маленьких островка к западу от берега. Во время бури яхту, очевидно, пронесло мимо них, но тогда, во мраке, они остались незамеченными.
Да, тяжело обмануться в надежде...
Было уже два часа пополудни. Начался отлив, и море отступало, обнажая рифы. Настало время возвращаться на «Верткую».
Однако Бриану захотелось еще раз вглядеться в горизонт на востоке. Быть может, теперь, когда солнце спустилось ниже, удастся рассмотреть там что-то, не замеченное до сих пор.
Он стал внимательно и неспешно вглядываться в даль. И раскаяться в этой задержке ему не пришлось!
В самом деле, там, на краю горизонта, за последней завесой лесного покрова он очень отчетливо различил голубоватую полоску, тянущуюся с севера на юг на протяжении нескольких миль; концы этой полоски терялись в густой массе деревьев.
— Что это? — спросил он себя.
И посмотрел еще пристальнее.
— Море! Да, это море...
Подзорная труба едва не выпала у него из рук.
Раз на востоке — море, то сомнений больше нет! Они на острове, затерянном в необъятном Тихом океане. На острове, с которого невозможно выбраться!
Все будущие опасности разом встали перед внутренним взором мальчика, и сердце его сжалось до боли. Но, поборов эту невольную слабость, он понял: какие бы тревоги ни сулило будущее — сдаваться нельзя!
Через четверть часа Бриан спустился к подножию утесов и двинулся в обратный путь. К пяти часам он добрался до «Верткой», где его с нетерпением ждали товарищи.
В тот же вечер после ужина Бриан рассказал старшим мальчикам о результатах своей разведки. Они сводились к тому, что на востоке за лесным массивом он достаточно ясно разглядел полосу воды, тянувшуюся с севера на юг. Бриан не сомневался, что это было море. Следовательно, «Верткая», к несчастью, потерпела крушение у острова, а не у материка!
Гордон и его товарищи с большим волнением выслушали рассказ Бриана. Значит, нет смысла искать на востоке дорогу, пролегающую на континент, как они собирались сделать! Значит, остается только ожидать появления вблизи какого-нибудь корабля! Неужели это их единственный шанс на спасение?
— Да не ошибся ли ты, Бриан? — бросил реплику Донифан.
— В самом деле, Бриан,— подхватил Кросс,— ты мог принять за море гряду облаков!
— Нет,— ответил Бриан.— Я абсолютно уверен, что не ошибся. То, что я увидел на востоке,— полоса воды, закруглявшаяся на горизонте.
— А на каком расстоянии? — спросил Уилкокс.
— Примерно за шесть миль от мыса.
— Ну, а за ней, подальше, не было гор, холмов? — задал вопрос Уэбб.
— Нет... только небо.
Бриан говорил так уверенно, что не было места сомнению. И все-таки, по своей обычной манере спорить, Донифан упрямо стоял на своем.
— А я повторяю,— возразил он,— что Бриан мог ошибиться. И пока мы не убедимся собственными глазами...
— Так и поступим,— сказал Гордон.— Надо твердо знать, что же нам дальше делать.
— А я добавлю, что нельзя терять ни одного дня,— вмешался Бакстер.— Ведь если мы все-таки на материке, надо трогаться в дорогу до наступления холодов.
— Если погода позволит, мы завтра же отправимся в поход на несколько дней,— снова заговорил Гордон.— Но повторяю: только в хорошую погоду. Пускаться в эти густые леса в дождь и ветер просто безумие.
— Договорились, Гордон,— согласился Бриан.— И когда мы доберемся до противоположного берега острова...
— Если только это остров,— вмешался Донифан, пожав п\е-чами.
— Именно остров,— нетерпеливо возразил Бриан.— Я же ясно видел море на востоке! Донифан, как всегда, мне противоречит...
— Ты что же, непогрешим в своих суждениях?
— Вовсе нет! Но вы увидите, что на этот раз я не ошибся. Я сам отправлюсь поглядеть на это море, и если Донифан пожелает пойти со мной...
— Конечно, пойду!
— И мы, и мы тоже,— раздалось еще несколько голосов.
— Потише, потише,— успокаивал Гордон.— Не торопитесь, друзья. Попробуем поступать по-мужски, хоть мы еще дети. Положение у нас скверное, а из-за неосторожности может стать еще хуже. Нельзя нам целой гурьбой отправляться в эти леса. Надо же оставить кого-то с маленькими на яхте. Пусть идут Бриан с Донифаном и с ними еще двое.
— Я,— сказал Уилкокс.
— И я,— присоединился Сервис.
— Хорошо,— согласился Гордон.— Четверых хватит. Если же вы задержитесь, кто-то из нас может пойти вам навстречу, а остальные останутся на судне. Не забудьте, что здесь наш лагерь, наш дом, наш очаг, и мы покинем его только уверившись, что эта земля — материк.
— Мы на острове! — не утерпел Бриан.- Я вам это в пос\ед-ний раз повторяю!
— Посмотрим,— ответил Донифан.
Резонные советы Гордона положили конец спору двух пылких голов. Разумеется,— Бриан и сам это признавал,— надо совершить вылазку через леса и добраться до виденной им водной полосы. Даже если это действительно море, разве не могут оказаться там и другие острова, отделенные лишь проливом, через который легко переправиться? А вдруг острова образуют целый архипелаг и на горизонте покажутся горы? Необходимо все выяснить, прежде чем принимать то или иное решение. А пока несомненно лишь одно — на западе в этой части Тихого океана нет никакой земли до самой Новой Зеландии. Поэтому юные путешественники могут искать обитаемые края только в той стороне, откуда восходит солнце.
Но пускаться в эту разведку надо, как правильно предложил Гордон, только в хорошую погоду. «Перед лицом будущего, полного всевозможных опасностей,— думал он,— если эти подростки не повзрослеют разумом, а поддадутся детскому легкомыслию и непоследовательности, и если сверх того меж ними возникнет разлад, то положение, и без того серьезное, может стать безвыходным». Вот почему Гордон был полон решимости во что бы то ни стало поддерживать общее согласие.
Однако как ни торопились Бриан с Донифаном отправиться в путь, непогода заставила их отложить экспедицию. Уже на следующий день с утра зарядил холодный дождь. Барометр падал, предвещая бурю. Пускаться в путь при таких неблагоприятных условиях было бы слишком рискованно.
Конечно, всем мальчикам, в том числе и самым младшим, хотелось поскорее узнать, попали ли они в морской плен. Но, даже убедившись, что они находятся на континенте, немыслимо двигаться в глубь неизвестной страны перед самым наступлением холодов. Разве они выдержат переход в несколько сот миль? Пожалуй, и самый выносливый из них не дошел бы до цели. Такое путешествие придется отложить до наступления долгих теплых дней, а зиму провести на яхте.
Гордон попытался хотя бы приблизительно определить, в какой части Океании они находятся. В его атласе было несколько карт Тихого океана. Если наметить предположительно путь яхты от Окленда до латиноамериканского побережья, то севернее этой линии, после группы островов Туамоту, расположены только остров Пасхи и остров Хуан-Фернандес — тот самый, на котором так долго прожил подлинный Робинзон — Селькирк[93]. Южнее — никакой суши вплоть до безграничных пространств антарктических вод. А по прямой на восток находились острова Чилоэ и Мадре-де-Дьос близ побережья Чили; за ними, южнее,— архипелаг Магелланова пролива и Огненная Земля, где у мыса Горн бушуют грозные волны.
Итак, если яхта выброшена на один из необитаемых островов, близ пампасов, то надо будет пройти несколько сот миль, чтобы добраться до обжитых областей Чили или Аргентины. На какую же помощь можно рассчитывать в походе через эти пустынные пространства, где путешественников подстерегает множество опасностей? Значит, нужна крайняя осторожность, чтобы не погибнуть, двинувшись очертя голову навстречу неизвестности.
Так рассуждал Гордон, и Бриан с Бакстером полностью разделяли его мнение, надеясь, что Донифан со своими приверженцами в конце концов признают их правоту.
Тем не менее мальчики не отказались от замысла добраться до моря, которое увидел Бриан на востоке. Однако в течение последующих двух недель выполнить план оказалось невозможным. Наступило длительное ненастье, дождь лил с утра до ночи, яростно бушевал ветер. В такую погоду леса были практически непроходимыми. Пришлось отложить экспедицию.
В эти штормовые дни Гордон и его товарищи, вынужденные остаться на «Верткой», без дела не сидели. Помимо обычных забот о грузе, им приходилось все время чинить повреждения на яхте, которая сильно страдала от непогоды. Бортовая обшивка стала расходиться, палуба протекала. Дождь проникал через швы, в которых размокла пенька, и приходилось непрерывно затыкать щели.
Поэтому самой неотложной задачей стал поиск более надежного пристанища. Раньше, чем через пять-шесть месяцев, отправляться на восток было невозможно, а так долго «Верткая» не выдержит. И если придется покинуть ее после наступления холодов, то где найти приют? Ведь на западном склоне скалистой .гряды не оказалось ни одной расселины, которую можно использовать как укрытие. Надо было, очевидно, поискать грот на противоположном, восточном склоне, защищенном от ветра с моря, а в случае необходимости построить там жилище, достаточно просторное, чтобы вместить всех мальчиков.
А пока на яхте затыкали течи и щели, открывшиеся ниже ватерлинии, откуда дули сквозняки. Гордон мог бы использовать запасные паруса, прикрыв ими корпус судна, но боялся пожертвовать толстой парусиной, которая пригодилась бы на суше для устройства палаток. Он ограничился тем, что разостлал на палубе просмоленный брезент. Все запасы разделили на тюки, зарегистрированные и пронумерованные в записной книжке Гордона: в случае необходимости их можно было быстро перетащить на берег под деревья.
Порой ветер стихал на несколько часов. Тогда Донифан, Уэбб и Уилкокс отправлялись пострелять голубей, которых Моко с переменным успехом приготовлял на разные лады. Гарнетт, Сервис и Кросс вместе с малышами, а иногда — по настоянию Бриана — и Жаком, занимались рыбной ловлей. В прибрежных водах бухты, среди водорослей, оплетавших рифы, водилось много нототении[94] и трески, а в зарослях «фукуса» — гигантских водорослей, достигавших четырехсот футов в длину, кишела мелкая рыбешка, которую можно было даже хватать руками.
С радостными криками маленькие рыболовы вытаскивали свои сети и удочки на прибрежный песок.
— Какие чудесные! — кричал Дженкинс.— Ух, какие крупные!
— А у меня-то покрупнее твоих,— хвастался Айверсон, зовя на подмогу Доля.
— Ой, сейчас удерут! — кричал Костар.
Старшие приходили им на помощь.
— Держи, держи крепче,— приговаривал Гарнетт или Сервис, перебегая от одного к другому.— Вытаскивай поскорее свою сеть!
— Да не могу я, не могу! — твердил Костар, которого снасть тянула в воду.
Наконец общими усилиями добычу вытаскивали на берег. С этим надо было спешить, ибо в сетях часто оказывались хищницы-миноги, быстро пожиравшие мелкую рыбешку. Хотя часть улова таким образом пропадала, но все же оставшегося с избытком хватало для обеденного стола. Особенно вкусной была треска, которую ели свежей, а также солили впрок.
Двадцать седьмого марта детям в довольно забавных обстоятельствах попалась более крупная добыча.
Во второй половине дня дождь прекратился и младшие пошли со своими рыболовными снастями в сторону речки. Вдруг послышались их крики. Голоса, правда, были веселые, но они звали на помощь. Гордон, Бриан, Сервис и Моко, бросив работу на яхте, помчались на зов.
— Сюда, сюда! — кричал Доль.
— Посмотрите-ка, Костар верхом на скакуне! — хихикал Айверсон.
— Скорее, скорее, Бриан, не то она от нас уйдет! — повторял Дженкинс.
— Хватит! Довольно! Снимите меня, я боюсь! — вопил Костар, отчаянно размахивая руками.
— Ну же! Пошла! — покрикивал Доль, сидевший позади Ко-стара на какой-то движущейся массе.
Это была огромная черепаха — такие часто встречаются спящими на поверхности моря. И теперь, застигнутая на берегу, она пыталась добраться до воды.
Когда черепаха высунула голову из-под панциря, детям удалось накинуть ей веревку на шею, но тщетно пытались они удержать это сильное животное. Черепаха продолжала двигаться вперед, медленно, но неуклонно, таща за собой всю компанию. В шутку Доль подсадил на панцирь Костара, а сам уселся сзади. Малыш кричал все испуганнее по мере того, как черепаха приближалась к морю.
— Держись хорошенько, Костар! — смеясь, приговаривал Гордон.
— Да смотри, как бы твоя лошадь не понесла! — добавил Сервис.
Бриан не мог удержаться от смеха. Действительно, никакой опасности не было. Стоило лишь Долю отпустить Костара, мальчик сейчас же соскользнул бы с панциря, отделавшись испугом.
Но важно было завладеть черепахой. Даже Бриан и остальные старшие не удержали бы ее, а войдя в воду, она оказалась бы вне опасности. Револьверы, которые прихватили с собой Бриан и Гордон, были бесполезны: ведь черепаший панцирь пуля не пробивает, а если взяться за топоры, она втянет голову и лапы, и тогда ее не достать.
— Есть только один способ,— сказал Гордон,— перевернуть ее на спину.
— Да как это сделать? — возразил Сервис.— Она такая тяжеленная, что нам не справиться.
— У нас есть шесты! — вспомнил Бриан.
И вместе с Моко они побежали к «Верткой».
Черепаха была уже примерно в тридцати шагах от воды. Поэтому Гордон поскорее снял с панциря Костара и Доля, а потом все схватились за веревку, тщетно пытаясь задержать животное, которое могло бы утащить за собой весь пансион Чермен.
К счастью, Бриан и Моко подоспели вовремя. Под черепаху подсунули шесты и, пользуясь ими как рычагами, с большим трудом перевернули ее на спину. Теперь она оказалась в плену, так как на суше не могла снова встать на ноги. И в тот момент, когда она высунула голову, Бриану удалось ловко ударить ее топором по шее. Черепаха тут же погибла.
— Ну что, Костар, ты все еще боишься этой громадины?
— Нет, нет, Бриан, ведь теперь она умерла.
— Ладно,— сказал Сервис,— но я держу пари, что ты не осмелишься ее съесть!
— Да разве их едят?
— Еще как!
— Так и я буду есть, если это вкусно,— заявил Костар, заранее облизнувшись.
— Это очень вкусно,— заверил Моко и был совершенно прав, ибо черепашье мясо считается деликатесом.
Конечно, никто не собирался перетаскивать такую тяжесть целиком на яхту, надо было разрубить ее на части. Это оказалось довольно противным занятием, но юные путешественники уже привыкли ко многим малоприятным делам своей робинзонады. Самым трудным оказалось разбить твердый как металл пластинчатый подбрюшник, о который притупился бы топор. С ним удалось справиться, вставляя зубило в бороздки между пластинками. Мясо, разрубленное на куски, перенесли на борт «Верткой». И в тот же день все смогли убедиться, как хорош черепаший бульон, не говоря о жарком, которое уписывали за обе щеки, хотя оно чуть-чуть пригорело: Сервис передержал его на горячих углях. Фэнн тоже доказал на свой лад, что собачьей породе не стоит пренебрегать остатками такого кушанья.
Черепашьего мяса оказалось более пятидесяти фунтов, так что получилась изрядная экономия консервов.
Март подошел к концу. В течение трех недель после кораблекрушения мальчики работали кто как мог, чтобы обеспечить свое существование. Но до наступления зимы необходимо было окончательно установить свое местонахождение.
Первого апреля погода явно пошла на улучшение. Барометр медленно поднимался, ветер стал уже не таким резким. Это были очевидные признаки предстоящего затишья, по всей вероятности, длительного. Таким образом, представлялась возможность отправиться на разведку в глубь территории. Старшие, поговорив меж собой, стали готовиться в поход.
— По-моему, мы вполне можем выйти завтра утром,— сказал Донифан.
— Надеюсь — удастся,— согласился Бриан.— На рассвете надо быть готовыми.
— Верно ли я записал с твоих слов, Бриан,— переспросил Гордон,— что полоса воды на востоке лежит в шести-семи милях от мыса?
— Да,— подтвердил тот.— Но бухта довольно глубоко врезается в сушу, так что отсюда расстояние, наверное, еще меньше.
— Значит, вы сумеете обернуться за сутки? — предположил Гордон.
— Пожалуй, если бы смогли пройти прямиком на восток. Но проберемся ли мы так легко через леса, когда обогнем скалистую гряду?
— Ну, это-то нас не остановит! — заявил Донифан.
— Пусть так,— продолжал Бриан.— Но могут встретиться и другие препятствия, например, речка, болото, да мало ли что еще. Вернее будет взять с собой провизии на двое суток.
— И оружие,— добавил Уилкокс.— Безусловно. И давай условимся, Гордон: если мы не вернемся через двое суток, не надо беспокоиться.
— Я буду беспокоиться, даже когда вас и полдня не будет с нами,— ответил Гордон.— Но не в этом дело. Раз уж так решили — отправляйтесь... Но ваша цель — не только добраться до того моря на востоке. Необходимо хорошенько разведать местность за скалами. На этой стороне мы никакой пещеры не нашли, а ведь, когда придется уходить с яхты, надо будет разбивать лагерь где-нибудь под прикрытием от ветра. Здесь на берегу зимовать никак нельзя.
— Правильно,— согласился Бриан.— Мы поищем подходящее местечко для жилья.
— Если выяснится, что невозможно покинуть этот так называемый остров,— отпарировал Донифан, который упорно возвращался к своей идее.
— Ну, конечно, хотя уже наступила осень — сезон не очень-то благоприятный,— заметил Гордон.— Постараемся сделать как лучше. Значит, завтра — в поход.
Сборы были короткими. Взяли на четыре дня продуктов в заплечные мешки, четыре ружья, четыре револьвера, патроны, два топорика, карманный компас, сильную подзорную трубу, походные одеяла, некоторые инструменты, а также трут, огниво и спички. Этого хватало для недолгой, но небезопасной экспедиции. Четверым мальчикам предстояло постоянно держаться настороже, продвигаться с предельной осторожностью и не отлучаться в одиночку.
Гордон сознавал, что был бы полезен как спутник Бриана и Донифана, но пришлось остаться с маленькими. Поэтому он поговорил с Брианом наедине и взял с него слово избегать любых препирательств и ссор.
Предсказания барометра оправдались: уже перед закатом последние тучи ушли на запад, и чистая линия горизонта ясно обозначилась над спокойным морем. Прекрасные созвездия Южного полушария засверкали на небосводе, и ярче всего сиял над антарктическим полюсом великолепный Южный Крест[95].
В тот вечер накануне расставания у Гордона и его товарищей сжималось сердце. Что случится во время этой экспедиции, каким опасностям они могут подвергнуться? И, обратив взоры ввысь, они устремились мыслями к своим родителям, семьям, к родной земле, которую им, быть может, не суждено никогда больше увидеть!
И тогда младшие дети преклонили колени перед Южным Крестом, словно перед распятием в храме. Звезды подсказали им помолиться Всемогущему Создателю светил небесных и возложить на него свои надежды.
Бриан, Донифан, Уилкокс и Сервис покинули «Верткую» в семь часов утра. Солнце, всходившее на безоблачном небе, обещало один из тех прекрасных октябрьских дней, которые иной раз выпадают осенью для жителей умеренного пояса в Северном полушарии. Нечего было опасаться ни жары, ни холода. Замедлить или прервать их поход мог только сам характер местности.
Быстрым шагом мальчики направились по берегу наискось, чтобы добраться до подножия скальной гряды. Гордон посоветовал взять с собой Фэнна, инстинкт которого мог оказаться полезен. Умный пес тоже стал участником экспедиции.
Через четверть часа юные путешественники были в лесочке. Там меж деревьями перепархивала кое-какая пернатая дичь, но, поскольку времени терять было нельзя, Донифан благоразумно обуздал свои охотничьи порывы. Даже Фэнн быстро понял, что не стоит понапрасну рыскать взад и вперед, и пошел рядом с хозяевами, не убегая дальше, чем следовало ему как разведчику.
Мальчики собирались идти вдоль скальной гряды, пока не представится возможность перебраться через нее. В противном случае им придется достигнуть северного мыса и уже оттуда повернуть на восток к полосе воды, увиденной Брианом. Такой маршрут, конечно, длиннее, но зато надежнее. Преодолеть же две-три мили для этих крепких ребят не составит труда.
Когда подошли к скалам. Бриан тотчас узнал место, где находились они с Гордоном во время их первой вылазки. Поскольку к югу отсюда между скал не было никакого прохода, то следовало идти на север и искать более пологий склон. Бриан сказал об этом товарищам. Донифан. безуспешно попытавшись взобраться на один из крутых откосов, не стал возражать. И мальчики двинулись вдоль подножия гряды, окаймленной последними рядами деревьев.
Так они ш\и примерно час, и Бриан стал тревожиться, успеют ли они выйти к мысу до прилива. Солнце стояло уже высоко, и в это время вода начинает заливать побережье. Если придется ждать, пока море отступит, будет потеряно полдня.
— Надо спешить,— проговорил он, объяснив друзьям положение.
— Подумаешь! — откликнулся Уилкокс.— Что нам стоит ноги замочить?
— Нет, там воды будет по грудь, а потом и по уши,— возразил Бриан.— Море поднимается, по крайней мере, на пять-шесть футов. Право, мне кажется, нужно сейчас же идти прямиком к мысу.
— Надо было предложить это с самого начала,— резко отозвался Донифан.— Ты у нас проводник, и если мы опоздаем, то целиком по твоей вине.
— Пусть так! Во всяком случае, не будем терять ни минуты! А где же Сервис?
Мальчика не было видно. Он вместе с Фэнном свернул в сторону и скрылся за выступом скалы.
Но тут послышался его крик и лай собаки. Не угрожает ли ему опасность?
Бриан, Донифан и Уилкокс немедленно бросились на зов товарища, который стоял у подножия частично обвалившейся скалы; обвал был давний. Вероятно, под воздействием фильтрации воды или в результате непогоды известковая стена осыпалась, образовав нечто вроде полуворонки острием вниз — от самого гребня до подножия. Внутренние склоны этого конусообразного ущелья были пологими. Кроме того, в них оказались выступы, способные послужить опорами. Для цепких и ловких мальчиков не представляло особого труда взобраться наверх, если только не произойдет нового обвала. И хотя известный риск был, они не колебались.
Донифан первым бросился к громоздившимся внизу камням.
— Погоди! Не спеши! — кричал Бриан.— Осторожнее!
Но тот не слушал; подстегиваемый самолюбием, он хотел обязательно опередить своих спутников, особенно Бриана, и вскоре добрался до середины воронки. Остальные последовали его примеру, остерегаясь, однако, находиться непосредственно позади Донифана, чтобы уберечься от обломков породы, катившихся из-под его ног.
Все поднялись благополучно, и Донифан порадовался, что раньше других поставил ногу на гребень скалы. Когда остальные добрались до вершины, он уже вынул из футляра подзорную трубу и оглядывал леса, тянущиеся к востоку до самого горизонта.
Он увидел ту же панораму листвы и неба, которую наблюдал Бриан с крутого мыса, но на более коротком расстоянии, так как поверхность мыса была выше этой скалы примерно на сто футов.
— Ну как,— спросил Уилкокс,— ничего не видать?
— Абсолютно ничего,— ответил Донифан.
— Дай, теперь я посмотрю,— попросил тот.
Донифан передал трубу своему другу. При этом на его лице отразилось явное удовольствие.
— Не вижу никакой полосы воды,— заявил Уилкокс, опуская трубу.
— Наверное, потому, что ее там вовсе нет! — злорадствовал Донифан.— Можешь сам посмотреть, Бриан, думаю, ты признаешь свою ошибку.
— Мне смотреть не надо,— упорствовал тот.— Я уверен, что никакой ошибки нет.
— Ну, это уж чересчур! Мы же ничего не видим!
— Да. Ведь эта скала ниже того мыса, а потому и обзорность меньше. Если бы мы были так же высоко, как там, то увидели бы полосу на расстоянии в шесть-семь миль отсюда. Вы убедитесь, что в этом месте — море, и его нельзя спутать с грядой облаков.
— Сказать-то легко,— заметил Уилкокс.
— Легко и доказать,— ответил Бриан.— Пересечем плато, спустимся, проберемся через леса и дойдем напрямик...
— Так мы можем далеко забраться,— съязвил Донифан.— Только не знаю — стоит ли...
— Так оставайся здесь,— ответил Бриан, который с трудом сдерживал себя, хотя и обещал Гордону, не замечать недоброжелательности своего собеседника.— Не ходи дальше. А мы с Сервисом пойдем вдвоем.
— Мы тоже! — вскричал Уилкокс.— Вперед, Донифан, в дорогу!
— Сначала надо поесть,— резонно возразил Сервис.
Действительно, прежде чем отправиться дальше, следовало хорошенько подкрепиться. Через полчаса, перекусив, они снова пустились в путь.
По травянистой почве плоскогорья шагать было легко. Там и сям попадались каменистые бугорки, покрытые мхом и лишайником. Иногда встречались небольшие заросли различных кустарников — то древовидный папоротник или плаун, то вереск, барбарис, остролист и боярышник с жесткой листвой; все это были кустарниковые породы, растущие и в более северных широтах.
Перейдя верхнее плато[96], Бриан и его товарищи не без труда спустились по противоположному склону, почти столь же высокому и обрывистому, как со стороны бухты, Им, к счастью, удалось воспользоваться высохшим руслом горного ручья, которое шло вниз зигзагами; если бы не эта своеобразная тропа, выбитая потоком в камнях, пришлось бы шагать по плато до самого мыса.
Когда они ступили в лес, идти стало гораздо труднее из-за густых зарослей и высокой травы. Дорогу то и дело преграждали стволы упавших деревьев, а иногда приходилось топорами прорубать себе тропу в чаще, как это делали в свое время американские пионеры[97] в лесах Нового Света. Буквально на каждом шагу мальчики были вынуждены останавливаться, и тогда руки уставали больше, чем ноги. Поэтому они двигались гораздо медленнее, чем предполагали; до вечера, очевидно, будет пройдено в общей сложности не более трех-четырех миль.
Казалось, ни один человек еще не ступал под своды этих лесов. По крайней мере, не было ни малейших следов человеческого пребывания, ни одной тропинки, говорящей о том, что здесь ходили люди. Деревья рухнули либо от старости, либо от бурь, но никак не от рук человека. Примятая кое-где трава указывала лишь на присутствие каких-то небольших животных, по-видимому, безобидных. Мальчики видели некоторых из них издали, но не могли разглядеть, так как те быстро убегали.
У Донифана так и чесались руки схватиться за ружье и выпалить по этим пугливым четвероногим, но осторожность брала в нем верх, и Бриану не приходилось уговаривать пылкого стрелка, чтобы он не обнаруживал своего присутствия выстрелом. Однако удобные случаи поохотиться возникали непрерывно. То и дело взлетали куропатки, дрозды, дикие гуси, тетерева, не говоря уже о более мелких птицах, которых можно было бы настрелять сотнями.
Если поселиться в этой местности, охота будет приносить обильную пищу. Донифан сразу понял это и надеялся позже вознаградить себя за вынужденную сдержанность.
Лес состоял главным образом из берез и буков различных пород. Некоторые деревья достигали высоты до ста футов. Попадались здесь и стройные кипарисы, и мирты с плотной красноватой корой, по аромату сходной с корой коричного дерева.
В два часа дня они сделали второй привал на узкой прогалине, где тихо протекал небольшой ручей с удивительно прозрачной водой. Судя по медленному течению и неглубокому руслу из черноватых камней, не засоренному ни опавшей листвой, ни гниющими ветками, истоки этого ручья находились где-то неподалеку. Перейти его было нетрудно по камням, выдававшимся из воды.
В одном месте камни лежали рядом друг с другом так аккуратно, что это сразу бросилось в глаза.
— Что за странность! — воскликнул Донифан.
Действительно, была как будто проложена дорожка с одного берега на другой.
— Похоже на запруду! — предположил Сервис, собираясь пройти по ней.
— Подожди! — остановил его Бриан.— Надо посмотреть, как расположены эти камни.
— Они не могли так улечься сами собой,— отметил Уилкокс.
— Нет,— поддержал его Бриан.— Кажется, будто здесь хотели устроить переход через ручей. Поглядим поближе.
Мальчики стали внимательно рассматривать каждый камень этой узкой дорожки, которая выступала из воды всего на несколько дюймов, так что во время сезона дождей ее, видимо, заливало.
Можно ли было сказать с уверенностью, что это дело рук человека? Пожалуй, нет. Вернее всего, эти камни принесло течением во время половодья, и они постепенно скопились здесь, образовав естественную запруду. Проще всего было объяснить возникновение этой дорожки именно так. Надо добавить, что на берегах не было ни малейших следов пребывания людей.
Ручей тек к северо-востоку, в противоположном направлении от бухты. Быть может, он впадал в море, которое Бриан, по его утверждению, видел с мыса?
— Если только он не является притоком реки, поворачивающей на запад,— заметил Донифан.
— Увидим,— отвечал Бриан, который не собирался затевать спор по этому поводу.— Но я считаю, пока он течет к востоку, есть смысл идти берегом, если он не слишком извилистый.
Мальчики снова двинулись в путь, перейдя ручей по каменной дорожке, и пошли вдоль его русла. Иногда ручей делал неожиданный изгиб, но общее направление его, выверенное по компасу, по-прежнему вело на восток. Устье было, по-видимому, еще далеко, ибо русло не расширялось и течение оставалось медленным.
В половине шестого Бриан и Донифан с сожалением увидели, что ручей резко поворачивает на север, что могло увести их в сторону и сильно отдалить от намеченной цели. Поэтому сообща было решено покинуть путеводное русло и двигаться прямо на восток через чащу берез и буков.
Идти снова стало очень трудно. Попав в высокую траву, подчас выше их роста, путники вынуждены были перекликаться, чтобы не потерять друг друга.
После целого дня пути ничто не указывало на близость большого водного пространства, и Бриан невольно стал тревожиться. Неужели он поддался обману зрения, когда смотрел на горизонт с вершины мыса?
«Нет, нет,— говорил он себе.— Я не ошибся. Этого быть не может!»
Как бы то ни было, к семи часам вечера они еще не вышли из леса, а стало слишком темно, чтобы ориентироваться. Бриан и Донифан решили остановиться и провести ночь под деревьями; одеяла укроют их от холода. Можно было развести костер, но эта предосторожность, предпринимаемая против диких животных, могла стать опасной, если огонь привлечет внимание аборигенов.
— Лучше не рисковать, чтобы нас не обнаружили,— заметил Донифан.
Все согласились с ним и принялись за ужин. На отсутствие аппетита жаловаться не пришлось. Значительно поубавив запас провизии, мальчики собирались устроиться на ночлег под огромной березой, когда Сервис указал на густые заросли неподалеку. В середине их возвышалось небольшое дерево, нижние ветви которого свешивались почти до земли. Друзья удобно устроились там на груде сухих листьев, завернувшись в одеяла. В этом возрасте сон приходит быстро; они немедленно заснули, и Фэнн последовал их примеру, хотя молодые хозяева велели ему быть настороже...
Раза два в течение ночи собака зарычала. По-видимому, какие-то дикие животные бродили по лесу, но к бивуаку[98] мальчиков они не подошли.
Было около семи часов утра, когда Бриан и его товарищи проснулись. Косые лучи восходящего солнца еще неясно освещали то место, где они провели ночь. Сервис первым вылез из зарослей, и вскоре остальные услышали его крик, вернее, возглас изумления:
— Бриан, Донифан, Уилкокс! Скорее сюда!
— Да что там такое? — спросил Бриан.
— В чем дело? — повторил Уилкокс.— Сервис вечно пугает нас своими криками.
— Ладно, ладно,— откликнулся тот.— Посмотрите лучше, где мы спали!
Это оказались не заросли, а прикрытая листвой хижина, вернее шалаш, сделанный из переплетенных веток, по-индейски. Шалаш, видимо, был сплетен очень давно и не рассыпался лишь благодаря дереву, к которому был прислонен и ветви которого заново прикрыли это ветхое сооружение, похожее на жилище аборигенов Южной Америки.
— Значит, здесь есть обитатели,— констатировал Донифан, озираясь вокруг.
— Во всяком случае, они здесь были,— уточнил Бриан.— Ведь хижина не построилась сама собой!
— Вот и объяснение запруде на ручье,— напомнил Уилкокс.
— Тем лучше! — весело воскликнул Сервис.— Если тут есть жители, то это славные люди: ведь они выстроили шалаш специально для нашей ночевки!
На самом деле было маловероятно, чтобы аборигены оказались славными людьми, как выразился Сервис. Ясно было одно, что они посещают или посещали в прошлом здешнюю часть леса. Если эта территория примыкает к Южноамериканскому материку, то, значит, тут живут индейцы, а если это остров из какого-нибудь архипелага Океании, то — полинезийцы, а может быть, даже каннибалы[99]. Последнее было предельно опасно, и поэтому вопрос о местонахождении юных путешественников приобретал важнейшее значение.
Бриан хотел тут же отправиться в дорогу, но Донифан предложил тщательно осмотреть шалаш, который казался давно заброшенным. Вдруг здесь найдется какой-нибудь предмет — утварь, инструмент, орудие, по которому можно будет определить его бывших владельцев.
Мальчики переворошили сухие листья, и Сервис подобрал в углу шалаша глиняный черепок от миски или горшка. То были изделия человеческих рук, но этим все сведения и исчерпывались. Оставалось продолжить путь.
В половине восьмого мальчики с компасом в руках направились прямиком на восток. Местность постепенно становилась более отлогой. Так шли они очень медленно в течение двух часов, продираясь сквозь чащобу жесткой травы и кустарников. Два или три раза им приходилось браться за топоры.
Наконец около десяти часов утра сквозь бесконечную стену деревьев показался просвет. За опушкой леса лежала широкая равнина, поросшая чабрецом и вереском. А за нею, в полумиле впереди, на востоке виднелся песчаный берег, мягко омываемый прибоем того самого моря, которое видел Бриан и которое простиралось до самого горизонта...
Донифан молчал. Этому гордому мальчику тяжело было признать правоту своего товарища.
Бриан отнюдь не собирался торжествовать, оглядывая местность в подзорную трубу.
На севере берег, ярко освещенный лучами солнца, несколько закруглялся влево. Та же картина — на юге, но здесь линия изгиба была круче.
Сомнений больше не оставалось! Не на континент, а на остров выбросило бурей яхту. А в открытом море земля не просматривалась... Этот уединенный остров казался затерянным в Тихом океане.
Все же мальчики пересекли равнину и остановились на берегу у песчаного холмика. Они решили позавтракать здесь, прежде чем пуститься в обратный путь через леса. Быть может, если поторопиться, они успеют вернуться к яхте до наступления темноты.
Трапеза была грустной. Друзья обменялись всего несколькими словами. Наконец Донифан встал, поднял свой мешок и ружье и кратко бросил:
— Пошли!
Окинув последним взглядом море, четверка уже собралась в путь, когда Фэнн внезапно вприпрыжку помчался к воде.
— Сюда, Фэнн! — прикрикнул Сервис.
Но собака продолжала бежать, принюхиваясь к влажному песку. Потом, одним прыжком добравшись до мелких волн прибоя, Фэнн стал жадно лакать воду.
— Он пьет! Он пьет! — закричал Донифан.
Мальчик подбежал к берегу и поднес к своим губам пригоршню воды.
Она была пресная!
Это было не море, простирающееся за горизонт! Это было озеро!
Итак, важнейший вопрос, от которого зависела судьба пассажиров «Верткой», пока остался неразрешенным. Предполагаемое море на самом деле оказалось озером. Но, может быть, это островное озеро? И за противоположным берегом окажется настоящее море, которое не переплыть?
Видимо, озеро было довольно большим, поскольку, по наблюдению Донифана, с трех сторон его воды сливались с горизонтом. Поэтому вполне вероятно, что они находятся не на острове, а на континенте.
— Значит, нас выбросило на Южноамериканский материк,— сказал Бриан.
— Я всегда так думал,— заявил Донифан,— и, кажется, не ошибся!
— Во всяком случае, я действительно видел полосу воды на востоке,— оправдывался Бриан.
— Верно, но это было вовсе не море!
В этой реплике Донифана звучало тщеславное самодовольство. Бриан не стал отвечать. Впрочем, в данном случае в общих интересах было, чтобы он ошибался. Ведь на материке они оказались бы не пленниками, как на острове. Однако для дальнейшего путешествия на восток время было упущено. Ведь добраться только до озера, то есть пройти всего несколько миль, было трудно и утомительно. А каково придется во время длительного перехода в полном составе?
Уже наступил апрель, а зима в Южном полушарии приходит в те месяцы, когда в Северном — лето. В конце апреля они будут вынуждены покинуть яхту. Поэтому стоило разведать — нельзя ли устроиться в лучших условиях где-нибудь здесь, на озере? Правда, на тщательный осмотр местности может уйти целый день, а то и два, и, конечно, Гордон будет беспокоиться. Но Бриан с Донифаном на этот раз оказались единодушны. Провизии у них было в запасе еще на двое суток, погода установилась хорошая, и они решили обследовать местность.
Существовала и другая причина для такой разведки. Бесспорно, эту территорию населяли или, во всяком случае, посещали аборигены. Каменная дорожка в ручье и шалаш свидетельствовали о сравнительно недавнем присутствии человека. А быть может, это были не индейцы, а потерпевшие кораблекрушение и прожившие здесь, пока им не удалось достичь населенных пунктов на континенте? Поэтому, прежде чем обосноваться на зиму, следовало поискать каких-нибудь дополнительных сведений.
Оставался один вопрос: идти на юг или на север?
Бриан и Донифан решили двинуться на юг по берегу, так как этот путь приближал их к яхте. Быть может, впоследствии они исследуют и северную оконечность озера.
Приняв такое решение, мальчики в половине девятого отправились в путь вдоль поросших травой песчаных дюн[100], которые тянулись между лесом и побережьем. Фэнн бежал впереди, вспугивая стайки птиц, порхающих в листьях мастиковых деревьев и плаунах. Тут же росла клюква и дикий сельдерей, которые весьма пригодились бы для кухни. Стрелять по-прежнему не следовало: ведь в окрестностях озера могли оказаться туземные племена.
Идя вдоль берега то меж дюн, то по полосе песка, мальчики без особой усталости прошагали за день около десяти миль, не встретив никаких следов пребывания людей. Ни малейшего дымка не вилось за деревьями; никаких отпечатков человеческой ноги не хранила земля, омываемая волнами озера, пределы которого терялись вдали. Береговая линия как будто изгибалась к югу, чтобы там замкнуться. Водная гладь была пустынна: на ней не виднелось парусов или пирог. Если здесь когда-нибудь и жили люди, то теперь местность казалась совершенно необитаемой: ни хищных зверей, ни жвачных животных. Однако во второй половине дня два-три раза на опушке показались какие-то довольно крупные птицы, но приблизиться к ним не удалось. Тем не менее Сервис закричал:
— Это же страусы!
— В таком случае, это детеныши,— заметил Донифан.— Они слишком малы для взрослых птиц.
— Если это страусы и если мы на материке...— начал Бриан.
— А ты все еще сомневаешься? — насмешливо бросил Донифан.
— ...то это, должно быть, Южная Америка, где водится много страусов,— закончил тот.— Вот все, что я хотел сказать.
К семи часам вечера устроили привал. На следующий день, если не встретится неожиданных препятствий, мальчики собирались возвратиться в «Топкую бухту» — так окрестили они побережье, где выбросило яхту.
Вечером двигаться дальше на юг было нельзя: путь преградила река, вытекающая из озера. В темноте трудно было рассмотреть местность: казалось, что на берегу реки возвышается скала.
Поужинав, путники сразу же улеглись спать — на этот раз под открытым небом. Ярко сверкали на небосводе звезды, а серп луны склонялся к западу, чтобы скатиться в воды Тихого океана.
И на берегу, и на озере царило спокойствие. Четверо мальчиков, устроившись меж огромных корней бука, заснули таким крепким сном, что их не разбудили бы и громовые раскаты. Ни они, ни Фэнн не слышали лая шакалов поблизости и отдаленного воя хищных зверей. В стране, где водятся дикие страусы, можно было опасаться ягуаров[101] и пум[102] — этих тигров и львов Южной Америки. Однако ночь прошла спокойно. Правда, около четырех часов утра, еще до зари, собака начала беспокоиться, глухо рыча и нюхая землю, словно собираясь выслеживать кого-то.
В семь часов Бриан разбудил своих товарищей, плотно укутавшихся в одеяла. Все быстро поднялись, и пока Сервис грыз сухарик, трое остальных пошли разведать местность за рекой.
— Глянь-ка,— воскликнул Уилкокс,— мы хорошо сделали, что не полезли вечером переплывать реку . Ведь на той стороне мы попали бы в самую настоящую трясину!
— Верно,— подтвердил Бриан,— это болото тянется на юг и ему конца не видно.
Смотрите.— вскричал Донифан,— сколько же там уток, чирков, бекасов! В дичи недостатка не будет, если обосноваться здесь на зиму.
— А почему бы и нет? — отозвался Бриан, направляясь к реке.
Вдоль берега тянулась скальная гряда, заканчивающаяся крутым обрывистым выступом, одна сторона его была обращена к реке, другая — к озеру. Быть может, эта другая оконечность той полосы скал, которая окаймляет Топкую бухту, уходя потом на северо-запад?
Правобережная полоса суши шириной около двадцати футов пролегала вдоль подножия скал, а левый берег реки,- очень низменный, едва выделялся среди впадин, луж и рытвин болотистой равнины, которая терялась из виду на юге. Чтобы понять, куда течет река и оглядеть местность, надо было забраться на скалу, и Бриан решил обязательно сделать это, прежде чем возвратиться назад.
Но сначала следовало осмотреть место, где река вытекала из озера. Здесь ее ширина не превышала сорока футов, но ниже по течению она, наверное, становилась шире, если в нее впадали притоки из болота или с плоскогорья.
— Эй, смотрите сюда! — позвал Уилкокс, который стоял у подножия скального выступа. Он увидел там груду камней, напоминавших запруду — вроде той, какую они обнаружили в лесу.
— Теперь все ясно! — вскричал Бриан.
— Да, больше сомнений нет,— произнес Донифан, указывая на деревянные обломки у камней.
Это были остатки лодки и среди них — полусгнивший и покрытый мохом изогнутый кусок дерева — по-видимому, форштевень, с которого свешивался проржавевший железный ободок.
— Кольцо! Ободок! — закричал Сервис.
Мальчики застыли на месте, озираясь, словно ожидали, что вот-вот появится человек, который плавал на той лодке и построил эту запруду.
Но нет!.. Никого... Многие годы протекли с тех пор, как шлюпка была брошена на берегу реки. Человек, живший здесь, либо вернулся к людям, либо его безрадостное существование оборвалось на земле, которую он не смог покинуть.
Понятно, какое волнение охватило мальчиков перед лицом несомненных доказательств пребывания здесь людей. И вдруг они заметили необычное поведение собаки. Фэнн явно напал на какой-то след. Насторожив уши и махая хвостом, он рыл носом траву и обнюхивал землю.
— Смотрите на Фэнна! — воскликнул Сервис.
— Он что-то чует,— предположил Донифан, подойдя к собаке.
Фэнн сделал стойку, подняв переднюю лапу и вытянув морду. Внезапно он бросился к группе деревьев у скал со стороны озера. Бриан и все остальные поспешили за ним. Через несколько минут они остановились у старого дерева, на коре которого были вырезаны две буквы и дата:
Долго простояли бы мальчики, неподвижные и безмолвные, перед этой надписью, но тут Фэнн побежал назад и скрылся за выступом скалы. Вскоре оттуда донесся его лай.
— Осторожнее! — воскликнул Бриан.— Всем держаться вместе и быть наготове!
Действительно, нужна была крайняя осторожность. Поблизости мог появиться отряд индейцев, а их приходилось скорее опасаться, чем приветствовать, ибо они могли оказаться дикими племенами южноамериканских пампасов.
Приготовившись к защите, мальчики зарядили ружья, взяли в руки револьверы и двинулись вперед: обогнув выступ, они крадучись стали пробираться по узкой прибрежной полосе. Но не сделали и двадцати шагов, как Донифан, нагнувшись, поднял что-то с земли.
Это была кирка; сгнившая рукоятка едва держалась на железе. Кирка европейского или американского производства, а не примитивное орудие полинезийских дикарей. Как и кольцо с лодки, она покрылась ржавчиной, и было ясно, что ее бросили здесь много лет назад.
У подножия скал были видны следы земледелия: несколько кривых заросших грядок, полоска одичавшего ямса[103].
Внезапно послышалось протяжное завывание, и вернулся взбудораженный Фэнн. Пес вертелся волчком, подбегал к своим хозяевам, смотрел на них и, казалось, звал за собой.
— Безусловно, он нашел что-то необыкновенное! — воскликнул Бриан, тщетно пытаясь успокоить собаку.
— Пойдем за ним, ведь он нас куда-то ведет,— сказал Донифан, поманив за собой остальных.
Через некоторое время Фэнн остановился перед зарослью кустарников, ветви которых тесно сплелись у самого подножия скалы. Бриан подошел посмотреть, не лежит ли там труп какого-нибудь животного, а быть может, даже человека, на след которого напал Фэнн. Раздвинув кустарник, он внезапно увидел перед собой узкое отверстие в скале.
— Там, кажется, пещера! — воскликнул он, отступив назад.
— Похоже на то,— согласился Донифан.— Но что там, в этой пещере?
— Сейчас узнаем,— ответил Бриан.
И он принялся энергично обрубать топором ветви, заслонявшие вход, время от времени прислушиваясь, но изнутри не доносилось никаких звуков.
Сервис уже приготовился проскользнуть в отверстие, но Бриан остановил его:
— Посмотрим сначала, как поведет себя Фэнн!
Собака время от времени принималась лаять, что не внушало особого спокойствия. Однако если бы в пещере скрывалось какое-то живое существо, то оно уже выскочило бы наружу.
Надо было решаться. Бриан поджег охапку сухой травы и бросил ее в отверстие пещеры, где мог быть спертый воздух. Трава ярко разгорелась, следовательно, дышать внутри было можно.
— Войдем? — спросил Уилкокс.
— Пошли! — ответил Донифан.
— Сперва осветим,— сказал Бриан.
Отрубив смолистую ветку одной из сосен, росших на берегу реки, он зажег ее и в сопровождении товарищей пролез сквозь кустарник.
Отверстие при входе было высотой пять футов и шириной в два фута, но далее оно расширялось, переходя в пещеру высотой примерно в десять футов и вдвое больше в ширину. Под ногами был тонкий слой сухого песка.
Входя, Уилкокс наткнулся на деревянную скамейку у стола, на котором стояла кое-какая утварь: глиняный кувшин, большие раковины, очевидно, служившие тарелками, нож с зазубренным и заржавевшим лезвием, два-три рыболовных крючка и жестяная кружка, пустая, как и кувшин. У противоположной стены оказался грубо сколоченный сундук, в котором лежали лохмотья одежды.
Несомненно, пещера служила жильем. Но кто здесь жил и когда? Может быть, тот человек лежит где-нибудь в углу?
В глубине пещеры находилось жалкое подобие кровати, покрытой рваным шерстяным одеялом. У изголовья на табуретке стоял деревянный светильник, в чашечке которого еще оставался кусок сгнившего фитиля.
Сначала при мысли, что под одеялом лежит покойник, мальчики попятились. Бриан, поборов отвращение, откинул одеяло.
Кровать была пуста.
Все четверо, очень взволнованные увиденным, вышли наружу. Фэнн все еще продолжал жалобно тявкать.
Они спустились по берегу реки еще шагов на двадцать и остановились как вкопанные. Ужас приковал их к земле!
Там, у подножия большого бука, лежали на земле останки скелета.
Значит, здесь, на этом месте, довелось умереть бедному страдальцу, который, вероятно, многие годы прожил в этой пещере, и его жалкое пристанище не стало даже его могилой!
Бриан, Донифан, Уилкокс и Сервис хранили молчание. Кто был человек, упавший здесь, чтобы умереть? Потерпевший крушение, к которому до последнего часа не пришла помощь? Попал ли он сюда молодым? Умер ли стариком? Как мог он просуществовать и сколько? Если его забросило сюда кораблекрушение, то спаслись ли его товарищи? Может быть, он оказался один после кончины остальных спутников? Вещи, найденные в пещере, были взяты с затонувшего корабля, или он сам смастерил их?
Ответов на подобные вопросы можно никогда не получить! И в их числе — самый важный! Если предположить, что человек оказался на материке, то почему он не отправился в какой-нибудь порт или поселение в глубине страны? Или переход был сопряжен с большими трудностями, с какими он не мог справиться? Было ли расстояние непреодолимо далеким?
Оставался факт, что этот страдалец, ослабев от возраста или болезни, упал здесь, не имея сил добраться до пещеры, и умер под деревом. И если у него не нашлось возможности отыскать спасение, не случится ли то же с юными пассажирами ^<Верткой»?
Так или иначе, надо было тщательно осмотреть пещеру. Кто знает, быть может, найдется документ, разъясняющий что-то об этом человеке, его происхождении, о сроке его пребывания здесь. Кроме того, надо убедиться, можно ли перезимовать в пещере.
— Вернемся! -- предложил Бриан.
Все четверо вместе с Фэнном снова пролезли в отверстие, освещая себе путь еще одной смолистой веткой.
Первое, что они увидали на полке, подвешенной к стене справа. была связка грубых сальных свечей с фиш чем из пакли. Сервис вставил одну из них в деревянный подсвечник, и они смогли продолжить поиск.
Прежде всего надо было хорошенько осмотреть само помещение, поскольку было ясно, что в пещере можно жить Это было большое пустотное образование, возникшее, очевидно, в эпоху древних геологических процессов. В нем не оказалось ни малейшей сырости, хотя проветривалась пещера через единственное отверстие, выходившее к реке. Стены были сухими, как гранит, без малейших следов той инфильтрации[104], которая создает из капель кристаллические сталактиты[105] в некоторых порфировых[106] и базальтовых[107] гротах. Кроме того, пещера по своему расположению была защищена от ветров с моря. Правда, сюда еле проникал свет, но, пробив несколько отверстий в стене, можно будет освещать и проветривать помещение для нужд пятнадцати человек.
По своим размерам — двадцать футов в ширину и тридцать в длину — она, конечно, была маловата, чтобы служить одновременно спальней, столовой, кухней и кладовой. Но ведь и прожить-то здесь надо было всего пять-шесть месяцев. Конечно, если суждено окончательно обосноваться тут, придется устраиваться поудобнее, углубив пещеру, стены которой состояли из довольно мягкого известняка. Но до наступления лета остается довольствоваться тем, что есть.
Покончив с осмотром, Бриан принялся составлять перечень предметов, обнаруженных в пещере. Здесь мало что было. Видимо, несчастный добрался сюда, лишившись почти всего самого необходимого. Что мог он подобрать после крушения? Бесформенные обломки да куски обшивки, из которых сколотил убогое ложе, стол, скамью и табуретки — жалкую мебель своего убежища. Ему повезло гораздо меньше, чем пассажирам «Верткой», где сохранился весь груз яхты. Несколько инструментов, заступ, топор, два-три предмета кухонной утвари, маленький бочонок, очевидно, из-под спиртного, молоток, долото, пила — вот все, что нашли мальчики и что, видимо, было спасено на лодке, остатки которой лежали сейчас на берегу у запруды.
Этими соображениями Бриан поделился со своими товарищами. И то чувство ужаса, которое испытали они при виде скелета, подумав об уготованной им участи, сменилось успокоительной мыслью: ведь у них есть все, чего был лишен несчастный, и они немного приободрились.
Но кем же был этот человек? Кто он по рождению? Когда произошло кораблекрушение? После его смерти, видимо, протекли долгие годы; ясное подтверждение тому — состояние найденного под деревом скелета, а также проржавевшие кирка, кольцо на лодке и густой кустарник у входа в пещеру. Может быть, отыщутся и другие свидетельства, окончательно подтверждающие это предположение?
Итак, поиски продолжались. Нашли еще несколько вещей: второй нож с несколькими сломанными лезвиями, компас, котелок, железный костыль, сплесень — загнутое крючком шило, каким пользуются матросы. Но не было никаких морских инструментов — даже подзорной трубы, ни огнестрельного оружия, чтобы охотиться и защищаться от хищников и аборигенов.
Но поскольку надо было добывать пишу, бедолага, очевидно, ставил силки? Вскоре все прояснилось.
— Что это такое? — воскликнул Уилкокс.
— Шары какие-то,— ответил Сервис.
— Шары для игры? — удивленно переспросил Бриан.
Но тут же ему стало понятно, для какой цели служили два круглых камня, поднятых Уилкоксом. Это было охотничье приспособление латиноамериканских индейцев — так называемое «бола», состоящее из двух шаров на связке. При ловком броске шары обматываются вокруг ног животного, сковывая его движения, и оно становится легкой добычей. Несомненно, обитатель пещеры сам сделал «бола», а также и лассо — длинный кожаный аркан, который накидывается с более близкого расстояния.
Таков был перечень вещей, обнаруженных в пещере. Бриан и его товарищи оказались неизмеримо богаче погибшего. Правда, они были всего лишь детьми, а тот — взрослым мужчиной. Простым ли матросом или офицером, которому помогли бы его познания и умственное развитие? Это трудно было установить, если бы не находка, окончательно превратившая догадки в уверенность.
В изголовье кровати, под складками одеяла, откинутого Брианом, Уилкокс обнаружил часы, висевшие на вбитом в стену гвоздике. Часы были довольно тонкой работы, более дорогие, чем обычные матросские: с двойной серебряной крышкой и ключиком, висевшим на серебряной цепочке.
Бриан с некоторым трудом открыл крышку, так как петли покрылись белым налетом.
— Смотри, там какая-то надпись,— сказал Донифан.— Быть может, это укажет...
На внутренней стороне крышки им удалось разглядеть выгравированную надпись: «Дельпейх. Сен-Мало». Это было имя часового мастера и название города.
— Значит, он был французом, моим соотечественником! — с волнением вскричал Бриан.
Теперь сомнений не было: в пещере жил француз, и смерть положила конец его страданиям.
К этом свидетельству прибавилось вскоре еще одно. Донифан, подвинув кровать, нашел под ней тетрадку, пожелтевшие страницы которой были исписаны карандашом. К сожалению, почти ничего нельзя было разобрать, однако отдельные слова удалось прочесть, и в частности — имя и фамилию: Франсуа Бодуэн. Именно эти инициалы были вырезаны на коре дерева. А тетрадь служила дневником с того времени, когда ее владелец попал сюда. Среди обрывков фраз, которые еще не стерло время, Бриан смог прочесть еще одно слово: «Дюгэ-Труэн», видимо, название корабля, погибшего в этом отдаленном уголке Тихого океана. В начале дневника стояла дата, та же, что и на дереве, несомненно, дата кораблекрушения.
Значит, Франсуа Бодуэн попал в эти места пятьдесят три года тому назад! И за все время его пребывания здесь к нему ниоткуда не пришла помощь!
Но если сам Бодуэн не смог никуда уйти отсюда, значит, этому помешали непреодолимые препятствия?..
Впервые мальчики в полной мере дали себе отчет в серьезности своего положения. Как смогут они выполнить то, чего не смог совершить мужчина, моряк, привыкший к тяжким трудам и напряжению сил?
И наконец, последняя находка показала, что все попытки покинуть эту землю будут напрасными.
Перелистывая тетрадь, Донифан обнаружил меж страниц сложенный лист бумаги. То была географическая карта, начерченная особыми чернилами, видимо, из сажи, растворенной в воде.
— Карта! — воскликнул он.
— Вероятно, ее начертил сам Бодуэн,— предположил Бриан.
— Если он сумел такое сделать, значит, был не простым матросом, а офицером,— заметил Уилкокс.
— Неужели это...— воскликнул Донифан.
Да! Это была карта данной местности. С первого взгляда мальчики узнали Топкую бухту, рифовый барьер, берег, на который выбросило яхту, три островка в открытом море, скальную гряду, закруглявшуюся к реке, озеро, по западному берегу которого они накануне прошли, леса, покрывавшие центральную часть территории. А на противоположной стороне озера снова простирались леса, тянувшиеся до другого берега... и это был берег моря, омывавшего его по всей длине.
Так рушились надежды найти спасение на востоке. Значит, прав оказался Бриан, а не Донифан! Значит, мнимый континент окружен морем... Это — остров! Вот почему Франсуа Бодуэн не мог отсюда выбраться!
Общие очертания острова были изображены на карте достаточно точно. Конечно, расстояния определялись приблизительно, очевидно, по времени, затраченному на ходьбу, а не при помощи измерений. Но, судя по опыту, приобретенному Брианом и До-нифаном во время похода от бухты к озеру, ошибки были невелики.
Карта рассказала о том, что Бодуэн исходил весь остров вдоль и поперек: были отмечены все главные географические приметы. Шалаш и запруда на лесном ручье, безусловно, были сделаны его руками.
Вот как выглядел остров на карте Франсуа Бодуэна.
Он был продолговатой формы и походил на огромную бабочку с распростертыми крыльями, суживаясь в центральной части между Топкой бухтой и другим морским заливом на востоке. На юге была третья бухта, более открытая. Посреди густых лесов находилось озеро длиной примерно в восемнадцать и шириной в пять миль — размеры довольно значительные; поэтому мальчики, стоя на западном берегу, не смогли различить его краев ни на севере, ни на юге, ни на востоке и приняли сначала за море. Из озера вытекало много небольших речек и, в частности, одна из них пробегала мимо пещеры, впадая в Топкую бухту близ лагеря.
Единственной более или менее значительной возвышенностью на острове была скальная гряда, шедшая наискось от северного мыса до правого берега этой реки. Северная часть острова была обозначена на карте как безлесная и песчаная, а на юге за рекой тянулось огромное болото, заканчивающееся остроконечным мысом. На северо-востоке и на юго-востоке шла длинная полоса дюн, придававшая побережью совершенно иной вид, нежели в Топкой бухте.
Согласно масштабу, указанному внизу карты, остров в самой протяженной своей части с севера на юг был длиною около ста пятидесяти миль и соответственно с запада на восток его максимальная ширина определялась в двадцать пять миль. Принимая во внимание неправильность формы, общая длина его составляла примерно сто пятьдесят миль.
Что касается местоположения острова — входит ли он в один из полинезийских архипелагов или одиноко затерян в Тихом океане,— на этот счет серьезных предположений высказать было нельзя.
Таким образом, пассажиры «Верткой» нуждались не во временном, а в постоянном пристанище! Пещера представляла собой прекрасное укрытие, и необходимо было переправить сюда все имущество, пока первые зимние бури не разрушили яхту.
Теперь следовало без промедления вернуться в лагерь. Гордон, должно быть, очень волновался: ведь прошло уже три дня, как они покинули яхту, и он мог опасаться, что с ними случилось недоброе.
Решили уходить немедленно. Взбираться на скалу не было смысла, поскольку карта указывала самый близкий путь — берегом реки, которая текла на запад. Расстояние до бухты было не более семи миль, и они рассчитывали преодолеть его за несколько часов.
Но прежде чем уйти, мальчики захотели отдать последний долг французскому моряку. Они вырыли заступом могилу у подножия того дерева, на котором Бодуэн вырезал свои инициалы, и поставили деревянный крест. Потом вернулись к пещере, закрыли вход кустарником, чтобы туда не проникли звери, доели остатки провизии и отправились по течению реки, держась подножия скал.
Через час они дошли до того места, где скальная гряда уходила к северо-западу. Пока они держались реки, идти было легко, хотя берег порос деревьями, кустами и густой травой. По дороге Бриан внимательно присматривался к этой реке, соединяющей озеро с Топкой бухтой. Ему казалось, что, по крайней мере, в ее верхнем течении прошел бы плот; его можно тянуть бечевой или проталкивать баграми, используя к тому же силу прилива, когда тот гонит воду вспять до самого озера.
Но важно, чтобы на реке не оказалось порогов и она была бы достаточно широка и глубока. Однако никаких препятствий не попадалось, она, по-видимому, была вполне судоходной.
Около четырех часов пополудни от реки пришлось удалиться, берег покрывала обширная вязкая трясина, ступать по которой было опасно. Благоразумнее пробираться лесом.
Бриан с компасом в руках направился к северо-западу. Получилась изрядная задержка: трудно идти в густой и высокой траве. Вдобавок под пышной кроной берез, буков и сосен стало темнеть сразу же после захода солнца. Так, порядком притомившись, они прошли две мили и обогнули трясину, которая увела их к северу. Теперь, конечно, удобнее всего было бы вернуться к реке, но такой крюк казался слишком длинным. Бриан с Донифаном не захотели тратить на это времени и продолжали идти через лес до тех пор, пока к семи часам вечера не поняли, что заблудились.
Неужели придется провести ночь под деревьями? Это еще полбеды, но кончилась вся провизия, а они уже порядком проголодались.
— Пошли дальше,— сказал Бриан.— Двигаясь на запад, мы так или иначе выйдем к лагерю.
— Если только карта правильная,— усомнился Донифан,— и если эта река действительно впадает в бухту.
— А почему карта может быть неправильной?
— А почему бы и нет, Бриан?
Видно, Донифан все еще не мог переварить свой проигрыш и упрямо не желал доверять французскому моряку, в чем он, конечно, был неправ, так как знакомую им часть острова Бодуэн изобразил на карте совершенно точно.
Бриан счел бесполезным продолжать спор и решительно двинулся вперед.
В восемь часов стало тате темно, что ничего нельзя было различить вокруг. А заросшему лесу, казалось, конца не будет!
И вдруг сквозь завесу деревьев блеснул яркий свет.
— Что это? — воскликнул Сервис.
— Наверное, падучая звезда,— предположил Уилкокс.
— Нет, это ракета,— вскричал Бриан.— Ракета с яхты!
— Это сигнал Гордона,— воскликнул Донифан и в ответ выстрелил из ружья.
Тогда тьму осветила вторая ракета, и, идя на этот ориентир, мальчики через сорок пять минут добрались до места.
Действительно, Гордон, боясь, как бы они не заблудились, решил пустить несколько ракет, чтобы указать местонахождение лагеря.
Прекрасная мысль, благодаря которой Бриан и его товарищи смогли в эту ночь спокойно отдохнуть на своих койках на яхте!
Легко представить себе, какой восторженный прием встретил Бриана и его сотоварищей. Гордон, Кросс, Бакстер, Гарнетт и Уэбб обнимали их, младшие повисли на шее. Радостные крики, крепкие рукопожатия. Фэнн присоединил свой веселый лай к возгласам друзей.
Каким долгим показалось на яхте отсутствие четверки!
«Не заблудились ли они? Может, попали в плен к туземцам? А если на них напали каннибалы?!» — вот о чем тревожились оставшиеся мальчики.
Но теперь Бриан, Донифан, Уилкокс и Сервис вернулись, и предстояло узнать об их приключениях в походе. Однако те слишком устали за последний длинный переход и отложили рассказ до следующего утра.
— Мы на острове!
Вот все, что сказал Бриан в тот вечер. Этого было достаточно, чтобы представить себе множество опасностей. И все же Гордон принял известие без особого отчаяния.
«Я так и ожидал,— казалось, говорил его вид.— И это меня не слишком тревожит!»
Ранним утром пятого апреля старшие — Гордон, Донифан, Бриан, Бакстер, Кросс, Уилкокс, Уэбб, Гарнетт и Сервис вместе с Моко, который всегда был хорошим советчиком, собрались на носу «Верткой», пока младшие еще спали. Бриан и Донифан стали поочередно рассказывать друзьям обо всем, что с ними произошло. Как, найдя каменную запруду на лесном ручье и остатки шалаша в зарослях, они поняли, что здесь кто-то жил; как они сначала приняли озерную гладь за море; как добрались до пещеры и нашли скелет Франсуа Бодуэна и, наконец, как обнаружили составленную им карту, которая показала, что они находятся на острове. Рассказывали Бриан и Донифан подробно, не упуская ни малейшей детали. И теперь все смотрели на карту, понимая, что спасение может прийти к ним только извне!
Будущее предстало в самом мрачном свете, и потерпевшим крушение оставалось уповать на Бога. Однако менее всех это пугало Гордона. У юного американца не было семьи, ожидавшей его в Новой Зеландии. И задача основать тут маленькую колонию ничуть не страшила подростка с практическим складом ума и организаторскими способностями. Ему представлялась возможность приложить к делу свои природные склонности, и он пытался всячески ободрить своих товарищей, обещая им сносное житье, если они будут ему помогать.
Поскольку остров выглядел довольно большим, то он, по-видимому, должен был фигурировать на картах Тихого океана где-то по соседству с Латиноамериканским континентом. Однако в атласе Гордона не обозначено никаких отдельно расположенных островов вне архипелагов Огненной Земли или Магелланова пролива, как, например, Десоласьон, Королевы Аделаиды, Кларенс и других. Ведь если бы данный остров входил в эти архипелаги, отделенные от континента лишь узкими проливами, то Франсуа Бодуэн обязательно отметил бы их на своей карте. А он этого не сделал! Значит, остров был уединенный, расположенный либо южнее, либо севернее тех мест. Но без необходимых астрономических инструментов определить его местоположение в Тихом океане было невозможно.
Оставалось лишь устраиваться на постоянное жительство, пока зимняя непогода не воспрепятствует переселению.
— Лучше всего, конечно, обосноваться в той пещере у озера,— сказал Бриан.— Это надежное убежище.
— А разве мы все там поместимся? — спросил Бакстер.
— Она не такая уж большая,— ответил Донифан,— но, я думаю, ее можно расширить, продолбив скалу вглубь. Ведь у нас есть инструменты.
— Сначала устроимся в ней, какая она есть,— возразил Гордон.— Пусть даже будет тесно.
— А главное,— добавил Бриан,— постараемся перебраться как можно скорее.
И в самом деле, надо было спешить. С каждым днем яхта все больше разрушалась. После ливней, за которыми наступила жара, палуба и борта сильно растрескались и, несмотря на разостланные рваные паруса, в каюты проникала вода и задувал сквозняк. Кроме того, «Верткую» подмывало снизу, песок намокал и становился зыбким, отчего судно все больше кренилось и одновременно оседало. При первой же буре, обычной для этих широт в период •равноденствия, яхта будет разбита в течение нескольких часов. Поэтому надо было немедленно покинуть ее, разгрузить и разобрать корпус, сохранив брусья, доски, металл, такелаж,— все, что может пригодиться, чтобы оборудовать Френч-ден — Французову пещеру, как решено было назвать это убежище в память погибшего моряка.
— А где мы сейчас будем жить? — спросил Донифан.
— В палатке,— ответил Гордон.— Мы поставим ее под деревьями на берегу реки.
— Самое лучшее дело,— поддержал его Бриан.— Не будем терять ни часа!
Действительно: разборка яхты, выгрузка продовольствия, постройка плота, который выдержал бы весь груз,— на все это потребуется, по крайней мере, месяц напряженного труда. Таким образом, уйти из Топкой бухты удастся не раньше начала мая, что соответствует первым числам ноября в Северном полушарии, то есть в начале зимы.
Гордон совершенно правильно выбрал местом для нового лагеря берег реки. Ведь переезд будет происходить по воде — самым удобным путем. Тащить все, что останется от «Верткой», через лес или по берегу было почти невозможно. А пользуясь силой приливов, которые достигают почти самого озера, плот можно доставить без особого труда. Бриан уже удостоверился, что в верхнем течении реки нет ни стремнин, ни порогов. Теперь он вместе с Моко исследовал нижнее течение, пройдя на ялике от устья до трясины, и они убедились, что и это г отрезок судоходен. Таким образом, между Френч-деном и бухтой существовал беспрепятственный путь сообщения.
В последующие дни мальчики раскинули лагерь. Сплетенные между собой нижние ветви трех буков, поддерживаемые длинными шестами, образовали шатер; на него накинули большой запасной парус, свисавшие края которого надежно закрепили на земле. В эту палатку перенесли постели, самую необходимую утварь, оружие и боеприпасы, тюки с продовольствием. Теперь, чтобы построить плот, надо было разгружать и разбирать яхту.
На погоду жаловаться не приходилось: было сухо, а ветер если и поднимался, то дул от земли, и работать было нетрудно. К пятнадцатому апреля на боргу яхты не осталось ничего, кроме очень тяжелых предметов, которые можно будет вытащить только после того, как судно разобьется, свинцовые чушки балласта[108], металлические емкости для воды в трюме, брашпиль, плита из камбуза. Весь такелаж: фок-мачта, снасти, реи, ванты, швартовы[109], тросы и канаты — все это понемногу перенесли к палатке.
Наряду с напряженной работой надо было заботиться и о пропитании. Донифан, Уилкросс и Уэбб по нескольку часов проводили на охоте, принося голубей и болотных птиц. Младшие собирали моллюсков, как только отлив обнажал рифы. Весело было смотреть на Доля, Айвертона, Дженкинса и Костара, которые как цыплята прыгали по лужам. Порой они порядком промачивали ноги, за что суровый Гордон бранил их, Бриан же спускал эти детские шалости. Жак тоже работал со своими маленькими товарищами, но не присоединялся к их веселому смеху.
Работа шла успешно и в строгой последовательности, в чем сказывалось руководство методичного Гордона. Донифан признавал его авторитет и дозволял ему то, чего никогда бы не стерпел от Бриана или всякого другого. В результате в этом маленьком мирке царило согласие.
Но надо было постоянно спешить. Во второй половине апреля погода испортилась, стало значительно холоднее, и температура по утрам подчас падала до нуля. Приближалась зима, а вместе с ней — ее спутники: град, снег, шквалы, столь опасные в этих широтах Тихого океана. Пришлось заглянуть в записную книжку Гордона, чтобы найти теплую одежду, разложенную по размерам. И старшим и младшим надо было одеться поплотнее, натянуть вязаные фуфайки, брюки из толстого сукна, шерстяные куртки. Бриан особенно заботился о малышах, следил, чтобы у них не мерзли ноги, и не позволил выходить на воздух разгоряченными. При малейшем насморке он не выпускал их из палатки и даже заставлял сидеть у жаровни, в которой день и ночь поддерживался огонь. Долю и Котару пришлось отсиживаться в палатке несколько раз, и Моко поил их отваром из сухих трав, оказавшихся в судовой аптечке.
После того как с яхты вынесли весь груз и снаряжение, мальчики взялись за корпус, который трещал по всем швам. Они сначала аккуратно сняли медную обшивку. Потом пошли в ход клещи, кусачки, молотки, чтобы оторвать деревянную обшивку, крепившуюся к корпусу гвоздями и дубовыми колками. Это была утомительная работа для неопытных и неокрепших рук, отчего дело шло медленно, но двадцать пятого апреля на помощь труженикам пришла буря.
Ночью, хотя уже настали холода, началась сильнейшая гроза, которую заранее предвещало падение барометра. Море разбушевалось; вспышки молний и раскаты грома, не прекращавшиеся с полуночи до самого утра, сильно перепугали малышей. К счастью, дождя не было, но пришлось два-три раза укреплять палатку от ураганных порывов ветра. Она устояла, так как была надежно «пришвартована» к деревьям.
Иной оказалась судьба «Верткой», находившейся на открытом месте, где ее яростно били огромные пенящиеся валы.
Разрушение было полным. Оторванная обшивка, разбитые на куски корпус и киль превратились в бесформенные обломки. Но сокрушаться особенно не пришлось, так как большинство останков яхты, унесенных волнами, застряли на рифах. А металлические части зарылись в прибрежный песок, где их нетрудно было отыскать.
В последующие дни мальчики постепенно перетащили к реке разбросанные по берегу брусья, доски, трюмный балласт. И этот тяжкий труд в конце концов завершился. Уморительное было зрелище, когда они всей гурьбой волокли какой-нибудь увесистый обломок, задыхаясь и подбодряя себя криками! Иной раз они пользовались шестами как рычагами или подсовывали круглые деревяшки как катки, передвигая особо тяжелые предметы. Самое трудное было — перенести брашпиль, кухонную плиту и емкости для воды из листового железа, имевшие довольно большой вес. Как не хватало детям взрослого опытного человека! Будь здесь отцы Бриана и Гарнетта, инженер и капитан помогли бы избежать многих ошибок — и теперь и в будущем. Однако Бакстер, очень способный к механике, выказал достаточно умения и сообразительности. Вместе с Моко он устроил тали[110], закрепив их за колья, вбитые в песок, чем значительно облегчил работу.
К вечеру двадцать восьмого апреля все, что оставалось от яхты, лежало на месте погрузки на берегу реки. Самое трудное было позади, а теперь предстояло перевезти груз во Френч-ден.
— С завтрашнего дня начнем строить плот,— решил Гордон.
— Я предлагаю,— добавил Бриан,— сколотить его прямо на реке.
— Это будет не очень-то удобно,— заметил Донифан.
— Ничего, попробуем,— ответил Гордон.— Труднее будет строить, но зато не придется потом стаскивать его в воду.
На том и порешили. На следующий день подобрали все материалы для плота довольно больших размеров, чтобы он выдержал тяжелый и громоздкий груз.
Брусья, сломанный пополам киль, фок-мачту, обломок грот-мачты, бимс[111], бушприт, фок-рею, гик[112], гафель[113] бизани[114] — все это снесли к тому месту на берегу, которое заливалось водой во время прилива. Подождали прибытия воды, которая подняла эти деревянные части, надежно скрепили длинные бревна более короткими поперечинами и столкнули все сооружение в русло реки, крепко примотав к деревьям, чтобы его не унесло в море.
Получился прочный помост примерно тридцати футов длиной и пятнадцати шириной. Мальчики работали не покладая рук весь день и, еле живые от усталости, окончательно соорудили плот только с наступлением темноты.
На следующий день, тридцатого апреля, уже с рассветом они вновь принялись за дело. Теперь надо было сделать настил, для чего послужили доски палубы и обшивка корпуса яхты. Весь ковчег[115] надежно скрепили гвоздями и канатами.
На эту работу ушло еще три дня, несмотря на то, что ребята очень торопились, ибо нельзя было терять ни часа. На лужах между рифами и у берега реки уже появлялись льдинки. Хотя жаровня не угасала круглые сутки, палатка уже плохо защищала от низкой температуры. Гордон и его товарищи, кутаясь в одеяла и прижимаясь друг к другу, с трудом переносили ночные холода. Нужно было как можно скорее совершить переход и устроиться во Френч-дене, где, как они надеялись, можно будет надежно укрыться от зимних морозов, довольно лютых в этих широтах.
— Мы должны во что бы то ни стало отплыть не позднее шестого мая,— сказал Бриан.
— А почему именно? — спросил Гордон.
— Потому, что послезавтра наступает новолуние,— пояснил Бриан,— и в течение нескольких дней прилив будет максимальным. А чем выше прилив, тем быстрее мы пойдем вверх по реке. Понимаешь? Если же придется тянуть плот бечевой или отталкиваться баграми, то нам никогда не одолеть встречного течения!
— Ты прав,— согласился Гордон.— Значит, отправляемся самое позднее через три дня!
Все поняли, что придется работать без передышки. С третьего мая начали погрузку: размещать тяжести следовало расчетливо, чтобы плот не потерял равновесия. В переноске груза участвовали посильно все без исключения. Четверо младших таскали мелкие вещи, утварь, инструменты. На долю старших выпала труднейшая задача переправить на плот самые тяжеловесные предметы: плиту, емкости для воды, брашпиль, балласт, металлическую обшивку, остатки разбитого корпуса и палубы «Верткой», крышки люков, а также запасы продовольствия, бочонки с напитками и несколько мешков соли, собранной на прибрежных скалах. Расстановкой на плоту занимались Бриан и Бакстер под руководством Гордона. Чтобы облегчить погрузку, Бакстер соорудил своеобразный подъемный кран: установив пару шестов, скрепленных снастями такелажа, он соединил их талями с небольшим воротом. Так легче было поднимать тяжести с земли и размещать их на плоту без толчков.
Все работали усердно и осмотрительно: к вечеру пятого мая каждый предмет оказался на должном месте. Оставалось лишь отшвартоваться от берега. Отплытие решили отложить до утра следующего дня, когда прилив погонит воду в устье реки.
Вероятно, мальчики надеялись, закончив работу, отдохнуть в этот вечер. Но не тут-то было! По предложению Гордона пришлось вновь взяться за дело.
— Друзья мои,— сказал он,— мы покидаем побережье и, значит, не увидим больше моря. Если здесь покажется корабль, мы не сможем подать ему сигнала. Поэтому необходимо поставить на скале мачту и поднять на ней один из наших флагов. Это привлечет внимание любого проходящего судна.
У мальчиков оставалась неиспользованной бизань-мачта яхты. Ее подтащили к скалам в том месте, где склон был более отлогим. Однако взобраться на эту крутизну оказалось нелегко. Наконец они поднялись на кряж и прочно водрузили там мачту. Бакстер при помощи фала поднял английский флаг, а Донифан отсалютовал ему выстрелом.
— Эге,— заметил Гордон Бриану.— Вот Донифан и завладел островом от имени Англии.
— Не удивлюсь, если он ей уже принадлежит,— ответил тот.
Гордон невольно поджал губы. В последнее время он частенько говорил о «своем острове» таким тоном, словно уже считал его американским.
На следующий день на рассвете мальчики были уже на ногах. Поспешно разобрали палатку, унесли на плот постели и покрыли их парусом. Казалось, плохой погоды не следовало опасаться, но если ветер изменит направление, то может принести дождевые облака с моря.
К семи часам утра закончились последние приготовления. Устроились таким образом, чтобы можно было пробыть на плоту два-три дня, если потребуется. Моко припас на этот случай провизию, которую не надо было приготовлять на огне.
В половине девятого все заняли свои места. Старшие стояли у бортов с шестами и баграми: это были единственные средства для управления плотом.
Около девяти часов почувствовалось наступление прилива: плот дрогнул и глухо затрещал в креплениях. Но после первого толчка стало ясно, что тяжеловесный ковчег выдержит напор воды.
— Внимание! — крикнул Бриан.
— Внимание! — повторил Бакстер.
Оба они стояли у швартовов, зажав в руках канаты, удерживающие плот с двух концов.
— Мы готовы! — откликнулись Донифан и Уилкокс, стоявшие на другой стороне сооружения.
Убедившись, что плот закачался, подхваченный силой прилива, Бриан скомандовал:
— Отчаливай!
И деревянная махина, освободившись от швартовов, медленно поплыла вперед, увлекая за собой привязанный сзади ялик.
Когда плот двинулся по реке, на нем вспыхнуло всеобщее ликование. Если бы мальчикам удалось соорудить не эту неуклюжую громадину, а настоящее судно, то навряд ли они гордились бы больше делом своих рук!
Правый берег, окаймленный деревьями, был, как известно, значительно выше левого, узкой полосой тянувшегося вдоль болота. Бриан, Бакстер, Донифан, Уилкокс и Моко, прилагая все усилия, отталкивались от него подальше, чтобы не сесть на мель. Они держались правого берега, где было глубже, сила прилива ощущалась здесь сильнее и удобнее было работать баграми.
За два часа проплыли по направлению к озеру примерно одну милю без всяких толчков. Согласно расчетам Бриана, от устья реки до озера было около шести миль. За время одного прилива больше двух миль никак не пройти, а следовательно, чтобы добраться до места, потребуется несколько переходов.
Действительно, около одиннадцати часов утра вода при отливе пошла вспять, и мальчики поспешили прочно пришвартоваться к берегу, чтобы плот не унесло в море. Была возможность отправиться в путь с ночным приливом, но тогда пришлось бы плыть в темноте.
— Это очень рискованно,— рассудил Гордон.— Плот может натолкнуться на препятствие и развалиться. Я считаю, надо подождать до утреннего прилива.
Предстояло провести на этой стоянке вторую половину дня и всю ночь. Поэтому Донифан и его обычные компаньоны по охоте высадились на землю и сумели подстрелить две пары жирных дроф и несколько мелких птиц. По совету Моко их припрятали для первой трапезы во Френч-дене.
После наступления темноты Бакстер, Уэбб и Кросс поочередно дежурили, чтобы в случае надобности подтянуть или ослабить канаты, которыми плот был пришвартован к берегу. Ночевка прошла спокойно, и около десяти часов утра с началом прилива экспедиция снова двинулась вперед.
Прошедшая ночь была холодной. Не потеплело и днем. Времени оставалось в обрез. Что они будут делать, если начнет замерзать река или из озера вниз по течению пойдут льдины? Но двигаться быстрее, чем нес их прилив, было невозможно, и более мили за полтора часа проходить не удавалось.
Так вышло и в этот день. Час спустя после полудня плот остановили у края той трясины, которую Бриану с товарищами пришлось обходить на обратном пути в Топкую бухту.
Стоянкой воспользовались, чтобы обследовать прибрежную часть местности. Моко, Донифан и Уилкокс, сев в ялик, проплыли на север сколько было возможно — примерно полторы мили — по болотистому мелководью. Здесь обитало огромное количество водоплавающей дичи, и Донифан подстрелил несколько бекасов, которые также попали в кладовую на плоту.
Ночь была спокойной, но леденящей; в долине реки дул резкий ветер. На воде образовался тонкий ледок, таявший или ломавшийся при малейшем толчке. Несмотря на все принятые меры, неуютно было ночевать на плоту, хотя все забились под парусину. Кое-кто из младших детей, в частности Айвертон и Дженкинс, хныкали и жаловались, что ушли из бухты. Бриану то и дело приходилось утешать и подбадривать их.
Наконец на следующий день после полудня благодаря приливу, длившемуся три с половиной часа, плот добрался до озера и причалил ко входу в пещеру Француза.
Высадка шла под веселые крики младших детей, которые воспринимали всякое изменение обыденной жизни как новую игру. Доль носился по берегу, как козленок, Айвертон и Дженкинс помчались к озеру, а Костар, отведя в сторону Моко, спросил:
— Ты ведь обещал нам вкусный обед, юнга?
— Придется вам обойтись без него, мистер Костар,— ответил тот.
— Это почему же?
— Да потому, что я сегодня не успею его приготовить.
— Как? Мы не будем обедать?
— Нет, но зато поужинаем. Разве дрофы не годятся для хорошего ужина?
И Моко залился смехом, показывая свои чудесные белые зубы.
Костар дружески хлопнул его по плечу и побежал к своим товарищам. Бриан не велел никому отходить далеко.
— А ты не идешь с ними? — спросил он брата.
— Нет, я лучше побуду с тобой,— отвечал тот.
— Тебе полезно немного размяться,— снова начал Бриан.— Не нравишься ты мне, Жак. Что с тобой делается? Скрываешь ты что-то или, может, болен?
— Да нет, право... со мной ничего...
Однако, если мальчики намеревались уже сегодня ночевать во Френч-дене, нельзя было терять ни часа. И как только плот надежно пришвартовали к берегу, Бриан повел товарищей к пещере. Юнга захватил судовой фонарь.
Ребята разбросали прикрывавшие вход ветви, которые остались нетронутыми с тех пор, как Бриан и Донифан положили их сюда. Значит, ни зверь, ни человек не пытались проникнуть в пещеру. Убрав кустарник, мальчики один за другим пробрались через узкое отверстие. Фонарь осветил пещеру гораздо ярче, чем смолистые факелы и грубые свечи Бодуэна.
— Тесновато нам здесь будет,— заметил Бакстер, прикинув размеры пещеры.
— Ничего! — воскликнул Гарнетт.— Подвесим койки одну над другой как на яхте!
— Да зачем? — возразил Уилкокс.— Поставим их рядком на земле.
— Тогда между ними не протиснуться,— заметил Уэбб.
— Ну и не будем проходить — вот и все,— ответил Бриан.— Ты можешь предложить что-нибудь получше, Уэбб?
— Нет, однако...
— Однако,— вмешался Сервис,— важно иметь надежное пристанище! Не думаю, чтобы Уэбб рассчитывал найти здесь квартиру с гостиной, столовой, спальней, холлом, курительной и ванной комнатами!
— Конечно нет,— сказал Кросс.— Но ведь нужно помещение и для кухни.
— Я буду стряпать снаружи,— предложил Моко.
— В непогоду это не получится,— возразил Гордон.— Я думаю, завтра же нам придется поставить здесь и плиту.
— Плиту... в помещении, где мы будем есть и спать? — возразил Донифан с подчеркнутой брезгливостью.
— Ну, ты можешь употреблять нюхательные соли[116], лорд Донифан,— вскричал, расхохотавшись, Сервис.
— Да, если мне понадобится, ах ты, поваренок! — высокомерно ответил мальчик, нахмурив брови.
— Полно, полно,— поспешно вмешался Гордон.— Приятно или нет — а придется пойти на это. Ведь плита нужна не только для стряпни, она к тому же будет отапливать пещеру. У нас впереди целая зима для того, чтобы расширить помещение, если это возможно. Но прежде всего устроимся во Френч-дене, какой он есть.
Мальчики тут же стали переносить в пещеру койки, устанавливая их в плотный ряд одну к другой. Детей, уже привыкших спать в тесных каютах яхты, это мало смущало. В середине пещеры водрузили обеденный стол из кают-компании, и Гарнетт, которому помогали младшие, таскавшие утварь, расставил посуду. Потом принесли табуретки, плетеные и складные стулья, а также скамейки из кубрика яхты. Со всем этим возились до вечера. А тем временем Моко с помощью Сервиса занимался очень приятным делом. У подножия скалы меж двух больших камней они развели костер из хвороста, который собрали на берегу Уэбб и Кросс. Около пяти часов суп из вяленой говядины уже кипел, распространяя аппетитный запах. На огне жарились мелкие птички, нанизанные на железный прут, и Костару ужасно хотелось обмакнуть сухарь в мисочку, куда стекали сок и жир. Доль и Айверсон старательно крутили вертел, а Фэнн наблюдал за их хлопотами с живым интересом.
Около семи часов вечера все собрались в единственной комнате Френч-дена. Молодежь обильно и вкусно поужинала. Горячий суп, кусок мяса, жаркое из птицы, свежая вода, чуть подкрашенная бренди, сыр и рюмка ликера на десерт вознаградили их за скудное меню последних дней. Невзирая на все трудности положения, малыши развеселились, а Бриан, разумеется, не стал сдерживать их радостный смех.
День выдался утомительный, и всем после еды захотелось спать. Но перед тем, как улечься, Гордон, побуждаемый чувством благодарности, предложил всем вместе пойти на могилу Франсуа Бодуэна, в жилище которого они теперь поселились.
Ночь затуманила очертания озера, последние отсветы дня погасли в зеркале вод. Обойдя скалу, мальчики остановились перед бугорком, на котором стоял небольшой деревянный крест. Малыши, встав на колени, старшие, преклонив голову, вознесли Богу молитву за упокой души умершего.
В девять часов все были уже в постели и, едва натянув на себя одеяла, уснули крепким сном. Только Донифан и Уилкокс, которым пришла очередь дежурить, поддерживали перед входом в пещеру огонь в костре, чтобы отпугивать непрошеных четвероногих посетителей.
С утра девятого мая и в последующие три дня все занимались разгрузкой плота. Ветер с запада уже нанес много туч, предвещая наступление периода дождей, а может быть, и снегопада. Действительно, термометр стоял на нуле, и воздух в верхних слоях, видимо, очень похолодал. Мальчики торопились убрать в пещеру все, что может попортиться, прежде всего — продовольствие и боеприпасы.
В эти дни никто не ходил на охоту в лес, но так как водоплавающей птицы было вдоволь и на озере, и над болотистым левобережьем, Моко не оставался без провизии. Донифан не упускал удобного случая подстрелить бекаса, утку, зуйка или чирка. Однако Гордон с тревогой замечал, сколько тратится пуль и пороха даже при удачной охоте. Он всячески старался беречь боеприпасы, тщательно записывал их расход и настоятельно просил Донифана не стрелять попусту.
— От этого зависит наше будущее,— предостерег он охотника.
— Согласен,— ответил Донифан,— но ведь надо экономить и консервы. Нам без них плохо придется, если появится возможность покинуть остров.
— Покинуть остров? — переспросил Гордон.— Да разве мы сможем построить корабль, который продержится в открытом море?
— А почему бы и нет, если окажется, что материк недалеко от нас? Во всяком случае, я не намерен умирать здесь, как соотечественник Бриана.
— Ладно,— продолжал Гордон.— Но прежде, чем замышлять отъезд, надо привыкнуть к мысли, что нам, быть может, придется прожить здесь долгие годы.
— Вот ты и высказался, Гордон! — вскричал Донифан.— Я уверен, что ты с восторгом основал бы тут колонию!
— Разумеется, если не появится иного выхода.
— Эх, Гордон, я не думаю, чтобы нашлось много сторонников твоей выдумки! Даже твой дружок Бриан...
— У нас еще будет время обсудить все это,— сдержанно ответил американец.— А что касается Бриана, то я хочу сказать тебе, Донифан, что ты несправедлив к нему. Он хороший друг и доказал нам свою самоотверженность.
— Ну, конечно же,— иронизировал тот в свойственной ему насмешливой манере.— Бриан — само совершенство! Собрание всех добродетелей! Настоящий герой!
— Нет, Донифан, у него, как и у всех, есть свои недостатки. Но твое отношение к нему может повести к раздорам, которые еще более осложнят наше положение. Бриана все уважают...
— Уж будто и все?
— Да, во всяком случае, значительное большинство. Я не знаю, почему ты, Кросс, Уилкокс и Уэбб ни в чем с ним не соглашаетесь.
Я говорю тебе это между прочим, Донифан, но уверен, что ты обдумаешь мои слова.
— Все уже обдумано!
Гордон убедился, что заносчивый мальчик не намерен прислушиваться к его советам, и огорчился, предвидя, что такое поведение принесет в будущем серьезные неприятности.
Через три дня разгрузка плота завершилась; оставалось лишь разобрать сам плот, так как брусья и доски могли понадобиться при обустройстве Френч-дена. К несчастью, в пещере не могли поместиться все материалы. Если не удастся расширить помещение, придется строить сарай. А пока оставшийся груз сложили возле выступа утеса и покрыли просмоленным брезентом.
Тринадцатого мая Бриан, Моко и Бакстер занялись плитой, которую пришлось втаскивать в пещеру на катках. Довольно трудным делом была установка дымовой трубы. Но так как известняковая скальная порода оказалась довольно мягкой, Бакстеру удалось пробить в стене отверстие, куда и вывели трубу. И днем, когда юнга разжег огонь в плите, все с удовлетворением убедились, что она прекрасно топится. Тем самым приготовление пищи было обеспечено и в непогоду.
На следующей неделе Донифану, Уэббу, Кроссу и Уилкоксу, к которым присоединился Сервис, удалось вволю поохотиться. Они отправились в березовый лесок, тянувшийся по берегу озера в полумиле от Френч-дена. В некоторых местах обнаружили следы человеческих трудов. Это были ямы, прикрытые переплетенными ветвями, достаточно глубокие, чтобы провалившееся туда животное не могло вылезти. Но ямы явно были вырыты много лет назад. В одной из них лежали останки какого-то зверя, его породу они пытались распознать.
— Во всяком случае, это был большой зверь,— сказал Уилкокс. Спрыгнув в яму, он вытащил оттуда побелевшие от времени кости.
— Видно, это четвероногое. Тут кости всех четырех лап,— добавил Уэбб.
— А не живут ли здесь пятиногие? — пошутил Сервис.— Какой-нибудь баран-феномен[117], или бык-чудо природы?
— У тебя все шуточки, Сервис,— обиделся Кросс.
— Уж и пошутить нельзя? — оправдывался тот,
— Во всяком случае, ясно, что это был очень сильный зверь,— заметил Донифан.— Смотрите, какой толстый череп, какие клыки в челюсти! Пускай Сервис шутит, пусть забавляется насчет балаганных баранов-феноменов и ярмарочных быков-чудес природы. Но я думаю, у него пропала бы всякая охота смеяться, воскресни сейчас это четвероногое.
— Хорошо сказано! — воскликнул Кросс, всегда восхищавшийся репликами своего кузена.
— Ты, значит, думаешь, что это был хищник? — недоверчиво спросил Уэбб.
— Да, несомненно.
— Лев? Или тигр? — допытывался Кросс.
— Ну, тигров и львов здесь не водится. Но думаю — ягуар или пума.
— Надо держать ухо востро,— заметил Уэбб.
— И далеко не заходить,— добавил Кросс.
— Слышишь, Фэнн,— сказал Сервис, обращаясь к собаке.— Здесь бродят крупные звери!
Фэнн ответил веселым беспечным лаем.
— У меня есть мысль,— сказал Уилкокс.— Закроем-ка эту яму новым настилом. Может, еще какая-нибудь живность попадется.
— Как хочешь, Уилкокс,— ответил Донифан.— Я-то больше люблю подстреливать дичь на свободе, чем убивать ее на дне ямы.
В этих словах выразился спортивный дух мальчика. Однако Уилкокс, подавший мысль о западне, оказался практичнее Донифа-на. Товарищи помогли ему нарубить веток и сложить над ямой, прикрыв листвой. Такая ловушка была, конечно, довольно примитивной, однако ею успешно пользуются трапперы[118] в пампасах. Мальчики отметили место западни зарубками на деревьях и возвратились к пещере.
В последующие дни охотничьи походы продолжались. Пернатой дичи было много. Помимо дроф попадались каменные стрижи с белыми точками на крыльях, как у цесарок, целые стаи лесных голубей, довольно вкусные северные гуси. Из четвероногой дичи здесь обитали пищухи — род грызунов, с успехом заменяющих кроликов во фрикасе[119]; мары — разновидность зайцев с рыжим мехом и черной отметиной на хвостике, пекари — маленькие кабанчики и гвазуи — быстроногие пампасские олени. Встречались и броненосцы — своеобразные млекопитающие с чешуйчатым панцирем на спине; их мясо считается деликатесом.
Донифану удалось подстрелить несколько таких зверьков, но добыча не оправдывала истраченных боеприпасов. Замечание Гордона по поводу подобного расточительства Донифан и его товарищи восприняли с явным неудовольствием.
Во время одного из таких походов мальчики набрали много дикого сельдерея, обильно росшего в сырых местах, и кресс-салата, молодые ростки которого — прекрасное средство от цинги. Эту зелень стали регулярно подавать к столу.
Так как мороз еще не сковал реку и озеро, то рыбы хватало. На удочку ловили форель и нечто, похожее на щуку: вкусно, но костисто. Однажды Айверсон, торжествуя, принес большущего лосося, с которым долго боролся, чуть не сломав удилище. Когда рыба косяком пойдет к устью реки, можно будет наловить ее побольше, про запас на зиму.
Несколько раз дети осматривали яму-западню Уилкокса, но она оставалась пустой, хотя туда для приманки положили большой кусок мяса.
Но вот наконец семнадцатого мая произошло знаменательное происшествие.
В тот день Бриан с несколькими мальчиками пошел в лесок поискать у скал поблизости, нет ли там какой-нибудь пещеры годной для склада. Приблизившись к западне Уилкокса, они услышали хриплые крики и помчались туда. К Бриану тотчас присоединился Донифан, который не любил, чтобы его опережали. Остальные, с ружьями наготове, немного поотстали. Фэнн крался, насторожив уши и вытянув хвост. Когда они были шагах в двадцати от ямы, крики возобновились. В настиле зияла дыра. Очевидно, в западню провалилось какое-то животное.
— Пиль, Фэнн! Пиль! — крикнул Донифан.
Собака бросилась вперед, заливаясь лаем, в котором, однако, не слышалось ярости.
Бриан и Донифан, подбежав, наклонились над ямой.
— Идите сюда! — крикнули они.— Скорее!
— Это не ягуар? — спросил Уэбб.
— И не пума? — вторил ему Кросс.
— Да нет же! — ответил, смеясь, Донифан.— Это — двуногое животное! Мы поймали страуса!
Действительно, в яме оказался не кто иной, как страус. Было чему порадоваться: ведь у этой птицы очень вкусное мясо, особенно грудина, где скапливается жирок.
Этот экземпляр оказался сравнительно небольших размеров, с головой, похожей на гусиную, и с мелким беловато-серым оперением и принадлежал к семейству «нанду», распространенному в южноамериканской пампе. Хоть он и не шел в сравнение с крупным африканским страусом, но все же был несомненной достопримечательностью здешней островной фауны.
— Надо взять его живым! — воскликнул Уилкокс.
— Обязательно! — поддержал его Сервис.
— Попробуем,— согласился Бриан.
Птица не могла ни взлететь из ловушки, ни вскарабкаться по ее отвесным стенкам. Уилкокс спустился в яму, и ему удалось, рискуя получить серьезную рану от удара клювом, накинуть на голову страусу свою куртку, а потом связать ему ноги платками. В конце концов общими усилиями нанду вытащили наверх.
— А что мы с ним будем делать? — спросил Кросс.
— Да очень просто,— как всегда, не задумываясь, ответил Сервис.— Отведем его во Френч-ден, приручим и будем на нем верхом ездить! Я возьмусь его обучить. Ведь так же сделал Жак из «Швейцарского робинзона»!
Подобное использование страуса представлялось весьма сомнительным, несмотря на пример из книжки, на которую ссылался Сервис. Тем не менее отвести страуса во Френч-ден оказалось нетрудно.
Увидев нанду, Гордон немного испугался: придется кормить лишний рот! Но потом сообразил, что травы и листьев хватит, и оказал страусу радушный прием. А младшие в восторге любовались диковинной птицей, правда, держась от нее подальше.
А услышав, что Сервис собирается превратить страуса в верховое животное, они наперебой стали умолять, чтобы их покатали на этой лошадке.
— Обещаю, если будете хорошо себя вести, малышня! — согласился Сервис, на которого дети смотрели уже как на героя.
— Мы будем слушаться! — воскликнул Костар.
— Как, и ты туда же, Костар? — лукаво спросил Сервис.— Ты не побоишься залезть на страуса?
— Да... сяду сзади тебя и буду хорошенько держаться...
— Гм, а вспомни, как ты трусил, когда сидел на черепахе!
— Это другое дело,— возразил Костар.— Эта птица ведь не утащит нас в море!
— Зато она может полететь[120],— сказал Доль.
Мальчуганы призадумались...
Гордон и его товарищи собирались после окончательного устройства во Френч-дене установить обдуманный распорядок повседневной жизни, определить круг обязанностей каждого и в особенности не оставлять без внимания младших. Помимо их посильного участия в общем труде, Гордон предложил продолжить их обучение.
— У нас ведь есть книги, мы можем заниматься самообразованием и преподавать младшим,— сказал он.
— Конечно,— поддержал его Бриан.— Ведь если нам удастся в конце концов вырваться с этого острова и вернуться домой, то хоть отставать будем поменьше.
Решили выработать программу занятий, обсудить со всеми, а потом строго соблюдать ее. Ведь зимой в морозные дни, когда наружу носа не высунешь, важно не терять времени даром.
Пока же обитателей Френч-дена более всего затрудняло неудобство общего помещения, в котором они вынуждены были тесниться. Надо было не откладывая найти возможность для расширения пещеры.
Во время последних экскурсий охотники несколько раз осматривали окрестные скалы, ища пещеру для склада. Но поиски оказались безуспешными, пришлось вернуться к первоначальному плану — расширить Френч-ден, продолбив дополнительные помещения в стенах пещеры Бодуэна.
В гранитном массиве это было бы неосуществимо, но известняк легко поддавался кирке. Продолжительность работы значения не имела — будет чем заняться в долгие зимние вечера, если только не помешает обвал или просачивание воды. Бакстер уже сумел расширить входное отверстие и приделать к нему одну из дверей с яхты. Кроме того, слева и справа от входа проделали два узких окна — вернее, амбразуры, благодаря которым помещение стало лучше освещаться и проветриваться.
Уже с неделю как наступило ненастье. На остров обрушились шквалы, но Френч-ден от них непосредственно не страдал. Порывы ветра с дождем и снегом проносились поверх скалистого кряжа с жутким завыванием. Охотники отстреливали дичь только близ озера: уток, бекасов, чибисов, лысух и так называемых зобастых или белых голубей. Озеро и река еще не замерзли, но после бурь в первую же ясную морозную ночь они, конечно, покроются льдом.
Мальчики, вынужденные большую часть времени находиться в пещере, могли заняться расширением своего дома. Первый удар кирки был нанесен двадцать седьмого мая.
— Если мы будем долбить наискосок,— пояснил Бриан,— то, может быть, нам удастся выйти к озеру и сделать второй вход. Оттуда будет удобнее осматривать окрестность, если в плохую погоду один вход занесет, то мы сможем выбраться с другой стороны.
Действительно, пещера изнутри отстояла от восточного берега озера всего на сорок — пятьдесят футов. Значит, надо было, сверившись с компасом, прорыть в этом направлении галерею, работая с осторожностью, чтобы не вызвать обвала. Бакстер предложил продолбить сначала узкий ход по всей длине, а потом уже, увеличив пролом в высоту и ширину, сделать новую пещеру, соединявшуюся с первой коридором; по бокам его можно продолбить одну или две темные кладовые. Этот план помогал испытать прочность скального массива; если произойдет неожиданное просачивание воды, работу можно будет вовремя прекратить.
С двадцать седьмого по тридцатое мая дело шло благополучно. Мягкий известняк поддавался так легко, что его можно было буквально резать ножом. Пришлось ставить деревянные крепления, что тоже не представляло трудности; снаружи принесли необходимые брусья и доски. Скальные обломки сразу же убирали из пещеры, чтобы не загромождать ее. Занимались этим не все разом — места не хватало. Но и остальные не сидели без дела. Лишь только прекращался дождь или снег, Гордон и некоторые другие занимались разборкой плота и настила, которые потребуются для обшивки стен новой пещеры. Надо было также постоянно проверять сохранность материала, сложенного у скалы, ибо просмоленный брезент не слишком надежно защищал от шквалов.
Проход прорыли уже на четыре-пять футов в длину, когда во второй половине дня тридцатого мая случилось нечто неожиданное. Бриан, скорчившись как рудокоп в узкой галерее, вдруг услышал за стеной какой-то глухой шум. Он перестал работать киркой и прислушался. Шум возобновился.
Бриан выскочил из туннеля и рассказал об услышанном Гордону и Бакстеру.
— Обман слуха,— авторитетно заявил Гордон.— Тебе почудилось.
— Полезай туда сам, приложи ухо к стене и прислушайся!
Через несколько минут Гордон вынырнул из прохода.
— Ты был прав,— признал он.— Мне послышалось что-то вроде отдаленного рокота.
Бакстер в свою очередь побывал в галерее и вернулся со словами:
— Что бы это могло быть?
— Представить себе не могу,— признался Гордон.— Надо предупредить Донифана и других.
— Только не малышей,— добавил Бриан.— Они испугаются.
Но в это время к обеду вернулись все остальные, и малыши тоже услышали новость и чуть-чуть встревожились.
Донифан, Уилкокс, Уэбб и Гарнетт по очереди побывали в галерее, но шум прекратился, и они решили, что их товарищам просто послышалось. После обеда работа возобновилась.
Вечером никакого шума слышно не было, но около девяти часов через стену вновь донесся гул. В этот момент забравшийся в проход Фэнн выскочил оттуда весь взъерошенный и, оскалив зубы, залился злобным лаем.
Вот тут младшие перепугались по-настоящему. В воображении каждого английского ребенка всегда живут легенды Севера: гномы, домовые, валькирии, сильфы, ундины и всевозможные духи постоянно бродят вокруг его колыбели. А поэтому Доль с Костаром, да и Дженкинс с Айверсоном буквально дрожали от страха. Тщетно попытавшись успокоить детей, Бриан велел им ложиться в постель, но они уснули очень поздно. И снились им привидения, призраки, всякие сверхъестественные существа, таящиеся в глубинах скал, словом — кошмары.
Старшие продолжали вполголоса разговаривать об этом странном шуме, который привел Фэнна в настоящее бешенство. Наконец усталость взяла свое, они тоже улеглись, и во Френч-дене наступила тишина.
На следующий день, когда Донифан и Бриан забрались в проход, там не слышалось ни звука. Собака не проявляла никакого беспокойства и не кидалась на стену, как накануне.
— Может быть, это журчит скрытый ручей, который проходил через массив? — предположил Донифан.
— Но ведь его то слышно, то не слышно,— возразил Уилкокс.
— Скорее всего, это воет ветер, задувая через какую-нибудь трещину в скалах,— заключил Гордон.
— Давайте поднимемся наверх,— предложил Сервис.— Может, там что-нибудь увидим...
В пятидесяти шагах от входа в пещеру скалистый откос был более пологим; по извилистой ложбинке Бакстер и еще двое-трое мальчиков взобрались на скалу и прошли поверху над Френч-деном до самого входа в пещеру. На этом узком плато, поросшем скудной травой, они не обнаружили ни малейшей трещины, куда могли бы проникать ветер или вода...
Мальчики снова взялись за кирки и работали до конца дня. И тут Бакстер заметил, что стена, ранее глухо отвечавшая на удары, теперь стала звучать гулко, словно за нею была пустота. Может быть, там, дальше — еще одна пещера, откуда и доносился порой этот необъяснимый шум? Такая вероятность очень обнадеживала: ведь в этом случае не пришлось бы долго и тяжко возиться над расширением Френч-дена!
Мальчики принялись долбить особенно усердно, так что к вечеру порядком устали. И тут после окончания работы Гордон обнаружил, что его собака пропала.
Обычно в часы трапезы Фэнн всегда усаживался возле своего хозяина, но теперь его место пустовало. Стали беспокойно звать, но Фэнн не откликнулся. Гордон вышел за дверь, покричал... ответом была тишина.
Донифан побежал по берегу реки, Уилкокс — на озеро. Но следа собаки не обнаружили нигде. Отошли подальше, стали снова кричать и искать, но Фэнн так и не отозвался. Неужели он заблудился? Или, что было вполне вероятно, стал добычей хищников?
Часы показывали половину десятого. Темнота окутала скалы и озеро: пришлось прекратить поиски. Мальчики вернулись в пещеру очень расстроенные: неужели они навсегда потеряли умного и преданного пса!
Кое-кто прилег на койку, остальные уселись у стола, не в силах заснуть. Казалось, что они стали еще более одинокими и заброшенными, еще более отдаленными от семьи и родины.
И тут в тишине снова раздался отдаленный рокот. На этот раз он больше походил на вой, потом как будто послышались стоны. Все это продолжалось не более минуты.
— Это оттуда! Оттуда! — закричал Бриан, бросившись в галерею.
Все вскочили, словно ожидая появления призрака. Младшие дети, испугавшись, спрятались с головой под одеяло.
— Там безусловно есть пещера,— убежденно говорил Бриан, вернувшись.— Вход в нее, должно быть, где-то у подножия скал, в зарослях.
— Там, наверное, прячутся на ночь звери,— сказал Гордон.
— Похоже на то,— откликнулся Донифан.— Завтра с утра пойдем искать.
В этот момент из галереи послышался лай и завывания.
— Это наш Фэнн,— вскричал Гарнетт.— Он там схватился с каким-то зверем!
Бриан снова бросился туда, приложил ухо к стене, но все смолкло... И в течение ночи не слышалось больше ни лая, ни воя.
Наутро мальчики стали обшаривать кусты у скал по берегу реки и со стороны озера, но, не найдя ничего, вернулись и продолжали долбить стену, сменяя друг друга. Время от времени они прислушивались, опасаясь, что в момент, когда кирка пробьет отверстие в новую пещеру, оттуда выскочит какое-нибудь животное. Детей на всякий случай отвели наружу, а Донифан, Уэбб и Уилкокс стояли наготове с револьверами в руках.
И вот около двух часов дня кирка Бриана пробила известняк насквозь, он посыпался вниз, и в стене образовалось довольно большое отверстие. Парнишка вскрикнул и отступил назад, к товарищам, и в этот же момент какое-то живое существо проскользнуло в узкий проход и одним прыжком оказалось в пещере.
Это был Фэнн! Он вернулся!
Прежде всего пес кинулся к ведру с водой и стал жадно пить. Утолив жажду, он завилял хвостом и весело запрыгал около Гордона.
Значит, бояться было нечего. Бриан взял фонарь, и через минуту вместе с Гордоном, Донифаном, Уилкоксом, Бакстером и Моко стоял в темной пещере, в которую не проникал снаружи ни один луч света.
Новый грот был примерно такой же высоты и ширины, что и Френч-ден, но значительно длиннее: его площадь достигала пятидесяти квадратных ярдов. Под ногами, как и в первой пещере, хрустел мелкий песок.
Никакого выхода наружу не просматривалось, и казалось, воздух здесь должен быть спертым. Но фонарь горел очень ярко, значит, воздух все-таки поступал через какое-то отверстие. А как же иначе мог попасть сюда Фэнн?
В этот момент Уилкокс споткнулся о какое-то недвижное, холодное тело. Он ощупал его рукой, а Бриан опустил фонарь пониже.
— Да это же мертвый шакал[121]! — вскричал Бакстер.
— Его придушил наш храбрый Фэнн! — добавил Гордон.— Теперь все объяснилось!
Но раз шакалы устроили себе здесь логово, нужно было обязательно отыскать их лаз. Бриан вышел на берег озера через Френч-ден и пошел вдоль скал, время от времени перекликаясь с товарищами, оставшимися в новой пещере. Благодаря этим сигналам ему в конце концов удалось обнаружить в кустарнике у самой земли узкую щель. Шакалы легко проскальзывали здесь, но когда за ними протискивался более крупный Фэнн, края обрушились, завалив отверстие. Так объяснилось и завывание шакалов, и лай собаки, которая целые сутки не могла выбраться наружу.
Сколько было радости! И Фэнн вернулся, и не нужны были теперь лишние труды! В распоряжении мальчиков оказалась «готовенькая», как выразился Доль, большая пещера, о существовании которой Бодуэн и не подозревал. Получили они и еще одно удобство — второй выход, к озеру. И, собравшись всей гурьбой в новой пещере, огласили ее дружным «ура», к которому присоединился веселый лай Фэнна.
С жаром принялись они за работу, чтобы превратить узкий проход в удобный коридор. Вторая просторная пещера получила название холла. Здесь будет спальня и комната для занятий, а в первой пещере останутся столовая и кухня; там же будет храниться продовольствие.
Принесли и удобно разместили в холле койки, благо на все хватало места. Расставили мебель — диваны, кресла, столики, шкафчики, а также переносные печи из кают и салона яхты. Расчистили лаз со стороны озера, и Бакстер, изрядно потрудившись, приладил к нему дверь. По обеим сторонам этого входа пробили амбразуры-окна, а вечером холл осветили фонарем, подвешенным к своду.
Со всеми эти работами справились за пятнадцать дней. Как раз вовремя, так как после некоторого затишья погода резко ухудшилась. Хотя сильных морозов еще не было, но дул такой яростный ветер, что дальние вылазки стали невозможными. Под шквальными порывами ветра волны озера вздымались словно на море и с грохотом разбивались о берег. Пришлось вытащить ялик далеко на сушу, чтобы его не унесло. Временами вода в реке обращалась вспять, заливая берег чуть ли не до скалы. К счастью, обе пещеры непосредственно не подвергались ярости бури, так как ветер был западный. Переносные печи и кухонная плита, топившиеся припасенными сухими дровами, исправно обогревали помещение.
Теперь, когда о сохранности запасов можно было не беспокоиться, мальчики начали устраиваться поудобнее. Они продолбили по бокам коридора две глубокие кладовые. Одна их них служила специальным хранилищем боеприпасов и закрывалась дверью, чтобы исключить возможность взрыва. Страусу отвели особый закуток, а летом Сервис собирался соорудить ему конуру снаружи. Повседневный стол был обеспечен, хотя охотники подстреливали близ Френч-дена только водяную птицу, болотный привкус которой юнге не всегда удавалось отбить, что вызывало подчас гримасы и протесты.
Когда материальная жизнь наладилась, Гордон приступил к планированию распорядка жизни духовной. Неизвестно, сколько времени придется прожить на острове, и это время нужно употребить с толком. Старшие могут многое почерпнуть из книг судовой библиотеки и одновременно позаниматься с младшими. Так, сочетая приятное с полезным, они проведут долгие зимние дни.
Но, прежде чем обсудить программу занятий, мальчики занялись другим делом. Вечером десятого июня они, собравшись в холле у жаркой печки, заговорили о необходимости дать наименования различным географическим точкам острова.
— Да, да! — воскликнул Айверсон.— Давайте подберем красивые имена!
— Так ведь поступали и настоящие и выдуманные робинзоны,— поддержал его Уэбб.
— А ведь на самом деле, друзья,— сказал Гордон,— кто мы такие?
— Пансион робинзонов! — закричал Сервис.
— Если мы дадим названия всем этим бухтам, рекам, лесам, скалам, озеру, болотам и мысам, нам будет легче здесь ориентироваться,— сказал Бриан.
— Удобно и очень практично,— заметил Гордон.
Теперь оставалось пустить в ход воображение и придумать подходящие к месту названия.
— У нас уже есть Топкая бухта, так пусть она такой и останется,— предложил Донифан.
— Безусловно! — поддержал его Кросс.
— Сохраним и название Френч-дена в память о человеке, жилище которого мы заняли,— добавил Бриан.
Никаких возражений не последовало, даже со стороны Донифана.
— А как назвать нашу речку, впадающую в Топкую бухту? — спросил Уилкокс.
— Зеландской рекой,— предложил Бакстер.— Будет напоминать о нашей стране.
— А озеро? — спросил Гордон.
— Раз река у нас Зеландская,— сказал Донифан,— то назовем его в честь наших родных Семейным озером.
Оба эти названия получили всеобщее одобрение. Вдохновленные любовью к родине, мальчики назвали скальную гряду Оклендской грядой. Пик, с которого Бриан увидел озеро, показавшееся ему океаном, окрестили по его предложению пиком Ложного моря.
Лес, где нашли ямы-западни, получил название лес Западни; а лес между Топкой бухтой и Оклендской грядой — Трясинный лес; болотистая южная часть острова — Южные болота; ручей, перегороженный каменной запрудой,— ручей Запруды; побережье, на которое выбросило яхту,— берег Кораблекрушения; и, наконец, лужайка между рекой и озером, где собирались заниматься гимнастикой,— Спортивная площадка.
Решили также дать имена главным мысам, которые были обозначены на карте Бодуэна: на севере — Северный мыс, на юге — Южный. А три мыса на западном побережье единогласно нарекли Французским, Английским и Американским в честь трех наций, представленных в маленькой колонии.
Колония! Да! Это название предложили, чтобы показать, что их поселение — не временное. Разумеется, инициатива исходила от Гордона, который по-прежнему больше интересовался устройством жизни на новой территории, чем попытками выбраться отсюда. Теперь мальчики стали не потерпевшими крушение, а колонистами острова. Но какого острова? Его тоже предстояло окрестить.
— Послушайте! Я придумал, как его назвать! — заявил Костар.
— Ты? Ты придумал? — иронически спросил Донифан.
— Молодец, малыш Костар! — воскликнул Гарнетт.
— Ну ясно, он предлагает назвать его Детским островом,— хихикнул Сервис.
— Не надо вышучивать Костара,— возразил Бриан.— Послушаем, что он предлагает.
Смущенный мальчик молчал.
— Да говори же, Костар. Я уверен, что у тебя хорошая мысль!
— Так вот,— робко продолжал паренек.— Ведь мы — ученики пансиона Чермен. Назовем же его остров Чермен!
Действительно, лучше нельзя было придумать. Все зааплодировали, и Костар преисполнился гордости. Остров Чермен! Это звучало как достойное географическое наименование, вполне способное фигурировать в будущих атласах.
Наконец процедура наречений закончилась, и мальчики собирались было отправиться спать, но тут Бриан попросил слова.
— Друзья,— сказал он,— не следует ли нам выбрать главу колонии, который будет руководить нами?
— Главу? — быстро переспросил Донифан.
— Да, мне кажется, будет лучше, если кто-то будет руководить всеми. Так делается в разных странах. Почему не быть такому на острове Чермен?
— Правильно! Правильно! Выберем руководителя! — закричали и старшие и младшие.
— Хорошо, выберем главу,— согласился Донифан,— но только на определенный срок, например, на год.
— С правом выбрать его вторично,— добавил Бриан.
— Согласен. Кого же мы выберем? — спросил Донифан с тревогой в голосе.
Самолюбивый мальчик боялся лишь одного: вдруг выберут не его, а Бриана. Но он ошибся.
— Кого выбрать? — повторил Бриан.— Кого же, как не самого благоразумного из нас — нашего товарища Гордона!
— Да! Да! Да здравствует Гордон!
Сначала Гордон хотел было отказаться от этой чести, ибо по натуре был более склонен организовывать, чем командовать, но, подумав о раздорах, которые могут возникнуть между этими подростками, страстными и вспыльчивыми не по годам, он решил, что его авторитет будет небесполезен.
Так Гордон был провозглашен главой маленькой колонии острова Чермен.
В мае на острове Чермен окончательно установилась зима. Она продлится, очевидно, около пяти месяцев, если остров находится в более высоких широтах, чем Новая Зеландия. Поэтому Гордон стремился принять все меры предосторожности, чтобы справиться с тяготами столь долгого периода холодов. Юный американец методично рассчитал, что, поскольку зима началась здесь в мае, соответствующему ноябрю Северного полушария, то окончится она где-то в середине сентября,— да следует еще учитывать грядущие бури периода равноденствия[122], столь частые в этой географической зоне. Значит, молодые колонисты не смогут совершать дальних экспедиций по острову до первых чисел октября.
Чтобы наладить размеренную жизнь во Френч-дене на столь долгий срок, Гордон принялся составлять программу ежедневных регулярных занятий для всех и каждого в отдельности. Он хотел, чтобы все мальчики осознали себя почти взрослыми и поступали соответственно. Но при этом бывшие воспитанники пансиона Чермен будут соблюдать традиции, которые составляют «основу основ» английской школы.
В намечаемой программе обязанности старших и младших, разумеется, были неравны. Из небольшого числа книг научного содержания старшие смогут почерпнуть сравнительно немного. Но ежедневная борьба против трудностей островного существования и обеспечение насущных нужд требовали постоянного напряжения ума, изобретательности, стойкости — все это обогащало их серьезным жизненным опытом.
Поэтому старшие должны были стать не только учителями, но и воспитателями своих младших товарищей.
Помимо обучения предполагалось использовать все возможности для их физической закалки, конечно, не обременяя чрезмерной для их возраста работой. При сносной погоде, тепло одетые, мальчики будут бегать и играть на свежем воздухе и даже трудиться по мере сил каждого из них.
В общем, программа исходила из следующих трех принципов, лежащих в основе английского воспитания: «Если вас отпугивает какое-то дело — выполните его», «Никогда не упускайте случая совершить усилие», «Не презирайте никакого труда — он никогда не бывает бесполезен».
Применение этих принципов на практике укрепляет и тело и душу.
Вот какой распорядок был единодушно утвержден маленькой колонией.
Каждый день — два часа с утра и два часа вечером — идут учебные занятия в холле. Бриан, Донифан, Кросс и Бакстер из пятого отделения, Уилкокс и Уэбб из четвертого будут заниматься с мальчиками из третьего, второго и первого отделений. Они станут преподавать математику, историю и географию, опираясь на свои собственные знания и почерпнув кое-что из библиотечных книг. Это даст им возможность освежить в памяти пройденное в пансионе. Кроме того, два раза в неделю (воскресенье и четверг) предполагалось устраивать собеседования и доклады на темы из истории, науки и даже из области повседневной жизни; старшие, подготовившись, будут вести дискуссию и для саморазвития, и для общего развлечения.
Гордону, как главе колонии, надлежало следить за выполнением программы, которая будет меняться лишь при особых обстоятельствах.
Приняли меры, чтобы вести отсчет времени. На календаре с «Верткой» полагалось регулярно вычеркивать каждый прожитый день, а также аккуратно заводить часы. Календарь доверили Бакстеру, а часы — Уилкоксу. Следить за барометром и термометром поручили Уэббу.
Решили также вести дневник, с тем чтобы заносить все, что уже случилось и что будет происходить во время их пребывания на острове. Делать записи в нем вызвался Бакстер, и колонисты были уверены, что при его аккуратности «Дневник Френч-дена» точно запечатлеет все обстоятельства их жизни.
Оставалось наладить еще одно очень важное и неотложное дело — стирку белья. К счастью, оказался большой запас мыла, однако младшие дети ужасно пачкались, играя на Спортивной площадке или занимаясь рыбной ловлей. Сколько раз Гордон делал им строгие замечания и припугивал наказанием, но, увы... В результате стирка отнимала много времени и сил, и Моко при всей своей сноровке не успевал один справляться с нею. Таким образом старшие нехотя были вынуждены помогать юнге в этом непривлекательном занятии, чтобы содержать в чистоте белье во Френч-дене.
На следующий день после утверждения программы наступило воскресение. Известно, с какой строгостью соблюдается воскресный день в Англии и Америке. В городах, поселках и деревнях жизнь буквально замирает. По обычаю, в этот день запрещаются любые развлечения и увеселения. Нужно не только скучать, но и всем своим видом выражать скуку. Это правило строго предписывается и взрослым и детям. Традиции! Опять эти пресловутые традиции!
Однако на острове Чермен решили немного смягчить эти строгости. И в этот день юные колонисты устроили экскурсию по берегам Семейного озера. Было очень холодно, и после двухчасовой прогулки все с удовольствием вернулись в теплый холл и съели горячий обед, меню которого особенно заботливо составил шеф-повар Френч-дена.
Вечер закончился концертом: аккордеон Гарнетта служил оркестром, а остальные пели более или менее фальшиво с чисто англосаксонской старательностью. Только у одного Жака был довольно приятный голос. Но в силу его теперешнего необъяснимого настроения он не участвовал больше в развлечениях своих товарищей и в этот вечер, как его ни упрашивали, отказался исполнить одну из тех милых детских песенок, которые, бывало, распевал в пансионе.
Воскресный день, начавшийся утром кратким словом «преподобного Гордона», как называл его Сервис, закончился общей молитвой. В десять часов вечера все уже спали крепким сном под охраной Фэнна, на чутье которого можно было положиться в случае приближения опасных посетителей.
В течение июня холода все усиливались. По наблюдениям Уэбба, стрелка барометра опустилась, а термометр показывал десять — двенадцать градусов мороза. Но как только ветер с ледяного юга[123] переходил на западный, становилось немного теплее, и окрестности Френч-дена покрывались толстым слоем снега. Тогда мальчики занимались игрой в снежки, бомбардируя друг друга плотно слепленными белыми комками. Кое-кому при этом попадало по голове, и однажды снежок, неудачно брошенный Кроссом, довольно сильно ударил Жака, не принимавшего участия в игре. Он только наблюдал за проказниками, стоя в стороне, как вдруг вскрикнул от боли.
— Я не нарочно,— оправдывался Кросс. Обычное извинение неловких.
— Ну разумеется,— сказал Бриан, прибежавший на поле сражения, услышав крик брата.— Но все-таки не надо было кидать с такой силой.
— А зачем Жак стоял тут, если он не играет! — возразил Кросс.
— Сколько разговоров из-за пустяковой болячки! — воскликнул Донифан.
— Ну ладно. Это не беда,— ответил Бриан, чувствуя, что его соперник ищет повод к спору.— Только я прошу Кросса в другой раз так не делать.
— О чем это ты его просишь? — насмешливо спросил Донифан.— Ведь он же сказал, что сделал это нечаянно.
— Я не понимаю, зачем ты вмешиваешься,— возразил Бриан.— Это касается только Кросса и меня.
— Ну нет, это касается и меня, если ты разговариваешь в таком тоне,— заявил Донифан.
— Как тебе угодно... и когда угодно,— бросил ему Бриан, скрестив руки на груди.
— Немедленно! — вскричал самолюбивый англичанин.
В этот момент подоспел Гордон — и очень кстати,— чтобы помешать ссоре перейти в драку. Он справедливо назвал зачинщиком Донифана; тот, ворча себе под нос, ушел в пещеру. Но можно было опасаться, что любой другой случай окончится хорошей потасовкой.
Снег шел двое суток не переставая. Чтобы позабавить младших, Сервис с Гарнеттом слепили здоровенного снеговика с большой головой, огромным носом и ртом до ушей — настоящее пугало! И надо сознаться, что днем Костар и Доль еще осмеливались кидать в него снежки, но, когда сгущались сумерки, поглядывали на уродливого гиганта с опаской.
— У-у, трусишки! — кричали им, храбрясь, Айверсон и Дженкинс, но и сами побаивались, пожалуй, не меньше своих товарищей.
В конце июня этим забавам пришел конец. Снега нанесло глубиной в три-четыре фута, так что ходить стало почти невозможно. Отойдя всего на сотню шагов от Френч-дена, всякий рисковал не вернуться назад. Юные колонисты вынуждены были просидеть в пещере, не выходя наружу, несколько дней, до девятого июля. Но учебные занятия от этого не пострадали. В назначенные дни происходили и диспуты, в которых особенно блистал Донифан благодаря своему природному красноречию и широкой образованности. Но только зачем он так возгордился! Ведь эта заносчивость заслоняла его лучшие качества!
Хотя свободные от занятий часы приходилось проводить в холле, самочувствию мальчиков это не вредило: обе пещеры хорошо проветривались. Забота о здоровье была на первом месте. Ведь если кто-нибудь заболеет, то как и чем его лечить! К счастью, хвори ограничивались несколькими насморками и болью в горле, которые быстро проходили благодаря отдыху и горячему питью.
Пришлось решать еще одну важную проблему. Необходимую для обитателей Френч-дена воду обычно черпали из реки во время отлива, когда она теряет солоноватый привкус. Но после того как поверхность реки полностью замерзнет, доставать ее таким путем будет нельзя.
Гордон посоветовался с Бакстером, своим «домашним инженером», и тот, пораздумав, предложил соорудить подземный водопровод, проложив в нескольких футах под берегом свинцовую трубу, взятую из туалета «Верткой», прямо на кухню, чтобы вода не замерзала. Это была очень трудная задача, но в конце концов Бакстер с ней справился, и после неоднократных попыток вода пошла во Френч-ден. Что касается освещения, то масла для фонарей пока хватало, но с весны надо будет раздобыть какой-нибудь жир либо делать свечи из сала, которое накапливал Моко.
Затруднения возникли и с пропитанием маленькой колонии, поскольку охота и рыбная ловля прекратились. Правда, отдельные назойливые животные иногда забредали на Спортивную площадку, но то были шакалы, которых Донифан и Кросс отгоняли выстрелами. Однажды заявилась целая стая — двадцать шакалов, так что пришлось забаррикадировать оба входа в пещеры. Вторжение оголодавших хищников было очень опасным. Но Фэнн вовремя поднял тревогу, и шакалы не осмелились напасть на Френч-ден.
В этих обстоятельствах Моко был вынужден пользоваться продовольственными запасами с яхты, которые старались по возможности беречь. Гордон очень неохотно разрешил их тратить и с грустью видел, как росла в его записной книжке колонка расхода продуктов, а графа прихода не пополнялась. Слава Богу, оставался еще порядочный запас уток и дроф, которые в наполовину сваренном виде хранились в герметически закупоренных бочонках. В распоряжении Моко было еще довольно много лососины в рассоле. Но не надо забывать, что во Френч-дене надо было прокормить пятнадцать ртов, да еще с аппетитом мальчиков от восьми до четырнадцати лет!
Тем не менее этой зимой они не совсем были лишены свежего мяса. Уилкокс, очень увлекавшийся придумыванием всякого рода охотничьих уловок, устроил на берегу озера ловушки. Собственно говоря, это были обыкновенные ямы, прикрытые кусками дерева, но кое-какие зверьки сюда все же попадались. Кроме того, Уилкокс наставил на берегу реки сети на птиц, подвесив на высоких шестах рыболовные снасти. Когда птицы Южных болот стаями перелетали с одного берега на другой, то многие из них попадались в ячейки этих длинных сетей. Правда, часть из них выпутывалась, но все же бывали дни, когда таким образом удавалось наловить пернатой дичи на две трапезы.
Много возни было также с кормежкой нанду. Следует заметить,— что бы там ни говорил Сервис, специально занимавшийся его «воспитанием»,— приручить страуса никак не удавалось.
— Какой скакун из него выйдет! — часто повторял мальчик, хотя до сих пор оставалось неясно, как он усядется на эту птицу. А пока Сервису приходилось приносить для нанду ежедневную порцию травы и кореньев, выкапывая их из-под снега. Но он сделал бы что угодно, лишь бы получше накормить своего любимца. И если нанду за зиму немного похудел, то не по вине своего верного хранителя, и можно было надеяться, что весной страус снова будет в форме.
Рано утром девятого июля Бриан, выйдя из Френч-дена, заметил, что ветер снова дул с юга. Стало так зябко, что он поспешил вернуться в холл и рассказал Гордону о похолодании.
— Этого надо было ожидать,— ответил глава колонии.— Я не удивлюсь, если зима продлится еще несколько месяцев.
— А это значит, что «Верткую» отнесло к югу дальше, чем мы думали,— заметил Бриан.
— Безусловно,— подтвердил Гордон.— И однако, в нашем атласе нет ни одного острова на границах антарктического моря.
— Это просто необъяснимо, и я даже не представляю, в какую сторону двигаться, если нам удастся покинуть Чермен.
— Покинуть наш остров? — воскликнул правитель.— Значит, ты по-прежнему об этом думаешь, Бриан?
— По-прежнему. Если бы мы только смогли построить суденышко, которое хоть как-то держалось бы в море, я, не колеблясь, пустился бы в разведку.
— Ладно, ладно,— проговорил Гордон.— Но спешить некуда. Подождем, пока не устроим как следует нашу маленькую колонию...
— Ох, мой милый Гордон,— вздохнул его собеседник.— Ты забываешь, что там у нас остались родители, семьи...
— Ну конечно, конечно! Но ведь все-таки нам тут не так уж плохо! Дела идут на лад... и я иногда спрашиваю себя, чего же нам здесь недостает?
— Многого недостает,— отвечал Бриан, которому не хотелось продолжать этот разговор.— Вот, например, сейчас у нас почти нет топлива.
— Ну, знаешь, мы еще не все леса острова сожгли!
— Да, но пора запасаться дровами, они уже на исходе.
— Сегодня же займемся этим! — решил Гордон.— Посмотри-ка на термометр.
Внутри помещения было всего пять градусов тепла, хотя плита в столовой пылала вовсю, да и в холле топились обе печи. А выставленный наружу термометр показал семнадцать градусов ниже нуля.
Это был крепкий мороз, который, безусловно, усилится, если несколько недель простоит сухая и ясная погода. Поэтому сразу же после завтрака, около десяти часов утра, все собрались за дровами в лес Западни.
В штиль можно почти безбоязненно переносить очень сильные холода. А когда лицо и руки обжигает резкий ветер, от него не укроешься. К счастью, в тот день царило почти полное затишье, и в морозном воздухе небо было таким ясным и чистым! Вместо рыхлого снега, в котором еще накануне вязли по колено, нога теперь ступала по твердому словно металл насту. Имея лыжи или, еще лучше, санки с оленьей либо собачьей упряжкой, можно было бы за несколько часов объехать все замерзшее Семейное озеро. Но сейчас мальчикам было не до дальних прогулок; требовалось лишь добраться до соседнего леска.
Однако переносить во Френч-ден дрова на руках или таскать их на спине — долгий и тяжкий труд. И тут у Моко родилась прекрасная мысль: перевернуть большой и прочный обеденный стол ножками вверх и, превратив его в повозку, тащить по замерзшей земле.
Так и сделали. Четверо старших впряглись в эти импровизированные сани при помощи веревок, и мальчики всей гурьбой отправились в лес Западни.
Младшие, разрумянившись, с покрасневшими носами, прыгали впереди, как щенята, по примеру Фэнна. Время от времени они для забавы вскакивали на стол, возясь и шлепая друг друга. Их веселый смех и крики звонко разносились в сухом холодном воздухе.
Все было ярко и бело кругом, от Оклендской гряды до озера. Деревья застыли, разукрашенные инеем, их ветви сверкали хрусталем, словно декорации волшебной сказки.
Донифан и Кросс прихватили с собой ружья, что было весьма предусмотрительно, ибо на снегу оказались следы когтистых зверей — отнюдь не шакалов.
— Скорее всего, это дикие кошки,— предположил Гордон.— Но они так же опасны, как пумы.
— Ну, если это всего только кошки! — отозвался Костар, пожав плечами.
— Но ведь тигры — тоже кошки,— возразил Доль.
— Правда ли, Сервис,— спросил тогда Костар,— что кошки такие злые?
— Еще бы! — отвечал Сервис.— Они загрызают детей, как мышей!
Его ответ отнюдь не успокоил Костара.
Быстро пройдя полмили до леса, юные дровосеки принялись за работу. Они валили не слишком высокие деревья и обрубали мелкие ветви, которые быстро сгорают, не давая тепла, тогда как поленья долго сохраняют жар. Тяжело груженные «сани» скользили так легко, а мальчики тянули так усердно, что еще до полудня успели сделать две ездки.
После второго завтрака они снова отправились за дровами и прекратили работу только около четырех часов пополудни, когда стало смеркаться. Все очень устали, однако, отдохнув, принялись пилить стволы, колоть дрова и складывать поленья, так что проработали до самого вечера.
Шесть дней без перерыва трудились дровосеки и запаслись топливом на несколько недель. Конечно, все дрова не могли поместиться в кладовых, и поэтому на открытом воздухе у скалы сложили большую поленницу.
Пятнадцатого июля пошел дождь, но не затяжной, потом ветер снова задул с юго-востока, и наступили такие холода, что Гордон строго запретил малышам выходить наружу. В первую неделю августа температура упала до двадцати семи градусов мороза. Даже при недолгом пребывании на холоде выдыхаемый воздух быстро сгущался, превращаясь в морозную пыль. Нельзя было брать металл голой рукой — ее обжигало как огнем. Принимали все меры к тому, чтобы во Френч-дене держалась сносная температура.
Это были очень тяжелые две недели. Всех угнетал недостаток свежего воздуха и отсутствие моциона[124]. Бриан с тревогой всматривался в побледневшие рожицы младших детей, но, к счастью, кроме неизбежных насморков и кашля, никто серьезно не захворал.
К шестнадцатому августа ветер подул с запада, и мороз стал быстро слабеть. Теперь термометр показывал двенадцать градусов ниже нуля, что было вполне терпимо.
Тогда Донифан, Бриан, Уилкокс, Уэбб и Бакстер решили отправиться в Топкую бухту. Выйдя рано утром, можно успеть вернуться в тот же день. Надо было посмотреть, нет ли в бухте тюленей. Кроме того, требовалось сменить флаг на мачте, наверняка превратившийся в лохмотья после зимних бурь. Они также собирались прибить к мачте дощечку с указанием местоположения Френч-дена, на случай, если какие-нибудь мореходы, увидев флаг, высадятся на берег.
Гордон дал разрешение на этот поход, но настоятельно требовал вернуться до наступления ночи. И девятнадцатого августа еще до рассвета маленький отряд пустился в путь. На небе, озаренном бледными лучами луны в ее последней четверти, не было ни облачка. Прошагать шесть миль до бухты не составляло труда для молодых ног после вынужденного длительного отдыха, и мальчики шли очень быстро. Топкое место в Трясинном лесу замерзло, и не пришлось делать обходного крюка. Таким образом, еще до девяти часов утра Донифан с товарищами вышли на побережье.
— Смотрите, сколько тут птиц! — воскликнул Уилкокс.
И он показал на рифы, где расположилось несколько сот забавных существ, похожих на больших уток, с длинным вытянутым, как раковина моллюска, клювом. Они испускали пронзительные неприятные крики.
— Выстроились, как солдатики на смотру перед генералом! — сказал Сервис.
— Это пингвины,— пояснил Бакстер.— На них не стоит патроны тратить! Мясо у них жирное и прогорклое!
Глупые птицы, стоявшие почти вертикально на своих отнесенных назад лапках, даже не пытались двинуться с места, так что не представляло труда просто перебить их палками. Может быть, у Донифана и возникло желание устроить такое побоище, но, поскольку Бриан промолчал, пингвины остались целы.
Но тут оказались и другие морские обитатели — тюлени, жир которых сгодился бы на освещение будущей зимой. Их было много. Они нежились на прибрежной полосе, покрытой толстым слоем льда. Для успешной охоты необходимо было отрезать им дорогу к морю, зайдя со стороны рифов. Но когда Бриан и другие подошли поближе, тюлени большими скачками двинулись прочь от берега и вскоре скрылись в воде. Для их отстрела, очевидно, придется устроить специальную экспедицию.
Подкрепившись прихваченной провизией, мальчики стали осматривать бухту на всем ее протяжении.
Белый снежный ковер расстилался от устья Зеландской реки до мыса Ложного моря. Кроме пингвинов и некоторых других морских птиц — буревестников, чаек и бакланов, остальные пернатые, по-видимому, улетели с моря во внутреннюю часть острова в поисках пищи. Снег на побережье достигал двух-трех футов толщины, и последние обломки яхты исчезли под этим толстым покровом. Водоросли, оставшиеся на берегу за чертой прибоя, свидетельствовали о том, что приливы периода равноденствия не слишком далеко заливали бухту.
Море по-прежнему было пустынным до самого горизонта, а за ним, где-то в сотнях миль вдали, находилась Новая Зеландия, которую они все еще надеялись когда-нибудь увидеть.
Бакстер вывесил на мачте новый флаг и прибил дощечку, на которой указал, что пещеры Френч-дена находятся в шести милях вверх по реке. Затем, в час дня, они двинулись в обратную дорогу. По пути Донифан подстрелил несколько пигалиц и чибисов, и около четырех часов, когда начало темнеть, группа возвратилась во Френч-ден. Гордону рассказали о тюленях в бухте, и он решил устроить охоту на них, когда позволит погода.
Зима подошла к концу. В последние дни августа и в начале сентября постоянно дул ветер с моря, прошли сильные ливни, и после них стало быстро теплеть. Снег растаял, на озере с оглушительным треском ломался лед. Нерастаявшие льдины поплыли вниз по реке, громоздясь друг на друга; образовался затор, который рассосался только к десятому сентября.
Так миновала их первая зима. В маленькой колонии все были здоровы и прилежно учились, и Гордону не приходилось упрекать отстающих.
Десятого сентября исполнилось полгода с того дня, когда яхта «Верткая» потерпела крушение у рифов острова Чермен.
С наступлением весны юные колонисты собирались предпринять несколько походов, задуманных в долгие зимние месяцы. Было совершенно ясно, что к западу от острова нет никакой суши. Согласно карте Франсуа Бодуэна, эти безбрежные просторы окружали их и с севера, и с востока, и с юга. Но все-таки какая-то земля могла находиться поблизости; ведь у француза не было ни бинокля, ни подзорной трубы, а с вершины Оклендской гряды невооруженным глазом нельзя было рассмотреть ничего далее нескольких миль. У мальчиков были нужные оптические приборы, и, быть может, им удастся увидеть то, что было недоступно взору потерпевшего крушение на «Дюге-Труэне». Центральная часть острова Чермен, где находился Френч-ден, отстояла от изрезанного восточного берега всего на двенадцать миль. Безусловно, стоило предпринять туда экспедицию. Но до этой дальней разведки необходимо было обследовать местность между Оклендской грядой, Семейным озером и лесом Западни, посмотреть, есть ли здесь полезная растительность и какова дичь. Такой поход был назначен на начало ноября.
Однако, хотя календарная весна уже началась, на острове Чермен этого не чувствовалось. Весь сентябрь и первую половину октября стояла ненастная погода, с холодами и непрестанно меняющимися ветрами. В этот период равноденствия то и дело налетали шквалы, такие же свирепые, как и тот, что полгода назад унес «Верткую» в океан. Вся скалистая гряда, казалось, дрожала под яростными порывами ветра с Южных болот, приносившего ледяное дыхание вод Антарктики. Несколько раз вихрь вышибал дверь кухни и выстуживал обе пещеры. Колонистам в борьбе с ним пришлось гораздо труднее, чем в тридцатиградусные морозы.
В довершение всех этих невзгод совершенно исчезла дичь, по-видимому, найдя укрытие в других, защищенных от ветра, частях острова. Ушла в глубину и рыба, спасаясь от бушующих волн у побережья реки и озера.
Однако во Френч-дене не сидели сложа руки. Поскольку снег сошел и стол уже не мог служить дровнями, Бакстер попытался соорудить повозку, воспользовавшись двумя колесами брашпиля яхты. Эта возня отняла у него много сил и напрасно потраченного времени, чего легко избежал бы опытный мастер. Колеса были зубчатые, и Бакстер сначала тщетно пытался обломать их зубцы. Но в конце концов пришлось плотно забить между ними клинья из твердого дерева, а сверху надеть металлический обод. Потом колеса соединили железной перекладиной, и на этой оси прочно закрепили дощатую платформу. Повозка, конечно, вышла примитивная, но все же она послужила колонистам. Разумеется, за неимением лошади, мула[125] или осла, тащить ее приходилось самым крепким ребятам. Вот если бы удалось изловить и приручить какое-нибудь четвероногое! Но, по-видимому, животный мир острова Чермен был более богат пернатыми, чем жвачными. Кроме того, они, судя по страусу Сервиса, не очень-то поддавались дрессировке.
Действительно, упрямый нанду по-прежнему оставался диким. Он никого не подпускал к себе, отбивался ногами и клювом, все время пытался оборвать привязь, и, если бы ему это удалось, только бы его и видели! Но Сервис все еще надеялся приручить нанду по примеру Жака, героя книги «Швейцарский робинзон». Однако несмотря на все его усилия, на страуса не действовали ни ласка, ни строгость.
— Но ведь все-таки,— сказал как-то раз Сервис, вновь ссылаясь на роман,— Жаку удалось сделать из своего страуса верховую лошадку!
— В книге это так,— ответил ему Гордон.— Но между Жаком и тобой, Сервис, есть та же разница, что между его страусом и твоим.
— Какая же?
— А просто — разница между вымыслом и реальностью.
— Все равно,— вскричал Сервис,— я справлюсь с моим страусом, или он мне скажет, почему...
— Честное слово,— сказал, смеясь, Гордон,— я меньше удивлюсь, если он заговорит, чем тому, что ты с ним сладишь!
Но несмотря на шутки своих товарищей, Сервис твердо решил объездить нанду, как только позволит погода. По примеру известного вымышленного героя, он сшил для страуса упряжь из парусины и соорудил капюшон с наглазниками. Жак управлял своим двуногим конем, опуская то левый, то правый наглазник. Почему же это не получится и у Сервиса? Мальчик даже сделал ошейник из троса, с трудом надев его на страуса, который охотно обошелся бы без этого украшения. А вот капюшон на него нацепить никак не удавалось.
Так протекали дни в учении и в заботах о внутреннем благоустройстве Френч-дена, в котором пришлось сидеть безвылазно. Наконец ненастье равноденствия закончилось, солнце стало греть все жарче, ветер стих. В середине октября земля нагрелась и зазеленели деревья и кустарники. Теперь мальчики могли весь день находиться на свежем воздухе.
Теплую одежду — суконные брюки, фуфайки, шерстяные куртки — вычистили, починили и сложили в сундучки, а юные колонисты переоделись в более легкое платье и радостно приветствовали весну. Их не оставляли надежды на возможные счастливые перемены судьбы. А вдруг в эти края доберется какой-нибудь корабль, и моряки, проплывая мимо острова, увидят флаг и высадятся на берег...
Во второй половине октября охотники совершили несколько вылазок в районе двух миль вокруг Френч-дена. Поскольку надо было строго экономить порох и пули, Уилкокс наставил силков, куда попадались дрофы и пищухи, а изредка и мары — рыжие зайцы. Приходилось осматривать силки по нескольку раз в день, так как шакалы и дикие кошки часто уничтожали пойманную дичь, опережая охотников. Эти звери порой сами оказывались в старых и вновь выкопанных ямах-западнях на опушке леса. Иногда мальчики видели следы более крупных хищников, но те не показывались; однако охотники всегда были настороже. Донифан подстрелил несколько пекари и маленьких оленей гвазуи. За нанду никто не гонялся ввиду сомнительных успехов Сервиса в их приручении.
В этом все смогли убедиться утром двадцать шестого октября, когда упрямый дрессировщик все-таки решил прокатиться на своем страусе, на которого наконец напялили упряжь и капюшон. Все собрались на Спортивной площадке полюбоваться на интересное зрелище. Младшие смотрели на Сервиса с завистью, смешанной с беспокойством, и в решающий момент так и не осмелились попросить, чтоб он взял их покататься. Старшие только пожимали плечами. Гордон пытался было отговорить Сервиса от опасной затеи, но тот заупрямился, и в конце концов ему предоставили свободу действий.
Гарнетт и Бакстер крепко держали страуса, глаза которого были прикрыты наглазниками. Сервису после нескольких неудачных попыток удалось сесть на него верхом и крепко сжать с боков коленями. Затем он не очень уверенным голосом скомандовал:
— Пускайте!
Нанду, ничего не видя, сначала не двинулся с места. Но как только ездок приподнял наглазники при помощи веревки, которая служила и уздечкой, он высоко подпрыгнул и стремглав кинулся к лесу.
Сервис уже не мог управлять своим скакуном, летящим как стрела. Тщетно пытался он остановить нанду при помощи наглазников; мотнув головой, страус сбросил капюшон, повисший у него на шее, которую Сервис обхватил обеими руками. Затем сильный толчок сбросил незадачливого всадника, и он упал на землю в тот самый момент, когда нанду добрался до леса и скрылся меж деревьев.
Товарищи кинулись поднимать Сервиса; тот, к счастью, свалился на густую траву и не расшибся.
— Глупая птица! Глупая птица! — твердил он смущенно.— Попадись ты мне только!
— Ну уж теперь он никогда тебе не попадется,— ответил Донифан, которому доставляло удовольствие посмеяться над товарищем.
— Видно, твой друг Жак был наездником получше тебя,— сказал Уэбб.
— Это потому, что я не совсем приручил своего нанду,— оправдывался Сервис.
— Да и не мог ты его приручить,— сказал Гордон.— Утешься, Сервис, с этим нанду ничего нельзя было поделать. И запомни, что в романе о швейцарском робинзоне чему-то можно верить, а чему-то нельзя.
Так окончилось это приключение, а малышам не пришлось сожалеть, что они не покатались на страусе.
В первых числах ноября погода уже позволяла предпринять экспедицию на несколько дней, чтобы обследовать все западное побережье озера до его северной оконечности. Хотя жара еще не настала, но при безоблачном небе было вполне возможно провести несколько ночей на открытом воздухе.
Решили, что в поход отправятся охотники вместе с Гордоном, а колония останется на попечении Бриана и Гарнетта. Позже, к осени, Бриан собирался обследовать противоположную сторону озера, либо проехав туда на ялике вдоль берега, либо переплывя близ Френч-дена, где ширина его, согласно карте Бодуэна, не превышала четырех-пяти миль.
Итак, утром пятого ноября Гордон, Донифан, Кросс, Уилкокс, Уэбб, Бакстер и Сервис отправились в путь. Хотя Моко оставался во Френч-дене, юным путешественникам не грозила опасность питаться кое-как. Сервису, который часто помогал юнге на кухне, предстояло показать свои кулинарные способности, для чего он и попросился в экспедицию. Кто знает, может быть, он заодно надеялся отыскать своего страуса...
Гордон, Донифан и Уэбб взяли с собой ружья, у остальных были револьверы; захватили также охотничьи ножи, два топорика. Стрелять собирались только для самозащиты, а также в крайнем случае для охоты, если нельзя будет добыть пищу иным путем. Для этой цели Бакстер взял лассо и бола, с которыми некоторое время упражнялся. Он был скромным, но ловким и сообразительным пареньком и довольно быстро научился управляться с этим охотничьим снаряжением. Правда, до сих пор он тренировался только на неподвижных предметах, и неизвестно, удастся ли ему поймать убегающее животное.
Гордон прихватил также надувную лодочку, которая складывалась как чемодан и весила не более девяти фунтов. На карте были указаны два водных потока — впадающий и вытекающий из озера; если их нельзя будет перейти вброд, тогда пригодится лодочка.
Судя по карте Бодуэна, копию которой Гордон взял с собой, западный берег Семейного озера тянулся примерно на восемнадцать миль по изогнутой линии. Поэтому на путь туда и обратно потребуется не менее трех дней, если не случится задержки.
Быстрым шагом мальчики двинулись по песчаному берегу, оставляя слева от себя лес Западни. Фэнн бежал впереди как разведчик.
Через две мили они оказались уже за пределами зоны, куда обычно ходили на охоту. Далее побережье поросло пучками очень высокой и жесткой травы контадерос, и идти здесь приходилось не так скоро. Но сожалеть об этом не пришлось, так как Фэнн внезапно сделал стойку перед отверстиями полудюжины подземных норок, очевидно, почуяв там каких-то зверьков. Донифан уже взял ружье на изготовку, но Гордон остановил его:
— Побереги заряд, Донифан. Прошу тебя, побереги заряд!
— Но, может быть, там наш завтрак, Гордон,— возразил охотник.
— А может, и ужин,— добавил Сервис, наклонившись над норкой.
— Если там кто-то есть,— сказал Уилкокс,— то мы заставим их вылезти, не тратя зря пороху!
— Каким же образом? — спросил Уэбб.
— Выкурим их оттуда, как это делают с хорьками и лисами!
Уилкокс быстро собрал сухой травы и поджег ее перед входами в норки. Через минуту оттуда выскочило с десяток полузадохшихся грызунов, которые тщетно пытались убежать. Это были кролики тукутукас. Сервис и Уэбб прикончили нескольких ударами топориков, а еще трех загрыз Фэнн.
— Будет чудесное жаркое! — воскликнул Гордон.
— Берусь его приготовить,— вскричал Сервис, которому не терпелось приступить к обязанностям шеф-повара.— Если хотите — то немедленно!
— Нет, на первом привале,— решил Гордон.
Через полчаса они вышли из зарослей контадерос. Далее по берегу тянулась полоса дюн из мельчайшего песка, который вздымался при малейшем дуновении ветра. Здесь полоса Оклендской гряды отошла более чем на две мили к западу, поскольку она тянулась наискосок от Френч-дена к Топкой бухте. Вся эта часть острова была покрыта густым лесом, через который Бриан с товарищами во время своей первой экспедиции прошел на озеро и где протекал ручей, названный позже ручьем Запруды. На карте было указано, что этот ручей впадает в озеро; к его устью мальчики добрались в одиннадцать часов утра, пройдя в общей сложности шесть миль.
Здесь они сделали привал под большой зонтичной сосной и разожгли костер между двумя камнями. Вскоре парочка кроликов, которых Сервис ободрал и выпотрошил, жарилась под его неусыпным наблюдением на веселом огне, а Фэнн, сидя рядом, с наслаждением нюхал запах дичи.
Поварской дебют[126] Сервиса оказался удачным, тем более что вкусное мясо отдавало ароматическими растениями, которыми питались грызуны.
Плотно пообедав, мальчики перешли ручей Запруды вброд. Далее берег оказался заболоченным, так что охотникам пришлось отойти к опушке леса. Там росли великолепные деревья: буки, дубы, березы и сосны различных пород. Здесь водилось множество птиц: черные сороки с красным гребешком, мухоловки с белым хохолком, корольки и поползли с щебетом перелетали с ветки на ветку, а зяблики, жаворонки и дрозды заливались пением и свистом. В вышине неба парили кондоры, ястребы и хищные орлы, часто встречающиеся у берегов Южной Америки.
Вспоминая о Робинзоне Крузо, Сервис пожалел, что на острове нет попугаев. Если не удалось приручить страуса, то, быть может, эта птица оказалась бы не такой своенравной? Но, увы, ни одного попугая на глаза не попалось!
В общем было много всякой дичи: и мары, и броненосцы, и особенно — тетерева. Гордон не мог отказать Донифану в удовольствии подстрелить довольно большого пекари.
До пяти часов они шли вперед, не удаляясь от опушки в глубину леса, когда им преградил путь другой поток, шириной примерно в пятьдесят футов. Эта река вытекала из озера и впадала в Тихий океан за Топкой бухтой, огибая северную оконечность Оклендской гряды.
Гордон решил заночевать здесь; за день прошагали двенадцать миль — вполне достаточно. Реку решили окрестить Стоп-рекой, потому что сделали здесь привал.
Разбив лагерь на берегу, они поужинали опять-таки кроликами. Но усталость брала верх над голодом: рты жевали, а глаза слипались. И, разведя большой костер, все улеглись вокруг него, завернувшись в одеяла, а Донифан и Уилкокс по очереди дежурили, поддерживая огонь, чтобы отпугивать хищников.
Ночь прошла спокойно, и на рассвете экспедиция двинулась дальше.
На этот раз в речке брода не было, так что воспользовались надувной лодкой. На этом легком суденышке пришлось переправляться по одному, что заняло больше часа времени, но зато ни боеприпасы, ни провизия не промокли. Фэнн, не опасаясь замочить лапы, бросился в воду и в два счета очутился на другой стороне.
Заболоченное побережье здесь закончилось, так что мальчики смогли вернуться к озеру, куда добрались к восьми часам утра и, перекусив, пошли дальше, на север.
Однако не было никаких признаков того, что они приближаются к северной оконечности Семейного озера: горизонт на востоке все еще представлялся линией между небом и водой. Но вот наконец после полудня Донифан, посмотрев в бинокль, сказал:
— Виден другой берег.
Действительно, вдали над водой показались верхушки деревьев.
— Давайте не останавливаться,— предложил Гордон.— Доберемся до цели, пока не стемнеет.
Бесплодная равнина, на которой кое-где возвышались дюны да торчали пучки камыша и тростника, тянулась к северу, насколько хватало глаз. По-видимому, эта область острова Чермен представляла собой пустынное песчаное пространство в полном контрасте с зеленеющим лесом центральной части, и Гордон справедливо окрестил местность Песчаной пустыней.
К трем часам дня уже ясно обрисовался противоположный берег, который закруглялся примерно в двух милях к северо-востоку. Казалось, здесь не обитает ни одного живого существа, кроме океанических птиц — бакланов, буревестников и нырков, которые летали над прибрежными скалами.
Если бы «Верткой» привелось разбиться здесь, то потерпевшие крушение, увидя эту бесплодную землю, решили бы, что не найдут никаких средств к существованию. Напрасно искали бы они удобного пристанища наподобие Френч-дена и после утраты яхты остались бы без приюта.
Стоило ли идти дальше, чтобы целиком осмотреть эту часть острова, казавшуюся необитаемой? Не лучше ли направить вторую экспедицию обследовать восточное побережье озера, где могут оказаться леса с новыми богатствами? К тому же если остров Чермен все-таки расположен поблизости от Латиноамериканского континента, то он должен находиться именно на востоке.
Однако, по предложению Донифана, решили все же дойти до оконечности озера, которая, очевидно, была уже недалеко, поскольку оба берега сходились все ближе и ближе. И в начале сумерек мальчики сделали остановку на берегу небольшого ручья, пробивавшегося в северном конце Семейного озера.
Здесь не было ни деревца, ни даже кустика высокой травы, ни сухого мха или лишайника. За отсутствием горячего пришлось подкрепиться захваченной провизией, а ложем им послужил песок, на котором разостлали одеяла.
Этой ночью ничто не потревожило тишины Песчаной пустыни.
В двухстах шагах от ручейка была довольно высокая дюна. С этого наблюдательного пункта хорошо просматривались окрестности. С восходом солнца Гордон и его товарищи поспешили подняться туда и навели подзорные трубы на север. Но если Песчаная пустыня простиралась вплоть до океанского побережья, как указывалось на карте, то невозможно было увидеть отсюда край морского горизонта, который находился более чем в двенадцати милях к северу и семи милях к востоку. Следовательно, идти в ту сторону бесполезно.
— Ну,— сказал Кросс.— Что теперь будем делать?
— Пойдем назад,— ответил Гордон.
— Сперва позавтракаем,— поспешил заявить Сервис.
— Накрывай на стол! — пошутил Уэбб.
— Не пойти ли нам во Френч-ден другой дорогой? — предложил Донифан. И, встретив поддержку Гордона, продолжал: — Мне кажется, надо обойти озеро с противоположного берега. Тогда мы полностью выполним свою задачу.
— Это будет слишком длинный путь,— возразил Гордон.— По карте получается, что там придется пройти тридцать, а то и сорок миль, если даже не встретится никаких препятствий. Во Френч-дене будут очень тревожиться, и не стоит причинять им столько волнений.
— Но все-таки,— стоял на своем Донифан,— ведь рано или поздно придется разведать эти места.
— Конечно,— согласился Гордон.— Но я собираюсь вскоре устроить туда специальную экспедицию.
— Однако,— вмешался Кросс,— Донифан прав. Ведь интересно было бы пойти другой дорогой.
— Верно,— подтвердил Гордон.— И поэтому я предлагаю дойти по берегу озера до Стоп-реки и, переправившись прямо к Оклендской гряде, возвращаться вдоль нее до самого Френч-дена.
— А зачем идти к реке по берегу? Ведь мы уже там были,— возразил Уэбб.
— В самом деле, Гордон,— настаивал Донифан,— почему бы не отправиться более короткой дорогой — через эти пески и потом через лес Западни?
— Потому что нам все равно надо будет переправляться через Стоп-реку,— ответил Гордон.— Вчера мы перебирались в спокойном месте, а ниже течение может оказаться бурным, и тогда нам придется трудно. Будет благоразумнее не забираться в глубь незнакомого леса, пока не окажемся на той стороне.
— Всегда ты осторожничаешь, Гордон,— не без насмешки в голосе бросил Донифан.
— Осторожность никогда не мешает,— откликнулся тот.
Спустившись с дюны, мальчики перекусили сухарями с холодной дичью, свернули одеяла, подхватили ружья, мешки и быстрым шагом направились по вчерашней дороге. Денек выдался чудесный: легкий ветерок едва рябил воды озера. Гордон надеялся, что такая погода продержится еще, ибо рассчитывал добраться до Френч-дена к вечеру следующего дня.
С шести до одиннадцати часов утра они легко прошли девять миль до Стоп-реки. По дороге Донифан подстрелил двух хохлатых дроф с черным опереньем, расцвеченным красными перышками по спине и белыми снизу. Удача порадовала не только охотника, но и Сервиса, всегда готового ощипать, выпотрошить и изжарить любую птицу. Это он и сделал часом позже, когда путешественники переправились через реку в надувной лодочке.
— Ну вот мы и в лесу,— сказал Гордон.— Надеюсь, что Бакстер найдет случай пустить в дело лассо и бола.
— До сих пор они еще никаких чудес не совершили,— возразил Донифан, который презирал все охотничьи хитрости, кроме огнестрельного оружия.
— Да ведь на птицу они не годятся,— возразил Бакстер.
— Птицы или четвероногие — а у меня к этим штукам доверия нет.
— И у меня тоже,— поддакнул Кросс, всегда готовый поддержать кузена.
— Подождем, по крайней мере, чтобы Бакстер смог показать себя,— ответил Гордон.— Я-то уверен, что у него ловко получится!
И если в будущем у нас иссякнет порох, лассо и бола всегда найдутся!
— Да вот дичь-то у нас, пожалуй, иссякнет! — парировал неисправимый Донифан.
— Ну, посмотрим,— заключил спор Гордон.— А пока — позавтракаем.
Приготовление завтрака затянулось, потому что Сервис хотел зажарить дрофу «как следует». И надо сказать, что для утоления аппетита семерых проголодавшихся мальчиков этой птицы хватило только потому, что она была весьма внушительных размеров. Ее съели до последнего кусочка, вернее — до последней косточки, которые Фэнн сгрыз все до единой.
Покончив с завтраком, Гордон с товарищами углубился в еще не изведанные леса, пересекаемые Стоп-рекой, уходящей на северо-запад вплоть до впадения в Тихий океан за мысом Ложного моря. Поэтому Гордон решил повернуть от реки в сторону, поскорее добраться до скал и, следуя вдоль их подножия на юг, вернуться во Френч-ден.
Итак, сориентировавшись по компасу, Гордон пошел на запад. Здесь лес рос гуще, чем у Западни, но идти оказалось легче, так как было меньше кустарника и травяных зарослей. Порой меж буками и березами открывались поляны, залитые солнечными лучами. Среди зелени деревьев и трав пестрели яркие краски диких цветов. Здесь росли великолепные крестовники на высоких, в два-три фута, стеблях. Сервис, Уилкокс и Уэбб нарвали цветов и украсили ими свои куртки.
По пути Гордон сделал полезное открытие; его познания в ботанике уже неоднократно помогали маленькой колонии. Тут его внимание привлек густой кустарник с небольшими листиками. На его ветвях, усеянных шипами, росли плоды величиной с орех.
— Смотри-ка, ведь, если не ошибаюсь, это трулеа,— вскричал он.— У индейцев они в большом ходу.
— Если это едят — попробуем, благо бесплатно! — откликнулся Сервис.
И, прежде чем Гордон успел остановить его, мальчик сорвал и раскусил парочку. Но тут же скорчил такую гримасу, что его товарищи покатились со смеху, пока Сервис отплевывался, потому что терпкий плод обжег ему язык.
— И ты еще сказал, Гордон, что это едят! — вскричал он.
— Я этого не говорил,— возразил тот.— Индейцы путем брожения делают из него напиток, который нам пригодится, когда кончится запас бренди. Только надо употреблять его понемногу, потому что он сильно пьянит. Наберем немного этих трулеа и попытаемся приготовить во Френч-дене.
Плоды трудно было срывать из-за шипов, но, постучав по веткам, мальчики посшибали их на землю и набрали полную сумку. Немного дальше они нарвали стручков другого южноамериканского кустарника, так называемого альгароббе, дающего — также посредством брожения — чрезвычайно крепкий напиток. На сей раз Сервис остерегся пробовать стручки на зуб, и хорошо сделал: в первый момент альгароббе кажется сладковатым, но потом во рту появляется очень болезненная сухость, и без привычки нельзя безнаказанно грызть эти семена.
Последнее, еще более важное открытие сделали во второй половине дня, не доходя четверти мили до массива Оклендской гряды. Здесь характер леса изменился. Было больше прогалин, и благодаря обилию воздуха и солнечных лучей растительность расцвела особенно пышно. Величественные деревья высотой от шестидесяти до восьмидесяти футов раскинули свои широкие кроны, в которых щебетало множество птиц. Тут возвышался замечательно красивый южный бук, круглый год сохраняющий зеленую листву. Рядом кучками стояли не столь высокие, но тоже прекрасные деревья винтере. Их кора заменяет корицу и могла бы пригодиться шеф-повару колонии для приправ.
Здесь Гордон опознал пернеттиа — так называемое «чайное дерево» высоких широт, ароматная листва которого дает настой очень полезного и вкусного питья.
— Вот и нашлась замена чаю! — сказал Гордон.— Наберем немного этих листьев, а позже специально придем сюда, чтобы сделать запас на всю зиму.
Примерно в четыре часа дня мальчики добрались до скального массива; здесь он был не столь высок, как у Френч-дена, но такой же обрывистый и неприступный. Впрочем, это не имело никакого значения для путников, которые не собирались через него перебираться.
Пройдя еще около двух миль вдоль кряжа, они услышали журчание пенистого потока, сбегающего из узкого ущелья; его легко было перейти вброд.
— Это, наверное, тот самый ручей, который мы встретили в нашу первую экспедицию на озеро,— сказал Донифан.
— Тот, что был перегорожен камешками? — спросил Гордон.
— Ну да, потому мы и назвали его ручьем Запруды.
— Давайте перейдем на ту сторону,— сказал Гордон.— Уже пять часов, и лучше провести ночь около ручья под прикрытием больших деревьев. Если ничего не случится, я надеюсь, завтра вечером мы будем спать на наших койках во Френч-дене.
Сервис занялся приготовлением ужина. Опять жареная дрофа. Снова и снова — жаркое! Но было бы несправедливо упрекать за это Сервиса, не имевшего никакой возможности разнообразить меню.
Пока он стряпал, Гордон и Бакстер отправились в лес; один — чтобы поискать новые растения, другой — пустить в дело лассо или бола — хотя бы для того, чтобы положить конец шуточкам До-нифана. Не прошли они и сотни шагов, как Гордон, жестом поманив к себе товарища, молча показал ему на группу животных, пасшихся на поляне.
— Козы? — прошептал Бакстер.
— Во всяком случае, похоже на то,— ответил Гордон.— Попробуй-ка поймать!
— Живыми?
— Да, живьем. Хорошо, что с нами нет Донифана! А то бы он уже подстрелил одну, а остальные убежали бы. Давай тихонько подойдем поближе, да чтобы они нас не заметили.
С полдюжины грациозных животных, щипавших траву, пока не встревожились. Но вот одна из них, видимо, самка, стала принюхиваться и, предчувствуя опасность, насторожилась. Вдруг раздался резкий свист, и в воздухе пронеслись шары бола, ловко пущенные сильной рукой Бакстера с расстояния двадцати шагов. Бола закрутилась вокруг ног козы, а остальные животные из маленького стада мгновенно скрылись в густом лесу.
Гордон и Бакстер кинулись к упавшему животному, тщетно старавшемуся выпутаться. Козу крепко схватили, не дав убежать, а вместе с ней в их руки попали и двое козлят, инстинктивно жавшихся к матери.
— Ура! — вскричал Бакстер, ставший красноречивым от радости.— Ура! Это действительно козы?
— Думаю, скорее, вигони.
— А молоко они дают?
— Безусловно!
— Тогда пусть будут вигони!
Гордон не ошибся — вигони действительно похожи на коз. Но у них длинные ножки, короткая, тонкая, шелковистая шерсть и маленькая головка без рожек. Эти животные обитают преимущественно в пампе и на территориях Магелланова пролива.
Можно себе представить, какой прием был оказан Гордону и Бакстеру, когда они вернулись в лагерь с вигонью на веревке и с двумя козлятами под мышкой. Детеныши были еще сосунками, вероятно, их можно будет легко приручить. Быть может, это уже зачаток будущего стада, столь нужного для колонии! Разумеется, Донифан сожалел об упущенном выстреле, но, когда дело касалось поимки живьем, он должен был признать, что бола сработали лучше ружья.
Обед, вернее, ужин прошел весело. Вигонь, привязанная к дереву, снова стала щипать траву, а малыши прыгали около нее.
Однако ночь была отнюдь не такой безмятежной, как в Песчаной пустыне. Оказалось, что эту часть леса навещали хищники пострашнее шакалов. Примерно в три часа ночи раздался не характерный шакалий вой, перемежающийся тявканьем, а грозное рычание. Донифан, дежуривший у костра с ружьем в руках, сначала не хотел будить товарищей, но от этого громкого рыка они и сами проснулись.
— Что там такое? — спросил Уилкокс.
— Поблизости бродит стая хищников,— ответил Донифан.
— Наверное, ягуары или пумы! — предположил Гордон.
— Одни других стоят!
— Не совсем так, Донифан, пума не так страшна, как ягуар, но в стае они очень опасны.
— Мы готовы к встрече,— хладнокровно ответил Донифан.
И он взял ружье на изготовку, а его товарищи схватились за револьверы.
— Стреляйте только наверняка,— предупредил Гордон.— Надеюсь, что огонь помешает им подойти ближе!
— Они уже рядом! — вскрикнул Кросс.
Действительно, стая была уже где-то по соседству с лагерем, судя по бешенству Фэнна, которого Гордон с трудом удерживал. Но в сплошной тьме леса невозможно было разглядеть крадущихся животных.
Очевидно, хищники по ночам приходили сюда на водопой и, найдя место занятым, выражали свое негодование устрашающим рычанием. Ограничатся ли они этим, или придется отражать яростное нападение?
Внезапно шагах в двадцати от костра во тьме вспыхнули две яркие светящиеся точки, и в тот же момент раздался выстрел Донифана. Ответом на гром и вспышку было сильнейшее завывание. Сам Донифан и его друзья стояли, взведя курки, готовые открыть огонь, если звери ринутся на лагерь.
Бакстер, выхватив из огня пылающую головню, сильно швырнул ее в ту сторону, откуда сверкнули горящие как уголь глаза. Хищники, один из которых был, безусловно, ранен, отступили.
— Они удрали! — закричал Кросс.
— Туда и дорога! — откликнулся Сервис.
— А может, они вернутся? — спросил Уэбб.
— Маловероятно,— ответил Гордон.— Но придется бодрствовать до утра.
Накидав хвороста в костер, мальчики поддерживали яркий огонь до первых лучей зари. Утром они покинули лагерь и пошли в лес посмотреть, не лежит ли там труп убитого зверя.
В двадцати шагах от костра на земле темнело большое кровавое пятно. Раненый хищник ушел, но, вероятно, его легко было бы обнаружить, пустив по следу Фэнна. Однако Гордон счел бесполезным и небезопасным забираться в лесную глушь. Поэтому так и не выяснилось, были ли это ягуары, пумы или еще какие-нибудь не менее опасные звери. Гордон и его товарищи остались живы и невредимы — это было главное!
В шесть часов утра двинулись дальше. Нельзя было терять времени, если мальчики хотели пройти за день девять миль, которые отделяли ручей Запруды от Френч-дена. Сервису и Уэббу поручили нести козлят, а вигонь-матка послушно шла за Бакстером, тянувшим ее за веревку. Дорога была довольно однообразной. Слева — почти непроницаемая завеса деревьев, иногда прерывавшаяся просветом полянок; справа — подножие зубчатой скальной стены, повышающейся к югу.
В одиннадцать часов утра сделали привал, но, чтобы не терять времени на стряпню, закусили провизией из мешков и отправились дальше. Шли быстро и, казалось, больше задержек не будет, когда в три часа пополудни своды деревьев вновь огласил ружейный выстрел.
Донифан, Уилкокс и Кросс вместе с Фэнном двигались в сотне шагов впереди остальных своих товарищей, которые не могли их видеть. Но зато услышали крики:
— На вас!.. На вас!..
Очевидно, это было предупреждением Гордону, Сервису, Уэббу и Бакстеру. И тут же им навстречу выбежало какое-то большое животное.
Бакстер мгновенно раскрутил свое лассо над головой и сделал бросок. Да так ловко, что скользящая петля затянулась на шее животного. Мощный пленник, наверное, потащил бы за собой Бакстера, но остальные трое, схватившись за длинный ремень, удержали его и закрутили о ствол дерева.
Почти тотчас же показались Уилкокс и Кросс с Донифаном, который воскликнул с досадой:
— Проклятое животное! И как это я промахнулся!
— Зато Бакстер не промахнулся,— ответил Гордон.— И мы взяли зверя живым! Целым и невредимым!
— А какой толк, если его все равно надо пристрелить! — буркнул Донифан.
— Пристрелить? — воскликнул Гордон.— Пристрелить, когда он нам так кстати! Он будет у нас тяжести возить!
— Этот...— всплеснул руками Сервис.
— Да! Это гуанако. Такие животные служат тягловым скотом в Южной Америке,— пояснил Гордон.
Как бы ни был полезен гуанако, Донифан все равно жалел, что не застрелил его. Но он остерегся сказать об этом и стал вместе со всеми разглядывать нового представителя животного мира острова Чермен.
Хотя в естественно-научной классификации гуанако причисляют к семейству верблюдов, он отнюдь не походит на одноименное животное, столь распространенное в Северной Африке. Гуанако со своей рыжеватой шерстью в белых пятнах, тонкой шеей, изящной головой, длинными и сравнительно тонкими ногами — что свидетельствует о проворстве животного — может сравниться в резвости с самыми лучшими рысаками американской породы. Он безусловно мог бы участвовать в скачках, если его приручить и выездить. Подобное с успехом делают на гасиендах[127] аргентинской пампы. Ведь это довольно смирное существо, и пойманный гуанако отнюдь не пытался сопротивляться. Когда Бакстер расслабил душившую петлю, животное легко пошло на лассо как на длинном аркане.
Таким образом, экскурсия на север Семейного озера оказалась весьма полезной для колонии. Поимка гуанако и вигони с детенышами, находка чайного дерева, трулеа и альгароббе — все это обещало заслуженно горячий прием Гордону и особенно Бакстеру, который, не обуреваемый тщеславием, как Донифан, ничуть не возгордился своими успехами. Во всяком случае, Гордон был рад, что бола и лассо смогут успешно послужить колонистам. Конечно, Донифан был метким стрелком, на которого при случае можно было рассчитывать, но его сноровка каждый раз требовала расхода пороха и пуль. Поэтому Гордон собирался уговорить других ребят потренироваться с этими охотничьими приспособлениями.
Сервиса так и подмывало взобраться на гуанако и явиться домой верхом на «замечательном скакуне». Но Гордон категорически возражал:
— Надо сначала приучить животное к упряжи. Я думаю, он не будет сильно брыкаться,— рассуждал он.— Но если и не позволит оседлать себя, то, во всяком случае, повозку передвигать будет. Терпение, Сервис, не забывай урока, что задал тебе страус!
По карте оставалось всего четыре мили до Френч-дена, и мальчики торопились добраться туда засветло. Около шести часов вечера они были у пещеры. Костар, игравший на Спортивной площадке, увидел их первым. Прибежавшие тут же Бриан и остальные колонисты встретили благополучное возвращение экспедиции дружным «ура»!
Во время отсутствия Гордона дела во Френч-дене шли своим чередом, и по возвращении глава колонии мог лишь похвалить Бриана, к которому младшие искренне привязались. Высокомерный и завистливый Донифан по-прежнему не замечал добрых черт натуры Бриана, а Уилкокс, Кросс и Уэбб, находившиеся под его влиянием, разделяли эту неприязнь к молодому французу, столь отличавшемуся от своих товарищей-англичан характером и манерой поведения. Впрочем, Бриан не обращал на это внимания. Он поступал так, как считал должным, никогда не заботясь о том, что думают другие. К тому же его больше всего беспокоило необъяснимое поведение Жака. Он снова стал расспрашивать его, но получил тот же уклончивый ответ:
— Да нет же... нет... со мной ничего...
— Ты опять молчишь! — воскликнул Бриан.— Все грустишь, замыкаешься в себе! Да поделись же со мной! Облегчи душу нам обоим! Послушай, я ведь твой старший брат и имею право знать, что с тобой происходит! Что тебя так мучает?
— Брат,— ответил Жак, не в силах больше выносить своих тайных угрызений.— То, что я сделал... Ты, может быть, ты один простишь меня... но другие...
— Другие? — вскричал Бриан.— Что это значит?
На глазах мальчика выступили слезы, но, несмотря на настойчивость брата, он лишь прибавил:
— После... ты узнаешь... потом...
Такие ответы могли лишь усилить тревогу Бриана. Он хотел во что бы то ни стало дознаться, что произошло с Жаком. И как только вернулся Гордон, Бриан рассказал ему о вынужденном полупризнании брата и попросил самого Гордона вмешаться.
— К чему это? — рассудительно ответил Гордон.— Пусть Жак поступает по своей совести. Да и что он мог такого натворить? Пустяк какой-нибудь, важность которого парнишка преувеличивает. Подожди — он сам признается.
На следующий день после возвращения экспедиции, девятого ноября, колонисты вновь принялись за работу. Дел хватало. Прежде всего надо было пополнять истощавшиеся запасы провизии. Правда, в силки, расставленные по берегу озера, кое-что и попадалось, но не хватало крупной дичи. Нужно было вырыть большие ямы, чтобы ловить вигоней, пекари, гвазуи, не тратя на них пороха. Этим делом старшие занимались весь ноябрь.
Пойманных в экспедиции гуанако и вигонь с детенышами временно держали под деревьями рядом с Френч-деном, привязав их на длинные веревки, чтобы те могли свободно пастись. Но еще до зимы необходимо было поместить их в надежное укрытие. Гордон решил построить стойло и загон с высоким частоколом у подножия скал со стороны озера, чуть подальше от входа в пещеру.
Под руководством Бакстера оборудовали настоящую строительную площадку. Мальчики более или менее ловко управлялись с плотничьими инструментами из мастерской яхты: кто рубил, кто пилил, кто орудовал теслом[128]. Не всегда и не сразу все удавалось, но они не унывали и трудились усердно.
Нарубив деревьев подходящей толщины, молодые строители обтесали их и прочно вкопали в землю, обнеся этим частоколом довольно большой участок, на котором можно было содержать с дюжину голов скота. Эти колья прочно скрепили поперечинами, так что ограда могла устоять против любых попыток хищников перепрыгнуть или свалить ее. Стойло сколотили из обшивки шхуны, что избавило юных плотников от необходимости стругать доски — работа чрезвычайно трудная в данных условиях. Крышу покрыли толстым просмоленным брезентом, хорошо закрепив его от порывов ветра. Часто сменяемая подстилка, свежая трава, листья и мох в качестве корма, который необходимо запасти заранее,— вот все, что требовалось для содержания домашних животных в хорошем состоянии. Заботы о скотном дворе поручили Гарнетту и Сервису. Те вскоре были вознаграждены за свои труды, убедившись, что гуанако и вигонь с каждым днем становятся все более ручными.
Вскоре в стойле появились новые обитатели. Сначала им стал второй гуанако, попавшийся в западню, а потом парочка вигоней — самец и самка, которых поймали Бакстер и Уилкокс, быстро научившийся бросать бола. Подвернулся даже страус, которого пригнал Фэнн. Но вскоре все убедились, что второй не лучше первого: несмотря на все усилия Сервиса, этот нанду тоже не поддавался воспитанию.
Пока строился загон, вигоней и гуанако каждый вечер отводили на кухню. Крики шакалов, тявканье лис, рычание хищников раздавались по ночам слишком близко от Френч-дена.
Пока Сервис и Гарнетт занимались животными, Уилкокс и еще несколько мальчиков ставили силки и ловушки, которые надо было обходить ежедневно. Нашлось занятие и для Дженкинса с Айверсоном: поскольку в силки попадались дрофы, фазаньи курочки, цесарки и тинамусы, потребовался и птичник, который устроили в углу загона. Присмотр за птицей поручили детям, и они с увлечением отдались делу. Таким образом в распоряжении Моко было теперь не только молоко, но и яйца, и он с удовольствием готовил бы всякие сладкие блюда, но... Гордон потребовал беречь сахар. И лакомые кушанья позволялись только по воскресеньям и праздничным дням.
Однако, быть может, удастся найти что-то, заменяющее сахар? Сервис со своими книгами о робинзонах уверял, что нужно только поискать. Итак, Гордон стал искать и в конце концов обнаружил в зарослях леса Западни группу деревьев с узорчатыми листьями, которые через три месяца, то есть в начале осени, окрасятся в красивый багряный цвет.
— Это клены! — вскричал он.— Сахарные клены!
— Деревья из сахара? — спросил Костар.
— Нет, лакомка! Я сказал: сахарные, то есть дающие сахар. Перестань облизываться!
Это было одно из важнейших открытий с тех пор, как колонисты обосновались во Френч-дене. Надрезав клены, мальчики получили сок, который, сгущаясь, давал сладкий сироп, хотя и уступающий в сахаристости тростнику и свекле, но, во всяком случае,— много вкуснее березового сока!
Получив сахар, нетрудно сделать и ликер. Моко раздавил семена трулеа и альгароббе тяжелым деревянным пестом и поставил бродить. В результате получилась спиртная жидкость, которой можно будет подслащивать напитки, если не хватит кленового сока. Листья чайного дерева оказались не хуже ароматного китайского чая. Во время походов в лес мальчики не упускали случая нарвать их как можно больше.
Короче говоря, остров Чермен давал своим новым обитателям если не излишнее, то, во всяком случае, необходимое. Единственное, чего, к сожалению, не хватало,— это свежих овощей. Приходилось довольствоваться консервированными; в запасе еще оставалось около ста банок, и Гордон экономил их как только мог. Бриан пытался культивировать одичавший ямс, несколько клубней которого покойный француз посадил у подножия утеса. Но то была тщетная попытка. К счастью, сельдерей, в изобилии росший на берегу озера, с успехом заменял другие огородные растения, и его не надо было экономить.
С наступлением тепла мальчики расставили на берегу озера сети для птиц. В них попадались куропатки и мелкие перелетные пташки. Донифану хотелось поохотиться на раздолье Южных болот по ту сторону Зеландской реки. Но было рискованно заходить далеко в эти трясины, значительную часть которых во время приливов заливало морем и водами озера.
Уилкокс и Уэбб изловили довольно много агути[129], чье суховатое мясо по вкусу напоминало нечто среднее между крольчатиной и свининой. Этих быстроногих грызунов трудно поймать на бегу даже с помощью Фэйна. Но, когда они сидят в норках, достаточно посвистать, чтобы выманить их к выходу. Юным охотникам попадались также скунсы, росомахи и зориллос — разновидность куниц с красивым черным в белую полоску мехом. Но все эти зверьки распространяли сильное зловоние.
— И как только они сами могут переносить такой запах? — спросил однажды Айверсон.
— Что ж, дело привычки! — ответил Сервис.
В Семейном озере водились крупные форели, которые, однако, даже после жаренья сохраняли солоноватый привкус. В Топкой бухте среди водорослей у рифов всегда можно было наловить уйму трески. А в сезон, когда лосось поднимается вверх по течению Зеландской реки, Моко собирался засолить впрок эту прекрасную рыбу.
С весны по просьбе Гордона Бакстер стал делать луки из гибких ветвей ясеня и стрелы из тростника с гвоздем вместо наконечника. При помощи лука и стрел Уилкокс и Кросс, самые меткие стрелки после Донифана, время от времени убивали мелкую пернатую дичь.
Хотя Гордон всегда пугался излишней траты боеприпасов, обстоятельства заставили отказаться от обычной бережливости. Седьмого декабря Донифан отозвал его в сторонку и заявил:
— Гордон, нас изводят шакалы и лисы. Ночью они целыми стаями рвут силки и уничтожают попавшуюся дичь. Надо с этим покончить раз и навсегда!
— А нельзя ли заманить их в ловушки? — спросил Гордон, видя, к чему клонит Донифан.
— Ловушки? — переспросил Донифан, отнюдь не утративший своего презрения к столь вульгарным охотничьим приемам.— Это еще годится для глупых шакалов. А лисы — совсем другое дело. Они очень хитры и недоверчивы. Несмотря на все предосторожности Уилкокса, наш птичник рано или поздно будет опустошен — одни перья останутся!
— Ну что ж, раз это необходимо,— согласился Гордон.— Я выдам несколько десятков патронов. Только уж вы не промахивайтесь!
— На этот счет будь спокоен, Гордон. Сегодня же ночью мы устроим засаду и стольких перебьем, что они долго не осмелятся и носу показать.
Действительно, с этой расправой нельзя было медлить. Южноамериканские лисы считаются умнее и изворотливее своих европейских сородичей. Они устраивают настоящие бойни домашних животных, умудряются даже перегрызать ременные привязи лошадей и скота на пастбищах.
К ночи Донифан, Бриан, Уилкокс, Уэбб и Бакстер отправились в чащобу кустарника на берегу озера; Фэнна они с собой не взяли, он только спугнул бы лис, а гоняться за ними не имело смысла.
Около одиннадцати часов они засели в зарослях дикого вереска. Ночь была очень темной, и царила такая тишина, что можно было услышать шелест сухой травы под лапами подкрадывающейся лисы. Около полуночи Донифан безмолвно предупредил жестом о появлении стаи, пробиравшейся на водопой к озеру. Охотники подождали, пока на берегу не собралось около двадцати лисиц, которые постепенно приближались, опасливо озираясь, словно чувствуя засаду. По сигналу Донифана все разом открыли стрельбу. Охотники били метко: пять-шесть лис сразу рухнули на землю, а остальные, в большинстве случаев смертельно раненные, обезумев, заметались в разные стороны. На заре мальчики подобрали с десяток убитых лис.
Это истребление продолжалось три последующие ночи, и в результате маленькая колония избавилась от хищных разбойников, к тому же приобрела до полусотни прекрасных серебристо-серых меховых шкурок.
На пятнадцатое декабря был назначен большой поход в Топкую бухту. Погода стояла отличная, и Гордон разрешил отправиться всем без исключения, к огромной радости малышей. Главной целью похода была охота на тюленей. После долгой зимы осветительные средства колонии были на исходе. От запаса свечей, изготовленных французским моряком, осталось всего две-три дюжины. А бочонки с маслом почти все опустели. Надо было запастись тем горючим материалом, который могла предоставить сама природа,— тюленьим жиром. Если бы удалось удачно поохотиться на этих животных, которые в летнее время приплывали на полосу рифов в Топкую бухту, то мальчики с избытком обеспечили бы себе освещение на всю зиму. Но следовало торопиться, ибо вскоре тюлени уйдут южнее, в антарктические воды.
К этой экспедиции тщательно подготовились. Сервис и Гарнетт сумели приучить обоих гуанако к упряжи. Бакстер соорудил для них недоуздки из парусины; если на гуанако еще нельзя было ездить верхом, то, по крайней мере, они вполне могли тащить повозку. Все лучше, чем впрягаться в нее самим!
Телегу загрузили — помимо оружия, инструментов и провизии — большим котлом и полудюжиной пустых бочонков для тюленьего жира. Гораздо удобнее разделывать туши на месте, чем тащить их во Френч-ден и отравлять там воздух скверным запахом.
Колонисты выступили в поход с восходом солнца, и первые два часа все шло довольно гладко, хотя повозка двигалась не так уж быстро из-за колдобин на берегу Зеландской реки. Гораздо труднее стало продвигаться лесом, меж деревьев, когда пришлось огибать трясину. У Доля и Костара заныли ноги, и Гордон по просьбе Бриана разрешил им присесть на повозку.
Около восьми часов утра, когда гуанако с трудом тащились мимо трясины, Кросс и Уэбб, шедшие немного впереди, подняли крик, зовя Донифана, за которым побежали и остальные.
В самой середине болота, развалясь, лежало какое-то огромное животное, тотчас опознанное юным охотником. Это был толстый розовый гиппопотам[130], с счастью для него, успевший скрыться в мутной воде прежде, чем Донифан выстрелил. Впрочем, зачем было и стрелять!
— Что это за толстенное животное? — спросил Доль, испугавшись одного его вида.
— Это гиппопотам,— ответил Гордон.
— Какое смешное название!
— Это вроде как речная лошадь,— пояснил Бриан.
— Да ведь он нисколько не похож на лошадь! — возразил Кросс.
— По-моему,— заявил Сервис,— лучше бы назвать его «свинопотам»!
Это замечание, не лишенное справедливости, очень насмешило малышей.
Примерно в начале одиннадцатого часа повозка выехала на побережье Топкой бухты, и Гордон устроил стоянку недалеко от устья, в том месте, где находился лагерь мальчиков во время разборки яхты.
Около сотни тюленей плескались или грелись на солнце у рифов, а многие нежились на береговом песке за линией прибоя. Очевидно, они не привыкли к присутствию человека, а вернее всего, никогда его не видели. Поэтому тюленье стадо не выставило сторожей на случай опасности, как обычно поступают морские животные, которых промышляют в арктических или антарктических водах.
Но прежде чем начать охоту, колонисты устремили взоры на океан, широко расстилавшийся перед бухтой от Американского мыса до пика Ложного моря. Он как всегда был пустынен; еще раз пришлось убедиться, что трассы судов пролегают вне здешних вод.
И все-таки существовала вероятность, что какие-то корабли случайно могли проходить в виду острова. Вот если бы установить наблюдательный пункт на Оклендской гряде да втащить на нее маленькую пушку яхты, еще остававшуюся на берегу, то это привлекло бы больше внимания, чем мачта. Но ведь нельзя же постоянно днем и ночью сидеть на скале, вдалеке от Френч-дена! Даже Бриан, не перестававший думать о возвращении на родину, признал это невозможным.
После завтрака на скорую руку, когда полуденное солнце выманило на берег большинство тюленей, девять старших мальчиков стали готовиться к охоте; младшие остались на попечении Моко вместе с Фэнном, которого нельзя было подпускать к тюленьему стаду. Охотники взяли огнестрельное оружие и порядочный запас патронов; в этот раз Гордон не поскупился.
Надо было прежде всего отрезать тюленей от моря. Донифан, руководивший всей операцией, предложил пройти вниз по реке до самого ее впадения в море, а оттуда осторожно пробраться по линии прибрежных скал, чтобы окружить песчаную полосу. Вскоре этот маневр был успешно выполнен, и охотники расположились полукольцом на расстоянии тридцати — сорока шагов друг от друга. Затем по сигналу Донифана они разом вскочили и открыли огонь.
Каждый выстрел нашел свою жертву. Оставшиеся в живых тюлени забили хвостами, приподнялись на ластах и большими прыжками стали уходить к морю. По ним успешно стреляли вслед; особенно отличился Донифан. Вся охота закончилась буквально за несколько минут, пока последние уцелевшие тюлени не скрылись под водой, за рифами. На берегу осталось около двадцати убитых и раненых животных.
Таким образом, экспедиция удалась полностью, и охотники, вернувшись к стоянке, разбили лагерь под деревьями.
После отдыха они занялись весьма отталкивающим, но необходимым делом, в котором приняли участие все, начиная с Гордона. Прежде всего надо было вытащить на берег туши тех убитых тюленей, которые застряли на рифах — труд нелегкий, хотя животные были не особенно крупными. В это время Моко, разведя костер меж двух камней, поставил на огонь котел с пресной водой, набранной в реке во время отлива. Тюленей разрубали на куски по пять-шесть фунтов и бросали в котел; после нескольких минут кипения на поверхность поднимался светлый жир, который постепенно сливали в бочонки. Варящееся тюленье мясо издавало отвратительный запах, так что все зажимали носы — но не уши, что позволяло слышать шуточки, отпускавшиеся во время этого занятия. Даже изысканный «лорд Донифан» не ворчал и не уклонялся от работы, продолжавшейся и на следующие сутки.
На исходе второго дня Моко собрал несколько сот галлонов[131] жира. Этого было достаточно, чтоб обеспечить освещение Френч-дена на всю предстоящую зиму. Тюлени на берег не возвращались и, очевидно, не появятся здесь, пока со временем не пройдет испуг.
На третий день, на заре, мальчики, ко всеобщему удовольствию, могли покинуть лагерь. Уже с вечера они нагрузили повозку бочонками жира, котлом и инструментами да прицепили еще и пушку. Было очевидно, что обратный путь займет гораздо больше времени, так как гуанако предстояло везти тяжкий груз, да еще в гору — от бухты к Семейному озеру.
Когда они отправились в дорогу, на берегу стоял оглушительный крик тысяч хищных птиц, налетевших на выброшенное тюленье мясо.
Отсалютовав флагу Соединенного Королевства, развевавшемуся на мачте, и бросив последний взгляд на морской горизонт, маленький отряд двинулся вверх по течению Зеландской реки. На обратном пути ничего особенного не случилось. Несмотря на трудную дорогу, гуанако хорошо справились со своими обязанностями, а мальчики при необходимости подталкивали повозку, так что к шести вечера колонисты благополучно вернулись во Френч-ден.
В последующие дни все занимались обычными делами. На пробу заправили фонари тюленьим жиром, он хотя и не давал большой яркости, но вполне годился для освещения пещер. Значит, нечего бояться темноты в долгие зимние вечера.
Тем временем приближались Сочельник[132] и Рождество, которое так весело празднуют англичане. Гордону, конечно, хотелось отметить этот день поторжественнее. Это будет как бы воспоминанием о далекой родине, сердечным порывом к отсутствующим семьям. О, если бы они слышали, как их дети кричат: «Мы здесь! Все! Живые и здоровые! Мы увидимся! Бог приведет нас домой!» Да, дети верили, что родители там, в Окленде, еще не утратили надежды увидеть их вновь!
Гордон объявил, что двадцать пятого и двадцать шестого декабря во Френч-дене будет праздник и все работы прекратятся. Легко себе представить, с каким восторгом было встречено это решение. Само собой разумеется, что двадцать пятого декабря предстоял великолепный рождественский обед, и Моко сулил всяческие кулинарные сюрпризы. Они с Сервисом без конца таинственно совещались, а Доль и Костар, предвкушая угощение, старались заранее выведать будущее меню.
И вот наступил знаменательный день. Снаружи, над входом в холл, Бакстер и Уилкокс развесили вымпелы[133] и флажки с «Верткой», что придало Френч-дену праздничный вид. Утром окрестности озера огласил пушечный выстрел: Донифан выпалил из пушки, установленной в холле и наведенной стволом в амбразуру.
Младшие дети отправились поздравлять старших с праздником. Они даже сочинили приветствие главе колонии, которое довольно неплохо прочел Костар. Все принарядились как могли. Погода стояла чудесная; после завтрака устроили большую прогулку на озеро, играли на спортивной площадке в крокет[134], футбол и шары. На яхте были все принадлежности для этих игр, столь любимых англичанами. Утро прошло отлично; особенно веселились младшие. Не было ни споров, ни ссор. Бриан забавлял малышей, не добившись, однако, чтобы Жак присоединился к ним. Донифан со своими дружками развлекался в стороне от остальных.
Наконец новый артиллерийский салют возвестил о часе обеда, и молодежь весело уселась за стол, покрытый прекрасной белой скатертью. Посередине стола в большом горшке стояла рождественская елка, убранная цветами и зеленью. На ветках висели маленькие флажки соединенных цветов Англии, Америки и Франции.
Моко поистине превзошел самого себя! И был очень горд сыпавшимися на него и Сервиса похвалами. Меню было таково: тушеный агути; рагу из тинамусов; жаркое из зайца, начиненного ароматическими растениями; жареная дрофа с распростертыми крыльями и раскрытым клювом, словно хорохорящийся фазан; пудинг[135] — и какой пудинг! — в форме пирамиды, с традиционной коринкой и плодами альгароббе, которые целую неделю мокли в бренди; затем — кларет, шерри, ликеры, чай и кофе на десерт. Да, надо признаться, нашлось чем достойно отпраздновать Рождество на острове Чермен!
Бриан провозгласил тост за Гордона, а тот в ответ предложил выпить за здоровье всей колонии и за отсутствующих родных.
И наконец — что было очень трогательно — встал маленький Костар и от имени младших детей поблагодарил Бриана за доброту и внимательность.
Бриан не мог скрыть глубокого волнения, когда в его честь раздалось громкое «ура», однако оно не нашло отклика в сердце Донифана...
Через неделю наступил 1861 год. Для Южного полушария он начинается в самый разгар лета.
Прошло уже более десяти месяцев, как потерпевшие крушение мальчики были заброшены на остров в тысячу восемьсот лье от Новой Зеландии. За этот срок их положение понемногу улучшилось, и теперь, казалось бы, они имели возможность обеспечить свое существование. Но ребята по-прежнему находились на неизвестной земле. Придет ли к ним помощь извне — единственное, на что они могли надеяться,— и свершится ли это до окончания теплого сезона? Неужели придется выдержать вторую суровую антарктическую зиму? Правда, до сих пор никто серьезно не болел, и старшие и младшие были в добром здравии. Благодаря благоразумию Гордона, управлявшего колонией твердой рукой, вызывая иногда нарекания за чрезмерную строгость, не произошло неосторожных выходок или несчастных случаев. Но ведь не всегда можно предусмотреть недуги, которым подвержены подростки в этом возрасте, а особенно младшие дети. В общем, хотя на сегодняшний день все было более или менее в порядке, но будущее по-прежнему оставалось тревожным.
«Во что бы то ни стало,— размышлял Бриан,— надо покинуть остров Чермен. Но ведь если он не входит ни в один из тихоокеанских архипелагов и если ближайший континент отдален на сотни миль, то как пускаться по морю на единственном их суденышке — хрупком ялике? Даже если двое-трое из них рискнут отправиться на поиски земли на востоке, как мало будет у них шансов добраться туда! А построить достаточно большое судно, чтобы плавать в этом районе Тихого океана, они, конечно, не в состоянии». И Бриан тщетно ломал себе голову, придумывая средства к общему спасению.
Значит, оставалось одно: ждать и ждать, пытаясь тем временем получше устроить жизнь во Френч-дене. И еще: если не этим летом, которое уже торопило с подготовкой к зиме, то на следующий год необходимо обследовать полностью весь остров.
Все снова взялись за работу, зная по опыту, как сурова зима в этих широтах, когда приходится неделями, а то и месяцами сидеть безвыходно в пещере. Необходимо было обезопасить себя от холода и голода — двух самых страшных врагов. В течение осени вполне можно было заготовить достаточно дров, чтобы отапливать Френч-ден днем и ночью. Но требовалось позаботиться о домашних животных и птице: придется утеплить их жилье, а также поставить там печку. Этим в первые же дни после Нового года занялись Бриан, Бакстер, Сервис и Моко.
Донифан и его товарищи по охоте взялись обеспечить колонию продовольствием на зимний период. Каждый день они обходили западни, ловушки, силки. То, что не попадало на каждодневный стол, превращалось в запасы вяленого, копченого и соленого мяса. Постепенно накапливался резерв, которого могло хватить на долгую зиму.
Однако, помимо хозяйственных хлопот, существовала необходимость совершить еще одну экспедицию — разведать территорию к востоку от Семейного озера. Что там? Леса, болота или дюны? Может быть, найдутся какие-то новые богатства природы...
Однажды Бриан заговорил об этом походе с Гордоном, выдвинув еще один аргумент.
— Хотя мы убедились, что карта Бодуэна довольно точна,— сказал он,— но все-таки надо посмотреть на Тихий океан с восточной стороны острова. Может быть, мы увидим там землю, которую мой соотечественник не мог разглядеть без подзорной трубы? Вдруг окажется, что наш остров — не изолированный клочок земли в этой зоне.
— Ты по-прежнему стоишь на своем,— улыбаясь, ответил Гордон.— Тебе не терпится уехать?
— Да, и я уверен, что в глубине души ты тоже об этом думаешь! Разве мы не должны как можно скорее выбраться отсюда?
— Ладно,— согласился Гордон.— Раз ты так настаиваешь, Бриан, то устроим такую экспедицию.
— Все вместе отправимся?
— Нет. Хватит шести-семи человек.
— Это слишком, Гордон! Такая большая группа должна будет идти пешком, обходя озеро с севера или юга. А на это потребуется много времени и сил.
— Что ты предлагаешь?
— Переплыть озеро на ялике. А потому — ехать вдвоем или втроем.
— Кто же будет править яликом?
— Моко. Он знает морское дело, да и я немного в этом понимаю. Пойдем под парусом при попутном ветре или на веслах в затишье. Проплывем пять-шесть миль поперек озера, найдем исток той реки, которая, судя по карте, течет через леса на восток, а там доберемся до ее устья. Вы уже ходили без меня на север, а теперь настал мой черед сделать что-то полезное, и я прошу...
— Полезное! — вскричал Гордон.— Да ты уже тысячу раз был полезным, дорогой мой Бриан, больше любого из нас! Мы все признательны тебе за самоотверженность!
— Полно! Все мы выполняем свой долг. Ну, так, значит, решено?
— Решено. Кого же ты возьмешь третьим? Донифана я тебе не предлагаю, вы с ним не очень-то ладите.
— Да я бы с радостью,— ответил Бриан.— У Донифана сердце не злое, он смел, ловок и, если б не его завистливость, был бы прекрасным товарищем. Но уверен — когда-нибудь он поймет, что я не хочу быть ни впереди, ни выше других, и тогда мы станем закадычными друзьями. Но сейчас я думал о другом кандидате.
— О ком же?
— О моем брате Жаке,— твердо сказал Бриан.— Он явно натворил что-то серьезное и не хочет признаться, хотя и упрекает себя. Может быть, в этой экспедиции, когда мы с ним будем наедине...
— Правильно. Возьми с собой Жака и с сегодняшнего дня готовься к походу.
— Мы уйдем ненадолго. Всего на два-три дня.
В тот же вечер о предстоящей экспедиции сообщили колонистам. Донифан, разумеется, обиделся, что его не берут, и пожаловался Гордону. Тот объяснил, что его не включили, потому что могут пойти всего трое, а раз Бриан подал эту мысль, то он вправе и выбрать спутника.
— В общем,— возразил Донифан,—- этот поход — специально для Бриана, не так ли?
— Ты несправедлив и к нему и ко мне!
Донифан больше не настаивал и отправился изливать свое дурное настроение Кроссу, Уэббу и Уилкоксу.
Когда юнга узнал, что на время сменит свои обязанности шеф-повара на пост рулевого в ялике, он не мог скрыть радости. А поездка с Брианом была для него двойным удовольствием. У плиты его заменит, разумеется, Сервис, которого соблазняла перспектива готовить что вздумается, не спрашивая совета других. Жаку тоже как будто нравилась возможность уехать и на время покинуть Френч-ден.
Ялик привели в должный порядок. Он был оснащен косым латинским парусом, который Моко закрепил на рее и обмотал вокруг мачты.
Два ружья, револьверы, патроны, походные одеяла, запас еды и питья, непромокаемые плащи на случай дождя, пара весел и еще пара запасных — такова была экипировка трехдневного похода. Разумеется, Бриан взял с собой карту, на которую заносили новые географические названия.
Четвертого февраля около восьми часов утра, простившись с товарищами, мальчики сели в ялик. Стояла прекрасная погода, с юго-запада тянул легкий бриз[136]. Подняли парус, и Моко, заняв место на корме, взялся за руль, предоставив Бриану травить шкот. Хотя поверхность озера лишь слегка рябила от ветерка, ялик, отойдя от берега, сильнее почувствовал дыхание бриза и пошел довольно быстро. Через полчаса Гордон и остальные, наблюдавшие со Спортивной площадки, смогли видеть на озере только черную точку, а вскоре исчезла и она.
Бриан сидел посредине, Жак — на носу, у мачты. В течение часа им еще были видны вершины Оклендской гряды, потом и они скрылись за горизонтом. К сожалению, по мере того как солнце поднималось все выше, ветер постепенно слабел, а потом и вовсе пропал.
— Как обидно, что ветер не продержался подольше!
— Было бы еще обидней, мистер Бриан,— рассуждал юнга,— если бы поднялся встречный ветер.
— Да ты философ, Моко!
— Я не знаю, что означает это слово,— ответил тот,— но только я никогда не жалуюсь, что бы ни случилось.
— Вот это и есть философия.
— Пусть будет так, только возьмемся-ка мы за весла, мистер Бриан, нам надо добраться до берега, пока не стемнело. Ну, а если уж не удастся — что поделаешь!
— Давай грести. Возьми одно весло, я — другое, а Жак пусть сядет у руля.
— Правильно,— подтвердил юный философ.— Если мистер Жак будет хорошо рулить, мы пойдем ходко.
— Ты мне только объясни, как надо править,— отозвался мальчик,— а я постараюсь как смогу.
Моко убрал парус; ребята перекусили на скорую руку, и юнга с Жаком поменялись местами. Под сильными ударами весел ялик направился к северо-востоку, по компасу. В это время лодка находилась примерно на середине широкого водного пространства, словно в открытом море; озеро со всех сторон было очерчено линией неба.
Около трех часов дня Моко, взяв подзорную трубу, заявил, что видит признаки земли. Немного спустя Бриан убедился, что он не ошибается; в четыре часа верхушки деревьев замаячили над плоским низменным берегом — потому-то Бриан и не мог увидеть его с высоты мыса Ложного моря.
Еще две-три мили — и они будут на восточном берегу озера. Ребята усердно гребли, хотя порядком устали и разгорячились. Поверхность озера была гладкой как зеркало; сквозь прозрачную воду на глубине двенадцати — пятнадцати футов виднелось дно, поросшее водорослями, среди которых скользило множество рыб.
Наконец около шести часов вечера ялик подошел к берегу, затененному густыми ветвями каменных дубов и приморских сосен. Этот участок был высоковат для высадки, так что пришлось проплыть еще с полмили к северу.
— А вот и река, что указана на карте! — воскликнул Бриан.
И он кивнул на сток в излучине берега, через который из озера уходил избыток воды.
— Мне кажется, надо дать ей имя,— сказал юнга.
— Верно,— ответил Бриан.— Назовем ее Восточной рекой, ведь она течет на восток.
— Подходяще,— одобрил Моко.— Теперь остается доплыть по ней до самого устья.
— Это мы сделаем завтра. Ночь нужно провести здесь. А утром пойдем вниз по течению с отливом и по дороге осмотрим оба берега.
— Будем высаживаться? — спросил Жак.
— Конечно,— ответил Бриан.— Сделаем привал под деревьями.
Мальчики выпрыгнули на берег, крепко привязали ялик к пню, вытащили оружие, снаряжение и развели костер. Поужинав сухарями и холодной говядиной, они расстелили одеяла у подножия большого дуба и сладко уснули. На всякий случай они зарядили ружья, но, хотя в сумерках и слышалось какое-то завывание, ночь прошла спокойно.
— В дорогу! — воскликнул Бриан, проснувшись первым в шесть часов утра.
Через несколько минут ялик с ребятами уже плыл по реке, увлекаемый течением — довольно сильным, поскольку отлив начался полчаса назад, так что не пришлось работать веслами. Моко, сидя сзади, правил лодкой.
— Может быть, удастся доплыть до моря за время отлива,— сказал он.— Эта Восточная река, должно быть, не длиннее пятишести миль, и течение в ней быстрее, чем в Зеландской.
— Хорошо бы так,— ответил Бриан.— Когда будем возвращаться, нам, наверное, понадобится два-три прилива.
— Правильно, мистер Бриан, и если хотите, то мы, не задерживаясь, сразу отправимся назад.
— Да, Моко, но только после того, как убедимся, нет ли какой-нибудь земли к востоку от острова Чермен.
Ялик несся по реке очень быстро; Моко считал, что они делают около мили в час. Река текла почти по прямой, чуть-чуть уклоняясь к северо-востоку, судя по компасу. Берега у нее были круче, чем у Зеландской, а русло — поуже, не более тридцати футов в ширину, чем и объяснялась скорость течения. Бриан опасался, как бы не встретились пороги и водовороты, во всяком случае, препятствия будут видны заранее.
Кругом стоял сплошной лес с богатой растительностью. Здесь были те же деревья, что и в лесу Западни, с той лишь разницей, что преобладали каменные и пробковые дубы, пинии и сосны. Хотя Бриан понимал в ботанике гораздо меньше, чем Гордон, он все же распознал одно дерево, которое часто встречается в Новой Зеландии. На этом дереве, раскинувшем свою зонтичную крону на высоте шестидесяти футов, росли плоды конической формы размером в три-четыре дюйма, заостренные кверху и покрытые блестящими чешуйками.
— Да ведь это шишковая пиния! — вскричал он.
— Если вы не ошибаетесь, мистер Бриан,— сказал Моко,— то остановимся на минутку. Стоит того!
Поворот кормового весла подогнал ялик к левому берегу, братья побежали к дереву. Через несколько минут они вернулись с целой сумкой шишек; внутри них были овальные ядрышки в тонкой кожице, пахнувшие орехами,— драгоценная находка для лакомок из маленькой колонии.
Путешественникам хотелось узнать, водится ли в этих местах дичь. Ее оказалось много: Бриан видел нанду, вигоней и даже парочку быстроногих гуанако. Что касается пернатых, то Донифан, безусловно, настрелял бы их много, но сейчас не было нужды попусту тратить патроны: ведь они взяли с собой достаточно провизии.
К одиннадцати часам густая завеса деревьев стала редеть, появились полянки. Ветер донес солоноватый запах моря. И внезапно, за купой величественных дубов, на горизонте блеснула голубоватая полоска. Течение замедлилось. Скоро в устье Восточной реки, расширившемся до пятидесяти футов, стал чувствоваться морской прилив. Добравшись до прибрежных скал, Моко подвел ялик к левому берегу и глубоко вогнал его носом в песок. Все высадились.
Как отличалось это побережье от западного! Здесь тоже была глубоко вдающаяся в землю бухта. Но вместо широкой песчаной полосы, окаймленной рифами, тут почти у линии воды громоздились высокие скалы, в которых было множество пещер.
Значит, на этом побережье вполне можно было поселиться. И если бы шхуну выбросило сюда и удалось потом снять ее с мели, то ей была уготована естественная маленькая гавань в устье реки, где всегда хватает воды, даже при отливе.
Прежде всего Бриан окинул взглядом обширную бухту, тянувшуюся по берегу примерно на пятнадцать миль между двумя песчаными мысами. Ей скорее подходило бы название залива. Бухта была пустынна, как и море, до самого горизонта. Ни корабля, ни клочка суши.
Моко, привыкший распознавать неясные очертания дальних возвышенностей, которые часто сливаются с облаками, тоже ничего не увидел в подзорную трубу. Казалось, остров Чермен был так же далеко от земли на востоке, как и на западе. О том же свидетельствовала карта погибшего француза.
Бриан не испытал острой досады: ведь он этого ожидал! Но все же счел подходящим назвать маленький залив бухтой Разочарования.
— Итак,— вздохнул он,— не этой дорогой вернемся мы на родину!
— Эх, мистер Бриан,— откликнулся Моко,— той или иной дорогой — выбирать не приходится! А пока давайте-ка позавтракаем.
— Ладно,— ответил старший.— Только поскорее. Когда ялик сможет подняться вверх по реке?
— Если хотим прокатиться на приливе, то нужно отправляться сейчас же!
— Это невозможно, Моко. Мы должны осмотреться получше с какой-нибудь скалы.
— Тогда, мистер Бриан, надо подождать следующего прилива, в десять часов вечера.
— А ты не боишься плыть по реке в темноте?
— Да чего ж тут бояться? — удивился Моко.— Ведь сейчас полнолуние! Река бежит так прямо, что во время прилива только и правь кормовым веслом. Когда вода спадет, попробуем пойти на веслах, если не справимся — сделаем остановку до утра.
—- Будь по-твоему. Значит, у нас есть в запасе еще двенадцать часов, и мы успеем закончить нашу разведку.
С завтрака до обеда путешественники осматривали эту часть побережья. Деревья здесь доходили почти до самых скал. Дичи было много; Бриан даже подстрелил несколько тинамусов на ужин.
На побережье возвышались огромные гранитные глыбы — поистине грандиозный каменный хаос, созданный природой. В их расселинах таились просторные пещеры, где было вдоволь холлов и кладовых. Только на протяжении полумили Бриан насчитал двенадцать таких пещер.
Естественно, он стал раздумывать, почему же Бодуэн не поселился в этой части острова. Безусловно, он сюда добирался, потому что очертания бухты довольно точно совпадали с их изображением на карте. Но никаких следов его пребывания не осталось. По-видимому, до того как посетить эти места, он уже обосновался во Френч-дене и, будучи укрыт там от шквалов с моря, предпочел не менять жилища. Такое предположение было наиболее вероятным.
Около двух часов дня, когда солнце достигло зенита, наступил самый подходящий момент обозреть море с прибрежных скал. Друзья с большим трудом взобрались на массивный утес, похожий на огромного медведя. Обернувшись на запад, они оглядели всю панораму вплоть до озера, полускрытого густой зеленью. На юге тянулась безлесная низменность с черными пятнами небольших ельников. К северу от невысокого мыса за бухтой простиралась огромная песчаная равнина. Таким образом, остров был плодородным только в своей центральной части, которую оживляли воды озера, растекавшиеся ручьями и реками с обеих его берегов.
Наконец Бриан повернул лицо на восток; любая земля на расстоянии семи-восьми миль безусловно попала бы в объектив его подзорной трубы.
Ничего! Одно лишь пустынное море да небо вокруг...
Целый час приятели вели непрерывное наблюдение и уже собирались спускаться, когда Моко остановил Бриана.
— Что это там такое? — спросил он, указывая вдаль, на северо-восток.
Бриан направил в ту сторону свою подзорную трубу.
Действительно, чуть выше линии горизонта мерцало какое-то белесое пятно, которое можно было принять за облако; однако сейчас небо было абсолютно чистым. К тому же, понаблюдав довольно долго, Бриан установил, что пятно оставалось неподвижным и форма его не менялась.
— Не знаю, что бы это могло быть,— признался он.— Гора? Но у горы не бывает таких очертаний.
Через несколько минут, когда солнце, клонясь к закату, спустилось ниже, загадочное пятно исчезло. Была ли это действительно возвышенность или лишь светящееся отражение воды в небе? Моко и Жак сошлись на последнем предположении, но Бриан все же сомневался...
Мальчики спустились к устью Восточной реки, где стоял ялик; Жак набрал хвороста, и Моко принялся жарить тинамусов.
Около семи часов, поужинав, братья пошли прогуляться в ожидании прилива, а юнга поднялся на левый берег, чтобы набрать побольше шишек пинии. Когда он вернулся к ялику, начало смеркаться. Последние лучи солнца еще озаряли морскую поверхность, а на берегу уже царил полумрак. Бриан с Жаком еще не подошли, но были где-то поблизости, так что Моко не беспокоился.
Вдруг он услышал какие-то стоны и одновременно громкий крик Бриана.
Может быть, братьям угрожает опасность?
Моко бросился на берег, обогнув скалу, замыкавшую гавань. То, что он увидел, заставило его замереть на месте.
Жак стоял на коленях перед Брианом! Он о чем-то молил его, просил прощения.
Юнга из скромности хотел уйти. Но было уже поздно! Он все услышал и все понял! Теперь он знал, в каком проступке Жак признался брату.
А тот кричал:
— Несчастный! Так это ты... ты это сделал... это из-за тебя...
— Прости, брат... прости!
— Вот почему ты сторонился товарищей! Ты их боялся! Они не должны знать! Никогда! Нет! Ни слова, ни слова никому...
Много бы отдал Моко, чтобы не ведать этой тайны. Но теперь он был не в силах притворяться перед Брианом. Позже, оставшись с ним наедине у ялика, юнга сказал:
— Мистер Бриан, я все слышал...
— Как! Ты слышал, что Жак...
— Да... Надо его простить.
— А простят ли другие?
— Кто знает,— ответил Моко.— Во всяком случае, им лучше ничего не знать, а я буду молчать, уверяю вас.
— Ах, мой милый Моко! — воскликнул Бриан, сжимая руку юнги.
В течение двух часов до отплытия он ни разу не заговорил с братом. А тот сидел у подножия скалы совсем убитый.
Около десяти часов вечера, когда начался прилив, все трое сели в ялик, и поднимающаяся вода быстро понесла их вверх по реке. Луна, которая взошла вскоре после захода солнца, светила достаточно ярко, и они спокойно плыли до половины первого ночи. Когда прилив прекратился, им пришлось взяться за весла, но, борясь с отливом, они за час не прошли и мили. Тут Бриан решил переждать до зари, когда прилив начнется снова. Так и сделали. В шесть часов утра они снова двинулись в путь и в девять уже вошли в воды Семейного озера.
Моко поставил парус, и при попутном боковом ветре направил ялик к Френч-дену. За весь обратный путь Бриан и Жак не обменялись ни единым словом. В шесть часов вечера Гарнетт, удивший рыбу, увидел приближающийся ялик, и вскоре Гордон радостно приветствовал вернувшихся товарищей.
Бриан счел за лучшее не говорить никому — даже Гордону — об истории с Жаком, невольным свидетелем которой стал Моко. Результатами своего похода он поделился со всей колонией, собравшейся в холле послушать его рассказ. Бриан описал восточную часть острова в районе бухты Разочарования, рассказал о Восточной реке и прилегающих к озеру лесах с богатой растительностью, отметил, что на том берегу было бы легче обосноваться, чем на западном, но добавил, что сейчас нет смысла покидать Френч-ден. Сообщив, что в той части океана они не видели никакой земли, он, однако, не умолчал о беловатом пятне, которое заметили вдали и происхождение которого не сумели определить. Вполне вероятно, то было скопление облачности, но стоило бы в этом окончательно убедиться, посетив бухту еще раз. Словом, было ясно: вблизи острова Чермен нет никакой земли.
Оставалось лишь мужественно бороться за существование, ожидая прихода помощи извне, ибо маловероятно, что юные поселенцы смогут выручить себя сами.
Все вновь взялись за работу, чтобы обезопасить себя от суровостей предстоящей зимы. Бриан трудился с еще большим усердием, чем раньше. Но чувствовалось, что он стал менее общительным и, как его младший брат, стремился держаться в стороне.
Гордон видел эту перемену в Бриане и стал также замечать, что тот всякий раз искал Жаку дело, требующее смелости или сопряженное с известным риском, на что Жак с готовностью соглашался. Но так как Бриан никогда не заводил разговора на эту тему, то Гордон ни о чем его не спрашивал, полагая, впрочем, что между братьями произошло объяснение.
Так в различных работах прошел февраль. Когда лосось устремился в Семейное озеро, мальчики натянули сети у истока Зеландской реки и наловили солидный запас рыбы. Для ее сохранности нужно было довольно много соли. Пришлось несколько раз сходить в Топкую бухту, где Бриан и Бакстер устроили небольшой солончак — попросту площадку в складках песка, на которой осаживалась соль после испарения морской воды.
В первой половине марта Донифан предложил разведать болото, тянувшееся по левому берегу Зеландской реки. По его просьбе Бакстер соорудил несколько пар ходуль из легких шестов. Болото во многих местах покрывал тонкий слой воды, а на ходулях можно было, не замочив ног, пробраться до твердого грунта. Семнадцатого марта с утра Донифан, Уэбб и Уилкокс переправились на ялике на левый берег. Они взяли с собой ружья, а Донифан даже запасся «уточницей» — длинноствольным ружьем специально для охоты на диких уток. Встав на ходули, они отправились к более возвышенной части болота, не доступной приливам. С ними был Фэнн, который, не боясь замочить лапы, весело скакал по лужам, вздымая брызги.
Пройдя примерно с милю на юго-запад, охотники добрались до относительно сухой части Южных болот и сняли ходули, чтобы свободно преследовать дичь. Пространства Южных болот тянулись насколько хватало глаз, и только на востоке виднелась на горизонте голубая полоска моря.
Сколько здесь было пернатых! Бекасы, утки, зуйки, дергачи, нырки, а также утки-синьга, на которых охотятся главным образом из-за пуха, но мясо у них тоже довольно вкусное. Донифан и его товарищи могли бы настрелять здесь сотни птиц, не истратив даром ни одного заряда, но оказались достаточно благоразумны, ограничившись несколькими десятками, которых Фэнн вытаскивал из болота.
Однако Донифана манила другая охотничья добыча, которая не могла фигурировать в меню Френч-дена, несмотря на все кулинарное искусство Моко. Это были тинокоры из семейства голенастых, а также цапли с великолепным хохолком белоснежных перьев. Но если в данном случае охотник и удержался, чтобы не тратить бесполезно порох, то все же не утерпел, увидев несколько фламинго с огненно-красным опереньем, которые любят находиться у солоноватой воды и мясо которых не хуже, чем у куропаток. Птицы держались стайкой под охраной своих сторожей. Заметив опасность, те протрубили тревогу. При виде прекрасных представителей пернатого царства Донифан отдался своей страсти, а Уилкокс и Уэбб оказались столь же неблагоразумными: все они бросились в ту сторону — и совершенно напрасно. Мальчики не знали, что, подкравшись незаметно, могли подстрелить сколько угодно фламинго: выстрелы ошеломили бы их, но не обратили в бегство. А теперь охотники тщетно пытались добраться до этих величественных перепончатолапых, размерами более четырех футов от клюва до хвоста. Сигнал был подан — птицы снялись и быстро улетели на юг, так что их нельзя было достать даже из длинноствольной «уточницы».
Тем не менее охотники набили столько дичи, что об экскурсии на Южные болота жалеть не приходилось. Вернувшись с трофеями, они обещали себе повторить вылазку с первыми холодами, когда охота будет еще удачнее.
Гордон, со своей стороны, не стал ждать наступления холодов, чтобы заранее обезопасить Френч-ден от превратностей зимы. Надо было заготовить как можно больше дров для отопления пещер, стойла и птичника. На опушку леса Западни стали ездить заготовители. В течение двух недель повозка, запряженная двумя гуанако, по нескольку раз в день отправлялась туда и обратно. Теперь пусть зима длится хоть полгода — с запасами дров и тюленьего жира обитатели Френч-дена не опасались ни холода, ни темноты.
Несмотря на многочисленные заботы, программа обучения соблюдалась по-прежнему. Старшие по очереди учили младших, на собраниях дважды в неделю продолжал блистать красноречием Донифан, который чересчур кичился своим превосходством, что отнюдь не привлекало к нему сердца. За исключением обычных сторонников, его в общем недолюбливали. Тем не менее он рассчитывал стать главой колонии через два месяца, по истечении срока полномочий Гордона. Самолюбивый мальчик считал, что эта роль принадлежит ему по праву: было чистой несправедливостью, что его не избрали в первый же раз! Кросс, Уилкокс и Уэбб неразумно поддерживали его претензии и даже пытались в преддверии выборов подготовить почву для его успеха, в котором, по-видимому, не сомневались.
Однако большинство мальчиков не стояло за Донифана: в частности, младшие отнюдь не собирались голосовать за него, как, впрочем, и за нынешнего правителя. Со своей стороны Гордон видел эти маневры и, хотя имел право на переизбрание, не собирался им воспользоваться. Он чувствовал, что те строгости, которых он придерживался за год своего «президентства», были не в его пользу. Его несколько грубые манеры, и, быть может, излишний практицизм подчас не нравились ребятам, и эти слабые стороны соперника Донифан стремился обратить себе на пользу. Во время выборов, очевидно, предстояла интересная борьба.
Младшие более всего упрекали Гордона за излишнюю скупость на сладкие блюда. Кроме того, он делал им непрестанные выговоры за небрежное обращение с одеждой, когда они возвращались во Френч-ден запачканные, с дырками на платье, а в особенности — за разорванную обувь, чинить которую было очень трудно.
А сколько ворчаний и наказаний за утерянные пуговицы! История с ними повторялась без конца: Гордон требовал, чтобы вечером наличие пуговиц проверялось, и провинившийся лишался сладкого или прогулок. Тогда Бриан вступался то за одного, то за другого мальчика, и в результате завоевывал популярность! Кроме того, малыши знали, что Сервис и Моко преданы Бриану, и если он станет главой колонии, то в сластях недостатка не будет.
И вот на чем вертится мир! Разве эта колония подростков не была прообразом целого общества, и разве эти дети не склонны были «поступать по-взрослому» уже с самых юных лет?
Что касается Бриана, его подобные дела не интересовали. Трудился без устали, не щадя себя и своего брата. Оба они первыми начинали и последними кончали работу, словно у них были особые обязательства.
Однако не весь день целиком во Френч-дене был посвящен труду и учению; отводилось несколько часов на отдых и развлечения. Залогом здоровья всегда была физическая закалка. И старшие и младшие занимались гимнастикой. Лазали на деревья, подтягиваясь на закрученной вокруг ствола веревке. Прыгали в длину с шестом. Купались в озере, так что не умевшие плавать вскоре научились этому. Бегали взапуски, причем победители получали награды. Упражнялись в бросках лассо и бола. Они также играли в различные игры, столь любимые английскими детьми: в крокет, бейсбол[137] и метание колец, которое требует твердой руки и верного глаза.
Последнюю игру стоит описать подробнее, так как она однажды повлекла за собой резкое столкновение между Брианом и Донифаном.
Это случилось двадцать пятого апреля после полудня. Мальчики разделились на две команды по четыре человека. Донифан, Уилкокс, Уэбб и Кросс играли против Бриана, Бакстера, Гарнетта и Сервиса. На Спортивной площадке были вбиты в землю два железных колышка на расстоянии пятидесяти футов друг от друга. Каждый играющий получил по два метательных кружка с отверстием посредине, утолщающиеся к центру от окружности. Игроки должны поочередно бросать эти кольца, стараясь накинуть их на колышки. За попадание засчитывается два очка. Если же кольца падают на землю, тот, чье кольцо легло ближе к колышку, получает одно очко.
В этот день среди играющих царило большое возбуждение. Поскольку Донифан и Бриан находились в разных командах, дух соперничества между командами особенно вырос.
Сыграли уже две партии. Первую выиграла команда Бриана, набрав семь очков; вторую — их соперники с шестью очками. Теперь заканчивалась третья партия. Команды набрали по пять очков, и оставалось бросить два последних кольца — по одному с каждой стороны.
— Твоя очередь, Донифан,— сказал Уилкокс.— Целься получше! Это наше последнее кольцо, от него зависит выигрыш!
— Не беспокойся! — буркнул Донифан.
Он занял позицию с кольцом в правой руке, выставив одну ногу вперед и слегка наклонившись, чтобы лучше направить бросок. Видно было, что тщеславный мальчик вложил, как говорится, всю душу в игру; он стиснул зубы, побледнел и нахмурил брови.
Тщательно нацелившись, Донифан покачал кольцом и сильным броском послал его в горизонтальный пролет. Кольцо задело колышек, но не попало на него, а легло совсем рядом. Таким образом, команда Донифана набрала шесть очков»
Донифан гневно топнул ногой, не в силах сдержать досады.
— Обидно,— сказал Кросс.— Но мы пока впереди!
— Конечно,— воскликнул Уэбб.— Ведь твое кольцо — совсем впритык к колышку. Не думаю, чтобы у Бриана получилось лучше.
Действительно, бросить последнее кольцо досталось Бриану, и если он не накинет его на колышек, то партия будет проиграна, ибо невозможно уложить его ближе, чем это сделал его соперник.
— Целься хорошенько! — подбадривал Сервис.
Тот ничего не ответил, не желая вызвать раздражение противника. Ему хотелось лишь одного — выиграть партию, не столько для себя, сколько для своих товарищей по команде.
Он стал в позицию и так ловко кинул кольцо, что оно наделось на колышек.
— Семь очков! — торжествующе вскричал Сервис.— Мы выиграли партию.
Донифан шагнул вперед.
— Нет, не выиграли,— отчеканил он.
— Это почему же? — спросил Бакстер.
— Потому что Бриан сплутовал!
— Сплутовал? — повторил тот, побледнев от оскорбления.
— Да, сплутовал! Ты заступил на два шага впереди черты.
— Это неправда! — закричал Сервис.
— Да, неправда,— подтвердил Бриан.— Даже если подобное случилось, то совсем нечаянно, и я не позволю тебе обвинять меня в плутовстве.
— Вот как? Не позволишь? — сказал Донифан, пожимая плечами.
— Не позволю,— повторил Бриан, начиная в свою очередь выходить из себя.— Прежде всего я докажу, что стоял точно на черте.
— Да, да, да! — закричали Бакстер и Гарнетт.
— Нет, нет! — отвечали Уилкокс и Кросс.
— Да посмотрите на следы моих башмаков на песке! — возразил Бриан.— А так как Донифан не мог ошибиться, то я ему скажу, что он солгал!
— Солгал! — вскричал Донифан, медленно подходя к своему сопернику.
Уилкокс и Кросс встали сзади него; то же сделали Бакстер и Сервис, ожидая схватки.
Донифан принял стойку боксера, сбросил куртку, засучил рукава по локоть и обмотал платком кисть руки.
К Бриану вернулось его хладнокровие, и он стоял неподвижно; ему претила драка с одним из товарищей — дурной пример для всей маленькой колонии.
— Ты был неправ, оскорбляя меня, Донифан,— сказал он.— А теперь неправ, вызывая меня.
— В самом деле,— презрительно ответил тот.— Не следует вызывать тех, кто не умеет отвечать на вызов.
— Если я не отвечаю,— сдерживался Бриан,— то только потому, что мне этого не следует делать.
— Раз ты не принимаешь вызова,— бросил ему Донифан,— то, значит, боишься.
— Боюсь? Я?..
— Потому что ты трус!
Тут Бриан тоже засучил рукава и пошел на Донифана. Противники стояли теперь лицом к лицу.
У англичан, даже в английских пансионах, бокс является, так сказать, частью воспитания. Бриан, будучи французом, никогда не испытывал пристрастия к этому обмену ударами кулаков, метящими обычно в физиономию, и теперь оказался в неравном положении со своим противником, довольно искусным боксером, хотя оба были одного роста и возраста и, по-видимому, равной силы.
Борьба вот-вот должна была начаться, когда подоспел Гордон, предупрежденный Долем.
— Бриан! Донифан! — вскричал глава колонии.
— Он назвал меня лжецом,— кипел Донифан.
— После того, как он обвинил меня в плутовстве да еще обозвал трусом,— отвечал его противник.
В этот момент все мальчики сгрудились вокруг Гордона, а спорщики отступили на несколько шагов: один — скрестив руки, а другой — по-прежнему в позе боксера.
— Донифан,— строго проговорил Гордон,— я знаю Бриана. Это не он затеял с тобой ссору. Ты первый начал ее.
— Ну, разумеется,— злился тот.— Узнаю тебя! Ты всегда готов выступить против меня.
— Да, когда ты этого заслуживаешь,— спокойно промолвил американец.
— Пусть так. Но кто бы из нас ни был виноват, он будет трусом, если откажется драться.
— А ты, Донифан,— продолжал Гордон,— ты озлобился и подаешь скверный пример своим товарищам! В таком трудном положении, как наше, ты только и ищешь повода для раздора! И без конца нападаешь на лучшего из нас!
Бриан, поблагодари Гордона,— закричал Донифан.— А теперь — защищайся!
— Так нет же! — в свою очередь воскликнул правитель.— Я — ваш глава и запрещаю вам драться! Бриан, иди во Френч-ден, а ты, Донифан, ступай и остуди свой пыл где хочешь и не являйся домой, пока не поймешь, что, обвиняя тебя, я исполняю свой долг!
— Да! Да! — закричали все остальные.— Ура Гордону! Ура Бриану!
Перед лицом такого единодушия Донифану оставалось только повиноваться. Бриан ушел во Френч-ден, а его противник* вернувшись вечером, не делал попыток возобновить ссору. Но чувствовалось, что в нем затаилась глухая злоба, враждебность к Бриану возросла, и он когда-нибудь припомнит урок, преподанный ему Гордоном. Все попытки последнего примирить их Донифан отверг.
Подобные досадные распри грозили нарушить мир и спокойствие маленькой колонии. Однако все как будто обошлось, никто не заводил разговора о случившемся, и обычные работы продолжались своим чередом.
Долго ждать зимы не пришлось. Уже в первую неделю мая настолько похолодало, что Гордон распорядился круглосуточно топить печи в холле. Вскоре стало необходимо отогревать стойло и птичник, что входило в обязанности Гарнетта и Сервиса. Многие птицы готовились к отлету, очевидно, направляясь в северную часть Тихого океана и на Американский континент, где климат менее суров, чем на острове Чермен. Первыми улетали ласточки, замечательные путешественницы, способные быстро преодолевать дальние пространства. Бриану, который непрестанно изыскивал способы возвращения на родину, пришла мысль воспользоваться их отлетом, чтобы известить о судьбе потерпевших крушение на яхте «Верткая». Было нетрудно поймать дюжину ласточек, лепивших гнезда даже внутри пещеры. Каждой надели на шею полотняный мешочек, вложив туда записку с указанием, в какой примерно части Тихого океана находится остров Чермен, и с просьбой сообщить об этом в Окленд.
Ласточек выпустили, и, когда птички, взмыв в небо, исчезали на северо-востоке, дети с огромным волнением кричали им вслед:
— До свидания!
Это, конечно, небольшой шанс на спасение, но, как бы маловероятен он ни был, Бриан не мог пренебречь и такой возможностью, чтобы хоть одна записка попала в руки людей.
Двадцать пятого мая в первый раз выпал снег — на несколько дней раньше, чем в прошлом году. Все облеклись в теплую одежду, а Гордон неукоснительно следил за соблюдением чистоты и порядка.
С некоторого времени во Френч-дене ощущалось скрытое возбуждение, кружившее юные головы. Дело в том, что приближалось десятое июня, когда истекал срок полномочий правителя. И вот начались переговоры, тайные совещания, даже интриги, серьезно волновавшие маленькое общество. Гордон оставался безучастным, а Бриан даже и не помышлял руководить колонией, абсолютное большинство которой составляли англичане.
По существу, предстоящие выборы больше всего беспокоили Донифана, хотя он этого и не показывал. Благодаря своему незаурядному уму и бесспорному мужеству он имел большие шансы быть избранным, если бы не его высокомерие, властность и завистливый характер. Однако, то ли будучи твердо уверенным в своем успехе, то ли потому, что гордость мешала ему выклянчивать голоса, он подчеркнуто держался в стороне. Но то, чего он сам не делал открыто, делали за него друзья: Уилкокс, Кросс и Уэбб без конца подговаривали остальных мальчиков голосовать за Донифана — особенно младших, поддержка которых много значила. А поскольку других имен не называлось, Донифан имел веские основания считать свой успех обеспеченным.
Наступило десятое июня.
Голосование было назначено на вторую половину дня. Каждый должен был написать на листке имя своего избранника. Вопрос решался большинством голосов. Колония состояла из четырнадцати избирателей: Моко права голоса не имел. Итак, семь голосов, поданных за одного кандидата, составляя большинство, решали — кому стать главой колонии.
Голосование началось в два часа дня под председательством Гордона и совершалось с той серьезностью, которую англосаксы вносят в подобного рода мероприятия.
Подсчет голосов дал следующие результаты:
Бриан получил восемь голосов.
Донифан — три.
Гордон — один.
Гордон и Донифан в голосовании не участвовали, а Бриан голосовал за Гордона.
Услышав результаты, Донифан был не в силах скрыть глубокого разочарования и раздражения.
Бриан, крайне удивленный таким исходом, хотел отказаться от оказанной ему чести. Но внезапно ему в голову припь\а мысль, и он, бросив взгляд на Жака, промолвил:
— Спасибо, друзья мои, я согласен.
С этого дня Бриан на год стал главой юных колонистов острова Чермен.
Избрав нового главу колонии, товарищи отдали должное его доброму характеру, мужественным поступкам в трудные минуты и его приверженности общим интересам. Донифан и его друзья, не признававшие достоинств Бриана, в глубине души прекрасно понимали, что несправедливы к нему. Хотя Гордон и опасался, что Донифан со своими сторонниками может решиться на дальнейший раскол, он от души поздравил Бриана с избранием. Сам же предпочитал заниматься хозяйственными делами Френч-дена.
Но с первых же дней после выборов стало ясно, что компания Донифана не желает терпеть такого положения вещей, хотя новый правитель решил не давать им ни малейшего повода к каким-либо выходкам.
Жак удивился, что его брат дал согласие стать главой колонии.
— Ты, значит, думаешь...— начал он.
Но Бриан тихо досказал за него:
— Да, я постараюсь принести как можно больше пользы, чтобы искупить твою вину.
— Спасибо, брат,— промолвил Жак.— И не надо меня щадить!
Со следующего дня в колонии возобновилась обычная жизнь, которая станет еще монотоннее долгой зимой.
Прежде всего, до холодов, когда еще можно было попасть в бухту, Бриан выполнил очень удачный замысел. Дело в том, что от флага на сигнальной мачте остались одни лохмотья. Надо было заменить его каким-нибудь приспособлением, способным выдержать зимние бури. И, посоветовавшись с Брианом, Бакстер смастерил своеобразный шар, сплетя его из гибких болотных камышей, так что ветер мог свободно проходить сквозь петли. Совершив несколько походов в Топкую бухту, Бриан семнадцатого июня закрепил на мачте новый сигнал, видный на расстоянии нескольких миль.
Постепенно холодало, столбик в термометре опускался все ниже.
Ялик вытащили на землю, задвинув его в выступ утеса и закрыв толстым брезентом, чтобы он не разбухал и не рассыхался. Наставили ловушек, подновили западни и натянули на берегу реки сети для птиц, уносимых сильным ветром с Южных болот. Донифан и его друзья совершили несколько вылазок на ходулях, каждый раз возвращаясь с добычей, но экономя патроны, на которые новый правитель скупился не меньше Гордона.
В первой половине июня река стала замерзать и вскоре покрылась толстой ледяной коркой. А после усилившихся ветров с юго-востока температура упала до двадцати градусов ниже нуля; тогда замерзло и озеро.
Во Френч-дене возобновился прошлогодний, зимний распорядок жизни. Бриан следил за его выполнением, отнюдь не злоупотребляя своим авторитетом. Его охотно слушались, а Гордон помогал ему, подавая пример повиновения. Компания Донифана ничем особо не нарушала режима, занимаясь порученным ей делом. Но держались они обособленно, разговаривали между собой вполголоса и очень редко вмешивались в общую беседу — даже в вечерние часы. Трудно было понять, затевают ли они что-то. Но упрекнуть их было не в чем, и Бриан не вмешивался, стараясь быть справедливым равно ко всем. Сам он часто брался за трудную и неприятную работу, не щадя и своего брата, который очень старался. Гордон видел, что настроение у Жака стало не таким подавленным, а Моко с радостью заметил, что мальчик теперь чаще участвует в болтовне и играх своих сверстников.
В долгие часы, когда приходилось безвылазно оставаться в холле, учение продолжалось. Дженкинс, Айверсон, Доль и Костар делали заметные успехи. Старшие, обучая их, занимались и сами. Вечерами читали вслух книги о путешествиях, которым Сервис конечно же предпочел бы робинзонады. Иногда Гарнетт довольно фальшиво играл на аккордеоне с усердием, достойным лучшего применения. Другие хором пели старые детские песенки.
В противоположность Гордону, который только и мечтал о дальнейшем закреплении колонии на острове Чермен, Бриан непрестанно раздумывал о возвращении в Новую Зеландию. Он не мог забыть о белом пятне на горизонте бухты Разочарования. Если это все-таки земля, нельзя ли построить хоть какое-нибудь судно, чтобы добраться туда? Но Бакстер лишь отрицательно качал головой: такое предприятие было для них непосильно!
В эти зимние ночи во Френч-дене несколько раз поднимали тревогу: близ пещеры шныряли стаи шакалов, и Фэнн заливался лаем. Тогда Донифан и другие, приоткрыв дверь, бросали горящие головни в этих мерзких тварей, обращая их в бегство. Два-три раза в окрестностях показывались ягуары и пумы, но никогда не подходили близко. По ним открывали стрельбу, хотя на этом расстоянии ранить их не удавалось. Словом, охранять безопасность Френч-дена было непросто.
Уилкокс и помогавший ему Бакстер не довольствовались установкой ловушек для мелкой пернатой дичи и грызунов. Сгибая молодые деревья, они устроили силки со скользящей петлей на крупную дичь; и двадцать четвертого июля в эти силки попался великолепный фламинго. Когда утром Уилкокс обходил свои западни, то фламинго уже висел в петле на распрямившемся деревце. Тут Моко представилась прекрасная возможность блеснуть своими поварскими талантами; птицу ощипали, выпотрошили, нашпиговали ароматическими травами, и жаркое вышло отличное. Особенно лакомым был язык фламинго, по ломтику которого получили все без исключения.
В первой половине августа наступили жестокие холода: четыре дня подряд термометр показывал тридцать градусов мороза! Однако ветер совершенно стих и воздух был чист и прозрачен. В эти дни младших совсем не выпускали наружу, а старшие выходили лишь по крайней необходимости — чтобы отопить стойло и птичник.
Правда, такие морозы простояли недолго: шестого августа ветер снова подул с запада, начались сильнейшие шквалы. Вихри исхлестали Оклендскую гряду, которая, к счастью, надежно защищала Френч-ден. Чтобы поколебать его массивные стены, потребовалось бы землетрясение. Самые страшные порывы бури, выбрасывающие суда на берег и разрушающие каменные здания, были бессильны против незыблемых скал. Ветер повалил много деревьев — это облегчит работу юным лесорубам, когда им придется пополнять запас топлива.
После бурь стало немного теплее, и вторая половина августа была вполне сносной: температура опускалась не ниже семи-восьми градусов. Возобновились работы на открытом воздухе — за исключением рыбной ловли, так как озеро и река были еще покрыты льдом. В силки и западни попадалось много дичи, и на столе во френч-дене снова появилось свежее мясо. А стойло пополнилось новыми обитателями: вигонь принесла пятерых детенышей, за которыми заботливо ухаживали Сервис и Гарнетт.
Поскольку лед на озере оставался еще очень крепким, у Бриана появилась мысль устроить для колонистов прекрасное развлечение — катание на коньках. Бакстер, закрепив на деревянной подошве узкие железные полоски, соорудил несколько пар коньков. Кататься умели все мальчики, так как этот спорт очень распространен в Новой Зеландии, и они пришли в восторг от возможности продемонстрировать свое искусство на льду Семейного озера.
Двадцать пятого августа в одиннадцать часов утра колонисты, оставив дома лишь Айверсона, Доля и Костара под присмотром Моко, пошли искать гладкую ледяную площадку. Бриан прихватил с собой судовой сигнальный рожок на случай, если кто-нибудь неосторожно забежит слишком далеко. К обеду компания собиралась вернуться во Френч-ден.
Близ пещеры на озере громоздились льдины, и мальчикам пришлось пройти по берегу около трех миль, пока они не нашли гладкое ледяное пространство, тянувшееся далеко на восток,— прекрасное поле для катания. Донифан и Кросс, конечно, прихватили ружья. Бриан и Гордон кататься не собирались и пришли, чтобы присматривать за конькобежцами. Самыми искусными были Донифан и Кросс, но в особенности Жак, который бегал очень быстро, а кроме того, умел выписывать на льду сложные фигуры.
Бриан заранее предупредил катающихся, что им нужно быть осторожными.
— Лед под вами не проломится,— сказал он,— но руку или ногу сломать можно. А главное — не уходите далеко! Мы с Гордоном остаемся ждать вас здесь, и, когда я подам сигнал, все должны вернуться.
Мальчики гурьбой пустились по озеру, и Бриан успокоился, видя, что все они держатся на коньках неплохо, а случайные падения вызывают лишь веселый смех.
Жак действительно катался прекрасно — и спиной вперед, и на одной ноге, и, пригнувшись, рисовал на льду правильные круги и овалы. Его брат с радостью наблюдал, как он развлекается вместе с другими.
Вероятно, Донифан, рьяный спортсмен, немного позавидовал успеху Жака, которому аплодировали остальные. Пренебрегая настояниями правителя, он отдалился от берега и через некоторое время поманил к себе Кросса.
— Эй, Кросс,— крикнул он,— я вижу стаю уток, вон там, на востоке. У нас с тобой ружья. Поохотимся!
— Но Бриан запретил...
— Ах, отстань от меня со своим Брианом! Вперед! Быстрее!
И оба мальчика помчались вдогонку за стаей уток, пролетавших над озером.
— Куда это они? — воскликнул глава колонии.
— Увидели какую-то дичь, и разыгрался охотничий инстинкт,— отозвался Гордон.
— Или, вернее, инстинкт неповиновения,— возразил его собеседник.— Опять этот Донифан...
— Ты считаешь, что с ними может что-нибудь случиться?
— Да кто знает, Гордон. Всегда неосторожно уходить слишком далеко. Смотри, их уже почти не видно!
Действительно, быстро мчавшиеся Донифан и Кросс казались теперь лишь двумя точками на поверхности озера.
Они могли бы вернуться вовремя, так как до темноты оставалось еще несколько часов, но все же это было рискованно: в предвесенний период всегда нужно опасаться внезапной перемены погоды. Стоит ветру изменить направление, и сразу может нанести тумана или снега.
Опасения сбылись: около двух часов дня горизонт внезапно заволокло полосой тумана. Донифан и Кросс еще не вернулись, а над озером нависли густые облака, закрьвая берег.
— Вот чего я боялся,— вскричал Бриан.— Как они теперь найдут обратную дорогу?
— Труби в рожок! Скорей труби! — поспешно советовал Гордон.
Был трижды подан сигнал, и звук рожка протяжно разнесся по озеру. Может быть, в ответ раздастся ружейный выстрел — единственный способ, которым Донифан и Кросс дадут знать о себе?
Мальчики прислушались. Но тщетно...
А туман все густел и расползался. Теперь он клубился в четверти мили от берега и грозил закрыть все побережье озера. Бриан стал созывать остальных катающихся, и вскоре они собрались около него.
— Что будем делать? — спросил Гордон.
— Во что бы то ни стало надо найти Донифана и Кросса, пока они окончательно не заблудились,— решительно ответил Бриан.— Пусть кто-нибудь побежит на коньках в ту сторону и будет трубить в рожок!
— Я готов идти! — вызвался Бакстер.
— И я! И я тоже! — послышались голоса.
— Я сам пойду! — сказал правитель колонии.
— Нет, отпусти меня, брат,— возразил Жак,— я на коньках добегу быстрее всех.
— Хорошо,— согласился Бриан.— Иди, Жак, и прислушивайся, не будет ли выстрелов. Возьми рожок и сигналь!
— Иду!
И через минуту он скрылся в плотной завесе тумана. Сначала мальчики слышали звук его рожка, но потом все смолкло вдали.
Прошло с полчаса. Никто не показывался — ни Донифан с Кроссом, ни Жак... Что станется со всеми троими, если они не смогут вернуться до наступления ночи?..
— Если б у нас были с собой ружья,— сказал Сервис,— то, может быть...
— Скорее во Френч-ден! Скорее туда! — вскричал Бриан.— Нельзя терять ни минуты!
Это казалось наилучшим решением; надо было ружейными залпами указать всем троим направление на берег озера.
Через полчаса колонисты были на Спортивной площадке. Жалеть пороху не приходилось! Уилкокс и Бакстер стали стрелять в сторону востока.
Ответа не было! Ни выстрелов. Ни звука рожка...
Было уже половина четвертого. По мере того как солнце опускалось за Оклендской грядой, туман все густел, и на поверхности озера ничего нельзя было разглядеть.
— Дадим пушечный выстрел,— распорядился Бриан.
Стоявшую в холле маленькую пушку выкатили на площадку и навели на северо-восток. Ее зарядили холостым зарядом, и Бакстер уже собирался пальнуть, когда Моко посоветовал вложить в ствол поверх заряда пук травы, облитой жиром. Ему говорили, что от этого звук будет громче. Он оказался прав. Выстрел грохнул — да так, что Костар и Доль зажали уши.
При полной тишине, царившей вокруг, казалось невозможным, чтобы этот раскат не был услышан на расстоянии в несколько миль.
Прислушались... В ответ ни звука...
В течение следующего часа из пушки стреляли каждые десять минут. Донифан, Кросс и Жак должны были понять значение этих выстрелов, указывающих местонахождение Френч-дена и разносившихся по всему озеру, ибо чем гуще туман, тем лучше он передает звуки на далекое расстояние.
И вот наконец, около пяти часов вечера, до них довольно отчетливо донеслись дальние ружейные выстрелы.
— Это они! Они! — закричал Сервис.
Бакстер тут же ответил выстрелом из пушки.
Вскоре две тени вырисовались в тумане, который у берега был не так густ, как на озере. И на спортплощадке послышалось дружное «ура!».
Это были Донифан и Кросс. Но Жака с ними не было.
Можно представить себе, какую мучительную тревогу испытал Бриан! Брат его не смог встретить охотников, которые не слышали звуков рожка! В своих блужданиях в тумане Кросс и Донифан отклонились к югу, а Жак искал их на востоке. Без пушечных выстрелов из Френч-дена ребята никогда не смогли бы найти дорогу домой.
Поглощенный мыслью о брате, затерянном в тумане, Бриан даже не стал упрекать Донифана за ослушание, которое влекло за собой тяжкие последствия. Жак рисковал провести ночь на озере, когда мороз мог усилиться до пятнадцати градусов ниже нуля. Выдержит ли он такой холод?..
— Это я должен был идти, а не он! — твердил Бриан, которого тщетно пытались успокоить Гордон и Бакстер.
Снова стали стрелять из пушки. Если Жак близко от Френч-дена, он подаст сигнал рожком. Но ответа по-прежнему не было, а уже спускалась ночь, и вскоре остров окутается тьмой.
Однако вдруг произошла благоприятная перемена: под действием закатного бриза туман как будто начал рассеиваться, отходить на восток с поверхности Семейного озера. Теперь найти Френч-ден мешала только темнота. Значит, надо было разжечь сигнальный костер. Уилкокс, Бакстер и Сервис уже собирали хворост в центре площадки, когда Гордон остановил их.
— Подождите,— сказал он, пристально глядя в подзорную трубу.— Мне кажется, я вижу там точку... и она движется!
Бриан в свою очередь схватился за трубу.
— Слава Богу! Это Жак! — воскликнул он.— Я вижу его!
Все закричали как можно громче, хотя их голосов, конечно, нельзя было услышать на таком расстоянии.
Но дистанция на глазах уменьшалась. Жак как стрела летел на коньках по льду, приближаясь к Френч-дену. Через несколько минут он будет здесь!
— Но он как будто не один! — удивился Бакстер.
Действительно, приглядевшись повнимательней, они увидели, что на несколько сот футов позади Жака двигались еще две тени.
— Кто же это? — произнес Гордон.
— Может быть, люди? — предположил Бакстер.
— Нет! Это звери! — воскликнул Уилкокс.
— Может быть, хищники! — закричал Донифан.
И, не колеблясь ни секунды, он с ружьем в руке кинулся по озеру навстречу Жаку. Через несколько минут он был уже рядом с мальчиком и сделал два выстрела по животным, которые повернули вспять и вскоре исчезли.
То были медведи!
Колонисты еще ни разу их не встречали. Если эти опасные хищники бродили по острову, то почему они не оставляли никаких следов? Может быть, они жили не здесь, а зимой добрались сюда либо по замерзшему морю, либо на плавающей льдине? Не означало ли это, что вблизи острова Чермен все-таки есть материк? Над этим следовало задуматься.
Так или иначе, Жак был спасен. Бриан от радости сжал его в объятьях.
Приветы, поцелуи, крепкие рукопожатия встретили храброго парнишку. Он, оказывается, много раз трубил в рожок, зовя охотников, а потом и сам заблудился в густом тумане и окончательно потерял дорогу. Тогда-то и раздались первые пушечные выстрелы.
«Это, конечно, наша Френч-денская пушка!» — сказал он себе и попытался сориентироваться по звуку. В этот момент он находился в нескольких милях от берега в северо-восточной стороне озера. Уловив, откуда доносились залпы, он помчался на коньках в ту сторону.
И внезапно, когда туман уже стал рассеиваться, Жак увидел, что его преследуют два медведя. Несмотря на опасность, он не потерял присутствия духа, а конькобежная ловкость помогла ему держаться на некотором расстоянии от зверей. Но если бы он упал, то погиб бы наверняка...
На пути в пещеру Жак шепнул Бриану:
— Спасибо, что ты мне позволил...
Бриан безмолвно стиснул его руку.
Когда они входили в холл, Бриан обратился к Донифану.
— Я запретил тебе уходить,— сказал он,— и ты видишь, какое страшное несчастье могло приключиться из-за твоего ослушания! Но хоть ты и виноват, Донифан, я все равно должен поблагодарить тебя за твою помощь Жаку.
— Я только выполнил свой долг,— холодно ответил тот.
И даже не принял руки, которую ему сердечно протянул товарищ.
Шесть недель спустя после этих событий, около пяти часов вечера на южной оконечности Семейного озера устроили привал четверо молодых колонистов.
Это было десятого октября. Повсюду чувствовался приход весны. Деревья оделись новой листвой, почва вновь обрела свежие краски. Легкий ветерок чуть рябил озерную гладь, освещенную закатными солнечными лучами, которые косо ложились на равнину Южных болот, окаймленную узкой песчаной полосой. Стаи птиц с криком неслись к своим ночным пристанищам в лесной тени или в скальных углублениях. Унылое бесплодие этой части острова оживляли лишь отдельные купы деревьев — сосны, каменные дубы и небольшой ельник. В этом месте зеленое обрамление озера прерывалось, и, чтобы вновь попасть в лесную чащу, надо было пройти несколько миль по тому или по другому берегу.
От костра, разведенного близ приморской сосны, разносился аппетитный запах жарившихся уток. После ужина четыре мальчика собирались устроиться на ночевку; один будет дежурить, трое других, закутавшись в одеяла, спокойно проспят до утра.
То были Донифан, Кросс, Уилкокс и Уэбб. Вот при каких обстоятельствах решили они отделиться от остальных своих товарищей.
В последние недели второй зимовки, которую колонисты проводили во Френч-дене, отношения между Донифаном и Брианом стали еще более натянутыми. В Донифане нарастала завистливость и раздражение, и он крайне неохотно подчинялся распоряжениям Бриана, но не выступал открыто против нового главы колоний, потому что хорошо знал: большинство не поддержит его. Однако в ряде случаев Донифан выказывал такую неприязнь, что Бриан по справедливости должен был бы открыто упрекнуть его. После происшествия на катке, когда Донифан совершил неблаговидный поступок, он становился все несговорчивее, и близился момент, когда придется принять против него необходимые меры. До сих пор Гордону удавалось сдерживать француза, но любому терпению наступает конец, и он считал, что для поддержания порядка придется в общих интересах показать пример строгости. Тщетно пытался Гордон угомонить Донифана, но если раньше он имел на «лорда» какое-то влияние, то теперь оно полностью исчезло. Донифан не мог простить Гордону, что тот в большинстве случаев принимал сторону его соперника. Поэтому посредничество юного американца не имело теперь никакого успеха, и он с горечью предчувствовал близящиеся неприятности.
В результате доброе согласие во Френч-дене было нарушено, все находились в угнетенном настроении, совместная жизнь становилась тягостной.
— Я уверен,— сказал однажды Бриан Гордону,— что эта четверка что-то замышляет.
— Думаю — не против тебя,— ответил тот.— Занять твое место Донифан не посмеет. Мы же все — на твоей стороне, и ему это прекрасно известно.
— Может быть, они хотят отделиться от нас.
— Вот чего действительно следует опасаться, но я считаю, мы не имеем права им препятствовать.
— А если они поселятся в другом месте?
— Да, может быть, они про то и не думают, Бриан!
— Именно так они и собираются поступить. Я видел, как Уилкокс снимал копию с карты Бодуэна. Разумеется — чтобы захватить ее с собой.
— Уилкокс это действительно делал?
— Да, Гордон. И я, право, не знаю, может, мне, чтобы прекратить эти дрязги, следует отказаться от правления в твою пользу или того же Донифана? Это положит конец всякому соперничеству.
— Нет, Бриан,— твердо ответил Гордон.— Подобное считалось бы невыполнением долга по отношению к тем, кто тебя выбрал,— да и перед самим собой!
В таких неприятных обстоятельствах завершалась зима; в начале октября прекратились холода, окончательно растаял лед на реке и озере. И тогда, вечером девятого октября, Донифан объявил о своем решении покинуть Френч-ден вместе с Кроссом, Уэббом и Уилкоксом.
— Вы хотите нас бросить? — спросил Гордон.
— Бросить вас? Нет,— ответил Донифан.— Просто мы решили поселиться в другой части острова.
— Почему же? — настаивал Гордон.
— Да потому, что мы желаем жить по-своему, и еще, скажу откровенно, нам не нравится получать приказы от Бриана.
— Я хотел бы знать, в чем ты можешь упрекнуть меня, Донифан,— вмешался глава колонии.
— Только в одном: что ты наш начальник! — ответил строптивец.— У нас уже был правителем американец. Теперь нами командует француз. Право, остается лишь назначить Моко...
— Ты серьезно говоришь, Донифан? — спросил Гордон.
— Серьезно то,— высокомерно отвечал упрямец,— что если моим товарищам нравится иметь своим главой кого угодно, кроме англичанина, то это не нравится ни мне, ни моим друзьям.
— Пусть будет так,— сказал Гордон.— Уилкокс, Уэбб, Кросс и ты, Донифан,— вы вольны уйти и унести часть имущества, на которое имеете право.
— Мы в этом не сомневались, Гордон, и завтра же покинем Френч-ден.
— Как бы не пришлось вам раскаиваться в таком решении,— добавил Гордон, поняв, что всякие убеждения тщетны.
Проект Донифана заключался в следующем.
Рассказывая о своем походе в восточную часть острова, Бриан говорил, что там очень хорошие условия для поселения: в скалах побережья много пещер; леса на востоке Семейного озера подходят к самому берегу моря и изобилуют дичью; Восточная река — постоянный источник пресной воды. Одним словом — жить там столь же удобно, как и во Френч-дене, а расстояние между ними будет небольшое — всего двенадцать миль, из которых — шесть по озеру и столько же по реке. Так что в случае необходимости с Френч-деном нетрудно будет связаться.
Но Донифан не собирался добираться до бухты Разочарования по воде. Он решил пройти пешком до южной оконечности Семейного озера, обогнуть его и по противоположному берегу двигаться к Восточной реке, одновременно разведав местность, где еще никто из них не бывал, а потом спуститься до бухты через лес, следуя течению реки. Получалась довольно длинная дорога — примерно пятнадцать — шестнадцать миль, но он и его товарищи-охотники легко одолеют это расстояние. Таким образом, Донифану не надо было плыть на ялике, править которым он не умел; но он собирался взять с собой надувную лодку для переправы через Восточную реку и — если понадобится — через другие водные преграды, какие могут встретиться на пути.
Кроме того, эта первая экспедиция будет лишь разведкой, чтобы выбрать на побережье бухты Разочарования подходящее место для жилья. Поэтому, не обременяя себя багажом, они взяли лишь два ружья, четыре револьвера и боеприпасы, два топорика, удочки, походные одеяла, карманный компас, резиновую лодку и немного консервов, не сомневаясь, что охота и рыбная ловля вполне обеспечат им пропитание в походе, который, как они полагали, продлится всего шесть-семь дней. Когда они облюбуют себе жилище, то вернутся во Френч-ден, чтобы забрать часть вещей, принадлежащих им по праву, и нагрузят все это на повозку. Если Гордону и другим захочется навестить приятелей, то их ждет радушный прием. Но продолжать совместную жизнь в нынешних условиях они решительно отказываются и от своего решения не отступят.
На следующий день на рассвете Донифан, Уилкокс, Уэбб и Кросс простились со своими товарищами, весьма огорченными предстоящей разлукой. Быть может, и уходящие волновались больше, чем хотели показать, но упрямо решили выполнить свое намерение. Переправившись на левый берег Зеландской реки в ялике, который Моко потом пригнал обратно, они не спеша пошли вперед, оглядывая равнину Южных болот и берег озера, суживавшегося к своей южной оконечности.
По дороге они подстрелили несколько птиц; Донифан понимал, что нужно экономить патроны, и ограничился добычей, достаточной на один день. Погода была облачная, но дождя не предвиделось; бриз тянул к северо-востоку. В этот день мальчики прошли всего пять-шесть миль, и к шести часам вечера, добравшись до оконечности озера, решили сделать привал.
Итак, Донифан с друзьями были теперь далеко от своих товарищей, с которыми ни при каких обстоятельствах не должны были разлучаться. Чувствовали ли они себя одинокими? Может быть! Но, решившись выполнить свои планы до конца, думали лишь о том, как заживут по-новому в другой стороне острова Чермен.
На следующий день, после холодной ночи, заставившей их жаться к костру до самого рассвета, мальчики отправились дальше. Южная оконечность острова образовывала острый угол меж двумя берегами. На восточной стороне почва еще была болотистой, хотя вода уже не заливала ее травянистой поверхности, лежащей всего лишь на несколько футов выше уровня воды в озере. Это была низина, усеянная бугорками, где росли тощие деревца. Донифан окрестил ее Бугристой низиной. Отложив на будущее подробное исследование местности, он решил идти до истока Восточной реки берегом озера.
Однако по этому поводу друзья поспорили, прежде чем тронуться в путь.
— Если расстояния на карте помечены верно,— сказал Донифан,— то отсюда до Восточной реки по берегу самое большее — семь миль.
— А почему бы нам сразу не пойти на северо-восток и выйти к устью в самой бухте? — возразил Уилкокс.
— Правильно! Там мы сократим путь на треть,— поддержал его Уэбб.
— Да, конечно,— ответил Донифан.— Но зачем нам пробираться по незнакомому болоту, рискуя повернуть назад? А если мы пойдем по берегу, то почти наверняка не встретим никаких препятствий.
— А кроме того,— добавил Кросс,— интересно будет пройти по течению Восточной реки.
— Разумеется,— подтвердил Донифан.— Ведь это — прямое водное сообщение с озером. К тому же, спускаясь вдоль реки, мы осмотрим окрестный лес.
Порешив на этом, мальчики бодрым шагом двинулись вперед.
Узкая полоса берега возвышалась на три-четыре фута с левой стороны — над водой, а справа — над болотистой низиной. Но дорога постепенно шла вверх, и следовало ожидать, что дальше характер местности изменится. И действительно, около одиннадцати часов друзья остановились позавтракать на берегу маленького заливчика, который порос высокими буками. А дальше на восток тянулась лесная чаща, закрывшая горизонт.
Утром Уилкокс убил агути, и Кросс, на которого возложили обязанности повара, кое-как справился со стряпней. Наскоро съев поджаренное на углях мясо и утолив жажду, мальчики не теряя времени отправились далее по берегу озера, ставшего теперь опушкой леса. Здесь росли те же деревья, что в лесу Западни, с той разницей, что вечнозеленых приморских сосен, каменного дуба и елей было больше, чем буков и берез.
Донифан, к своему великому удовольствию, заметил, что здесь много всяческой дичи: несколько раз пробегали вигони и гуанако, показалась стайка нанду, а зайцы мара, кролики тукатукас, пекари и различные пернатые так и кишели в чаще.
В шесть часов решили остановиться. Как раз здесь из озерной излучины вытекал поток. Это и оказалась Восточная река: Донифан увидел под деревьями следы привала — пепелище костра. Именно тут Бриан, Жак и Моко останавливались в первую ночь своей экскурсии в бухту Разочарования. Донифан с друзьями расположились в том же месте, разожгли потухшие угли и, поужинав, растянулись под теми же деревьями, которые приютили их товарищей.
Быть может, оказавшись здесь, вдали от удобной пещеры Френч-дена, Кросс, Уэбб и Уилкокс немного пожалели о своем необдуманном поступке. Но они неразрывно связали свою судьбу с Донифа-ном, а тот был слишком горд, чтобы признать свою ошибку, слишком упрям, чтобы отказаться от задуманного, и слишком завистлив, чтобы уступить сопернику.
Утром Донифан предложил сразу же переправиться на левый берег реки.
— Покончим с этим делом,— сказал он,— и за день пройдем до устья. Тут не больше четырех-пяти миль.
— А кроме того,— добавил Кросс,— на левом берегу Моко нашел шишковые пинии, и мы тоже наберем орехов по дороге.
Мальчики надули резиновую лодку, и, спустив ее на воду, Донифан направился к противоположному берегу, травя за собой веревку. Переплыл он очень быстро — ширина реки была здесь всего тридцать — сорок футов. Затем Уилкокс и Уэбб притянули лодку за веревку обратно и по очереди переправились сами.
Конечно, было гораздо легче плыть вниз по течению реки, чем идти пешком, но резиновая лодочка поднимала лишь одного человека.
Переход оказался трудным. Густой лес, почва, поросшая жесткой травой и засыпанная буреломом, чащобы, которые надо было обходить,— все это замедляло путь к бухте.
Незадолго до полудня они остановились позавтракать как раз в том месте, где росли шишковые пинии. Кросс набрал довольно много плодов, которыми все полакомились. Потом на протяжении двух миль им пришлось продираться через заросли кустарников и даже прорубать себе дорогу, чтобы не удаляться от реки. В результате они вышли из леса только около семи часов, когда уже темнело, и Донифан не мог толком разглядеть побережье бухты. Он видел только пенистую полосу и слышал глухой рокот моря, бившего о берег.
Мальчики решили остановиться здесь же и спать под открытым небом. В следующую ночь они, конечно, найдут себе приют в одной из пещер неподалеку от устья.
Устроили привал, быстро съели обед, вернее ужин, зажарив на костре пару птиц. Из осторожности решили поддерживать огонь всю ночь. Первым с вечера дежурил Донифан. Трое его друзей, улегшись под ветвями зонтичной сосны, очень уставшие после целого дня ходьбы, сразу же уснули. Донифан с трудом боролся со сном, однако устоял. И когда пришло время разбудить кого-то из трех, все они так сладко спали, что Донифан решил их не тревожить. К тому же в лесу царило полное спокойствие: казалось, что здесь так же безопасно, как во Френч-дене. Подбросив в костер несколько охапок хвороста, Донифан тоже растянулся под деревом, и глаза его сомкнулись вплоть до того момента, когда солнце показалось над горизонтом, там, где море касалось неба.
С утра Донифан, Кросс, Уилкокс и Уэбб прежде всего опустились к самому устью реки и стали жадно всматриваться в океан.
Он был пустынен, как и на западной стороне острова.
— И все же,— сказал Донифан,— если, как мы думаем, остров Чермен недалек от Латиноамериканского континента, то корабли, плывущие Магеллановым проливом в порты Чили и Перу, должны проходить именно здесь. Это еще одна причина, почему нам надо жить на берегу этой бухты Разочарования. Хоть Бриан и назвал ее так, но я надеюсь, что она недолго будет оправдывать свое мрачное прозвище!
Быть может, говоря это, Донифан искал оправдания или, по крайней мере, предлога для разрыва с товарищами из Френч-дена. Впрочем, корабли, идущие в южноамериканские порты, действительно могли появиться как раз в этой части Тихого океана, то есть восточнее острова Чермен.
Оглядев горизонт в подзорную трубу, Донифан решил затем обойти побережье у устья Восточной реки. Мальчики, как и Бриан, увидели, что природа создала здесь маленькую гавань, укрытую от ветра и прибоя. Если бы шхуну принесло к этой части острова, то, может быть, она избежала бы крушения и могла послужить возвращению юных колонистов на родину.
Позади скал, прикрывающих гавань с моря, сразу начинался лес, который тянулся не только к Семейному озеру, но и дальше на север. Бриан был совершенно прав и относительно пещер в гранитном массиве: Донифану оставалось только выбирать.
Он решил поселиться поближе к реке и быстро нашел целую пещерную анфиладу[138], усыпанную мелким песком, где можно было устроиться всей колонией, даже удобнее, чем во Френч-дене: здесь — цепочка отдельных комнат, а во Френч-дене — только две большие пещеры.
За день мальчики обошли побережье бухты на расстоянии двух миль. Донифан и Кросс подстрелили несколько тинамусов, а Уилкокс и Уэбб удили в Восточной реке в ста шагах от устья. Они поймали с полдюжины рыб тех же пород, что водились в Зеландской реке, в том числе двух довольно больших окуней. В бесчисленных расщелинах прибрежных скал было полно моллюсков — мулей и съедобных ракушек. Здесь они были буквально под руками, как и морская рыба, которая мелькала меж водорослей у рифов.
Во время своего похода на восточный берег Бриан поднялся на высокий утес, похожий на гигантского медведя. Донифану также бросилось в глаза это сходство, и он назвал маленький заливчик, прилегавший к утесу, Медвежьей гаванью, занеся это наименование на карту острова.
К вечеру Донифан и Уилкокс поднялись на Медвежий. утес, чтобы получше осмотреть бухту и горизонт. Но ни земли, ни корабля в море они не увидели. Не приметили и беловатого пятна на северо-востоке, которое привлекло внимание Бриана. Быть может, заходящее солнце стояло уже слишком низко, а может быть, этого пятна и вообще не существовало, и Бриан поддался обману зрения.
Вечером Донифан и его друзья поужинали у реки под сенью огромных вязов, нижние ветви которых свешивались над водой. Мальчики обсуждали, возвращаться ли во Френч-ден за багажом немедленно, чтобы поскорее устроиться в пещере у Медвежьего утеса.
— Я думаю,— сказал Уэбб,— не нужно тратить времени. Чтобы добраться сюда с грузом через южный конец озера, уйдет немало дней.
— А не лучше ли вернуться сюда по озеру, а потом — по реке? — предложил Уилкокс.— Ведь Бриан-то приехал сюда на ялике.
— И время выгадаем, и труда меньше,— поддержал его Уэбб.
— Что скажешь, Донифан? — нерешительно спросил Кросс.
Донифан задумался. Этот вариант был, конечно, удобнее.
— Ты прав, Уилкокс,— ответил он.— Возьмем ялик. Править будет Моко.
— Если только он согласится,— заметил Уэбб с ноткой сомнения в голосе.
— Как это он не согласится? — воскликнул Донифан.— Разве я не могу ему приказывать, как Бриан? Ведь он должен только перевезти нас через озеро.
— Конечно, ему придется подчиниться,— вскричал Кросс.— Ведь, если тащить весь этот груз посуху, нашему переезду конца не будет! Да, наверное, повозка и не пройдет через лес.
— А если нам все-таки не дадут ялик? — настаивал Уэбб.
— Не дадут? — вскричал Донифан.— Кто это посмеет нам отказать?
— Бриан... Ведь он — глава колонии...
— Бриан! — с негодованием повторил Донифан.— Да разве он один — хозяин этой лодки? Пусть только попробует...
Он не закончил фразу. Но чувствовалось, что честолюбивый мальчик ни в чем не подчинится приказанию соперника.
Однако Уилкокс справедливо заметил, что спорить об этом бесполезно. По его мнению, Бриан охотно окажет им любую помощь и нечего заранее волноваться. Оставалось решить, возвращаться ли во Френч-ден немедленно.
— Мне кажется, это необходимо,— сказал Кросс.
— Значит — завтра же? — спросил Уэбб.
— Нет,— возразил Донифан.— Прежде чем уйти отсюда, я хочу сходить подальше к северу, за бухту, и осмотреть ту часть острова. На это нам хватит двух суток. Может быть, там есть земля, которую француз не заметил. Было бы неразумно переселяться сюда, не зная этого наверняка.
Все согласились с его справедливым соображением и решили задержаться на два-три дня, но поход совершить обязательно.
На следующий день, четырнадцатого октября, четверо мальчиков, встав на заре, отправились берегом на север. На протяжении трех миль между лесом и побережьем тянулся скальный массив и у его подножия оставалась узкая — не более ста футов — песчаная полоса. Примерно в полдень друзья, миновав последний утес, остановились позавтракать.
Здесь в бухту впадал еще один водный поток. Судя по его направлению — с северо-запада на юго-восток, он, очевидно, вытекал не из озера, а брал свое начало где-то в возвышенной части острова. Донифан назвал его Северным ручьем. Быстро переправившись через него на надувной лодке, мальчики пошли по левому берегу. Но около трех часов пополудни Донифан заметил, что Северный ручей слишком отклоняется к западу, и, чтобы спрямить направление, им пришлось углубиться в лес, который сплошным зеленым массивом простирался, видимо, до северной оконечности острова, застилая горизонт. Здесь пышно разрослись сотни буков, отчего Донифан и назвал его Буковым лесом, занеся наименование на карту вместе с Северным ручьем.
К вечеру юные путешественники прошли девять миль, примерно полдороги. На следующее утро они пустились в путь уже на заре. У них были причины спешить: погода явно стала меняться. Западный ветер все свежел, надвигались густые облака; правда, пока они не нависали низко и могло обойтись без дождя. Сильный ветер и даже буря не испугали бы мальчиков, но грозовой шквал с ливнем заставил бы их поневоле повернуть обратно.
Они пытались идти быстрее, но теперь им приходилось бороться с очень сильными порывами бокового ветра. День получился очень тяжелым и обещал еще более скверную ночь. И действительно, около шести часов вечера разразилась настоящая буря: засверкали молнии, раздались громкие раскаты.
Донифан и его товарищи не отступились. Их подбодряла мысль, что уже близка цель. Лесной массив не поредел, и они всегда могли укрыться под деревьями. При таком сильном ветре ливня можно было не опасаться, а море находилось где-то рядом. Около восьми часов они услышали мощный рев прибоя: значит, и здесь, у северного берега, тоже есть полоса рифов.
Однако небо уже заволокло тяжелыми тучами и потемнело. Чтобы увидеть море засветло, надо было торопиться. Но вот уже показалась опушка, а за нею простирался берег, весь в пене волн, разбивающихся о рифы.
Несмотря на усталость, мальчики пустились бегом. Хоть бы взглянуть в последних отсветах дня на океан! Будет ли это открытое, безбрежное море или узкий канал, отделяющий остров Чермен от материка или от другого острова?
И вдруг Уилкокс, бежавший чуть впереди остальных, внезапно остановился, указывая на темный предмет у самой кромки прибоя. Что это? Морское животное — кит или кашалот? А может быть, лодка, которая разбилась, налетев на риф?
Да, это была лодка. Полуопрокинутая, на боку. А в двух шагах от нее, рядом с тугим пучком водорослей, скрученных ударами волн, лежали два трупа.
Донифан, Уэбб и Кросс сначала тоже остановились как вкопанные. Потом все четверо, не сознавая толком, что делают, кинулись было к телам, распростертым на песке. Но тут же, охваченные ужасом, не подумав даже, что в этих людях, быть может, еще теплится жизнь и нужно поскорее оказать им помощь, кинулись прочь — обратно к лесу...
Уже совсем стемнело. Угасли последние отблески заката. Завывания ветра все усиливались, смешиваясь с ревом бушующего моря.
Разразилась страшная буря. То и дело раздавался треск деревьев, и прятаться под ними было небезопасно. А по берегу со свистом проносились вздыбленные вихрем массы песка.
Всю ночь мальчики просидели в лесу, ни на минуту не сомкнув глаз. Они жестоко мерзли, но костер разводить было нельзя: под таким ветром от малейшей искры запылал бы мгновенно вокруг сухой бурелом. Кроме того, их охватило лихорадочное волнение. Кто были эти люди? Откуда взялись? Если они добрались сюда на лодке, значит, поблизости есть земля. А может быть, это шлюпка с корабля, потерпевшего крушение и затонувшего у здешних берегов?
И то и другое было одинаково возможным, и в редкие минуты затишья дети перешептывались, прижавшись друг к другу. В их возбужденном мозгу возникали галлюцинации[139], им чудились далекие крики, приглушенные ветром. Они напряженно прислушивались, воображая, что по берегу бродят, отчаянно зовя на помощь, другие потерпевшие крушение люди. Но все это было обманом чувств, нервным наваждением.
Они упрекали себя, что поддались испугу, и сейчас были готовы броситься туда, к рифам, на которых вздымались буруны. Но в эту беспросветно темную ночь, на открытом берегу, исхлестанном бешеным прибоем и ветром, как бы они отыскали то место, где лежали тела погибших?..
Все четверо находились на грани истощения физических и моральных сил. Уже так давно были они предоставлены самим себе и считали, что стали взрослыми, а вот теперь снова превратились в детей, когда увидели — в первый раз со времени гибели яхты — других людей, выброшенных морем на берег мертвыми.
Но в конце концов рассудок восторжествовал, и мальчики осознали, как им должно поступить. Когда рассветет, они отыщут на берегу тела погибших и похоронят их, прочитав заупокойную молитву.
Нескончаемо долго тянулась эта ночь! Казалось, что утро никогда не наступит, никогда не появится свет, чтобы рассеять жуткое наваждение. Они не могли даже взглянуть на часы; никак не удавалось зажечь спичку. Тщетно Кросс пытался сделать это, прикрывшись одеялом. Тогда Уилкокс придумал способ приблизительно определить время. Его часы заводились на сутки двенадцатью оборотами, то есть одного оборота хватало на два часа хода. В последний раз он завел часы в восемь вечера. Теперь он смог подкрутить завод на четыре оборота, то есть на восемь часов. Значит, было примерно четыре часа утра. Ждать рассвета осталось недолго.
Действительно, вскоре на востоке появились первые проблески. Но буря не утихала. Более того: тучи над морем спустились еще ниже, а это означало, что может хлынуть дождь. Но до него нужно было обязательно отдать последний долг погибшим. И как только сквозь толщу облаков пробилась заря, Донифан с товарищами с трудом вышли на берег, поддерживая друг друга, так как порывы ветра едва не сбивали их с ног.
Разбитая лодка по-прежнему лежала на небольшом песчаном бугре; по разбросанным водорослям было видно, что прибой перекатывался через нее.
Но тела исчезли...
Мальчики стали ходить по берегу, искать...
Ничего! Нет даже отпечатков; их, конечно, смыло волнами.
— Где же те? — вскричал Уилкокс.— Может, они еще были живы?
— Где они? — повторил Донифан. И указал рукой на бушующее море.— Там! Их унесло отливом!
Он подошел как можно ближе к полосе рифов и стал разглядывать в подзорную трубу морскую даль. Но нет, ничто не колыхалось на волнах. Очевидно, тела потерпевших крушение увлекло в открытое море.
Тогда дети стали осматривать лодку. Может, там остался кто-то, переживший катастрофу.
Но лодка была пуста.
Это оказалась шлюпка с торгового судна, с вытянутыми обводами, длиной по килю футов в тридцать. Она была сильно повреждена: правый борт ниже ватерлинии пробит, мачта сломана у основания: лохмотья паруса, зацепившиеся за кнехты[140] у планшира[141], да обрывки канатов — вот все, что осталось от такелажа. Ни провизии, ни оружия, ни инструментов не было ни в ящиках под сиденьями, ни на полубаке.
На корме шлюпки виднелась надпись:
То было название судна и порт его приписки.
Значит — корабль калифорнийский, американский!
А в той стороне, откуда буря пригнала шлюпку, до самого горизонта простирался пустынный океан!
После ухода Донифана и его друзей в колонии загрустили. Конечно, Бриану не в чем было упрекать себя, но он огорчался, пожалуй, больше всех, ведь как-никак разрыв произошел из-за него.
Напрасно пытался Гордон утешать его.
— Они вернутся,— говорил он.— Вернутся скорее, чем ты думаешь. Как ни упрямься Донифан, а обстоятельства сильнее его. Вот увидишь: когда начнутся холода, они придут обратно во Френч-ден.
Но Бриан лишь молча качал головой. Пусть даже «обстоятельства» заставят ушедших возвратиться. Но сами-то эти обстоятельства становятся все более тяжкими!
«Когда начнутся холода»,— сказал Гордон. Значит, колонистам суждено провести на острове и третью зиму? Неужели до этого не придет помощь? Неужели летом ни один корабль не попадет в эти места, никто не заметит сигнального шара на мачте?
По правде сказать, этот шар на высоте всего двухсот футов был не очень-то заметен, особенно издали, с моря. Бриан ломал себе голову, придумывая, как бы поднять сигнал бедствия повыше. И наконец он поделился с Бакстером мыслью: запустить воздушного змея.
— У нас есть и полотно и бечевка,— сказал он.— Если сделать большого змея, он взлетит и на тысячу футов.
— Но не в безветрие,— заметил Бакстер.
— Безветрие бывает редко,— возразил Бриан.— Тогда будем оставлять змея на земле. Зато при малейшем ветре он будет свободно колыхаться на привязи, а направление его нам совершенно безразлично.
— Стоит попробовать,— отвечал немногословный Бакстер.
— Днем наш змей будет виден отовсюду,— оживленно продолжал Бриан,— а на ночь подвесим на него фонарь!
В общем предложение казалось практичным и осуществимым.
Смастерить воздушного змея — нетрудное дело для мальчиков, много раз их запускавших у себя в Новой Зеландии. Поэтому замысел Бриана вызвал всеобщую радость, особенно среди младших детей. Для них это выглядело прежде всего как развлечение, и они уже мечтали о змее невиданных размеров. Вот будет здорово — держать в руках натянутую веревку, на которой он парит в небесах!
— Мы приделаем ему длиннющий хвост,— говорил один.
— И большие уши! — добавлял другой.
— И нарисуем на нем замечательного Панча[142] и он будет дрыгать ногами в воздухе!
Но затея, которую Дженкинс и его дружки воспринимали как забаву, была в действительности вполне серьезным делом, обещавшим, возможно, счастливую развязку.
Итак, Бакстер и Бриан принялись за работу через день после ухода Донифана, Уилкокса, Уэбба и Кросса.
— Вот вытаращат они глаза, когда увидят над собой этакую штуковину! — кричал Сервис.— Как жаль, что никто из моих робинзонов не додумался запустить змея в небеса!
— А его будет видно отовсюду? — допытывался Гарнетт.
— Не только с острова, но и с дальнего расстояния в море,— подтвердил Бриан.
— И в Окленде тоже увидят? — воскликнул Доль.
— Нет, к сожалению,— улыбнувшись, ответил глава колонии.— Но когда увидят Донифан и другие, может быть, им захочется вернуться к нам!
Как видно, он не переставая думал об отсутствующих и всем сердцем желал, чтобы кончилась поскорее эта злосчастная разлука.
Змея сооружали несколько дней. По предложению Бакстера, он был восьмиугольным. Его легкий и прочный каркас сделали из твердого камыша, который мог выдержать напор сильного ветра. На каркас Бриан натянул легкое прорезиненное полотно, непроницаемое даже для ветра: им прикрывались иллюминаторы шхуны. Вместо веревки взяли линь — крученый жгут длиной в две тысячи футов с узлами через каждую сотую долю морской мили.
Моряки запускают на нем лаг — приспособление для измерения скорости судна, и он выдерживает сильнейшее натяжение. Ко змею, разумеется, приделали длинный хвост для сохранения равновесия в полете.
Естественно, такого змея нельзя было запускать вручную: войдя в струю ветра, он с легкостью поволок бы за собой всю колонию! Поэтому линь намотали на снятый с яхты ворот[143], который прочно вкопали в землю на Спортивной площадке, чтобы он выдержал тягу «Воздушного гиганта», как окрестили змея младшие дети.
Пятнадцатого октября работа была закончена, и Бриан назначил на следующий день пробный запуск: на нем собиралась присутствовать вся колония. Однако испытание не состоялось: к вечеру разразилась буря, которая неминуемо разнесла бы змея в клочки.
Это была буря, застигшая Донифана с друзьями на северном побережье,— та буря, что выбросила на остров шлюпку с «Северна».
Шестнадцатого октября несколько поутихло, но ветер, хотя и изменил направление, был слишком сильным, и Бриан перенес испытание на завтра.
Настало семнадцатое октября — знаменательный день в истории колонии острова Чермен.
Погода установилась благоприятная: дул ровный бриз, очень удобный для запуска змея на большую высоту. С утра мальчики завершили последние приготовления и после завтрака отправились на Спортивную площадку.
— До чего же здорово, что Бриан придумал сделать этого змея! — приговаривал Айверсон.
Было уже половина второго. Змей с распростертым хвостом лежал на земле, и все ждали лишь сигнала правителя. Но он почему-то замешкался. Его встревожило поведение Фэнна, который, выскочив из леса, залился странным, жалобным лаем.
— Что это с ним? — тревожно спросил Бриан.
— Может, почуял зверя? — предположил Гордон.
— Да нет! Он тогда лает по-другому!
— Пошли — посмотрим! — вскричал Сервис.
— И захватим ружья! — добавил Бриан.
Жак и Сервис сбегали в пещеру, принесли два заряженных ружья, и все четверо — включая Гордона — пошли за Фэнном к опушке леса Западни. Фэнн сразу убежал вперед, не переставая лаять.
Не прошли ребята и пятидесяти шагов, как увидели, что пес остановился у дерева, под которым лежал человек.
То была женщина. На вид ей было лет сорок — сорок пять. Одета просто, но опрятно: юбка и лиф из грубой ткани, шерстяной платок, обвязанный вкруг талии. Крепкого сложения, но лицо измученное, страдальческое. Очевидно, сломленная голодом и усталостью, она потеряла сознание, но, однако, еще дышала.
Непередаваемое волнение охватило юных колонистов при виде первого человеческого существа, с которым они встретились после кораблекрушения.
— Она дышит! Дышит! — вскричал Гордон.— Наверное, голод, жажда...
Жак кинулся в пещеру и мигом принес фляжку бренди и сухари.
Склонившись над лежавшей, Бриан разжал ее сомкнутые губы и влил в рот немного бодрящего напитка.
Женщина пошевелилась и открыла глаза. При виде обступивших детей взгляд ее сразу оживился, и она жадно поднесла к губам протянутый сухарь.
Как видно, несчастная обессилела больше от голода, чем от усталости. Но кто она? Смогут ли они поговорить с ней, понять ее?
Но тут же все сомнения исчезли: незнакомка чуть приподнялась и сказала по-английски:
— Спасибо вам, дети, спасибо!..
Полчаса спустя Бриан и Бакстер довели ее до холла, где удобно устроили и окружили вниманием. Немного оправившись, она поспешила рассказать свою история.
Спасенная была американкой. Звали ее Кэтрин Рэди, или попросту Кэт. Родилась она и выросла на западе Соединенных Штатов, но уже более двадцати лет служила компаньонкой в семье Уильяма Пенфилда, жившего в городе Олбени, столице штата Нью-Йорк.
Месяц назад супруги Пенфилд собрались в Чили, где у них были родственники. Приехав в Сан-Франциско, главный порт штата Калифорния, они сели на торговое судно «Северн», которое под командованием Джона Тернера шло в Вальпараисо. Кэт, ставшая как бы членом семьи, ехала вместе с ними.
«Северн» был хорошим судном, но, к несчастью, недавно нанятые восемь человек его экипажа оказались отпетыми негодяями. Через девять дней после отплытия матрос Уолстон и его пособники Брандт, Рокк, Хенли, Бук, Форбс, Коуп и Пайк подняли мятеж и убили капитана Тернера, его помощника и супругов Пенфилд.
Завладев кораблем, убийцы намеревались заняться работорговлей, еще. сохранившейся в некоторых странах Южной Америки. Они пощадили только двоих: Кэт, за которую заступился матрос Форбс, не такой жестокий, как остальные, и штурмана[144] «Северна», тридцатилетнего Ивенса, нужного им для управления судном.
Эти ужасные события произошли в ночь с седьмого на восьмое октября, когда «Северн» находился примерно в двухстах милях от чилийского побережья. Под страхом смерти Ивенса заставили обогнуть мыс Горн, чтобы отправиться далее к берегам Западной Африки. Но спустя несколько дней после этого на борту по неизвестной причине вспыхнул пожар, который распространился так быстро, что все попытки спасти судно оказались тщетными. Матрос Хенли утонул, спасаясь от огня в море. Пришлось и остальным покинуть корабль. В шлюпку наспех побросали несколько ружей, патроны, немного провизии и отплыли от объятого пламенем «Северна».
Положение потерпевших бедствие было отчаянным, самая близкая земля находилась на расстоянии двухсот миль. Через день разразился страшный шторм, шлюпка потеряла мачту и парус. И наконец, вечером пятнадцатого октября, ветер выбросил ее на рифы острова Чермен.
К этому времени полуголодные Уолстон с приятелями обессилели от холода и усталости, изнуренные борьбой с бурей. Сначала волной смыло в море шестерых, а потом, когда шлюпку с пробитым бортом выбросило на берег, двое рухнули на песок с одной ее стороны, а Кэт — поодаль с другой.
Она очнулась первой, а два матроса еще долго оставались без сознания. Обессиленная женщина продолжала неподвижно лежать в темноте, ожидая рассвета, чтобы пойти искать помощи. Но около трех часов ночи она услышала, как песок скрипит под ногами людей, подходивших к шлюпке. Это были Уолстон, Брандт и Рокк, которым удалось спастись, перебравшись через буруны. Они быстро привели в сознание лежавших у шлюпки Форбса и Пайка и стали переговариваться.
Вот что удалось услышать Кэт.
— Где мы? — спросил Форбс.
— Не знаю! — ответил Уолстон.— Да не все ли равно! Надо скорей уходить отсюда, а на рассвете разберемся.
— А оружие? — напомнил Рокк.
— Да вот оно, и патроны в сохранности,— ответил Уолстон и вытащил из-под сидений шлюпки пять ружей и несколько пачек патронов.
— Маловато для того, чтобы выпутаться из беды в этой дикарской стороне,— сказал Рокк.
— А где Ивенс? — спросил Пайк.
— Да тут, поблизости,— проговорил Уолстон.— Его стерегут Бук и Коуп. Он пойдет с нами. А заупрямится — я сумею его образумить.
— А что с Кэт? Она-то спаслась?
— Кэт? — усмехнулся Уолстон.— Ее уже бояться нечего. Я видел, как она перелетела через борт еще до того, как шлюпка опрокинулась. Теперь она на дне морском.
— Избавились от нее — вот и ладно,— отозвался Рокк.— Многовато она о нас знала!
— Недолго бы ей оставалось жить с такими знаниями,— бросил Уолстон. В его намерениях трудно было ошибиться.
Вскоре Уолстон и другие, поддерживая Форбса и Пайка, не совсем твердо стоявших на ногах, ушли, забрав с собой ружья, патроны, остатки провизии, табака и фляжку джина[145]. Буря свирепствовала в полную силу.
Когда они отошли довольно далеко, встала и Кэт. Она решила бежать от бандитов в противоположную сторону. Было самое время уходить — поднимался прилив, и ее могло захлестнуть прибоем.
Теперь понятно, почему Донифан и его друзья, выйдя на рассвете из леса, никого не обнаружили на берегу. Шайка Уолстона ушла на восток, а Кэт, сама того не зная, направилась к северной оконечности Семейного озера. Туда она дошла к вечеру шестнадцатого октября, мучаясь голодом и усталостью: по пути она съела несколько попавшихся ей диких плодов. Потом всю ночь Кэт брела по западному берегу озера и наконец в изнеможении упала там, где, полумертвую, ее нашел Фэнн.
Можно представить себе, с каким чувством слушали мальчики рассказ Кэт! Значит, теперь на острове, где они жили в безопасности, появились люди, способные на любые преступления! Если они обнаружат Френч-ден, то, не колеблясь, нападут на колонистов. Ведь этой шайке до зарезу нужно заполучить их имущество — оружие, провизию, а особенно — инструменты, без которых не починить шлюпку. А как могут сопротивляться взрослым, сильным мужчинам дети, старшему из которых — едва пятнадцать, а младшим — только девять лет? Может случиться самое страшное...
Бриан отчетливо понимал, что Донифану, Уилкоксу, Кроссу и Уэббу первым грозит непосредственная опасность. Ребята ведь не знают о появлении на острове матросов с «Северна» — как раз там, где они сейчас находятся, а значит, и остерегаться не будут. И достаточно одного выстрела, чтобы Уолстон обнаружил их присутствие.
Тогда все четверо попадут в руки негодяев, не знающих пощады.
— Надо их выручать,— сказал Бриан.— Предупредить еще до завтра.
— И вернуть во Френч-ден,— добавил Гордон,— как можно скорее. Мы должны вместе защищаться от этих злодеев.
— Ну конечно, они обязательно вернутся. Я пойду за ними.
— Ты пойдешь, Бриан?!
— Да, Гордон.
— Как же?..
— Мы с Моко поплывем на ялике по озеру и по реке, как в прошлый раз, и будем там через несколько часов. Я уверен, что мы найдем Донифана в бухте у устья.
— Когда ты хочешь ехать?
— Сейчас же, как только стемнеет, чтобы пробраться незамеченными.
— Я с тобой, брат? — попросил Жак.
— Нет, нет. Мы ведь должны вернуться все вместе, а в ялике и вшестером еле поместимся.
— Решено,— сказал Гордон.
Это было наилучшим выходом из положения не только для ушедшей группы, но и для всей колонии. Ведь помощь четырех сильных и крепких ребят немало значила в случае нападения. И действовать приходилось как можно скорее.
До наступления темноты все сидели в холле. Кэт в свою очередь услышала рассказ об их приключениях. Добрая и славная женщина уже думала не о себе, а об этих мальчиках: если всем им суждено остаться на острове, она будет им верной служанкой, будет заботиться о них и любить как родная мать. Она уже стала ласково называть младших — Доля и Костара — «ребятками». И уже Сервис, у которого не шли из ума его любимые романы, предложил назвать Кэт «Пятницей» в честь друга-дикаря Робинзона Крузо. Кроме того, именно в пятницу Кэт добралась до Френч-дена!
— Эти злодеи — вроде дикарей с острова Робинзона,— добавил Сервис.— Так всегда бывает в робинзонадах: являются дикари, но потом с ними всегда удается разделаться.
В восемь часов вечера все было готово для отплытия. Моко с Брианом взяли немного провизии, револьверы, охотничьи ножи и, простившись с друзьями, вскоре исчезли в сумеречном просторе озера. На закате поднялся легкий бриз, попутный для дороги и туда и обратно.
Ночь была очень темной, что было на руку мальчикам. Ориентируясь по компасу, Бриан надеялся достичь противоположного берега примерно в том же месте, что и в прошлый раз,— поблизости от истока Восточной реки. Они непрерывно смотрели в ту сторону, боясь увидеть огонь: ведь он, несомненно, был бы знаком присутствия Уолстона. Бриан считал, что Донифан с друзьями находится скорее всего в бухте Разочарования.
Через два часа ялик подошел к восточному берегу острова примерно там, где они рассчитывали. Оставалось пройти вдоль берега с полмили до истока. Но ветер посвежел, и пришлось взяться за весла. Под сенью свешивавшихся над водою ветвей все казалось тихим и спокойным.
Но вот около половины одиннадцатого Бриан внезапно схватил Моко за руку: в нескольких футах от истока, на правом берегу реки сквозь листву мерцал огонь затухающего костра.
Чей это был костер? Донифана или Уолстона?
Прежде чем спускаться вниз по реке, надо было обязательно все выяснить.
— Высади меня,— шепнул глава колонии.
— А мне нельзя с вами, мистер Бриан? — так же тихо спросил юнга.
— Нет, нет, Моко! Лучше я пойду один, будет не так заметно. А ты жди меня здесь.
Ялик тихо причалил, и Бриан выпрыгнул на берег. Он держал в руке нож; револьвер был у него за поясом, но мальчик решил прибегнуть к огнестрельному оружию лишь в крайнем случае, а постараться действовать бесшумно. Оказавшись на земле, он осторожно пополз под деревьями.
Внезапно парнишка остановился. В двадцати шагах от себя в слабом отсвете костра он завидел тень, которая, как и он сам, кралась в траве. Раздалось грозное рычание, и темная масса сделала прыжок.
Это был большой ягуар.
И тут же раздался крик:
— Ко мне! На помощь!
Бриан узнал голос Донифана, не успевшего схватиться за оружие. Уилкокс, разбуженный криком, уже подбегал с ружьем, готовясь выстрелить.
— Не стреляй! Не стреляй! — закричал Бриан.
И прежде чем Уилкокс прицелился, он кинулся к ягуару. Зверь обернулся и ринулся на него. Но Бриан, отскочив в сторону, всадил в него свой охотничий нож. Все это произошло мгновенно, так что ни Донифан, быстро поднявшийся на ноги, ни Уилкокс не успели вмешаться в схватку.
Рана, нанесенная хищнику, оказалась смертельной, и ягуар рухнул на землю в ту минуту, когда подбежали на помощь Уэбб и Кросс.
Эта победа довольно дорого обошлась бедняге: плечо его было до крови разодрано когтями зверя.
— Как ты сюда попал? — вскричал Уилкокс.
— Потом расскажу,— ответил Бриан.— Пойдемте скорее...
— Но дай же сначала поблагодарить тебя,— воскликнул Донифан.— Ты спас мне жизнь!
— Ты сделал бы то же самое на моем месте,— ответил тот.— Но сейчас не время об этом говорить. Идите за мной!
Однако надо было прежде всего перевязать ему рану, которая, к счастью, оказалась неопасной. Пока Уилкокс крепко перетягивал плечо Бриана платком, тот коротко рассказал товарищам о происшедших событиях.
Так, значит, те люди, которых Донифан считал трупами, унесенными в море приливом, остались живы! И теперь эти злодеи рыщут по острову! Так воч почему Бриан кричал Уилкоксу, чтобы тот не стрелял: он боялся привлечь внимание шайки и предпочел пойти на ягуара с холодным оружием!
— Ох, Бриан, ты стоишь больше меня! — воскликнул Донифан в порыве благодарности, пересилившей его высокомерие.
— Да нет же, Донифан, милый мой товарищ, я держу твою руку и не выпущу ее, пока ты не согласишься вернуться к нам!
— Да, Бриан, так надо. Рассчитывай на меня! Я первый буду тебе повиноваться! Мы уйдем завтра же утром...
— Нет, немедленно,— возразил тот.— Надо добраться незаметно!
— А как?
— Моко ждет нас в ялике. Мы собирались спуститься по реке, когда я вдруг увидел огонь, а это оказался ваш лагерь!
— Вовремя же ты подоспел, чтобы меня спасти! — повторял Донифан.
Но почему же Донифан с друзьями оказались здесь, а не в устье Восточной реки? Мальчики объяснили это в нескольких словах.
Уйдя с Севернского берега, они к вечеру шестнадцатого октября вернулись в бухту, переночевали там, а на следующее утро, как это было решено ранее, вышли в обратный путь. Поднявшись по берегу Восточной реки, они расположились лагерем у озера, чтобы на следующий день с утра отправиться во Френч-ден.
Бриан и его товарищи сели в ялик задолго до зари. Лодка была маловата для шестерых, и приходилось маневрировать очень осторожно. Но Моко так искусно правил, что переезд обошелся без всяких происшествий.
Около четырех часов утра ялик причалил у запруды Зеландской реки. С какой же радостью встретили колонисты отсутствовавших!
Пусть им грозила страшная опасность, но теперь они снова были вместе!
Теперь вся колония была в сборе и даже увеличилась: к ним присоединилась Кэт. А главное — во Френч-дене воцарились мир и согласие. Может быть, Донифан и сожалел иной раз, что ему не удалось стать главой колонии, но теперь он был с ними всем сердцем. Эти несколько дней разлуки принесли нужные плоды. Конечно, Донифану не хотелось виниться перед товарищами, откровенно сознаваясь в своей неправоте, но сам он теперь ясно понимал, что наделал глупостей из-за своего упрямства и самолюбия. Уилкокс, Уэбб и Кросс испытывали примерно те же чувства. И после самоотверженного поступка Бриана в Донифане возобладали природная доброта и лучшие стороны его характера.
А тем временем Френч-дену угрожала серьезная опасность. Если только Уолстон заподозрит существование на острове маленькой колонии, в которой есть все, в чем бандиты остро нуждались, то он, безусловно, нападет на них, и все шансы будут на его стороне. Поэтому мальчики приняли строгие меры предосторожности: они не удалялись от Зеландской реки и лишь в случае крайней необходимости выходили на берег озера.
Колонисты спрашивали Донифана, не заметил ли он и его друзья во время возвращения в бухту и к устью Восточной реки каких-нибудь признаков пребывания матросов с «Северна»?
— Ничего не видели,— ответил Донифан.— Да кроме того, мы шли обратно в бухту другой дорогой.
— Но ведь Кэт говорит, что Уолстон тоже пошел на восток,— заметил Гордон.
— Может, и так,— возразил Донифан,— но он, вероятно, шел по побережью, а мы возвращались прямиком через Буковый • лес. Посмотрите по карте: с севера до бухты Разочарования берег закругляется по длинной кривой. Где-то там они и искали убежища поближе к шлюпке. Кстати, Кэт, вы не можете сказать хоть приблизительно — где же находится наш остров?
Но Кэт этого не знала. Ивенс, управляя шлюпкой, старался вести ее в сторону Латиноамериканского континента, от которого остров, по-видимому, отстоял не очень далеко. Названия острова он не упоминал. Поскольку у берегов Южной Америки много архипелагов, то Уолстон, естественно, хотел добраться туда. Значит, ему надо было оставаться на восточном побережье острова Чермен, а если удастся починить шлюпку, то будет нетрудно доплыть до какой-нибудь тамошней земли.
— А вдруг Уолстон доберется до устья Восточной реки и найдет там следы вашего лагеря, Донифан? Как ты думаешь, не захочет ли он двинуться в глубь острова? — спросил Бриан.
— Да какие там следы,— возразил тот.— Пепел от костра? Если эти злодеи решат, что тут есть люди, они постараются скрыться...
— Конечно,— задумчиво сказал Бриан,— если только они не проведают, что все население составляет кучка детей! Надо постараться, чтоб они этого не узнали! Кстати, Донифан, никто из вас не стрелял, пока вы возвращались в бухту?
— Как ни удивительно, но не стреляли,— улыбаясь, ответил Донифан.— А ведь ты знаешь, что я — любитель тратить порох! Но когда мы уходили с берега, у нас еще оставалось много дичи, и не надо было охотиться.
— Ладно, с этого часа — ни одного выстрела! Перестанем ходить в лес Западни, будем жить запасами! — решил Бриан.
Его рана быстро заживала и скоро совсем зарубцевалась. Оставалась еще неловкость в руке, но потом и это прошло.
Заканчивался октябрь, а Уолстон и его сообщники не показывались. Может быть, они уже убрались, починив шлюпку. Кэт вспомнила, что у них был топор, моряки всегда носят с собой прочные ножи, а леса на северном побережье было сколько угодно. И все-таки неизвестность таила в себе угрозу. Бакстер и Донифан на всякий случай сходили в Топкую бухту и срубили сигнальную мачту на Оклендской гряде. Оттуда Донифан осмотрел в бинокль зеленеющую массу лесов на востоке. Там не вилось ни малейшего дымка, говорящего о присутствии человека. Топкая бухта от мыса до мыса тоже была пустынна.
Ружейная охота, разумеется, прекратилась, но, к счастью, в за-^ и ловушки близ Френч-дена попадалось немало дичи. Кроме того, на птичьем дворе так расплодились цесарки и тинамусы, что Гарнетту и Сервису пришлось пожертвовать некоторыми из них для кухни. Листьев чайного дерева и кленового сока запасли достаточно. Если колонисты и не смогут свободно ходить по острову до самых холодов, то у них останется много тюленьего жира на зиму. А дрова они стали подвозить из Трясинного леса на берегу Зеландской реки.
Как раз здесь ко благу колонии было сделано еще одно лесное открытие, и честь его принадлежала не ботанику Гордону, а Кэт.
На опушке Трясинного леса росло несколько деревьев, которые колонисты не рубили, потому что их волокнистая древесина давала мало жару при топке. У них были узловатые ветви и листья продолговатой формы, заостренные на концах.
Увидев их, Кэт воскликнула:
— Смотрите-ка! Коровье дерево!
Доль и Костар, гулявшие с ней, покатились со смеху.
— Как это — коровье дерево? — спросил один.
— Его коровы едят? — вторил другой.
— Нет, ребятки,— ответила Кэт.— Оно дает молоко — да повкуснее, чем у ваших вигоней.
Узнав о находке Кэт, Гордон, прихватив Сервиса, отправился вместе с ней в Трясинный лес. Осмотрев растение, он понял, что это, должно быть, один из «лактендронов» — «молочных деревьев», распространенных по преимуществу в Северной Америке. Это было замечательное дерево! Из надреза коры оно источало сок, чрезвычайно схожий с коровьим молоком по цвету, вкусу и питательным свойствам. Кроме того, из него получается прекрасный сыр, а также воск, похожий на пчелиный, вполне годный на свечи.
— Вот здорово-то,— кричал Сервис.— Если это — коровье дерево, подоим его!
Сам того не ведая, мальчик повторил выражение, которое употребляют индейцы, говорящие: «Идем доить дерево».
Гордон тут же надрезал кору, и Кэт набрала целый кувшин сока, который считается более питательным, чем натуральное коровье молоко. Во Френч-дене кувшин мгновенно опустошили, причем Костар выпачкал себе рожицу, словно котенок, лакавший с блюдца. Моко заранее придумывал, какие вкусные блюда он приготовит с этим молоком; ведь в данном случае не надо будет экономить: «стадо» — под боком и его можно «доить» сколько угодно!
Словом, на острове Чермен было все необходимое даже для многочисленной колонии, и жизнь детей вполне была обеспечена на долгие годы. Очень помогло им присутствие сердечной и преданной Кэт, к которой они быстро привязались. Продолжая исследовать остров, колонисты, несомненно, нашли бы еще много нового и полезного. А теперь самому их существованию грозила опасность — уже не от диких животных, а от более страшных зверей в человеческом облике, которых приходилось остерегаться днем и ночью.
Наступило начало ноября, а об уцелевших с «Северна» не было ни слуху ни духу. Может быть, они уже уплыли с острова? Но необходимо было твердо убедиться в этом, прежде чем вернуться к привычному образу жизни. Несколько раз Бриан рвался пойти на разведку в восточную часть острова. Донифан, Бакстер, Уилкокс вызвались отправиться вместе с ним. Но каждый раз Гордон, к разумным советам которого всегда прислушивались в колонии, отговаривал их от этой рискованной затеи.
Однажды свое слово сказала и Кэт.
— Можно мне уйти завтра на рассвете, мистер Бриан? — спросила она вечером, когда все колонисты сидели в холле.
— Вы хотите с нами расстаться, Кэт? — удивился Бриан.
— Видите ли, нельзя вам больше жить в такой неизвестности. Я хочу пойти туда, на берег, посмотреть, там ли еще шлюпка. Если ее нет, значит, нам нечего бояться.
— Но ведь мы сами хотели сделать это,— воскликнул Донифан.— И Бриан, и я, и Уилкокс. Но...
— Я знаю, мистер Донифан. Это опасно для вас, но не для меня.
— Как же это, Кэт? — вмешался Гордон.— А если вы попадете в лапы Уолстона?
— Ну и что,— ответила женщина.— Значит, окажусь в том же положении, что и раньше,— вот и все.
— А если этот злодей убьет вас? — вскричал Бриан.
— Сумела же я убежать от него — сумею и в другой раз. Дорогу-то я знаю. А может, удастся вызволить Ивенса. Ведь от него нам будет большая подмога!
— Но ведь Ивенс давно убежал бы, если б представилась такая возможность,— возразил Донифан.
— Правильно,— проговорил Гордон.— Ведь Уолстон не убил его только потому, что ему нужен штурман. Его наверняка крепко стерегут.
— А может, он уже поплатился жизнью при попытке к бегству,— добавил Донифан.— Одним словом, Кэт, если вас схватят...
— Мы никогда не позволим вам пойти на такой риск,— заявил Бриан.— Нет! Подождем, поищем какой-нибудь другой способ выяснить обстановку.
Но было очень тяжело жить в тревоге, замкнувшись на узком пространстве между озером, рекой, скалами и лесом. Несколько раз ночью Бриан, Донифан и Моко выезжали на ялике на озеро, но ни разу не видели никаких огней ни на противоположном берегу, ни у истока Восточной реки.
Бриан без конца ломал себе голову — как же разузнать, убрались ли Уолстон и его сообщники с острова или устроили себе жилище где-нибудь в восточной стороне. Вероятно, для этого надо осмотреться ночью с высокого места. Донифан с двумя-тремя мальчиками не раз поднимался на утес Оклендской гряды, но оттуда не было видно даже противоположного берега Семейного озера.
И однажды Бриану пришла в голову мысль, настолько дерзкая,— если не безрассудная,— что он сначала отбросил ее. Но она так упорно преследовала мальчика, что в конце концов стала буквально наваждением.
После появления преступников на острове колонисты сразу отказались от запуска воздушного змея, который те могли заметить. Но ведь можно использован* змей не как сигнал, а как средство подняться в воздух! Вот куда завело Бриана пылкое воображение! Конечно, это опасно, думал он, но стоило рискнуть, чтобы получить наконец верные сведения. Надо только предусмотреть все случайности, принять предосторожности — и все должно обернуться удачей!
Конечно, Бриан не мог математически рассчитать необходимой подъемной силы такого змея, но думал, что достаточно будет укрепить и увеличить уже сделанный; тогда, поднявшись на несколько сот футов над землей, удастся разглядеть огни между озером и восточным берегом.
Увлеченный этой неотступной идеей, Бриан в конце концов стал считать свой проект не только осуществимым, но и не таким уж опасным, каким он казался вначале. И вечером четвертого ноября, созвав Гордона, Донифана, Бакстера, Уилкокса и Уэбба, Бриан сообщил им, что предлагает воспользоваться воздушным змеем.
— Воспользоваться? — переспросил Уилкокс.— Что ты хочешь сказать? Запустить его?
— Ну конечно,— ответил Бриан.— Для этого он и сделан.
— Днем? — спросил Бакстер.
— Нет, не днем, когда его может увидеть Уолстон, а ночью.
— Но если привесить фонарь,— возразил Донифан,— так ведь еще заметней будет!
— И фонаря не надо привешивать.
— Так зачем тогда запускать? — недоуменно спросил Гордон.
— Чтобы подняться на нем и посмотреть сверху, остались ли люди с «Северна» на острове.
И Бриан, побаиваясь насмешек и неодобрительного покачивания головой, поделился с друзьями своим замыслом.
Но никто из собравшихся и не думал смеяться, за исключением Гордона, усомнившегося про себя, всерьез ли Бриан это предлагает, остальные поддержали идею своего главы. Мальчики уже настолько привыкли к опасности, что ночной полет показался им вполне реальным. К тому же они готовы были предпринять что угодно, лишь бы вернуться к прежнему спокойному образу жизни.
— Но все-таки,— заметил Донифан,— тот змей, что у нас есть, пожалуй, не поднимет никого из нас.
— Конечно,— согласился Бриан.— Надо его и увеличить и укрепить.
— Неизвестно, сможет ли змей вообще поднять тяжесть,— нерешительно возразил Уилкокс.
— Сомневаться нечего — может! — убежденно объявил Бакстер.— Все зависит,— добавил он,— от размеров змея и силы ветра в момент подъема. На какую высоту, по-твоему, надо подняться, Бриан?
— Думаю, что шестисот — семисот футов будет достаточно,— ответил тот.— С этой высоты можно увидеть огонь, зажженный в любой точке острова.
— Ну давайте смастерим такого змея,— воскликнул Уэбб.— И нечего больше ждать! Мне надоело сидеть на одном месте, боясь выйти куда хочется!
— Мы даже не можем осматривать ловушки! — поддержал его Уилкокс.
— А я не смею ни разу выстрелить,— добавил Донифан.
— Значит, завтра примемся за дело,— заключил правитель. Оставшись наедине с Брианом, Гордон спросил:
— Скажи, ты и вправду это задумал?
— Хочу, по крайней мере, попробовать.
— Это же очень опасно.
— Может, не так уж опасно, как кажется.
— А кто же согласится рисковать жизнью при такой попытке?
— Ты — первый, Гордон! Да, да, ты сам, если укажет твой жребий...
— Значит, ты собираешься бросать жребий?
— Нет, Гордон, видишь ли, нужно чтобы тот из нас, кто рискнет жизнью для общего спасения, решился на это добровольно.
— Ты уже сделал выбор, Бриан?
— Может быть...
И он крепко сжал руку своего товарища.
С утра пятого ноября Бриан и Бакстер принялись за работу. Прежде чем увеличить змея, надо было узнать, какую тяжесть может поднять он — такой как есть. Для первого опыта можно было не дожидаться ночи: дул подходящий юго-западный ветер, который удерживал бы воздушную игрушку на небольшой высоте, так чтобы его не увидели издалека. Испытание прошло удачно: змей поднял мешок весом в двадцать фунтов.
Когда его спустили, Бакстер тут же стал расширять и укреплять каркас, туго стянув восьмиугольник веревками, завязанными в середине узлом, словно спицы зонтика. Потом надо было увеличить парусиновую обшивку. В этом очень помогла Кэт, отлично умевшая шить.
У мальчиков не было нужных познаний в механике, чтобы рассчитать по всем правилам габариты[146] конструкции, необходимый запас прочности линя, а также место, где надо прикрепить груз-балансир, от которого зависит равновесие змея в воздухе, его устойчивый наклон по направлению ветра.
Крученый лаг-линь, по мнению «изобретателей», вполне мог выдержать тягу нового «Воздушного гиганта». Теперь он не нуждался в хвосте — поднимаемый груз не даст ему кувыркаться. Поэтому «великолепный хвост» остался без употребления, к великому разочарованию Доля и Костара. После нескольких прикидок Бакстер и Бриан определили точку на каркасе, где должен быть закреплен подвес с грузом, и его оптимальную длину.
Отмерили одну тысячу двести футов линя: на такой длине, принимая во внимание угол наклона змея при натяжении под ветром, он сможет подняться над землей на семьсот-восемьсот футов. На случай, если оборвется линь или рассыплется каркас, решили запускать конструкцию над озером недалеко от берега: при несчастном случае хороший пловец, упав в воду, без труда доберется до суши.
«Воздушный гигант» площадью в семьдесят квадратных метров должен был поднять груз не менее ста двадцати фунтов. Гондолой[147] для наблюдателя послужила п\етеная корзина, достаточно просторная, чтобы мальчик среднего роста мог бы в ней свободно двигаться и быстро выскочить в случае необходимости.
Всю работу закончили седьмого ноября и решили вечером устроить пробный запуск.
Оставался последний вопрос: каким образом пассажир корзины подаст сигнал, чтобы его спустили на землю.
— Вот что мы с Бакстером придумали,— сказал Бриан Гордону и Донифану.— На тонкую бечевку той же длины, что и линь, мы наденем с верхнего конца свинцовое грузило с дырочкой посредине и закрепим его у борта корзины. Другой конец бечевки будет держать кто-то на земле. Когда грузило спустится по бечевке вниз — значит, надо спускать и змея.
— Умно сообразили! — сказал Донифан.
В девять часов вечера совсем стемнело. Луна должна была появиться только после двух часов ночи. Беззвездное небо было затянуто довольно плотными облаками. Дул легкий и ровный бриз с юго-запада. Все это благоприятствовало запуску: при такой погоде змея нельзя будет заметить даже находясь поблизости от Френч-дена.
На запуск собралась вся колония от мала до велика. Так как это была всего лишь репетиция, то мальчики смотрели на нее скорее с интересом, чем с волнением.
Линь аккуратно намотали на ворот, чтобы он шел свободно, одновременно с бечевкой, уложенной кругами на земле рядом. Бриан загрузил в корзину мешок с землей весом в сто тридцать фунтов — больше, чем весил любой из юных колонистов. Донифан, Бакстер, Уилкокс и Уэбб встали около змея, лежавшего в ста шагах от ворота. По сигналу Бриана они должны были немного приподнять змея за веревки, которыми корзина крепилась к каркасу.
Бриан, Гордон, Сервис, Кросс и Гарнетт, стоявшие у ворота, будут плавно отпускать линь по мере взлета змея.
— Внимание! — крикнул Бриан.
— Мы готовы! — откликнулся Донифан.
— Пошли!
Змей чуть приподнялся, дрогнул и лег под ветер.
— Трави! Трави! — закричал Уилкокс.
Ворот закрутился от натяжения линя, и змей, медленно оторвавшись от земли вместе с корзиной, пошел ввысь.
Хоть это и было неосторожно, вся колония разразилась громким «ура», а «Воздушный гигант», всплыв повыше, почти сразу исчез в темноте — огромное разочарование для младших детей, которым так хотелось увидеть, как он парит над озером!
— Не огорчайтесь, ребятки,— сказала им Кэт.— В другой раз, когда не будет опасности, змея запустят днем, и вы повеселитесь вволю!
Хотя «Воздушный гигант» скрылся из виду, но по равномерному раскручиванию линя было ясно, что верховой ветер постоянен и груз помещен в нужной точке.
Бриан дал линю развернуться до конца. Натяжение было в норме. Змей достиг высоты примерно восьмисот футов всего за каких-то десять минут.
Итак, подъем прошел удачно, и теперь мальчики стали крутить ручку ворота, наматывая линь обратно. Эта часть испытания протекала гораздо медленнее. Чтобы смотать тысячу двести футов линя, потребовалось больше часа. Это надо было делать очень осторожно, чтобы змей приземлился без толчка. Но ветер оставался постоянным, и наконец полотняный восьмиугольник показался из мрака и мягко лег на Спортивную площадку почти в том же самом месте, откуда взлетал. Как и при его отлете, раздалось громкое «ура».
Оставалось лишь закрепить конструкцию, чтобы ее не унесло ветром, и Бакстер с Уилкоксом вызвались дежурить до рассвета. Назавтра, восьмого ноября, в тот же час была назначена воздушная разведка. И теперь все ждали, что Бриан отошлет их во Френч-ден.
Но тот молчал, казалось, погрузившись в размышления.
— Идемте домой,— сказал наконец Гордон.— Уже поздно.
— Минутку,— отозвался Бриан.— Гордон, Донифан, подождите! У меня есть предложение.
— Выкладывай,— произнес Донифан.
— Мы испробовали нашего змея,— заговорил глава колонии.— Все прошло удачно, потому что сегодня был благоприятный ветер — ровный и не слишком сильный. Но мы не знаем, какая погода будет завтра вечером и позволит ли ветер запустить змея именно над озером. Поэтому я предлагаю не откладывать и провести запуск сейчас же.
В первый момент на это неожиданное предложение никто не отреагировал. Колебание было естественным даже для самых смелых.
Помолчав, Бриан спросил:
— Кто из вас хочет подняться?
— Я! — первым поспешно заявил Жак.
Но сразу же раздались и другие голоса.
— Я! Я! — почти одновременно вскричали Донифан, Бакстер, Уилкокс, Кросс и Сервис.
Потом все смолкли, и Бриан, казалось, не спешил нарушить тишину.
Жак заговорил снова:
— Брат, это мой долг! Да... мой! Я прошу тебя! Разреши мне лететь!
— А почему именно ты, а не кто-нибудь другой? — спросил Донифан.
— Потому что я обязан,— ответил мальчик.
— Ты обязан сделать это? — настойчиво переспросил Гордон.
— Да.
Гордон сжал руку Бриана и почувствовал, как вздрогнул его товарищ. Если бы не темнота, он увидел бы, как Бриан побледнел и опустил глаза.
— Так ты согласен? — произнес Жак решительным тоном, несвойственным ребенку его возраста.
— Отвечай, Бриан,— вновь заговорил Донифан.— Жак говорит, что имеет право рисковать жизнью. Но ведь мы все в одинаковом положении! Что же он сделал такого, чтобы требовать этого права для себя?
— Что я сделал? — повторил парнишка.— Я вам сейчас скажу, что я сделал...
— Жак! — вскричал Бриан, стремясь остановить брата.
— Нет,— ответил тот прерывающимся голосом.— Я хочу признаться. Мне слишком тяжело... Гордон, Донифан, все вы... оказались здесь, на этом острове... из-за меня... Я один всему виной!.. «Верткую» унесло в море потому... потому что я по неосторожности... нет! — глупая шутка... это я отвязал швартовы от пристани в Окленде. Да... в шутку... А потом, когда я увидел, что яхту уносит, то потерял голову... я не позвал, когда еще было время... А через час... потом... ночью... в открытом море, простите меня... простите...
Бедный мальчик рыдал; тщетно Кэт пыталась успокоить его.
— Хорошо, Жак,— сказал Бриан.— Ты признался и теперь хочешь хотя бы частично загладить зло, которое причинил, искупить свою вину, рискуя жизнью...
— Да разве он ее уже не искупил! — вскричал Донифан, в котором возобладало душевное благородство.— Да он двадцать раз шел на риск ради общей пользы. Теперь я понимаю, Бриан, почему ты всегда давал возможность Жаку проявить себя в опасные моменты, а он всегда с готовностью шел на это. Вот почему он тогда побежал искать в тумане меня и Кросса на озере, а ведь сам мог погибнуть! Мы тебя охотно прощаем, дружок! И не надо больше жертвовать собой!
Все окружили Жака, подбодряли его, жали руку, а он никак не мог унять слез. Теперь всем стало понятно, почему самый развеселый во всем пансионе Чермен мальчуган стал таким мрачным и замкнутым. Немного успокоившись, он снова повторил:
— Вот видите — это я, именно я должен подняться. Правда, брат?
— Хорошо, хорошо,— ответил тот, обняв паренька.
Напрасно Донифан и другие пытались взять на себя роль воздушного разведчика. Жак не отступался. Он уже готовился влезть в корзину и повернуться к Бриану, стоявшему рядом.
— Обними меня, брат,— произнес он.
— Давай обнимемся,— ответил Бриан, подавив волнение.— Вернее, дай я обниму тебя, потому что полечу я, а не ты.
— Как? Ты? Ты сам хочешь?..— вскричали Донифан, Бакстер» и Сервис.
— Да... Не все ли равно, кто искупит вину Жака — он сам или его старший брат. Да кроме того, опыт предложил я, и неужели вы могли подумать, что я уступлю кому-нибудь право его выполнить!
— Бриан! — воскликнул Жак.— Я умоляю тебя!
— Нет, нет.
— Ну тогда я тоже предъявляю свое право...— начал Донифан.
— Нет, нет, Донифан,— ответил глава колонии тоном, не терпящим возражений.— Я поднимусь сам. Я так хочу.
— Я тебя вчера разгадал, Бриан,— сказал вполголоса Гордон, снова сжав руку товарища.
Бриан влез в корзину, устроился там поудобнее и подал сигнал к подъему змея.
Процедура повторилась: конструкцию приподняли и, когда ее подхватил немного посвежевший ветер, стали травить линь и сигнальную бечевку, которую держал Гарнетт. В десять секунд «Воздушный гигант» исчез во тьме, но теперь его провожали не криками «ура», а глубоким и напряженным молчанием. Ведь змей уносил с собой их товарища!
Странное ощущение испытывал Бриан, оказавшись в воздушном пространстве. Стоя неподвижно в чуть раскачивающейся корзине и держась за веревки, он плавно поднимался вверх, и ему казалось, что его уносит какая-то фантастическая птица или, скорее, подхватила на крылья огромная летучая мышь. Но энергичный характер мальчика помогал ему сохранять необходимое хладнокровие.
Через десять минут после того как змей «отчалил» от Спортивной площадки, мягкий толчок показал Бриану, что подъем закончился. Подрагивая под ветром, змей остановился в воздухе, удерживаемый туго натянутым линем. Мальчик подтянул ближе к себе сигнальную бечевку и, держась одной рукой за веревку, навел подзорную трубу в темное пространство.
Под ним был почти совершенный мрак; озеро, леса и скалы слились в одну смутную массу. Заметны были лишь общие очертания всего острова по береговой линии, на границе с морем. Поднявшись в дневные часы, Бриан мог бы обозреть весь горизонт в радиусе сорока — пятидесяти миль и, может быть, завидеть другие острова или континент. А сейчас на западе, севере и юге небо было сплошь закрыто тучами и лишь на востоке образовался небольшой разрыв и блистало несколько звезд. И именно в той стороне Бриан вдруг заметил на горизонте довольно яркий свет, отблески которого отражались в нижних слоях облаков.
«Это отсвет огня! — подумал он.— Неужели там лагерь
Уолстона? Да нет, это, конечно, гораздо дальше, за пределами острова. Может быть, это — извержение вулкана?»
Бриан не забыл, что во время своего первого похода в бухту Разочарования он увидел в подзорную трубу беловатое пятно на горизонте.
«Да, да,— думал он.— Как раз в той стороне... Может, пятно было отражением ледника? Значит, на востоке, поблизости от острова, все-таки есть земля!»
Снова и снова смотрел Бриан на этот свет, который во тьме выделялся еще отчетливее. Безусловно, на расстоянии не более тридцати миль находилась огнедышащая гора — вулкан и рядом с ним — ледник.
Но теперь Бриан заметил еще одну светящуюся точку: гораздо ближе, примерно в пяти-шести милях от него, а следовательно, на самом острове, меж деревьев, восточнее Семейного озера мерцал огонь.
«Это в лесу,— подумал Бриан.— Вернее, на опушке у побережья».
У него сильно забилось сердце, а рука так задрожала, что ему с трудом удалось опять навести подзорную трубу.
Огонь то разгорался, то мерк. Это несомненно было пламя костра, разведенного неподалеку от устья Восточной реки...
Значит, Уолстон со своей шайкой устроил лагерь у Медвежьего утеса вблизи маленькой гавани. Очевидно, не сумев починить шлюпку, убийцы с «Северна» остались на острове, и теперь колонистам грозила страшная опасность.
Еще и еще раз проверив свои наблюдения, Бриан решил, что пора возвращаться на землю. Тем временем ветер значительно посвежел и корзина раскачивалась все сильнее, что затрудняло спуск. Нащупав бечевку, Бриан спустил по ней грузило, которое через несколько секунд оказалось в руках Гарнетта, и мальчики тут же взялись за ручку ворота.
Со жгучим нетерпением ждали колонисты этого сигнала. Те двадцать минут, которые Бриан провел в воздухе, показались им такими долгими! Мальчики с трудом вращали ворот. Они заметили, что ветер все усиливается и становится неровным, чувствовали его порывы по колебаниям, которые отдавались на лине, и с тревогой думали, каково приходится Бриану от этих толчков в его корзине.
Команда Донифана торопилась, как могла, но ветер все крепчал и через сорок пять минут после сигнала он уже разыгрался не на шутку. А змею оставалось еще сто футов до земли...
Линь оборвался!
Все с ужасом стали кричать и звать:
— Бриан! Бриан!
Но через несколько минут Бриан уже ’ был на берегу и окликнул друзей.
— Уолстон еще здесь!
Это были его первые слова своим товарищам.
Когда линь оборвался, Бриан почувствовал, что падает не вертикально, а наискось и довольно медленно, потому что змей превратился в своеобразный парашют. Надо было обязательно выпрыгнуть из корзины, пока она не коснулась воды. Он так и поступил и, как хороший пловец, быстро добрался до берега. А змей, освободившись от груза и подхваченный ветром, исчез где-то на северо-востоке.
На следующее утро уставшие от накануне пережитых волнений колонисты проснулись поздно. Поднявшись, Гордон, Бриан, Донифан и Бакстер прошли в кухню, где Кэт хлопотала по хозяйству, и стали обсуждать тревожное положение колонии.
Гордон резонно заметил, что если Уолстон уже почти три недели сидит на острове, значит, его шайка не сумела починить шлюпку без необходимых инструментов. Донифан добавил, что, по его мнению, шлюпка не так уж сильно разбита, и если бы в таком состоянии оказалась их яхта после кораблекрушения, то они смогли бы в конце концов восстановить ее на плаву. По мнению Бакстера, матросы «Северна» не собираются надолго устраиваться здесь, иначе они за это время предприняли бы разведку во внутреннюю часть острова и обнаружили бы Френч-ден.
И тут Бриан рассказал об увиденном им вдалеке пламени извергающегося вулкана, напомнив и о беловатом пятне, которое он заметил с Медвежьего утеса в бухте и которое, как он теперь считал, является горным ледником.
— Значит, там все-таки есть земля,— заключил он.— И конечно же уцелевшие с «Северна» знают это и постараются во что бы то ни стало туда добраться, как только им удастся подлатать свою шлюпку.
Теперь мальчики наконец убедились, что остров Чермен — не изолированный клочок земли в Тихом океане. Конечно, это для них очень много значило. Но, с другой стороны, оказалось, что Уолстон, уйдя с северного побережья в бухту Разочарования, приблизился к ним на двенадцать миль. Достаточно ему добраться до Семейного озера и обогнуть его с юга, как он окажется вблизи Френч-дена!
Бриану пришлось принять самые строгие предосторожности. Выходить разрешалось только в сторону Трясинного леса и лишь при крайней необходимости переправляться на левый берег Зеландской реки. Бакстер замаскировал ограду скотного двора и оба входа в пещеру ветвями и кустарником. Запрещено было появляться на озере. Такие ограничения сделали жизнь во Френч-дене очень унылой.
Ко всем этим неприятностям прибавилось еще одно серьезное беспокойство: Костар заболел довольно опасной лихорадкой. Гордону пришлось прибегнуть к судовой аптечке, и он очень боялся ошибиться. К счастью, с ними была Кэт, которая ухаживала за больным мальчиком как родная мать, не отходя от него ни днем, ни ночью. Благодаря ее самоотверженным заботам Костар стал постепенно поправляться. Трудно сказать, грозила ли ему смертельная опасность, но вполне вероятно, что без умелого ухода лихорадка могла бы в конце концов изнурить мальчугана. Кто знает, что случилось бы с ними, не будь этой стойкой и добросовестной женщины, отдававшей младшим детям колонии все свое сердечное тепло и ласку.
— Уж я такая — какая есть, ребятки,— смеясь, говорила она.— Мое дело — шить, да стирать, да по дому хлопотать!
Больше всего Кэт старалась хоть как-то привести в порядок белье детей. Оно сильно износилось за эти полтора года, и его нечем будет заменить, когда оно окончательно порвется. А что делать с обувью? Хотя ее берегли как могли, а в теплую погоду ходили босиком, все же башмаки были в плачевном состоянии, что очень беспокоило рачительную хозяйку.
В первой половине месяца прошли сильные дожди, но после семнадцатого ноября наступили жаркие дни. Буйно зазеленела растительность — деревья, кустарники, трава, распустились цветы. Пернатые обитатели Южных болот вернулись в свои родные места. Донифан просто изнывал от невозможности поохотиться на болотах, а Уилкокс тосковал по своим силкам, которых нельзя было ставить на озере. Но все-таки в тенета у самого Френч-дена кое-какие птицы попадались. Однажды Уилкокс нашел там перелетную ласточку, возвратившуюся после зимовки из дальних стран. Под крылом у нее сохранился привязанный мешочек, но — увы! — он не был посланием к мальчикам. Их письмо осталось без ответа...
Теперь колонисты проводили долгие часы, сидя без дела в холле. Бакстеру нечего было записывать в дневник Френч-дена. А через четыре месяца наступит третья зимовка на острове!
В этой угнетающей обстановке даже у самых энергичных было тяжкое настроение, за исключением Гордона, как всегда погруженного в хозяйственные дела. Бриан порой тоже был в подавленном состоянии, хотя старался не выказывать этого. Он всячески побуждал товарищей не падать духом, продолжать учение, почаще вспоминать о родине, семьях и не терять надежды вновь увидеться с ними. Но ему это плохо удавалось, и он сам боялся впасть в отчаяние.
Однако внезапно возникшие серьезные обстоятельства заставили всех встряхнуться, чтобы постоять за себя.
Двадцать первого ноября днем Донифан, удивший рыбу, обратил внимание на стаю птиц, похожих на ворон, с пронзительными криками круживших над левым берегом Зеландской реки.
Донифан не стал бы особенно интересоваться этой каркающей стаей, если бы не их странное поведение: они описывали широкие крути, суживавшиеся по мере того, как приближались к земле, а потом, сбившись в плотную кучу, кидались вниз. Внизу они кричали еще громче, но Донифан ничего не мог разглядеть в густой траве.
Подумав, что там лежит труп животного, он попросил Моко отвезти его на тот берег на ялике.
Через десять минут оба они пробирались сквозь плотные заросли. Спугнутые птицы взвились в воздух, громко протестуя против нарушения их пиршества.
Там действительно лежал труп молодого гуанако. Он пал всего несколько часов назад: тело еще не успело остыть.
Мальчики собрались было предоставить стервятникам лакомую добычу, но их заинтересовало, как и почему гуанако оказался на болотистом берегу, вдали от восточных лесов, где обитали эти животные. Донифан осмотрел труп. На боку его была еще кровоточащая рана, нанесенная не ягуаром и не каким-нибудь другим хищником...
— Его пристрелили! — воскликнул Донифан.
— А вот и доказательство,— отозвался юнга и, расширив рану ножом, достал оттуда пулю.
Она была явно не из охотничьего ружья. А это означало, что стрелял либо Уолстон, либо кто-то из его спутников.
Быстро вернувшись во Френч-ден, мальчики рассказали товарищам о своей находке. Несомненно, это дело рук человека с «Северна». Но важно было знать, где и когда был произведен выстрел. Вероятнее всего, в гуанако стреляли пять-шесть часов назад: после чего раненое животное успело добраться через низину до Зеландской реки. Значит, кто-то из матросов охотился близ южной оконечности озера, а следовательно, шайка ушла из устья Восточной реки и постепенно приближалась к Френч-дену.
Положение колонистов резко ухудшилось. Правда, на юге простиралась бесплодная болотистая равнина, усеянная стоячими лужами, пересеченная ручейками: там мало водилось дичи, и Уолстон вряд ли станет далеко заходить в эту местность. Кроме того, поскольку до Френч-дена не донеслось звука выстрела, есть надежда, что и злодеи пока их не обнаружили. Но теперь необходимо было готовиться к защите, чтобы не быть застигнутыми врасплох.
Три дня спустя после неожиданной находки опасность усилилась. Двадцать четвертого ноября, утром Бриан и Гордон отправились на левый берег, чтобы посмотреть, нельзя ли сделать поперек узкой тропки между озером и болотом насыпной бруствер[148], который прикрыл бы Донифана с несколькими меткими стрелками на случай приближения врага.
Все трое отошли примерно на триста шагов от реки, когда Бриан наступил на какой-то предмет и раздавил его. Он не обратил внимания, считая, что это — одна из множества раковин, приносимых приливом в низину Южных болот. Но Гордон, шедший сзади него, остановился и произнес:
— Подожди-ка, Бриан.
— Что там такое?
Гордон наклонился и поднял раздавленный предмет.
— Посмотри,— спокойно проговорил он.
— Но это же не раковина,— воскликнул Бриан.— Это...
— Это трубка!
Действительно, Гордон держал в руках почерневшую чашечку трубки, от которой отломился чубук.
— Как известно, никто из нас не курит,— продолжал он тем же тоном.— А значит, эту трубку обронил...
— Кто-то из банды Уолстона,— докончил Бриан.— Если только это не трубка Франсуа Бодуэна.
Но нет! Трубка была сравнительно новая, судя по цвету излома, и никак не могла принадлежать французскому моряку, умершему много лет назад. Ее явно уронили здесь совсем недавно: в чашечке еще сохранились остатки табака. Итак, несколько дней, а может быть буквально и несколько часов назад, Уолстон или один из его сообщников был здесь, у западного берега Семейного озера!
Гордон и Бриан немедленно вернулись во Френч-ден, и Кэт сразу опознала трубку, которую она видела в руках Уолстона.
Итак, шайка добралась до берегов Зеландской реки. Если Уолстон обнаружит колонию и увидит ее обитателей, он, конечно, сообразит, что у них есть инструменты, провизия и патроны, а семеро крепких мужчин легко одолеют десяток мальчиков, если к тому же нападут на них внезапно.
Ввиду грозящей опасности Бриан решил установить непрерывный дозор. Устроили наблюдательный пункт на скале, откуда днем была видна вся окрестность на сторону болота, леса Западни и озера. По ночам старшие стали поочередно дежурить снаружи у входов, прислушиваясь к малейшему шуму. Двери изнутри укрепили подпорками, а в случае необходимости их можно будет завалить камнями, которые натаскали в пещеру. Для пушки были сделаны две амбразуры: одна — в сторону реки, другая — к озеру. Все огнестрельное оружие привели в боевую готовность.
Кэт горячо одобряла эти приготовления, но про себя с тревогой думала о предстоящей неравной борьбе. Она-то хорошо знала матросов «Северна» и их вожака. Каково будет сражаться с ними мальчикам, старшему из которых еще не исполнилось и шестнадцати лет? Силы были слишком неравны. Ах, почему с ними нет мужественного Ивенса! А может быть, злодеи уже избавились от штурмана, который теперь стал им ненужен, чтобы добраться до ближней земли...
Наступило двадцать седьмое ноября. Последние два дня стояла удушливая жара. Над островом скопились тяжелые тучи, и отдаленное громыхание предвещало грозу. Барометр сильно упал.
В этот вечер колонисты собрались в холле раньше обычного, приняв все предосторожности: плотно закрыли двери, затащили ялик в кухню. В половине десятого разразилась сильнейшая гроза. Холл непрерьюно озарялся блеском молний, сопровождавшихся громовыми раскатами, которые оглушительно отдавались в скалах. Это была так называемая «сухая гроза» без дождя и ветра, самая страшная: недвижные тучи обрушивают весь накопившийся в них электрический заряд на одну местность.
Костар, Доль, Айверсон и Дженкинс, забившись под одеяла, вздрагивали при каждом разряде молнии, похожем на треск разрываемой материи, что указывало на непосредственную близость удара. Однако в этой несокрушимой пещере бояться было нечего, молния не могла пробить каменные стены.
Время от времени Бриан или Донифан приоткрывали двери и тотчас отшатывались, ослепленные вспышками. Снаружи все пространство было словно залито огнем, а поверхность озера, в которой отражалось сверкающее небо, казалась огромным пламенеющим ковром.
Вспышки и грохотание продолжались почти до полуночи, когда гроза стала наконец затихать. Молнии, отдаляясь, блистали реже; поднялся ветер, отогнавший от земли нависшие тучи, и хлынул проливной дождь.
Младшие дети понемногу успокоились. Две-три головы вынырнули из-под одеял, хотя всем уже давно было пора спать. Собрались укладываться и старшие, когда вдруг взбудоражился Фэнн. Он стал кидаться лапами на дверь и глухо рычать.
— Что-то зачуял наш Фэнн,— сказал Донифан, пытаясь унять собаку.
— Бывали случаи, когда он поднимал тревогу,— отозвался Бакстер,— и наш умница-пес никогда не ошибался.
— Прежде чем лечь спать, надо выяснить, в чем дело,— заявил Гордон.
— Хорошо,— согласился Бриан.— Никому не выходить и готовиться к отпору!
Взяв оружие, Донифан пошел ко входу в холл, а Моко — ко входу на кухню. Они приложили ухо к створкам дверей, но ничего не услышали, хотя Фэнн по-прежнему волновался. И вдруг он залился таким оглушительным лаем, что Гордон не мог его утихомирить. Это было очень некстати: в минуты затишья можно было бы расслышать шорох шагов на берегу, но в то же время громкий лай собаки был отлично слышен снаружи!
Внезапно раздался выстрел: этот звук нельзя было спутать с раскатом грома. Стреляли менее чем в двухстах шагах от пещеры. Все вскочили, готовые к обороне. Донифан, Кросс, Уилкокс и Бакстер стояли у входа, готовые стрелять в первого, кто попытается высадить дверь. Остальные уже собрались подкатывать ко входу камни, когда послышался крик:
— Ко мне! Ко мне!
Там, снаружи, был человек, который взывал о помощи; ему явно грозила смертельная опасность.
— Помогите! — снова раздался голос уже в нескольких шагах.
Кэт кинулась к двери и прислушалась.
— Это он! — вскричала она.
— Кто он? — спросил Бриан.
— Откройте! Откройте! — повторяла Кэт.
Дверь открыли, и в холл бросился человек, с которого ручьями текла вода.
Это был Ивенс, штурман «Северна»!
При неожиданном появлении штурмана Гордон, Бриан и Донифан сначала застыли на месте, но тут же в инстинктивном[149] порыве бросились к нему как к спасителю.
Это был человек лет двадцати пяти — тридцати, широкоплечий, крепкого сложения, с твердой, решительной походкой, с живыми глазами, высоким лбом, умным и приятным лицом, заросшим многодневной всклокоченной бородой.
Вбежав, Ивенс захлопнул за собой дверь и прижался к ней ухом. Не услышав ни звука, он шагнул внутрь холла, оглядел сгрудившихся вокруг него мальчиков и пробормотал:
— Да! Дети... Одни только дети!
И вдруг глаза его вспыхнули и лицо осветилось радостью: к нему подошла Кэт.
— Кэт! — вскричал Ивенс, всплеснув руками.— Кэт! Живая!
И он схватил ее руку, словно желая убедиться, что перед ним не призрак.
— Да, живая, как и вы,— отвечала женщина.— Бог спас меня, а теперь Он послал сюда вас, чтобы спасти этих детей.
Ивенс снова внимательно обвел взглядом колонистов.
— Пятнадцать,— подсчитал он.— И всего пять-шесть таких, кто может защищаться. Ну да ничего!
— На нас сейчас нападут, штурман? — спросил Бриан.
— Нет, нет, мой мальчик,— поспешил ответить Ивенс.— Во всяком случае, не сейчас!
Все жаждали узнать, что случилось со штурманом после того, как шлюпку выбросило на берег. Никто не желал ложиться спать, пока не услышит его рассказа. Но прежде всего Ивенсу надо было сменить промокшую одежду и хоть немного подкрепиться. Выяснилось, что он переплыл Зеландскую реку и обессилел от голода и усталости, так как не ел с самого утра и бежал без отдыха.
Бриан тут же отвел его в кладовую, где Гордон подобрал ему добротную матросскую одежду. Потом Моко принес холодной дичи, сухарей и несколько чашек горячего чая с добрым стаканом бренди.
Через четверть часа Ивенс уселся в холле и стал рассказывать о событиях, происходивших с того момента, как матросы «Северна» оказались на острове.
— За несколько мгновений до того, как шлюпку швырнуло на берег,— начал он,— шестерых, считая меня, выбросило в море на первой полосе рифов. Никто из нас при этом не пострадал, но уж очень тяжело было выбираться из прибоя в полной тьме, при яростном море и бешеном ветре. Но все-таки нам удалось попасть на берег целыми и невредимыми, хотя кое-кто и ушибся. Спаслись Уолстон, Брандт, Рокк, Бук, Коуп и я. Не хватало Форбса и Пайка. Мы не знали, унесло ли их в море или они спаслись, оставшись в шлюпке. Про Кэт я думал, что ее захлестнуло волной, и не надеялся больше ее увидеть.
Говоря это, Ивенс не скрывал своей радости от нежданной встречи с отважной женщиной.
— Попав на землю,— продолжал он,— мы стали искать шлюпку. На это ушло много времени. Ее сорвало с рифов около семи часов вечера, а мы набрели на нее только в полночь. Сначала мы пошли по берегу не в ту сторону...
— По Севернскому берегу,— сказал Бриан.— Его так назвали наши товарищи. Они пришли туда как раз в тот вечер и увидели шлюпку, а около нее — двух матросов, лежавших на песке. Они думали, что те погибли, но когда вернулись утром, чтобы похоронить их, оказалось, что трупы исчезли.
— Теперь я понимаю, как все случилось,— продолжал Ивенс.— Мы тоже думали, что Форбс и Пайк утонули — оно бы и к лучшему: двумя негодяями меньше! Но, оказывается, их выбросило на берег вместе со шлюпкой и Уолстон живо привел их в себя, дав хлебнуть джина. К счастью для них и к несчастью для нас, в лодке осталось пять ружей, неподмокшие патроны и немного провизии. Все это Уолстон с дружками забрал, боясь, что шлюпку, того и гляди, унесет волнами. Потом все ушли на восток и меня с собой увели. Когда зашел разговор про Кэт, Уолстон буркнул: «Ее смыло волной — вот и избавились!» Я понимал, что и от меня избавятся, когда я стану им не нужен. А где же вы были, Кэт?
Женщина объяснила, что ее не заметили, и после ухода бандитов она побрела в другую сторону.
— Через полтора дня меня подобрали эти чудесные ребята и отвели сюда, во Френч-ден.
— Так мы назвали эти пещеры,— пояснил Гордон в ответ на удивленный взгляд штурмана.— Здесь жил и умер много лет назад моряк-француз, потерпевший крушение.
— Френч-ден... Севернский берег,— повторил Ивенс.— Толково сделали, ребята, что дали названия всем этим местам.
— Да, мы хорошие названия придумали,— похвалился Сервис.— У нас есть Семейное озеро, Южные болота, Зеландская река, лес Западни.
— Здорово! Вы мне все это потом объясните. Завтра — ладно? А сейчас я вам расскажу, что произошло дальше... Снаружи ничего не слышно?
— Все тихо,— отозвался Моко, стоявший у дверей.
— Ну хорошо, слушайте,— продолжил свой рассказ Ивенс.— Отправились мы в лес, устроили там привал, а поутру вернулись к шлюпке: думали ее починить, чтобы пуститься опять в море. Но у нас был только топор, а им не подлатаешь пробитый борт. Да и несподручно работать на берегу. Тогда Уолстон решил сначала подыскать место для лагеря у какой-нибудь реки, где можно будет и поохотиться — ведь провизия у нас вся вышла. Вот мы и пошли дальше по берегу и примерно через двенадцать миль добрались до речушки...
— Восточной реки,— подсказал Сервис.
— Пусть будет Восточная река,— согласился мужчина.— Она впадает в большую бухту...
— Это — бухта Разочарования! — вставил Дженкинс.
— Годится,— улыбнулся штурман.— Там среди скал была маленькая гавань.
— Гавань Медвежьего утеса,— подал свой голос и Костар.
— Именно Медвежий утес, малыш,— подтвердил Ивенс.— Там очень удобное место для лагеря, а если доставить туда шлюпку, то, может, удалось бы ее кое-как подремонтировать. А не то ее вконец разобьет при первой же буре. Вернулись мы за шлюпкой, облегчили ее как могли и пустили на плаву. Хоть она и набрала воды до самого планшира, но все-таки удалось протащить ее бечевой вдоль берега к этой гавани, и теперь она в безопасности.
— Так шлюпка сейчас — у Медвежьего утеса! — воскликнул Бриан.
— Да, мой мальчик. И я думаю, ее вполне можно починить — был бы нужный инструмент.
— Да у нас есть эти инструменты, штурман Ивенс,— живо воскликнул Донифан.
— Уолстон так и подумал, узнав, кто живет на острове.
— Как же это он узнал? — поинтересовался Гордон.
— Да вот как. Восемь дней назад вся шайка, прихватив меня с собой (одного они меня никогда не оставляли), отправилась на разведку в лес. часа через три-четыре, идя по берегу реки, мы добрались до большого озера, откуда она вытекает. И вдруг видим: на берегу какой-то странный предмет — каркас из тростника, обтянутый парусиной...
— Наш змей! — вскричал Донифан.
— Это — наш воздушный змей. Он упал в озеро и, очевидно, ветер пригнал его к тому берегу,— пояснил Бриан.
— Так это был воздушный змей! А мы и не додумались, хотя эта штука нас очень заинтересовала. Во всяком случае, она ведь не сама собой сделалась! Ее смастерили люди здесь, на острове. Кто же тут живет? Уолстону до зарезу нужно было узнать. А я с того момента твердо решил бежать от них. Кто бы тут ни жил — пусть хоть дикари: все лучше, чем эти убийцы! Но они стали меня стеречь днем и ночью...
— А как же был обнаружен Френч-ден? — спросил Бакстер.
— Сейчас расскажу. Но прежде объясните, мальчики, для чего вам змей понадобился? Сигнал, что ли?
Гордон объяснил, почему сделали змей, как его потом решили использовать и как Бриан, рискуя жизнью, поднялся в воздух и увидел, что Уолстон все еще на острове.
— Храбрый вы человек,— воскликнул Ивенс и, по-дружески пожав руку Бриану, продолжил свой рассказ.— Вам понятно, что Уолстона теперь занимало только одно: выяснить, кто живет на острове. Если туземцы, то попытаться с ними договориться; если потерпевшие кораблекрушение, то вдруг у них окажутся нужные инструменты? Тогда они наверняка не откажут в помощи, чтобы привести шлюпку в порядок.
В общем, стали вас разыскивать — должен сказать, с осторожностью. Продвигались потихоньку, обшаривая лес на восточной стороне озера до его южной оконечности. Но ни души не встретили. И выстрелов слышно не было.
Бриан объяснил, что в эти дни никто далеко от Френч-дена не заходил и стрельбу прекратили.
— И все-таки они вас нашли,— сказал Ивенс.— Вечером двадцать третьего ноября один из матросов оказался с южной стороны озера в виду Френч-дена и заметил, что между скал мерцает огонь. Это был ваш фонарь — видимо, дверь неплотно притворили. На следующий день Уолстон сам отправился туда и весь вечер просидел в камышах на той стороне реки.
— А мы об этом узнали,— сказал Бриан.
— Как же?
— Мы были с Гордоном и нашли разломанную трубку. Кэт сказала, что она принадлежит Уолстону.
— Точно! — откликнулся Ивенс.— Он ее тогда потерял и очень злился. Но зато он разузнал о вас все: пока был в засаде, многие ходили по правому берегу реки, и он понял, что там — только дети, с которыми семерым мужчинам легко совладать. Я подслушал его разговор с Брандтом и понял, что именно они готовят Френч-дену...
— Изверги! — вскричала Кэт.— Они и детей не пожалеют!
— Не пожалеют, Кэт,— подтвердил штурман.— Как не пожалели ни капитана с помощником, ни пассажиров «Северна». Изверги: правильно вы их назвали! А хуже всех — их вожак, Уолстон!
— Но, слава Богу, вам все-таки удалось бежать, Ивенс,— сказала Кэт.
— Да. Сегодня утром я улучил момент, когда Уолстон и остальные ушли, оставив меня с Форбсом и Рокком. Было около десяти часов, когда я дал тягу. Надо было сбить со следа этих мерзавцев или, по крайней мере, уйти подальше в первые минуты, пока они не опомнились.
Но мое отсутствие обнаружили почти тотчас и бросились вдогонку в лес. У них были ружья, а у меня — только матросский нож да быстрые ноги. Весь день они неотступно гнались за мной. Я пересек наискось лес и добрался до озера; надо было обогнуть его с юга. Из разговоров я понял, что вы живете на берегу реки, которая течет на запад.
Никогда в жизни я так не улепетывал! Преодолел за день никак не меньше пятнадцати миль! Черт возьми, эти негодяи бежали так же быстро, как и я, а пули-то их летели еще быстрее! Я не раз слышал, как они свистят у меня над ухом. Ведь, понимаете, я знал их черные дела! Если я удеру, то могу их выдать! Им во что бы то ни стало хотелось со мной расправиться! Если бы не их ружья, я б дождался их с ножом в руках. Кто кого: либо они, либо я! Да, Кэт, уж лучше погибнуть, чем снова отдаться им в лапы!
Я надеялся, что ночью они отстанут, да не тут-то было! Я уж и озеро обогнул и был на этой стороне, а Рокк и Форбс все шли за мной по пятам. Началась гроза, скрываться мне стало все труднее. При вспышках молний эти бандиты могли увидеть меня в тростнике на берегу. Но вот я оказался уже в сотне шагов от реки. Если успею переплыть на ту сторону, то буду спасен: они не посмеют переправиться, зная, что Френч-ден уже рядом!
Я все бежал и был уже у воды, когда блеснула яркая молния и тут же раздался выстрел.
— Этот выстрел мы и услышали! — воскликнул Донифан.
— Очевидно,— кивнул головой Ивенс.— Пуля чуть задела мне плечо. Я прыгнул и бросился в реку. Через несколько минут я был уже на этом берегу и спрятался в траве. Слышу — Форбс и Рокк подошли к воде и говорят: «Думаешь, ты попал в него?» — «Ручаюсь!» — «Значит, он утоп!» — «Наверняка! Мертвый, как следует быть!» — «Избавились наконец!» — и ушли...
Это я от них избавился, как и вы, Кэт! У, негодяи! Вы еще узнаете, какой я мертвый!.. Я подождал, потом вылез из камышей и побежал к скалам. Слышу — собака лает. Остальное вы знаете.
— А теперь,— добавил Ивенс, помолчав и махнув рукой в сторону озера,— теперь, мальчики, нам предстоит расправиться с этими мерзавцами и освободить от них ваш остров!
И он произнес это так энергично и выразительно, что все колонисты вскочили на ноги, готовые следовать за ним.
Потом настала их очередь рассказывать обо всем, что случилось с ними за эти двадцать месяцев: как вышло, что «Верткая» пронеслась по Тихому океану от Новой Зеландии до местного острова; как нашли французову пещеру и организовали свою маленькую колонию. Рассказали о летних походах, о зимних трудах и о том, как наконец обеспечили себе сносную и сравнительно безопасную жизнь перед появлением Уолстона и его сообщников.
— И за эти двадцать месяцев ни один корабль здесь не показывался? — спросил Ивенс.
— По крайней мере, мы не видели ни одного,— ответил Бриан.
— А сигналов вы не подавали?
— Мачту поставили на скальной гряде.
— И ее не заметили?
— Нет, штурман,— ответил Донифан.— Но шесть недель назад мы ее срубили, чтоб не увидел Уолстон.
— Хорошо сделали, ребята! Правда, этот мерзавец теперь все равно знает, с кем имеет дело. Но мы будем на страже днем и ночью.
— Как обидно,— сказал Гордон,— что сюда попали злодеи, а не честные люди. Укрепилась бы наша маленькая колония. А теперь предстоит бороться за свою жизнь, и неизвестно, чем это кончится!
— Бог хранил вас до сих пор, дети мои,— убежденно сказала Кэт,— и сейчас вас не оставит. Он послал вам Ивенса, а с ним...
— Ура в честь Ивенса! Ура! — единодушно прокричали мальчики.
— Рассчитывайте на меня, ребята,— ответил штурман,— а я полагаюсь на вас. И уверен, что мы сумеем за себя постоять!
— А может быть,— задумчиво проговорил Гордон,— все же удастся избежать схватки и Уолстон согласится покинуть остров?
— Что ты хочешь сказать, Гордон? — не понял Бриан.
— Он и его сообщники давно уехали бы, сумей починить шлюпку, не правда ли, штурман?
— Конечно.
— Так вот: если войти с ними в переговоры и дать нужные инструменты, может, они согласились бы... Я, разумеется, понимаю, что устанавливать связь с убийцами отвратительно. Но избавиться от них и избежать кровопролития... В общем, что вы об этом думаете, штурман?
Тот внимательно выслушал предложение Гордона. Оно говорило о практической сметке мальчика, не допускавшего опрометчивых решений, о его выдержке, позволявшей спокойно обмозговать положение.
Ивенс задумался в свой черед.
— Действительно, мистер Гордон,— ответил он вскоре,— любые средства хороши, чтобы избавиться от этих преступников. Конечно, если бы они, починив шлюпку, убрались восвояси, это было бы лучше, чем ввязываться в борьбу, которая неизвестно чем кончится. Но доверять Уолстону невозможно! Если мы вступим с ним в переговоры, он, улучив момент, нападет на Френч-ден врасплох и заберет все, что у вас есть. Ведь ему может влезть в голову, что у вас и деньги остались после крушения. Поверьте, эти мерзавцы причинят вам только зло в ответ на ваши добрые услуги! Они не знают, что такое благодарность! Договариваться с ними — значит подвергнуться...
— Нет, нет! — закричали Бакстер и Донифан, которых, к большому удовольствию штурмана, энергично поддержали все их товарищи.
— Нет,— подтвердил Бриан.— Мы не желаем иметь ничего общего с Уолстоном и его шайкой!
— Кроме того,— добавил Ивенс,— они захотят получить не только инструменты, но и патроны! У них есть еще достаточно пуль и пороха для нападения на вас — это точно! Но чтобы пуститься в дальний путь вооруженными, этого запаса не хватит. И они попросят... нет, потребуют их. Вы дадите им боеприпасы?
— Разумеется, нет,— ответил Гордон.
— Ну, так они захотят получить их силой! Вы только оттянете стычку, причем не в свою пользу.
— Вы правы, штурман,— согласился Гордон.— Будем держаться наготове, а сейчас подождем.
— Это лучшее решение. Выждем. Кроме того, есть еще одна причина потянуть время — и пожалуй, самая важная.
— Какая же?
— Вот послушайте. Уолстон ведь может уйти в море только на шлюпке с «Северна». Уверяю вас, ее вполне можно починить, чего, однако, он сам сделать не сможет. Предположим, что вы дадите ему инструменты, он не будет вас грабить, а поскорее уплывет, не беспокоясь о вас.
— Ну и пусть! — вскричал Сервис.
— Черт возьми! Да если он уплывет, вы-то сами как выберетесь отсюда без этой шлюпки?
— Как? — воскликнул Гордон.— Вы рассчитываете на эту шлюпку, чтобы покинуть остров?
— Обязательно, мистер Гордон.
— Чтобы переплыть Тихий океан и добраться до Новой Зеландии? — недоверчиво спросил Донифан.
— Тихий океан? Нет, мальчики, чтобы добраться до ближайшего порта и там дождаться возможности вернуться в Окленд.
— Да вы шутите, мистер Ивенс? — вскричал Бриан.
— Как же эта шлюпка выдержит переход в несколько сот миль? — в свою очередь недоумевал Бакстер.
— Несколько сот миль? — изумился Ивенс.— Да нет, всего каких-нибудь тридцать!
— Да ведь вокруг острова — безбрежное море! — возразил Донифан.
— На западе — да, но на севере, на юге и на востоке — это всего лишь проливы, которые можно переплыть меньше чем за трое суток.
— Значит, мы правильно предполагали, что поблизости есть земля,— сказал Гордон.
— Правильно,— подтвердил штурман,— причем на востоке — обширные земли.
— Да, да, на востоке,— воскликнул Бриан.— То беловатое пятно и пламя, которое я видел...
— Беловатое пятно, говорите? — переспросил штурман.— Это, конечно, ледник, а пламя — извержение вулкана, который наверняка есть на карте. Где же, по-вашему, вы находитесь, мальчики?
— На каком-то уединенном острове в Тихом океане,— неуверенно произнес Гордон.
-— На острове — да, но не на уединенном! Он входит в один из архипелагов Южной Америки. Кстати, вы дали имена здешним рекам, мысам и бухтам. А как же вы назвали сам остров?
— Остров Чермен по имени нашего пансиона,— ответил Донифан.
— Остров Чермен? — улыбаясь, повторил Ивенс.— Это уже его второе имя. Он называется остров Ганновер.
Ивенс обещал на следующий день подробно описать местонахождение острова. И, приняв все меры предосторожности (Гордон и Моко остались дежурить), колонисты наконец улеглись спать; для штурмана поставили койку в холле. Долго не могли уснуть мальчики, взволнованные предстоящей борьбой и возможностью вернуться на родину.
Извилистый пролив у оконечности Южноамериканского континента длиной примерно в триста восемьдесят миль от мыса Девственниц в Атлантике до мыса. Лос-Пиларес в Тихом океане окаймлен густыми лесами, изобилующими дичью. Прихотливая линия гор высотой до трех тысяч футов, откуда с грохотом низвергаются сотни водопадов, множество бухт и удобных гаваней, где корабли пополняют запасы пресной воды, проплывая кратчайшим путем с запада на восток и обратно, 'вместо того чтобы огибать Огненную Землю и мыс Горн, где вечно свирепствуют бури,— таков Магелланов пролив, открытый в 1520 году знаменитым португальским мореплавателем[150].
В последующий полувек эти земли посещали лишь испанцы, основавшие на полуострове Брунсвик поселение Порто-Фамино. За испанцами пришли англичане, потом голландцы, французы. Побывали здесь и знаменитые мореплаватели — Кук, Бугенвиль, Дрейк[151]... С тех пор Магелланов пролив постепенно стал привычным и удобным путем из одного океана в другой — особенно после появления пароходов.
Утром двадцать восьмого ноября штурман Ивенс показывал этот пролив в географическом атласе Бриану, Гордону и их товарищам. На севере пролив проходит у берегов Патагонии и Чили, мимо полуострова Брунсвик. А с юга тянется территория крупного острова Огненная Земля, который окружают острова Десоласьон, Кларенс, Осте, Наварино, Эстадос и ряд других, более мелких, в том числе — самый южный, представляющий собой последнюю вершину Кордильер,— так называемый мыс Горн.
На востоке Магелланов пролив разветвляется между мысом Девственниц в Патагонии и мысом Святого Духа на Огненной Земле. В Западном же конце пролива — множество больших и малых островов, каналов, морских рукавов. Фарватерным выходом в Тихий океан является протока между мысом Лос Ниларес и южной оконечностью довольно большого острова Королевы Аделаиды. Отсюда на север вдоль чилийского побережья идет целая цепочка островов до архипелага Чонос и острова Чилоз.
— А теперь смотрите, мальчики,— сказал Ивенс.— Видите — за Магеллановым проливом показан остров, который отделен неширокими каналами от островов Кембридж на юге и Мадре-де-Дьос и Четэм на севере? Так вот: этот остров на пятьдесят первом градусе южной широты и есть Ганновер, который вы назвали островом Чермен и на котором прожили двадцать месяцев!
Бриан и его друзья, склонившись над атласом, с любопытством разглядывали свой остров. Они считали его затерянным в океане, а он оказался так близко от Латиноамериканского континента!
— Значит, нас отделяет от Чили всего лишь морской рукав?
— Да, мальчики,— ответил штурман.— Но между Ганновером и материком лежат такие же необитаемые островки, как и этот. А достигнув латиноамериканского побережья, вам надо было бы пройти сотни миль, чтоб добраться до поселений Чили или Аргентины. Это тяжкий путь, не говоря уже об опасностях: индейцы пампасов — не очень-то гостеприимный народ! Так что хорошо, что вам не удалось уехать с этого острова, где была возможность просуществовать. Но теперь, с Божьей помощью, мы вместе выберемся отсюда!
Значит, каналы вокруг острова Чермен в некоторых местах были шириною всего в пятнадцать — двадцать миль! В хорошую погоду Моко мог бы без особого риска доплыть туда на ялике! Бриан, Гордон и Донифан во время разведок на севере и востоке не увидели земли только потому, что берега этих островов очень низкие. А беловатое пятно и пламя на востоке были ледником и вулканом в глубине Магелланова архипелага.
К тому же, по чистой случайности, мальчики во время своих походов побывали именно в тех частях своего острова, которые наиболее удалены от соседних островов. Донифан, придя на Севернское побережье, мог бы увидеть южную сторону острова Четэм, если бы не штормовые тучи, которые в этот вечер закрывали горизонт. А из бухты Разочарования, очень глубоко вдававшейся в сушу, даже с Медвежьего утеса нельзя было рассмотреть остров Эсперадос, находящийся примерно в двадцати милях от Ганновера. Чтобы обнаружить острова Четэм и Мадре-де-Дьос, надо было отправиться на Северный мыс; а острова архипелага Королевы Аделаиды и Кембридж видны только с Южного мыса. Но юные колонисты ни разу в тех местах не побывали.
Ивенс, однако, не мог понять, почему же Франсуа Бодуэн не обозначил этих островов на своей карте? Ведь он-то явно обошел весь остров кругом, раз так точно обрисовал его контуры. Можно лишь предположить, что, когда он оказывался в тех местах, там, к несчастью, стоял туман. Это было единственно возможное объяснение.
Куда же намеревался направиться штурман в случае удачного овладения шлюпкой «Северна»?
— Я не двинусь ни на север, ни на восток,— ответил он на такой вопрос Гордона.— Конечно, при умеренном постоянном бризе мы могли бы добраться на шлюпке до какого-нибудь чилийского порта. Но море у того побережья очень бурное. А вот по каналам плавание пройдет безопасней.
— Но есть ли там поселения и сможем ли мы оттуда вернуться на родину? — спросил Донифан.
— Разумеется,— заверил его Ивенс.— Вот, смотрите по карте. Лавируя меж островов архипелага Королевы Аделаиды, мы войдем в канал Смита. А это уже — преддверье Магелланова пролива. Там, у его «ворот», близ острова Десоласьон, находится порт Тамар. А оттуда уж — в дорогу домой.
— А если не окажется никакого корабля, значит, придется дожидаться?
— Вовсе нет. Проследите, как проходит дальше Магелланов пролив. Видите большой полуостров Брунсвик? Там, в бухте
Фортескью есть гавань Порт-Галан, где часто отстаиваются корабли. А дальше — бухты Святого Николая и Гугенвиля; здесь останавливается большинство судов, следующих через пролив. Ну а еще дальше — порт Пунта-Аренас.
Как правило, объяснил штурман, шлюпка, войдя в пролив, минует по пути много морских стоянок. Кроме того, возможны встречи с кораблями, идущими непосредственно в Австрию и Новую Зеландию. В крайнем случае следует остановиться и подождать в Пунта-Аренасе — процветающем портовом чилийском городке.
Но, чтобы добраться до Магелланова пролива, надо овладеть шлюпкой, предварительно обезвредив Уолстона и его пособников. Значит, надо прибегнуть к силе — нападая или обороняясь. Иначе со злодеями «Северна» не справиться.
Ивенс завоевал полное доверие юных колонистов. Еще раньше Кэт горячо хвалила его. Теперь, когда штурман остриг волосы и избавился от всклокоченной бороды, стало приятно смотреть на его смелое, открытое лицо. Он был не только энергичным, решительным, но и добрым человеком, способным на самопожертвование. Поистине, как выражалась Кэт, он был «посланником небесным» — настоящим взрослым среди этих детей.
Штурман захотел посмотреть, чем располагает Френч-ден для сопротивления. Оказалось, что пещеры очень удобны для обороны: они господствовали над берегами озера и реки. Из амбразур можно было безопасно вести стрельбу, находясь под прикрытием. Имея восемь ружей, осажденные могли держать нападающих на расстоянии и даже дать по ним залп из пушки. Если начнется рукопашная схватка, в ход пойдут револьверы, топорики и матросские ножи.
Ивенс одобрил распоряжение Бриана натаскать в пещеры по-болыней камней, чтобы завалить двери изнутри. Обороняясь, колонисты будут сильными противниками; но на открытом месте шестерым мальчикам тринадцати — пятнадцати лет не устоять против семерых сильных мужчин, привыкших владеть оружием и способных на любое убийство.
— Вы всех их считаете отъявленными злодеями? — спросил Гордон Ивенса.
— Да, всех, мистер Гордон.
— Кроме одного, который все же получше других,— сказала Кэт.— Это Форбс. Ведь он спас мне жизнь...
— Это Форбс-то? — иронически переспросил Ивенс.— Будь то под влиянием сотоварищей или из страха перед ними — но он же участвовал в резне на «Северне»! Черт побери, да разве этот прохвост не гнался за мной вместе с Рокком? Разве не стрелял в меня как в дикого зверя? Разве не радовался, считая, что я утонул? Нет, дорогая Кэт, боюсь, что он не лучше остальных. А пощадил вас, зная, что вы им пригодитесь, и он не отстанет от прочих, когда они пойдут на Френч-ден!
Прошло несколько дней. Но колонисты, бдительно сторожившие Френч-ден с Оклендской гряды, не заметили ничего подозрительного. Ивенса это удивляло: он спрашивал себя, почему медлит Уолстон, которому необходимо спешить. И штурман предположил, что разбойник хочет проникнуть во Френч-ден не силой, а хитростью. Собрав Гордона, Бриана, Донифана и Бакстера, с которыми он обычно советовался, Ивенс поделился своими соображениями.
— Пока мы сидим во Френч-дене,— сказал он,— Уолстону будет очень трудно взломать дверь, если ее не откроют изнутри. Он хочет пробраться сюда при помощи хитрости.
— А как именно? — задал вопрос Гордон.
— Вот что пришло мне в голову,— продолжал штурман.— Сообщить вам о банде Уолстона и об их преступлениях могли только я и Кэт. Но Уолстон уверен, что Кэт погибла в море, а я утонул, пристреленный Рокком. Поэтому вы и понятия ни о чем не имеете,— даже об их присутствии на острове. Не так ли? Значит, если кто-нибудь из их шайки прикинется спасшимся после кораблекрушения, то вы окажете ему радушный прием. А попав в пещеру, этот подлец сумеет впустить в нее остальных, и тогда сопротивление бесполезно.
— Ну что ж,— сказал Бриан.— Если Уолстон или какой-нибудь его дружок пожалует сюда, мы угостим его пулей.
— А умней было бы угостить ужином,— возразил Гордон.
— Прекрасная мысль, мистер Гордон! — воскликнул Ивенс.— Да, на хитрость надо ответить хитростью. А там — посмотрим, что делать.
На следующий день все было по-прежнему спокойно. Штурман с величайшей осторожностью побывал в лесу Западни вместе с Фэнном, но ни он сам, ни собака не обнаружили ничего подозрительного.
Однако к вечеру, незадолго до захода солнца, Уэбб и Кросс, поспешно спустившиеся с утеса, сообщили, что с юга, по левому берегу реки, приближаются два человека.
Кэт и Ивенс немедленно зашли в кухню и оттуда стали разглядывать через амбразуру приближающихся людей. Это были Рокк и Форбс.
— Вот увидите,— сказал штурман.— Они хитрят — прикинутся матросами с погибшего корабля.
— Что делать? — спросил Бриан.
— Принять их получше,— ответил мужчина.
— Этих негодяев! — вскричал Бриан.— Я не смогу...
— Предоставьте это мне,— спокойно сказал Гордон.
— Хорошо,— согласился штурман.— Только бы они не заподозрили, что тут я и Кэт! Мы спрячемся, пока не придет время действовать.
Он и Кэт скрылись в боковой кладовой и заперли за собой дверь.
Через некоторое время Гордон, Бриан, Донифан и Бакстер вышли на берег реки. Увидев их, новоприбывшие изобразили величайшее удивление, на что Гордон отвечал не меньшим изумлением. Рокк и Форбс, казалось, изнемогали от усталости и еле тащились по берегу.
Произошел следующий разговор через реку:
— Кто вы такие?
— Потерпевшие кораблекрушение на юге этого острова. Мы — матросы с трехмачтового судна «Северн».
— Вы англичане?
— Нет, американцы.
— Спаслись только вы вдвоем?
— Да, остальные погибли. Мы умираем от усталости. А вы кто будете?
— Колонисты острова Чермен.
— Сжальтесь над нами, помогите, у нас ничего нет...
— Потерпевшие крушение заслуживают всяческой помощи! — ответил Гордон.— Добро пожаловать!
Моко сел в ялик и через несколько минут перевез матросов на правый берег Зеландской реки.
Конечно, у Уолстона не было особого выбора, но надо признаться, что физиономия Рокка не внушала доверия даже детям, не привыкшим определять характер человека по его внешности. Хотя он всячески старался принять добропорядочный вид, но его низкий лоб, бычий затылок и тяжелая, выдающаяся вперед нижняя челюсть обличали в нем типичного бандита. Форбс, в котором, по словам Кэт, еще не совсем заглохли человеческие чувства, производил лучшее впечатление. Очевидно, поэтому Уолстон и послал его вместе с Рокком. Оба продолжали играть роль потерпевших и, видимо, боясь вызвать подозрение после подробных расспросов, притворились крайне измученными и просили только накормить их и пустить на ночевку.
Когда их ввели во Френч-ден, от Гордона не укрылось, что «страдальцы» быстрыми испытующими взглядами осматривали расположение холла и явно удивились, увидев, какими оборонительными средствами обладает колония. Особенно поразила их пушка у амбразуры.
Юным колонистам недолго пришлось играть претившую им роль радушных хозяев: Рокк и Форбс, наскоро поев, попросились на покой, обещав назавтра рассказать о своих злоключениях.
— Нам достаточно будет охапки травы,— сказал Рокк.— Мы не хотим вас стеснять и можем улечься в любом месте...
— Хорошо,— ответил Гордон.— Мы устроим вас на кухне.
Пройдя туда и украдкой оглядевшись, негодяи убедились, что дверь помещения выходит на реку. Итак, «бедняг» приняли как нельзя лучше; обманщики были уверены, что без труда провели юных простаков, и спокойно улеглись в углу кухни. Правда, они были не одни — Моко тоже ночевал здесь. Но парень их особо не беспокоил: его будет легко задушить, если он не уснет покрепче. В условленный час Рокк и Форбс собирались открыть дверь, и тогда Уолстон, поджидавший на берегу с четырьми сообщниками, ворвется в пещеру и овладеет Френч-деном.
Около девяти часов вечера, когда бандиты якобы спали, в кухню вошел Моко и улегся на своей койке, готовый в нужный момент поднять тревогу. Старшие мальчики бодрствовали в холле, где к ним присоединились Ивенс и Кэт. Все шло, как и предполагал штурман; он не сомневался, что Уолстон поджидает близ Френч-дена сигнала своих сообщников.
— Посторожим! — сказал он.
Прошло два часа. Моко стал думать, что Рокк и Форбс отложили свой замысел до следующей ночи. Но вдруг услышал легкий шорох: в слабом свете фонаря под сводом юнга увидел, как матросы потихоньку ползут из своего угла к двери, где была сложена настоящая каменная баррикада. Они стали осторожно снимать один камень за другим, складывая их к стене. Через некоторое время баррикада была разобрана и дверь освобождена. Оставалось лишь отодвинуть массивный брус.
Но в тот момент, когда Рокк возился с засовом и открывал дверь, на его плечо легла рука. Обернувшись, он узнал штурмана, на которого упал свет фонаря.
— Ивенс! — воскликнул Рокк.— Здесь Ивенс!
— Ко мне, мальчики! — в свою очередь закричал штурман.
В кухню ворвались колонисты. Четверка самых сильных — Бриан, Донифан, Уилкокс и Бакстер — крепко схватили Форбса. Но в это время другой бандит оттолкнул Ивенса, выхватил нож, нанес ему удар, легко задев левую руку, и бросился вон. Не пробежал он и десяти шагов, как штурман выстрелил, но, очевидно, промахнулся, ибо убегавший даже не вскрикнул.
— Тысяча чертей! Я не попал в этого мерзавца! — воскликнул Ивенс с досадой.— Ну, ничего, есть другой... все равно, одним станет меньше!
И он занес над распростертым на земле Форбсом руку с ножом.
— Пощадите! Пощадите! — молил несчастный, крепко удерживаемый мальчиками.
— Да, пощадите, Ивенс! — повторила Кэт, бросившись между штурманом и пленником.— Смилуйтесь над ним! Ведь он спас мне жизнь!
— Ладно,— буркнул штурман.— Пока что — я согласен.
Надежно связанного Форбса заперли в кладовой. Снова закрыв и забаррикадировав дверь, колонисты остались бодрствовать до рассвета.
На следующий день, как ни устали колонисты после бессонной ночи, никто не хотел отдохнуть ни часу. Теперь, когда хитрость Уолстона не удалась, он, несомненно, прибегнет к силе. Убежавший Рокк расскажет обо всем, что ему удалось увидеть во Френч-дене.
На восходе солнца Ивенс, Бриан, Донифан и Гордон вышли наружу. Утренний туман понемногу рассеивался, открывая озеро, рябившее под легким бризом. Все вокруг было тихо. В загоне скотного двора спокойно паслись животные. Фэнн бегал по Спортивной площадке, не проявляя признаков тревоги.
Прежде всего Ивенс осмотрел почву, ища человеческие следы. Они свидетельствовали, что Уолстон и его сообщники дошли до самой реки. Пятен крови не оказалось — значит, Рокк удрал невредимым.
Оставался важный вопрос: может быть, Уолстон пришел не с юга, как Рокк и Форбс, а с севера? Если так, то Рокк, чтобы соединиться со своими, убегал в лес Западни.
Решили допросить об этом Форбса. Но согласится ли он отвечать и скажет ли ’правду? Родилась ли у него в сердце признательность за то, что Кэт вымолила ему жизнь, хоть он и предал детей, оказавших ему гостеприимство?
Вернувшись в пещеру, Ивенс развязал матроса и вывел его из кладовой в кухню, где собрались старшие мальчики и Кэт.
— Форбс,— начал штурман,— хитрость ваша не удалась. Какие же теперь планы у Уолстона? Ты должен их знать. Отвечать будешь?
Тот молчал, опустив голову и не смея взглянуть на собравшихся.
— Форбс,— вмешалась Кэт.— Ты ведь сжалился и помешал убить меня тогда, на «Северне». Так неужели не поможешь спасти этих детей от страшной резни?
Матрос по-прежнему не отвечал.
— Форбс,— не отступала Кэт.— ребятки сохранили тебе жизнь, хоть ты и заслуживал смерти. Не может быть, чтоб у тебя не растаяло сердце! Ты натворил столько зла — так обратись теперь к добру! Подумай, какому злодейству ты помогаешь!
Несчастный подавленно вздохнул.
— Да что ж я могу? — наконец отозвался он глухим голосом.
— Ты можешь сказать нам,— снова заговорил штурман,— что они хотели сделать той ночью и что собираются сделать теперь. Вы ведь ждали Уолстона — он должен был войти сюда, когда откроется дверь?
— Да,— подтвердил Форбс.
— А этих детей, которые вас приютили, шайка собиралась перебить?
Форбс еще ниже опустил голову, не в силах вымолвить ни слова.
— Ну, а теперь скажи, откуда пришли ночью Уолстон и остальные?
— С северной стороны озера.
— А вы с Рокком явились с юга?
— Да.
— Они побывали на западном берегу острова?
— Нет, еще не успели.
— А что они сейчас делают?
— Я не знаю...
— Можешь еще что-нибудь сказать, Форбс?
— Нет, Ивенс, ничего...
— Ты думаешь — Уолстон вернется?
— Да!
Поняв, что Форбс больше ничего не знает, Ивенс снова запер его в кладовой.
Очевидно, получив вооруженный отпор, шайка решила пока затаиться в ожидании удобного случая.
Положение становилось все опаснее. Осталось неизвестным, где именно прячется Уолстон, а знать это было необходимо.
В полдень Моко принес Форбсу поесть, но тот, понурившись, едва притронулся к пище. Что происходило в душе несчастного? Быть может, в нем проснулись угрызения совести... Кто знает?
Позавтракав, Ивенс изложил мальчикам свой план: пойти на разведку к опушке леса Западни. Это предложение колонисты единодушно поддержали, хотя оно было сопряжено с известным риском. Отправиться с Ивенсом решили Бриан, Донифан, Гордон, Кросс, Уэбб, Уилкокс, Сервис и Гарнетт. Восемь ребят, хоть и во главе со взрослым, по-прежнему уступали в силе противнику, хотя теперь шайка Уолстона насчитывала только шесть человек. Правда, все колонисты были вооружены — кто ружьями, кто револьверами, тогда как в распоряжении Уолстона было всего пять ружей, и перестрелка на расстоянии давала мальчикам преимущество. Донифан, Уилкокс и Кросс были куда более меткими стрелками, чем американские матросы. Кроме того, во Френч-дене было достаточно боеприпасов, а у Уолстона, по мнению штурмана, сохранилось всего несколько зарядов.
Младшие дети остались в холле с Кэт под охраной Моко и Бакстера. Двери наружу закрыли, но не забаррикадировали, чтобы в случае необходимости ушедшие могли быстро забежать в укрытие.
Колонисты считали, что Френч-дену не грозило нападение ни С юга, ни с запада; ведь чтобы зайти с запада, Уолстону надо было добраться в обход скальной гряды до Топкой бухты, а оттуда подниматься вдоль русла Зеландской реки до озера. Это заняло бы слишком много времени. По словам Форбса, шайка находилась сейчас на западном берегу озера, а этой части острова они совсем не знали, так что нечего было опасаться нападения с тыла.
В два часа дня маленький отряд выступил в поход и начал осторожно пробираться вдоль подножия Оклендской гряды. Под прикрытием кустарников они могли незаметно подойти к лесу. Ивенс возглавлял группу, то и дело остерегая пылкого Донифана, который все рвался вперед. Миновав могилу Франсуа Бодуэна, штурман взял несколько наискось, чтобы подойти поближе к берегу озера.
Тут Фэнн, которого Гордон с трудом сдерживал, вдруг что-то зачуял, навострив уши и уткнувшись носом в траву, он, видимо, напал на след.
— Это не звериный след,— предупредил Гордон.— Смотрите, как ведет себя пес!
— Ну-ка спрячьтесь в траве,— распорядился Ивенс.— А вы, мистер Донифан, как меткий стрелок, не промахнитесь, если покажется кто-нибудь из этих прохвостов. Пуля придется очень кстати!
Добравшись до опушки леса Западни, колонисты нашли следы недавней стоянки: полусгоревшие сучья, едва остывший пепел костра.
— Они сидели здесь этой ночью,— сказал Гордон.
— И может быть, ушли отсюда всего пару часов назад,— предположил Ивенс.— Думаю, нам лучше вернуться к скалам...
Не успел он закончить фразу, как прогремел выстрел, и пуля, просвистев над головой Бриана, впилась в дерево, к которому он прислонился. Но буквально тут же раздался ответный выстрел, послышался крик, и в пятидесяти шагах впереди, за деревьями, кто-то рухнул на землю. Это стрелял Донифан, прицелившись на дымок от первого выстрела. Собака бросилась к упавшему, Донифан — за нею.
— Вперед! — скомандовал Ивенс.— Нельзя отпускать его одного!
Догнав Донифана, они увидели, что он стоит около безжизненного тела, распростертого на земле.
— Это Пайк,— отметил штурман.— Убит. Если сегодня дьявол выходил на охоту за душами, то он не остался без добычи. Еще одним негодяем меньше!
— Бандиты где-то поблизости,— решил Бриан.
— Конечно, мой мальчик! Прячьтесь! Прячьтесь!
Слева раздался еще один выстрел. Сервис не успел нагнуться пониже, и пуля слегка задела его.
— Ты ранен! — закричал Гордон, бросившись к нему.
— Ерунда, Гордон, ерунда! — ответил Сервис.— Только поцарапало!
Сейчас необходимо было держаться всем вместе. Пятеро врагов, очевидно, прятались за деревьями вокруг. Мальчики залегли в траве, сбившись в кружок, готовые отразить нападение со всех сторон.
Внезапно Гарнетт воскликнул:
— А где же Бриан?
Его среди ребят не было. Никто не заметил, как он исчез.
Но тут раздался яростный лай Фэнна: очевидно, Бриан схватился с кем-то из шайки.
— Бриан! Мы здесь! — крикнул Донифан, и, перебегая от дерева к дереву, все бросились на голос собаки.
— Берегитесь, штурман! — крикнул Кросс, кидаясь ничком на землю. Мужчина инстинктивно наклонил голову, и пуля просвистела около его уха. Выпрямившись, он увидел убегающего человека — это был Рокк, ускользнувший от него накануне.
— Твой черед, Рокк! — вскричал Ивенс и выстрелил.
И тут бандит мгновенно исчез, словно провалился сквозь землю.
— Что за невезение! Я опять его упустил! — с досадой воскликнул Ивенс.
Все это произошло буквально за несколько секунд. Теперь рычание собаки слышалось совсем рядом.
— Держись, Бриан! Держись! — крикнул Донифан, кинувшись в ту сторону, и все увидели, что Бриан борется с Коупом. Негодяю удалось повалить мальчика на землю, он уже занес над ним нож, как подоспевший в это мгновение Донифан бросился на мерзавца, чтобы парировать[152] удар, но выхватить револьвер не успел.
Нож вонзился Донифану в грудь. Он упал, не вскрикнув.
Коуп, видя, что Ивенс, Гарнетт и Уэбб бегут ему наперерез, бросился в сторону. По нему дали несколько выстрелов одновременно, но он скрылся из виду. Не удалось его догнать и Фэнну.
Вскочив на ноги, Бриан кинулся к раненому, приподнял ему голову, стараясь привести в чувство. Остальные, торопливо перезарядив оружие, окружили их.
Сражение кончилось неудачей для шайки. Пайк был убит, а Коуп и Рокк, во всяком случае, выведены из строя. Но, к несчастью, Донифан был тяжело, а может быть, и смертельно ранен. Он лежал неподвижно, с побелевшим лицом и закрытыми глазами, не приходя в сознание, не слыша зова товарищей.
Склонившись над пострадавшим, Ивенс расстегнул ему куртку, разорвал промокшую от крови рубашку. Слева, у четвертого ребра, из узкой треугольной раны сочилась кровь. Нож, очевидно, не попал в сердце, так как Донифан еще дышал. Но приходилось опасаться, что задето легкое, ибо дыхание мальчика было очень слабым.
— Перенесем его прежде всего в Френч-ден,— сказал Ивенс.— Там перевяжем, окажем первую помощь.
— И спасем! — пылко вскричал Бриан.— Ох, милый мой товарищ! Ты принял на себя удар!
Надо было как можно быстрее унести Донифана, пока в сражении наступила передышка. Шайка, видя, что дело принимает для нее скверный оборот, решила, кажется, отступить в глубь леса. Но Ивенса беспокоило, что он не заметил здесь ни Уолстона, ни его очень опасных сподручных — Брандта и Бука.
Донифана необходимо было доставить во Френч-ден как можно бережнее. Гарнетт и Сервис наскоро соорудили из ветвей носилки: уложив раненого, так и не пришедшего в себя, четверо друзей осторожно понесли его, а остальные шли в охране с оружием наготове.
Отряд двинулся к Оклендской гряде: идти здесь было безопаснее — скалы прикрывали их справа. Грустное это было шествие! Донифан временами глухо стонал, и Гордон останавливался, чтобы прислушаться к его дыханию.
Прошли уже три четверти пути и до Френч-дена оставалось примерно восемьсот шагов, но входа из-за скал еще не было видно. Вдруг со стороны Зеландской реки донеслись крики, и Фэнн стрелой метнулся туда. Не оставалось сомнения, что Уолстон с двумя сообщниками напал на Френч-ден.
Вот что происходило там, как выяснилось впоследствии.
В то время, как Пайк, Рокк и Коуп, засевшие в лесу Западни, подстерегали отряд штурмана, Уолстон, Брандт и Бук взобрались на Оклендскую гряду, воспользовавшись пересохшим руслом ручья Запруды. Быстро пройдя верхнее плато, они спустились по расселине на берег реки недалеко от входа на кухню. Им удалось высадить дверь и ворваться внутрь.
Сумеет ли Ивенс подоспеть вовремя, чтобы предотвратить трагедию? Решение было принято мгновенно. Оставив Донифана на попечение Кросса, Уэбба и Гарнетта, остальные во главе со штурманом со всех ног бросились к Френч-дену. Через несколько минут они завидели Спортивную площадку и ужаснулись: из дверей холла вышел Уолстон и торопливо направился к реке, таща за собой мальчика.
Это был Жак. Выскочившая следом Кэт тщетно пыталась вырвать его из рук бандита.
Затем появился Брандт, неся на руках Костара, и тоже побежал к реке. На него отчаянно кинулся Бакстер, но мерзавец сильным ударом швырнул его наземь. Моко и других детей не было видно. Неужели их убили там, внутри?!
Уолстон и Брандт были уже недалеко от берега, где их поджидал Бук, стоя у ялика, который он вытащил из кладовой и спустил на воду. Если бандиты успеют переправиться на левый берег, то будут недосягаемы: они доберутся до Медвежьей скалы, а Жак и Костар останутся у них заложниками!
Ивенс, Гордон, Бриан, Кросс и Уилкокс, напрягая все силы, бежали, чтобы перехватить злодеев. Стрелять на таком расстоянии было невозможно — был риск попасть в Жака и Костара.
Но раньше всех успел добежать Фэнн. Он прыгнул на Брандта и вцепился ему в горло. Тот, отбиваясь от разъяренного пса, был вынужден отпустить Костара, которого тут же подхватила Кэт. Но Уолстон по-прежнему тащил Жака к ялику.
Внезапно из пещеры выскочил человек. Это был Форбс, очевидно, взломавший дверь кладовой.
Вероятно, он хотел присоединиться к своим товарищам по преступлениям?
Уолстон не сомневался в этом.
— Сюда, Форбс! Ко мне! — крикнул он.
Ивенс остановился и прицелился.
Но в этот момент Форбс бросился на Уолстона!
Изумленный неожиданным нападением, тот выпустил Жака, затем повернулся и ударил Форбса ножом.
Несчастный упал к ногам предводителя.
Все это произошло так быстро, что Ивенс с мальчиками все еще находились примерно в сотне шагов от Спортивной площадки. Брандт, еле отделавшийся от Фэнна, успел добежать до берега. Уолстон хотел было снова схватить Жака. Но не успел. У мальчика был револьвер, и он разрядил его прямо в грудь своего похитителя!
Тяжело раненный, Уолстон ползком добрался-таки до своих приятелей, которые, подхватив его, прыгнули в ялик и оттолкнулись от берега.
Но тут раздался оглушительный грохот.
Это юнга выстрелил из пушки, наведенной на берег. Град картечи хлестнул по Зеландской реке, и воды ее тотчас унесли в море тела трех убитых негодяев...
Теперь, за исключением двух злоумышленников, затерявшихся в лесу Западни, остров Чермен был освобожден от убийц с «Северна».
Новые времена настали для юных колонистов острова Чермен. До сих пор они в трудных, порой гибельных условиях боролись за свое существование. Теперь же им предстояло трудиться не жалея сил ради своего высвобождения, ради того, чтобы вновь увидеть свою родину и близких.
После тревог и возбуждения битвой с преступной шайкой у мальчиков наступила вполне естественная реакция. Они были словно подавлены своей победой, в которую им даже не верилось. Спокойно и трезво оценив пережитое, Бриан и его товарищи как бы задним числом ощутили страх. Теперь, когда опасность миновала, она показалась им большей, чем представлялась ранее,— на самом деле так оно и было! Ведь если бы не вмешательство Форбса, Уолстону с пособниками удалось бы ускользнуть! Моко не осмелился бы выстрелить картечью по ялику, боясь погубить Жака и Костара. А что было бы потом? Какой ценой заплатили бы колонисты за освобождение двух товарищей?!
Но этот душевный упадок длился недолго. Хотя судьба Рокка и Коупа пока оставалась неизвестной, но все же на острове Чермен воцарилась почти полная безопасность.
Героев битвы поздравляли по заслугам: Моко — за своевременный и меткий залп, Жака — за хладнокровный выстрел; хвалили даже Костара, который заявил, что «и сам так же бы сделал, будь у меня револьвер». Вот только револьвера-то у него не было!..
Получил свое вознаграждение и храбрый Фэнн, рвавший зубами Брандта. Его и гладили и ласкали, а Моко припас для него целую груду мозговых косточек.
Сразу же после окончания схватки Донифана уложили в холле. Ивенс на руках принес Форбса, которого разместили в кухне на койке. Всю ночь Кэт, Гордон, Бриан, Уилкокс и штурман по очереди дежурили около пострадавших.
Ранение Донифана оказалось очень тяжелым, но, судя по его правильному дыханию, легкое было не затронуто. Кэт стала прикладывать к ране примочки из размельченных ольховых листьев: прекрасное средство против главной опасности —загноения. Хуже обстояло дело с Форбсом, которого Уолстон ударил ножом в живот. Придя в сознание, он понял, что не выживет, и сказал Кэт, перевязывавшей его:
— Спасибо, милая, спасибо тебе. Но это все бесполезно. Пропал я!
И заплакал.
В несчастном человеке всколыхнулось раскаянье. Он принял участие в резне на «Северне», поддавшись уговорам и разгулу диких страстей своих приятелей. Но потом в нем возобладали добрые чувства, и, видя, какая страшная участь уготована мальчикам, он пожертвовал ради них своей жизнью.
— Не унывай, Форбс,— говорил ему штурман.— Ты свою вину искупил и еще выкарабкаешься!
Но нет! Бедняга постепенно угасал, несмотря на заботливый уход. Ему становилось хуже с каждым часом, и ночью, до рассвета, Форбс скончался почти без страданий, прощенный людьми и Богом, избавившим его от мучительной агонии.
Форбса похоронили на следующий день возле могилы Бодуэна, и теперь там возвышались над землей два креста.
Однако колонисты еще не чувствовали себя в полной безопасности, пока на острове оставались Рокк и Коуп. Ивенс решил покончить с этим делом, прежде чем отправиться за шлюпкой в бухту Разочарования.
После похорон штурман, Гордон, Бриан, Кросс и Уилкокс, вооружившись, пошли в лес Западни. Разумеется, они взяли с собой Фэнна, во многом полагаясь на его острое чутье. Розыски оказались недолгими, а главное — безопасными. Кровавый след, шедший сквозь заросли, скоро привел к телу Коупа, лежавшего мертвым в сотне шагов от того места, где его застигла пуля. Нашли и труп Пайка, убитого в начале схватки. Что же касается столь странно исчезнувшего Рокка, то оказалось, что он, смертельно раненный, провалился в одну из западней, устроенных Уилкоксом. Всех троих похоронили в этой яме, ставшей им общей могилой. И, возвратившись, Ивенс возвестил обитателям Френч-дена, что отныне им нечего бояться.
Но полной радости среди мальчиков все-таки не было: ведь
Донифан так тяжело ранен! Правда, сейчас можно было надеяться, что он выздоровеет.
На следующий день Ивенс и старшие ребята обсудили планы на ближайшие дни. Прежде всего надо было раздобыть шлюпку, а потом заняться ее починкой. Предстояло отправиться к Медвежьему утесу.
Ялик, прибившийся после пушечного выстрела к берегу поблизости, нисколько не пострадал от картечи, которая пронеслась поверху. В него погрузили необходимые инструменты, немного провизии, оружие, и утром шестого декабря при хорошем попутном ветре Ивенс сел у руля и вместе с Брианом и Бакстером отчалил от берега.
Переход через Семейное озеро совершился быстро при ровном бризе — не пришлось и лавировать. Еще до полудня Бриан указал Ивенсу на исток Восточной реки в излучине озера, и ялик, воспользовавшись приливом, поплыл к бухте. Недалеко от устья на песке у Медвежьего утеса лежала шлюпка «Северна».
После тщательного осмотра повреждений Ивенс сказал:
— Вот что, мальчики! Инструменты у нас с собой есть, но тут нужны материалы, чтобы как следует отремонтировать корпус и борта. У нас во Френч-дене найдутся и доски, и обшивка с яхты. Если нам удастся отбуксировать шлюпку к Зеландской реке...
— Я об этом думал,— сказал Бриан.— Как по-вашему, это возможно, штурман?
— Пожалуй — да,— ответил Ивенс.— Если уж ее дотащили в таком виде на бечеве от Севернского берега сюда в бухту, то с небольшой починкой она переплывет и через озеро. Во Френч-дене работать будет удобнее и легче. А потом мы спустимся по Зеландской реке в Топкую бухту и оттуда выйдем в море!
Ивенс и мальчики тут же принялись старательно заделывать пробоины паклей, захваченной из Френч-дена. Закончили они эту работу поздно вечером и переночевали в той самой пещере, где два месяца назад нашли себе приют Донифан и его друзья. Ночь прошла спокойно, и на рассвете Ивенс, Бриан и Бакстер, сев в ялик, повели шлюпку. Пользуясь приливом и помогая себе греблей, они легко справлялись с буксировкой. Но при отливе идти на веслах, таща за собой отяжелевшую от воды шлюпку, было чересчур тяжело. Поэтому они добрались до Семейного озера лишь со вторым приливом, около пяти часов вечера.
Штурман не рискнул на ночной переход, тем более что ветер на закате упал и, как это бывает в летнее время, посвежеет лишь при первых лучах солнца. Разбили лагерь, с аппетитом поужинали и крепко уснули, прислонившись головой к стволу большого бука, а ногами к костру, который тлел до самой зари.
— Отплываем! — объявил штурман, как только солнечные блики заиграли на водах озера.
Как и ожидалось, с северо-востока подул бриз — лучшего для плавания во Френч-ден нельзя было и желать! Поставили парус, и ялик поплыл на запад, таща за собой шлюпку, погрузившуюся в воду до самого планшира. Ивенс все время был наготове, чтобы перерубить канат, если лодка вдруг начнет тонуть, увлекая за собой ялик. Это было бы большим несчастьем! С потерей шлюпки терялась и надежда на скорый отъезд, и колонистам пришлось бы еще долгое время прожить на острове...
Но никаких происшествий не случилось, и около трех часов дня на горизонте показались вершины Оклендской гряды. К пяти часам вечера ялик и шлюпка вошли в Зеландскую реку и пришвартовались у запруды. Дружным «ура» встретили прибывших колонисты, не ожидавшие такого скорого возвращения — да еще со шлюпкой!
За время их экспедиции состояние Донифана немного улучшилось. У мальчика прибавилось сил, он уже смог пожать руку Бриана, легче стал дышать. Лечебные примочки, которые неутомимая Кэт меняла каждые два часа, делали свое дело, помогая ране затягиваться. Быстрого выздоровления, конечно, ждать не приходилось, но у Донифана было столько жизненной энергии, что его полное излечение стало теперь только вопросом времени.
На следующий же день колонисты под руководством Ивенса принялись за основательную починку шлюпки. Прежде всего ее с большим трудом вытащили на берег. Эта корабельная лодка длиной в тридцать футов и шириной по главному бимсу[153] в шесть футов должна была вместить и перевезти семнадцать пассажиров колонии, включая Кэт и штурмана.
На суше ремонт пошел своим чередом. Ивенс, столь же опытный плотник, как и умелый моряк, сразу оценил сноровку Бакстера. Все необходимые материалы находились под рукой. Обломками корпуса яхты можно было заменить разбитые бимсы, разошедшиеся борта: наглухо заделанные пробоины и щели тщательно законопатили заново просмоленной паклей.
У шлюпки была передняя палуба, закрывавшая ее сверху примерно на две трети, так что было где спрятаться от непогоды, впрочем, маловероятной в это летнее время. Марсовую мачту с «Верткой» поставили как грот-мачту. По указаниям Ивенса Кэт выкроила из запасного бизань-паруса со шхуны паруса для шлюпки — фок, кливер и лисель[154]. При такой оснастке она будет устойчивой и сможет ловить любой ветер.
Эти работы продолжались целый месяц и закончились только восьмого января; оставалось подогнать лишь некоторые детали. Штурман хотел отделать шлюпку в совершенстве, чтобы она могла проплыть не только каналами Магелланова архипелага, но, в случае необходимости, пройти и весь пролив до Пунта-Аренаса на восточном берегу полуострова Брунсвик.
За это время колонисты довольно торжественно отпраздновали Рождество, а также и наступление Нового, 1862 года, который твердо намеревались не проводить на острове Чермен!
Донифан настолько поправился, что стал уже выходить из дому. Пока он был еще слаб, но свежий воздух и здоровая пища быстро восстанавливали его силы. Товарищи решили подождать, пока Донифан не окрепнет достаточно, чтобы благополучно перенести морской переход, который может продлиться несколько недель.
Жизнь во Френч-дене вошла в обычную колею. Однако уроки и прочие занятия почти прекратились, и младшие дети считали себя на каникулах.
Зато Уилкокс, Уэбб и Кросс возобновили охоту на Южных болотах и в лесу Западни. Теперь силки и ловушки были заброшены, хотя благоразумный Гордон по-прежнему призывал экономить пули и порох.
В округе то и дело раздавались выстрелы, а кухня Моко пополнилась свежим мясом, так что запасы можно было отложить на дорогу.
Если бы только Донифан смог вернуться к своему любимому занятию как глава охотничьей команды, с каким пылом он преследовал бы пернатую и пушнук? дичь, не беспокоясь о трате патронов! У него прямо-таки сердце разрывалось от того, что он не в состоянии присоединиться к своим друзьям. Но приходилось мириться и осторожничать.
В последней декаде января Ивенс наконец приступил к загрузке шлюпки. Разумеется, колонистам хотелось забрать с собой все, что они спасли со шхуны после кораблекрушения. Но на это, конечно, не хватило бы места, и пришлось делать строгий отбор.
В первую очередь Гордон уложил деньги, которые могут понадобиться при возвращении на родину. Моко запас провизию, достаточную для семнадцати пассажиров не только на трехнедельный переход, но и на случай, если вдруг придется высаживаться на одном из островов архипелага, прежде чем они доберутся до ближайшего порта в проливе. Боеприпасы и оружие сложили в ящики под сиденьями шлюпки. Бриан взял запасную одежду на всех, большую часть книг, посуду, необходимую кухонную утварь, а также одну из переносных печей «Верткой». Конечно, не забыты были навигационные приборы, компасы, подзорные трубы, лаг, фонари и надувная лодка. Уилкокс захватил несколько сетей и удочек для рыбной ловли во время переезда.
В Зеландской реке набрали с десяток бочонков пресной воды и расставили их на дне шлюпки вдоль кильсона[155]. Не забыли оставшееся бренди и ликеры, настоянные на плодах трулеа и альгароббе.
Наконец третьего февраля весь груз был на месте. Оставалось лишь назначить день отъезда, если только Донифан чувствует, что он в состоянии перенести путешествие.
Да! Смелый мальчик отвечал за себя! Его рана зарубцевалась, к нему вернулся аппетит, и он даже опасался съесть слишком много. Теперь он ежедневно по нескольку часов гулял по Спортивной площадке, опираясь на руку Кэт или Бриана.
— Едем! Едем! — восклицал он.— Скорее в дорогу! В море я стану совсем молодцом!
Итак, отъезд был назначен на пятое февраля.
Накануне Гарнетт выпустил на волю домашних животных. Гуанако, вигони, дрофы и прочие обитатели скотного и птичьего дворов без особой признательности за приют и уход улетели и разбежались, повинуясь непреодолимому инстинкту, зовущему к свободе.
— Неблагодарные! — воскликнул Гарнетт.— Сколько мы на них забот положили!
— Таков наш мир! — присовокупил Сервис столь комическим тоном, что его философское умозаключение вызвало дружный хохот.
На следующий день, прежде чем отчалить, колонисты пожелали отдать последний долг Франсуа Бодуэну и Форбсу. Собравшись у их могил, они благоговейно прочли молитву за упокой двух несчастных.
Затем пассажиры стали размещаться в шлюпке. Ивенс сел у руля, рядом с ним — Донифан. Бриан и Моко находились на носу, у шкотов, хотя при плавании по Зеландской реке следовало рассчитывать больше на течение, чем на паруса, так как бриз, встречаясь с преградой Оклендской гряды, часто менял направление. Остальные, включая Фэнна, устроились на палубе где кто хотел.
Отдали швартовы, весла ударили по воде — и шлюпка заскользила от берега, таща за собой ялик.
Мальчики прокричали троекратное «ура» в честь Френч-дена — гостеприимного жилища, столько месяцев служившего им приютом. Не без сожаления смотрели ребята, как он скрывался за прибрежными деревьями. А Гордон совсем загрустил, покидая свой остров.
Шлюпка плыла по реке довольно медленно, так как течение было слабое. Около полудня Ивенс бросил якорь близ Трясинного леса. Эта часть русла была неглубокой, и осевшая под грузом шлюпка могла сесть на мель. Лучше было переждать прилив, а потом отправиться дальше, когда вода начнет уходить в море.
Стоянка длилась около шести часов. За это время путешественники пообедали, а потому Уилкокс и Кросс пошли пострелять бекасов на краю Южных болот. Донифан, сидя в шлюпке, сумел подстрелить двух великолепных тинамусов, летевших над правым берегом. Тут он сразу выздоровел!
Был уже поздний вечер, когда лодка вошла в устье реки. Темнота не позволяла уверенно миновать полосу рифов, и Ивенс, как осторожный моряк, решил дождаться утра, чтобы выйти в море.
Спокойной была эта последняя ночь на острове. Ветер стих, и когда морские птицы — буревестники, глупыши, чайки — спрятались в скалы, в Топкой бухте воцарилась полная тишина.
На следующее утро ветер дул с суши, море было спокойным до самой дальней точки Южных болот. Надо было пользоваться этим затишьем, чтобы отойти миль двадцать от берега: если ветер подует с моря, будет сильный прибой. Поэтому на заре Ивенс поднял все паруса, и шлюпка, управляемая искусной рукой штурмана, вышла на рейд[156].
Все взоры устремились на Оклендскую гряду, потом — на прибрежные скалы, которые постепенно исчезали из виду за Американским мысом при повороте. Тогда раздался ружейный залп, затем — троекратное «ура», и на корме шлюпки взвился флаг Соединенного Королевства,
Восемь часов спустя шлюпка обогнула Южный мыс, вошла в канал мимо острова Кембридж и поплыла вдоль берегов острова Королевы Аделаиды.
Последняя точка земли Чермен скрылась за горизонтом.
Нет надобности подробно описывать путешествие мальчиков по каналам Магелланова архипелага. Ничего особенного не происходило. Погода все время стояла прекрасная; к тому же в этих местах шириною всего в шесть-семь миль море не могло штормить даже при сильном ветре.
Каналы были пустынны. Впрочем, с местными аборигенами лучше и не встречаться; они не всегда настроены миролюбиво. Раза два ночью были видны они во внутренней части острова, но никто на побережье не показывался.
Одиннадцатого февраля шлюпка, все время плывшая при попутном ветре, вошла в Магелланов пролив через канал Смитта, жду западным берегом острова Королевы Аделаиды и Землей Короля Вильгельма. Справа возвышался пик Святой Анны, слева, в глубине залива Бофорта, на горах блистало несколько ледников, один над другим. Какой-то из них и увидел Бриан с восточного берега Чермена.
На борту все обстояло благополучно. Морской солоноватый воздух действительно оказался целительным для Донифана: он ел, спал и чувствовал в себе достаточно сил, чтобы высадиться на берег, если его товарищам вдруг доведется возобновить свою робинзонаду.
Двенадцатого февраля шлюпка доплыла до острова Тамар, но в его маленькой гавани, вернее, в заливчике, кораблей не оказалось. Ивенс не стал останавливаться и, обогнув остров, взял курс на юго-восток по проливу.
С одной стороны тянулись низменные и бесплодные берега острова Десоласьон — в полную противоположность пышной растительности Чермена. С другой — вырисовывались прихотливые очертания полуострова Крукер. Между ними Ивенс рассчитывал найти протоку на юг, к полуострову Брунсвик, где находится порт Пунта-Аренас.
Но так далеко плыть не пришлось. Утром тринадцатого февраля Сервис, стоявший на носу, крикнул:
— Дым по правому борту!
— Дымок рыбацкого костра? — предположил Гордон.
— Нет, похоже — это пароход,— возразил Ивенс.
И в самом деле, земля в той стороне была слишком далека, чтобы увидеть дым костра.
Бриан вскарабкался на верхушку мачты и, приглядевшись, вскричал:
— Корабль! Это корабль!
Действительно, вскоре показалось большое судно. То был пароход водоизмещением в восемьсот-девятьсот тонн, шедший со скоростью одиннадцать-двенадцать миль в час.
Со шлюпки раздались ружейные выстрелы и крики «ура».
С парохода лодку заметили, и через десять минут она подошла к борту «Грэфтон», направлявшегося в Австралию.
Капитану судна Томасу Лонгу немедленно рассказали о злоключениях «Верткой». Об исчезновении этой шхуны было широко известно в Англии и Америке, и Том Лонг тут же принял на борт пассажиров шлюпки. Он даже взялся доставить их прямо в Окленд: это лишь немного отклоняло его от маршрута — «Грэфтон» шел в Мельбурн, столицу штата Аделаида на юге Австралии.
Переход был недолгим, и вскоре корабль бросил якорь на рейде Окленда. Было двадцать пятое февраля.
Прошло почти два года,— без нескольких дней,— с тех пор, как четырнадцать учеников пансионата Чермен и юнга были унесены бурей за тысячу восемьсот лье от Новой Зеландии, к берегам Южной Америки.
Нет слов, чтобы описать великое счастье родителей, обретших своих детей, которых считали погребенными на дне Тихого океана! Все вернулись живыми и здоровыми.
В одно мгновенье по городу разнеслась радостная весть, что «Грэфтон» привез мальчиков на родину. Буквально все население сбежалось в порт, бурно приветствуя спасенных.
Все жаждали узнать подробности их жизни на острове Чермен. Любопытство скоро удовлетворили. Сначала Донифан выступил с несколькими докладами, имевшими огромный успех, чем честолюбивый мальчик весьма гордился. 3ateM френч-денский дневник, который день за днем вел Бакстер, был опубликован и разошелся в нескольких тысячах экземпляров только лишь в одной Новой Зеландии. Потом его перевели на многие языки и напечатали в газетах и журналах Старого и Нового Света, ибо не было человека, который не заинтересовался бы историей крушения «Верткой». Все восхищались благоразумием Гордона, самоотверженностью Бриана, отвагой Донифана, стойкостью всех мальчиков — и старших и младших.
Восторженный прием оказали штурману Ивенсу и Кэт. Ведь они отдали себя спасению детей! Устроили общественную подписку, и на собранные деньги приобрели торговое судно «Чермен», собственником и капитаном которого стал Ивенс — при условии, что портом приписки корабля будет Окленд. И когда дела приводили Ивенса в Новую Зеландию, он всегда встречал сердечный прием в домах «своих мальчиков».
Кэт просто рвали нарасхват, приглашая жить у Бриана, Гарнетта, Уилкокса и многих других. Но она поселилась в доме Донифана, которому спасла жизнь своим неустанным уходом.
Вот какой вывод следует из этого повествования о «двух годах каникул».
Разумеется, никогда ученикам пансиона не доведется провести свои каникулы в подобных условиях. Но пусть все дети знают, что при выдержке, настойчивости и мужестве можно найти выход из любого положения, как бы оно ни было опасно. И еще запомните: закалившись в трудных испытаниях, младшие дети вернулись домой повзрослевшими, а старшие — настоящими мужчинами!
— Который час? — спросила фру[157] Хансен, вытряхнув золу из своей трубки после того, как последние клубы дыма растаяли под крашеными потолочными балками.
— Восемь часов, матушка, — ответила Гульда.
— Вряд ли кто из путешественников пожалует к нам нынче ночью, слишком уж скверная погода.
— Да, наверное, никто не приедет. Но даже если и приедет, — комнаты готовы, и стоит путнику позвать с улицы, я мигом услышу.
— Твой брат не вернулся?
— Нет еще.
— Разве не обещал он возвратиться сегодня?
— Нет, матушка. Жоэль провожает туриста к озеру Тинн, и вышли они из дому очень поздно, так что наверняка он придет обратно в Дааль не раньше завтрашнего дня.
— И стало быть, заночует в Меле?
— Скорее всего так, если не отправится в Бамбле повидать фермера Хельмбе…
— И его дочку.
— Да, и его дочку, а мою лучшую подругу Зигфрид, которую я люблю, как родную сестру! — с улыбкой промолвила молодая девушка.
— Ну ладно, тогда прикрой дверь, Гульда, и пошли спать.
— Вам неможется, матушка?
— Нет, но завтра я собираюсь встать пораньше. Нужно будет наведаться в Мел.
— По какой надобности?
— И ты еще спрашиваешь! Да разве не пора припасать провизию на предстоящий сезон?
— А, значит, поставщик из Христиании[158] уже прибыл в Мел в фургоне с винами и припасами?
— Да, Гульда, нынче днем, — ответила фру Хансен. — Ленглинг, старший мастер лесопильни, повстречал его и по пути домой сообщил мне об этом. Наши консервы — ветчина и копченый лосось — на исходе, а я не хочу, чтобы меня застали врасплох. Со дня на день, особливо если погода улучшится, начнут прибывать туристы, что идут на Телемарк[159]. Нужно, чтобы наша гостиница смогла достойно принять их и предоставить все необходимое для приятного отдыха. Знаешь ли ты, Гульда, что нынче уже пятнадцатое апреля?
— Уже пятнадцатое апреля! — прошептала девушка.
— Вот я и займусь всем этим завтра, — продолжала фру Хансен. — Сделаю за два часа покупки, поручу рассыльному доставить их сюда, а сама вернусь вместе с Жоэлем в его повозке.
— Матушка, если встретите почтальона, не забудьте спросить, нет ли у него писем для нас…
— А главное, для тебя! Да, возможно, что и есть, — ведь последнее письмо от Оле пришло месяц тому назад.
— Да, целый месяц!.. И такой долгий месяц!
— Не горюй, Гульда! Ничего удивительного в такой задержке нет. И даже если почтальон из Мела не принесет письма, разве не может оно прийти через Берген[160] вместо Христиании?
— Да, конечно, матушка, — ответила Гульда, — но не бранитесь за то, что у меня тяжело на сердце, — ведь от нас до рыбных промыслов Ньюфаундленда[161] так далеко! Между нами лежит целое море, а уж когда оно разбушуется!.. Мой бедный Оле год как плавает, и кто знает, когда он снова вернется в Дааль!..
— Да и застанет ли он нас здесь по возвращении! — пробормотала фру Хансен, правда, так тихо, что дочь не услышала ее.
Гульда встала, чтобы прикрыть поплотнее дверь гостиницы, выходящую на дорогу Вестфьорддааля. Но она и не подумала запереть ее на ключ. В такой гостеприимной стране как Норвегия, подобные предосторожности излишни. Любой путник может войти днем и ночью в сельский дом без стука, не заставляя хозяев отпирать ему.
Сюда не наведываются ни воры, ни бродяги, — во всей округе, вплоть до самых отдаленных хуторов, о таких даже и не слыхивали. Никогда еще покой обитателей этого края не смущали ни кражи, ни разбой.
Мать с дочерью занимали две комнаты на втором этаже, окнами на дорогу, — светлые и чистенькие, обставленные, правда, небогато, но так заботливо и уютно, как бывает лишь у самой хорошей хозяйки. Над ними, в мансарде[162], под нависающей, как у шале[163], крышей, располагалась комната Жоэля, освещенная одним-единственным окошком в затейливых, прямо-таки кружевных наличниках. Оттуда взгляд охватывал величественную горную гряду, замыкающую горизонт, а затем спускался вниз, к узкой лощине, по которой с ревом несся бурный Маан — не то река, не то горный поток. Из просторного зала первого этажа наверх вела деревянная лестница на толстенных подпорах, с навощенными до блеска ступеньками. Словом, ничего не было уютнее и приветливее этого дома, где путешественники находили удобства, весьма редкие для обычных постоялых дворов Норвегии.
Итак, Гульда и ее мать жили во втором этаже. Именно туда они и уходили пораньше с вечера, когда оставались одни. Фру Хансен уже поднялась на несколько ступенек, освещая себе путь свечою в разноцветном стеклянном подсвечнике, как вдруг ей пришлось остановиться.
В дверь постучали. С улицы донесся голос:
— Эй, фру Хансен! Фру Хансен!
— Кто это может быть так поздно? — удивилась она.
— Уж не стряслось ли что худое с Жоэлем? — вскричала Гульда.
И она живо подбежала к двери.
За нею на пороге стоял мальчик-подросток — из тех, что занимаются ремеслом skydskarl, то есть ездят сзади, на запятках наемных карет или повозок, а потом приводят лошадь обратно на почтовую станцию. Но этот паренек прибыл пешком и теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу.
— Ну, что же привело тебя в такой поздний час? — спросила Гульда.
— Сперва разрешите пожелать вам доброго вечера! — степенно промолвил парень.
— И это все?
— Нет, не все, но разве не следует для начала показать себя вежливым?
— Да-да, ты прав! Тебя кто-нибудь послал сюда?
— Я от вашего брата Жоэля.
— От Жоэля? Это еще почему? — вмешалась фру Хансен.
И она двинулась к порогу тем несуетливым, мерным шагом, что так характерен для норвежцев. Конечно, в земле Норвегии таится немало ртути, чьи капельки столь быстры и юрки, но в крови обитателей этой страны ее или очень мало, или же нет вовсе.
И однако, слова парня взволновали мать Жоэля, ибо она поспешно спросила:
— Надеюсь, с моим сыном ничего не приключилось?
— Как сказать… Прибыло письмо из Христиании, и почтальон привез его из Драммена[164]…
— Письмо из самого Драммена? — встревожено откликнулась фру Хансен, понизив голос.
— Этого я не знаю, — ответил паренек. — Мне велено только передать, что Жоэль до завтра домой не вернется, вот он и послал меня к вам, наказав доставить письмо.
— Стало быть, оно спешное?
— Похоже на то.
— Дай же его сюда, — сказала фру Хансен тоном, в котором сквозило живейшее беспокойство.
— Вот оно, как видите, чистое и не смятое. Но только письмо это адресовано не вам.
Казалось, фру Хансен при этих словах вздохнула с облегчением.
— А кому же? — спросила она.
— Вашей дочери.
— Мне! — воскликнула Гульда. — О, я уверена, что это письмо от Оле, раз оно прибыло через Христианию. Братец не захотел, чтобы я ждала лишний день!
Гульда взяла конверт и, поставив рядом с собою на стол свечу, принялась разглядывать надпись на нем.
— Да!.. Это от него!.. Это, конечно, от него!.. Господи, хоть бы там было написано, что «Викен» возвращается!
Тем временем фру Хансен обратилась к пареньку:
— Что же ты не входишь?
— Ну разве что на минутку! Мне нынче же вечером надобно вернуться домой: назавтра я нанялся сопровождать повозку.
— Ну ладно, тогда прошу тебя, передай Жоэлю, что завтра я приеду к нему в Мел. Пусть дождется меня.
— Завтра к вечеру?
— Нет, поутру. И пускай не уезжает из Мела, не повидавшись со мною. Мы вернемся в Дааль вместе с ним.
— Так все и передам, фру Хансен.
— Ну а теперь выпей-ка глоточек виноградной водки.
— С удовольствием!
Парень подошел к столу, и фру Хансен налила ему немного крепкого согревающего напитка, особенно полезного при ночной пронизывающей сырости. Он выпил водку, не оставив ни капли на дне маленькой чашки, после чего промолвил:
— God aften!
— God aften, мой мальчик!
Так звучит по-норвежски «доброй ночи». Присутствующие просто обменялись этими словами, даже не кивнув друг другу. И парень тотчас вышел, ничуть не озабоченный предстоящей долгой пешей дорогой. Вскоре звук его шагов смешался с шелестом деревьев, росших по берегам бурной речки.
Тем временем Гульда продолжала разглядывать письмо Оле, не торопясь вскрывать конверт. Подумать только! Этот тонюсенький бумажный пакетик пересек целый океан, целое необъятное море, куда впадают все реки западной Норвегии, чтобы попасть наконец в ее руки! Она с любопытством изучала пестрые марки на письме. Оно было отправлено пятнадцатого марта, а прибыло в Дааль только пятнадцатого апреля. Боже мой, Оле написал его месяц тому назад! Сколько же событий могло произойти за это время в морях близ Ньюфаундленда, как называют эту землю англичане! Ведь тогда весна только-только начиналась, и это было самое опасное для мореходов время — равноденствие. Недаром рыбный промысел в тех местах считается самым опасным из всех по причине жестоких шквалов, внезапно налетающих через Северную Америку с полюса. Да, тяжкое ремесло выбрал Оле, тяжкое и чреватое многими бедами! Но разве не потому он занялся им, что решил заработать побольше денег для своей невесты, с которой должен был обвенчаться по возвращении домой?! Бедный, бедный Оле! О чем писал он в этом письме? Без сомнения, о том, что любит Гульду, как и она всегда будет любить его; что они думают об одном и том же, несмотря на разделяющее их море; и что он ждет не дождется своего возвращения в Дааль!
Да, конечно, Гульда была уверена, что речь шла именно об этом. Но, может быть, он пишет еще, что возвращение не за горами, что рыбная ловля, увлекшая бергенских рыбаков так далеко от родной земли, наконец завершается? Может быть, он сообщает ей, что «Викен» уже загрузил трюмы рыбой и теперь готовится к отплытию, что не успеет кончиться апрель, как они соединятся узами брака в этом счастливом доме Вестфьорддааля? Может быть, он считает, что пора уже назначить день, когда пастор приедет в Мел и обвенчает их в скромной деревянной часовенке, чья остроконечная колокольня выглядывает из-за густых крон деревьев в нескольких сотнях шагов от гостиницы фру Хансен?
Для того, чтобы узнать ответ на эти вопросы, достаточно было всего-навсего сломать печать на конверте, вынуть письмо Оле и прочесть его сквозь слезы печали или радости, которые оно могло вызвать у Гульды. Разумеется, любая более нетерпеливая дочь Юга — девушка из Швеции, Дании или Голландии — давным-давно узнала бы то, что юная норвежка никак не решалась узнать! Но Гульда погрузилась в мечты, а мечты кончаются лишь тогда, когда их угодно прервать Господу Богу. И как часто приходится сожалеть о них перед лицом суровой и печальной действительности!
— Дочь моя, — спросила фру Хансен, — письмо, которое брат переслал тебе, оно, конечно, от Оле?
— Да, это его почерк, я узнаю!
— Уж не вздумала ли ты отложить его чтение до завтра?
Гульда в последний раз взглянула на конверт. Потом медленно, не торопясь, распечатала его, извлекла аккуратно написанное письмо и прочла нижеследующее:
Дааль состоит всего из нескольких домиков; одни стоят вдоль дороги, скорее похожей на тропинку, другие лепятся по склонам окрестных холмов. И все они глядят окнами на узкую лощину Вестфьорддааля, как бы отворачиваясь от северных взгорий, у подножия которых бушует неукротимый Маан. Ансамбль этих строений можно было бы назвать «gaards» — вполне типичным для этой страны селением, находись он во владении одного земледельца или фермера-арендатора. Но Дааль имеет право на звание если не городка, то, по крайней мере, поселка. Неподалеку от него высится часовенка, воздвигнутая в 1855 году; ее стены, главная из которых, алтарная, прорезана двумя узкими окнами с витражами[166], и ее четырехгранная колокольня — все срублено из дерева. Там и сям над бурными стремительными потоками перекинуты мостики в один пролет, также деревянные и выложенные поверх балок ромбовидными дощечками; проемы между ними заложены мшистыми камнями. Чуть поодаль стоят одна-две простенькие лесопильни, приводимые в действие силою течения; каждая снабжена парой колес, — первое позволяет маневрировать пилой, второе — передвигать балки и брусья; визг пилы и скрип колес доносятся до самого селения. С небольшого расстояния все это: часовня, лесопильни, дома и амбары — кажется окутанным легкой зеленой дымкой растительности, темной хвоей ели, чуть голубоватой листвою берез; деревья, поодиночке или группами, поднимаются снизу, от извилистых берегов Маана, до самых гребней гор Телемарка.
Вот таков Дааль — веселый, приветливый, с живописными домиками, с фасадами, раскрашенными в разные цвета, где мягкие — нежно-зеленые или розовые, — где яркие, даже режущие глаз, ядовито-желтые или кроваво-красные. Их крытые березовой корою крыши за лето обрастают зеленой порослью, которую по осени скашивают; на коньках цветут пестрые цветы. Словом, это прелестное местечко, расположенное в прелестнейшей из стран. А если быть совсем точным, Дааль находится на Телемарке, Телемарк в Норвегии, а Норвегия — это настоящая Швейцария, только с несколькими тысячами фьордов[167], позволяющих морским волнам шуметь у подножия гор.
Телемарк — лишь часть той гористой возвышенности, какую представляет собою обширная территория страны между Бергеном и Христианией. Этот округ, находящийся в подчинении префектуры[168] Братсберга[169], может похвастаться такими же горами и ледниками, как Швейцария, однако это не Швейцария. Здесь имеются такие же грандиозные водопады, как в Северной Америке, но это и не Америка. Сельские пейзажи, с раскрашенными фасадами домов, с праздничными процессиями жителей в старинных нарядах, напоминают некоторые пейзажи Голландии, но это не Голландия. Ну а Телемарк и сравнивать не с чем, Телемарк есть Телемарк, — быть может, самый оригинальный и примечательный по своей природной красоте уголок на земле. Автор этих строк имел счастье посетить Телемарк, проехать по нему в повозке, нанятой на почтовой станции и запряженной лошадьми — когда их можно было достать. Он навсегда сохранил в душе воспоминание о поэтической прелести тех мест, столь свежее, что хотелось бы украсить им свое незатейливое повествование.
В то самое время, когда происходит действие нашей повести, а именно, в 1862 году, Норвегию еще не прорезала железная дорога, позволяющая ныне доехать от Стокгольма до Тронхейма[170] через Христианию. Этот длиннейший железнодорожный путь связывает скандинавские страны, весьма, впрочем, мало склонные к совместному существованию. Но зато путешественники, запертые в вагонах поезда — куда более быстрого, нежели дилижансы[171], что правда, то правда! — лишены удовольствия любоваться нетронутой красотой старых проселочных дорог. Они больше не пересекают южную Швецию по любопытнейшему Готскому каналу, где суда и баржи поднимаются от шлюза к шлюзу вверх на целых триста футов. И наконец, поезда не делают остановок ни у водопадов, ни в Драммене, ни в Конгсберге[172], ни на полном чудес плоскогорье Телемарка.
А в те времена железнодорожное сообщение было только в проекте. Еще двадцать лет отделяли Норвежское королевство от той поры, когда стало возможным, имея билет в оба конца, пересечь его за сорок часов от одного побережья до другого и добраться почти до мыса Нордкап и самого Шпицбергена.
Так вот, именно Дааль был тогда — и дай Бог, чтобы остался как можно дольше! — тем центральным пунктом страны, который привлекал иностранных и местных туристов, а в числе последних более всего студентов из Христиании. Отсюда они могли отправиться в любую точку Телемарка и Хардангера, подняться вверх по ущелью Вестфьорддааля, пройти между озерами Мьоос и Тинн и полюбоваться изумительными пещерами Рьюкана. Напомним, что Дааль располагал всего одной гостиницей, но она была самой гостеприимной и уютной, о какой только можно мечтать, а также и самой вместительной, ибо предоставляла в распоряжение путешественников целых четыре комнаты. Словом, то была гостиница фру Хансен.
Попытаемся описать ее. Несколько скамей тянутся вдоль окрашенных в розовое стен, отделенных от земли внушительным гранитным фундаментом. Балки и еловые доски, из которых сбиты стены, приобрели с годами такую твердость, что о них сломался бы и стальной топор. Между едва обтесанными и уложенными горизонтально одна на другую балками забит в расшивку мох, смешанный с глиной; он образует плотные утолщения, сквозь которые не проникнуть самой свирепой зимней буре. Потолки в комнатах окрашены между стропилами в черный и красный цвета, контрастирующие с более мягким и веселым оттенком стенной обшивки. В углу просторной нижней залы стоит круглая чугунная печурка; ее длинная труба, проведенная под потолком, соединяется с толстой трубой большой кухонной печи. Здесь же висят стенные часы с большим эмалевым циферблатом и затейливыми стрелками, их мерное звонкое тиканье разносится по всему дому. В другом углу помещается старинный, округлой формы секретер с темно-коричневыми резными украшениями, а рядом с ним — массивный кованый железный таган. Сверху, на полочке, глиняный подсвечник о трех ножках, — перевернутый, он превращается в трехрожковый канделябр. Зал украшает лучшая мебель дома: стол из карельской березы на толстых ножках, сундук-укладка с фигурными запорами, где хранятся праздничные и воскресные наряды семьи; жесткое, без обивки, как церковная скамья, кресло; деревянные расписные стулья, деревенская прялка в зеленых узорах, так красиво сочетающихся с красными юбками прях. И еще множество самых различных предметов домашней утвари: горшок для масла и мутовка для его сбивания, табакерка и терка из резной кости для табака. И наконец, над дверью, ведущей в кухню, подвесной шкаф, который вмещает на широких своих полках целый набор кухонной медной и оловянной посуды, блюда и тарелки — фаянсовые, деревянные и металлические, с яркими эмалевыми узорами, далее — маленький точильный круг, наполовину скрытый лакированным футляром, старинная рюмка для яиц, такая вместительная, что могла бы служить и кубком; убранство зала дополняют несколько забавных картинок на холсте, натянутом в виде панелей, представляющих библейские сюжеты в ярком лубочном стиле Эпиналя[173]. Что же касается комнат постояльцев, то они обставлены весьма просто, но не менее комфортабельно: немногочисленная мебель блистает чистотой, окна снаружи обрамлены вьющейся зеленью, ниспадающей с затканной дерном крыши, широкие кровати застланы прохладными белоснежными простынями из полотна, называемого «akloede», а на стенах красуются изречения из Ветхого завета, написанные желтыми буквами по красному фону.
Не следует также забывать о том, что полы как в большой зале, так и в нижних и верхних комнатах устланы веточками березы, ели и можжевельника, чья листва и хвоя наполняют весь дом животворными ароматами.
Можно ли вообразить более очаровательную posada[174] в Италии, более привлекательную fonda[175] в Испании? Нет, это невозможно! Вдобавок, и цены еще не успели подскочить в результате наплыва английских туристов, как это произошло в Швейцарии, — по крайней мере, в описываемое время. В Даале кошелек путешественников облегчается не на фунты стерлингов либо их золотой эквивалент[176], но всего лишь на кроны[177], одна из коих равняется пяти или чуть более франкам[178], на марки[179], равные каждая одному франку, и медные скиллинги[180], которые ни в коем случае не следует путать с британскими шиллингами[181], ибо они, в отличие от этих последних, равны всего одному су. Туристу, прибывшему на Телемарк, не придется разоряться, тратя радужные банкноты дорогого вида. Норвежская крона являет собою скромную белую бумажку, пять крон — голубую, десять — желтую, пятьдесят — зеленую и сто — красную. Не хватает еще двух, чтобы составить полную радугу!
Далее следует отметить — и в этом гостеприимном доме данным обстоятельством нельзя пренебречь, — что в гостинице фру Хансен кухня выше всяческих похвал, а это для местных постоялых дворов большая редкость. И в самом деле, район Телемарка полностью соответствует своему прозвищу — «край кислого молока». В захолустьях вроде Тинесса, Листхууса, Тиннусета и многих других не найдешь даже хлеба, а если и отыщешь, то он бывает так невкусен, что лучше уж вовсе обойтись без него. Здесь выпекают лишь овсяные лепешки, так называемые «flatbrod», сухие, черные, твердые, как картон, или же совсем незатейливые грубые ковриги из смеси толченой бересты и мха или рубленой соломы. Яйца здесь едят крайне редко, разве что курица снесла их неделю назад. Зато в изобилии имеется кислое пиво и снятое, кислое или свежее, молоко: изредка жители этого края позволяют себе чашечку кофе, такого густого, что он напоминает скорее процеженную печную сажу, нежели благородные напитки «Мокко», «Бурбон» или «Рио-Нуньец».
В противоположность вышесказанному, у фру Хансен погреб и кухня всегда ломятся от продуктов. Даже самого взыскательного туриста полностью удовлетворит ее стол: вареная, соленая или копчёная лососина, хариусы, свежий озерный лосось, незнакомый с морской водой, речная рыба с Телемарка, домашняя птица — отнюдь не жесткая и не костлявая, яйца под всевозможными соусами, вкусное ржаное и ячменное печенье, фрукты, особенно земляника, пеклеванный[182], но очень аппетитный хлеб и старое, выдержанное вино «Сен-Жюльен» — из тех, что прославляют на весь мир, до самых отдаленных его окраин, искусство виноделов Франции.
Словом, гостиница в Даале вполне заслуженно пользовалась прекрасной репутацией во всех странах Северной Европы.
Впрочем, в репутации этой легко убедиться, полистав толстую тетрадь с желтоватыми страницами, в которую постояльцы охотно вписывали похвалы по адресу фру Хансен. В большинстве своем то были шведы и норвежцы, съезжавшиеся сюда со всех концов Скандинавии.
Однако в тетради расписывалось и немало англичан; один из них, которому пришлось прождать лишний час, пока над вершиною горы Геуста рассеется утренний туман, написал на одной из страниц чисто британское изречение:
Отметились в тетради и несколько французов, из коих один (не будем называть его имени!) позволил себе написать следующее:
Не станем упрекать автора в этой грамматической ошибке. Бог с ней! Пусть ее французская грамотность отстает от признательности данной фразы: от этого последняя звучит не менее лестно для фру Хансен и ее дочери, прекрасной Гульды из Вестфьорддааля.
Не будучи многосведущим в этнографии[184], можно, однако, утверждать, опираясь на гипотезы[185] многих ученых, что между самыми знатными семьями, принадлежащими к английской аристократии[186], и старинными семействами Скандинавского королевства существует отдаленное родство. Тому находится множество доказательств, если обратиться к именам предков, звучащим одинаково в обеих странах. В Норвегии нет аристократии как таковой, но даже царящая там демократия не мешает норвежцам быть аристократами по духу. Здесь все равны, но не в низости, а в благородстве. Даже в самых жалких хижинах обнаруживается генеалогическое древо[187], которое отнюдь не выродилось оттого, что вросло корнями в плебейскую[188] почву. Каждое из них украшено благородным семейным гербом, восходящим к временам средневековых феодалов[189] — и предков нынешних простых крестьян.
Все это относится и к семье Хансенов из Дааля, родственников — разумеется, весьма отдаленных, — пэров Англии, ведущих свое происхождение от завоевателя Роллона Нормандского[190]. И если Хансены не могли похвастаться ни богатством, ни знатным происхождением, то, по крайней мере, они сохранили свойственную их предкам гордость, а вернее сказать, достоинство, вполне уместное для людей любого сословия.
Но какое это имеет значение! При всех своих знатных и благородных предках Харальд Хансен был всю свою жизнь хозяином гостиницы в Даале, и никем иным. Он унаследовал этот дом от отца и деда, о прочном положении которых охотно напоминал всем, кто расположен был его слушать. А после него гостиницей стала управлять его жена — и делала это так, что заслужила самое высокое одобрение и уважение окружающих.
Обогатило ли Харальда содержание гостиницы? Этого я не знаю. Однако он смог воспитать своих детей, Жоэля и Гульду, никак не омрачив их детство жизненными тяготами. Он даже принял в свою семью сына сестры своей жены, Оле Кампа, осиротевшего после смерти родителей, — принял и вырастил ничуть не хуже, чем собственное потомство. Не будь у мальчика дяди Харальда, он, без сомнения, оказался бы одним из тех несчастных обездоленных крошек, которые приходят в этот мир только для того, чтобы тотчас же покинуть его. Нужно признать, что Оле Камп выказывал своим приемным родителям горячую, чисто сыновнюю любовь. Ничто не должно было порвать узы, связывающие его с семьей Хансенов. Напротив, браку Оле и Гульды предстояло укрепить их на всю жизнь.
Харальд Хансен умер полтора года назад. Не считая гостиницы в Даале, он оставил жене маленькую «soeter», расположенную в горах. «Soeter» — это не что иное, как удаленная от селений ферма, приносящая небольшой, а то и вовсе ничтожный доход. Последние годы выдались неурожайными, и все посадки сильно пострадали; непогода коснулась даже пастбищ. Ночи, как правило, были, по выражению норвежских крестьян, «железными», иными словами, с заморозками и ледяными ветрами, не щадящими нежные ростки, которые вымерзали до самых корней. А это грозило крестьянам Телемарка и Хардангера разорением.
Однако даже если фру Хансен и была осведомлена о настоящем финансовом положении своей семьи, она никогда ни словом не обмолвилась о нем никому, в том числе и детям. Обладая сдержанным, необщительным нравом, крайне неразговорчивая, она причиняла Гульде и Жоэлю немало огорчений. Но, питая принятое в северных странах почтение к главе семьи, они и не старались нарушить установленную их матерью дистанцию. Впрочем, фру Хансен и не потерпела бы никакой помощи или совета со стороны окружающих: ее отличала одна чисто норвежская черта — абсолютная уверенность в непогрешимости своих суждений.
Фру Хансен было в ту пору пятьдесят лет. О возрасте свидетельствовали лишь седые волосы, но в остальном он пощадил ее, не согнув высокую прямую фигуру и не замутив яркую синеву глаз, чей лазурный цвет унаследовала дочь. Разве только лицо приобрело желтоватый оттенок старого пергамента да на лоб легло несколько едва заметных морщинок.
Эта «дама», как выражаются в скандинавских странах, неизменно носила черную юбку в глубоких складках, в знак траура, который она не снимала со дня смерти Харальда. Поверх блузки из сурового полотна она надевала коричневый корсаж[191] с широкими проймами. Грудь была прикрыта темной косынкой и передником с широкими, сходящимися на спине лямками. На голове фру Хансен неизменно красовался чепчик из плотного шелка, наподобие монашеских; ныне такие уже выходят из моды. Сидя в своем деревянном кресле, прямая, чопорная, невозмутимая, хозяйка гостиницы Дааля оставляла свою прялку лишь затем, чтобы выкурить маленькую трубочку из березовой коры, чей дым окутывал ее легким голубоватым облачком.
И по правде сказать, дом этот мог бы показаться куда каким печальным, если бы не присутствие двух детей фру Хансен!
Славный парень был Жоэль! Двадцатипятилетний высокий статный молодец, как и все уроженцы норвежских гор, гордый, но не заносчивый, отважный, но не безрассудный, светлый шатен с темно-голубыми, почти черными глазами. Одежда ладно сидела на нем, выгодно подчеркивая мощные плечи, которые никогда не сутулились, широкую грудь, скрывающую здоровые легкие горного проводника, стальные руки и неутомимые ноги, словно специально созданные для восхождений на самые высокие пики Телемарка. В обычном костюме его можно было принять за наездника. Он носил голубоватый жилет с наплечниками и длинными вертикальными планками, сходящимися на груди; украшенный на спине цветной вышивкой, жилет этот походил на старинные бретонские[192] куртки, сохранившиеся еще со времен кельтов[193]. Высокий ворот рубашки напоминал формой воронку. Желтые штаны застегивались ниже колен пряжками. На голове — широкополая коричневая шляпа, отделанная красной каймой и черным шнуром. А обувался Жоэль либо в башмаки с плотными гетрами[194], либо в сапоги на толстой подошве, без каблуков, похожие на рыбацкие; их толстые, сложенные гармошкой кожаные голенища не позволяли разглядеть форму ноги.
Жоэль занимался ремеслом проводника в округе Телемарка и еще дальше, в горах Хардангера. Всегда готовый пуститься в путь, всегда бодрый и неутомимый, он, право же, заслуживал сравнения со знаменитым норвежским героем, прославленным в национальных легендах, Роллоном-Ходоком. В промежутках между дальними экскурсиями он служил гидом[195] английским охотникам, которые обожают стрелять в Норвегии птиц, называемых «riper», более крупных, чем гнездящиеся на Гебридах, и «jerper» — куропаток, чье мясо куда нежнее, чем у шотландских. С наступлением зимы он занимался охотой на волков; хищники, терзаемые голодом в холодное время года, промышляют пищу в полыньях скованных льдом озер. Летом же наступал черед охоты на медведей, когда эти звери в сопровождении детенышей выбираются из берлог, чтобы полакомиться свежей зеленью, и надобно выслеживать их на горных плато, на высоте тысячи — тысячи двухсот футов. Не раз жизнь Жоэля висела на волоске, и спасался он лишь благодаря недюжинной силе и неизменному хладнокровию, помогавшим ему совладать с хваткой огромного зверя и вырваться из его когтей.
И наконец, когда Жоэлю не приходилось водить туристов в долину Вестфьорддааля или охотников в поля, он работал на маленькой ферме-«soeter», расположенной в нескольких милях от дома, выше по склону. Там жил молодой парень — пастух, нанятый фру Хансен для ухода за полудюжиной коров и тремя десятками баранов: «soeter» включала в себя только пастбища, никаких посадок там не было.
По натуре Жоэль был крайне обязателен и услужлив. Его знали во всех селениях Телемарка, знали и, конечно, любили. Он же был безгранично привязан к трем существам, составляющим его семью, — к матери, кузену Оле и сестре Гульде.
Как сожалел Жоэль о том, что не в силах был дать богатое приданое сестре, чтобы не разлучать ее с женихом, когда Оле Камп покинул Дааль, чтобы в последний раз уйти в море на заработки! Имей он сам привычку к морю, он без всяких колебаний занял бы место кузена Оле на шхуне. Но будущим супругам нужны были деньги, чтобы начать совместную жизнь. А фру Хансен ничего не предложила им, и Жоэль сделал вывод, что она не могла выделить для этой цели часть семейных сбережений. Вот и пришлось Оле плыть в дальние края, через всю Атлантику. Жоэль проводил его до края долины, на бергенскую дорогу. Там они сердечно обнялись на прощанье, и Жоэль пожелал Оле счастливого плавания и благополучного возвращения. А потом вернулся домой, чтобы утешить сестру, которую любил как брат и опекал как отец.
Гульде исполнилось в ту пору восемнадцать лет. Она была не тем, что в норвежских гостиницах называют «piga» — служанка, но, скорее, «froken» или, по-английски, «мисс», так же, как ее мать, хозяйка дома, звалась «дамой». Представьте прелестное личико, которое обрамляют белокурые, чуть золотящиеся волосы под чепцом с разрезом сзади для длинных тяжелых кос. Представьте себе точеную фигурку с тонкой талией, обрисованной ярко-красным корсажем, украшенным цветной вышивкой, с зеленой каймой и вырезом на груди, из которого выглядывает белоснежная сорочка с пышными рукавами и тугими манжетами. Представьте красный пояс с филигранными[196] серебряными пряжками, светло-зеленую юбку, поверх нее передник в пестрых ромбиках, белые чулки, хорошенькие остроносые башмачки, какие носят уроженки Телемарка, — и вы увидите прелестную Гульду.
Да, невеста Оле была поистине прелестна, и, хотя на личике ее лежала печать меланхолии[197], свойственной всем дочерям Севера, оно все же нередко освещалось улыбкой. При виде ее сразу вспоминалась Гульда Белокурая, чье имя носила наша героиня, — та сама Гульда, что, согласно скандинавской мифологии[198], охраняет домашний очаг, как добрая фея[199].
Природная сдержанность скромной и разумной девушки ничуть не лишала ее грациозной[200] живости, с которой она встречала постояльцев гостиницы Дааля. Ее знали все, кто занимался туризмом. И кто скажет, не привлекала ли их сюда сама возможность обменяться с Гульдой тем сердечным рукопожатием — «shake-hand», какого в Норвегии удостаивают всех без исключения?!
Или после трапезы сказать ей:
— Спасибо за вкусный обед. Tack for mad!
И разве не приятно услышать в ответ ее свежий, звонкий голосок:
— На здоровье. Wed becomme!
Оле Камп находился в плавании уже год. Как он и говорил в своем письме, зимний рыболовный сезон близ Ньюфаундленда был крайне тяжелым. Заработанные деньги, — когда их удается заработать, — даются рыбакам поистине каторжным трудом. Весеннее равноденствие знаменуется жестокими шквалами, которые, налетая на корабли в открытом море, способны за несколько часов разметать и потопить целую рыбацкую флотилию. Но зато рыба вблизи Ньюфаундленда водится в изобилии, и экипажи шхун, если повезет с погодой, бывают щедро вознаграждены и за утомительный труд, и за все опасности, перенесенные в этом средоточии ураганов.
Впрочем, норвежцы издавна славятся как опытные моряки и никогда не теряют присутствия духа в трудных обстоятельствах. А трудностей этих — что в прибрежных фьордах, от Христиании до Нордкапа, что у скал Финмарка, что близ Лофотенских островов — яростно бушующий океан предоставляет в избытке. Только для того, чтобы пересечь Северную Атлантику и всей флотилией достичь богатых рыбой отдаленных мест близ Ньюфаундленда, требуется немалое мужество. В юности рыбаки переносят достаточно бурь у европейского побережья, но это лишь отголоски жестоких штормов, с которыми им приходится потом бороться у берегов Ньюфаундленда. Просто теперь они встречают эти штормы в самом их начале — вот и вся разница.
Норвежцам было от кого унаследовать свое бесстрашие. Их предки прославились как храбрые мореплаватели в те времена, когда Хансены занялись торговлей в Северной Европе. А может быть, в старину и они слегка пиратствовали, но что поделаешь: пиратством тогда промышляло немало людей. Разумеется, с тех пор коммерция стала куда нравственнее, хотя позволительно предположить, что на этом пути ей предстоит еще сильно совершенствоваться.
Как бы то ни было, норвежцы всегда были отважными моряками, являются таковыми сейчас и останутся ими в будущем. И Оле Камп, само собой, не подумал отказаться от дела своих предков. Своим обучением, своим посвящением в это трудное ремесло он обязан был одному старому бергенскому боцману[201] каботажного судна. Все его детство прошло в этом порту, одном из самых крупных и оживленных в норвежском королевстве. Перед тем как пуститься в дальнее плавание, он был обычным юнцом-сорвиголовой, — плавал по фьордам, разорял гнезда морских птиц, ловил сотнями мелкую треску, которую затем вялил. Став юнгой, он начал плавать по. Балтике, потом стал уходить в дальние рейсы по Северному морю, а порою добирался и до самого Ледовитого океана. Совершив множество таких рейсов на борту большой рыболовной шхуны, он дослужился до боцмана, каковую должность получил в возрасте одного года. В настоящее время ему было двадцать три.
В перерывах между плаваниями он неизменно навещал единственную семью, которую любил и которая осталась у него в этом мире.
И каким же верным товарищем был он Жоэлю, когда приезжал в Дааль! Он сопровождал его во всех походах по горам, вплоть до самых высоких плато Телемарка. После фьордов горные пики уже не пугали молодого моряка, и он никогда не отставал от Жоэля, а если и отставал, то затем лишь, чтобы составить компанию своей кузине Гульде.
Мало-помалу Оле и Жоэля связала теснейшая дружба. Но по отношению к юной сестре Жоэля чувство это приняло совсем иную форму. И кто, как не Жоэль, поощрял в этом Оле?! Во всей их провинции его сестра не нашла бы лучшего парня — с таким преданным, добрым нравом и любящим горячим сердцем. В браке с Оле Гульда непременно обрела бы свое счастье. Так что молодая девушка, с молчаливого одобрения своей матери и брата, уступила захватившему ее чувству. И не смотрите, что обитатели Севера столь скупы на проявление своих эмоций[202], — это вовсе не свидетельство их холодности, отнюдь нет! Просто такова уж их манера поведения, и, кто знает, не стоит ли она любой другой!
Словом, однажды, когда все четверо сидели в большом зале, Оле вдруг без обиняков сказал:
— Есть у меня одна мысль, Гульда!
— Какая же? — спросила девушка.
— Я вот думаю, а не пожениться ли нам?
— Да, я тоже так думаю.
— Это было бы неплохо, — добавила фру Хансен так, словно вопрос обсуждался уже множество раз.
— И верно. А знаешь, Оле, — вмешался Жоэль, — ведь таким манером я стану тебе шурином[203].
— Верно, — ответил Оле, — но вполне возможно, дорогой Жоэль, что от этого я полюблю тебя еще больше.
— Если такое возможно!
— А вот увидишь!
— Ну, я-то ничего лучшего и не желаю! — воскликнул Жоэль, подходя к кузену, чтобы крепко пожать ему руку.
— Значит, ты решила, Гульда? — спросила фру Хансен.
— Да, матушка.
— Ты правильно решила, — сказал Оле. — Я ведь давно люблю тебя, только молчал об этом.
— И я тоже.
— Просто не знаю, как это со мной случилось.
— Да и я не знаю.
— Наверное, оттого, что я видел, как ты хорошеешь с каждым днем и делаешься все добрее…
— Ох, милый Оле, уж ты скажешь!..
— А что ж тут такого, коли это чистая правда, тебе и краснеть нечего! А вы, фру Хансен, разве не приметили, что я люблю Гульду?
— Да, кое-что примечала.
— А ты, Жоэль?
— А я сразу приметил.
— Ну тогда прямо скажу, вы должны были меня предупредить! — с улыбкой отвечал Оле.
— Но как же твое плавание? — спросила фру Хансен. — Ведь когда ты женишься, тебе, верно, тяжко будет уходить в море так надолго?
— Верно, тяжко, — проговорил жених, — вот потому-то после свадьбы я плавать больше не стану.
— Не станешь плавать?
— Нет. Разве я смогу разлучаться с Гульдой на долгие месяцы?
— Значит, сейчас ты уйдешь в рейс последний раз?
— Да, но если нам хоть немного повезет, этот сезон позволит мне прикопить деньжат, — ведь господа братья Хелп твердо посулили мне полную долю в выручке.
— Какие славные люди! — воскликнул Жоэль.
— Лучше не бывает, — ответил Оле. — У нас в Бергене все моряки знают их и ценят выше некуда.
— Дорогой мой, чем же ты займешься, когда перестанешь плавать? — спросила Гульда.
— А вот чем: я стану компаньоном[204] Жоэля. Ноги у меня крепкие, а если они и не сдюжат, то со временем, мало-помалу, я их приучу к ходьбе. Впрочем, я тут обдумал еще одно дело, которое также обещает стать небезвыгодным. Почему бы нам не наладить почтовую службу между Драмменом, Конгсбергом и селениями Телемарка? Сообщение тут трудное, нерегулярное, вот где можно неплохо подзаработать. В общем, есть у меня задумки, не считая еще…
— Не считая чего?
— Да так, ничего. Об остальном потолкуем после, когда я вернусь. Хочу только заверить вас, что я готов заниматься всем чем угодно, лишь бы сделать Гульду самой счастливой женщиной в стране. Да, вот так-то! Это я решил твердо.
— Ах, Оле, если бы ты знал, как это легко! — воскликнула девушка, протянув ему руку. — Считай, что полдела уже сделано, — есть ли более счастливый дом, чем наш в Даале?!
При этих словах фру Хансен почему-то на мгновение отвернулась от них.
— Ну так, значит, все решено? — радостно повторил Оле.
— Да, решено, — ответил Жоэль.
— И больше к этому разговору не вернемся?
— Никогда.
— А ты, Гульда, ни о чем не пожалеешь?
— Ни о чем, милый Оле.
— Ну а что касается дня свадьбы, я так думаю, лучше будет дождаться твоего возвращения, — добавил Жоэль.
— Ладно, пусть так, но назовите меня разнесчастнейшим из людей, если меньше чем через год я не поведу Гульду в церковь Мела, где наш друг пастор Андресен охотно прочтет в нашу честь самые свои прекрасные молитвы!
Вот таким образом и решен был брак Гульды Хансен и Оле Кампа.
Через неделю молодому моряку предстояло подняться на борт своей шхуны в Бергене. Но перед разлукой он и Гульда, следуя трогательному обычаю, принятому в скандинавских странах, помолвились.
В Норвегии, славящейся простыми и честными нравами, действительно существует подобный обряд. Иногда сама свадьба празднуется только два-три года спустя. Не напоминает ли эта церемония ту, что происходила у первых христиан, когда церковь в Европе только зарождалась? Но помолвка — это не простой обмен словами, опирающимися только на добрую волю обеих сторон. Отнюдь нет! Обязательство, взятое ими, весьма серьезно, и даже при том, что этот акт не считается официальным, он защищен древним обычаем, естественным законом данного народа.
Вот и в случае с Гульдой и Оле следовало организовать подобную церемонию под руководством пастора Андресена. Ни в Даале, ни в близлежащих селениях своего пастора не было. Но зато в Норвегии существуют городки, называемые «воскресными», ибо там имеется дом пастора — «proestegjelb». Вот там-то и собираются на религиозную службу самые влиятельные семьи прихода. В доме им даже отведено особое помещение, где они могут остановиться на ночь, если какая-нибудь церемония требует длительного времени. Оттуда прихожане возвращаются домой, как с паломничества. Впрочем, в Даале-то часовня имеется, но пастор наведывается туда по личным просьбам прихожан, а не для официальных церемоний. Да и Мел расположен не так уж далеко: всего-то в половине норвежской мили, иначе говоря, его отделяют от противоположного берега Тинна десять километров. Что же до пастора Андресена, то он прекрасный ходок и всегда рад услужить своим прихожанам.
Вот потому-то его и попросили явиться на помолвку в двойном качестве — духовного пастыря и друга семьи Хансенов. Они знались уже много лет. Пастор наблюдал, как росли Гульда и Жоэль, любил их так же, как любил он «юного морского волка» Оле Кампа. И ничто не могло доставить ему большего удовольствия, чем этот брак. Он стоил того, чтобы его праздновала вся долина Вестфьорддааля.
Словом, пастор Андресен надел свой белый воротничок, взял молитвенник и одним прекрасным (а впрочем, весьма дождливым) утром направился в Дааль, куда и прибыл в сопровождении Жоэля, встретившего его на полпути. Не стоит и говорить о том, как радушно он был принят в гостинице фру Хансен и какую уютную комнату отвели ему на первом этаже. Пол был устлан свежими ветками можжевельника, наполнившими весь дом благоуханием, словно в часовне.
На следующий день, с утра пораньше, двери маленькой даальской церквушки распахнулись перед пастором и его молитвенником, и в присутствии нескольких друзей и соседей семьи Хансен Оле дал клятву жениться на Гульде, а Гульда — выйти замуж за Оле по возвращении юного моряка из плавания, куда ему предстояло вскоре отправиться. Год ожидания — срок немалый, но когда-то ведь кончится и он, особенно если жених и невеста так уверены друг в друге.
Теперь Оле уже не смог бы без веской причины отвергнуть ту, которую назвал своей невестой. Да и Гульда не сможет нарушить клятвенное обещание, данное ею Оле. И если бы Оле Камп не уехал через несколько дней после помолвки, он бы пользовался теми неоспоримыми правами, какие получают здесь женихи: видеться со своей невестой когда захочется, писать ей когда заблагорассудится, прогуливаться с нею под ручку наедине, а не вместе с другими членами семьи, первым приглашать на танец во время праздников и в прочих торжественных случаях.
Но, увы, Кампу пришлось отправиться в Берген. А спустя неделю «Викен» отплыл на рыбный промысел к берегам Ньюфаундленда. И теперь Гульде оставалось лишь ждать писем, которые жених пообещал присылать со всеми встречными кораблями, держащими курс на Европу.
В письмах, ожидавшихся с таким нетерпением, не было недостатка, они вносили хоть немного радости в дом, погрустневший после отъезда Оле. Плавание началось при благоприятных обстоятельствах, сообщал он. Лов проходил удачно, и выручка ожидалась немалая. Кроме того, в каждом письме Оле намекал на какой-то секрет и богатство, которое тот должен был принести ему. Вот этот-то секрет Гульде и не терпелось узнать, и не меньше ее того желала фру Хансен по причинам, пока неясным.
Дело в том, что фру Хансен день ото дня становилась все более мрачной, беспокойной и замкнутой. И одно происшествие, о котором она ни словом не заикнулась своим детям, еще более усугубило ее тревоги.
Девятнадцатого апреля, то есть три дня спустя после получения письма Оле, фру Хансен одна возвращалась домой с лесопилки, где заказала мастеру Ленглингу мешок стружек для растопки. Неподалеку от гостиницы к ней подошел незнакомый человек. Среди местных такого не было.
— Это вы и есть фру Хансен? — спросил он.
— Да, — ответила она, — но я вас не знаю.
— О, это не важно, — сказал тот. — Я прибыл сегодня утром из Драммена и тотчас возвращаюсь.
— Из Драммена?! — взволнованно переспросила фру Хансен.
— Знаком ли вам некий господин Сандгоист, там проживающий?
— Господин Сандгоист! — повторила Фру Хансен, побледнев при этом имени. — Да… я знаю о нем.
— Ну так вот, когда господин Сандгоист узнал, что я еду в Дааль, он попросил меня передать вам привет.
— И… ничего более?
— Ничего, разве только велел сказать, что, вероятно, сам приедет повидаться с вами в будущем месяце. Будьте здоровы и до свиданья, фру Хансен!
Нужно сказать, что Гульде не давали покоя постоянные намеки Оле в письмах на загадочное богатство, якобы ожидавшее его по возвращении домой. На чем этот славный парень основывал свои надежды? Она никак не могла разгадать тайну, а жених был далеко. Что ж, простим ей вполне понятное нетерпение. Ведь то было не простое любопытство: тайна частично касалась и ее самой. Гульда ни в коей мере не страдала тщеславием, она была простой честной девушкой, и никогда мечты о будущем не сопровождались мыслью о блеске богатства. Ей вполне хватало любви Оле, и большего она не желала. Если же богатство все-таки придет к ним, — что ж, его примут, хотя и без особого восторга. Ну а не придет, значит, обойдутся и не станут особенно сожалеть.
Именно так рассуждали про себя брат и сестра на следующий день после получения в Даале последнего письма Оле. Да, они и об этом думали совершенно одинаково, как, впрочем, случалось всегда и во всем.
Итак, Жоэль сказал Гульде:
— Нет, сестренка, такого быть не может: что-то ты от меня утаила.
— Утаила, от тебя?!
— Да! Не верится мне, что Оле мог уехать, ни словечком не обмолвившись о своем секрете.
— А тебе он что-нибудь говорил? — спросила девушка.
— Нет, сестра. Но ведь я — не ты!
— Да нет, братец, ты — все равно что я!
— Но ведь я же с Оле не помолвлен.
— Почти, — отвечала она. — Если с ним стрясется какая-нибудь беда; если он не вернется из этого плавания, для тебя это будет таким же несчастьем, и ты станешь оплакивать его так же горько, как и я.
— Ох, сестренка, не смей даже думать о таком! — воскликнул Жоэль. — Как может он не вернуться из своего последнего плавания, пусть даже дальнего! Ты ведь не всерьез это сказала, Гульда?
— Ну конечно, нет. И все же… не знаю… Никак не могу отделаться от мрачных предчувствий… от дурных снов.
— Сны, Гульда — это всего лишь сны!
— Ты прав, но откуда-то они ведь приходят к нам?
— Да от нас же самих и приходят, а не откуда-то свыше. Когда чего-нибудь боишься, страхи смущают твой сон. И потом, так всегда бывает, когда сильно чего-нибудь желаешь, а время подходит и желание твое вот-вот сбудется.
— Это мне известно.
— По правде говоря, сестренка, я-то считал тебя храбрее! Да, храбрее, мужественнее! Подумай сама: ты только что получила письмо, где Оле пишет тебе, что «Викен» меньше чем через месяц вернется в гавань, а сама мучаешься страхами!
— Ах, Жоэль, сердце у меня не на месте!
— Ты лучше вспомни, — продолжал брат, — нынче у нас девятнадцатое апреля. Оле должен вернуться между пятнадцатым и двадцатым мая. Стало быть, пора бы подумать о подготовке к свадьбе.
— Ты так полагаешь, Жоэль?
— Еще как полагаю! Я даже думаю, не припозднились ли мы? Ведь это не шутка — такая свадьба, которой обрадуются не только у нас, в Даале, но и по всей округе. Я твердо намерен устроить самую распрекрасную свадьбу и займусь этим теперь же.
Нужно сказать, что подобная церемония — в норвежских деревнях вообще, и на Телемарке в частности — дело отнюдь не пустяковое. Она проходит весьма шумно и торжественно.
Вот почему в тот же день Жоэль все обсудил с матерью. Случилось это как раз вскоре после того, как душевный покой фру Хансен нарушила встреча с незнакомцем, посулившим ей скорый визит в Дааль господина Сандгоиста из Драммена. Войдя в дом, она уселась в свое кресло в большом зале и, все еще не отделавшись от тревожных мыслей, машинально пустила в ход прялку.
Жоэль сразу приметил, что его мать необычайно взволнована, но, поскольку на все его расспросы она упрямо отвечала «все в порядке», он решился заговорить о другом, а именно: о Гульдиной свадьбе.
— Матушка, — сказал он, — вы знаете, что в своем последнем письме Оле обещал вернуться через несколько недель.
— Хорошо бы это было так! — отвечала фру Хансен. — Дай-то Бог, чтобы ему не пришлось задержаться!
— Я надеюсь, вы не будете против, если мы назначим свадьбу на двадцать пятое мая?
— Конечно, если Гульда на это согласна.
— С нею я обо всем договорился. А теперь хочу спросить вас, матушка, когда вы займетесь свадьбой, ведь предстоит столько всего сделать.
— Что ты хочешь сказать этим «столько всего»? — спросила фру Хансен, не поднимая глаз от прялки.
— Я хочу сказать, что церемонию, — конечно, с вашего позволения, матушка, — надобно отпраздновать сообразно с нашим положением в округе. Мы должны созвать на нее друзей и знакомых, а если наш дом не вместит всех гостей, то, я думаю, любой из наших соседей с радостью приютит их у себя.
— Кого же ты собираешься звать, Жоэль?
— Я так полагаю: надо пригласить всех наших друзей из Мела, Тинесса и Бамбле, этим я займусь сам. И надеюсь, господа братья Хелп, арматоры из Драммена, пожелают оказать нам честь и приехать на свадьбу, так что я, с вашего позволения, приглашу их в Дааль на целый день. Они славные люди, очень любят Оле и, уверен, согласятся пожаловать к нам.
— Значит, ты считаешь, что свадьбу надобно праздновать с таким размахом?
— Да, матушка, и это полезно хотя бы даже в интересах гостиницы; ей ведь никогда не грозило разорение, насколько мне известно, — даже несмотря на смерть отца.
— Нет… Жоэль… не грозило.
— Так разве это не наш долг — поддержать ее репутацию[205] такой, какая она была при нем? Словом, мне кажется, во всех отношениях будет только полезно, если свадьба моей сестры пройдет как нельзя более пышно.
— Делай как знаешь.
— А кроме того, не пора ли Гульде начинать готовиться? Что вы скажете на это, матушка?
— А вот что: делайте все, что сочтете нужным ты и Гульда, — ответила фру Хансен.
Можно, конечно, подумать, что Жоэль слегка торопил события и что разумнее было бы дождаться возвращения Оле, чтобы назначить день свадьбы и, главное, взяться за приготовления к ней. Но, как он любил говорить, пораньше начнешь — пораньше закончишь. И потом, все многочисленные хлопоты, которых требует церемония такого рода, отвлекут сестру от мрачных мыслей и не дадут пустым, ни на чем не основанным предчувствиям овладеть ею.
В первую очередь следовало подумать о подружке невесты. Но тут оснований для беспокойства не было: Гульда давным-давно выбрала на эту роль самую близкую подругу — милую молодую девушку из Бамбле. Ее отец, фермер Хельмбе, был главою одного из самых больших провинциальных округов. Этот почтенный и отнюдь не бедный человек давно оценил великодушного, доброго Жоэля: добавим, что и его дочь Зигфрид относилась к молодому человеку не хуже отца, правда, на иной лад. Словом, вполне вероятно, что в скором времени, после того, как Зигфрид послужит Гульде в качестве подружки невесты, Гульда окажет ей ту же честь. В Норвегии такое возможно, — здесь эту приятную обязанность весьма часто выполняют замужние женщины. Так что Зигфрид Хельмбе, хотя и в нарушение официального обычая, зато к удовольствию Жоэля, должна была сопровождать Гульду Хансен в церковь именно в этом качестве.
Необычайно важное значение придается нарядам невесты и ее подружки в день церемонии.
Зигфрид, красивая восемнадцатилетняя блондинка, твердо вознамерилась появиться на свадьбе в самом авантажном[206] виде. Получив от невесты записочку, которую Жоэль, разумеется, передал ей в собственные руки, она, не медля ни минуты, занялась подготовкой, которая требует немалых хлопот.
Во-первых, на свадьбу следовало надеть определенного покроя корсаж, сплошь расшитый узорами и охватывающий стан девушки на манер панциря из перегородчатой эмали. Далее, полагалось надеть парадную юбку поверх такого количества нижних, какое приличествовало зажиточному положению Зигфрид, притом никоим образом не умаляя природной ее стройности и грации. Что же до украшений, то легко ли было выбрать подходящие к наряду ожерелье с подвеской из серебряной филиграни с жемчугом, пряжечки для корсажа — медные или позолоченного серебра, височные подвески в виде сердечек с качающимися кольцами, двойные пуговицы, скрепляющие ворот сорочки, пояс из красного шелка или полотна с четырьмя рядами цепочек, кольца с висюльками, что так мелодично звенят, ударяясь друг о дружку, сережки и браслеты из ажурного[207] серебра, — словом, всю эту любимую деревенскими девушками мишуру[208], в которой, если уж говорить откровенно, золото и серебро — накладные, узоры — штампованные, жемчужины из белого стекла, а бриллианты — из граненого. И тем не менее полагалось, чтобы весь ансамбль был гармоничным и радовал глаз. Так что, при необходимости, Зигфрид без всяких колебаний наведалась бы в богатый магазин господина Бенетта в Христиании, чтобы пополнить запас своих «драгоценностей». И отец ни в коем случае не стал бы препятствовать ей в этом. Такое ему и в голову прийти не могло! Превосходнейший человек, он оставлял за дочерью полную свободу действий. Впрочем, Зигфрид была достаточно рассудительна, чтобы не опустошать до дна отцовский кошелек. Главное, все устроить так, чтобы в торжественный день Жоэль увидел ее в полном блеске.
Что касается Гульды, то и здесь забот хватало с избытком. Но делать нечего: мода безжалостна, и невестам приходится немало помучиться, выбирая себе свадебный наряд.
Гульде предстояло расстаться с длинными косами в лентах, ниспадавшими из-под ее девичьего чепчика, и с широким поясом на пряжке, стягивающим передник и алую юбку. Больше она не будет носить ни косыночки, которые Оле подарил ей перед отъездом по случаю помолвки, ни шнурок на талии с подвешенными на нем в расшитых кожаных футлярчиках несколькими предметами, которые женщины часто используют в домашнем обиходе: серебряной ложечкой с короткой ручкой, ножиком, вилкой, игольником.
Итак, накануне свадьбы волосы Гульды свободно лягут на плечи, и уж ей-то не будет нужды добавлять к своей густой шевелюре искусственные пряди из льняных нитей, как это делают юные норвежки, менее богато одаренные природой. А в общем, для приготовления свадебного наряда и украшений невесте нужно лишь отпереть сундук матери. Ведь здесь в каждой семье принадлежности свадебного туалета передаются от поколения к поколению. Так что стоит лишь порыться в сундуке и извлечь оттуда расшитый золотыми нитями корсаж, бархатный пояс, шелковую юбку — гладкую или полосатую, чулки, шейную золотую цепочку и, наконец, корону — знаменитую скандинавскую корону, заботливо хранимую в особой укладке; этот головной убор из позолоченного картона с выпуклостями по всей окружности, усеянный звездами или обвитый зеленью, заменяет венок из флердоранжа[209], украшающий головки невест в других европейских странах. И можете быть уверены: этот сияющий нимб с затейливой резьбою, звенящими подвесками и цветными стеклышками, заменяющими драгоценные каменья, как нельзя выгоднее подчеркнул бы все очарование юного личика Гульды. Наша «коронованная невеста», как их здесь величают, сделала бы честь любому жениху, кем бы он ни был. Да и жених окажется ей под стать в своем ярком свадебном костюме, состоящем из куртки до талии со множеством серебряных пуговиц, накрахмаленной рубашки со стоячим воротом, жилета, обшитого шелковым сутажем[210], узких штанов с помпонами у колен, мягкой шляпы, желтых сапог и кожаного пояса с ножнами, где покоится скандинавский нож «dolknif», с которым истинный норвежец никогда не расстается.
И жениху и невесте, как видите, было чем заняться накануне свадьбы. И если Гульда намеревалась поспеть с приготовлениями к приезду Оле Кампа, то нескольких оставшихся недель едва хватало на все эти хлопоты. Правда, вернись Оле чуть пораньше и не успей Гульда приготовить свой наряд, ни он, ни она все равно не слишком тужили бы по этому поводу.
Вот в этих-то заботах пролетели последние недели апреля и первые дни мая. Жоэль, со своей стороны, воспользовался тем, что ремесло проводника оставляло ему немного свободного времени, и обошел всех, кого намеревался пригласить на свадьбу. У него оказалось множество друзей в Бамбле, судя по тому, как часто он туда наведывался. Правда, он не смог поехать в Берген, чтобы пригласить господ братьев Хелп, зато написал им. Как он и думал, арматоры, эти славные люди, весьма охотно приняли приглашение побывать на свадьбе молодого боцмана с «Викена» Оле Кампа.
Тем временем наступило пятнадцатое мая, и обитатели Дааля со дня на день ожидали, что Оле подкатит на повозке к дому, спрыгнет с нее, распахнет дверь и радостно крикнет: «А вот и я! Я вернулся!»
Оставалось потерпеть совсем немного. Все приготовления к свадьбе уже завершились. И Зигфрид, у себя в Бамбле, ожидала только этого известия, чтобы явиться в Дааль во всем своем великолепии.
Но прошло шестнадцатое, затем семнадцатое мая, а ни Оле, ни писем от него с Ньюфаундленда не было.
— Да ты не удивляйся, сестренка! — успокаивал ее брат. — Парусники — они всегда запаздывают. От Сен-Пьера и Микелона до Бергена путь неблизкий. Ох, ну почему «Викен» не пароход, почему я не его машина! Уж я бы пыхтел вовсю, одолел бы и ветер и отлив, пусть бы меня даже разорвало по прибытии в порт!
Так говорил Жоэль, видя, как тоскливое беспокойство сестры растет день ото дня.
Справедливости ради нужно отметить, что в ту пору погода на Телемарке стояла прескверная. Жестокие ветры бушевали над горными лугами, и дули они с запада, со стороны Американского континента.
— Но ведь они должны ускорить ход «Викена», — часто говорила Гульда.
— Конечно, конечно, — отвечал Жоэль, — но когда ветер слишком силен, он мешает шхуне, — ведь ей надо бороться с ураганом. С морем, знаешь ли, приходится считаться.
— Значит, ты не беспокоишься, Жоэль?
— Ну ясное дело, нет! Обидно, что он запаздывает, но это дело вполне обычное! Нет я совсем не беспокоюсь, да и тебе волноваться не о чем!
Девятнадцатого мая в гостиницу явился турист, нуждавшийся в проводнике. Его нужно было сопроводить через горы Телемарка к Хардангеру. И хотя Жоэлю очень не хотелось оставлять Гульду наедине со страхами, он не мог отказать этому человеку. Впрочем, он отлучался самое большее на двое суток и рассчитывал по возвращении найти Оле дома. По правде сказать, славный малый и сам уже начинал крепко тревожиться и ушел из дома с тяжелым сердцем.
И как раз на следующий день, в час пополудни, раздался стук в дверь гостиницы.
— Это, наверное, Оле! — вскричала Гульда.
И побежала открывать.
У порога стояла повозка, в ней сидел человек в дорожном плаще; лицо его было Гульде незнакомо.
— Это гостиница фру Хансен? — спросил он.
— Да, сударь, — ответила Гульда.
— Дома ли фру Хансен?
— Нет, но она скоро вернется.
— Очень скоро?
— Да, и если вы желаете с ней поговорить…
— Вовсе не желаю. Мне нечего ей сказать.
— Тогда, значит, вам нужна комната?
— Именно, и притом самая удобная.
— Приготовить ли вам поесть?
— Как можно быстрее, и проследите за тем, чтобы мне было подано все самое лучшее!
Именно такой разговор произошел между Гульдой и неизвестным путешественником, который даже не сошел с повозки, доставившей его в самое сердце Телемарка через леса, долины и берега озер центральной Норвегии.
А сейчас отвлечемся на минуту, чтобы описать «kariol» — повозку, главное средство передвижения в Скандинавии, особенно любимое ее обитателями. Пара длинных оглобель, соединенных с хомутом на шее приземистой лошадки, напоминающей мула своею полосато-желтой мастью; веревочная уздечка, продетая не через рот, а через ноздри животного; два больших тонких колеса без рессор; ось, на которой укреплен маленький расписной кузов, рассчитанный лишь на одного пассажира, и ни откидного верха, ни кожаного фартука, защищающего от грязи, ни подножки, лишь дощечка сзади, на запятках, для skydskarl — того, кто доставит эту двуколку обратно на почтовую станцию. Все вместе слегка напоминает огромного паука, сидящего меж двух паутин, иначе говоря, между колесами повозки. Именно в таких примитивных экипажах путники преодолевают расстояния от пятнадцати до двадцати километров, даже не слишком при этом утомляясь.
По знаку путешественника сопровождающий его skydskarl взял лошадь под уздцы. Седок поднялся, встряхнулся и сошел наземь не без некоторых усилий, вылившихся в мрачное бурчание.
— Можно поставить повозку в сарай? — резко спросил он, остановившись на пороге.
— Да, сударь, — ответила Гульда.
— И накормить лошадь?
— Да, сударь, на конюшне о ней позаботятся.
— Проследите за этим хорошенько!
— Все будет сделано, сударь. Могу ли я узнать, сколько дней вы пробудете в Даале?
— Понятия не имею.
Лошадь и повозку поставили в небольшой сарай во дворе гостиницы, рядом с лесной опушкой, у подножия горы. Это было единственное укрытие для экипажей постояльцев, вполне, впрочем, поместительное.
Минуту спустя путешественник уже входил в свою комнату, лучшую в гостинице, как он того потребовал. Скинув плащ, он велел развести огонь и теперь грелся у камина, где весело потрескивали сухие поленья. А Гульда тем временем, стараясь смягчить мрачное расположение его духа, приказала служанке поскорее состряпать самый что ни на есть вкусный ужин. Их «piga» была крепкой крестьянской девушкой из местных; в течение летнего сезона она помогала на кухне и во всех тяжелых работах, какие требуются в гостинице.
Новоприбывший выглядел еще довольно крепким мужчиной, хотя ему явно перевалило за шестьдесят. Худой, сутуловатый, среднего роста, с резкими чертами лица, гладко выбритыми щеками, острым носом и пронзительным взглядом маленьких глазок за толстыми стеклами очков, с почти постоянно сморщенным лбом и тонкими губами — слишком тонкими и плотно сжатыми, чтобы пропустить хоть одно доброе слово, с длинными цепкими костлявыми руками, он являл собою классический тип скряги-ростовщика. И у Гульды возникло предчувствие, что человек этот не принесет ничего хорошего в дом фру Хансен.
Не приходилось сомневаться в том, что он норвежец, но из всех скандинавских черт он, казалось, собрал в себе самые вульгарные[211]. Его дорожный костюм состоял из широкополой шляпы с низкой тульей, сюртука из светлого драпа, застегнутой на груди куртки и штанов с кожаными ремешками на пряжках у колен; поверх этого он носил плотный суконный плащ, подбитый бараньим мехом — вполне уместное одеяние для все еще холодных вечеров и ночей на плато и в долинах Телемарка.
Что же касается имени нового постояльца, его Гульда не спросила: так или иначе она скоро узнала бы его, поскольку путнику следовало записаться в книгу проезжающих.
Вот тут-то и вернулась фру Хансен. Дочь объявила ей о приезде путешественника, потребовавшего самую лучшую комнату и самый лучший ужин. Но она не смогла сообщить матери, долго ли он пробудет в Даале.
— Он не назвал своего имени? — спросила фру Хансен.
— Нет, матушка.
— Ни откуда он приехал?
— Нет.
— Вероятно, какой-нибудь турист. Жаль, нет Жоэля, чтобы услужить ему. Вдруг он потребует проводника!
— А мне кажется, он не турист, — ответила Гульда, — такой пожилой человек…
— Если он не турист, то зачем пожаловал в Дааль? — прошептала фру Хансен, больше для себя, чем для дочери, и в голосе ее прозвучала некоторая тревога.
На этот вопрос Гульда ничего не смогла ответить, поскольку незнакомец не посвятил ее в свои планы.
Спустя час после прибытия он появился в большой зале, выйдя из своей, смежной с ним, комнаты.
При виде фру Хансен он остановился на пороге.
Ясно было, что они видят друг друга впервые. После минуты замешательства гость подошел к фру Хансен и, пристально взглянув на нее сквозь очки, спросил:
— Фру Хансен, я полагаю?
При этом он даже не подумал хотя бы коснуться шляпы, которую так и не снял, входя в дом.
— Да, сударь, — ответила та.
При одном только взгляде на этого человека она, как и ее дочь, испытала смутную тревогу, которую он не мог не заметить.
— Значит, это вы и есть фру Хансен из Дааля?
— Именно так, сударь. Вы имеете сообщить мне что-нибудь важное?
— Ни в коей мере! Я просто желал познакомиться. Я ведь ваш гость, не так ли? А теперь проследите-ка, чтобы мне как можно скорее подали ужинать.
— Ужин ваш готов, — вмешалась Гульда. — И если вам угодно пройти в столовую…
— Мне угодно!
С этими словами новый постоялец направился к двери, которую девушка указала ему. Миг спустя он уже сидел у окна перед опрятно накрытым столиком.
Ужин оказался и впрямь хорош. Ни один турист, даже из самых привередливых, не нашел бы, к чему придраться. Однако этот брюзга выказал — и высказал — все признаки неудовольствия, главным образом первое, ибо особой разговорчивостью он не отличался. Непонятно было, чем оно вызвано — больным ли желудком или скверным характером. Но отменный суп с вишнями и смородиной не пришелся ему по вкусу. Он едва притронулся к лососине и маринованной селедке. Копченый окорок и аппетитнейший жареный цыпленок с овощным гарниром также не удостоились его похвалы. Даже бутылка «Сен-Жюльена» и полбутылки шампанского не рассеяли его раздражения, хотя поступили сюда из лучших винных погребов Франции.
Так что по окончании ужина путешественник даже не соизволил сказать хозяйке традиционное tack for mad.
Покончив с едой, грубиян закурил трубку, вышел из дома и отправился прогуляться по берегу Маана.
Подойдя к реке, он обернулся и впился взглядом в гостиницу. Казалось, он изучает ее во всех ракурсах[212], словно желая определить точную стоимость этого помещения. Он даже пересчитал все двери и окна. Потом, приблизившись к дому, вынул свой dolknif и сделал им две-три зарубки на горизонтально уложенных бревнах у фундамента, как будто намеревался проверить их прочность и сохранность. Неужто он и впрямь решил оценить гостиницу фру Хансен? Неужто собирался купить ее, хотя она и не продавалась? Все это выглядело по меньшей мере странно. Покончив с осмотром дома, он обошел двор, где тщательно пересчитал все деревья и кусты. Затем измерил его шагами вдоль и поперек и, судя по движению карандаша, которым он делал пометки в своей записной книжке, помножил эти цифры одна на другую.
И каждое подобное действие сопровождалось у него покачиванием головы, недовольными гримасами и презрительным хмыканьем.
Фру Хансен и ее дочь наблюдали из окна зала за этими исследованиями. Что за странный гость пожаловал к ним в гостиницу! Уж не маньяк[213] ли он? С какой целью приехал сюда? И ведь ему предстояло провести у них ночь, — до чего же неприятно, что это случилось в отсутствие Жоэля!
— Может, он сумасшедший? — предположила Гульда.
— Сумасшедший? Нет, вряд ли, — ответила фру Хансен. — Но какой странный человек!
— А главное, мы даже не знаем, кто он, кого мы поселили у себя.
— Вот что, Гульда, — сказала фру Хансен, — пока он не вернулся к себе в комнату, отнеси-ка туда книгу для проезжающих.
— Хорошо, матушка.
— Может, он впишет туда свое имя…
К восьми часам вечера, когда уже совсем стемнело, зарядил мелкий дождик и долину заволокло влажным туманом, окутавшим гору чуть ли не до самой вершины. Погода не благоприятствовала прогулкам, вот почему новый постоялец фру Хансен, пройдя по тропинке до лесопильни, повернул назад к гостинице, где и потребовал стаканчик водки. Потом, не сказав более ни слова, не пожелав никому доброй ночи, он взял деревянный подсвечник с зажженной свечой, ушел к себе в комнату, запер дверь на засов, и больше хозяева не слышали его до самого утра. Skydskarl, со своей стороны, устроился в сарае, между оглоблями повозки, и мирно спал бок о бок с лошадью, нимало не заботясь о бушующей снаружи непогоде.
На следующий день фру Хансен и ее дочь поднялись очень рано. Их постоялец еще спал, из его комнаты не доносилось ни звука. Лишь после девяти часов он появился в большой зале, еще более мрачный и насупленный, чем накануне, жалуясь на жесткую постель и на разбудивший его топот; при этом он даже не поздоровался. Высказав все свои претензии, он растворил входную дверь и поглядел на небо.
Погода по-прежнему была неважная. Сильный ветер гулял над скалами Геусты, невидимыми в плотном тумане, и со зловещим завыванием проносился по ущелью Маана.
Путешественник так и не рискнул выйти на улицу. Но времени даром он не терял. Покуривая трубку, он стал обходить гостиницу, изучая ее внутреннее расположение; заглянул во все до одной комнаты, обследовал мебель и предметы обихода, сунул нос в шкафы — словом, действовал бесцеремонно, как у себя дома. Или словно он был судебным исполнителем, описывающим имущество.
Да, решительно это была странная личность, ведущая себя по меньшей мере подозрительно.
Завершив осмотр, он уселся в деревянное кресло в большом зале и начал задавать фру Хансен отрывистые, резкие вопросы. Как давно построена гостиница? Построил ли ее сам Харальд, или же он получил ее в наследство? Требует ли дом какого-нибудь ремонта? Что еще находится на участке и на принадлежащей фру Хансен ферме? Приносит ли гостиница доход и какой? Сколько примерно туристов останавливается здесь во время летнего сезона? Проводят ли они тут один или несколько дней?
Постоялец явно не раскрывал книгу для проезжающих, положенную в его комнате, иначе он не задал бы этого последнего вопроса.
И в самом деле, книга лежала на том же месте, куда Гульда положила ее накануне, а имени новоприбывшего там не значилось.
— Сударь, — сказала наконец фру Хансен, — я не совсем понимаю, почему вас интересуют все эти вещи. Но если вы желаете быть в курсе моих дел, то нет ничего легче. Вам стоит лишь просмотреть регистрационную книгу проезжающих. Я даже попросила бы вас, как это принято, внести туда свое имя.
— Мое имя?.. Ну разумеется, я внесу туда свое имя, фру Хансен! Я внесу его туда, когда соберусь уезжать от вас!
— Оставить ли за вами комнату?
— Нет, не нужно, — сказал незнакомец, вставая. — Я уеду после обеда, чтобы поспеть в Драммен завтра к вечеру.
— В Драммен? — взволнованно переспросила фру Хансен.
— Да, именно так. И прошу вас подать мне обед незамедлительно.
— Значит, вы живете в Драммене?
— Да, я живу в Драммене. Что в этом странного?
Удивительное дело: проведя в Даале или, вернее, в гостинице, менее суток, этот путешественник возвращался домой, даже не познакомившись со здешним краем! Ничто не заинтересовало его в этой округе и за ее пределами — ни гора Геуста, ни Рьюканфос, ни чудесные виды в долине Вестфьорддааля! Стало быть, он покинул Драммен, где жил, не с целью увеселительной прогулки, а по делам, и дела эти, судя по всему, имели самое прямое отношение к гостинице фру Хансен.
Гульда заметила, что мать ее необычайно встревожена. Фру Хансен сидела в большом кресле и, позабыв о своей прялке, молча, не шевелясь, о чем-то размышляла.
Тем временем постоялец прошел в столовую и уселся обедать. Но и сегодняшняя, столь же заботливо приготовленная, трапеза вызвала у него не больше удовольствия, чем вчерашняя. Однако ел и пил он много и не торопясь. Правда, внимание его было направлено главным образом на столовое серебро — роскошь, которую позволяют себе в Норвегии сельские жители, — несколько ложек и вилок, передаваемые от отца к сыну и бережно хранимые вместе с фамильными драгоценностями.
Пока гость обедал, его skydskarl готовил к отъезду экипаж. В одиннадцать часов лошадь и двуколка уже ждали у дверей гостиницы. Погода так и не улучшилась, ветер гнал по небу плотные серые облака. Дождь то и дело начинал звонко барабанить в окна гостиницы. Но путешественнику, закутанному в плотный, подбитый мехом плащ, ни холод, ни ветер были не страшны.
Закончив обед, он опрокинул последний стаканчик водки, раскурил трубку, облачился в свой плащ, вернулся в зал и спросил счет.
— Сейчас я приготовлю, — сказала Гульда, садясь за маленький секретер.
— И поторапливайтесь! — приказал постоялец. — А пока дайте-ка мне вашу книгу, я впишу туда свое имя.
Фру Хансен встала, принесла книгу и положила ее на стол.
Путешественник взял перо и в последний раз исподлобья глянул на фру Хансен поверх очков. Затем крупным почерком вписал свое имя в книгу и захлопнул ее.
В этот момент Гульда подала ему счет.
Он взял листок и с недовольным ворчанием просмотрел его, несомненно складывая цифры в уме.
— Хм! Ничего себе сумма! — заключил он. — Семь с половиной марок за одну ночь, обед и ужин!
— Но ведь сюда входит еще еда вашего кучера и корм для лошади, — объяснила Гульда.
— Не важно! Это все равно дорого! Я вижу, вы тут неплохо наживаетесь на проезжающих!
— В таком случае вы ничего не должны, сударь! — сказала взволнованная фру Хансен таким сдавленным голосом, что ее едва можно было расслышать.
Миг назад она раскрыла книгу, прочла написанное туда имя и теперь повторила, разорвав счет постояльца:
— Вы ничего нам не должны!
— Я тоже так думаю, — ответил тот.
Он вышел, не попрощавшись, точно так же, как не поздоровался по прибытии, и забрался в свою повозку, а его skydskarl влез на запятки. Несколько минут спустя экипаж скрылся за поворотом дороги. Гульда открыла книгу и прочла короткую запись:
Жоэль должен был вернуться в Дааль назавтра днем, проводив к Хардангеру туриста, к которому нанялся гидом.
Гульда знала, что ее брат пройдет по плато горы Геусты, левым берегом Маана, и направилась к этой бурной реке, чтобы встретить его. Она села возле узенького причала, к которому подходил паром, и погрузилась в невеселые свои мысли. К беспокойству, которое внушало ей опоздание «Викена», примешивалась теперь еще и неотвязная тревога, вызванная визитом этого грубияна Сандгоиста и поведением фру Хансен в его присутствии. Почему ее мать, узнав его имя, разорвала счет и отказалась получить с него то, что ей причиталось? Тут кроется какая-то тайна, и тайна, без сомнения, важная.
Появление Жоэля вывело Гульду из задумчивости. Она завидела его еще издали, когда он пробирался вдоль горного склона. Жоэль то возникал на фоне лесных прогалин, оставшихся после спиленных или сгоревших деревьев, то скрывался за мощными стволами сосен, берез и буков, которыми заросло все подножие горы. Наконец он достиг противоположного берега и ступил на маленький паром. В несколько взмахов рулевого весла он преодолел стремительное течение реки и, спрыгнув на берег, подбежал к сестре.
— Оле вернулся? — спросил он.
Его первая мысль была об Оле. Но ответа не последовало.
— И письмо не пришло?
— Нет, — ответила Гульда и залилась слезами.
— Ох, не надо плакать, сестренка моя дорогая! — воскликнул Жоэль. — Прошу тебя, не плачь!.. Не мучь меня! Я не могу видеть, как ты горюешь!.. Ну давай рассудим вместе: ты не получила письма. Конечно, тут есть повод для беспокойства, но отчаиваться еще рано! Вот что, если хочешь, я съезжу в Берген и там все разузнаю… Повидаюсь с господами Хелп, может, у них есть какие-нибудь новости с Ньюфаундленда. А может, «Викен» получил пробоину и теперь ремонтируется где-нибудь в порту или укрывается там от шторма. Ты погляди, какие шквальные ветры дуют уже целую неделю! Иногда шхуны с Ньюфаундленда относит к Исландии или к Фарерским островам. Вспомни: ведь с Оле уже приключалось такое, два года назад, когда он плавал на «Стренне». А письмо так просто не отправишь, — ведь не каждый же день попадаются встречные суда. Поверь, сестричка, я тебе правду говорю. Успокойся же, прошу тебя, а то я и сам зареву. Хороши же мы тогда будем оба!
— Я ничего не могу поделать с собою, Жоэль!
— Гульда, Гульда! Не смей впадать в панику! Погляди-ка на меня: я и не думаю отчаиваться.
— Ах, братец, я боюсь тебе верить.
— Должна верить, Гульда! Но, если хочешь, я для твоего спокойствия отправлюсь в Драммен завтра же с утра… или нет, лучше сегодня вечером.
— Ох, не покидай меня, я не хочу! — воскликнула Гульда, обнимая брата так, словно у нее больше никого на свете не осталось.
И они направились к гостинице. Но тут зарядил дождь, а порывистый ветер задул так сильно, что им пришлось укрыться в лачуге паромщика, стоявшей в нескольких сотнях шагов от берега Маана.
Там они стали пережидать бурю. И Жоэль решил говорить, говорить о чем угодно, лишь бы не молчать: молчание казалось ему более страшным, нежели слова, пусть даже это не слова надежды.
— Как матушка? — спросил он.
— Она становится все печальнее день ото дня! — ответила Гульда.
— Кто-нибудь приезжал без меня?
— Да, был один постоялец, он уже уехал.
— Значит, в гостинице туристов нет и никто не нуждается в проводнике.
— Нет, Жоэль.
— Тем лучше, так мне не придется оставлять тебя одну. Впрочем, боюсь, что если погода и дальше будет такой же скверной, в этом году мало кто из туристов пойдет на Телемарк.
— Да ведь еще только апрель, братец!
— Верно, но сдается мне, что сезон для нас выдастся плохой. Ну да ладно, поглядим! Расскажи-ка мне о постояльце, — он, что же, уехал из Дааля вчера?
— Да, поутру.
— И кто же это был?
— Он как будто живет в Драммене и зовут его Сандгоист.
— Сандгоист?
— Да. А ты его знаешь?
— Нет, — ответил Жоэль.
Гульда долго раздумывала, следует ли ей посвящать брата в то, что произошло в гостинице, пока он отсутствовал. Как расценит Жоэль бесцеремонное поведение постояльца, его явное намерение оценить стоимость дома и обстановки, странное отношение фру Хансен к этому человеку? Не усомнится ли он в том, что у их матери, должно быть, имелись веские основания действовать именно так, а не иначе? И каковы они, эти основания? Что общего между нею и этим Сандгоистом? Да, здесь явно крылась тайна, угрожающая благополучию их семьи. И Жоэль непременно захочет проникнуть в эту тайну, начнет докучать матери, засыплет ее вопросами… А фру Хансен, и без того необщительная, совсем замкнется под этим натиском и, как всегда в подобных случаях, не промолвит ни слова. В результате отношения между нею и детьми, и так довольно натянутые, испортятся вконец.
Но могла ли Гульда утаить что-либо от брата? Не появится ли тогда трещина в их крепко спаянной дружбе? Нет, такую дружбу предавать нельзя! И Гульда решилась все ему рассказать.
— Ты никогда не слыхал об этом Сандгоисте, бывая в Драммене? — спросила она.
— Никогда.
— Ну так вот, Жоэль, наша мать знала его, по крайней мере, по имени.
— Она знала Сандгоиста?
— Да, братец.
— Но я ни разу не слышал, чтобы она упоминала о нем.
— И все-таки он был ей знаком, хотя она и не видела этого человека до его приезда сюда.
И Гульда рассказала брату о подозрительном поведении визитера[214] в гостинице, не забыв и о странном поступке фру Хансен в момент его отъезда. Но тут же поторопилась добавить:
— Я думаю, Жоэль, лучше у матушки ничего не спрашивать. Ты же ее знаешь: от расспросов ей будет еще хуже. Надеюсь, пройдет время, и мы сами узнаем, что кроется в ее прошлом. Если Оле, по милости Господней, вернется к нам и нашей семье будет угрожать какое-нибудь несчастье, мы втроем, по крайней мере, разделим его с матушкой.
Жоэль с напряженным вниманием выслушал сестру. Да, похоже было на то, что их матушка попала в роковую зависимость от этого Сандгоиста. Очевидно, он явился в Дааль с целью оценить ее имущество. В этом сомневаться не приходилось. Иначе что же означал поступок фру Хансен, разорвавшей счет гостя, которому это показалось вполне естественным?
— Ты права, Гульда, — решил Жоэль, — я ничего не скажу матери. Может быть, потом она и сама пожалеет о том, что не доверилась нам. Ох, лишь бы не было слишком поздно! Как она, верно, страдает, бедняжка! И зачем так замыкаться в себе, неужто она не понимает, что сердца ее детей открыты для всех ее несчастий?!
— Когда-нибудь она поймет это, Жоэль.
— Да, я уверен. А пока подождем. Но никто не запретит мне разведать, что за личность этот самый Сандгоист. Может, господин Хельмбе знает? Я порасспрошу его, как только попаду в Бамбле, а если понадобится, наведу справки и в самом Драммене. Там-то уж нетрудно будет узнать, чем занимается этот человек, какими делами ворочает и что о нем думают другие…
— Я уверена, что ничего хорошего не думают, — отвечала Гульда. — Лицо у него противное, взгляд злобный. Я бы очень удивилась, если бы за такой мерзкой внешностью скрывалась добрая душа.
— Ладно, ладно, негоже судить о людях по их виду, — заключил Жоэль. — Могу поспорить, что встреться ты с ним во время прогулки под ручку с Оле, ты нашла бы его милейшим старичком.
— Бедный мой Оле! — прошептала девушка.
— Он вернется, он обязательно вернется, он уже на пути домой! — вскричал Жоэль. — Верь в это, Гульда! Оле совсем близко, и мы скоро побраним его за то, что он заставил так долго ждать себя!
Дождь кончился. Брат и сестра вышли из хижины и стали подниматься вверх по тропинке, ведущей к гостинице.
— Да, совсем забыл, — спохватился Жоэль, — завтра я уйду опять.
— Уйдешь?!
— С самого утра.
— Так рано, братец!
— Это необходимо, Гульда. Когда я покидал Хардангер, один мой товарищ сообщил мне, что какой-то турист прибудет с севера через высокогорье Рьюканфоса, и завтра будет ждать меня у водопада.
— Кто же он, этот турист?
— Ей-богу, не знаю. Но мне нужно встретить его, чтобы провести в Дааль.
— Ну что ж, ничего не поделаешь, отправляйся, — ответила сестра с печальным вздохом.
— Завтра на заре я уже буду в пути. Тебя это очень огорчает, Гульда?
— Да, братец. Я сокрушаюсь еще сильнее, когда ты уходишь из дому… хотя бы на несколько часов.
— Ну так вот, сестренка, на этот раз я уйду не один!
— А с кем же?
— С тобой, Гульда, с тобой! Тебе необходимо развеяться, и я беру тебя в попутчики!
— Ой, спасибо, милый Жоэль!
На рассвете следующего дня они вышли из гостиницы. Пятнадцать километров, отделяющие Дааль от знаменитых водопадов, и обратный путь были для Жоэля ничем иным, как приятной прогулкой, но приходилось беречь силы Гульды. Поэтому он одолжил у мастера Ленглинга двуколку, которая, как вы помните, вмещали лишь одного человека. Но хозяин этой повозки был так грузен, что пришлось изготовлять кузов по особой мерке. Так что брат с сестрой, потеснившись, смогли усесться вдвоем. На обратном пути турист, если он действительно придет в Рьюканфос, займет место Жоэля, а тот вернется домой пешком или поедет сзади, на запятках.
Дорога, ведущая от Дааля к водопадам, очень живописна, хотя и довольно ухабиста. Строго говоря, это даже и не дорога, а тропинка. Каждые несколько сот метров через притоки, впадающие в Маан, перекинуты едва ошкуренные бревна, выполняющие роль мостов. Норвежские лошади приучены уверенно переходить по ним реку, и хотя повозка не снабжена рессорами, ее длинные, гибкие оглобли все же чуточку смягчают резкие толчки.
Погода стояла прекрасная. Лошадка бодрым шагом везла Гульду и Жоэля вдоль зеленеющих лугов, спускавшихся прямо к прозрачным водам Маана, осыпавшего брызгами молодую травку. Местами залитая солнцем дорога пробегала под сенью берез, во множестве растущих по обочинам. Длинные стебли растений были усеяны сверкающими капельками еще не высохшей ночной росы. Над правым берегом Маана, на высоте двух тысяч метров, сияли ослепительной белизною снежные вершины Геусты.
В течение часа лошадь скакала довольно резво: настоящий подъем еще не начался. Но вскоре долина стала сужаться. Ручьи по обе стороны Маана превратились в грозно ревущие потоки. Дорога петляла, поднимаясь в гору, но от этого не становилась менее ухабистой. На пути двуколки то и дело попадались камни и колдобины, которые Жоэль объезжал с ловкостью опытного возницы. Так что Гульде рядом с ним приходилось не слишком туго. Когда же повозку особенно резко подбрасывало, она хваталась за плечо брата. Утренняя прохлада окрасила румянцем ее хорошенькое личико, побледневшее за время ожидания Оле.
Однако повозке предстояло подняться гораздо выше. Долина сузилась настолько, что превратилась в тесный каменный загон, по которому несся Маан. На ближайших склонах виднелось десятка два домиков, заброшенные развалины не то ферм, не то поселков и пастушеские хижины, укрывшиеся в березовых и буковых рощицах. Вскоре Маан исчез из виду, и только рев воды отдавался звонким эхом меж скал. Пейзаж стал одновременно величественным и диким; теперь взгляд свободно охватывал горизонт, поднимаясь вверх до самых гребней гор.
Спустя два часа повозка достигла лесопилки, поставленной рядом с водопадом высотой в тысячу пятьсот футов; энергия воды приводила в действие двойное колесо незамысловатого ее механизма. Водопады такой высоты — не редкость в Вестфьорддаале, но ширина их обычно невелика. Водопад Рьюканфоса[215] значительно превосходит здешние по величине.
Доехав до лесопилки, Жоэль и Гульда сошли с повозки.
— Ну как, сестричка, не устанешь, если мы пройдемся с полчасика пешком? — спросил Жоэль.
— Нет, братец, я совсем не утомлена, мне даже приятно будет немножко прогуляться.
— Немножко!.. Совсем не немножко, и к тому же в гору!
— Ничего, я обопрусь на твою руку, Жоэль.
В этом месте им пришлось оставить свою повозку. Она не проехала бы по крутым, узким тропинкам и по пригоркам, усеянным шатающимися обломками скал, голых или поросших скудной зеленью; их причудливые очертания грозили обильным камнепадом.
Но вот вдали блеснули голубоватые струи в белой кипени брызг: то был шумный водопад Рьюкана, низвергающийся мощными потоками с головокружительной высоты.
Гульда и Жоэль ступили на узенькую тропинку, протоптанную туристами и ведущую вниз, к горловине ущелья. Чтобы выйти к воде, им пришлось пробираться между деревьями и кустами, и несколько минут спустя они уже сидели на скале, поросшей желтоватым мхом, почти у самого водопада. Подойти ближе с этой стороны было невозможно.
Вздумай брат и сестра побеседовать здесь, они бы не услышали друг друга. Но мысли их были настолько схожими, что им и не требовалось говорить вслух, — каждый сердцем понимал другого.
Ширина и высота водопада Рьюканфоса весьма значительны, а рев воды поистине оглушает. Примерно в середине своего течения, между озерами Мьоос и Тинн, Маан как бы внезапно проваливается вглубь на девятьсот футов, что составляет шестикратную высоту Ниагарского водопада, ширина которого, однако, равняется трем милям, от американского берега до канадского.
Зато пейзаж Рьюканфоса отличается дикой, оригинальной красотой, трудно поддающейся описанию. Даже живопись не способна в достаточной мере передать ее. Бывают такие чудеса природы, которые необходимо видеть собственными глазами, дабы оценить все их своеобразное очарование, — к ним-то и относится этот водопад, известный на всем Европейском континенте.
В его созерцание и был погружен турист, сидевший на левом обрывистом берегу Маана. Со своего места он мог любоваться Рьюканфосом чуть сверху и с более близкого расстояния.
Ни Жоэль, ни Гульда не заметили путешественника, хотя он и находился в поле их зрения. Это объяснялось не разделявшим их расстоянием, а особым, свойственным горной местности оптическим эффектом, в результате которого человек кажется совсем крошечным и, следовательно, более удаленным, чем в действительности.
Но вот мужчина поднялся с камня и весьма неосторожно двинулся по каменному склону, круто обрывавшемуся вниз, к Маану. Вероятно, его любопытство привлекли две подземные пещеры Рьюканфоса; одна, слева, была заполнена бешено кипящей водой, другая, справа, всегда клубилась густым паром. Чего хотел турист? Может быть, он решил разведать, нет ли в середине водопада третьей пещеры? Без сомнения, наличие такой впадины объяснило бы, почему низвергающиеся воды Рьюкана исчезают на миг за скалами, а потом вновь бурно вырываются на свободу, разбрасывая во все стороны тугие струи воды. Это походит на подводный взрыв, брызги долетают до окрестных горных лугов.
Однако турист упрямо пробирался вперед по скользкой выпуклой каменной поверхности без всяких признаков растительности; скала эта носит имя «Maristien» — Мариин камень.
Сразу было видно, что неосторожный храбрец не знаком с легендой, сделавшей это место знаменитым.
«Однажды Эстейн решил навестить красавицу Марию из Вестфьорддааля и отправился к ней по опасной горной тропе. Его невеста, стоя на другом берегу, простирала к нему руки. И вдруг он поскользнулся, упал, заскользил вниз по гладкой, как зеркало, скале и рухнул прямо в пропасть, а бурный Маан навсегда унес прочь его бездыханное тело».
Неужели то, что приключилось со злосчастным Эстейном, грозило сейчас и незадачливому храбрецу, смело ступившему на коварный склон Рьюканфоса?!
Да, похоже было, что так и произойдет. Он заметил опасность слишком поздно. Внезапно опора ушла у него из-под ног, и он с воплем покатился вниз, едва успев в последний миг ухватиться за выступ скалы почти на краю пропасти.
Жоэль и Гульда по-прежнему не видели его, но зато услышали крик.
— Что это? — спросил молодой человек, вскочив с места.
— Чей-то крик, — ответила его сестра.
— Да, крик… крик отчаяния!
— Давай еще послушаем!
Оба стали оглядывать горы, но никого не увидели. Однако же они явственно расслышали слова: «Ко мне! Сюда!», прозвучавшие в один из коротких, но регулярных перерывов в громовом гуле низвергающегося водопада.
И вдруг призыв о помощи раздался вновь.
— Жоэль, — сказала Гульда, — по-моему, какой-то турист зовет! Надо помочь ему…
— Да, сестра, он где-то недалеко. Но с какой стороны?.. Я его не вижу!
Цепляясь за чахлые пучки травы, росшей на этом берегу Маана, Гульда взобралась на пригорок позади обломка скалы, на котором только что сидела. И вдруг она крикнула:
— Жоэль, вот он!
— Ты его видишь?
— Да… там… там!
И она указала на несчастного, висевшего почти над самой пропастью. Стоило его ноге, упиравшейся в крохотный выступ, соскользнуть чуть ниже, стоило поддаться головокружению, как все было бы кончено.
— Нужно спасти его! — воскликнула Гульда.
— Да, непременно! — отозвался Жоэль. — Спокойно! Сейчас главное — добраться до несчастного.
И он громко закричал. Зов донесся до путешественника, и тот обернулся. А Жоэль стал прикидывать, каким образом быстрее и надежнее помочь ему выбраться из беды.
— Гульда, ты не испугаешься? — спросил он сестру.
— Нет, братец!
— Ты хорошо знаешь Мариин камень?
— Да, я много раз бывала там.
— Ну тогда пройди по гребню и постарайся как можно ближе подобраться к этому человеку. Потом осторожно сползи к нему и крепко возьми за руку. Только не старайся подтянуть его вверх, не то у него закружится голова, и он стащит тебя в пропасть, — тогда вам обоим конец!
— А ты, Жоэль?
— А я, пока ты пробираешься поверху, вскарабкаюсь к нему по склону со стороны берега. Когда ты окажешься рядом с ним, я уже буду под вами и, если вы сорветесь, постараюсь удержать обоих.
Воспользовавшись новым коротким затишьем в грохоте водопада, Жоэль крикнул:
— Не двигайтесь, сударь!.. Потерпите!.. Мы попытаемся пробраться к вам!
Гульда уже скрылась в густых зарослях пригорка, чтобы спуститься по боковому склону Maristien.
Через несколько мгновений Жоэль увидел свою храбрую сестру на повороте: она уже достигла крайних деревьев, росших на верхушке скалы.
Сам же он, с опасностью для жизни, начал медленно карабкаться по отвесному склону той стороны горы, что замыкала собою ущелье Рьюканфоса. Здесь требовались поистине величайшее хладнокровие и осмотрительность: каждое неверное движение руки или ноги на краю этой бездонной пропасти грозило гибелью, ибо каменная стена была мокрой и скользкой от обильных брызг водопада.
Параллельно Жоэлю, в сотне футов над его головой, Гульда осторожно продвигалась к тому месту, где замер путешественник. Лица его они не видели, оно было обращено к водопаду.
Поднявшись почти к самым ногам туриста, Жоэль остановился и, утвердившись понадежнее в расщелине скалы, окликнул его:
— Эй, сударь!
Путешественник повернул голову.
— Послушайте! — продолжал Жоэль. — Не двигайтесь, не делайте ни одного движения, держитесь крепче!
— Будьте покойны, друг мой, я держусь, — ответил тот уверенным тоном, развеявшим тревогу Жоэля. — Если бы я не держался, то уже четверть часа назад лежал бы на дне Рьюканфоса!
— Моя сестра сейчас спуститься к вам, — крикнул ему Жоэль. — Она подаст вам руку. Только не пытайтесь подтянуться, пока я еще здесь!.. Оставайтесь на месте!..
— Я буду недвижен, как скала! — заверил его путешественник.
Гульда с непокрытой головой, как обычно ходят девушки с Телемарка, привыкшие преодолевать отроги, разделяющие горные луга, уже начала спускаться к нему, нащупывая наименее скользкие выступы в камне, ставя ноги в трещины, обещавшие более надежную опору.
Она вслед за Жоэлем подбодрила незнакомца:
— Держитесь, сударь!
— Да, да… я держусь… обещаю… я буду держаться, сколько хватит сил.
Как видите, в добрых советах у него недостатка не было. Они доносились и сверху и снизу.
— А главное, не бойтесь! — добавила Гульда.
— О, я не боюсь!
— Мы спасем вас! — крикнул Жоэль.
— Надеюсь, мой друг, ибо, клянусь Святым Олафом, самому мне не справиться!
Путник явно не терял присутствия духа. Но после падения руки и ноги его ослабели, и теперь он из последних сил удерживался на крохотном пятачке, отделявшем его от ревущей бездны.
А Гульда спускалась все ниже и ниже. Еще несколько мгновений, и она оказалась рядом с незнакомцем. Закрепившись на выступе рядом с ним, она взяла его за руку.
Путешественник попытался чуточку распрямиться.
— Нет, сударь, не шевелитесь!.. Не двигайтесь!.. — остерегла его девушка. — Вы увлечете меня за собою, а у меня не хватит сил удержать вас. Нужно подождать брата. Когда он будет между нами и Рьюканфосом, вы сможете попробовать взобраться наверх…
— Взобраться наверх! Ах, милая, это легче сказать, чем сделать, — боюсь, подъем для меня непосилен.
— Вы ранены, сударь?
— О, ничего серьезного, ни перелома, ни вывиха, — по крайней мере, я на это надеюсь, но я сильно ободрал ногу.
Жоэль уже находился в двадцати футах от того места, где стояли Гульда и незнакомец. Но круглый выступ скалы мешал ему прямо подняться к ним. Однако необходимо было преодолеть этот скользкий каменный горб, невзирая на трудность и крайнюю опасность маневра. Ведь речь шла о жизни и смерти!
— Не шевелись, Гульда! — крикнул он в последний раз. — Если вы сейчас соскользнете, я не смогу удержать вас, и мы все погибнем!
— Не бойся ничего! — ответила храбрая девушка. — Думай только о себе, и да поможет нам Бог!
Жоэль пополз по камню на животе, извиваясь, как змея. Два-три раза он ощутил, что ему буквально не за что уцепиться. Но наконец ловкость бывалого проводника взяла свое, и он добрался до путешественника.
То был человек в возрасте, но мощного сложения, с приятным улыбчивым лицом. По правде сказать, Жоэль ожидал увидеть на его месте какого-нибудь неосторожного юнца, решившего на спор покорить Maristien.
— Вы поступили весьма опрометчиво, сударь! — промолвил молодой человек, распластавшись на скале и стараясь отдышаться.
— Опрометчиво, говорите? — отозвался тот. — Скажите уж прямо — просто по-идиотски.
— Вы рисковали жизнью…
— Да, и заставил вас рисковать своей!
— О, это не важно… такое уж у меня ремесло! — ответил Жоэль и, приподнявшись, добавил: — Ну, теперь надо постараться поднять вас обратно, а самое трудное позади.
— Самое трудное?..
— Да, сударь, труднее всего было добраться до вас. А теперь нам осталось лишь одолеть вот этот склон, он довольно пологий.
— Только не слишком рассчитывайте на мои силы, дружок! Одна нога у меня совсем вышла из строя, по меньшей мере на несколько дней.
— И все же попытайтесь подняться.
— Охотно… с вашей помощью!
— Держитесь за руку моей сестры. А я подтолкну вас снизу.
— Только покрепче!
— Да-да, я вас не подведу.
И они начали действовать так, как велел Жоэль, медленно и осторожно. Подъем на вершину скалы был отнюдь не безопасен, но все трое справились с ним как нельзя успешнее и быстрее, чем ожидали. Впрочем, туристу повезло: он не сломал и не вывихнул ногу, а всего лишь сильно ободрал кожу при падении, так что мог держаться на ногах, хотя и терпел мучительную боль. Десять минут спустя они уже оказались на безопасном расстоянии от Maristien.
Путешественник намеревался передохнуть на опушке елового леска, окаймляющего верхние луга Рьюканфоса. Но Жоэль попросил его сделать еще одно усилие. Нужно было дойти до хижины, стоящей среди деревьев чуть позади утеса, на котором брат и сестра недавно отдыхали, подойдя к водопаду. Путешественник постарался выполнить его просьбу и, поддерживаемый под руки, успешно и без особых мучений добрался до дверей хижины.
— Давайте войдем, — сказала девушка, — и там вы минутку отдохнете.
— Надеюсь, вы называете минуткой хотя бы четверть часа?
— Да, сударь, а потом вам придется поехать с нами в Дааль.
— В Дааль? Но ведь именно туда я и направлялся!
— Да уж не вы ли тот самый турист, что шел с севера и о котором мне говорили в Хардангере? — спросил Жоэль.
— Я самый и есть.
— Господи Боже мой, так вы, значит, заблудились?
— Боюсь, что так.
— Эх, знал бы я, что такое стрясется, подождал бы вас на другом берегу Рьюканфоса!
— Да, оно было бы куда лучше, милый мой мальчик! Вы бы помогли мне избежать неосторожности, непростительной в моем возрасте…
— В любом возрасте, сударь, — откликнулась Гульда.
Все трое вошли в хижину, где жила крестьянская семья — отец, мать и две дочери; при их появлении хозяева встали и радушно приняли гостей.
Жоэль осмотрел ногу путника и убедился, что у него всего лишь сильно содрана кожа под коленом. Разумеется, потерпевшему потребуется покой, по крайней мере, в течение недели, но, главное, он счастливо избежал перелома или вывиха, даже кость не была задета.
Хозяева предложили гостям великолепные сливки, целое блюдо земляники и немного ситного хлеба, которые те приняли с восторгом. Правда, Гульда едва притронулась к еде, зато Жоэль без стеснения продемонстрировал свой здоровый аппетит, и путешественник не намного отстал от него.
— После такого приключения я голоден как волк, — признался он. — Скажу вам откровенно: идти через Maristien было верхом неосторожности. Изображать из себя злосчастного Эстейна, когда годишься ему в отцы… нет, даже в деды!..
— Ах, значит, вам известна легенда? — удивилась Гульда.
— Еще бы неизвестна!.. Моя кормилица убаюкивала меня песней об Эстейне, когда я еще был в счастливом младенческом возрасте. Да, милая девушка, я знаю эту легенду, что еще больше усугубляет мою вину! А теперь, друзья мои, скажите, каким образом вы собираетесь переправить меня в Дааль, — ведь для такого инвалида, как я, это путь неблизкий.
— Не беспокойтесь ни о чем, сударь, — ответил Жоэль. — Здесь, внизу, нас ждет повозка. Вам придется пройти самое большее триста шагов.
— Хм!.. Триста шагов…
— И притом спускаясь по дороге, — добавила девушка.
— О, если речь идет о спуске, друзья мои, то с этим я справлюсь, только обопрусь о чью-нибудь руку…
— А почему не на две? — спросил Жоэль. — Ведь у нас их четыре на двоих, и все они в вашем распоряжении.
— Ну что ж, пусть будет две или даже четыре! Это мне не обойдется дороже, верно?
— Это ничего не стоит, сударь.
— О нет, я обязан хотя бы пожать вам обоим руки в знак благодарности: я совсем забыл, что еще не высказал ее.
— За что же, сударь? — отозвался Жоэль.
— Да просто-напросто за то, что вы спасли мне жизнь, рискуя своей собственной!
— Когда вам угодно отправиться? — спросила Гульда, вставая, чтобы пресечь поток похвал.
— Как это «когда»?.. Да когда вам угодно!.. Ибо отныне мне угодно все, что угодно вам!
Путешественник заплатил крестьянам за угощение. Потом, слегка опираясь на руку Гульды и гораздо тверже — на руку Жоэля, он начал спускаться по извилистой тропинке, ведущей к берегу Маана, откуда шла дорога на Дааль.
Ходьба его то и дело перемежалась оханьем, которое, впрочем, тотчас же превращалось в жизнерадостный смех. Наконец переход закончился у лесопильни, где Жоэль принялся запрягать лошадь.
Пять минут спустя мужчина уже сидел в повозке бок о бок с Гульдой.
— А вы? — спросил он у Жоэля. — Я, кажется, занял ваше место…
— О, я уступаю его вам от чистого сердца.
— Но, может быть, если потесниться…
— Нет, нет! Я ведь проводник, сударь, и ноги у меня крепкие. Даже покрепче вот этих колес!
И они тронулись в путь, мало-помалу приближаясь к Маану. Жоэль вел лошадь под уздцы, стараясь, чтобы повозку не слишком трясло на крупных камнях.
Дорога прошла весело, — по крайней мере, для путешественника. Он беседовал с братом и сестрой, словно старый друг семьи Хансен. Еще не подъехав к месту назначения, они величали его запросто «господином Сильвиусом», а господин Сильвиус звал их Жоэлем и Гульдой, как будто они были знакомы всю жизнь.
К четырем часам дня из-за густых крон деревьев выглянула остроконечная верхушка даальской часовенки. Минуту спустя повозка остановилась перед гостиницей. Путешественник не без труда сошел наземь. Фру Хансен встретила его на пороге дома и, хотя он не спрашивал самой лучшей комнаты, отвела ему именно такую.
Сильвиус Хог — таково было имя путешественника, вписанное в книгу проезжающих как раз под записью Сандгоиста. Не правда ли, какой разительный контраст между этими двумя фамилиями и их носителями! Ни физически, ни морально они не были схожи друг с другом. С одной стороны — великодушие и щедрость, с другой — жадность и скупость. Один был воплощением сердечности, другой — олицетворением черствости души.
Сильвиусу Хогу было около шестидесяти лет, но выглядел он гораздо моложе. Высокий, статный, крепко сложенный, здоровый и телом и духом, он с первого же взгляда располагал к себе, чему немало способствовало его красивое, привлекательное лицо, без бороды, зато с длинными седеющими волосами, улыбающимися глазами и ртом, широким лбом, хранящим, по-видимому, лишь благородные помыслы. В могучей его груди наверняка билось здоровое сердце. Ко всем этим притягательным чертам добавлялись неистощимое жизнелюбие, ум, деликатность, преданность и щедрая способность к самопожертвованию.
Сильвиус Хог из Христиании — это имя говорило само за себя. Он был известен, уважаем, почитаем, любим не только в столице, но и во всем Норвежском королевстве[216]. Дело в том, что чувства, которые питали к нему соотечественники, отнюдь не разделялись жителями другой половины Скандинавии, а именно шведами.
Этот факт требует разъяснений.
Сильвиус Хог был профессором законоведения в Христиании. В других странах профессии адвоката, инженера, негоцианта[217] ставят человека на верхние ступени социальной лестницы. В Норвегии же дело обстоит иначе: здесь быть профессором означает стоять на самой ее вершине.
Если население Швеции делится на четыре сословия — знать, духовенство, буржуазию и крестьян, то в Норвегии их всего три, — знать отсутствует. Здесь не почитают ни одного представителя аристократии, ни одного чиновника. В этой привилегированной стране, где не существует привилегий, чиновники являются скромными слугами народа, и не более того. Словом, здесь царит абсолютное социальное равенство и не играют роли никакие политические убеждения.
Итак, Сильвиус Хог был одним из виднейших людей в стране, и нет ничего удивительного в том, что он являлся членом стортинга[218]. В этом народном собрании он благодаря своим научным заслугам, безупречной личной жизни и общественной деятельности пользовался неограниченным авторитетом, перед которым склонялись даже крестьянские депутаты, занимавшие там большинство мест.
Начиная с момента принятия Конституции 1814 года можно с уверенностью называть Норвегию республикой, которой управляет, в качестве президента, король Швеции[219].
И вполне естественно, что Норвегия, весьма ревностно относящаяся к своему суверенитету, позаботилась сохранить автономию во всех областях жизни. Норвежский стортинг не имеет ничего общего со шведским парламентом. Вот отчего на одного из его представителей, в числе самых влиятельных и патриотически настроенных, посматривали весьма косо за той идеальной границей, что разделяла Швецию и Норвегию.
Вот таков он и был, Сильвиус Хог. Человек независимого нрава, абсолютно не тщеславный, он упорно отказывался занять какой-либо высокий пост в министерстве. Зато был страстным защитником национальных интересов Норвегии и со стойким мужеством противостоял всем посягательствам Швеции на свободу его родины.
Страны эти настолько разобщены и морально и политически, что королю Швеции — в ту пору Оскару II[220] — приходилось после коронации в Стокгольме проводить ту же церемонию в Тронхейме, древней столице Норвегии. Что же касается деловых отношений со шведами, то норвежцы и здесь оставались верны себе в сдержанности, прямо-таки граничащей с презрением: так, например. Банк Христиании весьма неохотно принимал купюры Стокгольмского банка! И наконец, антагонизм[221] между этими двумя народами находит свое высшее проявление в том, что шведский флаг не развевается ни на норвежских зданиях, ни на норвежских судах. Шведам свой флаг — желтый крест на голубом поле, норвежцам — свой, с голубым крестом на багряном фоне.
Итак, Сильвиус Хог был душою и сердцем Норвегии. Он неизменно стоял на страже ее интересов. Например, в 1854 году, когда стортинг обсуждал вопрос об аннуляции[222] поста вице-короля или губернатора, правящего страною от имени короля Швеции, он был среди тех, кто наиболее рьяно поддерживал эту идею и довел ее до победного конца.
Из вышесказанного легко заключить, что если Сильвиус Хог и не пользовался большой любовью на востоке Скандинавии, то уж на западе он был горячо любим повсюду, вплоть до самых отдаленных уголков страны. Его имя гремело над всеми городами Норвегии, от предгорий района Христиании до западных скал Нордкапа. И профессор из Христиании, он же депутат стортинга, был достоин этой истинной, честно заслуженной репутации, которой не могла повредить никакая клевета. Правда, он являл собою истинного норвежца, но норвежца с горячей кровью, живым темпераментом[223] и куда большей решимостью в мыслях и поступках, нежели это свойственно скандинавской флегматической[224] натуре. И это сразу проявлялось в его энергичных движениях, напористой речи, мгновенной реакции. Родись он во Франции, его без колебаний записали бы в «южане»[225], и эпитет[226] этот, если вам угодно принять такое сравнение, был бы вполне к нему применим.
Состояние Сильвиуса Хога позволяло ему вести обеспеченную жизнь, хотя он никогда не скупился на пожертвования для общественных дел. Этот бессребреник заботился в первую очередь не о себе, а о других. Вот почему высокие должности не прельщали его. Сильвиусу Хогу вполне хватало депутатского кресла. К большему он не стремился.
В настоящий момент Сильвиус Хог пользовался трехмесячным отпуском, намереваясь отдохнуть после утомительного года работы по законотворчеству. Вот уже полтора месяца, как он покинул Христианию с целью пройти пешком весь край, включающий в себя Тронхейм, Хардангер, Телемарк и округа Конгсберга и Драммена. Ему хотелось изучить эти незнакомые доселе провинции, соединив, таким образом, приятное с полезным.
Сильвиус Хог уже частично ознакомился с этими местами, и вот тут-то, возвращаясь из северных округов, он и решил посетить знаменитый водопад, одно из чудес Телемарка. Путешествуя между Тронхеймом и Христианией, он одновременно изучал еще только зарождавшийся проект строительства железной дороги; покончив с этим, он попросил нанять ему гида, чтобы тот проводил его в Дааль. Этого-то гида он и рассчитывал встретить на левом берегу Маана. Но, движимый нетерпением и восторгом перед живописными окрестностями Maristien, он отважился в одиночку на рискованный спуск. Какая опрометчивость! Она едва не стоила ему жизни. И нужно сказать, что, если бы не Жоэль и Гульда Хансены, путешествие Сильвиуса Хога скорее всего завершилось бы в бездне Рьюканфоса.
Население скандинавских стран весьма образованно не только в городах, но и в сельской местности. Образование это отнюдь не ограничивается умением читать, писать и считать. Норвежский крестьянин всему учится с удовольствием, и ум его открыт самому широкому спектру[227] знаний. Он живо интересуется положением своей страны, принимая самое активное участие в ее политической и общественной жизни. Люди такого сорта составляют большинство депутатов стортинга. Иногда они являются на заседания в национальных костюмах своей провинции. Их высказывания часто и вполне справедливо цитируются, ибо они подсказаны мудростью, практической сметкою, верным, хотя и несколько флегматичным восприятием действительности и, главное, честностью и неподкупностью.
Итак, неудивительно, что имя Сильвиуса Хога было известно во всей Норвегии и произносилось с величайшим почтением повсюду, вплоть до описываемой нами отдаленной и не очень-то цивилизованной провинции Телемарка.
Поэтому фру Хансен, принимая столь именитого гостя, сочла себя обязанной подчеркнуть, какая для нее большая честь — оказать ему гостеприимство хотя бы на несколько дней.
— Не знаю, делает ли вам честь мое пребывание здесь, фру Хансен, — отвечал ей Сильвиус Хог, — но знаю наверняка, что мне оно доставляет удовольствие. Я давно уже слышал от своих учеников похвалы вашей прекрасной гостинице в Даале. Вот почему и сам намеревался отдохнуть у вас недельку. Но, клянусь Святым Олафом, я хотел прибыть сюда на двух ногах, а не на одной!
И добряк Сильвиус сердечно пожал руку хозяйке гостиницы.
— Господин Сильвиус, — предложила Гульда, — если желаете, мой брат привезет вам доктора из Бамбле.
— Дoктора?! Милая Гульда, вы, верно, хотите, чтобы вместо одной ноги я лишился сразу двух?
— Ох, господин Сильвиус, что вы такое говорите!
— Дoктора! Почему бы уже не доставить сюда моего друга, самого доктора Бека из Христиании?! И все из-за какой-то пустяковой царапины!
— Даже царапина, если она плохо залечена, может причинить серьезные неприятности, — заметил молодой человек.
— Ах, вот как, Жоэль! Ну-ка, скажите, почему это вам угодно, чтобы у меня были серьезные неприятности?
— Боже сохрани, господин Сильвиус, мне вовсе это не угодно!
— Ладно, ладно. Бог вас сохранит, и меня тоже, и весь этот дом фру Хансен, а уж если наша милая Гульда соблаговолит поухаживать за мною…
— Ну конечно, господин Сильвиус!
— Вот и прекрасно, друзья мои! Через четыре-пять дней от моей раны и следа не останется. Да и как ей не зажить в такой уютной комнате! Где еще так приятно лечиться, как не в чудесной гостинице Дааля!
А какая удобная кровать и какие замечательные изречения над нею! — куда лучше тех ужасных максим[228], что развешаны у нас на факультете! А какой изумительный вид из окна открывается на долину Маана! Журчание его вод доносится даже сюда, к моему алькову![229] А какой аромат источают эти старые деревья, весь дом полон благоуханием их листвы! А как чист и прозрачен горный воздух! Вот он — самый лучший целитель! Стоит лишь отворить окно, и он тут как тут, свежий, живительный, а главное, не в пример докторам, не сажает нас на диету!
Ах, этот Сильвиус Хог! Он был так весел, так беззаботно шутил, что, казалось, вместе с ним в дом вошла хоть малая толика счастья. По крайней мере, таково было впечатление брата и сестры, которые, держась за руки, слушали его, позабыв на миг о своих печалях.
Сперва профессора поместили в комнате на первом этаже. И теперь, сидя в большом кресле и положив раненую ногу на скамеечку, он предоставил ее заботам Гульды и Жоэля. Но велел им лишь промыть рану холодной водой да наложить повязку, вот и все. Да и требовалось ли ему что-нибудь большее?
— Превосходно, друзья мои, превосходно! — повторял он. — Не следует злоупотреблять лекарствами! Не забывайте, что без вашей помощи мне пришлось бы познакомиться с красотами Рьюканфоса куда ближе, чем хотелось бы. Я бы камнем скатился в пропасть, прибавив к легенде Марииного камня свою собственную, а ведь мне-то спешить было совсем ни к чему. Меня не ждала невеста на другом берегу, как злосчастного Эстейна!
— А какое горе вы бы причинили госпоже Хог! — сказала Гульда. — Она, верно, никогда не утешилась бы…
— Госпоже Хог? — воскликнул профессор. — Уверяю вас, что она не пролила бы по мне ни единой слезинки!
— Ах, господин Сильвиус!..
— Да-да, уж вы мне поверьте, ни единой — по той простой причине, что никакой госпожи Хог в природе не существует! Мне даже представить себе трудно, какою она могла бы быть: толстой или худой, маленькой или высокой…
— О, ваша супруга наверняка была бы самой любезной, самой умной и доброй! — уверенно заявила Гульда.
— Да-да, моя милая, вы правы! Прекрасно! Я вам верю! Я вам верю!
— Но ваши родные, ваши друзья? — спросил Жоэль. — Что бы они сказали, узнав о таком несчастье?
— Родных у меня нет, мой мальчик. Что же касается друзей, то их у меня действительно немало, даже если не считать тех, кого я приобрел в доме фру Хансен, и вы, слава Богу, избавили их от необходимости оплакивать меня… А теперь скажите-ка, дети мои, смогу ли я пробыть у вас несколько дней?
— Вы можете здесь жить сколько вам угодно, господин Сильвиус, — ответила Гульда. — Эта комната принадлежит вам.
— Впрочем, я ведь имел намерение остановиться в Даале, как поступают все туристы, с тем чтобы отсюда совершать экскурсии во все концы Телемарка… Что ж, теперь экскурсии отменяются, или же я займусь ими несколько позже, вот и все!
— Надеюсь, что еще до конца этой недели вы встанете на ноги, господин Сильвиус, — ответил Жоэль.
— О, я тоже на это надеюсь!
— И тогда я полностью в вашем распоряжении и готов сопровождать вас в любую часть нашего округа.
— Посмотрим, Жоэль, посмотрим. Дайте только моей ноге время зажить, и мы вернемся к этому разговору. У меня впереди еще целый месяц отпуска, и даже если мне придется весь его целиком провести в гостинице фру Хансен, я не слишком-то стану горевать по этому поводу. Но мне все-таки хотелось бы побывать в долине Вестфьорддааля меж двух озер, совершить восхождение на Геусту и вернуться к Рьюканфосу: ведь я чуть было не свалился в него, а разглядеть так и не удосужился… и теперь твердо намерен восполнить этот пробел.
— Вы обязательно увидите его, господин Сильвиус, — уверила его Гульда.
— Обязательно и всенепременно! И мы отправимся туда все вместе, с добрейшей фру Хансен, если ей угодно будет составить нам компанию. А теперь вот что, друзья мои, — я должен сообщить о случившемся моей старушке-домоправительнице Кэт и старому слуге Финку, что ждут меня в Христиании. Если я не дам о себе знать, они начнут беспокоиться, и по возвращении домой меня ждет хорошенькая головомойка!.. Но сперва я должен сделать вам одно признание: земляника со сливками, конечно, весьма вкусное, освежающее блюдо, но мне его маловато, я ведь, если помните, даже слышать не желаю о лечебной диете!.. В котором часу вы ужинаете?
— О, разве вам интересен наш ужин, господин Сильвиус?!
— Очень даже интересен! Неужто вы полагаете, что я намерен все время моего пребывания в Даале скучать в одиночестве за столом у себя в комнате? Нет, нет, я желаю есть вместе с вами и вашей матушкой, — разумеется, если фру Хансен ничего не имеет против.
Естественно, фру Хансен, услышав о желании профессора, пошла ему навстречу, хотя в силу своих привычек, вероятно, предпочла бы держаться в стороне. Есть за одним столом с депутатом стортинга — такая честь выпадает не каждому!
— Значит, решено! — объявил Сильвиус Хог. — Мы будем обедать и ужинать все вместе, в большом зале.
— Хорошо, господин Сильвиус, — ответил Жоэль. — Как только поспеет ужин, я вас вывезу туда в этом кресле.
— Ах, господин Жоэль! Почему бы уж тогда не в двуколке?! Нет, увольте! Я прекрасно доберусь до стола, опираясь на вашу руку. Насколько я знаю, ногу мне пока еще не ампутировали!
— Как вам угодно, господин Сильвиус, — сказала Гульда. — Только уж, пожалуйста, будьте поосторожнее, не делайте резких движений, иначе мы тут же пошлем Жоэля за доктором!
— Ага, теперь пошли в ход угрозы! Ладно, ладно, я буду осторожен и послушен, как ребенок! Только не сажайте меня на диету, и я буду самым кротким из всех больных! А кстати, друзья мои, разве сами вы еще не проголодались?
— Потерпите с четверть часика, — ответила Гульда, — и мы подадим вам суп со смородиной, форель из Маана, куропатку, которую Жоэль принес вчера с Хардангера, и бутылку французского вина.
— Благодарю, моя милая, благодарю!
Гульда вышла из комнаты, чтобы присмотреть за приготовлением ужина и накрыть стол в большой зале; тем временем Жоэль отправился к мастеру Ланглингу, чтобы вернуть ему повозку.
Сильвиус Хог остался один. О чем он размышлял? Ну разумеется, об этих честных людях, которым был обязан жизнью и у которых находился теперь на положении гостя. Что мог он сделать в благодарность за спасение и заботы Гульды и Жоэля? Однако ему недолго пришлось ломать голову над этой проблемой: спустя десять минут он уже сидел за столом, на почетном месте. Ужин получился отменный. Он с лихвою оправдал репутацию гостиницы, и профессор откушал с большим аппетитом.
Вечер прошел в разговорах, где Сильвиус Хог принял самое непосредственное участие. Не сумев вовлечь в беседу фру Хансен, он заставил говорить ее детей. В результате симпатия, которую он с первого взгляда почувствовал к ним, возросла еще больше. Профессора умилила трогательная дружба, связывавшая брата и сестру.
С наступлением ночи он добрался до своей комнаты, поддерживаемый с двух сторон Жоэлем и Гульдой, пожелал им спокойной ночи, услышал в ответ столь же сердечные пожелания и, едва улегшись на широкую кровать под библейскими изречениями, погрузился в глубокий сон.
Назавтра, проснувшись с зарею и пользуясь тем, что хозяева еще не постучались к нему, Сильвиус Хог вновь принялся размышлять на ту же занимавшую его тему.
«Прямо и не знаю, как мне быть, — думал он. — Не могу же я отделаться простой благодарностью за то, что меня спасли от смерти, лечат, холят и лелеют. Я в долгу перед ними, это бесспорно! Но вот незадача: такие услуги деньгами не оплачиваются. Было бы так некрасиво… С другой стороны, эти славные люди, кажется, вполне счастливы, что же я могу добавить к их счастью? Ну ладно, нужно будет поговорить с ними, — может быть, в разговоре что-нибудь выяснится…»
Итак, все последующие три-четыре дня, что профессор сидел в кресле, держа раненую ногу на скамеечке, они провели в беседах. К несчастью, брат и сестра проявили известную сдержанность: ни тот, ни другая не захотели жаловаться на мать, чью холодность и озабоченность Сильвиус Хог подметил с первой минуты. И та же сдержанность мешала Жоэлю и Гульде поделиться с гостем беспокойством, которое внушало им опоздание Оле Кампа. Ведь они рисковали испортить прекрасное настроение профессора, посвятив его в свои заботы.
— И все-таки напрасно мы не доверились господину Сильвиусу, — говорил Жоэль сестре. — Он бы дал нам полезный совет и, может быть, пользуясь своими связями, разузнал бы в Министерстве морского флота, что стало с «Викеном».
— Ты прав, Жоэль, — отвечала Гульда. — Я думаю, нам следует все ему рассказать. Но давай подождем, пока он оправится от раны.
— Ну, с этим задержки не будет! — заверил ее брат.
К концу недели Сильвиус Хог уже не нуждался в посторонней помощи, чтобы выходить из своей комнаты, хотя еще слегка прихрамывал. Он выбирался из дома, чтобы посидеть на скамейке во дворе, в тени густой листвы. Отсюда можно было любоваться вершиной Геусты, которая сверкала в солнечных лучах, а внизу, у его ног, ревел Маан, унося вдаль поваленные деревья.
Он мог также наблюдать за путниками, идущими по Даальской дороге к Рьюканфосу. Чаще всего то были туристы; некоторые из них останавливались на часок-другой в гостинице фру Хансен, чтобы пообедать или поужинать. Проходили здесь и студенты из Христиании с рюкзаками за спиной и маленькими норвежскими кокардами[230] на фуражках.
Студенты, конечно, знали профессора Хога. И нужно было видеть, с какой радостью молодежь приветствовала своего наставника и как долго, сердечно, беседовала с ним.
— Вы… здесь, господин Сильвиус?!
— Да, друзья мои!
— А мы-то думали, что вы спустились в Хардангер!
— И вы ошиблись: на самом-то деле я чуть было не спустился в Рьюканфос.
— О, теперь мы будем всем рассказывать, что встретили вас здесь, в Даале!
— Да, в Даале… с перевязанной ногой!
— К счастью, вы нашли надежный приют и хороший уход в гостинице фру Хансен!
— Да, лучшего и придумать трудно.
— Это верно, лучшего не бывает!
— А более славных людей вы когда-нибудь встречали?
— Никогда! — весело объявляли юные туристы.
И все они пили за здоровье Гульды и Жоэля, столь известных на Телемарке и за его пределами.
Профессор принимался описывать свое приключение. Он не скрывал, что был неосторожен. Рассказывал, кто и как его спас. И выражал искреннюю признательность спасителям.
— Если я пробуду здесь до тех пор, пока не выплачу долг благодарности, — добавлял он, — то моему курсу законоведения предстоит долгая отсрочка, друзья мои, так что можете гулять сколько вам угодно!
— Ах так, господин Сильвиус! — восклицала веселая компания. — Уж не прелестная ли Гульда удерживает вас в Даале?
— Гульда — прекрасная девушка, друзья мои, просто очаровательная, но, клянусь Святым Олафом, мне ведь уже шестьдесят лет!
— За здоровье господина Сильвиуса!
— И за ваше, юные мои друзья! Путешествуйте по стране, знакомьтесь с нею, учитесь, познавайте новое, развлекайтесь! В вашем возрасте любая погода хороша! Но только остерегайтесь тропы у Марииного камня! Жоэль и Гульда не каждый день бывают там, чтобы спасать неосторожных вроде меня!
Наконец гости удалились, оглашая всю долину шумным и радостным «Gog aften».
Два-три раза Жоэль вынужден был отлучиться из дома, чтобы сопровождать туристов при восхождении на Геусту. Сильвиус Хог порывался идти вместе с ним. Рана его на ноге уже начала затягиваться. Но девушка решительно запретила профессору слишком сильно утомляться, а уж когда Гульда что-либо запрещала, приходилось ей подчиняться.
И однако, любопытнейшая гора эта Геуста, чей главный пик, изборожденный белыми от снега трещинами, вздымается над густым ельником, точно седая голова над пышными зелеными брыжами[231]. А какой великолепный вид открывается во все стороны с вершины горы! На востоке виден округ Нюмедааль, на западе — весь Хардангер с его грандиозными ледниками, у подножия горы — извилистое ущелье Вестфьорддааля между озерами Мьос и Тинн, сам Дааль с его миниатюрными, словно игрушечными домиками и быстрым Мааном, который сверкающей змейкой вьется по изумрудно-зеленым равнинам.
Для восхождения на Геусту Жоэль уходил из-дому в пять часов утра, а возвращался к шести вечера. Сильвиус Хог и Гульда шли ему навстречу. Они поджидали его возле хижины паромщика. Сойдя с парома на берег и распрощавшись с туристами, Жоэль обменивался с встречающими сердечным рукопожатием, и они проводили втроем приятнейший вечер. Профессор все еще слегка прихрамывал, но никогда не жаловался. Похоже было, что он не слишком торопится выздоравливать или, иными словами, покидать гостеприимный кров фру Хансен.
А время бежало быстро. Сильвиус Хог сообщил в Христианию письмом, что останется в Даале еще на некоторое время. Слухи о его приключении в Рьюканфосе облетели всю страну. Газеты поведали о нем довольно красочно, а некоторые даже в драматических тонах. В результате на гостиницу обрушился целый поток писем, не говоря уж о газетах и журналах. И все их приходилось читать. И на все послания приходилось отвечать. Делать нечего, Сильвиус Хог и читал и отвечал, а в процессе этого обмена корреспонденцией имена Жоэля и Гульды обретали известность по всей Норвегии.
Однако пребывание в гостинице фру Хансен не могло затягиваться до бесконечности, а Сильвиус Хог все еще не определил, каким же образом вернуть долг признательности своим хозяевам. Со временем он начал понимать, что семья эта далеко не так счастлива, как ему показалось вначале. Нетерпение, с которым брат и сестра ежедневно ожидали почты из Христиании или из Бергена, их растерянность и даже печаль, когда они не находили в ней писем для себя, говорили о многом.
Наступило девятое июня. А о «Викене» по-прежнему никаких новостей. Он запаздывал уже на целых две недели против указанного срока! И ни одного письма от Оле! Ничего, что могло бы утешить исстрадавшуюся Гульду. Бедная девушка впала в отчаяние, и Сильвиус Хог часто видел следы слез на ее печальном личике, когда она входила к нему по утрам.
«Что же происходит? — думал он. — Они явно боятся какого-то несчастья, но скрывают это от меня. Неужели это семейная тайна, в которую не положено посвящать посторонних? Но разве я все еще посторонний? Нет, они так наверняка не считают. Что ж, как только я объявлю об отъезде, они, может быть, поймут, что их покидает искренний, настоящий друг».
И вот настал день, когда он сказал:
— Друзья мои, приближается время, когда я, к моему великому огорчению, должен буду с вами расстаться.
— Как, господин Сильвиус, уже?! — воскликнул Жоэль, не сумев совладать с волнением.
— Да, здесь, подле вас, время бежит незаметно! А ведь я в Даале уже семнадцать дней!
— Неужто?.. Семнадцать дней! — промолвила Гульда.
— Именно так, милое мое дитя, и отпуск мой подходит к концу. Я не хотел бы терять ни недели, если все же решу завершить мое путешествие, пройдя через Драммен и Конгсберг. И однако, если стортинг обязан вам тем, что ему не пришлось подыскивать на мое место нового депутата, то ни он, ни сам я не знаем, как отблагодарить…
— О, господин Сильвиус!.. — воскликнула девушка, пытаясь помешать ему говорить.
— Ну хорошо, хорошо, Гульда! Я понял, что мне запрещено говорить на эту тему, по крайней мере здесь…
— Ни здесь, ни где бы то ни было! — твердо заявила девушка.
— Пусть будет так! Здесь я себе не хозяин и вынужден подчиниться. Но вы и Жоэль должны непременно приехать ко мне в Христианию.
— К вам, господин Сильвиус?
— Да, ко мне, погостить в моем доме несколько дней, и, разумеется, вместе с фру Хансен.
— Но кто же займется гостиницей, если мы уедем? — спросил Жоэль.
— Когда летний сезон закончится, гостиница сможет и подождать. Итак, я твердо намерен приехать за вами в конце осени…
— Ах, господин Сильвиус, это будет очень трудно! — сказала девушка.
— Напротив, друзья мои, напротив, очень легко. И не вздумайте отказываться, я и слушать ничего не хочу. Я привезу вас к себе и поселю в самой красивой комнате, под присмотром моих старых слуг Кэт и Финка, вы будете жить там как мои дети, и тогда, быть может, скажете мне откровенно, что я могу сделать для вас.
— Что вы можете сделать для нас, господин Сильвиус?.. — откликнулся Жоэль, глядя на сестру.
— Да, братец!.. — сказала Гульда, поняв его намерение.
— Ну так вот, господин Сильвиус, вы могли бы оказать нам величайшую честь!
— Какую же?
— Если это не слишком нарушит ваши планы, присутствовать на свадьбе моей сестры Гульды.
— На ее свадьбе! — вскричал депутат. — Как, разве моя милая Гульда выходит замуж? И я еще ничего об этом не знаю?!
— Ах, господин Сильвиус! — грустно промолвила девушка, и глаза ее наполнились слезами.
— Так когда же свадьба?
— Когда Господу Богу будет угодно вернуть нам ее жениха Оле! — ответил Жоэль.
И Жоэль поведал всю историю Оле Кампа. Сильвиус Хог, глубоко взволнованный этим рассказом, слушал с напряженным вниманием. Теперь он знал все. Ему дали прочесть последнее письмо жениха, где тот извещал о скором приезде. Но Оле не вернулся. Какая же тоска, какие страхи должны были довлеть над всей семьей Хансен!
«А я-то воображал, что живу среди счастливых людей!» — думал Сильвиус Хог.
И однако, хорошенько поразмыслив, он решил, что брат и сестра напрасно отчаиваются, еще остается проблеск надежды. Их испуганное воображение удваивало количество пролетавших дней мая и июня, которые они считали и пересчитывали без конца.
Профессор представил им свои доводы, не ободряя впустую, а тщательно и серьезно обосновывая причины опоздания «Викена».
Но лицо его оставалось озабоченным: печаль Жоэля и Гульды глубоко тронула его.
— Вот что, дети мои, — начал он. — Сядьте-ка рядышком, и давайте потолкуем.
— Ох, ну что вы можете сказать нам?! — воскликнула девушка, не в силах совладать со своим горем.
— Я скажу только то, что думаю, — ответил профессор, — а именно: я выслушал рассказ Жоэля, и мне кажется, что беспокойство выходит за рамки разумного. Не хочу вселять в вас беспочвенные надежды, но твердо намереваюсь расставить все по своим местам.
— Увы, господин Сильвиус! — ответила Гульда. — Мой бедный Оле погиб вместе с «Викеном»… Я больше никогда его не увижу!
— Сестра, сестра! — взволнованно сказал Жоэль. — Прошу тебя, успокойся, дай господину Сильвиусу договорить…
— И главное, сохраним присутствие духа, дети мои! Итак, Оле должен был вернуться в Берген между пятнадцатым и двадцатым мая?
— Да, именно так сказано в его письме, — подтвердил Жоэль. — А у нас нынче уже девятое июня.
— И стало быть, опоздание «Викена» составляет двадцать дней против крайнего указанного срока. Согласен, это странно. Однако невозможно требовать от парусника такой же точности, как от парохода.
— То же самое я и твержу Гульде, как раз то же самое! — вскричал Жоэль.
— И вы совершенно правы, мой мальчик, — одобрил его Сильвиус Хог. — Кроме того, вполне возможно, что «Викен» — старое, тихоходное судно, как большинство рыбацких шхун, промышляющих у Ньюфаундленда, — не может развить большой скорости, особенно будучи тяжело нагруженным. С другой стороны, погода в эти последние несколько недель стояла прескверная. И может быть, «Викен» не вышел в открытое море в указанные дни. А тогда достаточно недельного опоздания, чтобы «Викен» не смог вернуться в срок, а вы не смогли получить от Оле новой весточки. То, что я говорю, есть результат серьезного анализа сложившегося положения. Кроме того, вы ведь не знаете: а вдруг «Викен» получил указание доставить свой груз в другой порт, — ведь спрос на рыбу то и дело меняется.
— Но тогда Оле написал бы об этом! — ответила Гульда, которая боялась довериться даже такой слабой надежде.
— Вероятно, он и написал, но в таком случае задержаться мог не «Викен», а почта вместе с кораблем из Америки. Предположим, их шхуна зашла в какой-нибудь американский порт, — тогда понятно, почему ни одно из его писем еще не прибыло в Европу.
— Из Америки… но почему, господин Сильвиус?
— Так иногда случается: стоит упустить хоть одно почтовое судно, как новости не скоро дойдут до ваших друзей… В любом случае, можно сделать очень простую вещь: запросить сведения у бергенских арматоров. Вы знакомы с кем-нибудь из них?
— Да, — ответил Жоэль. — Это господа братья Хелп.
— Как, компания «Хелп и сыновья»? — вскричал Сильвиус Хог.
— Да.
— Но я же отлично их знаю. Хелп-младший, как его называют, хотя он мне ровесник, — один из моих близких друзей. Мы часто ужинали вместе в Христиании. Братья Хелп, подумать только, дети мои! Разумеется, я узнаю у них все, что касается «Викена». Сегодня же напишу им, а если понадобится, и сам съезжу в Берген.
— О, как вы добры, господин Сильвиус! — воскликнули разом Гульда и Жоэль.
— Ну-ну, только не вздумайте меня благодарить, я категорически запрещаю! Разве я благодарил вас за то, что вы сделали там, в горах?.. Мне наконец подвернулся случай оказать такую мелкую услугу за свое спасение, а вы уже восторгаетесь мною!
— Но ведь вы собирались возвращаться в Христианию, — робко заметил Жоэль.
— Ну так что же, я поеду не туда, а в Берген, раз мне необходимо попасть в Берген!
— Значит, вы собираетесь покинуть нас, господин Сильвиус, — грустно сказала Гульда.
— Нет-нет, теперь я с вами ни за что не расстанусь, дорогая моя девочка! Я все-таки свободен в своих действиях и, пока не выясню, в чем тут дело, не уеду, разве что вы сами выставите меня за дверь…
— Ох, что вы говорите!
— Словом, я твердо намерен оставаться в Даале до возвращения Оле. Мне очень хочется познакомиться с женихом нашей милой Гульды. Он наверняка такой же славный парень, как Жоэль.
— О да, они похожи, как братья! — подтвердила Гульда.
— Так я и знал! — воскликнул профессор, чей жизнерадостный нрав быстро взял верх над грустными размышлениями.
— Нет, Оле похож только на Оле, господин Сильвиус, — возразил Жоэль, — ему не требуется походить на кого-нибудь, чтобы иметь благороднейшее сердце.
— Возможно, милый мой Жоэль, возможно, и ваши слова заставляют меня желать скорейшего знакомства с ним. О, я уверен, это произойдет в самом скором времени. Интуиция подсказывает мне, что «Викен» не задержится с возвращением.
— Да услышит вас Господь!
— А почему бы ему и не услышать меня?! У него слух тонкий. Я же непременно хочу присутствовать на свадьбе Гульды, коль скоро вы меня пригласили. А стортинг, я думаю, охотно предоставит мне несколько дополнительных недель отпуска. Ведь пришлось бы ему дать мне вечный отпуск, если бы я остался в Рьюканфосе, как, впрочем, того и заслуживал!
— Ах, господин Сильвиус, как хорошо и складно вы говорите, — сказал Жоэль, — и сколько добра делаете нам!
— О, не столько, сколько мне хотелось бы, друзья мои, ибо вам я обязан жизнью и пока еще не смог…
— Нет-нет, не надо больше о том случае.
— Напротив, надо! Разве это я сам, своими силами, вырвался из когтей Maristien?! Разве сам добрался до гостиницы Дааля? Разве сам вылечился, не прибегая к помощи эскулапов[232] с медицинского факультета? Нет! И предупреждаю вас, я упрям, как мул! Так что коли уж я решил повеселиться на свадьбе Гульды и Оле Кампа, клянусь Святым Олафом, я на ней повеселюсь!
Надежда — вещь замечательная. Можно ли было не проникнуться той уверенностью, которая исходила от Сильвиуса Хога?! И он убедился в успехе, увидев слабую улыбку, озарившую личико бедняжки Гульды. Как ей хотелось поверить ему!.. Как хотелось надеяться!..
И профессор решил подкрепить свои слова:
— Итак, не забывайте, время бежит быстро. Нужно начинать готовиться к свадьбе.
— Да мы уже три недели как готовимся к ней, господин Сильвиус, — ответила Гульда.
— Вот и прекрасно! Только не вздумайте бросать это на полпути!
— Бросать? — переспросил Жоэль. — Но у нас уже все готово.
— Да неужели? И юбка невесты, и корсаж с филигранными пуговицами, и пояс, и подвески?
— Даже подвески!
— И блестящая корона, которая увенчает мою маленькую Гульду и будет светиться, словно нимб?
— Да, господин Сильвиус.
— И приглашения уже разосланы?
— Да, все разосланы или сделаны устно, — отвечал Жоэль, — включая и самое важное для нас — ваше!
— И подружка невесты уже выбрана среди самых разумных девушек Телемарка?
— Да, среди самых разумных и самых красивых, — подтвердил молодой человек, — ведь это фрекен[79 - Фрекен — обращение к девушке в Скандинавских странах; употребляется также вместе с именем или фамилией.] Зигфрид Хельмбе из Бамбле.
— Нет, вы только послушайте, как он это сказал, славный мой мальчик! — заметил профессор. — И как он покраснел при этом! Ай-ай-ай! Уж не предстоит ли фрекен Зигфрид Хельмбе из Бамбле стать фру Жоэль Хансен из Дааля?
— Да, господин Сильвиус, — ответила Гульда. — Зигфрид — моя лучшая подруга.
— Стало быть, вас ждет еще одна свадьба! — воскликнул депутат. — И я уверен, что меня пригласят и на нее, а я и не подумаю отказаться! Нет, решительно, мне придется подать в отставку и покинуть стортинг, — ведь мне некогда будет там заседать! Итак, я выступлю свидетелем на вашей свадьбе, мой милый Жоэль, после того, как побываю им, с вашего разрешения, на бракосочетании вашей сестры. Да, ей-богу, вы делаете со мной все что хотите… а, вернее сказать, то, что я сам хочу. Обнимите-ка меня, милая Гульда! Вашу руку, мой мальчик! А теперь за дело: нужно написать моему другу Хелпу-младшему в Берген.
Брат с сестрою покинули комнату на первом этаже, в которой профессор, по его словам, обосновался прочно и надолго, и вернулись каждый к своим занятиям, хоть немного ободренные забрезжившей перед ними надеждой. Сильвиус Хог остался один.
— Бедная, несчастная девочка! — прошептал он. — Да, я заставил ее на миг позабыть о своем горе!.. Вселил в нее некоторую надежду!.. Но опоздание это действительно слишком затянулось, а море в такое время года не щадит никого!.. Что, если «Викен» погиб? Что, если Оле больше не вернется?!
И профессор взялся за письмо к бергенским арматорам. Он просил посвятить его в мельчайшие подробности всего, что касалось рыболовного рейса «Викена». Он осведомился о том, не могло ли какое-нибудь заранее обусловленное или непредвиденное обстоятельство изменить курс корабля и направить его в другой порт. Ему необходимо было возможно скорее узнать, как негоцианты и моряки в Бергене истолковывают эту задержку. И наконец, он просил своего друга Хелпа-младшего собрать о шхуне самые точные сведения и прислать ему с обратной почтой.
В этом настойчивом письме Сильвиус Хог разъяснял также, почему он интересуется молодым боцманом с «Викена», чем обязан его невесте и с какой радостью подал бы хоть ничтожную надежду детям фру Хансен.
Как только письмо было закончено, Жоэль отнес его на почту в Мел. Назавтра ему предстояло уйти по назначению и прибыть в Берген одиннадцатого июня. А значит, двенадцатого вечером или, самое позднее, тринадцатого утром господин Хелп-младший должен ответить.
Около трех дней ожидания! Какими же долгими показались они обитателям Дааля! И однако, благодаря успокаивающим словам и убедительным доводам профессору удалось несколько смягчить напряжение этих томительных дней. Сейчас, когда он узнал тайну Гульды, у них было о чем беседовать, и каким великим утешением для Жоэля и его сестры оказалась возможность без конца вспоминать пропавшего друга!
— Теперь я член вашей семьи! — повторял Сильвиус Хог. — Да-да, что-то вроде старого дядюшки, прибывшего, скажем, из Америки или откуда-нибудь еще.
И верно, он стал членом их семьи, и от него теперь ничего не скрывали.
Кстати, не прошло для профессора незамеченным и отношение обоих молодых людей к матери. Та сдержанность, которую фру Хансен неизменно проявляла в его присутствии, вряд ли объяснялась беспокойством о судьбе Оле Кампа. И он счел нужным обсудить это с Жоэлем. Но тот не знал, что ответить. Тогда Сильвиус Хог решил расспросить саму фру Хансен, но натолкнулся на такую неодолимую замкнутость, что счел разумным отступиться. Делать нечего, — быть может, будущее покажет, какие тайны скрывались за этим молчанием.
Как он и предвидел, ответ Хелпа-младшего пришел в Дааль тринадцатого июня. Жоэль еще на рассвете отправился навстречу почтальону и принес письмо в большой зал, где профессор сидел в обществе фру Хансен и ее дочери.
При виде письма все смолкли. Гульда смертельно побледнела, сердце у нее забилось так сильно, что она не смогла вымолвить ни слова и только сжала руку брата, взволнованного не меньше ее.
Сильвиус Хог распечатал письмо и прочел его вслух.
Но, к великому огорчению, ответ Хелпа-младшего содержал лишь самые общие сведения, и профессор не смог скрыть растерянности перед молодыми людьми, слушавшими его со слезами на глазах.
«Викен» действительно покинул Сен-Пьер и Микелон в даты, указанные Оле Кампом. Это было абсолютно достоверно, так свидетельствовали другие корабли, прибывшие в Берген за последнее время. Но они не встретили шхуну на обратном пути домой. Сами они претерпели жестокие штормы близ Исландии, однако им удалось спастись. А стало быть, и у «Викена» имелись шансы на благополучный исход. Возможно, он где-нибудь укрывался от бури. К тому же это было надежное, крепкое судно, с прекрасным опытным капитаном Фрикелем из Хаммерсфеста и бывалым экипажем, не раз с честью выходившим из беды. Но, разумеется, опоздание шхуны внушало тревогу, и, если оно затянется, придется, как ни прискорбно, признать, что «Викен» затонул вместе со всем своим грузом и экипажем.
Далее Хелп-младший выражал сожаление, что не может сообщить добрых вестей о молодом родственнике Хансенов. Он в самых лестных выражениях писал об Оле Кампе, вполне достойном того участия, какое принимал в его судьбе Сильвиус.
Письмо заканчивалось уверениями Хелпа-младшего в крайнем расположении к профессору и самых добрых чувствах к его близким. И наконец, он обещал незамедлительно сообщать своему другу все новости о «Викене», буде тот объявится в каком-либо из норвежских портов.
Бедная Гульда, трепеща, почти теряя сознание, слушала Сильвиуса Хога, читавшего это письмо; когда он кончил, она зарыдала.
Жоэль сидел молча, скрестив руки на груди и не осмеливаясь даже взглянуть на сестру.
Фру Хансен, по окончании чтения, тоже не промолвив ни слова, удалилась к себе в комнату. Чувствовалось, что она ждала этого несчастья, как, вероятно, готовилась и ко многим другим.
Когда она вышла, профессор знаком подозвал к себе брата и сестру. Он хотел еще и еще говорить об Оле Кампе, находя все новые объяснения его отсутствию, и отыскивал их с убежденностью, по меньшей мере странной после письма Хелпа-младшего. «Нет, никакой беды еще не произошло… у него предчувствие… нельзя терять надежды… он уверен. Разве не приходилось им слышать о еще более продолжительных задержках кораблей, плавающих в суровых северных морях от Норвегии до Ньюфаундленда? Прочь сомнения и страх! Разве «Викен» не крепкая шхуна с опытным капитаном и надежным экипажем и, следовательно, имеющая куда больше шансов на благополучное возвращение, чем другие суда, прибывшие в порт? Несомненно, это так, и не иначе!»
— Будем же надеяться, дети мои! — заключил он. — Надеяться и ждать! Предположим, что «Викен» потерпел крушение между Исландией и Ньюфаундлендом: тогда почему же многочисленные суда, что возвращаются тем же курсом в Европу, не обнаружили его обломков? Но ведь они их не обнаружили! Ни один не был найден в тех местах, хотя по окончании рыболовного сезона там проходит великое множество шхун. Но, разумеется, нужно действовать, попытаться раздобыть более точные сведения. Если в течение этой недели мы не получим вестей от «Викена» или самого Оле, я съезжу в Христианию, обращусь в Министерство морского флота и организую поиски судна, которые, я уверен, приведут к самым благоприятным результатам.
Хотя профессор и говорил весьма убедительно, Жоэль и Гульда ясно почувствовали, что в словах его недостает той уверенности, какая отличала их до получения бергенского письма — письма, не оставившего им ни искры надежды. Теперь Сильвиус Хог уже остерегался упоминать о близкой свадьбе Гульды и Оле Кампа. И однако, он твердил с неослабевающим оптимизмом:
— Нет! Это невозможно! Оле больше не вернется в дом фру Хансен? Оле не женится на Гульде? Никогда, никогда я не поверю в такое несчастье!
Подобная убежденность была типичной чертой Сильвиуса Хога. Он черпал ее в энергии своего характера, в природной своей силе, в несокрушимом жизнелюбии. Но как заставить других проникнуться ею, как ободрить тех, кого так больно задевала судьба «Викена»?!
Прошло еще несколько дней. Сильвиус Хог окончательно поправился и начал совершать долгие прогулки в окрестностях Дааля. Он уводил с собою Гульду и ее брата, стараясь не оставлять их наедине с грустными мыслями. Однажды все трое прошли пешком вверх по долине Вестфьорддааля, одолев почти половину пути до водопадов Рьюкана. На следующий день они спустились вниз в направлении Мела и озера Тинн. Им случилось даже отсутствовать целые сутки, когда очередная экскурсия привела их в Бамбле, где профессор познакомился с фермером Хельмбе и его дочерью Зигфрид. Можете себе представить, как радостно та встретила свою бедную Гульду и сколько теплых слов нашла для ее утешения!
Тем временем Сильвиус Хог подал своим славным хозяевам слабую надежду. Он написал в Министерство морского флота в Христиании, и теперь правительство также занялось судьбою «Викена». Корабль непременно отыщут! Оле наверняка найдется! Его нужно ждать со дня на день. И свадьба будет сыграна, хотя и с полуторамесячным опозданием! Добряк Сильвиус высказывал такую неколебимую уверенность, что она действовала на его слушателей куда сильнее самих аргументов.
Визит в семью Хельмбе немного утешил детей фру Хансен, — они вернулись домой гораздо более спокойными, нежели раньше.
Настало пятнадцатое июня. «Викен» запаздывал уже на целый месяц. Для такого сравнительно короткого перехода — от Ньюфаундленда до норвежского побережья — подобная задержка выглядела и в самом деле чрезмерной даже для парусника.
Гульда умирала от горя. Брат уже не находил слов для ее утешения. При виде этих двух несчастных, впавших в беспросветное отчаяние, профессор тщетно силился выполнить задачу, которую поставил перед собою: сохранить в их душах хоть искру надежды. Гульда и Жоэль переступали порог дома лишь затем, чтобы поглядеть в сторону Мела или выйти на дорогу к Рьюканфосу. Оле Камп должен был приехать из Бергена, но мог появиться и со стороны Христиании, если бы «Викен» изменил курс. Скрип повозки, раздавшийся из-за леса, отдаленный крик, чей-нибудь силуэт[233] на повороте дороги — все заставляло взволнованно трепетать их сердца, но, увы, напрасно! Со своей стороны, жители Дааля тоже были настороже, ходили встречать почтальона вверх и вниз по течению Маана. Все прониклись горячим участием к этой семье, столь любимой в их крае, жалели беднягу Оле, — ведь он был почти коренным жителем Телемарка! А из Бергена и Христиании по-прежнему ни одного письма с вестями о пропавшем моряке!
Шестнадцатого июня — все еще ничего. «Сильвиусу Хогу не сиделось на месте. Он понял, что должен действовать самолично. И объявил, что, если письмо не придет и завтра, он отправится в Христианию и убедится на месте, действительно ли проводились поиски. Конечно, при этом ему придется расстаться с Гульдой и Жоэлем, но поездка необходима, и, как только он предпримет все нужные шаги, тотчас вернется.
Семнадцатого июня бoльшая часть дня — самого, быть может, грустного из всех дней ожидания — прошла в крайнем унынии. Сильвиусу Хогу никак не удавалось завязать беседу, не находилось ни ободряющих слов, ни удачных мыслей. Все, что он мог сказать, было уже говорено-переговорено! А бесплодное ожидание сводило на нет все его прежние аргументы[234].
— Завтра утром я отправлюсь в Христианию! — решительно сказал он. — Жоэль, раздобудьте-ка мне повозку. Вы проводите меня до Мела и вернетесь обратно в Дааль.
— Хорошо, господин Сильвиус, — ответил тот. — Но разве вы не хотите, чтобы я довез вас до места?
Профессор отрицательно качнул головой, указав ему взглядом на Гульду, которую не хотел лишать общества брата.
В этот момент на дороге, ведущей в Мел, послышался еле различимый шум. Все прислушались. Вскоре сомнения отпали: то был шум повозки, которая мчалась в сторону Дааля. Кто же это ехал — какой-нибудь путешественник, желающий заночевать в гостинице? Вряд ли, — туристы редко прибывали сюда в столь поздний час.
Гульда, дрожа всем телом, вскочила с места. Жоэль бросился к двери, распахнул ее и всмотрелся.
Шум приближался. Да, это и впрямь был топот лошадиных копыт и скрип колес. Но жестокий порыв ветра заставил Жоэля прикрыть дверь.
Сильвиус Хог нервно шагал взад-вперед по залу. Брат и сестра сидели рядом, замерев в ожидании.
Сейчас повозка должна была находиться не более чем в двадцати метрах от дома. Замедлит ли она ход? Или проедет мимо?
Сердца присутствующих сильно забились.
Повозка остановилась. Послышался чей-то голос, звали хозяев. Но это не был голос Оле Кампа.
Раздался стук в дверь.
Жоэль отворил ее.
На пороге стоял незнакомый человек.
— Господин Сильвиус Хог? — спросил он.
— Это я, — ответил профессор, выступив вперед. — Кто вы, друг мой?
— Нарочный из Министерства морского флота Христиании.
— Вы привезли письмо для меня?
— Да, вот оно.
И человек вынул большой конверт с печатями министерства.
У Гульды подкосились ноги. Жоэль подхватил ее и усадил на скамеечку. Ни тот, ни другая не осмеливались просить Сильвиуса Хога поскорее распечатать письмо.
Наконец он вскрыл его и прочел следующее:
Не дочитав письмо, Сильвиус Хог извлек из конверта документ, о котором шла речь, — листок бумаги, который он недоуменно повертел в руках.
Это был лотерейный билет за номером 9672.
На обороте билета было нацарапано несколько строчек:
Так вот в чем заключался секрет молодого моряка! Вот на что он уповал, надеясь подарить состояние своей невесте! Лотерейный билет, купленный незадолго до отъезда… В момент кораблекрушения он запечатал его в бутылку и бросил в море, посылая любимой последнее «прощай!».
На этот раз даже Сильвиус Хог поник в отчаянии. Он молча переводил взгляд с билета на письмо и обратно. Что тут говорить?! Можно ли теперь сомневаться в катастрофе, постигшей «Викен», и в гибели всех, кто находился на его борту?!
Пока Сильвиус Хог читал письмо, Гульда вся сжалась и словно окаменела в тоске. Но, услышав последние слова Оле, запечатленные на билете, она без чувств упала на руки Жоэля. Девушку перенесли в комнату, и фру Хансен привела ее в себя. Но Гульда захотела остаться одна и теперь, стоя на коленях у постели, молилась за душу погибшего Оле Кампа.
Фру Хансен вернулась в зал. Сперва она направилась к профессору, как бы желая что-то сказать ему, но потом, видимо передумав, скрылась в своей комнате.
Жоэль, выйдя от сестры, тотчас покинул дом. Он задыхался там, куда ворвались, казалось, все злые ветры земли. Ему требовался горный воздух, горный ураган, и весь остаток ночи он прошагал по берегу Маана.
Сильвиус Хог остался в одиночестве. Сраженный зловещей новостью, он тем не менее очень скоро обрел привычную энергию. Пройдясь несколько раз по залу, он прислушался, не зовет ли Гульда. Но в ее комнате стояла тишина; тогда профессор присел к столу, и мысли его приняли иное направление.
«Как?! — говорил он себе. — Неужто девушка больше никогда не увидит своего жениха! Неужто возможно такое страшное горе! Нет, нет! Вся моя душа восстает против этого! Предположим, «Викен» действительно затонул, но разве это непреложно доказывает гибель Оле? Я не могу поверить! При любом кораблекрушении одно только время может показать, все ли погибли. Да, я не верю в несчастье, я обязан не верить в него, даже если Гульда, Жоэль и все остальные не разделят со мною мои сомнения. «Викен» затонул… Но разве не могли остаться от него обломки на волнах, — ведь осталась же невредимой бутылка, в которую бедняга Оле вложил свое последнее напутствие невесте и последнее свое достояние».
И Сильвиус Хог еще и еще раз оглядывал, вертел, щупал и изучал клочок бумаги, на котором несчастный юноша строил надежды на благополучие.
Желая разглядеть его внимательнее, профессор встал, прислушался, не зовет ли Гульда мать или брата, и, ничего не услышав, вошел к себе в комнату.
Билет принадлежал к так называемой Школьной лотерее Христиании, в ту пору весьма популярной в Норвегии. Главный выигрыш составлял сто тысяч марок, что равняется ста тысячам франков. Общая стоимость остальных выигрышей — девяносто тысяч марок. Число билетов достигало одного миллиона, и в настоящее время все они были распроданы.
На билете Оле Кампа стоял номер 9672. Но, увы, вне зависимости от того, проиграет или выиграет номер, на который делалась ставка, через двадцать восемь дней, то есть к розыгрышу пятнадцатого июля, молодого моряка здесь уже не будет. И, согласно последней воле жениха, Гульде предстояло занять его место и откликнуться в случае успеха.
Поднеся билет к стоящему на полу канделябру, Сильвиус Хог внимательно вчитывался в строки, набросанные на оборотной стороне, словно искал в них другой, тайный смысл.
Они были написаны чернилами, твердым почерком, свидетельствующим о том, что рука Оле при этом не дрожала. Значит, в момент крушения «Викена» молодой боцман сохранял хладнокровие. Следовательно, он находился в таких условиях, когда мог бы воспользоваться какими-нибудь средствами к спасению, — схватиться, скажем, за обломок рангоута, за оторванный планшир, если только все это не кануло в ту же пучину, где сгинула шхуна.
Чаще всего подобные документы, подобранные в море, более или менее точно указывают, в каком районе судно потерпело бедствие. Здесь же не значилась ни широта, ни долгота, ничего, что говорило бы, близ каких берегов или островов затонула шхуна. Отсюда вывод: ни капитан, ни члены экипажа не знали местонахождения «Викена». Наверняка он был сбит с курса одним из тех яростных штормов, коим невозможно противостоять, а постоянно затянутое тучами небо не позволило определить положение корабля по солнцу. И стало быть, являлось опасение, что никому и никогда не удастся узнать, в какой точке северной Атлантики, далеко или близко от Ньюфаундленда или Исландии, морская бездна поглотила злосчастных моряков.
И это обстоятельство отнимало последнюю надежду даже у того, кто упорно противился отчаянию.
В самом деле, укажи записка хотя бы туманный намек на координаты[235] судна, можно было бы предпринять поиски, послать спасательное судно к месту кораблекрушения и отыскать обломки, позволяющие определить их принадлежность «Викену». И кто знает, не удалось ли одному или нескольким членам экипажа добраться до арктического континента, где они сейчас терпят лишения, не имея возможности достичь родных берегов?
Вот какое предположение зародилось у Силъвиуса Хога, но вряд ли оно порадовало бы Гульду и Жоэля; профессор и сам поостерегся бы делиться с ними такой догадкой, ибо, не сбудься она, их постигло бы еще более мучительное разочарование.
«Однако, — раздумывал он, — если записка не содержит никаких полезных указаний, то известно, по крайней мере, в каком районе была подобрана бутылка. В письме из Христиании об этом не говорится, но в министерстве-то должны знать. Разве нельзя использовать подобные сведения для дальнейших поисков? Разве нельзя, приняв во внимание направление морских течений и пассатов[236], в соответствии с примерной датой кораблекрушения, рассчитать… Нет, я должен потребовать новых поисков, и притом спешных, как ни мало у нас шансов на успех. И разумеется, я не брошу бедняжку Гульду. Пока мы не получим неопровержимых доказательств гибели ее жениха, я в нее не поверю».
Так рассуждал Сильвиус Хог, решив одновременно, что не станет никого посвящать в свои дальнейшие действия и в те поиски, которые он благодаря своему влиянию надеялся продолжить. Вот почему ни Гульда, ни ее брат не узнали о том, что профессор опять написал в Христианию. Кроме того, он отложил свой завтрашний отъезд на неопределенное время, а вернее сказать, на несколько дней, по истечении которых собирался отправиться в Берген. Там он хотел разузнать у господ Хелп все имеющее отношение к «Викену», посоветоваться с наиболее опытными моряками и разработать план дальнейших поисков.
А тем временем сведения, полученные Министерством морского флота, просочились сперва в прессу Христиании, затем во все прочие газеты Норвегии и Швеции, а за ними следом и в европейские издания; они подробно описывали лотерейный билет, превратившийся в свидетельство катастрофы. Этот последний привет жениха невесте тронул души читателей, и общественное мнение прониклось к Оле и Гульде искренним сочувствием.
Первым опубликовала историю «Викена» старейшая норвежская газета «Morgen Blad». За нею остальные тридцать семь газет, выходившие в то время в стране, также поведали ее своим читателям в самых трогательных выражениях. «Morgen Blad» поместила на своих страницах картинку, изображающую кораблекрушение. На ней «Викен», растерзанный бурей, с изодранными в клочья парусами, со сломанными мачтами, погружался в морскую пучину. Стоящий на палубе Оле бросал в волны бутылку с запиской и, с последней мыслью о Гульде, поручал свою душу Господу. Сбоку, в аллегорической дали, окутанной легкой дымкой, прибрежная волна выносила бутылку на берег, прямо к ногам юной безутешной невесты. Все вместе было заключено в виньетку[237] лотерейного билета, чей номер красовался сверху на видном месте. Картинка эта, при всей своей наивности, имела громадный успех в здешних краях, где до сих пор верили в легенды об ундинах[238] и валькириях[239].
Затем история Оле и Гульды, обрастающая на ходу подробностями и комментариями, дошла до Франции, Англии и Соединенных Штатов Америки. Журналисты и иллюстраторы не жалели на нее перьев и красок. Юная норвежка из Дааля, сама того не ведая, разбудила и взволновала общественное мнение. Бедная девушка и заподозрить не могла, что сделалась знаменитостью. Впрочем, даже это не смогло бы отвлечь ее от скорби, в которую она была погружена.
И нужно ли удивляться результату подобной шумихи на обоих материках — результату вполне объяснимому, если принять во внимание тот факт, что человеческая натура весьма охотно идет навстречу всему таинственному и сверхъестественному? Лотерейный билет номер 9672, подобранный в море при трагических обстоятельствах и столь необычным образом спасенный из волн, не мог не оказаться счастливым. Уж не ему ли было предназначено выиграть главный приз в сто тысяч марок?! Не он ли стоил целого состояния — того состояния, на которое так горячо уповал Оле Камп?!
Вот почему не приходится удивляться, что со всех концов страны в Дааль посыпались предложения купить билет, если Гульда Хан-сен согласится продать его. Сперва суммы, предлагаемые за билет, были вполне скромны, но вскоре они стали увеличиваться день ото дня. И ясно было, что по мере приближения дня розыгрыша цена билета будет только возрастать.
Предложения о продаже поступали не только от жителей скандинавских стран, охотно верящих в сверхъестественные силы, но даже из-за границы, в первую очередь из Франции. За ними последовали флегматичные британцы и даже американцы, хотя они, как известно, не любят выбрасывать свои доллары на разные фантазии. Некоторые письма были адресованы прямо в Дааль. Газеты не преминули опубликовать размеры денежных сумм, предлагаемых семье Хансен. Все это напоминало маленькую биржу, чей курс акций постоянно менялся, — правда, только в сторону повышения.
Таким образом, цена за билет достигла многих сотен марок при том, что у него был всего один шанс на миллион получить главный выигрыш. Бессмысленно было рассчитывать на успех, но здравомыслие и суеверия — вещи несовместимые. И разумеется, суеверия брали верх над рассудком, вселяя в души людей сверхрадужные, почти несбыточные надежды.
Так оно на самом деле и получилось. Спустя неделю газеты сообщили, что цена билета поднялась до тысячи, потом до полутора тысяч и затем перешагнула за две тысячи марок. Один англичанин из Манчестера предложил за него целых сто фунтов стерлингов, то есть две с половиной тысячи марок. А некий американец из Бостона увеличил ставку, объявив, что готов купить билет номер 9672Школьной лотереи Христиании за тысячу долларов, иными словами, почти за пять тысяч франков.
Само собой разумеется, что Гульду никак не волновал ажиотаж публики. Она даже не читала писем по поводу билета, приходящих в Дааль. Однако профессор счел нужным ознакомить ее с предложениями о продаже, поскольку Оле Камп завещал билет номер 9672 именно ей.
Но Гульда наотрез отказалась продать билет: ведь это было последнее письмо ее жениха.
Только не следует думать, что бедная девушка сделала это, надеясь получить какой-нибудь выигрыш в лотерее. Отнюдь нет! Она видела в билете лишь последнее воспоминание об Оле, которое собиралась благоговейно хранить. Ей и в голову не приходило уповать на богатство, раз Оле не мог разделить его с нею. Что может быть трогательнее и печальнее, нежели это поклонение листку бумаги — памяти об ушедшем навсегда!
И конечно, ставя Гульду в известность о различных выгодных предложениях, ни Сильвиус, ни Жоэль не собирались оказывать на нее давление. Она должна была следовать только велению своего сердца. И читатель уже знает, что оно подсказало ей.
Впрочем, Жоэль всецело одобрял поступок сестры. Билет Оле Кампа не должен попасть в чужие руки, хотя бы за него предлагали золотые горы!
Профессор, со своей стороны, не просто похвалил поступок Гульды, — он поздравил ее с отказом вступать в торги. Да и можно ли было представить себе, как билет продается и перепродается, переходя из рук в руки и делаясь вульгарной разменной монетой, вплоть до того момента, когда тираж лотереи превратит его, что вполне вероятно, в никчемный клочок бумаги?!
Сильвиус Хог пошел еще дальше. Уж не был ли и сам он чуточку суеверен? Нет, конечно! Но появись вдруг здесь Оле Камп, профессор наверняка дал бы ему следующий совет:
«Храните этот билет, мой мальчик, храните! Сперва Бог спас от гибели его, затем вас! И, кто знает… кто знает… Нет, нужно подождать!»
Если уж Сильвиус Хог, профессор законоведения и депутат стортинга, рассуждал таким образом, можно ли было удивляться лихорадке, овладевшей всеми остальными? Конечно нет: теперь выигрыш билета № 9672 ни для кого не стал бы неожиданностью.
Итак, решительно все обитатели гостиницы согласились с благородным решением девушки — все, кроме ее матери.
Действительно, фру Хансен непрестанными скрытыми намеками осуждала дочь, особенно в ее отсутствие, причиняя Жоэлю острую душевную боль: он боялся, что мать скоро перейдет от намеков к прямым укорам и начнет, втайне от него, принуждать Гульду согласиться на сделанные предложения.
— Пять тысяч марок за какой-то билет! — твердила она. — Целых пять тысяч!
Фру Хансен явно не понимала и не желала понимать, какие благородные чувства привели ее дочь к отказу. Она видела только одно: огромную сумму в пять тысяч марок. Стоило Гульде сказать слово — и это богатство будет принадлежать им. Будучи типичной норвежкой, фру Хансен тем не менее не питала никаких суеверных мыслей по поводу билета. И ее холодный рациональный ум не мог примириться с тем, что кто-то готов пожертвовать пятью тысячами марок ради ничтожной, миллионной доли шансов выиграть сто.
Очевидно, если рассуждать здраво, отбросить предрассудки и взглянуть правде в глаза, поступок этот, при столь рискованных обстоятельствах, выглядел бессмысленным и неразумным. Но, повторяем, лотерейный билет являлся для Гульды не залогом выигрыша, а последним письмом Оле Кампа, и, расстанься она с ним, сердце ее разбилось бы от горя.
А фру Хансен все более явно осуждала поведение дочери. Чувствовалось, как в ней нарастает скрытое раздражение, и приходилось опасаться, что наступит день, когда она попытается принудить Гульду пересмотреть свое решение. Она уже не раз толковала об этом с Жоэлем, который, разумеется, неизменно и безоговорочно принимал сторону сестры.
Сильвиус Хог был, конечно, в курсе происходящего. Он понимал, что все это усугубляет горе девушки, и сострадал ей всей душой.
Жоэль иногда делился с ним своими переживаниями.
— Ну разве моя сестра не права, отказываясь продавать билет? — говорил он. — И разве я не прав, одобряя ее?
— Без сомнения, правы, мой мальчик! — отвечал Сильвиус Хог. — Разумеется, с математической точки зрения, ваша матушка рассуждает куда как разумно. Но не все в этом мире измеряется математическими расчетами, — они не имеют ничего общего с чувствами.
В продолжение двух недель Гульде требовался постоянный уход. Она была так подавлена горем, что здоровье ее внушало серьезные опасения. Хорошо, что в присмотре за нею не было недостатка. По просьбе Сильвиуса Хога его друг, знаменитый доктор Рек, приехал в Дааль для консультации. Осмотрев юную больную, он предписал ей лишь физический и душевный покой, если таковой возможен. Но единственным средством исцеления для Гульды стало бы возвращение Оле, а этим средством располагал один лишь Господь Бог. Профессор не переставал утешать девушку и внушать ей надежду на благополучный исход. Ибо, как это ни покажется странным, Сильвиус Хог все еще не отчаивался!
С момента появления билета в Даале прошло тринадцать дней. Наступило тридцатое июня. Еще две недели, и в одном из просторных общественных залов Христиании с большой помпой пройдет тираж Школьной лотереи.
И как раз утром тридцатого июня депутат получил новое письмо из Министерства морского флота. То был ответ на вторичную настойчивую просьбу о поисках «Викена». Письмо уполномочивало его связаться с морским ведомством в Бергене. Более того: в нем содержалось разрешение организовать немедленный поиск судна при финансовой поддержке правительства.
Профессор не посвятил в свои намерения ни Жоэля, ни Гульду. Он просто объявил им о своем отъезде под предлогом неотложных дел, которые задержат его всего на несколько дней.
— Ах, господин Сильвиус, не покидайте нас! — молила его девушка.
— Покинуть вас!.. Вас, которые стали мне детьми! Да разве это возможно! — отвечал он.
Жоэль предложил профессору проводить его. Но Сильвиус Хог, не желая, чтобы хозяева заподозрили, что он едет в Берген, позволил сопровождать себя только до Мела. Вдобавок негоже было оставлять больную наедине с матерью. Проведя несколько дней в постели, она теперь начала вставать, но была еще крайне слаба и не выходила из комнаты; брат боялся надолго разлучаться с нею.
В одиннадцать часов повозка уже ожидала профессора у дверей гостиницы. Попрощавшись с Гульдой, он уселся рядом с Жоэлем, и вскоре раскидистые березы, росшие у берега за поворотом дороги, скрыли их от глаз провожающих.
В тот же вечер юноша вернулся обратно в Дааль.
Итак, Сильвиус Хог отправился в Берген. Его природное упорство и энергичный характер, покачнувшиеся было от минутного отчаяния, быстро взяли над ним верх. Он отказывался верить в гибель Оле Кампа и мириться с тем, что Гульда никогда больше не увидит своего жениха. Нет! Он не поверит такому до тех пор, пока не получит неопровержимых доказательств обратного. Это было, как говорится, «сильнее его».
Но разве располагал он хоть каким-нибудь доводом, на котором мог бы строить планы своих действий в Бергене? Впрочем, один такой довод нашелся, правда, довольно шаткий.
Он знал, в какой день Оле Камп бросил в море бутылку с билетом, а также какого числа и в каком районе она была найдена. Об этом сообщалось в письме Министерства морского флота — оно-то и побудило его на срочную поездку в Берген, где профессор намеревался войти в сношения с торговым домом Хелпов и наиболее опытными местными мореходами. Быть может, эти сведения помогут направить поиски «Викена» по верному пути.
Поездка прошла без всяких задержек. Прибыв в Мел, Сильвиус Хог отослал обратно Жоэля с повозкой, а сам сел на одно из тех легких суденышек, что переправляют путешественников через озеро Тинн. Добравшись до Тиннусета, профессор, вместо того чтобы направиться к югу, то есть в сторону Бамбле, нанял другую повозку и поехал самой короткой дорогой Хардангера к заливу, носящему то же имя. Там он пересел на маленький пароходик «Рун», доставивший его к нижней оконечности мыса, затем преодолел множество извилистых фьордов с малыми и большими островами, коими усеяна вся прибрежная полоса Норвегии, и наконец второго июля высадился в Бергене.
Этот старинный город, омываемый водами двух фьордов — Сонь и Хардангера, — раскинулся в живописнейшей местности, которую можно было бы принять за Швейцарию, если бы вокруг последней плескались волны Средиземного моря. Величественная ясеневая аллея ведет от гавани к предместьям Бергена. Высокие остроконечные крыши сверкают белизною, напоминающей арабские селения; все эти дома расположены на территории, имеющей форму неправильного треугольника; здесь-то и обитают тридцать тысяч бергенцев. Церкви и соборы города воздвигнуты в двенадцатом веке. Готические стрелы кафедрального собора еще издалека указывают мореплавателям путь в гавань. Город считается коммерческой столицей Норвегии, хотя и лежит вдалеке от главных торговых путей и еще дальше от двух других городов, которые, с политической точки зрения, занимают первые места в королевстве, — Христиании и Тронтхейма.
При других обстоятельствах профессор не преминул бы изучить этот окружной центр, имеющий вид скорее голландского, нежели норвежского города и внешне, и по образу жизни. Знакомство с Бергеном входило в программу его путешествия по стране. Но со времени приключения у Maristien и приезда в Дааль программа эта претерпела значительные изменения, Теперь Сильвиус Хог не был больше депутатом-туристом, изучающим достопримечательности Норвегии, ее политическую и торговую жизнь. Он стал гостем семьи Хансен, обязанным жизнью Гульде и Жоэлю, и их интересы вышли для него на первый план. Этот должник хотел во что бы то ни стало расплатиться с ними. «Притом, сколько бы я ни сделал для них, — думал он, — все будет мало».
Прибыв в Берген на «Руне», Сильвиус Хог высадился в порту на, причал рыбного рынка и тотчас направился в квартал Тиске-Бодрен, где жил Хелп-младший.
Как и водится, лил дождь: в Бергене он идет триста шестьдесят дней в году. Но трудно найти более уютное и надежное укрытие от непогоды, чем гостеприимный дом Хелпа-младшего. Что же до встречи гостя, то нигде Сильвиусу Хогу не оказали бы более теплого, сердечного и радостного приема. Его друг завладел им, как драгоценнейшей посылкой, которую получили издалека на хранение, берегут как зеницу ока и выдадут лишь в обмен на тщательно составленную и заверенную квитанцию.
Сильвиус Хог в первую же минуту сообщил Хелпу-младшему о цели своего приезда. Он заговорил с ним о «Викене», спросил, не было ли новостей со времени его последнего письма и вправду ли местные моряки считают корабль безвозвратно погибшим. Он осведомился, не заставила ли эта катастрофа, повергшая в траур многие бергенские семьи, предпринять поиски силами местных морских властей.
— Но где же искать шхуну, — ответил Хелп-младший, — если нам неизвестен район кораблекрушения?
— Вы правы, дорогой Хелп, но именно потому, что он неизвестен, нужно постараться определить его.
— Каким же образом?
— Вот именно, каким! Мы не знаем, где затонул «Викен», но нам, по крайней мере, известно, в каком месте датское судно подобрало бутылку. А ведь это уже кое-что, и пренебрегать такими сведениями не следует.
— Что же это за место?
— А вот послушайте, дорогой Хелп!
И Сильвиус Хог сообщил другу сведения, полученные им из Христиании, добавив, что Министерство морского флота предоставило ему все полномочия для организации поисков.
Бутылка, заключавшая в себе лотерейный билет Оле Кампа, была найдена третьего июня бригом «Кристиан», находившимся под командованием капитана Моссельмана из Эльсинора, в двухстах милях к юго-западу от Исландии, при юго-восточном ветре.
Капитан тотчас, как и положено, ознакомился с документом, чтобы оказать немедленную помощь оставшимся в живых матросам с «Викена». Но в строчках, написанных на оборотной стороне билета, не содержалось никаких указаний о районе бедствия, и «Кристиан» не смог отправиться на место гибели шхуны.
Капитан Моссельман оказался честным человеком. Другой, менее совестливый, припрятал бы билет для себя. Он же думал об одном: как доставить его по адресу, едва корабль прибудет в порт. «Гульде Хансен, в Дааль» — этого было вполне достаточно, большего и не требовалось.
Однако, попав в Копенгаген, капитан Моссельман решил, что лучше передать документ датским властям, чем сразу посылать его той, кому он адресован. Это будет надежнее и правильнее. Так он и поступил, а Министерство морского флота Дании тотчас переслало его в Христианию.
К тому времени были получены первые письма Сильвиуса Хога с запросом по поводу «Викена». Его пристальный интерес к семье Хансен был общеизвестен. И поскольку профессор собирался пробыть в Даале еще некоторое время, документ, найденный датским капитаном, был отослан именно туда, для передачи Гульде Хансен.
С той поры история с билетом неослабно возбуждала общественное мнение; о ней не забывали благодаря трогательным подробностям, публикуемым на страницах газет обоих континентов.
Вот вкратце то, что Сильвиус Хог сообщил своему другу Хелпу-младшему, который выслушал его с живейшим интересом, не прерывая; под конец профессор добавил:
— Итак, мы располагаем одним точным указанием: документ был найден в двухстах милях к юго-западу от Исландии третьего июня, иначе говоря, месяц спустя после отплытия «Викена» в Европу.
— И больше вам ничего не известно?
— Нет, дорогой Хелп. Но нельзя ли мне потолковать с самыми опытными мореходами Бергена, что много плавали в тех местах и знают направления ветров и, главное, течений: быть может, они помогли бы определить, откуда приплыла бутылка? Тогда можно было бы хоть приблизительно рассчитать скорость течения и, приняв во внимание истекшее время, установить, где именно Оле Камп бросил ее в море, то есть где именно шхуна потерпела крушение.
Но Хелп-младший неодобрительно покачал головой. Основывать попытку поиска на столь туманных сведениях, которые могло исказить множество привходящих обстоятельств, значило обречь все усилия на верный провал. Арматор был человеком холодного и практического ума, вот почему он счел своим долгом поделиться сомнениями с Сильвиусом Хогом.
— Согласен, друг мой! — ответил тот. — Но даже если мы раздобудем только косвенные сведения, это еще не причина, чтобы бросить поиски. Я намерен предпринять все возможное и невозможное для этих несчастных людей, которым обязан жизнью. Да-да, я без колебаний отдал бы все, что имею, лишь бы разыскать Оле Кампа и вернуть его невесте Гульде Хансен.
И Сильвиус Хог подробно рассказал о своем приключении в Рьюканфосе. Он описал, как бесстрашный Жоэль и его сестра рисковали своей жизнью, чтобы прийти к нему на помощь, и добавил, что без их вмешательства он сейчас не имел бы удовольствия беседовать со своим другом.
Хелп, как мы уже сказали, отнюдь не был склонен тешиться иллюзиями, однако согласился, коль скоро речь зашла о таком гуманном акте, что необходимо испробовать все, даже самые безнадежные, средства спасения. Вот почему он в конце концов одобрил план друга.
— Сильвиус, — сказал он, — я помогу вам всем, что в моих силах. Да, вы совершенно правы! Не следует пренебрегать ни малейшей возможностью отыскать потерпевших бедствие на «Викене», в том числе и этого славного Оле Кампа, чья невеста спасла вам жизнь!
— Разумеется, не следует, Хелп, — отвечал профессор, — пусть даже у нас будет один шанс из миллиона на успех!
— Итак, я сегодня же соберу у себя в кабинете самых опытных моряков Бергена. Я обращусь ко всем, кто плавал или плавает поныне в морях близ Исландии и Ньюфаундленда. Послушаем, что они посоветуют нам…
— И мы последуем их совету! — ответил депутат со свойственным ему воодушевлением, столь заразительным для его собеседников. — Правительство готово оказывать нам всестороннюю поддержку. Я уполномочен послать на поиски «Викена» один из авизо[240], и, думаю, никто не откажется участвовать в столь благородном деле.
— Я иду в Морское управление, — сказал Хелп-младший.
— Хотите, я провожу вас?
— О нет, вы, должно быть, устали с дороги…
— Это я устал? В моем-то возрасте?!
— Нет-нет, дорогой мой и вечно юный Сильвиус, отдохните-ка здесь и подождите меня.
В тот же день в доме Хелпа-младшего состоялось совещание капитанов торговых судов, моряков, ходивших в дальние промысловые рейсы, и лоцманов[241]. В нем приняли участие и старые моряки, уже вышедшие на пенсию.
Сперва Сильвиус Хог обрисовал им положение дел. Он сообщил даты — третье мая, когда Оле Камп бросил билет в море, и пятое июня, когда датский капитан выловил бутылку в двухстах милях к юго-западу от Исландии.
Обсуждение проходило долго и серьезно. Бравые моряки, все до одного, отлично знали основное направление течений близ Исландии и Ньюфаундленда, без чего решение задачи представлялось невозможным.
Один факт был неоспорим: в промежутке между отплытием «Викена» и обнаружением бутылки датской шхуной южные штормовые ветры дули не ослабевая, вызывая сильные бури в этом районе Атлантики. И кораблекрушение несомненно произошло по их вине. Вполне возможно, что «Викен», не в силах противостоять стихии, вынужден был сменить курс и идти кормою к ветру. Ко всему, именно в это время, в период равноденствия, на Атлантику начали наступление полярные льды, и шхуна могла столкнуться с одним из громадных айсбергов[242], от которых так трудно уклониться.
Принимая во внимание последнее, экипаж, целиком или частично, мог высадиться на поверхность одной из льдин, захватив с собой некоторое количество припасов. Если такое произошло, то они имели возможность дрейфовать[243], подгоняемые ветром к северо-западу, до гренландского побережья и высадиться там. В этом-то направлении и следовало проводить поиски.
Вот такой единодушный ответ получил на этом собрании «морских волков» Сильвиус Хог. Никто не сомневался, что искать нужно именно таким образом. Но вот что они найдут, кроме обломков «Викена», если он действительно столкнулся с огромным айсбергом? Можно ли было рассчитывать на спасение экипажа? Весьма и весьма сомнительно. И профессор убедился, что на этот прямой вопрос самые бывалые из моряков не могли или не пожелали отвечать ему. Однако это не помешало им согласиться, притом единодушно, что действовать нужно без промедления.
Обычно в Бергене стояло на якоре несколько кораблей государственной норвежской флотилии, в том числе один из трех авизо, которые несли службу на западном побережье, в гаванях Тронхейма, Финмарка, Хаммерфеста и Нордкапа. Вот и сейчас один из сторожевиков находился в Бергенском порту.
Составив памятную записку, отражающую мнение мореходов, собравшихся у Хелпа-младшего, Сильвиус Хог тотчас отправился на сторожевой корабль «Телеграф». Там он сообщил командиру о специальной миссии[244], порученной ему правительством.
Капитан радушно принял профессора и объявил, что готов оказать всестороннюю помощь в поисках пропавшей шхуны. Ему уже не раз доводилось плавать в тех местах во время долгих и опасных промысловых сезонов, когда бергенских рыбаков забрасывало от Лофотенских островов и Финмарка к банкам[245] Исландии и Ньюфаундленда. Вот почему он мог использовать свой личный опыт в благородной миссии спасения людей с «Викена» и обещал приложить к этому все силы.
Что же до протокола, составленного Сильвиусом Хогом и содержавшего указания на предполагаемое место кораблекрушения, то капитан полностью одобрил его выводы. Действительно, следовало искать спасшихся моряков или хотя бы обломки судна именно там, между Исландией и Гренландией. Если же поиски «Телеграфа» не увенчаются успехом, его командир обязался исследовать еще и прилегающие районы моря, вплоть до восточной части Баффинова залива.
— Я готов поднять якорь хоть сейчас, господин Хог, — добавил капитан. — Топливо и припасы уже загружены, экипаж также весь на борту, и мы можем выйти в море прямо сегодня.
— Благодарю вас, капитан, — ответил профессор, — я очень тронут вашим приемом и отношением к этому делу. Последний вопрос: сколько времени потребуется вам на переход до Гренландии?
— Мой авизо идет со скоростью одиннадцать узлов[246]. Поскольку расстояние от Бергена до Гренландии составляет около двадцати градусов, я рассчитываю, что мы затратим на это плавание меньше недели.
— Постарайтесь не медлить, капитан, — попросил Сильвиус Хог. — Ведь даже если команде «Викена» и удалось спастись, она уже более двух месяцев терпит лишения и, может быть, умирает сейчас от голода и холода на каком-нибудь пустынном берегу…
— Мы не станем терять ни часа, господин Хог. Сегодня же, с отливом, выйдем в море и будем держать максимальную скорость. Как только найдем что-нибудь заслуживающее внимания, незамедлительно сообщим вам телеграфом с Ньюфаундленда.
— Ну так в путь, капитан, и да пошлет вам Бог удачу! — ответил профессор.
В тот же день «Телеграф» вышел в море под приветственные крики «ура!» всего населения Бергена. Люди с глубоким волнением следили, как он проходит извилистым фарватером[247] и исчезает из виду за последними островками фьорда.
Сильвиус Хог не ограничился организацией спасательной экспедиции, в которую послал сторожевой корабль. Он полагал, что способен на большее, дабы увеличить шансы на обнаружение следов «Викена». Разве невозможно, например, объявить род соревнования в поисках между торговыми и рыболовными шхунами, баркасами и прочими судами, что бороздят море в районе Фарерских островов и Исландии? Разумеется, можно! И вот государство предложило премию в две тысячи марок тому судну, которое первым отыщет следы кораблекрушения «Викена», и пять тысяч тому, кто найдет хоть одного спасшегося с него моряка.
Все это произошло в Бергене за те два дня, что Сильвиус Хог провел в городе, стараясь обеспечить успех спасательной кампании. В этом ему усердно помогали Хелп-младший и Морское ведомство Бергена. Господин Хелп охотно задержал бы друга подле себя еще на некоторое время. Но депутат, поблагодарив, отказался продлить свое пребывание в городе. Он хотел как можно скорее вернуться к Жоэлю и Гульде, боясь надолго предоставлять их самим себе. Хелп-младший пообещал ему незамедлительно сообщать в Дааль все новости. А дальше уже самому профессору предстояло решать, передавать ли их семье Хансен.
Утром четвертого июля он распрощался со своим другом Хелпом-младшим и сел на «Рун», чтобы пересечь Хардангерский фьорд и как можно скорее, желательно к вечеру пятого июля, добраться до Телемарка.
В тот день, когда Сильвиус Хог покинул Берген, в гостинице Дааля произошла тяжелая сцена.
Казалось, после его отъезда ангел-хранитель Гульды и Жоэля унес последнюю надежду, отнял жизнь у этой семьи. В отсутствие профессора дом словно вымер.
В течение двух дней в гостиницу не заглянул ни один турист. Таким образом, Жоэлю не пришлось отлучаться и он смог побыть с сестрой, которую очень боялся оставлять одну.
Фру Хансен была не в счет: ее все сильнее снедала какая-то тайная тревога и, казалось, вовсе не заботила печаль детей и даже гибель «Викена». Она чуждалась Жоэля и Гульды и постоянно сидела у себя в комнате, выходя оттуда лишь к столу. Но если она и обращалась к сыну или дочери, то лишь со скрытыми или прямыми упреками по поводу их твердого решения не расставаться с лотерейным билетом.
Ибо поток предложений по-прежнему не иссякал. Письма приходили со всех концов света, как будто людей охватило какое-то лихорадочное безумие. «Нет, не может быть, чтобы ТАКОЙ билет не выиграл сто тысяч марок!» — твердили они. Словно в лотерее разыгрывался всего один билет за номером 9672! Первенство по-прежнему удерживали англичанин из Манчестера и американец из Бостона. Англичанин обогнал было своего конкурента на несколько фунтов, но тот вскоре увеличил «ставку» на много сотен долларов. Последняя предложенная сумма составляла восемь тысяч марок — истинное безрассудство, если только речь не шла о соперничестве на национальном уровне между Америкой и Великобританией.
Но все было тщетно: девушка упорно отвергала все эти наивыгоднейшие предложения, тем самым навлекая на себя горькие попреки фру Хансен.
— А если я тебе прикажу продать этот билет? — спросила она однажды у дочери. — Да-да, прикажу!
— Матушка, у меня сердце разорвется от горя, но я все равно откажусь.
— Ну а если его придется продать?
— Что значит «придется»? — спросил сын.
Фру Хансен ничего не ответила на этот прямой вопрос, она смертельно побледнела и, пробормотав что-то неразборчивое, скрылась в своей комнате.
— Плохо дело. По-моему, это касается матушкиных счетов с Сандгоистом, — сказал Жоэль.
— Да, братец, и я так думаю. Кажется, нас ждут серьезные неприятности.
— Бедная моя Гульда, разве мало на нас свалилось за последние недели, какие же еще напасти могут угрожать нам?!
— Господи, хоть бы господин Сильвиус поскорее вернулся! — сказала девушка. — Когда он здесь, у меня не так тяжело на сердце…
— Но чем он сможет помочь? — уныло промолвил ее брат.
Какая же тайна крылась в прошлом фру Хансен и почему она не поделилась ею со своими детьми? Неужто самолюбие мешало ей объяснить причину своего беспокойства? Неужто она считала себя в чем-то виноватой перед ними? И, с другой стороны, отчего она так упорно пыталась принудить дочь продать билет Оле Кампа за ту высокую цену, которой он достиг? И откуда эта внезапная алчность к деньгам? Но вот настал день, когда Гульда и Жоэль узнали все.
Утром четвертого июля молодой человек проводил сестру к маленькой часовне, где она каждодневно молилась за погибшего жениха.
Как и обычно, он подождал ее у дверей, и теперь они возвращались домой.
Вдруг они увидели вдали, у опушки, фру Хансен, которая быстрым шагом направлялась к гостинице.
Она была не одна. Ее сопровождал человек, который повелительно жестикулировал и, судя по всему, говорил в полный голос.
Гульда и ее брат застыли на месте.
— Кто бы это мог быть? — спросил Жоэль.
Девушка прошла вперед и внимательно вгляделась.
— Я узнаю его, — сказала она.
— Ты его знаешь?
— Да. Это Сандгоист.
— Сандгоист из Драммена? Тот самый, что приезжал в мое отсутствие?
— Да!
— И который вел себя как хозяин, словно у него есть все права… на матушку… а, быть может, и на нас?
— Он самый, братец, и, скорее всего, он приехал сегодня заявить о них…
— Да какие там еще права!.. Нет, уж нынче-то я узнаю, что он за птица!
И Жоэль, не без труда овладев собой, обогнал сестру и поспешил к гостинице.
Тем временем фру Хансен и Сандгоист уже подошли к дверям. Мужчина вошел, как ни странно, первым, за ним хозяйка, и двери за ними закрылись.
Жоэль и Гульда приблизились к дому, откуда доносился зычный голос визитера. Они остановились и вслушались. Потом умоляющим тоном заговорила фру Хансен.
— Войдем! — решительно сказал брат.
И оба они — одна со стесненным сердцем, другой, дрожащий от нетерпения и гнева — оказались в большом зале, отворив тщательно прикрытую дверь.
Сандгоист сидел в кресле и даже не потрудился встать при виде брата и сестры. Он только повернул голову и взглянул на них поверх очков.
— Ага, вот и прелестная Гульда, если не ошибаюсь! — провозгласил он тоном, который очень не понравился Жоэлю.
Фру Хансен стояла перед этим человеком в униженной позе просительницы. Но, увидев детей, она резко выпрямилась и, по-видимому, пришла в сильное замешательство.
— А это, вероятно, ее брат? — добавил мужчина.
— Да, ее брат! — ответил тот.
И, шагнув к креслу, в котором сидел гость, спросил:
— Чем могу служить?
Сандгоист бросил на него недобрый взгляд и, по-прежнему не вставая, заявил, грубо и бесцеремонно:
— Сейчас узнаете, юноша! По правде говоря, вы явились вовремя. Мне не терпелось увидеть вас, и, думаю, мы сговоримся, если только сестрица ваша не вздумает капризничать. А ну-ка, садитесь, и вы тоже, девушка!
Невежа приглашал их сесть, словно находился у себя в доме, и Жоэль вслух отметил это.
— Ах, ах, какие мы обидчивые! Черт подери, да этот парень на рожон лезет!
— Жоэль! — воскликнула фру Хансен.
— Братец… братец! — взмолилась и Гульда, взглядом упрашивая брата сдержаться.
Молодой человек величайшим усилием воли овладел собою и, подавив желание вышвырнуть грубияна за дверь, отошел в угол зала.
— Ну, могу я, наконец, говорить? — спросил Сандгоист.
В ответ последовал лишь кивок фру Хансен, но этого ему оказалось достаточно.
— Итак, я изложу дело и прошу всех вас слушать внимательно, я повторяться не люблю.
Судя по этим словам, он чувствовал себя полным хозяином положения.
— Из газет я узнал о происшествии с неким Оле Кампом, молодым моряком из Бергена, пославшим лотерейный билет своей невесте Гульде в тот момент, когда его судно «Викен» терпело крушение. Я узнал также, что большинство людей считает этот билет чуть ли не волшебным, в силу обстоятельств, при коих он был найден. Кроме того, я узнал, что все приписывают ему особые шансы на выигрыш в лотерее. И наконец, я узнал, что Гульде Хансен были сделаны предложения о продаже билета, и предложения наивыгоднейшие.
Он на мгновение смолк, затем спросил:
— Это все правда?
Ответ последовал далеко не сразу.
— Да, правда, — сказал наконец Жоэль. — Что дальше?
— Дальше? — переспросил Сандгоист. — А дальше вот что: разумеется, все эти предположения основаны на глупейших суевериях, вот каково мое мнение на сей счет. Но от этого цена на билет не упадет, а будет подниматься, как я полагаю, все выше и выше, по мере приближения дня розыгрыша. Я же коммерсант и намерен заняться этим делом самолично. Вот почему я выехал вчера из Драммена в Дааль и желаю взять на себя куплю-продажу этого билета, а фру Хансен должна уступить мне право первенства среди прочих желающих приобрести его.
Первым порывом девушки было желание сообщить Сандгоисту, как она отнеслась ко всем сделанным ей предложениям, хотя тот обращался не прямо к ней, однако Жоэль опередил ее.
— Перед тем как дать ответ господину Сандгоисту, — сказал он, — я хотел бы спросить: знает ли он, кому принадлежит билет?
— Ну разумеется, Гульде Хансен.
— Так, стало быть, у Гульды Хансен и надобно спросить, намерена ли она продать его.
— Жоэль! — вмешалась фру Хансен.
— Позвольте мне договорить, матушка, — продолжал ее сын. — Разве билет не принадлежал на вполне законных основаниях нашему кузену Оле Кампу, и разве он не имел права завещать его своей невесте?
— Несомненно! — отвечал Сандгоист.
— Значит, для того, чтобы приобрести его, следует обращаться к Гульде Хансен, и только к ней!
— Согласен, господин формалист,[95 - Формалист — блюститель пустых формальностей, то есть внешних требований и условий при исполнении какого-нибудь дела.] — сказал гость. — Итак, я прошу Гульду продать мне билет за номером девять тысяч шестьсот семьдесят два, полученный ею от Оле Кампа.
— Господин Сандгоист, — твердо объявила девушка, — мне было сделано множество таких предложений, но я все их отклонила. И вам я отвечу то же, что ответила другим. Если мой жених послал мне билет со своим последним «прости», значит, он хотел, чтобы я сохранила его, а не продавала. Поэтому я не расстанусь с ним ни за какие деньги.
С этими словами Гульда собралась покинуть зал, полагая, что разговор, — по крайней мере, в том, что касалось ее лично, — исчерпан этим отказом. Но по знаку матери ей пришлось остановиться.
Фру Хансен невольным жестом выдала свое разочарование, а нахмуренные брови и сверкнувшие глаза Сандгоиста явно свидетельствовали о закипавшем в нем гневе.
— Да, Гульда, останьтесь! — приказал он. — Вы еще не сказали последнего слова, и, если я настаиваю на продаже билета, то, поверьте, имею на это право. Впрочем, я вижу, что неясно выразился или, скорее, что вы меня плохо поняли. Очевидно, что шансы билета на выигрыш не могли возрасти в силу того факта, что он был закупорен в бутылку рукою терпящего бедствие и что бутылку эту столь удачно выловили в море. Но разве можно спорить с безумцами? Они готовы на все, лишь бы завладеть этим волшебным билетом. Они жаждут купить его и не успокоятся, пока не добьются своего. И вот я повторяю: это выгодное дело, и я приехал предложить вам прибыльную сделку.
— Трудновато же вам будет договориться с моей сестрой, сударь, — иронически ответил ему Жоэль. — Вы ей толкуете о сделке, а она вам — о чувствах, вы говорите на разных языках.
— Все это пустая болтовня, молодой человек, — отрезал Сандгоист, — и когда я закончу объяснения, вы убедитесь, что дело это выгодно сколько для меня, столько и для нее самой. Добавлю, что оно в равной мере окажется выгодным и для ее матери, которая прямо в нем заинтересована.
Жоэль и Гульда переглянулись. Неужели они наконец узнают то, что фру Хансен так упорно скрывала?
— Итак, я продолжаю, — сказал Сандгоист. — Я не претендую на покупку билета по той цене, которую заплатил за него Оле Камп. Отнюдь! Разумно это или неразумно, ныне стоимость его возросла. И я готов понести некоторые расходы, чтобы стать его обладателем.
— Но ведь вам же сказали, — возразил Жоэль, — что Гульда отвергла предложения наверняка более выгодные, чем ваше.
— Да неужто?! — воскликнул наглый визитер. — Более выгодные предложения! Скажите на милость! А разве вам известны мои?
— Каковы бы они ни были, моя сестра отказывает вам, и я ее одобряю.
— Но с кем же я все-таки имею дело, с Жоэлем или с Гульдой Хансен?
— Моя сестра и я — одно целое, — ответил юноша. — Вы, может быть, не знали этого, ну так узнайте сейчас!
Ничуть не обескураженный, Сандгоист только пожал плечами. Потом он продолжил, как человек, абсолютно уверенный в своих доводах:
— Когда я говорил о цене билета, мне следовало разъяснить, что я готов предложить вам такие условия, какие Гульда, в интересах своей семьи, не сможет отвергнуть, как бы ей этого ни хотелось.
— Ах, вот как?!
— Да! А теперь, мой милый, объявляю вам, что я приехал в Дааль вовсе не для того, чтобы умолять вашу сестрицу уступить мне этот билет. Нет, тысяча чертей, нет и нет!
— Тогда зачем же?
— Я не просить приехал, а требовать! Да-да, я требую!
— А по какому праву? — вскричал Жоэль. — По какому праву вы, чужак, осмеливаетесь говорить таким тоном в доме моей матери?
— А по такому праву, — ответил Сандгоист, — по которому каждый человек может говорить все, что хочет и когда хочет, в своем собственном доме!
— В собственном доме?!
И Жоэль, вне себя от возмущения, бросился к Сандгоисту, который, не будучи пугливого нрава, все же торопливо выбрался из кресла. Но Гульда удержала брата; тем временем фру Хансен, спрятав лицо в ладонях, медленно отошла на другой конец зала.
— Братец!.. Взгляни на нее! — крикнула девушка.
Жоэль резко обернулся, и при виде матери вся его ярость вмиг угасла. Одного взгляда на фру Хансен было достаточно, чтобы понять: она находится в полной власти негодяя.
А тот, заметив колебания юноши, сразу воспрянул духом и вернулся на свое место.
— Да, я у себя в доме! — еще более угрожающе объявил он. — После смерти своего супруга фру Хансен пускалась в различные аферы[248], которые кончились крахом, и потеряла те немногие деньги, что он оставил ей. Пришлось занимать у одного банкира в Христиании. А в залог она предложила вот этот дом, оцененный в пятнадцать тысяч марок, и получила заем под обязательство, оформленное по всем правилам, которое я, Сандгоист, и выкупил у ее заимодавца. И теперь гостиница принадлежит мне или, вернее, будет принадлежать очень скоро, если долг не будет возвращен в срок.
— Какой же это срок? — спросил Жоэль.
— Двадцатое июля, через восемнадцать дней, — ответил гость. — И в указанный день, понравится вам это или нет, я стану здесь хозяином!
— Вы станете здесь хозяином только тогда, когда вам не уплатят в срок! — возразил молодой человек. — А до тех пор я запрещаю вам говорить таким тоном в присутствии моей матери и сестры!
— Он мне запрещает! Мне! — заорал Сандгоист. — А вот осмелится ли его мать запретить мне что бы то ни было?
— Да говорите же, матушка! — взмолился Жоэль, подойдя к матери и пытаясь развести руки, которыми она закрывала лицо.
— Братец, братец! — вскричала Гульда. — Пожалей ее… прошу тебя, успокойся!
Фру Хансен, в отчаянии склонившая голову, не осмеливалась взглянуть на сына. Увы! Все сказанное было правдой: в течение нескольких лет после смерти мужа она пускалась в разные сомнительные предприятия, надеясь таким образом приумножить свое скромное состояние. Но малая толика денег, которыми она располагала, быстро обратилась в ничто, и вскоре ей пришлось решиться на разорительный заем. А теперь залоговое обязательство попало в лапы Сандгоиста из Драммена, известного всей стране бессердечного, жестокого ростовщика[249]. Фру Хансен впервые увидела его в тот день, когда он явился в Дааль, желая воочию оценить стоимость гостиницы.
Так вот она — тайна, довлевшая над жизнью фру Хансен! Вот чем объяснялось ее поведение, ее неприступная замкнутость и нежелание довериться своим детям! Вот отчего она чуждалась их: ей было стыдно признаться в том, что она разрушила их будущее.
Гульде даже страшно было представить, что их теперь ждет. Да, Сандгоист вполне мог командовать и навязывать им свою волю. Ведь через две недели билет, который он намерен купить, потеряет свою ценность, и, если она не уступит его, их ожидает разорение, дом будет продан, а семья Хансен останется на улице без гроша. Им грозит нищета.
Девушка боялась взглянуть на брата. Но тот, исполненный гнева, не думал о предстоящем несчастье. Он видел перед собою только Сандгоиста: если этот человек опять заговорит таким наглым тоном, он, Жоэль, не сможет больше владеть собой.
А ростовщик, вообразив себя хозяином положения, дал волю грубой бесцеремонности.
— Я желаю получить этот билет, и я его получу! — повторил он. — А в обмен я предлагаю не деньги, разумеется, да и кто определит истинную стоимость билета? — но отсрочку платежа по обязательству, подписанному фру Хансен, на год… даже на два!.. Ладно, Гульда, так и быть, назовите срок сами!
Девушка, чье сердце разрывалось от боли, не в силах была ответить. Это сделал за нее брат, воскликнув:
— Билет Оле Кампа не может быть продан Гульдой Хансен! На что бы вы ни замахивались, чем бы ни грозили, моя сестра отказывается это сделать! А теперь уходите!
— Уйти! — закричал негодяй. — Ну нет, я отсюда не уйду! Если вам этого мало… я предложу больше!.. Да, да!.. Я предложу за билет… предложу… предложу…
Похоже было, что Сандгоист и впрямь жаждал завладеть билетом, — вероятно, он истово верил в то, что дело это крайне выгодное. Он бросился к столу, где стояла чернильница с пером, схватил лист бумаги и миг спустя объявил:
— Вот что я предлагаю!
Это была расписка на сумму, которую задолжала фру Хансен и в обмен на которую он возвращал ей дом в Даале.
Умоляюще стиснув руки, почти коленопреклоненная, фру Хансен взглядом заклинала дочь.
— А теперь давайте билет! — заключил Сандгоист. — Я хочу получить его… немедленно… сейчас же!.. Я не уеду без него из Дааля! Я хочу его, Гульда!.. Я хочу его!
И он двинулся к бедной девушке с таким видом, словно намеревался обыскать ее, чтобы вырвать билет Оле.
Этого Жоэль стерпеть не мог, тем более что он услышал возглас сестры:
— Братец!.. Братец!..
— Да уберетесь ли вы наконец! — закричал он.
И, поскольку Сандгоист не останавливался, Жоэль было кинулся на него, как вдруг Гульда сказала:
— Матушка, вот билет!
И пока фру Хансен, проворно схватив его, обменивала на расписку Сандгоиста, Гульда в полуобмороке упала в кресло.
— Гульда, Гульда! — воскликнул Жоэль. — Опомнись! Ах, сестра, что ты наделала!
— Что она наделала? — отозвалась фру Хансен. — Не упрекай ее, Жоэль! Это я во всем виновата! Да, я одна! Я хотела умножить деньги вашего отца в ваших интересах, а вместо этого разорила вас, навлекла нищету на этот дом… Но Гульда спасла всю семью… Вот что она сделала… Благодарю тебя, Гульда… благодарю!
Сандгоист все еще стоял рядом. Жоэль оглянулся на него.
— Вы еще здесь?! — вскричал он.
Подбежав к ростовщику, он схватил его, приподнял и, не обращая внимания на вопли и сопротивление, вышвырнул прочь, за дверь.
Вечером следующего дня Сильвиус Хог вернулся в Дааль. Он ни словом не обмолвился о своей поездке в Берген, и никто так и не узнал, что он побывал там. Пока розыски не дадут каких-нибудь результатов, профессор не хотел сообщать о них семье Хансен. Он попросил адресовать все письма и депеши[250] из Бергена и Христиании ему лично, в гостиницу, где собирался следить за дальнейшим ходом событий. Надеялся ли он на благоприятный исход? Да, надеялся, но теперь приходилось признать, что это было лишь смутное предчувствие, и ничего более.
Едва переступив порог гостиницы, профессор заметил, что в его отсутствие случилось нечто серьезное. Поведение Гульды и Жоэля явно свидетельствовало о том, что между ними и их матерью произошло решительное объяснение. Какое же новое несчастье обрушилось на семью Хансен?
Молчание брата и сестры тяжко удручало Сильвиуса Хога. Он проникся к ним столь искренними отеческими чувствами, что не смог бы привязаться сильнее и к собственным детям. Ему очень не хватало их во время короткой отлучки, как, вероятно, и им не хватало его.
«Они расскажут мне, в чем дело, — думал он. — Непременно расскажут! Ведь я — член их семьи!»
Да, теперь Сильвиус Хог полагал, что обрел право вмешиваться в личную жизнь своих юных друзей, знать, отчего Жоэль и Гульда выглядят еще более несчастными, чем до его отъезда. И он не замедлил выяснить это.
В самом деле, брат и сестра собирались поведать о своей беде этому добрейшему человеку, которого полюбили как отца. Они только ждали, чтобы он сам начал разговор. В течение последних двух дней они чувствовали себя одинокими и покинутыми, тем более что Сильвиус Хог не сообщил, куда едет. Никогда еще время не тянулось так невыносимо медленно! Им и в голову не приходило, что отлучка была связана с поисками «Викена» и что Сильвиус Хог скрыл от них цель поездки, боясь причинить лишнюю боль в случае неудачи.
И каким необходимым стало для них теперь присутствие профессора! Как нужно было им видеть его, советоваться с ним, да просто слышать его успокаивающий, уверенный, бодрый голос! Но, с другой стороны, как осмелиться описать ему сцену, произошедшую между ними и ростовщиком из Драммена, признаться в том, что фру Хансен разорила их семью?! Что подумает их старший друг, узнав, что Гульда рассталась с билетом и что мать использовала его, чтобы избавиться от мертвой хватки безжалостного кредитора[251]?!
И все же Сильвиус Хог узнал все. Неизвестно, кто заговорил первым — сам он, Жоэль или его сестра. Да это и не важно! Главное, профессор был посвящен в курс дела, в положение фру Хансен и ее детей. Через две недели ростовщик выбросил бы их из гостиницы на улицу, если бы они не погасили долг ценою этого билета.
Итак, Сильвиус Хог выслушал грустный рассказ Жоэля.
— Нельзя было отдавать билет! — вырвалось у него сперва. — Нет, ни в коем случае нельзя было!
— Но как я могла не отдать, господин Сильвиус?.. — ответила глубоко взволнованная девушка.
— Да… да, конечно!.. Вы не могли поступить иначе!.. И, однако… Ах, если бы я был при этом!..
Как поступил бы профессор Сильвиус Хог, будь он при этом? Он ничем не объяснил свои слова и лишь добавил:
— Да, милые мои Гульда и Жоэль, в сущности, вы лишь исполнили свой долг! Но меня просто бесит, что этот Сандгоист воспользуется суеверными ожиданиями людей и выжмет из билета бедняги Оле максимальный барыш для себя. И все же смешно, глупо, нелепо верить в то, что именно этот номер обязательно будет отмечен благосклонностью судьбы! Нет, если хорошенько подумать, я на вашем месте не отдал бы билета. Если уж Гульда отказала в нем Сандгоисту, то не должна была отдавать его и своей матушке.
Брат и сестра не нашлись что ответить на эти упреки. Уступая билет фру Хансен, Гульда следовала велению дочернего долга, — можно ли было порицать ее за такой поступок?! И ведь пожертвовала она не билетом, чьи шансы на выигрыш представлялись более чем сомнительными, нет! — она пожертвовала последней реликвией[252], напоминающей о женихе, и тем самым нарушила его волю.
Но теперь делать было уже нечего. Билетом завладел Сандгоист. Он принадлежал ему. А ростовщик, конечно, продаст его с аукциона[253]. Подумать только: этот алчный скряга набьет свою мошну с помощью трогательного прощального привета погибшего моряка! Нет, Сильвиус Хог не мог мириться с этим!
Вот почему в тот же день он пожелал переговорить по этому поводу с фру Хансен: конечно, разговор этот ничего уже не мог изменить, но необходимость в нем назрела давно. Впрочем, фру Хансен показала себя весьма практичной женщиной, несомненно, наделенной в большей степени здравым смыслом, нежели материнской любовью.
— Вы, верно, осуждаете меня, господин Хог? — спросила она, дав сперва профессору выговориться вволю.
— Разумеется, фру Хансен.
— Если вы порицаете ту опрометчивость, с какою я бросилась в спекуляции, разорив своих детей, то вы правы. Но если вы упрекаете меня в том, каким образом я избавилась от угрозы разорения, то вы неправы. Что вы на это скажете?
— Ничего.
— Посудите сами, можно ли было отказаться от предложения Сандгоиста. Ведь он в конечном счете уплатил пятнадцать тысяч марок за ничего не стоящую бумажку. Я еще раз спрашиваю вас, можно ли было отказаться?
— И да и нет, фру Хансен.
— Двух ответов быть не может, только «нет»! Не будь положение столь безнадежным — по моей вине, я это признаю! — я поняла бы отказ Гульды!.. Да, я поняла бы, почему она не хочет расставаться с билетом, полученным из рук Оле Кампа. Но ведь через несколько дней нас выгнали бы из дома, где родились мои дети, где умер мой муж, так неужто же вы, господин Хог, поступили бы на моем месте иначе?
— Да, фру Хансен, да!
— Как же вы поступили бы?
— Я бы испробовал все возможное, лишь бы не жертвовать билетом, который попал к моей дочери при подобных обстоятельствах!
— Разве обстоятельства эти помогут делу?
— Это никому не известно, ни вам, ни мне.
— Да нет, господин Хог, напротив, очень даже хорошо известно. Билет этот — всего лишь билет, у которого всего лишь один шанс из миллиона выиграть что-либо. И оттого, что он побывал в бутылке, подобранной в море, шансов этих больше не станет.
Сильвиус Хог не нашелся с ответом на этот вполне разумный довод. Поэтому он обратился к сентиментальной[254] стороне дела, сказав:
— Положение таково: в момент кораблекрушения Оле Камп завещал Гульде единственное свое достояние. И даже просил присутствовать на розыгрыше с билетом в руке, если тот каким-нибудь чудом попадет к ней. А теперь у нее нет этого билета.
— Если бы Оле Камп вернулся, — ответила фру Хансен, — он, не колеблясь, уступил бы билет Сандгоисту.
— Возможно, — согласился ее собеседник, — но только он один имел бы право решать это. Что же вы ответите ему, если он не погиб, если он спасся от смерти, если он вернется… завтра… или сегодня?
— Оле не вернется, — глухо произнесла фру Хансен. — Он погиб, господин Хог, и погиб безвозвратно.
— Этого пока утверждать нельзя, фру Хансен! — вскричал профессор с необычайной силой убеждения. — Начаты весьма серьезные поиски потерпевших бедствие! И они могут увенчаться успехом, да-да, успехом, еще до того, как состоится тираж лотереи. Стало быть, вы не имеете права говорить о смерти Оле Кампа, пока мы не получим неопровержимых доказательств тому, что он погиб, утонув вместе с «Викеном». И если я сейчас не сообщаю об этом вашим детям, то лишь потому, что не хочу подавать им надежду, которая может вылиться в тяжкое разочарование. Но вам, фру Хансен, я скажу все, что думаю. Я не верю, что Оле мертв, нет, я не могу в это поверить!.. Не могу и не хочу!..
В области чувств фру Хансен нелегко было тягаться с профессором. Она смолчала и, хотя была нетипичной норвежкой во всем, что касалось суеверий, все же испуганно вздрогнула и втянула голову в плечи, словно Оле Камп и впрямь вот-вот должен был предстать перед нею.
— Во всяком случае, — продолжал Сильвиус Хог, — до того, как распорядиться билетом Гульды, вы обязаны были сделать одну очень простую вещь, фру Хансен, а вы ее не сделали.
— Что же это за вещь, господин Хог?
— Вам следовало сперва обратиться за помощью к друзьям — друзьям вашей семьи. Они, верно, не отказали бы в помощи, либо перекупив у Сандгоиста ваше обязательство, либо предоставив вам необходимую сумму для уплаты по нему.
— Господин Хог, у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться с такой просьбой.
— Нет, есть, фру Хансен, по крайней мере, я знаю одного, и он сделал бы это не раздумывая, да притом в знак признательности.
— Кто же это?
— Депутат стортинга, некий Сильвиус Хог.
Бедная женщина даже не смогла ответить: она лишь низко склонилась перед профессором.
— Но, к сожалению, все уже потеряно, — продолжал тот. — Прошу вас, фру Хансен, ничего не говорить детям о нашем разговоре и никогда более не возвращаться к нему.
И они разошлись.
Профессор вернулся к обычному образу жизни, возобновив ежедневные экскурсии. Вместе с Жоэлем и Гульдой он совершал многочасовые прогулки в окрестностях Дааля, не забираясь, впрочем, слишком далеко, чтобы не утомлять молодую девушку. А вернувшись в гостиницу, принимался за свою корреспонденцию, поток которой все еще не иссякал. Сам он писал письмо за письмом в Берген и в Христианию, подстегивая собственной энергией усердие тех, кто соревновался теперь в благородном деле поисков «Викена». Все его существование свелось к одной-единственной задаче — найти Оле, разыскать Оле!
Ему даже пришлось на сутки отлучиться из Дааля по мотивам, несомненно, имевшим прямое отношение к делам семьи Хансен. Но он, как и в прошлый раз, ни словом не обмолвился о том, чем занимался — сам или с помощью других — во время отсутствия.
А здоровье Гульды, так сильно подорванное тяжкими испытаниями, восстанавливалось крайне медленно. Бедняжка жила теперь лишь воспоминаниями об Оле; надежда на его спасение все реже посещала ее и слабела день ото дня. Хорошо хоть, что возле нее постоянно находились два самых близких ей в этом мире человека, и один из них не уставал ободрять ее. Но разве этого было достаточно?! И как отвлечь Гульду от скорбных мыслей, на которых сосредоточилась вся ее душа и которые словно тяжелыми цепями приковали ее к погибшему жениху.
Так наступило двенадцатое июля.
Через четыре дня должен был состояться тираж Школьной лотереи Христиании.
Само собой разумеется, что выгодное дельце, которое Сандгоист обстряпал с билетом, стало достоянием широкой общественности. По его наущению все газеты объявили, что «знаменитый и чудесный билет за номером 9672» находится ныне у господина Сандгоиста из Драммена и может быть продан тому, кто предложит за него наивысшую цену. Откуда следовало, что, если ростовщик завладел этим билетом, значит, он купил его за немалые деньги у Гульды Хансен.
Вполне понятно, что подобное объявление могло сильно уронить репутацию девушки в общественном мнении. Как! Она соблазнилась высокой ценой и продала билет погибшего, билет своего жениха Оле Кампа! Она обратила в деньги последнее воспоминание о нем! Какой позор!
Но вот в «Morgen Blad» весьма кстати появилась статья, разъяснявшая читателям, что произошло на самом деле. Все узнали, чем вызвано вмешательство Сандгоиста в эту историю и каким образом билет попал к нему в руки. И теперь уже всеобщее негодование обрушилось на драмменского ростовщика, на этого алчного бессердечного процентщика, который не постыдился обратить себе на пользу несчастья семьи Хансен. Вот почему произошла удивительная вещь: словно по внезапному общему сговору, к новому владельцу билета перестали поступать предложения о продаже. Казалось, билет, обладавший в руках Гульды волшебными свойствами, разом утратил их, будучи осквернен прикосновением грязного дельца. Итак, Сандгоист заключил весьма убыточную сделку и ему грозило остаться ни с чем, имея в качестве утешения лишь знаменитый билет за номером 9672.
Разумеется, ни Гульда, ни Жоэль не были в курсе всего происходившего. И слава Богу! Им было бы тяжко сознавать себя замешанными во все перипетии[255] этого дела, принявшего, со вмешательством ростовщика, столь грязный оборот.
Вечером восемнадцатого июля на имя профессора Сильвиуса Хога пришло письмо.
В пакете с печатями Министерства морского флота лежало, кроме официального послания, еще и другое, отправленное из Кристиансанна — небольшого порта, расположенного у входа в залив Христиании. По всей видимости, оно не содержало ничего нового для депутата, ибо он сунул его в карман, ничего не сказав ни Жоэлю, ни его сестре.
Но, пожелав им доброй ночи и уходя к себе в комнату, он заметил:
— Знаете, дети мои, ведь тираж лотереи состоится через три дня. Вы не хотели бы присутствовать на нем?
— Зачем, господин Сильвиус? — промолвила Гульда.
— И все же, — продолжал профессор, — Оле ведь просил, чтобы его невеста приехала на розыгрыш, он специально упомянул об этом в своем письме, и я думаю, следует уважать его последнюю волю.
— Но ведь у Гульды больше нет билета, — ответил Жоэль. — И один Бог знает, в чьи руки он теперь угодил.
— Это не важно, — возразил профессор. — Я тем не менее прошу вас обоих сопровождать меня в Христианию.
— Вам этого хочется, господин Сильвиус? — спросила девушка.
— Это не я, а Оле так хотел, и нужно выполнить его просьбу.
— Господин Сильвиус прав, сестра, — сказал Жоэль. — Да, мы должны сделать это. Когда вы думаете ехать?
— Завтра на рассвете, и да поможет нам Святой Олаф!
На следующее утро повозка мастера Ленглинга увезла из Дааля Сильвиуса Хога и Гульду, усевшихся рядом в тесном пестром кузове. Как уже известно, для Жоэля места не хватало, вот почему этот славный парень шагал впереди лошади, весело потряхивающей на ходу гривой.
Четырнадцать километров, отделяющие Дааль от Мела, были для этого неутомимого ходока пустячной прогулкой.
Повозка ехала левым берегом Маана по живописнейшей долине Вестфьорддааля, представлявшей собою узкое мрачноватое ущелье с тысячами небольших, но бурных водопадов, что низвергались в реку с разной высоты. При каждом повороте прихотливо вьющейся дороги в небе то возникала, то исчезала двойная макушка горы Геусты, увенчанная сверкающей снежной шапкой.
Небо очистилось, погода установилась великолепная: воздух был не слишком холодным, солнце — не слишком жарким.
Интересная подробность: с той минуты, как Сильвиус Хог покинул гостиницу, лицо его как бы прояснилось. Без сомнения, он заставил себя «повеселеть», чтобы поездка хоть немного развеяла Гульду и Жоэля.
Им понадобилось не более двух с половиной часов, чтобы достичь Мела, стоявшего на дальнем берегу озера Тинн. Здесь лошадь пришлось остановить — дальше пути не было, разве что повозка поплыла бы по воде. В этом месте начинались так называемые «озерные подставы» или, по-норвежски, «vand-skyde». Путников ждали легкие суденышки, бороздящие вдоль и поперек озеро Тинн.
Повозка остановилась подле маленькой церквушки селения, у подножия водопада высотою в пятьсот футов. Водопад этот, видимый лишь на одну пятую, теряется в глубочайшей горной расщелине и прямо оттуда низвергается в озеро.
У крайнего причала стояли двое перевозчиков, а на воде покачивалась готовая к переправе легонькая лодка из березовой коры, из тех неустойчивых суденышек, которые грозят опрокинуться при каждом неосторожном движении пассажиров.
Озеро сияло во всем своем утреннем великолепии. Едва выглянув из-за горизонта, солнце прогнало ночной туман, и теперь путников ждал редкий по красоте летний день.
— Вы не слишком устали, милый Жоэль? — спросил профессор, едва сойдя с повозки.
— Что вы, господин Сильвиус, я ведь привык к долгим переходам по Телемарку!
— Да, верно. Скажите-ка, известен ли вам самый короткий путь от Мела до Христиании?
— Конечно. Нужно сперва добраться до противоположного берега, в Тиннусет. Вот только не уверен, что мы достанем там повозку, — жаль, не послали вперед «forbud», чтобы он предупредил о нашем прибытии, как это обычно делают в здешних местах…
— Не беспокойтесь, мой мальчик, я это предвидел, — ответил профессор. — Я вовсе не намерен заставлять вас шагать пешком от Дааля до самой Христиании.
— Ну, если бы нужно было!.. — воскликнул Жоэль.
— Нет-нет, это не понадобится! Но вернемся к нашему маршруту: расскажите-ка мне дальнейший путь.
— Дальше, господин Сильвиус, мы выедем из Тиннусета, обогнем озеро Фоль, минуем Вик и Болькесьон, доберемся до Месы, а оттуда — до Конгсберга, Хангсунда и Драммена. Если будем ехать и днем и ночью, то не позже завтрашнего полудня попадем в Христианию.
— Прекрасно, Жоэль! Я вижу, вы хорошо знаете страну, и к тому же ваш маршрут включает в себя самые живописные места.
— И он самый короткий из всех.
— Ну, это как раз не важно! — заметил профессор. — Но послушайте, Жоэль, мне известен другой путь, который удлинит нашу поездку всего на несколько часов. И вы, мой мальчик, отлично его знаете, хотя на сей раз скромно умолчали о нем.
— Какой же это путь?
— А тот, что проходит через Бамбле.
— Через Бамбле?
— Да-да, через Бамбле! И не притворяйтесь глухим! Именно через Бамбле, где живут фермер Хельмбе и его дочь Зигфрид.
— Ах, господин Сильвиус!..
— И мы поедем именно по этому маршруту: ведь если, огибая озеро Фоль, свернуть не к северу, а к югу, мы все равно доберемся до Конгсберга, не так ли?
— Конечно, доберемся, и даже с большими удобствами, — отвечал улыбаясь Жоэль.
— Спасибо вам за брата, господин Сильвиус! — сказала Гульда.
— Надеюсь, вы благодарите также и за себя, милая Гульда, — ведь вам приятно будет увидеться с вашей подругой Зигфрид!
Тем временем лодку подготовили к переправе. Трое путников уселись ближе к корме, на охапку зеленых веток. Лодочники выгребли на середину озера, и водное путешествие началось.
Стоит отплыть подальше от берега, как становится видно, что озеро Тинн постепенно закругляется сразу же после Хекеноеса — крошечного поселка в два-три домика, угнездившегося на скалистом выступе, омываемом водами узкого фьорда, в который свободно изливаются воды Маана. Здесь озеро все еще зажато крутыми берегами, которые, однако, мало-помалу расступаются, давая путникам возможность оценить высоту окружающих гор: их величавая красота радует взгляд, когда суденышко, крошечное, как скорлупка, плывет вдоль их мощных гранитных подножий.
Повсюду на пути встречается множество островов и островков — то бесплодных, каменистых, то заросших пышной зеленью; на некоторых виднеются рыбачьи избушки. По волнам плывут стволы деревьев и бревенчатые плоты, спущенные на воду с близлежащих лесопилен.
Последнее обстоятельство заставило Сильвиуса Хога пошутить, — верно, ему уж очень хотелось развлечь своих спутников:
— Если, по словам наших норвежских поэтов, озера — это глаза Норвегии, то нужно признать, что у Норвегии в каждом глазу по бревну, подобно тому, что говорится в Библии.
К четырем часам дня лодка прибыла в Тиннусет, заштатное селеньице, где туристам не приходилось рассчитывать на особые удобства. Впрочем, это было не важно: Сильвиус Хог и не намеревался останавливаться здесь хотя бы на час. Как он и сообщил Жоэлю, на берегу их уже ждала подстава. Ибо профессор в предвидении этой поездки, давным-давно уже им задуманной, написал в Христианию господину Бенетту, прося обеспечить ему средства передвижения, не грозящие задержками или неудобствами в пути. Вот почему в условленный день в Тиннусете их ожидала старинная коляска с поставцом[256], полным припасов. Итак, нашим путешественникам был обеспечен транспорт до самого места назначения и еда на все время поездки, что избавляло их от печальной необходимости питаться в пути полусваренными яйцами, кислым молоком и пустой похлебкой — этой спартанской пищей[257] селений Телемарка.
Тиннусет расположен едва ли не в самой дальней точке озера Тинн. Оттуда Маан низвергается довольно красивым водопадом в нижнюю долину, где возобновляет свой обычный бег. Лошади, приведенные с почтовой станции, были уже запряжены в коляску, и путники тотчас покатили в сторону Бамбле.
В те времена передвижение такого рода было единственным способом путешествий по Норвегии вообще и по Телемарку в частности. Что ж, быть может, когда-нибудь железные дороги заставят туристов пожалеть о типично норвежской повозке и старинных колясках господина Бенетта!
Само собой разумеется, что Жоэль как бывалый гид прекрасно знал эту часть страны, — ведь он нередко курсировал между Даалем и Бамбле.
Было восемь часов вечера, когда Сильвиус Хог, Гульда и Жоэль прибыли в это небольшое селение.
Там их не ждали, но от этого прием фермера Хельмбе не оказался менее радушным. Зигфрид нежно обняла подругу, отметив про себя, как та побледнела и поникла от горя. Молодые девушки на несколько минут остались одни и смогли поделиться друг с дружкой своими переживаниями.
— Прошу тебя, милая Гульда, не поддавайся печали! — сказала Зигфрид. — Я все еще надеюсь. Зачем же отчаиваться и ставить крест на бедном Оле! Мы недавно узнали из газет, что опять проводятся поиски «Викена». И они будут успешны, вот увидишь!.. Да и господин Сильвиус, я уверена, не теряет надежды!.. Гульда, милая, умоляю тебя… не горюй так!
Но та в ответ лишь заплакала, приникнув к плечу подруги.
Ах, какая радость воцарилась бы в доме фермера Хельмбе, в душах всех этих славных, добрых, простых людей, если бы судьба распорядилась иначе!
— Значит, вы едете прямиком в Христианию? — спросил фермер у Сильвиуса Хога.
— Да, господин Хельмбе.
— Хотите присутствовать на розыгрыше?
— Разумеется.
— К чему это теперь, — ведь билет Оле Кампа попал в лапы негодяя Сандгоиста!
— Оле хотел, чтобы Гульда присутствовала на тираже, — ответил профессор. — Нужно уважать его последнюю волю.
— Говорят, драмменский ростовщик купил этот билет задорого, а вот покупателя-то на него не нашел.
— Да, так говорят, господин Хельмбе.
— Ну, что ж, по заслугам ему и честь, этому мерзавцу, этому жулику… Да-да, жулику, господин Хог! Так ему и надо!
— Верно, господин Хельмбе, так ему и надо!
Разумеется, им пришлось задержаться на ферме, чтобы поужинать. Зигфрид и ее отец ни за что не отпустили бы своих друзей, не приветив и не угостив их. Но и тянуть с отъездом тоже не следовало, ведь путникам необходимо было наверстать за ночь те несколько часов, что они провели в Бамбле. Вот почему к девяти часам вечера один из местных парней привел лошадей с почтовой станции и запряг их в коляску.
— Ну, до следующего свидания, господин Хельмбе, — сказал Сильвиус Хог фермеру. — В другой раз я не стану спешить и просижу с вами за столом хоть шесть часов, коли захотите. Но сегодня давайте-ка заменим десерт добрым крепким рукопожатием между нами и дружеским поцелуем между вашей прелестной Зигфрид и моей милой Гульдой.
С тем путешественники и отбыли.
На этой северной широте в июле долго не темнеет, вот почему ночь еще не спустилась на землю и горизонт был ясно виден еще в течение нескольких часов после заката.
От Бамбле к Конгсбергу ведет живописная, хотя и довольно ухабистая дорога, проходящая через Хаттердааль и южную оконечность озера Фоль. Она пересекает также значительную часть южного Телемарка, являясь связующим звеном между поселками, фермами и селениями этого района.
Спустя час Сильвиус Хог и его спутники проехали мимо церкви Хаттердааля, старинного, довольно любопытного строения, увенчанного множеством остроконечных шпилей[258], теснящихся там, наверху, с полным пренебрежением к чистоте архитектурного стиля. Все было сделано из дерева, начиная со сруба из толстых бревен, обшитых сверху досками внахлест, и кончая флюгером[259] самой высокой колоколенки. Эта церковь, являющая собой целое скопление разновысоких башенок, известна как весьма почтенный и почитаемый памятник скандинавской архитектуры XIII века.
Постепенно наступила ночь — одна из тех ночей, что еще пронизаны последними отблесками дня и, не успев окончательно победить его, почти сразу после полуночи вновь растворяются в забрезжившей заре.
Жоэль о чем-то хмуро размышлял на передней скамье экипажа, Гульда забилась в глубь коляски и молчала. Один Сильвиус Хог заговорил, да и то всего лишь попросил возницу подстегнуть лошадей. А потом тишина нарушалась лишь звоном бубенчиков на сбруе, щелканьем кнута да скрипом колес на разбитой дороге.
Так они ехали всю ночь, не сменяя лошадей. Решено было не останавливаться в Листьюсе — на весьма неудобной почтовой станции, затерянной в котловине среди поросших ельником гор, которые, в свою очередь, окружены вторым кольцом каменистых хребтов, голых и диких. Также, без остановки, они миновали Тунесс, красивое селение, где некоторые дома стоят на деревянных сваях. Коляска неслась вперед, громыхая и звеня всеми своими железными частями — незакрепленными болтами, ослабленными рессорами; зато кучера упрекнуть было не в чем: этот добродушный старикан, полудремлющий на облучке, исправно, хотя и беззлобно, нахлестывал лошадей, отдавая притом особое предпочтение левой. Дело в том, что правая лошадь принадлежала ему лично, а левая — соседу.
В пять часов утра Сильвиус Хог открыл глаза, потянулся и с наслаждением вдохнул свежий, напоенный хвойным ароматом, утренний воздух.
Они прибыли в Конгсберг. Коляска проехала по мосту через Лааген и, миновав церковь, остановилась неподалеку от водопада Ларбре.
— Друзья мои, — сказал Сильвиус Хог, — с вашего позволения, мы здесь только сменим лошадей. Обедать все равно еще рано. Лучше сделаем остановку в Драммене и там уж как следует угостимся, чтобы сэкономить припасы господина Бенетта.
Так и решили. Профессор и Жоэль пропустили по стаканчику водки в гостинице «Рудники». Четверть часа спустя им привели свежих лошадей, и поездка продолжилась.
При выезде из города экипажу пришлось одолеть довольно крутой подъем дороги, дерзко вырубленной прямо по склону горы. Вскоре вдали зачернели силуэты высоких терриконов[260] — то были серебряные рудники Конгсберга. Но минуту спустя их заслонил густой ельник; под его темные, холодные, как погреб, своды не проникали ни летнее тепло, ни солнечные лучи.
В городке сплошных деревянных домиков Хангсунде путников ждала новая подстава. Дальше коляска помчалась по нескончаемо длинным дорогам, кое-где перегороженным шлагбаумами: здесь полагалось уплатить дорожную пошлину — пять-шесть скиллингов. Это был район плодородных земель, со множеством фруктовых деревьев, походивших на плакучие ивы, — так низко склонились их отягощенные плодами ветви. Ближе к Драммену местность опять вздыбилась холмами.
В полдень они завидели расположенный в одном из рукавов фьорда город с двумя бесконечно длинными улицами, ярко раскрашенными домами и всегда оживленной гаванью, где между плотами сплавного леса, заполонившего почти всю акваторию, с трудом пробирались прибывшие за рыбой суда.
Коляска остановилась перед гостиницей «Скандинавия». На пороге появился хозяин заведения, важный седобородый толстяк.
При виде новоприбывших он тут же заявил с тонкой проницательностью, свойственной всем рестораторам мира:
— Не удивлюсь, если господа, равно как и юная фрекен, пожелают отобедать у меня!
— Вот именно, не удивляйтесь, — отвечал Сильвиус Хог, — и велите поскорее подавать на стол.
— Сию минуту, сударь.
Обед и в самом деле был скоро подан; он оказался выше всяческих похвал, особенно одно блюдо — рыба из фьорда, начиненная душистыми травами, которую профессор отведал с явным удовольствием.
В половине первого экипаж, запряженный свежими лошадьми, забрал путников у гостиницы «Скандинавия» и неторопливо покатил вверх по главной улице Драммена.
Когда он поравнялся с неказистым, приземистым строением, угрюмо стоящим среди веселых соседних домиков, Жоэль вдруг гадливо передернулся и невольно вскрикнул:
— Сандгоист!
— Ага, стало быть, вот он каков, этот господин Сандгоист! — заметил Сильвиус Хог. — Физиономия у него и впрямь злобная.
Действительно, то был Сандгоист; он курил, стоя в дверях своего дома. Неизвестно, успел ли он узнать Жоэля, сидевшего на передней скамейке экипажа, который быстро скрылся за штабелями бревен и досок.
Промчавшись по дороге, обсаженной рябинами с тяжелыми кистями коралловых ягод, коляска въехала в густой сосняк, обрамляющий так называемую Райскую долину — величественную, необычайной красоты впадину, идущую уступами вниз до самого горизонта. В глаза путникам бросились сотни холмов и пригорков; чуть ли не у каждого на вершине красовалась либо вилла, либо хуторок. С наступлением вечера, когда экипаж, минуя обширные заливные луга, начал спускаться к морю, на его пути стали попадаться фермы; их ярко-красные стены резко выделялись на черно-зеленом фоне леса. И наконец путники увидели сам фьорд Христиании, в окружении живописных холмов, с его бесчисленными бухтами и заливами, миниатюрными портами, деревянными причалами, куда подходили и легкие лодки, и пассажирские пароходы.
В девять часов вечера — время, когда на этой широте еще совершенно светло, — старинная коляска въехала в город, будя грохотом колес уже дремлющие улицы.
Следуя указаниям Сильвиуса Хога, кучер остановился у гостиницы «Виктория». Там предстояло заночевать Гульде и Жоэлю. Комнаты им были сняты заранее. Сердечно попрощавшись с ними, профессор направился в свой дом, где его старые слуги Кэт и Финк с нетерпением ожидали хозяина.
Христиания, которая считается крупнейшим городом Норвегии, выглядела бы в Англии или во Франции совсем небольшим городком. Если бы не частые пожары, она и доныне сохранила бы свой облик XI века. Свое современное летосчисление она ведет с 1624 года, когда король Кристиан полностью перестроил ее, дав городу вместо женского имени Опселе свое собственное. С тех пор Христиания и носит имя своего царственного зодчего. Ныне это аккуратно распланированный город с широкими прямыми улицами и ровными рядами домов, сложенных из белого камня или красного кирпича. Посреди довольно красивого парка возвышается королевский дворец Оскарслот — обширное квадратное здание без определенного стиля. Там и сям высятся церкви, чье скромное внутреннее убранство вряд ли способно отвлечь верующих от их благочестивых мыслей. И наконец, здесь имеется несколько общественных зданий и заведений, а кроме того, огромный рынок под купольной крышей, куда свозятся все иностранные и местные продукты питания.
В целом городской ансамбль не вызывает особого интереса. Зато беспредельного восхищения заслуживает его местоположение в котловине, окруженной горными хребтами, столь разнообразными по красоте, что они являют собой поистине роскошную оправу для города. Если центральная часть Христиании с современными богатыми кварталами расположена на почти плоской равнине, то окраины, образующие род касбы[261], карабкаются вверх по взгорьям; здесь обитает народ победнее, и домишки, деревянные либо кирпичные, отличаются грубой, кричащей раскраскою, скорее тревожащей, нежели чарующей взгляд.
Не следует думать, что слово «касба», привычное для африканских городов, не может быть приложимо к северной Европе. Взять Христианию: разве не походят ее портовые кварталы на тунисские, марокканские, алжирские? И хотя здесь не сыщешь тунисцев, марокканцев и алжирцев, все-таки местное пестрое, постоянно меняющееся население вполне стоит того, что обитает на севере Африки.
Одним словом, как и всякий город, чье подножие омывается морем, а голова высится над изумрудно-зелеными холмами, Христиания необыкновенно красочна. Не будет преувеличением сравнить ее залив с Неаполитанскою бухтой. Так же, как и берега Сорренто и Кастелламаре, ее побережье усеяно виллами и шале, полускрытыми темной зеленью ельников и той легкой дымкой, что придает им типичный «туманный» характер гиперборейских[262] краев.
Итак, Сильвиус Хог вернулся в родную Христианию. Правда, возвращение это произошло в условиях, которые он и предвидеть не мог, начиная свое путешествие. Ну что ж, не беда, если оно и прервалось столь необычным образом, — он довершит его в следующем году! А сейчас нужно было заняться делами Жоэля и Гульды Хансен. Он не поселил их у себя в доме, по его словам, лишь потому, что для этого требовалось подготовить две комнаты. Разумеется, его старые слуги Финк и Кэт оказали бы гостям самый радушный прием. Но для этого нужно было много времени. Вот почему профессор предпочел поселить их в гостинице «Виктория», особо рекомендовав хозяину этих постояльцев. А рекомендация депутата стортинга Сильвиуса Хога стоила того, чтобы оказать им исключительное внимание.
Однако, прося о таком обслуживании, какое предоставили бы ему самому, профессор поостерегся назвать в «Виктории» имена своих гостей. Сохранить их инкогнито казалось ему вполне благоразумным и в отношении Жоэля, и, главное, Гульды Хансен. Известно, какая шумиха поднялась вокруг девушки и как она могла досадить ей здесь, в городе. Лучше было никому не знать о ее приезде в Христианию.
Они договорились встретиться назавтра к обеду, иначе говоря, между одиннадцатью и двенадцатью часами дня.
Дело в том, что Сильвиусу Хогу предстояло уладить кой-какие проблемы, обещавшие занять все утреннее время, и он должен был прийти за своими юными друзьями, как только все закончит. После чего они уже не расстанутся до самого тиража, который состоится в три часа пополудни.
Проснувшись, Жоэль тотчас поспешил к сестре. Она уже оделась и ждала его в своей комнате. Решив отвлечь сестру от тягостных мыслей, которые нынче должны были особенно печалить ее, он предложил прогуляться по городу. Гульда, в свою очередь, не желая огорчать брата, согласилась, и они побрели наугад по улицам.
Было воскресенье. В противоположность чинной тишине, типичной для северных городов по воскресным дням, когда гуляющих почти не видно, нынче на улицах царило необычное оживление. Их заполняли горожане, отказавшиеся сегодня от поездки в деревню, и деревенские жители, хлынувшие в столицу из окрестных селений. По местной железной дороге, обслуживающей район Христиании, пустили даже дополнительные поезда, столько любопытных и прямо заинтересованных лиц привлекла популярная в народе Школьная лотерея.
Вот отчего люди шли по улицам города целыми семьями, даже целыми деревнями, — все с тайной надеждой, что поездка их не окажется бесплодной. Подумать только! Ведь распродан был миллион билетов: сколько же славных людей могли выиграть хотя бы сто или двести марок и, благословляя судьбу, вернуться обратно в свои жалкие домишки или на бедные хутора!
Покинув гостиницу «Виктория», Жоэль и Гульда первым делом спустились к набережной, которая полукружием огибала восточную оконечность бухты. Здесь, у воды, народу было поменьше, люди теснились главным образом в кабачках, где пиво и водка, подаваемые полными кружками и не менее полными стаканами, освежали пересохшие от постоянной жажды глотки.
Пока брат с сестрой пробирались между лавками, грудами бочек и штабелями ящиков самого различного назначения, глаза их были прикованы к кораблям, стоящим у причала и на рейде. Наверняка какие-нибудь из них приписаны к бергенскому порту, куда «Викену» уже не суждено вернуться.
— Оле!.. Бедный мой Оле!.. — прошептала Гульда.
Жоэль поспешил увести сестру подальше от гавани, в верхние кварталы города. Но там, на улицах и на площадях, посреди оживленно толкующих групп людей, им пришлось выслушать немало слов, прямо их касающихся.
— Ну как же! — заявлял один из беседующих. — За этот номер девять тысяч шестьсот семьдесят два им ведь предложили целых десять тысяч марок!
— Десять тысяч? — восклицал другой. — А я слыхал, будто давали не меньше двадцати!
— А господин Вандербильд из Нью-Йорка дошел аж до тридцати!
— Господа Беринги из Лондона — до сорока!
— А господа Ротшильды из Парижа покупали за шестьдесят тысяч!
Читатели знают, насколько достоверны все эти преувеличения, столь охотно распространяемые толпой. Еще немного, и цена билета превзошла бы размеры главного выигрыша!
Но если авторы новостей не сходились в вопросе о предложенных Гульде суммах, то все они вполне единодушно оценивали козни ростовщика из Драммена.
— Ну и гнусный же мошенник Сандгоист! Как было не пожалеть таких славных людей!
— Да его уж давно знает весь Телемарк, это ведь не первая его проделка!
— Говорят, он выложил за билет кругленькую сумму, а покупателя-то на него и не нашлось.
— Верно! Никто не захотел с ним якшаться.
— И неудивительно! Билет был хорош, только пока им владела Гульда Хансен!
— Ясное дело! В лапах Сандгоиста он и гроша ломаного не стоит!
— Так ему и надо! Пускай потеряет те пятнадцать тысяч, что выложил за него!
— А вдруг этому негодяю достанется главный выигрыш!
— Ему-то!.. Ну уж вы скажете!
— Такое было бы совсем несправедливо! Во всяком случае, пусть поостережется соваться нам на глаза!
— Верно, уж мы его встретим по-свойски!
Вот каково было всеобщее мнение о Сандгоисте. Впрочем, по этой ли, по другой ли причине, ростовщик как будто не намеревался приезжать на розыгрыш лотереи: мы уже знаем, что накануне он еще находился у себя дома, в Драммене.
Гульда пришла в крайнее замешательство, она тяжело опиралась на руку брата, который старался побыстрее миновать беседующих и не вслушиваться в их речи; оба вдруг испугались, что многочисленные доброжелатели из толпы узнают их и, чего доброго, вздумают приветствовать.
Они питали смутную надежду повстречать где-нибудь на улице Сильвиуса Хога. Но этого не случилось. Однако по нескольким замечаниям, оброненным в толпе на площади, они поняли, что о возвращении профессора в Христианию уже стало известно. С утра его видели шагающим по городу с озабоченным видом человека, у которого нет ни минуты свободной ни для расспросов, ни для ответов; путь его лежал то в сторону порта, то в Министерство морского флота.
Конечно, Жоэлю достаточно было спросить у любого прохожего, где живет профессор Сильвиус Хог, и ему тотчас поспешили бы указать его дом или даже проводили бы. Но он побоялся проявить назойливость и, поскольку встреча их была назначена в гостинице, решил вернуться именно туда.
Да и Гульда в половине одиннадцатого попросила брата о том же. Она чувствовала себя усталой и разбитой, к тому же пересуды толпы, где то и дело звучало ее имя, сильно расстроили ее.
Вернувшись в «Викторию», она тотчас поднялась в свою комнату, чтобы дождаться там прихода Сильвиуса Хога.
Что же касается Жоэля, то он остался в вестибюле гостиницы. Зайдя в читальный салон, он машинально принялся перелистывать газеты Христиании.
Вдруг лицо его покрылось бледностью, взгляд помутился и газета выпала из рук.
В «Morgen Blad», среди новостей с моря, он прочел следующее сообщение, поступившее с Ньюфаундленда:
«Сторожевой корабль «Телеграф», прибыв в предполагаемый район кораблекрушения шхуны «Викен», не обнаружил там никаких следов бедствия. Поиски на Гренландском побережье также не дали никаких результатов. Следовательно, можно утверждать с полной уверенностью, что ни одному члену экипажа «Викена» спастись не удалось».
— Здравствуйте, господин Бенетт! Мне всегда приятно пожать вам руку, когда представляется такой случай!
— А для меня это всегда почетно, господин Хог!
— Приятно, почетно, почетно, приятно… что ж, одно стоит другого, не правда ли? — весело отвечал профессор.
— Я вижу, ваше путешествие по Норвегии завершилось благополучно?
— Оно еще не завершено, оно лишь окончено в нынешнем году, вот так-то, господин Бенетт.
— Ну что ж, господин Хог, расскажите мне о тех славных людях, с которыми вы свели знакомство в Даале.
— Они и в самом деле славные, славные и мужественные, и то и другое.
— Судя по тому, что пишут в газетах, они достойны всяческого сожаления.
— Это правда. Мне никогда не приходилось видеть, чтобы несчастья столь упорно преследовали одну и ту же семью.
— Да, вы правы, господин Хог. Сперва эта беда с «Викеном», потом дело с мошенником Сандгоистом.
— Вот именно, с гнусным мошенником, господин Бенетт.
— В конечном счете Гульда Хансен поступила правильно, обменяв свой билет на закладную под дом.
— Вы находите? А почему вы так думаете, господин Бенетт?
— Ну как же — получить пятнадцать тысяч марок за почти несбыточный шанс…
— Ах, вы рассуждаете как практичный человек и негоциант! — возразил профессор. — Но можно ведь взглянуть на эту сделку и с другой стороны, а именно, со стороны сентиментальной, а чувства не поддаются трезвому расчету.
— Разумеется, господин Хог, но позвольте мне заметить, что ваша протеже, вероятно, получила за свои чувства сполна!
— Откуда вы знаете?
— Да вы прикиньте сами! Что представлял из себя этот билет? Один шанс на выигрыш из миллиона.
— Вы правы, это очень мало, это ничтожно мало!
— Вот люди очнулись от своей горячки и пораскинули мозгами. А теперь говорят, что Сандгоист, который купил билет, надеясь разбогатеть на нем, не может найти покупателя.
— Похоже на то, господин Бенетт.
— Вот выйдет скандал, если этот чертов ростовщик все-таки сорвет главный выигрыш!
— Да, вы не преувеличили, выйдет именно скандал, и прегромкий!
Говоря это, Сильвиус Хог прохаживался по магазину или, вернее, по базару господина Бенетта, столь известному и в Христиании, и по всей Норвегии. И в самом деле, чего только здесь не было! Коляски и повозки — целыми дюжинами, сундучки и поставцы для провизии, корзины с винами, штабеля ящиков с консервами, одежда и снаряжение для туристов, даже путеводители, описывающие всевозможные маршруты — от самых затерянных селений Финмарка до Лапландии, да что там! — даже до Северного полюса! И это еще далеко не все! Знайте, что господин Бенетт предлагал любителям естествознания различные образцы минералов и руд, чучела любых птиц, пресмыкающихся и прочих представителей норвежской фауны[263]. И нелишним будет сообщить также, что именно здесь вы могли бы увидеть самую полную коллекцию драгоценностей и безделушек в национальном стиле.
Так что этот господин был добрым гением[264] туристов, желавших посетить Норвегию, — гением поистине универсальным, без которого Христиании трудно было бы обойтись.
— А кстати, господин Хог, — сказал он, — надеюсь, вы нашли в Тиннусете коляску, которую заказывали у меня?
— Поскольку я ее заказывал, господин Бенетт, я был совершенно уверен, что найду ее там, и действительно нашел точно в условленное время!
— Ну, вы мне льстите. Однако, судя по вашему письму, вы путешествовали втроем…
— Верно, втроем.
— И эти люди… ваши спутники…
— Они прибыли вчера вечером вместе со мною, в добром здравии, и теперь ждут меня в гостинице «Виктория», куда я сейчас и отправлюсь.
— Это уж не они ли?..
— Именно, именно… Но, прошу вас, не говорите никому. Я не хотел бы, чтобы из-за их приезда поднялся шум, по крайней мере, сейчас.
— Бедная девушка!
— Да… она много выстрадала.
— И вам захотелось, чтобы она присутствовала на розыгрыше, хотя у нее уже нет билета, завещанного женихом?
— Это не мое желание, господин Бенетт, — так захотел Оле Камп, и я скажу вам то же, что и всем остальным: нужно уважать последнюю волю погибшего.
— О, я уверен: все, что вы делаете, разумно и правильно, дорогой господин Хог!
— Теперь вы мне льстите, дорогой господин Бенетт?
— Нет, но какое счастье, что семья Хансен повстречала вас на своем пути.
— Ба! Для меня еще большее счастье, что я повстречал семью Хансен на своем!
— Я вижу, у вас по-прежнему доброе, великодушное сердце.
— Господин Бенетт, коли у человека есть сердце, пусть лучше оно будет добрым и великодушным, чем наоборот, вы согласны?
И Сильвиус Хог сопроводил сей ответ почтенному торговцу сияющей улыбкой.
— Надеюсь, — продолжал он, — вы не думаете, что я сюда явился в поисках комплиментов[265]? Меня привело к вам одно дело.
— К вашим услугам, господин Хог.
— Вам известно, что без помощи Жоэля и Гульды Хансен Рьюканфос вернул бы меня на свет Божий в виде трупа, не так ли? И я сейчас не имел бы удовольствия беседовать с вами.
— Да-да, я все знаю! — ответил господин Бенетт. — Газеты описывали ваше приключение… По правде сказать, эти храбрые молодые люди сполна заслужили, чтобы им достался главный выигрыш лотереи!
— Я держусь того же мнения, — согласился профессор. — Но, поскольку теперь это невозможно, мне хотелось бы, чтобы моя маленькая Гульда вернулась в Дааль с подарком… на память…
— Вот это прекрасная мысль, господин Хог!
— И, стало быть, я прошу помочь мне выбрать среди ваших сокровищ какую-нибудь вещицу из тех, что нравятся молодым девушкам.
— Охотно! — воскликнул господин Бенетт.
И он пригласил покупателя пройти к витринам с национальными норвежскими украшениями. Не правда ли, такая безделушка — прелестный памятный подарок, лучший из всех, что можно увезти из Христиании, а именно из великолепных магазинов господина Бенетта?!
Так подумал Сильвиус Хог, когда любезный торговец поспешил открыть перед ним все витрины.
— Признаться, я не разбираюсь в подобных вещах и полагаюсь на ваш собственный вкус.
— О, мы с вами поладим, господин Хог!
Перед ними лежали всевозможные ювелирные изделия шведских и норвежских мастеров, украшения тончайшей работы, которая иногда стоят дороже, чем драгоценный металл, из которого они сделаны.
— Что это такое? — спросил профессор.
— Это кольцо из накладного золота с висюльками, — послушайте, как они мелодично звенят!
— Очень красиво! — подтвердил Сильвиус Хог, примеряя кольцо на кончик мизинца. — Отложите-ка его, господин Бенетт, и покажите мне еще что-нибудь.
— Браслеты, ожерелья?
— И то и другое, с вашего позволения, и то и другое… А вот это что?
— Парные медные пуговицы для корсажа. Поглядите, как сияет медь на пурпурной[266] плиссированной[267] шерсти! С большим вкусом сделаны, и притом совсем недорого стоят!
— В самом деле, прелестно, господин Бенетт, отложим-ка и их.
— Однако, позволю себе заметить, господин Хог, что такие пуговицы предназначены исключительно для наряда невесты… в день свадьбы… а вы же знаете…
— Клянусь Святым Олафом, вы правы, господин Бенетт, вы совершенно правы! Бедняжка Гульда! К несчастью, не Оле делает ей этот подарок, а я, и преподношу я его не невесте!
— Вот именно, господин Хог.
— Что ж, давайте поглядим другие украшения для молодых девушек. Ага! Что это за крестик?
— Это шейный крестик с подвесками, что звенят при каждом движении.
— Очень красиво, просто прелестно!.. Отложите-ка и его тоже, господин Бенетт. Сейчас осмотрим то, что лежит в остальных витринах, и тогда выберем окончательно.
— Да, но…
— Что «но»?
— Такие крестики у нас, в Скандинавии, надевают только невесты… на венчании в церкви…
— Вот тебе на!.. Признайте, господин Бенетт, что мне чертовски не везет!
— Видите ли, господин Хог, это потому, что я в основном торгую свадебными украшениями, и в больших количествах. Так что не удивляйтесь…
— О, я ничуть не удивляюсь, просто я слегка озадачен.
— Мой вам совет: возьмите то золотое кольцо, что вы попросили отложить вначале.
— Гм… золотое кольцо… И все же мне хотелось бы подобрать у вас еще какое-нибудь украшение… как бы это выразиться… более декоративное, что ли…
— Ну, тогда смело берите вот эту серебряную филигранную нагрудную пластину, ее цепочки в четыре ряда так прекрасно смотрятся на шейках молодых девушек! Поглядите-ка: она вся усыпана искусственными бриллиантиками, блестящими латунными шариками и цветными гранеными бусинками. Это один из самых интересных образцов норвежского ювелирного искусства.
— Да-да, понимаю, — отозвался Сильвиус Хог. — Чудесная вещица, но, мне кажется, слишком уж претенциозная[268] для такой скромной девушки, как моя Гульда. По правде говоря, я все же предпочел бы те пуговицы и крестик, что вы мне показали. Неужто они предназначены только для невест и их нельзя подарить девушке по другому случаю?
— Господин Хог! — заявил Бенетт. — Насколько мне известно, стортинг не принимал закона, запрещающего делать подобные подарки… Конечно, это его упущение…
— Хорошо, хорошо, господин Бенетт, мы примем это к сведению. А пока я все-таки возьму и пуговицы и крестик… И потом, разве моей милой Гульде навсегда заказано замужество?.. Она хороша собою, она очаровательна, и, я думаю, ей еще представится случай надеть эти украшения! Итак, решено, я беру их и уношу с собой!
— Как вам угодно.
— Будем ли мы иметь удовольствие видеть вас на розыгрыше лотереи, господин Бенетт?
— Ну разумеется!
— Я думаю, это будет очень интересно.
— Уверен, что так!
— Значит, до скорого свидания!
— До скорого свидания, господин Хог!
— Ага! — воскликнул профессор, склоняясь над очередной витриной. — Вот еще два красивых кольца, которые я не заметил.
— О, они вам не подойдут. Это обручальные кольца, которые пастор надевает брачующимся во время венчания.
— Вот как? Ба! Я все же возьму и их. До свидания, господин Бенетт, скоро увидимся.
И Сильвиус Хог, выйдя из лавки легкой, как у двадцатилетнего юноши, поступью, направился к гостинице «Виктория».
Войдя в вестибюль, он сразу же заметил надпись «Fiat lux»[269], красовавшуюся на виду у всех, над газовым рожком[270].
«Ага! — сказал он себе. — Вот изречение, весьма подходящее к случаю! Да-да, весьма! Fiat lux! Fiat lux!..»
Гульда сидела в своей комнате у окна и ждала. Профессор постучался в дверь и приоткрыл ее.
— Ах, господин Сильвиус! — воскликнула она, вставая.
— Да, это я! Это я собственной персоной! Но речь сейчас не обо мне, милая Гульда, а об обеде. Я голоден как волк! Где Жоэль?
— Он в читальном салоне.
— Прекрасно! Я иду за ним. А вы одевайтесь, милое дитя, и поскорее спускайтесь к нам!
И Сильвиус Хог, выйдя из комнаты девушки, пошел разыскивать Жоэля, который ждал его в полном отчаянии.
Бедный парень показал ему злополучный номер «Morgen Blad». Сообщение капитана «Телеграфа» не оставляло никаких сомнений в гибели «Викена» со всем его экипажем.
— Гульда не читала эту статью? — живо спросил профессор.
— Нет, господин Сильвиус, нет! И чем позже она об этом узнает, тем будет лучше!
— Вы правильно рассуждаете, мой мальчик!.. А теперь идемте обедать.
Минуту спустя все трое сидели в ресторане за отдельным столом. Сильвиус Хог ел с большим аппетитом.
Впрочем, обед — вкусный и обильный — вполне того заслуживал. Судите сами: холодный суп с пивом, лимонными дольками, корицей и гренками из ситного хлеба, лососина под сладким белым соусом, панированная телятина, бифштекс с кровью, салат — без приправы, но с пряностями, ванильное мороженое, конфитюр из картофеля, малины, вишен и орехов; все это запивалось выдержанным французским Сен-Жюльеном.
— Превосходно! Превосходно! — восхищенно повторял большой гурман. — Можно подумать, что мы обедаем в Даале, в гостинице фру Хансен!
И, поскольку рот у него был набит, он улыбался глазами так радостно, как только могут смеяться глаза.
Жоэль и Гульда пытались разделить с профессором его ликование, но это им никак не удавалось, особенно молодой девушке, которая едва притронулась к блюдам. Когда с обедом было покончено, Сильвиус Хог сказал:
— Дети мои, напрасно вы не отдали должное этой замечательной стряпне. Но принуждать я не могу. В конце концов, если вы сейчас не доели, сможете взять свое за ужином. И я уверен, что смогу соревноваться с вами за столом нынче вечером! А теперь пора отправляться.
Профессор уже стоял, собираясь надеть шляпу, которую протянул ему Жоэль, когда Гульда спросила:
— Господин Сильвиус, вы по-прежнему хотите, чтобы я пошла вместе с вами на розыгрыш лотереи?
— Ну разумеется, дорогое мое дитя, очень хочу!
— Мне будет тяжело!
— Согласен, милая, крайне тяжело. Но Оле хотел, чтобы вы присутствовали, на розыгрыше, и нужно уважать его волю, Гульда!
Решительно, эта последняя фраза стала постоянным рефреном в устах Сильвиуса Хога.
Невозможно описать, какая толпа заполонила большой зал университета Христиании, где должен был состояться тираж лотереи; конечно, не все смогли вместиться в него и теснились во дворе и даже на прилегающих улицах, поскольку двор также оказался слишком мал для желающих присутствовать на этом действе.
Поистине, в тот день пятнадцатого июля трудно было бы назвать норвежцев спокойными и невозмутимыми, — сегодня их охватило необычное возбуждение. Чем оно объяснялось? Интересом ли к розыгрышу или летней жарой? Вероятнее всего, и тем и другим. Во всяком случае, возбуждение не удавалось погасить даже теми освежающими фруктами «multers», великое множество которых потребляется летом в Скандинавии.
Тираж должен был начаться ровно в три часа дня. Разыгрывалось сто лотов, поделенных на три серии: первая — девяносто лотов от ста до тысячи марок каждый, на общую сумму в сорок пять тысяч марок: вторая — девять лотов от тысячи до девяти тысяч марок каждый, на ту же общую сумму; и третья — единственный лот на сто тысяч.
В противоположность тому, что творится обычно на лотереях такого рода, главный эффект устроители приберегли к самому концу. Самый большой выигрыш должен был пасть не на первый, а на последний номер, то есть на сотый. Отсюда и должен был идти постепенный накал страстей, впечатлений, волнений участников. Само собой разумеется, что каждый выигравший номер не мог участвовать вторично и в этом случае аннулировался.
Все это было заранее объявлено публике, и теперь оставалось лишь дожидаться назначенного часа. Стараясь сократить томительное время ожидания, присутствующие беседовали друг с другом, — конечно, большей частью о печальном положении Гульды Хансен. Сохрани она билет Оле Кампа, каждый из находящихся здесь искренне желал бы ей выиграть… во вторую очередь, разумеется, — после себя.
К атому часу несколько человек уже прочли сообщение, опубликованное в «Morgen Blad», и теперь пересказывали его окружающим. Вскоре все собравшиеся знали, что поиски сторожевика окончились неудачей и, следовательно, приходилось отказаться от надежды разыскать хотя бы обломки «Викена». Никто из его команды не спасся. И, значит, Гульда никогда больше не увидит своего жениха.
И еще одно сообщение взволновало толпу. Распространился слух о том, что Сандгоист решился-таки покинуть Драммен: кое-кто утверждал, будто его видели на улицах Христиании. Стало быть, он все-таки осмелится заявиться на розыгрыш? Если так, то злодею придется туго пред лицом разгневанной толпы! Как! Сандгоист придет на лотерею?! Да нет, этого не может быть просто потому, что не может быть никогда! В общем, скорее всего, ложная тревога, и не более!
В четверть третьего толпа взволнованно всколыхнулась.
Во дворе университета показался Сильвиус Хог. Все знали, какое участие принимал он во всем этом деле и как стремился заплатить долг признательности спасшим его детям фру Хансен.
Люди тотчас расступились. Благожелательное перешептывание, на которое Сильвиус Хог отвечал любезными кивками, быстро Переросло в оглушительные приветственные крики.
Однако профессор был не один. Когда народ потеснился, чтобы пропустить его к дверям, все увидели, что он ведет под руку какую-то девушку, а за ними следует неизвестный молодой человек.
Девушка… Молодой человек!.. По толпе словно пробежал электрический ток. Одна и та же мысль, словно искра, вспыхнула в мозгу у всех собравшихся.
— Гульда! Гульда Хансен!
Это имя разом слетело со всех уст.
Да, то была Гульда, смущенная до того, что, не поддерживай ее рука Сильвиуса Хога, она наверняка упала бы. Но он крепко держал ее — трогательную героиню этого празднества, на котором, увы, отсутствовал Оле Камп. О, как Гульде хотелось бы сейчас оказаться в своей скромной комнатке в Даале! Каким тяжким испытанием было для нее жадное любопытство толпы, пусть даже исполненной симпатии и сочувствия! Но профессор захотел, чтобы девушка пришла сюда, и она пришла.
— Дайте им место! Дайте место! — кричали со всех сторон.
Люди протискивались к Сильвиусу Хогу, Гульде и Жоэлю. Десятки рук тянулись к ним для рукопожатия. Десятки приветствий и утешений звучали на их пути. И как же радостно Сильвиус Хог принимал все эти проявления симпатии!
— Да-да, это она, друзья мои… Это моя маленькая Гульда, которую я привез из Дааля, — повторял он.
И, обернувшись, добавлял:
— А это ее брат Жоэль!
Потом шутливо просил:
— Смотрите не задушите их!
И он тряс рукою, онемевшей от множества крепких рукопожатий, поскольку она не была такой крепкой, как у Жоэля, которому тоже пришлось потрудиться на славу. Глаза профессора ярко блестели, хотя их и застилали легкие слезы волнения. Но вот факт, достойный внимания офтальмологов[271]: даже и слезы в его глазах излучали свет.
Депутату и его спутникам понадобилась добрая четверть часа и немало усилий, чтобы пересечь двор университета, войти в зал и разыскать стулья, приготовленные для них заранее. Наконец профессор уселся между своими юными друзьями.
В половине третьего на эстраде в глубине зала открылась дверь и оттуда вышел председатель бюро лотерей — внушительный, серьезный господин с типичной властной осанкой человека, призванного именно к председательству. Его сопровождали двое не менее серьезных ассистентов[272]. Вслед за ними появились шесть девочек, — все они были румяные, белокурые, голубоглазые, с пышными бантами в волосах и с теми красивыми руками невинных отроковиц, какими и подобает вытаскивать номера на розыгрыше лотереи.
Их появление вызвало гул в толпе, выразившей таким образом свое удовольствие при виде руководителей лотереи, а затем нетерпение от того, что они заставили себя ждать.
Девочек было шесть по числу урн, стоящих на столе, — из них-то и предстояло извлекать шесть номеров при каждом очередном розыгрыше.
Каждая из этих урн содержала номера с цифрами от нуля до девяти, представляющие собою единицы, десятки, сотни, тысячи, десятки и сотни тысяч, входящие в общее число миллион. Седьмая же урна отсутствовала, поскольку в этом тираже было принято следующее правило: если из всех шести урн одновременно вынимают нули, то они и означают этот миллион, — иными словами, выигрыш распределяется равномерно на все номера билетов.
Кроме того, решено было, что номера вынимаются по очереди из всех урн, начиная с крайней левой — ближайшей к публике. Таким образом, выигрышное число будет составляться на глазах у зрителей, начиная с самых крупных цифр, то есть с сотен тысяч, затем десятков и так далее, вплоть до единиц. Можете себе представить, с каким трепетом каждый участник станет следить за увеличением своих шансов с появлением очередной цифры!
Ровно в три часа председатель махнул рукой, давая знак к началу тиража.
Толпа встретила объявление взволнованным гулом, который через несколько мгновений стих, уступив место относительной тишине.
Тогда председатель встал и произнес краткую, но прочувствованную торжественную речь, где выразил сожаление, что главный выигрыш не падает на каждый билет. Вслед за тем он приказал приступить к тиражу первой серии. Как вы уже знаете, она включала в себя девяносто лотов и обещала поэтому быть довольно продолжительной.
Итак, шесть девочек начали действовать с размеренностью автоматов при напряженном, ни на миг не ослабевающем внимании публики. Действительно, поскольку размер выигрыша возрастал с каждым новым номером, соответственно росло и волнение присутствующих, и никому в голову не пришло бы покинуть свое место, даже тем, чьи номера уже не могли претендовать на выигрыш.
Тираж длился уже целый час, но ничего серьезного пока не произошло. Замечено было, однако, что номер 9672 еще не вышел, что лишило бы его всяких шансов на главный выигрыш в сто тысяч марок.
— Вот хорошенькое предзнаменование для негодяя Сандгоиста, — сказал один из соседей профессора.
— Ба! Странно, если на него свалится главный выигрыш! — отозвался другой. — Пусть даже он и владеет знаменитым билетом.
— Да, и в самом деле знаменитым! — согласился Сильвиус Хог. — Но только не спрашивайте меня, почему это так!.. Я не смог бы вам объяснить.
Тут начался тираж второй серии, включающей в себя девять лотов. Этот тираж обещал стать весьма интересным, поскольку девяносто первый номер падал на выигрыш в тысячу марок, девяносто второй — в две тысячи и так вплоть до девяносто девятого, равнявшегося девяти тысячам. Третья же серия, как вы помните, состояла из одного-единственного лота.
Номер 72521 выиграл пять тысяч марок. Билет этот принадлежал одному бравому моряку здешнего порта; присутствующие удостоили его бурными аплодисментами и возгласами, которые счастливец принял с подобающим достоинством.
Следующий номер — 823752 — выиграл шесть тысяч марок. Какова же была радость Сильвиуса Хога, когда Жоэль сообщил ему, что билет принадлежит очаровательной Зигфрид из Бамбле!
И вот тут-то произошел инцидент[273], ввергший публику в волнение, вылившееся в глухой ропот. Когда вытащили номер 97, тот, что выигрывал семь тысяч марок, все на мгновение решили, будто судьба наградила Сандгоиста хотя бы этим лотом.
Ибо выигрышный номер оказался 9627! Стоило лишь поменять местами две последние цифры, и он оказался бы билетом Оле Кампа.
Два следующих номера вышли совсем далекими от упомянутого выше: 775 и 76287.
На этом вторая серия завершилась. Оставалось разыграть последнюю — в сто тысяч марок.
Волнение зрителей к этому моменту достигло апогея[274], — трудно было представить себе весь накал страстей в зале.
Сперва он заполнился приглушенным гулом голосов, который захватил двор и прилегающие улицы. Прошло несколько минут, пока присутствующие не утихомирились; наконец воцарилось глубокое молчание. Публика буквально застыла в напряжении. В этой тишине таилось нечто вроде страха, если нам позволено сделать такое сравнение: того страха, который охватывает толпу в тот миг, когда приговоренный к смертной казни показывается на эшафоте. Только на сей раз кто-то неизвестный приговаривался к выигрышу в сто тысяч марок, а не к тому, чтобы потерять голову, — разве что от счастья.
Жоэль, скрестив руки на груди, рассеянно смотрел на объятую трепетом толпу и, по всей видимости, оставался самым спокойным в зале.
Гульда же сидела, склонив голову на грудь, и думала только о своем бедном Оле. Временами она машинально искала его взглядом в толпе, словно он мог появиться здесь в последний момент.
Что же до Сильвиуса Хога… Нет, мы не в состоянии описать чувства, владевшие им в ту минуту!
— Тираж выигрыша в сто тысяч марок! — объявил председатель.
Какой голос! Казалось, он исходил из самой глубины сердца этого напыщенного господина. Объяснялось все очень просто: он обладал большим количеством билетов, которые еще не вышли в тираж и, стало быть, могли претендовать на главный приз.
Первая девочка вынула номер из левой крайней урны и показала его собравшимся.
— Нуль! — провозгласил председатель.
Этот номер не произвел большого впечатления, — казалось, все присутствующие были готовы к тому.
— Нуль! — опять выкрикнул председатель, сообщая следующую вынутую цифру.
Два нуля! Это означало, что теперь шансы увеличиваются для всех номеров от одного до девяти тысяч девятисот девяноста девяти. А билет Оле Кампа, как мы уже говорили, носил номер 9672.
Странное явление: Сильвиус Хог начал ерзать на своем стуле, двигая его так, словно тот был на колесиках.
— Девять! — назвал председатель номер, вынутый третьей девочкой из третьей урны.
Девять!.. То была первая цифра на билете Оле Кампа!
— Шесть! — продолжал председатель.
И действительно, четвертая девочка показала шестерку собравшимся, чьи застывшие взгляды были направлены на бедняжку подобно заряженным пистолетам и ввергли ее в крайнее смущение.
Теперь шансы на выигрыш сократились до одного из ста, то есть падали на номера от одного до девяноста девяти.
Неужто билет Оле Кампа доставит выигрыш в сто тысяч марок этому презренному Сандгоисту?! Вот уж когда придется усомниться в милости Господней!
Пятая девочка опустила руку в урну и вынула пятый номер.
— Семь! — сказал председатель таким сдавленным голосом, что его едва расслышали в первых рядах.
Но если его и не услыхали, то цифру-то увидели все, и теперь пять девочек показывали публике сложившийся номер:
После этого выигрышный номер должен был прийтись на одну из цифр между 9670 и 9679, иными словами, на одну из десяти.
Напряжение присутствующих достигло предела.
Сильвиус Хог вскочил с места, схватив за руку Гульду Хансен. Все взгляды устремились на несчастную девушку. Она пожертвовала последними воспоминаниями о своем женихе, неужто тем самым она лишилась состояния, которое он мечтал получить для них обоих?!
Шестая девочка никак не могла засунуть руку в урну, так сильно она дрожала, бедная малышка. Наконец номер был вынут.
— Два! — вскричал председатель и рухнул на стул, сраженный пережитым волнением.
— Девять тысяч шестьсот семьдесят два! — провозгласил один из его помощников звонким голосом, слышным во всем зале.
Это был номер билета Оле Кампа — билета, находившегося теперь в руках Сандгоиста! Все это знали, и все слышали, при каких обстоятельствах ростовщик завладел им. Вот почему гробовая тишина встретила это объявление вместо громового «ура!», от которого зазвенели бы стекла университета, находись билет в руках Гульды Хансен.
Неужто этот жулик Сандгоист сейчас заявится сюда, чтобы получить главный выигрыш?
— Номер девять тысяч шестьсот семьдесят два выиграл сто тысяч марок! — повторил помощник. — Кто претендует на этот выигрыш?
— Я!
Чей голос откликнулся на вызов? Уж не ростовщика ли из Драммена?
Нет! Он принадлежал молодому человеку — исхудавшему, с бледным лицом, носящим следы долгих страданий, но живому, да-да, живому.
Услышав этот голос, Гульда вскочила с места и издала душераздирающий крик, разнесшийся по всему залу. Потом начала падать…
Но молодой человек, растолкав толпу, бросился к Гульде и успел подхватить на руки потерявшую сознание девушку.
Это был Оле Камп!
Да! Это был он, Оле Камп, который чудом спасся после кораблекрушения «Викена».
И если «Телеграф» не привез его в Европу, то лишь потому, что молодой человек не был в районе поисков сторожевика.
А не было его там потому, что он в это время находился на пути в Христианию, на борту судна, которое доставило его домой.
Вот что рассказывал Сильвиус Хог. Вот что он повторял еще и еще раз своим многочисленным слушателям. И, можете поверить, они внимали ему, затаив дыхание. Он повествовал об этом с видом истинного триумфатора[275]. А те, кто находился рядом, передавали его слова другим, не имевшим счастья сидеть рядом. Так и шла эта история от группы к группе, выходя за пределы зала и на прилегающие улицы.
Буквально в несколько минут всю Христианию облетела весть о том, что молодой моряк с «Викена» спасся, вернулся домой и выиграл главный приз Школьной лотереи.
И кому же было рассказывать эту историю, как не Сильвиусу Хогу?! Оле при всем желании не смог бы этого сделать: он чуть не задохнулся в объятиях Жоэля, пока его невеста приходила в себя.
— Гульда!.. Дорогая моя Гульда! — твердил Оле. — Взгляни, это я… твой жених… твой будущий муж!..
— И он станет им завтра же, дети мои, да-да, завтра же! — воскликнул Сильвиус Хог. — Мы нынче же вечером выедем в Дааль. И вы увидите то, чего еще никогда не видали: профессор законоведения, депутат стортинга будет плясать на свадьбе, как самый лихой из парней Телемарка!
Но откуда сам Сильвиус Хог узнал историю злоключений Оле Кампа? Да очень просто: из последнего письма Министерства морского флота, которое он получил в Даале. В это письмо было вложено другое, присланное из Христиании. В нем-то и говорилось о том, что датский бриг «Ганиус» под командованием капитана Кромана высадил в Кристиансанне спасшихся с «Викена» моряков, в их числе молодого боцмана Оле Кампа, который должен был через три дня прибыть в Христианию.
В приписке объяснялось, что потерпевшие бедствие перенесли ужасные страдания и находятся между жизнью и смертью. Вот почему Сильвиус Хог остерегся сообщать Гульде о возвращении жениха и попросил в ответном письме держать эту новость в тайне; как мы видим, она и оставалась тайной до самого последнего момента.
А теперь объясним, почему сторожевой корабль «Телеграф» не обнаружил на месте катастрофы ни обломков «Викена», ни людей.
Когда шхуна находилась в двухстах милях к югу от Исландии, разразился жестокий шторм, который погнал потерявшее управление судно на северо-запад. В ночь с третьего на четвертое мая шквальный ветер швырнул его на один из тех гигантских айсбергов, что приплыли со стороны Гренландии. Удар оказался столь сильным и ужасным, что «Викен» начал тонуть.
Тогда-то Оле и написал письмо Гульде. На лотерейном билете он начертал слова прощания своей невесте, положил его в бутылку и, запечатав, бросил в море.
Большая часть экипажа «Викена», включая и капитана, погибла в момент столкновения. Только Оле Кампу и четверым его товарищам удалось взобраться на обломок айсберга в последний миг, когда «Викен» ушел под воду. Их гибель была предрешена, если бы все тот же безжалостный шторм не погнал льдину к северо-западу. Два дня спустя пятерых потерпевших бедствие, измученных, умирающих от голода людей выбросило на пустынный берег южной оконечности Гренландии, где никто не мог оказать им помощи.
Еще несколько дней, и они, несомненно, погибли бы.
У них не хватило бы сил добраться до промысловых районов или датских факторий[276], расположенных на другом конце Гренландии, в бухте Баффинова залива.
Но тут в море показался бриг «Гениус», также сбитый с курса разразившимся штормом. Моряки подали сигнал бедствия и были взяты на борт.
Так они и спаслись.
Однако «Гениус», которому пришлось бороться со встречными ветрами, с большим опозданием преодолел сравнительно короткое расстояние между Гренландией и Норвегией. Вот почему он прибыл в Кристиансанн лишь двенадцатого июля, а в саму Христианию утром пятнадцатого.
В тот же день Сильвиус Хог побывал на борту «Гениуса». Там он нашел Оле Кампа крайне слабым и истощенным, и тот рассказал ему все, что с ним приключилось после отправки письма из Сен-Пьера и Микелона… Затем профессор перевез Оле к себе в дом, попросив экипаж «Гениуса» еще несколько часов хранить тайну… Остальное читателю известно.
Они договорились, что Оле Камп будет присутствовать при розыгрыше лотереи. Но хватит ли у него на это сил?
Да, разумеется, хватит, коль скоро туда придет Гульда! Но сам тираж… Неужели он все еще представлял для Оле какой-то интерес? Да, тысячу раз да! Как для него самого, так и для его невесты.
Сильвиусу Хогу удалось вырвать билет из рук Сандгоиста. Он выкупил его за ту же цену, которую ростовщик из Драммена дал фру Хансен. И Сандгоист был еще счастлив, что так дешево отделался, — ведь никто больше не собирался покупать у него билет.
— Мой милый Оле, — сказал Сильвиус Хог, вручая билет моряку, — я хотел вернуть Гульде не шанс — весьма, впрочем, шаткий — на выигрыш, но последний привет, который вы послали ей, находясь на краю гибели.
Ну что ж, надо признать, профессор Сильвиус Хог оказался провидцем, и провидцем куда более дальновидным, нежели мошенник Сандгоист, который от бешенства чуть не разбил голову о стену, узнав о результатах тиража.
И теперь в дом Дааля пришло целое богатство — сто тысяч марок. Да-да, именно сто, потому что Сильвиус Хог наотрез отказался получить то, что он заплатил за билет Оле Кампа.
Как же последний был счастлив, что может преподнести такой прекрасный свадебный подарок своей маленькой Гульде!
Быть может, неправдоподобно, что билет за номером 9672, вызвавший к себе столь пристальное внимание, выиграл именно главный, самый крупный приз лотереи.
Да, это и впрямь удивительно, но, согласитесь, отнюдь не невозможно; во всяком случае, так оно и вышло.
Сильвиус Хог, Оле, Жоэль и Гульда покинули Христианию тем же вечером. Их путь пролег через Бамбле, поскольку нужно было передать Зигфрид ее выигрыш. Проезжая мимо маленькой церквушки Хиттердааля, Гульда вспомнила, какие скорбные мысли обуревали ее всего два дня назад, однако вид Оле быстро вернул ее к счастливой действительности.
Клянусь Святым Олафом, не было на свете невесты красивее Гульды, когда четыре дня спустя она вышла, увенчанная сияющей короной, из часовенки Дааля под руку со своим мужем Оле Кампом! И до чего же веселая получилась у них свадьба; ее отзвуки достигли самых дальних селений Телемарка! И как же ликовали все присутствующие — и красивая подружка невесты, Зигфрид, и ее отец, фермер Хельмбе, и ее жених Жоэль, и даже фру Хансен, которую больше не мучил призрак Сандгоиста!
Вас, вероятно, интересует, что именно привлекло на свадьбу всех друзей и близких семьи Хансен — господ братьев Хелп и прочих: приехали ли они полюбоваться на счастье молодых или поглядеть, как отплясывает профессор законоведения и депутат стортинга господин Сильвиус Хог? Это трудный вопрос. Во всяком случае, танцевал он весьма достойным образом и, открыв бал в паре со своей дорогой Гульдой, завершил его с очаровательной Зигфрид.
На следующее утро под звучные приветствия обитателей долины Вестфьорддааля он уехал, дав торжественное обещание присутствовать на свадьбе Жоэля, которую и отпраздновали спустя несколько недель, к великой радости жениха и невесты.
На сей раз профессор открыл бал об руку с очаровательной Зигфрид, а завершил его со своей дорогой Гульдой.
И с тех пор профессор больше уже не танцевал.
Сколько счастья выпало теперь на долю хозяев дома в Даале, перенесших суровые испытания! Конечно, их счастье было частично делом рук Сильвиуса Хога, но тот никак не соглашался признать это и лишь твердил:
— Ладно, ладно! Я еще в долгу перед детьми фру Хансен!
Что же до знаменитого билета, то он был возвращен Оле Кампу после окончания лотереи. И ныне красуется на почетном месте, в деревянной рамочке, на стене большой залы гостиницы Дааля. Но повернут он не лицевой стороною, где виден памятный всем номер 9672, а обратной — с последним приветом, который гибнущий моряк Оле Камп посылал своей невесте Гульде Хансен.
Стержнем сюжета каждого из двух представленных в этом томе произведений стала катастрофа в океане. Дальнейшее развитие событий так или иначе связано с этим ключевым моментом, хотя собственно морские эпизоды занимают в романах немного места.
«Два года каникул» относятся к достаточно обширному в мировой приключенческой литературе направлению, которое называется «робинзонадой» в честь самой яркой из подобных книг — бессмертного «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо. Во вступлении Верн перечисляет самых знаменитых своих предшественников — прежде всего уже’ упомянутого зачинателя направления и одного из лучших его последователей — Иоганна Рудольфа Висса, перу которого принадлежит «Швейцарский робинзон», выпущенный в 1812 году. Обе книги еще в детстве пробудили в Жюле страсть к путешествиям и восхищение теми представителями рода человеческого, кто даже в ситуации, казалось бы, безвыходной добивается победы над судьбой и стихией, собрав в кулак всю свою энергию и волю.
Особенно сильно влюблен был нантский мальчишка в роман Висса. В «Швейцарском робинзоне» на необитаемый остров попадает целая семья: отец и четыре сына; сюжет — очень живой, события развиваются динамично, нет монотонности, повторов.
Неудивительно, что спустя много лет мастер использовал в своем творчестве именно «швейцарский» вариант робинзонады. Впервые над темой о выживании людей, заброшенных на необитаемый остров, писатель задумался в 1872 году, начиная работу над одним из своих лучших созданий — романом «Таинственный остров», а десять лет спустя вернулся к этой теме, написав — но уже в юмористическом ключе — «Школу робинзонов», отдаленное и слабое отражение предыдущего шедевра. В 1886 году, а может быть, и чуть раньше, амьенский затворник опять принимается за книгу о робинзонах. Болезнь вынудила его запереться в четырех стенах. Одно за другим следовали несчастья: в марте 1886 года умер постоянный издатель Ж. Этцель, год спустя, 17 февраля 1887 года, скончалась мать. Прикованный к постели, знаменитый писатель не смог приехать к ней проститься, не появился он и на похоронах. Были и другие потери. «Физически он отяжелел, «волочит лапу», короче говоря, замкнулся в своем безрадостном амьенском уединении»[277]
Верна нисколько не смущала перекличка его сочинения с сочинением Висса. Он, наоборот, всячески ее подчеркивает. Один из юных героев, Сервис, просто одержим «Швейцарским робинзоном» и пытается подражать во всем героям любимой книги. На что следует реплика другого юноши, Гордона, безусловно выражающая мнение самого автора: «В истории о швейцарском робинзоне чему- то можно верить, а чему-то нельзя».
Кроме названных уже произведений, на замысел книги и развитие сюжета повлиял еще один блестящий верновский роман — «Пятнадцатилетний капитан». В своем новом сочинении писатель не только повторяет прежний тезис: подросткам (а в XIX веке пятнадцатилетних относили чаще к детям) вполне по силам принимать ответственные, «взрослые» решения, влияющие на судьбу их ближних. Более того, теперь автор делает еще один шаг вперед и утверждает: детское общество даже в полной изоляции способно выжить и обеспечить себе минимум необходимых для существования вещей и продуктов. Нелишне отметить, что при этом мастер не забывает указать на появление в маленькой ребячьей группке структурного расслоения, характерного для человеческого общества вообще. Позднее, уже в XX веке, подобным же вопросом, но уже с других позиций, займется нобелевский лауреат У. Голдинг, пришедший к принципиально таким же выводам в замечательном романе «Повелитель мух».
В «Двух годах каникул» Ж. Верн остается верен себе в изображении национальных характеров и межнациональных отношений: естественно, основной положительный герой -- французский мальчишка, выставленный в самом лучшем свете. Столь же естественно, что ближайшим помощником Бриана становится американец Гордон, в любом конфликте принимающий сторону француза. Понятно, что конфликтуют между собой французские и английские парнишки. Это отражает не столько личные привязанности и симпатии писателя, сколько реалии франко-британских отношений восьмидесятых годов прошлого века, острого соперничества этих двух наций в борьбе за богатые колонии. Конечно, автор не настолько одурманен национализмом, чтобы не замечать положительных качеств и честных, добрых поступков своих героев — нефранцузов. Скажем, немало похвальных слов он адресует «домашнему инженеру» Бакстеру. В конце концов вместе пережитые опасности сглаживают и национальные предрассудки, и личную неприязнь персонажей «Каникул».
Кстати, и современники, и последующие исследователи открыли прозрачную связь имени главного героя книги с давним приятелем Жюля Верна известным французским политическим деятелем Аристидом Брианом (1862—1932)5 в те годы — адвокатом и начинающим журналистом, сочувствующим социализму и синдикальному движению. В дальнейшем А. Бриан порвал с социалистической партией, стал убежденным пацифистом и почти постоянно работал в правительстве: он двадцать пять раз был министром, в том числе семнадцать — министром иностранных дел, за что даже получил неофициальный почетный титул «мэтра французской дипломатии». В 1926 году А. Бриан был удостоен Нобелевской премии мира. В романе «Два года каникул» как бы объясняется, как и почему Аристид Бриан стал политиком. Больше того, здесь затронуты и вопросы собственной политической карьеры писателя. Марсель Море, известный исследователь творчества классика французской приключенческой литературы, в одной из своих книг упоминал: «Еще раз Жюль Верн дал нам роман о политическом будущем — косвенное доказательство того факта, что он много месяцев обсуждал с Брианом линию их поведения на предстоящих муниципальных выборах. Таким образом, выдвижение его кандидатуры не было результатом внезапного головокружения накануне голосования»[279].
Ж. Верна избрали в члены амьенского муниципалитета в 1888 году, уже после окончания романа, но, учитывая вышеприведенную цитату, можно утверждать, что решение заняться политикой принималось как раз во время работы над «Двумя годами каникул»...
Обратим внимание еще на одну особенность произведения. Его автор пользовался у читателей репутацией знатока естественных наук, и прежде всего — географии. Но в «Двух годах каникул» — изрядное количество не скажу ошибок, но — нарушений географических реалий (скорее всего сознательных).
Начать с того, что корабль из Оклендской бухты вряд ли могло унести так, как описано в романе, ведь подходы к порту почти полностью прикрыты длинной цепочкой островов (Рангитото, Тапу, Мотуихи, Ваихеке, Понуи, Пакихи) с неширокими судоходными проливами меридионального направления. Скорее всего шхуну выкинуло бы на обширный мелководный пояс единственного уходящего на восток пролива Тамаки с глубинами два-три метра. Конечно, неуправляемой, ей было бы неимоверно трудно без катастрофических последствий миновать многочисленные навигационные преграды, поэтому автору проще всего было вообще умолчать о них.
Много неточностей и в описании острова Чермен. Чермен, а точнее — Ганновер, вовсе не так далек от соседних островов, окружающих его со всех сторон. Межостровные проливы имеют тут ширину порой всего две-три морских мили, так что увидеть ближайшую землю с возвышенного берега можно без особого труда.
Сколь неприязненны, столь и необоснованны высказывания в книге о чилийских индейцах. Конечно, арауканы, коренные жители юга Америки, оказывали отчаянное сопротивление европейским завоевателям, ведя с ними несколько веков почти непрерывные жестокие войны. Однако, во-первых, представителей этих воинственных племен было немного на пустынных берегах современной провинции Магальянес, а во-вторых, вряд ли бы они напали на оказавшихся в беде детей. И хотя отрицательные суждения об аборигенах вложены в уста малолетних героев, все-таки подобного рода характеристики вступают в очевидное противоречие с общей демократической и интернационалистской позицией писателя.
Роман «Два года каникул» публиковался в журнале «Магазэн д’эдюкасьон» в течение всего 1888 года. Два книжных издания впервые вышли в июле и ноябре того же года.
«Лотерейный билет № 9672» появился несколько раньше истории о малолетних скитальцах. Работу над ним Жюль Верн начал в 1885 году, вскоре после публикации «Найденыша с погибшей «Цинтии», где действие также разворачивается в Скандинавии — чудесном уголке старой Европы, очаровавшем когда-то великого писателя своей дикой поэтической красотой: угрюмыми скалами, серо-зеленым суровым морем, извилистыми заливами-фьордами, таинственным светом белых приполярных ночей, каскадами кристальных водопадов, низвергающихся с увенчанных снежными шапками гор... И под стать этой природе люди — гордый, немногословный народ, с неимоверным мужеством противоборствующий неласковой природе: крепкие, высокие мужчины, словно высеченные из обломков гранита горных склонов: стойкие и прямодушные голубоглазые женщины, умеющие подолгу ждать своих мужей и любимых — рыбаков, смело вступающих в спор с негодующим, вспененным полярным океаном.
Впервые норвежские фьорды Ж. Верн увидел летом 1861 года, когда принял предложение Альфреда Иньяра, брата своего друга, композитора Аристида Иньяра, совершить путешествие на маленьком углевозе, направлявшемся в порты Норвегии, Швеции и Дании. Эту поездку Жюлю пришлось прервать: он поспешил домой, к только что родившемуся сыну. Тем не менее диковатая красота суровых северных краев покорила его, оставив в душе неизгладимый след. Позже писатель еще не раз ступал на скандинавскую почву. Влюбленность в Норвегию, в ее народ нашла литературное выражение в работах восьмидесятых годов.
Непритязательный по сюжету, одноплановый роман родился быстро: Ж. Верну в ту пору очень нужны были деньги. В 1886 году уже готовое произведение опубликует журнал «Магазэн д’эдюкасьон», а в конце года выйдет отдельное книжное издание.
Основная тема романа — трогательная история романтической любви, идеальной любви мужчины и женщины.
Тень морской катастрофы омрачает это чувство, но любящая девушка надеется и верит, что ее милый вернется. Счастливый конец — награда за эту несмелую надежду. В сущности, в книге повторяется заигранный сюжет классической мелодрамы. (Заметим, что фамилия главных героев Хансен, а во французском чтении «Ансён», созвучна французскому словосочетанию en scene, означающему «на сцене»). Но это в XX веке такие сюжеты приелись. Век XIX, более наивный и патриархальный, был без ума от них. Столь же традиционные мотивы — козни злоумышленника-злодея и побеждающее их благородство человека, спасенного главными героями от гибели, чудесное возвращение жениха, его удача в лотерее и неожиданное богатство.
Кстати, сюжетный ход с выигрышем главного приза персонажем, которого все считали погибшим, был позднее использован Ж. Верном в романе «Завещание чудака».
Читатель, пожалуй, поразился явно ненорвежскому имени одного из героев — Жоэль. Разумеется, у наших северо-западных соседей нет такого имени. И здесь мы столкнулись с фонетической игрой, одним из типов столь любимых писателем криптограмм и шарад. Если сопоставить имена молодых героев с именем автора (во французской графике, естественно): Оле — Жоэль — Жюль, то получим очевидный намек на желание писателя отождествить себя с героями, соединившимися в счастливом и гармоничном браке. Увы! Романисту этой гармонии судьба не дала. Отношения его в семье становились все напряженнее, и первым внешним признаком надвигавшейся размолвки стал простенький, непритязательный, вроде бы пасторальный роман.
Дефо Даниэль (около 1660—1731) — английский писатель, основоположник европейского романа нового времени; автор многих произведений, лучшее из которых — «Робинзон Крузо» — написано в 1719 году, русский перевод — в 1762— 1764 годах. Став необычайно популярной во всем мире, книга вызвала немало подражаний; некоторые из них называет здесь Жюль Верн. Робинзонада продолжалась и в XIX—XX веках, в том числе и в России, где выходили лишь малозанимательные и художественно слабые спекуляции на знаменитом имени героя Дефо.
Яхта — парусное, парусно-моторное или моторное судно различной формы и размера, служащее для спортивных или туристских целей.
Водоизмещение — вес или объем воды, вытесняемой плавающим судном, равные весу судна.
Шхуна — парусное судно с двумя и более мачтами и косыми парусами.
Широта географическая — расстояние от экватора по меридиану, выражаемое в градусах.
Юнга — подросток на судне, готовящийся стать матросом и обучающийся морскому делу; младший матрос.
Миля морская равна 1852 метрам.
Малайзия — государство в юго-восточной Азии, на полуострове Малакка и части острова Калимантан, разделенных Южно-Китайским морем.
Боцман — лицо младшего командного состава на корабле; в его обязанности входит содержание судна в чистоте, руководство общими работами, обучение команды морскому делу.
Архипелаг — группа островов, близко лежащих друг от друга и объединенных общим названием.
Грот-матча — вторая от носа корабля, обычно самая высокая на многомачтовых судах.
Фут — мера длины, равная 12 дюймам, или 30,479 сантиметра.
Ахтерштевень — судовая конструкция, несущая на себе всю тяжесть кормы.
Грот — нижний парус на грот-мачте.
Фок-мачта — передняя мачта на судне.
Флагшток — вертикальный шест, служащий для подъема флага.
Кливер — косой треугольный парус, который ставится впереди фок-мачты.
Фок — нижний прямой парус на фок-мачте.
Зарифить — подвязать часть паруса с целью уменьшить его площадь при сильном ветре.
Бурун — пенистая волна.
Риф — здесь: подводные или слабо выдающиеся над поверхностью моря скалы.
Лик-трос — трос, которым для прочности обшиваются кромки парусов.
Океания — совокупность островов в центральной и юго-западной частях Тихого океана, между Австралией, Малайским архипелагом на западе и широкой пустынной полосой океана на севере, востоке и юге. Общая площадь островов 1,26 миллиона квадратных километров. Растительность — влажные тропические леса, саванны, луга. Малое количество млекопитающих и обилие птиц.
Рыскание — произвольное уклонение судна в сторону от курса.
Фал — веревка (снасть), при помощи которой поднимают на судах паруса, реи, сигнальные флаги и т. п.
Рей (рея) — поперечный деревянный брус у мачты, на котором подвешивается верхней кромкой прямой парус.
Фальшборт — легкая обшивка борта судна выше верхней палубы.
Парусность — общая площадь всех парусов, установленных на судне; она дополняется также площадью поверхности корпуса корабля и его палубных надстроек.
Кают-компания — общее помещение командного состава на судне, где собираются для обеда, отдыха, совещаний и т. п.
Кубрик — жилое помещение для судовой команды, когда она размещается не в каютах.
Ватерлиния — черта вдоль борта судна, показывающая предельную осадку корабля, имеющего полную нагрузку.
Апогей — здесь, высшая степень.
Шлюпка и ялик — небольшие гребные (преимущественно двух- и четырехвесельные) лодки, предназначенные для спасения утопающих, тренировок в гребле, прогулок и т. п.
Рангоут — совокупность круглых деревянных или трубчатых стальных частей вооружения судна, предназначенных для поддержания мачт, постановки парусов, сигнализации и т. п.
Нактоуз — шкафчик, на котором установлен судовой компас.
Буссоль — здесь: инструмент для первоначальной ориентировки на местности, в море.
Брашпиль — лебедка для выбирания якоря на судне.
Бушприт — горизонтальная или наклонная мачта, выставленная с носа судна; служит для вынесения вперед дополнительных парусов ради улучшения маневренных качеств корабля.
Хаос — здесь: полный беспорядок, неразбериха.
Абрис — здесь: линейное очертание предмета; контур.
Пампасы (пампа) — обширные травяные равнинные степи умеренного климатического пояса Южной Америки.
Туземцы — местные жители, в противоположность приезжим, чужеземцам.
Обводы — здесь: криволинейные наружные очертания корпуса судна.
Киль — мощный продольный брус, проходящий по всей длине судна в середине его днища.
Ватер-шлаг — трос, обернутый вокруг какого-либо судового устройства, части судна.
Ванты — снасти, оттяжки из троса, которыми производится боковое крепление мачт и т. п.
Бренди — крепкий спиртной напиток.
Лот — здесь: прибор для измерения глубины моря.
Дюйм — мера длины, равная 2,54 сантиметра.
Ярд — мера длины, равная 0,9144 метра, делится на 3 фута.
Травить канат — ослаблять натяжение, отпуская понемногу.
Бухта каната — снасть, уложенная ровными кругами рядом и один над другим (в форме цилиндра).
Килевая, или продольная, качка — колебания судна при волнении моря, когда корабль то поднимается, всплывая на волну, то опускается.
Кабельтов — морская мера длины, равная 1/10 мили, т. е. 185,2 метра.
Пансион — здесь: частное или казенное учебное заведение, в котором воспитанники жили и получали полное содержание.
Новая Зеландия — государство в юго-западной части Тихого океана, к востоку от континента Австралия. Входит в состав Британского содружества. Занимает два больших острова — Северный и Южный, а также значительное количество малых островов. Общая площадь около 270 тысяч квадратных километров. До открытия европейцами население состояло из аборигенов — местных жителей племени маори (у автора — «майори») численностью в 200—300 тысяч человек, которые жили первобытным строем, занимались земледелием, охотой, рыболовством, собиранием даров природы. В 1642 году острова открыты голландским мореплавателем Абелом Янсзоном Тасманом (1603—1659), во второй половине XVIII века обследованы англичанином Джеймсом Куком (1728—1779). В начале XIX века начался процесс захвата маорийских земель европейцами. Численность аборигенов сократилась до 56 тысяч; количество «белых» достигло 65 тысяч и продолжало стремительно расти. Англичане основали на островах первый город Окленд, который до 1865 года являлся столицей государства.
Коринф — город в Древней Греции, основан около 1350 года до н. э. Неоднократно разрушался во время войн. В 1858 году полностью уничтожен землетрясением, остатки находятся близ нового города того же имени, основанного в 1818 году. Сравнение Жюлем Верном Окленда (Аукленда) с Коринфом из текста не совсем понятно.
Пирс — сооружение для причала судов.
Каботажное плавание — судоходство вблизи берегов, вдоль побережья, между портами одного государства.
Фрахт — плата за временное использование судна для перевозки груза, пассажиров.
Корректив — здесь: исправление; некоторое действие противоположного характера, изменяющее предыдущее.
Англосаксы — германские племена, завоевавшие в V—VI веках Британию. Позже — название английской народности, населяющей Британские острова.
Соединенное Королевство (точнее — Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии) — полное официальное название государства Великобритании, расположенного на Британских островах (в просторечии и неточно — Англия).
Кокни — пренебрежительно-насмешливое прозвище лондонского простолюдина.
Пэр — здесь: член верхней палаты британского парламента, палаты лордов.
Лорд — здесь: наследственный титул британского высшего дворянства.
Кузен — двоюродный брат; двоюродная сестра — кузина.
Пастор — священник протестантской церкви, представляющей собою одно из направлений в христианстве.
Янки — прозвище коренных американцев, уроженцев США.
Крейсировать — плавать на судне в определенном районе с военными или прогулочными целями.
Новая Каледония — острова в юго-западной части Тихого океана.
Новая Голландия — прежнее название материка Австралия.
Торресов пролив — между Новой Гвинеей и Австралией, соединяет Индийский и Тихий океаны.
Тасмания — остров у юго-восточного побережья Австралии.
Филиппины — острова в Тихом океане.
Молуккское море — одно из межостровных морей Тихого океана, близ Индонезии.
Целебесское море — межостровное море в Индонезии.
Тоннаж — то же, что и водоизмещение.
Виски — крепкий спиртной напиток.
Маневрировать — здесь, изменять скорость и направление движения судна с определенной целью.
Навигация — здесь: раздел науки кораблевождения, изучающий способы безопасного и точного плавания судна.
Док — портовое сооружение для осмотра и ремонта судов; здесь — в переносном смысле: выемка в береге, соединенная с морем и укрывшая судно.
Грот — естественная или искусственная пещера.
Камбуз — кухня на судне.
Моллюски — водяные мягкотелые животные, обычно покрытые раковинами, многие — съедобны.
Такелаж — все снасти на судне, служащие для укрепления рангоута и управления им и парусами.
Фунт — мера веса, русский торговый фунт был равен 409,5 грамма, английский торговый — 453,6 грамма.
Картечь — артиллерийский снаряд для поражения живой силы противника на близких расстояниях, применялся в XVII—XIX веках, представлял собою металлический или картонный цилиндр, начиненный круглыми чугунными или свинцовыми пулями.
Барометр-анероид — прибор для измерения атмосферного давления, применяется при определении высоты места над уровнем моря, предстоящих изменений погоды и прочее Анероид — разновидность барометра в виде круглой металлической коробки, из которой выкачан воздух.
Хронометр — часы с особо точным ходом, показывающие во внелабораторных условиях наиболее верное время.
Фунт стерлингов — денежная единица Великобритании и ряда других государств, до недавнего времени равная 20 шиллингам или 240 пенсам (сейчас только 100 пенсам).
Отроги — ответвления основной горной цепи.
Селькирк Александр — шотландец, штурман. В начале XVIII столетия бежал с судна в море и четыре года провел в одиночестве на необитаемом острове. Снявшие его оттуда двое капитанов занесли рассказы отшельника в корабельные журналы, записи были опубликованы. Творчески переработав их, Дефо написал роман о Робинзоне.
Нототения — морская рыба отряда окунеобразных, длина до 90 сантиметров, вес до 9 килограммов.
Южный Крест — созвездие Южного полушария, по форме напоминает крест. Более длинная перекладина почти точно указывает на Южный полюс Земли.
Плато — возвышенная равнина, поднимающаяся более чем на 200 метров над уровнем моря.
Пионеры — передовые люди, прокладывающие новые пути в какой-либо области деятельности; путешественники — первопроходцы.
Бивуак (бивак) — место отдыха войск, путешественников, туристов и т. п. вне населенных пунктов.
Каннибал — людоед.
Дюны — песчаные холмы или гряды, возникающие ^чаще всего на берегах морей) под действием ветра и непрерывно им передвигаемые.
Ягуар — крупный хищник из семейства кошачьих.
Пума — животное, схожее с ягуаром.
Ямс — многолетнее южное растение со съедобными подземными крахмалистыми клубнями.
Инфильтрация — просачивание.
Сталактиты — известковые сосульки, свешивающиеся с потолка пещеры; образуются от просачивания и испарения насыщенной известью воды; навстречу им с пола пещеры нарастают сталагмиты.
Порфир — вулканическая горная порода с крупными кристаллами, вкрапленными в основную мелкокристаллическую массу.
Базальт — плотная вулканическая порода обычно черного цвета.
Балласт — здесь: груз, специально принимаемый на судно для улучшения его мореходных качеств.
Швартов — причальный канат.
Тали — грузоподъемный механизм, состоящий из двух блоков, соединенных тросом.
Бимсы — металлические или деревянные поперечные балки на судне, являющиеся поперечной связью его бортов и служащие основанием для палубы.
Гик — круглый брус для растягивания нижней кромки паруса.
Гафель — то же, что и гик,— для верхней кромки.
Бизань — самая задняя мачта; также нижний косой парус на ней.
Ковчег — в Библии судно, на котором люди и животные спаслись от всемирного потопа; здесь — в переносном смысле: самодельный спасательный корабль.
Нюхательные (ароматические) соли — вещества, которые обоняли из специальных носимых при себе флаконов, чтобы успокоить головную боль, снять нервное напряжение, перебить посторонние дурные запахи поблизости.
Феномен — здесь: редкое, необычное, исключительное явление.
Траппер — охотник на пушного зверя в Северной Америке, пользующийся чаще всего западней.
Фрикасе — нарезанное мелкими кусочками жареное или вареное мясо с какой-либо приправой.
Страусы не могут летать; некоторые виды этих птиц имеют слаборазвитые крылья, которые служат лишь для ускорения бега.
Шакал — млекопитающее семейства псовых, длина до 85 сантиметров. Часто обитает возле человеческого жилья. Иногда вредит охотничьему хозяйству.
Равноденствие — период, когда продолжительность дня и ночи одинаковы: весеннее равноденствие — около 21 марта, осеннее — 23 сентября.
Ледяной юг — в данном случае подразумевается область Южного полярного круга. (Примеч. перев.)
Моцион — прогулка.
Мул — помесь осла и кобылы, больше похож на лошадь. Помесь жеребца и ослицы называется лошак.
Дебют — первое выступление на каком-либо поприще.
Гасиенда — поместье с большими плантациями (в Латинской Америке).
Тесло — плотницкий инструмент, у которого лезвие поставлено не вдоль топорища, как у топора, а поперек, как, например, у кирки.
Агути — довольно крупный грызун, до 40—50 сантиметров длины, несколько похожий на зайца (местное название — «золотистый заяц»).
Гиппопотам (бегемот) — парнокопытное животное, длина тела до 4,5 метров, вес 2—3,2 тонны. У автора ошибка: гиппопотамы водятся только в Экваториальной Африке.
Галлон — мера объема жидких и сыпучих тел; в Англии равен 4,546 литра; в США — 3,785 литра для жидкостей и 4,405 литра для сыпучих тел.
Сочельник — религиозный праздник: канун Рождества Христова и Богоявления Господня.
Вымпел — длинный узкий флаг с косицами, обычно треугольной формы.
Крокет — спортивная игра с шарами, прогоняемыми специальными молотками через ряд проволочных воротец.
Пудинг — национальное английское сладкое блюдо в виде запеканки из муки или риса с различными добавками.
Бриз — ветер, который днем (влажный) дует с моря на сушу, а ночью (сухой) — с суши на море.
Бейсбол (безбол) — игра в мяч, похожая на русскую лапту.
Анфилада — ряд помещений, сообщающихся друг с другом дверьми, которые расположены на одной оси.
Галлюцинация — болезненное состояние, при котором возникают образы и ощущения, не связанные с внешними явлениями и не вызываемые ими, но воспринимаемые как подлинные («бред наяву»).
Кнехты — парные чугунные, стальные или деревянные тумбы на палубе судна, у его бортов или на пристани, служащие для закрепления швартовых или буксирных канатов.
Планшир — брус, проходящий по верхнему краю бортов судна.
Панч — английский «Петрушка», герой народного кукольного театра
Ворот — простейшая грузоподъемная машина металлический или деревянный барабан, на котором при вращении рукоятью наматывается канат или трос.
Штурман — специалист по вождению кораблей, самолетов; прокладывает курс, отмечает на карте движение судна и проч.
Джин — водка, перегнанная на можжевеловых ягодах.
Габариты — внешние очертания и размеры предметов.
Гондола — здесь: корзина, подвешенная внизу бескрылого летательного аппарата (стратостата, аэростата, дирижабля) и служащая для размещения экипажа, груза, приборов.
Бруствер — земляная насыпь, вал для защиты бойцов от огня неприятеля.
Инстинктивный — здесь: безотчетный, совершенный по душевному побуждению, без рассуждений.
Магеллан Фернан (ок. 1480—1521)— португалец, моряк. Предложив услуги испанскому королю, 20 сентября 1519 года отправился на пяти судах в дальний путь. 21 октября 1520 года открыл пролив, позднее названный его именем (длина около 550 км, ширина от 3,3 до 33 км, минимальная глубина на фарватере — 31—33 м.). Обнаружил затем неизвестный архипелаг Огненная Земля. В ноябре 1520 года вышел в океан, получивший название Тихого. Проплыв без остановок 17 тысяч километров, впервые увидел ряд островов, в том числе Филиппинские. 24 апреля 1521 года убит в стычке с местными жителями. Единственный оставшийся корабль экспедиции в сентябре 1522 года вернулся в Испанию, завершив первое в истории кругосветное путешествие.
Здесь упомянуты знаменитые мореплаватели: англичанин Джеймс Кук (1728— 1779)» француз Луи Антуан де Бугенвиль (1729—1811), англичанин Фрэнсис Дрейк (1540—1596), каждый из которых совершил плавание вокруг Земли.
Парировать — здесь: отражать удар.
Бимсы — металлические или деревянные поперечные балки на судне, являющиеся поперечной связью его бортов и служащие основанием для палубы.
Кливер, лисель — вспомогательные паруса.
Кильсон — настил вдоль судна поверх киля, на определенной высоте над ним.
Рейд — водное пространство вблизи берега, у входа в порт, удобное для якорной стоянки судна.
Фру — госпожа; обращение к замужней женщине в скандинавских странах; употребляется главным образом вместе с именем или фамилией.
Христиания (или Кристиания) — главный город Норвегии, основанный в 1048 или 1054 году королем Харальдом III под названием Осло. Это имя носил до 1624 года, когда после пожара Осло был построен на новом месте и получил наименование Кристиания — в честь датского короля Кристиана IV (1577–1648), под чьим владычеством находилась Норвегия. В 1814 году Кристиания объявлена столицей государства, а в 1924 году ей возвращено историческое название Осло, существующее поныне.
Телемарк — плоскогорье на юге Норвегии высотой около 1883 метров над уровнем моря.
Берген — город и порт Норвегии, второй по значению в стране. Основан около 1070 года.
Ньюфаундленд — остров в Атлантическом океане, у берегов Северной Америки, часть одноименной канадской провинции, район международного промышленного рыболовства. Расстояние от норвежского побережья до Ньюфаундленда по прямой — около двух тысяч морских миль (примерно 3800 км).
Мансарда — жилое помещение на чердаке под скатом крыши.
Шале — в странах Европы — строение дачного типа, своеобразной и оригинальной архитектуры.
Драммен — город примерно в 100 километрах к западу от Осло.
Сен-Пьер и Микелон — группа из восьми низменных островов у южного побережья о. Ньюфаундленд, владение Франции.
Витраж — цветные стекла в окнах, дверях, составляющие картину, узор или расположенные в декоративном продуманном «беспорядке».
Фьорд (фиорд) — узкий и сильно, на десятки километров, вытянутый в длину, глубокий, часто разветвленный морской залив с крутыми и высокими (более километра) берегами. Фьорды характерны для Скандинавии, особенно Норвегии.
Префектура — орган управления административно-территориальными единицами в различных государствах; в Норвегии XIX века назывались округами.
Братсберг — один из двадцати тогдашних округов Норвегии, десятый по площади и двенадцатый — по численности населения.
Тронхейм — город и порт на северо-западе Норвегии. Основан в 997 году. Крупный промышленный и культурный центр.
Дилижанс — многоместный крытый экипаж, запряженный лошадьми, для перевозки почты, пассажиров и их багажа.
Драммен, Конгсберг — города западнее Осло (Христиании).
Эпиналь — город в Вогезах, где выпускаются яркие литографии на темы бытовой жизни.
Гостиница
Постоялый двор
Эквивалент — равноценное, равнозначащее.
Крона — денежная единица Норвегии и ряда других стран.
Франк — денежная единица Франции и других стран.
Марка — денежная единица Германии и других стран.
Скиллинг — норвежская разменная монета.
Шиллинг — 1/20 часть фунта стерлингов, упразднена в 1971 году.
Пеклеванный хлеб — приготовленный из пеклеванной (мелко размолотой и просеянной) муки, преимущественно ржаной.
Терпение все побеждает
Энтография — отрасль исторической науки, изучающая состав, происхождение, расселение народов мира, выясняющая особенности материальной, общественной и духовной культуры народов всех частей света.
Гипотеза — научное предположение, требующее проверки и подтверждения фактами.
Аристократия — высший слой общества, богатая или родовая знать; привилегированная верхушка какой-либо социальной группы.
Генеалогия — родословие, история рода; часто изображается в виде дерева (генеалогического древа), на «ветвях» которого указаны имена членов рода от начала его.
Плебеи — в средние века и позже — низшие слои городской бедноты, «простонародье» (противоположность аристократам).
Феодал — в средние века — владелец земли, помещик-крепостник.
Роллон Нормандский (?—932 г.) — изгнан из Норвегии королем, высадился в 867 году во Франции, которую долго опустошал и разорял. Женившись на дочери французского короля Карла Простоватого, который надеялся тем самым утихомирить вождя скандинавских пиратов, приняв христианство, новое имя Роберт и титул герцога, а также значительную часть земель, бывший грабитель стал властелином Нормандии (отсюда — его прозвище) и проявил государственную мудрость и добросердечие. Имя его сохранялось в норвежских преданиях.
Корсаж — часть женского платья от шеи до пояса.
Бретонский — от названия Бретани, исторической области Франции, в 919–937 годах захваченной скандинавскими народами — норманнами, чем и объясняется некоторая схожесть элементов бытовой культуры Норвегии и Франции.
Кельты — древние племена, обитавшие во второй половине первого тысячелетия до нашей эры на территории значительной части Европы. К середине I века до нашей эры покорены римлянами.
Гетры — часть теплой одежды из кожи, сукна, вязаной шерсти, надеваемая на ноги поверх обуви и покрывающая их от ступни до колен или до щиколоток.
Гид — проводник, иногда также и экскурсовод.
Филигрань — художественное ювелирное изделие, напоминающее по виду плетеное кружево, изготовленное из тонкой крученой золотой, серебряной, медной проволоки.
Меланхолия — здесь: уныние, тоска, грустное настроение.
Мифология — совокупность сказаний о богах, героях, разного рода демонах и духах; мифология имелась у всех народов.
Фея — по древнейшим поверьям — таинственное существо женского пола, осыпающее людей благами или, напротив, причиняющее им зло; в сказках — волшебница, добрая или злая.
Грациозный — изящный, стройный.
Боцман — лицо младшего командного состава на судне; в его обязанности входит содержание корабля в чистоте, руководство общекорабельными работами и наблюдение за ними, а также обучение команды морскому делу.
Эмоция — чувство, переживание, душевное волнение (например: гнев, страх, радость и проч.).
Шурин — брат жены.
Компаньон — каждый из участников торгового или промышленного предприятия.
Репутация — создавшееся общее мнение о чьих-либо достоинствах или недостатках.
Авантажный — здесь: производящий благоприятное впечатление на окружающих.
Ажур — здесь: плетение из тонких металлических нитей в ювелирных изделиях.
Мишура — здесь: показной блеск, поддельная роскошь.
Флердоранж — белые цветки померанцевого дерева, входящие в свадебный убор невесты как символ ее невинности.
Сутаж — цветные узкие тонкие шнурки для декоративной отделки одежды.
Вульгарный — пошлый, грубый, упрощенный.
Ракурс — вид объекта с разных точек зрения.
Маньяк — страдающий ненормальным, односторонним влечением к чему-либо.
Визитер — посетитель, гость.
Рьюканфос среди крупнейших водопадов не значится. Самые крупные водопады Норвегии (и всего континента Евразия) — Утигард (высота падения 610 м) и Киле (561 м). Рьюканфос, по утверждению Жюля Верна, — 1500 футов, то есть около 500 метров, но это ошибка: высота падения тут равна 145 метрам. «Хромает» и авторское сравнение с североамериканским водопадом Ниагара — высота его падения 51 метр, что втрое (а не вшестеро, как пишет автор ниже) меньше, нежели у Рьюканфоса.
С конца XIV века Норвегия находилась под господством Дании, в 1814 году передана Швеции; однако, отстаивая автономию, называла себя Норвежским королевством, тем подчеркивая свою самостоятельность.
Негоциант — оптовый купец, ведущий крупные торговые дела, главным образом с чужими странами.
Стортинг — парламент в Норвегии (при наличии конституционного монарха).
В результате референдума 1905 года Норвегия разорвала унию (объединение под властью одного короля) со Швецией и обрела государственную независимость.
Король Оскар II (1829–1907) правил Швецией в 1872–1907 и одновременно Норвегией в 1872–1905 годах, до обретения самостоятельности последней.
Антагонизм — противоречие, непримиримое противостояние.
Аннуляция — уничтожение, признание недействительным какого-либо акта, договора или прав.
Темперамент — возбудимость и восприимчивость человека к впечатлениям внешнего мира.
Флегматический — вялый, «тяжелый на подъем», терпеливый, хладнокровный.
Южане (во Франции) — жители юга этой страны отличаются общительностью, легкостью, живостью, непосредственностью характера, чувством юмора.
Эпитет — определение, прибавляемое к названию предмета с целью подчеркнуть его характерные свойства, усилить художественную выразительность сказанного.
Спектр — здесь: разнообразие, широта.
Максима — здесь: мысль, выраженная в краткой форме.
Альков — углубление, ниша в стене, обычно служащая спальней.
Кокарда — металлический значок установленного образца на форменной фуражке.
Брыжи — высокий воротник из сборчатых кружев.
Эскулап — название бога врачевания в древнегреческой мифологии; в ироническом смысле — врач, медик.
Силуэт — очертание предмета, человека.
Аргумент — логический довод, служащий основанием доказательства.
Координаты — здесь: точки на карте, определяющие положение данного судна на море.
Пассаты — постоянные ветры, дующие между тропиками и экватором в Северном и Южном полушариях навстречу друг другу.
Виньетка — украшение в книге или на листе в виде небольшого затейливого рисунка.
Ундина — сказочное существо женского пола, якобы живущее в воде и вступающее в любовную связь с людьми.
Валькирии — в древнескандинавской мифологии — воинственные девы-богини, которые помогали героям в битвах и уносили души умерших в загробное царство, где прислуживали им на пирах в пышном дворце.
Авизо — небольшое военное судно, доставляющее приказы или уведомления.
Лоцман — специалист по проводке судов в пределах определенного участка, хорошо знающий местные условия плавания.
Айсберг — «ледяная гора», плавающая в море, — масса льда, отколовшаяся от прибрежного ледника; иногда заносится за пределы полярных морей.
Дрейфовать — перемещаться под воздействием ветра или течения.
Миссия — здесь: специальное поручение, задание.
Банка — здесь: отдельно лежащая в море мель или отдельно расположенное возвышение морского дна.
Узел морской — единица скорости, соответствует 1 морской миле в час, или 1,852 километра в час.
Фарватер — путь для безопасного прохода судов, огражденный, как правило, сигнальными знаками.
Афера — темное дело, жульническое мероприятие.
Ростовщик — тот, кто дает деньги «в рост», в долг под большие проценты.
Депеша — срочное письменное сообщение; телеграмма.
Кредитор — дающий что-либо в долг, в кредит с выгодой для себя.
Реликвия — особо чтимая, дорогая по воспоминаниям вещь, например, оставшаяся после известного, уважаемого или любимого человека.
Аукцион — публичная продажа, при которой продаваемая вещь или ценность приобретается лицом, предложившим за нее наивысшую сумму.
Сентиментальный — чувствительный, обращенный к чувству, а не к разуму.
Перипетии — неожиданные осложнения, затруднительные, запутанные обстоятельства.
Поставец — сундучок с провизией, взятой в дорогу.
Спартанская пища — скудная, простая.
Шпиль — здесь: вертикальное острие, «игла», венчающая крышу.
Флюгер — прибор для указания направления ветра (в простейшем виде — металлический флажок, свободно вращающийся на вертикально поставленном шесте).
Террикон — конической формы отвал пустой породы, извлеченной из шахты, рудника.
Касба — здесь: квартал городской бедноты, расположенный на возвышенности.
Гиперборейский — здесь: северный.
Фауна — совокупность всех видов животных какой-либо местности, страны или геологического периода.
Добрый гений — здесь: добрый дух, иначе говоря, человек, бескорыстно помогающий ближним во всем, материально и духовно.
Комплимент — лестное выражение, похвала.
Пурпурный — темно-багрового цвета.
Плиссированная ткань — украшенная мелкими незастроченными складками.
Претенциозный — подчеркивающий преувеличенное самомнение.
Да будет свет
Газовый рожок — светильник, работающий от горючего газа.
Офтальмолог — врач по глазным болезням; окулист.
Ассистент — здесь: помощник специалиста.
Инцидент — случай, происшествие.
Апогей — здесь: высшая степень.
Триумфатор — победитель.
Фактория — торговая контора и поселение, организуемые купцами в колониальных странах.
Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. М., 1978, с. 311.
Там же.
More М. Le tres curieux Jules Verne. Paris, 1960, p. 105.