Я застыла под самым куполом, высоко над зрителями. Их выкрики эхом грохочут в моей голове.

Я стою на высоте около ста футов над манежем, но, если попытаться, можно разглядеть внизу, в море человеческих тел, отдельные лица.

Я начинаю раскачиваться. Вперед и назад, вперед и назад. Все быстрее и быстрее, набирая темп. Мои движения становится ритмичными: туда-сюда, туда-сюда.

В эти мгновения есть только я, только взлет и падение. Если отпущу руки слишком рано — не достану до каната; если слишком поздно — перелечу через него.

Как только я приближаюсь к канату, то сначала подбираю ноги, а затем резко запрыгиваю на него. Встав на него обеими ступнями, приседаю. Вибрация троса ослабевает. Дыхание постепенно выравнивается. Тело снова подвластно мне, я снова хозяйка положения. Самое время дать им то, чего они жаждут.

Легко, без всяких усилий балансируя, я отрываю одну ногу от каната и поднимаю ее все выше и выше. Наклоняюсь вперед, и вскоре мои ноги становятся вертикальной линией. Я как огромная буква «Т». На пару мгновений замираю в таком положении, а затем делаю сальто. Одно, второе, третье, всякий раз приземляясь ногами на трос.

Я смотрю вниз, на восторженную толпу. Затем опускаюсь и, сев на шпагат, какое-то время отдыхаю. После хватаюсь за канат и вращаюсь на нем, все быстрее и быстрее, приводя толпу в исступление. Наконец, когда кажется, что их крики вот-вот взорвут купол цирка, я останавливаюсь и встаю на ноги. Настает главный момент моего маленького шоу.

Я возвращаюсь к кулисам, и мне подают табурет. Балансируя и удерживая его над головой, возвращаюсь обратно к центру троса. Воцаряется напряженная тишина. Публика затаила дыхание. Чего они желают? Чтобы я упала и разбилась, или чтобы у меня все получилось? Эта мысль постоянно преследует меня.

Я опускаю две ножки табурета на канат. Мне нельзя торопиться. Теперь самое главное — равновесие. Равновесие и инстинкт. Я забираюсь на табурет и присаживаюсь на него. Ноги скрещены, руки широко разведены в стороны. Затем подбираю ноги и поднимаюсь. Теперь я стою на табурете. Я поднимаю одну ногу, становлюсь на кончики пальцев и вращаюсь. Круг за кругом, высоко над миром, я кручу фуэте, бросая вызов законам гравитации, бросая вызов опасности, которая в очередной раз дышит мне в затылок. Начинает играть оркестр, музыка усиливается в грандиозном торжественном крещендо. Вокруг меня взрываются фейерверки, каскадом спускаясь вниз, словно падающие звезды. Далеко внизу, на манеже, группа гимнасток в белом совершают сальто, а я — вершина представления, его центр, я царствую над всем миром.

Но вдруг я краем глаза замечаю Сильвио. Он наблюдает за мной с платформы. Его лицо заливает ярость. Но почему? Кровь застывает в моих жилах, когда я понимаю, в чем дело.

Он мечтает, чтобы я упала.

Зрителям не заметить его за полотнищами занавеса по обе стороны платформы.

Я единственная, кто видит инспектора манежа.

Он протягивает вперед руку и хватается за натянутый канат. Наши взгляды встречаются. Злобно скалясь, Сильвио дергает его несколько раз, отправляя мне смертельное послание.

Я теряю равновесие и снова падаю, головой вниз, под удивленный возглас публики.

Я не могу оторвать от нее глаз. Она повисла под куполом цирка, на высоте ста футов, но я прекрасно вижу выражение ее лица. Это не испуг. Скорее, злость. Бог знает, что она думает о нас.

Внезапно она начинает раскачиваться словно маятник, вперед и назад. Блестки ее костюма искрятся в лучах прожекторов. Этакий живой зеркальный шар, отбрасывающий на арену яркие блики. Даже ее длинные черные волосы кажутся живыми. Они как будто исполняют свой танец, и свет отражается от их сверкающих волн. Она так легко и проворно порхает под куполом, что у меня перехватывает дыхание.

Все вокруг меня также пребывают в восторженном возбуждении. Мать, отец, Фрэнсис, даже телохранители, никто не в силах усидеть на месте. Они ликующе подпрыгивают, и я чувствую, как пол содрогается под моими ногами.

Я снова смотрю на девушку. Теперь она безо всяких усилий шагает по тросу. А затем и вовсе начинает приплясывать, будто стоит на ровном полу. Она поднимает то одну ногу, то другую, быстро кружится волчком, и ее движения сливаются в размытое световое пятно.

Кто-то подает ей табурет. Я не могу поверить своим глазам, но она садится на него. Покажи такое по телевизору, я бы ни за что не поверил. Подумал бы, что это просто монтаж, спецэффект, умелая работа оператора. Она сидит на табурете. Табурет стоит на проволоке.

Она поднимается. Неужели она хочет встать на табурет? Именно так. Она уже стоит на нем. Такого просто не может быть. Как это ей удается?

Она вращается на одной ноге вокруг своей оси. Все вскакивают с мест, топают и хлопают в ладоши. Зал взрывается бурными аплодисментами.

Однако на ее лице нет улыбки, ее темные брови презрительно выгнуты дугой. Она так близко, что я вижу огонь в ее глазах. Опустив ресницы, она с ненавистью смотрит на толпу.

Я умолкаю.

Никогда раньше не видел ничего подобного. Я не могу оторвать глаз от ее лица. Я вижу, как она скосила свои миндалевидные глаза. Вижу, как они расширяются от ужаса. Вижу, как она соскальзывает назад. Вижу, как она падает…

Цирк приедет — только об этом все и говорили несколько недель подряд. Как только в Интернете и в газетах появляются рекламные объявления, по воздуху разносится практически ощутимое наэлектризованное волнение. Прошло более десяти лет с тех пор, как цирк приезжал на гастроли в Лондон. В прошлый раз я был слишком маленьким, и меня не пустили. Я потом вспоминал, как старшеклассники в школе без умолку трещали об этом на спортивной площадке, и все мы подтянулись туда, чтобы послушать их. Собралась большая толпа, и мы напрягали слух, чтобы расслышать их слова. Мне тогда было всего пять или шесть лет, но все, сказанное ими, до сих пор осталось в моей памяти.

— Это волшебство, — говорил какой-то парень. — Не поддельная магия, а самая настоящая. Там такое выделывают!

Среди них была одна девушка, и когда она вступила в разговор, ее глаза сияли.

— Это как сон, — призналась она. — Настоящая сказка.

В тот день, когда приезжает цирк, кажется, что каждый ученик нашей школы сразу после звонка идет на поля, чтобы посмотреть, как циркачи въезжают в город. Вот и в моей голове поселилась глупая фантазия, что мне тоже нужно туда отправиться. Но стоило мне повернуться к моему телохранителю Стэнли, деликатно застывшему в задней части классной комнаты, как губы его сжались и он покачал головой. Я точно знаю, что он имеет в виду: «Даже не думай об этом».

В машине, по дороге из школы домой, я спрашиваю о цирке своего брата-близнеца Фрэнсиса.

— Ты злишься из-за того, что мы не можем пойти и посмотреть, как в город въезжает цирк?

Он смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Зачем мне на это смотреть? Зачем кому-то наблюдать за тем, как в город въезжает кучка Отбросов?

Я не знаю, что сказать в ответ. Лишь пожимаю плечами и смотрю в окно.

Дома я даже не захожу на кухню, чтобы попросить нашу служанку Прию дать мне еды. Сразу поднимаюсь наверх, прямо в нашу домашнюю библиотеку. Отсюда открывается вид на много миль вокруг. Хорошо выделяется и главная дорога, та, что ведет в город. Вот где будет проезжать цирк.

Я заметил, что другие дети, несколько десятков человек, сидят на заборе, которым огорожены поля. Из моего окна видно гораздо лучше, но я бы предпочел быть там, с ними, поеживаясь от холода, сидеть на заборе и болтать ногами, и чтобы каждый раз со смехом из наших ртов вылетали облачка теплого пара.

Там все выглядит намного веселее. Похоже на настоящую свободу.

Очень долго ничего не происходит, но затем на вершине холма появляются четыре огромных грузовика. Из каждого выпрыгивают по шесть Отбросов и по охраннику. Люди начинают собирать высокие секции железных заборов, огораживая ими четыре поля. Они работают быстро и умело, и вскоре поля исчезают из вида.

Это делает происходящее еще более загадочным и непонятным. Если вы хотите заглянуть внутрь, то платите деньги, как и все остальные. Нет никаких бесплатных просмотров, если только вы не сидите здесь, рядом со мной. Впрочем, найдется не так много людей, чей статус позволяет им жить так же высоко над землей, как нашей семье.

Как только мужчины заканчивают работу, они запрыгивают обратно в грузовики и уезжают, оставляя детей таращиться на целые мили железных заборов.

Похоже, цирк будет воистину огромным, если займет все огороженное пространство.

Вскоре все успокаивается. Кому-то из детей надоедает слоняться, и они уходят домой пить чай. На их место приходят другие зеваки, а потом кто-то снова возвращается, но никаких признаков самого цирка все еще нет.

Я не спускаюсь на обед, и поэтому Прия приносит мне еду наверх на маленьком подносе. Однако я едва прикасаюсь к тарелке. Слишком уж занят, вытягивая шею и выглядывая наружу из окна.

Наконец, я замечаю, как сверкающая процессия карабкается на вершину холма.

Сначала никто, кроме меня, не видит ее, но потом, когда кавалькада машин вползает на гребень холма, детвора внизу внезапно вскакивает на балки забора, отталкивая друг друга в попытке лучше все увидеть.

Впереди мелкой рысцой трусит шестерка белых лошадей, украшенная китайскими фонариками. На спинах скакунов стоят девочки и мальчики в цирковых костюмах, усыпанных блестками. Они снова и снова подпрыгивают, кувыркаются в воздухе и самым невероятным образом приземляются на обе ноги на крупы лошадей.

За ними появляется пегая лошадь-паломино с белой гривой, она намного крупнее других. В каждом движении ног и шеи чувствуются сила и энергия, рвущиеся наружу.

На ее спине стоит человек в забавном облегающем костюме. На плече у него сидит обезьянка, в руках — большая коробка с конфетами, которые он пригоршнями бросает детям. Те радостно скачут, отчаянно кричат и тянут к нему руки.

За ним едут десятки симпатичных фургончиков пастельных тонов, огромные автоприцепы с реквизитом, а дальше — грузовики еще больших размеров, которые, как я полагаю, служат домом для Отбросов и остальных цирковых животных.

Замыкает эту кавалькаду огромный открытый автоприцеп, подсвеченный сотнями разноцветных огней. На нем полно людей — цирковых артистов, — которые энергично машут детворе. Клоуны жонглируют шарами, акробаты выделывают замысловатые трюки, есть даже два пожирателя огня.

Высоко над их головами я вижу девушку-гимнастку. Ее освещает яркий прожектор пучками белого света. Луч постоянно следует за ней, когда в головокружительном прыжке она взлетает в чернильное небо.

Канат, по которому она ходит, натянут между двумя высокими шестами, над десятками цирковых фургонов. Циркачка вращается и выполняет трюки над всей процессией. Она стремительна и подвижна, как вода.

Вокруг нее танцуют лазерные лучи, а в небо, обрамляя ее золотыми звездами, взлетают фейерверки.

Образ девушки отражается в небе на десятках голограмм. Куда ни посмотри, повсюду темноту прорезают слепящие картинки ее прыжков, сальто и приземлений.

Уверен, ее видно на расстоянии нескольких миль отсюда.

Одна из таких картинок появляется прямо перед моим окном, в нескольких дюймах ниже моей головы. Циркачка внезапно поднимает голову, и я смотрю ей в глаза. В них заметен блеск стали. Она красивая, но есть в ней нечто такое, что заставляет вздрогнуть. Я знаю, что на самом деле она смотрит не на меня, но мне кажется, что она так близко, словно я могу прикоснуться к ней. Я, насколько это возможно, открываю окно и вытягиваю руку к исходящему от нее свету, но мои пальцы ощущают лишь пустоту.

Когда я вижу ее, танцующую в небе, я даю себе обещание. Что бы ни случилось, что бы ни говорили родители, я непременно пойду в цирк.

Ребятишки вдоль заборов восторженно кричат и приветствуют нас, когда мы проезжаем мимо. Большинство из них прыгают от радости и пытаются поймать сладости, которые Сильвио швыряет в толпу.

Совершая прыжки и пируэты, я улыбаюсь и при каждом приземлении на канат посылаю во все стороны воздушные поцелуи.

Я их ненавижу.

Я их всех ненавижу.

Я думаю о том, что неплохо бы плюнуть кому-нибудь в лицо.

Вот мы и здесь, в Лондоне. Прошло уже десять лет с тех пор, как здесь появился цирк, — как раз незадолго до того, как меня выбрали. Сейчас вряд ли больше пяти часов вечера, но уже темно, и здания вокруг меня мерцают миллионами огней.

В центре обширных, хаотично застроенных кварталов над лабиринтом небоскребов и офисных зданий возвышается знаменитый Правительственный Центр. Он буквально купается в лучах желтого света и настолько огромен, что при каждом прыжке я могу даже отсюда разглядеть все детали. Все именно так, как описывала мне Амина. В небо вздымается огромная колонна из множества блестящих черных скульптур. Они переплелись телами, разместившись друг у друга на головах, сдавливая один другого: гигантская пирамида извивающихся Отбросов.

На вершине колонны, на постаменте из сотни сцепленных, скорчившихся внизу тел вознеслась над всем миром огромная сверкающая золотая статуя. Это человек — масса бугристых мускулов, его лицо ласково улыбается раскинувшемуся под ним городу.

Я вздрагиваю и теряю концентрацию. Ноги тотчас слабеют, колени начинают дрожать.

Эта статуя символизирует контроль над окружающим миром, господство и упоение собственной властью. Это знак угнетения: горстка избранных попирает многих. Это символ зла. Я не могу оторвать глаз от этой колонны, продолжаю смотреть на нее даже в тот момент, когда трейлеры проезжают сквозь большие металлические ворота цирка.

По крайней мере, это будет последнее, что я увижу, когда мы уедем отсюда. Завершающая картина внешнего мира, которую мы все будем видеть в течение двух недель, пока не разберем конструкции цирка, не упакуем все блоки и не отправимся в новое место. На самом деле неважно, где мы находимся, в какой город приезжаем. Люди, которые толпами валят в цирк каждый вечер, одинаковы, куда бы мы ни прибыли.

Но в Лондоне возникает совершенно иное чувство: именно здесь принимаются законы, именно здесь торчит высоченная колонна Правительственного Центра. Я снова вздрагиваю и спрыгиваю с каната.

Как только ворота захлопываются, Сильвио соскакивает со своей белогривой паломино.

— Сгоните их всех сюда! Пусть работают! — приказывает он охранникам. — Время — деньги!

Куда только подевался улыбающийся добродушный человек, который разбрасывал конфеты! Губы Сильвио скривились в злобном нетерпении.

Я пытаюсь добраться до Греты и Амины, но сделать этого быстро мне не удается. Их отправили на одно поле, я же осталась на этом вместе с другой группой. Нас, словно стадо, подгоняют к огромной груде строительных материалов.

Хрясь! Это по моей спине хлопает хлыст.

— Чего ждете, дураки? — насмехается над нами Сильвио, и его плеть снова ловит меня, ловит всех нас. Мы сбиваемся в кучу, и безжалостные удары дождем обрушиваются на наши спины. — Спускайтесь вон туда, ползите на четвереньках и начинайте строить!

Весь вечер я сижу в библиотеке и смотрю, как на моих глазах вырастает огромный город за высокой стеной. Строительные леса и гигантские металлические стены, скрепленные руками самих циркачей. На ветру раздуваются и играют огромные полотнища золотистой, серебристой и красной ткани. Сшитые вместе, они создают иллюзию нескольких десятков шатров с куполами, устремленными в небо. Но это вовсе не шатры. Это — прочные сооружения, в которых разместились цирковые животные и, скорее всего, сами Отбросы.

Я замечаю несколько больших зданий и кучку строений поменьше. Все они связаны между собой множеством крытых галерей. Это значит, что как только цирк будет полностью построен, Отбросы никогда не выйдут наружу. Таким образом, они аккуратно отделены от Чистых, вечно оставаясь внутри своего гигантского муравейника. Эти человечки и впрямь похожи на рабочих муравьев: суетятся везде, куда ни посмотри, и все ради нашего развлечения.

Я пытаюсь вновь разглядеть среди них ту девушку, но уже стемнело, а издали все они кажутся одинаковыми. Я мысленно вижу ее образ. Он возникает в моем сознании, как на повторе видеозаписи, продолжая мелькать перед моими глазами.

Я по-прежнему пытаюсь придумать, как убедить родителей отпустить меня в цирк, чтобы посмотреть представление. Но они никогда не согласятся. Кому как не мне знать их истинное отношение к Отбросам. Но я должен. Должен посмотреть, правду ли говорят о цирке. Я непременно должен увидеть, как эта девушка танцует на канате.

К тому времени, как мы закончили работу, уже стемнело. Мои руки покрылись кровоточащими ссадинами, и я еле стояла на ногах, когда нас, наконец, затолкнули в барак.

Наконец-то будет целых шесть часов — без охранников, без Сильвио и Чистых. Они не утруждают себя бдением по ночам — как я полагаю, это экономит их деньги, но это не значит, что кто-то из нас может уйти, куда ему заблагорассудится.

Я пристально оглядываюсь по сторонам в поисках Греты и Амины и заодно разглядываю остальных артистов. На первый взгляд кажется, что у нас вообще нет ничего общего. В этом сумасшедшем цирке собраны все мыслимые и немыслимые оттенки кожи, представители всех конфессий. Трудно найти более пеструю, разношерстную труппу. Но если присмотреться повнимательнее, мы похожи гораздо больше, чем может показаться поначалу.

Редко кто из артистов труппы цирка Отбросов доживает до зрелого возраста, так что здесь почти все молодые, хотя большинство циркачей выглядят намного старше своих лет. На каждом лице, даже у самого маленького ребенка, лежит печать тревоги и неизбывной усталости, у многих есть шрамы и зажившие переломы — физическое подтверждение опасностей, которые таит в себе наше занятие.

В другом мире мы все пошли бы по жизни разными путями, но здесь мы — единое целое. У нас общая жизнь: одни и те же заботы, беды и объединяющая всех ненависть. Мы всячески поддерживаем друг друга, когда можем. Насколько нам это удается, несем общее тяжкое бремя. Все они моя семья — единственная семья, которую я действительно помню.

Всего нас около пятидесяти человек, иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Время от времени появляются новые лица, тогда как другие исчезают.

Грету я замечаю на противоположной стороне помещения. Увидев меня, она мчится навстречу, обхватывает за талию и прижимается головой к моему животу.

— Как я скучала по тебе! — сообщает она. — Ненавижу, когда нас отправляют работать в разные бригады.

— Я тоже, — признаюсь я. — Где Амина?

— Она уже в лазарете. Один из новых мальчиков повредил руку, когда поднимал строительные леса.

Я вздрагиваю. Бедняга. Если травма серьезная, он наверняка не сможет выступать, а значит, станет для цирка обузой. Мы же все отлично знаем, чем это обычно заканчивается.

— Амина думает, что сможет его вылечить. Во всяком случае, так она мне сказала, — добавляет Грета и хмурится. — Возможно, это неправда. Она никогда не говорит мне, что происходит на самом деле.

Я сухо усмехнулась. Грета права. Если бедного мальчонку заберут отсюда, Амина не скажет об этом Грете, придумает какую-нибудь отговорку, попытается избавить от ненужных и малоприятных подробностей. Мы обе так поступаем. Увы, это почти невыполнимая задача, но ни Амина, ни я не хотим, чтобы огонек, который все еще мерцает в глазах Греты, погас раньше времени.

Когда я была маленькой, Амина поступала так же и со мной: предлагала, если можно так выразиться, отредактированную версию правды. Она до сих пор так делает, если я ей это позволяю, хотя теперь смысла в этом больше нет — любые заблуждения, которые я имела относительно жизни в цирке, давно развеялись.

Сегодня вечером в бараках не так много болтовни, а в местах общего пользования пусто: все спешили поскорее лечь спать. Мы все одинаково устали. Это тяжелый, изнуряющий физический труд — возводить цирк с нуля. А еще в первый вечер нас почему-то всегда «забывают» накормить.

Я подумала, что стоило подождать Амину, но в этом не было смысла: она может отсутствовать всю ночь и наверняка рассердится, если увидит, что я не ложилась.

— Тебе нужен сон, — говорит она. — Посмотри, что стало со мной.

Она права. Мы должны пользоваться любой возможностью отдохнуть, когда такая появляется.

— Я так устала, — говорю я Грете. — Пойду сразу в постель.

Грета жалобно смотрит на меня. В ее голубых глазенках читается мольба. Я невольно улыбаюсь — мне понятен застывший в них немой вопрос.

— Нет, — слабо протестую я. — Ни за что. На койке и так не повернуться. В любом случае, ты будешь спать рядом со мной, на соседнем месте.

— Пожалуйста! — умоляет она. — Я не смогу уснуть, если буду одна.

— Знаю, но я не могу уснуть, когда ты ерзаешь у меня под боком!

— Я не буду тебя беспокоить, обещаю. Честное слово, не буду. Я лягу и не шевельнусь. Ты даже не почувствуешь, что я рядом.

Я качаю головой. Каждую ночь Грета дает одно и то же обещание, и каждое утро я наполовину свисаю с края койки, тогда как она лежит на ней вольготно, широко раскинув руки и ноги.

Она улыбается мне.

— Ну пожалуйста!

Бессмысленно спорить. Плутовка знает, что я не смогу ей отказать. Грета вертит мной как хочет еще с того самого дня, как появилась здесь почти год назад. Во всяком случае, если я скажу «нет», она своим плачем всю ночь не даст мне сомкнуть глаз.

— Хорошо, — сдаюсь я. Мы обе заранее это знали. — Но только сегодня. Завтра будешь спать одна.

Грета кивает с самым серьезным видом.

— Как скажешь, Хоши.

Мы пробираемся в женский барак, где двигаемся по узкому центральному проходу к нашим привычным койкам в дальнем конце помещения.

Сегодня в бараке висит тяжелая, напряженная тишина. Так всегда бывает в первую ночь на новом месте. Мои друзья вымотались больше обычного, и сон для них важнее всего на свете. Обычно все по-другому. По ночам мы собираемся вместе и, хотя обычно валимся с ног от усталости, не спешим в постель. Иногда мы пробуем читать и писать, но не так часто, как хотелось бы. Трудно сосредоточиться на учебе, когда каждая клеточка твоего тела ноет, а глаза лишь с помощью неимоверного усилия воли остаются открытыми. В основном мы просто сидим вместе, и кто-то из старших детей рассказывает истории.

Порой их сочиняют прямо на месте: сказки и небылицы, способные пусть на короткие, но драгоценные мгновения перенести нас из этого жуткого места, где царит боль и страдание, в иной, волшебный, мир — туда, где живут очаровательные принцессы и благородные принцы, сверкают огнями дворцы, и где фея-крестная мановением волшебной палочки способна исправить все на свете. Но чаще это истории из жизни, воспоминания или уроки истории о подлинных давних событиях, о нашем прошлом и о том, как мир стал таким, какой он есть. Это единственный способ узнать, кто мы и что с нами будет.

Ощущение несправедливости, которое я таскаю за собой, словно железное ядро, таится в глубине живота, и эти печальные разговоры его только усиливают. Нести это бремя тяжело, зато оно делает меня сильнее. Все остальные чувствуют то же самое, я точно знаю это, но большинство моих собратьев по цирку, похоже, справляются с этим лучше. Амине каким-то чудом удалось превратить боль в стойкость духа, надежду, а не ненависть. Она уверена, что когда-нибудь все изменится.

— Посмотри на историю, — говорит она. — Всегда происходят перемены. Темным временам всегда приходит конец. Стены рушатся, режимы разваливаются, люди восстают.

Я люблю Амину, но она ошибается.

Этот цирк существует уже более сорока лет. Сорок лет Чистые платят деньги за то, чтобы побывать здесь. Сорок лет детей Отбросов вырывают у семей и заставляют выступать здесь на потеху Чистым. Сорок лет жестокости, страданий, боли и смерти. Зло укоренилось в сердце общества. Как же это может закончиться?

Я лежу, вытянувшись, на своей жесткой маленькой койке, и Грета, свернувшись клубочком, устраивается рядом со мной.

Когда мне кажется, что Грета утихомирилась, она вновь вскакивает, чтобы схватить с собственной кровати свою куклу Люси. Вообще трудно назвать куклой грязный пучок сшитых лоскутов ткани, но эта игрушка сделана с такой любовью! Люси — это все, что осталось у Греты от дома, и она никогда не спит без нее.

Грета поворачивается ко мне лицом, и я чувствую на своих щеках ее жаркое дыхание.

— Грета! — шепчу я. — Перестань дышать на меня!

— Извини, — шепчет она, но не отодвигается. — Ты видела статую?

— Видела.

— Правда она огромная?

— Разве? Меня она вообще не впечатлила.

— А мне понравился большой золотой человек.

Большой золотой человек — она не поняла, что он символизирует. Чему я только рада.

— Это ведь круто быть в столице, правда? — говорит она.

— Нет! С какой стати? Что это меняет? Мы ведь не собираемся осматривать достопримечательности!

— Я знаю, но… Сильвио сказал, что посмотреть на нас придет множество важных людей.

— Грета, ни в одном из них нет ничего особенного. Они не лучше тебя или меня — ни один из них.

— И все же мне нравится видеть всех этих людей в их красивой одежде.

Я удерживаюсь от резкого ответа, который приходит мне на ум. Амина права: мы должны приложить все усилия, чтобы сохранить ее невинность и как можно дольше продлить ее детство.

Грета для меня вроде младшей сестры. Но временами я чувствую себя ее матерью, хотя мне всего лишь шестнадцать.

Правда в том, что я люблю ее и Амину больше, чем кого-либо еще во всем этом мерзком мире. Даже больше, чем моих родных, — в конце концов, прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как я видела их в последний раз.

Главная причина, почему я каждый вечер изо всех сил пытаюсь остаться в живых, — это желание и дальше тренировать Грету. Нет, я не хочу, чтобы она выступала в цирке, видит Бог, не хочу, но я должна быть уверена, что когда ей все же придется выйти на арену, она будет к этому готова. Я отвечаю за ее безопасность, хотя знаю, что чем лучше у нее получается, тем меньше цирку нужна я.

До сих пор помню мельчайшие подробности дня, когда малышка появилась у нас, как будто это было вчера. Это произошло вскоре после несчастного случая с Аминой, и мы были на арене, где шла репетиция.

Сильвио дал нам три дня, чтобы из номера, где мы выступали вдвоем, сделать мой сольный номер. Я очень нервничала, впрочем, мы обе нервничали, боялись, что он внезапно передумает и избавится от Амины. Боялись, что он вышвырнет ее из цирка и мы больше никогда не увидимся.

Я все время теряла равновесие и продолжала соскальзывать с каната. Амина старалась сохранять спокойствие, но не могла толком скрыть своего раздражения. Она ничего не говорила, но я знала, что она боится: и за меня, и за себя. Если я не смогу выступить в этом шоу самостоятельно, ей самой грозит смертельная опасность. Она пыталась сдерживаться, но всякий раз, когда я совершала ошибку, я замечала, как напрягаются ее плечи, как сжимаются зубы.

Между нами возникло непривычное напряженное молчание, как вдруг большие двери распахнулись, и вошел Сильвио, волоча за светлые волосы какую-то грязную маленькую девчушку.

— Встречайте нашего последнего новобранца! — мерзко ухмыльнулся он. — Она только что прошла отбор. Отнюдь не триумфально, но нищим не приходится привередничать. Остальные были просто ужасны… у этой, как мне кажется, по крайней мере, есть хоть какой-то потенциал, хотя бы намек на гибкость.

Он вывернул ей за спину руку, и девочка вскрикнула от боли. Затем Сильвио оценивающе оглядел меня с головы до ног.

— Как проходят репетиции? — подозрительно спросил он.

— Хорошо, — в один голос ответили мы с Аминой.

— Надеюсь, надеюсь. Канат под куполом по-прежнему остается одним из наших лучших аттракционов, и один Бог ведает, почему. Советую тебе привлекать сюда толпы зрителей, девочка. Не хотелось бы, чтобы шоу полетело псу под хвост и нам пришлось начинать все заново.

Угроза повисла в воздухе.

Все это время Грета не сводила с меня глаз, ее губы дрожали, широко раскрытые глаза умоляли меня что-то сделать. В конце концов Сильвио отпустил ее — вернее, толкнул так, что она отлетела к моим ногам.

— Во всяком случае, теперь этот уличный крысенок — мой страховой полис. Натаскайте ее, да побыстрее! — приказал он и вышел.

Грета же посмотрела на меня и произнесла те же слова, которые мы все время от времени говорим. Эти же слова она повторяла каждую ночь, когда я обнимала ее, когда она плакала во сне. Слова, которые она перестала произносить только сейчас. Слова, которые я тоже со временем перестала повторять. Когда перестала? Я не помню. Когда воспоминания о доме исчезли из памяти, превратившись в миф. Когда это жуткое место вытеснило их, став для меня более реальным, чем раньше.

— Хочу к мамочке!

В тот день мы больше не репетировали. Мы с Аминой подняли с пола это надломленное маленькое существо и попытались вдохнуть в него жизнь, чтобы вправить и вылечить ее крошечные сломанные крылышки. Мы с великой заботой, лаской и терпением выхаживали ее повязками и мазями Амины. Постепенно она окрепла и стала сильнее, чем раньше, но до сих пор плохо вписывается в здешнюю жизнь. Впрочем, никто из нас не вписывается, но Грета особенно чужда этому миру: она слишком ласковая и нежная. Долго она здесь не выдержит. Девочка похожа на мотылька, а мотылькам нужен солнечный свет, воздух, пространство и свобода, а не прожекторы и запертые двери. Мотыльки уязвимы; их крылышки легко можно оторвать.

В любой день Сильвио может приказать нам готовить Грету к дебюту. Я удивляюсь, почему он еще этого не сделал. И когда это случится, с ней все будет в порядке. Я знаю, что она справится. Я продолжаю говорить ей, что она почти готова, хотя малышка мне не верит. Она такая талантливая, такая естественная. Зрители наверняка полюбят ее. Разве может быть иначе? Неукротимая гордость распирает меня всякий раз, когда я смотрю на нее; гордость и желание всячески ее оберегать.

Я не единственная, кто считает, что она похожа на бабочку. Сильвио уже придумал для нее сценическое имя: Мотылек. В его глазах красота и хрупкость — это товар, который можно и выгодно продать. «Мотылек и кошка», то есть Грета и я.

Я не могу уснуть и поэтому жду, когда в доме станет тихо. После этого я сделаю то, что делаю всегда, когда мне нужно с кем-нибудь поговорить, — тайком прокрадусь на кухню, чтобы найти там Прию.

Она печет хлеб. Стоит мне открыть тяжелую дверь, как воздух наполняется теплым запахом свежеиспеченного хлеба.

Прия поднимает глаза и, заметив меня, недовольно восклицает.

— Что вы делаете здесь так поздно? — ворчливо спрашивает она. Прия только делает вид, будто сердится: по искоркам в ее глазах я понимаю, что она рада мне.

Я сажусь на табурет и наблюдаю за ее работой. Здесь холодно, несмотря на раскаленные печки. Я обнимаю колени, прижимая их к животу. Прия смотрит на меня и тотчас прекращает свое занятие. Затем подходит к шкафу и бережно достает свое сари. Я с благодарностью заворачиваюсь в него. Хорошо помню, как впервые увидел эту штуку: одним холодным утром я заглянул сюда и, пока разговаривал с ней, начал дрожать от холода. Прия щелкнула языком и велела мне немедленно вернуться наверх, где было включено отопление, или, по крайней мере, взять джемпер. Но я не послушал ее и остался на кухне, сжавшись от холода в комок.

Она все время смотрела на меня полным сомнения взглядом, как будто что-то обдумывала. Затем подошла к шкафу и вытащила из глубины какой-то сверок. Он был спрятан под пакетом риса и завернут в коричневую бумагу. Никогда не забуду, как выглядела эта вещь, когда Прия встряхнула и расправила ее. В тот день кухню заполнял тусклый солнечный свет, как бывает иногда, когда солнце висит низко в зимнем небе. Казалось, будто ткань, взлетев волной, поймала его лучи и отбросила их обратно через всю комнату. Бирюзовый атлас, мерцающий, словно перья павлина, золотыми и фиолетовыми переливами. Плотный и прохладный на ощупь.

— Только не говорите никому, — прошептала она. — Это контрабанда.

Я не знал, что это значит, но в конечном итоге она мне все рассказала. Это был свадебный наряд ее бабушки, старинное сари. Ее мать сохранила облачение и передала Прие. Когда власти объявили традиционные индийские наряды вне закона, она тайком вынесла его из дома и спрятала, но в тайнике было так влажно, что она забеспокоилась о его сохранности. Тогда она тайком пронесла его в наш дом.

— Однажды я отдам его моей дочери, — сказала она. — Возможно, когда наши дела станут лучше, она сможет выйти в нем замуж.

После этого я сумел убедить ее рассказать больше о своей семье. Сначала она осторожничала, но все же не смогла удержаться. Особенно когда я спросил о ее детях, Ниле и Нихале.

Я всегда немного завидовал им, этим мальчику и девочке, которых никогда не встречал. Знаю, это звучит абсурдно — у меня есть все, а у них ничего, но то, как сияют ее глаза, когда Прия рассказывает о них, всегда вызывает у меня легкую грусть и пустоту внутри. Она их любит всем сердцем, в этом нет никаких сомнений. И хотя она видит их лишь по несколько часов в месяц, свой выходной она ждет только ради этих нескольких счастливых часов.

Интересно, глаза моей матери сияют так же, когда она вспоминает обо мне? С трудом могу себе представить. Сомневаюсь, что мама вообще когда-либо упоминает обо мне — она слишком занята, обсуждает куда более важные вещи.

Прия между тем вернулась к работе: заливает муку водой и начинает месить тесто. Я наблюдаю за ее пальцами, какие они быстрые и ловкие!

— Что случилось? — спрашивает она. — Что мешает сэру спать на этот раз?

— Цирк, — признаюсь я ей. — Я очень, очень хочу попасть туда, но я уже знаю, что родители не разрешат.

Она отрывается от теста, и смотрит на меня. Ее лицо непривычно меняется — на мгновение взгляд становится тяжелым.

— Почему вы хотите пойти туда?

— А почему бы не пойти? — говорю я. — Все говорят, что это потрясающе.

— Да. Верно. — Ее тон стал сухим, голос чуть резковатым. — Готова спорить, что так оно и есть.

Она месит тесто, с силой надавливает на него кулаком. Кажется, будто она избивает его, чтобы подчинить своей воле. Снова и снова женщина лупит по нему, затем растягивает и снова скатывает в колобок. Возникает ощущение, будто она кого-то бьет. Атмосфера внезапно изменилась. Прия не обращает на меня внимания и сосредоточена исключительно на своей работе. Ее губы плотно сжаты, спина напряжена.

Что-то не припомню подобного, когда я тайком бывал здесь. Обычно мы болтаем часами, хотя оба знаем, что это запрещено.

Я сижу в неловкой позе и наблюдаю за ней.

Проходит несколько минут, прежде чем она нарушает молчание.

— Если вы уверены, что это может вам понравиться, — наконец говорит она.

— Почему это может мне не понравиться?

Она снова смотрит на меня, и на лице появляется странное выражение, которого я никогда раньше не видел.

— Вы действительно хотите знать? — спрашивает она.

— Да.

— Ну… — она на мгновение замолкает, будто собирается с мыслями. — О, не слушайте меня. Неважно, что я думаю. Я обычный Отброс, я просто не ведаю, о чем говорю.

Она отвернулась. Стоя спиной ко мне, добавляет:

— Думаю, вам пора спать. Нехорошо, что вы здесь со мной.

Прия никогда не говорила об этом раньше. Она берет мешок, достает морковку и начинает быстро и ловко ее нарезать.

Странно, почему ей не все равно, пойду ли я в цирк?

— Прия? — я не знаю, почему мне вдруг стало неловко. — С тобой все в порядке?

— Да, все нормально. — Ее голос теперь более сдержан, чем обычно. — Почему бы мне не чувствовать себя нормально?

— Я не знаю, — отвечаю я. — Просто не понимаю, что сделал неправильно.

Она вздыхает и поворачивается ко мне.

— Нет, — говорит она на этот раз более мягко. — Я не думаю, что вы делаете что-то не так. — Она откладывает нож и опирается на столешницу. Ее тело покачивается, она будто пытается устоять на ногах. Когда она поднимает глаза на меня, ее взгляд прожигает меня насквозь. — Цирк — это не волшебная страна чудес, Бен. Это тюрьма.

Она подходит к окну и смотрит на раскинувшийся внизу город. Мерцающие веселыми огоньками купола цирка маячат вдали.

— Там полно детей, Бен, большинство из них младше вас, — она холодно и безрадостно усмехается. — Вы думаете, что у них был выбор, Бен? Уйти из семьи и жить как сироты?

— Я не знаю, — отвечаю я. — Может быть, им нравится быть свободными подальше от родительских глаз. И вообще, они ведь всего лишь… — Я умолкаю прежде, чем слова успевают слететь с моего языка.

— Всего лишь Отбросы? Вы ведь это собирались сказать?

Я смущенно опускаю голову. Мне больше не хочется ее расстраивать.

Она возвращается к столу и снова принимается за морковь.

— Вы правы, конечно. Там только дети Отбросов; они вообще не имеют никакого значения. У Отбросов ведь нет никаких чувств, верно?

Я молчу.

— И это правильно. Ведь вам так говорят в школе, не так ли? Так же говорят ваши родители, ваше правительство. Конечно, это правильно.

Я не уверен, хочет ли она услышать ответ. Я не знаю, что сказать, поэтому просто сижу молча.

Я смотрю на ее спину, пока Прия энергично нарезает овощи, и у меня возникает странное чувство. Отчасти это чувство вины, отчасти чувство стыда. Все это не имеет смысла. Почему я чувствую себя так, будто сделал что-то неправильное?

В конце концов я складываю сари, оставляю его на табурете, а сам выхожу из комнаты и возвращаюсь в постель.

Амина еще не вернулась, а все остальные уснули. Все, кроме меня. Грета тоже спит, ее дыхание глубокое и спокойное. Я зарываю лицо в ее мягкие волосы и крепко обнимаю.

Как я буду себя чувствовать, когда она, наконец, согласится спать одна? Мне ненавистна эта мысль.

Этот ночной уют, который я дарю ей, он ведь обоюдный. Обычно, когда я прижимаюсь к ней, это помогает мне немного притупить боль. Но не сегодня. Сегодня все воспоминания, весь страх вырвались из-под контроля. Отказываясь сидеть взаперти, они просачиваются сквозь трещины моих внутренних стен и терзают меня.

Я пытаюсь думать о других вещах, но воспоминания стремительно крутятся в моем мозгу, как сумасшедшие черно-белые снимки, окружая меня со всех сторон.

На секунду я вижу маму, папу и Мико, какими они были перед нашей разлукой — застывшая картина, протянутые ко мне руки. Я пытаюсь дотянуться до них, чтобы коснуться трепещущих пальцев, но они исчезают, растворяются вдали. Прежде чем мне удается полностью сфокусировать взгляд на их чертах, знакомые образы всегда ускользают от меня.

Почему же я не могу их вспомнить? Почему все это исчезло? Все ушло в никуда, и меня посещают лишь мучительные проблески сознания.

А вот Грета все еще помнит своих родных. Иногда, когда ей особенно тоскливо на душе, она мысленно возвращается домой. На ее лице появляется отрешенное выражение, и мне становится понятно: она как будто находится в другом месте. Воспоминания о доме делают ее жизнь здесь труднее, я знаю, но иногда завидую этой маленькой девочке, которая всегда рядом со мной. Она еще не потеряла свою семью в отличие от меня.

Меня пугает, какими отстраненными стали мысли. Образы того места, которое я считала домом, расплывчаты, словно туманная дымка. Я пытаюсь поймать их, но они ускользают из моих рук. Когда стараюсь вспомнить хотя бы родную мать, возникает ощущение, будто я рассказываю выдуманную историю и больше не могу разобраться в том, какое воспоминание настоящее, а какое возникло в моем воображении. Именно поэтому артистам цирка запрещено контактировать со своей семьей. Так обрубают связующие нити, полностью отрывают нас от дома.

Я ненавижу, как это работает.

Раньше я постоянно плакала, вспоминая их. Меня переполняли отчаяние, неутолимая тоска по родителям и моему младшему брату. Когда нас разлучили, ему был всего год. Круглолицее крошечное существо, которое я помню, хотя это кажется невероятным. Как он мог быть круглолицым, родившись в трущобах? Моя мама все еще кормила его грудью, вот как. Она была очень бледной и слабой, как тоненькая хрупкая веточка. Должно быть, братец высасывал из нее все жизненные соки, как до него это делала я.

Она принесла себя в жертву ради него, ради нас обоих, тихо угасая с кроткой улыбкой на лице. Именно такой она была: самоотверженной, ласковой и терпеливой. Это все, что я вижу, когда оглядываюсь в прошлое: выцветшие, поблекшие очертания. Когда-нибудь я узнаю, что случилось с моей семьей.

Я отворачиваюсь и, шаря пальцами по растрескавшейся грязной штукатурке, смотрю на стену. Струйка, поток, волна: так вода прорывает плотину.

Неожиданно из глубин моей истерзанной горем груди вырывается рыдание. Я зарываюсь головой в тонкую подушку, пытаясь заглушить всхлипы. Увы, это не помогает. Если кто-то еще не спит, то обязательно услышит. Я сама довольно часто замечала, как другие рыдали по ночам.

Я уже давно не плакала. Что нашло на меня сегодня ночью? Последнее, что мне нужно, так это разбудить Грету. Это огорчит ее: она никогда не видела меня такой. Да и никто не видел. Никто, кроме Амины.

В конце концов я освобождаю из-под Греты руку, к которой она прильнула, и, стараясь не производить шума, встаю с постели. Затем тихо подхожу к окну. Взявшись за решетку, прислоняюсь лбом к прутьям и выглядываю наружу.

Отсюда видны устремившиеся ввысь, будто касающиеся звезд огромные дома толстосумов, взявшие город в кольцо. В одном из них на самом верху еще горит свет, и в окне виден чей-то силуэт.

Внезапно я слышу у себя за спиной какой-то звук и, обернувшись, замечаю Амину. Она приближается ко мне, потягиваясь и зевая на ходу.

— Как пациент? — интересуюсь я.

Она печально улыбается.

— Думаю, с ним все в порядке. Я имею в виду, что это был чистый перелом и он прекрасно срастется, если только… — ей не нужно продолжать. Я знаю, что она имеет в виду. Если ему дадут время на восстановление, то все будет в порядке, но если он не будет выступать и не сможет зарабатывать деньги для цирка, то Сильвио этого не потерпит.

Амина — обладательница сомнительной привилегии: она остается в цирке, хотя больше не может выступать. Сейчас ей двадцать. Для кого-то она уже старуха.

Примерно полтора года назад она была одной из лучших артисток цирка. Но однажды вечером Амина упала, и на этом ее карьера закончилась.

Как-то она всю ночь просидела с больным ребенком, которого звали Аран, пытаясь вернуть его к жизни после нападения группы Чистых, которые пришли в цирк, чтобы дать выход своей злобе. У нее ничего не получилось — мальчик умер, и после этого она долго мучилась бессонницей.

В тот день на арене выступали лучники, двенадцать человек. Когда ты находишься на трапеции, необходимо строго соблюдать синхронность, но если тебе при этом еще и приходится уклоняться от смертоносных стрел, которые в тебя выпускают со всех сторон, то нужно прилагать титанические усилия, чтобы сосредоточиться.

Я ясно помню, как раскачивалась на трапеции, раскинув руки, ожидая, когда она ухватится за них так, как делала это миллион раз. Я помню стрелу, скользнувшую по воздуху, вонзившуюся ей в шею и подрагивавшую, в то время как публика ревела от восторга. Я помню ее открытый рот и широко распахнутые глаза. Она утратила концентрацию лишь на мгновение, не более того, но для циркового ремесла это непозволительно много. Она пропустила свой момент. Она не поймала моих рук, и ее нога скользнула мимо трапеции. Всего миллиметр, или даже меньше, но этого хватило, чтобы случилось несчастье.

Это было похоже на замедленное движение в кино; я беспомощно наблюдала за тем, как она летит вниз. Ее протянувшиеся ко мне руки, ее глаза, такие большие и испуганные, когда она рухнула вниз, в толпу.

В ту ночь Чистые хлынули на арену, не обращая внимания на все предупреждения, сметая на своем пути охранников и заграждения. Сотни человек, объятые желанием добраться до нее раньше других. Огромная, жестокая, обезумевшая толпа.

В какой-то миг я заметила, что Амина лежит на полу, в следующий — они набросились на нее и закрыли своими телами, раздирая на части.

И они еще говорят, что это мы нелюди.

Смешно. Эти Чистые, с их внешним лоском и манерами, их спесью и чувством превосходства, которое они носят, как корону. Они животные, звери, все до единого.

Одному Богу известно, почему в тот вечер Амина не умерла. Они оставили ее умирать. Они подумали, что она мертва. Они разорвали бы ее на куски, не возьми охранники дело в свои руки. С тех пор она уже больше никогда не была прежней. Невозможно выступать под куполом цирка, если ваши руки и ноги переломаны в нескольких местах, ребра раздавлены, а пальцы скрючены и толком не разгибаются.

Сильвио оставил ее в цирке по одной-единственной причине: Амина владела врачебными навыками. Официально она этому никогда не училась, но мать показала ей, как оказывать медицинскую помощь, когда та была еще ребенком, до того, как ее забрали в цирк. С тех пор она лечит нас. Никто не говорит ей, что делать. Похоже, что она все сама знает. Это у нее в крови. Очевидно, так было в ее семье на протяжении многих поколений.

Вот почему Сильвио ее терпит. Она все еще нужна ему в отличие от всех остальных. Она сокращает ему расходы, помогает сохранить жизнь тем, кто может умереть, лечит его «живой товар», поднимает на ноги и возвращает на арену. Ему не нужно беспокоиться о затратах на дипломированного врача, он просто зовет Амину, чтобы та решала постоянно возникающие проблемы.

Единственный раз, когда я испытала к нему что-либо, кроме жгучей ненависти, был тогда, когда он пощадил Амину. В тот вечер я была даже готова в знак благодарности обнять его.

Раньше я воспринимала Амину как само собой разумеющееся. Она всегда казалась такой сильной, такой бескомпромиссной. Образец для подражания. Я бы просто не выжила без нее. Амина, неизменно поддерживала меня, заставляя поверить, что здесь тоже есть жизнь, что этому ужасному существованию когда-нибудь настанет конец. Конечно, она по-прежнему остается моим кумиром, но я знаю, что она перестала быть непобедимой. Я знаю, что должна попытаться защитить ее, точно так же, как она пытается защитить меня.

Я чувствую, как Амина пристально вглядывается в мое лицо.

— Ты плакала, — говорит она. — Что происходит?

— Я сама не знаю, — со вздохом отвечаю я. — Ничего. Все нормально. Ты, должно быть, устала. Ложись спать, честное слово, со мной все в порядке.

Она улыбнулась, но не сдвинулась с места. Затем приобняла меня, и вот мы стоим рядом, вглядываясь в лунную ночь. Я склонила голову к ее плечу и прижалась к копне кудрявых волос.

— Я думала о своих родных, — признаюсь я ей. — Никак не могу вспомнить, как выглядит моя мама.

Несколько секунд она молчит.

— Это трудно, — отвечает она. — Я тоже забываю.

— Ты? Правда?

Амина грустно кивает.

— Не позволяй никому отнимать воспоминания о своем доме. Только так ты сможешь сохранить свою семью рядом с собой. Детали могут размыться со временем, но мы никогда не теряем своих близких. Они остаются здесь, с нами, внутри нас. Они делают нас такими, какие мы есть.

Амина всегда знает, что сказать, чтобы я почувствовала себя лучше.

— Как ты думаешь, все когда-нибудь изменится? — спрашиваю я. — Эта наша жизнь?

Она отвечает решительно и без раздумий.

— Да. Если мы будем верить. Если мы не откажемся от надежды. Если будем вместе. Да, все изменится. Посмотри туда, — говорит она, указывая на город, на далекий горизонт. В небе появляется слабый розовый свет. — Наступает новый день.

Она ласково проводит по моим волосам, и я чувствую, как мои плечи расслабляются. Девушка берет меня за руку и отводит к койке. Когда я неловко устраиваюсь рядом с Гретой, она накрывает меня тонкой простыней и, присев на пол рядом, продолжает гладить меня по волосам, совсем как раньше.

Я чувствую, что засыпаю.

Когда утром я захожу в столовую, все остальные уже молча завтракают. Фрэнсис, как обычно, уставился в свой телефон, играя в какую-то жестокую игру, кажется, «Убей Отброса» или что-то в этом роде. Отец читает новости на своем планшете, мать просматривает почту.

Когда Прия расставляет тарелки, я пытаюсь поймать ее взгляд, но она не обращает на меня внимания и не улыбается своей тайной, заметной только мне улыбкой.

Мать внезапно насмешливо фыркает. В этом звуке столько презрения, что все мы невольно поворачиваем к ней головы, даже Фрэнсис. Она молча передает свой планшет отцу, и тот просматривает сообщение на экране. Затем усмехается и возвращает девайс.

— Я полагаю, ответ будет отрицательным?

— Конечно, ответ будет отрицательным!

Ее холодные голубые глаза обращены на меня и Фрэнсиса.

— Нам предложили билеты в цирк, — говорит она. — Ложа для особо важных персон. Премьерный показ сегодня вечером.

Я оглядываюсь на Прию. Она стоит в углу, склонив голову. Я не хочу, чтобы она снова сердилась на меня, но и не могу упустить такую возможность.

— Думаю, я бы охотно сходил туда, — осторожно говорю я. Возникает смутное ощущение, что матери не понравились мои слова.

Она смотрит на меня и неодобрительно хмурится.

— Ты на самом деле хочешь полюбоваться на этот биомусор? Понаблюдать за тем, как деградирует эта жалкая кучка Отбросов? — Она насмешливо вскидывает бровь. Есть у нее такая привычка. — Почему именно туда, Бенедикт?

Мне тотчас становится неуютно под ее взглядом.

— В нашей школе все туда идут, — уклончиво отвечаю я, понимая, сколь неубедительно звучит мой ответ, и спешно добавляю: — Думаю, от этого была бы несомненная польза. Неплохо хотя бы раз увидеть, что там происходит. Своего врага нужно знать в лицо, только и всего.

— Хм. Так ты говоришь, что в школе все пойдут? Фрэнсис, что ты скажешь по этому поводу?

Мой брат пожимает плечами.

— Думаю, там будет весело. Особенно если там что-то произойдет, ну, вы понимаете, что я имею в виду. — Его глаза сверкают недобрым блеском. — Я бы с удовольствием посмотрел на это!

Отец резко ставит чашку на стол, расплескивая кофе.

— Даже не думай! — его голос звучит непривычно жестко и решительно.

— Я бы воздержалась от категоричных высказываний, Питер, — заявляет мать. — Не забывай, что на мне лежит руководство партией. Появление на таком важном событии укрепит мой авторитет, что может стать решающим фактором нашей победы.

— Нет! Я не желаю, чтобы ты подвергала риску жизнь мальчиков ради своей репутации!

— Ты говоришь так, будто я иду на это исключительно ради собственного тщеславия. Нет, ради тебя и ради них. Я тружусь на благо всей нашей семьи. Я делаю это для всех нас!

— Ты делаешь это для себя. После того, что случилось, мы договорились, что защитим их, несмотря ни на что.

После того, что случилось. Они всегда повторяют это, когда имеют в виду то происшествие. Как будто мы не в курсе.

Все еще так свежо в моей памяти.

Чья-то рука в толпе… она хватает меня, оттаскивая от родителей. Нож у моего горла. Выстрелы.

— Прошло два года, сейчас все по-другому. Отбросы теперь находятся под жестким контролем.

— Это злит их еще больше, разве ты не понимаешь? А значит, делает очередную попытку вполне вероятной.

— Мы возьмем дополнительную охрану, да и полиция будет рядом. Подумай сам, что они могут сделать?

— Что угодно! Они способны на многое. Зачем подвергать мальчиков опасности?

Ее тон оставался дипломатичным.

— Мы не можем вечно содержать их в тепличных условиях, пойми это, Питер.

— Мы не содержим их в тепличных условиях, мы защищаем их, насколько это возможно. Привести их в гущу толпы диких озлобленных Отбросов — просто глупо. Глупо и опасно. И это не просто Отбросы; это цирк Отбросов. Самых отъявленных негодяев, каких только можно себе представить!

Но мать будто не слышала его.

— Там будут камеры наблюдения и тысячи людей. Потом все напишут об этом в Интернете, — она представила себе результаты посещения цирка, и в уголках ее рта заиграла еле заметная улыбка.

— Мы никуда не пойдем. Я категорически против.

Они склонились вперед, прожигая друг друга взглядом. Мать, как всегда, являет собой истинный символ власти: накрахмаленная белая блузка, дорогой синий жакет, безупречная короткая стрижка на рыжих волосах.

Отцу до нее далеко. Модная рубашка узковата, галстук повязан чуть криво, волосы на макушке заметно поредели.

Я задерживаю дыхание.

Прошло всего несколько секунд, и отец отворачивается.

— Делай, что хочешь. Делай все, что тебе угодно, — в его голосе одновременно слышится раздражение, покорность и признание своего поражения. — Ты все равно поступила бы по-своему!

Легкая победная усмешка возвращается на лицо моей матери.

— Ну, тогда решено. Готовьте свои праздничные наряды, мальчики, — ее голос так и струится сарказмом. — Мы идем в цирк!

Вой утренней сирены вырывает меня из сна. Должно быть, я уснула не более часа назад, и теперь моя голова еще тяжелее, чем обычно. Возле меня на месте Греты осталась теплая ямка. Вероятно, она уже встала и вместе с остальной малышней помчалась в места общего пользования. Бог знает откуда в них берется энергия для игр и забав. Амины тоже нигде не видно — она отправилась в лазарет проведать своего пациента.

Я встаю в длинную очередь, протянувшуюся в столовую, беру свою порцию и вдруг замечаю впереди знакомую копну темных, кудрявых волос. Амина. Она уже здесь, в углу, в конце одного из огромных деревянных столов, которые заполняют все помещение.

Почти все места за столами уже заняты, но есть два свободных места напротив Амины. Она заняла их для нас с Гретой.

Я присаживаюсь на скамью и смотрю на поднос. Две таблетки витаминов, которые, как утверждают, содержат все необходимые нам питательные вещества, серая овсянка и стакан молока. Я не помню, когда в последний раз у нас было молоко. Амина криво улыбается.

— Не слишком радуйся молоку. Понюхай, прежде чем решишь попробовать.

Я склонилась над пластиковым стаканчиком. К горлу тотчас подкатила тошнота — молоко совершенно прокисло.

Амина смеется.

— Похоже, сегодня мы все будем страдать от жажды.

— Это не смешно. — Я хмуро смотрю на нее. Амина поднимает брови и оглядывается. Охранник проходит мимо стола, грозно оглядывая всех в столовой. Как только он отдаляется, Амина наклоняется вперед.

— Лучше смеяться, чем плакать. Помни, не позволяй им сломать тебя, — шепчет она.

К нам с подносом в руках осторожно направляется Грета. Сегодня она успела в последнюю минуту получить свою порцию. По сигналу ставни на раздаче закрываются. Тот, кто опоздал, уже не получит свою порцию «соблазнительного» угощения на завтрак.

— Как ты думаешь, сегодня у меня получится? — спрашивает она меня. Я точно знаю, что она имеет в виду. Мы работаем над четверным сальто, и Грета изо всех сил пытается выполнить его правильно, но пока ей не удается сохранять равновесие после приземления.

— Обязательно, — отвечаю я. — Ты уже почти все делаешь правильно.

Мы проглатываем наши таблетки и отправляемся прямо на арену, чтобы начать репетицию. Амина возвращается в лазарет.

— Самое главное — научиться держать в напряжении мышцы живота, — говорю я Грете, поддерживая ее за тоненькую талию, когда мы тренируемся на гимнастических матах. — Ты выбираешь неподвижную точку, сосредотачиваешь на ней свое внимание, собираешься с духом, делаешь сальто и приземляешься. Держи живот втянутым и не отрывай взгляда от точки. Вот как-то так.

Мы повторяем сальто снова и снова. Шесть раз она неустойчиво встает на ноги. На седьмой раз у нее получается идеальное четверное сальто.

— Вот и все! — говорю я ей. — Ты сделала это. Теперь попробуй на канате.

Она испуганно таращит глаза.

— Нет, Хоши, я не могу.

— Сможешь. Ты сможешь это сделать, Грета. Я перетащу туда маты, — наши взгляды сталкиваются. — У нас мало времени, — говорю я ей как можно мягче.

Я не хочу, чтобы Грета знала, какая отчаянная складывается ситуация, но и защищать ее больше не могу. В любой день Сильвио может вытолкнуть малышку на арену. Это чудо, что этого еще не случилось. На выступлении не будет никаких гимнастических матов, чтобы смягчить падение, будет лишь высоко натянутый трос и… прыжок в пустоту, и то, если ей повезет.

Грета смотрит на меня и смело кивает.

— Хорошо. Если ты думаешь, что я готова.

— Отлично. Я покажу тебе еще раз.

Она ждет внизу, пока я поднимаюсь по лестнице.

— Итак, ты хватаешься за канат пальцами ног, концентрируешься на неподвижной точке, подпрыгиваешь, чтобы получить импульс: один, два, три, и готово.

Я подпрыгиваю и делаю сальто.

— Ты сделала это пять раз! — вздыхает она. — Ты никогда не говорила, что я должна делать это пять раз!

— Тебе и не нужно. Четырех вполне хватит. Именно так и сказал Сильвио.

— Я никогда не смогу сделать пять!

— Сможешь. Когда будешь заниматься так же долго, как я, тебе все покажется простым.

Я возвращаюсь обратно по канату и сбегаю вниз по ступенькам.

— Пойдем, — говорю я ей. — Вот увидишь, у тебя получится!

Неожиданно раздается грохот и двойные двери распахиваются. Сильвио. Легок на помине. Несмотря на то, что сейчас всего лишь полдень, он уже был в своем облачении инспектора манежа. Блестящие сапоги, малиновые бриджи и блейзер, неизменно накрахмаленная и безупречно отглаженная рубашка с жабо.

Этот наряд так же неотделим от него, как напомаженные волосы и завитые усы. Боджо, его крошечная обезьянка, как всегда, одета под стать хозяину.

Глаза Греты расширились от страха, она инстинктивно отступила назад, хватаясь за меня.

— Ну, так что, у нее уже получилось? — рявкает он.

— Да, — с уверенностью в голосе отвечаю я. — Получилось. У нее все в порядке.

— Тебе лучше сказать правду! — Он хватает Грету и вытаскивает ее из-за моей спины. Она стоит перед ним, опустив глаза, и вся дрожит. — Пойдем, девочка, посмотрим! — Сильвио показывает на канат. — Быстро туда!

Подозреваю, что паника на ее лице, как зеркало, отражает мою собственную.

— Но, Сильвио, там нет матов. Без них она еще не готова.

— Ты сама сказала, что она готова! Так готова или нет?

Я смотрю на него. Что я могу на это ответить?

— Скоро она будет готова. Она почти готова. Не сегодня, только не без матов.

Инспектор манежа наклоняется вперед, с презрением осматривая Грету. Сунув руку за пояс, он вытаскивает из ножен маленький, украшенный драгоценными камнями кинжал и прижимает его к горлу Греты.

— Она здесь уже год. Целый год она при мне совершенствует свое ремесло, — усмехается Сильвио. — Время, девочка. Время вышло.

Я сжимаю кулаки, мои ногти впиваются в ладони.

— Пошевеливайся! — кричит Сильвио. Застывший у его ног Боджо начинает тихонько скулить.

Сильвио берет его на руки и, пока Грета поднимается по лестнице к канату, ласково гладит своего любимца.

— Грета, — говорю я, стараясь придать голосу как можно больше уверенности и твердости. — У тебя получится. Помни, неподвижная точка. Пальцы ног сжаты.

Она поднимается по лестнице и смотрит на меня сверху вниз. Ее глаза наполняются слезами, нижняя губа подрагивает. Я подбадриваю малышку и показываю ей большие пальцы.

Такое ощущение, что мое сердце сейчас выпрыгнет из груди. Если она упадет, то никогда не будет прежней. Она может умереть сразу, или просто переломает себе несколько костей. Так или иначе на ее жизни в цирке можно будет ставить крест. Кому она нужна с переломанными конечностями?

Она на цыпочках идет по канату, затем останавливается, вытянув руки в стороны.

— Продолжай, девочка! — кричит Сильвио. Боджо у него на руках закрывает глаза. Даже он не может смотреть на это.

Грета стоит неподвижно. Сильвио рядом со мной нетерпеливо ругается.

Секунда идет за секундой.

Наконец, она отталкивается и взмывает ввысь как ракета. Затем падает. Один, два, три, четыре… пять идеальных сальто. После этого Грета приземляется: руки над головой, тело вытянуто, как лук.

Я не в силах сдержать восторг.

— Да! — восклицаю я. — Да! Да! Да! — Я поворачиваюсь к Сильвио. — Я же говорила!

Я совершаю ошибку: с ним нельзя так разговаривать.

— Ты говорила мне? — недоверчиво произносит он. — Кто ты такая, чтобы мне что-то говорить?

Он хватает меня за волосы, откидывает голову назад и наклоняется ко мне так близко, что мои глаза смотрят на него в упор.

— Она смотрится так же хорошо, как и ты, — улыбается он. — Что делает тебя менее… ценной.

Я знаю, на что он намекает. Однако это неправда. После происшествия с Аминой он мечтает получить парный номер. Нам с Гретой ничто не будет угрожать. Хотя бы какое-то время.

Грета спускается по лестнице вниз и нерешительно останавливается рядом со мной. Она тихонько, еле слышно поскуливает, как щенок. Глаза у нее широко открыты, лицо белое как мел.

— Хм, — произносит Сильвио. — Страх тебе к лицу. Я должен это запомнить.

Горящие угли ненависти к этому человеку никогда не тухнут, тускло тлея в яме моего желудка, но теперь они вспыхнули: лесной пожар, бушующий ад…

— Она сделала то, что ты просил! — кричу я, но он только откидывает голову и смеется, а затем отводит руку в сторону и изо всей силы бьет меня прямо в живот.

— Я предупреждал тебя — не надо бросать мне вызов!

Он наносит мне второй удар, и я падаю на пол. Видя это, он принимается пинать меня, а я лишь беспомощно сжимаюсь в комок у его ног. Я слышу, как Боджо и Грета хныкают. Я не плачу и не прошу пощады. Я не пророню ни звука. Я никогда не доставлю ему этого удовольствия.

По всей видимости, меня спасают душевные страдания обезьянки, потому что Сильвио внезапно останавливается.

— Все в порядке, — нежно воркует он. — Все в порядке, дружочек. — Он берет Боджо на руки и покрывает его поцелуями, после чего резко разворачивается на каблуках и направляется к выходу.

Обернувшись у двери, Сильвио встречается со мной взглядом. Прежде чем выйти за порог, он снова удовлетворенно улыбается. Инспектор манежа доволен собой. Я думаю о том, сколько зла этот изверг совершил, вспоминаю всех, кого он уничтожил, убил, замучил до смерти, и молча даю себе обещание: однажды, пока не знаю как, но я заставлю его заплатить за это.

В школе все только и говорят, что о цирке. Многие ребята хотят непременно там побывать за две следующие недели.

— Надеюсь, сегодня вечером туда никто не идет? — громко спрашивает Фрэнсис. — Сегодня премьера только для особо важных персон, вроде нас.

Его слова вызывают у меня раздражение. Мне следовало бы знать, что он не удержится от хвастовства, хотя родители предупредили нас никому ничего не говорить.

Чем выше карабкалась мама по карьерной лестница, тем счастливее становился Фрэнсис. Один Бог знает, как он будет вести себя, если мама выиграет битву за партийное руководство.

К тому времени, как я оказываюсь на футбольном поле во время перерыва на ланч, слухи уже разнеслись по всей школе, и мальчишки толпой бегут ко мне.

— Надо же! Тебе так повезло!

— Сможешь взять для меня несколько автографов? У того африканского воина, который на всех плакатах, и девушки-канатоходки, Кошки. Я видел ее по телевизору, она классная!

— Почему ты ничего не сказал?

— Мне не нужно ничего говорить, с таким-то братом, как Фрэнсис, — иронично отвечаю я.

Когда я был младше, мать возглавляла министерство образования, и ей приносили билеты на финалы розыгрыша кубков и премьеры фильмов. Я любил посещать все эти чудесные места, где нас чествовали, словно членов королевской семьи. Мы с братом хвастались этим в школе, но сейчас мне это уже неинтересно. Во всяком случае, мы больше никуда не ходим, по крайней мере, после попытки моего похищения. А потом мать заняла в правительстве новый пост, и все резко изменилось.

Я бросил быстрый взгляд на моего телохранителя Стэнли, бдительно застывшего в двух шагах от меня. Это так похоже на тюремную охрану! Стэнли обязан был услышать все, что происходит, хотя лицо его по-прежнему остается бесстрастным. Интересно, сообщит ли он матери о том, что Фрэнсис разболтал всем, куда мы пойдем сегодня вечером.

Ей это не понравится.

Мы не должны никому рассказывать о планах на вечер, даже одноклассникам. Я прошел достаточно уроков личной безопасности и потому знаю: мне положено держать язык за зубами. Никогда не знаешь, кто может услышать тебя. Если враг не знает, где мы будем находиться, он не сможет спланировать нападение. Я доверяю всем ученикам в школе — они мои товарищи, но все равно следует проявлять разумную осторожность. Благоразумие — любимое слово мамы, с того самого дня, когда нас с Фрэнсисом пытались похитить.

Я мысленно возвращаюсь в тот день. Мы были на финале розыгрыша кубка по футболу. «Арсенал» играл против «Спёрз». Я помню, что о матче все только и говорили, потому что в команде «Спёрз» был один Отброс. Его откопали в трущобах, где он вместо мяча ловко гонял жестяную банку. Подготовили специальное ходатайство, потому что этот парень оказался великолепным футболистом, однако поднялась волна протестов, и во время матча толпа бесновалась и бросала на поле разные предметы.

Победа досталась «Спёрз». Все началось, когда футболисты выстроились для награждения. Два Отброса каким-то образом ухитрились пробраться на поле, подскочили к нам с ножами и схватили Фрэнсиса и меня. Я почувствовал, как к горлу приставили нож, услышал крики. Я чувствовал неприятное жаркое дыхание того парня на своей коже. Все произошло так быстро, что я даже не помню, испугался ли я. Скорее, просто растерялся.

Должно быть, снайперы застрелили их буквально спустя несколько секунд. Я помню, как стоял там посреди хаоса, разразившегося вокруг нас, и смотрел на мертвого Отброса, что лежал у моих ног. Позднее стало известно, что это были члены одной из боевых групп Отбросов — Братства, как они себя называли, — террористы-подонки, которые задались целью убивать невинных Чистых.

Возмущению матери не было предела. Она заявила, что оскорблена тем, что эти существа осмелились подобраться к нам так близко, и злилась на правительство и службы безопасности, которые допустили такую возможность. Из-за этого происшествия многие потеряли работу, а всех участников Братства выследили и уничтожили. Повесили перед Домом Правительства. Двадцать раскачивающих тел: предупреждение всем, кто посмел бы только подумать о повторении тех ужасных действий.

С тех пор маму больше никогда не покидала эта ярость. Она сказала, что такого ни за что не случилось бы, если бы Отбросов надлежащим образом держали в изоляции и контролировали. Она заявила, что если никто не готов серьезно с этим работать, то этим делом займется лично она. Быстро сменив место службы, мама стала министром по контролю за Отбросами и стала инициатором гораздо более жесткой линии.

Тот день навсегда изменил ее. Теперь она больше нигде не бывает с нами. Говорит, что ее работа очень важна; что она решила сделать мир безопаснее для всех нас. Мама утверждает, что нашла свое призвание, и теперь оно для нее превыше всего, даже мы — ее семья — отошли на второй план. С некоторых пор быть министром по контролю за Отбросами для нее недостаточно. Она говорит, что чувствует себя слишком ограниченной в средствах воздействия, поскольку каждый раз приходится обращаться за разрешением к вышестоящему начальству. Она хочет баллотироваться на руководящий пост, чтобы избавиться от лишней волокиты и облегчить обеспечение контроля над Отбросами. Разумеется, сами Отбросы голосовать не могут, но обещания, которые она дает, настолько популярны у большинства Чистых, что победа ей обеспечена. Мать гарантирует, что когда добьется своего, то проблема Отбросов останется в прошлом.

Однако до той поры мы будем рисковать больше, чем когда-либо. Есть Отбросы, которые хотят уничтожить нашу страну, уничтожить нас, Чистых, поэтому, когда мы выходим на улицу, рядом всегда находятся вооруженные охранники и сотрудники службы безопасности. Поход в цирк сегодня вечером будет первым случаем за долгое время, когда я окажусь в другом месте, кроме школы и дома.

Иногда я сижу в своей комнате, читаю, рисую или смотрю в окно, и чувствую, что готов взорваться. В моей жизни все так упорядочено, безопасно и находится под постоянным контролем. Еда всегда готова, одежда выглажена и аккуратно сложена в моем шкафу. На машине с кондиционером меня ежедневно отвозят в школу и привозят домой. За рулем машины водитель, который обращается ко мне «сэр», человек, имени которого я даже не знаю.

У меня больше нет друзей, во всяком случае, с тех пор, как были усилены меры безопасности. Я имею в виду, в школе ко мне все еще хорошо относятся, меня не дразнят и не обижают, просто все перестало быть так, как было раньше. Я перестал получать приглашения на вечеринки, но разве стоит этому удивляться, когда приходилось постоянно вежливо отказываться от них. И футбольной команде игрок, которому запрещено участвовать в выездных матчах, очень быстро перестает быть нужен.

Отец всегда сторонился нас. Он присутствовал в нашей жизни, но в то же время его как бы не было рядом с нами. Он тихо любил нас на расстоянии. Но с матерью так было не всегда. Когда я был маленьким, она постоянно занималась с нами, как и любая другая нормальная мать. Она посещала каждое школьное собрание, каждый день спортивных состязаний в школе, каждый футбольный матч, и я видел, как она наблюдает за нами, как приветственно машет рукой. Каждый день она провожала нас в школу и забирала домой, обедала с нами. Наверное, я принимал это как должное. Мне казалось, что так будет всегда.

Теперь все по-другому. Я не помню, когда она в последний раз проявляла интерес к Фрэнсису или ко мне. Она все время работает, и даже когда находится дома, по ее глазам всегда видно, что мысленно она где-то в другом месте. Ее так раздражают наши «примитивные вопросы», что я перестал спрашивать ее о чем-либо.

На самом деле меня это не беспокоит. Я уже не ребенок, теперь мать мне больше не нужна так, как раньше. И вообще, с тех пор, как она взяла в дом Прию, все стало намного проще.

На самом деле это безумие, что служанка — Отброс, последний человек, которому может быть интересна моя жизнь, относится ко мне с большей теплотой, чем моя собственная мать. Каждый раз, когда я тайком пробираюсь вниз и разговариваю с Прией, мне становится легче, и пустота внутри меня как будто уменьшается.

Иногда мне интересно, все ли испытывают такое чувство, но об этом просто никто не говорит.

Однажды я спросил Прию, было ли ей когда-нибудь настолько грустно, словно печаль засела глубоко внутри. Она рассмеялась и сказала, что чувствует постоянную грусть каждый день, каждую секунду.

— Покажите мне такого Отброса, который этого не чувствует, — ответила она. — Знаете, как часто я вижу свою семью? Раз в месяц. Знаете, что мы делаем, оказавшись вместе? Обнимаемся, чтобы согреться, и пытаемся не слишком много думать о еде.

Ей не положено делиться такими вещами со мной, но я ничего об этом никому не сказал. На самом деле, это не ее вина. Отбросы часто свирепы и непредсказуемы; это часть их природы. Они живут на задворках общества, потому что не способны стать цивилизованными, добрыми, культурными. Во всяком случае, так говорит мать.

Вместо того, чтобы ощущать пустоту, которую, как я полагаю, мама чувствует все время, я испытываю тревожное посасывание в животе — особенно когда думаю о той девушке-канатоходке. Это должно быть радостное возбуждение, потому что моему скучному существованию придет конец. Я, наконец, куда-то выйду и чем-то займу себя. Я очень давно не испытывал такого восторженного предвкушения.

Как только Сильвио ушел, Грета присела рядом со мной на пол и мы крепко обняли друг друга. Мы ничего не говорим, — что тут скажешь? — просто бесконечно долго сидим вот так, обнявшись, прежде чем, в конце концов, я медленно заставляю себя подняться и отправиться в лазарет. Я чувствую напряжение в каждой мышце, отчего мне трудно идти, и я, сгорбившись от боли, медленно передвигаю ноги. К счастью, ребра, видимо, целы.

Амина бросила на меня оценивающий взгляд. На моем теле расцвели синяки, вся моя талия — сплошной воспаленный фиолетовый цвет.

— Он повел себя очень умно — бил туда, где синяки не будут видны, где они будут скрыты под костюмом, — с горькой усмешкой замечает она. — И он ударил тебя достаточно сильно, но избежал внутренних повреждений или переломов. — Амина внимательно смотрит на меня. — Сильвио бережно относится к своему имуществу, и это хорошо. Как только ты теряешь свою ценность в его глазах, вот тогда начинаются настоящие проблемы.

Я смотрю на Грету. Под огромными синими глазами залегли черные тени. Тревожный взгляд делает малышку очень взрослой. И не скажешь, что ей всего шесть лет.

— Скорее поправляйся! — умоляет она. — Если он хочет заставить меня выйти на арену, я не смогу сделать этого без тебя.

— Я буду в порядке к началу выступления, Грета, обещаю тебе. Правда, Амина? — пытаюсь я успокоить ее.

— Ты будешь здорова как лошадь, — соглашается Амина, но тут же мягко добавляет: — Ты же понимаешь, что в какой-то момент тебе все же придется выйти на канат самостоятельно, Грета? — говорит она и вздыхает. — И Хоши не всегда будет рядом.

Грета храбро кивает, но ее нижняя губа снова дрожит.

— Еще нет, — твердо говорит она. — Пока нет.

Ей кажется, что если повторять фразу, она станет фактом. А я думаю о том, что имеет в виду Амина. Однажды Грета заменит меня? Или когда-нибудь я погибну и Грета останется одна? И то и другое, наверное.

Меня наполняет чувство сильного разочарования. Привычное осознание того, что мы застряли здесь навечно, попали в рабскую зависимость и лишены всякой надежды на будущее. Появившись на свет, Отброс становится самым низшим из всех низших — существом, попираемым ногами Чистых, их господством и доктриной, которая определяет нас как грязный, бесполезный осадок на дне общества, тогда как его элита, Чистые — лучшие, добродетельные, самые достойные — поднимаются вверх по общественной лестнице к своим законным местам во главе мира.

Чистые думают, что Отбросы всегда были подонками, что нам присущи подлость и невежество, но это неправда. Это они сделали нас такими, козлами отпущения за все грехи мира. Прошло уже более ста лет с тех пор, как правительство организовало нападки на иммигрантов и этнические меньшинства страны, обвиняя их во всех бедах. Раньше в Англии равные возможности были доступны для всех. Такие люди, как мы, были врачами, полицейскими, учителями, судьями, однако дальше последовал сокрушительный провал.

Сначала они разделили нас. Переселили всех, кто не являются чистокровными англичанами, в трущобы на окраинах городов. Потом ограничили доступ к школам и больницам, к хорошей работе и любой надежде на будущее.

Как же невыносимо тяжела жизнь в трущобах! Никогда не забуду ощущение холода и сырости, несмотря на то, что я с трудом могу восстановить в памяти лица моих близких. Там нет электричества или отопления, протекают крыши, повсюду грязь и огромные крысы, которые расхаживают словно хозяева мира. Люди работают за скудную порцию еды, и в большинстве своем привыкли жить впроголодь. Доступная работа исключительно черная, тяжелая, принижающая человеческое достоинство, та, которую сами Чистые выполнять не хотят.

Цирк появился через несколько лет после трущоб. Сначала это был обычный цирк, где выступали специально обученные Чистые, но затем для выполнения наиболее опасных трюков туда взяли пару Отбросов. Когда один из них умер, в новостях и социальных сетях поднялась небывалая шумиха. Однако она не носила отрицательного характера… оказалось, что многие Чистые были довольны этим, и цирк внезапно сделался еще более популярным. Туда брали новых Отбросов, номера становились все опаснее, а число смертей постоянно увеличивалось. Чем больше смертей случалось, тем популярнее становился цирк. Вскоре он превратился в самый богатый и самый успешный цирк в мире.

Временами, когда я сопровождаю лошадей на ночь в конюшни и заглядываю в их нежные, темные глаза, я им завидую. На них нет тяжелого бремени страха и боли, они не ведают сожаления, страха или гнева, как мы. Никто не напоминает им, что их предки когда-то были свободны и мир не всегда был таким. Они не скучают по своим семьям и не беспокоятся об их судьбе, не испытывают горя каждый раз, когда умирает кто-то из собратьев. Всякий раз, когда я пытаюсь думать о будущем, в моем воображении разрастается бездонная черная дыра. Я просто чувствую холод. Холод, который покоится глубоко под моей кожей, и я не уверена, что он когда-нибудь покинет меня.

Когда проходишь в цирк через большие металлические турникеты, кажется, будто попадаешь в альтернативную реальность. Цирк как будто ударяет тебя в лицо, когда ты оказываешься внутри.

Здесь царит настоящее буйство красок. Обворожительные яркие артисты в блестящих костюмах, бесстыдно вспыхивающие неоновые вывески, игриво мерцающие крошечные волшебные огоньки. Запахи попкорна, сахарной ваты и горячих гамбургеров соперничают за внимание посетителей. Из каждой палатки раздается зажигательная музыка. Все это вызывает у меня легкое головокружение.

Инспектор манежа, Сильвио Сабатини, которого я видел во время приезда цирка, приветствует нас у входа. Похоже, что он вне себя от волнения. Завидев нас, он устремляется вперед, чтобы поприветствовать мать, склоняясь перед ней, как будто она королева.

— Позвольте проводить вас к ложе, мадам, — говорит он. — Мы так рады, что вы пришли посмотреть наше скромное представление.

Мы с отцом и Фрэнсисом трусцой следуем за ним. Мать величественно проплывает мимо вереницы людей, покорно ожидающих в очереди. Я чувствую, что их взгляды тут же обращаются на нас.

— Пожалуйста, прошу сюда, — притворно улыбаясь, едва ли не облизываясь, Сабатини сопровождает нас в королевскую ложу. Его гладкие волосы и лихо закрученные усы сверкают в свете прожекторов. Сам он одет в живописный цирковой наряд — белоснежную рубашку, красный жилет, застегнутый на широкой, как бочка, груди, узкие бриджи и блестящие сапоги. На плече у него сидит обезьянка, наряженная так же, как и ее хозяин.

— Для меня великая честь принимать здесь такую уважаемую гостью, и, конечно же, вашу прекрасную семью. — Он благожелательно указывает на Фрэнсиса, отца и меня. Я смотрю на своих родных. На лицах родителей и Фрэнсиса отразилось одинаковое выражение: все трое сверху вниз поглядывают на это странное, безвкусно наряженное, фальшиво заискивающее существо, готовое ползать у наших ног. Ноздри высокомерно раздуваются, губы поджаты в презрительной усмешке. Нет, это больше, чем презрение. Это нескрываемое отвращение.

То, что он стоит рядом с нами, противоречит всем правилам. Я мгновенно напрягаюсь. Охранники, положив руки на оружие, мгновенно берут нас в кольцо. Инспектор манежа подошел к нам слишком близко, неужели он этого сам не понимает?

Впрочем, в следующий миг Сабатини устремляется вверх по широкой лестнице и жестом указывает на наши места, как будто показывает фокус.

— Эту ложу соорудили специально для вас. Надеюсь, здесь будет комфортно.

Мы поднимаемся на платформу, расположенную над остальными местами, которые окружают центральный манеж. Впереди расположены четыре больших кресла, обтянутые красным бархатом и безвкусно украшенные фальшивыми драгоценными камнями. Каждое из них напоминает трон из сказки. За ними — десятки других стульев: для охранников и других людей, сопровождающих мать, как я полагаю.

Я снова смотрю на маму, которая внимательно изучает место, с особой гордостью предоставленное инспектором манежа. Выражение ее лица не меняется.

Не понимаю, на что рассчитывал этот человек? Может, на благодарность? Благоволение и удивление? Вместо этого мать оскорблена. Сабатини унизил ее своей жалкой лестью. Ему следовало быть осторожным. Отдавать отчет своим действиям. Нужно было подумать, прежде чем оскорблять мою мать. Это может для него плохо кончиться.

Он вытаскивает из кармана маленький фотоаппарат.

— Мадам, не будете ли вы так добры согласиться на совместный снимок? Эта фотография займет достойное место в моей галерее.

Лицо матери искажается в нескрываемом возмущении. Она ничего не отвечает, впрочем, как и мы все, просто поднимает одну бровь и впивается в него взглядом.

В воздухе повисла пугающая тишина.

Наконец, ее нарушает голос расфуфыренного инспектора манежа.

— Что ж, — смеется он, пытаясь изо всех сил придать смеху фальшивую сердечность. Я смотрю на лицо Сабатини, в его темных маленьких глазках зарождается паника. Похоже, до него дошло, что эту женщину крайне трудно впечатлить. — Оставлю вас наслаждаться представлением. Надеюсь, вам понравится.

Он торопливо удаляется.

Голос матери холоден как лед:

— Полагаю, мы должны занять наши места.

Разместившись в огромном разукрашенном кресле, я чувствую себя немного неловко. Между тем внизу зрители вереницей тянутся по проходу, быстро заполняя места. Однако я пытаюсь избавиться от этого ощущения. Сегодня вечером я не хочу ничего испортить.

Оркестр берет первый аккорд, свет гаснет.

Представление начинается.

В гримерках не протолкнуться: все торопливо готовятся к выступлению. Сегодня вечером собралась оживленная толпа. Аплодисменты и ободряющие возгласы постоянно разносятся по проходам. Все обмениваются тревожными взглядами. Номер со львами всегда считается самым опасным. Это лотерея, явная и незамысловатая: лишь удача определит судьбу Эммануила и Кейт.

Все пребывают в нервном возбуждении, которое сопровождает выступление: артистам предстоит убедиться в собственной уязвимости, задуматься о кратковременности своего существования, поэтому здесь царит тишина. Кроме того, кажется неуважительным беспечно болтать, когда знаешь, что в любую секунду чья-то жизнь может оборваться.

Всегда кажется нереальным всеобщее преображение. Сначала вы видите группу худеньких и плохо одетых детей, а через пятнадцать минут это уже веселые клоуны: красные носы, кудрявые парики, сияющие улыбки. Три подростка среднего роста расхаживают на ходулях высотой десять футов, пригибаясь под притолокой, когда выходят на манеж.

Но сильнее всего меняются именно девочки. Мы все одинаково серые, когда располагаемся в гримерках: голодные, бледные, измученные. Удивительно, как же им все-таки удается изменить нас. Легкий мазок помады, немного теней для век, чуточку румян, сценический костюм с блестками и — опля! — из гримерки выходит звезда цирка.

Здесь хранятся лишь некоторые из моих костюмов. Большая часть находится над ареной. Там есть огромная комната, скрытая от чужих взглядов, набитая реквизитом и костюмами. Так я могу быстро переодеваться во время выступления. Сегодня вечером я буду в черном «кошачьем» купальнике, опробую новый номер программы. Полагаю, это будет рискованно, но я не волнуюсь, чувствую себя вполне уверенно. Я должна сделать все, чтобы Сильвио остался доволен. Хотя мне всякий раз удается собирать хорошую аудиторию, очень сложно изменять номер по ходу действия, если выступаешь в одиночку.

Когда я хожу по канату, то скучаю по Амине. До несчастного случая, мы так хорошо выступали в паре: я всегда чувствовала себя в безопасности, зная, что в любой момент она подстрахует меня.

Слава Богу, Сильвио больше не вспоминал о том, что Грете придется выступать. Я не хочу, чтобы она была здесь, это слишком опасно, хоть исполнять номер одной очень тяжело. Теперь, чтобы добавить нашему шоу драматизма и динамики, Сильвио выпускает на арену акробатов. Но это не сравнить с нашими усилиями, когда мы вдвоем летим по воздуху навстречу друг к другу, и в нужный момент хватаемся за руки, добиваясь синхронных движений и идеального равновесия. Вот почему опасность, которой я подвергаю себя в последнее время, становится все более и более серьезной. Зрителей уже невозможно удовлетворить одним лишь артистизмом, независимо от того, насколько мы хороши. Им нужно пощекотать нервы, они хотят видеть страх на наших лицах, они хотят видеть, как мы умираем.

Свет неожиданно гаснет, и все вокруг погружается в темноту. Настолько темно, что я не могу разглядеть даже собственную вытянутую руку. Все начинают перешептываться друг с другом: что происходит? Это что, так и задумано? Неужели это часть шоу?

Внезапно арену наполняет громкая музыка, торжественный и строгий звук фанфар. Судя по всему, здесь находится целый оркестр.

Снова зажигается свет, на этот раз ярче прежнего. Я щурюсь, и когда мои глаза привыкают к новому освещению, я замечаю львов. Их шкуры блестят. Два огромных льва и пятеро львиц с голодным рычанием ходят кругами по манежу. Толстая стеклянная перегородка защищает нас, но мне все равно страшновато. Как хорошо, что мы сидим выше всех остальных.

Зал замер; в воздухе повисло всеобщее ожидание. Это захватывает дух: быть рядом с дикими хищниками, которые мгновенно могут разорвать нас на клочки. Приятно думать, что мы в безопасности, надежно защищенные от любых угроз бронированным стеклом. В конце концов, что произойдет с цирком, если будет ранен или, хуже того, погибнет кто-то из Чистых?

Львы расхаживают по манежу целую вечность, прежде чем начинается цирковой номер. Семеро хищников рычат на зрителей и друг на друга, широко разевая пасти, угрожающе обнажая огромные клыки. Два льва-самца затевают драку. Вцепившись друг другу в загривки, они пускают в ход острые когти, и мне кажется, что дело закончится смертью одного из них.

Снова гаснет свет, и луч прожектора выхватывает из темноты Сильвио Сабатини. Он стоит на тумбе в центре манежа с обезьянкой на плече. Львы подпрыгивают возле его ног, а он властно ожидает, когда стихнут аплодисменты.

— Дамы и господа, добро пожаловать на величайший вечер всей вашей жизни! Успокойтесь и расслабьтесь. Приготовьтесь к потрясению! Приготовьтесь к недоумению! Приготовьтесь… возможно… к смерти!

Все выдают восторженное «Ах!», но это театральный, наигранный вздох. Мы тоже исполняем свою роль: принимаем все за чистую монету. Затем, прямо под ногами Сабатини, вспыхнул яркий пылающий свет.

Кольцо огня. Инспектор манежа драматично возвышается над ним: руки высоко подняты, грудь колесом. Мужчина ударяет хлыстом, и один за другим львы начинают пролетать сквозь кольцо. Их золотистые шкуры легко несутся сквозь танцующие языки пламени.

— Эти красавцы, дамы и господа, дикие хищники прямо из Африки. Они привыкли разрывать плоть и пожирать ее! Со вчерашнего дня им не давали мяса! Они голодны! Будем их кормить, дамы и господа? Дадим им то, чего они хотят?

— Да! — кричат все в один голос. — Да! Да! Дадим!

— Как пожелаете! — Он снова щелкает кнутом и по его приказу две клетки спускаются будто из ниоткуда и соблазнительно зависают над львами.

Я вытягиваю шею и вижу, что клетки полны мяса. Красного, сырого мяса. Кровь просачивается через прутья и капает прямо на арену.

Львы начинают сходить с ума, бросаясь на прутья клетки. Они видят только вожделенную пищу, чувствуют ее запах, но не могут заполучить.

Насмешливо раскачиваясь, клетки поднимаются выше. Львы, злобно рыча, пытаются допрыгнуть до них.

В конце концов клетки уплывают вверх, исчезая где-то под самым куполом. На мгновение воцаряется гробовая тишина, затем Сабатини вновь щелкает хлыстом. Раскачиваясь в воздухе, из темноты манежа опускается еще одна клетка. С высоты нашей ложи я замечаю внутри двух Отбросов: мужчину и девушку.

Мужчина огромен. На нем одна лишь набедренная повязка, сам он — сплошные рельефные мышцы. Должно быть, это тот самый африканский воин, о котором говорили ребята в школе. Его темная кожа чем-то смазана и ярко сверкает. Когда он поднимает голову, я замечаю на его лице шрам, протянувшийся через всю щеку от того места, где когда-то располагалась ухо, отчего кажется, будто рот его растянут в безумной ухмылке. Должно быть, это совсем свежая рана, она еще даже не успела зарубцеваться и выглядит воспаленной. Девушка тоже высокая, стройная и спортивная.

Через несколько секунд клетка опускается ниже. К ней тотчас со всех сторон спешат львы. Встав на задние лапы, хищники пытаются просунуть передние сквозь прутья решетки. Для африканского воина и его девушки единственный способ избежать острых когтей, — крепко прижаться друг к другу по центру клетки.

Я смотрю на мать. На ее лице широкая улыбка. В последнее время она редко улыбается. Для той, что не хотела идти в цирк, это довольно неожиданно, — она, похоже, наслаждается этим зрелищем. Поймав мой взгляд, мать наклоняется ко мне.

— Их поведение чересчур драматично, — шепчет она. — Им совсем не страшно. Скорее наоборот, даже нравится.

Я снова смотрю на мужчину и девушку, прижавшихся друг к другу в считаных миллиметрах от щелкающих челюстей и острых когтей.

Не похоже, что им это нравится.

Они долго остаются в этом положении. Едва ли не целую вечность. Львы между тем беснуются все больше и больше. Мое сердце бешено стучит в одном ритме с цимбалами. Я чувствую, что меня начинает подташнивать. Вопреки всем моим ожиданиям, мне здесь не нравится. Что же будет дальше?

В конце концов клетка начинает подниматься снова, но голодные львы упрямо продолжают бросаться на нее.

— Эммануил, Кейт, занимайте свои места! — гремит голос Сильвио Сабатини. Я только сейчас замечаю, что в основании клетки есть три люка. Вокруг арены зажигаются экраны, крупным планом демонстрируя нам, что происходит внутри клетки. Похоже, мужчина и девушка должны выбрать себе по люку, а на третий поставить ведро с мясом. Они поднимают руки в наручниках, которыми они прикованы к верхней части клетки.

Сверху опускаются большие электронные часы, их дисплей начинает отсчитывать одну минуту. Громкий тикающий звук, разделяющий мгновения — как бомба, что готова взорваться.

Сначала время тянется очень медленно. Мучительные секунды будто ползут, но затем, похоже, их ход ускоряется. Мои кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в мякоть ладоней.

— Чего мы ждем? — спрашиваю я мать.

— Один из люков должен открыться. Скрести пальцы на удачу — пусть откроется люк того парня.

— Почему?

— Когда мы приехали сюда, твой отец поручил одному из охранников сделать ставку. Мы получим три тысячи фунтов, если этот парень упадет, и четыре тысячи, если он умрет.

От выражения на ее лице меня пробирает холод до самых костей. Я никогда не видел, чтобы она так радовалась. Смотрю на Фрэнсиса и отца. На лицах у них та же улыбка. Неужели я единственный человек во всем цирке, кому происходящее неприятно? Я отворачиваюсь.

На экранах я вижу лица воина и его девушки крупным планом. Они не кричат, не впадают в истерику. Они выглядят туповатыми и безэмоциональными; взгляды обоих устремлены куда-то в пространство.

Секунда сменяет секунду. Я замечаю, что мать и отец держатся за руки — редкий момент любви. Фрэнсис снимает все на свой мобильный телефон. Впрочем, не он один. То же самое делают и многие другие зрители.

Крепко зажмурившись, я молюсь изо всех сил, чтобы открылся правый люк, тот, на котором стоит ведро с мясом. Я очень хочу, чтобы два других остались закрытыми.

Люк открывается. То, что стояло над ним, летит вниз. Львы, наконец, получают свою добычу.

Это ведро с мясом.

Слава Богу.

Сражаясь за каждый кусок, они разрывают плоть на клочки. И пожирают ее за считаные секунды.

Затем арена вновь погружается во тьму, не гаснет лишь прожектор, направленный на Эммануила и Кейт. Между ними инспектор манежа, стоит, подняв руки вверх. Освобожденные от наручников, они кланяются публике.

Вокруг нас и под нами все вскакивают на ноги и истошно вопят. Лица зрителей искажены гневом и разочарованием. Неужели они все надеялись, что артистов растерзают львы? Мать молчит. Она уже успокоилась и сидит неподвижно, с невозмутимым выражением лица.

Затем поворачивается ко мне и говорит.

— Было бы в чем разочаровываться. Львы даже не приблизились к ним.

У меня замирает сердце. Неужели она это серьезно?

— Но львы растерзали бы их, — говорю я. — Ты же видела, что они сделали с мясом.

Мать презрительно фыркает.

— Не повезло, наверно. В этом номере статистика показывает слишком сильный перевес в пользу Отбросов. Я изучала эти цифры. Даже когда их бросают на арену, в половине случаев они остаются живы. Иногда им удается убежать от зверей, иногда львы недостаточно голодны. Их не следует кормить заранее. Это чернокожее существо, Эммануил, если не ошибаюсь? Он ускользнул от них пару недель назад, отделавшись всего одной легкой царапиной.

Теперь понятно, откуда у него на лице шрам. Я бы не назвал это легкой царапиной.

— В прошлом году, — недовольно хмурится мать, — на протяжении всего сезона во время номера со львами погибли всего восемь Отбросов. Этого явно недостаточно.

Похоже, Фрэнсис и отец прислушиваются к нашему разговору. Оба одобрительно кивают.

Отец смотрит на меня.

— Только не говори мне, что тебе их жаль, Бенедикт, великий ты наш добряк! Они просто паразиты: настоящие отбросы общества. Даже бедные львы, наверное, не в состоянии их переваривать. — Он смеется, Фрэнсис тоже. Мать сверкает ледяной улыбкой.

Внезапно мне становится холодно, и сильнее, чем обычно, охватывает одиночество. Я как будто смотрю на них сквозь стекло, как будто они тоже хищники, а не моя семья.

Как только я надела костюм и накрасилась, выхожу в коридор, что ведет к главной арене. Мне приходится ждать окончания номера Эммануила и Кейт. После этого я поднимусь по лестнице и шагну на канат. Я скрещиваю пальцы и шепчу молитву богу, в которого не верю, прошу, чтобы они вернулись целыми и невредимыми.

Кейт появилась у нас совсем недавно. Ее привезли сюда после облавы в трущобах. Всех детей Отбросов в возрасте пяти лет оценивают на предмет пригодности, но Цирк часто хочет заполучить артистов постарше, и поэтому каждые несколько месяцев Сильвио вместе с полицейскими из числа Чистых отправляется в трущобы городов, где мы выступаем, и забирает столько детей Отбросов, сколько ему нужно для последующих выступлений в цирке. Эти несчастные собираются заниматься своими ежедневными делами, чтобы зарабатывать жалкие гроши и получать хоть какую-то еду, но через минуту оказываются в задней части фургона, на котором их отвозят в наш «рай». Именно так и получилось с Кейт всего несколько недель назад. Она толком еще даже не поняла, что тут происходит, и отчаянно хочет вернуться к своей семье. Ей все еще кажется, что когда-нибудь она сможет увидеть своих родных. Думаю, никому из моих коллег не хватит духа рассказать ей горькую правду, что она больше никогда не вернется к ним.

Всем известно, кто такой Эммануил. Он появился здесь еще до того, как я попала в цирк, он один из старожилов. Его лицо, как и мое, можно часто увидеть на рекламных плакатах и голографических рекламных изображениях, сияющих в вечернем небе. Сильное тело, рельефные мышцы, кожа цвета эбенового дерева. Чистые боятся и в то же время обожают его, особенно после того, как он обзавелся шрамами.

В прошлом сезоне мы потеряли восемь душ в цирковых номерах со львами. Первой была Сара, партнерша Эммануила — его полная противоположность, по крайней мере, внешне: маленькая, красивая, хрупкая. Находясь рядом, они напоминали мне Грету и ее куклу. Однако Сара не была слабой ни физически, ни морально. Наоборот, она была сильной, энергичной и обаятельной. Я любила ее. Мы все ее любили. Но больше всех — Эммануил.

Я никогда не видела двух людей, которые бы настолько сильно любили друг друга. Они заставляли нас верить в то, что свет и добро все еще существуют в жестоком мире. Это был клей, соединявший нас вместе, вплоть до ее смерти, которая случилась у него на глазах.

В тот вечер, когда это произошло, я стояла на этом же месте. Я тотчас поняла, что кого-то убивают, потому что толпа внезапно обезумела. Так бывает всегда, когда кормят львов. Мне были отлично слышны их крики, свист, исступленные вопли.

Я пыталась убедить себя, что, возможно, ошибаюсь, но знала, что это не так. Толпа бушует с такой силой лишь когда видит чью-то смерть.

Внезапно раздался другой звук. Настоящий утробный рык. Не львиный, это был рев человека, заглушающий буйство публики. Рев боли. Рев гнева. Он длился вечность.

Думаю, Эммануила нарочно не спешили уводить с арены потому, что для Чистых это было дополнительным развлечением. Похоже, они получали истинное удовольствие от того, что стали свидетелями такого неподдельного животного горя.

Когда в конце концов охранники вытолкнули Эммануила в коридор, тот уже и сам как будто умер внутри и лежал, свернувшись калачиком на полу. Я опустилась на корточки с ним рядом. Никогда не забуду выражения его лица, когда он посмотрел на меня.

— Они разорвали ее на куски, — произнес он. — Меня заставили наблюдать из клетки за ее смертью.

Он разрыдался.

Я тоже плакала. Но затем пришел Сильвио со своим хлыстом и заставил меня отправиться к лестнице. Я была вынуждена подняться наверх и выступать перед теми, кто только что, беснуясь, наблюдал за смертью моей подруги, которую львы растерзали насмерть.

Умоляю, пусть это никогда больше не повторится. Она была слишком молода.

Оркестр играет снова, и крики толпы, перемешавшиеся с громовым топотом ног говорят мне, что представление закончилось. Я с великим облегчением вижу, как Эммануил и Кейт проходят через двери арены и устало бредут ко мне.

У нас почти нет времени на разговоры, но мы быстро обнимаемся. Это объятие, которое говорит: «Я рада, что вам повезло». Объятие, которое говорит: «Надеюсь, тебе тоже повезет». Объятие, которое говорит: «Вы здесь не одиноки».

Где-то глубоко во мне возникает чувство обреченности с предательской искоркой возбуждения. А еще глубже затаилась уверенность, что сегодня непременно произойдет что-то важное и все изменится.

Внезапно с арены доносятся ликующие возгласы. Что же там происходит?

— Они сегодня в полном восторге, — поясняет Эммануил. — Присутствуют особо важные персоны, так что будь осторожна. Похоже, Сильвио пообещал им небывалое зрелище. Он точно не обрадуется, что мы остались живы.

— А кто там? — спрашиваю я.

— Вивьен Бейнс.

Мое сердце проваливается в пустоту. Вивьен Бейнс: министр по контролю за Отбросами.

Мы редко получаем доступ к газетам или Интернету Чистых, но в стране нет такого Отброса, который бы не пылал ненавистью к Вивьен Бейнс, который не желал бы ей смерти. По ночам мы испуганным шепотом обмениваемся слухами о ней: Вивьен Бейнс издала еще один указ, Вивьен Бейнс произнесла новую речь, Вивьен Бейнс идет на повышение.

Она — тот самый человек, которому платят кучу денег за изобретение новых способов пыток и унижения. Человек, который руководит пропагандой, внушая Чистым, что мы не люди, а грязные и злобные исчадия ада. Человек, который «контролирует численность». Похоже, она будет участвовать в следующих выборах, — как раз в тот момент, когда мы решили, что хуже, чем сейчас, уже быть не может.

Почему она здесь? Обычно она издает свои указы издалека. Вряд ли ей нравится осквернять свое тело нашим присутствием.

Ненависть проникает во все клетки моего тела. Сегодня я ни за что не умру. Не доставлю ей такого удовольствия. Пусть даже не надеется!

Как только львы и артисты покидают арену, объявляют короткий антракт, пока идет подготовка к следующему номеру. Толпа зрителей под нами приходит в движение. Люди становятся в очередь за напитками и закусками или отправляются в уборную. Повсюду царит гул голосов, народ возбужденно обсуждает номер. Все это так непривычно, и, если честно, я тоже взволнован, но мне нехорошо. Я подавлен и встревожен ожиданием следующих выступлений.

Сильвио Сабатини снова проходит через всю арену и поднимается по лестнице к нашей ложе. На него падает луч прожектора, и публика снизу устремляет на него любопытные взгляды.

Всем интересно узнать, что он будет делать дальше. Телекамера поворачивается к нам объективом и берет крупным планом мою мать. Ее лицо тотчас появляется на больших экранах в обоих концах зала.

Фрэнсис взволнованно указывает на нее, наклоняется ближе, и, ухмыляясь, показывает на себя пальцем. Мать безмятежно улыбается и элегантно машет рукой толпе зрителей внизу. Там поднимается шум. Зал буквально гудит от присутствия моей матери. Наши охранники немного подаются вперед, внимательно наблюдая за Сабатини, который приближается к нашим местам.

В руках у инспектора манежа картонный лоток, нагруженный угощениями. Гамбургеры, картофель фри, газированные напитки. Розовая, как щеки младенца, сахарная вата, легкая и пушистая, как облако. Попкорн, еще теплый и политый густой золотистой карамелью. Толстые цветные пластины ароматной сладкой помадки. Дома мы никогда такое не едим. Но пахнет ужасно вкусно.

— Могу ли я соблазнить вас традиционным цирковым угощением? — певуче спрашивает он, улыбаясь моей матери.

— Моя семья не питается дешевым фастфудом, — холодно сообщает она. Его лицо недовольно вытягивается.

— В таком случае, мадам, я приношу свои глубочайшие извинения. Я просто хотел, чтобы вы полностью погрузились в атмосферу цирка. Мне показалось, вашим восхитительным детям это непременно понравится. Я действительно сожалею. Мне следовало подумать об этом заранее.

Мы с Фрэнсисом переглянусь. Он улыбнулся мне. На этот раз мы действительно пришли к единому мнению.

— Мам, ну пожалуйста! — умоляет он. — Только один разочек!

Она поворачивается к отцу.

— Это ты привела их в цирк, — говорит он. — И не смотри на меня так.

Мать холодно разглядывает инспектора манежа.

— Очень хорошо, маленький человечек, но кто поручится, что это твое так называемое угощение не отравлено? Откуда мне знать, вдруг ты, желая нам зла, задумал какую-то подлость? — На ее лице запечатлено выражение фальшивой заботы. Она заставляет его съежиться, играет с ним, как кошка с мышкой.

— О, мадам, никогда, никогда я не пожелал бы зла вам и вашей дорогой семье! Для меня ваш визит — великая честь.

— Тогда съешь что-нибудь сам, — отвечает она.

Он смотрит на нее, не зная, как поступить.

— Съешь! — повторяет она. — Например, ломтик этой жирной жареной картошки, которую ты пытаешься нам навязать, чтобы я убедилась, что она не отравлена.

Телекамера по-прежнему направлена на Сильвио, и все видят, как он берет один из маленьких промасленных бумажных кульков, двумя пальцами вытаскивает из него ломтик жареного картофеля и осторожно надкусывает. Мать смотрит на него с нескрываемым отвращением.

— А теперь напиток, — говорит она.

Инспектор манежа забавно кланяется, а затем берет стаканчик и через соломинку высасывает содержимое. Его щеки втягиваются, он неуверенно смотрит на мою мать.

— Очень хорошо, — говорит она, выдержав паузу. — Ты убедил меня. Мальчики, если вы уверены, что хотите попробовать эту дрянь, разрешаю сделать это, но только один раз. Разумеется, не из стакана, который был в его руках. Не прикасайтесь к нему.

Мать сунула руку в карман, вытащила черные перчатки, надела их и неторопливо разгладила на пальцах. Толпа, затаив дыхание, наблюдала за происходящим. Она взяла стаканчик и, с улыбкой глядя на Сабатини, встала.

— Этот был загрязнен, — говорит она и, сняв пластиковую крышку, выплескивает на инспектора манежа содержимое стаканчика. Кола стекает с его ушей, ресниц и носа. Его тщательно прилизанная прическа безнадежно испорчена.

Он стоит неподвижно, тогда как публика внизу начинает одобрительно вопить и топать ногами. Мать всегда точно знает, как угодить толпе.

Этот инспектор манежа, Сильвио Сабатини, и так невелик ростом, но в эти мгновения он кажется почти карликом. На его щеках выступают два багровых пятна. Под его ногами растекается лужица кока-колы. Он стоит, склонив голову.

— Можешь идти, — повелительно говорит ему мать. Но стоило ему отвернуться, как она вновь окликает его. — Инспектор!

— Да, мадам.

— Мои сыновья слегка разочарованы номером со львами. Налицо явное отсутствие действия, если ты понимаешь, о чем я. Сделай так, чтобы мы не разочаровались во второй раз. До сих пор эта цирковая программа была довольно скучной.

— Позвольте заверить вас, мадам, в следующем номере вы не будете разочарованы. Я позабочусь об этом.

Он почтительно отступает, кланяясь и кивая, и спускается вниз по лестнице; кока-кола все так же стекает с его лица.

В течение минуты или двух свет постепенно меркнет, а затем высоко под куполом рождаются красные и оранжевые вспышки. Там, над всей ареной, натянут тонкий трос. Из люка прямо в центре купола спускается трапеция.

Должно быть, это тот самый канат для главного номера программы. На нем наверняка будет выступать та самая девушка.

Целых два дня ее образ преследует меня. Он возникает передо мной, когда ночью я смотрю в окно, сияет в небе словно призрак. Он появляется в моем сознании даже днем, стоит только мне закрыть глаза. И вот сейчас эта девушка появится по-настоящему, танцуя на канате чуть выше моей головы.

Что имела в виду моя мать? Надеюсь, она не приказала Сабатини убить ее, верно? Нет, она не могла пожелать такого. Она бы ни за что этого не сделала. Я снова слышу его слова. Позвольте заверить вас, мадам, в следующем номере вы не будете разочарованы.

Я ошибаюсь. Должен ошибаться. Но почему в таком случае меня внезапно охватывает ужас? Когда начинается ее выступление, и девушка взлетает в воздух, я не могу избавиться от чувства, что вот-вот должно произойти нечто ужасное и неправильное…

Мое выступление прошло на ура: я триумфально удерживаю равновесие на канате, восторженные вопли зрителей омывают меня, словно волны. Я встречаюсь взглядом с Сильвио, как вдруг он вытягивает руку и хватается за натянутый канат. Злобно ухмыляясь, он дергает его на себя и отпускает, посылая по тросу смертельную дрожь.

Я тотчас теряю равновесие и под дружные удивленные крики публики падаю головой вперед.

Мое спасение, по крайней мере, на мгновение — босые ноги. Пальцы сжимают канат, и я застываю над манежем вниз головой. Соскользнувший табурет с грохотом падает на арену и разбивается.

Я не могу раскачаться и выпрямиться. Если ослаблю хватку хоть на секунду, то сразу погибну.

Я зависаю прямо над ложей для почетных гостей. Она находится выше других и дарит зрителям в ней привилегированное положение — дальше от толпы и ближе к зрелищу.

Я не вижу Вивьен Бейнс, я вижу лишь пятерых охранников; они взяли ложу в кольцо и грудью загораживают ее от меня.

Они испугались меня! Меня, девчонку, отчаянно вцепившуюся ногами в канат и повисшую прямо над ними. Господи, что они думают обо мне? Что, по их мнению, я собралась сделать? Неужели они считают, что я смертоносным прыжком нокаутирую их драгоценную Бейнс?

Из кольца охранников выбирается какой-то мальчик и устремляет свой взгляд на меня. Он не кричит и не смеется, просто молча смотрит на меня с каким-то странным выражением. Неподвижная точка посреди всеобщего хаоса.

На несколько мгновений толпа исчезает. Остались лишь мы. Только я и этот Чистый мальчик, сцепившиеся взглядами. Нас разделяют всего шесть футов и столетняя история.

Мне кажется, он пытается мне что-то сказать. Интересно, что?

Я больше не могу держаться. Одна из моих ног соскальзывает, за ней — другая. Я делаю рывок вперед и приземляюсь прямо в ложе. Крик ужаса, и все зрители отпрянули назад.

Такого никогда раньше не было. Отброс в ложе для особо важных персон. И это при том, что сегодня в ней находится сама Вивьен Бейнс! Что Сильвио теперь сделает со мной? Ведь я не разбилась, как он того пожелал. Я оказалась здесь, оскверняя Чистых своим присутствием.

Я смотрю на канат. Он соблазнительно подрагивает над моей головой. Возможно, я смогу дотянуться до него и вернуться обратно. Нет, не смогу, слишком далеко.

Внезапно он делает шаг вперед и оказывается прямо передо мной. Тот мальчик. И робко, но с вежливой улыбкой протягивает мне руку.

— Все в порядке, — шепчет он. — Давай я помогу тебе вернуться.

Он подается вперед.

— Я подсажу тебя. На счет три, хорошо? Когда я это сделаю, хватайся за канат.

У меня за спиной раздается пронзительный свист. Они застрелят меня, если я задержусь здесь еще хотя бы на секунду — опасное дикое животное, покинувшее свою клетку.

Охранники бросаются вперед, готовые обезопасить его от этой неминуемой угрозы. Нельзя терять ни секунды. У меня нет выбора. Я смотрю ему в глаза. Я вынуждена ему верить, вынуждена позволить этому Чистому мальчишке прикоснуться ко мне.

Я киваю. Он подсаживает меня, и канат больно впивается в руки. Но я, крепко сжав его, начинаю раскачиваться, выгибаясь как кошка, которой меня прозвали.

Еще один миг, и я оказываюсь над канатом. А через секунду стою на нем, выпрямившись в полный рост. Я смотрю на него сверху вниз. Теперь он тоже окружен охранниками. Те вскинули полицейские щиты и нацелили на меня оружие. Наши взгляды снова встречаются.

Почему он помог мне?

Мне требуется пара секунд, чтобы окончательно прийти в себя и вспомнить, что он пришел сюда по своей воле. Выстоял очередь в кассу и с улыбкой на лице купил билет. Заплатил за возможность стать свидетелем публичной пытки Отбросов. Может даже, стать свидетелем смерти одного из них или даже двух, если повезет.

Я хмуро смотрю на него, и он отворачивается. Его голова низко опущена, как будто ему стало стыдно. Невероятно — разве кто-нибудь слышал о Чистом, у которого есть совесть?

Внизу ликует и рукоплещет взбудораженная толпа. Только что они были готовы разорвать меня в клочья, а теперь я снова их любимица. На манеж летит море белых роз; хор голосов скандирует мое имя:

— Кошка, Кошка, Кошка!

Она хватается за канат пальцами ног и зависает над ареной, это кажется невозможным. Она оказывается прямо перед нашей ложей. Вокруг меня тотчас воцарятся хаос, охранники пытаются затолкать нас в угол ради безопасности. Я не вижу, что происходит, не вижу, упала ли она. Уворачиваюсь от них. Она все еще там.

Внезапно я чертыхнулся, она посмотрела прямо на меня. Я вырвался из рук охранников, хотя те пытались оттащить меня прочь. Я не могу отвести от нее взгляда, мне нужно сказать ей, что она может спастись, она должна выжить.

Когда девушка приземляется в ложу, я даже не думаю о том, что делаю. В моей голове одна мысль: ей нужна помощь.

Я слышу свой собственный голос, слова, которые вылетают из меня.

— Все в порядке, можешь довериться мне.

Мои руки обхватывают девичью талию, и я подсаживаю ее на канат, за который она хватается в тот самый миг, когда охранники отталкивают меня назад. Какой-то частью сознания я слышу рассерженные крики родителей, но они напоминают белый шум.

Ничего не имеет значения, кроме Кошки и каната. Я смотрю на нее: между тем она без особых усилий выпрямляется и начинает раскачиваться. Конечно же, ей все удастся. Еще разок качнувшись, она взлетает вверх и одним легким движением запрыгивает на канат.

Внезапно до меня доходит, что никто больше не кричит, требуя ее смерти. Наоборот, все восторженно скандируют ее имя, как будто она вдруг стала всеобщим кумиром.

Она снова смотрит на меня, но теперь у нее злые глаза. Враждебные, как будто я ее обидел, а не спас. Она снова делает обратное сальто. Все ее тело изгибается, но смотреть она продолжает на меня, прожигая во мне дыру. Она ненавидит меня. На этот раз мне не удается выдержать ее взгляд. Я вынужден отвести глаза.

Когда представление заканчивается, Амина быстро уводит меня по верхним туннелям в лазарет.

— С ними все будет в порядке, — говорит она, рассматривая мои ладони, — если их обработать прямо сейчас.

Она втирает в них какую-то мазь, затем роется в аптечке в поисках повязки и вытаскивает серую тряпицу.

— Это единственное, что у меня осталось, — она с сомнением разглядывает ее. — Выглядит не слишком стерильной.

Тем не менее, нахмурившись, она перевязывает мои ладони.

— Я чуть не потеряла тебя сегодня вечером, — отчитывает меня подруга. — Что там произошло?

Ее тревога вполне обоснованна. Не вмешайся этот Чистый мальчишка, не помоги он мне вернуться на канат, не знаю, где бы я была сейчас.

— Это все Сильвио, — отвечаю я. — Он пытался подстроить мое падение. Он дернул канат.

От удивления глаза Амины готовы вылезти на лоб.

— Хоши, — серьезно произносит она. — Если это правда, тебе нужно быть крайне осторожной.

Она как будто забывает про повязку и просто сидит, уставившись в одну точку. Когда же она снова смотрит на меня, ее лицо белее мела.

— Мы срочно должны что-то придумать, — говорит она. — Нужно убедить его, что ты должна выступать и дальше!

— Конечно, я могу выступать! — чуть заносчиво говорю я. — Весь сезон я была самым популярным номером программы, даже выступая в одиночку.

— Это ничего не гарантирует — ты должна это понять! Вспомни все те номера, которые он на пике их популярности выбросил из программы!

Она продолжает перевязывать мои руки, плотно забинтовывая их.

— Убедись в том, что ты с этого момента строго придерживаешься правил, слышишь меня? Никакого слепого героизма, никакого неповиновения. Отныне ты делаешь именно то, что он тебе говорит, ты поняла меня?

— Поняла, — со вздохом отвечаю я.

Мы возвращаемся домой. Несмотря на все нотации отца и возмущенные речи матери, меня волнует лишь одно: выражение лица девушки в тот момент, когда она смотрела на меня. Отравленная стрела, пущенная прямо в цель.

— Тебя все видели! — едва не бьется в истерике мать. — Все на этой проклятой арене видели тебя. Тебя! Видели, как ты обхватил за талию эту девчонку. Как будто эта мерзкая замарашка — принцесса! Видеть тебя не могу! Зла не хватает! Отправляйся в душ! Прямо сейчас. Отскреби себя дочиста. И не попадайся мне на глаза! Не желаю разговаривать с тобой!

По идее меня должно мучить раскаяние, я должен чувствовать себя оскверненным, но этого не происходит.

Странно, но меня не задевает ее гнев. Я смотрю на Фрэнсиса. В кои-то веки тот как воды в рот набрал; лишь ухмыляется и поглядывает на меня, злорадно наблюдая, как меня отчитывают родители. Он в полном восторге.

Их слова стекают с меня, словно с гуся вода, я не спорю, но и не извиняюсь. При первой же возможности стремительно выхожу из комнаты и поднимаюсь наверх.

Далеко внизу сверкают огни цирка.

Он совсем не такой, как я его себе представлял. Цирк прекрасен. Он манит к себе и пьянит. Он мрачен. От него исходит зло. В нем убивают людей, убивают ради удовольствия публики. Разве это не так? Но ведь этого не может быть, верно?

Она там, где-то под этими вздымающимися крышами. Интересно, она сейчас одинока? Ей сейчас страшно. Да, скорее всего, страшно.

Она не покидает мои мысли. Эта девчонка-Отброс. Она как будто сделала сальто и приземлилась в моей голове.

Когда мы выходим из лазарета, большая часть девушек уже заснула. Грета сидит снаружи и грызет ногти.

— Слушай, — говорю я ей. — Амина обработала их, с ними все будет в порядке.

Она будто сразу принимает на веру мои слова, возможно, потому что очень устала.

Мы втроем как можно тише крадемся к нашим койкам. Когда Амина ложится на верхнюю койку, я слышу скрип пружин. Даже не затеваю обычный разговор с Гретой, лишь отодвигаюсь, чтобы освободить место рядом со мной.

Она обнимает свою куклу, сжимается в комочек и закрывает глаза.

Не могу перестать думать о случившемся — я еще никогда не падала. Даже когда погибали другие, я всегда чувствовала себя неуязвимой. Мне было их жаль, я расстраивалась, но страх был мне неведом. Мне везет там, под куполом, всегда везет. И я хороша в своем деле, хотя вслух никогда этого не скажу.

Будь у меня другая жизнь, я бы все равно нашла цирковой канат. Он часть меня. Вот почему меня зовут Кошкой: я уверенная в себе и ловкая. Я — самая лучшая.

Я шла к этому постепенно, шаг за шагом, проживая все мои девять жизней. Именно ради этого Чистые каждый вечер толпами валят в цирк. Именно это заставляет их сначала истошно вопить, требуя моей смерти, а затем бурно ликовать, радуясь тому, что я в очередной раз осталась жива.

И вот это ощущение неуязвимости покинуло меня. Интересно, сколько времени мне отпущено? Сколько еще вечеров пройдет, прежде чем я снова сорвусь и никто не пожелает спасти меня?

Сильвио дернул за канат. Похоже, он окончательно решил меня убить. Легко представить, какую шумиху вызовет моя смерть. Цирк снова прогремит в прессе. Нет, только не это. Я не должна этого допустить. Я стараюсь сосредоточиться на других вещах, но всякий раз, когда я пытаюсь, в моей голове возникает лицо того мальчишки, его пристальный взгляд.

Больше всего на свете я ненавижу Чистых. Я желаю им мучительной смерти в адском пламени. Какая же я дурочка! Тоже мне, галантный герой! Он — Чистый.

Никак не могу уснуть. Вытаскиваю свой планшет и ищу в Чистой Сети информацию о цирке.

Я читаю кое-что об этой девушке. Она принимает участие в главных представлениях с шести лет, дольше всех в истории цирка выступает с номером на канате. Теперь понятно, почему зрители буквально сходят с ума, когда им кажется, что она вот-вот упадет.

В Сети имеется куча сведений о ее номере. С какими рисками ей только не приходилось иметь дело — с мечами, ударами электрическим током, пушками, короче, всего не перечислить. Например, под ней расхаживали львы — полагаю, те самые, которых мы видели сегодня, — или там была яма с крокодилами. Она всегда выступает на фантастически огромной высоте. И под ней никогда не натягивают страховочную сетку.

Как я выяснил, ее настоящее имя Хошико.

Хошико: это означает «дитя звезды». Я смотрю в окно на мерцающие звезды — бесценные алмазы ночного неба. Я представляю, как она взмывает ввысь, вижу ее пылкий взгляд. Это имя ей необычайно идет.

Я разглядываю страницы с ее изображениями. Вот она гордо стоит на канате; вот раскачивается на трапеции. И всякий раз, когда ее взгляд устремлен прямо в объектив, я вижу в этих глазах тот самый вызов. Неудивительно, ведь ей каждый вечер приходится играть со смертью.

Чем больше я читаю о ней или смотрю картинки, тем острее проступает непонятное чувство внутри меня. Поначалу тупая, ноющая боль, которая постепенно усиливается и, наконец, становится невыносимой.

Теперь я понимаю, почему Прия не одобрила моего желания посетить цирк. Сейчас очень важно сказать ей об этом.

Я крадусь вниз. На кухне ее нет, поэтому я брожу по огромному, тихому дому, стараясь избегать постов охраны и точек аварийного сигнала.

В итоге я замечаю ее в гостиной, где она полирует серебро. Вздрогнув при виде меня, она еле слышно ахает, и ее лицо расплывается в снисходительной улыбке. Значит, она простила меня.

— Бен, — говорит она. — Вы должны быть в постели. В последнее время вы, похоже, привыкли к этим ночным визитам.

— Я хотел тебя видеть, — говорю я. — Поговорить о цирке.

Она отвернулась от меня и принялась снова протирать подсвечники, со стуком возвращая их на место.

— Я не хочу этого слышать, — упрямо отвечает она. — Вы не должны разговаривать со мной. Это неподобающе.

Я подхожу к пианино и присаживаюсь на табурет.

— Теперь я понимаю, почему вчера ты рассердилась на меня, когда я сказал, что хочу пойти в цирк.

Прия пожала плечами.

— Я не в том положении, чтобы сердиться на что-нибудь, — холодно ответила она. — Я — никто и ничто.

Ее слова еще больше все усложняют.

— Нет, — говорю я ей. — Ты не никто, во всяком случае не для меня. И мне там не понравилось. Я не знал, что так будет. Я возненавидел это.

Это не совсем так. Я имею в виду, что вроде бы возненавидел цирк, но одновременно был им очарован. Околдован той девушкой, Хошико.

Наконец, Прия повернулась ко мне. Она тихо подошла к дверному проему и выглянула, чтобы убедиться, что там пусто.

— Бен, — говорит она. — Есть то, что вы должны услышать. Я могу лишиться работы, если скажу это. Я могу даже лишиться жизни, но это важно.

Это правда: мать и отец обязательно были бы вне себя от гнева, узнай они, что она так со мной разговаривает.

— Что именно?

Она подошла ближе и взяла меня за руку. Она впервые прикоснулась ко мне. Ее руки, на вид старые и морщинистые, оказались мягкими.

— Думайте, — шепчет она. — Думайте сами. Судите сами. Решайте сами.

Что она хочет этим сказать?

Я не хочу говорить ей, что я не понимаю ее слов. Я просто смотрю на нее.

Она постукивает себя пальцем по лбу.

— Используйте то, что здесь, — говорит она, а затем прикладывает руку к груди, — и то, что здесь. Обращайтесь к своей голове и своему сердцу, и вы не ошибетесь. — Прия внимательно смотрит на меня. — Обещайте мне, — говорит она. — Принимайте решения самостоятельно. Помните. Сердце и голова.

— Я так и буду делать, — отвечаю я. — Обещаю.

— Хорошо, — кивает она. Она заглядывает мне через плечо, и ее взгляд останавливается на пианино. Его клавиши сверкают в лунном свете. — Мне здесь не нравится, — признается она, и ее слова почему-то заставляют меня вздрогнуть. — Пойдемте вниз, я приготовлю вам горячий шоколад.

Когда мы проходим по коридору, я замечаю краем глаза какую-то тень, скользнувшую вверх по лестнице. Я отхожу от Прии и смотрю вверх, но там ничего нет. Должно быть, это мое разыгравшееся воображение.

Мне кажется, будто я лежу здесь уже много часов и все еще никак не могу уснуть. Устроившаяся рядом со мной Грета недовольно ворчит.

— Хоши, может, все-таки, хватит вертеться?

На моем лице появляется улыбка. Сколько ночей Грета не давала мне спать, беспокойно ерзая на кровати, и вот теперь она снова здесь, в моей постели, и упрекает меня за то, что я имею наглость ворочаться и тревожить ее сон.

— Прости меня, — шепчу я в ответ. — Никак не могу заснуть.

Она внезапно садится, и я могу разглядеть в темноте ее очаровательную мордашку.

— Ты слышала про Сильвио? — спрашивает она. — Очень важная Чистая дама вылила колу ему на голову!

— Не может быть!

— Да, да, точно! На арене, прямо перед публикой. Телекамера успела это показать!

— Почему ты не сказала мне раньше? Это самое смешное, что я когда-либо слышала! Но зачем Чистой даме нужно было обливать Сильвио?

— Не знаю, — заразительно хихикает она. — Я рада, что она это сделала!

— Вот это унижение! Представляю, каково ему было!

Попытка Сильвио сорвать мой номер внезапно начинает обретать смысл.

— Когда это было?

— Как раз перед твоим выступлением, во время перерыва.

Что ж, объясняет его ярость. Важная Чистая дама унизила его на глазах у всего цирка, и поэтому он решил отыграться на мне.

— Хоши, — спрашивает Грета, — почему он так расстроился из-за поступка этой дамы?

— Ты знаешь почему. Он любит Чистых. Более того, считает себя одним из них.

— Но почему? — спрашивает Грета. Судя по голосу, она озадачена.

Я смотрю на нее в темноте.

Она улыбается мне, хитро склонив голову набок. Мое сердце замирает. Грета вновь играет со мной. Она всегда смотрит на меня так, когда ей что-то нужно. Знаю, она хочет, чтобы я снова рассказала ей о происхождении Сильвио. Это ее любимая история. Она постоянно заставляет меня ее повторять, как будто это некая сказка, а не вполне реальный рассказ о нашем психопате-поработителе.

— Грета, пожалуйста, сегодня был очень долгий день. Давай лучше попытаемся уснуть?

— Я пыталась. Но ты своим ворочанием меня разбудила. — Она обнимает меня. — Ну пожалуйста, Хоши, прошу тебя, скажи мне, почему он это делает. Ты сказала, что все равно не можешь уснуть.

Нет смысла увиливать, она будет и дальше канючить, я это давно поняла. Гораздо легче уступить и дать ей желаемое.

— Хорошо… — Я вздыхаю и укладываю ее голову к себе на грудь, чтобы я смогла шептать ей на ухо, никого не разбудив.

— Давным-давно жила одна красивая балерина, известная во всем мире. Она была не просто красива и талантлива, но и очень богата. Ее семья играла важную роль в жизни Чистых, ее отец был финансистом-миллионером. У нее было все, что она могла пожелать, все, кроме любви. Ей приснилось, что однажды она найдет свою настоящую любовь.

Грета притихла, ее детское тельце стало неподвижным.

Интересно, она уже спит? Может, мне уже не нужно заканчивать рассказ? Я замолкаю и лежу, затаив дыхание.

Ее голова внезапно поднимается.

— Продолжай, — зевает она. — Расскажи, как она находит его, эту свою единственную любовь.

Черт, похоже, придется дорассказать.

— Однажды ночью она хватилась своих любимых балетных туфелек и вернулась в пустой театр, чтобы их найти. Когда она вошла в огромный зрительный зал, то заметила на сцене человека, который необычайно красиво пел. Такой чистый, прекрасный голос она слышала впервые. Оставаясь в тени, она внимательно слушала. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что это не певец из театра, а Отброс, бедный рабочий, который каждый вечер подметал в театре полы.

В тот момент, когда певец заметил балерину, он ужасно испугался: если она расскажет всем про него, его накажут и приговорят к смерти. Но она даже не стала звать охранников или включать сирену. Вместо этого она попросила его петь дальше. Балерина сидела, слушала его, и слезы катились по ее щекам. Потом они говорили всю ночь, пока солнечные лучи не проникли в окна, она бросилась обратно, в свои покои.

После этого они каждую ночь встречались в пустом театре. Иногда он пел для нее, иногда она танцевала для него, иногда они просто сидели и разговаривали. Шли месяцы, и любовь взяла свое.

Они больше не могли сдерживать свою страсть, и в конце концов она обнаружила, что беременна. Оба были в отчаянии. Если об их любви станет известно, певца-Отброса убьют, а ее еще не родившегося ребенка уничтожат.

У влюбленных не было выбора, кроме как убежать вместе. Какое-то время они прятались в трущобах, где она родила мальчика.

Балерина была счастлива, как никогда, однако сильно ослабела. Она не привыкла к тяжелой, полной тягот и лишений жизни Отбросов, и после родов сильно заболела. Певец знал, что случится, когда их тайна откроется, но видеть ее страдания было выше его сил. Тогда он взял ее на руки и отнес в больницу, умоляя врачей спасти ее. Когда те поняли, кто она такая, певца немедленно арестовали и вскоре казнили. Слух о его смерти дошел до нее, и балерину охватило горе. Она выбросилась из окна и разбилась насмерть.

Родители балерины были в ужасе от позора, который она навлекла на их семью, и отказались от внука. Мальчика отдали в детский приют в трущобах, где он чудом выжил и достиг совершеннолетия. В его жилах текла кровь артистов, и он поступил в цирк, вырос и стал самым известным в мире инспектором манежа.

Но на этом его сходство с родителями заканчивается, потому что в его сердце не было даже крупицы их мягкости, любви и доброты. Он поклялся, что однажды станет настоящим Чистым и вернет себе законное наследство. С тех пор он постоянно стремится к этому.

Как же я ненавижу эту историю, где Сильвио весь из себя несчастная, заблудшая душа.

Если это правда, ему повезло больше, чем всем нам. Семья его матери владеет цирком, и хотя они никогда открыто его не признают, все же защищают. Не может быть простым совпадением, что именно он распоряжается здесь всеми и всем.

Грета спит в моих объятиях, убаюканная этой историей. Для нее это волшебная сказка, для меня — нет.

Эта история не делает Сильвио более человечным и не оправдывает его жестокости. Она делает его хуже, а не лучше. Его родители рисковали всем, чтобы быть вместе, и вот, посмотрите, к чему это привело. Оба мертвы, а их ребенок, плод их любви, стал настоящим чудовищем.

Я все еще не сплю, когда холодные пальцы рассвета заползают под занавески, и начинается еще один скучный день. Хорошо бы просто остаться здесь, дома, натянуть одеяло на голову и притвориться больным. Однако в конце концов я вылезаю из постели: надеваю школьную форму, съедаю завтрак, вежливо улыбаясь водителю, сажусь в машину. Все как всегда, но мои мысли все еще там, в цирке. С той девушкой. С Хошико.

Фрэнсис рядом со мной вытаскивает телефон и пересматривает вчерашние кадры. Затем сует телефон мне.

— Бен! — громко смеется он. — Посмотри-ка на этого парня, из номера со львами. Ты только взгляни на его лицо! Да он наложил полные штаны! Обидно, черт возьми, что мы не увидели, как его размазали по всему полу!

Я отворачиваюсь от него, надеваю наушники и смотрю в окно. Жаль, что я не могу полностью отключить его голос.

— Ну, как хочешь! Здесь есть суперские фотки.

Я не могу поверить, что мы с ним близнецы. Что когда-то я плавал рядом с ним в материнском животе. Делил с ним кислород, пищу, все такое. Как такое может быть?

— Ты хотел, чтобы он умер?

— Э-э-э… да! — на его лице появляется недоуменное выражение. — А ты разве нет?

— Нет! Я думаю, что это ужасно!

— Ужасно? Да это просто прикольно, Бен. Они всего лишь Отбросы: паразиты, которые присосались к нашему государству. — Он хихикает. — Для него будет лучше, если он умрет и тем самым избавится от страданий, прекратит свое бессмысленное, никчемное существование. — Брат с любопытством смотрит на меня. — Похоже, что ты им сочувствуешь. Это странно.

— Что странно?

— Думаешь об их чувствах, хочешь поговорить с ними. Я знаю, чего ты добиваешься, — он загадочно улыбается. — И я знаю, как положить этому конец.

— На что ты намекаешь?

Фрэнсис качает головой.

— Неважно. Ты сам скоро узнаешь.

Отвернувшись, я уставился в окно, но мне не удается заглушить его слова.

— Неужели ты превращаешься в девчонку?

Мерзкое ощущение в желудке становится почти невыносимым. Вряд ли я смогу сдерживать его дальше. Вот-вот что-то лопнет. Или взорвется. Разлетится на тысячу осколков. Возможно, это буду я.

Вой утренней сирены молниеносно приводит Грету в сидячее положение.

— Как твои руки? — спрашивает она.

Осматриваю ладони, пытаюсь сжать кулаки. Одному богу ведомо, чем именно Амина мазала меня, но ее лечение начало действовать самым волшебным образом: опухоль уже спала, а порезы начали заживать.

— Думаю, с ними все в порядке.

— Отлично. — Амина наклоняется ко мне. Непослушные волосы закрывают ее лицо. Как всегда, ей удается знать все обо всем. — Сегодня нет представления. Цирк закрывают на два дня, чтобы закончить приготовления к субботе.

Боже мой! Они никогда не прерывают выступления. Можете быть уверены: четвертое ноября, суббота — уик-энд между Хеллоуином и Ночью Гая Фокса — это ночь Шоу Призраков, самое зрелищное событие года. В этом году Сильвио поклялся сделать его более впечатляющим и динамичным, чем раньше.

— Так что, все будет закрыто?

— Не совсем, Сильвио придумал новый большой аттракцион, который он хочет попробовать. Он пригласил всю прессу.

Новый большой аттракцион. Мне не нравятся эти слова.

— Что это?

Она пожимает плечами.

— Я не знаю. Никто пока не знает.

Она кивком указывает на дальний конец спальни, где Астрид и Луна свернулись клубочком на одной койке. Близнецы-акробаты, также умеющие освобождаться от цепей. Они появились в цирке одновременно с Эммануилом, всегда неразлучны и похожи как две капли воды.

Они всегда выступают дуэтом: вместе выпутываются из цепей, выбираются из зарытых в землю гробов со змеями, крысами или даже огнем. Куда бы их не запрятали, они освободятся и останутся в живых. По прошествии многих лет побеги из ловушек, похоже, даются им все легче и легче. Чем больше замков и цепей добавляет Сильвио, тем быстрее они выбираются на свободу.

Они не слишком много общаются с остальными артистами. Несмотря на то что вполне дружелюбны, держатся обособленно. Как будто их связь настолько сильна, что им действительно больше никто не нужен. Когда я была младше, то думала, что они не иначе как волшебницы: настолько похожи, настолько сильно чувствуют друг друга, будто между ними существует телепатическая связь. Для меня они не два разных человека, а единое целое.

— Знаю только, что новый аттракцион имеет отношение к близнецам, — шепчет Амина.

— А они? Разве они не знают, что это такое?

— Нет. Он сказал им, что так будет даже лучше. Мол, ему хочется, чтобы удивление на их собственных лицах было искренним, неподдельным. Пообещал, что это будет незабываемое зрелище.

Затем появляются два охранника, вооруженные электрошокерами. Мы все быстро вскакиваем с коек и начинаем одеваться.

— Пошевеливайтесь! — кричит один из них, и они начинают бить людей, наугад выбирая жертв. Женщина-охранница подходит к Амине, хотя та уже спускается с верхней койки. Я замечаю, как расширяются ее зрачки, когда разряд шокера сотрясает ее тело. Это длится всего несколько секунд, но даже этого слишком много. Я с ужасом замечаю боль в ее глазах.

Отворачиваюсь и снова смотрю на Астрид и Луну. Опустив головы, зеркальные отражения друг друга молча одеваются. Я вздрагиваю, потому что Сильвио всегда сдерживает свои обещания.

Первый урок сегодняшнего учебного дня — история современной Британии. Роулинсон проводит перекличку и раздает наши предыдущие домашние задания.

— Что ты получил? — спрашивает Алекс.

Я смотрю на оценку и даже не могу вспомнить, что это было за задание.

— «B» с минусом, — отвечаю я.

— Тебе повезло, — завистливо говорит он. — Готов поспорить, ты даже не палец о палец не ударил. Я получил только «C», несмотря на то что потратил на это несколько часов.

Фрэнсис на первых партах радостно размахивает листом бумаги.

— У меня снова «A»! — кричит он мне. — А ты что получил, Бен?

Я качаю головой. Он всегда хочет утереть мне нос. Во всем. Разве он не понимает, что мне все равно? Что никому до этого нет дела, даже нашим родителям?

— Мама сказала, что у меня будет игровая приставка PS25, если в течение всего года у меня будет лучшая успеваемость в классе, — громко сообщает Фрэнсис.

Другие ребята закатывают глаза; все давно привыкли.

Роулинсон снисходительно улыбается ему.

— Фрэнсис, этого достаточно. Помни, не все могут учиться так же, как ты. Теперь вернемся к уроку.

Я опускаюсь на стул и смотрю на скучного старого учителя, и тяжелое ощущение тоски в моей груди становится невыносимым.

Как бы они поступили, расскажи я им, что на самом деле думаю? Что бы случилось, если бы я ударил мистера Роулинсона в лицо? Стал бы Стэнли словно тень маячащий сзади, «защищать» меня? Что было бы, опрокинь я этот стол? Или выброси в окно мой стул? Что сказали бы мои одноклассники? Что происходит в их головах? Кто-нибудь еще испытывает те же чувства, что и я? Кто-нибудь из них желает высказать свои мысли вслух?

Урок тянется как всегда. Я слышал все это сто раз. Роулинсон продолжает бубнить свою старую песню, но его голос откатывается от меня, словно волны.

— Отбросы — паразиты общества. — Его тон становится слегка истеричным. — Они не соблюдают гигиену, они разносят микробы и распространяют болезни. Они интеллектуально, морально и эмоционально, да и во всех других отношениях уступают Чистым англичанам. Они едва не уничтожили нашу прекрасную Родину, и они готовы сделать это снова, если появится хотя бы ничтожная возможность.

Он то и дело вскакивает со стула и каждые несколько секунд стучит по столу, дабы подчеркнуть важность своих слов.

— Они отнимали наши рабочие места, они истощали систему здравоохранения, претендовали на наши социальные гранты, что породило огромную волну насилия и преступности.

Он резко прерывается и обводит взглядом класс, оценивая нашу реакцию на его пламенную речь. Увы, одна половина класса смотрит в окно, другая уставилась на свои столы. На заднем ряду, где находится мое место, ребята перешептываются о чем-то своем. Похоже, Роулинсон в этот раз замечает, что его никто не слушает, потому что он встает, выходит на середину классной комнаты и нарочито громко кашляет.

— Гм. Как вы знаете, ваши главные задания необходимо сдать на следующей неделе. Вы должны были посвятить несколько последних недель изучению интересующей вас области. Настало время подытожить ваши исследования и найти нестандартные способы их презентации.

Мое сердце замирает. Я еще не приступал к своему заданию. Ума не приложу, что мне делать.

Джонни Паркер, который сидит за несколько столов от меня, поднимает руку.

— Э-э-э… сэр. Не могли бы вы повторить, что мы должны сделать, пожалуйста? — невинно спрашивает он. — Хочу проверить, включил ли я в исследование все, что нужно.

Остальные хихикают и улыбаются друг другу. По крайней мере, похоже, я не единственный, кто еще не приступал к работе.

Роулинсон кивает.

— Приятно видеть, что вы так серьезно относитесь к заданию, Джонатан. Хорошо, повторяю. Каждый из вас должен подготовить индивидуальную презентацию на тему того или иного аспекта современной истории и его влияния на общество. Вам представилась возможность блеснуть знаниями и изучить то, что вы найдете особенно увлекательным. Как известно, полученная оценка повлияет на итоговый экзамен.

Джонни снова поднимает руку.

— Я не очень понимаю, сэр.

Мы знаем, что он делает. Мы все делали это в течение последних двух лет — морочили мистера Роулинсона, и тот давал волю своему красноречию. Нужно просто время от времени задавать ему вопрос, чтобы он вернулся к своей любимой теме. Наши учебники пусты и бессодержательны, и нам почти не задают писать эссе. Слушать в течение часа монолог Роулинсона об Отбросах — не слишком высокая цена за небольшое развлечение.

Роулинсон вздыхает.

— Ну, возможно, вам захочется взглянуть на историю Чистых, например, рассмотреть законы и традиции современного правительства в отношении Отбросов, а также методы, которые мы разработали, чтобы держать их в узде. Лучшими докладами будут признаны те, в которых содержится не только информация из Сети. Постарайтесь сделать их новаторскими, разнообразными, придать им личный характер. Вдруг у вас будет возможность получить какие-либо сведения из первых рук, воспользоваться достоверными источниками? Почему бы не расспросить ваших бабушек и дедушек? Соседей? Мыслите шире, включите воображение, не ограничивайтесь телевизором. Изучите подшивки старых газет, сходите в музей, посмотрите, что происходит вокруг вас.

Посмотрите, что происходит вокруг вас.

Внезапно мне кое-что приходит в голову. Я точно знаю, что моя работа будет не похожа на другие. Почему я не подумал об этом раньше?

Я поднимаю руку. Все с удивлением смотрят на меня. Всем известно, что из меня трудно вытянуть даже слово.

Болтать — это прерогатива Фрэнсиса. Обычно я держу голову опущенной и стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания.

— Бенедикт! — Мистер Раулинсон в восторге. Он вечно пытается заискивать передо мной.

— Могу я посвятить свое эссе цирку? — говорю я. — Ведь он сейчас выступает в нашем городе, не так ли?

Глаза учителя округляются от ужаса.

— Неужели ты хочешь сказать мне, что еще не приступал к заданию? — возмущенно ахает он, как будто я совершил тяжкое преступление.

— Нет, вообще-то, я уже его начал, — отвечаю я. — Моя семья была в цирке вчера вечером. И я изучаю его историю, — добавляю я. Это даже не ложь.

— Нашей матери вручили билеты в ложу для особо важных персон! — выкрикивает Фрэнсис. — Нас даже показывали в новостях!

Все снова вздыхают. Мой брат трещит об этом при первой же возможности: уже показал всем свою видеозапись, отвечал на вопросы: как это было? Тебе удалось увидеть чью-то смерть?

Терпеть не могу, когда он хвастается. Но на этот раз не он, а я пользуюсь высоким положением нашей матери, чтобы заполучить желаемое.

— Если бы я попросил маму, — говорю я Роулинсону, — она могла бы снова сводить меня туда. Возможно, я смог бы взять интервью у некоторых артистов.

— Гм. — Роулинсон внезапно насторожился. — Я бы не советовал вам тратить ваше время на разговоры с ними. Они наговорят вам всякого вздора. Нужно работать с надежными источниками.

— Разве это не может быть интересной темой? — спрашиваю я. — Например, выяснить, как они стали циркачами? Посмотреть, как ими управляют и все такое?

Похоже, мои вопросы поставили мистера Роулинсона в тупик.

— Поговори с родителями, — отвечает он. — Попроси их связаться со мной, если вдруг у них возникнут вопросы. Ты затянул с заданием, Бенедикт. Тебе придется заканчивать его в сжатые сроки, чтобы подготовить все как следует.

Свинцовая тяжесть на дне моего желудка внезапно отступает. Не знаю почему, но мне отчаянно хочется вернуться в цирк. Это похоже на зависимость. Это желание всецело овладело мной и опьяняет меня.

Вдруг мне повезет? И если разыграю все правильно, как и задумал, мне удастся поговорить с некоторыми из циркачей? Я даже смогу поговорить с Хошико.

Репетиции сегодня отменены. На моей памяти такое впервые. Всем приказано начать подготовку к Шоу Призраков. Кто-то рисует магические символы, кто-то — шьет костюмы, кто-то занимается освещением и голограммами. Остальные готовят реквизит.

К нашему взаимному восторгу, Амина, Грета и я вместе с другими артистами собрались на главной арене. Наша задача — на один вечер преобразить ее до неузнаваемости.

Красные, золотистые и серебряные драпировки сменяются огромными листами пенопласта, тщательно выкрашенными в оранжевый цвет, чтобы превратить арену в подобие гигантской тыквы. Нам нужно сделать стены шатра похожими на мясистую внутреннюю часть тыквы. Прямо в центре манежа в беспорядке стоят огромные ящики, набитые оранжевой пенной тканью. Мы должны задрапировать все изнутри и надежно закрепить ее.

Нам с Гретой велели залезть на стропила и прицепить ее к потолку. Для меня это очень трудно — мои руки сильно болят, а толстая вата под повязкой мешает движениям. Грета забивает гвозди, а мне приходится разглаживать ткань.

Я наблюдаю из-под купола за работой моих товарищей, и снова поражаюсь тому, как много они все для меня значат. Даже новые циркачи, такие, как Кейт, да и другие, с которыми я едва знакома, уже стали моей семьей. Совместная работа в цирке, где нас терзают одинаковые страхи, где нам грозят общие беды, где мы поддерживаем друг друга в атмосфере смертельной опасности, быстро сближает нас.

Сейчас здесь царит атмосфера праздника. Если не обращать внимания на охранников, — они выстроились вдоль стен, нацелив на нас оружие — можно подумать, что мы готовимся к грандиозной вечеринке, а не украшаем публичную камеру пыток.

Наверное, это потому, что мы делаем нечто совершенно иное. Обычно репетиции занимают большую часть дня, и мысль о вечернем представлении никогда не оставляет нас, как темная зловещая тень. Шоу состоится в любом случае.

Внезапно возникает ощущение, что суббота наступит не скоро. Я не буду выступать целых два дня! В течение целых двух дней смерть не приблизится ни ко мне, ни к моим друзьям. Нет, охранники, замки на дверях, вечно урчащий голодный желудок — все это будет прежним, а вот вероятность внезапной, ужасной смерти — гораздо меньше. Мы свободны, как не будем больше никогда. Неудивительно, что все так этому рады.

Внизу команда рабочих закрепляет толстые черные полотна ткани, которые будут изображать пустые, черные глазницы тыквы и ее щербатый рот. Арену заливает жутковатый свет; если честно, декорации впечатляют. Неожиданно возникает ощущение, что мы действительно находимся внутри гигантской тыквы.

Краем глаза я замечаю Астрид и Луну, закрепляющих связки китайских фонариков на оранжевой драпировке.

Оживленную радость, которая только что владела мной, вытесняет чувство стыда. У них не предвидится выходных. Пока все остальные будут отдыхать в общежитии, им предстоит выступать перед журналистами. Надеюсь, все будет в порядке.

Как только я возвращаюсь домой, то сразу направлюсь в кабинет матери. Официально нам с братом никогда не запрещали входить сюда, но я не могу вспомнить, когда был там в последний раз. Я стучу в дверь и с опаской жду снаружи.

Похоже, она разговаривает по телефону. Я не могу разобрать слов, но слышу голос. Мама бесшумно открывает дверь, продолжая разговаривать, и ее брови удивленно взмывают вверх, когда на пороге она видит меня. После одобрительного жеста я прохожу и нервно опускаюсь на край большого кожаного кресла, ожидая окончания разговора.

— Послушайте, у меня действительно есть дела поважнее. Вчера вечером я показала свое лицо. Одного раза вполне достаточно, — она вешает трубку и внимательно смотрит на меня. — Надеюсь, у тебя что-то важное, Бенедикт. Я невероятно занята.

Она все еще сердится, и ей трудно справиться со своим настроением. Моя мать не из тех, кто может долго сердиться, и чрезвычайно гордится этим. Если ей что-то не нравится, она это изменяет. Возьмите мир и превратите его в такое место, где вы мечтаете жить: таков ее девиз. Вот почему она хочет стать следующим лидером нации — она собирается сделать страну безопаснее, и, по ее словам, добьется этого любыми средствами. Если она победит, нашей семье придется переехать в резиденцию официального главы государства, в Правительственный Центр. Мы будем жить в квартире, прямо на вершине здания. Окна встроены в глаза огромной золотой статуи Чистого, которая высится над всеми, попирая стопами Отбросов. Ей должно понравиться там.

Я не уверен, что именно должен сейчас сказать. То, о чем я пришел ее просить, не идет ни в какое сравнение с теми великими делами, которыми занимается она, и моя просьба, наверняка, покажется жалким пустяком. Я спрашиваю разрешения на выполнение школьного задания, когда она занята делами, решающими судьбу страны.

Но вряд ли я когда-либо желал чего-то больше этого разрешения.

— По правде говоря, это не слишком важное дело, — осторожно начинаю я. — Но мне хотелось бы поговорить об этом, если ты можешь уделить мне минуту. Если нет, я могу подождать.

— Не так занята? — Она сухо усмехается. — Когда же я буду не так занята? М-м-м, дай подумать… Может, лет через десять, когда мы, наконец, избавим мир от чумы Отбросов, создающей для меня столько работы?

Я стою, опустив глаза, а она смотрит на меня со своего места. Такие слова раньше никогда не беспокоили меня. Не понимаю, почему сейчас они кажутся мне неправильными.

Чума Отбросов.

Как убедить ее дать мне дозволение на еще один поход в цирк?

— Странно, сегодня я очень востребована у своих сыновей. Фрэнсис уже отправил текстовое сообщение с просьбой выслушать его позже, — говорит она. — Я могу уделить тебе минуту или две до начала моей следующей телефонной видеоконференции. Этого будет достаточно?

Выслушать… Этого будет достаточно? Она разговаривает со мной, как с одним из своих клерков или кем-то в этом роде. Неужели она всегда была такой отстраненной и холодной? Наверное, да. Вообще-то я привык, но сегодня это вызывает у меня неприятное чувство. Вдруг в школе надо мной начнут издеваться? А если я буду чем-то встревожен? С кем мне поговорить? Точно не с ней. И не с Фрэнсисом или отцом.

Наверняка ни с кем из них.

Возможно, это была бы Прия. Но что может сделать Прия? Ничего — она всего лишь Отброс.

Я чувствую, что на глаза наворачиваются слезы. Что со мной не так? Я не плакал уже много лет. Я торопливо моргаю. Она будет недовольна, если увидит, что я так расклеился. Мне нельзя волноваться; впрочем, она слишком занята, чтобы это заметить.

Я должен сделать все правильно — сказать то, что она хочет услышать.

— Я хотел извиниться, — начинаю я. — За мое неуместное поведение вчера вечером.

Мать поднимает брови.

— В самом деле? Так ты признаешь свою ошибку?

— Да. Это был опыт познания цирка, и какое-то время я был сбит с толку, забыл, что они Отбросы, что у них нет чувств, как у нас.

— Эта девушка, — хмурится мать, — пример того, что в нашей стране по-прежнему есть проблемы. Она расхаживает по канату с таким видом, будто все должны ею восхищаться! Если бы она упала, то оказала нам большую честь.

Я стараюсь не вздрогнуть от ее слов.

— Это заставило меня задуматься, — осторожно говорю я, — о цирке и о том, что, как ты сказала, Отбросов нужно лучше контролировать. Я придумал, как повлиять на ситуацию, чтобы больше людей это поняли.

— Продолжай.

Я глубоко вздыхаю и выдаю:

— Нам дали задание по новейшей истории. Мы должны подготовить доклад о современном обществе. Когда я увидел, что в город приехал цирк, то подумал, что исследование можно посвятить ему.

Губы матери недобро скривились, на лице появилось насмешливое выражение.

— Почему тебе захотелось это сделать? Я думала, ты, наконец, понял смысл, сам ведь сказал, что это отвратительное место. Таких существ нельзя показывать нормальным людям. Я еще сильнее укрепилась в этом мнении после того, как мы побывали там. Будь моя воля, все это безобразие закрыли бы давным-давно. Я уверена, что мы можем придумать более дешевый способ избавляться от проблемной части нашего общества.

— Вот потому я и выбрал эту тему, — говорю я. — Хочу использовать цирк в качестве примера того, что сегодня с нашим обществом что-то не так. Хочу показать другим ребятам, насколько расточительны эти циркачи, и предложить другие, более эффективные, методы контроля за Отбросами.

Мать внимательно смотрит на меня, и я замечаю, как она щурится.

— Что ты задумал, Бенедикт?

Я глубоко вздыхаю.

— Вообще-то, я надеялся, что ты договоришься о том, чтобы я получил возможность провести в цирке чуть больше времени. Я бы внимательно изучил его изнутри, и, прежде чем сдать домашнее задание учителю, показал бы готовую работу тебе. Еще я могу взять у тебя интервью на эту тему. Мой учитель будет рад услышать твое мнение о цирке.

В комнате раздается жужжание мухи. Мать сердито отгоняет ее и устремляет пристальный взгляд на меня. Ей явно понравилась моя идея, но она не уверена, что именно я имею в виду. Мою мать чрезвычайно трудно обмануть.

— Это так на тебя не похоже, Бенедикт. Раньше ты никогда не проявлял интереса к политике.

Она внезапно берет мое лицо в ладони и пристально смотрит мне в глаза.

— Почему ты помог той девчонке прошлой ночью? — спрашивает она. — Почему ты не дал ей умереть?

Что мне на это ответить? Что я не мог поступить иначе? Что я поступил правильно? Что это немыслимо — наблюдать, как на твоих глазах кто-то разбивается насмерть? Что она постоянно в моих мыслях?

— Не знаю, — отвечаю я. — Я просто запаниковал.

— У тебя в голове ведь нет никаких глупых романтических мыслей, верно? — подозрительно спрашивает она. — Мыслей об этой канатоходке? Со стороны эта сцена спасения выглядела очень трогательно.

Она будто изучает меня под микроскопом, проникая внутрь, слой за слоем.

Я чувствую, как мои щеки пылают и начинаю фальшиво смеяться.

— Нет! Как будто я когда-нибудь смотрел на каких-то Отбросов!

Ее глаза сужаются.

— Хорошо. Ты знаешь, почему она умеет так прыгать, не так ли?

Я нервно качаю головой.

— Потому что она ближе к обезьянам, чем к человеческой расе, вот почему. Все это выступление на канате… ей бы лучше прыгать с ветки на ветку!

Мне не нравится то, что она говорит, ее слова жестоки и несправедливы, но я лишь киваю, презрительно улыбаясь. Я могу выйти из этой комнаты в любую минуту.

Мать продолжает смотреть на меня, как будто я головоломка, которую она пытается решить.

— Кажется, тебе очень хочется побывать там еще раз. Раньше ты никогда не испытывал необходимости приходить сюда и обсуждать со мной домашнюю работу и, в отличие от своего брата никогда не проявлял кровожадности. — Она сухо смеется. — И в отличие от своей матери.

— Я хотел извиниться за мое поведение, — говорю я и тут же выдаю козырь. — Я думал, это поможет избавиться от цирка после твоего назначения. Твой сын был там и подверг критике. Это послужит хорошей рекламой.

— Хм. — Возникает пауза. Она задумалась над моими словами. — Не уверена, что хочу, чтобы кто-то из моих сыновей снова там побывал, — говорит она и внимательно смотрит на меня, впервые за многие годы.

— Ты вырос, — мягко говорит она. — Куда делся мой маленький мальчик? — что-то похожее на удивление, звучит в ее голосе. — Ты такой красивый. Ты всегда был красивым.

Она касается моей щеки, и выражение ее лица смягчается. Внезапно у меня возникает непривычное желание броситься в ее объятия, крепко прижаться к ней, вцепиться в нее. Конечно, я этого не делаю: она пришла бы в ужас. К тому же, мать быстро убирает руку, и это мгновение слабости тотчас исчезает. Она снова становится холодной и отстраненной.

— На этой неделе слишком много моих дел связано с этим цирком. Мне нужно вернуться туда завтра в течение дня, чтобы проконтролировать Отбросов. Мой пресс-секретарь сказал мне, что мне желательно побывать там и сегодня вечером, чтобы осуществить очередной смехотворный маркетинговый ход. Ха-ха! — внезапно усмехается мать. — У меня возникла хорошая идея, очень даже хорошая идея!

Муха снова кружит по комнате и, по глупости, приземляется на стол рядом с ней. Мать поднимает пресс-папье и прихлопывает им надоедливое насекомое.

— Больше ты не станешь нам докучать, мой маленький друг, — насмешливо произносит она, обращаясь к мухе, и обращается ко мне: — Вот как надо расправляться с раздражающими вредителями. Ликвидировать их. Давить их.

Она двумя пальцами вытаскивает из ящика стола салфетку и аккуратно стирает останки насекомого с пресс-папье, после чего бросает салфетку в мусорное ведро.

— Хорошо. Если ты так отчаянно хочешь еще раз побывать там, можешь пойти вместо меня. Присутствие одного представителя семьи лучше, чем мое отсутствие.

Мое сердце начинает биться сильнее.

— В самом деле? Когда?

— Я только что сказала: сегодня вечером. Иди и приготовься, я пришлю машину за тобой и Стэнли.

Она открывает планшет и щелкает по защищенной ссылке.

— Вивьен Бейнс, — устало говорит она. — Код доступа один-четыре-девять-восемь-шесть. — Это ее личный код, которым она пользуется каждый раз, когда имеет дело с важными государственными делами. Он не изменился с тех пор, когда я слышал его в последний раз, а ведь прошло много лет.

— Это я, — говорит она кому-то. — Вместо меня будет один из моих сыновей. Конечно, это лучше, чем ничего. Да, он с нетерпением ждет этого. Нет, я отправляю свою охрану.

Она завершает звонок.

— Спасибо, мама.

Я не знаю, что еще нужно сказать, но, похоже, мне пора уходить. Она возвращается к своему компьютеру и начинает что-то печатать. Думаю, она уже забыла о моем присутствии. Я встаю.

— Бенедикт, — тихо говорит она, когда я открываю дверь. — Ничего не говори отцу. Он будет слишком нервничать.

— Не буду.

— Хорошо, — улыбается она. — Желаю тебе приятного вечера.

В обеденный перерыв нам приносят еду, чтобы мы быстро поели и снова взялись за работу. Мы усаживаемся по центру арены, и атмосфера вечеринки усиливается — такое впечатление, будто у нас большой совместный пикник. Еда лучше, чем обычно. Есть даже кусочек сыра между тонкими ломтиками сухого хлеба — такой бутерброд положен каждому, и есть большое ведро с остывшим чаем, который мы черпаем оловянными кружками.

Я приношу кружки для Греты и Амины и неловко передаю их забинтованными руками.

— Ваше вино, милые дамы. Я взяла на себя смелость налить его для вас.

— Спасибо, сударыня, — улыбается Амина. — А что сегодня в меню?

— Самые разные кулинарные изыски и чудеса, мадам, — отвечаю я и погружаюсь в размышления. Что едят Чистые в ресторанах? Не могу придумать ничего необычного. — Есть рыба, — говорю я. — Треска в кляре. Есть стейк. И картофельное пюре.

— Прекрасно, а что на десерт?

Грета немедленно подключается к нашей игре.

— Шоколадный торт у вас есть? — взволнованно спрашивает она, как будто и впрямь верит, что я смогу принести эти деликатесы.

— Конечно, есть. Шоколадный торт и мороженое, — говорю я ей.

Эммануил подходит к нам с одним из детишек, которые прибыли вчера. Мы сдвигаемся, освобождая место, чтобы они могли присоединиться к нашей маленькой компании.

— Амина, Грета, Хоши, знакомьтесь — это Анатоль, — говорит Эммануил, представляя нам нового мальчика.

Он уже не маленький, и явно попал сюда не в результате отбора, который проходят все Отбросы в возрасте пяти лет. Должно быть, он совершил какое-то правонарушение или, может быть, его просто поймали во время облавы в трущобах. А может быть, он сам решил работать в цирке. Мне по-прежнему кажется невероятным, что кто-то может появиться здесь по своей воле, но такое случается чаще, чем вы думаете. Люди в трущобах настолько изголодались и отчаялись, что не знают, куда им податься. Конечно, они быстро начинают жалеть об этом, когда понимают где оказались, но уже слишком поздно.

Мальчик выглядит как и все новые дети: потрясение, недоверие и ужас, смешанные в равных пропорциях. Его левая рука перевязана.

— Мы уже встречались, — бодро говорит Амина. — Я вчера немного подлатала Анатоля после несчастного случая. Как поживаешь?

— Не очень хорошо, — отвечает мальчик. — Я не такой проворный, как другие, и вот результат. — Он беспомощным жестом показывает на свою раненую руку. — Теперь я даже не могу репетировать.

— Не волнуйся. Мы тоже не сразу всему научились, — сочувственно говорит она. — В конце концов у тебя все получится. Перелом простой, кость скоро срастется.

— Я ему то же самое сказал, — соглашается Эммануил.

Возникает неловкая пауза.

— Мы тут обсуждали меню, — поясняет Амина, указывая на меня, — и наша официантка налила нам вина.

— Ха-ха. Мне, пожалуйста, бокал вашего лучшего красного вина, — улыбается Эммануил. — И самые лучшие блюда для моего друга.

Приятно видеть, как Эммануил нам подыгрывает. В последнее время ему не до шуток. Но Анатоля вряд ли получится рассмешить. Он смотрит на тонкий сухой бутерброд в своей руке и на жиденький чай в оловянной кружке и горестно вздыхает.

— Я никогда не думал, что буду скучать по еде, которая была в трущобах, — говорит он.

Внезапно все умолкают. К нам подлетает Сильвио, который вырастает над нами, с бедным Боджо на руках. Все опускают глаза, стараясь не привлекать к себе внимания.

Он внимательно осматривает декорации.

— Неплохо, — говорит он. — Очень неплохо.

Как будто имеет к этому какое-то отношение. Его взгляд скользит по арене.

— Вы двое! — зовет он Астрид и Луну. — Что вы здесь делаете? Вы должны готовиться к номеру. Прямо сейчас! Ступайте! Быстро!

Близнецы встают и торопливо убегают. Сильвио замечает нас и ухмыляется.

— Ага, африканский царек, три подружки и бракованный акробат. Я отправил тебя в другой номер, мальчик: ты явно не годен для квалифицированной работы. Не волнуйся, я уверен, что твоя новая роль наверняка будет взрывоопасно захватывающей!

Не знаю, что он имеет в виду, но за его словами определенно стоит что-то не очень приятное. Краем глаза вижу, как Анатоль испуганно кивает. Я смотрю в пол, но все равно чувствую, когда взгляд Сильвио останавливаются на мне, ощущаю свинцовую тяжесть его глаз.

— Тебе понравилось вчерашнее представление, Хошико? Очень опрометчиво с твоей стороны снова бросать вызов судьбе. Тем не менее должен признаться, я хочу, чтобы ты выступила в субботу вечером. У меня большие планы на тебя, — он осторожно опустил Боджо на пол, достал хлыст и ткнул им Грету в грудь, прямо туда, где была окровавленная повязка. — На вас обеих! — засмеявшись, он внезапно щелкнул пальцами. — Время обеда закончилось! Всем за работу!

Он выбежал из зала, и Боджо поспешил следом. Все начинают подниматься. Я поворачиваюсь к Грете. Та продолжает сидеть с выражением полного ужаса на лице.

— Ты слышала? — шепчет она. — Он включил меня в субботнюю программу. В «Шоу Призраков», — она крепко вцепляется в меня. — Я не смогу, у меня ничего не получится, — она поворачивается к Амине. — Что мне делать?

— Сможешь, — отвечает Амина и обнимает Грету. — У тебя все получится. — Все нормально, рядом с тобой будет Хоши.

Губы Греты дрожат. Ее глаза наливаются слезами. Еще миг, и они уже стекают по ее щекам.

— Смотри, — говорю я и, сложив руки в виде чашки, подношу их к ней. — Я принесла тебе шоколадный торт.

Грета безучастно смотрит на грязные бинты на моих ладонях.

— Нет, спасибо, — говорит она, шмыгнув носом. Она смотрит на меня, и ее большие глаза кажутся мне бездонными и удивительно серьезными. — Я больше не голодна.

В мгновение ока подъезжает машина, и я отправляюсь в цирк.

Когда мы подъезжаем ближе, ворота уже открыты. Впереди длинная вереница машин. Инспектор манежа Сильвио Сабатини ждет у входа. После вчерашнего происшествия я чувствую себя очень неловко. Но он, похоже, ничуть не обижен. Как только наша машина останавливается, он почтительно открывает дверь и кланяется.

— Бенедикт! Приятно видеть тебя снова, причем, так скоро, — улыбается он. — Мы все рады, что ты здесь! — Он наклоняется ко мне, его лицо сияет. — У нас припасены настоящие угощения. Думаю, тебе они понравятся!

— Спасибо.

— Я уверен: вчера он даже не знал моего имени, а сегодня мы лучшие друзья. Он явно подготовился к этой встрече. Сильвио Сабатини смотрит на Стэнли. Тот уже открыл другую дверь и молча встал позади меня.

— Цирк вполне безопасен, — как будто оправдываясь, говорит мне Сильвио. — В телохранителе нет никакой необходимости.

— Извините, — говорю я. — Но на этом настояла моя мать. Недавно у нас были проблемы.

— Да, да, я наслышан. Но наши охранники — настоящие профессионалы, а сегодня мы даже закрыты для публики. — Он указывает на десятки людей, покидающих свои машины и шагающих по внутреннему двору. — Это представители прессы. Все они подверглись строгому отбору.

Инспектор манежа бросает сердитый взгляд на Стэнли, чье лицо, как всегда, похоже на бесстрастную маску. Впрочем, в следующий миг взгляд Сильвио угодливо смягчается: он поворачивается ко мне и дарит фальшивую улыбку.

— Сегодня вечером состоится премьера новой цирковой программы, поэтому здесь будет много журналистов. Думаю, тебе здесь понравится. После пресс-конференции можно будет пообщаться с артистами. Разумеется, если они останутся живы!

Мой желудок сжимается.

— Кто участвует в представлении?

— О, двое из наших лучших артисток, Астрид и Луна. Я уверен, что они предстанут в своем лучшем виде.

— Кто-нибудь из других исполнителей будет на пресс-конференции?

— Возможно, если позволит время. Главным образом она организована для того, чтобы запустить рекламу новой программы, которую мы покажем сегодня вечером. — Сабатини внимательно смотрит на меня. — Кого ты надеялся увидеть? — небрежно спрашивает он.

Я немного отстраняюсь от Стэнли и отвечаю, понизив голос. Я не хочу, чтобы он передал матери мои слова.

— Канатоходку, — говорю я. — Она выступала вчера вечером. Не то чтобы я был обеспокоен, — поспешно добавляю я. — Я просто подумал, что она неплохая артистка.

Сабатини кивает и улыбается.

— О да, твоя попытка спасти ее была верхом великодушия! Она тебе понравилась, не так ли? Не волнуйся, она будет там. Я позабочусь об этом, Бенедикт. — Сильвио легонько толкает меня и понимающе подмигивает. — Я сам когда-то был молод, как ты понимаешь. И ради красивого личика был готов отдать все на свете! — Он смеется, как будто отпустил отличную шутку. Я чувствую, что краснею.

В этом человеке есть нечто действительно странное, зловещее. Интересно, кто он такой и какова история его жизни? Он, конечно же, Отброс, но держится так, будто здесь хозяин. Он берет меня за руку и ведет в одно из зданий, где собрались представители прессы. Через несколько секунд Стэнли оказывается со мной рядом; крепко сжав предплечье Сильвио, он высвобождает мою руку. Сильвио недобро смотрит на него, и его щеки покрываются багровыми пятнами. Он наверняка понимает, что прикоснувшись ко мне, он нарушил правила.

— Представление будет здесь, — говорит он. — В нашем новом помещении с водой. Я занял для тебя место. Для охранника места не нашлось, ему придется постоять. В любом случае, отправляйся туда, я скоро присоединюсь. Наши места вон там, впереди. Мне просто нужно заняться кое-какими делами.

И он куда-то убежал со своей маленькой обезьянкой.

К тому времени, когда мы заканчиваем украшать арену, возникает ощущение, будто мы действительно находимся внутри огромной волшебной тыквы. Все время мерцает свет, похожий на пляшущие огоньки свечей. Зал наполнен призрачным оранжевым сиянием.

Хотя сегодня не было репетиций, я очень устала. Когда мы начинаем собираться, я облегченно вздыхаю. Все мое тело болит, а мышцы кажутся просто свинцовыми. Возвращаясь в общежитие в этот первый свободный вечер в нынешнем году, я еле передвигаю ноги. Вряд ли я смогла бы выступать сегодня, даже если бы меня заставили.

По всей видимости, в цирк приехали представители прессы, поэтому нам приказали незаметно разойтись через крытые воздушные галереи, похожие на туннели. Их построили для того, чтобы мы никак не соприкасались с Чистыми и не испачкали их, а также, как я полагаю, чтобы сохранить иллюзию волшебства. Зрителям лучше не знать, как мы выглядим, прежде чем наденем цирковые костюмы, а переходы нужны для того, чтобы мы выходили на арену, выступали и уходили, и все в мгновение ока. Эти переходы очень полезны и в тех случаях, когда погибает кто-то из артистов. Если тело приходится отскребать от пола и убирать, Чистые не всегда хотят видеть это. Они обожают драму жестокой смерти, но не желают смотреть на ее малоприятные последствия.

Узкие и тесные туннели состоят из больших металлических труб, которые разбираются каждый раз, когда мы покидаем город. А когда мы прибываем в новый — снова собираем их. Высоты проходов достаточно лишь для кого-то маленького и гибкого, вроде меня, но рослым мальчишкам в них тесно, и каждый раз, когда в цирке находятся Чистые, им приходится пробираться едва ли не на четвереньках.

А еще туннели настолько узкие, что мы вынуждены идти гуськом. Я жду своей очереди, когда из темноты внезапно появляется Сильвио и грубо хватает меня.

— Ты пойдешь со мной! — злобно шипит он мне на ухо. Амина и Грета останавливаются, и я беспомощно смотрю на них.

Неужели? Неужели он собирается убить меня?

— Куда ты меня ведешь? — спрашиваю я, ненавидя себя за предательскую дрожь в голосе.

— Ты еще смеешь задавать вопросы? — злобно рявкает он. — Прощайся с твоими подружками, — добавляет он. Затем отталкивает меня и тащит за собой через арену и площадь.

Он запихивает меня в раздевалку и грубо усаживает меня на стул. Гримерша Минни, сидевшая в одной из кабинок, виновато вскакивает с места. Похоже, артисты не единственные, кто надеялся немного отдохнуть.

— Приготовь ее! — приказывает ей Сильвио. — Побольше грима и обязательно подбери что-нибудь открытое.

— Зачем? — спрашиваю я. Ничего не могу с собой поделать, хотя знаю, что мне лучше молчать. — Я думала, сегодня не будет представления.

Сильвио стоит сзади, глядя на меня в зеркало.

— Пресса хочет с тобой пообщаться, — говорит он. — Смотри не отклоняйся от сценария.

Меня ждет пресса. Внутри все обрывается. Наверно, это лучше, чем выступать, но лишь отчасти.

Встреча с прессой — одна из миллионов причин, почему я так ненавижу Чистых. Им мало просто любоваться тем, как нас каждый вечер калечат и истязают, они хотят слышать, как мы чувствуем себя после этого. Конечно, мы не говорим им, каково нам на самом деле. О, нет! Наше истинное мнение никого не интересует.

Ответы заранее написаны на бумаге, и за нами зорко следят, чтобы мы не сболтнули ничего лишнего. Нам запрещено проявлять по отношению к Чистым враждебность или раздражение — мы должны быть благодарны им за то, что выступаем в цирке. Притворяться и скрывать свои истинные чувства крайне трудно. Здесь тоже нужно иметь талант. Лично я совершенно не умею этого делать.

— Почему? — спрашиваю я. — Ты сам говорил: я не очень хороша на пресс-конференциях.

— Ну, тебе ведь все равно придется учиться, не так ли? — Он берет меня за волосы и приподнимает мою голову, чтобы я посмотрела в его холодные глаза. — Мы получили специальный запрос, хоть я этого и не понимаю, — он ухмыляется. — Смотри, не подведи меня! — рычит он и, отпустив меня, разворачивается и выходит из комнаты. Минни начинает наносить макияж.

Посетить новое шоу — это все равно что оказаться в центре кораллового рифа.

Это круглое здание, почти такое же большое, как и главная арена. Стены здесь — не стены вообще, а толстое армированное стекло. За стеклом — подводный мир, где его обитатели блуждают по кругу огромного резервуара с водой, кольцом охватывающего комнату. Когда двери закрыты, они тоже становятся частью прозрачных стен, так что мы полностью окружены водой. Словно мы оказались в волшебном пузыре посреди океана.

Вода бирюзового оттенка изобилует разнообразием жизни: здесь тысячи рыб самых разных оттенков и размеров, гигантские скаты, огромные древние черепахи. Здесь играет музыка: спокойная и немного жалобная мелодия. Она очень навязчивая. По всей видимости, песнь кита.

Потолок над нашими головами — тоже часть резервуара. Вода там чернильно-черного цвета, смешанная с блестящим синим свечением планктона. Сотни сверкающих морских существ сновали во все стороны: странные, похожие на кальмаров создания с длинными щупальцами, одутловатые розовые и зеленые медузы, стайки светящихся морских коньков. Это гипнотическое, завораживающее зрелище, из которого меня пробуждает внезапный крик какой-то дамы напротив меня: она взволнованно указывает на стайку из шести дельфинов, которые проплывают вокруг всей комнаты.

Ряды стульев, на которых мы сидим, также расположены по кругу и повернуты лицом к пустой сцене. Все, выворачивая шеи, оглядываются по сторонам.

Внезапно в резервуаре гаснет свет и озаряется центр комнаты. Темп музыки ускоряется, и когда новый резервуар опускается на арену, она как будто ритмично пульсирует. Раздается всеобщий вздох, когда мы все понимаем, что находится внутри него.

В воде по кругу двигаются четыре огромные акулы, смертоносные творения природы, живое оружие. Огромные белые хищницы, не ведающие жалости и сомнения. Их хвосты со свистом разрезают воду, огромные пасти угрожающе открываются. Такое ощущение, что зрителям не избежать нападения. Всем хорошо видны их неровные изогнутые белые зубы.

По моей спине невольно пробегает дрожь. Неудивительно, что Сабатини в таком восторге от нового шоу. Интересно, откуда они взялись, как их поймали, как перевезли и где содержат?

В середине резервуара виднеется что-то еще. Туда падает луч прожектора, и становится ясно, что это. Это клетка для ныряльщиков. Внутри две женщины, прижавшиеся друг к дружке и связанные цепями.

Появляется Сабатини. Он стоит на платформе над резервуаром, пощелкивая кнутом и улыбаясь всем нам и мне в особенности.

— Дамы и господа! — восклицает он. — Добро пожаловать на первое представление нашего новейшего циркового номера! Мы с гордостью сообщаем, что вы являетесь первыми зрителями, которые его увидят. Это настоящая премьера, потому что мы даже не пытались репетировать раньше этот номер! Прошу вас воздержаться от фотографий, вы первыми расскажете всему миру об этом позже! В этом резервуаре подо мной — всемирно известные артисты-эскапологи, Астрид и Луна. Вы, я уверен, уже слышали о них, и, возможно, даже видели их выступления раньше, потому что они участвуют в наших самых популярных номерах уже более десяти лет!

Грохот аплодисментов. Дождавшись, когда они стихнут, Сабатини продолжает.

— Я уверен, что мне не нужно напоминать вам, дамы и господа, что Астрид и Луна пережили все ситуации, в которых оказывались до сих пор. А они сталкивались со многими трудностями… кроме одной… — Он умолкает, а затем нарочито ужасным, пронзительным голосом выкрикивает. — Правильно, кроме самого смертоносного хищника природы… Огромной… Белой… Акулы!

Аудитория снова взрывается аплодисментами; Сабатини наслаждается шумом и снова ждет тишины.

— Астрид и Луна, как вы увидите, в настоящее время дышат воздухом из кислородных баллонов. Через мгновение эти баллоны уберут вместе с защитным ограждением. Астрид и Луна должны найти способ выпутаться из двенадцати цепей, которые удерживают их на дне резервуара, до того, как у них закончится воздух. Они должны сделать это до того… — Сабатини резко останавливается, — как акулы успеют проголодаться! — Толпа вновь взрывается одобрительными криками. Вокруг меня слышен бешеный топот ног, свист и улюлюканье.

Я полагал, что пресса будет немного сдержаннее, но нет; журналисты такие же безбашенные, как и толпа зрителей вчера вечером. Я не хочу здесь находиться. Я пришел сюда не для этого. Что сказала бы Прия, если бы узнала?

— Дамы и господа, без дальнейших церемоний, я предлагаю сделать ставки!

С этими словами Сабатини спрыгивает с платформы, проходит через всю комнату и опускается в кресло рядом со мной. Он поворачивается ко мне, и я вижу самодовольную ухмылку на его лице.

— Я говорил тебе, что это будет здорово, — заискивает он.

Баллоны с кислородом и клетка поднимают из воды. Резервуар освещен так ярко, что внутри можно рассмотреть двух женщин: у них нет защитных масок, их глаза широко открыты. Они начинают отчаянно выпутываться из цепей. Похожие, как две капли воды. Должно быть, они близнецы, как мы с Фрэнсисом.

Акулы мгновенно устремляются к ним. Кто-то считает акул красивыми созданиями, но я так не думаю. Мне они представляются опасными и жестокими, бездушными и бессердечными хищниками, жаждущими крови.

В центре Астрид и Луна лихорадочно пытаются выбраться из цепей. Какое-то время они быстро справляются с этой задачей. Три больших металлических крепления и четыре замка быстро размыкаются, и цепи тяжелыми кольцами опускаются на дно резервуара.

— Ну, что скажешь? — Сабатини наклоняется ко мне, так что я чувствую на моем лице его зловонное дыхание. — Я придумал это сам. Разве я не гений?

С меня довольно. Довольно инспектора манежа, довольно цирка, довольно всего.

— Я думаю, что это отвратительно, — отвечаю я ему, и вижу, как его лицо недовольно вытягивается. — Отвратительно и позорно. Этим нельзя гордиться. Это мерзость.

Он нервно смеется.

— Не волнуйся, — говорит он. — Все это иллюзия. Этим людям вообще ничто не угрожает!

Я смотрю на резервуар, на двух женщин, яростно пытающихся освободиться от цепей.

— Мне кажется это очень реальным, — с сомнением в голосе говорю я.

— Я имею в виду, акулы не едят людей. Они нападают на купальщиков гораздо реже, чем ты думаешь. Им не интересно нападать; у них всегда есть хорошая еда.

Я чувствую себя немного лучше, когда слышу эти слова. Мне кажется, что это правда. Помнится, я читал где-то, что акулы-людоеды — это миф, даже такие большие белые акулы не нападают на людей.

Но у близнецов кончается кислород, и они все еще закованы в цепи. Как долго они продержатся, даже если акулы решат, что они не хотят завтракать?

— Не волнуйся, — напевно успокаивает меня Сабатини. — Луна и Астрид — лучшие в своем деле. Они будут свободны через несколько минут.

И действительно, по воде внезапно идут волны: это одна из девушек, освободившись от цепей, всплывает вверх. Она выныривает на поверхность, откидывает голову назад и набирает полные легкие воздуха.

— Разве я не говорил тебе, что с ней все будет в порядке? — говорит Сабатини. — Сейчас она вылезет из воды, живая и невредимая.

Он ошибается. Вместо того чтобы подплыть к лесенке и выйти из воды, она снова погружается в резервуар. Вторая девушка все еще пытается выбраться на свободу. Видно, что она в панике. Остается только одна цепь, но она массивнее остальных и не дает ей вырваться на поверхность.

Первая девушка подплывает к ней, двумя руками хватает за голову и прижимается губами к ее рту. Она передает своей сестре воздух, пытаясь сохранить ей жизнь. Затем отплывает от нее и помогает распутать цепь. Движения прикованной девушки становятся заметно медленнее.

Первая девушка снова всплывает на поверхность, затем в очередной раз погружается в воду. Она снова вдыхает воздух в рот сестры-близнеца и снова пытается распутать цепь.

Публика безмолвно наблюдает.

Лицо прикованной цепью девушки становится бледным, ее глаза остекленели. Она перестала двигаться. Похоже, она мертва.

Акулы беспрепятственно нарезают круги по резервуару, не обращая внимания на две человеческие фигуры, которые отчаянно борются за жизнь.

Однако что-то меняется. Свободная девушка внезапно оборачивается и быстро выныривает на поверхность. Резко вытащив руку из воды, она держит ее перед собой.

— Она поранила палец! У нее течет кровь! — кричит кто-то. Я наклоняюсь вперед и действительно вижу на ее пальце ранку. Крошечный порез. Должно быть, она оцарапалась о цепь или содрала кожу о дно.

Девушка быстро плывет к ступенькам и начинает выбираться наружу. Увы, слишком поздно: капли крови упали в воду.

Двигаясь с пугающей синхронностью, акулы атакуют ее. Одна из хищниц приподнимается над водой, хватает ее и тянет вниз своими ужасными челюстями.

После этого трудно понять, что происходит, так как вода становится красной, она как будто закипает. Кажется, будто жидкость становится живой, хотя несет в себе только смерть.

Происходящее кажется мне нереальным. Может, это часть процесса или просто такой трюк. Я смотрю на сидящего Сабатини рядом. По его лицу видно, что он тоже потрясен.

— Черт! — сердито восклицает он. — Вообще-то их не собирались отдавать на корм акулам, во всяком случае, не раньше, чем в субботу вечером.

Он встает и жестом подзывает одного из охранников.

— Уводи всех отсюда! Быстро! — приказывает он. Я думаю, что он уже забыл о моем присутствии. — Шоу окончено!

Как только мой грим готов, я опускаюсь в кресло, пытаясь найти в себе силы и воодушевление, повторяя про себя варианты приемлемых ответов.

Когда приходит Сильвио, я сразу понимаю, что он в ярости.

— Немедленно отправляйся туда! — приказывает он. — Быстро!

— Я думала, что я буду после Астрид и Луны, разве не так? — говорю я.

Он холодно смотрит на меня.

— Мне до тошноты надоело повторять тебе, чтобы ты не задавала мне вопросов. В данный момент дела у нас не слишком хороши. Мне нужно приготовить для Шоу Призраков совершенно новый номер, и у меня нет времени стоять здесь, отвечая на твои дурацкие вопросы. Делай, как тебе говорят, девочка, — он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается у порога, чтобы снова встретиться со мной взглядом. — Астрид и Луна погибли. Думаю, тебе все ясно? — с этими словами он выходит, громко хлопнув дверью.

Случившееся на демонстрации нового номера с акулами внезапно становится темой оживленного разговора: пятьдесят журналистов одновременно дают прямые трансляции о трагическом событии. Я пробираюсь сквозь толпу людей, наклоняюсь над краем одного из проходов и извергаю мой обед.

А когда поворачиваюсь, то вижу Стэнли. Тот, как всегда, притворяется, будто ничего не видит. Интересно, что он думает об этом?

Эти девушки, по всей видимости, мертвы. Никто не смог бы выжить после такого.

В моей голове слышится лишь голос Прии. Думайте сами. Судите сами. Решайте сами.

Теперь я знаю, что она имела в виду. Мне хочется одного: пойти домой и рассказать ей об увиденном.

Нет, неправда; все, что я хочу, это снова увидеть Хошико, а затем вернуться домой и рассказать все Прие.

Я остаюсь в проходе еще некоторое время, ожидая, что шум утихнет. Затем направляюсь в комнату, где состоится пресс-конференция. Здесь пока никого нет. Журналисты все еще там, возбужденно передают свои ликующие сообщения в прямой эфир новостных каналов.

Я усаживаюсь в кресло на одном из задних рядов и стараюсь сдержать дрожь в руках. Увы, это плохо мне удается. В конце концов комната наполняется людьми. В любую минуту я снова увижу ее.

Когда все рассаживаются, по внутреннему радио вновь раздаются фанфары, и Сильвио Сабатини появляется снова. Он расхаживает по арене, словно злобный гоблин. Возможно, он действительно наделен демонической силой, которая позволяет ему находиться в нескольких местах одновременно.

— Дамы и господа! — восклицает он хриплым голосом. — Какая восхитительная, насыщенная событиями ночь! Здесь, в цирке, когда мы обещаем заранее какой-то сюрприз, то всегда держим свое слово! И вот теперь, еще один подарок для вас: добро пожаловать на пресс-конференцию этого вечера! — Он неплохой шоумен, прекрасно знает, как следует выдержать интригу. Его улыбка приторна, как сироп, его голос обольстительно звучен. — Да, я знаю, что вы здесь не для того, чтобы увидеть меня, так что без дальнейших церемоний представляю вам звезду цирка Отбросов: гимнастку на трапеции и непревзойденную, потрясающую, неповторимую канатоходку Кошку!

Все зрители встают и неистово аплодируют. Я остаюсь сидеть, озираясь по сторонам.

Боковая дверь со стороны арены открывается, и появляется она в сопровождении двух охранников.

На ней изумрудно-зеленое платье, которое трепещет на ее бедрах и переливается рябью блестящего шелка. Вырез на спине достигает талии, перетянутой черным поясом. Я чувствую, как мои щеки вспыхивают румянцем.

Интересно, помнит ли она меня?

Я жду, когда она поднимет глаза и заметит меня в толпе, но девушка все время смотрит себе под ноги. Ее руки перевязаны бинтами, должно быть, она повредила их прошлым вечером.

Сильвио Сабатини начинает:

— Дамы и господа, это не наше шоу, это ваше шоу. Цирк существует лишь благодаря вашей щедрости и поддержке. Юная Хошико с радостью ответит на все ваши вопросы.

В течение нескольких секунд ничего не происходит, затем какая-то журналистка в первом ряду поднимает руку.

— Да, мадам? — с улыбкой спрашивает инспектор манежа.

— М-м-м, да, — женщина выглядит нервной. Похоже, ей около тридцати, вид у нее недовольно простецкий и немного неряшливый. — Я просто хотела сказать, что наблюдала за вашими выступлениями много раз и пребываю в полном восторге! Мне бы хотелось узнать, когда вы впервые поняли, что желаете стать артисткой цирка?

Если этот вопрос заставляет меня почувствовать злость, то у Хошико он должен вызвать ярость, но на ее лице остается маска безразличия.

— Каждый Отброс мечтает выступать в цирке, — отвечает она. — Чтобы хоть как-то обогатить жизнь Чистых. Это все, чего я когда-либо желала.

Первый вопрос вызывает волну новых вопросов, и теперь вверх взлетают десятки рук.

— Сколько часов в день вы тренируетесь?

— Какая часть вашего номера нравится вам больше всего?

— Сколько раз вы получали травмы?

Каждый раз девушка отвечает одинаково, все тем же размеренным, монотонным голосом. Похоже, она следует заранее написанному сценарию: это тщательно отрепетированная работа.

Я смотрю на Сабатини. Он наблюдает за каждым ее словом, и в его глазах я замечаю стальной блеск. Холодок пробегает по моему позвоночнику. Она не может сказать правду, ей это не разрешают.

Журналисты продолжают задавать вопросы, которые быстро становятся более личными и оскорбительными, по мере того как собравшиеся чувствуют себя все более и более уверенными.

— Как вы думаете, вы еще долго сможете выступать? — спрашивает какой-то журналист. Ее глаза сужаются, и она поднимает голову. Это длится всего мгновение, хотя, прежде чем она снова опускает голову, на ее лице появляется прежнее бесстрастное выражение.

— Я каждый день рискую своей жизнью, но это небольшая цена за удовольствие для публики.

Я заламываю руки, но все же не могу удержаться от вопроса. Мне нужно снова установить с ней контакт, хотя я пока не знаю, что собираюсь сказать, и поднимаю руку.

Инспектор манежа указывает еще на нескольких человек, предоставляя им возможность задать свой вопрос.

— Сколько смертей вы видели?

— Какая из них была самой кровавой?

— Сколько вам было лет, когда вы начали выступать?

Я по-прежнему не опускаю руку, удерживая ее в поднятом положении, отчаянно пытаясь поймать взгляд Хошико. В конце концов взгляд Сильвио опускается на меня.

— Да, молодой сэр? — понимающе ухмыляется он.

Я мысленно прошу ее поднять голову, но ее глаза все так же устремлены в пол.

— Да? — спрашивает он меня. — У вас вопрос к Хошико?

— М-м-м… да. То, что я хотел бы знать, это… вы… Я имею в виду, вы… — я замолкаю. Что я хочу спросить у нее? Что мне больше всего хочется узнать? И тут меня осеняет. — Вы когда-нибудь хотели, чтобы все было по-другому?

Наконец-то она поднимает глаза. Она вытягивается вперед, оставаясь в своем кресле, и в первый раз смотрит на присутствующих.

— Можете повторить свой вопрос, пожалуйста? — спрашивает она.

Я встаю и повторяю вопрос. Ее взгляд останавливается на мне.

Она заметила меня.

Вопросы те же, что и всегда. Жалкие журналисты, презренные Чистые, отчаянно желающие узнать все жестокие подробности моей жизни. Они делают акцент именно на них: чем кровожаднее и страшнее, тем лучше.

Я снова и снова репетировала ответы на все эти вопросы. В них нет ничего нового, но я все еще чувствую на себе пристальный взгляд Сильвио.

Я действительно не хочу делать ничего такого, что могло бы рассердить его, во всяком случае, после недавних событий. Вчера он чуть не убил меня, когда я выступала под куполом цирка. По какой-то причине он уже не так сильно защищает меня, как раньше. Даже, скорее, наоборот. Внезапно возникает чувство, теперь он отчаянно желает моей смерти.

Поэтому я отвечаю на вопросы именно теми словами, которые подготовила заранее. У меня получается сдерживаться, не кричать на них, не рассказывать им о своих чувствах. Для меня это великая мука — сидеть здесь, механически общаться с журналистами после того, что он только что рассказал мне о близнецах.

Все, чего я сейчас хочу, это вернуться в барак, и выяснить, правда ли это. Возможно, Сильвио солгал мне. Не исключено, что он намеренно хотел меня расстроить.

Мне нужна Амина. Ее присутствие всегда дарит уверенность и спокойствие. Неужели мне еще долго придется сидеть здесь?

Затем звучит новый вопрос: такого я еще никогда не слышала.

— Вы когда-нибудь хотели, чтобы все было по-другому?

Что-то в голосе спрашивающего заставляет меня поднять голову. Я не вижу этого человека.

Прожекторы, свет которых направлен на меня, слепят глаза, и несмотря на то что журналисты совсем рядом, всего в нескольких шагах, кажется, будто они находятся в темноте.

Я напрягаю зрение, пытаясь разглядеть хоть кого-нибудь. Я в первый раз смотрю на присутствующих и поэтому не могу определить, кто из них задал последний вопрос.

Этот голос: негромкий и как будто виноватый. Я уже слышала его раньше.

— Можете повторить свой вопрос, пожалуйста? — спрашиваю я. Поднимается какая-то фигура в центре комнаты. Прожектор послушно перемещается на него.

Это он. Тот самый мальчишка, что был в цирке вчера вечером. Почему он снова здесь?

— Вы когда-нибудь хотели, чтобы все было по-другому?

Я смотрю в его глаза, которые умоляют меня сказать правду.

В комнате становится тихо. Все ждут моего ответа.

Я поворачиваюсь к Сильвио и смотрю на него. Он качает головой. Нельзя действовать без его одобрения. С другой стороны, он и так уже недоволен мною, может ли все стать еще хуже?

Я оглядываюсь на мальчика, снова задаюсь вопросом о том, что он здесь делает, и наклоняюсь вперед, словно нас связывает незримая нить, которая притягивает меня к нему. Я делаю глубокий вдох.

— Да, — отвечаю я ему. Сначала я шепчу, но потом вспоминаю Астрид и Луну. Они, должно быть, мертвы. Сильвио никогда не лжет о таких вещах. Ему это не нужно. Я знаю, что они на самом деле мертвы. Ярость наполняет меня. Она кипит внутри, ее невозможно сдержать.

Я встаю и говорю громко и ясно. Мой голос разносится по всей комнате, когда я смотрю на него.

— Да, я хочу, чтобы все было бы по-другому.

В течение нескольких секунд мне кажется, будто там никого нет, кроме нас двоих, будто комната, цирк и все остальное куда-то исчезло. Прошлым вечером так же было на арене. Будто весь мир — просто фон, очертания, а она — единственная реальная вещь, восхитительный радужный свет в мире силуэтов.

Заклинание внезапно рушится, когда Сабатини, маниакально улыбаясь, выходит на середину сцены.

— Хорошо, спасибо всем. На сегодня все. Я уверен, вы согласитесь, что это было здорово. На выходе, пожалуйста, возьмите специальный пропуск для прессы на субботний вечер, на Шоу Призраков, приуроченное к Хеллоуину! Всем спасибо!

Два охранника вытаскивают ее из комнаты. Сабатини холодно смотрит на меня, затем поворачивается на каблуках и бросается вслед за ними.

Все собирают свои вещи и начинают расходиться. Большинство из них даже не говорят о том, что сказала Хошико. Обсуждают лишь номер с акулами. Две смерти сразу — вот о чем сообщат газеты. По всей видимости, журналисты более чем довольны событиями этого вечера.

Полагаю, мне следует дождаться Сабатини, который выведет меня отсюда, но сегодня вечером я не могу даже думать о новой встрече с ним. Мне хотелось увидеть Хошико, узнать, все ли с ней в порядке.

Теперь комната пуста, в ней лишь я и Стэнли, который невозмутимо стоит сзади. Я бы охотно поговорил с ним об этом. Однако смысла в этом нет — он никогда не разговаривает со мной, как бы я ни старался пообщаться. Он настоящий профессионал и строго выполняет свои обязанности.

Я снова опускаюсь в кресло. Она узнала меня, я в этом уверен.

Неожиданно раздается вежливое покашливание. Я так глубоко погрузился в свои мысли, что вздрогнул. Я поднимаю голову и вижу уборщика, ожидающего, когда мы уйдем.

— Извините, — говорю я ему. — Мы сейчас уходим.

Я смотрю на него. Старая, сморщенная, оливкового оттенка кожа, хрупкое истощенное тело. Здесь никого нет. Только я, он и Стэнли.

— К вам здесь хорошо относятся? — спрашиваю я его. Что за глупый вопрос. Посмотрите на этого беднягу: конечно же нет.

Он поспешно оглядывается. Его голос, когда он говорит, звучит слабо и хрипло.

— Да, — отвечает он таким же монотонным голосом, каким отвечала на вопросы прессы Хошико. — Ко мне относятся очень хорошо. Я очень счастлив.

Он не смотрит на меня; его глаза опущены.

Я осторожно прикасаюсь к его плечу. Он вздрагивает и делает шаг назад, будто я причинил ему боль.

— Простите, — говорю я ему.

Он поднимает голову, и его влажные глаза на секунду встречаются с моими. Я не могу понять, что в них отражается: не ненависть и не страх. Скорее всего, это печаль.

На пару секунд повисает тишина. Затем он внезапно поворачивается.

— Я приду позже! — хрипит он. Для того, кто выглядит не очень хорошо, он двигается довольно проворно. Я остаюсь на месте, и неожиданно вспоминаю слова Прии. Обращайтесь к своей голове и своему сердцу, и вы не ошибетесь.

Что, если мои сердце и разум не приходят к согласию? Мое сердце кричит мне, что это неправильно. Этот Цирк, этот мир — они неправильные. Мое сердце велит мне идти за ней.

Мой разум подсказывает мне не делать глупостей. Это не какая-то глупая сказочная история, это мир, в котором мы живем. Так он устроен, так обстоят в нем дела. Какой смысл желать в жизни чего-то другого? Я всего лишь мальчик, обычный мальчик, вот и все. Посмотрите на мою семью, на мою жизнь, на меня. Я один из счастливчиков. Я нахожусь на правой стороне глубокой, непреодолимой пропасти, которая разделяет наши миры. Я не могу это изменить, даже если захочу.

Я смотрю на Стэнли, бесстрастного, невозмутимого, как всегда. Как поступить, чтобы заставить его проявить какие-то чувства? Чтобы он рассказал мне, что он на самом деле думает? Я тяжело вздыхаю.

— Пойдем, — говорю я. — Пойдем отсюда. Едем домой.

Я знаю, что зашла слишком далеко, поняла это еще до того, как Сильвио вытащил меня из комнаты. Как только мы оказались вдали от глаз зрителей, он прижал меня к стене и схватил за горло.

— В какие игры ты играешь, девочка? Ты отклонилась от сценария… твой ответ был провокационным! — Его глаза всего в считаных миллиметрах от меня, они пылают яростью. — Ты забыла, с кем разговариваешь? Ты знаешь, что ты могла наделать?

Что он имеет в виду? С кем я разговаривала? Он что, имеет в виду того мальчишку? Вчера вечером тот был в ложе для особо важных персон. Кто он такой?

— Я просто сказала правду, — отвечаю я. — Ты ведь тоже Отброс, Сильвио, ты должен чувствовать то же самое!

Он отпускает мое горло и толкает так сильно, что я падаю на пол.

— Как ты смеешь сравнивать себя со мной? Я не просто Отброс! Не такой, как все остальные! Чистые меня ценят.

Я смотрю на него. Боже, он действительно в это верит.

Меня душит смех, я ничего не могу с этим поделать:

— Ты для них просто еще одно цирковое животное, Сильвио, неужели ты не понимаешь? Они убьют тебя, как и всех остальных, когда высосут из тебя все соки.

— Нет! — Он больно ударяет меня, раз за разом, продолжая говорить. — Ты не права! Я не похож на всех вас!

Мои бедные чувствительные синяки беспомощно протестуют против новых ударов. Мне нужно держать язык за зубами, но, как всегда, не удается следовать этой разумной мысли.

— Сильвио, — с усмешкой говорю я. — Они никогда не примут тебя за своего.

Он поднимает меня на ноги, а затем швыряет к стене. Я больно ударяюсь затылком.

— Как ты смеешь! Я уже выжал из тебя все, что только возможно, девчонка! Ты не настолько ценный трофей, чтобы я не мог отправить тебя на казнь и стереть с лица земли прямо сейчас!

Я смотрю на него и чувствую, что моя голова все еще кружится. Я смеюсь. Смеюсь ему прямо в лицо.

— Если это самое лучшее, что ты можешь сделать, — говорю я, встречаясь с ним взглядом, — то сделай это!

Мы на мгновение застываем на месте, глядя друг другу прямо в глаза. Затем он отворачивается.

— К счастью для тебя, мне нужно срочно продумать грядущее шоу, иначе я сделал бы это прямо сейчас. Но я не забуду этого, Хошико. Скоро я с тобой разберусь, обещаю!

Он снова хватает меня за плечи, толкает на пол и уходит.

Моя напускная храбрость исчезает так же быстро, как и пришла. Что я наделала? Нельзя так дерзко говорить с Сильвио, и думать, что это сойдет мне с рук. Он точно решил убить меня.

Что я скажу Грете и Амине?

Когда мы выходим, я слышу громкие голоса в коридоре: голос Сабатини и другой. Я думаю, что это она.

— Подожди меня. Не пройдет и секунды, — говорю я Стэнли и двигаюсь на звук голосов. Дверь приоткрыта, и я заглядываю в нее.

Это она.

Она лежит на полу, глядя снизу вверх на Сабатини, который стоит над ней.

— Скоро я с тобой разберусь, обещаю! — рычит он, а затем разворачивается и выходит в другую дверь.

Она остается лежать на полу, свернувшись калачиком. Лицо бледное, с красными пятнами на щеках. Видно, что она испугана. Я не виню ее, я сам был бы напуган.

Стэнли бесстрастно стоит позади меня. Боже, как же раздражает! Ненавижу, что этот молчаливый свидетель, который не отходит от меня ни на шаг, прицепился ко мне, словно липучка.

Я быстро вхожу и закрываю за собой дверь. Она поднимает голову и удивленно смотрит на меня.

— Ты в порядке? Твои руки, я видел на них бинты, — говорю я. — Я хотел узнать, как твои дела. Давай я тебе помогу.

Она вскакивает на ноги и разглаживает свое зеленое платье.

— Со мной все в порядке, — резко отвечает она и смотрит мне в глаза. — Что ты здесь делаешь? Кто ты?

— Я помог тебе вчера, во время выступления, и я видел тебя снова сейчас, там. Ты ответила на мой вопрос. Я хотел удостовериться, что с тобой все в порядке…

— В порядке? Нет, не в порядке. Я чуть не умерла во время шоу. Надеюсь, тебе понравилось мое выступление?

Она очень сердита. Как будто ненавидит меня. Точно, она меня ненавидит.

— Мне это не понравилось, — быстро возражаю я. — Вот что я хотел тебе рассказать.

— Бедный малыш, неужели тебя напугали большие львы? — Ее тон глубоко меня уязвляет. — Сегодня вечером погибли два человека, ты знаешь об этом?

Я опускаю голову, но чувствую, что она смотрит на меня.

— О Боже! Ты знал. Ты был там, верно? Ты был там, когда они умирали! Наслаждался этим зрелищем, не так ли? Для тебя это просто развлечение, верно?

— Нет. Я ненавижу такое. Я бы ни за что не пришел в цирк, если бы знал. Я здесь ради моего домашнего задания.

Смысл сказанных слов доходит до меня слишком поздно. Зачем я это сказал? Все, что я делаю, похоже, все больше и больше углубляет пропасть между нами.

— Домашнего задания? Что ж, теперь все понятно! За этот разговор ты получишь самый высокий балл? Я рада, что оказалась полезной!

— Нет. Я хотел посмотреть, действительно ли здесь все так, как кажется. Прости. Здесь ужасно, теперь я знаю это.

— Но почему ты говоришь мне это?

Я стою молча. Знаю, вид у меня сейчас глупый. Это была действительно плохая идея.

— Послушай, — говорит она. — Я не знаю, кто ты, и я не знаю, зачем ты пришел, но тебе нужно уйти. Прямо сейчас. Немедленно.

Я разворачиваюсь, чтобы выйти, но что-то заставляет меня оглянуться. Я должен узнать, в чем моя вина.

— Ты должна помнить меня, — говорю я. — Сегодня, когда я задал тебе вопрос, ты же узнала меня, я уверен, что ты узнала меня.

— Нет! — она как будто выплевывает это короткое слово. — Я тебя не помню! Для меня все Чистые на одно лицо. Вы все одинаковые! А теперь убирайся отсюда, не то я закричу.

— Извини, — бормочу я, проклиная себя за то, что не нашел правильных слов.

Я отворачиваюсь. Стэнли ждет меня в дверях. Я двигаюсь к нему, когда она снова говорит:

— Постой. Я хочу тебе кое-что сказать.

Он как какой-нибудь сумасшедший поклонник, появляется везде, куда бы я ни пошла. Он был на арене, он был на пресс-конференции, и вот теперь оказался здесь, в коридоре. Каждый раз, когда он смотрит на меня пронзительными карими глазами, кажется, будто ему действительно небезразличны мои чувства.

Это меня ужасно злит. По крайней мере, с большинством Чистых ты знаешь, как себя вести. Ты знаешь, что они тебя ненавидят, знаешь, что они желают твоей смерти. Даже такие, как та глупая женщина на пресс-конференции, которая якобы восхищается тобой, потому что ты из Цирка, даже они не видят в тебе человека. На самом деле они не способны разглядеть то, что спрятано в глубине.

Но этот мальчик вчера вечером помог мне вернуться на канат, он спас мне жизнь. Поверь мне, сказал он. И вот сегодня: вы когда-нибудь хотели, чтобы все было по-другому?

Какой смешной вопрос. Как он посмел приехать сюда и притвориться, что я ему небезразлична?

— Подожди, — говорю я, он поворачивается и с надеждой смотрит мне в глаза. — Ты не можешь приходить сюда и задавать такие вопросы. Это нечестно.

— Прости, — снова повторяет он. — Теперь я знаю, — он вздыхает, и его губы дрожат. — Сам не понимаю, что я здесь делаю.

Он выглядит таким удрученным, таким подавленным. Я чувствую, что мое сердце непроизвольно вздрагивает. У меня почему-то возникает смехотворное желание успокоить его. Как будто он тот, кого обидели, тот, чья жизнь в опасности.

Что, черт возьми, со мной не так?

— Есть ли что-то такое, что я могу сделать для тебя? — спрашивает он. — Чем-то помочь тебе?

Его голос звучит так заботливо, так почтительно. Это снова приводит меня в ярость.

— Да, — отвечаю я ему. — Можешь. Оставь меня в покое! Оставь этот цирк, вернись в свой безопасный маленький уголок в своем безопасном маленьком мирке и больше никогда не подходи ко мне.

На пороге появляется его охранник, и поэтому я разворачиваюсь и убегаю через другой выход. Я оглядываюсь, когда оказываюсь в конце коридора, и вижу, что он все еще стоит там, устремив взгляд мне вслед с тем же растерянным выражением на лице.

Когда мы возвращаемся домой, мать, отец и Фрэнсис уже в постелях, дом погружен во тьму.

Я даже не переодеваюсь, просто жду в своей комнате, пока Стэнли отпускает другого охранника и переустанавливает сигнализацию.

После спускаюсь вниз, чтобы отыскать Прию. Единственный свет исходит из кухни, она должна быть там.

Когда я вхожу, то вижу какого-то другого человека, который моет посуду. Это мужчина, на нем наша домашняя униформа. Он бросает на меня короткий взгляд и тут же опускает глаза.

— Привет, — говорю я. — Кто вы? Где Прия?

— Извините, сэр, мне приказано не обсуждать это с вами.

— Что вы имеете в виду? Кто сказал, что вы не можете обсуждать это со мной?

Он продолжает энергично мыть, скоблить и вытирать кастрюли со сковородками.

— Извините, сэр, мне не разрешают обсуждать это с вами.

Я подхожу ближе и встаю между ним и раковиной, но он все равно не смотрит на меня, стоит, опустив глаза.

— Где Прия? — спрашиваю я. — Почему вы не можете ответить мне? Скажите, куда она ушла, пожалуйста!

— Извините, сэр, мне не разрешено обсуждать это с вами, — снова повторяет он, его голос испуганно дрожит.

Где же она? Что мне делать? Приходится вернуться наверх.

Я останавливаюсь возле комнаты родителей и распахиваю дверь. В спальне темно, но я могу разглядеть в постели их спящие тела. Я включаю свет, и они оба садятся, моргая от яркого света. Мать испуганно ахает, прижимая к себе одеяло, а отец инстинктивно хватает с тумбочки пистолет и направляет его на меня. Как только он понимает, что это всего лишь его сын, а не какой-то злобный Отброс-похититель, то бросает его на кровать.

— Бенедикт! Что ты, черт возьми, делаешь?

— Где Прия? — требовательно спрашиваю я.

— Как ты смеешь? — голос матери звенит возмущением. — Как ты смеешь заходить сюда посреди ночи и задавать такие дерзкие вопросы?

— Я сказал, где Прия?

Она тянется за очками и, надев их, смотрит на меня.

— Почему местонахождение какой-то грязной служанки, Отброса, беспокоит тебя, Бенедикт?

— Где она?

— Она ушла и больше не вернется, — твердо говорит отец.

— Зачем? Почему она ушла?

Мать тяжело вздыхает.

— Ты действительно думаешь, что мы не знаем, что происходит под нашей собственной крышей, Бенедикт? Думаешь, мы такие наивные? Мы в курсе твоих полночных посиделок с этой женщиной. Поэтому в нашем доме ее больше не будет.

У меня пересохло во рту. Я удивленно смотрю на нее.

— О чем ты думал, когда общался с ней так, будто она равная тебе, будто имеет какую-то ценность?

— Она была ценной, — говорю я. — И остается. Да, она важна для меня.

Мать усмехается.

— Да, верно, — говорит она. — Была.

Кажется, меня сейчас снова стошнит. Что они с ней сделали?

— Бенедикт, — улыбается она. — У нас есть глаза и уши повсюду. Кстати говоря, какой интересный вопрос ты задал маленькой канатоходке, девчонке-Отбросу сегодня вечером. «Вы когда-нибудь хотели, чтобы все было по-другому»? — смеется она. — Ты не знаешь, где ты родился!

— Я предупреждал тебя, — говорит ей отец. — Я говорил тебе, что позволить им поехать в цирк — плохая идея. Это мероприятие внушило ему ложные представления.

— Теперь нет никакого смысла в обвинениях, Роджер. Послушай, Бенедикт, Прия ушла от нас, и это все, что тебе нужно знать. Никакого цирка больше не будет. Тебе придется найти что-нибудь другое для домашнего задания. А сейчас я предлагаю всем отправиться спать.

Она положила очки на стол и улеглась.

— Выключи на обратном пути свет, хорошо?

Когда я возвращаюсь в барак, все уже знают о том, что произошло с близнецами. В комнате висит тяжелое молчание, циркачи собрались в круг. Амина обнимает меня.

— Мы ждали тебя, — говорит она. — Близняшек больше нет.

— Знаю, — отвечаю я. — Мне сказал Сильвио. Что случилось?

Она смотрит на Грету с куклой в руках и других детей, которые грустно сидят рядом с ней.

— Акулы. По-видимому, у них не было шанса на спасение.

Я присаживаюсь в круг рядом с Гретой. Эммануил подходит к двери, чтобы убедиться, что все в порядке. Он мрачно кивает. Амина уходит в лазарет и возвращается со свечой и спичками. Когда я только попала в цирк, у нас было пять свечей, не знаю, как Амина раздобыла их. Похоже, она может просто приобретать такие вещи. Мы зажигаем их каждый раз, когда кто-то умирает, и они постепенно тают. Сейчас остался только один маленький огарок. Амина зажигает его и ставит в центре комнаты. Пламя свечи отбрасывает жутковатый свет на круг торжественных лиц. Она садится рядом, и мы все беремся за руки, образуя одну большую живую цепь.

Сегодня здесь много незнакомых лиц: это новые Отбросы, только что определенные в труппу. Теперь они — часть нас, часть нашего сообщества. Их глаза остаются в тени, лица бледны. Если у них и были когда-то иллюзии относительно этого места, то теперь они растворились. Вот такое крещение огнем.

Мы довольно долго сидим молча, объединенные общим горем.

Траурная церемония формировалась долгие годы. Она не носит религиозного характера, хотя некоторые все еще цепляются за свое наследие: иудейские, исламские, индуистские, христианские корни. Они верят, желая обрести надежду. Я восхищаюсь ими, иногда даже завидую. Другие — таких большинство — не могут и не желают верить в Бога, который отвернулся от нашего мира. Это не значит, что наша церемония не важна. Прощаясь, вспоминая и отдавая дань жизни, которая была слишком рано украдена, мы становимся человечнее, остро ощущая каждую смерть.

Нам никогда не становится легче, да это и невозможно. Мы никогда не станем равнодушными и не позволим им отнять нашу человечность, хотя сами Чистые давно утратили ее. Они пытаются низвести нас до уровня животных, но им это никогда не удастся. Никогда. Астрид и Луна, возможно, были для них никчемными созданиями, но для нас их жизни важны так же, как жизнь каждого существа в этом холодном и жестоком мире.

Тишину нарушает первая нота песни, которую мы все тотчас подхватываем. Это мрачная, бесхитростная панихида, излияние нашего горя.

С последним аккордом начинает говорить Эммануил, его низкий звучный голос заполняет комнату.

— Братья и сестры, сегодня мы вспоминаем Астрид и Луну. Они жили вместе и погибли вместе.

Прервавшись, он продолжает, но его тон уже больше не ласков, он пронзителен и полон гнева.

— Их постигла ужасная смерть. Жестокая смерть. Астрид, Луна, покойтесь в мире. Мы скорбим о вас и готовы наполнить смыслом ваши жизни и вашу гибель. Мы никогда не сдадимся. Мы будем сильными.

Он оглядывает комнату и начинает произносить слова, объединяющие нас.

— Мы преодолеем.

Повторяя его слова хором, сначала нестройно, а затем все дружнее и дружнее, наши голоса сливаются в один:

Мы преодолеем.

Мы преодолеем.

Мы преодолеем.

Я не сплю всю ночь. Я просто сижу у окна, смотрю на цирк далеко внизу.

Каждый раз, когда закрываю глаза, то снова вижу близнецов в воде, вижу, как первая девушка поддерживает сестру, как вдыхает в нее жизнь, как вода становится ужасающе красной.

И я вижу Хошико снова и снова. Вспоминаю, как он посмотрела на меня и сказала: «Да. Я хочу, чтобы все было по-другому», а затем в коридоре, так холодно и сердито бросила: «Оставь меня в покое… больше никогда не приходи сюда».

Я пытаюсь выкинуть из головы ее, цирк и события последних дней, но никак не выходит. Похоже, что это место околдовало меня.

Но как мои родители узнали о наших разговорах с Прией, когда остальная часть дома спала? И где она сейчас? Что они с ней сделали?

Я помню тень, мелькнувшую ночью в холле. Неужели это был кто-то из родителей? Мать или отец? Нет, это не в их стиле, они не опустятся до подглядывания. И если бы они нас увидели, то разобрались бы с нами прямо там, без промедления.

И вдруг мне все становится ясно. Я не знаю, почему так долго не понимал этого. Я точно знаю, кто предал Прию и меня: Фрэнсис. Мать говорила, что он должен был поговорить с ней, наверняка, именно тогда он и выдал меня.

Я думаю о тех несчастных близнецах в резервуаре с акулами. Одна из девушек погибла, пытаясь спасти другую. А мой брат-близнец? Я ненавижу его. Он никогда не стал бы рисковать своей жизнью ради меня. Да и я тоже не стану его спасать, во всяком случае, не теперь. Мне было бы все равно, если бы он умер. Я бы хотел, чтобы его не стало, не стало их всех.

На следующее утро перед завтраком Амина снимает повязки с моих рук.

— Если честно, я бы не сказала, что твои руки выглядят великолепно. Я сказала Сильвио, что сегодня тебе нельзя репетировать, если он хочет, чтобы ты непременно выступила завтра.

— Только не говори мне, что он согласился, — я смотрю на нее. Она кусает губы, как всегда, когда что-то недоговаривает. Что-то случилось. — Чего он хочет?

Она вздрагивает и виновато улыбается мне.

— Он поставил тебя на выбраковку.

Я недоверчиво смотрю на нее.

— Нет, Амина, я не смогу.

— Прости, я не смогла переубедить его. Он был настойчив.

Он специально поступил так. Он наказывает меня за вчерашние слова.

За все годы моей жизни в цирке мне каким-то чудом удавалось избежать участия в отборе новых артистов. До сих пор удавалось.

— Я не смогу. Как мне избежать этого, Амина?

— Никак. Ты должна согласиться, Хоши.

Я бросаю взгляд на Грету, устроившуюся на краю кровати. Она внимательно смотрит на меня, ее огромные глаза широко раскрыты. Она не сводит с меня взгляда. Ее кукла, Люси, рядом с ней, как всегда. Где бы она хотела оказаться? — думаю я. Здесь, в этом сущем аду, или там, умирая от голода в трущобах?

Не слишком богатый выбор, с какой стороны не взгляни, но там она могла быть с матерью, со своей семьей, даже если бы им пришлось прожить вместе всего несколько лет. По крайней мере, ей не нужно было бы начинать карьеру в месте, где каждая ночь проходит в ожидании смерти.

— Тогда я их всех завалю, — отвечаю я. — Отбракую. Если я скажу, что они нам не подходят, им придется вернуться обратно, откуда их взяли, верно?

Амина качает головой.

— Все не так просто. Они совсем не глупые, Хошико, далеко не глупые.

Почему она всегда права во всем?

Амина внимательно смотрит на меня.

— Не делай глупостей. Только не сейчас, пожалуйста, прошу тебя.

Я смотрю ей в глаза.

— По-твоему, я должна обрекать на гибель маленьких детей, так, что ли? Нет, ни за что.

— Будь благоразумна. В любом случае ты не спасешь их от смерти. Если ты откажешься исполнять приказания, они заставят кого-то другого, и бог знает, что они сделают с тобой. Хоши, тебе нельзя упрямиться, пойми это.

Я смотрю себе под ноги. Что она хочет услышать от меня?

— Обещай мне, — говорит Амина. — Обещай, что будешь благоразумной.

Грета присоединяется к ее просьбам.

— Пожалуйста, Хоши. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

Я обожаю их обеих.

— Уговорили, — ворчу я. — Буду себя вести хорошо, обещаю вам.

Я не могу скрестить пальцы. Мои руки слишком болят, да и сделать это незаметно мне не удастся. Вместо этого я засовываю ноги под кровать и скрещиваю пальцы на ногах. Обещания не считаются, если ты скрещиваешь пальцы.

На следующее утро, как только мы садимся в машину, чтобы отправиться в школу, я сердито спрашиваю Фрэнсиса:

— Почему ты сказал им?

Его глаза округляются от насмешливого удивления.

— Сказал им что? О чем ты?

— Обо мне и Прие.

Его лицо растягивается в глупой, самодовольной ухмылке. Он безмерно доволен.

— Бен, она всего лишь старая служанка. Отброс. Разве стоит так из-за нее заводиться?

— Почему? — спрашиваю я снова. — Что ты получил от этого?

Мой брат пожимает плечами.

— Мне она не нравилась, вот почему. Я же не слепой. Я и раньше замечал, как она исподтишка насмехалась над нами. Я помню ее кривые усмешки. Она никогда не стеснялась с презрением смотреть на меня.

— Это потому, что ты относился к ней как к грязи!

— Она и была грязной. Она разносила грязь по всему дому. Я рад, что она ушла.

Я даже не могу смотреть на него. Какой же он подлый. Мерзкий маленький хорек.

Время тянется очень медленно. Я сижу в машине, делая вид, что не замечаю Фрэнсиса, как и вчера.

Спокойно отдыхаю во время перемены, игнорируя Фрэнсиса, как и вчера. А вот я на уроке современной истории ненавижу учителя и игнорирую Фрэнсиса, как и вчера.

Роулинсон, как обычно, бубнит о неполноценности Отбросов. Я с отвращением смотрю на его нос картошкой и бусинки глаз за стеклами очков. На его сальные волосы, зачесанные так, чтобы скрыть блестящую лысину.

Думайте сами, сказала Прия.

Разум подсказывает мне, что невозможно, чтобы он в биологическом отношении превосходил ее. Хошико.

Я больше не могу этого выносить. Я чувствую, как паника сотрясает меня изнутри. Мне хочется что-то разбить.

Я оборачиваюсь и смотрю на Стэнли — он, как всегда, не сводит с меня глаз. Я осматриваю стены и всевидящие камеры наблюдения со сверкающим глазком объектива. Я чувствую, что задыхаюсь.

Дергаю рукой, и, конечно же, линза на ближайшей камере сразу расширяется, фокусируясь на резком движении.

Раздается звонок, возвещая о конце урока, и все встают из-за парт. Обед — моя любимая часть дня. Есть немного времени, чтобы побродить по школьному двору. В течение целого часа я могу быть свободен, если, конечно, не обращать внимание на охранников, выстроившихся вдоль забора и наблюдающих за каждым моим движением.

Но сегодня я не могу этого сделать, не могу притворяться, что меня не сопровождают постоянно. Это не похоже на защиту; мне кажется, это удушение свободой. Мне нужно скрыться.

Отодвигаю стул и направляюсь к двери, игнорируя Алекса и остальных. Я быстро иду по коридору, но уже слышу шаги Стэнли за спиной. Я оборачиваюсь и смотрю на него.

— Я пойду в туалет. Ты не возражаешь?

Стэнли кивает. Он не виноват, что ему приходится следить за мной. Я не думаю, что и ему нравится постоянно таскаться следом. Я пытаюсь изобразить улыбку.

— Извини, Стэнли. Сегодня мне все немного надоело. Я знаю, что это не твоя вина.

Он снова кивает.

— Все в порядке, сэр.

Я захожу в туалет. На самом деле мне не нужно, но, полагаю, теперь я должен побывать там. Внутри пусто, и я запираю за собой дверь кабинки.

Я вижу черные ботинки Стэнли, который ждет снаружи. Дверь между нами — максимальный уровень уединенности, который мне доступен. Это единственное место в школе, где за мной никто не наблюдает.

Я поднимаю голову. Над туалетом есть открытое окно. Слабое осеннее солнце рассеивает серое утро, и его лучи просачиваются в кабинку. Голубое небо манит меня.

Это маленькое окно, но я смог бы протиснуться в него, если бы захотел. Я смог бы отправиться в трущобы и поискать там Прию.

Впрочем, нет, это глупая и бессмысленная затея. Я сам давно убедил себя в том, что трущобы — это мрачное, опасное место, где мне вонзят в горло нож через несколько секунд после моего появления. Я мог бы пойти в цирк. Возможно, мне удалось бы найти Хошико, узнать, все ли с ней в порядке.

Стэнли за дверью тактично кашляет. Я смотрю на часы. Обеденный перерыв длится час, после чего у меня еще два часа работы в библиотеке. Уроков у меня сегодня больше нет. Водитель заедет за мной в три. Фрэнсис допоздна задержится в шахматном клубе. И если Стэнли промолчит, то никто не заметит, что я пару часов где-то отсутствовал.

Я открываю рюкзак, вырываю страницу из тетради по истории и торопливо пишу: «Извини. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Никому не сообщай. Вернусь назад к трем часам, клянусь». Я подчеркиваю последнее слово несколько раз и оставляю записку на полу, прежде чем встать ногами на унитаз. Рюкзак летит в окно, я вылезаю наружу сам и спрыгиваю вниз. С этого момента я в бегах.

После утренней переклички я выхожу на улицу со всеми остальными артистами и стою во дворе, наблюдая, как все расходятся по своим делам. Я чувствую сильное давление в груди. Никакой выбраковки. Ни за что. Только не я.

Я оглядываюсь по сторонам и смотрю на высокие металлические стены, которые отделяют нас от внешнего мира. Может быть, они являются серьезным препятствием для большинства людей, но они никогда не стали бы преградой для меня, пожелай я действительно сбежать отсюда. Я смогла бы перемахнуть через них за считаные секунды, спуститься на землю с другой стороны и скрыться прежде, чем сработает сигнализация.

В течение нескольких мгновений я на самом деле обдумываю побег: представляю, как бегу в город и скрываюсь в трущобах. Я могла бы пуститься в бега, затаиться, а после начать искать мою семью. Почему нет?

Потому что я знаю, что никогда этого не сделаю. Начнем с того, что стены находятся под напряжением — я бы сгорела заживо, только коснувшись их. Но даже не будь напряжения, меня бы поймали и убили прямо на улице, напичкав пулями. Сильвио, вероятно, выставил бы мое тело на какое-то время на всеобщее обозрение в назидание другим — мол, вот что будет, если перестанете подчиняться. Амина и Грета смотрели бы на меня. И я разлагалась бы у них на глазах.

Делаю несколько глубоких вдохов. Мне нужно успокоиться. Возможно, все будет в порядке. Возможно, никто из детей не будет достаточно хорош для распределения в цирк.

Позади меня слышится глухой звук чьих-то властных шагов. Ко мне приближается охранник с электрошокером наготове. Взгляд у него хмурый и недобрый. Я стою у всех на виду и слишком долго ничего не делаю.

Как только мои ноги касаются земли, я быстро бросаюсь влево, низко пригибаясь под линией живой изгороди. Я вижу манящие школьные ворота. Конечно, они заперты, но они наверняка скоро откроются. Обед — это время, когда автобусы развозят всех по домам.

Я остаюсь на прежнем месте и замечаю на остановке целую кучу первоклассников. Они, должно быть, ждут автобус. Вдруг в маленьком окне появляется беспокойное лицо Стэнли, значит, он обнаружил, что я куда-то делся. Он тут же исчезает. Неужели он сообщит об этом родителям? Нет, из-за этого он потеряет работу. Я чувствую себя немного виноватым. Но не достаточно, чтобы вернуться назад. Если он будет молчать, а я вернусь вовремя, то все будет хорошо.

Автобус, наконец, подъезжает к остановке, и девочки младших классов толпой забираются в него. Через пару минут автобус уже покидает школу. Когда он проезжает мимо, я отбегаю от изгороди и прячусь за ним. Он движется медленно, и я могу идти следом быстрым шагом. Я держусь центра, почти прижимаясь к боковой поверхности, чтобы водитель не увидел меня в зеркале заднего вида. Кроме того, я останусь незамеченным, если кто-нибудь выглянет из заднего окна.

Это просто. Большие ворота открываются, когда водитель протягивает свой ключ-пропуск на посту охраны. Я двигаюсь вперед рядом с автобусом, выезжающим из ворот.

Когда машина набирает скорость, я отпрыгиваю от нее за столб ограды. Затем оглядываюсь — за мной никого нет, никто меня не видел. Я свободен.

Чувствую себя по-настоящему уязвимым, оказавшись вне школы в середине дня. В первый раз в жизни я остался в одиночестве. Я всегда был в безопасности: охранник, учитель, мои родители. Я не совсем вписываюсь в окружающую обстановку: школьную форму знают все. Наша школа — самая дорогая в стране. Это почти то же самое, что нести флаг, кричащий о моем статусе: «Ученик элитной школы — прогульщик», или, может, того хуже: «Плохо охраняемый человек со статусом высокой защиты». Снимаю галстук с блейзером и кидаю их в рюкзак.

Я улыбаюсь, глядя на осенние листья на ветру, которые, сбиваясь в этакие банды мятежников, ложатся на идеально ровные лужайки дерзкими ярко-золотыми и багряными кучками. Бьюсь об заклад, это сводит с ума тех, кому приходится подметать их каждый день: тщетные попытки укротить неуправляемых бунтарей.

Найти путь к цирку несложно. Он виден издалека, с расстояния нескольких миль — яркое пятно среди холодных серых небоскребов.

Десятки шатров, соединенных воздушными туннелями и переходами, окружают огромную главную арену, которую я посетил в вечер знакомства с цирком. Все крыши богато украшены всевозможными расписными металлическими завитушками с драгоценными камнями. Красные, золотые и серебряные постройки похожи на гигантские соблазнительные сладости. Крыша арены — самая красивая из всех — ярко-бирюзовая с темно-фиолетовым, сверкающая золотом на солнце. Она напоминает мне сари Прии, и по коже пробегают мурашки. Надеюсь, с ней все в порядке. Я просто не переживу, если из-за меня с ней что-то случилось. Солнечный свет ложится на блестящие поверхности крыши и как будто подмигивает мне.

Я чувствую, как мое сердце замирает, просто потому, что я стою здесь, рассматривая шатры цирка. Меня раздражает, что это сооружение настолько впечатляет. Это плохое, злое место.

Я бросаю взгляд на остальную часть города. Все небоскребы, все башни меркнут по сравнению с цирком. Есть только одна вещь, способная затмить его величие: я вижу ее каждый день и поэтому перестал замечать, насколько впечатляюще она выглядит, но сегодня я смотрю на нее снова. В центре города она вознеслась в небо настолько высоко, что ее падающая вниз тень покрывает весь цирк. Это величественный монумент Дома Правительства, мой будущий дом, если мать станет новым лидером. Золотая статуя, сияющая широкой улыбкой, на телах извивающихся, кричащих Отбросов.

Я снова вздрагиваю.

Скрываясь в тени, я сбегаю вниз по склону холма. Сейчас стоит тишина. Все Чистые дети в школе, а их родители на работе в офисах или обедают в винных барах и ресторанах города. Отбросы, не занятые на работах, заперты в трущобах.

Я прохожу мимо огромной каменоломни и на мгновение останавливаюсь. Внизу сотни Отбросов добывают минералы. Скованные в лодыжках цепями, они работают группами по четыре человека. Я слышу звон лопат. Там есть и несколько Чистых: охранники с электрошокерами. Они держат их наготове на тот случай, если возникнут проблемы.

Я отворачиваюсь, бегу дальше и беспрепятственно добираюсь до ворот. Они закрыты. Перед ними стоят два вооруженных охранника.

Черт, как же мне попасть внутрь?

Оглядываюсь и замечаю синее свечение мигалок полицейской машины. За ней сразу следует другая, а потом еще одна. Процессию замыкают три мотоцикла. Но это еще не все. В этой кавалькаде я замечаю хорошо знакомый мне гладкий черный «Мерседес» с правительственной эмблемой на серебряном щитке.

Это машина моей матери. Как же я мог забыть? Вчера она сказала, что ей придется вернуться в цирк. Кортеж кажется вычурным даже для нее. Именно такой сопровождал и нас. В нем около десятка автомобилей и мотоциклов, окружающих лимузин с правительственным символом, на открытых грузовиках стоят снайперы, нацелившие во все стороны свои винтовки. Я быстро отскакиваю в сторону и наблюдаю за тем, как процессия въезжает в ворота. Мне ничего не видно сквозь затемненные окна, но это точно машина мамы. Я знаю ее номерную табличку — «ЧИСТЫЙ № 1».

Как только автомобиль проезжает, ворота с лязгом захлопываются.

Я оглядываю себя, чтобы оценить внешний вид. Даже без галстука и блейзера я похож на школьника. Мне ни за что не попасть внутрь, особенно сегодня, со всеми этими мерами дополнительной безопасности.

И тут я понимаю, что нужно делать — я должен назвать свое имя, сказать, кто я такой, а вовсе не скрывать его.

Прежде чем я успеваю передумать, я направляюсь прямо к охранникам.

— Я — Бенедикт Бейнс, — уверенно заявляю я. — Моя мать велела мне встретиться с ней внутри.

Они недоуменно переглянулись.

— Нас не предупредили о вашем визите, — говорит один из них.

— Правильно, — добавляет другой. — Мы строго выполняем приказ не допускать тех, у кого нет разрешения на вход.

Как бы мать отреагировала, если бы ее кто-то не устроил? Я стараюсь передать ее чувство превосходства, ее высокомерие, ее холодность.

— Вы действительно меня допрашиваете? — задаю я вопрос. — Моей маме это не понравится. Она велела мне встретиться с ней внутри.

Они снова переглядываются.

Один из них вытаскивает из кармана телефон.

— Не стоит, — небрежно говорю я ему. — Если вы отнимете ее время, то потом пожалеете об этом.

Второй охранник кладет руку на телефон своего коллеги.

— Это точно он. Я видел его здесь вчера, — говорит он. — Это парень был здесь накануне вместе с Сильвио. Его показывали в новостях — посмотри.

Он передает охраннику свой телефон. Должно быть, хочет показать ему видеозаписи с арены.

После попытки похищения я больше не бывал ни в каких общественных местах. Родители решили, что будет лучше, если никто не узнает, как мы с Фрэнсисом выглядим. Прошлым вечером все было по-другому: мать решила появиться на публике всей семьей: есть много фотографий и видеозаписей, где мы сидим рядом с ней в этих дурацких креслах в отдельной ложе.

Тон первого охранника становится почтительным и нервным.

— Сэр, мне очень жаль. Не имел представления. Мы пытались защитить вашу мать. Вы понимаете, сэр?

Я холодно киваю.

— Просто откройте ворота.

— Конечно. Вас проводить куда-нибудь?

— Нет. Открывайте. Этого будет достаточно.

Он нажимает кнопку, и ворота послушно раздвигаются.

Я уверенно прохожу прямо во двор. Я снова вернулся в цирк.

Перед дверью комнаты отбраковки выстроился в очередь примерно десяток маленьких детей. Им всем лет пять — именно в этом возрасте и меня саму отобрали в цирковую труппу. Все как один испуганные и взволнованные, как и я когда-то.

Грязные и тощие мордашки сбились в кучку, движимые примитивным ошибочным инстинктом, который подсказывает им, что так будет безопаснее.

Я на секунду останавливаюсь, чтобы понаблюдать за ними. Первый в очереди мальчик мгновенно привлекает мое внимание. Хотя бы потому, что очень красив — голубые глаза и смуглая кожа. Он выше других и внешне крепче. Большинство детей выглядят так, будто вот-вот упадут без сил, этот же держится иначе.

Остальные молчат, опустив глаза. Девчушка в конце очереди совсем крошечная. Не похоже, что ей пять лет. Хотя многие дети Отбросов намного меньше, чем должны быть в их возрасте. Она плачет, и один из мальчиков строго говорит ей: «Тсс, тише!» Стоящая впереди девочка оборачивается и, заметив, что малышка плачет, обнимает ее своими тонкими ручками.

— Не будь таким противным! — одергивает она мальчика. — Ей же страшно!

Она что-то шепчет ей на ухо. Плачущая девочка хихикает и шепчет что-то в ответ.

Интересно, где я была бы сейчас, не пройди отбор? Кажется, минуло сто лет с тех пор, как я стояла здесь, прислонившись к той же стене.

Моя мама не раз предупреждала меня, чтобы я не увлекалась, не хвасталась, но я ее не слушала. Я была на седьмом небе от счастья, когда все эти Чистые в дорогих костюмах вновь и вновь возвращались ко мне, улыбались, заставляли делать все новые и новые трюки. Я из кожи вон лезла, чтобы понравиться им. Я старалась изо всех сил и тем самым подписала себе приговор.

После этого пришли люди, чтобы забрать меня. Я стою на площади, и воспоминания возвращаются ко мне. Они послали за мной трех охранников, которые даже не потрудились постучать в тонкую деревянную дверь нашей маленькой хижины. Они просто выбили ее и выволокли меня наружу.

Верзилы были огромными: тяжелые черные ботинки, длинные черные пальто, холодные лица. Помню, я кричала, умоляла их не забирать меня, цеплялась за ноги мамы. Мой младший брат был у нее на руках и тоже начал плакать.

— Заткни пасть своим чертовым детям, прежде чем я это сделаю! — рявкнул один из охранников, а затем ударил Мико по лицу пистолетом, и тот еще сильнее заплакал. На его щеке появился большой кровоподтек, глаза широко распахнулись, а маленькое личико стало красным от испуга.

Мама попыталась его успокоить, но он никак не унимался — был слишком напуган. Тогда мой отец встал на колени. Папа сказал мне, что я должна быть смелой. Должна быть большой девочкой и делать то, что сказали эти мужчины, иначе они сделают мне больно.

— Все будет в порядке, — сказал он. — Мы любим тебя. Не забывай об этом. Никогда не забывай.

Он продолжал повторять эти слова до тех пор, пока они не оторвали меня от него и не закинули в заднюю часть грузовика к другим детям. Это было последнее, что я услышала, когда они захлопнули двери.

Никогда не забывай.

Интересно, что он скажет сейчас, если узнает, что я забыла, что не могу вспомнить точно, как он выглядел. На кого я больше похожа — на него или на маму? Я не знаю. Я не могу разглядеть их лица на выцветших фотографиях, которые сохранились в моей памяти.

Он был прав насчет того, что они сделают мне больно. Они избивали меня снова и снова в первые дни, всякий раз, когда думали, что я плохо стараюсь. Раньше меня никогда так сильно не били.

Я знаю, почему они это делали: они пытались сломить нас. Обуздать нашу волю, превратить нас в покорных людей-машин. Однако у них ничего не вышло. Они заставили меня возненавидеть их, и я начала мечтать о мести.

Через какое-то время я отказывалась что-либо делать, даже не вставала с кровати и не ела. Тогда они пригрозили, что найдут мою семью и бросят их в трудовые лагеря. А возможно, они просто исчезнут, как это случается с Отбросами. Тогда я думала, что они, скорее всего, лгут, но все же решила, что надо полностью повиноваться им и изо всех сил стараться, на всякий случай.

Теперь я знаю, что это была правда. После того, как Амина получила травмы, Сильвио попытался заставить ее выступать, хотя та едва могла ходить. Я помню, как пришла в раздевалку и увидела, как подруга пытается переодеться в свой костюм. Ее ребра все еще были сломаны и не успели срастись, она вздрагивала от боли, когда натягивала на тело трико.

— Амина! — Я не могла поверить в то, что она делает. — Ты не можешь выйти на арену.

— У меня нет выбора. Он сказал мне, что я должна выступать.

— Ты не можешь. Это невозможно. Тебе нужно отказаться.

Она удивленно смотрит на меня.

— Отказаться? Ты правда думаешь, что это так просто, Хоши?

Затем вошел Сильвио, как обычно, не постучав в дверь, не обращая внимания на ее отчаянные попытки прикрыться. На его лице была гнусная, скользкая улыбка.

— Я послал маленького посетителя к твоим родителям, Амина. Ты будешь рада узнать, что они все еще живы, пока еще живы. Во всяком случае, у меня есть фотография для тебя. Про меня много что говорят, но никто не смеет сказать, что я не щедрый, — он наклонился и что-то сказал ей на ухо. Это был шепот, но я все равно разобрала его слова. — Если ты сегодня не вернешься на арену и не будешь участвовать в шоу, то они дорого заплатят за твою лень.

Прежде чем развернуться и уйти, он вытащил что-то из кармана и бросил к ее ногам. Какую-то бумажку.

Она подняла ее, и странный звук вырвался у нее из груди, будто внутри что-то лопнуло. Она прижала бумажку к груди и долго не двигалась.

В конце концов поднявшись на ноги, она продолжила одеваться. Я взяла бумажку — это была фотография.

Наши взгляды встретились.

— Мои мама и папа, — тихо сказала она.

Я посмотрела на фотографию. Мужчина и женщина в наручниках. За ними два вооруженных охранника, нацелившие пистолеты им в головы.

— Ты уверена, что это они? — спросила я. — Ведь прошло много времени.

— Конечно, уверена! Думаешь, я могла забыть лица своих родителей?

Я все еще не понимала, что происходит.

— Почему они в наручниках?

— Хошико, он угрожает мне. Если сегодня вечером я не выйду на арену, они убьют их!

— Почему? — удивилась я. — Они же ни в чем не виноваты.

— Чтобы наказать меня! — зарыдала она.

Амина изо всех сил старалась — вышла на арену, встала на канат, начала выступление.

Но из этого ничего не вышло. Она снова сорвалась, и все. Он не заставил ее продолжать выступление — Чистые не любят подобных сбоев. Им нравится видеть лишь красивую смерть.

Амина так никогда и не узнала, что случилось с ее родителями. Однажды она спросила Сильвио, но тот просто рассмеялся и сказал, что всегда держит свое слово. Амина больше не говорит о них. Она как-то раз сказала, что они мертвы и что лучше думать о них как о мертвых. Она утверждает, что живет только ради них, чтобы почтить их память.

Она сохранила эту фотографию. Думает, что я не знаю, но я это видела. Она достает ее ночью, когда думает, что никто не заметит. Печально, что она видит их такими: с пистолетами у затылка, но теперь она кажется мне сильнее, чем раньше. Амина каким-то образом превратила эту страшную фотографию в причину для того, чтобы жить дальше. Она сильная, моя Амина. Неунывающая. Она замечательная.

Двери открываются, рывком возвращая меня из прошлого в настоящее. На пороге появляется высокая охранница.

— Дети! — ее голос звучит холодно и властно. — По одному заходите в эти двери. Вы сейчас отправитесь в санитарный блок. Почувствовав на голове мелкие брызги, пожалуйста, не паникуйте и не создавайте ненужную толкотню.

Дети послушно выстроились у двери. Разбрызганная жидкость — гарантия дезинфекции. Значит, Чистые уже здесь.

Выбраковка начинается.

Днем в цирке все кажется другим. Здесь поразительно тихо, как в городе-призраке, где не осталось людей. Вдруг до меня доносится болтовня — это группа цирковых артистов прошла мимо.

Я быстро прячусь за одним из шатров и наблюдаю за ними. Я узнаю их. Это акробаты, те, которые выступали на арене в ночь открытия. Тогда они выглядели просто сказочно, в своих сверкающих костюмах и с ярким макияжем. Однако в безжалостном свете дня, одетые в какие-то убогие лохмотья, они выглядят бледными и болезненными.

Я иду дальше. Осторожно заглядываю за угол и шагаю, пригнувшись, укрываясь за зданиями. Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел меня, и особенно не хочу наткнуться на мать.

Главная арена, расположенная в самом центре территории цирка, сегодня выглядит по-другому. Она покрыта чем-то похожим на оранжевый пенопласт и напоминает огромную тыкву. Я предполагаю, что ее готовят к предстоящему Шоу Призраков.

Дымный, сладковатый, волшебный аромат ночи тоже куда-то исчез. В воздухе чувствуется острый земной запах, который становится сильнее, когда я двигаюсь дальше. Мне не нужно дополнительных свидетельств, чтобы понять — рядом клетки с животными.

Я оглядываюсь, но пока ничего не вижу. Все артисты, должно быть, сейчас репетируют, а охранники, полагаю, рядом с моей матерью.

До меня доносится шум, какое-то жужжание, исходящее от высоких клеток, которые тянутся длинными рядами.

В первой клетке стоят лошади. Им тесно, у них совсем нет места, они могут лишь дергать головой в бесполезных попытках избавиться от массы мух, роящихся над их тушами. На арене во время выступления они казались белыми, гладкими и сияющими чистотой, но на самом деле они тощие, облезлые и печальные. Лошадка-паломино, на которой выступал Сабатини, находится в отдельном загоне. Я протягиваю руку и поглаживаю ее бархатистый нос. Паломино тихонько ржет и осторожно обнюхивает меня.

Следующая клетка такого же размера, как и стойло для лошадей, только в ней содержатся слоны. Три великана в маленьком ящике. Я касаюсь кожи ближайшего животного, она сухая и растрескавшаяся. Слон тянется ко мне хоботом, и я позволяю ему обмусолить мои пальцы.

Жаль, что мне нечем его угостить.

— Прости, мальчик, — говорю я. — У меня ничего нет для тебя.

Мне почему-то кажется, будто слон понимает меня. Он кивает, как будто с сожалением, и мы встречаемся взглядами.

В следующей клетке я вижу бассейн. Он такой же крошечный, как у нас с Фрэнсисом в детстве. Бассейн наполнен лишь наполовину, и в нем расположились пять морских львов, которые вяло плещутся в затхлой воде.

Я двигаюсь дальше. Здесь львы. Инстинктивно отхожу подальше, но они даже не двигаются. Львы спокойно лежат и безразлично смотрят на меня. Сейчас они не выглядят свирепыми. Я вижу их ребра, обтянутые полинялой шкурой. Волосы на гриве самца сильно спутаны. Он зевает, и я замечаю его острые зубы и чувствую смрадное дыхание.

Как они довели дикого зверя до такого убогого состояния? Еще вчера он прыгал через огненные кольца, а сегодня даже не двигается. Как они подчиняют его воле человека?

То же самое, я полагаю, происходит со всеми остальными животными. То же самое они делают с Отбросами. Используют насилие и страх. Мне кажется абсолютно неправильным, что величественные звери заперты в крошечных клетках и не получают должного ухода.

С Отбросами обходятся, должно быть, еще хуже, чем с животными. Скорее всего, намного хуже. Я думаю о Роулинсоне, о том, что он говорил нам на уроках. Отбросы вообще не люди.

Я вспоминаю насмешку на лице матери, когда она обсуждает темы, связанные с Отбросами. Она всегда ненавидела этих людей, но после попытки похищения направила на них весь свой гнев, всю свою кипучую ненависть. Похоже, это ее истинное лицо.

Я думаю о Хошико, вспоминаю, как она посмотрела на меня прошлой ночью. Представляю ее глаза.

Мне она видится настоящим человеком.

Я снова слышу слова Прии.

Сердце и голова. Судите своим сердцем и головой.

Из следующей клетки доносятся крики обезьян. Я не хочу подходить туда. Мне невыносимо видеть их печальные глаза, а запах фекалий вызывает тошноту.

— Извините, — говорю я львам, которые бесстрастно смотрят на меня. — Извините, что вам здесь так несладко.

Когда я оглядываюсь по сторонам, то вижу, что входные двери главной арены слегка приоткрыты. Я осторожно подхожу к ним и заглядываю в щелку. В дневном свете все выглядит по-другому, без мерцающих огней и толпы зрителей. Здесь стены оранжевые, как и снаружи. В этом огромном пространстве пусто и холодно.

Впрочем, люди тут есть: в одном из далеких уголков я вижу группу мальчиков.

Интересно, что они делают?

Я оглядываюсь. Меня никто не видит, кроме животных, которые как будто придвинулись к прутьям решетки и осуждающе смотрят на меня.

Я осторожно проскальзываю в дверь, выхожу на арену, ныряю в проход между рядами, прищурившись, наблюдаю за происходящим.

Я вхожу в комнату следом за детьми. Единственный вход расположен под распылителем. Туман химикатов обволакивает меня со всех сторон.

Дети растерянно сбились в кучу в углу огромного зала. Здесь расставлены различные гимнастические снаряды — спортивные маты, брусья, перекладины, канаты и прочее. В дальнем конце, за столом, сидят три человека, они держат ручки в руках и ждут.

Я тотчас же их узнаю.

По сторонам — финансовые попечители цирка, важные городские шишки. Они выглядят как близнецы — одинаковые седые волосы, черные костюмы, бездушные лица. Я не помню их имен, но мы называем их Труляля и Дураля.

Между ними сидит женщина. На ней темно-синий костюм, короткие рыжие волосы обрамляют лицо, подчеркивая ледяные голубые глаза. Я знаю ее имя. Все знают, кто она такая. Вивьен Бейнс — министр по контролю за Отбросами.

Ух ты, два визита подряд. Для нас это большая честь.

Охранники выстроились вдоль стены, нацелив пистолеты на меня и детей. Понятия не имею, какую угрозу мы можем для них представлять.

Впрочем, не стоит удивляться. Пару лет назад ее детей пытались похитить члены одной из банд ненависти. Похитителей поймали, прежде чем они успели зайти слишком далеко. Их повесили прямо перед Домом Правительства.

Жаль, что им не удалась эта попытка. Жаль, что они не смогли убить Бейнс и ее детей. Если бы похитителям повезло, то в мире стало бы на трех Чистых меньше.

Она замечает меня, поднимает руку и длинным пальцем с идеальным маникюром подзывает меня.

— Ты, девочка-Отброс. Подойди сюда.

На ее лице не просто отвращение или презрение, которое можно увидеть у Чистых. Нет, это что-то другое, более личное, она как будто дьявольски зла на меня. Ее глаза буквально прожигают меня насквозь, пока я прохожу через всю комнату. В свою очередь я отвечаю ей тем же: смотрю прямо в глаза. Если она хочет запугать меня, то ей придется очень постараться.

— Давайте покончим с этим как можно быстрее. У меня и без этого дел по горло. Проверь способности этих грязных ублюдков, а затем сообщи нам, будет от них какая-то польза в цирке или нет.

Я коротко киваю ей и направляюсь к детям. Они сидят, сбившись в кучу и скрестив ноги. Мне неприятно, что они с опаской смотрят на меня, как будто это я плохая, а не та злющая стерва у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и смотрю на Бейнс. Она не обращает на нас внимания; перед ней открытый ноутбук, и она яростно стучит по клавишам. Два типа по сторонам от нее делают то же самое. Я опускаюсь на колени и шепотом обращаюсь к детям.

— Все нормально. В конце дня вы все вернетесь домой.

Лица детей светлеют. Им приходится жить в холоде, грязи и нищете, они вынуждены все время голодать, и все же никто из них не рад оказаться здесь. Может быть, они уже знают, что это за место. Наверное, чувствуют зло, повисшее в воздухе.

Место в труппе означает неминуемую смерть. Может быть, на какое-то время вам удастся избежать ее. Может быть, вам посчастливится прожить еще неделю, месяц или даже несколько лет. Но единственное, в чем вы можете быть уверены — смерть уже ждет вас. Она надевает роскошный костюм, носит обезьянку на плече и может в любой момент оказаться рядом. Достаточно одного щелчка кнута — и вам конец.

Мне все равно, что говорит Амина. Я никому ничего не обещала.

Внезапно позади меня раздается шум. Входит группа рабочих, которые вкатывают внутрь какую-то гигантскую штуковину: черную, металлическую, внушительных размеров. В последний раз, когда я видел нечто подобное, это было в Имперском музее военной истории, куда мы отправились на экскурсию всем классом. Но эта конструкция намного больше тех, которые использовались сотни лет назад.

Это пушка.

Двенадцать человек проталкивают ее в дверь и выкатывают на арену. Они медленно продвигают пушку вперед. Отбросы очень слабые, во всяком случае, нам так говорят, и видно, что им очень тяжело двигать ее. Наконец, они устанавливают пушку в задней части арены, на деревянном возвышении, которое было возведено еще до премьеры.

Как только она оказывается на месте, появляются четыре Отброса с рулетками. Они удивительно медленно поворачивают пушку то влево, то вправо, поднимая немного вверх и опуская слегка вниз, наводя на цель на противоположной стене. Наконец, они, похоже, остались довольны. Мужчины отступают, и один из охранников начинает заталкивать мальчиков на середину возвышения.

Как мне кажется, им всем примерно от пятнадцати до восемнадцати лет. Впрочем, сходство заканчивается именно на возрасте. Полупрозрачная кожа с трудом обтягивает их кости, которые торчат под острыми углами. Мне становится стыдно за то, что в школе я отказался от горячего обеда, зная, что у меня будет достаточно еды, когда я проголодаюсь.

Затем большинство Отбросов уходят: остается только один человек, который критическим взглядом осматривает пушку. Это, должно быть, какой-то техник, которого еще в детстве забрали из его семьи, так же, как забирают цирковых артистов. Охранники грубо выстраивают мальчиков в один ряд перед металлическими ступеньками, ведущими к жерлу пушки.

О, Боже. Неужели они собираются это сделать?

Отбраковка призвана оценить три вещи: ловкость, силу и умение держать равновесие. При оценке ловкости дети по очереди ложатся на мат, и я проверяю их на гибкость. По порядку вызываю их и стараюсь как можно быстрее провести фальшивую оценку их способностей.

По идее они должны принять ряд неудобных поз, например, прогнуться назад и сделать мостик. Или же я должна развести их маленькие ноги как можно шире, вперед и назад, вправо и влево, чтобы увидеть, какое напряжение они способны выдержать.

Вместо этого я стараюсь превратить все это в забаву: прошу их скрутиться в тугой, упругий «мячик» или вытянуться во весь рост, как «дерево».

Какое-то время это мне удается. Даже самая маленькая девочка перестает плакать, поскольку сосредотачивается на прыжке, как какая-нибудь великая звезда.

Когда приходит Сильвио, все начинает идти не по плану.

Металлические двери распахиваются, громким лязгом оповещая о его появлении. Дети останавливаются и смотрят на него, открыв рот.

Он, как всегда, щегольски одет, а на его плече восседает Боджо в таком же костюме. Сильвио в их глазах похож на героя какой-то книги.

Инспектор манежа стремительно проходит через всю комнату, не обращая на нас внимания, и приближается к Вивьен Бейнс, которая смотрит на него поверх ноутбука.

— Мадам, — его голос звучит тошнотворно слащаво, вызывая у меня позывы к рвоте. — Для нас великая честь снова видеть вас здесь.

— Действительно, — она холодно смотрит на него. — А ты здесь по какой причине?

Сильвио в легком замешательстве.

— Э-э-э… Видите ли, когда мой рабочий график это позволяет, я всегда стараюсь присутствовать при отборе артистов. Люблю быть в курсе всего, что связано с жизнью цирка, и слежу за тем, чтобы Отбросы работали надлежащим образом. Показываю им, кто здесь хозяин.

— Отбросы? — она недоуменно смотрит на него. — Разве ты не один из них? Я имею в виду, ты ведь тоже Отброс.

— Полагаю, вы могли бы сказать так, однако мое положение здесь несколько неоднозначно.

— Неоднозначно? — От ее улыбки веет ледяным холодом. — Но, хозяин, ты либо Чистый, либо нет. Так кто ты?

Сильвио смотрит на меня. Я быстро опускаю голову и смотрю себе под ноги, но не могу удержаться от усмешки. Он бормочет так тихо, что я едва слышу его.

— Прошу прощения, маленький человек, — говорит Бейнс. — Тебе следует говорить более четко. Что ты сказал?

Инспектор манежа нервно кашляет.

— Я сказал, что я не Чистый, мадам.

— Я не что? Повторяю, говорить нужно более четко.

— Я не Чистый, мадам.

— Верно. Я это вижу. Ты ведь больше не будешь отнимать у меня время? — Она смотрит на нас, а мы все следим за происходящим. — Шоу закончилось. Продолжайте, — требует она.

Сильвио отходит от комиссии и неуверенно останавливается перед нами. Я никогда раньше не видела, чтобы он терял хладнокровие. Наши глаза встречаются, и я отворачиваюсь. Знаю, что это действительно глупо, но я не могу удержаться от смеха, который клокочет во мне.

Она выставила его жалким ничтожеством, прямо перед всеми детьми-Отбросами. Перед Труляля и Дураля. Передо мной. Я не могу дождаться, чтобы рассказать об этом Амине. О его смехотворной вере в то, что он чем-то отличается от остальных Отбросов, что он лучше всех нас. О его безумных мечтах, что когда-нибудь семья Чистых, семья его матери, встретит его с распростертыми объятиями. Я расскажу, как Бейнс раздавила его своим презрением.

Я знаю, что он не должен заметить моего веселья, поэтому продолжаю стоять к нему спиной, но никак не могу остановить судороги, в которых начинают сотрясаться мои плечи. Но затем все мое тело содрогается от боли — это Сильвио электрошокером ткнул меня в ребра.

— Продолжайте! — сердито бросает он.

Сабатини подлетает к детям и хватает ближайшего. Это самая маленькая девочка. Она напоминает мне Грету той поры, когда та впервые оказалась у нас.

— Продолжайте! — повторяет он и несколько раз ударяет шокером по ее ребрам. Она кричит, ее глаза расширяются от боли и страха, когда электрический разряд проходит через тело.

Какое-то время Сильвио расхаживает по комнате и наугад бьет детей током, пока те стараются изо всех сил показать, на что способны.

Они как будто лишаются чувств, инстинктивно уворачиваясь от него.

— Инспектор манежа! — зовет Вивьен Бэйнс.

— Да, мадам.

— Разве у тебя нет других дел?

Сильвио лепечет что-то невнятное. Я никогда не думала, что увижу его таким жалким. Опять же я никогда не думала, что встречу человека, который вызовет у меня больший страх, чем он. Но по сравнению с этой женщиной Сабатини просто нелепый котенок.

— Я слышала, что ваш новый номер вчера вечером закончился трагически, верно? — говорит она. — Надеюсь, ему найдется замена на пресловутом Шоу Призраков?

— О да, мадам! — хрипло каркает Сильвио, часто кивая.

— Это хорошо, — одобрительно говорит она. — Не пояснишь ли ты его в самых общих чертах?

— Я бы предпочел не разглашать сути, мадам. — Сабатини нервно смеется. — Но если пожелаете приехать на наше представление, точно не будете разочарованы!

— Одного раза вполне достаточно, — насмешливо фыркает Бейнс. — Просто постарайся, чтобы программа оправдала себя. Две смерти за один вечер почти оправдывают существование твоего жалкого цирка. Полагаю, великое Шоу Призраков будет богато на такие события?

— О да, мадам. Разумеется!

Становится тихо, когда она, Труляля и Дураля, я, дети — все мы — смотрим на него.

— Хорошо. — Его улыбка больше похожа на гримасу. — Я буду стараться изо всех сил.

Он поворачивается и быстро выходит. Взгляд Вивьен падает на меня. Она резко хлопает в ладоши.

— Ну, давай, канатоходка, продолжай! Я не могу возиться с тобой весь день!

Передние двери распахиваются, и появляется Сабатини. Он шагает по арене, и его маленькая обезьянка скачет следом. Я смотрю на его темные, смазанные маслом усы, оливковую кожу, и у меня возникает вопрос: как этот человек, который сам является Отбросом, сумел добиться здесь такой власти? Общепринятые правила, похоже, не действуют под разноцветными крышами и сверкающими огнями. Здесь он, видимо, получил полную власть. Но как ему это удалось?

Вчерашней слащавой улыбки на его лице как ни бывало. Он груб и жесток с человеком, отвечающим за установку пушки.

— Я хочу, чтобы это было готово к субботе! — кричит он всем присутствующим.

Отброс в комбинезоне делает шаг вперед.

— Но, мистер Сабатини, это невозможно. Мы еще даже не начали репетировать.

— Репетировать? Неужели так трудно выстрелить из пушки несколькими детьми?

— Понимаете, — нервно отвечает человек в комбинезоне. — Это сложнее, чем вы думаете. Мы должны убедиться, что каждый раз закладываем точное количество боеприпасов, корректируя их в зависимости от веса каждого человека. И тогда мы должны объяснить каждому, какую позу он должен принять, и…

— О, ради бога! — обрывает его Сабатини. — Это не обсуждается. Все должно быть готово к завтрашнему вечеру, ты слышишь? Если этот номер провалится, то я провалюсь вместе с ним. А я этого не люблю.

С этими словами он бросается вверх по лестнице на сцену и смотрит на группу Отбросов внизу.

— Если номер потерпит неудачу, то вы больше не понадобитесь. У вас нет никаких навыков, вас выбрали не потому, что у вас есть талант. — Сабатини смеется. — О, нет! Вы самые низшие из всех Отбросов. Вас выбрали потому, что вы… как это точнее сказать? Вы — Од-но-ра-зо-вые! — Он произносит слово медленно, подчеркивая каждый слог. — Да, точно. Одноразовые. Проще говоря, вы мусор. Мне наплевать, если умрет один, двое или все вы. Тем не менее Чистые захотят увидеть, что, по крайней мере, некоторые из вас останутся живы после выстрела. В противном случае, номер бесполезен. И этого может быть достаточно для спасения ваших жалких жизней. Мне бы не хотелось мгновенных смертей: надо несколько раз пролететь под куполом, чтобы оправдать время и усилия, которые я потратил на вас. Ну, вижу, вы все горите желанием поскорее взяться за работу! — Он смеется и хлопает в ладоши. — Начали. Заряжай! Целься! Пли!

Отбраковка, как я и думала, ужасна. Даже после того, как Сильвио уходит, большая часть детей продолжает хныкать.

У каждого ребенка есть номерок, который прикреплен к его одежде, а у меня в руках блокнот на дощечке и красная ручка. Рядом с каждым номером я должна сделать отметку: пригоден или непригоден. Галочка или крест.

Мне даже не приходится врать — Сильвио так запугал их, что никому не удается показать даже половину своих способностей. Они пытаются изо всех сил, но при этом так сильно дрожат и так горько плачут, что у них ничего не получается.

Мальчонка, которого я выделила среди прочих, последний. И он единственный, кто не окаменел от страха.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я его.

— Иезекиль, — с улыбкой отвечает он. Его зубы все еще белые и блестящие.

Я подвергаю его испытаниям, как и других детей. Он делает все гораздо лучше, чем остальные. В нем больше гибкости, его движения плавные и полные грации.

То же самое касается и прочих умений. Он сильнее, проворнее и пластичнее других. Когда они идут по гимнастическому бревну, двое из них падают на маты, но даже те, что смогли устоять и дошли до конца, качаются, едва удерживая равновесие. Но не Иезекиль. Он как будто танцует, глядя прямо перед собой. Его движения полны своеобразной поэзии. Я невольно представляю себе, как он идет по натянутому канату. Это его стихия, это заметно с первого взгляда.

Я смотрю через всю комнату на Чистых. Все трое таращатся на него как на вкусное блюдо, которое они собрались отведать. В их глазах можно увидеть символы фунтов стерлингов.

Иезекиль слишком хорош.

Я прислоняюсь к бревну и незаметно подталкиваю его плечом, чтобы оно дернулось. Мальчонка испуганно таращит глаза и слегка покачивается, но не падает.

Под конец он совершает прыжок и ловко приземляется, раскинув руки в стороны.

Я беру в руки блокнот. Напротив номера каждого ребенка в списке стоит жирный красный крест. Этот мальчик последний.

Я пару секунд обдумываю, что мне делать, взвешивая все возможности. Истина состоит в том, что его судьба в любом случае предрешена. Если он вернется в гетто, то вырастет в какой-нибудь убогой дыре, разделяя постель с крысами и вшами. Если ему посчастливится выжить и стать взрослым, то впереди только тяжелая, разрушающая тело и душу работа, за которую он получит несколько жалких жетонов на еду и одежду. Парень проведет остаток жизни в голоде, холоде и грязи.

Может, здесь ему будет лучше? По крайней мере, он не будет голодать, у него будет чистая одежда, возможность каждый вечер мыться. И мы станем его семьей. Мы сделаем для него все, что в наших силах.

В моем воображении внезапно возникает картина — моя маленькая хижина, которую я иногда пытаюсь мысленно представить себе.

Там было всегда холодно, холодно настолько, что немели пальцы ног, болели все кости и суставы, а дыхание выходило изо рта облачками пара. Мы все вместе забирались на крошечную кровать и прижимались друг к другу в поисках тепла и уюта.

Кроме кровати у нас был маленький столик из перевернутого деревянного ящика, но не было ни стульев, ни табуреток. Мы просто сидели на полу. В углу стояло ведро. Мы справляли в него нужду или же шли с этой целью через трущобы в общественный туалет: вонючие, грязные маленькие навесы над большими дырами в земле. Я всегда боялась толстых клочьев паутины, которые заполонили там все пространство, а от запаха испражнений меня тошнило. Мама говорила, что эти туалеты — рассадник бактерий и болезней, и поэтому всегда позволяла мне использовать ведро.

Я помню, как она рассказывала мне разные истории и пела песни. Мне нравилось слушать ее прекрасный голос.

Меня внезапно охватывает тоска по маме. Я готова мерзнуть, готова снова пользоваться ведром, я все вынесу ради того, чтобы снова услышать, как она поет. Просто чтобы прижаться к ней, спасаясь от холода.

Я не могу сделать это. Не могу взять на себя ответственность за Иезекиля. Я не могу обрекать его на такую жизнь, будь он хоть трижды талантлив. Обучить его, чтобы потом смотреть, как он, рискуя жизнью, каждый вечер ходит по канату. Я не могу видеть, как он обращается в сломленное измученное существо.

Такое, как я.

Я оглядываюсь на директоров: они продолжают наблюдать за нами. Беру ручку, ставлю рядом с номером 12 жирный красный крест и, размахивая в воздухе списком, иду к ним.

Они смотрят на меня поверх большого стола, как будто я таракан и спешу к ним, быстро перебирая лапками.

— Они все не подходят, — объявляю я. — Ни один из них, — со шлепком кладу лист на стол и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Стой! — командует Бейнс. — Быстро вернись назад!

Я поворачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. Мы злобно смотрим друг на друга.

— Тот последний мальчишка. Не говори мне, что он не подходит, мы все видели, как он прошел по бревну.

— Он слишком сильно шатался. Ему не хватает гибкости. Его не натаскать, — отвечаю я ей.

— Неправда, в нем чувствуется потенциал, — это подал голос Труляля.

— Да, мы все это заметили, — поддакивает Дураля.

— А я говорю, что он не годится.

Они все в упор смотрят на меня. Бейнс подается вперед.

— Сколько отборов ты уже отсортировала?

— Кучу, — с вызовом отвечаю я ей. — И вижу, что он негоден.

— Подойди сюда! — Ее красный крючковатый ноготь скорее напоминает коготь, и он велит мне подойти ближе. — Нет-нет, еще ближе.

Останавливаюсь у самого стола. Моего роста едва хватает, чтобы заглянуть через его край, и я вынуждена откинуть голову назад, чтобы видеть ее в своем огромном кресле. Она это сделала нарочно, чтобы я почувствовала себя еще меньше. С горящими глазами она поднимается со стула. Кажется, будто каждая клеточка ее тела сочится ненавистью.

— Я знаю твой номер, — шипит она. — Ты маленькая нахалка и слишком много на себя берешь.

Она оборачивается к остальным.

— Мальчишка нам подходит. Все согласны?

Оба с мерзкой усмешкой смотрят на меня и кивают.

Вивьен Бейнс наклоняется ближе. Я чувствую на своем лице ее дыхание.

— Мне не нравится, что ты себе позволяешь, девчонка. Совсем не нравится. Ты еще обо мне услышишь.

Она оборачивается к мужчинам.

— Вся эта суета из-за горстки грязных Отбросов. Может, их лучше сразу в газовую камеру? Сэкономили бы и время, и деньги.

Те нервно смеются. Подозреваю, что они ее боятся. Она машет мне рукой.

— Давай, уходи отсюда!

Я оборачиваюсь. Дети, удивленно вытаращив глаза, ждут, что будет дальше. Сжав волю в кулак, я стараюсь идти медленно, четким шагом. Остановившись у двери, я оборачиваюсь на нее. Бейнс по-прежнему смотрит мне вслед. Я улыбаюсь ей своей самой слащавой улыбкой и, шагнув за порог, с силой захлопываю за собой дверь. Грохот эхом разносится по пустому двору.

Я не могу смотреть на это, и бросаю беглый взгляд на двери, через которые я вошел. Они все еще открыты.

Может быть, я смогу выбраться отсюда, пока не стало слишком поздно.

Внезапно арену заливает яркий свет. Теперь мне ни за что не уйти отсюда незамеченным.

Я не хочу смотреть, но и не могу оторвать глаз от происходящего и, как зачарованный, в ужасе наблюдаю за первым мальчиком, который медленно поднимается по ступенькам. Много лет назад, во время военных действий, жерло пушки заполняли огромными металлическими ядрами и стреляли ими, разбивая врага в мелкие клочья. Теперь место железного ядра занимает мальчик моего возраста.

У него нет костюма, лишь тонкое тряпье, которое все артисты носят в свободное от выступлений время. На арене так тихо, что слышны шлепки его босых ног по металлической лестнице.

Атмосфера сейчас сильно отличается от той, что царит во время выступления. Никаких блестящих костюмов, барабанной дроби или яростного крещендо. Этот цирк обнажен до костей, как и те несчастные мальчики на сцене.

Я прижимаю руки к лицу и сквозь пальцы наблюдаю за происходящим.

Как только мальчик достигает верхней ступеньки, он наклоняется и достает что-то из большого мешка на помосте. Затем щелкает фиксаторами ремня. На спине у него рюкзак. Он смотрит на товарищей внизу с выражением нескрываемого ужаса. Я чувствую, что меня вот-вот вырвет.

Он забирается в зияющее жерло пушки, свернувшись в комок, и теперь виден лишь рюкзак на его спине. Места в пушке очень мало, даже для такого худенького создания, как он. Вот почему все мальчики одинакового телосложения — Чистые, должно быть, отобрали самых тощих из них.

Еще один мальчик шагнул вперед. Я вижу, как он смотрит вверх и бормочет слова молитвы, прежде чем быстро потянуть на себя черный рычаг у основания пушки.

В воздух взлетают искры, и в следующую секунду раздается громкий взрыв. Мальчик вылетает из жерла пушки, все еще крепко сжавшись в комок. Он переворачивается в воздухе, делает сальто и приземляется на тонкие маты. Он быстро сбрасывает лямки, погружая дымящийся рюкзак в огромный резервуар с водой на краю арены. Затем встает и убегает прочь, похоже, целый и невредимый. Сильвио медленно хлопает в ладоши. Я испытываю искреннее облегчение от того, что юноша все еще на ногах: возможно, в конце концов все будет не так уж плохо.

Следующие четыре мальчика повторяют действия первого. Все они легко пролетают над ареной. Однако с шестым участником происходит что-то неладное.

Он выглядит более нервным, чем все остальные, и ему труднее других удается забраться в темное жерло пушки, потому что его левая рука перевязана.

— Ну, давай попроворнее, мальчик! — нетерпеливо рявкает на него Сильвио. — Если ты не можешь засунуть руку, мы запросто отломаем ее!

Мальчонка, наконец, забирается в пушку, и сжимается в комок. Лицо его искажается от боли.

При нажатии на рычаг пушка неожиданно не срабатывает. Нет ни искр, ни грохота выстрела, ни полета живого ядра.

Техник, нахмурившись, приближается к помосту. Он поднимается по лестнице, бросает взгляд на окаменевшего от ужаса мальчика. Он что-то говорит ему, мальчик вылезает и встает на помост. Он вдруг поворачивается к той части арены, где прячусь я, и смотрит в мою сторону огромными пустыми глазами. Неужели он меня видит? Похоже, что да.

— Что происходит? — требовательно спрашивает Сабатини.

— Точно не знаю, — отвечает техник. — Возможно, недостаточно пороха.

— Ну, так чего же ты ждешь? Добавь еще немного, придурок.

Техник медленно зачерпывает порох из бочонка.

— Ну, давай! — рычит инспектор манежа. — Быстрее!

Техник сомневается.

— На самом деле мы не должны менять количество пороха, — говорит он. — Пожарная безопасность и все такое.

— О, бога ради!

Сильвио поднимает большой бочонок с пола, ставит его себе на плечо и высыпает его содержимое в рюкзак на спине мальчика. Он не опускает бочонок до тех пор, пока лишний порох не начинает ручейком высыпаться наружу.

Мальчик медленно забирается в пушку, а другой снова опускает рычаг. Ноль реакции.

Сильвио Сабатини снова идет вперед. Он внимательно разглядывает пушку, а затем берет с пола бутылку.

— Что это? — спрашивает он.

— Жидкость для розжига, — нервно отвечает техник. — Вам это не нужно. В сочетании с порохом получится опасная смесь. Эти настенные покрытия легко воспламеняются.

Не обращая внимания на его слова, Сабатини открывает бутылку и выливает жидкость на рюкзак, привязанный к спине мальчика. Становится настолько тихо, что слышно лишь журчание жидкости.

Мальчик молчит, но я вижу его дрожь, когда он забирается в жерло пушки в третий раз.

На этот раз искра вспыхивает мгновенно. Мальчик вылетает из пушки ревущим огненным шаром. Выстрел получился намного сильнее, и он пролетает маты, с грохотом врезаясь в стену напротив.

Оранжевые панели быстро загораются, пламя облизывает их, поднимаясь все выше и выше, но охранник успевает залить их белой пеной из огнетушителя.

Однако он не поливает ею мальчика. Тот все еще горит. Он вскакивает и как безумный мечется по арене. Наконец, заметив резервуар с водой, бросается к нему и забирается в него с головой. Слышится шипение. Над резервуаром поднимаются облачка пара. На помощь ему устремляются другие мальчики.

— Стойте! — приказывает инспектор манежа. — Стойте, где стоите!

Они растерянно смотрят на него, а затем на обожженного мальчика.

— Если кто-нибудь из вас сдвинется с места хотя бы на один дюйм, вы все лишитесь жизни! — кричит он. — Репетиция закончена. Всем немедленно покинуть арену.

Однако никто не двигается, все глядят то на Сильвио, то на мальчика, который жалобно кричит, сидя в воде.

— Вон! — рявкает Сильвио. — Все вон с моей арены!

Артисты поворачиваются и уходят.

Он свистит в свисток, и появляются два охранника. Он показывает на кричащего мальчика.

— Заберите его.

— Куда, сэр?

— Куда? Да все равно куда. Делайте с ним что угодно, просто избавьтесь от него.

Бедного мальчишку вытаскивают из воды и уносят. Теперь на арене не остается никого, кроме инспектора манежа. Только он и затаившийся я.

Сабатини стоит на арене, раскланиваясь и посылая воздушные поцелуи воображаемым зрителям, затем разворачивается и уходит.

Я шумно выдыхаю, только сейчас осознав, что не дышал, наверное, несколько минут. Меня охватывает дрожь: я просто сидел на корточках и наблюдал, ничего не делая. Возможно, я мог бы остановить этот ужас, если бы встал и велел им не делать этого. Они должны были бы подчиниться — я имею в виду, «посмотрите, кто моя мать».

Но я даже не пытался. Даже когда этот мальчик бегал, охваченный огнем по арене, я просто смотрел, как он горит.

Стоило выйти за дверь, как от моей бравады не остается и следа. Я то и дело оглядываюсь. Вдруг двери сейчас распахнутся и охранники бросятся за мной вдогонку? Я бегом пересекаю двор, быстро сворачиваю на одну из узких тропинок и вскоре падаю на колени за стеной кустарника.

О чем я думала, позволяя себе такое? Открыто выразить неуважение к кому-то из Чистых — значит, нарваться на неприятности. Я же только что оскорбила саму Вивьен Бейнс!

Я нарочно была груба с ней. Я ей нахамила. Я хлопнула дверью.

Она никогда мне этого не простит. Я только что подписала себе смертный приговор.

Во дворе пусто.

Я не могу уйти, не увидев Хошико снова. Она не хочет, чтобы я здесь находился, вчера она предельно ясно дала мне это понять. Но я должен попытаться объяснить ей, что я не такой, как остальные Чистые. Я больше не такой.

Когда я оглядываюсь, то замечаю на одной из узких дорожек, что ведут в сторону главного двора, лежащего на земле мальчишку. Я узнаю его — это мальчик из пушки. Его нельзя бросить здесь. Быстрым шагом я двигаюсь в его сторону.

Мне кажется, что он мертв.

Я осторожно прикасаюсь к нему, и он открывает глаза. Когда отнимаю руку, то вижу, что к ней что-то прилипло. Что-то похожее на хлопья — это его кожа. У него распухла нога, тело покраснело и раздулось от ожогов. Лицо покрыто синяками, один глаз заплыл, а рука вывернута под неестественным углом.

— Давай я помогу тебе, — говорю я и осторожно приподнимаю его, чтобы прислонить к стволу дерева за его спиной. Он смутно понимает, что происходит. Мне кажется, мальчик вот-вот потеряет сознание. Если не хуже.

Я достаю из сумки бутылку с водой и, опустившись на колени, выливаю на его сухие, потрескавшиеся губы несколько капель. Он протягивает руку и, схватив бутылку, жадно припадает к ней.

Лишь выпив всю воду, он, наконец, открывает здоровый глаз. Увидев перед собой меня, Чистого, в ужасе втягивает голову в плечи.

— Прости, — шепчет он. — Прости.

— Все в порядке, не бойся, — говорю я. — Обещаю, я ничего тебе не сделаю.

Из ссадины на его голове сочится кровь. Я осторожно вытираю ее рукавом рубашки, чтобы она не текла ему в глаза.

Он затравленно оглядывается по сторонам.

— Мне нужно внутрь, — шепчет он.

— Позволь мне помочь тебе.

— Нет! — Похоже, он в панике. — Если они увидят…

— Здесь никого нет. Я помогу тебе и сразу уйду. Доверься мне.

— Ладно, спасибо, — говорит он. — Но быстро.

— Меня зовут Бен, — сообщаю я ему. — Как тебя зовут?

— Анатоль, — отвечает он так тихо, что мне приходится наклоняться к его губам, чтобы услышать его.

— Хорошо, Анатоль. Давай поднимемся.

Я обхватываю его за талию и помогаю подняться. Но как только я убираю руку, он валится обратно на землю.

Секунду его взгляд устремлен на меня. Его веки вздрагивают, и мальчик теряет сознание.

Если он в ближайшее время не получит медицинскую помощь, то умрет. Что я могу сделать? Если кто-нибудь заметит меня с ним, то сразу же доложит моей матери.

Об этом не стоит и думать.

Мне придется оставить его и надеяться, что кто-то другой обнаружит его, пока не станет слишком поздно.

Спустя какое-то время я перестаю дрожать, поднимаюсь с колен и бреду обратно в общежитие, пытаясь придумать, как подготовить Грету к выступлению.

Двор пуст, когда я выхожу, но тут будто из ниоткуда появляется он. Мальчик-Чистый, сбежавший от меня, идет по одной из дорожек. Я оглядываюсь по сторонам. Никого поблизости нет, и я тихонько двигаюсь следом. Спрятавшись за одним из торговых киосков, я осторожно наблюдаю за ним.

Чистый мальчишка разговаривает с Анатолем, который распластался на земле в неестественной позе, но они стоят слишком далеко от меня, чтобы можно было разобрать их слова. Анатоль смотрит на него и что-то отвечает. Чистый помогает ему встать, но как только убирает руку, Анатоль снова падает. У меня замирает сердце. Только не еще одна смерть. Мальчик смотрит на него, а затем отворачивается. Он собирается бросить его там, оставить на верную смерть. Мне следовало бы знать: он ничем не отличается от них. Он такой же, как и все остальные.

Я собираюсь уйти. Я ничего не могу сделать для этого Отброса, мне нужно вернуться в школу, это была глупая ошибка…

Слова Прии «Разум и сердце, Бен, разум и сердце» внезапно заглушают мои мысли. Затем я вспоминаю злые слова Хошико: «Вы, Чистые, все одинаковые».

Неужели она права? Неужели я всего лишь невежественный, избалованный Чистый мальчик, каким она меня считает? И я точно такой, как все эти люди, которые платят деньги за шоу, где истребляют Отбросов? Неужели я еще хуже, неужели я жестокий трус? Неужели я такой, как Фрэнсис? Как моя мать?

Пришло время решить, кем я хочу быть.

Я глубоко вздыхаю и возвращаюсь к Анатолю.

Я вижу, как он начинает уходить, но неожиданно останавливается. Он оглядывается на Анатоля, растянувшегося на земле. Чистый мальчик смотрит на ворота, затем наклоняется, осторожно поднимает артиста, и несет его на руках, как младенца, обратно во двор.

Я тут же прячусь за киоском.

Я наклоняюсь и осторожно, насколько это мне удается, беру мальчика на руки. Должно быть, он выше меня, но почти невесомый, и мне кажется, что его можно переломить пополам. Я осматриваю его обгоревшую, покрытую волдырями кожу, его израненное тело, его безвольно повисшую руку. Он уже сломан.

Я выношу на главный двор и в отчаянии оглядываюсь по сторонам.

Как же помочь ему?

Он стоит там, прямо в центре двора, и озирается.

— Помогите! — кричит он. — Помогите, кто-нибудь. Прошу вас, пожалуйста!

Я выхожу из тени и бегом направляюсь к нему.

Это напрасная трата времени: здесь никого нет.

Но вдруг я замечаю ее. Неизвестно откуда появляется Хошико и бежит ко мне. Она смотрит на потерявшего сознание мальчика на моих руках, и ее лицо выражает беспокойство.

— Его нужно отнести к Амине, — говорит она. — Пойдем.

Она разворачивается и торопливо шагает по одной из дорожек. Я иду следом, хотя понятия не имею, кто такая Амина. Она оборачивается, и наши взгляды на мгновение встречаются.

Внезапно раздается свисток. Позади раздается топот преследующих нас охранников.

— Быстрее! — говорит она. — Если мы не отнесем его к Амине, он умрет.

Я ускоряю шаг и перехожу на бег.

Раздается еще один свисток — громкий, пронзительный — и я слышу властный голос, который мне хорошо знаком:

— Бенедикт Бейнс. Что ты, черт возьми, делаешь?

Мама.

Я веду его по дорожке, чтобы мы могли срезать путь, но как только я слышу свистки охранников, мне становится понятно, что нам не удастся скрыться. Однако мы все равно продолжаем бежать, и когда раздается очередной свисток, я слышу ее голос, решительный и громкий.

— Бенедикт Бейнс. Что ты, черт возьми, делаешь?

Я останавливаюсь.

Я смотрю на него и вижу, что его рот удивленно приоткрыт, а в глазах застыл ужас. Я оглядываюсь назад и вижу ее.

Вивьен Бейнс.

Это не внезапное осознание. Понимание очень медленно заполняет мой мозг.

Она назвала его Бенедикт Бейнс. Та же фамилия. Нет, конечно нет.

Я смотрю на него. Никакого семейного сходства не заметно, даже сейчас, когда я пытаюсь обнаружить его. У Вивьен Бейнс рыжие волосы и холодные как лед глаза. Он выглядит иначе. Но внешность может быть обманчивой.

Это он был в тот вечер в ложе для особо важных персон.

Почему я не поняла раньше?

Он не может быть ее сыном, это невозможно. Вивьен Бейнс — это зло, самое настоящее зло. Он кажется совсем другим. Он помог мне на арене и теперь пытается спасти жизнь Анатолю.

Наши взгляды снова встречаются. Его лицо уже не такое бледное, как раньше. Щеки покраснели, как будто он сильно смущен.

— Бежим дальше, — быстро говорит он. — Ты сама сказала, что времени нет, что дорога каждая минута.

Мы оглядываемся на женщину позади, на охранников, бегущих к нам, и мчимся дальше.

— Быстро! — бросаю я ему. — Сюда!

Мы устремляемся вперед по тропинке, но толку от этого нет — они настигают нас.

Когда мне кажется, что все пропало, появляется он. Он бежит прямо к нам по другой дорожке. Рядом с ним охранники.

Сильвио.

Я беспомощно смотрю на нее, когда они приближаются к нам с двух сторон. Мы полностью окружены.

Конечно, мать не бежит. Она спокойно двигается в нашу сторону, пока Сабатини мчится на всех парах, резко размахивая руками.

Он не знает, что делать или что сказать. Он смотрит на меня в замешательстве, с неуверенной улыбкой на лице, затем поворачивается к Хошико. В его глазах горит ярость.

Мать подходит ближе, и я вижу бешеный гнев в ее взгляде, когда она смотрит на меня, смотрит на мою спутницу, смотрит на несчастного Анатоля.

— Что ты делаешь? — снова рявкает она. — Почему несешь это грязное существо, Бенедикт? Не смотри себе под ноги, смотри на меня.

Я поднимаю на нее глаза. Это тяжело, но я выдерживаю ее натиск.

— Брось его, — говорит она. — Брось его немедленно и иди за мной. Ты в большой беде, мой мальчик.

Я смотрю на Хошико, затем на мальчика на руках. Я даже не знаю, жив он или нет.

— Я не брошу его, — говорю я и поднимаю голову. — Ему очень больно, мама, ему очень плохо. Он умрет, если мы не отнесем его к врачу. Может быть, он уже мертв. Пожалуйста, — умоляю я. — Пожалуйста, позволь мне помочь ему. Я поеду с тобой сразу после этого, обещаю.

— Почему тебя беспокоит его жизнь?

У нас нет времени на разговоры.

— Извините, — говорю я инспектору манежа. — Мне нужно пройти.

Он смотрит на мою мать.

— Я так не думаю, — говорит он. Сабатини все еще не уверен, как ему следует обращаться со мной. Поэтому он обращается к Хошико: — Что здесь происходит?

Та бросает на него сердитый взгляд, ее глаза пылают гневом и непоколебимой решительностью. Хошико даже не боится его. Она такая смелая. Я тоже хочу быть таким смелым.

— Мы отнесем его к Амине, — говорит она.

Сильвио смеется.

— Я бы очень хотел увидеть, как ты пытаешься сделать это. — Он поворачивается к моей матери и почтительно опускает голову. — Мадам, я могу только извиниться. Если вы хотите забрать своего сына домой, то я займусь здесь всем остальным.

Мать смотрит на него с тем же отвращением, что и всегда.

— Эта девчонка-Отброс была откровенно груба. Груба со мной. — Она скептически усмехнулась. — Это неслыханная дерзость. И вот теперь она здесь, с моим сыном. Как именно ты займешься этим?

— О, я преподам ей урок, который она никогда не забудет, — отвечает Сильвио. — Не волнуйтесь об этом. Я заставлю ее дорого заплатить за дерзость.

— Очень хорошо, инспектор манежа, но я бы предпочла увидеть, как ее… уничтожат. Сейчас ведь самый подходящий момент?

Она поворачивается к охранникам.

— Нет! — кричу я. — Не надо! Пожалуйста!

Сабатини делает шаг вперед.

— Мадам, вы простите мне мою дерзость? У нее ведущая роль в Шоу Призраков завтра вечером. Может быть, вы позволите мне сохранить ей жизнь до тех пор? — ухмыляется он. — Это представление должно стать для нее более чем достаточным наказанием.

Мать одобрительно кивает.

— Очень хорошо. У тебя есть двадцать четыре часа. Если к тому времени она не умрет, я сама ее застрелю. Охранники, отведите моего сына к нашей машине. — Она поворачивается на каблуках и идет обратно по дорожке.

Охранники тотчас окружают нас. Они забирают у Бенедикта Бейнса Анатоля, а затем пытаются утащить этого Чистого мальчишку с собой. Он сопротивляется, но они берут над ним верх — их пятеро, а он один.

— Нет! — кричит он. — Нет! Оставьте ее в покое! Это не ее вина. Это моя вина!

Я смотрю ему в глаза. Сначала я ненавидела его, но теперь это чувство исчезло. Что же он за человек? Я ненавижу его мать, но он другой. Он смело выступил против тирана.

Вдруг я замечаю, что Анатоль ведет себя очень тихо. Глаза у него открыты и смотрят в пустоту. Он не шевелится. Меня охватывает ужас. Я поднимаю голову и вижу мерзко ухмыляющегося Сильвио.

— О, как грустно, — напевает он мне, и от его голоса по моей спине пробегают мурашки. — Слишком поздно. Нет смысла нести его в лазарет! Какая трагедия.

Когда меня оттаскивают от бездыханного тела Анатоля, по моим щекам катятся слезы — слезы печали, гнева, отвращения.

Я вырываюсь из рук охранников и убегаю по дорожке. Они бросаются за мной следом, но я успеваю заметить, как другие верзилы утаскивают ее. Потом я замечаю безжизненное тело мальчика на земле.

Охранники быстро догоняют меня, хватают и тащат за собой обратно к выходу.

— Я спасу тебя! — кричу я ей. — Я не позволю им причинить тебе боль!

Меня заталкивают на заднее сиденье машины, где уже сидит моя мать. Она смотрит прямо перед собой.

— Я ненавижу тебя, — говорю я ей и повторяю снова. — Я ненавижу тебя.

Она смеется.

— Бенедикт, ты думаешь, что сейчас меня ненавидишь, но когда-нибудь ты поймешь, что все, что я когда-либо делала, было исключительно ради твоего блага. Ты еще подросток. Я полагаю, что в твоем возрасте бунтовать против окружающего мира естественно, но у тебя уже было небольшое приключение, ты достаточно повеселился. Тебе следовало знать, насколько бесполезной была твоя попытка бегства. Стэнли работает на меня, Бенедикт, а не на тебя. Он позвонил мне сразу после того, как нашел записку. Он избежит наказания по этому поводу. Нам нужно вернуться домой, забыть об этом недоразумении и заняться делами в реальном мире.

Я отворачиваюсь. Какой смысл отвечать? Она никогда не будет слушать меня. Она никогда не позволит себе проявить сострадание. Это означает возможность снова стать человеком, а на это она никогда не пойдет. Она превратилась в камень. Камень, лед и сталь — вот кто она такая.

Я же изменился.

Я закрываю глаза и разговариваю с Хошико, разумеется, мысленно, как будто я молюсь ей.

— Я сказал правду, — говорю я ей. — Я спасу тебя. Пока я не знаю как, но я спасу.

Охранники тащат меня обратно в барак и бросают на пол, словно мешок с мусором. Рядом со мной они бросают тело Анатоля. Я вынуждена откатиться в сторону, чтобы он не упал на меня сверху.

Эммануил делает шаг вперед, подхватывает Анатоля на руки и несет его в лазарет, где осторожно кладет на кровать. Амина бросается к нему и, увидев, что он мертв, испуганно ахает.

Мы все с нетерпением ждали сегодняшнего вечера, потому что редко получается провести немного времени вместе. Тем не менее сейчас тихо, потому что все понимают, что случилось.

Анатоль новичок, он не провел с нами и недели. Тем не менее я чувствую ответственность за него. Мальчики, которые были на арене вместе с ним, подробно описали случившееся, и этот рассказ шепотом разлетелся по всему бараку.

Здесь всегда случались ужасные вещи. Жизнь в цирке — это танец со смертью. Но в последнее время кажется, что Сильвио вообще перестал понимать, что происходит. Как говорится, больше не видит берегов. Раньше он, по крайней мере, старался сохранять наши жизни как можно дольше. Он хотел, чтобы Отбросы умирали на сцене, в зале, набитом Чистыми. Теперь же он стал безрассудным, каким раньше никогда не был. Похоже, ему теперь все равно, как и когда мы умираем, потому что каждая смерть — это ступенька на скользкой лестнице, ведущей к Царству Чистых.

Я всегда знала, что моя собственная смерть неизбежна, но сейчас все по-другому: она действительно неминуема. Он пообещал Вивьен Бейнс, что завтра я умру. Это моя последняя ночь на земле.

Мне хочется побыть рядом с Гретой, Аминой или моей семьей. Этого обычно желают люди в последние часы своей жизни, верно? Видеть семью, друзей, близких.

Но у меня нет такого желания. Я избегаю разговоров с Гретой, когда она подходит и садится рядом со мной. Я вижу боль в ее глазах, но ничего не могу с собой поделать. Я не должна позволить себе потерять контроль над своими чувствами.

Я вспоминаю, как охранники утащили Бенедикта Бейнса.

Бенедикт чертов Бейнс.

Это похоже на злую шутку. Единственный Чистый, к которому я почувствовала что-то, кроме ненависти, оказался сыном самой злобной женщины на планете. Зачем он вообще бродил по цирку? И почему он помог Анатолю? Почему просто не отвернулся и не убежал?

Я припоминаю, как он задал вопрос во время пресс-конференции, а после этого извинился. Неужели у кого-то подобного есть в душе что-то, кроме злобы?

Тем не менее в его глазах я заметила нечто, чего никогда не видела ни в одном из Чистых. Что-то мягкое, что-то глубокое, что-то хорошее. Он стоял рядом со мной, девушкой-Отбросом, и отказался подчиниться приказу своей властной матери. Почему?

Перестань распускать слюни, говорю я себе: он вернулся домой, и, вероятно, сидя за обеденным столом, обсуждает со своей мамочкой этот насыщенный событиями день.

Но когда я думаю об этом, я понимаю, что это неправда, что горе и гнев заставляют меня думать так. Мне нравится этот Чистый парень — его история начинает переплетаться с моей.

Когда я возвращаюсь домой, то сразу поднимаюсь наверх. Образы сегодняшнего дня вертятся у меня перед глазами в замедленном действии. Я вижу этого мальчика, Анатоля. Вижу, как он пролетает над ареной. Как он мертвый лежит на дорожке.

И я вижу ее. Вижу снова и снова. Она смотрит на меня, заглядывает в меня и шепчет: да, я хочу, чтобы все было бы по-другому.

Я слышу голос матери, равнодушный голос, требующий ее смерти. Мать договаривается об этом с Сильвио Сабатини.

Я не позволю им убить ее.

Я достаю планшет и выхожу в Интернет. Домашнюю страничку цирка не узнать. Весь сайт изменили, теперь на экране красуется реклама хеллоуинского выступления под названием «Шоу Призраков».

Изображение гипнотически вращается оранжево-черным калейдоскопом. Внезапно на нем появляется лицо Хошико. Я пальцами дотрагиваюсь до холодного экрана. Камера берет крупным планом ее глаза. Я смотрю в них. Они как глаза животного: неукротимого, дикого, но такого прекрасного. Изображение замирает на несколько мгновений, затем его цвета постепенно меняются. Оно медленно краснеет, пока ее глаза не пропадают совсем. Остается лишь красный цвет. Цвет крови.

Это длится несколько секунд, и на экране появляется Сильвио Сабатини. Он щелкает хлыстом и ухмыляется зрителям, подмигивает и что-то шепчет. Правда, так тихо, что я не могу разобрать слов. Однако затем он повторяет их, уже громче и быстрее, громче и быстрее. В конце концов он выкрикивает их, и ему вторят сотни голосов. Раз за разом они скандируют:

Они хотят ее убить. Я должен ее спасти. У меня нет права сидеть и бездействовать. Нет права.

Раздается стук в дверь, и я закрываю планшет.

— Войдите.

Отец осторожно просовывает голову в мою комнату.

— Я не сержусь, Бенедикт, — говорит он. — Я слышал, что сегодня был тяжелый день, и просто хотел проверить, все ли в порядке.

— Знаешь, что она сделала? — взрываюсь я. — Ты знаешь, какая она? Она приказывает убивать людей! И ей все равно!

Я внимательно смотрю ему в глаза. Мне так отчаянно нужно, чтобы он оказался другим, чтобы был потрясен моими словами. Чтобы испытывал ту же боль, что и я, боль, которая терзает меня внутри.

Его взгляд встречается с моими, и он мягко улыбается.

— Я знаю, это трудно понять, но это ее работа, Бен. Она очень важна.

— Важна?! Разве можно убивать людей?

Он входит в комнату, закрывает за собой дверь и садится на край моей постели.

— Мы все когда-то испытывали такие же чувства, что и ты, но это не люди, те, кого она обрекала на смерть, Бен. Это — Отбросы. Она делает благое дело. Очень важное дело. Каким будет мир, если мы выпустим их на свободу? Они начнут размножаться и займут все свободное пространство, и, прежде чем ты это поймешь, они возьмут верх.

— Они не крысы!

— Нет, они намного опаснее крыс. Крыс проще контролировать. Тебе следовало бы лучше понимать, кто такие Отбросы.

Отец, конечно же, имеет в виду попытку похищения.

— Как ты думаешь, почему они пытались вас похитить? — спрашивает он. — Скажи, чего, по-твоему, они хотели?

— Может быть, они хотели, чтобы их услышали, — отвечаю я. — Возможно, они хотели, чтобы кто-то обратил на них внимание.

Отец снисходительно усмехается.

— Тебе пора перестать быть таким наивным. — Впервые из его голоса исчезли мягкие нотки. — Ты заблуждаешься, они хотели убить вас. Они хотели наказать вас за то, что вы Чистые, за то, что вы во всем превосходите их. Они все одинаковые, Бен. Они злы, опасны и жестоки. Ты меня слышишь? — Он поднимает голос. — Когда-нибудь ты поймешь, что делает твоя мать. Она старается сделать этот мир лучше. Она не плохой человек, Бен, никто из нас не является плохим. Если она придет к власти, то положит конец существованию таких мест, как этот цирк. Она не хочет, чтобы Отбросы были у всех на виду. Она добьется порядка.

Я пристально смотрю на него.

— Где Прия? — спрашиваю я.

Его лицо мгновенно мрачнеет.

— Она — та самая причина, из-за которой все пошло наперекосяк. Нам нужно было с самого начала пресечь ваши отношения. Твой брат поступил правильно, когда поставил нас в известность.

— Где она? — спрашиваю я еще раз.

— Бен, она ушла — это все, что тебе нужно знать. Послушай, чем скорее ты прекратишь быть романтиком и начнешь воспринимать мир таким, какой он есть, тем лучше будет для всех нас. Твоя мать больше не допустит ничего подобного. Ей нужно избегать любых скандалов, если она когда-нибудь собирается воспользоваться шансом стать лидером.

— Пожалуйста, — умоляю я, мне нужно, чтобы он понял меня. — Пожалуйста, поговори с ней. Ради меня. Пожалуйста, попроси поговорить с администрацией цирка, пусть она прикажет, чтобы они никому не причиняли вреда.

Отец вздыхает и качает головой, затем встает. Он больше не притворяется, будто слушает меня.

— Перестань так напыщенно говорить. У твоей матери нет времени, чтобы заниматься этим сейчас.

Я испытующе смотрю на него.

Зачем я напрасно сотрясаю воздух? Это еще один бессмысленный разговор. У меня нет на это времени. Мне нужно спасать Хошико.

Я снова смотрю на него и заставляю себя покорно кивнуть в ответ.

— Прости, папа, — говорю я. — Я тебя понял. Извини, что подвел вас обоих. Я больше не буду так себя вести.

Он встает, наклоняется вперед и неуклюже ерошит мои волосы.

— Хороший мальчик. Я знал, что ты поймешь причину.

Он выходит из комнаты.

Я не дам ей умереть. Признать мир тем, чем он является? Нет, только не это.

После того, как тело Анатоля унесли, мы все собираемся вместе и молчим.

Тишину нарушает грохот открывшейся двери. Входит охранник. Он привел ребенка. Это Иезекиль, мальчишка, прошедший отбор.

Охранник толкает его вперед и, не проронив ни слова, уходит. Дверь грохочет снова, лязгают засовы.

Мальчонка совсем крохотный. Куда только подевалась его бойкость! Его губы дрожат, он испуганно озирается по сторонам. Заметив меня, он подбегает и бросается мне на шею, как будто я его давно пропавшая родственница. Он прижимается ко мне и горько рыдает.

Что я могу сделать? Мне остается только опуститься на пол и как можно крепче обнять его.

— Все хорошо, — шепчу я. — Все будет хорошо.

Через его плечо я вижу, что Грета обиженно смотрит на нас. Я высвобождаю левую руку и жестом подзываю ее. Она несется в мои объятия, и я тоже прижимаю ее к себе. Теперь я обнимаю их обоих.

— Мы с Гретой позаботимся о тебе. Не переживай. Все будет хорошо, — лгу я.

Амина смотрит на нас. Перехватив мой взгляд, она подмигивает мне. Интересно, подруга помнит мой первый день здесь? Как она с самого начала взяла меня под свое крыло?

Начинаются приготовления к новой поминальной службе. Для Иезекиля она здесь наверняка будет не последней. Я забираю его в женский барак и усаживаю на койку рядом с собой. Грета ни на секунду не оставляет нас. Иезекиль тоже не отходит от меня ни на шаг, я все время между ними, как кусок сыра между ломтиками хлеба.

Мальчик быстро осваивается и начинает заваливать меня вопросами о цирке. Я не вру, но и не говорю всей правды.

О самых неприятных вещах я молчу, а их больше, чем хороших, так что сказать мне особо нечего. Просто рассказываю об огнях, музыке и костюмах, шуме толпы и о том, как он выступит, самым естественным образом.

Входит Амина. Она улыбается Иезекилю.

— Все вот-вот начнется, — мягко говорит она мне.

Что же мне сказать этому маленькому мальчику? Как, черт возьми, я объясню ему, что происходит?

Я не могу этого сделать.

Эти дети нуждаются в том, чтобы я была сильной, но я не уверена, что у меня хватит сил. Я не могу пойти и сесть там, между ним и Гретой. Не могу. Я больше не могу быть сильной.

Внезапно я чувствую, что мне нечем дышать. Грудь быстро поднимается и опускается, я задыхаюсь, судорожно хватая ртом воздух.

Я поднимаю голову, чувствуя, что впадаю в истерику, и замечаю Амину. Она встревоженно смотрит на меня.

— Грета, — говорит она, — я собираюсь проверить синяки Хоши. Вы, двое, оставайтесь здесь, а я вернусь через минуту.

— Но я тоже могу пойти.

— Мы скоро вернемся, — обещает она девочке.

Амина обнимает меня, выводит из комнаты и провожает в лазарет.

— Сделай глубокий вдох, — советует она. — Вот так. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сосредоточься на своем дыхании. Успокойся. Дыши спокойно и глубоко.

Постепенно я чувствую, что мое дыхание замедляется.

— Я не знаю, что происходит, — задыхаясь, говорю я. — Мне не хватает воздуха.

— Приступ паники, — говорит она. — Этот день был слишком жестоким для тебя. Сядь и посиди спокойно, ты скоро почувствуешь себя лучше.

Я не могу рассказать ей, что случилось с Вивьен Бейнс.

— Все нормально. Со мной все будет хорошо. Извини, — говорю я. — Это последнее, что тебе нужно.

— Это не твоя вина, Хоши.

За дверью звучит печальная песня. Началась траурная церемония.

— Пора, — говорит она.

Внезапно я ловлю себя на мысли, что не смогу сидеть там со всеми, зная, что завтра они будут оплакивать меня.

Мое дыхание снова учащается. Я прижимаю руки к горлу, отчаянно хватая ртом воздух.

— Тише. — Амина растирает мне спину. — Все в порядке, Хоши, — говорит она. — Тебе не обязательно идти туда, ты можешь остаться здесь. — Она постепенно умолкает, я начинаю дышать медленнее. В конце концов мне удается заговорить:

— А как же поминальная служба?

— Ты плохо себя чувствуешь.

— А как же Грета? А Иезекиль? Я нужна им.

— Я скажу им, что тебе нездоровится. Ты можешь остаться здесь. Я позабочусь о них; с ними все будет в порядке. Грета может спать рядом со мной, а Эммануил присмотрит за Иезекилем.

— Анатоль мертв, — говорю я. — Это неуважительно — пропустить прощание с ним.

— Это не так. Он поймет. Ты сделала все, что могла, теперь тебе нужно отдохнуть. Смотри, — указывает она на кровать. — Мне даже удалось найти чистые простыни.

— Я не могу, — говорю я. — Это эгоистично. Со мной все хорошо.

— Распоряжение медсестры, — говорит она, строго положив руку на мое плечо. — Оставайся здесь сегодня вечером. Отдыхай. Я не приму никаких возражений.

Она мягко, но решительно подталкивает меня к кровати, заставляет прилечь, вытягивает мои ноги и кладет подушку под голову.

Это приятно — позволить ей взять контроль над ситуацией. Я покорно киваю.

— Хорошо, — говорю я. — Договорились.

Песня скорби становится все громче. Амина встает.

— Постарайся уснуть, — говорит она и накрывает меня простыней. Затем выходит из комнаты и тихо закрывает за собой дверь.

Я снова смотрю на лицо Хошико на экране. Я обещал ей. Я сказал, что спасу ее, и я сделаю это. Пока что я даже не представляю как, но стараюсь об этом не думать. В данную минуту есть вещи и поважнее, например, побег из дома. Похоже, сейчас самый удобный момент. Почти полночь, все, кроме охраны, наверняка спят. Я одеваюсь во все черное — черные джинсы, черную футболку и хватаю все деньги, что у меня остались.

Систему безопасности у нас установили лишь пару лет назад, после похищения, и ее практически невозможно обмануть. Она распознает все: цвет радужной оболочки глаза, отпечатки пальцев, голос и даже движения тела.

Самая хитрая ее часть — та, что распознает голос. Ее наличие означает, что ни при каких обстоятельствах никто нас не заставит покинуть дом принудительно. Пароли меняются каждую неделю, и есть стандартный пароль и экстренный пароль на случай чрезвычайной ситуации. Если с нами что-то случится, — нападение или что-то вроде того, — достаточно произнести второй пароль, и в считаные секунды наш дом уже будет кишеть полицией.

Вся эта технология, все эти хитрые примочки служат одному: сделать наше жилье неприступным. Но есть и один просчет: разработчики системы ставили своей целью не впустить сюда Отбросов и не думали о том, чтобы кого-то отсюда не выпустить.

Никому даже в голову не придет заподозрить меня. Частично потому, что я всегда был пай-мальчиком, никогда не доставлял родителям хлопот, частично потому, что это чистой воды безумие. Желание смерти. Ибо какой нормальный человек покинет ночью неприступную крепость, чтобы сделать вылазку в неизведанное. Туда, где, как нас постоянно предупреждают, за каждым углом затаился бандит-Отброс, который только и ждет, чтобы прикончить кого-нибудь из нас? Ответ: никакой, если он в своем уме, и тем более если он сын одних из самых важных людей в стране.

Спускаюсь вниз без проблем. Я смотрю на экран распознавания лиц, касаюсь монитора для проверки отпечатков пальцев, произношу пароль. На этой неделе кодовое слово — «вызов».

Я озираюсь по сторонам. Тишина. Пока все идет по плану. Камеры на каждой стене подмигивают мне красными глазками-бусинами. Скоро, очень скоро кто-то на том конце системы видеонаблюдения заметит меня, а может, уже заметил. Мне приходится ускорить шаг.

Помимо камер видеонаблюдения здесь каждую ночь дежурит охрана: по одному охраннику у каждого выхода. Всего пять человек. Свой пост они покинут лишь в единственном случае: если подумают, что их присутствие срочно требуется в другом месте. Я собираюсь отвлечь их тем, что нарочно включу сигнал тревоги.

Сделать это легко. Для этого достаточно произнести экстренный пароль. Всего одно слово. Три крошечных слога. Тем не менее не все так просто. Я никак не могу заставить себя это сделать. Я тяну время. Если это сделать, пути назад уже не будет. Возникнет хаос. Еще никто ни разу не произносил экстренный пароль. В этом не было необходимости. По моей спине пробегает холодок.

Стоит проверить видеозапись, и станет ясно, что я сделал это нарочно. Мама будет в бешенстве, отец тоже. И о чем я только думаю?

Я делаю еще один вдох и вспоминаю о Прие. Интересно, она еще жива? Когда-нибудь я выясню, где она. Я вспоминаю Хошико: думаю о ее глазах и волосах, озаренных светом. Внезапно мне становится легче.

Я смотрю в камеру над моей головой. Глядя прямо в экран, я громко и четко произношу пароль. Он эхом звенит в тишине: «Осколок».

В следующую секунду весь дом заливается слепящим светом, пронзительно воет сигнализация. Этого достаточно, чтобы разбудить весь квартал.

Я со всех ног вбегаю в прихожую и ныряю в чулан под лестницей. Едва успев спрятаться, слышу чей-то топот. В щелку двери я вижу, что это Стэнли бежит мимо меня в кухню. Не успел он свернуть, как появляется кто-то еще. Я тем временем выныриваю из своего убежища и торопливо бросаюсь к двери.

Проклятие: железные жалюзи уже опускаются. До пола остается всего один фут. По комнате взад-вперед исступленно мечутся огни лазерных лучей, чтобы мигом уложить того, кто осмелится пересечь их путь. Набрав полные легкие воздуха, я бросаюсь прямо через них, умоляя небеса, чтобы не сработала система опознавания движения тела.

Похоже, она правда дала сбой, ведь я по-прежнему цел и невредим. Добегаю до жалюзи и ныряю под них. Я выскальзываю как раз вовремя, так как до пола остались считаные дюймы. Ну, вот и все, я на свободе!

Уже слышен вой сирен. Их там сотни. Они будто соревнуются, которая из них взвоет громче. Кавалькада полицейских машин подъезжает к нашему дому.

Я со всех ног бросаюсь в сторону и прячусь между деревьями в саду. Стараясь держаться в тени, я двигаюсь влево, к задней калитке, которой пользуются в основном садовники. Сигнализация сработала и там, но системы распознавания лица и отпечатков пальцев узнают меня. Достаточно произнести пароль, и я уже на улицах города.

Как минимум минут десять мне приходится бежать, прежде чем я решаю остановиться и перевести дыхание.

Не могу поверить, что делаю это. Если меня схватят, мама собственноручно убьет меня. Представляю, какой будет конфуз: ее собственный сын нарушил комендантский час, чтобы сбежать — ну кто бы мог подумать? — к девчонке-Отбросу! Нет, конечно, она приложит все усилия к тому, чтобы замять скандал, чтобы тот не просочился в прессу, и, возможно, я даже сумею уйти от наказания. Любого, кто нарушает правила, автоматически выбрасывают в трущобы, но я почему-то думаю, что они не посмеют поступить так с сыном Вивьен Бейнс. Хотя она будет абсолютно напугана. И все равно она будет в бешенстве. Сомневаюсь, что они переживут этот шок. Подумать только, их сын, их бесценный Бенедикт, бродит ночью по городу! — добровольная жертва для первого встречного Отброса.

Увы, что-то менять слишком поздно. Домой мне уже не вернуться. После того как сигнализация сработала, там уже все на ногах. Наверное, собрались в главном зале для переклички: мама, отец, Фрэнсис, прислуга и охранники. Что они подумают, когда обнаружат мое отсутствие?

Им никогда бы не пришло в голову, что я окажусь достаточно смелым или безбашенным, чтобы совершить что-то подобное, даже после того, как я прогулял учебный день.

Сначала они вообразят себе самое худшее, решат, что последнее похищение, предпринятое Отбросами, оказалось успешным.

Впрочем, стоит им посмотреть видеозапись, как все станет ясно. Они поймут, что я сделал это нарочно. Что не иначе как я сошел с ума.

Отлично. Так им и надо. Они думают, что знают меня. Они думают, что знают все. Неправда. Они ничего не знают. Ни-че-го.

Я стараюсь не думать о доме и концентрируюсь на следующем шаге — Хошико. Цирк зовет меня: тысячи крошечных огоньков мерцают в темноте и манят к себе.

По воздуху разлилась прохладная, ясная ночь. Луна почти полная и прекрасно освещает мне путь. Я бегу дальше, и с каждым мгновением сирена за моей спиной звучит все тише и тише. Воздух чист и свеж, я бы даже сказал приятнее, чем днем.

Наконец-то я на свободе! Я вырвался из огромного старого дома с его охранниками, сигнализацией и запертыми дверями. Второй раз в жизни я предоставлен самому себе. И в первый раз — в такое время суток.

Я уверенно бегу к цирку. Увы, снова раздается вой сирен, и причем очень близко. Похоже, меня ищут. Вскоре совсем рядом слышится рев мотора, и на дороге появляется полицейский автомобиль.

Я быстро отскакиваю за дерево, но, похоже, с опозданием. Машина останавливается. Я не знаю, что мне делать, поэтому разворачиваюсь и бегу прочь. Бегу сломя голову.

Я слышу, как позади меня хлопает дверь машины, раздается топот, на меня падает луч фонарика, и чей-то гулкий голос кричит:

— Стоять! Немедленно! Это полиция! Стоять или я стреляю!

Что же мне остается? Я бегу дальше. Расстояние между нами увеличивается. Ночную тишину пронзает звук выстрела. Похоже, что полицейский не знает, кто я такой. Иначе бы он ни за что бы не рискнул стрелять в меня, даже если бы очень хотел поймать. Наверняка он думает, что перед ним какой-нибудь преступник-Отброс.

Мимо моего правого уха свистит вторая пуля. Я ныряю за угол, пытаясь сбить его со следа. Я, как заяц, петляю по пригороду. Вскоре шаги за моей спиной стихают.

Я не знаю, в безопасности ли я. Меня наверняка уже ищут. Поэтому стараюсь держаться тихих переулков, в любой миг ожидая воя сирены. Впрочем, я даже не заметил, как ноги уже донесли меня до цирка.

Я окидываю взглядом огромные железные ворота. Кажется, будто они уходят ввысь к самым облакам. Непробиваемые. Я отламываю на соседнем дереве ветку и осторожно трогаю ею ворота. Она тотчас начитает потрескивать, а от ее кончика поднимается зловещая струйка дыма. Я тотчас роняю ее на землю, затем опускаюсь на колени за мусорными баками. Загнанный. Беспомощный. Жалкий. Моя смехотворная миссия завершилась, даже толком не начавшись.

Я не знаю, как долго просидел в куче мусора в полной растерянности, и теперь ума не приложу, что делать дальше. Знаю лишь, что обратной дороги у меня нет.

Вдруг я слышу приближающиеся голоса. Затем раздается скрежет металла — это открывают замок, — ворота распахиваются, и передо мной возникают два Отброса, толкающих огромные баки. Затаив дыхание, я жду, когда они пройдут мимо. Но когда мне кажется, что я в безопасности, один из них останавливается.

— Постой, — тихо говорит он. — Мы можем заодно захватить эти баки и пока будем идти, наполним их.

Мне ничего не остается, как сжаться в комок, если это может хоть чем-то помочь. Когда они оттаскивают бак в сторону, то удивленно смотрят на меня.

Это, вне всяких сомнений, Отбросы. У них сероватая кожа, какая бывает от полуголодной жизни и тяжелого труда. Возраст женщины определить трудно — ей может быть сколько угодно лет, от двадцати до шестидесяти. У нее грязное, усталое лицо с язвами вокруг рта. Мужчина выглядит гораздо лучше — еще молодой и на удивление сильный.

Они вздрагивают, когда замечают меня, но удивительно быстро берут себя в руки.

Мужчина хватает меня и заламывает руку за спину.

— Не надо! — умоляю я. — Прекратите. Мне не нужны неприятности. У меня есть деньги!

Господи, какую глупость я только что ляпнул! Чего у Отбросов нет и что им отчаянно нужно, так это деньги. Он отпускает мою руку.

— Пусть он объяснит, что он тут забыл, прежде чем мы позовем Сильвио.

— Послушайте, — говорю я, — клянусь, я не собираюсь доставлять вам неприятностей. Я пришел лишь посмотреть, как тут все устроено.

Они смотрят на меня как на сумасшедшего, а затем мужчина разражается циничным хохотом.

— Честное слово! — протестую я. — Я уже бывал здесь раньше. Просто мне стало любопытно. Прошу вас, не доносите на меня.

Он все еще смеется надо мной, что неудивительно. Моя история смехотворна. А вот женщина в бешенстве. Гневно сверкая глазами, она делает шаг вперед.

— И как? Понравилось? Что в особенности? Публичное унижение или то, что в любую минуту Отброс может свернуть себе шею? Вы, Чистые, все одинаковые, — шипит она сквозь зубы.

Я вынимаю все деньги, какие только у меня есть. Не слишком много, но достаточно, чтобы она перестала думать, будто я обожаю цирк. Она вопросительно смотрит на мужчину.

Они молча обмениваются взглядами, после чего она кивает.

— Ну хорошо, — шепчет он. — Мы тебя не видели, идет? В любом случае, можно было отнять у тебя деньги и так. Ты — Чистый. Я уверен, что у тебя спокойная, сытая жизнь. Не знаю, за каким чертом тебе понадобилось затевать эту игру.

Он осуждающе покачал головой.

— Нас впускают внутрь лишь на два часа. У тебя будет только это время, если зайдешь. Уходя, мы запрем ворота. Останешься внутри — считай, что уже мертв. И будь осторожен. Если Сильвио застукает тебя, нам всем конец.

Я отдаю им деньги и проскальзываю в открытые ворота. Я сделал это! Я вернулся в цирк и на этот раз без нее никуда не уйду, хотя не имею ни малейшего представления о том, что будет дальше. Я не знаю, в каком из закоулков этой тюрьмы находится Хошико, мне даже неизвестно, где артистов запирают на ночь.

Я медленно, держась в тени, обхожу гигантскую арену, что зловеще высится в центре внутреннего двора. Стоит могильная тишина. Передо мной разные указатели. Одни указывают на клетки с животными. Туда мне точно не нужно. Другие на разные аттракционы и киоски с едой. Их стрелки смотрят в разных направлениях, кроме одного. Именно туда я и иду.

Передо мной большое, грубое серое металлическое здание, хитро упрятанное с глаз долой за киоск с горячими сосисками.

Вчера палаток здесь не было. Должно быть, они предназначены для дополнительных развлечений, приуроченных к Шоу Призраков.

Я подкрадываюсь к этому зданию. Затем сворачиваю за угол и наконец нахожу дверь. Она заперта, но снаружи. Я догадываюсь: для охранников главное запереть Отбросов внутри. Вряд ли они думали о том, что кому-то взбредет в голову ломиться в здание цирка снаружи. Таких ненормальных не существует.

Я берусь за большую железную задвижку. Она старая и вся проржавела. Если я не хочу, чтобы оглушающий скрежет разбудил всех вокруг, придется тянуть ее медленно-медленно. На попытку сдвинуть ее у меня уходит целая вечность, и несмотря на все меры предосторожности, металлический лязг нарушает ночную тишину.

В здании напротив тотчас зажигается свет. Я, затаив дыхание, отскакиваю в тень. В ярком окне возникает чья-то фигура. Пару мгновений я в ужасе ожидаю, что будет дальше. Но нет, фигура исчезает, и свет гаснет.

Я заставляю себя выждать еще минут пять и даже считаю про себя секунды, прежде чем решаюсь пошевелиться.

Я слегка приоткрываю дверь и заглядываю в щель. Мне виден лишь длинный, узкий коридор. Там ни души. Я быстро пробираюсь внутрь.

Не осмеливаясь включить фонарик, какое-то время я прислушиваюсь, пытаясь понять, есть ли кто поблизости.

Поначалу мне кажется, что все тихо, и я слышу лишь собственное дыхание. Но затем мои уши начинают улавливать другие звуки. Я слышу не только себя, но и дыхание других существ. А также посапывание, вздохи, храп — звуки, которые издают спящие люди.

Ближайшая ко мне дверь приоткрыта. Я заглядываю внутрь и вижу бесконечные ряды коек, и на каждой — силуэт спящего. Черт! Как же я не догадался, что Отбросы будут спать в одном помещении!

Что же я здесь делаю? Мне ее никогда не найти, но даже если и найду, то она будет не одна. И даже если случится чудо и она будет одна, то что я ей скажу? Как мне вывести ее отсюда и не оказаться в лапах у охранников?

Но я не могу бросить ее и отправить на верную гибель.

Я замечаю на двери в конце коридора, как раз напротив меня, огромный зеленый крест. Это единственная дверь, которая хоть чем-то отличается от других. На ней нет номера. Только одно слово — «ЛАЗАРЕТ».

Думаю, прежде чем уйти, стоит туда заглянуть. Боком двигаясь по коридору, я подхожу к двери и как можно тише открываю ее. Наверно, все же не настолько тихо, как следовало бы, потому что одинокая фигура на единственной кровати ахает, резко садится и дергает шнур лампочки. Вспыхивает свет. Разинув рот, она смотрит на меня.

Это она. Хошико.

Я испуганно вскакиваю. Все мои страхи обретают плоть и начинают жить своей жизнью. За мной пришли. Сильвио прислал их. Настала моя очередь. Я включаю свет. Глазам требуется пара секунд, чтобы привыкнуть. Нет, должно быть, я все еще сплю. Потому что это он. Тот парень. Бенедикт Бейнс.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спрашивает она, и все мои фантазии о том, что в порыве радости Хошико бросится мне на шею, мгновенно вянут и умирают. Она явно не рада меня видеть. — Как ты попал сюда?

Не знаю, что сказать. Еще ни разу в жизни я не оказывался в таком глупом положении. Я вломился в цирк, вторгся в личное пространство девушки, с которой толком не знаком, и даже заранее не подумал, что будет дальше. Я делаю глубокий вдох.

— Просто хотел убедиться, все ли с тобой в порядке.

— Все ли со мной в порядке? Нет, конечно. Твоя мать сегодня приговорила меня к смерти! — Хошико свирепо смотрит на меня. — Что ты здесь делаешь? — повторяет она. — Чего ты хочешь от меня?

Ее волосы растрепаны и торчат во все стороны. На ней старая мешковатая футболка грязно-серого цвета. По лицу размазана косметика, под глазами ниточки туши — не иначе как она плакала.

Сверкающей цирковой звезды больше нет. И все же, она куда красивее и живее всех девушек, которых я когда-либо видел.

По крайней мере, я пытался. По крайней мере, я не сидел дома и не предавался пустым мечтам. Теперь я точно знаю: не было никакой безумной близости душ, разве только в моей глупой голове.

Я стою, не сводя с нее глаз. Она сердито смотрит на меня, но постепенно выражение ее лица становится мягче, и на миг мне кажется, что ее злость прошла. Но нет, она снова хмурит брови.

— Это твой последний шанс. Вон отсюда! Живо!

— Я хотел узнать о том мальчике, Анатоле, — говорю я. — Он ведь умер, верно?

— Да! Он мертв, и завтра они убьют меня. Я безумно рада, что эта мерзкая бессмысленная жизнь закончится.

Она отворачивается и, кажется, начинает плакать.

— Не говори так. — Мой голос дрожит. — Прошу тебя, не говори так.

— Убирайся! — приказывает она. — Как ты посмел прийти сюда?

Что мне теперь остается делать, кроме как уйти и оставить ее?

Я не могу. Во всяком случае, не сейчас. После того, что случилось с Прией, не могу вернуться к своей уютной Чистой жизни, к моему спокойному существованию, где у меня есть еда, вода и все необходимые вещи. Там я живу с добрыми уважаемыми людьми, которым нравится проводить время, наблюдая, как менее удачливых каждый вечер мучают и убивают.

Я не могу оставить ее здесь на верную смерть.

— Нет, — говорю я. — Я не уйду. Я хочу помочь тебе.

Она смеется сухим, холодным смехом, затем встает и поворачивается ко мне лицом.

— Ты не можешь помочь мне, — говорит она. Она больше не сердится и выглядит спокойной и грустной. — Никто не может мне помочь.

Она права. Я знаю, что она права. Я с отчаянием смотрю ей в глаза, и между нами снова возникает притяжение, как будто мы разговариваем друг с другом без слов.

Мы медленно двигаемся друг другу навстречу.

Неожиданно раздается пронзительный вой сирены. Все вокруг мгновенно заливается слепящим светом. Снаружи слышен яростный топот ног.

В широко раскрытых глазах Хошико я вижу ужас.

— Это сигнал тревоги. Залезай под кровать. Быстро!

— Что? — растерянно переспрашиваю я.

— Ради бога! Давай! Быстро!

Звук шагов уже ближе. Мешкать некогда. Надо действовать. Ее паника передалась и мне, и я делаю то, что велено: быстро прячусь, проскальзывая спиной по полу лицом вверх, под хлипкую металлическую раму кровати. Места мало, я едва помещаюсь там, меня расплющило, как блин. Нос упирается в пружины и старый грязный матрас. Повсюду пыль. Похоже, под кроватями обитателей цирка Отбросов пол отродясь никто не мыл.

Буквально через несколько секунд дверь открывается, и в дверях появляется пара начищенных до зеркального блеска ботинок, в которых я узнаю ботинки Сильвио Сабатини. Честное слово, я могу разглядеть в них отражение собственного лица. Надеюсь, что он не станет заглядывать под кровать.

— Видела что-нибудь? Или слышала? — резко спрашивает он.

— Что? Нет. А что случилось? — сонным голосом спрашивает Хошико, как будто он ее только что разбудил.

— Взломана дверь. Кто-то проник внутрь. Или наоборот, бежал. Пока непонятно. Но двери взломаны. Похоже, что с внешней стороны. — Прошлым вечером на арене его голос источал мед. Сейчас былой слащавости как не бывало.

— Не может быть! — Ее голос полон притворного ужаса. Мне кажется, она переигрывает. Хочется надеяться, у меня просто разыгралась паранойя. — Кто сюда захочет врываться? — недоуменно спрашивает она.

— Тот, кому надоело жить. Живо одевайся и в зал на перекличку.

— Зачем? — спрашивает она. — Ты ведь меня уже видел, Сильвио.

— Довольно вопросов! — рявкает он. — Как ты смеешь мне перечить? Вставай и иди туда! Живо!

Ботинки резко разворачиваются. Дверь захлопывается.

В следующую секунду сверху появляется ее голова: волосы касаются пола, глаза кажутся огромными и странными. Кровь прилила к лицу, оно раскраснелось от злости.

Я прячусь под кроватью этой злющей девчонки-Отброса в общежитии самого страшного цирка в истории мира! Она в любой момент может меня выдать. Впрочем, пока она этого не сделала. Могла, но не сделала. Интересно, почему?

Она тоже это чувствует, вот почему. Я это точно знаю.

Я робко улыбаюсь ей. В ответ она хмурится.

— Когда я подумала, что хуже и быть не может, появляешься ты с новыми неприятностями, — говорит она. — Спасибо тебе. Очень мило с твоей стороны.

Ее голова исчезает наверху, и прежде чем я успеваю придумать, что ей на это ответить, на грязный пол опускаются ее голые ноги. Открывается дверь. Секунда — и Хошико нет.

Мы собираемся в холле. Все молчат, никто не издает ни звука. Мы просто сидим, опустив головы и устремив взгляды вниз, стараясь не привлекать к себе внимания. Охранники с грозными лицами расхаживают взад-вперед, готовые выстрелить в нас в любую секунду. Почему нет? Такое уже бывало. Никто не станет жаловаться, по крайней мере, никто из тех, кто стреляет. Более того, их даже похвалят и наградят.

Грета появляется вместе с остальными из нашего барака и тревожно осматривает холл. Я знаю: она ищет меня. Встретившись взглядом, она улыбается и, подбежав ко мне, усаживается на соседний стул. Неудивительно, что ее прозвали моей тенью. Она сонно трет глаза, и я невольно обнимаю ее за плечи, хотя и знаю, что это запрещено.

Она принесла с собой свою старую грязную тряпичную куклу и крепко прижимает ее к себе. По идее сейчас они обе должны быть в постели. Дома, с родными, а не в этом аду. Если я умру, она останется совершенно одна. Если она… эта мысль приводит меня в ужас. Я не хочу думать, что будет.

Раскаленная добела ярость охватывает меня. Мне так и хочется кому-нибудь врезать.

Я пытаюсь сосредоточиться на лицах. Все исподтишка оглядываются по сторонам. Пытаются понять, что происходит. Все нервничают. Никто не знает, почему нас посреди ночи подняли из постелей и что такого мы натворили. Не знает никто, кроме меня.

Мальчонка, Иезекиль, стоит рядом с Эммануилом — крошечный, глаза как блюдца. Эммануил покровительственно положил ему на плечо руку и смотрит по сторонам, как будто высматривает потенциального обидчика. Похоже, эти двое уже подружились. Я рада. В прошлом месяце Эммануил потерял свою партнершу, Сару, причем самым кошмарным образом. Ее растерзали львы. Какая жуткая смерть! Это произошло у него на глазах — и на глазах ликующей толпы зрителей. С тех пор он сам не свой, стал похож на тень. Может, Иезекиль подарит ему смысл жизни — пусть даже на короткий промежуток времени.

Мальчик замечает меня, и его мордашка расплывается в улыбке. Я быстро показываю ему большие пальцы, но поймав на себе хмурый взгляд охранника, поворачиваюсь и снова смотрю перед собой.

Когда молчание становится невыносимым, в зал входит Сильвио. Нужно отдать ему должное. Просто удивительно, что такой коротышка умеет произвести впечатление. С другой стороны, на то он и самый знаменитый в мире инспектор манежа. Он был рожден для жизни в цирке и безукоризненно играет свою роль как на арене, так и вне ее.

Даже сейчас, в середине ночи, он выглядит франтом. Не спит же он в этом костюме?

Смешно, но я с трудом представляю себе Сильвио в чем-то другом, а не в этом щегольском малиновом пиджаке. Пытаюсь на секунду вообразить его в полосатой пижаме или просто в трусах. Фу! Эта мысль настолько омерзительна, что я вздрагиваю.

Я встречаюсь взглядом с Аминой и спешу подавить улыбку. У нее каменное лицо, но в глазах горит знакомый лукавый огонек. Готова поспорить, что мы с ней думаем об одном и том же.

Как всегда, на плече у Сильвио сидит Боджо в малиновом костюме и хитро поглядывает на нас. Обезьянка — единственная ценность в жизни Сильвио.

Сабатини сверкает стальным взглядом, когда расхаживает перед нами туда-сюда. Это длится почти целую минуту. Когда напряжение в зале становится невыносимым, он, наконец, открывает рот. Говорит тихо. Тихо и спокойно, совершенно невыразительно.

— Дамы и господа! — произносит он.

Он всегда называет нас так, как будто мы Чистые. Но это отнюдь не комплимент, это не что иное, как угроза.

Мы для него никто. Отбросы. И мы ненавидим его за это, все до одного. Хуже, чем ненависть Отбросов к Чистым, может быть только ненависть Отбросов друг к другу.

— Дамы и господа! — повторяет он. — Имело место нарушение правил безопасности. Кто-то открыл дверь. Поскольку, судя по головам, все на месте, мы можем предположить, что один из вас безуспешно пытался покинуть пределы нашего общего дома, а поскольку дверь запирается снаружи, возникает подозрение, что там у него были сообщники. Надеюсь, нет необходимости напоминать вам, какая это огромная глупость. Ибо даже если злоумышленникам удалось бежать, их бы в любом случае быстро поймали. Мы бы схватили и уничтожили их, а также всех, кто им дорог.

Тон Сильвио по-прежнему спокоен. Мне он напоминает мурлыкающего льва. Но все здесь прекрасно знают, что со львом шутки плохи.

— Вы, друзья мои, являетесь собственностью цирка. И я не потерплю кражи нашей собственности.

Молчание будто длится вечно.

— Кто-то в этой комнате наверняка в курсе происшествия, — дипломатично произносит Сильвио. — У вас есть пять минут, чтобы признаться мне. В противном случае, пока эта загадка не разрешится, вас ждет голодный паек.

При этих словах весь зал дружно ахает. Нас как-то раз уже сажали на голодный паек, когда пропали чьи-то деньги. Мне тогда было лет шесть, но я все прекрасно помню.

— Как я уже сказал, — повторяет Сильвио, — у преступника есть пять минут.

Снова воцаряется полная тишина. Даже охранники перестают передвигаться. Все замерли, кажется, даже перестали дышать.

В прошлый раз, когда наш рацион сократили, я почти не почувствовала этого. Амина тогда делилась со мной своей едой. Помню и как другие, которых больше нет среди нас, отдавали мне крошки еды.

Я думаю, идея заключалась в том, чтобы заставить нас балансировать на грани голодной смерти. Однако это не сработало.

Эсмерельда, старая гадалка, все же умерла от недоедания.

Если не ошибаюсь, она была первой, чью смерть я увидела на арене. Она рухнула замертво у нас на глазах во время репетиции. Ее тело забрали и унесли, нас же заставили продолжать репетицию, как будто ничего не случилось.

Эсмерельда была в числе немногих, кто прожил в цирке всю жизнь. Она попала сюда в четыре года, после того, как у нее обнаружили дар ясновидения, и прожила здесь не один десяток лет, можно сказать, почти до самой старости. Для нас всех она была кем-то вроде бабушки.

Я помню, как спрашивала Амину, что они сделали с ее телом, и как она избегала ответа на этот жуткий вопрос.

Один из старших мальчиков рассказал мне через пару дней.

— Она станет пищей для львов, — признался он. — Это гораздо дешевле, чем покупать мясо в лавке.

Когда я сказала, что не верю ему, он рассмеялся.

— Это не самое худшее. Отнюдь не худшее. Ты когда-нибудь замечала, что нам в столовой дают мясо, когда кто-то умер или исчез? Думаешь, это просто совпадение?

Я со слезами на глазах побежала прямо к Амине. Она успокоила меня и сказала, что тот мальчик просто придумал все это.

— Правда в том, что никто не знает, что сделали с Эсмерельдой, или делают с каждым, кто умирает, — сказала она. — Мы просто должны надеяться, что с ними обходятся достойно.

— Они никогда не обращаются с нами достойно, — возразила я. — С какой стати начнут после смерти?

Амина пожала плечами.

— Какой смысл думать о худшем? Какая польза от этого?

В конце концов парень по имени Димитриос признался, что деньги украл он. Он не выступал на арене, а был подсобным рабочим. Кстати, еще не факт, что деньги взял именно он. Возможно, он просто не мог выносить этот ужас или же взял вину на себя, чтобы спасти остальных — кто знает? В любом случае, его убили. Я так думаю, потому что его утащили прочь и мы больше никогда его не видели.

Неужели я думаю о том, чтобы выдать Бена? Встану и скажу во всеуслышание: В здании находится постороннее лицо. Не знаю, что ему нужно, но он прячется под моей кроватью в лазарете. Мне хотелось бы сказать, что я так и поступлю, но это была бы ложь.

Я, скорее, обреку всех этих людей на голод.

Почему я считаю нужным защищать его? И что произойдет, когда его обнаружат? Он — сын Вивьен Бейнс, Сильвио придется вести себя с ним поделикатнее, но он все равно искушает судьбу. Бен уже три раза нарушил правила.

Единственная причина, почему я молчу, это любопытство. Мне интересно узнать, что он здесь делает, что ему нужно. Но если его поймают, то я ничего не узнаю. К тому же я и без того уже подписала себе приговор. Я не подняла тревогу, не закричала. Я соучастница преступления. И хотя он, как Чистый, еще может рассчитывать на снисхождение, меня без всякого сожаления застрелят прямо на месте. Несмотря ни на что, какую бы роль в шоу мне ни пришлось исполнять. Незаменимых нет — Сильвио уже высказался по этому поводу.

— Могу я напомнить вам, на тот случай, если вы забыли, что у нас будет завтра? — Сильвио выдерживает паузу, прекрасно зная, что напоминания нам не требуется. — Если случится нечто такое, что может сорвать нашу новую программу, я буду очень, очень расстроен.

Он подается вперед и разглядывает наши лица. Не иначе как пытается увидеть в них доказательства вины, после чего вкрадчиво произносит:

— Клянусь вам, таким расстроенным вы меня еще ни разу не видели.

Я вздрагиваю.

Я целую вечность лежу в пыли под грязной кроватью и отчаянно пытаюсь не раскашляться. Наконец дверь открывается, и я снова вижу ее босые ноги. Неужели у Отбросов нет обуви? В цирке все выглядит совершенно иначе — ярко, красиво. Вблизи же видно, что от постоянных тренировок на канате ее ноги все в кровавых мозолях и ссадинах. И все равно это прекрасные ноги. Но, когда я смотрю на них, мне становится грустно. Я даже готов расплакаться.

— Не шевелись, — шепчет она мне. — И молчи. Ничего не делай. Сейчас будет проверка бараков.

Я выполню все, что она скажет. Я не хочу злить ее снова. Хошико ложится на кровать, и я слышу скрип пружин. Под ее весом матрас опускается почти вплотную к моему лицу.

Внезапно дверь распахивается, и я вижу пару тяжелых ботинок.

— Ничего необычного? — спрашивает мрачный голос.

— Ничего, — отвечает она. — Все как всегда.

Дверь захлопывается. Я не знаю, что делать, но оставаться здесь больше не могу. Она всего в нескольких сантиметрах от меня.

Я вылезаю из-под кровати. Хошико сжалась в комок в углу.

— С тобой все в порядке?

Она взрывается, как фейерверк.

— Нет! Со мной не все в порядке! Ты понимаешь, какой опасности подверг меня??

— Опасности? Почему?

— Почему? Потому что ты ворвался в цирк, а я прячу тебя под кроватью! Как ты думаешь, что они сделают с нами, если найдут нас?

Я не знаю, что ответить.

— Они меня убьют, вот что! Выведут меня на улицу и расстреляют!

— Но это не твоя вина. Это я оказался в беде… разве не так? — Я понимаю, что она права. Зачем им наказывать Чистого, сына Вивьен Бейнс, когда для этого есть вполне подходящая девушка-Отброс, которую они могут обвинить вместо него?

— Прости, — говорю я. — Я не подумал. Я сейчас пойду и сам во всем признаюсь!

— Даже не думай! Слишком поздно! Они поймут, что я спрятала тебя.

— Я скажу им, что я спрятался сам, что ты ничего не знала!

— Тебе не поверят. — Она качает головой. — Им все равно, как ты этого не понимаешь?

— Но что еще я могу сделать? Мне не следовало приходить сюда!

— Верно, не следовало! Не понимаю, на что ты надеялся.

— Не знаю. Хотел увидеть тебя, только и всего.

Она в упор смотрит на меня. Ее глаза по-прежнему полны ярости и боли. Но есть в них и что-то еще. Я уже видел это раньше. Что-то похожее на искры короткого замыкания, на огонь.

Она отворачивается.

— Я даже не знаю. Если ты выдашь себя, то меня накажут. Если не выдашь сейчас, то позднее они сами узнают…

За дверью раздаются шаги. Мы оба мгновенно замираем и прислушиваемся. Они звучат все громче, но затем снова стихают. Она садится рядом со мной.

— Прости, — говорю я. — Честно слово, прости. Я не хотел подставить тебя.

Она пожимает плечами, снова смотрит на меня и виновато улыбается.

— Ничего страшного. У меня нет причин цепляться за жизнь.

Я хочу обнять ее. Хочу прижать к себе, хотя бы разок. Она так близко, что наши тела почти соприкасаются. Хошико встает и идет на другой конец комнаты, где останавливается спиной ко мне, сложив на груди руки.

— Моя мама, — говорю я. — То, что вчера она сказала Сильвио Сабатини…

— Ты имеешь в виду мой смертный приговор?

Я вздрагиваю.

— Это неважно, — говорит она через плечо. — Люди здесь умирают все время, разве ты еще не понял?

— Прости. Жаль, что я ничего не могу придумать. Скажи мне, что мне делать, и я сделаю это. Я готов на все.

Она поворачивается ко мне лицом, избегая взгляда. Ее глаза мгновенно вспыхивают, но затем она снова смотрит себе под ноги.

— Почему ты таким получился? — спрашивает она.

— Каким?

— Наполовину приличным, как будто тебе на самом деле не все равно.

— Мне действительно не все равно. Больше, чем когда-либо раньше.

Наступает долгое молчание. Мы стоим почти вплотную друг к другу, она смотрит себе под ноги, а я смотрю на нее.

— В нашем доме работала женщина Отброс, — говорю я ей. — Ее звали Прия. Я разговаривал с ней о разных вещах. Я… Я любил ее, но она ушла. Мои родители узнали, что мы общаемся. — Мой голос оборвался. — Я не знаю, где она. Думаю, она мертва.

— Значит, ты подверг ее опасности? Так же, как поступаешь сейчас со мной? Это твоя вина, если она мертва.

Ее слова режут, как нож. Она права, я знаю, что так оно и есть. Я опускаю голову.

Снова наступает молчание.

— Мне не стоило так говорить, — шепчет она спустя миг. — Это несправедливо.

— Все нормально. Это правда.

— Что еще ты должен был делать? Обращаться с нами, как и все остальные? Думаю, моя семья тоже мертва, — говорит она. — Но тоже не уверена. Это мучительно, когда не знаешь точно.

Мы стоим, глядя друг другу в глаза.

Мне знакомо это чувство. Оно преследует меня с тех пор, когда я впервые увидел ее. Она все еще смотрит на меня, и я чувствую, как мои щеки краснеют. Почему я не могу выдавить из себя и слова?

Она первой отводит взгляд и снова отворачивается.

— Тебе лучше залезть под кровать, — говорит она мне, не поворачивая головы. — Они могут вернуться в любую минуту.

Я продолжаю стоять, как идиот.

— Кому говорят! — шипит Хошико. — Чего ты ждешь?

Я вновь ныряю под кровать. Матрас надо мной опускается. Она снова легла на кровать.

С краю я замечаю кончики ее пальцев. Хошико всего в нескольких сантиметрах от меня, нас разделяет лишь тонкий матрас. Я слышу ее дыхание.

У нее на руке глубокий порез. Наверное потому, что она схватилась за канат. У меня возникает абсурдное желание поцеловать ее руку.

Если приподнять голову и развернуться немного вправо, то я вполне смогу это сделать. Но я изо всех сил пытаюсь побороть себя, и у меня получается. Я протягиваю руку и легонько касаюсь кончиков ее пальцев. На миг она отдергивает руку, но затем я слышу над собой вздох, и рука опускается снова.

Это придает мне храбрости. По крайней мере, моя рука поднимается выше. Мои пальцы обхватывают ее запястье. Совсем легонько, чтобы не причинять боли. Она не выпускает руки, и в этот момент свет везде гаснет.

Я лежу, боясь пошевелиться. Даже не дышу. Я не хочу, чтобы она убирала руку. Так мы лежим, связанные вместе. Интересно, чувствует ли она странную щекотку внутри, которую чувствую я?

— Я почувствовала, — в конце концов шепчет она.

— Что именно?

— Еще на арене. И когда ты помог Анатолю. Я тоже это почувствовала.

Я слегка сжимаю ее руку. В следующую секунду она в ответ сжимает мою. Мы лежим в темноте в ожидании трагедий, которые принесет с собой утро.

Не знаю, почему я не убрала руку. Не знаю, что заставляет меня произносить такие слова. Он — Чистый. Возможно, он чуть добрее, чуть человечнее, чем остальные. Но это иллюзия. Он то, что он есть.

И все же моя рука остается в его руке. Я слишком устала. Устала настолько, что не хочу ни о чем думать. Хочу лишь погрузиться в сон, и пусть он всю ночь напролет сжимает мою руку.

В комнате становится светлее. Слышно, как за окном птицы приветствуют новый день. Кто бы мог подумать, что они поют даже здесь, в цирке Отбросов?

В конце концов я не могу устоять перед искушением взглянуть на нее. Осторожно выпускаю ее руку и выбираюсь из-под кровати.

Она спит. Во сне Хошико кажется более юной и нежной. За всю свою жизнь я не видел никого красивее ее.

Утренняя сирена проникает прямо в мозг, и я спросонья забываю обо всем на свете. Воспоминания мгновенно возвращаются, и я задаюсь вопросом, не приснилось ли мне все это. Я на всякий случай заглядываю под кровать. Да, он там, крепко спит.

У него такой невинный вид. Он спит как убитый и даже не слышит сирены.

Что со мной не так? Почему я не испытываю ненависти к нему? Он просто глупый парень, Чистый, из-за которого меня ждут неприятности. Но хуже всего то, что он сын олицетворения зла на этой земле. Если бы он встал и ушел, то, возможно, люди поверили бы, что я не знала, что он прячется под моей кроватью.

В конце концов, все знают, как я ненавижу Чистых. С какой стати мне прятать кого-то из них в своей комнате?

Наверно, стоит его разбудить и попросить уйти, пока еще не поздно. Но я молчу. Ведь это его вина. Он сам пришел сюда. Его вина в том, что я теперь ломаю голову, как поступить. Я уже готова разбудить его или закричать, чтобы все меня слышали: «Помогите! Он здесь! Я нашла его под кроватью!»

Но вместо этого я смотрю на него минуту, если не больше. Он тихо, мирно дышит, как будто его ничто не заботит, грудь то поднимается, то опускается. Кстати, во сне он кажется еще младше. У него совершенно детское лицо, непослушные светлые волосы, длинные, темные ресницы. Нежная кожа, какая бывает только у Чистых. Это лицо человека, который никогда не знал ни голода, ни изнурительного труда. На его подбородке виден легкий светлый пушок. Интересно, он мягкий или жесткий?

Я хмуро смотрю на его безмятежный сон и быстро выхожу из комнаты, в надежде, что ему хватит ума остаться под кроватью, когда он проснется.

Я не знаю, что делать. Пока в голову приходит только одно: пойти и все рассказать Амине. Во-первых, она всегда знает, что делать. Во-вторых, она все равно вернется в эту комнату и будет до конца дня принимать больных. Думаю, скоро она сама догадается, что под кроватью прячется Чистый.

Завтрака сегодня нет, нас сразу отправляют на работу. Обычно утром дел по горло, и уж тем более сегодня. Вокруг нового шоу столько шумихи. Билеты разлетаются как горячие пирожки, несмотря на завышенную цену. И ежу понятно, почему шоу пользуется такой бешеной популярностью, почему все хотят на него попасть. Сегодня Чистые, как никогда, жаждут увидеть на арене смерть Отбросов. Им не нужны имитация риска и фокусы. Им нужны настоящая кровь, крики, боль, реальные ужасы, от которых по коже пробегают мурашки.

Утром нас всех распределяют по разным группам. Амина попала в ту, которой поручено заново покрасить все указатели: к приезду Чистых они должны блестеть свежей краской. Грета с Иезекилем будут кормить животных. Я шью костюмы. Делать это безумно сложно из-за порезов на руках, да и спала я меньше, чем обычно. У меня слипаются глаза, пальцы не слушаются. Если заметят, что я дремлю или не выполняю норму, то меня ждут большие неприятности. Поэтому я стараюсь изо всех сил, но в конце концов совершаю несколько глупых ошибок.

Слава богу, со мной рядом сидит Эммануил. Пока охранники не смотрят, он помогает мне справиться с работой. Он всегда самый лучший, самый быстрый, самый умелый и может поддержать, не вызывая у охраны подозрений. Я благодарно улыбаюсь ему, зная, что он рискует. Но он просто отворачивается.

Я все время ждала, что меня схватят и потащат на допрос, но этого так и не случилось. Семья Бенедикта Бейнса, вероятно, догадалась, что он сбежал, и после вчерашнего происшествия я должна быть первой, кому зададут много вопросов о его исчезновении. Но вокруг все тихо и спокойно, хотя охранников и полицейских сегодня больше, чем обычно.

Добраться до Амины у меня получается только во второй половине дня. Во время репетиции она сидит в раздевалке, заново подшивает бинты, оказывает артистам первую помощь.

Я бочком подхожу к ней и шепчу на ухо:

— Мне нужно с тобой поговорить. У меня неприятности.

Она пристально смотрит на меня.

— Это какие же? Что ты натворила?

— Долго объяснять. Здесь я ничего не могу тебе рассказать. Пожалуйста, пригласи меня еще раз к себе в кабинет на перевязку. Только пригласи самой первой, хорошо?

— Хошико, ты уже и так провела ночь в лазарете. Только ты способна вляпаться в неприятности, оставшись одна в комнате.

Я удерживаюсь от возражений, но, похоже, мое лицо выдает меня, потому что она ахает.

— Так ты была не одна! О боже! Чем вы там занимались?

Я чувствую, что краснею.

— Ничего такого, честное слово. Послушай, я очень тебя прошу. Мне нужна твоя помощь.

— Уговорила. Сделай вид, что твоя рука по-прежнему болит. Только не перестарайся, чтобы я могла убедить Сильвио в необходимости медицинской помощи.

Кстати, я не видела Сильвио с утра. Я все время жду, когда он пришлет за мной, но нет, вызова не поступает. Он появляется лишь на репетиции. Но не тащит меня вон из зала, даже не кричит вопреки моим ожиданиям, он лишь молча стоит в углу и задумчиво наблюдает за мной.

На репетиции я стараюсь не переигрывать, однако всякий раз, когда замечаю, что он смотрит на меня, морщусь и смотрю на свою руку. Кстати, она действительно все еще болит, так что по большому счету с моей стороны нет никакого притворства.

Помимо своей знаменитой жестокости, Сильвио отличается особой зоркостью. Вскоре он уже направляется ко мне. Боджо скачет у его ног.

Это не простая походка. Он приближается ко мне будто в танце, исполняя что-то вроде фокстрота. У Сильвио настолько легкая походка, что он способен без всякого предупреждения незаметно появиться рядом. Это пугает до дрожи, от него невозможно скрыться. Кажется, что ты один, но в следующую минуту инспектор манежа дышит тебе в затылок.

Он напоминает мне белку. Быструю, зоркую, умную белку. И злую. Одетую в малиновый блейзер. Белку, которая рано или поздно поймет, что я что-то задумала.

— Кое-что произошло, — говорит он. — Бенедикт Бейнс пропал без вести. Убежал из дома. Как тебе такое? Убежал из своего чертова огромного особняка на холме. Ты ведь ничего не знаешь об этом, верно?

— Я? Нет, конечно! Откуда мне знать такое?

— Потому что бедный, обманутый молодой человек, очевидно, попал под твои чары, вот почему.

— Сильвио, я ненавижу Чистых. Если я увижу его, обещаю, что сразу же скажу тебе.

— Хм. Именно так я и сказал полиции. Он не мог проникнуть сюда, потому что цирк строго охраняется, и даже если бы ему удалось, то никто из моих людей не стал бы прятать его. Они разорвали бы его на клочки. — Сильвио подается вперед и смотрит на меня. — Я сказал, что здесь ничего не происходит без моего разрешения. Надеюсь, я прав?

— Конечно, ты прав.

Он смотрит на меня еще несколько секунд. Его внимательные маленькие глазки похожи на черные бусинки.

— Семья хочет, чтобы его исчезновение оставалось в тайне. Они думают, что он подвергнется большему риску, если об этом кто-то узнает, и они, похоже, уверены, что он все равно вернется домой, поджав хвост: мальчишка не отличается мятежным характером. Однако мне сказали сообщать обо всем подозрительном. — Он понижает голос: — Хошико, ты ведь не посмеешь обмануть меня, правда?

— Нет, — отвечаю я, прищурив глаза. — Я ни за что на свете не стану помогать Чистым сделать хоть что-нибудь.

— Да, я так им и сказал. Вот почему я даже не упомянул ложную тревогу прошлой ночью. Я не хочу, чтобы они закрыли мой цирк из-за какого-то глупого совпадения, — Сильвио снова испытующе смотрит на меня. — В любом случае вернемся к делу. Надеюсь, твоя рука не создаст мне проблем сегодня вечером? — спрашивает он.

— Она побаливает. Но лишь чуть-чуть. Я могу выступать.

Я изучаю его лицо, пытаясь угадать настроение. Оно все еще паршивое или из-за моего вчерашнего поведения, или из-за ночной загадки с проникновением в цирк. Я стараюсь быть предельно осторожной, чтобы не разозлить его еще больше.

— Просто… — робко начинаю я.

— Что просто?

— Если она разболится сильнее, то я не смогу ею шевелить и тогда наверняка соскользну еще до того, как начнется номер. Это станет позором. Я не хочу опростоволоситься. Тем более сегодня вечером.

— С каких это пор тебя заботит характер твоей кончины и насколько эффектно она будет смотреться?

— Я думаю лишь о цирке, Сильвио, честное слово. Думаю, есть смысл еще раз показаться Амине.

Он пристально смотрит на меня, как будто определяет ценность.

— Хорошо, — соглашается он. — Еще раз. После репетиции. Но тебе придется подождать. — Он хмурит брови. — День был трудный — то одно, то другое. Никаких смертей, по крайней мере, с ними нет хлопот, зато пять травм. Пять потенциальных участников шоу, на которых цирк тратит деньги, ничего не получая взамен. Предупреждаю тебя, Хошико, если Амина скажет, что ты не можешь выступать, то твоя песенка спета.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Вчера у меня состоялась интереснейшая беседа с советом директоров. Они весьма озабочены тем, что некоторые члены труппы и персонала забывают, кто они такие.

На его губах заиграла противная улыбочка.

— Я заверил их, что мы будем лишь рады прислушаться к их критике. Надеюсь, дорогая моя, сегодня вечером ты меня не подведешь. У меня на тебя большие планы.

Когда я просыпаюсь, ее нет. В комнате пусто. Я торчу под грязной вонючей кроватью и пытаюсь понять, зачем я все это сделал: вырвался из своего дома, не спал всю ночь и отдал все деньги, чтобы проникнуть в цирк Отбросов. Теперь я в ловушке и прячусь под кроватью. Что же будет дальше?

Даже если мне и удастся выбраться отсюда незамеченным, то как я вернусь домой после всех этих событий?

В конце концов я не выдерживаю и выползаю из-под кровати. Комната совсем крошечная. Окна нет, только дверь, через которую я вошел. Здесь пахнет больницей, зловонием рвоты и дезинфекции. В углах громоздятся коробки с бинтами и медикаментами. Похоже, я нахожусь в кабинете медсестры. Хошико оставили здесь прошлым вечером из-за поврежденной руки.

Я снова вспоминаю полное отвращения лицо матери в тот вечер, когда я помог Хошико. Родители, наверное, сходят с ума, пытаясь найти меня. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, где я нахожусь. Не знаю, как они до сих пор не нашли меня.

Паника завладевает мной, и я понимаю, что Хошико была права. Я подверг ее жизнь опасности, когда появился здесь. Что бы они ни сделали со мной, ей придется намного хуже. Ее убьют. Голос в моей голове говорит: «И это твоя вина».

Выбора у меня нет. Я должен выйти из моего укрытия и сказать им. Сказать, что Хошико ничего обо мне не знала, потому что я спрятался под кроватью, пока она спала. Еще я скажу, что ходил во сне, потому что не знаю, как оказался здесь. Впрочем, нет, они ни за что не поверят. Я снова забираюсь под кровать.

Я тщетно ломаю голову, пытаясь придумать план, как вдруг дверь открывается. Сердце начинает бешено колотиться. Это не ее ноги. Ну, все, мне конец. Я лежу и жду, когда меня поймают.

Мне ничего другого не остается, как замереть и прислушиваться к каждому шороху. Вскоре я понимаю, что это медсестра, и сейчас она будет принимать пациентов.

Первый из них — артист, которому во время номера с метанием ножей одно лезвие попало в грудь.

— Это был десятый день рождения ребенка Чистых. Они купили абонемент, который дает им право присутствовать на репетициях. Им всем разрешили метать в меня ножи. Ты представляешь? Десять маленьких ублюдков бросают в меня ножи, а их гордые родители записывают это на свои телефоны и радостно вопят, когда кто-то попадает в цель.

— Они делали это до шоу? — в ужасе спрашивает медсестра. — Здесь с каждым днем становится все хуже. После того, что произошло прошлой ночью, я не удивлюсь, если нас всех перебьют. Тебе повезло, это просто царапины. Боюсь, я не смогу дать тебе освобождение от участия в представлении.

— Оно мне не требуется, Амина. Чем дольше я стою перед этими Чистыми, тем больше шансов, что один из них прикончит меня. Это все, чего я хочу: долгожданного покоя. Особенно после того, как в прошлом году погибла Анна.

Она тихо успокаивает его. Похоже, он плачет.

— Потерпи, — тихо говорит она. — У меня здесь есть болеутоляющее посильнее. Тебе станет немного легче, я имею в виду не только боль от ран.

Мне слышно, как она роется в ящиках, а затем говорит:

— Кажется, оно под кроватью.

После этих слов сердце едва не выскакивает из моей груди. В следующее мгновение ее лицо появляется рядом с моим. Мы смотрим друг на друга. Это девушка. Она немного старше меня, ей примерно двадцать. У нее копна курчавых волос и добрые, улыбчивые глаза. Значит, это та самая Амина. Я жду, что сейчас раздастся крик и девушка позовет кого-нибудь на помощь. Но она как ни в чем не бывало, хватает из-за моей спины небольшую коробку и выпрямляется.

— Вот, держи, — говорит она раненому артисту и продолжает прием. После него к ней за медицинской помощью приходят еще пять человек. Она же как будто не замечает меня.

После репетиции нам дается «час отдыха». Это звучит как насмешка. На самом деле мы тратим это время на скудный ужин и холодный общий душ — кабинка для мужчин и кабинка для женщин. Остается лишь несколько минут на отдых до начала вечернего представления.

Но сегодня никакого ужина не предвидится — Сильвио не забыл про наказание. Все что есть в столовой — это ведра мутной тепловатой воды. Мы должны подходить к ним и почти окунать туда лица, лакая непонятную жидкость, словно животные. Впрочем, для Чистых мы и есть животные.

Обычно это единственный час за весь день, когда мы можем обменяться парой шуток, что хоть как-то скрашивает нашу жизнь. Но только не сегодня, когда повсюду поселились горе и ужас. Они прочертили на наших лицах морщины, укутали в свои плотные саваны.

Три смерти всего за два дня. Это редкость даже для цирка. Мне невыносимо слышать перешептывания об ужасных событиях, и вместо того, чтобы, как обычно, сидеть в бараке, я осталась рядом с лазаретом и жду, когда меня вызовет Амина.

Бена могут обнаружить в любую минуту. Интересно, что с ним тогда сделают? Позовут охрану? Включат сирену? Странно, но ничего не происходит. Я всматриваюсь в лица артистов, которые выходят от Амины. Судя по их выражению, никто не обнаружил под кроватью незваного гостя.

Наконец наступает моя очередь. Я стучусь в дверь и вхожу, не дожидаясь ответа. Его нигде не видно. Наверно, он все еще прячется.

Амина застыла в углу комнаты. Руки сложены на груди, брови вопросительно выгнуты.

— Как я понимаю, — спокойно говорит она, — ты хочешь мне рассказать, что здесь происходит.

Я не знаю, с чего начать, и судорожно подыскиваю слова, когда она неожиданно произносит:

— Не бойся, я помогу тебе. Готова поспорить, что это как-то связано с мальчишкой, который прячется под кроватью.

Несколько секунд молчания. И из-под кровати появляются кроссовки, ноги, туловище и наконец голова.

Господи, какой же он грязный! Пыль на одежде и коже. Крошечные пылинки повисли даже у него на ресницах. И тем не менее с первого взгляда видно, что он — пришелец из другого мира. Здоровый румянец на щеках, хорошая гладкая кожа. У полуголодных Отбросов такой никогда не бывает. Волнистые светлые волосы, мягкие и блестящие. Я невольно замечаю под футболкой крепкое, мускулистое тело. В общем, с первого взгляда понятно, кто он такой.

— О боже, Хошико. Да это же Чистый!

Мы втроем стоим кружком и смотрим друг на друга. Я чувствую себя нашкодившим ребенком, которого застукала мама.

Он начинает первым:

— Простите. Это полностью моя вина. Она не сделала ничего плохого. Я сам забрался сюда. Понятия не имею, каким местом я думал. Мало того, что влип сам, так еще доставил вам кучу неприятностей. Я не хотел, чтобы кто-то умирал. Умоляю вас, поверьте мне, она ни в чем не виновата. Я сделаю все, что от меня требуется. Все, что угодно, только не трогайте ее, прошу вас. Скажите, что вы обе нашли меня.

Амина не закричала, не подняла панику. Она лишь вздохнула.

— Давай начнем с самого начала. Кто ты такой? Как ты попал сюда? Только ничего не скрывай. Любая деталь может быть важна.

И он рассказал нам свою историю. Признался, что его зовут Бен и что раньше он не делал ничего подобного. Вспомнил, как увидел меня первый раз. Как сбежал, поддавшись минутному порыву. Говорит, что ему стыдно. Стыдно быть Чистым. Стыдно смотреть наши представления. Стыдно за свою семью.

— И поделом! — бросила я ему. — Вы считаете нас отбросами общества. Но отбросы — это вы, все до единого!

— Тихо, Хоши! — цыкает на меня Амина. Она — воплощение спокойствия. — Угомонись. Да, он совершил глупость, однако из благородных побуждений. Что ему оставалось делать? Сидеть дома и наблюдать за зверствами? Кстати, у меня для вас обоих новость. Ты не первый Чистый, который переступил черту, и наверняка не последний. Сейчас мы должны придумать, что нам делать дальше.

— Если бы только это! — Он уставился в пол, и его кожа стала бледно-зеленой. — Моя мать… она вроде как знаменитость.

— И как ее зовут?

Несколько секунд он молчал, а затем, все так же глядя в пол, прошептал:

— Вивьен Бейнс.

Я встречаюсь взглядом с Аминой. Впервые на ее лице читается ужас.

Он снова поражает меня, — тем, кто он и чем занимается его мать, — и это сродни удару в лицо. Вчера вечером я позволила ему держать себя за руку. О чем я только думала?

Я сердито поворачиваюсь к нему.

— Хотел еще разок посмотреть на представление уродов? Ведь так? Хотел тут все разнюхать? Раздобыть нужную информацию? Вряд ли ты стал бы переживать, если бы из-за тебя погибли мы все!

Я больше не в силах сдерживать кипящую во мне ярость и несколько раз с силой ударяю его кулаком в грудь. Он не останавливает меня и не дает сдачи. Просто стоит, пока я бью его. Это злит меня еще больше.

— Хошико! Довольно! — Амине приходится оттаскивать меня. — Дай ему шанс!

— Мне жаль, — говорит он. — Простите меня за все, за все это. Я знаю, это звучит глупо, но я раньше никогда серьезно не задумывался о работе моей матери.

Я хочу сделать ему больно, чтобы он почувствовал эту боль, которую более ста лет чувствуем мы.

— Представления тебе было мало, так, что ли? Захотелось посмотреть, как это выглядит вблизи? Ты мне противен! Меня от тебя тошнит! Я ненавижу твою мать, ненавижу тебя и все, что ты олицетворяешь!

Похоже, я задела его за живое, он начал защищаться.

— Я не просил родиться Чистым, как никто из вас не просил родиться Отбросом! Я знаю, что это неправильно! Я ненавижу это не меньше тебя. Я отдал бы все на свете, чтобы это изменить.

Его слова приводят меня в еще большую ярость.

— Твоя мать мучает Отбросов, ты знал это? Выносит сотни смертных приговоров в неделю. Кстати, она вынесла его и мне. Ей наплевать на нас, для нее мы даже не люди!

Амина прерывает меня.

— Ты хочешь сказать, что она приказала тебя убить?

— Да. Вчера, — отвечаю я. — Не хотела тебе говорить, но Сильвио обещал ей.

Я не говорю, когда это должно произойти.

— О, боже мой! — Ее лицо становится белым как мел. — Почему?

— Неважно. Да и какая разница? Потому что Вивьен Бейнс ненавидит меня, и все.

Она смотрит на меня, все еще пребывая в шоковом состоянии.

— И ты даже не собиралась рассказать мне об этом, верно?

— А какой в этом смысл? Ты ничего не можешь сделать.

Амина начинает злиться.

— Ты не права, смысл есть. Даже в большей степени, чем ты думаешь. Ничего не говорите, ни ты, ни он. Молчите. Мне нужно подумать, — добавляет девушка и начинает расхаживать взад-вперед по комнате.

Я слежу за ним краем глаза. Он выглядит таким печальным.

Бен поднимает голову и перехватывает мой взгляд.

— Мне жаль, что все складывается именно так, — тихо говорит парень.

Он напоминает мне о вчерашнем дне, о пресс-конференции. Я закрываю глаза и вижу его лицо в свете прожектора. Вижу, как он помогает нести Анатоля через площадь.

Открываю глаза. Бен все еще смотрит на меня. Разговаривает со мной без слов.

Моя злость испарилась, от нее не осталось и следа. Я стараюсь вновь пробудить ее, увы, бесполезно.

— Хорошо, — наконец произносит Амина. — Меня ждут люди, с которыми я должна поговорить, ждут дела, которые мне нужно сделать, но, похоже, им придется еще подождать. Представление начнется через двадцать минут, так что тебе, Бен, придется остаться здесь.

В следующий миг раздается вой сирены, который означает начало подготовки к выступлению.

— Это нам, — говорит Амина. — Сегодня главное представление года. Пойдем, Хошико.

Вот что это такое: начало конца.

Амина берет меня за руки.

— Не переживай. Как-нибудь справишься.

Она рукой приподнимает мой подбородок и улыбается своей коронной понимающей улыбкой.

— Твои руки будут болеть, но на то ты и Кошка — ты справишься. Даю тебе еще минуту! Иначе тебя хватятся в раздевалке, — с этими словами она выходит из лазарета, тихо закрыв за собой дверь.

— До свидания, Амина, — шепчу я.

Мы стоим молча, затем из меня вылетают слова, которые я не ожидала услышать от тебя.

— Извини, — говорю я ему. — Я была с тобой груба. Это некрасиво с моей стороны.

Он смотрит на меня, улыбается, и мой желудок как будто падает вниз. Кем бы ни была его мать, что бы ни случилось со мной или с ним, в данный момент я рада, что он здесь.

Сегодня вечером я умру на арене. Я больше никогда его не увижу. Мне никогда не узнать, что произойдет дальше в этой дурацкой цепочке событий. Разумеется, ничего из этого я не говорю. Но он как будто читает мои мысли и молча делает шаг мне навстречу. В следующий миг он уже обнимает меня.

Несмотря на всю пыль, от него пахнет стиральным порошком. А еще он такой теплый, а его футболка такая мягкая! Он — физическое воплощение всего, что я ненавижу и чего боюсь. Из-за него я рискую больше, чем когда-либо, но, как ни странно, впервые в жизни внезапно ощущаю себя в безопасности. Словно, пока я в его объятиях, мне нечего бояться. Вокруг меня защитный кокон. Я как будто снова оказалась дома.

В конце концов он первым нарушает молчание:

— Ты не можешь сегодня выходить на арену. Прошу тебя, не надо.

— Я должна. — Наши взгляды встречаются. — Или ты думаешь, у меня есть выбор?

Он печально качает головой.

— Нет. Просто… просто я наконец тебя нашел.

Я снова кладу голову ему на грудь и крепко обнимаю. Время останавливается.

Я замираю на несколько мгновений, стараясь запомнить ощущение близости теплого тела, чтобы унести его с собой. Увы, в конце концов я выскальзываю из объятий и выбегаю из комнаты.

Я смотрю ей вслед. Сегодня вечером она умрет — Сабатини обещал это моей матери. Я больше никогда ее не увижу. Нужно было ее остановить, нужно что-то сделать.

Во мне нарастает паника. До сих пор я пытался ее сдерживать, но с каждым мгновением она все больше рвется наружу.

Что же мне делать? Чем я могу помочь? Я убежал из дома. Я — как там выразилась Амина? — пересек черту. Я должен сосредоточиться на дыхании — вдох-выдох, вдох-выдох, причем как можно медленнее.

Немного помогает. Руки дрожат уже не так сильно. Я пытаюсь успокоить свои мысли, но те постоянно возвращаются к Хошико на канате, к ее смерти. Это невыносимо.

Я не могу здесь оставаться, не могу прятаться, пока она рискует своей жизнью. Не для того я пробрался сюда.

Словно зверь в клетке, я мечусь из угла в угол, когда тишину нарушает какой-то звук. Я слышу, как открывается дверь, затем раздаются шаги, совсем рядом, в коридоре.

— Начни с этого конца и постепенно двигайся дальше. Будь внимателен. Проверь каждый шкаф, каждый ящик. Загляни в их ботинки, в кровати, под кровати.

— Понял. А если ничего не найду?

— Найди хоть что-нибудь. Что угодно. Это приказ с самого верха. Пропал какой-то богатенький мальчишка, и они требуют ответов. Отыщи все, что покажется тебе подозрительным, и принеси мне.

Дверь захлопнулась, и послышались шаги. Сначала они двигались в мою сторону, но постепенно затихли. Сердце колотится у меня в груди. Сейчас меня поймают. По крайней мере, я знаю, что мне нет смысла вновь забираться под эту мерзкую кровать.

Я тихонько открываю дверь и выглядываю в коридор. Ни души, но из комнаты рядом со входом доносятся какие-то звуки. Наверное, это охранник роется в вещах артистов.

Я осторожно, бочком, крадусь по коридору. Хотя какой смысл? Я одет во все черное, стены коридора белые, никакой мебели нет. Выйди сейчас кто-то из комнаты, и мне конец.

Похоже, этот охранник решил перевернуть там все вверх дном. Я слышу, как он сдвигает кровати, швыряет столы. Сразу видно: к делу он относится очень ответственно, а вот на вещи циркачей ему наплевать.

Остановившись у последней двери, где верзила крушит все вокруг себя, я замираю. Хотя она открыта, мне нужно прошмыгнуть мимо незамеченным. Я жду, прислушиваюсь, выбираю нужный момент.

Как только он направляется в дальний конец комнаты, я стремглав бросаюсь к выходу.

Увы, там заперто. Я в ловушке. В следующее мгновение до меня доносятся слова, которые я так боялся услышать:

— Эй, ты, стой, где стоишь!

Мне ничего не остается, как повернуться к нему лицом. Полагаю, это тот самый верзила, который только что двигал кровати и одной рукой переворачивал платяные шкафы. Его лицо заполонила мерзкая щетина, а мерзкие свинячьи глазки выглядывают из-под низкого лба. Пару секунд мы стоим и смотрим друг другу в глаза. Затем его рука тянется к поясу.

Не иначе как за пистолетом. Я беспомощно смотрю на него, и все вокруг меня происходит как будто в замедленной съемке. Но нет, слава богу, это просто рация.

— Говорит девятый. Я его поймал. На всякий случай пришлите кого-нибудь мне в помощь.

Он с мерзкой ухмылкой смотрит на меня.

— Ну что, допрыгался, голубчик? За такие дела тебе не сносить головы. Не знаю, кто ты такой, да и знать не хочу. Но из-за тебя мне пришлось сделать много лишней работенки. Зато теперь с радостью посмотрю, как они накажут тебя.

Я оглядываюсь. Пока в коридоре только мы вдвоем. Дверь за моей спиной заперта, а ключ у него. Он огромный, раза в три больше меня, возможно, вооружен и только что позвал подмогу. Не считая огнетушителя на одной стене, стены и пол коридора совершенно голые.

Я даже не представляю, что стало причиной дальнейшего поступка. Клянусь, за всю свою жизнь я не обидел и мухи, ни с кем не дрался в школе, никогда не играл в жестокие компьютерные игры вроде «Убей Отброса». Мой мозг выдал сногсшибательный фокус.

Я громко ахнул и уставился ему через плечо, как будто только что увидел там что-то или кого-то. Он резко обернулся, и в этот момент я выдернул из креплений огнетушитель, поднял его над головой и с размаху ударил им по голове охранника. Металл с глухим стуком отскочил от его черепа, и верзила повалился на пол.

Я тотчас выхватил у него из рук связку ключей и начал подбирать нужный. Вряд ли мне удастся закончить до появления подкрепления, но пока что все получается. Наконец мне удается открыть дверь.

Перед тем как выйти, я оборачиваюсь на поверженного врага. Охранник не шевелится. Не знаю, дышит ли он. Неужели я его убил?

До меня доносятся собачий лай и топот. Секунду поколебавшись, я со всех ног устремляюсь прочь. Ладно, будем считать, что он мертв.

Не успела я шагнуть на арену, как тотчас замечаю, что сегодня здесь что-то не так. Сильвио уже раздает указания рабочим насчет канатов и трапеции. В центре арены воздвигают высоченный шест, а к нему подтаскивают огромные охапки хвороста.

— Что тут происходит?

Если честно, все это мне не нравится. Любые изменения в номере, да еще в последние минуты, да еще сегодня…

— Сегодня тут будет жарко, в буквальном смысле! — Сильвио улыбается мне мерзкой жестокой улыбкой. Видно, что он доволен собой. От его дурного настроения не осталось и следа. — Это идеальный вечер для еще одной смерти. После пресс-конференции о тебе говорит весь город. Все знают, что ты получила травму, и хотят увидеть, как ты сорвешься. Ты меня знаешь, я не люблю разочаровывать зрителей. Кроме того, ты слышала Вивьен Бейнс!

— Но Сильвио, она не вспомнит об этом, у нее есть дела поважнее. Мой номер самый популярный. Люди платят деньги, чтобы увидеть меня. Ты ведь не хочешь потерять источник дохода? — Мне противны заискивающие нотки в моем голосе. Господи, как же это унизительно!

— От тебя одни убытки, Хошико. Сколько можно испытывать судьбу? Приказ Вивьен Бейнс лишь укрепил идею, которую я долго лелеял. Астрид и Луна слишком быстро сыграли в ящик. Номер с пушкой, должен признать, пока еще недостаточно хорошо обкатан, чтобы выступить с ним на арене перед глазами толпы Чистых, и все же для Шоу Призраков нужно что-то зрелищное, а это зрелищное и есть ты, моя дорогая. И неважно, насколько ты хороша, когда жива. Мертвая ты представляешь для меня гораздо большую ценность. Сейчас осень, вечера долгие и промозглые, все сидят по своим теплым уютным домам. Продажи падают. Сегодня первый аншлаг за несколько недель. Нам нужна очередная эффектная смерть.

Его слова — чистая правда. Каждый раз, когда погибает один из нас, возникает большая шумиха. Публика и пресса внезапно сходят с ума, и нас неделями поджидают у дверей. Цены на билеты, которые расходятся как горячие пирожки, поднимают почти в два раза.

Я вздрагиваю, когда смотрю ему в лицо и вижу жадный блеск в его глазах. Он смеется над моим испугом.

— Не волнуйся, ты будешь не одна. Кто-нибудь еще составит тебе компанию.

Все так же мерзко ухмыляясь, Сильвио поворачивается и бросает взгляд через всю через арену.

Интересно, на кого он смотрит? Оказывается, на Грету. Она исполняет роль добровольной няньки для Боджо. Она единственная, кого признает обезьянка, кроме Сильвио. Боджо сидит у нее на плече и грызет банан. Он смотрит на Сильвио полным обожания взглядом. Куда хозяин, туда и глазки обезьяны. Грета тоже исподтишка посматривает на нас. Я знаю, она в панике от его слов, от всех этих приготовлений, что разворачиваются перед ней.

— Сильвио, ты не можешь рисковать Гретой. Ты сам так сказал. За ней будущее трапеции.

Сильвио сокрушенно качает головой.

— Ты постоянно совершаешь одну и ту же ошибку. Тебе кажется, что вы незаменимы. Увы, это не так. Вы — расходный материал. Незаменим только я. Таких, как ты, найдется не одна сотня. К нам уже стоит целая очередь просто на тот случай, если с одним из вас случится что-то ужасное.

Я пропускаю мимо ушей его намеки и снова возвращаюсь к разговору о Грете.

— Ты только посмотри, Сильвио, как Боджо ее любит! Она единственная кроме тебя, кто умеет о нем заботиться.

Мои слова заставляют его задуматься.

— Хм, возможно, ты права. Впрочем, нет, он забудет о ней после первого же ореха. Знаешь, я думаю, что лучшим вариантом будет, если вы обе умрете. Но я никак не могу решить, кто должен уйти первым. Ты — яркая звезда, чьего падения зрители ждут уже очень давно. Грета, с другой стороны, такая хорошенькая малышка. Чистые обожают смотреть, как умирают дети. У них будет потрясающий день, если мы сможем показать им еще одну двойную смерть, особенно после той шумихи, которую пресса устроила после вчерашнего происшествия с акулами. Ладно, отдадим все на волю судьбы, пусть решает она. Ты уж извини, Хошико, — он противно ухмыляется, — но приказ министра для меня закон.

Довольный своей остротой, он разворачивается и на ходу щелкает пальцами. Боджо со всех ног несется за ним следом.

Я не допущу смерти Греты.

Она не сломалась, как я, она еще не изуродована внутри. В ней есть невинность, которую цирк еще не сумел отнять. Я не думаю, что у него когда-нибудь получится. Грета просто лучше всех нас. Вот что делает ее такой привлекательной на сцене, такой светлой.

Теперь я ничего не могу сделать, чтобы выжить. Смерть ждет меня в любом случае, но Грета должна жить. Чего бы это ни стоило, я спасу ее.

Оказавшись у начала дорожки, я наткнулся на толпу людей.

По сравнению с предыдущим вечером это место не узнать. Повсюду на деревьях развешаны фонарики из тыкв: в каждом горит свеча, отбрасывая зловещий подрагивающий свет. Над деревьями и шатрами высятся гигантские фигуры: оборотни, демоны, привидения, зомби. Все до одной механические.

Их рты, глаза, руки двигаются вверх-вниз. Над моей головой, сверкая горящими глазками, носятся стаи летучих мышей. Для большего эффекта время от времени со всех сторон раздаются вопли ужаса, омерзительный хохот, грохочет гром и сверкают молнии.

Неудивительно, что публика прониклась духом предстоящего представления: все пришли в великолепных костюмах. Вокруг меня толпятся ведьмы, чародеи, скелеты и пираты.

Невозможно угадать, кто скрывается под маской. Призрак и вампир впереди меня обнимают друг друга за плечи. Похоже, это супружеская пара. Мимо с визгом проносятся две небольшие тыковки, за которыми гонятся чародей с ведьмой, по всей видимости, их родители. Египетская мумия медленно толкает перед собой коляску, украшенную паутиной. Внутри, сияя беззубой улыбкой, сидит малыш в симпатичном пушистом костюме монстра.

Все эти люди пришли сюда посмотреть, как цирк будет издеваться над Отбросами. Посмотреть, как кто-то их них умрет. Они даже привели с собой детей! Ну почему раньше я не понимал, что это просто гнусно? От этой мысли мне хочется кричать, но я лишь опускаю голову, чтобы не привлекать к себе внимания.

Самое безопасное место — эпицентр толпы. Поэтому я пристраиваюсь к большой группе зрителей и плетусь вслед за ними по дорожке.

Цирк Отбросов — это целый городок: здесь масса небольших строений и дополнительных залов, которые соединены между собой крытыми воздушными переходами, похожими на паучьи лапки. На общей территории помимо всего прочего располагается главная арена, где проходят грандиозные представления, в частности, с участием Хошико.

Идея, как мне кажется, состоит в том, что одна и та же программа никогда не повторяется дважды. Это делается нарочно, чтобы зрители приходили снова и снова — посмотреть любимые номера и те, которые никогда не видели.

Первый на очереди — аттракцион на лужайке: люди платят деньги, чтобы швырнуть что-нибудь в парочку Отбросов — мальчика и девочку, закованных в колодки возле позорного столба.

У обоих на голове глубокие раны, особенно у мальчика. Кровь стекает ему на лицо, но никого это не волнует: группа Чистых продолжает швырять в него чем попало. Я замечаю, что они специально целятся в мальчика, как будто чувствуют его слабость и хотят наказать за это.

Рядом с позорным столбом вывеска:

К аттракциону выстроилась очередь. У всех явно чешутся руки. Правда, я не вижу, чтобы кто-то выбирал губки. Все предпочитают железные шары.

Я смотрю на них и задаюсь вопросом: наверное, в масках и костюмах причинять боль этим несчастным намного проще? Никто не видит их лиц, никто не знает, кто они такие. Впрочем, может, и нет. Может, они такие всегда.

Будь я посмелее, то обязательно сейчас совершил бы что-нибудь героическое. Я бы приказал им прекратить, я бы грудью загородил этих несчастных детей. Увы, я могу только стоять и смотреть. Все, что мне твердили с детства, что мы, Чистые, высшая раса, что мы настоящие люди, что мы добрее и человечнее Отбросов, — это ложь.

Вся моя жизнь — одна большая ложь.

Как только Сильвио уходит, Грета бежит ко мне через всю арену и бросается в объятия, как будто мы не виделись несколько недель.

— Что он сказал? Зачем там этот шест?

— Не знаю, — мне стыдно смотреть в ее огромные, доверчивые глаза. — Сказал только, что в номере будут изменения, не знаю какие.

— Он сказал, чтобы я была готова к первому выходу, — у Греты испуганный вид. Я отлично ее понимаю. — Что мы с тобой выступаем вместе. Но почему именно сейчас? Мне казалось, что сегодняшняя программа уже готова.

— Я понятия не имею, что происходит, Грета. Знаю лишь одно: его замысел должен впечатлить публику.

Я отворачиваюсь от нее. У меня язык не поворачивается повторить его слова.

Я должна быть сильной ради нее. Грета никогда не видела моих слез. Кстати, Сильвио тоже. Я не доставлю ему такой радости. Что они будут делать, если я просто рухну здесь и не сдвинусь с места?

Я думаю о Бене, и от этой мысли мне становится грустно. Потому что мы созданы друг для друга. Я это точно знаю. В ином времени, в ином месте это было бы началом целой истории. Истории, которая не должна оборваться, толком не начавшись.

Раньше я никогда не тревожилась за свою жизнь. Меня больше волновала безопасность Греты или Амины. Только не подумайте, будто я святая мученица или что-то в этом роде, это совсем не так — просто я понимаю, что расстаться с жизнью, если в ней нет ничего хорошего, нетрудно. Ради чего мне жить? Ради кого?

Теперь все по-другому. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу его лицо, вспоминаю, как он обнимал меня. Он изменил меня. Сделал эгоистичной и слабой.

Я склоняюсь к ней. Наши взгляды направлены друг на друга.

— Что бы ни случилось, с тобой все будет хорошо. Я клянусь тебе, Грета.

— Как ты можешь обещать, Хошико, ты ведь ничего не знаешь!

Грету не узнать. Куда только подевалась ее детская доверчивость? Она не спешит, как обычно, поверить мне на слово. Наверное, она просто взрослеет.

— Неправда. Я знаю. Разве я когда-нибудь лгала тебе?

Наконец она улыбается и, выставив вперед мизинец, протягивает мне руку.

— Честное слово?

Мой мизинец цепляется за ее мизинец, скрепляя обещание. Я готова разреветься.

— Честное слово.

Я смешиваюсь с толпой зевак, гуляющих по основной территории. Пока все идет гладко. Увы, вскоре я замечаю впереди группу полицейских и вижу, что они проверяют документы.

Я не могу сказать, кого они ищут. То ли злоумышленника, который ночью вторгся в цирк и только что напал на охранника, то ли Бенедикта Бейнса, сына Вивьен Бейнс, пропавшего прошлым вечером. Так или иначе, если меня заметят — мне крышка.

Палатки с дополнительными аттракционами дают намного больше возможностей скрыться, чем обычно. Я ныряю в небольшой павильон под названием «Эволюционный тур», на который до этого не обращал внимания. Если там, впереди, дежурят полицейские, то придется на время спрятаться от них здесь.

Первая секция павильона забита картинками. Некоторые я уже видел по телевизору и в газетах. Другие взяты из далекого прошлого, однако их посыл примерно одинаков. Отбросы — грязные. Отбросы — воры. Отбросы — тупиковая ветвь эволюции. Отбросы вообще не люди.

Примерно с половины картинок на меня смотрит одно и то же лицо, которое я уже видел миллион раз. Гнусная грязная физиономия, характерная для Отбросов. Мордашка Отброса по имени Влад, мультяшного персонажа, над которым мы смеемся по телику. Он вечно пытается что-то стащить у Честного Джона. Разумеется, Джон — добрый и милый Чистый, но подлый Отброс постоянно делает ему гадости.

Ни один из Отбросов, которых я видел, не выглядел злобным, в чем меня раньше всегда пытались убедить.

Толпа, за которой я иду следом, организованной очередью продвигается вперед, через узкий проход в следующую часть палатки. Поток людей движется гораздо медленнее, потому что многие останавливаются, чтобы получше разглядеть достопримечательности: «живые» выставки.

В первой — обезьяна в клетке, по-видимому, вполне счастливая. Ничего сенсационного или интересного.

Рядом с ней другая, человекообразная, обезьяна, слишком большая для такого маленького пространства. Я смотрю в ее печальные глаза и задумываюсь о том, вспоминает ли она о доме или давно привыкла находиться здесь, под этим искусственным светом, вдали от солнечных лучей и зеленых деревьев.

Третья клетка такого же размера, но в ней нет животных вообще. Вместо них там сидит, наклоняя головы, когда мимо них проходят Чистые, отпускающие в их адрес всевозможные издевательства, целая семья Отбросов, которую привезли сюда, если судить по внешнему виду, прямо из трущоб. Среди них двое детей примерно восьми и двенадцати лет. По изможденным лицам возраст их родителей определить невозможно.

Последний экспонат находится не в клетке. На высоком пьедестале стоит Чистый, залитый золотым светом. Его мускулы напряжены, белые зубы сверкают, когда он улыбается всем. Он, должно быть, культурист. Загорелые бронзовые мышцы сверкают в свете софитов. Из одежды на нем лишь крошечные трусики. Подпись над ним торжественно сообщает: «Эволюция завершена. Идеальный Чистый».

К своему великому стыду, я никогда не задумывался о том, что означает слово «Чистый». Оно предполагает, что лишь наши гены не имеют примесей. Понимаю, это вполне очевидно, но когда растешь в обществе Чистых, то просто не думаешь о смысле многих слов, хотя это может быть полезным.

Под каждым экспонатом — изображение мозга. Мозг Отброса похож на грецкий орех, крошечный, скукоженный. Мозг Чистого в шесть раз больше. Он розовый, здоровый, крупный. Этот орган — доказательство нашего несомненного превосходства, законности избранного места в божьем мире. Интересно, откуда взялись все эти биологические факты? Никаких ссылок на источники. Никаких доказательств.

Когда-то я посмотрел бы на эти картинки и даже ни на миг не усомнился бы в их правдивости. Но только не сейчас. И никогда больше.

Слышится музыка. Это гимн «Чистые сердцем». Я каждое утро исполнял его, начиная с детского сада. И с гордостью в сердце подхватывал слова на митингах, спортивных соревнованиях, свадьбах, крестинах, вечеринках. Я, как и все, знаю наизусть эти слова. Увы, я произносил их, не задумываясь о смысле, глупый баран, бездумно следующий за стадом. И вот теперь я, возможно, впервые в жизни, вслушиваюсь в припев.

От этих слов по моей коже пробегают мурашки.

Я думаю о Прие. Где она? Что они с ней сделали?

Я думаю об Отбросах в павильоне со львами, о «живых ядрах», которыми стреляли из пушки для полета над ареной. Об Анатоле, испустившем дух на моих руках. О девушке в резервуаре с акулами, отчаянно пытавшейся спасти свою сестру, пока Чистая публика с удовольствием наблюдала за ней. Они вопили от радости, когда поняли, что Хошико может сорваться с каната.

Так кто из нас после этого нелюди?

Я думаю о Хошико. В моей жизни больше не останется мгновения, когда мои мысли будут свободны. Эти полные упрека глаза, эта неизбывная тоска в них. Отныне они часть меня самого.

Отбросы не грязные, не злобные и не дикие. Отбросы могут быть так прекрасны, что у вас перехватит дыхание.

В них есть магия, и вы, поддавшись безумному порыву, сбежите из дома, бросив своих родных, и нисколько не пожалеете об этом, зная, что поступили бы так снова и снова.

Я больше не могу спокойно смотреть на это, не могу молчать и бездействовать. Время пассивного созерцания прошло. Пришло время действовать.

В гримерке меня ждет новый костюм. Я осторожно поднимаю полупрозрачную ткань. Несмотря ни на что, я вынуждена признать, что костюм прекрасный.

Темно-синий, почти черный, усыпанный тысячами крошечных блесток. Он похож на ночное небо. Не иначе как неведомый мне бедняга корпел над ним до седьмого пота.

Входит Минни, чтобы сделать мне прическу и наложить грим. Кстати, сегодня ей даны новые указания.

Обычно Сильвио любит, когда мои волосы распущены и каскадом спадают на плечи, чтобы во время сальто они веером рассыпались над головой. Если честно, меня это раздражает. Волосы падают на лицо и закрывают обзор. Это не только не практично, но и опасно, однако, как ни странно, я так ни разу и не пожаловалась.

Сегодня Минни велено убрать волосы в прическу.

— Драматично и сексапильно, так мне сказали, — говорит она и вопросительно выгибает бровь. — Как тебе это? Драматично и сексапильно?

Я стыдливо отворачиваюсь. С момента появления здесь Бена, с того момента, как он посмотрел на меня, как взял мою руку в свою, я ощущаю себя… Нет, не сексапильной — это неправильное слово.

Похоже, нужного слова вообще не существует. Скажем так, я будто переосмыслила ощущения собственного тела, если вам это о чем-то говорит. Я чувствую, как кровь бежит по моим жилам от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног, мои нервы натянуты как струна.

— Да, — говорю я ей, — давай попробуем.

Она зачесывает мне волосы вверх и укладывает на макушке в узел. Затем достает шпильки с крошечными светодиодами на кончиках и закрепляет их на волосах. Теперь они сверкают, как и блестки на моем костюме.

После чего берется за грим. Темным карандашом подводит мне глаза, наносит на ресницы толстый слой туши, а на веки — серебристые блестящие тени. И, наконец, тонким слоем блеска покрывает губы и щеки. Это все. Акцент сделан на глаза.

Я заглядываю в зеркало и не узнаю себя. На меня смотрит совершенно чужое лицо. Это не я. Костюм плотно облегает грудь и бедра. Надо отдать должное, он сидит безукоризненно, подчеркивая изгибы моего тела. В нем я ощущаю себя соблазнительно и женственно.

Внезапно мое тело наполнятся желанием увидеть Бена снова. У меня даже кружится голова. Будь он сейчас здесь, я бы не стала себя сдерживать. Нет, я бы не сердилась на него. Не смущалась. Мне было бы наплевать, кто он, откуда он и кто его мать. Жизнь слишком коротка. Моя жизнь слишком коротка.

Я никогда не смогу сказать ему о моих чувствах.

Я не успею полюбить его.

Минни встряхивает меня, как будто пытается стряхнуть с меня грезы.

— Хоши? Ты готова? Твой выход.

Я продвигаюсь сквозь толпу и останавливаюсь перед улыбающимся культуристом. Наши взгляды пересекаются. Интересно, сколько ему заплатили? Неужели он и впрямь гордится собой? Уверен, что исполняет важную роль? Я делаю вдох. Я должен что-то сказать, ему и этим людям.

Судя по всему, он замечает осуждение на моем лице, потому что от его самодовольной улыбки не остается и следа. Я смотрю на него, и экраны за его спиной начинает мигать. Они темнеют, а когда вспыхивают снова, картинка на них изменилась. Культурист переводит взгляд с меня на экран. Затем снова на меня, как будто не верит собственным глазам.

Из каждого угла павильона на меня смотрит мое собственное лицо.

Мне нужно поскорее убираться отсюда.

На верхней ступеньке лестницы я по привычке крепко зажмуриваюсь и считаю до десяти. Я не осмеливаюсь задержаться на подольше, особенно после того, что Сильвио сделал в прошлый раз. Даже не верится, что это было всего пару дней назад. Сорок восемь часов назад.

Я открываю глаза. Мой взгляд тотчас устремляется к огромному, исходящему паром котлу, который опускается с потолка, слегка покачиваясь над зрителями. Я чувствую, что во рту все пересохло.

Внезапно арену наполняет бравурная музыка. Зрители ревут от восторга. Огни гаснут, лишь красный софит высвечивает фигуру Сильвио. Он далеко внизу, в самом центре арены.

В кои-то веки на нем новый костюм. Сегодня Сильвио нарядился красным дьяволом. Никогда не думала, что увижу его в таком виде, но вот он, стоит посреди арены в ярком эластичном трико. У него небольшие черные рожки и даже раздвоенный хвост, который при каждом движении болтается туда-сюда.

Вместо привычного хлыста в руках у него трезубец, которым он грозно сотрясает воздух, выделывая разные трюки. На плече у него, как обычно, сидит Боджо. Миниатюрная копия своего дьявола-хозяина. Это так абсурдно, так смешно. Сильвио скачет по сцене, и публика покатывается со смеху. Надо отдать этому дьяволу должное: он умеет привлечь к себе внимание. Я ненавижу его, но при этом не могу оторвать глаз. Сегодняшний костюм идет ему, как никакой другой.

— Дамы и господа! — кричит он. — Добро пожаловать на ночь Адского Пламени! Надеюсь, вы оценили нашу небольшую кучку дров! Разумеется, — со смехом продолжает он, — нам не хватает одной детали. Ибо какой ноябрьский костер без тряпичного чучела?

Толпа радостно улюлюкает и кричит:

— Тащи его сюда! Тащи его сюда!

Неужели им известно нечто такое, чего не знаю я? Чего они ждут?

Другой прожектор освещает на потолке центральный люк, как раз над костром. Из него, ритмично покачиваясь, опускается плетеная корзина. Внутри нее что-то шевелится.

Через пару секунд крышка на корзине приподнимается, и из нее, прикрытая мешковиной, появляется чья-то фигура. Сбросив с себя грубую ткань, она встает во весь рост и озирается по сторонам, в ужасе глядя на беснующуюся публику. Ну как я не догадалась раньше? Там, под куполом, не кто иной, как Грета.

Опустив голову и усиленно работая локтями, я проталкиваюсь сквозь толпу к выходу из павильона. Вдруг раздаются чьи-то крики.

— Стой, стой! Он здесь, в палатке!

На улице уже стемнело, но недостаточно, чтобы скрыться в тенях. Мое лицо светится на всех экранах. Толпы людей застыли как вкопанные и таращатся на объявление. Чтобы заполучить эту приятную круглую сумму, им нужно лишь найти меня.

За моей спиной раздаются крики, полицейские свистки, топот. Я едва успеваю нырнуть за дерево, и появляется тот самый культурист в сопровождении толпы охранников.

— Он только что был здесь! — кричит он. — Я его видел, всего секунду назад, здесь, в павильоне!

Их голоса тонут в громе оркестра. Музыканты идут строем по главной дорожке, не замечая всеобщей суматохи. Музыка гремит, не смолкая, сопровождаемая монотонным речитативом. Это те самые зловещие слова, которые я слышал накануне вечером.

Раз за разом повторяя одни и те же слова, музыканты подходят все ближе, а их протяжная декламация становится все громче. В руках у них плакаты с изображением Хошико на канате, а также портреты другой маленькой девочки.

Не исключено, что она сейчас там умирает. Прямо сейчас. Возможно, она уже мертва.

Мне становится дурно. Я разворачиваюсь и стремглав бросаюсь к деревьям. Через несколько минут заскакиваю через пожарный выход в ближайший павильон.

Вокруг арены загораются огромные экраны. Картинка разрезана пополам, и с одной стороны на меня смотрит мое же ошарашенное лицо, а с другой — лицо Греты. Теперь у меня не остается никаких сомнений. На платформе — именно она.

Закованная в цепи Грета испуганно озирается по сторонам. Ее нарядили мотыльком. На ней крошечная розовая пачка, на спине — трепещущие розовые крылышки. Какой-то механизм приводит их в движение, потому что они и в самом деле трепещут.

На крылышках, волосах и костюме мерцают цветные огоньки, отчего кажется, будто над всей затемненной ареной порхают мотыльки — лимонные, сиреневые, голубые, розовые. Волосы Греты заплетены в косички и подчеркивают ее розовые щечки и густо накрашенные тушью ресницы.

Желаемый эффект очевиден: она должна выглядеть юной и невинной. И, господи, так оно и есть. Она плачет; на розовом личике нарисован ужас. Я невольно выкрикиваю:

— Грета, оставайся там! Я иду к тебе!

Впрочем, к чему это я? Можно подумать, что у нее есть выбор. Можно подумать, ей есть куда идти.

Далеко внизу под ней оживает оркестр. Он исполняет мелодию, которую Сильвио всегда собирался представлять, как музыкальную визитную карточку Греты. Концерт Возлюбленного Мотылька.

Громче и пронзительнее других инструментов звучит скрипка. Ее звуки эхом разносятся над ареной. Я знаю, зачем нужна музыка. Она придает легкость и красоту смертельному танцу, который мы с ней сейчас будем исполнять. Зрители же будут уверены, что перед ними истинное искусство.

Между мной и Гретой лишь слабо натянутый канат. Не успеваю я ступить на него, как кто-то поджигает груду поленьев. Всего одно мгновение, и сухое дерево уже охвачено ревущим пламенем. Я еще не успела сделать и шага, как его злые языки устремились к основанию платформы, на которой стоит Грета.

Я, словно бегун на короткую дистанцию, перебегаю на ее сторону. Для баланса у меня нет никакого шеста, но мне наплевать на технику равновесия. Главное, не думать о падении, и тогда точно останешься на канате. Я устремляюсь к ней с такой головокружительной быстротой, с какой не бегала ни разу в жизни, лечу по тонкому тросу на высоте семьдесят футов над ареной.

Толпа ревет от восторга.

Я за считаные секунды добегаю до Греты и залезаю к ней на платформу. С истошным криком она бьется в истерике, а языки пламени уже лижут ей пятки.

Внизу под нами носится Сильвио, словно сумасшедший дирижер, размахивая руками. Как будто повинуясь ему, языки пламени исполняют свой танец, с каждым ударом его хлыста взбираясь все выше и выше.

Да, наши пиротехники сегодня превзошли самих себя. Не знаю как, но они сумели изменить даже цвет огня, и теперь огромный котел лижут ярко-зеленые и кроваво-красные языки. В воздух поднимаются тысячи крошечных разноцветных пузырьков. Они кружатся над нашими головами, плавно опускаются на наши прически и костюмы.

Я пытаюсь снять с нее цепи, но металл обжигает мне пальцы, а густой едкий дым застилает глаза. Как ни странно, мои сверхчеловеческие возможности пока еще при мне: несколько мгновений, и Грета свободна!

Между тем пламя уже танцует вокруг нас. Его языки скачут выше наших голов. Мы со всех сторон окружены огнем.

Под нами — бездна. Для нас обеих есть лишь один путь к спасению, но вряд ли мы сумеем им воспользоваться.

Слабо натянутый канат требует предельного внимания и отточенной техники поддержания равновесия. Одновременно пройти по нему двум канатоходцам невозможно. По нему можно двигаться лишь навстречу друг другу, и то при условии, что ваш вес равнозначен. Но если вы движетесь с одной стороны, то прежде чем даже поставить на канат ногу, вы должны дождаться, когда тот освободится. В противном случае он начнет раскачиваться и вы вдвоем полетите вниз. Законы гравитации и равновесия следует уважать. Всегда.

Так что нам с Гретой на ту сторону не перейти. Мы обе сорвемся и погибнем. В лучшем случае, да и то если повезет, на ту сторону перебежит лишь одна из нас. Но обе — никогда! Вторую поглотит пламя.

Именно это Сильвио имел в виду, сказав «она или ты». Мотылек или Кошка.

Сначала здесь довольно темно и тихо. Но вдруг я слышу, как ударил в смычки оркестр. Значит, представление началось. Теперь все там — расселись вокруг арены и смотрят на Хошико. Что же с ней будет?

Внезапно вокруг моей головы вспыхивают огни. Неизвестно откуда доносится мерзкий хохот, в темноте появляются жуткие лица. Похоже, я в Доме с Привидениями. Мне приходилось слышать о нем в школе. Выставка ужасов, которая открыта два месяца в году, в октябре и ноябре. Здесь выставлены напоказ все старинные приспособления наказания, а качестве жертв — Отбросы-преступники.

Я пробегаю по запутанным извилистым коридорам, каждый из которых ведет к своей двери с толпой посетителей. Над их головами деревянные вывески, одна соблазнительнее другой: Дыба, Железная Дева, Тиски для больших пальцев рук, Щипцы для вырывания языка, Крысиная клетка, «Испанский осел».

Куда бы я ни сворачивал, непременно натыкался на дверь или оказывался в тупике.

Вдруг в конце одного из коридоров внезапно вспыхнул свет. Я подошел ближе и увидел Сильвио в костюме дьявола. Его глаза злобно сверкнули, когда он заметил меня. Затем дверь закрылась, и все снова погрузилось в темноту.

Я бросился вперед и выбежал в дверь на другом конце комнаты. У меня за спиной послышались легкие шаги инспектора манежа.

Сначала я подумал, что опять уткнусь в тупик, но вовремя заметил ручку и понял, что стою перед другой дверью. Я открыл ее и скользнул внутрь.

На стенах в старинных канделябрах горят настоящие свечи, отбрасывая жутковатый свет. Над моей головой поскрипывает вывеска с большими зазубренными буквами: «Добро пожаловать в Зеркальный лабиринт».

По бокам установлены черные панели, между которыми есть лишь один небольшой проход, ведущий в лабиринт.

Я снова слышу шаги у себя за спиной и пролезаю между панелями.

Внезапно понимание того, где я и кто я, теряется. Мое окаменевшее, отчаянное, испуганное лицо смотрит на меня — одно, затем два, затем сто. Зеркало, отражающее зеркало, отражающее новое зеркало, и везде, куда бы я ни повернулся, вижу себя.

Я бегу по бесконечным зеркальным переулкам. Это место не может быть очень большим, должно быть, я снова и снова прохожу по одному и тому же пути и не могу понять, в каком направлении нужно двигаться. Я не могу понять, где лево, а где право.

Затем я вижу размноженное отражение Сильвио — везде одно и то же лицо со злобной ухмылкой.

Куда ни посмотри, я вижу его. И он видит меня.

— Не уйдешь! — напевно произносит он и торжествующе смеется.

Его голос словно отражается от каждого зеркала. Звуки доносятся со всех сторон.

Я не знаю, где он, не понимаю, где реальный человек, а где — отражение.

— Ты мог бы сдаться, — говорит он и бросается вперед, вытянув вперед руку, чтобы схватить меня.

Но это лишь его фигура в ближайшем зеркале. Он отдаляется, а не приближается. И тогда до меня доходит: он тоже не знает, какое из моих отражений реально.

— Никогда! — отвечаю я, гораздо увереннее, чем чувствую себя на самом деле. — Ты никогда не поймаешь меня.

Я поворачиваюсь и бегу назад, туда, откуда пришел. По крайней мере, мне кажется, что начало лабиринта там, хотя не уверен в этом.

Он тоже бежит: сначала удаляется, а потом снова оказывается близко. Я слышу его шаги совсем рядом. Это значит, что он может услышать и мои шаги.

Я останавливаюсь и прижимаюсь к одному из зеркал. Он тоже останавливается и начинает рассматривать каждое зеркало. Он все еще не знает, где я.

Он вытаскивает пистолет, наводит его на мое отражение, осматривает все соседние зеркала и снова прицеливается. Раздается оглушительный грохот, и зеркало слева от меня со звоном рассыпается на тысячу осколков — одно из наших отражений исчезло. Выстрел — очередная куча осколков, затем еще и еще одна.

Он будет стрелять в каждое отражение, пока не доберется до оригинала. Я срываюсь с места, и пули со свистом пролетают то слева, то справа от меня.

Зеркало слева от меня взрывается кучей осколков.

Вижу его огромное лицо, как будто он находится совсем близко. Может быть, он действительно рядом.

Через отверстие от пули я замечаю панели у выхода. Зазубренные осколки царапают мою кожу, когда мне приходится проскочить через разбитое зеркало.

Выбежав из палатки, я бросаюсь вперед через двор. Оглянувшись, сворачиваю на другую дорожку.

По всей видимости, Сильвио на несколько секунд замешкался. Но здесь меня трудно заметить. Нужно найти место, чтобы спрятаться, прежде чем он обнаружит меня.

Заметив группу людей в очереди к какому-то аттракциону, подхожу ближе и проталкиваюсь сквозь толпу. Очередь совсем небольшая, почти все зрители находятся на арене. Что там происходит? Мне нужно добраться до Хошико, но сначала придется сбежать от Сильвио. Вместе с остальными людьми я быстро прохожу через турникет и оказываюсь внутри.

Он так и не появился. Какое-то время я буду в безопасности.

Снаружи выставка казалась довольно маленькой, но внутри она просто огромная. Это целый город, один из тех, которые можно встретить в старых вестернах. Мощеные улицы, салуны и бакалейные лавки. Здесь есть даже оружейный магазин, и люди выстраиваются в очередь, чтобы подержать в руках винтовки, которые выдает мальчик в костюме ковбоя.

Раздаются звуки выстрела, и я вижу Чистого. Тот, укрывшись за бочонком с порохом, стреляет в кого-то.

Это зомби, настоящий зомби. Нет, это Отброс, человек в костюме зомби. В прорехах его разорванной одежды видна почерневшая разложившаяся плоть. Грим настолько хорош, что выглядит реальным. Кажется, будто его тело действительно разлагается.

Интересно, как его заставили играть так хорошо? Рот открыт, глаза пустые. Его руки вытянуты вперед, а ноги двигаются очень медленно, почти механически. Человек за бочонком снова стреляет, и на этот раз пуля достигает цели. Зомби никак не реагирует. Он пошатывается, а затем валится на пол. Чистый подходит ближе и начинает пинать его.

Вокруг происходит то же самое. Чистые нападают на живых мертвецов. Некоторые из зомби уже лишились конечностей, и там, где должны быть руки или ноги, торчат мерзкие обрубки. У других зомби нет глазных яблок, на их месте зияют черные дыры.

Я не думаю, что это косметика. Я не знаю, что делать, не знаю, куда идти. Я поворачиваюсь и смотрю на улицу, которая похожа на съемочную площадку, чтобы скорее отыскать путь к бегству.

На другой стороне улицы к дому с надписью «Отель» шагает женщина-зомби. На ней нет темных лохмотьев, ее одежда сильно потрепана, но яркие цвета все еще хорошо заметны. Бирюзовый атлас, мерцающий золотом и пурпуром. Этот материал мне знаком.

Я вижу только ее спину, но волосы заплетены в длинную косу, которую она всегда носит.

— Прия! — выкрикиваю я. — Прия! Подожди!

Но она не слышит меня и продолжает идти вперед. Затем исчезает в отеле. Я бегу за ней.

Мы оказываемся в старомодном гостином номере с потрепанными красными бархатными диванами и ситцевыми обоями. Здесь больше никого нет.

— Прия!

Я вижу, как она медленно сворачивает за угол, и легко догоняю ее.

— Прия. Это я! Это Бен!

Я хватаю ее за руку.

— Прия! — восклицаю я. — Прия, это я!

Никакой реакции. Руки у нее холодные и неподвижные. Она безучастно смотрит в пустоту перед собой.

Она больше никогда не сможет почувствовать что-либо: я вижу хитроумное приспособление, к которому прикреплено ее тело, чтобы оставаться в вертикальном положении.

Ужас охватывает меня. Она мертва. Все эти «зомби» мертвы. Их тела механизировали, чтобы создать иллюзию движения, но они мертвы.

Я опускаюсь на пол, из моей груди вырывается истошный вопль.

Это не Прия. Не моя Прия.

Ее дети, Нила и Нихал, будут ждать свою мать. Ждать очень долго, но она никогда не вернется домой.

Неожиданно все вокруг озаряется ярким светом. Музыка прекращается, раздается вой сирены, из динамиков вылетают слова:

— Внимание! Внимание! Серьезное нарушение мер безопасности. Просьба сохранять спокойствие. Двигайтесь к ближайшему выходу и оставайтесь на территории главного двора.

Я поднимаю голову и озираюсь по сторонам. Со стены рядом со мной свисает манекен с капюшоном на голове и язвительной усмешкой на морщинистом лице.

Я срываю с него костюм и, надев плащ, устремляюсь в гущу толпы. Маска Смерти даст мне несколько минут на поиски Хошико.

Языки пламени уже лижут мне пятки. В ноздри бьет омерзительный запах моей собственной горящей плоти.

Несмотря на боль, я спокойна. Я как будто вышла из своего тела. Во мне не осталось ни капли боевого духа. Я думаю о Бене, живи мы в другое время, в другом мире, все могло быть по-другому. Сейчас мои мысли сосредоточены только на нем.

Я настолько погрузилась в себя, что не сразу заметила, как что-то изменилось. Ревущее пламя утихло и дым заполонил все пространство. Помимо мучительного жжения в ногах я ощущаю что-то еще. Моим плечам становится холодно.

Господи, да я же мокрая!

Я поднимаю глаза к потолку и вижу, как из системы противопожарной безопасности льются струи воды. Это они погасили пламя.

Что происходит? Неужели это тоже часть номера?

Я уже промокла насквозь. Зато огонь больше не уничтожает мои ноги.

Между тем дым рассеивается. С высоты видно, как зрители спешат покинуть зал, а голос в громкоговорителе раз за разом повторяет:

— Внимание! Внимание! Серьезное нарушение мер безопасности! Серьезное нарушение мер безопасности!

Что бы ни случилось, я спасена. Пока.

Я оглядываюсь, Сабатини нигде не видно. Сливаясь с толпой, я послушно направляюсь к главной арене.

Все оглядываются и смотрят на аттракцион, откуда я вышел.

— Вы слышали выстрелы? — спрашивают люди. — Что там происходит?

— Это стреляют в городе зомби, — отвечает кто-то. — Разве вы еще не были там? Обязательно зайдите! Там полным-полно мертвых Отбросов!

Что же делать? Эта тревога явно как-то связана со мной. Но теперь я, по крайней мере, не выделяюсь из толпы, которая послушно тянется к выходу. Здесь нас, словно стадо овец, направляют к главной арене.

Снаружи уже собралось много народу. Похоже, здесь все, в том числе и циркачи-Отбросы, в оцеплении кордона полиции. Я всматриваюсь в их лица. Увы, Хошико среди них нет.

Где же она? Наверное, мертва.

Эта мысль вызывает у меня физическую боль. Может быть, мне нужно прямо сейчас заявить о себе.

Кому какое дело, если меня пристрелят? Оказавшись здесь, я уже потерял все шансы на спокойную комфортную жизнь Чистого, да теперь она и не нужна мне. В общем, в старый мир дороги больше нет. За последние два дня я стал другим человеком.

Хотя ничто не мешает продолжить мою борьбу. Я мог бы сказать этой толпе, что я о них думаю. По крайней мере, мне больше не нужно притворяться, не нужно покорно соглашаться с каждым словом. И если у безумного, забытого Богом человечества, частью которого я являюсь, есть хотя бы какая-то загробная жизнь, оказавшись там, я, по крайней мере, смогу посмотреть в глаза Хошико и Прие.

Я энергично работаю локтями, пробиваясь вперед. Чем больше людей увидят и услышат меня, тем лучше.

Мне нужно попасть на сцену. Если я смогу достучаться хотя бы до одного человека, значит, моя жизнь была не напрасна.

Я почти на сцене, когда до меня доносится какой-то шум. Это галдят цирковые артисты. Дверь под куполом распахивается.

В дверном проеме стоит она. Живая. Слава богу!

Правда, сегодня ее не узнать — по крайней мере, в первую секунду.

Темно-синий костюм искрится тысячами огоньков, волосы зачесаны назад и собраны в узел.

Хо-ши-ко. Японское хокку.

Меня качает из стороны в сторону, хотя рядом находятся Амина и глотатель огня Алекс.

Мне хочется покоя и тишины. Здесь же на меня таращится целая толпа. Кажется, это Чистые. Они все в маскарадных костюмах, вырядились призраками, вурдалаками и монстрами. Наверное, эти костюмы отражают их истинную сущность.

Я не знаю, как оказалась здесь. Не помню, как спустилась с платформы. Помню лишь безутешные рыдания Греты. Помню, как Амина пыталась ее успокоить.

Кстати, боль стихла, ее можно терпеть. Не считая тупого ноющего ощущения в области ног, которых я почти не чувствую. У Амины нашлись сильнодействующие болеутоляющие лекарства и мази. Она второпях смазала мне ожоги и наложила повязки, после чего нас всех согнали сюда.

Я не спрашиваю, долго ли будут заживать мои ожоги. Какой смысл? Ответ мне известен. Даже если бы Вивьен Бейнс не дала Сильвио одни сутки, сейчас со мной все равно будет покончено. С обожженными распухшими ногами я еще долго не смогу встать на канат. Чтобы они восстановились, потребуется несколько недель, если не больше. Да и заживут ли они вообще?

Сильвио никогда не позволит, чтобы на Отбросов тратились драгоценные ресурсы — пища, крыша над головой, лекарства, — если они не приносят цирку доход. Тем более речь идет обо мне.

Тем не менее ни Грета, ни я не погибли сегодня на арене — я думаю, ни одна из нас не дала Сильвио того общественного признания, которого он добивался. Полагаю, что это должно послужить мне утешением: он потерпел неудачу. Я обязательно скажу ему это за мгновение до того, как он пустит пулю мне в лоб.

Стоило мне узнать, что она жива, как я тотчас воспарил духом. Даже не сразу заметил бинты, которые покрыли ее ноги до самых щиколоток.

Глаза всех присутствующих обращены в ее сторону. Я не единственный, кто попал под действие чар Хошико. По толпе пробегает шепот. Я напрягаю слух, чтобы понять, о чем говорят вокруг меня.

— Она едва не погибла, — шепчет какой-то мужчина. — Похоже, ее спас только сигнал тревоги.

— Я все видела своими глазами! — восклицает женщина. — Там было такое мощное пламя. Она же была готова пожертвовать собой ради девочки.

— Ну кто бы мог подумать! — раздается рядом со мной чей-то голос. Я оборачиваюсь и вижу очкарика с брюшком в костюме гоблина. — Оказывается, у Отбросов есть чувства!

Все вокруг смеются. Мне же хочется кулаком сбить к чертям очки с его самодовольной физиономии и заодно заглянуть в его тупые глаза. Я срываю с себя маску и готовлюсь замахнуться, но замечаю Амину, которая с удивлением замечает меня в толпе. Наши взгляды встречаются. Она едва заметно качает головой. Вряд ли кто-то обратил на это внимание, но мне ее предостережения оказалось достаточно. Все ясно: она велит мне не двигаться, не шевелиться, ничего не делать. Только ждать.

Есть в этой медсестре нечто, заставляющее беспрекословно выполнять любые ее требования. Просто подсознательно понимаешь, что второй такой мудрой и доброй женщины нет. Еще вчера я понял, что Хошико доверяет ей, как никому другому в этом мире. И вот теперь меня посетило точно такое же чувство. Я останавливаюсь и спокойно жду дальнейших действий. Амина выручит меня, пока не знаю каким образом, но она это сделает.

Я вновь натягиваю на лицо маску и жду.

На сцену поднимается инспектор манежа. Толпа моментально утихает. Все взгляды прикованы к нему.

Это еще один человек, который может подчинить своей воле любого, только в отличие от доброты Амины и красоты Хошико это темная воля. Он будто говорит своим видом: «смотрите на меня и не вздумайте отводить взгляд».

Интересно, как это человек в статусе Отброса смог добиться такого влияния? Похоже, ему наплевать на все правила. Даже полиция послушно исполняет все его приказы.

Как и вчера, он говорит слащавым голоском. Тон настолько учтивый, такой вежливый, что в нем можно услышать нотки сарказма.

— Дамы и господа, мы приносим вам наши самые искренние извинения за срыв сегодняшнего представления. Смею заверить вас, что каждый, кто сегодня приобрел билет, получит возможность вновь прийти в цирк Отбросов в качестве почетного гостя в любой удобный для вас день совершенно бесплатно.

Из толпы слышатся сердитые выкрики, типа «Еще бы!» или «Только попробуй нас надуть!», но ему достаточно вскинуть руку, как ропот тут же смолкает.

— К сожалению, доставленные неудобства на этом не заканчиваются. Возможно, сегодня вечером вы слышали выстрелы, дамы и господа. С великим сожалением сообщаю вам, что некоторые из них не были запланированной частью вечерних выступлений. Мы ищем пропавшего белого подростка, Чистого. Эта ситуация сложная и очень деликатная. Его зовут Бенедикт Бейнс — он сын Вивьен Бейнс.

Присутствующие удивленно ахают.

— У нас также есть все основания полагать, что он сейчас находится здесь.

После этих слов все начинают озираться по сторонам. Мне почему-то кажется, что такое развитие событий им даже нравится, ведь оно приятно щекочет им нервы.

Я чувствую, что краснею. Слава богу, на мне маска. Желание во всеуслышание заявить о себе исчезло. Мне во что бы то ни стало нужно сохранять анонимность, пройти через все это и каким-то невероятным образом остаться живым.

— Дамы и господа, боюсь, у нас нет иного выбора, кроме как просить каждого из вас спокойно, без давки и паники, покинуть цирк через южные ворота. Тех из вас, кто сегодня пришел в масках, в том числе женщин и детей, в целях установления личности просим временно их снять. Прошу вас не поддаваться панике, дамы и господа.

Сабатини делает кому-то знак, и два медика выводят вперед знакомого мне охранника. На голове у него повязка, но в остальном он вполне себе жив и здоров.

По идее я должен радоваться тому, что с ним все в порядке, что я никого не убил. Мне бы очень этого хотелось, но, увы, это не так. Мой желудок как будто стянут холодным узлом — ощущение, ставшее привычным.

Еще десять минут назад я был готов пожертвовать своей жизнью. Но теперь я знаю, что Хошико жива, и не намерен так быстро покидать этот мир. Ну почему я не огрел его огнетушителем сильнее? Он вглядывается в толпу, изучая каждого, кто проходит мимо него, и я спешу опустить голову.

Позади на всех экранах мое фото и то же самое объявление: «Бенедикт Бейнс. Вознаграждение 1 миллион фунтов».

Если я сниму маску, мне конец.

Люди послушно проходят мимо охранника. Сначала те, что стояли слева от арены, всего в паре шагов от меня. Я вместе с толпой неуклонно продвигаюсь вперед, беспомощно глядя на Амину. Я все ближе и ближе к полному провалу.

Я считаю людей впереди меня. Одиннадцать, десять, девять… Совсем скоро нужно будет снять маску.

Мое сердце с каждой секундой стучит все сильнее и сильнее. Внезапно со стороны циркачей-Отбросов доносится пронзительный крик:

— Вон там! Я видела там какого-то человека! Он вооружен! — это кричит Амина и указывает куда-то в сторону. — Он там, за занавесом!

Охранники и полиция всей толпой устремляются туда. Среди посетителей тотчас же воцаряется хаос.

Все кричат, пихают и отталкивают друг друга, стараясь первыми пробраться к выходу и оказаться как можно дальше от вооруженного маньяка. Теперь здесь каждый сам за себя. Вокруг царит давка и толкотня, то и дело вспыхивают драки, и вся эта безумная масса двигается к выходу.

Один из путей к выходу лежит через место, где держат артистов. Разделяющие нас барьеры давно сметены. Чистые первыми рвутся к свободе.

Что же мне делать? Может, и мне стоит бежать туда? Я прокладываю себе путь против встречного потока беснующейся толпы. Мне нужно туда, за опрокинутые барьеры.

Как только я оказываюсь рядом с ними, снова начинаю работать локтями, прокладывая путь к Амине и Хошико. Хотя не знаю, что буду делать, когда окажусь рядом.

Внезапно я чувствую, как меня толкают, и я падаю на землю. Кто-то накидывает мне на голову огромный лоскут ткани. Я едва могу дышать и сопротивляюсь из последних сил. Чьи-то сильные руки пихают меня в ящик. Я погружаюсь во тьму. И… это все.

От боли у меня кружится голова, и я готова свалиться в обморок. Спустя какое-то время мне кажется, что я стою в какой-то длинной очереди к выходу из цирка. По всей видимости, сознание оставило меня, потому что снова я очнулась уже в лазарете, когда Амина слегка тормошила меня.

— Хошико? Хоши? — повторяет она снова и снова. — Прошу тебя, ты должна внимательно выслушать все, что я тебе скажу.

В ее голосе слышатся умоляющие нотки. Я пытаюсь стряхнуть с себя сонливость, вернуть ясность ума. Увы, это нелегко, мне приходится силой вытаскивать себя из теплого уютного забытья. Я открываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на том, что она говорит.

— Слушай меня. Слушай внимательно, — повторяет она. — Не выходите из этой комнаты, вы двое. Я сейчас на минутку отлучусь. Но обещаю, что скоро вернусь.

Я киваю. Похоже, моя реакция ее удовлетворила, потому что она ушла. Я же остаюсь одна и пытаюсь проанализировать ее слова.

Я не ослышалась, она точно сказала «вы двое», хотя в палате я одна. Я и большой черный ящик с цирковым реквизитом. Я смотрю на него. Откуда он тут взялся?

Впрочем, странности на этом не заканчиваются. Ящик начинает двигаться. Изнутри доносятся удары. На нем есть защелка, и я, даже не задумываясь, наклоняюсь и отодвигаю ее. Похоже, представление продолжается, и я участвую в каком-то иллюзионе, потому что крышка распахивается, и из ящика на меня выпрыгивает Смерть.

Я чувствую, как меня куда-то тащат и в конце концов опускают. Интересно, это меня схватила полиция или кто-то похуже? Что, если меня хотят закопать живьем? Неужели мне конец? Может, это мой гроб?

Я изо всех сил колочу в деревянную крышку, благо та всего в нескольких дюймах над моей головой. Какие бы ужасы ни ожидали меня снаружи, я готов взглянуть им в лицо. Это лучше, чем оставаться здесь, медленно задыхаясь. Одному. В темноте.

На мое счастье, колотить приходится недолго, потому что крышка открывается, и как только в ящик проникает свет, я толкаю ее и как можно быстрее выбираюсь наружу. И не верю собственным глазам. Передо мной не полиция и не солдаты с автоматами, а Хошико.

Вид у нее еще более растерянный, чем у меня, но как только я стаскиваю маску, ее лицо проясняется, она широко улыбается и кидается мне на шею.

Я никогда еще не видел ее такой счастливой.

Настороженности и язвительности как не бывало. Она такая мягкая и теплая.

Мы стоим, обнявшись, целую вечность, но в конце концов я отстраняю ее от себя.

— С твоими ногами все в порядке?

— Тсс, давай не будем терять времени. Я не знаю, сколько его у нас осталось. По всей видимости, меня сегодня убьют.

Она говорит это таким тоном, будто ей все равно.

— Все-таки скажи лучше, как твои ноги?

— С ними все в порядке, — отвечает она и весело улыбается мне. — Кому какое дело до моих ног? Я не думаю, что они понадобятся мне там, куда я собираюсь!

Сегодня ее не узнать, она стала совсем другой. Хошико прижимает палец к моим губам, а затем целует.

В тот вечер, когда впервые увидел ее, моя голова пошла кругом. Оказывается, я просто не знал, что такое настоящее головокружение. Голодная жадность ее губ передается мне. Вряд ли у нас получилось бы разомкнуть объятия, даже если бы мы этого захотели. Впрочем, мы даже не пытаемся это сделать.

Когда я целую его, мне кажется, будто я падаю.

Нужно остановиться, но я не могу. Не смогла бы, даже если бы захотела.

Пусть меня пытают, жгут, убивают, но им никогда не отнять у меня эти мгновения. Я сохраню их внутри себя, несмотря ни на что.

После поцелуя мы разговариваем. Разговариваем обо всем. О ее жизни, о моей жизни. О наших родных и друзьях. О глупых и серьезных вещах.

Я не рассказываю ей ни о зомби, ни о том, что случилось с Прией. Возможно, когда-нибудь, но только не сейчас. Я беру эти образы, клокочущие во мне, как раскаленная лава, и прячу их в глубинах своего сознания. Я запираю эту пузырящуюся магму под земной корой; эти образы слишком сильны, чтобы оставаться там всегда, но в данный момент они должны оставаться внутри меня.

Я сосредоточусь на Хошико: единственной, кто остался у меня в этом мире.

Мы одни, вокруг никого. Мы будто подвешены в каком-то безопасном пузыре, где ничто не способно причинить нам боль. Я знаю, что нам должно быть страшно, нам следует паниковать, но этого не происходит.

Мы — воплощение спокойствия. Нам хорошо и уютно. Я бы даже сказал, что мы разомлели. Мир сошел с ума — причем давно сошел с ума, — и я не знаю, выйдет ли кто-нибудь из нас отсюда живым, но сейчас я чувствую лишь спокойствие. Значение имеет только то, что происходит прямо здесь и сейчас.

Знаю, большинство людей скажут, что мне повезло. Что я всегда имел все, что хотел, по крайней мере, в материальном смысле: уютный дом, дорогую одежду, учебу в престижной школе. Но, несмотря на это, так хорошо, как сейчас, мне не было никогда прежде. Мне как будто всегда чего-то недоставало, но сейчас нашелся недостающий кусочек пазла, здесь, на самом краю смерти. Я собрал себя целиком.

Несколько позже возвращается Амина. Мы с Беном всего лишь сидим на кровати и разговариваем, но когда она входит, отскакиваем друг от друга, как ужаленные, со смущенными улыбками на губах. К счастью, она ничего не видела.

Впрочем, ей не до смеха.

— Послушай, — говорит она. — У нас мало времени, Хоши. В любую минуту за тобой могут прийти. Что касается Бена, то семья наконец согласилась сообщить о его исчезновении. Они подключили к поискам практически всю полицию, так что теперь его обнаружение — лишь вопрос времени.

В комнате становится тихо, после чего она осторожно продолжает:

— Бен, если ты получил то, что хотел, возможно, еще не поздно. Может, мать будет только рада замять эту историю. Думаю, ей хватит власти и влияния сделать так, чтобы все как можно скорее забыли об этом. Мол, подумаешь, наивный парнишка поддался глупому юношескому порыву! Ты еще можешь вернуться к привычной жизни, мы тоже постараемся жить дальше.

— Нет! — Бен обнимает меня и крепко прижимает к себе. — Я остаюсь с Хошико!

— Бен, это твой последний шанс. Решение, которое ты примешь сейчас, будет окончательным. Назад дороги не будет. Никогда. Это не игра. Все реально, все серьезно.

— Знаю. — Бен еще крепче прижимает меня к себе.

— Отлично. Теперь послушай, что тебя ждет.

Она испытующе смотрит на Бена.

— Это особая информация, ее мы не сообщаем даже тем, кто месяцами доказывает свою верность сопротивлению.

Бен серьезно кивает. Он понимает это даже лучше, чем я.

— Тебя спасли артисты. Они окружили нас со всех сторон, чтобы охранники не увидели, как мы запихиваем тебя в ящик. Ради тебя они рисковали своими жизнями.

— Но почему?

— Потому что каждый взрослый Отброс дал тайную клятву сделать все для того, чтобы положить конец этому безумию. Мы намерены помочь вам обоим выбраться отсюда и уехать навсегда.

Я не понимаю, о чем она говорит.

— Что ты имеешь в виду, говоря о клятве? Почему я не знала об этом раньше?

Она выглядит немного смущенной.

— Я все хотела рассказать тебе, да никак не было возможности. Я собиралась сделать это в ту ночь, когда мы стояли у окна, но ты так устала…

— Устала? Есть какая-то тайная клятва, а ты не сказала мне об этом, потому что я, видите ли, устала! Я не ребенок, Амина! Я не Грета!

— Знаю, прости. Но ты была ребенком, когда я сама впервые узнала об этом. Мне следовало держать это в тайне, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы все понять.

— Ты должна была сказать мне это много лет назад! Неужели ты мне не доверяешь?

— Доверяю. — Она смотрит прямо мне в глаза. — Я доверяю тебе больше, чем всем остальным. Прости, мне очень жаль, но сейчас нет времени на обсуждения. В данный момент я должна спасти ваши жизни.

— Но почему именно наши? Почему в первую очередь нужно помогать именно Бену и мне? Отбросы погибают каждый день.

— Потому что я сумела убедить важных людей в исключительности данной ситуации. Подумай сама. Не кто иной как сын Вивьен Бейнс убегает из дома, врывается в цирк и нападает на сотрудника службы безопасности, потому что ему нравится девушка-Отброс. И не просто девушка-Отброс: Кошка, самая известная артистка цирка. Это очень серьезно. Можешь себе представить, что будет с доверием к правительству, когда об этом станет известно всем?

Она смотрит на меня, и ее взгляд становится нежным.

— Я люблю тебя, Хошико, ты моя семья. Ты единственная, кто удерживает меня здесь, кто придает мне сил жить дальше. Я не переживу твоей смерти. Вам обоим дан шанс: не упустите его. Уходите отсюда и даже не оглядывайтесь назад.

Почему у меня такое чувство, будто она прощается со мной?

— А ты не с нами?

— Нет, — вздыхает она. — Слишком поздно.

— Но ты не можешь сдаться!

Она улыбается мне, но по ее щекам текут слезы.

— Я не сдаюсь. Я помогаю тебе. Понимание того, что ты это сделаешь, что ты будешь свободна вдали от этого места, — именно оно поддерживает меня сейчас. Именно он придает всему смысл. Вас двое — за вами будущее. Не позволяйте никому говорить, будто вам не дано ничего изменить. Еще как дано! Когда тебе было пять лет, я поняла: ты не такая, как все мы, остальные.

Я слишком хорошо знаю Амину и потому понимаю: переубеждать ее бесполезно. Но я не могу бросить ее здесь, не могу забыть тех, кто мне дорог.

— А как же Грета? — спрашиваю я. — Она тоже должна пойти с нами.

— Нет! — Ее голос тверд, как никогда. — Слишком рискованно, мы не сможем тайком вывести сразу троих. Обещаю, что буду и дальше заботиться о ней, оберегать ее.

Она лжет мне так же, как я лгала Грете. На самом деле Амина не в состоянии ее защитить.

— Но я не могу бросить Грету! Я не могу без нее! Не могу без тебя! — Какая-то часть меня понимает, что я говорю слишком громко.

— Хошико, тише! Прекрати спорить, у тебя нет выбора. Мне пора идти, нужно еще кое-что сделать.

Я пытаюсь взять себя руки, сдержать рыдания, но слезы берут верх. Бен пытается обнять меня, но я отталкиваю его руки.

— Как я могу бросить здесь Грету? Как я могу бросить тебя? Как?..

— Ты должна, — говорит Амина. — Тсс! — шепчет она, обнимая меня. — Не плачь.

Она укачивает меня, словно младенца, пока я не успокаиваюсь. После чего снова дает мне обещание.

— Я буду оберегать Грету. И сделаю все для того, чтобы следующей вызволить ее отсюда. Даю тебе слово.

Я заставляю себя кивнуть.

— Ладно, — с неохотой соглашаюсь я. — Если ты считаешь, что по-другому нельзя…

— Вот и молодчина. Как только представление начнется, за тобой придут. Я пока не знаю, кто. Жди, сиди тихо и не высовывай носа.

Она вручает мне пластиковый пакет.

— Тут овсяное печенье и вода. Это все, что я смогла раздобыть, но даже это больше сегодняшнего ужина артистов. Обязательно поешь. Неизвестно, когда в следующий раз у тебя будет такая возможность.

Она снова обнимает меня, целует в макушку и выходит из комнаты. Мы с Беном вновь остаемся одни.

Ради меня он бросил родных, свой привычный мир, и теперь я должна оставить Амину, Грету и ту единственную жизнь, которую я знала. Это безумие, но выбора у меня действительно нет.

Когда Амина уходит, мы остаемся в комнате одни. Жуем сухое овсяное печение и пытаемся осознать масштабы происходящего.

Эти четыре стены, эта девушка рядом для меня более реальны, чем семья, чем то место, которое я привык называть домом.

При мысли о матери, о том, что она сделала, у меня начинает болеть голова. С другой стороны, это существенно облегчает мне выбор — бросить старую жизнь ради девушки, с которой я только что познакомился.

Мы встречаемся с ней взглядом, и у меня перехватывает дыхание. В ее глазах столько боли. Необходимость оставить здесь Амину и Грету разрывает ее сердце на части. Но там есть и что-то другое — блеск, который, я уверен, есть и у меня.

Это реально. То, что мы обрели, реально и, несмотря на всю боль, волнует и будоражит.

Она встает, и мы движемся вместе, словно в хорошо отрепетированном танце. Неким загадочным образом наши движения синхронизированы. У нее такая мягкая кожа, моим пальцам ее темные волосы кажутся шелком, ее дыхание подобно свежему дуновению ветерка.

Мы снова будто под действием чар. Кажется, будто ничто не способно их разрушить, ничто не способно разъединить нас. Увы, в следующий миг от волшебства не остается и следа. За дверью слышно какое-то движение, в коридоре раздаются чьи-то торопливые шаги.

Мы отпрыгиваем в разные стороны, и она шепчет:

— Быстро в ящик!

Я запрыгиваю в него. Хошико в последний момент с грохотом захлопывает крышку. Я снова лежу, скорчившись, в кромешной тьме.

Дверь открывается, и я слышу приглушенные голоса. Напрягаю слух, пытаясь разобрать, что там говорят, но улавливаю всего несколько слов: «Сильвио… Бенедикт Бейнс… допрос». Затем я слышу ее истошный крик, дверь захлопывается и воцаряется тишина.

Два охранника, которые вошли так вежливо, явились вовсе не для разговора. Они вообще почти ничего не сказали. Несмотря на мое сопротивление, они вытащили меня в коридор и вывели наружу.

Они тащат меня дальше, мимо всех строений, мимо клеток с животными, мимо других аттракционов. Лишь оказавшись возле лестницы, я понимаю, куда они меня ведут. Мы — возле трейлера Сильвио. Да это же священное место. Я не помню, чтобы мне позволяли находиться здесь. Я не могу подавить в себе чувство любопытства. Мне предстоит увидеть его тайное логово.

Толчком в спину меня заставляют подняться вверх по лестнице и, запихнув в дверной проем, оставляют меня одну.

Мне кажется, что здесь роскошная обстановка, ведь по сравнению с тем, к чему мы привыкли, роскошью может показаться все что угодно. Здесь есть пара диванов, обтянутых темным бархатом, телевизор с большим экраном, стол, стулья, довольно скромная кухня и две двери, которые ведут, по-видимому, в спальню и туалет.

Большую часть одной стены занимает огромная стеклянная витрина. Внутри — десятки золотых призов и наград, которые получал цирк на протяжении многих лет. «Лучшая развлекательная площадка», премия «Народный выбор» и тому подобное.

Интересно, как ему удается сохранить их все, учитывая, что за своим безукоризненным фасадом он — Отброс, как и все остальные. Правда, не простой Отброс, если слухи верны.

Одна из стен увешана фотографиями. На каждой из них Сильвио с гордостью позирует рядом с какой-нибудь знаменитостью из числа Чистых. Звезды поп-музыки, кинозвезды, политики — практически все известные личности. Большинство из них я не знаю, ведь мы не получаем широкого доступа к новостям, СМИ или музыке. Но некоторые лица мне знакомы, их я замечала во время выступлений, наблюдая за ложей для особо важных персон.

Во время визитов знаменитостей Сильвио отчаянно суетится, чуть не ползает вокруг них, подобострастно бросаясь к их ногам — для нас такая великая честь, что вы здесь, я всегда восхищался вашей работой и творчеством. Меня всегда тошнило от такого поведения.

На всех фотографиях он запечатлен в полном наряде инспектора манежа. Это его жилище, но нигде нет никаких признаков быта реального человека, существующего под этой щегольской маской: никаких характерных черт, никаких маленьких безделушек или украшений. Что же я ожидала увидеть, фотографии его семьи? Вряд ли, учитывая его историю.

На лестнице снаружи раздаются шаги, щелкает дверной замок. Это он.

Сабатини несколько секунд сверлит меня тяжелым взглядом.

— Предлагаю тебе не разыгрывать невинность, а честно сказать мне, где он прячется.

— Извини, Сильвио, но я не понимаю, о чем ты. Кто этот он?

Он показывает плакат с лицом Бена.

— Юный Бенедикт Бейнс. Симпатичный молодой человек, не правда ли? А какой герой! Ведь это он спас тебя на днях.

— Он — Чистый. Я ненавижу Чистых. С какой стати мне его прятать?

— Так, значит, он где-то спрятан?

— Понятия не имею. Мне показалось, это ты сам так сказал.

— Я спрашиваю тебя еще раз… Где он?

На миг воцарятся молчание. Я смотрю на него и медленно повторяю:

— Я не знаю.

Сильвио несколько секунд смотрит на меня. У него холодный, стальной взгляд, но затем, во второй раз в жизни, я вижу, как самообладание изменяет ему. Маска невозмутимости слетает с его лица. В последнее время она соскальзывает все чаще и чаще. Он ударяет ладонью по столу.

— Где он?

— Я не знаю.

— Из-за него моя шея в петле. Мне задают самые разные вопросы. Почему я не знаю, что происходит в моем собственном цирке? Почему у нас недостаточные меры безопасности? Почему мои Отбросы вышли из-под контроля? Да и Бейнс, мать этого мальчишки, дышит мне в затылок: «Где, черт возьми, мой сын? Почему ты его еще не нашел? И почему, почему, почему, почему эта чертова канатоходка все еще жива?!»

Его трясет. Он понижает голос и шипит сквозь зубы:

— Я не собираюсь из-за тебя терять мое положение. Потому спрашиваю тебя еще раз: где он?

Я смотрю на него. Разве он не понимает, что он ничего не значит для Вивьен Бейнс? Что он ничего не значит для них всех?

— Сильвио, ты такой же, как я, разве ты этого не понимаешь? Ты никто для нее и для всех остальных. Ты просто еще один грязный Отброс, такой же, как и все мы.

— Нет! Я не похож на тебя! Абсолютно! Я — Чистый! Я всегда был Чистым, мне просто нужно, чтобы они это увидели!

Он на самом деле сумасшедший.

Я пробую другой подход, более мягкий. Может быть, мне удастся урезонить его, заставить его понять, кем он стал.

— Твоя мать бросила все, чтобы быть с твоим отцом. Как ты думаешь, она хотела бы увидеть тебя таким, каким ты стал?

Я понимаю, что допустила ошибку. Его глаза вспыхивают яростью, лицо бледнеет. Он хватает меня за горло. Он собирается задушить меня.

— Как ты смеешь? Как ты смеешь упоминать мою мать? Как ты смеешь говорить, как мне себя чувствовать? Я скажу тебе кое-что, хочешь? Моя мать была слабой. Слабой беспечной дурочкой. Она пожертвовала моей судьбой, принесла в жертву все то, что причиталось мне, лишилась всего, что могла иметь, потому что не могла контролировать свои желания! Моя мать была всего лишь легкомысленной девчонкой!

У меня не осталось воздуха. Кружится голова, все вокруг темнеет и исчезает.

Внезапно Сабатини отпускает меня, и я судорожно хватаю ртом воздух.

Он отступает назад и наблюдает за мной, скрестив на груди руки.

— Этого достаточно, чтобы ты передумала, или мне продолжить?

Мое горло горит, и когда я пытаюсь ответить, мои слова превращаются в хриплое сипение.

Я знаю: надежнее всего по-прежнему все отрицать. Но я не могу. Я впервые вижу его таким испуганным. Это придает мне уверенности в себе. Впервые за все это время козырь у меня в руках. Я знаю, Сильвио все рано отправит меня на пытку. Тогда почему бы мне сначала не помучить его?

Вцепившись в его холодные, жестокие глазки, я нежно улыбаюсь ему.

— Ладно, Сильвио, ты прав. Я знаю, где он.

Он тотчас довольно кивает.

— Умница. Давай расскажи все Сильвио, и делу конец. После чего мы даже ни разу не вспомним об этом.

Он почти мурлычет.

— Ты обещаешь? Обещаешь, что больше не будешь сердиться?

— Конечно, не буду. — Он благосклонно гладит мои волосы. — Я буду гордиться тобой. Я никому не дам тебя в обиду. Я никому не позволю причинить тебе боль.

— Я не знала, что делать с этим. Мне было страшно. Это такое облегчение — наконец признаться во всем, — отвечаю. — Я знаю, ты стараешься ради цирка.

— Правильно, — улыбается он. — Я рад, что кто-то, наконец, оценил, насколько тяжела моя работа. Иногда мне приходится думать о более важных вещах.

— Он… — Я продолжаю смотреть в эти маленькие дьявольские глазки и безмятежно улыбаюсь ему. — Вообще-то я передумала. Я ничего тебе не скажу.

Я знаю, что это безрассудно, но он будет мучить меня в любом случае. Понимая, что он в глубоком отчаянии, я чувствую в себе прилив сил. Впервые за все это время.

От досады он даже вскрикивает. Затем подскакивает ко мне, заламывает руку за спину, а голову за волосы оттягивает назад, заставляя посмотреть прямо в его мерзкую крысиную мордочку. Я продолжаю улыбаться.

— Не хочу тебя разочаровывать, но мне все равно, что ты со мной сделаешь. Я не скажу тебе, где он. Мы собираемся уничтожить твой дурацкий цирк. Мы сравняем его с землей.

Я не позволю ему запугать меня, он не получит и капли моего страха. Мы застываем на несколько секунд, глядя друг другу в глаза. Наконец он первым отворачивается и отпускает руки. Крошечная, но победа.

— Знаешь, мне кажется, что ты говоришь правду. Похоже, я буду вынужден пересмотреть мою стратегию. Ты сделала свой выбор, Хошико. Я больше не намерен по-доброму разговаривать с тобой. Дальнейшие события — целиком и полностью твой личный выбор. Хочу, чтобы ты потом напомнила себе: это был твой выбор.

С этими словами он, громко хлопнув дверью, выходит вон. Мне слышно, как в замке поворачивается ключ.

Я почти не сомневаюсь, куда он ушел. Самому выполнять грязную работу — не в его стиле. Для этого у него есть специальные палачи.

Возможно, они начнут с моих ног, тем более что те уже в ожогах. Можно сказать, работа наполовину сделана. Впрочем, они могут выбрать что-то еще.

Когда ловят воришек-Отбросов, то им обычно отрубают пальцы. Скрывать беглого преступника — более тяжкое преступление.

Я снова думаю о Бене и машинально касаюсь своего лица. Провожу рукой по коже. Я никогда об этом не думала, но теперь она кажется мне живой, она реагирует на прикосновения, чего раньше со мной не происходило. Везде, где прикасались его руки, мне слегка щекотно. Бен говорил, что моя кожа такая мягкая, такая гладкая. Думаю, это продлится недолго. Возможно, вскоре я вся обгорю. Или меня изрубят на куски. Или оторвут конечности.

Что, если после этого его мнение обо мне изменится? Вдруг он больше никогда на меня не посмотрит? Никогда не прикоснется ко мне как к сокровищу? Самому прекрасному и бесценному?

Я не знаю, что со мной сделают. Не знаю, в каком состоянии я буду, но я точно знаю: как я сказала, так и будет. Я не выдам его. Я скорее умру сама.

Три дня назад я даже не знала, что есть такой юноша, а теперь ради него я готова пережить даже тысячу смертей.

У меня такое чувство, будто я в миллионный раз беспомощно прячусь в этой комнате, не зная, черт побери, что делать дальше. На этот раз все хуже, чем обычно. На этот раз я знаю, что это из-за меня ее только что утащили из этой комнаты. Они не станут вежливо осведомляться у нее о том, где меня искать, они не поверят ее словам, если она станет все отрицать. Риск слишком велик. Но если с ее головы упадет хотя бы волос, я их всех убью. Если я найду пистолет, то перестреляю их. Всех до единого. Мне нет смысла дальше прятаться здесь. Остается одно: выйти к ним и сдаться самому. Вряд ли они станут пытать Хоши, когда поймают меня.

Я вылезаю из ящика и как можно быстрее иду по коридору. Я сдамся первому встречному, лишь бы это произошло раньше, чем они сделают ей больно.

Я со всех ног бегу вперед. Внезапно дверь на другом конце коридора распахивается, и в ее проеме возникает полицейский. Я поднимаю руки и медленно направляюсь к нему, чтобы он успел рассмотреть мое лицо.

— Я — Бенедикт Бейнс, тот самый, кого вы ищете.

Томясь ожиданием, я нервно расхаживаю по комнате.

Как же это ужасно — знать, что Сильвио вернется за мной. Или кто-то еще. Вернется с какой целью?

В углу комнаты раковина. Я открываю кран, пускаю воду и делаю несколько жадных глотков.

Затем заглядываю в холодильник. В нем ничего нет, кроме куска засохшего сыра. Представляю, как Сильвио грызет его, зажав в маленьких лапках. Я голодна, но не могу заставить себя поесть.

Пробую ручки других дверей. Они все заперты. Я чувствую необъяснимое чувство разочарования. Почему мне так любопытно? Какое мне дело до того, где спит великий Сильвио Сабатини? Но я с удовольствием заглянула бы в его гардероб, чтобы изучить его личные вещи.

Я заглядываю во все шкафчики и нахожу черный маркер в одном из ящиков. Перечницей я разбиваю все рамки с фотографиями и всюду подрисовываю Сильвио дьявольские рожки и хвост.

Это ужасно мучительное ожидание. Ждать пытку — тоже пытка. Постепенно небо снаружи светлеет и далекий горизонт начинает розоветь.

Интересно, что сейчас делает Бен? Ведь он здесь никого не знает, кроме меня и Амины. Надеюсь, он выберется отсюда. Когда меня не станет, ему помогут.

Простит ли его мать? Позволит ли вернуться в родительский дом? Ведь теперь он представляет собой угрозу для всех ценностей, которыми она дорожит. Она плохая мать; в ней нет женской доброты — что, если она его убьет? Она скорее сделает это, чем примирится с его точкой зрения. Может быть, она просто откажется от него, но так будет еще хуже.

Как он будет вести себя, если его вышвырнут в мир Отбросов? Он ведь не я, он не родился в нем.

Люди вроде меня могут даже не рассчитывать на счастливый конец. Мы просто проживаем наши кошмарные жизни — кто-то чуть дольше, кто-то чуть меньше, а потом в одиночку умираем мучительной смертью. Я знала это с самого детства. Тогда почему мне сейчас так страшно?

Потому что он пришел в цирк и принес мне надежду, впервые за всю мою жизнь. Благодаря ему я почувствовала то, что не имею права чувствовать. Наверное, зря я позволила себе мечтать, что у нас с ним может быть будущее. Что мы с ним герои волшебной сказки, хотя на самом деле мы в настоящем аду.

Какое-то время я существовала и скоро исчезну навсегда. Зачем было все это?

Самое ужасное, что иногда под куполом цирка мое тело реагировало на гул снизу. Зрители скандировали мое имя, и я была почти счастлива. Мне нравилось их внимание, нравилось ощущать себя принцессой цирка. Какой же дурочкой я была! Для них — я всего лишь игрушка. Дешевая кукла на канате, которой всегда можно найти замену!

Разинув рот, полицейский несколько секунд удивленно таращится на меня, а затем шепчет:

— Ради бога, тише! Не надо кричать!

— Но почему? Разве я не поднес вам себя на блюдечке? Теперь можно прекратить поиски. Никто из Отбросов не знает, что я здесь, клянусь вам. Я прятался здесь один.

Полицейский поспешно запирает дверь, через которую вошел, и поворачивается ко мне. Мне все это не нравится — он явно что-то задумал.

— Бен, Бенедикт или как там тебя звать, да, верно, ты наделал шума! Надеюсь, ты оценишь то, через что мы прошли из-за тебя и этой твоей канатоходки.

Он говорит очень тихо, и я вынужден напрягать слух, чтобы понять его.

— А теперь послушай меня. Я не знаю, сколько у нас есть времени. Но не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Меня зовут Джек. Я твой друг.

Что он хочет этим сказать? Неужели он думает, что перед ним несчастный, невинный мальчик, похищенный Отбросами?

— Амина связалась со мной. Мы выведем отсюда тебя и девчонку.

Я ему не верю. Ни для кого не секрет, что полицейские ненавидят Отбросов. Это непременное условие, без которого не берут служить в полицию. А еще приветствуется любовь к насилию.

— Тебя разыскивают по всему цирку, — продолжает он. — Мы должны вывести тебя отсюда. Амина что-то говорила про ящик с реквизитом.

Я тупо киваю. Это совсем не то, чего я ожидал.

— Тебе нужно снова в него залезть.

— Не могу, — говорю я. — Я сдаюсь.

Теперь его очередь пребывать в недоумении.

— Они увели Хошико! — восклицаю я.

— Послушай, хватит изображать из себя мученика. Этим ты ей не поможешь. Им известно, что ты был с ней — ты не слишком ловко замел следы.

Как-то он подозрительно спокоен. Неужели ему непонятно, насколько серьезна эта ситуация?

— Они наверняка уже пытают ее! Почему ты тратишь на меня время? Если кто в опасности, так это она!

— Знаю, но я тебе не чертов цирковой фокусник. Я должен вывести тебя отсюда, а уже потом будем решать, как нам вызволить твою девчонку.

— А что, возможно, ее не удастся вызволить?

Он смотрит на меня и медленно качает головой.

— Если честно, дружище, ты должен быть готов к тому, что мы не сумеем вытащить ее отсюда. Сейчас она заперта. Если мы войдем и попытаемся вывести ее, это будет слишком подозрительно.

— Но я не могу уйти без нее!

— Отлично тебя понимаю, ты за нее переживаешь. Но этим ты ни себе, ни ей не поможешь. Успокойся и залезай в ящик. Я переправлю тебя в безопасное место, а потом мы что-нибудь придумаем.

Он нервно смотрит на дверь.

— Сюда в любой момент может зайти мой коллега, не питающий особой любви к Отбросам, и он посадит тебя под замок. И тогда тебе точно не видать ее, как собственных ушей.

Неужели он это искренне? У него дружелюбное лицо, добрые зеленые глаза. Уголки губ приподняты вверх, и поэтому кажется, что он постоянно улыбается.

Если бы он хотел причинить мне вред, то уже давно бы это сделал. Должно быть, есть какая-то причина, почему он никого не позвал себе на помощь.

Постепенно до меня доходит смысл его слов: если я хочу, чтобы Хошико спаслась и убежала отсюда, я должен довериться ему. Впрочем, есть ли у меня выбор?

— Только спокойно. Только спокойно. Только спокойно, — тихо повторяю я в надежде, что это поможет мне совладать с паникой.

«Только спокойно. Только спокойно. Только спокойно», — мысленно повторяю я, пока мы торопливо направляемся к лазарету. Я залезаю в ящик. Полицейский захлопывает крышку, и я снова оказываюсь во тьме. Чувствую, как ящик приходит в движение. Его катят по коридорам цирка бог знает куда.

Прежде чем Сильвио возвращается, проходит целая вечность. В нем что-то изменилось: он снова непробиваем, к нему снова вернулось самообладание.

Сильвио с мерзкой улыбочкой наклонятся ко мне — так близко, что я невольно вздрагиваю. Он же нарочито медленно становится на мои обожженные ноги. Под его весом боль пронзает меня до самых костей, но я не подаю вида, что мне больно. Лишь, не моргая, смотрю ему в лицо.

— Хошико, — он улыбается, едва ли не с отеческой любовью глядя на меня, и качает головой, — я тебя знаю. Я знаю, как ты работаешь, какая ты упрямая. Если ты будешь продолжать в том же духе, мы просидим здесь целый день. — Он снова давит мне на ноги. — Ничего, я знаю способ, как это можно ускорить. Пойдем со мной.

Он хватает меня за руку, выволакивает из трейлера и тащит за собой через весь двор. То, что у меня серьезные ожоги, не играет никакой роли, тем более сейчас. Он тащит меня через весь цирк на манеж. В огромном помещении царит тишина. Что он задумал?

Сильвио садится в одно из кресел и, сложив руки на груди, откидывается на спинку.

— Как я уже сказал, я знаю тебя, Хошико. Что бы я ни сделал с тобой, ты не заговоришь. А теперь хорошенько оглянись по сторонам. Ну как, ты готова изменить свое поведение?

От злорадного блеска в его глазах у меня в жилах холодеет кровь. Я обвожу взглядом арену. Смотрю на ряды кресел, затем на манеж.

Затем снова на него. Он поднимает глаза кверху. Я тоже медленно приподнимаю веки и смотрю на канат. На мой канат. Там, высоко над нашими головами, висит чье-то тело. Подвешенное на веревке, оно, словно гигантский маятник, медленно раскачивается взад-вперед. Гротескная пародия на мое выступление на трапеции.

Сильвио вытаскивает из кармана пульт дистанционного управление и нажимает на кнопку. Оживают экраны, подтверждая то, что я уже знаю.

Это мертвое тело.

Это мертвая женщина.

Это Амина.

Я не понимаю, что происходит в следующее мгновение. Все вокруг меня исчезает. Остаюсь только я. Передо мной длинный темный тоннель. И в конце этого тоннеля словно маятник качается Амина.

Она мертва.

Мертва из-за меня.

Должно быть, я рыдаю или кричу, не знаю. Я рассыпалась на тысячи мелких осколков, и теперь они валяются повсюду.

Похоже, Сильвио понял: внятного ответа ему от меня сейчас не дождаться, и он снова тащит меня по коридору. Внезапно он останавливается и резко разворачивается в противоположном направлении.

— Впрочем, нет. Давай-ка побудь вот здесь. Тут тебе будет над чем поразмыслить, в буквальном смысле слова. Как только закончится истерика, советую тебе внимательно оглядеться по сторонам, чтобы ты заглянула в свое будущее. — Он смеется и наклоняется почти к самому моему лицу. Мне видно лишь, как горят его темные глаза. И еще у него отвратительно воняет изо рта.

— Здесь, в цирке, у нас безотходное производство. Добро пожаловать на экскурсию в комнату утилизации, Хошико. Думаю, тебе там понравится!

Он заталкивает меня в комнату. Слышно, как снаружи щелкает замок. Я не сразу понимаю, где я, и почти ничего вокруг себя не вижу. Прежде чем я успокаиваюсь, проходит целая вечность. Наконец странный воющий звук, который, похоже, издаю я сама, затихает.

Усталость берет надо мной верх. Остаюсь только я, вернее, моя оболочка, которая ритмично раскачивается взад-вперед, как мертвое тело на канате.

Еще ни разу в жизни я не чувствовал себя таким никчемным. Я привык к тому, что по утрам мать в своей огромной шикарной машине уезжает на работу. Я привык гордиться ею.

Министр по контролю за Отбросами. Я никогда не задумывался о значении этой должности. Я знал лишь одно: это что-то важное, но дальше этого мои мысли не уходили. Раньше я довольствовался тем, что родители моих друзей считали ее важной персоной.

Мы всегда посещали самые престижные футбольные матчи, в ресторанах нас всегда размещали за самыми лучшими столиками. Повзрослев, я просто не задумывался, почему. Да-да, именно так.

Было легче не знать этого.

В моей голове все еще звучат слова, которые вчера сказала Хоши: «Твоя мама мучает Отбросов, ты это знаешь? Она ответственна за смерти сотен людей, умирающих каждую неделю».

Она была права. Это правда.

На прошлой неделе я услышал, как она по телефону отдавала приказания: «Их численность увеличивается слишком быстро. Нам нужно сократить расходы, справиться с ситуацией». Что она на самом деле имела в виду?

Мне не нужно слишком много об этом думать. Сколько раз она говорила мне, что Отбросы на самом деле не люди, что у них нет никаких прав! Она утверждает, что на данный момент мы зашли еще недостаточно далеко. Она думает, что Отбросов нужно каким-то образом ликвидировать. Эту фразу я слышал от нее постоянно — на конференциях, на обедах, на семейных пикниках.

Публика восхищается ее жесткой позицией в отношении Отбросов. Вот почему ее считают идеальным кандидатом на пост лидера нации.

Я люблю мою мать.

Я любил мою мать.

Я больше не люблю ее.

Как мне любить ее после всего, что я видел? После всего, что узнал? Как можно любить ту, на чьей совести репрессии, преследования и страдания всех этих людей?

Ответ один: никак.

На мое детство, на всю мою прежнюю жизнь легло черное пятно. Когда я вглядываюсь в прошлое, оно кажется мне грязным и отвратительным.

Хорошо помню, как ее показывали по телевидению, на новостных сайтах Чистого Интернета. Как я тогда радовался!

Бывало, я прятался за дверью ее кабинета, чтобы исподтишка пошпионить. Думаю, она прекрасно знала, где я и что делаю, и что подглядываю в щелочку, пока она звонит по важным делам.

«Министр Бейнс. Код доступа 14986». Моя мать произносила эти слова всякий раз, когда звонила журналистам или какому-то важному лицу. Она вбивала эти цифры в компьютер, когда сообщала СМИ некую важную правительственную информацию. Секретный код, подтверждающий ее личность.

Считалось, что эти цифры никому не известны. Даже ее семье. Тем не менее я знал их. Думаю, ей следовало быть осторожнее, но она доверяла мне. И правда, какие могут быть меры предосторожности в отношении родного сына?

В моей голове начинает зарождаться идея. Нет, не о том, как спасти Хошико. О том, как быть услышанным. Сделать то, что следовало устроить давным-давно. Подняться во весь рост и высказаться.

В комнатушке, где меня прячут, почти ничего нет. Электрический чайник. Письменный стол. Компьютер.

— Джек, скажи, этот компьютер подключен к Сети?

— Конечно. Почему ты спрашиваешь? Хочешь посмотреть на себя? Тогда давай, включай. Ты теперь знаменитость.

— Значит, мы можем выйти в онлайн?

— Можем. А что?

— Просто мне в голову пришла одна идея.

Я не помню свою мать. Но всякий раз, когда думаю о ней, внутри меня возникает нежное, теплое чувство. Такое сладкое и воздушное, как сахарная вата, которой торгуют в цирке.

Когда меня отняли у нее, пустоту заполнила Амина. Все эти годы она была мне доброй матерью, мудрой старшей сестрой и лучшим другом. Да что там, всем на свете! Так что теперь мне хочется одного: свернуться клубочком и умереть. Я рыданиями вгоняю себя в забытье.

Вернее, пытаюсь, но не могу. Меня неотступно преследует одна мысль. Поначалу это едва слышный шепот, но с каждым мгновением он делается все громче и громче, пока не переходит в истошный вопль, как будто в моей голове воет сирена. Грета.

Грета будет следующей.

Сильвио знает, как я ее люблю. Это знает весь цирк. Я должна сосредоточиться на Грете. Должна взять эту жуткую боль, что терзает меня изнутри, и похоронить ее. Да-да, отбросить ее и вернуться к ней позже.

Впервые я поднимаю глаза и оглядываюсь по сторонам. Где я?

В какой-то большой полутемной комнате. Вдоль стен тянутся ряды полок. Я вижу очертания каких-то странных предметов. Рядом с дверью есть выключатель, я нажимаю его. Комнату тотчас заливает холодный больничный свет старомодных флуоресцентных ламп, укрепленных над каждым рядом полок.

Как Сильвио назвал это место?

Комната утилизации.

Передо мной, цепью прикованная к столу, лежит огромная книга. На вид ужасно дорогая. Я читаю ее заглавие: «Книга инвентарного учета. Вносить записи имеет право лишь уполномоченный персонал». Я провожу пальцами по обложке. Она переплетена каким-то очень мягким легким материалом. Это не сафьян и не мех, но и не хлопок. Она почти теплая на ощупь.

Это немного похоже на кожу. Человеческую кожу.

Я машинально отдергиваю руку.

Это надо же подумать такое! Смех, да и только.

Я медленно бреду вдоль первого ряда. По обеим сторонам с тихим гудением тянутся большие морозильные камеры. Я останавливаюсь. Над одной из них красуется надпись: «Материал для исследований». Мне даже страшно представить, что там внутри. Когда Сильвио запирал меня здесь, его глаза светились странным возбуждением. Я заметила это даже несмотря на боль.

Осторожно приоткрыв крышку, я заглядываю внутрь. Камера до отказа заполнена прозрачными мешками с непонятным содержимым. Я с опаской вытаскиваю один мешок. Он тяжелый, внутри — замороженная багровая масса. На мешке этикетка. Я поднимаю его ближе к свету, чтобы прочесть.

«Печень, легкие, сердце. Славянин. 20/3/2045». Я в ужасе бросаю пакет. Он с глухим шлепком падает на другие.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя взять пакет из другой секции морозильника. «Почки. Южная Азия. 16/2/2045», гласит этикетка. Я вздрагиваю и осторожно кладу его на прежнее место. И просто смотрю на остальные пакеты. Я не могу заставить себя взять в руки еще хотя бы один. Только в одной камере их, должно быть, не меньше пятидесяти.

Захлопываю крышку.

Я больше не хочу это видеть. Не хочу идти дальше, но я должна. Я должна знать, что еще здесь есть, в этом темном брюхе цирка.

На следующей морозилке другая надпись. «Корм для животных/Отбросов: мышечная масса».

Рядом с ней я долго не задерживаюсь. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что представляет собой содержимое. Все те же прозрачные пакеты, туго набитые кубиками рубленого мяса.

Весь этот ряд состоит из таких морозильников. Я пересчитываю их. Десять.

Десять камер, набитых мясом для животных, набитых мясом для нас. Кровавая пища. Откуда она взялась? Мой мозг криком отвечает мне. Я отключаю его. Делаю вдох, с трудом, но все же. Иду дальше вдоль длинного коридора. Оказавшись в конце, поворачиваю и шагаю вдоль второго ряда.

Здесь нет морозильников, только полки, уставленные банками. Банками, в которых что-то плавает. Я не хочу смотреть, но должна.

Осторожно поднимаю первую. Этикетка на ней совершенно не нужна. Плавая в растворе уксуса, на меня смотрят десятки глазных яблок.

Я роняю банку на пол, ее содержимое выплескивается мне на ноги. Часть глазных яблок рассыпается под прилавки, но большая из них остается лежать под ногами, глядя на меня скользкой обвиняющей кучей. Я шепчу слова извинения и перешагиваю через них.

На полках стоит еще много банок, по меньшей мере штук двадцать. Полные глазных яблок. Отрубленных пальцев, навсегда отделенных от рук. Длинных отрезанных языков.

Интересно, что со всем этим делают?

Здесь также есть коробки. Я снимаю одну из них с надписью «Костный материал». Когда я беру ее в руки, она гремит. Открываю крышку. Там куча зубов. Крупных, коричневых, гнилых. Крошечных, белых, молочных. Я захлопываю крышку.

Дальше идет новая секция. Массивные горизонтальные шкафы-ячейки тянутся по обеим сторонам прохода. Я пытаюсь открыть один такой шкаф.

Увы, похоже, для этого требуется немалая сила. В конце концов дверца резко открывается, чуть не сбив с ног.

На меня щерятся десятки человеческих черепов.

Кто они? Знала ли их я?

Наверняка знала.

Я думаю о моих друзьях, которых потеряла здесь за эти годы. Петра. Микаэла. Андрэ. Пол. Радж. Передо мной проплывают десятки лиц. Неужели это то, что осталось от них?

В соседнем проходе висят мешки. На одном надпись — «каштановые». На другом — «черные». На третьем — «светлые». Сняв первый, я тяну за шнурки, чтобы открыть его, после чего осторожно запускаю в него руку. Мои пальцы тотчас касаются чего-то, похожего на большое мягкое гнездо. Я в ужасе отдергиваю руку. Волосы. Мешок полон волос. Зачем? Для чего это?

В последнем проходе над полками красуется большая пластмассовая табличка; такие же есть с обеих сторон. Надпись на ней сделана жирными черными заглавными буквами на красном фоне.

На верхней полке что-то есть, но, увы, слишком высоко. Мне не видно, что это. Я хватаю из угла стремянку и залезаю наверх. Там огромная банка. Я придвигаю ее к себе.

В жидкости плавает отрубленная голова.

Этикетка гласит: «Насильственная смерть. Не при исполнении номера. Ориентировочная стоимость: 45–50 тыс.».

Следующая сфера больше. В нее сумели запихнуть целое тело. Стоило мне увидеть рваные раны, как я тотчас понимаю, кто это. Это Сара: партнерша Эммануила. «Для аукциона, — гласит этикетка. — Смерть во время исполнения номера. Текущая ставка: 300 тыс.».

Рядом с ней другой резервуар. В нем плавают два тела. Им хватает места, потому что от них мало что осталось. Астрид и Луна, вернее, их части.

Их тела — два красных обрубка. По какой-то причине акулы пощадили их лица, и они остались нетронутыми. Они разместились рядом, даже после смерти зеркально отражая друг друга. Так они начали жизнь, бок о бок, плавая в жидкости материнского чрева. Так и закончили, погрузившись в воду, когда акулы рвали их на куски.

Следующий резервуар пуст. Я поворачиваю его, чтобы прочесть этикетку. Чернила еще влажные: должно быть, надпись сделана совсем недавно. «Смерть через повешение. Ветеран Цирка. Не при исполнении».

Этот резервуар для Амины.

Я отталкиваю его, кое-как спускаюсь со стремянки и падаю на четвереньки. Меня рвет, и тогда я замечаю это. Кто-то побывал здесь, пока я бродила между рядов. Прямо передо мной, в дверном проеме, глядя на меня одним озорным глазом, лежит отрубленная голова куклы Греты. Только голова, из которой торчит набивка. Рядом — кусочки тела. Руки, ноги, туловище, все по отдельности, аккуратной кучкой.

Мне все ясно. Яснее не бывает.

Я кричу. Стоит начать, как я не могу остановиться. Я бегу по проходам, стаскивая с полок банки и коробки, выхватывая пакеты из морозильных ларей. Я швыряю их о стены, бросаю на пол, все, что только попадется мне под руку. Я топчу и давлю их.

Я уничтожу все, что есть в этой комнате. Я не позволю им заработать и пенса на людях, которых они убили.

Дверь открывается, и в комнату вбегают три охранника. Рядом со мной стремянка. Я быстро карабкаюсь вверх. Охранники со всех ног бегут ко мне.

Я хватаю с полки самый большой резервуар, открываю крышку и выплескиваю на них содержимое. С них ручьем стекает раствор уксуса; отрубленная голова задевает одного верзилу и с влажным шлепком падает на пол.

Они хватают меня и волокут прочь. Втроем. Я лягаюсь, царапаюсь, кусаюсь. Дикая, обезумевшая Кошка.

Мы еще раз проверяем детали: что я должен сказать, чего говорить не стоит, как все это время я должен смотреть в камеру и как должен говорить. Джек хочет написать сценарий, но я отказываюсь. Этак недолго и переусердствовать; как говорит моя мать — заученные наизусть слова звучат неискренне.

Забавно, что я следую совету женщины, которую я собираюсь предать.

Я делаю глубокий вдох.

— Ну, все. Я готов. Давай заканчивать.

— Ты действительно думаешь, что у тебя получится?

— Если только ее код не изменился за последние два дня.

Джек нажимает кнопку выхода в Интернет. Как я и предполагал, все новостные каналы наперебой кричат о нашей истории. Экран разделен на две половинки: на одной мое лицо, на другой — лицо Хошико. Правда, оно совсем не похоже на лицо настоящей Хоши. Да и я тоже не похож на себя.

Она хмуро смотрит в камеру, как будто хочет убить кого-то. Такое выражение лица у нее было в тот момент, когда она заявила, что ненавидит Чистых. Да, вид у нее и впрямь грозный.

Затем на экране возникает мое фото в возрасте лет четырех. Такой милый, славный ребенок. Другое фото: я в школьной форме невинно улыбаюсь в камеру.

Мы несколько минут слушаем репортаж.

Поиски пропавшего Бенедикта Бейнса продолжаются. Бенедикт, сын Вивьен Бэйнс, пропал или, возможно, был похищен в субботу вечером. Полиция расследует несколько версий и в данный момент в связи с похищением допрашивает скандально известную цирковую канатоходку по прозвищу Кошка.

И ни слова о том, что я убежал из дома и чуть не убил охранника. Амина была права. Это все лишь для отвода глаз.

На экране появляются мои родители. Мать плачет. Раньше я никогда не видел ее слез. Она произносит дрожащим голосом:

— Мы просто хотим, чтобы наш сын вернулся. — Она смотрит в камеру. — Бен, если ты это видишь, говорю тебе: мы никогда не откажемся от тебя. Мы знаем, что ты любишь нас. Мы знаем: ты никогда бы не причинил нам боль, никогда не стал бы позорить нас. Все будет хорошо. Мы любим тебя. Мы просто хотим, чтобы ты вернулся домой.

Она будто прожигает меня взглядом. Она знает, что я сбежал в цирк, и это огромное пятно на ее репутации. Но как только я вернусь домой, жизнь потечет по-старому. Она прощает меня, но я не могу простить ее. Ни за что и никогда.

В конце концов я успокаиваюсь. Меня снова заперли в камере. По крайней мере, я больше не в той комнате.

Я должна мыслить рационально.

Грета или Бен. Кого мне спасать в первую очередь?

Я должна спасти Грету. Она не сделала ничего плохого. Она обычный ребенок, который только-только начинает жить. Пусть даже это не та жизнь, за которую стоит цепляться, но в самые безрадостные времена должна быть надежда. Так мне не раз говорила Амина. Пока Грета жива, есть шанс, что в этой жизни для нее что-то изменится к лучшему.

С Беном же придется расстаться. Нам нужно поговорить. Но как мне произнести слова, которые могут его убить?

Это невозможно.

Я не могу пожертвовать Гретой. Я не могу отказаться от Бена. Есть только один вариант: я должна бежать отсюда. Должна выбраться из этой комнаты, найти Грету, найти Бена и бежать вместе с ними.

В прошлом году матери вручили специальную награду за заслуги перед страной. В честь этого состоялась торжественная церемония. В подарок министры прислали нам свой подарок: огромный рояль. Тот, что стоит в гостиной. Тот самый, что вызывал ужас у Прии.

Мне нельзя к нему даже прикасаться. Слишком ценная вещь, говорит мать. Это декоративный рояль, он не для игры.

Впрочем, иногда она играет на нем. Когда мы уже в постелях. Иногда, внимая звенящим нотам, я осторожно подкрадывался к двери и смотрел на нее. Ее пальцы ласкали сверкающие клавиши.

Однажды я услышал, как она обсуждала это с отцом.

— Это наверняка стоило бешеных денег, — сказал он. — Собрать все эти тысячи зубов. Убрать все изъяны. Обработать и отполировать!..

— Я в восторге! — сказала мать. — Пусть он служит постоянным напоминанием обо всех наших добрых делах!

Я притворился, будто не знаю, что она имела в виду. Я пытался забыть, то и дело просыпаясь ночью в поту. Меня мутило, но я выбросил тот разговор из головы.

Я больше не могу делать вид, будто все в порядке, молчать о том, чем они занимаются. Дело даже не в Прие и не в Хошико. Просто я многое повидал, многое узнал. Я больше не тот наивный мальчик, богатый везунчик.

Все так просто. Я нажимаю на пару ссылок. Ввожу ее имя, вношу код доступа, и все готово. Я в Сети и могу свободно говорить: могу обратиться к матери, ко всему миру в режиме реального времени, без всякой цензуры. Тебе следовало быть осмотрительнее, мам!

Мои обожженные ноги болят все сильнее. Раздражает, что они требуют столько внимания. Как я могу позволить ногам беспокоить меня после того, что я только что видела? Теперь, когда Амина мертва? Когда Бен в опасности, а, может быть, и Грета?

Я в ловушке. Сильвио вернется, это лишь вопрос времени.

Почему его так долго нет? Наверное, это часть пытки, вот почему. Он хочет сломить меня.

Внезапно сверху доносится какой-то шаркающий звук. Он исходит от потолка и звучит все громче. Я поднимаю глаза.

Там кто-то есть. Кто?

Звук между тем все громче и громче. Я, затаив дыхание, сжимаюсь в углу.

В центре потолка расположен один из десятков вентиляционных люков, через которые воздух проникает в туннели цирка. Я вижу, как он открывается.

Кто там?

Я замираю. Смотрю. Жду. Появляется чья-то голова. Она медленно, осторожно заглядывает за край, затем снова исчезает в люке. Затем появляются чьи-то ноги, следом за ними туловище. Тело быстро приземляется на пол, невесомое, как мотылек.

Этого не может быть. Это Грета.

Привет, я Бен Бейнс, думаю, вы уже это знаете. У меня мало времени. Очень скоро это уберут из Сети. Они не сообщат об этом, как будто я никогда ничего не говорил. Но если в данную минуту вы смотрите этот эфир, запомните мои слова. Задумайтесь над ними. Передайте их дальше. Шепните другим. Не забывайте. Не дайте им убедить вас, что это неважно, что это все ерунда. Потому что это важно.

Меня никто не похищал, я убежал сам. Я ушел из дома. Я сделал свой выбор.

Все, что вам говорят, — ложь. Отбросы, живущие вокруг вас, в тени вашей жизни: они не злобные и не порочные. Они не злодеи, они не грязные. Это люди. Такие, как вы. Такие, как я.

Здесь, в цирке, не просто убивают людей; их избивают, их калечат, мучают — снова и снова, а мы платим за то, чтобы смотреть на это.

Разве это правильно?

Может быть, это заставляет вас чувствовать себя неуютно? Может быть, вы избегаете цирка и думаете, что это не ваша вина, вы не совершаете ничего плохого. Что вы можете сделать, чтобы, все изменить? Почему это ваша проблема? Вы ведь не те, кто творит зло, не так ли? Нет, конечно, нет. Вы просто сидите и позволяете этому происходить. Что еще можно сделать?

Я пристально смотрю в объектив видеокамеры. Я должен сделать все правильно.

Время пришло. Мы должны бороться за правое дело. Мы должны сопротивляться. Это ваша проблема; это наша проблема, и это наша общая ответственность.

Надеюсь, Прия сейчас видит меня. Надеюсь, что она гордится мною.

Думайте сами, своей головой. — Я прижимаю руки к вискам. — Судите сами. Решайте сами. Слушайте свой разум и сердце, слушайте, что они вам говорят.

Я говорю не только о цирке. Наше общество прогнило насквозь. Наше правительство и наша страна загнали тысячи людей в бедность и рабство. Отказали им в образовании, отказали им в пище, лишили их крова. Мы дали им убедить себя, что Отбросы заслужили такое отношение. Но это неправда. У них есть сердце, душа, разум, как и у нас. Слишком долго ложь застилала наши глаза. Пора взять на себя ответственность.

Я, не моргая, смотрю в камеру. Пусть все посмотрят правде в глаза.

Каждый из вас, кто слышит меня в эти минуты, вы, кто, узнав о казни очередного Отброса или об очередной смерти артиста, погибшего на арене цирка, невольно начинаете задаваться вопросами. Вы, кого грызут подспудные сомнения о том, все ли правильно устроено в этой жизни, вы, кто слишком напуган и боится думать. Я разговариваю с вами. Пришло время заявить об этом вслух. Пришло время бросить вызов. Подвергнуть существующий порядок сомнению.

Да, это опасно. Да, это страшно. Но если мы этого не сделаем, если мы закроем глаза на зло и допустим, чтобы угнетение этих людей, надругательства над ними продолжились, вина за это ляжет именно на нас.

Моя мать… — Тут мой голос слегка дрожит, хотя я пытаюсь унять эту дрожь. — Моя мать, премьер-министр, полиция, все они не правы. Они творят зло. Их нужно остановить, мы должны отстоять правду. Мы не можем…

Картинка на экране теряет четкость. Мое лицо исчезает.

— Они вырубили тебя, — улыбаясь, говорит Джек. — Впрочем, это неважно, тебя видели, тебя слышали. Молодец, парень! Сказал все, что нужно сказать, и даже больше.

Он хлопает меня по спине.

— Ты сделал это, старина Бен! За пять минут ты сделал больше, чем мы за пятьдесят лет!

Я вздрагиваю. Наверное, я должен гордиться собой, но, увы, никакой гордости я не чувствую. Зато мне страшно. Страшно и одиноко.

Она бросилась мне в объятия. Всего минуту назад я думала, что ее постигла та же участь, что и Амину, и вот теперь она здесь, в этой комнате, со мной.

— Грета? Что ты здесь делаешь?

— Спасаю тебя! — Она улыбается мне. — Ты спасла мне жизнь вчера, на арене, а сегодня моя очередь. Теперь я спасаю тебя!

Выражение ее лица внезапно меняется, и она мягко поглаживает мое горло своими нежными пальчиками.

— Что случилось с твоей шеей? Почему она вся фиолетовая?

— О, ничего. Честно говоря, это не больно.

— Кто сделал это с тобой? Сильвио?

— Да, это был Сильвио. Все в порядке, могло быть и хуже.

Она складывает руки на груди и щурится.

— Я не позволю ему снова причинить тебе боль. Никогда не позволю.

Приятно понимать, что она хочет меня спасти. Я рада видеть ее милое личико здесь, и кажется, что рядом со мной она в безопасности. Увы, суровая реальность вычеркивает эту надежду. Оказавшись здесь, Грета подвергает себя еще большему риску и что бы ни думала, не сумеет меня спасти.

— Как ты попала сюда? Как тебе это удалось?

— Они заперли меня. Сказали, что ты плохая, что ты спелась с этим Чистым мальчишкой и предала нас, Отбросов.

Мы садимся, и она берет меня за руку.

— Я знала, что это неправда. Все знают, как ты ненавидишь Чистых. — Грета смотрит на меня с легким сомнением. Она хочет, чтобы я сказала ей, что это все ложь, просто такая большая ошибка; мы можем в ней разобраться, и с нами все будет хорошо.

— Некоторые из их слов верны.

Она округляет глаза.

— Я познакомилась с Чистым мальчишкой. Это долгая история, но, Грета, вот увидишь, он тебе понравится. Он не такой, как ты думаешь. Он очень милый.

Она, разинув рот, пару секунд смотрит на меня, затем задорно смеется.

— Он богатый и красивый?

Она думает, что это сказочная история, вроде сказки про Золушку. Как же приятно видеть ее веселой! Радость Греты такая заразительная, что невольно передается и мне. Пару мгновений я чувствую себя глупой девчонкой, потерявшей голову от любви.

— Он великолепен, Грета!

— Это потому, что ты тоже великолепна! — гордо заявляет она. — Второй такой красивой, как ты, нигде нет! Вы с ним целовались?

Ее щеки разрумянились от волнения. Я набираю полную грудь воздуха и шепчу ей на ухо:

— Да! Мы целовались и обнимались!

Она хлопает в ладоши и визжит от восторга.

— Как его зовут?

— Бен.

— Бен… а дальше?

— Бен Бейнс.

— О, Хошико Бейнс! Звучит неплохо! Ты его любишь? И он тебя любит?

Внезапно я воспаряю ввысь, словно бумажный змей. Нет, я знаю, что через минуту вернусь в суровую реальность, но мне очень приятно рассказывать ей о нем.

— Да! Я люблю его. Мы любим друг друга!

Я еще несколько секунд позволяю себе насладиться этим теплом, уютным самообманом, после чего возвращаюсь на грешную землю. Сейчас не время и не место для детских фантазий. Более того, что-то подсказывает мне, что счастливого конца у этой сказки не будет.

— Грета, расскажи лучше, что произошло. Быстро. За мной в любую минуту могут прийти. Вряд ли они обрадуются, увидев тебя здесь…

— Хорошо. — Она глубоко вздыхает и начинает тараторить: — За нами пришли полицейские, ты даже не представляешь, какие они ужасные. Они вывели меня и Амину из общежития. Они забрали Амину, и с тех пор я ее не видела. Меня посадили в крошечную комнату. Сказали, что им нужно со мной побеседовать, что я могу им помочь. Они отняли у меня куклу, а потом ушли. Несколько часов я сидела там одна.

Потом пришел Сильвио, он был в бешенстве. Заявил, что его терпение лопнуло и что он больше не намерен возиться с тобой. Он сказал, что мы с Аминой станем «необходимыми жертвами». Я не поняла, что он имел в виду, но мне все равно стало страшно. Я спросила у него, где ты и собирается ли он наказывать тебя. В ответ он сказал, что на время посадил тебя под замок, и пообещал мне, что я больше никогда-никогда тебя не увижу. Я еще ни разу не видела его таким злым, Хоши.

— Продолжай, — говорю я ей. — Знаю, это тяжело.

— Потом вошел этот противный громила. И сказал: «Готово, она болтается», и Сильвио ушел. Как только он ушел, я поняла, что должна сбежать оттуда и спасти тебя. Но дверь была заперта, окна тоже. Мне оставалось лишь прокрасться на чердак. Сделать это оказалось несложно, и я знала, что ты где-то здесь. Там, на чердаке, жуткая теснотища, но я, как червяк, пролезла и поползла дальше, приподнимая люки, пока не нашла тебя.

О, господи! Пусть ей всего шесть лет, но она намного умнее и храбрее меня. Мне бы и в голову не пришло взглянуть на потолок или убежать через чердак. Она же говорит об этом так, будто это очевидные вещи.

— Грета, — я осторожно пытаюсь вернуть ее в реальность, — ты молодчина. То, что ты сделала, это просто здорово, но ты меня не спасла.

— Почему нет? — растерянно спрашивает она.

— Потому что у меня ожоги на ногах. И даже если я вернусь с тобой на чердак, я не могу оставаться там всегда. Стоит мне появиться в этом здании, как меня тотчас заметят и снова посадят под замок. Сильвио наверняка уже заметил твое отсутствие и скоро догадается, где тебя искать.

Грета снова улыбнулась, забыв про слезы, как могут только маленькие дети.

— Не волнуйся! Вот увидишь, все будет хорошо. — Мы с ней как будто поменялись ролями: она теперь взрослая, а я испуганный ребенок. От этого я люблю ее еще больше. — Подожди, — говорит она. — Хочу показать тебе одну вещь.

Она подтаскивает под люк стул, хватается за его края и подтягивается. Теперь она снова на чердаке. Сидит там, свесив ноги. Мне видны ее поцарапанные, покрытые пылью коленки. Она возится наверху, а затем спускается спиной ко мне. Спрыгнув на пол, поворачивается и хитро смотрит на меня. В руках у нее какой-то предмет.

— Закрой глаза, — говорит она, как будто это мой день рождения, а она собирается вручить мне подарок.

— Грета, прекрати баловаться! Я пытаюсь придумать, что нам делать!

— Просто закрой глаза. Ну пожалуйста!

Ей страшно хочется, чтобы я присоединилась к ее маленькой игре. Впрочем, почему бы нет?

— Ладно. — Я закрываю глаза и вытягиваю руки.

Она осторожно кладет мне в обе ладони какой-то предмет. Он тяжелый и холодный. Металлический. Я тотчас понимаю, что это такое, хотя до этого ни разу не держала в руках. Я открываю глаза. Это пистолет.

Я смотрю в пол. Мне с трудом верится, что я только что это сделал. Как теперь они поступят, когда схватят меня? Что скажет моя мать? К счастью, мне некогда размышлять об этом. Голос Джека возвращает меня в реальность:

— Бен, теперь им ничего не стоит обнаружить твое местонахождение. Они в два счета вычислят, с какого компьютера ты выходил в Сеть. Нам нужно уходить отсюда.

Он осматривает меня с головы до ног.

— Жди здесь. Я вернусь минут через пять. Обещаю.

Он уходит, предварительно заперев за собой дверь.

Я остаюсь один. Тишина в комнате невыносимая. Сколько раз за последние три дня я сидел, запертый в комнате, ожидая, когда кто-нибудь придет?

Часы на стене тикают, тикают, тикают. Это напоминает мне, как на днях, во время представления, я ожидал выхода львов. Этот звук сводит меня с ума. Я срываю часы со стены и вытаскиваю батарейку. Так-то лучше.

Где Хошико? Что они с ней делают?

Вопросы настырно пульсируют в моей голове, заменяя тиканье часов. Похоже, я схожу с ума.

Наконец я слышу, как поворачивается ключ в замке. Меня тотчас охватывает паника. Что, если это не он? Я прячусь под стол. Дверь открывается и тут же захлопывается.

— Бен?

Я встаю. Судя по его лицу, он жутко доволен собой. Джек действительно хороший парень. Он спас мне жизнь, но, похоже, он слегка чокнутый. Разве нормальный человек счел бы все это забавным?

— Вот, — улыбается он. — Примерь.

Он бросает мне два запечатанных пакета. Под прозрачным целлофаном — форма. Полицейская форма.

Я смотрю на пистолет в моих руках.

— Грета, где ты это взяла?

— Это пистолет Сильвио, — отвечает она и довольно улыбается. — Он так быстро выскочил из комнаты, что забыл запереть ящик стола.

Я смотрю на нее, на это юное создание, которое я всегда пыталась взять под свое крыло. Чтобы спасти меня, она украла пистолет и убежала из запертого кабинета. Да, похоже, Сильвио недооценил ее. Я тоже недооценила ее. Она храбрая, намного храбрее меня. Я горжусь ею, но как это печально! Печально, что мы живем в мире, где шестилетний ребенок вынужден иметь дело с жестокостью и оружием, лишением свободы, пытками и смертью, которая ждет нас за каждым углом.

Похоже, Грета не в курсе. Зато я знаю: жить ей остается меньше дня. Да, наверное, это так. Как и мне. Скорее всего, мы с ней погибнем.

Появись охранники до нее, начни они допрашивать меня, возможно, я могла бы спасти ее, если бы предала Бена. Но предала бы я его? От этой мысли я содрогаюсь.

— Что дальше? — беспомощно спрашиваю я. Мы с ней явно поменялись ролями. — Сильвио жаждет моей смерти, и неважно, выдам я Бена или нет.

— Я не знаю. Но нельзя же просто сидеть здесь и ждать, когда он придет. По крайней мере, если мы выберемся отсюда, то сможем найти Амину. Она наверняка подскажет, что делать дальше.

Амина. У меня язык не поворачивается сказать ей правду. Да, я трусиха, но я не могу, не сейчас. Эта рана слишком свежая. Я не могу произнести эти слова. Стоит мне открыть рот, как я снова разрыдаюсь. И тогда я не смогу ее утешить, потому что буду сама не своя.

Впрочем, я знаю, чего хотела бы Амина. Я как будто слышу ее голос, как он шепчет мне в ухо, так понятно говорит мне, что нужно делать. Возможно, я смогу. Это то, во что она верила; то, что она сказала мне всего два дня назад, когда стояла рядом со мной. Мы никогда не теряем своих близких. Они остаются здесь, с нами, внутри нас. Они делают нас такими, какие мы есть.

Когда я спросила ее, изменится ли что-нибудь, она была настолько уверена в этом, настолько решительно настроена. Если мы будем верить. Если мы не откажемся от надежды. Если мы останемся едины. Да, тогда что-то изменится.

Она сказала бы, что я должна бороться дальше. Что я не должна сдаваться. Если я позволю Сильвио сломать меня, то во имя чего все это было? Неужели напрасно? Неужели Амина погибла зря?

Нет, я должна постоять на всех нас. Должна доказать, что ее жизнь была не напрасна. Что не напрасны все наши жизни.

Амина не умерла. Она здесь, с нами, даже в эти минуты, она ведет меня по жизни так, как делала это всегда. Я цепляюсь за эту мысль.

У меня нет четкого плана. Знаю одно: первым делом нам нужно выбраться отсюда. Пройти мимо охранников. Если нам удастся сбежать, то мы сможем найти Бена и вызволим и его тоже. Знаю, на успех особенно надеяться не приходится, но это лучше, чем ничего.

Я снова смотрю на Грету. После путешествия по чердаку она с ног до головы в пыли.

— А мне там хватит места?

— Не знаю. Я сама там едва пролезла. И твои ноги; они ведь болят, не так ли?

После ее слов, я замечаю, что они действительно болят. Еще как! Боль в них пульсирует с такой силой, что ее волны пробегают по всему телу. Это не пассивная боль. Нет, она злая, разрушительная, острая. Такое ощущение, что что голодные языки пламени по-прежнему лакомятся моими пальцами.

Я смотрю на бинты и быстро отворачиваюсь. Но не настолько быстро, чтобы не заметить, как сквозь марлю просачивается кровь. А еще что-то зеленое и липкое. Что-то гнилостное.

Но нет, я могу быть сильной, могу. Если я один раз забыла про боль, то я могу забыть про нее снова.

— Болят, но не сильно. Все в порядке. Ты проползала мимо других люков?

Грета кивает.

— По крайней мере, мимо четырех.

— Ладно, так и поступим. Залезем на чердак. Найдем комнату. Спустимся в нее. Будем надеяться, что она не заперта и в ней никого нет. После чего сбежим.

Звучит легко и просто, как дважды два. Грета недоверчиво смотрит на меня.

— Что, если там кто-то будет? Охранник или Чистый? Что тогда?

Я смотрю на пистолет, провожу пальцем по спусковому крючку, поднимаю ствол, целюсь в стену. Смогу ли я выстрелить в человека, если возникнет такая необходимость?

Я думаю о Бене, который сейчас где-то прячется. Я думаю о теле Амины, свисающем над ареной. Думаю обо всех других Отбросах, об их трагической гибели, чему я не раз бывала свидетельницей. Думаю о той комнате — об ужасах внутри нее. Снова об Амине…

— Я не хочу прибегать к таким методам. Это опасно, Грета. Но если придется — будем стрелять.

Я чувствую себя ребенком в маскарадном костюме.

В детстве у меня был пиратский костюм. Помнится, в нем я всегда чувствовал себя храбрее, этаким настоящим морским разбойником. Я переставал быть собой и становился капитаном Крюком. Я был готов отправиться за семь морей в поисках сокровищ, был готов сразиться с проглотившим часы крокодилом. Я постоянно ходил в нем — в магазины, в парк. Даже ложился в нем спать. Отец говорил, что это глупо, что, мол, нужно одеваться, как все, в нормальную одежду, мать же только смеялась.

— Пусть ходит так, как ему нравится! — говорила она. — Еще успеет стать таким, как все.

К костюму она купила мне деревянный сундучок с «сокровищами», подзорную трубу и попугая. Я был счастлив. Это был самый лучший подарок за всю мою жизнь. Он по-прежнему находится дома, стоит на верхней полке гардероба. Я так и не смог его выбросить вместе с другими игрушками.

Наверное, все дело в воспоминаниях, которые он мне навевал, а не в том, что я любил с ним играть. В том, что я почувствовал, когда она подарила его мне. Моя мама. В кои-то веки она заметила меня. Она отправилась по магазинам, чтобы купить подарок специально для меня. Она все-таки любила меня. Она не так уж и плоха. Она была заботливой и доброй, была нежной и ласковой.

Я спешу напомнить себе, что она — Министр по контролю за Отбросами. На ее совести массовые убийства.

Методом проб и ошибок мы понимаем, что сначала на чердак должна забраться Грета и только потом я.

Мне нужно просунуть мои многострадальные ноги в вентиляционный люк. Я могу это сделать при одном условии — если она будет придерживать меня сверху.

Не будь мы с ней канатоходками, у нас бы это никогда не вышло. Мы привыкли сжиматься в плотные шары или, наоборот, растягиваться, как резиновые куклы.

Лезть наверх нелегко. Мы обе истекаем потом, но в конце концов достигаем поставленной цели. Чердак.

Сначала он довольно высокий, но после пространство резко сужается и остается лишь узкий крошечный лаз, который тянется вдоль всего здания.

Я с трудом протискиваюсь через него, свернувшись калачиком, и мой вес давит мне на ноги. Боль такая, что страшно себе представить. И все же я ползу вперед. Выбора у меня нет.

Здесь уже довольно темно, хотя из комнат внизу проникает свет, но скоро станет еще темнее. Как только они увидят открытый люк, войдя в комнату, тотчас догадаются, куда я подевалась. Если поставить крышку на место, это даст нам еще несколько драгоценных секунд.

Это не так-то легко и просто, тем более когда нужно соблюдать тишину. Но мы стараемся. Уфф, почти получилось, осталось лишь еще чуть-чуть ее подвинуть, и готово. Но вдруг с обратной стороны доносится звон ключей. Кто-то открывает замок.

Мы обе инстинктивно ныряем в темноту. Черт, осталось еще несколько сантиметров. Мы почти поставили ее на место. Я вытягиваю шею вперед, чтобы заглянуть в щель. Дверь открывается, входит полицейский и недоверчиво оглядывает пустую комнату.

В полицейской форме я чувствую себя круглым дураком, но Джек окидывает меня одобрительным взглядом.

— Отлично. Сшит как по заказу. — Он протягивает мне что-то еще. — Надень эти очки. Жаль, не удалось достать парик, придется довольствоваться очками.

Я надеваю их. Такое ощущение, что впереди школьный спектакль.

Джек качает головой.

— Нет, так дело не пойдет. Придется тебя подстричь. Эти светлые локоны тотчас бросаются в глаза даже под шлемом.

Я провожу пальцами по волосам. После событий последних дней мне наплевать, что там будет у меня на голове. Я вытаскиваю из канцелярского набора ножницы.

— Действуй.

Он отстригает мне волосы, затем собирает их с пола и высыпает в большой коричневый конверт, который сует в корзину.

— Нужно замести следы.

После всех манипуляций парень окидывает меня критическим взглядом.

— Уже лучше. Гораздо лучше. Кстати, ты когда-нибудь держал в руках пистолет? Глупый вопрос. Надеюсь, он тебе не понадобится, но я все равно его тебе дам, идет?

Он протягивает мне револьвер. Я недоуменно смотрю на него.

— Это как водяной пистолет, — говорит он. — Просто прицелься и жми на спусковой крючок. Но только в самом крайнем случае, если другого пути нет. Потому что стоит раз выстрелить, как джинна назад в бутылку уже не загнать.

Он мог бы этого и не говорить. Менее чем неделю назад меня волновало лишь количество забитых мною голов на футбольном поле. И вот теперь я морально готовлюсь всадить пулю в живого человека.

— Следуй за мной, — инструктирует Джек. — Не раскрывай рта, если в этом нет необходимости. Я попытаюсь вывести тебя отсюда и посадить в свой фургон. Тебе все понятно?

Я снова вспоминаю свой пиратский костюм, в котором я будто становился другим человеком. Пусть и сейчас будет точно так же, пусть этот костюм сотворит со мной чудо. Если я стану озираться по сторонам и втягивать голову в плечи, это сразу бросится в глаза. Нет, я должен выйти из этой комнаты уверенной походкой, широко расправив плечи.

Я смотрю на себя в зеркало. Я больше не похож на Бена Бейнса. Я выгляжу глупо. Меня сразу вычислят.

Джек как будто читает мои мысли. Он разворачивает меня к себе лицом и крепко хлопает меня по плечу.

— У тебя нет выбора. Это единственный способ. Давай, мы должны это сделать.

Я киваю. Как можно сильнее натягиваю шлем на лоб. Кладу руку на пистолет. Поворачиваюсь и выхожу следом за ним из комнаты. Прямиком под вражеские пули.

Полицейский напоминает мне циркового клоуна. Он озадаченно чешет голову, как будто не знает, откуда ему ждать опасности. А еще он жутко толстый.

Такими жирными бывают только Чистые, которые ни в чем себе не отказывают. Он стоит, оглядываясь по сторонам, и его массивная нижняя челюсть того гляди отвалится.

Он заглядывает под стол, даже пытается открывать ящики, как будто я каким-то чудом смогла сжаться и спряталась в одном из них. Положив руки на свое гигантское брюхо, он стоит, нахмурив брови, и качает головой. Постояв так пару мгновений, он возвращается к двери.

Я поворачиваю голову и показываю Грете большие пальцы. Он явно круглый дурак, и нам нечего его опасаться.

Увы, радоваться рано.

Остановившись у двери, он разворачивается лицом к комнате, сует руку в карман форменной куртки, вытаскивает рацию и нажимает кнопку.

— База, говорит седьмой.

Думать нам некогда. Нет времени ждать и надеяться. Я беззвучно велю Грете оставаться на месте, а сама хватаю пистолет, подтягиваюсь к люку и спрыгиваю вниз, прямо перед ним.

Вряд ли он понял, что происходит. Похоже, ему кажется, будто я сначала неким мистическим образом на миг исчезла, а затем таким же волшебным образом вновь появилась из ниоткуда.

Несмотря на жгучую боль, которая пронзает меня с ног до головы, я открываю рот и говорю. Я даже мысленно похвалила себя за решительный голос.

— Быстро давай сюда рацию! — требую я.

И нацеливаю на него пистолет.

Он смотрит на меня. Не иначе как пытается решить, хватит ли мне смелости пустить в ход револьвер.

Похоже, он пришел к выводу, что вряд ли, потому что его собственная рука тянется к поясу, явно за его собственным оружием.

— Я сказала, быстро давай сюда рацию!

Он растерянно таращится на меня. Я почти вижу, как клетки его маленького мозга разбегаются врассыпную, чтобы понять, как ему поступить.

— Послушай, — шепотом говорю я. — Если ты сомневаешься в моей решительности, то спешу сообщить, что сегодня убили самого дорогого мне человека. Всем остальным, кто мне дорог, угрожали смертью и пытками. Если меня поймают, я умру. Мне нечего терять, и… — Я наклоняюсь к нему ближе и буквально выбиваю каждое слово: — Я ненавижу Чистых.

Покорный, как ягненок, он передает мне рацию.

— И пистолет.

Он послушно отдает и его. Что мне теперь делать? Если отпущу его, он побежит прямиком к Сильвио. Хочешь не хочешь, а придется его убить. Но я не могу, когда он так на меня смотрит.

— Повернись, — приказываю я, — и опустись на колени.

— Пожалуйста! У меня дети! — умоляет он. — И жена. Пожалуйста, не делай ничего. Я просто выполнял свою работу. Клянусь, я никому не скажу.

Я быстро бросаю взгляд вверх, на люк. Грета смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и качает головой, мол, лучше не надо. Я сердито смотрю на полицейского, однако моя решимость ослабевает. Чистый мальчишка сделал меня мягче. Я не могу заставить себя выпустить пулю.

Я обвожу взглядом комнату. Здесь нет ничего, чем можно было бы его обездвижить.

Несколько мгновений царит напряженное молчание, но затем его нарушает ожившая рация:

— Эй, ты куда пропал, Джо? Почему молчишь?

Мой пистолет приставлен к его голове.

— Говори. Скажи им, что все в порядке. Но если мне покажется, что твои слова могут насторожить их, ты назовешь секретный код или попросишь помощи, клянусь, я тебя пристрелю.

Он кивает. Одной рукой я держу у него перед носом рацию. В другой зажат нацеленный на него пистолет.

— Все в порядке, мэм. Извините, ложная тревога.

— Ты поймал девчонку?

— Да, сейчас приведу ее в комнату для допросов.

— Молодец, Джо. Отлично.

Внезапно я замечаю пару наручников у него на ремне.

— Дай мне наручники.

Джо отстегивает их и отдает мне.

— Мне придется тебя приковать.

Он энергично кивает: я внушаю ему ужас. Этот поросенок целиком и полностью в моей власти. Меня распирает от гордости. Все эти годы я жила в страхе перед полицией, и вот теперь ее представитель трясется передо мной.

Меня так и подмывает выстрелить. Бэмс! Это тебе за Амину!

Но я не могу. Только не на глазах у Греты.

— Садись вон на тот стул.

Он покорно садится.

— Как ими пользоваться? Только не вздумай дурить мне голову.

Его голос дрожит.

— Лучше всего приковать меня к стулу.

Он что, принимает меня за слабоумную?

— К стулу? Который ты сможешь поднять? Я еще раз спрашиваю, как ими пользоваться?

Джо кивает.

— Хорошо. Давай я подойду к трубе отопления. Нужно что-то крепкое: эта труба отлично подходит.

— Ладно, можешь перейти.

Он перемещается на другую сторону комнаты.

— Садись.

— А теперь просто защелкни эту половину на моем запястье, а другую половину на трубе.

У меня не получается одновременно надевать на него наручники и прижимать к его голове пистолет. Не хотела я привлекать к этому делу Грету, но, похоже, придется.

— Грета, мне нужна твоя помощь.

Она тут же спрыгивает вниз, в упор смотрит на него и кивает мне.

— Что тебе нужно?

— Я просто дам тебе пистолет. Ты должна держать его на прицеле. Будь осторожна. Вряд ли Джо будет дергаться, но если все-таки задумает какую-нибудь глупость, — добавляю я, глядя ему в глаза, — стреляй.

Грета кивает.

— Можешь не сомневаться.

Не отрывая от него глаз, я вручаю ей пистолет. Наручники теперь соединяют Джо и радиатор. Осталось лишь заткнуть ему рот, чтобы он не закричал, как только мы выйдем из комнаты.

— Держи его на прицеле, Грета.

Я рывком стаскиваю с него галстук. Мне кажется, что мои пальцы возятся с куском ткани целую вечность. Его шея — липкая от пота; фу, как же противно.

Я несколько раз обматываю галстук вокруг его головы, туго перевязываю ему рот и кидаю на него прощальный взгляд. Его дряблая грудь быстро вздымается и опускается, глаза выпучены. Как бы с ним не случился сердечный приступ. Жестокое упоение властью, которое только что кружило мне голову, исчезает столь же внезапно, как и пришло. Если Бен и научил меня чему-то, так это тому, что не все Чистые подлые и злые.

— Ты уж извини, — говорю я. — Либо это, либо смерть.

Я беру его пистолет и рацию. Они обязательно пригодятся.

Грета вручает мне второй пистолет. Она с легкостью вновь забирается на чердак и уже собирается затащить туда меня, как вдруг останавливается.

— Возьми его ключи, Хошико!

Она гений. Как я могла об этом забыть?

— Спасибо, что напомнила.

Я снова пересекаю комнату. Ключи торчат в одном из его передних карманов.

— Встань!

Я запускаю руку ему в карман. Мне не по себе. Страшно представить, к чему могут прикоснуться мои пальцы. Я продеваю один палец в кольцо брелка, вытаскиваю ключи и бросаю их к Грете. Она ловит их и подтягивает меня на чердак.

Прежде чем задвинуть люк, я осматриваю комнату. Вроде все в порядке, только у дальней стены сидит полицейский кляпом во рту, прикованный к трубе собственными наручниками. Переключаюсь на Грету, проверяю, как там она. Девочка довольно улыбается мне.

— Браво, партнер! — Ее слова помогают снять напряжение. Я улыбаюсь в ответ. Мы совместными усилиями ставим люк на место.

— Одного можно вычеркнуть, — говорю я ей. — Впереди еще миллион.

Мы быстро шагаем по коридору. В окнах видны полицейские машины во дворе цирка. Их там как минимум десяток, если не больше.

— Вон там мой фургон, — шепчет Джек. — Еще несколько секунд, и мы в нем.

Мы ускоряем шаг, практически переходим на бег.

Внезапно входная дверь, к которой мы направляемся, распахивается, и навстречу выбегают трое полицейских. Двое мчатся мимо, даже не взглянув на нас, однако один останавливается.

— Все в порядке, Джек? — спрашивает он и смотрит на меня. Я борюсь с желанием убежать, но все же поднимаю голову. Заставляю себя улыбнуться ему. На вид он вполне дружелюбный — кивает мне, хлопает Джека по спине и смеется.

— Ты спешишь не в ту сторону. Всех уже позвали на летучку.

— Неужели? — притворно удивляется Джек. — Мне велели проверить все здесь.

— Нет. Было же ясно сказано: всем отставить предыдущие приказы и бегом к начальству.

Он снова смотрит на меня.

— Что-то я тебя не припомню. Ты новичок?

— Это Джон, он кадет, — быстро отвечает Джек. — Парень первый день на дежурстве, и надо же случиться этой катавасии.

— Зато не скучно, — снова смеется полицейский. — Ничего, Джек присмотрит за тобой. Кто знает, вдруг тебе сегодня повезет и ты даже пристрелишь пару-тройку Отбросов!

Мы хохочем вместе с ним.

— Пойдемте быстрее, к начальству лучше не опаздывать.

С этими словами он бежит дальше.

Я смотрю на Джека. Его рука тянется к кобуре. Он вытаскивает пистолет, вскидывает его и целится. Он собирается выстрелить в того парня. Из-за меня он сейчас застрелит человека.

Я хочу остановить его.

Я хочу сказать, чтобы он поскорее это сделал.

Дверь снова распахивается. Джек быстро опускает руку. Вбегают еще четверо полицейских. Тот, другой, оборачивается.

— Пойдемте, — поторапливает он, — чего ждете?

— Мы скоро.

Джек поворачивается ко мне:

— Пойдем.

У нас нет другого выхода. Решение принято за нас. Мы удаляемся от полицейских машин, прочь от безопасности, но зато, быть может, подбираемся ближе к Хошико.

Мы ползем прочь от кабинета Сильвио с черепашьей скоростью, с трудом протискиваясь по узкому лазу вперед. Грета намного проворнее меня. Я слишком высокая и неловко волочу за собой больные ноги. В горле оседает пыль, в носу щекотно. Я пытаюсь не расчихаться — легко сказать!

Меня, закованную в цепи, не один десяток раз подвешивали в ящике, из которого я должна была выбраться на свободу — цирковой номер. Я сотни раз пробиралась через эти туннели. Тогда почему вдруг мне так страшно сейчас? Не знаю, но в моей груди поселилась паника. Мне хочется кричать от страха. Я боюсь, что мои нервы вот-вот не выдержат, что я потеряю контроль над собой.

Здесь так темно и тесно. Всякий раз, когда я подтягиваю ноги, их пронзает мучительная боль. С каждой секундой ее все труднее сдерживать. Наконец мы подползаем к следующему вентиляционному люку. По крайней мере, нас ждет немного света и воздуха, а что там будет еще — кто знает? Я уже готова сдвинуть крышку, когда чувствую на своей руке ладошку Греты.

— Тебе не кажется, что нам лучше двигаться дальше? — шепчет она. — Мы здесь одни; тут нас никто не поймает.

Она права. Если продвинуться как можно дальше по чердаку, то потом, когда мы, наконец, спустимся вниз, нам останется преодолеть меньшее расстояние до выхода из здания, а значит, будет меньше шансов оказаться замеченными. Я стараюсь не думать о том, что у меня до сих пор нет четкого плана дальнейших действий.

Знаю, в данный момент это лучшее, что может быть, но мне дурно от мысли, что я должна еще какое-то время задыхаться на тесном чердаке. Я делаю несколько глубоких вдохов и чувствую, как Грета в темноте смотрит на меня.

— С тобой все в порядке? — В ее голосе впервые слышится страх.

— Да. Ползем дальше.

И мы ползем — мучительно медленно, но неуклонно ползем вперед, над одной, второй, третьей, четвертой комнатой.

Внизу тихо, не слышно никаких звуков. Похоже, сейчас уже ранний вечер, репетиции закончились.

Забавно, что там внизу цирковая жизнь продолжается, как и раньше. Интересно, чем они сейчас там занимаются? Знают ли про Амину?

Я не помню, когда я в последний раз ела, когда в последний раз спала. Я жила на одном лишь адреналине. Впрочем, Грета тоже. Внезапно тишину нарушает треск рации. Голос эхом разносится по всему чердаку:

— Девчонка, Грета… она сбежала. Похоже, кто-то выпустил ее из кабинета Сильвио. Кто-нибудь ее видел?

Мы стараемся не дышать. Рация на несколько секунд смолкает, затем оживает снова:

— Джо, разве ты не должен был уже привести Кошку? Джо, ты там?

На этот раз в голосе слышатся тревожные нотки.

— Что-то случилось. Требуется срочное вмешательство. Кто-то подтвердит, что она по-прежнему в наших руках? В противном случае нас всех повесят.

Вот и все. Еще пара минут, и они обнаружат нас. В темноте я крепко сжимаю руку Греты.

— Что бы ни случилось сейчас, спасибо тебе, — говорю я. — За попытку.

Грета кладет свою руку поверх моей.

— Мы им так просто не дадимся.

Нужно ползти быстрее. Вскоре тишину внизу сменяет топот. Эх, зря я не пристрелила того полицейского. Он сразу скажет им, где нас искать.

Топот в коридорах все громче и громче. Мы выключаем рацию. Это хороший источник информации, но если кто-то услышит ее треск, нам конец. Нам в любом случае конец, но мы все равно медленно ползем вперед, преодолевая дюйм за дюймом.

Итак, для того чтобы вырваться из лап полиции, я оказался здесь, в ее гуще. Полицейских тут несколько сотен, огромная поисковая армия. И хотя в данный момент по улицам города наверняка бродят настоящие преступники, все силы правопорядка занимаются поисками Бенедикта Бейнса.

Но что они сделают со мной, когда найдут? Трудно сказать. Возможно, попытаются вынудить меня отказаться от моего заявления. Может, просто убьют.

Мы оказываемся в задней части цирка. Здесь с нами беседует важного вида женщина в черном брючном костюме. Ее волосы гладко зачесаны назад и уложены в строгий тугой пучок.

— Я вас долго не задержу. За последние десять минут в расстановке сил произошли серьезные изменения. Девушка, Хошико, возможно известная вам под именем Кошка, сбежала прямо у нас из-под носа. У нас есть все основания полагать, что в этом ей помогла сообщница-Отброс, Грета Букоски, сценическое имя — Мотылек. Они связали одного из наших людей, заткнули ему рот, отняли у него рацию с пистолетом, и теперь представляют серьезную опасность.

Меня обдает волной облегчения. Она жива! И не просто жива, а в бегах. Она выставила их полными неумехами. Отлично! Я готов издать ликующий крик.

Женщина в черном брючном костюме мрачно продолжает:

— Это худший вид Отбросов: им наплевать на закон и они готовы на все. Задание предельно просто — мы должны их поймать. Любой, кто их заметит, стреляет на поражение. Мальчик, Бенедикт Бейнс, занял непримиримую позицию. Даже его собственная мать признала, что на него больше нельзя положиться. Он напал на охранника. Его подстрекательства в Сети уже привели к беспорядкам по всей стране. Если вы обнаружите Бенедикта Бейнса, то его по возможности следует оставить в живых. Однако если вы встанете перед выбором, пристрелить его или позволить уйти, то можете застрелить этого ублюдка.

Ага, вот и ответ на мой вопрос.

— Эти двое Отбросов убежали через верхние туннели. Они сейчас там, в считаных дюймах от нас, над нашими головами. Эти туннели — как ходы крысиных нор: они тянутся по всему цирку, — она нажимает кнопку, и экран проектора за ее головой загорается, отображая план верхних проходов. — Они могут находиться где угодно. Возможно, они уже спустились вниз. В большинстве комнат имеются вентиляционные люки. Мне нужны люди по обе стороны здания, а также возле каждой двери и каждого окна. Еще кто-то должен залезть на чердак и выкурить их оттуда. — Она указывает на дальнюю левую точку на плане. — Предположительно, они могли скрыться в этом направлении и туда мы перебросим большую часть наших сил. Добровольцы есть?

Все молчат. Я задумываюсь над ее словами и понимаю: лучший кандидат из всех, кто отправится на чердак за Хошико и Гретой, — это я. Разумеется, я не собираюсь стрелять в них, и если у меня получится подобраться к ним, то я, возможно, смогу вызволить их оттуда.

Разумеется, риск велик; стоит кому-то меня опознать, и конец игре. Не только для меня, но и для Джека.

Я искоса смотрю на него. Он встречается со мной взглядом и едва заметно кивает. Я слышу голос, мой собственный голос, правда, чуть грубее обычного:

— Я сделаю это, мэм!

На меня устремляется сотня глаз — наверняка кто-нибудь догадается, кто я такой.

— Я всего лишь кадет, но определенно легче остальных и ниже ростом. По-моему, я лучший кандидат.

Женщина в черном костюме холодно смотрит на меня; ее глаза будто прожигают меня насквозь. Джек хлопает меня по спине и говорит:

— Я ручаюсь за него, мэм. Он хороший парень.

Женщина в костюме кивает.

— Хорошо, Джек, если ты считаешь, что он справится, то я не возражаю. Заберитесь туда и выкурите их. В случае успеха, молодой человек, вас ждет повышение. Вперед, друзья мои!

Джек крепко пожимает мне руку.

— Удачи, кадет! — говорит он. — Будь осторожен!

И, не оглядываясь, уходит.

Полицейские тянутся к выходу. Женщина приводит меня в какой-то кабинет и указывает вверх, на люк.

— Девчонка сбежала через него. Пистолет Сильвио Сабатини пропал. Очевидно, она прихватила его с собой. Таким образом, там у них как минимум два пистолета. Четвертая дверь справа — это откуда сбежала Кошка.

Она смотрит на меня снова, будто сканирует. Я не решаюсь посмотреть ей в глаза. Меня так и тянет сбежать от нее, поджав хвост.

— У тебя есть пистолет?

Я киваю.

— Да, мэм.

— Хорошо. Возьми и это тоже.

Она протягивает мне какой-то овальный предмет, похожий на бутылку спортивного напитка, но гораздо тяжелее. Я понятия не имею, что это такое.

— Надеюсь, мне не нужно тебя учить, что граната — штука опасная. Их дают в руки тем, кто отслужил в спецназе не менее пяти лет, но ситуация требует отчаянных мер. Ты знаешь, что делать, верно?

Я киваю, но потом спрашиваю:

— Извините, мэм, вы не могли бы вы разок рассказать мне, просто чтобы напомнить?

Она сердито хмурит брови.

— Это не учебный семинар! Каждая секунда приближает их к побегу. Это просто позор, что полиция вынуждена ловить троих нахальных подростков!

Я снова киваю.

Она удрученно вздыхает.

— Чтобы взорвать гранату, выдерни чеку, прицелься и бросай. У тебя будет пара секунд, чтобы отбежать в противоположном направлении. Граната мощная, способна убить на месте. Для наших парней, кто окажется в радиусе действия оружия, велик риск получить увечья. Поэтому, если сможешь, дай нам заранее знать, хорошо? У меня все. Ты готов?

— Готов.

— Отлично. Залезай туда и ради бога закончи это дело.

Она крепко жмет мне руку.

— Удачи!

Пока я поднимаюсь, она придерживает лестницу. На чердаке жуткая темнота, горло мне тотчас забивает пыль. Я освещаю фонариком проход. Вроде никого. Подтягиваюсь. Еще секунда, и я на чердаке. Снова один.

Какое-то время мы медленно движемся вперед, однако вскоре я улавливаю справа какой-то звук, а на лице Греты появляется тонкая полоска света.

— Они здесь, — испуганно шепчет она. — Они идут. Что нам делать?

— Я не знаю.

— Хошико…

Она показывает наверх. Прямо над нашими головами высятся стойки строительных лесов, и между ними и потолком имеется свободное пространство высотой в один фут.

— Сможешь туда забраться?

Я понимаю, что она предлагает. Вдруг у нас получится там спрятаться и нас не заметят.

Я уже не обращаю внимания на боль в ногах. Как хорошо, что их не вижу! Они наверняка сильно кровоточат. Что касается пыли, попавшей в открытую рану, я и без Амины знаю, чем это может кончиться.

— Конечно, могу, — говорю я уверенным тоном, исключительно ради нее. — Ведь я — Кошка, разве ты забыла?

У нас есть лишь несколько секунд — луч света уже почти настиг нас. Одновременно и без единого звука мы подтягиваемся на стойках-трубах и оплетаем их, точно змеи.

Грета невелика ростом. Она целиком умещается в пространстве между стойкой и потолком, в отличие от меня.

Мне остается лишь повиснуть, как можно сильнее уцепившись за стойку. У меня болят руки, я чувствую, как напряжены брюшные мышцы. Впрочем, это не сложнее того, что мы делаем каждый день во время выступления.

Между тем луч света неуклонно скользит в нашу сторону. Затаив дыхание, я поднимаю ноги и обхватываю ими стойку. Хотя и понимаю: это бесполезно. Мои ноги слишком длинные. Я слишком высокая.

Пространство под нами совсем крошечное, не более двух метров. Если только этот парень не гном, он непременно стукнется об меня. Что же мне делать?

Придется его пристрелить.

Он уже почти догнал нас и приближается с левой стороны. Мне уже видна макушка его шлема. Полицейский.

Я цепляюсь за эту мысль. Если я буду вынуждена стрелять, она мне поможет. Разве полиция сделала для Отбросов хоть что-то хорошее? Нет, она лишь уничтожала и мучила нас. Так что пусть хотя бы один из них получит по заслугам.

Внезапно события приобретают стремительный оборот. Сначала он проходит мимо Греты и не замечает ее в темноте. Затем — мимо меня.

Стиснув от напряжения зубы, я из последних сил прижимаю ноги к стойке. Я не должна дать им опуститься даже на миллиметр. Сначала я почти не сомневаюсь, что мне это удастся, как вдруг он макушкой шлема задевает мое бедро и тотчас останавливается.

Я не могу выстрелить, не отпустив рук. Мне ничего не остается, кроме как свалиться прямо на него. Некогда думать, некогда смотреть на его лицо. Падая, я ударяю пистолетом по его запрокинутому лицу, и под моим весом он валится на пол.

Мы лежим, распластавшись, всего одно мгновение, прежде чем мой глупый, идиотский мозг наконец, осознает то, что несколько секунд назад уловили мои глаза. Тип с фонариком не полицейский: это Бен.

Вы наверняка слышали фразу: никогда не знаешь, что свалится вам на голову? Так вот, со мной буквально так и случилось. Сначала я ползу по тесному чердаку, а затем вдруг что-то падает на меня сверху, сбивает с ног и для полного счастья дает мне хорошую оплеуху.

Пару секунд я не могу подняться, пытаясь понять, что происходит. Челюсть дико пульсирует от боли, во рту странный привкус. Скорее всего, кровь. Лишь когда я слышу ее голос, голос, который я могу узнать где угодно, до меня доходит: счастье, которое свалилось на меня, — это Хошико.

— Бен? Бен? Боже мой, боже мой, извини, я не знала, что это ты.

Она светит фонариком мне в лицо. Ослепленный его лучом, я, подбитый, лежу в пыли, и мой рот заполняется кровью. Меня преследует полиция, меня только что как следует двинули по голове, но я готов остаться здесь навсегда. Еще полчаса назад я даже не знал, жива она или нет, и вот теперь она здесь, обнимает меня, осыпает поцелуями.

— Твой рот, он весь в крови! О, господи, я чуть не застрелила тебя!

— Все в порядке, — пытаюсь ответить я сквозь пораненную губу, которая уже начинает распухать. — Я в порядке.

Хоши на секунду отстраняется и светит фонариком вверх.

— Грета! — Ее лицо светится радостной улыбкой. — Это Бен!

Рядом с нами приземляется крошечная фигурка и, наклонив голову набок, оценивающе смотрит на меня.

— Приятно познакомиться, Грета, — я протягиваю руку. Она делает шаг вперед, пожимает мне ладонь и поворачивается к Хошико: — Ты не говорила мне, что он полицейский!

Хошико насмешливо фыркает.

— Думаешь, я хотя бы на шаг подошла к нему, будь он полицейским? Просто на нем сейчас полицейская форма.

Она скатывается с меня, затем смеется и крепко обнимает.

— Я понятия не имею, почему он в форме. Ладно, сейчас не об этом. Нам некогда тратить время на разговоры.

Да, нам некогда выяснять, как и почему он внезапно появился здесь стриженный почти под ноль и в полицейской форме. Нам хватает пары секунд, чтобы выяснить, что встречи с нами ждут более пятидесяти полицейских и Бен один из них. Ему поручено отыскать меня и Грету и сделать одно из двух — либо пристрелить, либо швырнуть в нас гранату.

Бен предлагает свой план:

— Они считают, что вы направляетесь прочь от фасада здания. — Я киваю. Так и есть: мы стараемся как можно дальше убраться от кабинета Сильвио. — Поэтому полицейских слева от нас гораздо больше, чем справа. Думаю, есть смысл как можно тише вернуться назад. У меня есть рация, может быть, мне удастся сбить их со следа.

Мы проделали такой долгий путь, и совсем напрасно.

— А что будет, когда мы вернемся назад? — Грета ждет, когда Бен ответит ей, но он лишь беспомощно смотрит на меня.

— Давайте пока придерживаться этой части плана. — Я стараюсь говорить бодро. — Зачем усложнять ситуацию? Главное, что теперь мы все вместе.

— Но… — произносит Грета. Я смотрю ей в глаза. Она, не договорив, мужественно кивает. — Хорошо, идем.

Бен снимает с пояса радиопередатчик.

— Мне нужно, чтобы вы обе сейчас как воды в рот набрали. Ни звука, понятно? — Он подносит рацию ко рту и шепчет в нее: — Говорит двенадцатый. Вижу их впереди. Они в дальнем конце здания, двигаются прочь от фасада.

Ответ следует незамедлительно:

— Что именно ты видишь?

— Свет впереди, и следы в пыли. Они точно идут в ту сторону.

— Хорошо. Продолжай. Мы переместим всех наших людей туда. Не дай им сбежать.

— Ни за что. — Он опускает рацию и поворачивается ко мне. — Надеюсь, он мне поверил. Пошли дальше.

Он выключил фонарик. Нас мгновенно обволакивает темнота. Я нащупываю его руку.

— Бен? Я рада, что ты с нами.

— Я тоже.

Он двигается вперед, и его теплое дыхание касается моей щеки. Я осторожно трогаю кончиками пальцев его губу. Она распухла. Я нежно целую его. Он поворачивает голову, и его губы легонько касаются моего уха. Все крошечные волоски на моей шее и руках встают дыбом.

— Эй! — Голос Греты доносится уже откуда-то спереди. — Так вы идете или как?

Я нехотя отстраняюсь от Бена.

— Идем, — отвечает он с легкой хрипотцой.

И вместе мы пробираемся дальше.

Мы медленно двигаемся по узкому лазу в обратном направлении.

Грета порхает в темноте, как крошечный призрак. Ей постоянно приходится ждать, пока мы с Хоши ее догоним. Я слишком высокий для этого тесного пространства. Мои ноги затекли, шея безумно болит, и я не могу поднять голову.

Хоши ползет еще медленнее, чем я. Я то и дело натыкаюсь на нее. Сначала мне кажется, что она просто ждет меня, но затем я дотрагиваюсь до ее лица. По нему градом катится пот. Ее силы на исходе.

— С тобой все в порядке?

Она шумно и часто дышит.

— Да, не волнуйся. Просто… двигайся… вперед.

И мы движемся.

Рация вновь оживает:

— Двенадцатый. Что-нибудь видишь?

Я пытаюсь выиграть для нас несколько драгоценных мгновений.

— Они впереди. Похоже, они остановились. Еще пара десятков футов, и я их догоню. А пока я на всякий случай выключу рацию. От нее слишком много шума.

Я выключаю радиопередатчик, и мы движемся дальше.

Я снова смотрю на Хоши. Она едва ползет. По крайней мере, когда мы будем внизу, она сможет опереться на меня, или я возьму ее на руки.

— Мы ушли уже довольно далеко, — говорю я. — Как только будет очередной люк, можно попытаться в него спуститься.

Грета смотрит мимо меня на Хошико.

— Я тоже так считаю. А ты, Хоши?

Та молча кивает. Ее брови нахмурены, будто малейшее движение требует от нее полной сосредоточенности.

А вот и очередной люк! Пока обе мои спутницы затаились в тени, я как можно тише приподнимаю крышку и в образовавшуюся щелочку рассматриваю комнату под нами.

Мой пустой желудок буквально взлетает к горлу. Я быстро захлопываю люк.

Не знаю, что Бен увидел в этой комнате, но он отскочил от люка как ужаленный.

Когда он повернулся, его лицо бледнее мела, а остекленевшие глаза широко раскрыты.

— Только не сюда, — бормочет он. — Давайте пройдем еще немножко.

Теперь его не узнать. Он другой. Как будто то зрелище наложило на него отпечаток. Его движения не столь решительны, он то и дело оглядывается на нас обеих, а затем отводит взгляд в сторону.

Я не задаю ему никаких вопросов. Очевидно, он пытается прийти в себя от того, что видел. Судя по выражению его лица, Грете этого лучше не знать.

Мы добираемся до своеобразного перекрестка: впереди тупик, а сам лаз разделяется. Двигаться дальше можно или вправо, или влево.

Бен быстро включает фонарик. Его луч освещает два узких лаза. Мы с Гретой стараемся понять, где находимся.

— Мне кажется, мы все еще в среднем коридоре, но только в самом его конце, — говорит Грета. — Значит, под нами зал для тренировок… и главный вход в здание. Это нам не подходит. Там негде спрятаться. Если пойти туда, — она показывает влево, — то мы придем к кухням. Если же направо, то попадем прямиком…

Она поворачивается ко мне, и мы одновременно произносим:

— На арену!

— Итак, каков наш план? — Я еще не решил для себя: попасть на арену — это хорошо или плохо?

Грета отвечает мне нарочито медленно и четко, как будто я безнадежно глуп:

— Мы должны идти прямиком на арену.

— Зачем?

Вместо нее отвечает Хошико; девчонки соображают гораздо быстрее меня.

— Сегодня вечером цирк закрыт, верно? — Я киваю. — Итак, во-первых: там будет темно. Во-вторых: там сейчас никого нет — что нам только на руку. В-третьих: это наша арена! В отличие от полиции мы знаем каждый ее дюйм. Каждый пожарный выход, каждый закулисный коридор. Там, по крайней мере, можно переждать опасность.

Теперь, когда она все разложила по полочкам, мне это тоже кажется очевидным. Я выключаю фонарик, и мы движемся по узкому проходу дальше.

Я стараюсь не думать о том, что было в той комнате. Я пытаюсь, но картинка стоит перед моими глазами.

Прямо подо мной открытый контейнер с телами, у которых отсутствуют конечности. На вершине огромной кучи костей, сухожилий и внутренностей — голова мальчика, которого я совсем недавно держал на руках, пробитая пулей.

Анатоль: бедный израненный мальчик, которого они сначала подожгли, а затем выстрелили им из пушки. Что с ним будет? Я закрываю глаза, чувствуя, как подступает тошнота.

Радуясь тому, что можно сосредоточиться на чем-то другом, я двигаюсь дальше по коридору. Вскоре лаз становится просторнее. Низкий потолок уходит вверх, и я с облегчением двигаю затекшей шеей. Здесь даже есть металлическая лестница. Она ведет наверх, где, похоже, находится еще один чердак.

Мы молча поднимаемся по ней, и я снова включаю фонарик. Перед нами огромное помещение, заполненное вешалками и коробками с одеждой.

— Это она, — шепчет Хошико. Она смотрит на меня, и ее глаза светятся. — Арена!

Мне слегка жутковато здесь, среди стеллажей и стоек с костюмами, молча ожидающих своих артистов. На меня будто в ожидании смотрят призраки номеров, в которых я принимала участия.

Воспоминания заполняют мою голову. Стоит мне посмотреть на какой-то костюм, как он тотчас переносит меня в былые времена. Мой номер. Рев толпы. Меня вновь гложет предательское чувство принадлежности к цирку. Есть что-то такое в свете софитов, в волнении зрителей, благодаря чему я, каждый вечер балансируя на грани жизни и смерти, ощущала себя живой.

Так было раньше, одергиваю я себя. Цирк — моя тюрьма. Он забрал моих родных. Он отнял у меня прекрасную Амину. Я чувствую, что Бен рядом со мной, Грета — с другой стороны. Я беру их за руки, и мы стоим там, наш маленький тесный круг.

Эти два человека, Бен и Грета, единственные, кто у меня есть. Они единственные, кто мне дорог.

У нас действительно есть одно существенное преимущество: мы хорошо знаем это место. Мы провели здесь много времени во время репетиций, Амина, Грета и я. Иногда мы сидели здесь в ожидании нашего номера, чтобы затем спуститься на трапеции вниз, к затаившим дыхание зрителям. Иногда, наоборот, нас подтягивали сюда, чтобы зрителям казалось, будто мы исчезли прямо во время выступления, или чтобы переодеться в новый костюм, или взять необходимую бутафорию.

Бен снова включает рацию. Она тотчас оживает.

— Двенадцатый? Ты там? Мы все ждем.

Он щелкает фонариком и, проигнорировав вопрос, поворачивается ко мне.

— Времени у нас в обрез.

Из рации вновь доносится голос:

— Двенадцатый? Двенадцатый? Все ясно. Там что-то случилось. Отправьте туда еще одного человека. Нет, лучше десять. Давайте уничтожим этих крыс раз и навсегда: сколько можно тратить на них драгоценные силы и время.

Бен кладет фонарик на пол. Через весь чердак протянулся низкий, длинный луч. В его тусклом свете я вижу усталое лицо Бена. Он измучен и испуган. Я тоже. Просто я себя не вижу.

Он тяжело вздыхает.

— Думаю, нас скоро найдут. Есть какие-нибудь идеи?

Несколько секунд царит молчание. Мы пытаемся придумать хоть что-нибудь. Увы, лично мне не приходит в голову ничего. Нам остается лишь спуститься на арену, а там положиться на волю случая.

— У меня есть идея! — взволнованно кричит Грета. — Они знают, во что мы одеты. Нам надо переодеться, Хошико!

Не скажу, что это решит все проблемы, но вреда от этого точно не будет. По крайней мере, если нас и заметят, то узнают не сразу. Возможно, у нас получится сбить полицию со следа, пусть даже всего лишь на пару мгновений.

— Молодец, Грета! Отличная идея! Но это нужно сделать как можно быстрее. Так, что бы мне такое надеть?

Они обе смотрят на меня, затем друг на дружку и хохочут.

— Не подумайте ничего лишнего. Просто они скоро поймут, что я вожу их за нос. И тогда начнут искать парня в полицейской форме.

Девчонки валятся друг на дружку в приступе безмолвного смеха.

У Хошико даже текут слезы. Что их так насмешило? Они лишь попусту тратят драгоценные секунды, которых у нас нет.

— Немедленно прекратите, девчонки. У нас нет времени.

— Извини, — бормочет Хоши, вытирая глаза. Она делает глубокий вдох, отчаянно пытаясь успокоиться. — Я просто представила тебя в одной из наших балетных пачек! — Она снова хохочет, и Грета вместе с ней.

— Ты случайно имела в виду не ту, оранжевую, коротенькую и всю в блестках? У нее еще такой глубокий вырез? Я тоже!

Они снова хихикают. Меня же это бесит. Ну почему девчонки такие дурашливые?

— Я лишь спросил, найдется ли здесь мужской костюм? Только и всего. Пошевеливайтесь. Полицейские в любую минуту поймут, что мы их обманываем, если уже не поняли.

Похоже, они, наконец, осознают всю серьезность ситуации, немного успокаиваются и начинают копаться в ящиках, выискивая для нас подходящие костюмы. Тут даже есть наряд для меня.

Затем мы разворачиваемся спиной друг к другу и начинаем переодеваться. Мой костюм слишком тесный. Но я кое-как влезаю в него.

— Можно обернуться? — спрашиваю я.

— Подожди. — Хошико самая медленная из нас; ей явно нехорошо.

— Ну, все. Я готова. На счет три.

Мы все поворачиваемся, и, как я и предвидел, вновь следует взрыв хохота.

Знаю, сейчас совсем не до веселья. Амина мертва, за нами охотится полиция, каждый офицер которой готов пристрелить нас на месте.

Но не засмейся я сама, не сотвори заразительное хихиканье Греты свои чудеса, я бы уже давно рухнула от отчаяния. Лучше смеяться, чем сдаваться, и, честное слово, глядя на него, я давлюсь от смеха.

На Бене костюм — тот самый, что когда-то сшили специально для меня. По задумке создателей он должен был придавать сексуальности. За образец взяли наряд какого-то парня по имени Чарли Чаплин, который жил сотни лет назад. Черные брюки из лайкры, которые плотно сидят на бедрах и ничего не скрывают. Кроме того, они слишком короткие для него, а рубашка толком не застегивается. Бену удалось застегнуть лишь среднюю пуговицу. Как он ни натягивал ее на грудь, рубашка расходилась сверху и снизу. Я невольно таращусь на его тело. Что, согласитесь, странно, когда речь идет о жизни и смерти. По идее я должна быть слишком напугана, чтобы замечать подобные вещи, но как ни парадоксально, я обращаю на них еще больше внимания, чем прежде. Я даже толком не успела познакомиться с ним, и вот мы должны умереть.

По всей видимости, мне больше не удастся побыть с ним наедине. У меня не будет возможности ощутить тепло его тела рядом с моим.

Ну ладно. Глубокий вдох, и вернемся к костюму. На голове у него старинная черная шляпа. Она называется котелок — такая маленькая, с круглым верхом. Он пытается как можно ниже надвинуть ее на глаза, но его голова слишком велика для нее, и шляпа сидит на ней набекрень.

Знаю, он смущен. С моей стороны некрасиво смеяться, и я из последних сил пытаюсь остановиться. Главное, не смотреть на Грету, потому что стоит нам встретиться взглядами, как я снова заливаюсь смехом. Наконец ко мне возвращается дар речи.

— Так не пойдет. У тебя дурацкий вид. Тебе придется снова влезть в полицейский костюм.

Бен уныло смотрит на свой новый наряд.

— Но ведь они в любую секунду догадаются, что это был я.

— Бен, если тебя пристрелят и снимок твоего мертвого тела попадет в газеты… Сомневаюсь, что ты будешь гордиться своим костюмом! — и мы с Гретой вновь начинаем смеяться.

— Ладно. Уговорила. — Он сокрушенно вздыхает. — Отвернитесь, дамы.

Грета отворачивается, но я, выгнув бровь, улыбаюсь ему. Он краснеет и стыдливо смотрит себе под ноги. Это так мило.

— Ты тоже, пожалуйста, — говорит он. — Давай отвернись.

Я насмешливо фыркаю, однако выполняю его просьбу и медленно отворачиваюсь. Правда, не могу устоять перед соблазном и разок оборачиваюсь через плечо.

— Хошико! Я серьезно. Отвернись!

Я жду, когда он переоденется, и невольно улыбаюсь. Но не потому, что в этом костюме у него был такой дурацкий вид, и не от мысли о том, как бы он выглядел в той пачке. А оттого, что он здесь, со мной. Оттого, что он пришел, чтобы спасти меня. И что бы ни случилось с нами, останемся мы живы или умрем, по крайней мере, на пару дней мы нашли друг друга.

Я кое-как стаскиваю узкие брюки и как можно быстрее снова надеваю полицейскую форму.

— Ладно, теперь можете смотреть. — Они оборачиваются. Я отвечаю им улыбкой: — Похоже, женская одежда — это не мое.

Только сейчас я замечаю их костюмы: узкие черные гимнастические трико и легинсы.

Хошико сидит на полу, положив ноги на ящик. Сейчас сценическое имя подходит ей как никогда; у нее огромные темные глаза, блестящие волосы отражают свет моего фонарика.

Я продолжаю освещать ее, и она смотрит на меня. Затем я замечаю ее ноги.

Повязки стали серыми от грязи, они обтрепались, кое-где порвались и не закрывают ее ожогов. Те выглядывают из дыр — жутко красные, влажные и липкие.

— Бог мой! Твои ноги!

Она торопливо убирает их под себя.

— С ними все в порядке. Все не так плохо, как кажется.

— Мне казалось, Амина обещала, что с ними все будет в порядке?

— Знаю. — Она смотрит на меня. — Это если бы я не напрягала их. Вряд ли она предполагала, что я буду убегать от полиции и ползать по бесконечным грязным туннелям.

Она пытается улыбнуться.

— Вообще-то, они не так уж сильно болят.

Я знаю, что она лжет. Я смотрю на Грету: в ее глазах, как и в моих, читается тревога. Однако Хошико наотрез отказывается говорить на эту тему.

— Прекратите. Ты сказал, нам нужно торопиться. Что теперь?

Моя рация как будто тоже хочет это знать, потому что она внезапно оживает:

— Двенадцатый? Двенадцатый? Двенадцатый? Что-то здесь не так. Похоже, они его убили. Убит офицер полиции. Еще один! Всем немедленно на чердак! Быстро!

Все понятно. У нас есть лишь один выход: если все они полезут наверх, значит, нам нужно спускаться вниз. Прямо сейчас. Назад, туда, где все началось. В самое сердце цирка.

План, если это можно так назвать, состоит в том, чтобы выключить фонарик, открыть люк, спуститься по канатам на арену и покинуть цирк через пожарный выход. Как только мы окажемся на улице, то сразу бросимся бежать, хотя ни один из нас даже не представляет, куда именно.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на боль в ногах, но стоит мне подумать о том, что я буду вынуждена приземлиться на них всей массой моего тела, как на глазах наворачиваются слезы.

Бен замечает, как я смотрю на свои ступни. Они больше не похожи на себя. Это просто какие-то серые и красные куски плоти, которыми заканчиваются мои ноги. Они отвратительны. Я не хочу, чтобы он видел их, и снова быстро прячу их под себя. Но он все так же смотрит на меня с сомнением в глазах.

— Тебе нельзя на них приземляться. Я поймаю тебя.

Он как будто прочел мои мысли. Меня так и подмывает отказаться от его помощи: увы, сейчас не время для упрямой гордости.

— Хорошо. Я упаду тебе в руки.

— Отлично. Грета, ты спускайся первой, потом я, а затем Хошико. — Он на миг замолкает. — А как насчет рации, пистолетов и гранаты? Они могут нам понадобиться.

— Я сброшу их тебе.

— Ты не можешь бросить гранату. Если она ударится об пол, то взорвется. Лучше я спрыгну с ней в руках.

Я тотчас представляю себе, как в его руках взрывается граната. Картинка возникает в моем сознании, как в замедленной съемке: мощный взрыв, а затем… небытие… Бена больше нет.

— Нет! — непроизвольно выкрикиваю я. — Это слишком рискованно. Придется оставить ее здесь.

Он кивает.

— Ладно. Ты права. Не хватало еще, чтобы мне снесло голову.

— Что, если они придут? — Голосок у Греты тонкий и испуганный. — Что нам тогда делать?

— То, что надо будет, то и сделаем, — отвечает Бен. Он явно что-то задумал. Его злость передается и мне. Стоит закрыть глаза, как я вижу Амину под потолком. Что бы ни случилось, я сделаю все для того, чтобы отомстить за нее.

— Бен прав, Грета. На совести этих людей гнусные преступления, и они хотят уничтожить нас. Твоей вины тут нет. Это все из-за нас. Если они придут и мы скажем тебе бежать, просто беги, хорошо? Не останавливайся. Не оглядывайся. Не пытайся спасти нас — ты уже это сделала.

Она смотрит в пол. Знаю, она такая же упрямая, как и я, и такая же решительная.

— Грета? Ты меня слышишь?

Она поднимает глаза и в упор смотрит на меня:

— Я не брошу тебя.

— Я не прошу тебя бросать меня. Я лишь прошу, чтобы ты пообещала мне, что если мы скажем тебе бежать, ты побежишь. Пожалуйста.

Она твердо смотрит мне в глаза.

— Нет. Только если ты тоже бежишь.

— Прекратите. Нашли время для споров. Мы понятия не имеем, что нас ждет. — Голос Бена очень строгий и решительный. — Мы с Хошико возьмем пистолеты. Грета, ты отвечаешь за ключи: они могут понадобиться нам. А теперь пора. Пока мы стоим, они приближаются.

И точно. В конце коридора неожиданно появляется луч света. Бен хватает мою руку, я хватаю руку Греты, та протягивает руку Бену. Секунду мы снова стоим нашим маленьким тесным кругом.

Бен кивает, надвигает на глаза свой шлем, смотрит на меня и улыбается.

— Вперед!

Мы сдвигаем крышку ближайшего люка, и я смотрю вниз, на арену. Тонкого лучика света хватает, чтобы понять: она пуста. А какая жуткая там тишина! Ни гула голосов, ни музыки. Однако запахи пива и попкорна, пота и дыма никуда не ушли, и возникает ощущение, что пустой зал как будто замер в ожидании нового представления.

Между тем по низким чердачным коридорам скользит луч фонарика, подбираясь к нам все ближе и ближе. Больше нельзя мешкать. Мы опускаем к манежу веревку. Грета первая скользит по ней вниз и ловко спрыгивает. Приземлившись, она смотрит на нас, показывает большие пальцы и уползает за ряды кресел. Я следующий. В отличие от Греты я большой и неуклюжий, однако хватаюсь за канат и в конечном итоге тоже сползаю вниз. Я стою, ожидая, когда спустится Хошико. Она будто не торопится. Внезапно в зале вспыхивают лампы. Манеж заливается ярким светом.

Мне так страшно, что я даже не могу заставить себя посмотреть вниз, на манеж. Вдруг Амина по-прежнему там?

Я должна была предупредить Грету, подготовить к тому, что может предстать ее взгляду. Ее детскому сердечку ни к чему такие потрясения. Я не хочу, чтобы мертвое тело над манежем навсегда запечатлелось и в ее памяти.

Наконец, главным образом из-за Греты, я нахожу в себе мужество. С опаской опускаю голову в люк и заставляю себя посмотреть вверх и влево.

Амины нет. Слава богу. Должно быть, она уже плавает в жидкости в одной из банок. Меня передергивает от ужаса. Где бы она ни была сейчас, мне больше никогда не увидеть ее лица. Петля по-прежнему болтается над манежем.

Я понапрасну трачу драгоценные секунды. И почти готова протянуть Бену первый пистолет, как вдруг вспыхивает свет. Я тотчас отскакиваю назад, в темноту.

Затем вновь подползаю ближе к люку. Бен все еще подо мной. Почти не сдвинулся с места. Смотрит куда-то влево. Застыл и стоит, не шелохнувшись, как кролик, пойманный светом автомобильных фар.

Странно, но не слышно ни сигнала тревоги, ни воя сирен. Ни топота сотни ног. Или нет? Шаги слышны, но только одной пары ног. Легкий, танцующий шаг, эхом звенящий над пустым манежем, а затем тишину нарушает голос самого дьявола:

— Так-так-так. Кто это у нас здесь? Бенедикт Бейнс, провалиться мне на этом месте! Какой приятный сюрприз! Я с нетерпением ждал встречи с вами, молодой человек. Приоделись для маскарада? Как это замечательно.

Я немного подаюсь вперед. Интересно взглянуть, что там происходит. Впрочем, я бы узнала этот саркастичный тон где угодно.

В центре манежа, в свете прожекторов, стоит Сильвио Сабатини собственной персоной. Боджо у его ног. В руках у него пистолет, и он целится в Бена.

Он поднимает глаза на люк. Я отступаю, но, увы, слишком поздно: он заметил меня.

— И Хошико тоже здесь. Какая счастливая встреча!

Я не знаю, что мне делать. Я затаилась на чердаке и боюсь шевельнуться. Между тем луч света слева от меня все ближе и ближе. Человек с фонариком пробирается по тесному лазу в мою сторону.

— Дорогая моя, если ты надеешься, что для вас все закончится удачно, то смею тебя разочаровать. Твои надежды напрасны, — Сильвио поднимает пистолет и целится в голову Бена. — Спускайся сюда, моя дорогая, да побыстрее, или я вышибу ему мозги!

— Нет! — Взгляд Бена прикован к Сильвио. — Он лжет, Хошико! Я нужен им живым. Оставайся там. Не вздумай спускаться.

Сильвио снисходительно смеется.

— У вас обостренное чувство собственной значимости, молодой человек. Думаешь, что благодаря своей дорогой мамочке ты особенный? Так вот, твоя дорогая мамочка умывает руки. Как и все остальные. Теперь ты обыкновенный преступник, ты угрожал моему цирку. Ты выставил меня слабаком. Оглянись по сторонам. Почему мы сегодня закрыты? Из-за тебя и твоей Джульетты, вот почему. Уверяю тебя, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем выпустить тебе пулю в лоб.

— Не спускайся, Хошико. Он все равно меня застрелит.

— Мой милый котенок, если ты спустишься вниз прямо сейчас, клянусь тебе, я не стану стрелять, ни в тебя, ни в него. Я просто сдам вас полиции. — Он снова смеется. — Вероятно, они все равно вас пристрелят, но, как мне кажется, ты не горишь желанием увидеть, как я вышибу ему мозги здесь и сейчас.

— Стой! — доносится с арены крик. Пока мы слушали речи Сильвио, Грета отползла как можно дальше от манежа и теперь гордо стоит на одном из подиумов. Легкая мишень. Она с ума сошла? В руках у нее что-то есть. Боджо.

— Отпусти их, или я сверну ему шею!

Сильвио хохочет.

— Неправда: ты без ума от моего маленького дружка. Верни его мне. — По-прежнему удерживая Бена на мушке, Сильвио делает шаг в ее сторону. — Боджо. Давай, мой хороший, иди к папочке.

— Боджо, оставайся со мной, мой хороший мальчик, — воркует Грета, поглаживая его шерстку. Обезьянка вертит головой взад-вперед, от Греты к Сильвио, затем наклоняется и что-то верещит в ухо Грете.

— Ошибаешься. Может, я его и люблю, но еще больше я люблю Хошико. Пойдем, Боджо, пойдем с тетей Гретой.

Крепко подхватив Боджо, она начинает карабкаться по перекладинам вверх. Она все выше и выше. Шесть, восемь, десять, двенадцать футов.

— Может, шею ему я не сверну, но обещаю, что сброшу его с высоты, если ты не отпустишь нас.

Сильвио снова хохочет, хотя и не так уверенно, как раньше.

— Ты не посмеешь, девочка. Тебе не хватит храбрости это сделать.

Сильвио указывает пистолетом в сторону Бена, потом на меня, затем снова смотрит на Грету.

Раздается выстрел.

От его грохота едва не лопаются барабанные перепонки. Я отшатываюсь назад. Сильвио выстрелил вверх. Металлический потолок рядом со мной разорван и смят. Сильвио промахнулся на считаные миллиметры.

— Он следующий. Теперь отпусти Боджо и спускайся.

Боджо крепко прижимается к Грете, хнычет и опасливо смотрит вниз.

Продолжая целиться в Бена, Сильвио делает еще один шаг к ней. Я опускаю руку в люк и быстро бросаю пистолет. Он с лязгом падает на пол и, вращаясь, подлетает к ногам Бена.

Сильвио вскидывает ствол к люку.

— А, так ты еще жива! — кричит он. — Ничего, в следующий раз я вышибу тебе мозги.

Между тем звуки, доносящиеся из тоннеля, становятся громче. Теперь я могу различить в темноте силуэт в полицейской форме. Еще секунда — и мне крышка.

Я смотрю вниз и встречаюсь взглядом с Сильвио. Но он отворачивается от меня и водит пистолетом между Беном и Гретой. Они образуют треугольник. Сильвио в центре арены. Бен внизу, подо мной. Грета на платформе. Оба смотрят на Сильвио. Я вытягиваю вперед шею, хочу посмотреть, где он стоит. Интересно, что там у него над головой? В моем сознании рождается план. Дело, конечно рискованное, но может сработать.

Наверное, я всегда знал, что все кончится именно так. Что все будет напрасно. Все мои мысли о Хошико и Грете. Как же мне их спасти?

Внешне Сильвио не похож на головореза. Он совсем крошечный, у него изящные, точеные черты лица, как у эльфа. Но есть в нем что-то пугающее. И дело не только в том, что его пистолет нацелен на меня. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: он ходячее воплощение зла.

Грета стоит над нами, с вызовом подняв подбородок. Выбор у Хоши невелик: остаться на чердаке и попасть в лапы полиции или спуститься вниз и получить пулю от этого безумца. Все варианты хороши, ничего не скажешь!

— Послушай! — обращаюсь я к Сильвио. — Я тот, кто им нужен в первую очередь. Я выйду к ним с тобой прямо сейчас: вся слава достанется тебе. Пожалуйста. Грета вернет тебе твоего шимпанзе, а ты позволишь ей и Хоши уйти. Никто ничего не узнает.

Он маниакально смеется, а затем злобно рычит.

— Боджо — не шимпанзе, имбецил! Ты думаешь, после всего, что случилось, я дам Хошико уйти? Это мой цирк. Мой! Людишки в нем — мои. Им нужно преподать урок: никто, никто не смеет бросать мне вызов. Никто здесь даже не имеет права дышать без моего слова. Ты отдаешь себе отчет, каких денег я лишился из-за тебя? А каков ущерб моей репутации?

Я с ужасом понимаю: Сильвио — безумец. У него — как это называется по-научному? — мегаломания. Он стоит лицом ко мне, размахивая пистолетом: то нацелит его на люк, где, по идее, все еще прячется Хошико, то снова на меня, то на Грету. И поэтому не видит, что люк слева от него медленно открывается.

Он не видит девушку, которая резко спускается с потолка на трапеции и зависает над его головой.

А мы с Гретой видим. Мы видим ее, и мы видим, что зажато у нее во рту.

Граната.

Хошико перехватывает мой взгляд и, не сводя с меня глаз, пролетает на трапеции над ареной. Как в ту первую ночь в цирке.

Я не хочу, чтобы мы с ней умерли здесь, сегодня вечером, вот так.

Она раскачивается над ареной, все быстрее и быстрее; граната раскачивается вместе с ней. Если она взорвется, то уничтожит все в радиусе пяти метров.

Внезапно у меня в голове как будто вспыхивает лампочка. Мне понятен ее план.

Сильвио более чем в пяти метрах от двери. Если мы с Гретой каким-то чудом подберемся ближе к выходу, прежде чем он ее заметит, все получится как надо.

Я дюйм за дюймом начинаю двигаться к выходу. Медленно-медленно, в смехотворной надежде, что Сильвио этого не заметит.

Я делаю глубокий вдох.

— Ее там больше нет, — говорю я как можно увереннее. — Пока ты беспокоился о своей глупой обезьяне, она сбежала.

Сильвио резко поднимает голову к открытому люку. Он смеется, но он явно не уверен.

— Никуда она не денется. Она в ловушке, болван.

— Еще как денется. Вернее, уже делась. Я только что видел, как она выбежала вон в ту дверь. Над манежем ведь не один люк.

Он смотрит туда, куда направлен мой палец, а направлен он к самой дальней двери.

Грета тотчас понимает мою идею. Она быстро, словно молния, спрыгивает с платформы и, прижав к себе Боджо, подбегает, чтобы встать со мной рядом.

— Она убежала, Сильвио. Теперь тебе ее ни за что не найти.

— Значит, она пожертвовала тобой.

Он делает второй выстрел. На этот раз он попадает в цель. Мою ногу пронзает боль, о существовании какой я даже не догадывался. Перед глазами все плывет. Он меня подстрелил.

Как только Сильвио стреляет, я понимаю: он их убьет. Бен упал и теперь лежит, схватившись за ногу. Однако жив и шевелит головой.

Сейчас или никогда.

Я пролетаю над местом, где еще недавно висело тело Амины. Я ощущаю ее присутствие. Как будто она по-прежнему жива и подбадривает меня. Я отпускаю одну руку и вынимаю гранату изо рта.

Грете не хватит сил в одиночку оттащить Бена; мне непременно нужно спуститься к ним вниз. По-прежнему раскачиваясь, я выдергиваю чеку.

Моя трапеция двигается к середине манежа, к Сильвио. В тот момент, когда я пролетаю над центром арены, я бросаю гранату. Она со стуком падает к его ногам.

Он смотрит на нее, затем поднимает глаза и впервые видит меня. Наши взгляды пересекаются. Я торжествующе улыбаюсь ему, а затем поджимаю ноги, делаю сальто вниз и приземляюсь рядом с Гретой и Беном.

— Быстро!

Мы с ней хватаем Бена и стремительно тащим к выходу. Мы уже почти добрались до дверей, когда, сотрясая здания цирка, раздается взрыв. От грохота закладывает уши, ударная волна отбрасывает нас футов на десять вперед. Но в общем и целом с нами все в порядке. Я поднимаюсь, протягиваю руку и помогаю Грете встать. Она крепко цепляется за Боджо, который испуганно что-то лепечет. Бен в полуобморочном состоянии и едва держится на ногах.

Я оглядываюсь.

Вся арена — огромный огненный шар. Ярче всего он пылает там, где всего несколько секунд назад стоял Сильвио. Я ничего не могу разглядеть в этом адском пламени, но вряд ли он выжил. Его наверняка разорвало в клочья.

Мы с Гретой, шатаясь, бредем к выходу. Бен между нами. Дверь заперта, но у Греты есть ключи, которые она засунула в вырез трико. Густой дым разъедает глаза. К треску пламени добавляется вой сирен. Цирк полыхает ярким пламенем, никакая вода не потушит этот ад.

Я смотрю на Грету. Она задыхается.

— Пригнись к полу! — говорю я ей, смутно припоминая, что возле пола дым обычно не такой густой. Она покорно слушается меня.

Прислонив Бена к стене, я вожусь с ключами. Жар пламени становится невыносимым. Мои бедные ноги реагируют на него, как будто их подпалили заново. Я должна сосредоточиться.

Трясущимися руками неловко перебираю ключи в поисках нужного. Отпираю дверь, набираю полную грудь чистого ночного воздуха. Мы вырвались. Мы на свободе.

Все трое. Живые. Пока.

Набирая полные легкие воздуха, мы уходим в ночь. От боли в ноге я плохо соображаю. Голова как в тумане. Я беспомощной гирей висну между Гретой и Хошико.

Я смотрю вниз. Лучше бы не смотрел. Там, где недавно было мое бедро, теперь кровавое месиво. Как бы меня не стошнило.

Что теперь? Я озираюсь по сторонам. Каждое здание, каждый метр пространства вокруг нас мигает огнями. Мы со всех сторон окружены полицией.

В их центре, прямо напротив меня, стоит моя мать.

Наши взгляды встречаются.

Она должна быть вне себя от ярости: я не должен был бросать ей вызов, не должен был опозорить ее. Я должен быть послушной марионеткой, как и все мы.

Но я больше не такой. Ниточки, за которые они дергали, перерезаны. Теперь я могу думать самостоятельно, чувствовать сердцем и соображать собственной головой, как я обещал Прие.

Мать поворачивается к полицейскому рядом с ней и что-то говорит ему.

— Бенедикт! — говорит она в мегафон. — Сделай шаг вперед, сынок, и мы отправим тебя в больницу.

Оружие всех полицейских нацелено на Хоши и Грету. Они собираются застрелить их. Застрелить их и спасти меня.

Нет, этого я не допущу, если смогу помочь им. Я бросаюсь вперед и живым щитом закрываю их.

Я чувствую, как пошатываюсь. Все вокруг как будто в тумане. Я не знаю, как долго смогу продержаться.

Через мегафон к нам обращается чей-то голос:

— Отбросы, выходите вперед, руки вверх!

Хошико выходит из-за моей спины вперед и медленно поднимает руки. Грета следует ее примеру. Хоши смотрит на меня и едва слышно шепчет:

— Я люблю тебя.

Мое сердце готово выскочить из груди.

— Я тоже тебя люблю.

Мы делаем шаг вперед. Меня шатает. Полиция полностью окружила нас, их машины берут нас в кольцо. Один из них кричит:

— Сдавайся, Бен, не делай глупостей:

Ага, можно подумать, у меня есть такая возможность.

— Сдавайся! — снова кричит полицейский.

Что-то в его голосе кажется мне знакомым. Внезапно я его узнаю. И тут же оборачиваюсь в его сторону. Чертовски трудно сфокусировать взгляд, но кое-как это мне удается. Полицейский, крайний справа, на мгновение опускает фонарик и, вместо того, чтобы светить мне в лицо, направляет луч на свое собственное. Он даже снял шлем. Это Джек.

— Сюда, — как можно тише говорю я Хошико и Грете. Слова даются мне с трудом. — Следуйте за мной.

Мы движемся дальше, вперед и вправо. Вскоре мы рядом с машиной Джека.

— Он у меня, сэр! — кричит он кому-то. — Бен, Хошико, Грета! Давайте быстро в машину!

Он смотрит на меня и едва заметно подмигивает.

— Делай, что он говорит, — говорю я Хошико.

Мы неуклюже залезаем в машину. Джек садится за руль. Он на секунду оборачивается, улыбается мне, затем включает сирену, и мы трогаемся с места. Вскоре объятый пламенем цирк остается позади.

Оказывается, нас увозит тот самый полицейский, что помогал Бену раньше. Как только мы выезжаем за ворота цирка, он выключает сирену и мигалку и сворачивает на боковую дорогу, прочь от главной автомагистрали.

— К счастью, я успел вовремя, — говорит он. — Пришлось поломать голову, гадая, откуда вас ждать.

— Куда мы уедем? — спрашивает Грета. У нее на коленях сидит Боджо. Грета нежно поглаживает его, стараясь успокоить. Сильвио был прав: она бы никогда не причинила ему боль.

— Там, на вершине холма, нас ожидает фургон. С водителем мы договорились заранее, на тот случай, если вытащим тебя из цирка живым. — Он смеется. — Даже не думал, что у нас получится. Если честно, не надеялся ни единой секунды.

— А как же ты сам? Что ты собираешься делать? — спрашиваю я его. Он встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида.

— Я профукал мое официальное прикрытие, как только вывез вас на моей машине за ворота цирка. Вы не единственные, кто теперь в бегах. Секунд через пять за нами бросятся в погоню.

Еще один человек, пожертвовавший собой ради нас.

— Прости, — говорю я ему.

— Эй, мне все равно осточертело в полиции. Я терпел лишь потому, что мог помогать общему делу. — Его веселый тон никак не вяжется с серьезностью ситуации. — Я скорее умру в бегах, чем буду жить так, как раньше.

— Куда мы едем? — снова спрашивает Грета.

— Ну, хороший вопрос. Для начала мы пересядем в другую машину. Затем, я думаю, кое-кому не помешает медицинская помощь. У нас есть люди, которые готовы помочь. Что будет дальше — знаю не больше вашего. Если успеем, то улизнем из страны, пока границы открыты. Бен тут произнес одну небольшую, но зажигательную речь в Интернете, так что все меняется буквально на глазах. В Лондоне беспорядки. Чистые и Отбросы вышли на улицы. Вместе.

Он снова смотрит мне в глаза.

— Это еще не конец, Хошико, отнюдь. Это только начало.

Бен сидит, привалившись ко мне. Он без сознания.

— Ничего страшного. — Должно быть, Джек прочел на моем лице тревогу. — Все будет хорошо. Ранение поверхностное. Иначе бы он сейчас здесь не сидел.

— А как же остальные? Ведь был взрыв? Кто-то еще погиб?

Меня мутит. Мне страшно услышать ответ на мой вопрос.

— Нет. Когда представление отменили, их заперли в общежитии. Ударная волна не затронула их. Пострадать мог лишь тот, кто в мгновение взрыва был с вами на арене. К счастью, она была пуста. Все это место теперь представляет собой сплошной огненный шар.

Я думаю о Сильвио, о гранате у его ног. Быть может, кто-то другой на моем месте ощутил бы раскаяние, но только не я. Я представляю, как взрыв разрывает его на мелкие клочья. Наверное, так нехорошо думать, но я ничего не могу поделать с собой. Что бы ни случилось сейчас, он уже не способен причинить мне боль. Ни мне, ни Грете, ни кому-то еще. Это все — в прошлом.

Мы несемся по извилистым сельским дорогам и наконец въезжаем на вершину холма. Как и обещал Джек, нас ждет спрятанный в небольшой рощице фургон. Парень обходит машину, открывает дверь и вытаскивает Бена. Затем из полицейской машины вылезаем мы с Гретой. Я хромаю, но идти могу.

Я смотрю вниз с холма. Насколько хватает глаз, в обоих направлениях движется вереница мигающих синих огней. Памятник Дома Правительства по-прежнему с сияющей улыбкой смотрит на город, но арена перед его взглядом сейчас охвачена пламенем и по-своему прекрасна.

— Хошико! — Голос Джека выводит меня из забытья.

Бен уже лежит на куче одеял в задней части фургона. Последней залезает Грета и садится рядом со мной. Я беру ее за руку. Второй рукой я осторожно обнимаю Бена и прижимаю к себе его голову.

Когда мы отъезжаем, я провожаю взглядом пылающий цирк. С каждым мгновением он становится все меньше и меньше, пока не превращается в оранжевое пятнышко на горизонте. Еще миг — и оно исчезает из вида.

Прежде всего хочу сказать спасибо моим прекрасным сыновьям Уиллу и Адаму — вы всегда были моими самыми лучшими «произведениями».

Работа над книгой — это коллективное творчество, и поэтому мне хотелось бы поблагодарить очень многих людей…

Моих родителей, которые всегда верили в меня и всячески поддерживали: с того самого момента, когда, будучи еще маленькой девочкой, я начала сочинять, мама носила с собой в сумочке мои истории. Мама читала все черновики этой книги и была моим бесценным корректором.

Моих сестер, Кэти и Джемму, моих самых больших поклонниц и поставщиц превосходного бесплатного ухода за детьми.

Терезу Коэн, первого человека в книжном бизнесе, который поверил в мою книгу и в меня и с самого начала так чудесно поддерживал меня. Твой восторженный ответ на мое подчинение твоим требованиям и все твои последующие усилия стали началом пути этой книги к читателю, и я не в силах выразить тебе то, что это для меня значит.

Всех сотрудников из фантастического агентства Мадлен Милберн, особенно Мэдди, Алису Сазерленд-Хоуз и Хейли Стид за то, что так хорошо представляли меня на книжном рынке, и за то, что упорно работали и были преданы мне. Приятно знать, что я в таких надежных руках.

Всех замечательных людей из «Scholastic» за то, что поверили в меня и помогли мне в этом путешествии.

Особая благодарность Оливии Хоррокс и Ройсин О’Ши за такую блестящую рекламу и продвижение романа на книжном рынке.

Эмму Джоблинг и Питера Мэтьюза за их терпение и внимание к деталям. (И извините за то, что у меня такие хитроумные двоеточия!)

Я благодарю Эндрю Бискома и его команду за их прекрасное творение. Мне понравилась яркая пышность корректурного экземпляра книги, и я была совершенно потрясена сложным, оригинальным и красивым окончательным дизайном обложки.

И, конечно же, я многим обязана Лорен Форчун, моему блестящему редактору. Ты проявила такую веру в меня и такую страсть к моему произведению и была источником вдохновения и поддержки. Без тебя этой книги сегодня бы не было.

Шан Швар, чрезвычайно талантливой писательнице и лучшей подруге, которую могла бы пожелать себе любая девушка. Мне нравилось делить с тобой ранние этапы нашего совместного путешествия к читателю, и я знаю, что твое время скоро придет — может быть, когда немного подрастут твои дети! Ты была настолько важной частью всего этого, что я думаю, без тебя эта книга не состоялась бы.

Моим верным друзьям и членам семьи, которые читали книгу на ранней стадии и оказали мощную поддержку, когда все это казалось просто недостижимой мечтой. Джоанна Лардж, Кэт Пармли, Фиона Викерс, Никола Хилэм (моя поклонница с севера!), тетя Дженетт, Лаура Докерилл, Джилл Баркер, Сара Мартин, Лин Херлок, Мэри Каллендер, Олли Мерли… Надеюсь, я никого не забыла. Мне очень жаль, если я кого-то все же пропустила.

Благодарю моего блестящего учителя английского языка, миссис Морли, которая зажгла огонь и раздула пламя.

Спасибо девушкам из Брентвуд Скул — они очень талантливые и вдохновляющие писательницы, поэтому я пообещала, что упомяну их в этом разделе моей книги!

Благодарю читателей, купивших эту книгу, — надеюсь, она вам понравится.

И последнее, но не по значимости, спасибо Марку — я не могла бы сделать ничего без твоей поддержки. Благодарю тебя за то, что ты надолго смирился с запущенным домом и слегка невменяемой женой, за то, что ты дал мне время и место для работы над книгой — нелегкое дело для молодой семьи, которую нужно развлекать и о которой нужно заботиться. Благодарю тебя за то, что ты снова и снова перечитывал «Шоу безликих» и дал мне столько конструктивных и полезных советов, за которые тебя по праву следовало бы зачислить в соавторы.

Спасибо прежде всего за то что ты лучший друг и муж, которого я могла когда-либо иметь, и лучший в мире папа для наших мальчиков. Я люблю тебя.