Мне доводилось бывать в этом доме, в квартире № 181. Тут некогда жил сын Сталина — Василий Иосифович. После того, как сына вождя постигла участь остальных несчастных, здесь поселили Ивана Александровича Серова. Это бывший руководитель КГБ и начальник Главного разведывательного управления. Симпатичный человек, светлая голова.

Я дружил с дочерью Серова Светланой и её мужем, талантливым писателем и с незапамятных времён моим товарищем по жизни и боксёрскому рингу Эдиком Хруцким.

Супруга Серова готовила изумительные кулебяки, а сам генерал, Герой Советского Союза, рассказывал о временах минувших, в частности о нелёгкой борьбе карательных органов с преступниками.

Это были потрясающие рассказы о бандитах — знаменитых и не очень, но всегда отважных, дерзких, удачливых.

…После одной из встреч с Серовым в январе 1990 года он протянул мне большого формата служебную машинописную книгу. На обложке истёртая наклейка: «Обзор деятельности ударной группы по Б.Б. с 1918 г. по 1927 г. включ.» И ещё выцветшими чернилами: «Сов. секретно. Для служебного пользования. Экз. № 2».

— «Б.Б.» означает «Борьба с бандитизмом», — сказал Серов. — В июле 1939 года я был направлен в НКВД — заместителем начальника Главного управления Госбезопасности. Разбирая бумаги, нашёл эту тетрадь. Она весьма любопытна. Это отчёты о ликвидации наиболее значительных банд — с 1918 по 1927 годы. Так сказать, бесценный опыт прошлого. Может, вам для писательской работы пригодится?

… В ту ночь я заснул поздно: с наслаждением читал потрясающие милицейские материалы бурной бандитской эпохи государства Российского. Карамзин отдыхает! К тому же эта тетрадь — память о человеке, который близко знал Иосифа Виссарионовича Сталина, вошёл в историю нашей страны и внешней разведки.

Это похоже на чудо, но в век массового террора этот высокопоставленный чиновник дожил до 85 лет. Увы, многие тайны он унёс в могилу.

А что касается «секретной тетради», то она стала документальной основой следующего рассказа.

6 января 1919 года в трактире Ананьина, что в конце Краснопрудной, было особенно шумно, весело, пьяно. От табачного дыма резало в глазах. Простой народ отмечал Сочельник, предвестник Рождества Христова.

Зато в дальнем углу мужики вели себя солидно. Мужикам следовало обсудить важную затею, которая не годились для посторонних ушей. Знали бы эти отчаянные люди, что затеянное ими разбудит бурный гнев самого товарища Ленина, а в архивах ВЧК появится объемистое 23-томное дело под № 240266.

Выпивали умеренно, не буянили, не горланили песни, громко не спорили, не хватали друг друга за грудки. Лица были обращены в сторону их товарища, которого они уважительно называли Яша.

Яшка Кузнецов, он же Кошельков, был рослым парнем лет тридцати. Густые каштановые волосы, красивый рот, выразительный нос и горевшие азартом блестящие антрацитные глаза невольно приковывали к себе внимание. Он был широкоплеч, статен, и в нём ощущалась большая удаль и сила. Одним словом, бабы таких любят!

Яшка одевался щёголем, штиблеты носил от «Тодса», модный галстук от «Лафайета». Он был начитан, любил стихи Гумилева, прозу Бунина и слыл страстным поклонником Фёдора Шаляпина, с которым был якобы знаком и даже однажды выпивал.

Часто менял квартиры, и тогда за Яшкой его клевреты таскали объёмистый граммофон и полсотни пластинок.

Выпив водочки, Яшка порой подпевал граммофонному Фёдору Ивановичу красивым низким баритоном.

Кроме того, Яшка был потомственным вором и бандитом, чем весьма гордился. Отца он никогда не знал, ибо тот постоянно был занят на каторжных работах под крепкой охраной. Мать отличалась удивительной красотой. Увы, она попала пол поезд, когда Яшке было пять лет. Знающие люди говорили, что она понесла Яшку от великого князя, у которого была горничной. И называли имя князя — адмирала флота Алексея Александровича. Если верить этому, то Яшка был внуком самого Александра Второго.

Трудовую деятельность Яшка начал рано, лет с семи. Первая специальность — «форточник». Когда подрос и в форточку перестал помешаться, стоял на «притырке» в трамваях. Опытный «щипач» утягивал из карманов и сумок кошельки и незаметно передавал их Яшке,

Коли подельника сцапают, при нём ничего не найдут, и доказательств кражи нету, Извольте извиниться и невиновного отпустить-с!

Но Яшка был смекалистый. Скоро сам наловчился и предпочёл работать в одиночку. А это — высший класс! Оттуда и его кличка — «Кошельков», В воровском мире восхищались его работой: «Пацан — золотые руки!»

Как шутят блатные, был «усердным тружеником», то есть воровал часто, но не попадался. Гулял с размахом, угощал всех, кто к нему прибился.

В то время он снимал номер в наёмном доме на Хитровке и жизнью был весьма доволен: выпить, закусить, покурить и на марух денег всегда хватало.

Беда пришла в июне тринадцатого года. Однажды под вечер на Хитровский рынок припёрся городовой Синяков. Вообще полицейские избегали появляться на Хитровке: народ здесь ютился отпетый. Могли обокрасть или финку промеж рёбер сунуть, будь ты хоть фараон египетский, а не только чин полицейский.

Этому Синякову срочно приспичило закусить солёными груздями. Яшка как на грех был выпивши. С нетрезвого куража решил Яшка украсть портмоне Синякова, а потом вернуть: «Дескать, смотри, какие мы ловкие и честные: стянул, а деньги вернул!»

То были мечты, а на деле всё случилось скверно. Пока городовой пробовал грузди, Яшка запустил клешню в его карман, стал вытягивать портмоне. Городовой схватил воришку за руку, а потом уцепился за волосы, да так, что глаза у парнишки чуть не выскочили от боли. Таким манером отволок до самого участка на Солянке.

В участке Яшку зарегистрировали как вора, сделали отпечатки пальцев, сфотографировали профиль-анфас, набили морду и отпустили.

… Теперь Яшку и братву, выпивавших в трактире Ананьина, ждало важное дело, которое стало причиной нашего рассказа.

Но для начала следует читателя ввести в курс событий.

Эти отпечатки пальцев, на которые воры поначалу внимания не обращали, сыграли в жизни Яшки гнусную роль. Осенью четырнадцатого года его позвал на дело хороший приятель Сергей Емельянов по кликухе Серёга Барин. У некоего Гольдберга была меховая торговля, и добра у него накопилось много.

Меховщик с семьёй и прислугой уехали в Мамонтовку на дачу. Дом в Немецкой слободе охранял дворник. Хоть и татарин, а водку жрал лучше природного русского. Когда татарин, любивший чистоту, вечерком подметал у крыльца, барин ему рубль подбросил. Дворник убрал орудия производства — метлу и совок и побежал в соседний трактир. На радостях нажрался так, что едва дополз до своей каморки и задрых как мёртвый.

Яшка и Барин дождались темноты, влезли в окно, обчистили под гребёнку, одних наличных двадцать тысяч рублей отыскали в комоде, золотишко в цветочном горшке обнаружили и ушли с концами.

Дело сделали чисто. А про отпечатки — не подумали! Отцы и деды воровали, слава Богу, никаких отпечатков слыхом не слыхали, а тут на тебе — дактилоскопия называется. Тьфу, слово какое-то поганое! Так их обоих опознали по этим отпечаткам, повязали, посадили.

Если в советское время «политические» зэки долбили английский язык, мечтая покинуть коммунистический рай, то Яшка в Бутырке начал учить разговорный татарский. И преуспел в нём, благо был весьма восприимчивым, а его соседом по нарам оказался татарин-рецидивист.

Украденное, понятно, затырили глубоко, легавые ничего не нашли, а потому деньги у подсудимых были. Наняли знаменитость — корифея русской адвокатуры Андреевского Сергея Аркадьевича, пожилого человека с густыми нафабренными усами, задумчивым взглядом и бородкой клинышком.

Судебный зал в Хомутовском тупике был полностью забит. Люди стояли в дверях, а кто попроще — сидел на полу. Все явились как на представление, словно в Большой театр слушать Собинова.

Сергей Аркадьевич за пять тысяч такую речь завернул в защиту несчастных пролетариев, жизнь которых исковеркали несправедливый общественный строй и капиталисты вроде обкраденного Гольдберга Льва Абрамовича, что даже прокурор едва не заплакал. Получалось, что этот самый Гольдберг виноват во всём, и ему бы надо дать тюремный срок за то, что он «преступно соблазнил своими нетрудовыми богатствами этих голодных и честных юношей».

Серёга Барин, узнав, что он «честный юноша», так был потрясён, что от последнего слова отказался, промямлив:

— Мне стыдно за своё плохое поведение!

Зато Кошелёк каялся страстно, бил себя в широкую грудь, и зал внимал ему с наслаждением:

— Простите нас, жертв капитала! Я читал книги Максима Горького. Да, мы с товарищем опустились «на дно». Причиной тому самодержавие и буржуи. Но ещё я читал Дарвина и понял: только труд сделает из меня человека! Как говорил Наполеон, «кто оправдывается, тот уличает себя». Поэтому я и мой товарищ по несчастью не хотим оправдываться, а хотим пойти работать на Котельный завод, что возле Симонова монастыря. Освоим хорошую рабочую профессию. И пусть эти руки, руки трудовые, — задрал руки в блатных наколках, — в дни суровой мировой войны укрепят родину! — Обернулся к подельнику: — Серёжа, ты хочешь на Котельный завод? Серёжа хочет, он мечтает бороться за Царя, Православную Церковь и Отечество! А сейчас всем собравшимся торжественно обещаю: в ближайшую зарплату сполна возместим ущерб, нанесённый гражданину Гольдбергу.

Из зала раздались крики:

— Перебьётся, паразит! Гольдберга судить! Жертвам капитала — свободу!

Любопытствующие жаждали внимать Андреевскому, а получилось — подсудимый Яшка на всех произвёл сильнейшее впечатление. Особенно то, что он читает книги. И то, что очень высокого мнения о зарплате рабочих Котельного завода.

Даже конвойные глядели на несчастных пролетариев с сочувствием:

— Страдают за простой народ!

Судья тоже, видать, впечатлительный попался, за богатого еврея дал всего два месяца тюрьмы. Поскольку приятели уже столько же отсидели в Бутырке, их сразу и выпустили.

Народ встречал страдальцев аплодисментами.

Жертвы капитала прямиком в Сандуны отправились. Попарились, а оттуда, чистенькие, побритые-подстриженные, благоухающие «Цветочным одеколоном», покатили на лихаче в дорогой публичный дом мадам Натали Орловой, что на Цветном бульваре.

Там их встретили как родных, ни в чём не отказали и просили заходить почаще.

Время бежало. Самодержавие свергли. В Москве с марта семнадцатого года, как и во всём государстве, началось что-то немыслимое.

Яшка и Барин ещё при проклятом царизме за ограбление купца Озерова получили срока громадные — по десять лет каторжных работ.

Они сидели в Бутырке, которая была пересыльной тюрьмой. Теперь соседом по камере оказался еврей-политик из эсеров. Он учил Яшку немецкому языку, ещё хотел преподать идиш, но бандит-полиглот отказался.

Яшка и Барин ждали отправки на каторгу и строили планы: как «сделать ноги» и вновь оказаться на свободе?

Но Яшка был везунчиком, а счастье рядом. Благодетельное Временное правительство вдруг объявило амнистию всеобщую — ворам, хипесникам (вор, обкрадывающий посетителей проститутки при её участии), медвежатникам (взломщикам сейфоф), скокар̀ям (вор, занимающийся квартирными кражами со взломом), кладбищенским ворам-могильщикам, растлителям малолетних и даже самым ужасным — политическим.

Яшка и Барин оказались на свободе. Живи и радуйся! Их приятно удивила неразбериха, творившаяся в Москве. Полицейские куда-то исчезли. Улицы перестали убирать. Среди белого дня хорошо одетых прохожих затаскивали в подъезды и раздевали до нижнего белья. Щипачи в наглую чистили карманы.

Яшка и Барин сменили профессию. Раньше были домушниками, теперь стали налётчиками. Дело весело шло.

А тут власть опять сменилась, пришли большевики и Ленин-Ульянов с Троцким-Бронштейном. Прежде о них никто слыхом не слыхал. Новая власть решила порядок наводить: аресты, расстрелы, обыски — всюду и каждый день.

Казалось бы, что в этом хорошего для разбойников?

Ан нет, если котелком покумекать, в этом была польза, и весьма серьёзная.

Барин завёл «швабру», а та — счастье невероятное! — в губернской прокуратуре служила уборщицей. «Швабра» стащила бланки на обыск, выемку и арест. Эти бумажки знакомый фармазон украсил печатями и подписями.

Наши ребята уже самостоятельно обзавелись удостоверениями милиционеров, пришили на шапки красные звёзды и пошли к тем, кто побогаче, — обыскивать и изымать, зато никого не арестовывали — ни разу.

При этом Яшка был исключительно любезен. Потерпевших всегда называл на «вы» и выражал им сочувствие. Никто из пострадавших не жаловался: спасибо, дескать, большевикам за их гуманность. Хоть обобрали до нитки, зато не арестовали и не расстреляли!

Всё шло гладко, пока наши амнистированные от знакомого водопроводчика не получили наколку на клёвую хату. Тот обещал им хороший фарт с квартиры на четвёртом этаже на Петровке, 15.

Вся Москва знала, что на верхнем этаже живёт сам Феликс Эдм̀ундович, а вот под ним оказался его зам с какой-то нерусской фамилией. Зам отбыл на службу, домработница потопала в распределитель в Верхние торговые ряды за пайком, а Яшка и Барин по чёрной лестнице поднялись на четвёртый этаж и требовательно постучали в дверь:

— Газовщики! Проверка оборудования!

Дверь распахнула дородная жена в шёлковом халате, массивном бриллиантовом коль̀е и с выдающейся безразмерной грудью. И ещё была дочь лет двадцати, толстая и очень гордая.

Серёга Барин, как положено, взял под козырёк. Затем предъявил удостоверение, ордер показал и готов был производить выемку, как пышная дочка бросилась к телефону, сдёрнула трубку — отцу, видать, хотела жаловаться с возмущением.

Барин вырвал с корнем трубку, а девицу стукнул револьвером по башке. Так и завалилась бедняга на богатый ковёр. Жену чекиста Яшка поставил в известность:

— Сударыня, учитывая почтенный возраст, насиловать вас не будем!

Дама возмутилась:

— Фи, какая пошлость! Мне только сорок три…

— Вот я и говорю: если добровольно не отдадите нажитые нетрудовым способом ценности, то с вашей аппетитной дочкой устроим коллективный сеанс возвышенной любви!

Женщина расстроилась и всё отдала: деньги, золото.

Большой урожай сняли! Жене в рот сунули кляп, завязали по рукам-ногам.

Яшка расшаркался:

— Мадам, простите за причинённое неудобство! Меня возмущает социальное неравенство. Вот я его выравниваю, согласно учению Карла Маркса.

Часть изъятых средств будет передана «Домам младенцев», то бишь сиротским приютам. Не убивайтесь от горя: ваш муженёк добыл изъятые сокровища аналогичным способом. Ах, едва не забыл: утром носить бриллианты — признак дурного вкуса. Позвольте ваше коль̀̀е забрать… Но почему вы заплакали? Коль̀е жалко? Я добр, пусть оно украшает ваш обильный бюст. Вы в этих бриллиантах, уверен, и спать ложитесь. Как вкусы испортились, мовет̀он, право! Кстати, меня зовут Яков Кошельков, — и галантно поклонился.

Яков хотел ещё что-то сказать, но Барин давно дёргал его за руку:

— Уходим! Стрёмно тут торчать…

Налетчики ушли, как пришли: по чёрной лестнице и с большим достоинством.

С таксофона на Неглинке Яшка вызвал пострадавшей девушке врача. Настоящий гуманист!

…Ранним утром следующего дня на Гороховской улице, у строения под номером восемнадцать, возле роскошного дворца — творения архитектора Казакова — остановились сани. Над дверями флигеля вывеска: «Дом младенца».

Рослый, осанистый мужчина решительно повертел ручку бронзового звонка.

В дверях появилась женщина, одетая подчёркнуто скромно, но полная царственной грации, с крупными глазами на очаровательном лице. Она вопросительно смотрела на гостя.

Мужчина слегка поклонился и произнёс:

— Простите, сударыня! С кем имею радость общения?

— Кристина Юрьевна Саровская, графиня. Так сказать, смотрительница. Весь фамильный капитал вложила в этот Дом… Мне жаль осиротевших детей!

— Для ваших малюток примите подарки: в этих двух корзинах шоколад и фрукты. Несчастные сироты, чьи родители погибли от рук большевиков, должны питаться хорошо!

Графиня Саровская удивилась:

— Господин, а вы из какой организации?

Мужчина на мгновенье задумался, потом решительно произнёс:

— Совнарком социальной справедливости имени Якова Кошелькова! Ауф-видерзейн, графиня, я тороплюсь на заседание у товарища Ленина!

Сани, отчаянно скрипя, понеслись к Гороховому полю.

…Через полгода Саровскую расстреляют как «буржуазный элемент, чуждый пролетарской революции».

* * *

Отпечатки пальцев идентифицировали. Они подтвердили: налётчики — Кошельков и его друг неразлучный Сергей Емельянов по кличке Барин.

Чекисты и милиция их в розыск объявили, да ищи ветра в поле!

Товарищ Дзержинский подобной беспардонностью был опечален. Собрал на Лубянке соратников по борьбе, рассказал о своём крайнем возмущении и потряс жёлтым от никотина пальцем:

— Срочно отыскать наглецов — Кошелькова и Емельянова! Даю срок — неделю! Обнаглели до того, что сиротам помогают! — Немного задумался, почесал щёку и медленно произнёс: — По сведениям, полученным от супруги ограбленного, воры унесли значительные средства.

Интересно, откуда у совслужащего золото и бриллианты в таком количестве? А? — Феликс обвёл сотрудников волчьим взглядом. — Будем выяснять! Что касается налётчиков, в связи с их повышенной опасностью разрешаю их замочи… тьфу, то есть ликвидировать на месте. Отличившихся награжу, бесполезных накажу!

Страшно подумать, ведь и к самому Железному Феликсу могли забраться! (Позже случился такой налёт, но у Феликса и супруга оказалась железной — хитростью отбилась от лихих парней.)

Теперь, славный читатель, пришла пора вернуться в трактир Ананьина. Тут банда Яшки Кошелька окончательно обмозговала «праздничный бенефис» — встретить Сочельник новыми трудовыми победами.

Яшка поманил полового:

— Человек, принеси п̀аюсной икры — фунта три.

Дождался, когда половой ушёл, продолжил разговор:

— Нынче зараз сварганим два дела. Сочельник, все гуляют, пьяные, никто нас не ожидает. А у нас день рабочий. — Рассмеялся. — На Кузнецком Мосту ювелирную фабрику Бабуликина мы возьмём в лёгкую. У ювелиров нет серьёзной охраны, думают, что никто не посмеет. Под боком — ВЧК. А мы посмеем! Сторож там — древний дед, управимся, пикнуть не успеет. Затем о нас скучает ювелирный магазин Пчёлкина, что на Арбате в доме двенадцать. Там два охранника, один наш человек, он дал наколку. Если чего, он завалит первого, а спишет всё на нас. — Оглядел собутыльников. — Кто чего, братцы, скажет?

Набожный Павлов, по кличке Козуля, вздохнул:

— Яш, а это не грех, под Рождество Христово… на дело ходить?

Яшка, с младых лет переживший много напастей, в Бога верил страстно, самозабвенно. Несколько раз в году он посещал Богоявленский храм в Елохове, причащался у своего духовника отца Александра Лебзяка, человека необыкновенно просветлённого и обладавшего фантастической силой.

Яшка осенил себя крестным знамением, вытащил из-за пазухи массивный, фунта на два серебряный крест в яркой эмали, поцеловал и смиренным тоном произнёс:

— Козуля, брат ты мой во Христе! Я тоже по этой причине сомневался, но вопросил отца Александра. Он вразумил: «Нынешняя власть от нечистого, от хвостатого и рогатого. Большевики всю Россию православную засрали, храмы осквернили. Государя и младенцев его безвинных убили. Злобою превзошли кровавого царя Ирода! Забирайте всё, что можете, греха не будет, коли Святой Православной Церкви достойное пожертвование доставите, а я за вас молиться стану!»

Павлов перекрестился, вздохнул:

— Ежели так… Тогда на храм Христа Спасителя отцу Кириллу пожертвуем лепту какую. Меня там крестили.

— Непременно! — заверил Яшка.

— Взять ювелиров — не вопрос, — задумчиво произнёс Федя Алексеев. У него был удивительно большой брыластый рот — от уха до уха, за что получил кликуху Лягушка. — Уйти будет трудно… Чекисты свой гадюшник крепко охраняют, по периметру солдаты ходят.

— Яш, надо замочить всех этих фраеров — охранников! — сказал крупный парень с квадратной головой и мохнатыми бровями. Звали его Васька Зайцев, а кликуха — Шофёр, или просто Заяц. До революции он служил шофёром великого князя Михаила. По этой причине был хорошо знаком с нынешним водилой Ленина — Стёпой Г̀илем, который возил императрицу, супругу Николая Александру Фёдоровну.

Яшка любил Зайца и теперь добродушно усмехнулся:

— Ну, Вася, ты умный, как старый валенок! Мочиловку там не устроишь: нас шестеро, а их, солдат по периметру, десятка два, кипиш устроят. А из дежурки злая рота набежит. Так-то!

— Яша правильно буровит, стрелять негоже! — согласно кивнул Козуля. — На Лубянке мусоров, что клопов в старом диване.

— Директиву Ленина исполняют, — важно заметил до того молчавший парень с бритой головой. Звали его Иван Волков, по кличке Конёк. Он единственный из всей банды читал газеты и знал всё про текущий момент. — Ленин так и приказал: «Бандитов и налётчиков не арестовывать, а мочить на месте!»

— Козёл! — мрачно сказал Лягушка. — Об ём слух есть, он то ли жид, то ли германец. Нерусский!

— Тогда понятно, — выдавил Барин. — Чего ему нас жалеть? Ишь, «мочить»!

Голос Яшки вдруг сделался задумчивым:

— «Мочить, мочить!» Серёжа, ведь у каждого, даже у краснопёрых, есть семья, детишки, ласковая жена. Человек хоть и фраер, а тоже хочет выпить, покушать, песню спеть, детей обнять! Плохого мне ничего не сделал, почто я его живота лишу, а?

Лёха Кириллов по кличке Сапожник, усердно жевавший баранью голень, ехидно хмыкнул:

— Яш, ты чёй-то запел? А кто на той неделе на Волхонке двух легавых враз уложил, ась?

Все загоготали, а Яшка погрозил пальцем:

— Эх, Сапожник, ты хоть мой товарищ, а буровишь хрень собачью! Так эти легавые первыми в меня стрелять начали… А я тоже стрелять могу, да почище ихнего, сразу с обеих рук! Та-та-та! Люди словно озверели. И пример большевистская власть показывает. Нам кипиша на Арбате и на Лубянке не надо. А надо своё взять да быстро смыться.

Васька Шофёр решительно заявил:

— Надо дело сделать на отрыв! Авто нам нужно.

Все согласно закивали. Яшка подвёл черту:

— Точно! Заберёмся в глухомань, ну, в Сокольники. Там богатые на дачи ездят на авто. Тормознем, обшмонаем. Затем господ высадим, пусть по лесочку променад сделают, воздухом подышат. Ну а сами на Кузнецкий Мост дунем, оттуда на Арбат. Праздники умных людей кормят. На авто улетим, никто не догонит… И без нужды не стрелять, без мочиловки!

Вдруг лицо Яшки озарилось вдохновеньем, он воздел к потолку руки, с надрывом прочитал:

Утром памятного дня в кремлёвскую квартиру Ленина зашла его сестра Мария. Несмотря на ранний час, Ильич сидел за рабочим столом и что-то быстро писал бисерным неразборчивым почерком.

Мария сказала:

— Володя, сегодня Сочельник, большой праздник. Надо бы навестить Надю в больнице… Базедова болезнь замучила.

— Поповский праздник? Тьфу, Машенька, чего ты мелешь! — Ленин часто заморгал. — К тому же я был у Нади на прошлой неделе. Отдельная палата, Бонч-Бруевич хорошее питание обеспечил, врачи внимательные, Надя ходит весёлая. Нынче я катастрофически занят, минуты нет свободной, в туалет бегом бегаю. Поднялся спозаранку, тысячи проблем, пытаюсь что-то решить.

— Сегодня праздник, отдохнул бы…

— Какой в задницу праздник! В стране разруха, люди мрут от голода! Преступность, насилия. Вот-вот вся Россия на дыбы встанет. Поезжай, Машенька, сама. Гиль без дела киснет, тебя отвезёт. Скажи Бончу, он соберёт корзину с деликатесами и фруктами. А я, прости, не могу, и точка! Завтра, может, съезжу.

— Завтра нехорошо, потому как Рождество. Люди будут смеяться: «Вождь мирового пролетариата — атеист, а поехал с поповским праздником Миногу поздравлять!» Сегодня, поверь, это приличней! И свежим воздухом подышишь…

Ленин поморщился, но ничего не сказал. Ему неприятно было слышать кличку «Минога». Коллеги навесили кликуху на Крупскую, которую почему-то не любили. Ильич подумал: хорошо, что хоть не помянула поклонницу свободной любви Инессу Арманд.

Ленина томили тяжёлые предчувствия, ехать совершенно не хотелось. Но он пересилил себя, вздохнул, хлопнул ладошкой по столу:

— Чёрт с тобой! Зудит, зудит: «Поехали, поехали!» Ну, поехали. Распорядись с отъездом в четыре часа. Пообедаем и тронемся.

Вдруг Гиль крикнул:

— Люди на дороге, вооружённые! — и ещё более добавил газа.

Гиль успел вильнуть рулём. Он ловко объехал подозрительных людишек и теперь катил по пустынному шоссе.

Владимир Ильич лихорадочно долбил в стекло:

— Остановись, мать твою! Буркалы разуй! Тормози, Степан! Патруль это, стрелять начнут… Узнай, что им нужно!

— А если бандиты? — И жал на газ.

Ленин испуганно кричал:

— Стёпка, куда тебя несёт, леший! Остановись!

Для чего надо было останавливаться, осталось исторической загадкой.

Гиль ударил по тормозам, авто понесло боком, и оно едва не свалилось в кювет.

Сзади, отстав сажен на сто, бежали люди. Они размахивали оружием, кричали:

— Стой! Стрелять будем!

Ильич успокоил Марию:

— Меня народ любит! Мне вчера о том Лёва Троцкий рассказывал, он знает. Даже если это грабители, покажу документ, отпустят с почестями. Ленина народ любит потому, что счастье несём трудящимся. Степа, дай задний ход. Что ж пролетарии будут бегать?

Ленин не лукавил, он искренне верил в то, что говорил. Ленин не был дураком, но он жил в замкнутом пространстве, кроме приближённых никого не видел и правду не ведал. Он и Крупская никогда не ходили пешком. Люди о них знали лишь по газетам. Зато людей, которыми правил, Ленин не знал вовсе. Это не было виной Ильича. Это было его бедой, как и всех правителей во все времена.

Приближённые постоянно льстиво жужжали в уши о его гениальности и о якобы всенародной любви к нему. Партийные газеты были заполнены славословием. Поэты, поражённые болезнью пресмыкательства, сочиняли хвалебные стихи. Прозаики не отставали от них.

Владимир Ильич хотел показать, что его боготворят все, даже бандиты. Он искренне жаждал добра миллионам людей и наивно полагал, что миллионы это понимают и отвечают ему обожанием.

На деле никакой любви не было, а была всеобщая ненависть к предводителю тех, кто нарушил мирную сытую и спокойную жизнь ради какого-то химерического «светлого» будущего.

Гиль послушно дал задний ход, и авто поравнялось с преследователями.

Рослый парень потянул за ручку, дверца отхлопнулась. Парень ухватил Ленина за пальто, дёрнул за полу, так что отлетела пуговица, и силой вытащил наружу. Наводя револьвер то на одного, то на другого пассажира, зарычал:

— Быстр-ро, выходь! Пер-рестреляю!

Это был Яшка. Теперь револьвер упёр в голову Ильича.

— Стой, не шевелись!

Ленину было больно и стыдно. Трясущимися руками он протянул спасительное удостоверение:

— Товарищ! В чём дело? Вы меня не узнали? Я Ленин! Посмотрите документы…

Гиль не выключил мотор. Из-за его шума и особенностей дикции Ленина Яшка не расслышал фамилии этого крошечного картавого человечка. Это, очень вероятно, спасло Ленину жизнь.

Яшка дёрнул из его рук удостоверение, передал Коньку и ехидно скривил рот, издевательски стал картавить:

— Хер с тобой, что ты какой-то Левин! Ты — фуфель! А я Яшка Кошельков! Слыхал, поди? То-то и оно! В тёмное время я хозяин города, ха-ха! Давай твой браунинг, а то у тебя с испугу клешни трясутся, вдруг стрельнёшь.

Тем временем подручные Яшки шмонали пассажиров. У Гиля и охранника отобрали револьверы и документы, у Марии Ильиничны вырвали из рук сумку, которую она прижимала к груди и в которой лежали хорошие деньги, а с ушей заставили снять крупные бриллианты.

Васька Заяц сел за руль. Барин весело помахал рукой Ленину и его спутникам:

— С праздничком Рождества! — и мощное авто рвануло с места. Подпрыгивая и взлетая на ухабах, оно стремительно полетело вперёд — к бандитским приключениям.

Авто с бандитами скрылось.

Ленин стоял растерянный, шапка сбилась набок. Он качал головой, словно не веря случившемуся, бормотал:

— Как же так? Стыд, какой стыд! Нас в авто трое вооружённых мужчин, и вот тебе на… — Повернулся к Чабану: — Иван, а ты чего? Обосрался?

— Владимир Ильич, я не мог стрелять в бандита — вы были рядом. — И, забыв, что начальству нельзя указывать на его ошибки, добавил: — Надо было ехать, а не останавливаться…

Ленин резко оборвал:

— Задним числом все умные! — Отчаянно застонал: — Что делать? Что делать?

Мария Ильинична произнесла:

— Надо остановить какого-нибудь извозчика! За любые деньги пусть нас в Кремль отвезёт. Другого выхода нет! — Повернулась к Гилю: — Степан, как думаешь, сколько денег надо дать извозчику?

— Я не знаю, я извозчиками не пользуюсь… — хмуро пробормотал Гиль.

Ленин раздражённо взмахнул руками:

— Что вы херню несёте! Какой извозчик, какие деньги? На этой тёмной дороге бандиты кишат. — Передразнил сестру: — «Сколько денег дать?» Уходить срочно надо. Теперь мы безоружные, то есть беззащитные.

— А куда идти? — спросил Иван Чабан.

— На Кудыкину гору! — не к месту сострила Мария Ильинична.

Ленин помолчал, вдруг его осенило. Он указал рукой на приземистое здание, стоявшее в отдалении. В двух окнах горел свет.

— Вот чёрт! Везет нам, как повешенным! «Санитас» там прежде размещался, раздевалка для лыжников. Теперь Сокольнический райсовет. Вперёд, пострадавшие! — Хотел идти напрямик, шагнул с дороги и чуть не по пояс провалился в снег.

Чабан протянул руку и вытащил Ильича обратно на укатанную дорогу.

Гиль резонно заметил:

— Владимир Ильич, тут снега глубокие. Пошли скорей в обход, по дороге!

Вся команда Ильича торопливым шагом, размахивая руками и тяжело дыша, двинулась к Совету. Раза два-три мимо пронеслись с гиканьем и разухабистыми песнями набитые праздничными людьми сани.

Через несколько минут, запыхавшись, Ленин открыл тяжеленную дубовую дверь Совета:

— Поздравляю, Мария Ильинична! Мы спасены!

Разбойники миновали поворот на Верхнюю Красносельскую, подъехали к Николаевскому вокзалу. Зайцев заправил бензином авто, покатил по Каланчевке к Мясницкой.

Конёк при свете лампочки на панели с любопытством разглядывал добычу.

— В портмоне рыжие червонцы — штук тридцать! А вот документы, так-с! — И вдруг завопил: — Это не Левин! Это Ленин!

Яшка оторопел:

— Однофамилец, что ль?

— Написано: «Председатель Совета Народных Комиссаров»! И подпись Бонч-Бруевича!

Кошельков застонал:

— Господи! Ну, дурак я натуральный! Бог к празднику такой подарок делал, а я… Васька, давай назад! Обратно!

— Обратно?!

— Найти Ленина надо!

— Ничего себе! Времени сколько прошло… Теперь нас обложат!

— Надо взять всю компашку в заложники. Отвезём на малину в Малаховку, в подвал посадим. Ни один леший не найдёт. Пусть выпустят наших огольцов из Бутырки, тогда мы им вернём ихнего Ленина! А не выпустят, так большевикам хуже будет — всех этих замочим…

Зайцев лихорадочно крутанул руль, понёсся обратно, взметая снежный вихрь и несколько раз едва не сбив прохожих.

Ленин с компанией укрылись в райсовете. Дрожавший от пережитого ужаса Ленин приказал Гилю:

— Степан! Звони П̀етерсу. Скажи, пусть бросает все дела, негодяев этих ловит — банду Кошелькова.

Гиль изумился:

— А почему, Владимир Ильич, вы сами не хотите с Яковом Христофоровичем говорить?

Ильич сердито выдохнул:

— Да, я не желаю говорить с этим человеком! У него на улице ограбили председателя Совнаркома. Это чёрт-те что!

Ленин обожал Якова П̀етерса, но теперь не на шутку разозлился на старого друга.

О П̀етерсе. В партию вступил ещё в 1904 году. Заместитель председателя ВЧК, 32-летний П̀етерс отличался острым умом, беспощадной ненавистью к врагам революции и беззаветной преданностью Ленину. В 1938 году товарищ Сталин вдруг догадался, что большевик П̀етерс — враг народа! Пришлось на всякий случай П̀етерса расстрелять.

Гиль соединился по телефону с П етерсом, сказал:

— Яков Христофорович, нас ограбил Яшка Кошельков… Авто отняли! Как отняли? Навели револьверы на Владимира Ильича! Чего Ильич не стрелял? Так браунинг тоже отняли! Бандитов ловить надо. Они на нашей машине уехали…

Ленин не выдержал, вырвал трубку из рук Гиля.

— П̀етерс, вы как работаете? Москва кишит бандитами. Вы не понимаете угрозы? Два врага у нас — внешние и внутренние. Ваша обязанность раздавить внутренних гадов. Или они раздавят нас! Партия дала вам чрезвычайные полномочия. Вы обязаны беспощадно уничтожать врагов!

Хитрый П̀етерс отвлёк гнев вождя:

— Владимир Ильич, даю соответствующую команду, а за вами в Совет пришлю своё авто и два, нет, три грузовика чекистов. Это для вашей, Владимир Ильич, безопасности. Будут очень быстро…

Закончив разговор с Лениным, П̀етерс немедленно выслал в Сокольники отряд чекистов, затем поднял на ноги бойцов. Приказал:

— Всему наличному составу чекистов и милиционеров прочесать Москву — вдоль и поперёк. Отыскать Яшку Кошелькова и авто товарища Ленина. Организовать налёты в гадюшники, где обычно гнездятся преступники: Хитровку, Черныши, Ермаковку в Орликовом переулке, Бахрушевские дома в Козицком переулке, владения купца Солодовникова на Второй Мещанской. Останавливать и обыскивать все авто!

Чекисты шмонали воровские хазы и притоны. Они оцепили вокзалы, контролировали дороги в надежде по горячим следам отыскать и перестрелять Яшкину банду — от первого до последнего.

Еще третьего апреля восемнадцатого года Дзержинский в «Известиях» обещал навести порядок в Москве. Предлагалось всем уголовникам «в двадцать четыре часа» покинуть город. Иначе «каждый преступник будет расстрелян на месте».

Как сказал покойный поэт, «мечты, мечты, где ваша сладость?» Бандиты не только остались в Москве, их ряды множились и крепчали.

Отважные чекисты в ту ночь ликвидировали, то есть расстреляли, несколько десятков уголовников и просто подозрительных личностей — для устрашения и отчётности ради. Отчётность на Лубянке всегда уважали, план по посадке и ликвидации во все времена перевыполняли. Хотя тюрьмы были забиты под завязку, туда свезли ещё толпы задержанных. Кто под руку попался, тех и вязали.

Ленин, малость успокоившись от пережитого ужаса, издал очередной декрет под заголовком: «Принять срочные и беспощадные меры по борьбе с бандитизмом».

Как полезно вождям хоть иногда оказаться в шкуре простых людей!

Начальник Центрального управления УГРО Розенталь письменно отчитывался Ленину:

«В целях расследования разбойного нападения на Вас при Вашем проезде по Сокольническому шоссе, а также в интересах пресечения бандитизма подвергнуты аресту все лица, заподозренные в причастности к нападению. Удалось задержать и арестовать до 200 человек».

Пока чекисты собирались с силами, Яшка время зря не тратил.

Бандиты остановились в самом центре города — на Кузнецком Мосту. Отправились на дело, за рулём ожидал Зайцев.

Чтоб не привлекать внимания, поодиночке собирались у ювелирной мастерской. Она размещалась на Лубянской горе между церковью и бывшим страховым обществом «Россия», в котором теперь царствовали чекисты.

Учреждение на Лубянке москвичи на долгие годы остроумно окрестили «Госстрахом». Эту контору трепетали и правые, и виноватые.

Это место историческое!

В шестидесятые годы двадцатого столетия сохранялось здание, в котором размещалась когда-то Тайная палата с крюками под потолком. Здесь пытали несчастных до конца XVIII века. Теперь на этом месте небольшой заплёванный сквер.

Сохранялось и здание ювелирной фабрики, которая продолжала выпускать продукцию. В семидесятые годы на её месте возвели ещё одно мрачное здание для… «госстраха».

Яшка рассчитал всё верно. Никого из работяг по случаю праздника на ювелирной фабрике не оказалось. За столом с кусочком сахара пил жидкий чай дряхлый сторож. В углу висело двуствольное охотничье ружьё, которое оказалось незаряженным. Старика даже не ударили, а просто погрозили кулаком:

— Дед, сиди тихо, а то перо тебе воткнём! — и с кружкой чая закрыли в туалете.

Массивный сейф старого образца Сапожник подбором ключей и только ему ведомыми уловками вскрыл за рекордное время — минут за тридцать. Так что ювелирную взяли без выстрелов, без мокрухи и головной боли.

Добыча была сказочной. Три бруска золота 999 пробы — без малого полтора килограмма, платиновая проволока три с половиной фунта, около сотни николаевских червонцев и двадцать пять тысяч рубликов — мечта да и только!

На прощание Яшка заглянул к сторожу и сунул ему в карман «красненькую» — десять рублей:

— С праздником, дедушка! Это тебе на конфеты! Ты уж на нас не серчай, такая нынче жизнь пошла…

И всё это время авто Ленина продолжало стоять почти у стен главного штаба ВЧК.

Со всем добром погрузились в авто и отправились на Арбат. Там управились за десять минут. Авто рвануло на Солянку.

— Денёк нынче и впрямь праздничный! — веселился Яшка. — Васька, нас высадишь на Солянке, а сам отгони тележку подальше, чтоб краснопёрых сбить с толку! И затырься получше, рви когти, поезжай в Малаховку! Отсидись неделю. Я к тебе приеду.

У Яшки на Солянке в большом доходном доме была надёжная хата. Там жила влюблённая в Яшку баруля-красавица. Яшка с подручными безвылазно просидел здесь шесть дней, пока чекисты пар не выпустили.

Зато Павлов-Козуля уже следующим праздничным утром прибежал в храм во имя Христа Спасителя. Молящихся было как никогда много. Козуля тайком в ящик для пожертвований высыпал целую пригоршню золотых николаевских червонцев и долго стоял на коленях перед образом Богородицы — замаливал свои и чужие грехи:

— Матерь Божья! Прими молитву покаянную в светлый день Рождества Христова, сына Твоего. Прости меня, поганца недостойного, пьяницу и блудодея, душегубца позорного. Стал я хуже кала собачьего, желатель греха сластолюбивого! Наставь меня на путь истинный, христианский и добродетельный! Одолела нас рать бесовская, иудейская, полонила земли российские, на грех смертный нас подвигла…

И бил разбойник лбом об пол, виноватился, просил прошения себе и своим дружкам разбойничьим.

Видать, не услыхала Матерь Божья его слов, готовила участь печальную…

Ближе к утру на Хамовнической набережной чекисты нашли автомобиль Ленина, за которым вскоре приехал Степан Гиль.

Гиль был любимцем Ленина. В двадцатом году Гиля назначат начальником Гаража особого назначения, то есть правительственного. По официальным сведениям, в тридцатом году Гиля примут в ВКП(б).

Это похоже на очередную выдумку, которыми кишит «История КПСС». Сразу после смерти Ильича Гиль тайком бежал на родину — на хутор под Гродно. Он боялся советской власти: вдруг вспомнят, что Александру Фёдоровну возил? Ленина не было, защищать теперь его было некому. На родине скрывал свое прошлое, ибо здесь была недружественная стране Советов Польша: «Самого Ленина возил, шофёр преступный!»

В 1939-м в Польшу вошла Красная армия. Теперь Гиль опять трясся от ужаса: «Вдруг узнают, что я без разрешения бежал из СССР!»

В начале Второй мировой пришли немцы. И снова надо было бояться. Обошлось, однако.

Настоящее несчастье могло случиться в 1944 году: вернулась победоносная и несокрушимая Красная армия.

Если немцы местное население не трогали, то Советская власть по непонятной причине всю свою историю боролась с самыми трудолюбивыми, самыми зажиточными крестьянами.

Гиль как богатый крестьянин, владевший хутором и мельницей, попал в список репрессируемых. Его и всю семью отправляли в телячьих вагонах в Восточную Сибирь — в ссылку, нищими, ибо с полной конфискацией имущества.

Гиль ухватился за соломинку. Он показал офицеру НКВД документы, которые много лет пролежали в тайнике:

— Забыли? Я был шофёром товарища Ленина. Когда его ранила Каплан, я Ильича на руках донёс до авто, всю тужурку кровью перепачкал…

Энкавэдэшник почесал лысую репу, задумчиво произнёс:

— Должен посоветоваться с начальством…

Помиловали. Отнятое добро не вернули.

На Новодевичьем кладбище в колумбарии можно найти памятную доску: «Степан (Станислав) Каземирович Гиль (1888–1966)». Вот это судьба!

Историк писал: «Яшку искали денно и нощно. По улицам для приманки разъезжали легковые автомобили и роскошные лихачи-извозчики — следом ехали комиссары. Чекисты обшаривали кабаки, притоны и воровские шалманы, вербовали там сексотов и сами втирались в уголовные шайки». Всё было тщетно.

От безысходности чекисты пошли на излюбленную, но опасную меру: решили внедрить в одну из банд своего секретного агента, чтоб лихого разбойника схватить, а его подручных уничтожить.

У бандитов свой круг общения. Облечённый доверием разбойник много может узнать о преступниках других банд. Вот и хотели таким образом подобраться к неуловимому Яшке Кошелькову.

Очень рисковали агентом, да положение было безвыходным. К тому же агент этот был с репутацией подмоченной, в случае чего жалеть о нем долго не станут. Кликуха его была Ведро, а фамилия Ведёрников. С недавних пор он стал сотрудником Уголовного отдела Московского ЧК.

Удалось внедрить чекиста Ведёрникова в кровавую банду Сабана. Так звали беспощадного мочилу Николая Сафонова. В упоминавшемся секретном обзоре Ивана Александровича Серова красочно описаны их преступные достижения:

«Обзор деятельности ББ — ударной группы по борьбе с бандитизмом (Выбранные места).

Банда объединяла 34 человека высококвалифицированных преступников с богатым уголовным прошлым. Рядовые члены банды насчитывали в своих справках о судимостях по несколько десятков лет каторжных работ».

Приводится длинный перечень совершённых преступлений.

Вот, к примеру, одно из них:

«24 января 1919 года банда разъезжала по Москве в двух закрытых автомобилях. В течение нескольких часов без всякой цели убила 16 постовых милиционеров на Долгоруковской улице, в Оружейном переулке, на Лесной улице и у Тверской заставы. Налётчики подзывали постового к машине, справлялись о том, как проехать, и производили в упор в голову несколько выстрелов… Милиционеры после этого преступления отказывались стоять на посту в одиночку».

Далее — перечень десятков грабежей и убийств.

Ведёрников был, как говорят уголовники, из ссучившихся.

Когда-то погорел за двойное убийство в Перми. Срок отбывал на Сахалине. Летом семнадцатого года как жертва самодержавия попал под амнистию. Когда к власти пришли большевики, побежал к легавым:

— Запишите в чекисты! Хочу с контрреволюцией бороться, мечтаю в партию вступить, падлой буду!

— Это серьёзно говоришь?

— Век свободы не видать, готов верой и правдой служить!

Отчего не взять? Тогда многие из уголовников в большевистскую партию вступали. Даже авторитетные главари с партийным стажем судимости имели: Троцкий, Ленин, Дзержинский, Менжинский, Розенталь, Сталин и остальные прочие волокли срока на каторгах и сидели по крыткам. Стало быть, ботали по фене и знали воровские порядки.

Лучшего сексота («секретного сотрудника»), чем Ведро, не найти. За версту видно — блатарь настоящий: лоб узкий, уши торчком, половины зубов нет, в наколках воровских, по фене грамотно ботает, из голенища финка выглядывает, от дел не прячется, наоборот — просится.

Торчал за мокруху? Детали не расспрашивали — не принято, сами такие. На груди старая, слегка линялая картинка: змея, на голове корона, обвила череп, а из пасти торчит яблоко, на нём «1913» — год посадки, и, стало быть, вменили убийство. На подъёме левой ноги наколка: «Они устали от этапов». На правой: «Им надо отдохнуть». Классика половины двадцатого века!

Цель единственная и главная: проникнуть в банду Кошелькова или получить сведения о месте его пребывания. Но как это сделать?

Помогли чекисты. Составили список уголовников, с которыми Ведро торчал в крытой тюрьме, при этапировании или на каторге. В банде Кошелькова оказались двое знакомых, но один с пьяных глаз утоп в Яузе, второго убили при перестрелке чекисты.

Зато возле Сабана нашёлся старый дружок, который может быть полезен, — Санька Андреев по кличке Зезюка. С этим Зезюкой наш герой подружился в Бутырке, хлеб-соль пополам делили. Ведро должен был почаще заходить в трактир Ивашкова, что в доме № 12 по Садовой-Черногрязской. Именно там Зезюка иногда обедал. Дескать, «какая радость, случайная встреча!»

Зезюка был правой рукой Сабана. Задание: с помощью Зезюки проникнуть в банду Сабана и завоевать авторитет. То есть следовало участвовать во всех вылазках банды, чтобы не вызвать подозрений. Сабана чекисты на время оставили в покое: пусть ради пользы дела порезвится.

Уже в первый приход в трактир Ведро увидал Зезюку, сидевшего с какой-то марухой. На столе стояла водка, Зезюка уплетал щи со сметаной.

Встреча была горячей. Зезюка усадил старого друга за свой столик. Выпили за встречу, за сгинувших товарищей. Вспомнили былые денёчки. Ведру даже стало неудобно за то, что он предаёт воровскую дружбу. Про себя решил: «Падлой буду, Зезюку никогда не заложу!»

Сказал:

— Откинулся по амнистии. Без работы хожу! А специальность у меня клёвая…

— Помню, шнифер и медвежатник! Не скучай, помогу, пристрою к хорошим людям.

Ведро испытал странное чувство, словно он летит в темную пропасть.

Итак, вождь мирового пролетариата был очень зол на Яшку. И каждый день теребил Дзержинского:

— Что Кошельков? Когда повяжете?

На Ведёрникова возложили большие надежды. О нём Феликс Эдмундович даже Владимиру Ильичу докладывал.

Зезюка рассказал Сабану о встрече с Ведром. Назвал и его специальность — замки и сейфы вскрывать. Сабан захотел лично познакомиться с этим умельцем. Встреча прошла в небольшом ресторанчике «Волна», что на 1 — й Рогожской.

Сабан уточнил:

— Ты, Ведро, кто по профессии?

Тот скромно, словно пустяк какой, ответил:

— Я-то? Любимый ученик Ястрембжинского.

Сабан выпучил глаза:

— Это который в Берлине? Это он прилюдно сработал сейф «Отто Гриль» с электрической сигнализацией? В газетах печатали… На дело можешь идти?

— Без арматуры куда пойду? Это сказки про Пинкертона. Ишь, гундосят — гвоздём денежные шкафы откупоривал. Сабан, сам знаешь, если без взрыва гремучего газа, то вскрывать надо коловоротом: накрутить дырок, соединить пилкой отверстия и молотком выбить сталь. И тогда — милости просим, что нашёл внутри — выгребай, раздолбай, праздник твой! Но это часов пять-шесть и шуму много. Правда, сказывают, в Германии появились электрические дрели, так с ними много шустрей!

— Вижу, ты смыслишь! — сказал Сабан.

— А как же Ястрембжинский за полчаса замки открывает? — спросил Зезюка.

— Нет, за час, не меньше. В бронированных кассах он ловко соединяет набор иголок, скреплённых куском проволоки. Кроме него так лишь один англичанин работает, но его недавно повязали. Ты, Сабан, меня в хорошем деле проверь!

Сабан махнул рукой:

— Какой инструмент нужен?

— Арматура обычная! Свёрла, коловорот, «балерина» (специальный воровской инструмент, используемый для высверливания крупных отверстий в стенках сейфов), гусёк (фреза), уистити (отмычка для открытия замков в виде щипцов), кусачки, молоток. Ещё кожаный пояс — прятать инструменты, когда на дело идёшь. Надо под мою руку делать.

— Найдём тебе мастера! — Сабан широко зевнул: — Земляки, уже поздно, пора разбегаться! Спать хочу.

Ведёрников участвовал в ограблении Волжско-Камского банка (взяли 600 тысяч), в вооружённом ограблении «народного издателя» Ивана Сытина на Тверской (60 тысяч) и, как написано в упоминавшемся обзоре, «вооруженном ограблении фирмы “Проводник" на Мясницкой (300 тысяч). Отступая, руководитель организации Сафонов-Сабан бросил бомбу, осколками которой были убиты артельщик и милиционер».

Ведёрников стал в банде своим, ему доверяли. Блатная жизнь сексоту пришлась по душе.

Но Мартынов торопил:

— Ленин постоянно спрашивает о Яшке, проникни в его банду! Наградим именным оружием и премию денежную выпишем!

Увы, пока ничего не получалось.

И вдруг приспел счастливый случай!

Однажды вместе с Сабаном и двумя приятелями-бандюганами заглянули в «Большой Сухаревский трактир». Тут-то повезло Ведру.

Сабан заметил старого дружка по Таганской тюрьме (когда-то парились в одной камере) — Серёгу Зайцева — Шофёра. Теперь разместились за одним столом. Сабан негромко сказал своим:

— Зайцев-Шофёр, лучший друг Кошелька!

Ведёрников чуть не подавился шашлыком. Стал на разные темы с Зайцевым разговаривать, внимательно его выслушивал, не перебивал. Потом предложил выпить за здоровье Сабана. Выпили.

Малость захмелевший Сабан похвалился:

— Ведро — любимый ученик Ястрембжинского.

Зайцев обрадовался:

— Сабан, отпусти Ведро к нам на недельку-другую. Мы кумекаем дело на Леснорядском рынке, это в Гавриковом переулке, позарез шнифер нужен.

— Да пусть клешни разомнёт!

Ведро пожал руку Зайцеву, предложил:

— Давай завтра посидим, выпьем, побалакаем!

— Идёт, в восемь вечера на Балчуге в «Волге»! Место там тихое, не «замусоренное»…

На том и решили. Так Ведро попал в банду Яшки Кошелька. На Лубянке ликовали, но, как выяснилось, преждевременно.

…Зайцев на другой день рассказал про знакомство Яшке:

— Правая рука Сабана! Парень на Сахалине срок тянул за мокруху, но он воровской масти.

Яшка задумался: в недавней перестрелке менты замочили трёх человек из его банды. Теперь появилась возможность слегка восполнить потери. Тем более специальность самая нужная — шнифер и медвежатник. Однако новый человек — дело серьёзное! Решил:

— Вместе в «Волгу» поедем, посмотрю на этого красавца!

Днём Ведро позвонил из будки, что стояла на углу Маросейки и Златоустинского, в ЧК, доложил о встрече с Зайцевым-Барином.

Там обрадовались:

— Молодец, действуй, товарищ Ведёрников! Советская власть тебя не забудет. Чтоб не спалить тебя, «пехотинцев» высылать не станем! Зайцев мужик тёртый, наружников учует. Он нам пока не нужен, нужен Яшка Кошелёк.

Не мог же Ведро предположить, что сам Кошельков явится!

Но так и случилось.

На другой день троица сидела в «Волге», которая, как и несколько других ресторанов, принадлежала «Обществу официантов» и в которой кормили вкусно, обслуживали быстро и скатерти были чистыми.

Зайцев представил:

— Мой давний кореш и приятель Сабана — Ведро.

Яшка протянул громадную ручищу:

— Яков Кошельков!

Ведёрников чуть не задохнулся от неожиданности.

— Как, тот самый? Знаменитый на всю Россию? О вас, Яша, даже на Сахалине знают, восторгаются!

Яшке слова эти понравились, славу любил. Он сверлил взглядом собеседника, задавал вопросы:

— С кем сидел? Кого в Москве знает? На какие крупные дела ходил? Где сейчас залёг?

Ведерников держал себя скромно, попусту не бахвалился. Объяснил: «Сошёлся с вдовой, два ребёнка у неё».

Но что-то Яшке в новом знакомом не понравилось. Как чуткий зэк всегда, без исключений раскусит подсадную «кукушку» в камере, так сработает шестое чувство, если под личиной друга — враг.

Ведёрников уже решил: «На Лубянку позвонить надо! Пусть бригаду пришлют!»

Ленивым тоном сказал:

— Отлить надо! Эй, человек, где у вас ссальня?

Официант указал на дверь возле выхода.

Ведёрников поднялся, нарочито медленно пошёл к туалету, соображая: «Где тут телефон? Ближе к кухне?» За ним тут же поплёлся Зайцев — на всякий случай.

Вскоре оба вернулись к столу: с телефонным звонком номер не удался.

Мелькнула мысль: «Может, уложить Яшку? Вот это подвиг! Премию небось выдадут!» Но прикинул, что этот подвиг ему будет стоить жизни: бандиты его из-под земли бы вынули.

Яшка вскоре распрощался:

— Извините, дел по горло!

Дня через три Кошельков встретился с Сабаном, расспросил его о Ведёрникове. Тот ничего особенного сказать о нём не мог, мало знал. Лишь пошутил:

— Нужен он тебе? Бери, для друга говна не жалко!

Когда узнали в ВЧК об этой удаче, обрадовались:

— Ну, Ведёрников, парень ты везучий!

Эх, забыли: что нынче нам кажется удачей, завтра выходит боком.

Банду Кошельков не очень большую сколотил, но люди крепкие, профессионалы, срока волочившие. Бандюганы знали: Яшка отчаянный и фартовый, дела у него на мази. Только последние дни ходил хмурый. Что ни задумает, всё идет кувырком.

Решил сберкассу на Покровке взять. Дело немудрящее, сторожа связать, сейфы вскрыть. Для этой цели Ведро позвали, да Барин пошёл, а третий — Васька Зайцев на улице в коляске, вожжи держит. Чего бы ни случилось, он должен сидеть и ждать подельников.

Яшка схитрил:

— Что-то кости ломит, без меня управляйтесь!

…Ведро быстренько П̀етерсу протелефонил. Тот распорядился:

— Кошелёк на грабеж не идёт, а с тремя, даже с двумя (Ведро не в счёт, он свой) восемь чекистов вполне хватит. Товарищи, внимательней стреляйте, в белой шапке нашего человека — ни-ни!

И снова Яшка обвёл товарищей с Лубянки. В одиннадцать вечера он был на точке. На московских улицах не то что прежде, в мирное время, — тишина, безлюдье, граждане в тёмное время носа не кажут, преступников опасаются. Барин властно постучал в дверь банка:

— Милиция, отчиняй! Проверка…

В ответ — тишина. Это вызвало подозрение. Куда делся сторож? Спит, что ль? Все банки по ночам охранялись сторожами. Ещё долбанули раз-другой, Яшка толкнул Ведро:

— Открывай!

Двери Ведро легко отжал фомкой. Осторожно проникли в помещение, а там — засада! Полдюжины или больше — во тьме не пересчитать — чекистов ждали гостей. Кричат: «Руки вверх! Оружие на пол! Вы арестованы!» И тут включили электрическое освещение, сразу стрелять начали.

Яшка с обеих рук стрелял — двоих сразу уложил, третьего в пузо ранил. После этого Яшке пуля левое плечо зацепила, но Барин успел ещё двух легавых грохнуть, двое или трое чекистов обхезались, сбежали. Ведро стрельнул в потолок, попал. Яшка кричит:

— Смываться надо!

…Зайцев хлестал, гнал пару шустрых лошадок. Благополучно ушли. Но денег ни копейки не досталось. Задумались бандюганы: откуда легавые про налёт выведали? Кто настучал? Про кассу знали немногие, уже проверенные. И потом: Ведро сам не стрелял, и его ни разу пуля не зацепила. Ой, стрёмно! Барин сказал Яшке:

— Заметил, Ведро на дело в новой шапке пошёл, заячьего меха, белого цвета. Это зачем? Чтоб краснопёрые своего узнали и не стреляли в него.

— Нда, Ведро понт бьёт! — согласился Яшка. — Эх, урвали клок — говна мешок!

Теперь Ведёрникова крепко заподозрили. Но Яшка — человек осмотрительный, не хочет зря товарища обвинить. Надо проверить новичка. Яшка решил комедию разыграть.

Собрались в трактире, что напротив монастыря на Сретенке, все, кто на сберкассу ходил. Ведро тут же, да Яшка вдруг приехал. Хлопнули по полстакана, недобрыми словами неудачу на Покровке вспомнили. Яшка вздохнул:

— Все люди как люди, а мы как хрен на блюде! Опростоволосились, урки!

Заяц подначивает:

— Яш, исправиться надо бы! На Покровке досталась нам дырка от бублика, людям стыдно в глаза глядеть.

— Что, Вась, знаешь, где урожай поспел?

— Да на Никольской! Место хлебное — торговый дом «Виталиева и Слонова».

Барин комедию ломает:

— Мысль клёвая! Это в доме синодального ведомства? Торговый дом богатый, а главное — в глубине двора находится, с улицы не видать.

Васька Заяц предложил:

— Внаглую, что ли, переть? Надо наперёд оглядеться, под видом посетителей сходить.

Яшка согласно кивнул:

— Правильно, Васёк! И ты иди, Ведро. Ты глазастый, марку «ящиков» приметь, прикинь, как лучше их откупорить!

Барин задумчиво произнёс:

— Сегодня оглядимся, а послезавтра брать сейфы надо. Пойдём ночью, когда все уйдут, только сторожа останутся. Касса на втором этаже. Ты, Ведро, возьмёшь с собой арматуру, какая требуется. Заяц тебе поможет. Выгребайте всё подчистую.

Ведёрников слушает, смекает: «Ночью бандитам легче скрыться! Пусть днём идут!» Уж очень ему хотелось отличиться, именное оружие с табличкой получить: «За беспощадную борьбу с контрреволюцией». Говорит:

— Зачем сейфы корёжить? Это шумно, да и времени надо много. Несколько часов понадобится. Идти надо днём, когда кассир на месте. Кассиру яйца дверями прищемим, он сам ключи отдаст.

Яшка развеселился:

— Молодец, Ведро, дело буровишь! Если сам не откроет, ты ему яйца и прижмёшь, ха-ха!

Все грохнули смехом.

И дальше Яшка самым серьёзным тоном расписал роли. Решили брать кассы, как советовал Ведро, в два часа дня.

На другой день была пятница.

Зайцев и Ведро прошлись по коридорам торговой фирмы, огляделись. Два громадных сейфа действительно стояли в бухгалтерии на втором этаже.

Ведро сказал:

— Шкафы от Штаудена, дверцы на трёх замках. Модель старая, но прочная. Открыть можно.

Вечером собрались в трактире Ананьина. Яшка не пришёл. Распоряжался Барин. Он оглядел подельников и сказал:

— Собираемся завтра у книжного магазина Фадеева, что на Лубянской горке. Яшка Кошелёк сразу приедет на точку. Ты, Вася, в большой крытой коляске жди во дворе. Через Ветошный выскочим на Москворецкий мост и — в Замоскворечье. На Балчуге в доме Березниковой живёт маруха Яшкина, отсидимся у неё, нас никто не найдёт… А ты, Ведро, возьми извозчика и жди с той стороны моста, на Балчуге. Мы пересядем на свежих лошадей.

Ведро слушал внимательно, согласно кивал головой и запоминал: «На Лубянке будут счастливы узнать подробности! Во мне перестанут сомневаться. Скоро Яшке кранты, а мне награда!»

…С утра пораньше Барин послал рядовых бойцов — «пехотинцев» — наблюдать:

— Какое движение будет у Торгового дома «Виталиев и Слонов» на Никольской?

Беда придёт, когда её совсем не ждёшь.

По какому-то случаю повязали приятелей Кошелькова: Лёшку Картавого и Гришку Кобылью Голову. Прежде чем к стенке поставить, стали их допрашивать, да так, что в камеру идти уже не могли: весь организм отбили, мочились кровью, зубов передних не оставили, сволочи!

Вопрос был один:

— Как найти Кошелькова?

Ну, Лёха не выдержал, скорей помереть хотелось, прошамкал кровавым ртом:

— Невеста его Ольга Фёдорова, в нумерах на Солянке живёт… Может, знает?

Полетели чекисты на Солянку в большой доходный дом, тот самый, в обширных подвалах которого разместились соляные склады. Ворвались в квартиру Фёдоровой. Та на пианино прелюды Листа играет. Редкой красоты девица, с презрением смотрит на чекистов.

— Что, пожар? Почему без стука врываетесь?

Те орут, оружием размахивают:

— Говори, где Яшка! — разбежались по квартире, ищут.

Фёдорову на испуг не возьмёшь, в ответ строгим тоном:

— Ах, вам Яков Иванович нужен? Вот и ищите. Тут его, к счастью, нет!

— Ты, гражданка Фёдорова, с Яшкой в полюбовной связи состоишь. Ты должна сказать, где он прячется, иначе мы тебя как пособницу…

— Цыц, гегемоны! Я его сто лет не видела и очень скучаю. — Начала зубы заговаривать. — В отличие от вашей серости, Яков Иванович очень любит фортепьянную музыку. Недели две назад мы вместе ходили в Большой зал консерватории. Играл профессор Александр Борисович Гольденвейзер. Вот это мастер! Не зря его любил Лев Николаевич… Чего рты раззявили, пичужки? А потом мы проводили Гольденвейзера. Он живёт в доме двадцать два, квартира тридцать в Скатертном переулке. Большой доходный дом, вход в глубине двора. Кошельков и Гольденвейзер дружат, — вдохновенно сочиняла Ольга.

Один из чекистов, видимо старший, записал адрес пианиста.

— Что, там Яшка может прятаться?

— Он хитрый, он может!

— Спасибо, сходим, проверим!

— Кто сапогами наследил? Безобразие! Убирайтесь вон, товарищу Ленину буду жаловаться…

Чекисты было двинулись к выходу, как старший спохватился:

— Надо всё же обыск провести, протоколы заполнить…

Стали шмонать, а в комоде красивым почерком записка от Яшки: «Олечка! Смотался в Вязьму. Свадьба у Сеньки Дырявого. Скучаю. Умираю от бурной страсти. Целую сто тысяч раз!»

Ольгу арестовывать не стали, а установили за её квартирой круглосуточное наблюдение. Интересовались её бандитскими связями.

Ольга Фёдорова… Яшка втюрился в неё по уши. Ольга — единственная, неповторимая! На других женщин больше не обращал внимания, хотя многие из них глядели на щедрого красавца с вожделением. Яшка любил повторять полюбившийся афоризм: «Самая бескорыстная любовь — это за деньги!»

С громадными голубыми глазами и сочными губами, Ольга в конце концов станет роковой в жизни отчаянного разбойника Яшки Кошелька.

* * *

В ту же ночь с Лубянки полетела срочная телеграмма коллегам в Вязьму: «Арестовать Кошелькова-Кузнецова тчк Гуляет свадьбе Сеньки кличка Дырявый тчк Очень опасен тчк Склонен к побегу тчк Доставить Москву Лубянку».

…В Вязьме гуляли хорошо. Сенька играл на баяне, Яшка душевно пел, остальные подпевали:

Приморили, гады, приморили! Загубили молодость мою. Золотые кудри поседели. Я у края пропасти стою…

Песню испортили чекисты, повязали нетрезвого Яшеньку, скрутили ручки белые в блатных наколочках.

Теперь знаменитого разбойника конвоировали в Москву.

Жениха, невесту и остальных гостей трогать не стали — не было приказа. Это стало ошибкой чекистов. Они забыли: настоящие воры друзей в беде не бросают!

Яшка хладнокровно рассуждал: «Хорошо, что спящего не замочили! Впереди короткое следствие, быстрый суд и расстрел. Жаль, что Ольгу больше не увижу!»

На Лубянке получили срочную телеграмму: «Кошельков арестован завтра доставим Булавин.»

Восторгу не было предела. Товарищ Дзержинский о замечательной виктории тут же сообщил Владимиру Ильичу. На радостях Мартынов с П̀етерсом выпили крепко.

…Ранним утром задержанного Яшку с завязанными на спине руками втолкнули в купе. Сопровождали его три человека — чекист из Москвы Булавин и два широкоплечих солдата местного гарнизона.

У Булавина наградной пистолет с вожделенной накладной пластиной — «За беспощадную борьбу с контрреволюцией. Дзержинский». Помахал перед носом Яшки:

— Не шалить! Стреляю без предупреждения!

А солдаты — ребята простые, незамысловатые, глядели на Яшку с сочувствием.

Яшка не дурак, вёл себя как херувим, крыльев с перьями только не хватало. Невероятно, даже по матушке не выражался, хоть без этого речь ему тяжело давалась. Хвалил Ленина, Троцкого, любимую партию большевиков, чекистов и Советскую власть.

— Я ведь за неё, родную, за Советскую власть всю каторгу прошёл, страдал за народ. Боролся с этими, как их, с узурпаторами. Большевик я с пятнадцати годов, сам товарищ Троцкий в партию принимал, руку мне жал. Книгу свою подарил — не помню как называется, — надписал: дескать, верному товарищу по борьбе Якову Кошелькову… Выпили с ним по такому случаю.

Солдаты слушали, раззявив рты. Булавин недоверчиво спросил:

— С самим Львом Давидовичем? В пятнадцать лет?

— С ним, сердечным! И товарищ Ленин подошёл, видать тоже выпить захотел. Мы ему нацедили. Ильич выдул полстакана, крякнул и огурцом закусил. Простой он человек, Ильич. У него о народе сердце болит. Мы пили за мировую революцию и Третий Интернационал.

Подкованный в политике Булавин удивился:

— Так его, Третьего, тогда ещё не было! Назначен съезд на нынешний март девятнадцатого года.

— А товарищ Ленин далеко вперёд глядит, предвидит. У него на левой груди наколка — портрет Карла Маркса, а справа Надя Крупская. На спине наколка: «Не забуду Энгельса до гроба!» Он мне показал, после того как выпил. А что я в партии с пятнадцати годов… Как сказать? Жизнь меня рано в оборот взяла, сиротой бездомным до всего доходил. Я в шесть лет курить начал, а в десять выпивать. С горя! Очень царские сатрапы меня удручали. Да-с! И батьку моего отправили на каторгу в Сибирь как сподвижника Дзержинского. Они вместе сражались против деспотии. Погиб отец в Питере, когда Смольный брал. Его Керенский застрелил. Стрельнул батьке прямо в глаз. Я обиды терпел от фабрикантов и мирового капитала. И вот теперь, безвинного, на пролетарский суд влекут… Руки мои затекли, горьких слёз утереть нечем.

Булавин расчувствовался, приказал солдатам:

— Руки развяжите, он жертва царского режима… Отец, значит, сподвижник…

— А нам, Яков Иванович, говорили, что вы грабитель! — робко сказал один из солдат.

Яшка решительно взмахнул отёкшей рукой:

— Так это буржуазия клевещет! Да, порой отберу что-нибудь у кровососов и тут же бедным людям раздам. Всё до копейки, себе и полушки не оставлю, так-то, братцы мои!

Поезд остановился в Александрове. Издали раздался знакомый зычный голос:

— Самый свежий, из чистой муки! Кому хлеба? Ещё почти горячий! Вам, господа военные, хлебца надоть? — Васька Заяц держал на груди лоток. Вокруг распространялся вкусный запах.

Яшка подумал: «Ну, молодец! Как успел?» Состроил жалостливую морду:

— Позвольте, господа-товарищи, хлебушка купить, и на вашу долю, служивые, буханочку возьму! Вы, поди, совсем не емши…

Разрешили. С интересом смотрели: откуда у арестанта деньги? При шмоне всё до копейки, кажется, забрали.

Яшка снял шапку, поковырялся в козырьке и вытянул из-под ватной подкладки золотую пятирублевку с профилем Николая Второго. Солдаты смотрели с восхищением: «Вот ловкач!»

Яшка протянул монету Зайцу, получил сдачу и две буханки. Одну конвоирам отдал, а которую потяжелее себе оставил, но есть не торопился:

— В тюрьме пригодится, пока ещё там накормят — жди-пожди!

— И то! Кушай, сердечный, — солдаты от своей буханки несчастному оковалок отломили, тот и умял хлебушек.

Был февраль. Огромная людная Москва встретила гостей блеском солнечной оттепели, тающих сосулек, свисающих с крыш, звоном трамваев, гомоном привокзальной толпы с мешками и сундуками.

Булавин подошёл к ближайшим саням.

— Свободен?

Старик-возчик, высохший как мумия, с тёмным лицом древнего подвижника, спросил:

— Куда, барин, прикажете?

— На Лубянку, в ВЧК!

Старик чуть не заплакал:

— Чека? Это опять бесплатно? Эх, салабоны беспросветные!

— На том свете в рай попадёшь! Вези! — и все четверо разместились в санях. Впереди, на облучке рядом со стариком — Булавин, по краям солдаты, в серёдке Яшка, буханку к груди прижимает.

Лошадка была небольшая, но прыткая, весело потянула с площади, мимо заправки автомобилей, под железнодорожный мост на Каланчёвку. Затем по Домниковке прямиком на Мясницкую, занесённую снегами, сиявшую многочисленными зеркальными вывесками и богатыми витринами.

У Яшки в радостном предчувствии заколотилось сердце: он заметил сани, запряжённые ретивым конем. На облучке с вожжами — верный друг Серёга Барин. Серёга всё время держался сзади и не обгонял — ждал удобный случай.

До Лубянки было уже рукой подать — саженей двести, слева — Кривоколенный переулок. Яшка достал из-за пазухи буханку, выдернул спрятанный туда заряженный браунинг, в упор выстрелил в конвоира, а чекисту Булавину целился в голову, но тот дёрнулся, и пуля попала в плечо, другим выстрелом вырвал кусок уха.

Серёга успел поравняться с арестантской повозкой, пустил пулю в затылок другому конвоиру.

Яшка в момент перескочил в сани Серёги. Тот с гиканьем, разламывая надвое толпу, хлеща вожжами сытого коня, понёсся по Кривоколенному переулку, свернул направо в Армянский и на бешеной скорости, едва не перевернув сани, полетел к Покровке.

Там следы разбойников затерялись.

Ну а теперь краткие отрывки из секретного отчёта НКВД.

Ленин чувствовал себя оскорблённым. Вспоминая историю в Сокольниках, он испытывал стыд за себя, за свою недальновидность и очевидную трусость. Поэтому бушевал, срывал гнев на подчинённых. Он отчитывал Дзержинского, Петерса, Ксенофонтова, Евсеева, Розенталя и других руководителей ВЧК:

— Долго ловили Кошелькова. Поймали, наконец! И что дальше, спрашиваю? Чуть не под стенами ВЧК он перестрелял всю охрану и смылся! Где этот негодяй добыл оружие? Чего стоят наши органы? Жалкую кучку бандитов не может раздавить армия чекистов и милиционеров! Это вопрос принципиальный!

Ленин осушил стакан нарзана и снова нервно замолотил пальцами по столу:

— Если у себя под носом мы проявляем преступную слабость и неразворотливость, так, скажите, как справимся с врагами внешними, с хорошо организованной белой сволочью?

Дзержинский, нервно покусывавший ногти, начал оправдываться, явно завышая количество бандитов:

— Нет, Владимир Ильич, бандитов вовсе не «жалкая кучка». Судя по имеющимся сведениям, только в банде Кошелькова более ста разбойников, готовых убивать и грабить. В банде Сабана почти триста головорезов. Но кроме Москвы, есть Петроград, там положение дел ещё тревожней. Есть ещё громадная страна. И везде убийцы, везде грабители. Причина наших промахов в том, что приходится одновременно решать много важнейших задач. Но возможности наши пока весьма ограничены…

— И что из этого следует? — ярился Ленин. — Ручки подымем: «Сдаёмся на милость победителей?»

В воздухе повисла тяжёлая тишина.

Петерс уловил паузу, пожевал губами, согласно закивал головой:

— Вы правы, Владимир Ильич! Надо увеличить натиск. Так сказать, штурм унд дранг! Но в Московском ЧК всего сорок сотрудников, включая уборщиц и курьеров. И всё время несём невосполняемые потери.

Ленин задохнулся от гнева:

— Что я слышу? — Скривил рот: — «Невосполняемые»? У нас миллионы сочувствующих. Кто вам мешает восполнять потери? Приказываю: в самое короткое время необходимо усилить ряды ЧК! — Отдышался и вновь перешёл на нервный крик: — Идёт война не на жизнь — на смерть! Если мы не уничтожим врагов, враги уничтожат нас. Вербуйте, ежедневно вербуйте на внутренний фронт самых решительных, твёрдых, жестоких бойцов. Да не задрожит рука карающего пролетария! Убивать без всякой пощады саботажников, бандитов, вшивых интеллигентов! А вот сотрудникам ЧК создавайте хорошие бытовые условия, высокое жалование, награждайте отличившихся… С этой целью используйте добро, конфискованное у буржуев и их прихлебаев.

— Именно так! — подхватил Петерс. — Владимир Ильич, вы правы! Есть предложение: создать «ББ» — группу по борьбе с бандитизмом, конкретно — пока в Москве. Феликс Эдмундович нас поддерживает…

Ленин глубоко задумался, потом вскинул рыжую аккуратно подстриженную бородку:

— Правильная мысль, товарищи! Именно «ББ»! И название хорошее, выразительное. Кого рекомендуете в руководители?

— Товарища Мартынова Фёдора Яковлевича, — сказал Петерс. — Бывший рабочий славной своей историей «Трёхгорной мануфактуры», проверенный товарищ, недавно приняли в партию. Сейчас — разведчик боевого отряда ВЧК. Неустрашимый, матёрый сыщик! Готов рисковать жизнью ради Советской власти и лично ради вас, Владимир Ильич. Рекомендую!

— Пост важный! Обязан лично познакомиться с вашим товарищем.

— Владимир Ильич, должен предупредить: товарищ Мартынов, ну, как сказать, академий не кончал…

— И это очень хорошо, товарищи! В этих сраных академиях готовили контрреволюционеров! Что нынче главное? Преданность идеям революции! Всё остальное — тьфу! — Сплюнул и растёр лакированным штиблетом.

Мартынов уже три недели сидел в большом кабинете на Лубянке. Чертыхаясь, пытался разобраться в бумагах с грифом «Совершенно секретно». Образование и впрямь у него было не шибко высоким, самоучкой лишь выучился читать и писать.

Как и все хорошие практики, люто ненавидел бумажные дела. Однако секретные материалы не имел права поручить никому из своих сотрудников, ибо на конвертах теперь писали: «Секретно. Лично тов. Мартынову Ф.Я.»

Задребезжал телефон. В трубке он услышал таинственный полушёпот:

— Фёдор Яковлевич, это вы? Таракан вам звонит. Докладаю: Конёк, Лягушка и Чёрный в трактире армяшки гуляют.

— Кто такие?

— Это пацаны Яшки Кошелька.

— Адрес?

— А, как его? Ну, Большая Пресня, дом четырнадцать, в подвале. Трактир Гришки Асматьянца. Только что пришли, ещё небось посидят.

— Приметы?

— В дальнем углу сидят, справа. У Лягушки фингал под глазом и голова тряпкой замотана — вчера в драке получил. Меж своих поцапались. Херувим его уделал, а Херувиму голову Цыган проломил. Фёдор Яковлевич, у меня на служебные расходы деньги кончились. Когда получить можно?

Таракан был завербован недавно, Мартынов ему не шибко доверял. Три судимости, свой человек в воровской среде. Чекисты приедут брать бандитов, а там засада ждёт, жертвы будут большие. Так уже случалось, и не раз.

Крепко чекист задумался. Надо сказать, Мартынов действительно отличался исключительной храбростью. И вдруг пришла шальная мысль: «Если рисковать, так одному!»

Мартынов обычно ходил в сапогах со скрипом, фуражке со сломанным козырьком и обтёрханном пальтишке, чтоб не выделяться. Его не раз патрули задерживали: по одежде ничем от бандита не отличался. На недоумённые вопросы сослуживцев отвечал:

— Так безопасней, чем в форменной одежде светиться! Да и удобней… У меня не только соседи, даже домашние не знают, где я служу. Сказал: «разнорабочим в Гинекологическом институте на Большой Царицынской». Пусть проверяют! Ге-ге!

И вот теперь важнейшее сообщение. Счастливый шанс упускать было нельзя! Мартынову было двадцать шесть лет. Он был из тех, кто свято верил в идеалы партии и служил им беззаветно.

В декабре 1937 года его приговорят как врага народа к десяти годам концлагеря. Через пять лет он помрёт за колючей проволокой, ужаснувшись тому, во что превратились бредовые идеалы «светлого будущего».

А пока что у этого бесстрашного человека созрел боевой план. Он в соседнем кабинете сам себе оформил справку об освобождении, из сейфа вынул три казённых николаевских золотых червонца, поймал на Кузнецком Мосту извозчика и понёсся на Большую Пресню.

Трактир Асматьянца встретил гостя громкими разговорами гостей, стуком приборов, прокуренным кислым воздухом, лакеями в белых передниках, летавшими с подносами. В дальнем углу закусывала троица, у одного из них голова была замотана грязной тряпкой.

Мартынов, слегка пошатываясь, изображая пьяного, направился к троице, притворно низко поклонился:

— Господа хорошие, рюмашку позвольте для меня налить. Ик!

— С какой радости? — удивился Чёрный.

— Из Бутырки нынче выпустили. Я уж думал — прислонят жидовские сволочи к стенке, а они мне под задницу ногой: «Пошёл вон и не попадайся!» И на выходе даже не шмонали!

— За что тебя повязали? — Конёк подозрительно прищурил глаз.

— Да ни за что! Шёл по Никольской, сам, конечно, выпивши. Тут два легавых, тормозят: «Документы!» Дал легавым правильную ксиву. Стали мою ксиву ломать, вопросы задают, придираются к приметам, что в паспорте означены. Обозлили меня, обозвал их «мусорами и бездельниками»! Они меня повалили, ногами по ребрам побуцкали, деньги все выгребли и хотели отпустить. А тут как на грех «чёрный ворон» мимо фыркает. Они его тормознули и меня в него запаковали! Две недели держали, на допросы ни разу не выводили, а сегодня — праздник: «Пошёл вон!» И опять ногой, значит! Ну, нальёте, что ль?

Чёрный откинулся на спинку стула, поковырялся в зубах:

— А покажи-ка, друг сердечный, справку об освобождении! Или, скажешь, тебе её не дали?

— А как же без справки? — Мартынов изобразил удивление. — Нацарапали и печать приложили. На, смотри! — сунул бумагу Коньку.

Конёк прочитал вслух, вернул справку Мартынову и затем налил полстакана водки. Протянул гостю:

— Пей! Да падай на хвост, присаживайся, страдалец — в жопе палец, подвиньтесь, мужики.

Замечу, в воровской среде тогда и теперь не говорят «садись» — это считается неприличным: «Могут накаркать!» По бандитскому этикету следует сказать «присаживайся».

Мартынов с явным наслаждением выпил, закусил солёным огурцом и сказал:

— Нужен мне Лягушка! Знаете такого? Где найти?

Бандюганы переглянулись. Лягушка с любопытством воззрился на говорившего:

— А зачем он тебе?

— Ему Лошадь должок прислал. Сказал, что здесь у армяшки Лягушка бывает.

Лошадь — кличка Иванова, который был недавно арестован во время перестрелки с легавыми. Лошадь в камере рассказывал, что у него изъяли пять николаевских червонцев, которые он нёс Лягушке, чтоб вернуть должок. Один из арестованных за пачку папирос доложил об этом следователю. Мартынов допрашивал Иванова, и тот не отрицал, что хотел вернуть долг.

— Ну, я Лягушка!

— Чем докажешь?

Бандит задрал рукав. Там синела старая воровская наколка — лягушка в короне.

— Чего принёс?

— Держи! — Мартынов положил на стол три николаевских золотых червонца. — Сказал, что ещё два червонца позже отдаст. Если чекисты не прислонят к стене.

— Молодец! Аккуратная ты личность! — загалдели бандиты. — Не пропить ли это рыжьё?

Мартынов тоже сделал взнос:

— Эй, халдей! Волоки рисовую водку. Две бутылки китайской, да шустрей!

Бандюганы одобрили:

— Ты хоть и фраер, а молодец! Освобождение обмыть надо. Дёшево отделался. Эти гады любят стрелять безвинных!

Выпили, закусили шашлыками. Бандюганы расспрашивали о Бутырке:

— Бухало достать можно? Есть ли дурь? Как шамовка? Торчат ли воры в законе или их сразу мочат?

Мартынов владел обстановкой и разговор поддерживал складно:

— Набили кичу всякой шоблой, бакланы недорезанные. Раньше были воры в законе, а теперь красножопые опустили их в загоне. Слово вякнул, тут же мусора оформят гуляш по почкам и отбивные по рёбрам. Зато шамовка в норме. При желании дурь можно заварганить. С бухалом легко. Хрусты есть, попка-надзиратель сбегает.

Посетовали: при новой власти в крытке бьют хлеще, чем при проклятом царизме. Так сказать, со всего пролетарского размаха. Наловчились бить в дых: сердце останавливается, а зенки на лоб лезут.

Мартынов поморщился:

— Будет душу травить! Что ж, теперь усраться и не жить?

Чекист вполне вошёл в доверие. Лягушка протяжно зевнул:

— Айда, братва, в баньку! Попаримся, поспим, а то голова трещит. Потом к марухам двинем. В Сандуны, может?

Конёк удивился:

— Ты, Лягушка, с ума сбрендил? Там нас каждая сволочь знает.

Чёрный предложил:

— В Проточный! На отшибе, там тихо. Пар хороший. В кабинке отдохнем.

На этом и сошлись.

Мартынов весело произнёс:

— Маруха ждёт меня, буфера — во! — и вдруг лихо запел:

Мартынов размышлял: «Взять голыми в бане — ох, как удачно! Особенно если уйдут все трое париться, одежду обшмонать, забрать оружие. Но это вряд ли. Оставят одного охранять, сейчас воришки в банях крепко работают. Но одного схватим. А остальные? Куда они голые сунутся? На улицу не побегут… А если в раздевальном зале найдутся их дружки? Ведь отбивать начнут, не дадут арестовать! Как быть? — Махнул рукой: — Положусь на волю божью, в случае чего перестреляю их. — И ухмыльнулся: — Или они меня!»

Выскочил из трактира, побежал в соседнее отделение милиции. Сразу к начальнику, сунул под нос удостоверение.

— Дай с десяток ребят, троих опасных бандитов задержать!

Начальнику отделения ой как не хочется давать не только десять, но даже одного. Он переложил бумаги на столе, поёрзал на стуле, подкрутил длинные усы и отрывисто сказал:

— Где ж, товарищ, я тебе армию такую найду?

— А сколько найдёшь?

— Возьми в дежурке Мишку Шура. Он здоровый, как медведь, отчаянный — жуть! Извиняй, больше помочь некем!

— Спасибо, товарищ! — Мартынов указательный палец направил в лицо милиционера, выдавливая каждое слово, медленно произнёс: — «Замечательно» ты борешься с контрреволюцией, ничего не скажешь! Тогда сам пошёл со мной, ну! Не пойдёшь, я тебя как саботажника в Лефортовский изолятор определю. Прямо сегодня! И под пролетарский неподкупный суд!

— Ты, Мартынов, меня не пужай! Я уже пуганный.

— Дело важнейшее! — У Мартынова от гнева задрожали ноздри. — Сам Владимир Ильич на контроле держит. Ленина уважаешь?

Вздохнул милицейский начальник, уж очень ему не хотелось вязать бандитов, тем более опасных — дело рисковое, подстрелить могут. Делать нечего, с Чека не поспоришь! Начал одеваться, два револьвера за пояс засунул:

— Где брать будем? В моечной? В раздевалке?

— Хрен их знает, где окажутся!

— В моечной хорошо бы, у голых оружия не будет, да и не убегут далеко, — мечтательно произнес милиционер. — Но как голых распознать?

— Кто к окнам бросится, в того стреляй! — усмехнулся Мартынов.

Бросились по названному адресу. Бандитов на месте не оказалось. Два дня пятнадцать доблестных чекистов сидели в засаде.

Ленин в Кремле бушевал. Требовал: «Пора, давно пора Яшку к стенке поставить!»

Люди не любят свидетелей их позора. Вожди особенно.

И вот, казалось, явилось чекистское счастье — в начищенных до блеска прохарях со скрипом, в красной рубашоночке с кожаным пояском, в новой фуражке с лакированным козырьком по переулку шёл красавец — Леха Кириллов по кликухе Сапожник.

Чекисты не дураки, но не смекнули, что это всего лишь приманка. Когда Сапожника схватили, чтоб транспортировать на Лубянку для допроса с пристрастием, раздался гром выстрелов. Доблестный жиган Сапожник бежал, а брусчатку окропила молодая кровь чекистов.

Взбешённый Ленин, не избегая простонародных выражений, грассируя сильней обычного, отчитывал Феликса. Феликс, напоминая произношением о своём польском происхождении, жёстко выговаривал Петерсу. Петерс с отчаянным латышским акцентом орал на рядовых, ни в чём не виноватых бойцов.

Зато в народе с упоением рассказывали легенды о неуловимом бандите-красавце Яшке Кошельке, о его щедрости, о том, что он помогает сиротам, грабит только богачей. По сравнению с этими легендами меркли подвиги заграничного Робин Гуда. Это был тот случай, когда простые люди сочувствовали разбойнику.

А что Яшка? Он устал от бандитской жизни, устал прятаться, устал вздрагивать при каждом стуке в дверь. Читатель удивится, но Яшка вёл дневник (хранится в архиве ФСБ). Красивым почерком, весьма грамотно Яшка писал: «Неужели всё кончено? О, кажется, я не в состоянии выдержать… Боже, как я себя плохо чувствую — и физически, и нравственно! За мной охотятся, как за зверем: никого не щадят. Что же они хотят от меня, ведь я дал жизнь Ленину». И далее: «Как жаль, что я не убил Ленина».

Под последней фразой подписались бы многие русские люди.

Тем временем судьба вынесла свой приговор.

В июне 1919 года ЧК завел дело № 1851 по обвинению сотрудников управления здравоохранения в различных преступлениях: торговле кокаином, подделке документов и пр. Задержали одиннадцать человек. Среди них, арестованная для количества, последняя и страстная любовь Яшки — Ольга Фёдорова.

Ольга с некоторых пор стала изысканно одеваться, украшала себя драгоценностями и питалась из Елисеевского магазина, в котором были самые изысканные продукты, но по большим ценам.

Посидев в душной, набитой несчастными женщинами камере, побывав на жёстких унизительных допросах, Ольга решила: «Яшка — лучший из людей, каких я встречала, я его крепко люблю. Но он всё равно не жилец. Не сегодня так завтра его пристрелят, а я могу спасти свою молодую несчастную жизнь! Господи, прости меня, прости мой грех! Я молода, я хочу жить».

И Ольга сдала Яшку:

— С потрохами!

Ольга сказала ошарашенному следователю:

— Я знаю, как поймать Яшку Кошелькова.

— То есть? — у следователя от удивления едва глаза не выскочили из орбит.

— С Кошельковым я познакомилась ранней весной. Случилось знакомство у нас на даче, что недалеко от железнодорожной станции Владычино — в девяти верстах от Москвы.

— Кто вас познакомил? — у следователя, писавшего протокол допроса, от радостного волнения аж руки тряслись.

— Мой брат Сергей, студент университета, изучает юриспруденцию. Он понятия не имел, чем Кошельков занимается, — у Яши прекрасные манеры, хорошая речь. Он представился комиссаром Караваевым и даже показал удостоверение ЧК. Он строен, красив и очень обходителен, в обращении мягок. Он блестяще образован, владеет несколькими языками — латынью, французским, немецким и татарским. Изучает английский. Мечтает уехать в Америку. Я поняла: ему очень нравлюсь. Яша завоевал мою симпатию. Ночевали мы вместе. Он объяснился в чувствах и честно сказал: «Я тот Яшка Кошельков, который отнял у Ленина авто и которого разыскивает ЧК!»

— Ваше отношение к нему после такого признания изменилось?

— Нет, он сумел меня очаровать. Был ласков и щедр. Мы продолжали встречаться… Он надеялся вместе со мной уехать в Америку. Уверена, Яшенька сейчас очень обо мне тоскует. Если вы меня освободите, то он тут же прибежит ко мне.

Ольгу отправили в камеру, а следователь немедля доложил руководству о потрясающем предложении Ольги Фёдоровой.

Фёдор Мартынов, чей кабинет был в главном здании во втором подъезде, не поверил своим ушам: «Невероятная удача!» Он поднялся на пятый этаж — там внутренняя тюрьма. Вызвал на допрос Ольгу.

Когда её ввели, на столике в дальнем углу, предназначенном для подследственных, стояли бисквиты, ликёр, колбаса, белый хлеб, горячий крепкий чай. Сладким голосом Мартынов завёл песню:

— Ольга Григорьевна, меня зовут Фёдор Яковлевич. Ваше предложение заманчиво. Напишите его… Мы учтём вашу заслугу перед страной Советов. Мы умеем быть благодарными. Помогите нам обезвредить Кошелькова, мы гарантируем вам свободу, жилую площадь в Москве и хорошо оплачиваемую работу.

— Фёдор Яковлевич, я помогу вам. Жилплощадь — хорошо, а пока хотя бы поместите меня в отдельную камеру.

В моей женщины курят, ругаются нецензурно — мне это неприятно. И хорошо было бы, если бы принесли книги, философские произведения Льва Николаевича Толстого. Это чтение меня успокаивает.

— Непременно! И вам будет обеспечен усиленный паёк, из ресторана «Иртыш» будут носить.

«Иртыш» располагался на том месте, где теперь Центральный детский мир.

Сразу после допроса Ольгу отвели в отдельную камеру, надзиратели сами перенесли её вещи. На ужин ей дали бифштекс под яйцом, жульен из птицы, стакан красного вина. Уже незадолго до отбоя (в 22 часа) корпусной (старший надзиратель) открыл в металлических дверях окошко (на уровне пупка) и протянул конволют (сборник, составленный из ранее самостоятельно изданных произведений печати, переплетённых в один том). — 14, 15 и 16 тома полного собрания сочинений Толстого: «Исповедь», «В чём моя вера», «Учение Христа…» и другие религиозные сочинения, изданные в 1913 году в типографии Сытина. По иронии судьбы именно Сытина не так давно обчистили бандиты.

По приказу Мартынова книгу разыскали у старообрядца Ивана Фадеева в книжной лавке, что на Лубянской горе. Чекисты уже успели украсить страницы штампами «Внутренняя тюрьма ГУ ГБ». И строгое предупреждение: «Воспрещается делать на книгах надписи, отчёркивания ногтём, пометки и вырывать листы, за что виновный будет лишаться чтения вплоть до наказания».

(Неисповедимы пути Господни: этот экземпляр спустя десятилетия попал в мою библиотеку. Книга хранит следы не до конца вытравленных хлоркой тюремных штампов.)

На завтрак подали какао, эклеры, омлет с сарделькой.

Потом повели на прогулку. По стёртым тысячами ног ступенькам она поднялась на крышу. Там на огороженном высокими стенами прямоугольнике Ольга целый час глядела на голубое небо и завидовала птицам, высоко летавшим над головой.

Ольга была растрогана вниманием Мартынова, по неопытности поверила его речам. Она попросила бумагу и карандаш, написала:

«Особому Отделу московской ЧК. Заявление. Я предлагаю свои услуги в поиске Кошелькова. Где он скрывается, не знаю, но уверена, что если буду на свободе, он ко мне придёт, поскольку очень в меня влюблён».

Прошло два дня. Ответа не последовало. Её помощь не была больше нужна. «Усиленный паёк» перестали носить и снова перевели в общую камеру, в которой стояла зловонная параша — большой бак, куда опорожнялись несчастные женщины. Бак выносили сами заключённые два раза в сутки — после утреннего подъёма и перед отбоем. В камерах был лишь водопроводный кран с маленькой раковиной и кусочек хозяйственного мыла.

Легче стало, когда перевели в Лефортовскую тюрьму: там кроме водопроводного крана в камере был унитаз. И неплохая библиотека.

Дело в том, что весёлого и щедрого бандита Яшки Кошелькова уже не было в живых. Чекистам в руки попались несколько налётчиков из банды Кошелькова. Их долго не держали, быстро ставили к стенке. Один хотел «купить» жизнь. Он назвал адрес, где затаился Яшка: Старый Божедомский переулок, 8.

Мартынов, руководивший засадой, так описал финальную сцену:

«Мы Яшку увидели, он появился. Он шёл с одним из своих сообщников (Емельяновым. — В.Л.)… Не было места для раздумий. Не нужно было стараться взять его живым. Лишь бы как-нибудь взять! Мы выскочили и стали стрелять. Первым же выстрелом попали в голову Яшкину сообщнику. Он завернулся по оси от силы удара, его бросило к воротам, и сразу вышел из боя. А Яшка применил свою любимую систему: стрелял сразу из двух револьверов. Но выстрелом из карабина был смертельно ранен. Яшка, обливаясь кровью, стрелял ещё сидя, затем завалился навзничь… Но уже лёжа, полуослепший от крови, заливавшей лицо, механически продолжал жать на гашетки, посыпая пули в небесную синь».

Яшка Кошельков, напичканный пулями, умер в Лефортовском тюремном лазарете. Удивительно, но он жил ещё восемнадцать часов! В бреду, коснеющими губами он повторял единственное слово — «Ольга». На лице застыла странная печальная улыбка. В последние мгновения он думал о той, которая навсегда покорила его сердце. И которую никогда не увидит…

Мне довелось видеть тюремное фото Ольги: чистое красивое лицо, сочные крупные губы, светлые глаза и толстая русая коса. В такую влюбиться немудрено.

Мой добрый знакомый, один из латышских стрелков Артур Карлович Спрогис долгие годы одиноко жил в Большом Гнездниковском переулке на втором этаже дома 10, в квартире 231. Он радовался моему приходу. Мы пили вино. Спрогис рассказывал потрясающие истории.

Когда ему было шестнадцать лет, он охранял кабинет Ленина в Кремле. Именно тогда случилась история, о которой в школьных учебниках в давние времена печатали умильный рассказ: Ленин угостил юного красноармейца, стоявшего на посту, бутербродом с вареньем.

Так вот, молодой Спрогис находился в добрых отношениях со своим земляком Яковом Петерсом. Тот рассказал, что когда Дзержинский узнал о гибели Яшки, он с непонятной грустью вдруг произнёс:

— Вот это натура! Жаль, что Яшка пошёл по кривой дорожке. Каким был бы замечательным чекистом — умный, бесстрашный!

Зато Ленин, узнав о ликвидации Яшки, был счастлив:

— И мой браунинг обнаружили? Очень, очень хорошо, товарищи! Собаке, так сказать, смерть собачья! Труп сжечь и спустить в канализацию!

Я спросил:

— Артур Карлович! Что стало с Ольгой?

— А что Ольга? Из всех благ, что ей были обещаны, выполнили единственное, но важное: из военного суда её дело перевели в гражданский суд. Видимо, руководство замолвило словечко, потому что Ольга вскоре оказалась на свободе. Вышла замуж за какого-то нэпмана, приняла двойную фамилию. Жила безбедно. Думаю, Яшка своевременно о ней позаботился. На комоде она держала в рамке фото Яшки, которое он подарил ей в краткое время их страстной любви. Потом Ольга исчезла с горизонта. Кажется, осуществила Яшкину мечту — перебралась в США вместе с мужем.

Я заглянул в справочник «Вся Москва. 1923 год». В первой части на странице 441 я нашел фамилию: «Фёдорова-Петручик Ольга Григорьевна. Спиридоньевская ул. 12, кв. 3». Может, это наша героиня? В справочниках, вышедших позже, эта фамилия уже не встречается.

Вот такая трогательная история. История о ненависти вождя и о любви разбойника.

В Советском Союзе с патологическим рвением вешали мемориальные доски на стены зданий, в которых когда-либо побывал Ленин.

Я отправился по адресу Сокольническая площадь, 7. Именно здесь находился Совет, где укрылся вождь 6 января 1919 года и сохранил свою драгоценную жизнь. Небольшое здание в отличном состоянии. Даже дубовые филёнчатые двери уцелели. Теперь здесь Дом молодежи.

Увы, о спасительном пребывании Ленина никаких мемориальных напоминаний нет. А ведь это событие вполне историческое!

Зато висит мраморная доска иного содержания: «Владимир Ильич Ленин выступал в этом здании 7 ноября 1920 года с речью, посвящённой третьей годовщине Октябрьской революции, на пленуме Сокольнического райсовета с участием представителей фабрично-заводских комитетов».

В распоряжении Ленина были все крупнейшие площадки Москвы — вплоть до сцены Большого театра, но его потянуло в скромное помещение бывшей лыжной базы, туда, где он был на волосок от смерти и где испытал позор унижения. Почему? Загадка гения!

И ещё: долгие годы сохранялись бронзовые дверные ручки, которых касался Ленин. Теперь их нет. Где бронза? Обычная история: кто-то утащил в утильсырьё? Или хуже того — заменили по неразумению? Мелочь, но как много она объясняет в наших характерах!

На Третьем съезде комсомола Ленин обещал «построить в России коммунизм за десять-пятнадцать лет». Великий мечтатель, плохо знали вы народ, который вели к сияющим вершинам фантастического коммунизма! Там, где воруют дверные ручки, и через двести лет коммунизм не построишь.

Что касается Ивана Александровича Серова, с этим обаятельным человеком ещё встретимся на страницах этой книги.