Последний византийский император из династии Комнинов вошел в историю как фигура исключительная. С одной стороны, еще со времени Никиты Хониата утвердилось мнение, активно распространяемое в новое время (особенно представителями историографии эпохи Просвещения), что Андроник I Комнин был типичным тираном на троне, не разбиравшим средств для достижения собственных целей. Можно сказать, что эта точка зрения в целом господствует в среде современных исследователей, которые просто повторяют старые штампы. Так, говорится о том, что Андроник I просто-напросто проводил политику жестокого террора и социальной демагогии, что привело не только к непрочности его режима, но и к последующему упадку и гибели Империи в 1204 году. Правление Андроника в этом отношении прямо противопоставляется его предшественникам из династии Комнинов, при которых был расцвет Византии, а сам период был назван «комниновским возрождением».

С другой стороны, некоторые византинисты, в том числе отечественные исследователи Ф. И. Успенский и А. А. Васильев, более творчески подошли к изучению правления Андроника I Комнина. Этот период рассматривался ими не как период мракобесия и борьбы императора с византийской аристократией, а как логичное завершение столетия Комнинов. При этом важно иметь в виду, что Андроник I в некоторых отношениях продолжал политику своего двоюродного брата, императора Мануила I, хотя, конечно, выступал с прямо противоположных позиций. Известно, что он провел некоторые реформы, укрепляющие византийскую торговлю и развивающие провинциальные города. В стремлении найти социальную опору своей власти император активно поддерживал крестьянство, решительно выступая против ограбления его со стороны крупных земельных собственников. Следует также иметь в виду, что крестьянство и мелкие ремесленники, безусловно, одобряли такую деятельность Андроника, о чем мы имеем свидетельство из тех же византийских источников. Например, Никита Хониат свидетельствует, что об этом императоре народ даже сложил песни.

Эта неоднозначная оценка политики Андроника I Комнина и его роли в истории Византии должна быть объяснена следующими обстоятельствами. Прежде всего, это сам приход Андроника к власти в Константинополе в результате переворота. Он выступал здесь как своеобразный лидер так называемой национальной партии, против засилья «иностранцев» в столице. Это было связано как с политикой Мануила I, так и особенно с правлением малолетнего Алексея II Комнина, когда при дворе образовалась особая группировка, состоящая из «иностранцев» — итальянцев и франков. С другой стороны, сказались и экономические моменты. Это прежде всего финансовый кризис, разразившийся после Мануила I в результате того, что этот император постоянно выкачивал деньги на военные нужды и на придворную жизнь, разоряя таким образом ремесленников, торговцев и основных производителей — крестьян. Именно поэтому они в целом поддержали мероприятия Андроника в борьбе против «иностранцев» и набирающей силу своей аристократии. В этой же борьбе император вполне логично ориентировался на старую бюрократию, восстанавливая органы центральной власти, весьма расшатавшиеся в период правления его предшественников.

Октавиуш Юревич стоит на тех позициях, что необходимо рассматривать период правления Андроника во всей совокупности. Для этого он изучает и происхождение героя, и его нелегкий путь к трону византийских императоров, сопровождавшийся борьбой и годами скитаний. При этом автор приходит к выводу, что возглавление Андроником «национальной партии» в Византии в 80-х годах XII века, а также активная борьба явились не случайным моментом, а вполне логичным стечением обстоятельств. Важно отметить, что он в своем исследовании использует разнообразные источники этого периода. Это и нарративная литература, то есть сочинения византийских авторов о годах правления Андроника, и документальные материалы — частные и публичные акты и эпистолярное наследие. Использует он и обширную историографию.

Перевод книги важен еще в том отношении, что он раскрывает для отечественного читателя интересную и важную страницу византийской истории: закат династии Комнинов. Этот период вообще малоизвестен и нуждается в дальнейшем исследовании. Книга может рассматриваться как своеобразный промежуточный итог данного исследования.

М. А. Морозов, кандидат исторических наук.

В истории Восточной Римской империи XII столетие выступает на первый план как интереснейший ее период, точнее говоря, как период, который охватывает время правления династии Комнинов со времени вступления на престол Алексея I (01.4.1081) до страшной смерти Андроника I (12.9.1185). Время правления пяти императоров, ведущих свое происхождение от аристократических фракийских родов, в течение многих лет вдохновляло ученых трудившихся в самых разных областях гуманитарного знания[1].

Историк считал этот период временем расцвета Византии как великой державы. Этот подъем последовал вслед за полосой постоянных внутренних волнений и чрезмерного ослабления внутренней политики Империи. Именно в XII веке Византийская империя уверенно вступила на арену международных отношений как держава первостепенного значения, намереваясь в силу своих многовековых традиций, существующих не одно столетие, взять на себя главенствующую роль среди государств Запада и Востока. Вершин своего успеха государственная политика Византийской империи достигла во времена правления Мануила I (1143–1180), однако плоды этих успехов были после него растрачены из-за династических схваток и бескомпромиссной борьбы политических партий[2].

Экономист, который интересовался общей историей сельского хозяйства, более подробно остановился на соображениях о крайнем пренебрежении тогдашним земельным вопросом, который попытался разрешить только Андроник I.

Ученые исследовали различия в византийском обществе в XII веке[3], а также острую борьбу двух политических партий: латинской, которая видела поддержку в лице императора Мануила I, и византийской, которая опиралась, в частности, на консервативное ортодоксальное духовенство и жителей столицы[4].

Борьба за власть, разгоревшаяся сразу же после смерти Мануила I, в результате революции возвела на трон именно Андроника, самодержца, достойного, безусловно, самого пристального внимания со стороны не только историков, но и психологов.

Необыкновенная фигура последнего Комнина дала беллетристам материал для написания прекрасной vie romancйе, которой могли бы уступить изысканные жизнеописания правителей античной и средневековой Западной Европы[5].

Время правления Комнинов возродило византийскую историческую литературу. Просвещенные императоры, особенно Мануил I, который охотно подражал латинским нравам Запада, понимали, что необходимо создать атмосферу, которая благоприятствовала бы развитию науки и литературы. Время правления Алексея I описала его честолюбивая, получившая классическое образование дочь, Анна Комнина, чья хвалебная «Алексиада» была, в сущности, настоящей Илиадой деяний ее отца. Никифор Вриенний и Иоанн Зонара в значительной мере обогатили повествование Анны, причем в гораздо большей степени, чем это сделали Константин Манасси или Михаил Гайка, не говоря уж о таком неполноценном источнике, как хронография Иоиля. Меньшее везенье в отношении историографии выпало на долю императора Иоанна II Комнина. Два историка рассматривают время его правления лишь поверхностно — как введение к истории василевса Мануила I. Это были Иоанн Киннам и несколько более молодой Никита Хониат. Первый подробно описал время правления Мануила в семи книгах своего труда, который сохранился, к сожалению, лишь в позднейшей эпитоме и обрывается с 1176 года: второй посвятил этому императору семь книг истории, одну книгу — Алексею II и две — Андронику I. Все творческое наследие охватывает период с 1118 по 1206 год. Достовернее, разумеется, Киннам. Старший брат Никиты, Михаил Хониат, митрополит Афинский, был автором ряда риторических трудов, на свидетельства которых мы должны будем иногда ссылаться. Евстафий Фессалоникийский описал завоевание города Фессалоники норманнами, он же написал в числе прочего надгробную речь на смерть Мануила. Важное значение имеют также речи Иоанна Сиропула и Георгия Торника. Разнообразные упоминания, касающиеся Андроника, мы находим у Георгия Сфрандзи, Иоанна Каматира, Кодина и в поэтической всемирной хронике Ефрема. В завершение обзора важнейших византийских источников обязательно следует упомянуть еще два чрезвычайно интересных документа, которые обогащают наши знания об Андронике. Один из них — это так называемый типикон^{1}, или фундаментальный документ монастыря Космосотиры, который был составлен Исааком, отцом Андроника; второй документ составлен в форме единственного в своем роде инскрипционного документа так называемой хроники Кавала, восходящей к концу XII века.

История первых трех императоров династии Комнинов была тщательно и всесторонне проработана. Достаточно указать на двухтомную монографию Шаландона[6] или на еще более подробные работы Капп-Герра[7], Ламма[8], Тафеля[9] и Успенского[10]. Между тем работа Вилькена[11] интересна только в историческом плане. Зато до сих пор нет обстоятельной работы об Андронике I, который правил в течение двух лет до своей кончины, если не считать года регентства при правлении малолетнего Алексея II. Однако это не должно означать, что данной теме придается в византинистике лишь второстепенное значение. Совершенно не так. Как сама фигура Андроника с его энергичным, жизнелюбивым характером, так и объективные результаты его кратковременного правления с давних пор обладали для ученых особой притягательной силой. Ученые охотно занимаются Андроником, потому что вдобавок к вышеназванным византийским источникам сохранилось множество хроник тех времен, которые относятся к концу XII столетия, когда Византийская империя стояла в центре интересов западноевропейских и восточных стран. Первое место занимают здесь известные латинские хроники, собранные в изданиях Monumenta Germaniae Historica, Rerum Italicarum Scriptores (Muratori) и Латинской Патрологии (Migne), которые среди прочего содержат важный для нас исторический труд, вышедший из-под пера Вильгельма Тирского. К сожалению, времена правления Андроника I рассмотрены в них довольно поверхностно. Неоценимые сведения о византийско-русских связях и датировку некоторых событий из жизни Андроника предоставляют нам древнерусские летописи, входящие в монументальную публикацию полного собрания русских летописей и, кроме того, поэтическое «Слово о полку Игореве», а также «История Российская» Татищева, которая в некоторых своих разделах основывается на утерянных сегодня рукописях. Существенное значение для наших исследований имеет наследие древнесербской литературы в виде жизнеописания Симеона Неманя, а также некоторые венгерские документы. Наш обзор этих источников мы закончим упоминанием хроник Михаила Сирийского по истории Грузии и поэтическими произведениями персидского поэта Хакани, которые содержат как непосредственную, так и косвенную информацию по теме наших исследований. Итак, материалы источников весьма разнообразны, и они тем более ценны, что собраны летописцами различных народов. Хоть степень достоверности в приведенных источниках различна, тем не менее они сохраняют свою ценность как «свидетели времен» Андроника.

Отправной точкой для ориентирования в фактах источников и их датировке являются издания источниковедческого характера, вершина которых — это, несомненно, великолепное издание Делгера[12]. Муральт[13] и Цэумель[14] составили византийскую хронологию, в то время как Н. де Баумгартен[15] — русскую. Из-под пера Фейера[16] появился латинский перевод греческих источников. При исследовании отношений Византийской империи с соседними странами, а именно с русскими княжествами, весьма ценную помощь оказывает собрание источников Стриттера[17]. В то же время о греко-итальянских контактах нас хорошо информируют Миклошич и Мюллер[18]. Вопросы торговых отношений между Византийской империей и в то время могущественной Венецианской республикой-на-островах скурпулезно разобраны Тафелем и Томасом[19].

Спустя примерно 50 лет после филолого-исторического комментария Дюканжа[20], который до сегодняшнего дня сохранил определенное значение при интерпретации большей части эпитом Киннама, за Андроника взялся Целлер[21]. В своем, уже во многом устаревшем, историческом повествовании он изобразил Андроника мучеником греческой национальной идеи. Подобным же образом обстоят дела с книгой Вилькена[22]. В поисках описаний любовных приключений Андроника он сделал лишь компиляцию интереснейших эпизодов из «Истории» Никиты Хониата. Еще дальше пошел Диль, который дал читателю очаровательное изображение личности Андроника, помещенное на фоне описания полной приключений жизни этого необыкновенного человека[23]. В это время Граблер составил добротный филологический перевод «Истории» Никиты Хониата вместе с ценным предметным комментарием[24]. Совершенно другую позицию в литературе по рассматриваемой теме занимает книга Дж. Перваноглу[25]. Опираясь на работу Вилькена (впрочем, не без исследования источников), он, несмотря на пристрастно-враждебное отношение к Андронику, написал повесть о его жизни. Начиная с Дюканжа, научные исследования времени правления Андроника предпринимали многие авторы, и среди них Фаллмерайер[26], чьи работы, однако, справедливо не находят признания у Успенского[27]. Достойно сожаления, но исследования в области изучения как самой личности Андроника, так и его деятельности еще далеки от завершения[28]. С тех пор появился ряд обстоятельных работ об этом бурном периоде в истории Византийской империи после смерти Мануила. Радойчич в своей работе о правлении двух последних Комнинов подверг критике все греческие и латинские источники, касающиеся Андроника, сделав много важных наблюдений[29]. До того, как Брейе опубликовал статью об Андронике в форме тезисов[30], русский византолог С. Шестаков издал чрезвычайно изобретательную, хотя и не во всех своих разделах убедительную, работу, с содержанием которой по ходу наших исследований мы еще будем иметь возможность познакомиться[31]. Тематика Радойчича была продолжена находящимся уже в преклонных годах Ф. Успенским[32]. Хотя этот период в исследованиях по интересующей нас теме можно считать успешным, тем не менее А. Васильев еще в 1928–1929 годах писал следующее:

С этого времени в данной области появился ряд специальных трудов об Андронике, таких, например, как статья Сюзюмова[34] или исследование Данструпа[35] о вопросах внутренней политики Андроника I. Византийско-русским отношениям обсуждаемого периода были посвящены три работы. Их авторы: Вернадский[36], Мошин[37], Франчес[38] — главное внимание обращают на время неожиданной остановки Андроника в Галиции. Прежде чем придет очередь привлечь внимание читателя к существу нашей дискуссии, мы закончим данный обзор состояния исследований упоминанием истории последнего василевса из рода Комнинов, которая была критически изложена в известной «Истории Византийской империи»[39] Острогорским, а также упоминанием других важных для нас работ этого ученого[40].

Византийская империя, истощенная во второй половине XI века многолетней внутренней анархией, ожидала прихода могущественного властителя, который был бы в состоянии создать действенную центральную власть и вернуть империи прежнее положение среди государств Европы и Малой Азии[41]. Последнему представителю династии Дук, Никифору III Вотаниату, не удалось ограничить постоянно возрастающее влияние разбитой на две враждующие группировки феодальной аристократии. Не удалось ему и урегулировать вопросы налогов, хотя в результате, вероятно, стало бы возможным навести порядок в Империи и, по меньшей мере, хоть частично успокоить почти полностью обнищавшие народные массы. Положение Византийской империи начало меняться к лучшему с того момента, когда военная аристократия в непримиримой борьбе с гражданской знатью столицы возвела на константинопольский трон Алексея I из династии Комнинов. Династия Комнинов дала не только превосходных полководцев, которые зарекомендовали себя и как искусные дипломаты, но и целую плеяду ученых и писателей[42].

В общем и целом феодализм установился как господствующая система производства в раннем Средневековье (V — ХI века), и XII век, это «столетие Комнинов», пришелся уже на время тотальной феодализации греческого общества. Общественное положение феодалов значительно упрочилось благодаря продолжающемуся развитию крупных земельных владений и утверждению непосредственной зависимости крестьянского сословия от своих господ. С началом правления Алексея изменился институт пронии, приняв характер военно-ленного поместья. Императоры передали аристократам большие земельные наделы как лены и обязали хозяев ленов к военной службе как прониаров. Расселенные на ленных территориях парики^{2} становились с этого момента крепостными феодалов. Эта прониарная ленная система, которая была поспешно введена императором Мануилом I, использовалась для военных целей. Благодаря реформированной пронии вооруженные силы Византийской империи явно усилились, что сделало возможным для первых трех Комнинов ведение затяжных войн. Содержание мощной, постоянно пополняемой армии хоть и содействовало, с одной стороны, большим успехам греческого оружия и усилению престижа Византийской империи на международной арене, однако, с другой стороны, вызывало дальнейшее, поначалу даже не особенно ощутимое, ослабление императорской власти изнутри[43]. Активная внешняя политика Комнинов, наряду с гуманизмом, который развивался среди зажиточных слоев греческого общества, привела к тому, что Византийская империя имела видимость сильной власти, и это придавало ей иллюзорный блеск великой державы. Хотя Империя оправлялась от многолетней хозяйственной анархии, она была, тем не менее, внутренне слаба. Морская торговля оказалась постепенно в руках Венеции; византийские деньги были обесценены. Уже Алексей I чеканил неполноценные монеты, стоимость которых составляла лишь треть номинальной. Он принудил общество брать эти монеты для оплаты как деньги, находящиеся в обращении. Имущество монастырей и церковная утварь были конфискованы на нужды армии. Беспощадность чиновников исполнительной власти, взимавших налоги только в полноценной валюте, вызвала массовое крестьянское движение. Несмотря на суровую финансовую политику, экономическое положение Империи, особенно в европейских провинциях, по сравнению с истекшим периодом несколько стабилизировалось. Заметно больший подъем сельскохозяйственного производства наметился во время правления императора Иоанна II. Византийские города являлись средоточием экономической жизни. Благодаря труду рабов и свободных поденщиков в них развивались ремесла, и города производили на путешественников хорошее впечатление.

Однако главной областью интересов первых трех императоров была внешняя политика. Алексей I поставил перед собой необычайно трудную задачу[44]. Турки-сельджуки прочно осели в Иконии, славянские народы формировались на Балканах во все более могущественные и независимые государства, которые сверх того еще и пользовались постоянной поддержкой Венгрии. Запад готовился к крестовому походу. Главной поддержкой для Византийской империи была Малая Азия[45], и, напротив, величайшая опасность угрожала ей со стороны норманнов. Роберт Гвискард, норманнский князь, пытался взять сильно укрепленный город Драч (Диррахий)[46], чтобы открыть путь к дальнейшим завоеваниям, захвату Фессалоник и даже к будущему покорению Константинополя. В этой обстановке император Алексей I проявил себя искусным дипломатом: он привлек в качестве союзников на Западе венецианцев, чьи интересы находились в одном русле с политическими целями Византийской империи. Кроме того, он начал переговоры с Григорием VII и Генрихом IV. Несмотря на союзные венецианско-византийские вооруженные силы, захватчики дважды одерживали победу под Драчем, и город только случайно избежал несчастной судьбы. Лишь восстание в Южной Италии и смерть Роберта в результате вспыхнувшей в армии эпидемии изменили ситуацию и способствовали полному поражению норманнов на Балканах. Венецианская республика получила в греческом государстве особые привилегии, и не только политические. Венецианские купцы могли отныне вести свободную торговлю, они были освобождены от всех таможенных пошлин и, кроме того, для ведения торговли с Востоком получили в пользование целый район Константинополя, отведенный им вместе с особым местом в гавани под разгрузку. Политика, которая проводилась Алексеем I и его последователями по отношению к Венеции, вызывала у греческого населения столицы все более углублявшуюся ненависть к богатым иноземцам и стала причиной большого латинского погрома; эта ненависть неистово вспыхнула, когда Андроник I со своей пафлагонской армией в мае 1182 года появился под Константинополем. Со стороны Турции никакая опасность Византийской империи в то время не угрожала. Внутренние распри из-за борьбы за власть привели государство сельджуков в состояние полной неразберихи, чем, несомненно, и воспользовался Алексей I, начав укреплять границы на севере, где печенеги держали вооруженные силы греков в постоянном напряжении и нанесли им чувствительное поражение[47]. К этим трудностям присовокуплялась еще и активность турецких пиратов эмира Чахи, который, будучи свергнутым при военной поддержке сельджуков и печенегов, вынашивал мысль о захвате константинопольского трона[48]. Алексей призвал на защиту Половецкую орду. В греческих хрониках половцы названы скифами, которые под предводительством Тугор-хана способствовали чувствительному поражению прежде непобедимых печенегов в битве, разыгравшейся 29 апреля 1091 года. Таким образом, на длительное время радикально была решена проблема северных врагов. Значительно проще избавился Алексей I от Чахи. Он сделал это при содействии султана Никеи, который пригласил Чаху на пир и там коварно его убил. После того как был заключен мир с сербами, возник трудноразрешимый венгерский вопрос, когда властители династии Арпадов начали проводить враждебную по отношению к Византии политику, угрожавшую ее территориальным интересам. Однако довольно скоро Византийская империя увидела для себя гораздо большую опасность. Эту опасность нес ей Первый крестовый поход[49]. Григорий VII, который воспользовался результатами переговоров с Алексеем I, подстрекал правителей латинских государств начать войну против Турции. Таким образом, он начал на Западе кампанию, которая, в сущности, имела своей целью «благоприятное» преодоление раскола Церкви, а вовсе не войну с исламом, потому что ислам совсем не так угрожал интересам Западной Церкви, как отсутствие единства христианского мира, разумеется, под эгидой Рима. Алексей I просил лишь военной поддержки, однако из-за активности Папы Урбана II началась широкая подготовка военной кампании. Она охватила широчайшие массы западного общества; перед ними, наряду с религиозным служением, маячили картины богатств Востока, захватить которые казалось им довольно заманчивым. Когда Алексей I под влиянием турецких интриг снова запросил военной помощи, его обескуражило решение, принятое церковным Собором в Клермоне[50]. Перед лицом турецкой опасности идея освобождения Иерусалима имела для Византии второстепенное значение. Алексей осознал весь ужас положения, в котором очутилась Византийская империя, когда армия крестоносцев приблизилась к Константинополю. Как превосходный дипломат, он добился от предводителей крестового похода обещания, что они признают его сюзереном стран, которые будут покорены ими на востоке и которые в результате станут его вассалами. Завоевание Иерусалима (15.07.1099) положило начало изменению расстановки политических сил в Малой Азии: Готфрид Бульонский вступил на престол вновь созданного Иерусалимского королевства^{3}, которому были подчинены (как государства-вассалы) княжество Антиохия под управлением Боэмунда Тарентского и, в дальнейшем, графства Триполи и Эдесса. Оба правителя, разумеется, не принесли присяги византийскому императору, как они ему обещали. Тем самым Византийская империя приобрела новых врагов. Положение Империи улучшилось лишь несколькими годами позже. Боэмунд заключил союз с Алексеем I и признал себя его вассалом. В последние годы своего правления Алексей вел успешные войны с турками в Малой Азии, захватил новые соседние вражеские территории и способствовал тем самым улучшению положения Империи на международной арене.

Дело своего отца продолжил выдающийся правитель и стратег Иоанн II. Его политика преследовала цель ослабить венецианское влияние в Империи, и, когда была устранена опасность, угрожавшая Византии со стороны норманнов, он расторг договор с венецианцами, которые занимали тогда привилегированное положение в торговле Константинополя. Тем самым приобрели значение два других итальянских города: Пиза и Генуя. Иоанн II одержал победу над печенегами; из пленных были сформированы специальные подразделения, которые вошли в состав византийской армии. Сложнее были отношения императорского двора с королем Венгрии. Хотя Иоанн II взял себе в жены венгерскую принцессу Приску, взаимное недоверие обоих государств друг к другу продолжалось и еще больше обострилось вследствие захвата Венгрией далматинского побережья. В это время произошло сближение между Венгрией и Сербией. Венгерско-сербский союз был обращен против Византии и стал еще теснее после брака венгерского принца с сербской принцессой. Объединенные сербско-венгерские вооруженные силы представляли для Империи серьезную опасность, которая стала угрожать ей с северо-востока. Действия Иоанна II, несмотря на отдельные военные успехи, не имели кардинальных последствий. Тем временем сицилийский князь, Рожер II, объединив под своим владычеством Сицилию и Южную Италию, короновался в Палермо. Иоанн II не мог этого одобрить, так как в результате он должен был бы отказаться от своих территориальных притязаний к Италии, которая при династии Комнинов всегда рассматривалась как область, исторически принадлежавшая Империи. К счастью для Византии, интересы Иоанна II в Италии совпали здесь с политическими амбициями императора Римской империи германской нации. Иоанн II заключил союз с Лотарем II и позднее — с Гогенштауфеном Конрадом III, целью которого было свержение норманнского владычества в Италии. Плоды этой дальновидной политики удалось пожать только его наследнику.

На Востоке византийская армия предприняла военные действия против княжества Антиохия и Киликийской Армении, расширивших за счет Византийской империи свои владения и вступивших в соглашение с латинскими князьями Востока. Киликия пала перед превосходством византийского оружия, Малая Армения была аннексирована Византийской империей, ее князья вместе со своими сыновьями были отправлены в Константинополь. Антиохия признала греческое верховенство. Военная экспедиция на Восток завершилась торжественным триумфом в Константинополе. Замыслы Иоанна II простирались еще дальше. Он думал о расширении территории за счет включения в нее равнин Евфрата и за счет подчинения Иерусалимского королевства в качестве государства-вассала Византийской империи. Империя, расширившая свои границы и внутренне окрепшая благодаря дальновидной политике Иоанна И, которого уже современники считали величайшим императором из рода Комнинов и наделили его прозвищем «Добрый» Καλος[51], двигалась навстречу своему величайшему и последнему расцвету. К несчастью, Иоанн II поранился отравленным наконечником стрелы и умер на чужбине 08.04.1143 года, передав правление своему младшему сыну Мануилу.

С воцарением на троне Мануила I внутренняя политика Византийской империи претерпела весьма заметное изменение. Личная склонность Мануила к западному образу жизни и его невыполнимое стремление восстановить Империю в границах, которые она занимала при Юстиниане I (527–565), привели к пренебрежению государственными интересами на Востоке, а они имели принципиальное значение для сохранения влиятельного положения Византийской империи в Европе. Турция снова стала нападать на византийские границы. Хотя в первом сражении войско Мануила отбросило армию иконийского султана до вражеской столицы, война закончилась полным поражением греков и заключением унизительного для них мира^{4}.

Мануила I постоянно занимали дела Запада. Продолжая политику своего отца по отношению к Италии, он заключил военный союз с Конрадом III. Позднее союз закрепился благодаря браку Мануила I с Бертой фон Зульцбах, дочерью графа Беренгара и свояченицей немецкого императора, которая взошла на византийский трон как императрица Ирина[52]. Этот мощный союз держал честолюбивого Рожера II в постоянном страхе. Благоприятное для Византии развитие политической ситуации было прервано из-за Второго крестового похода (1147–1149) под предводительством Конрада III и Людовика VII[53]. Весть о приближающемся крестовом походе поразила Мануила. Он потерял в Конраде III защитника своих интересов на Западе, а у Рожера оказались развязанными руки, чтобы начать нападение на Византию. Однако Мануил, как единственный коронованный император в христианском мире, понимал, что надо умело использовать эту ситуацию. Он использовал свое влияние таким образом, что войско крестоносцев было направлено непосредственно в Малую Азию, где, мучимое голодом, оно почти полностью пало жертвой турок. Тем временем Рожер захватил Керкиру вместе с другими островами, Фивы, Коринф и угнал множество пленных в Палермо. Конрад III, напротив, при возвращении из крестового похода был вынужден заключить перемирие с Мануилом, который вступил в союз с венецианцами, опять признав в своей империи их торговые привилегии. После молниеносной победы над половцами на придунайских территориях Мануил завоевал Керкиру. Он намеревался начать войну в Италии, чтобы подчинить ее Византии, которой эти территории издавна принадлежали. Рожер II объединился с Людовиком VII и получил поддержку Папы Евгения III, который вел себя враждебно по отношению к германо-византийскому союзу. В Германии он поддержал мятеж Вельфа, благодаря чему сделал невозможным для Конрада поход на Италию. Между тем начала складываться мощная антивизантийская коалиция. Многочисленные легенды о несметных сокровищах Константинополя создавали атмосферу, которая подталкивала Запад к новому походу против ненавистных греков. При взаимном согласии с венграми сербы начали военные действия в византийских приграничных областях. Но довольно скоро ситуация для Мануила приобрела благоприятный оборот. Конрад III и Рожер II умерли. Наследник Конрада, Фридрих I Барбаросса, после некоторых колебаний вернулся к концепции долговременного союза с Византийской империей. Однако Вильгельм I пытался продолжить политику Рожера, которая была направлена против греко-германского и греко-венецианского союзов. Генуя бросала косые взгляды на захватнические планы Мануила по отношению к Италии. Венеция, обеспокоенная расселением норманнов на побережье Адриатики, прервала дружественные отношения с Византией. Поход греков на Апеннинский полуостров закончился их полным поражением. В 1158 году Мануил заключил мир с Вильгельмом I Сицилийским. Условия этого мира для нас не очень ясны. Продолжавшаяся долгое время византийско-германская дружба подошла к концу. Мануилу не удалось заручиться поддержкой Папы, Барбаросса начал войну в Северной Италии. Только после сокрушительного поражения германского императора при Леньяно (1176) Мануил снова стал хозяином положения. Тогда он смог позволить себе конфисковать в пользу Византийской империи огромные венецианские богатства, чем пополнил разоренную постоянными войнами государственную казну. Красноречивым ответом Венецианской республики на эти крутые меры стало наступление венецианского флота. Однако наступление окончилось провалом из-за сильной эпидемии, вспыхнувшей среди корабельных команд. Между тем на политическом горизонте Византии сгущались тучи. Иконийский султан Кылыч-Арслан вступил в сговор с Барбароссой; Торос призвал к мятежу завоеванную Иоанном II Киликию, при этом он объединился с князем Антиохии Рено де Шатильоном, который с успехом атаковал Кипр с моря. Положение радикально изменилось после того, как Торос был захвачен врасплох молниеносным нападением армии Мануила (1158). Войска мятежников были наголову разбиты. Одержанная в Киликии победа произвела столь большое впечатление на восточных правителей, что сам Рено де Шатильон смиренно пал к ногам Мануила, причем это случилось в полном соответствии с изречением: Latinitatis gloriam verteret in opprobrium[54][55]. С этого времени он стал послушным вассалом Империи. Балдуин III направился в военный лагерь Мануила и обещал в случае необходимости предоставить в его распоряжение военные отряды.

Политика Мануила одержала кратковременную победу. Благоприятно развивались и отношения Византии с Кылыч-Арсланом, особенно после его продолжительного визита в Византию, где он был принят с поистине византийской роскошью, подобно тому, как принимали иерусалимского короля Амори I в январе 1171 года. Для дружбы, однако, султану нужны были более веские основания. Очень скоро на византийских границах разгорелся конфликт, к которому, по всей вероятности, приложил руку Барбаросса. Война с турками закончилась полным поражением византийской армии в битве при фригийском Мириокефалоне (11.09.1176). С этого времени турки-сельджуки стали уверенно расселяться в Малой Азии. Авторитет Византийской империи на Западе также был подорван. Западные государства, стремящиеся заинтересовать Византию возможностью создания церковной унии и образования всеобщей империи, прекратили высказывать эту идею: она не имела больше никакого права на существование после 1177 года, когда Барбаросса на конгрессе в Венеции помирился с Папой. Византия оказалась во вражеском окружении не только с востока и запада, но также и с севера, где война, которая велась против Венгрии, ни в коей мере не могла способствовать стабилизации двусторонних отношений. Хотя Мануилу I удалось успешно осуществить дипломатический брак своего сына Алексея с восьмилетней дочерью французского короля Людовика VII Анной-Агнес и постоянно обмениваться послами с английским королем Генрихом II[56], положение Восточной Римской империи к концу семидесятых годов XII века становилось все более тяжелым.

Политика Мануила, основанная на постоянной территориальной экспансии силой оружия, построенная на искусной дипломатии и благоприятных династических браках, претерпевала тем больший неуспех, чем больше она пренебрегала своими внутренними проблемами. Нещадная эксплуатация основного класса Византийской империи, крестьянства, сопровождалась расцветом мощи феодалов. Хозяйственная слабость, недостаток экономических тылов для ведения не-прекращающихся войн, а также центробежные тенденции государств-вассалов — все это делало Империю внутренне нестабильной. Вследствие этого Византия фактически не была готова к тому, чтобы проводить долгосрочную имперскую политику. Сухопутная армия Мануила не могла действовать совместно с мощным военным флотом, так как последним полностью пренебрегали[57]. Никита Хониат отчетливо говорит о недовольстве греков такой близорукой политикой Мануила[58]. Несмотря на кажущиеся и кратковременные успехи, она принесла им даже больше вреда, чем полагал греческий хронист.

Мануил, приверженец западного образа жизни[59], охотно вращался в кругу людей, приехавших из Западной Европы, и назначал их на государственные посты. Это, однако, не должно означать, будто он вообще шел на какие-либо уступки латинянам. Филолатинизм Мануила преувеличивался и православным духовенством в Византии, и летописцами на Западе[60]. Односторонняя поддержка большей частью ненавидимых в Константинополе латинян[61] со временем должна была привести к конфликту в греческом обществе XII века, чьи культура и цивилизация всегда основывались на насаждаемом духовенством фанатичном православии[62]. Действительно, глубоко укоренившаяся верность обычаям предков и чувство национального превосходства приобрели после смерти Мануила еще больший накал, когда скипетр приняла императрица Мария, мужем которой был протосеваст Алексей. Бескомпромиссные династические схватки за императорский пурпур кончились кровавым избиением латинян в Константинополе и возвели на византийский престол Андроника I Комнина[63].

При исследовании полной генеалогии Андроника, а также при датировке целого ряда важнейших событий из его жизни мы встречаем в наших изысканиях значительные трудности. Речь идет о существенных фактах, поскольку они, с одной стороны, касаются основателей династии Трапезундской империи, а с другой — могли бы помочь в точной датировке событий, относящихся ко времени правления Мануила I. Греческие источники излагают вопросы о происхождении Андроника исключительно поверхностно. Никита Хониат описывает в двух книгах историю времени правления Андроника хотя и подробно, но не останавливаясь на его происхождении. Киннам же, который мог наблюдать за действиями Андроника своими собственными глазами, известен нам только лишь по позднейшей эпитоме. Оба хрониста единогласно утверждают, что Андроник приходился императору Мануилу двоюродным братом по отцовской линии. Таким образом, в этом не возникает никаких сомнений. Киннам называет его έξαδελφός[64], что подтверждается и сообщениями Хониата, который сказал о нем как о двоюродном брате Мануила по отцу (δτε προς πατρός τφ Μανουήλ έξαδελφός[65] или ό Κομνηνός)[66]. Он делает по поводу происхождения Андроника по отцовской линии ясные выводы: от одного и того же отца, а именно от деда Мануила, происходят отец Мануила, Иоанн, и отец Андроника, Исаак Севастократор[67]. Исаак был третьим, младшим сыном императора Алексея I, который кроме него имел еще нескольких детей: Иоанна, в будущем императора, далее для нас неизвестного севастократора Андроника, который умер еще при жизни своего отца, а также четырех дочерей: Анну[68], Марию, Евдокию и Феодору.

Севастократор Андроник не сыграл никакой политической роли. Мы могли бы только предположить, что его занимали скорее теологические вопросы, чем государственные. У него не было, по-видимому, политических амбиций, иначе бы византийские историки об этом упомянули, как упомянули они об Исааке, который также не занимал значимого места в хрониках, так как с началом правления Мануила был взят под стражу из политических соображений[69] и после этого всегда оставался под подозрением.

Исаак Комнин родился после 1092 года. Он был не менее интересной фигурой, чем его сын Андроник. В первый раз греческие источники упоминают об Исааке, говоря, что он постоянно высказывал желание, чтобы императорскую корону получил его брат Иоанн, которого Алексей I уже в 1092 году назначил соправителем и своим наследником, впрочем, против воли императрицы. Влиятельная Ирина Дукана желала восшествия на трон своей первородной дочери Анны Комнины и ее супруга. Когда Алексей I лежал на смертном одре, интриги вокруг будущей императорской короны разгорелись с новой силой. Иоанн тайно получил с пальца умирающего отца императорское кольцо[70]. Воспользовавшись помощью преданной ему партии, он смог провозгласить себя императором 16.08.1118 года. Во главе этой партии стоял энергичный Исаак: (ών τά κράτιστα fjv ό αδελφός Ίσαάκιος)[71]. Он развил бурную политическую деятельность среди членов сената и в народе[72]. Благодаря активной помощи Исаака Иоанн, в соответствии с волей отца, стал греческим василевсом как его любимейший сын. Сначала между братьями царило сердечное братское согласие.

Они почти совсем не отличались друг от друга своим положением, сидели на одинаковых креслах и за одним столом. Исаак играл наряду с императором самую большую роль при императорском дворе.

Исааку присвоили имя «рожденного в пурпуре», порфирородного[73], потому что он родился, когда его отец уже был василевсом. Остается только неясным вопрос, какое положение занимал он при своем брате, ставшем императором. Хониат предполагает, что Исааку уже от отца досталось вновь учрежденное звание севастократора[74], которое должно было значить больше, чем титул кесаря. Это упоминание является сомнительным, поскольку мы не знаем причин, которые могли бы побудить императора Алексея I удостоить столь высоким саном своего младшего сына. Кроме того, это сообщение входит в противоречие с содержанием типикона, который около 1118 года василисса Ирина написала для монастыря Божьей Матери Кехаритомены, в котором Исаак был назван лишь кесарем[75]. Показание типикона подтверждается эпитомой Зонары[76]: титул севастократора Алексей I присвоил своему старшему сыну Андронику, тогда как Исаака он называл кесарем[77]. В свете приведенных источников можно отчетливо видеть, что Хониат путает Исаака с Андроником. Алексей присвоил Исааку сан кесаря, так что он только после смерти своего брата Андроника стал севастократором[78], то есть только на пятый год правления Иоанна II. Таким образом Иоанн выразил свою благодарность за ту помощь, которую брат оказал ему при его вступлении на престол. После 1122 года сердечные отношения между обоими братьями претерпели охлаждение. Хониат не приводит по этому поводу никаких разъяснений, он говорит только, что речь идет о пустяках (κατά μικρολυπίαν)[79]. Однако причина была, вероятно, совсем не столь незначительной, если Исаак решил покинуть родину[80]. Год его побега был установлен благодаря стихам Продрома, посвященным императрице Ирине. Поэт выражает ей свои соболезнования по поводу потери двух сыновей: δοιούς γάρ τ απόλεσσας αμ’ υίέας άγριε τελχίν, Άνδρονίκοιο βίην, Ίσαακίου δέ τε ρώμην οΰ μέν επ’ άνατολίης μακρά πείρατα πλαξομένοιο κτλ[81]. Промежуток времени между смертью Андроника в 1122[82] году и кончиной Ирины 19.02.1123 года мы могли бы считать сроком добровольной ссылки Исаака[83]. Суть дела проясняет Михаил Сирийский. Исаак во время отсутствия императора Иоанна II надолго задерживается в столице, где с помощью преданных ему сановников готовит заговор против брата[84], намереваясь получить императорскую власть. Когда Иоанн II попытался схватить заговорщиков, Исаак в сопровождении своего старшего сына бежал к туркам[85]. Эмир Кази принял его с большими почестями, так же вели себя и другие турецкие князья. К удовольствию султана Иконии, Исаак подстрекал мусульман к нападению на Византийскую империю и развернул мощную кампанию против Иоанна II среди мусульманских и латинских правителей Малой Азии, Сирии и Армении. В это же время его приверженцы в Константинополе подготовили второй заговор против императора, который находился на полях сражений с турецкой армией[86]. После 1122 года Михаил Сирийский больше не упоминает об Исааке. Кажется обоснованным предположение, что Исаак развернул деятельность в Палестине, где он посещал Иерусалим и другие города[87]. На собственные средства он соорудил монастырь Иоанна Крестителя на Иордане и проложил акведук от источника святой Елизаветы до монастыря. Об этом информирует нас ямбическая поэма Продрома:

Главная цель пребывания Исаака в Палестине состояла в продолжении интриг против своего брата. Но постоянные военные успехи Иоанна II парализовали суетливую деятельность Исаака[88]. Его прежние приверженцы: возмущенный Гавра, Леон, а также султан Икония Масуд — отказали ему в защите. После появления финансовых трудностей Исаак решил помириться с братом. Находящийся в это время в Сирии Иоанн[89] встретил Исаака и его сына чрезвычайно сердечно, после чего те вернулись в Константинополь. Возвращение Исаака на родину дало Иоанну II больший повод для ликования, чем одержанная военная победа[90]. Встреча братьев состоялась во время первого военного похода Иоанна где-то в конце 1136 года[91].

Исаак отличался большой смелостью, он был высок и строен. Во время возвращения на родину в Топархию его чествовали как члена рода Комнинов, что выглядело как признание его императорской власти, (τό είδος τυραννικότατος)[92]. Но было ли примирение братьев настоящим? Нет. По крайней мере настолько, насколько это касается Исаака. Его устремления и бурный темперамент толкали его на продолжение интриг против императора. В конце концов Исаак был приговорен к ссылке в Ираклию на Понте, где он, закованный в кандалы, «вел позорную жизнь»[93]. Весьма вероятно, что Иоанн II заключил своего брата Исаака под стражу из-за того, что его сын Иоанн направился к туркам, чем навлек на Византию многие военные неприятности. Исаак был освобожден только с началом правления Мануила. Ему как дяде были прощены его действия, за которые он чувствовал себя виноватым по отношению к отцу Мануила[94]. Подобным же образом, впрочем, поступил Мануил и со своим родным братом, тоже Исааком[95], и с другими политическими врагами[96]. Дядя Исаак получил от Мануила звания василеопатора и стратопедарха, однако не отказался от борьбы за престол[97]. Осенью 1143 года во время первого похода Мануила против мусульман в военном лагере распространились слухи о его смерти. Исаак, который усмотрел в этом благоприятный шанс, ринулся в императорский шатер, готовый в любую минуту провозгласить себя императором[98]. Однако взгляд быстро вошедшего в шатер Мануила развеял последние надежды Исаака на императорскую корону. Исаак принадлежал к старшему поколению рода Комнинов. После смерти Иоанна II по действующему в Византии обычному праву, а также на основании государственного права о престолонаследии именно он должен был бы стать императором, однако препятствием к этому была последняя воля Иоанна II. На этом фоне нескончаемые усилия Исаака и, впоследствии, его сына Андроника должны были расцениваться как задача любой ценой завоевать престол. Непостоянство права престолонаследия в Византии было причиной частых беспорядков и противоправного захвата императорской власти[99].

С этого времени византийские летописцы больше не упоминают об Исааке. Он удалился от политической деятельности при дворе своего племянника. Остаток жизни он посвятил литературному творчеству и теологическим размышлениям. Мы узнаем об этом из возвышенного текста (ктиторского типика), который был сочинен им по случаю основания монастыря Богоматери Спасительницы мира, Космосотиры. На основании обнаруженной в конце XIX века в Константинополе рукописи типикона[100] до последнего времени ошибочно отождествляли местечко Вера[101], в котором находился этот монастырь и которое располагалось в Южной Македонии в устье реки Эбро, с современным монастырем Скалиот, монахи которого до сегодняшнего дня считают Комнинов основателями их Божьего дома. На самом деле монастырь Космосотиры, который отличается от Скалиота, продолжал свою деятельность только до XIII века. В середине того же столетия он был преобразован в крепость. Рядом с монастырем Исаак соорудил, среди прочего, водосборник, церковь святого Прокопия и госпиталь на 36 коек, в котором работали восемь прислужников и один врач. Монахи, кроме того, получили право ловить рыбу в реках Самии, Марице и Эбро. Нас особенно интересует тот факт, что Исаак подарил монастырю библиотеку, в которой находились его собственные литературные творения: και έτέραν βιβλίον κατέλιπον, ήν πόνφ μακρφ στιχιδίοις ήρωϊκοίς τε και ίαμβικοίς τε και πολιτικοΐς και έπιστολαΐς διαφοραΐς τε και έκφράσεσι συντέταχα.

Большой заслугой русского ученого Ф. Успенского[102] была идентификация стиля и языка автора вышеупомянутого типикона со многими работами, которые до того были известны под авторством другого севастократора: Исаака[103], брата Алексея I, который, как мы уже говорили, был порфирородным. В типиконе Космосотиры Исаак рассказывает о своей скитальческой жизни и оплакивает свою грешную юность, не упоминая ни единым словом о Мануиле. После 1152 года в источниках уже ничего больше об Исааке не говорится. Он умер и был погребен в склепе монастыря Космосотиры[104], в соответствии со своей последней волей, а не в константинопольском монастыре Хора, как он желал того первоначально. Копия мозаичного портрета Исаака из Кахри-Джами украшала во времена Ф. Успенского (1845–1928) интерьер православной церкви Одигитрии в Еносе[105].

Упоминания Исаака о своей собственной литературной деятельности находят подтверждение в стихах Продрома, который хвалит его ум, разностороннее знание природы, риторические и военные познания[106].

Очень интересна рукопись, сохранившаяся в библиотеке Сераи в Константинополе. Она содержит в сокращенном виде письмо Аристея Филократу в переработке Исаака. При сравнении с оригиналом нас поражает отсутствие его собственных поправок и критических замечаний. Вместо этого в целях популяризации письмо было подвергнуто тщательной языковой обработке[107]. Другие рукописи, как уже доказал Ф. Успенский на основании языково-стилистического анализа, равным образом являются трудами Исаака[108].

Впрочем, в типиконе Исаак сам перечисляет все области своих литературных творений: поэтические труды в ямбах и гексаметрах, «политические» стихи, исторические сочинения, а также экфразы — «изложения» — столь любимый византийцами жанр[109], который содержит описания стран, произведений искусства и т. п. Из ряда стихотворений Продрома вытекает, что Исаак отличался прекрасным литературным вкусом и во время своего пребывания при императорском дворе охотно играл роль мецената нищих писателей. Обстоятельное исследование литературного наследия Исаака еще ждет своего издателя.

Хониат при описании бегства Исаака из Константинополя[110] упоминает, что отца сопровождал его старший сын Иоанн. Полезно будет уделить теперь некоторое внимание этому Иоанну, но не только потому, что он был старшим братом нашего Андроника. Безрассудный, дерзкий и вспыльчивый[111], Иоанн унаследовал от своего отца энергию и непомерно развитое честолюбие, которое постоянно ссорило его с императором. Решающее событие произошло на реке Лик, во время битв с турками под Неокесарией. Перед одним из многочисленных сражений император Иоанн II увидел могучего итальянского рыцаря, оставшегося без коня. Он приказал своему племяннику сойти со своего арабского скакуна и уступить его воину. Иоанн не послушался императора. Он дал ему какой-то резкий ответ и крикнул латинянину, что тот может взять его коня, если победит его в поединке. Когда он увидел грозное лицо императора, то все же исполнил приказ. Полный бешенства, пересел императорский племянник на другого коня, схватил копье и помчался в сторону врагов. Когда он был достаточно близко, он перевернул копье острием к спине, сорвал шлем с головы и попросил принять его, если можно, как друга. Турки радостно приветствовали Иоанна, так как знали его с тех давних времен, когда он со своим отцом находился у них. Измена Иоанна парализовала военные действия византийской армии[112]. С этого времени турки пользовались его услугами, так как он знал государственные тайны Империи[113]. Вскоре после этого Иоанн перешел в мусульманскую веру[114] и, как говорили, взял имя Целепес[115]. Сфранзи сомневался, однако, в достоверности этого имени и замечал, что Целепес — это совершенно другой человек[116]. Иоанн получил в качестве вознаграждения поместья, τόπους και χώρας και χρήματα πολλά. Турки окружили его большим вниманием как человека чрезвычайно образованного и владеющего арабским языком[117]. Иоанн взял в жены Камеро, дочь султана Икония. Она и была, вероятно, той женщиной, которая отважно руководила защитой крепостных стен Икония во время их штурма войском императора Мануила. Скорее всего, Иоанна тогда уже не было в живых.

Камеро подарила Иоанну сына Солиман-шаха, который позднее проявил большой интерес к литературе. У Солиман-шаха был сын Эртогрул, будущий отец Османа[118]. Отсюда следует, что будущий завоеватель Константинополя (1453), Мехмед II, вел свое происхождение от византийского князя и, как член рода Комнинов, считал себя законным наследником короны василевса Восточной Римской империи[119].

О матери Иоанна и Андроника мы знаем не много, и, именно поэтому, мы вынуждены довольствоваться предположениями и догадками. Итак, кем была жена Исаака? Греческие источники хранят по этому поводу полное молчание, а вопрос происхождения Андроника по материнской линии тем более важен, что он сыграл значительную роль в его жизни.

В древнерусской летописи Нестора, или Лаврентьевской летописи, осталась отмеченная 1104 годом короткая заметка следующего содержания:

Дочь Володаря Ростиславича из династии Рюриков была сестрой Ростислава и Владимирко, отца Ярослава Осмомысла. Она была отдана в жены сыну Алексея I. Но которому сыну? Император имел трех сыновей, и к каждому из них мог относиться титул «наследный принц». Здесь определенно не было речи об Иоанне, будущем императоре, потому что он, родившийся в 1092 году, женился в 1108 году на Приске, дочери венгерского короля Владислава, которая в Византии взяла имя Ирина[121]. Из двух других братьев Андронику в 1104 году едва ли было 6 лет, а Исаак был еще моложе; как могли они, таким образом, вступить в брак? Сначала русский источник рассматривали как гипотетический[122]. Только когда В. Василевский на основании материалов сравнительного анализа показал, что слово «gegeben» (выдана) следует понимать в смысле «verlobt» (обручена) или «vergegeben» (приглашена)[123], доказательство источника признали достоверным[124]. Вопрос о том, кто из братьев имелся в виду, долго считался самым важным[125]. В результате этого внимание было привлечено только к династической политике Византийской империи. Эта политика проводилась с учетом той выгоды, которую получало государство от брака мужского представителя правящей семьи с иностранкой. В то же время, однако, в бракосочетаниях греческих принцесс с правителями иностранных государств проявлялась сдержанность[126]. С моей точки зрения, русский летописец имеет в виду императорского сына Исаака[127], который был почти сверстником Иоанна, раз он остался в стороне и был готов помочь брату при вступлении на отцовский престол, а позже пытался оспаривать его власть. Несмотря на то что в извлечении выводов ex silentio рекомендуется крайняя осторожность, это предположение подкреплено все-таки возможностью того, что речь идет именно об Исааке, который с детства пользовался большей любовью отца, чем Андроник. С ранних лет Алексей I, очевидно, не возлагал никаких политических надежд на Андроника, который умер бездетным в юношеском возрасте. Другие факты говорят о том, почему также кажется правдоподобным обручение и только после этого бракосочетание Володаревны с Исааком. Чуть ниже мы увидим, что Андроник, сын севастократора Исаака, в свое время бежал из тюрьмы в Галицкое княжество, где он был принят с распростертыми объятиями Ярославом Осмомыслом, сыном Владимирко, следовательно, своим двоюродным братом. Он принял участие в заседаниях Совета русских бояр, из чего можно заключить, что он должен был знать русский язык, а это дважды помогало ему ускользнуть из рук своих врагов. О его знании русского языка мог бы также свидетельствовать тот факт, что у надгробного памятника Мануилу он шептал греческие слова с русским акцентом, επωδή τις βαρβαρική λελόγιστο τά ύποψαλλόμενα[128]. С тем же акцентом коверкал он греческий язык в разговоре со стражником в гавани во время своего побега. Кровное родство с Ярославом Осмомыслом, а также знание материнского языка побудило его искать спасения именно на Руси, а не у турок, хотя бежать к ним было бы проще, так как это не требовало слишком большого обходного пути. Хотя он мог бы, конечно, рассчитывать на помощь султана Иконии, где поселился его брат Иоанн. О младшем брате Андроника мы совершенно ничего не знаем. Нам даже не известно его имя[129].

Севастократор Исаак Комнин имел трех сыновей, которые, по всей вероятности, родились в законном браке от русской княжны Володаревны. Андроник появился на свет вторым ребенком. Год его рождения можно установить лишь приблизительно, при сравнении источников. Киннам называет его сверстником, ήλικιώτης, императора Мануила[130], в сражениях которого под Неокесарией в 1140–1141 годах Андроник принимал участие на стороне своего отца Исаака[131], где он выказал большую отвагу в битве против врагов. Хронист упоминает при этом, что Мануилу тогда не было и восемнадцати лет[132], и называет его юношей, μειροοαον[133]. Девятнадцати лет он уже взошел на престол[134].

Итак, Андроник появился на свет (как и его сверстник Мануил) в 1124 году. Меньшую ценность имеет другое, менее благоприятное для Андроника сообщение Хониата, который неоднократно делает намеки на солидный возраст Андроника. Хониат, описывая поход Андроника во главе пафлагонской армии на Константинополь (май 1182 года), говорит, что Андроник был тогда седым лысым мужчиной[135] и дальше замечает с аристофановским злорадством, что Андроник, после того как он в качестве самодержца вступил на престол (сентябрь 1183 года), уже дышал на ладан[136]. Мы можем также не придавать большого значения упоминанию Хониата о жителе Никеи, осажденной армией Андроника, который ругал его со стен города словами «старше, чем Титан»[137], что было продиктовано его злобой и ненавистью к Андронику как к врагу. Андроник тогда едва перешагнул шестидесятилетний возраст, точнее говоря, он стоял на пороге своего шестидесятидвухлетия[138].

Свои детство и юность Андроник провел во дворце своего дяди Иоанна II[139]; он воспитывался вместе с его детьми: Алексеем, Андроником, Мануилом, Марией и Анной. В Вуколеонском дворце безраздельно царила атмосфера глубокой набожности, почти граничившей с аскезой, что было введено еще Анной Далассиной. Юные годы императорские сыновья со своим двоюродным братом проводили в занятиях и упражнениях в рыцарском ремесле. Хотя мы знаем не много о системе обучения молодежи, которая была введена при императорском дворе Константинополя, однако на примере Андроника мы можем утверждать, что особое внимание уделялось фундаментальным знаниям древнегреческой литературы, теологии и других гуманитарных наук; далее следовали военное искусство и методы государственного управления. Это было время бурного развития византийского гуманизма. При дворе высоко уважали ученых, поощряли поэтов, но не только это. Члены императорской семьи, такие как Анна Комнина, ее супруг Никифор Вриенний, Исаак Комнин и другие, сами занимались сочинительством в области истории и литературы[140]. Чем лучше кто-то знал родную литературу со времен Гомера, тем непринужденней пользовался он классической лексикой и тем большие восхищение и признание он вызывал. Писатели Древней Греции переживали свой ренессанс, язык двора все больше отличался от языка народа[141]. Византийское образование руководствовалось в этот период принципами западных школ. Школьный курс состоял из двух основных частей, которые охватывали грамматику, риторику и чтение классических авторов (тривиум), а также геометрию, арифметику, музыку и астрономию (квадривиум); последняя носила, конечно, астрологический характер. Вершиной обучения считалась философия, которая, само собой разумеется, была подчинена теологии. Императорские сыновья воспитывались сначала под присмотром матери. Когда они достигали отроческого возраста, император приглашал особого педагога, часто евнуха, и поручал ему интеллектуальное и физическое воспитание своих детей в целом. Наибольшее внимание уделялось запоминанию литературных произведений, изучению трудов святых, а также находчивости в ведении дискуссий, εΰροια τής γλώττης[142].

В такой атмосфере подрастал Андроник, видя в Мануиле своего лучшего товарища по играм и учебным заботам. Была ли дружба двоюродных братьев основана на взаимности? Киннам говорит только о чрезвычайной любви Мануила к Андронику, ведь он чрезвычайно любил его (ύπερφυως γάρ έφίλει τούτον)[143]. Мануил и Андроник, воспитываясь вместе, соревновались друг с другом в кулачных боях, турнирах и пеших походах при охоте на крупную дичь[144]. Со временем это соревнование за мальчишеское превосходство превратилось в молчаливое соперничество за первое место в Византийской империи.

Они оба отличались редкой мужской красотой. Андроник, более чем двухметрового роста, превосходил Мануила своим классическим сложением. Мануил же отличался рассудительностью[145]. Поэтому тогдашние хронисты больше внимания уделяли внешности Андроника[146]. Очень статный, наделенный геркулесовой силой, он всегда держался очень прямо, а его лицо дышало юношеской бодростью даже в пожилом возрасте. У него было железное здоровье. По примеру героев Гомера, ел он преимущественно жаренное на вертеле мясо. Ел и пил Андроник очень много. Временные приступы гастрита он лечил с помощью голодания и гимнастики.

Патриарху Феодосию, который впервые увидел Андроника под Константинополем в мае 1182 года, бросились в глаза его скрытный яростный взгляд, искусное притворство и гордая поступь[147]. Любое возражение вызывало у Андроника неукротимый гнев[148]. Неизменно элегантный в манере держаться[149], он поражал свое окружение остроумием и превосходной памятью, которая всегда была готова помочь ему процитировать злободневные изречения из Гомера[150] или из Посланий апостола Павла[151], которого он высоко чтил[152]. Андроник был мастером эпистолярного жанра, он превосходно знал древнегреческую мифологию[153], а также Ветхий Завет. Он любил находиться в кругу ученых[154], где проверял свои литературные способности. В течение долгого времени ему даже приписывали авторство «Диалога против евреев»[155], который сохранился во многих рукописях XIV и XV веков. Этот «Диалог» появился, однако, около 1310 года, что доказало проведенное К. Крумбахером лингвистическое исследование[156].

Андроник был неординарным знатоком богословия, но он, тем не менее, его не любил. Хониат рассказывает, что Андроник, однажды застав в своем шатре Киннама и епископа Неопатра за дискуссией по поводу цитаты из Писания «мой Отец более великий, чем Я», пригрозил им, что бросит их в реку Риндак, если они не закончат свои споры[157]. Это отсутствие теологических пристрастий было исключением из правил в семье Комнинов[158]. Мануил, например, находил удовольствие в теологических диспутах. Ко времени его правления состоялось целых семь церковных Соборов и было опубликовано множество религиозных канонов[159]. Живой темперамент[160], талант льстеца[161], а прежде всего — врожденное умение привлекать к себе людей сделали Андроника любимцем столичного люда[162]. Если мы добавим к этому еще другие черты его характера, такие как истинно восточная хитрость[163], умение выкрутиться[164], неслыханное присутствие духа в момент опасности[165], а также редкий актерский дар[166], мы получим полный, хотя и сложный портрет этого человека, который отличался также и независимостью суждений и мужеством в высказывании своей точки зрения, даже по отношению к императору[167]. Мы намеренно уделили описанию личности Андроника такое внимание, потому что византийцы требовали, чтобы их властители во всех отношениях превосходили среднего человека[168]. Хронист говорит, что сама фигура Андроника предрасполагает его к владычеству, и далее добавляет:

Когда Мануил взошел на византийский престол (08.04.1143), обстановка при императорском дворе радикально изменилась. Мрачная атмосфера набожности, которая с давних времен царила при отцовском дворе, не нравилась юному василевсу и его сверстникам[170]. Он перенес свою резиденцию из древнего Константиновского дворца, который называли также Вуколеонским или Священным дворцом, в новый дворец, который был возведен в бухте Золотой Рог. Из дворца Влахерн, который возвышался над городом, открывался чудесный вид на обширные поля и море. Виднеющиеся вдалеке ипподром и Св. София дополняли ландшафт императорского архитектурного сооружения. Вокруг него возник новый городской квартал, где размещались великолепные дворцы родовитых князей, духовенства и светских сановников. Несравненная роскошь Влахерна производила на иноземцев чрезвычайно сильное впечатление огромной власти Его Величества Императора, которую он принял непосредственно от императора Рима[171]. Вуколеон, к которому даже прислуга относилась пренебрежительно, отныне стал крепостной тюрьмой для политических врагов Мануила, чью судьбу должен был разделить и Андроник.

Новая императорская резиденция создавала надлежащий фон для молодого императора. Мануил, сын венгерской принцессы, был окружен своими братьями, кузенами, домашней и сторонней молодежью. Он чувствовал себя рыцарем по призванию. Ему импонировали турниры, которые устраивались на западный манер, он даже допускал, чтобы в его общество входило большое количество латинян, и подражал им в их одежде и образе жизни[172]. Военные игры в пределах дворцовой территории или охота в окрестных лесах заполняли свободные от государственных забот часы досуга, восточные увеселения вытеснялись из дворца завезенными с Запада забавами. Игра в мяч, поло, была любимым занятием придворных. Однако превыше всего был Эрос. Традиционные нравы двора благоприятствовали любовным утехам, тем более что Мануил сам давал к тому наилучший пример. В вихре любовного ослепления он имел множество разнообразных романов с красивейшими дамами двора. Хотя он взял в жены Берту-Ирину, он и дальше поддерживал интимные отношения со своей очаровательной племянницей Феодорой, которую он — к возмущению общества — осыпал богатыми дарами, когда она родила ему сына[173]. При дворе с упорством насаждались астрология, хиромантия, кледономантия и леканомантия[174], к которым византийские умы были не менее восприимчивы, чем к религиозному мистицизму или возрождающемуся неоплатонизму. Сам Мануил написал трактат в защиту астрологии[175].

Все это свидетельствует о слабости тогдашней Церкви. Духовенство, в большинстве своем аморальное, потеряло свой авторитет, и патриархи становились постепенно инструментом в руках императора, что, впрочем, отвечало последовательному стремлению династии Комнинов ввести тотальный цезарепапизм[176]. Мануил I выказал полную готовность к самостоятельному управлению Империей. Честолюбивый юноша намеревался продолжить дело своего отца. Но не только это. Он решил даже вернуть Империи потерянные в течение столетий страны. Его великодержавная политика была направлена главным образом против западных государств, что, как мы уже говорили, нанесло Византийской империи невосполнимый ущерб на Востоке[177]. Господство Мануила началось под знамением войн на восточных границах Империи. В первом военном походе 1143 года его сопровождал Андроник. Мануил опасался оставлять Андроника в столице, чтобы не ввести его в искушение произвести государственный переворот, потому что, как сказал хронист, страсть к владычеству была унаследована Андроником от отца[178]. Мануил всегда подозревал своего двоюродного брата, а с другой стороны, он хотел использовать его при штабе своей армии. Когда император Мануил, после панихиды по своему умершему отцу и урегулирования дел в Антиохии, в первый год своего правления выступил против турок[179], Андроник покинул дворец во Вланге, роскошной части города в Элевферийской гавани[180], и присоединился к императорской свите.

Греческая армия прошла через Киликию и Верхнюю Фригию. Дорога была опасной. Андроник вместе с Феодором Дасиотой отправился на охоту. Когда они отдалились от главной дороги, то были захвачены турецким отрядом и препровождены к Масуду, султану Икония[181]. Военное положение не позволило императору непосредственно прийти на помощь своему двоюродному брату. Ему удалось освободить его, и даже без выкупа, но только где-то в конце 1143 года[182].

Другое сообщение о походе против турок делает Киннам, который в своем творчестве в целом уделил Андронику гораздо больше места, чем он сделал это в сохранившейся эпитоме. Свидетельством интереса к Андронику мог бы служить рассказ хрониста, который не был замечен автором позднейшей эпитомы, οΰ πολύν έν τοίς έμπροσθεν έποιησάμεθα λόγον[183]. Когда греческая армия подошла к красивейшей местности у излучины ручья, Мануил вынужден был дать бой отряду турок, за ходом которого он наблюдал с возвышенности. Довольно скоро он решил вмешаться в бой лично, чтобы принять команду над дальнейшим ходом столкновения. Когда он увидел, что его конь захромал, он бросился к Андронику, как это сделал уже однажды его отец, и принудил того передать ему своего скакуна. Мануил безапелляционно торопил Андроника, и тот уступил своего коня императору[184], а сам пересел на другого и ринулся в гущу сражения. Однако он не смог многого добиться. Ему удалось только вернуть в лагерь многих разбежавшихся лошадей. В течение восьми лет отношения между обоими двоюродными братьями оставались чрезвычайно корректными. Мануил освободил Андроника из турецкого плена, присматривал за ним во время упомянутой схватки с врагом. Мы не знаем, каким званием был наделен тогда Андроник. Хроники ничего об этом не говорят и только наделяют Андроника прозвищем έξάδελψος — шестиматочный, — как его популярно было называть, или более элегантным αύτανέψιος — двоюродный[185], и напрямую добавляют также «будущий тиран». Благодаря этому обстоятельству его легко отличить от другого Андроника из рода Комнинов. Кодин называл даже Андроника протосевастор и протовестарий, но он спутал его с Алексеем[186]. Андроник мечтал в то время только об одном почетном титуле, что он и дал понять позже при более благоприятных обстоятельствах[187].

В 1151 году Андроника ждала его первая военно-дипломатическая миссия. Византийские государственные интересы требовали немедленного вооруженного вторжения в Киликию. Армяне подстрекали к всеобщему восстанию против греков, пытаясь вернуть территории, завоеванные когда-то императором Иоанном II Комнином.

Положение приняло неблагоприятный оборот, когда Мануил на западе ввязался в войну с Италией и Венгрией, а Торос, сын Леона Армянского, якобы при поддержке византийской принцессы, бежал из Константинополя на родину в Армению[188]. Для осуществления своей цели Торос привлек жителей Антиохии. В результате, при исключительной поддержке своих соотечественников армян, он смог поочередно захватить крепости греческих гарнизонов. Тот же Торос разбил турок и навел ужас на греческие города Мопсуестию и Таре, взяв в плен главу греческой армии в Армении, Фому. Мануил, который был занят делами в Италии, назначил на место Фомы Андроника в качестве главнокомандующего, στρατηγός αύτοκράτωρ, в сложнейший для управления регион Киликии и Исаврии[189]. Главная миссия нового главнокомандующего состояла в усмирении мятежного Тороса, сдерживании нападения турок на восточные границы Византийской империи, а также в заключении дипломатического брака Иоанна, оставшегося вдовцом после смерти сестры Мануила Марии, с Констанцией, вдовой Раймунда Антиохийского[190].

Андроник в сопровождении Иоанна в феврале 1151 года прибыл во главе двенадцатитысячной армии в Киликию[191] и сразу начал осаду Мопсуестии, в которой скрывался Торос[192]. Греческие источники сообщают о первоначальном успехе греческого оружия и о старании Тороса перетянуть Андроника на свою сторону[193]. Переговоры обоих мужчин не привели ни к какому взаимопониманию. Скорее всего, Андронику не подошли условия заключения мира.

Тем временем осада принимала совершенно другой характер. Андроник относился к своим врагам пренебрежительно. Он обленился и спокойно предавался радостным наслаждениям или шел на сценическое представление[194]. Начальники подражали своему вождю. В рядах армии ощущался недостаток дисциплины. Блестяще начатый военный поход пришел к неизбежному концу. Некой дождливой безлунной ночью[195] Торос предпринял вылазку через брешь в стене, неожиданно напал на греческий лагерь и нанес своим врагам сокрушительное поражение. Андроник узнал о нападении врагов во время пирушки. По сообщению хрониста, он храбро бился[196], но все было напрасным, и ему пришлось спасаться бегством в Антиохию[197].

На поле битвы пал севаст Феодор Кондостефан. Весь лагерь Андроника сдался в руки Тороса (1152). Торос завладел горной частью Киликии и городами-крепостями Таре, Адама, Аназарба, Сис и Мопсуестия. Мануил мог теперь не думать о новом срочном нападении на Армению. Во время пребывания в Киликии Андроник решил склонить на свою сторону соседние государства, чтобы с их помощью вести борьбу за престол[198]. Сначала он начал проведение переговоров (о которых нам не очень хорошо известно) с иерусалимским королем Балдуином III и турецким султаном Масудом I[199]. Однако довольно скоро переговоры были прерваны из-за поражения при Мопсуестии.

Андроник ненадолго задержался на чужбине. Из Антиохии он вернулся прямо в Константинополь, где — παρά δόξαν — к нему не проявляли ни малейшего внимания, как это бывало раньше. Но не только так обстояли дела. Мануил одарил его великолепными подарками и продолжал отдавать ему предпочтение перед другими[200]. При императорском дворе, правда, шептали, что Мануил на тайной встрече с Андроником горько упрекал своего двоюродного брата в пренебрежении военным делом и в том, что его друзья отдыхали в неположенное время. Однако он не хотел этого любимца двора слишком долго держать в столице. Как показывают события византийско-венгерской войны[201], Мануил дал своему двоюродному брату Андронику должность наместника и главнокомандующего обоими регионами Ниш и Браничево[202] прямо по соседству с Венгрией. Кроме того, Андроник получил Касторию в качестве так называемого апанажа, выручка с которого давала весьма большой довесок в его личную казну. Хониат, кроме Ниша, вносит в список и округ Белграда как область деятельности Андроника[203]. Представляется сомнительным, что Андроник одновременно был управителем-дукой большой болгарской фемы в целом, как это предполагает В. Златарский[204]. Последние исследования показали, что Мануил для эффективного укрепления границ Империи от нападения венгров со стороны Сирмия присоединил к фемам Ниш и Браничево, которые находились под наместничеством Андроника, только область Белграда[205].

Андроник, удаленный от бурной жизни столицы, решил использовать этот благоприятный момент, чтобы еще раз завязать отношения с врагами Византийской империи. Непосредственным поводом для этого послужило назначение Иоанна, сына севастократора Андроника и двоюродного брата Мануила, на пост протовестария. Назначение должно было служить компенсацией за случайную потерю глаза во время турнира[206]. Причина второй подряд измены имела, однако, более глубокие основания, а именно такие, что действительно представлялся отличный случай к постепенному осуществлению своего тайного замысла овладеть престолом. Андроник договорился письменно с венгерским королем Гезой II и предложил ему фемы Ниш и Браничево в качестве вознаграждения за помощь, которую тот оказал бы ему в получении императорской короны[207]. Сообщники назначили время для начала военного похода. В указанное время Андроник должен был собственноручно убить императора на совещании в императорском дворце, а армия Гезы одновременно должна была напасть на Империю. Тогда же Андроник при посредничестве посланника возобновил переговоры с Фридрихом Барбароссой[208], о которых мы, к сожалению, знаем недостаточно[209]. Это свидетельство Киннама о переговорах с Барбароссой является непонятным, поскольку к этому времени у Византии с Германией сложились дружественные отношения[210]: когда через год после нападения на Браничево разразилась война с Гезой, Мануил обратился к Барбароссе с просьбой о военной поддержке[211]. Чтобы гарантировать себя от возможного раскрытия измены, Андроник направился в Константинополь и изложил Мануилу мнимую цель своего тайного соглашения, которое он заключил с венгерским государством якобы против их короля. Но Мануил уже до этого узнал об измене Андроника, как мне представляется, через одного из своих осведомителей, которому был поручен надзор за Андроником. Однако весьма вероятно, что копию письма Андроника послал в Константинополь венгерский король Стефан III, который был в ссоре со своим братом Гезой[212].

Мануил, который уже давно знал об измене, принял Андроника так, как будто бы ничего не случилось, но все-таки его остерегался. Киннам, впрочем, совершенно не мог понять этого нежного обращения императора со своим двуличным братом и пытался объяснить это большой благосклонностью, которую император испытывал по отношению к этому человеку[213]. Андроник оставался еще некоторое время в Константинополе, и когда Мануил 21 декабря 1153 года[214] направился в Ираклию в Пелагонии[215], Андроник также был среди его свиты. Поход имел целью ознакомление с военными передвижениями киликийской армии и наблюдение за вражескими интригами Венгрии[216]. Императорская свита отправилась на охоту на медведя и кабана, которую часто устраивали в этих местах. Мануил уже тогда не расставался со своим панцирем; благодаря этой предосторожности ему удалось избегнуть злодейского убийства со стороны севастократора Исаака, своего старшего брата, которого также не оставляла мысль захватить императорский трон. Впрочем, как старший сын Иоанна II, он имел большее право на престол. Во время пребывания в Мелангии, недалеко от местечка Метаболе, Исаак не таил своей ненависти к Мануилу. Когда он за пиршественным столом прославлял деяния своего отца и укорял Мануила, Андроник, который питал к нему старую злобу, бросился на него с обнаженным мечом и отрубил бы ему голову, говорит хронист, если бы его не удержало от этого быстрое вмешательство Мануила и Иоанна Дуки. Император был случайно ранен в руку, Исаак отделался незначительным наказанием[217]. В Пелагонии Андроник решил убить Мануила. Во главе преданных ему исаврийских солдат он под покровом темноты продвинулся к императорскому шатру. Он оставил солдат на дозоре, а сам в наброшенном на плечи итальянском плаще приблизился к шатру, держа в руке кинжал. В последний момент он был узнан своим двоюродным братом Иоанном и убежал. Покушение не удалось. Довольно скоро он предпринял новый ночной налет, с еще большим исаврийским отрядом,[218] но этот налет тоже не удался. Друзья Мануила рассказали об обоих случаях императрице Ирине. Ирина прислала Мануилу для охраны 30 телохранителей с преданным ей Исахом во главе. Хотя Мануил уже до того знал о коварных замыслах Андроника, он хранил дальнейшее молчание. Конфликт произошел благодаря случайности. Мануил, который встретил Андроника, когда тот чистил своего коня и проклинал своего двоюродного брата Иоанна, спросил его о причине такой повышенной заботливости о своем скакуне. Из ответа вытекало, что Андроник это делает с той целью, чтобы он сразу мог бежать после того, как обезглавит своего злейшего врага. Андроник при этом имел в виду того самого Иоанна. Однако Мануил принял ответ двоюродного брата на свой счет и приказал бросить Андроника в дворцовую тюрьму[219].

Повествования Киннама, непосредственного летописца и частого участника походов Мануила, кажутся хотя и мелочно-детальными, но тем не менее достаточно достоверными. Они могут рассеивать наше внимание излишней обстоятельностью, однако целиком отвечают психологии византийцев и внушают доверие полной правдоподобностью фактов. Мануил и позднее, как мы еще увидим, также не реагировал прямо на враждебное поведение Андроника. Поэтому мы предпочитаем верить больше Киннаму, чем Хониату, который приводит другое обоснование ареста Андроника, приведенное ниже.

Сразу после того, как был раскрыт сговор с Гезой II, Андроник, согласно сообщению Хониата, был снят с государственного поста[220]. Вызванный в Пелагонию, он был уличен в государственной измене и вслед за тем отправлен обратно в Константинополь, где был брошен в дворцовую тюрьму[221]. Хониат, как будто бы он сам сомневается в достоверности своего рассказа, дает непосредственно после него другое описание хода событий, из которого вытекает, что Андроник в Пелагонии все же находился в свите императора; до того же он был в Константинополе, а потом в военном лагере проводил время в любовной игре со своей возлюбленной.

Андроник уже более трех лет поддерживал любовную связь с Евдокией, одной из трех дочерей своего двоюродного брата Андроника и сестры ненавистного Иоанна[222]. После смерти своего мужа она бесцеремонно предстала при императорском дворе вместе с Андроником. Каждый раз, когда его осуждали за эту кровосмесительную связь, у Андроника находилось шутливое оправдание, что он лишь действует по примеру императора, и, смеясь, он добавлял: «Подданному приличествует подражать своему господину. В одной и той же гончарне все изделия выпекаются из одной и той же глины». Мы бы не знали, о чем идет речь, если бы не было старательного толкования Хониата. Андроник этой пословицей весьма недвусмысленно намекал на еще более предосудительное поведение Мануила, который по зову сердца избрал красавицу Феодору, сестру Евдокии, то есть одарил своей любовью дочь своего любимого родного брата, в то время как у Андроника был роман лишь с дочерью двоюродного брата. Эта шутка не понравилась императору, а родственники Евдокии — Иоанн и его зять Иоанн Кантакузин, — услышав о шутке, пришли в бешенство. На людях они терпели жеманство Андроника, но при этом расставляли ему разные ловушки[223]; однако Андроник всегда выходил сухим из воды и высмеивал своего двоюродного брата, называя его «глупой скотиной». Мы не будем описывать того приключения, которое пережил Андроник в шатре Евдокии[224]. Достаточно констатировать, что ее родственники на каждом шагу пытались скомпрометировать Андроника в глазах Мануила. Они распространяли среди прочего слухи, что Андроник стремится захватить трон[225]. Постепенно Мануил терял свое благорасположение к двоюродному брату. В конце концов он посадил его в дворцовую тюрьму и заковал в железные оковы[226].

Тем временем Геза II, не зная о судьбе Андроника, во главе венгерских войск и отрядов наемников напал на Византийскую империю, начав осаду Браничева[227]. Предусмотрительность Мануила оказалась обоснованной. Он незамедлительно выступил из Пелагонии на Дунай и захватил город Смеле. Война с Венгрией началась. Эта война, которая была описана Киннамом[228] и Хониатом[229] и о которой ничего не известно из других исторических источников, закончилась заключением перемирия на благоприятных для Византийской империи условиях[230]. Нас особенно интересует хронология этой войны. Киннам упоминает разлив Дуная вследствие суровой зимы и дождей[231], что обычно случалось в этом регионе ранней весной[232]. Потом он говорит о зимовке армии Иоанна Кантакузина в горах Вереи и о начале военных действий весной следующего года. Итак, военная кампания Мануила, как следствие интриг Андроника, пришлась на время с весны 1154 года до весны 1155 года. Андроник был заключен в тюрьму в 1154 году, то есть примерно годом позже, чем это вытекает из не особенно точной датировки Киннама, что он, впрочем, признает и сам[233].

Андроник, заключенный под стражу в военном лагере под Пелагонией, в начале 1154 года был переведен в дворцовую тюрьму Константинополя после того, как был раскрыт его заговор с Гезой II Венгерским против императора Мануила. Что касается места отбывания Андроником наказания, то здесь имеются две версии. Никита Хониат говорит о тюрьме в Большом дворце[234], где Андроник отбывал заключение закованным в кандалы. По дошедшим же до нас свидетельствам Киннама, Андроник постоянно содержался в особом здании, αύλιος, одна стена которого была обращена к морю[235]. Может создаться впечатление, что историки ведут речь о двух разных тюрьмах: тюрьме в Большом дворце, куда Андроник был помещен в первый раз, и особом здании, где он продолжал отбывать наказание после неудавшегося побега, о котором мы еще расскажем. Он уже просидел в камере какое-то время, когда, во время отсутствия Мануила в столице, распространилась молва о его побеге.

Киннам, который в силу своего возраста и служебного положения вращался в гуще текущих событий, делает только короткое замечание относительно свободы, вновь обретенной двоюродным братом Мануила «каким-то странным образом» (δαιμονίφ τινι τρόπω)[236]. Этот пробел восполняет Хониат, описывая способ, которым Андронику удалось бежать. Это описание интересно для нас тем, что позволяет сделать хронологическое уточнение.

Многолетнее заточение не смогло ослабить силу воли Андроника. Он подробно обследовал свою камеру и обнаружил в полу проем, ведущий к подземному ходу. Безо всяких инструментов он убрал кирпичи, потом спрятался в обнаруженном им подземном ходе и после этого тщательно заложил проем. В обеденное время в камеру вошел сторож с едой, но заключенного там не обнаружил. Он исследовал стены, участок за участком, потом дверь вместе с замком и зарешеченное окно. Все было в безупречном порядке. Сторож поднял крик и в отчаянии стал царапать лицо ногтями. Наконец об инциденте сообщили императрице Ирине, а также начальнику стражи и придворным. Немедленно было организовано преследование. Была осмотрена гавань и обыскана та часть города, в которой Андроник жил прежде. В Константинополе было объявлено состояние повышенной готовности. Все улицы и перекрестки были взяты под тщательное наблюдение. По Империи во все направления рассылались письма о розыске, царские письма, βασίλεια γράμματα, с предписанием немедленно задержать Андроника и препроводить его в столицу. Андроник тем временем спокойно сидел в своем убежище, и когда императорские чиновники посадили в ту же камеру его жену, сочтя ее соучастницей побега, он имел с ней нежное свидание, увенчавшееся со временем новым отпрыском, которому он дал имя Иоанн и которого он, спустя годы, сделал соправителем Империи.

Стража охраняла женщину не особенно тщательно. Этим и воспользовался Андроник. Он бежал из тюрьмы с намерением отправиться к туркам. Андроник благополучно добрался до реки Сангар в Вифинии[237]. Мучимый голодом, он зашел в деревенскую хижину, где тотчас был опознан. Хотя он опровергал, что является тем самым разыскиваемым, жители деревни не дали ввести себя в заблуждение. Они силой заковали его в кандалы и отправили в столицу. За Андроником вновь захлопнулись тюремные ворота[238]. Так рассказывает Киннам, который, по-видимому, знал об этом происшествии понаслышке, ποτέ φασιν[239]. Хониат же говорит о задержании Андроника со слов Никея, императорского солдата[240]. Весьма вероятно, что Никей эскортировал Андроника до Константинополя. Мы предпочитаем здесь верить Хониату, который утверждал, что Андроник во второй раз был помещен в еще большую и более строго охраняемую, чем прежде, тюрьму, (και είχε πάλιν αυτόν κουστωδία μείζων και χείρων της προτέρας φρουρά και ποδοπέδαι σιδηραΐ διπλαΐ)[241]. Это утверждение само по себе более достоверно, чем сообщение Киннама о повторном содержании Андроника в той же самой тюрьме, в которой он отбывал заключение раньше (αύθίς τε та κλοιά καί τ6 δωμάτων αύτον ειχεν)[242].

Во время неудавшегося побега Андроника Мануил находился далеко от Константинополя. Обострение отношений между Антиохией и Иерусалимом давало ему благоприятную возможность вооруженного похода на Восток. В то время, когда он пришел на помощь Балдуину III, задачей греческой армии было усмирить Тороса и Рено де Шатильона, чтобы отомстить им за повторное вторжение в приграничные области Империи. Епископ Григорий сообщает о семимесячном пребывании Мануила в Армении[243], откуда он в апреле 1159 года направился к Константинополю. Итак, военный отряд Мануила покинул столицу в октябре-ноябре 1158 года и продвинулся до Тарса, Адана и границ Малой Армении, где бунтовал Торос. Другой, более достоверный восточный источник[244], хроника Абу Хама[245], датирует начало военной кампании периодом между 24 декабря 1158 года и 23 января 1159 года. После получения сообщения о вступлении греческой армии под командованием императора в Киликию сам Торос бежал в горы.

Мануил, предпринявший внезапное военное нападение, в первую очередь начал штурм городов Лана, Кистрана, Анацарба и Тарса. Как раз когда он находился в армянском Тарсе, ему сообщили о побеге его двоюродного брата из дворцовой тюрьмы[246]. Итак, побег Андроника мог бы датироваться поздней осенью 1158 года, когда заметно должна была ощущаться прохладная погода[247]. В свете вышесказанного датировка писем о розыске Андроника, обнародованных по всей Империи[248], также меняется с начала 1155 года, как указывал Ф. Делгер[249], на декабрь 1158 года[250]. Расчеты Делгера объясняются, скорее всего, неточным свидетельством Киннама[251] о десятилетнем пребывании Андроника в тюрьме, из которой он бежал в 1164 году. Как говорится в «Регестах» Делгера, Андроник был заключен в тюрьму в январе 1155 года и, по-видимому, сразу бежал, однако никаких данных об этом в греческих источниках нет.

Император Мануил еще не знал, что его двоюродный брат вскоре после побега был схвачен, поэтому, в высшей степени обеспокоенный, он послал Иоанна Каматира в Константинополь с приказанием самым добросовестным образом разузнать, что произошло в столице[252].

Эпитома Киннама отводит второму, на этот раз удавшемуся побегу Андроника, который он осуществил несколькими годами позже, немного больше места[253]; она дополняется объемным сообщением Хониата[254]. Мы попытаемся подробно изложить ход побега, чтобы осветить некоторые детали, имеющие существенное значение.

Андроник не пал духом, повторно очутившись в тюрьме[255]. Он пришел к мысли симулировать болезнь. В то время у него был, «на его счастье», ηύμοιρηκώς, только один слуга для личного обслуживания, кроме которого никто не имел доступа в его камеру. Этот уступчивый юноша, не вполне владевший греческим языком, вскоре стал послушным орудием в руках заключенного. Андроник приказал юноше[256], чтобы он, в то время, как стражника свалит послеобеденный сон после обильного возлияния, тайком взял ключ от тюремных ворот и сделал с него восковой слепок. Слуга принес означенный слепок в камеру, откуда тот и был переправлен Мануилу, старшему сыну Андроника, и его жене[257] с указанием наискорейшим образом переслать Андронику изготовленный по слепку ключ в амфоре с вином, которое Андроник регулярно получал. Тем же путем попал в камеру и льняной шнур. Вечером, когда стража отсутствовала, Андроник с помощью слуги без труда открыл ворота и очутился вне тюремного здания. С наступлением ночи Кладон, начальник тюрьмы, лично проверил ключи и, испытав их, нашел, что все в порядке. Под покровом темноты Андроник добрался до поросшего высокой травой редко посещаемого участка Вуколеонского дворца и оставался там еще два дня, в течение которых весь сад усердно прочесывали в его поисках[258]. Во мраке следующей ночи он пробрался вдоль тюремного здания до его внешней части, соприкасавшейся с не очень высокой стеной, которая при сильном южном ветре омывалась снаружи морскими волнами. На площадке между двумя башнями он спустился по веревочной лестнице, которую сплел в дворцовом саду из полученного ранее льняного шнура. Когда он уже находился с наружной стороны стены, его заметил стражник, пришедший на смену караула. На вопрос стражника, кто он такой, Андроник заявил, будто бы он узник, которого заключили во дворец как должника некоего Папия. Простодушный стражник, подкупленный золотым амулетом, оставил Андроника в покое, и тот спустился в лодку, которая, по договоренности, стояла на побережье у волнореза. Перевозчиком в лодке сидел Хризохопул. Едва они отошли от берега, как были остановлены охраной Вуколеонской гавани. Эта охрана впервые была введена в 969 году, после того как переправленный в корзине через стену Иоанн I Цимисхий убил Никифора Фоку (10–11 декабря). Потеряй Андроник свойственное ему присутствие духа, пишет летописец, он оказался бы в третий раз в кандалах, уже более надежных, или был бы обезглавлен. На этот раз Андроник отговорился тем, что он будто бы домашний раб и бежит от многолетней неволи. Он умолял стражу о сострадании, уверяя, что перенес много лишений от своих господ, а теперь еще должен ожидать и новой кары — за побег, — тут он указал на Хризохопула. При этом он с умыслом пользовался варварским акцентом[259]. Хризохопул завоевал расположение стражников, вручив им подарки. Так добрался наконец Андроник до своего дома[260], который располагался рядом с Элевферийской гаванью. Уже свободный от оков, направился он после короткой встречи в лодке со своей любимой за пределы столичных стен, прямиком в Мелиботон, а оттуда верхом в Анхиал[261]. Там его друг Пупак[262] снабдил его продовольствием для дальнейшего пути в Галицкую Русь[263].

Известие о бегстве Андроника распространилось по всему государству с быстротой молнии. Тотчас была организована погоня, и снова были обнародованы письма о розыске Андроника. Последнему между тем удалось достигнуть северных границ Империи. Он уже приближался к галицийской границе[264], когда в Северной Буковине на Дунае натолкнулся на валахских стражников[265]. Они задержали Андроника, который ехал уже в одиночестве, так как проводники сопровождали его, по-видимому, лишь на самых сложных отрезках пути. В то время, когда его конвоировали в направлении к Константинополю, Андроник принял решение вырваться из рук валахов. Он притворился, будто день и ночь страдает расстройством желудка, часто слезал с коня и удалялся в кусты.

Таким образом он усыпил бдительность сопровождавшей его охраны. Однажды в сумерках, сидя на корточках в кустах, он воткнул в землю посох, которым он, как мнимый больной, имел обыкновение пользоваться при ходьбе, повесил на него свой плащ и нахлобучил сверху шляпу. Таким образом он сымитировал фигуру сидящего на корточках человека, а сам в это время спрятался под прикрытием густых зарослей. Через некоторое время валахи обнаружили коварство, жертвой которого они пали. Ошеломленные, они начали преследование Андроника в направлении, по которому его вели. Андроник же лесными тропами добрался до Галицкой Руси[266].

В распоряжении Мануила был хороший следственный аппарат, с помощью которого тотчас смогли установить, что при побеге Андронику помогал Пупак. Пупака публично избили, и один из герольдов водил его по кругу на веревке, причем Пупак в это время должен был громко выкрикивать: «Каждого, кто принял в своем доме врага императора, изобьют и будут публично водить по улицам». Он выкрикивал это с радостным лицом. Его взгляд был обращен прямо на собравшуюся рядом с ним людскую толпу, и, обращаясь к ней, он смело продолжал:

Во время подготовки второго побега из тюрьмы важнейшая роль предназначалась таинственной фигуре некоего слуги, единственного, кто имел доступ к Андронику. По-видимому, это был пленный раб неизвестного происхождения. Хониат называет его άνδράποδος, παιδαρίσκος — рабом, подобным ребенку, — который явно с умыслом был наделен обязанностями прислужника, так как едва владел греческим языком[267].

Общение узника с таким стражником представлялось совершенно невозможным. Однако Андроник очень скоро завоевал полную преданность своего слуги, хотя последнему за помощь сбежавшему заключенному угрожала мучительная смертная казнь. Слуга бескорыстно ставил свою жизнь на карту, ведь мы не слышали ничего о каком-либо вознаграждении, которое ему предложили бы за это Андроник или его семья. Андроник соблюдал все меры предосторожности, чтобы никому не выдать своих намерений. Ведь провал сделал бы возможность нового побега из тюрьмы ничтожной, по меньшей мере на долгие годы. Но как мог Андроник объясняться со слугой? Если мать Андроника действительно была русской княжной, что я пытался доказать во второй главе данной книги, тогда для него знание русского языка было бы само собой разумеющимся. Когда Андроник заметил, что он имеет дело с русским, то поведал ему о своем происхождении, чем окончательно склонил «земляка» на свою сторону. Эти мысли первым высказал С. Шестаков[268], который даже пошел еще дальше и сделал предположение, что, возможно, этим языком владел и Мануил, сын Андроника. Андроник тотчас начал давать поручения своему слуге, который помогал двоюродному брату императора «из солидарного протеста против неволи»[269]. Благодаря ему Андроник имел связь со своей семьей, от него же он знал и подробности того, что происходит во дворце, что очень пригодилось ему при встрече со стражниками[270]. Побег прекрасно удался, и никто во дворце не мог понять, кто был помощником Андроника. В противном случае Хониат, скорее всего, сказал бы что-нибудь о наказании тюремного слуги, раз уж он сообщил о том сравнительно мягком наказании, которому подвергся Пупак.

Дальнейшие подробности побега Андроника стали известны только после его возвращения в Константинополь и примирения с Мануилом I. Другим существенным подтверждением того, что Андроник знал русский язык, служит свидетельство Никиты Хониата, что он мог благодаря сильному варварскому акценту так коверкать греческий, как будто бы не умел на нем говорить вовсе[271]. Говорили, впрочем, что он и над надгробным памятником Мануила шептал что-то на варварском наречии[272]. Выводы Шестакова были подтверждены еще и другими данными, а именно имеющимися сведениями о том, что Андроник при правлении своего двоюродного брата дважды пытался искать убежища на Руси, где он, как мы уже говорили, принимал участие в заседаниях Совета бояр. О знании Андроником турецкого языка в рассматриваемый период времени не могло быть и речи, так как за время короткого плена в 1143 году он не смог бы освоить столь трудный язык.

Как замечает с определенной оговоркой Киннам (ένθα ένναέτης οίμαι καθειρκτο)[273], побег Андроника был осуществлен где-то в конце 1164 года, после приблизительно девятилетнего заключения в дворцовой тюрьме. Хониат датирует освобождение Андроника временем, когда Мануил объявил войну венграм[274], которые вопреки заключенному союзу напали на Византию[275] и захватили крепости Сирмий и Зевгмин[276]. Датировки этого события мы не знаем. Возможно, это произошло в начале 1165 года.

О побеге Андроника и ряде дипломатических мер, принятых Мануилом по отношению к князьям Галицкой Руси и другим русским князьям, дают сведения также и русские источники.

Обширное Киевское государство во второй половине XII века переживало общий кризис, связанный с бурным развитием феодальной системы отношений. Обострившееся среди феодалов противостояние привело к возникновению самостоятельных русских княжеств, из которых нас будут интересовать княжества Киева, Волыни и Галича[277], называемой Галиция, одна из топархий у русов (ή Γάλιτζα, μία των παρά τοίς 'Ρώς τοπαρχιών). Их жители в греческих источниках носят имя скифских гипербореев[278] (Σκύθαι, Ύπερβορέοι)[279]. К Галиции относятся пространные области между Вислой и Днестром, а также территории в устье Дуная и на Черном море. Наделенная природными богатствами и плодородными землями, Галиция обладала всеми необходимыми предпосылками для экономического и военного развития, тем более что она лежала на важном торговом пути, который вел из Византии на север. Греческие купцы доходили до русских городов, а русские везли свои товары далеко на восток. Вениамин Тудельский встречал их не только в Константинополе или Фессалониках, но даже в Александрии. К этому времени заметно усилился наплыв русских монахов в Афон[280]. Благодаря выгодным географическим условиям Галиция развилась вскоре в могущественное русское княжество с высокоразвитыми городами, такими как Перемышль и Галич, который приблизительно в 1145 году стал столицей Галиции[281].

В 1145–1152 годах на княжеском троне Галиции сидел Владимирко Володаревич из дома Рюриковичей[282]. Его сестра, юная княжна Володаревна, по всей вероятности, стала супругой Исаака Комнина, отца Андроника. Владимирко, которого Мануил, учитывая семейные связи[283], поддерживал во внутренней и внешней политике, формально являлся вассалом по отношению к Византии, άνήρ υπόσπονδος[284]. Впрочем, зависимость от византийского двора не была слишком сильной[285]. В борьбе с боярами-олигархами Владимирко значительно укрепил свою княжескую власть и смог оставить княжество своему сыну Ярославу как прочное государственное образование. Разумно продолжая политику своего отца, Ярослав Владимиркович (1152–1187) довел Галицию до вершины ее могущества: он расширил территорию государства и заставил считаться с собой не только приграничные Польшу и Венгрию, но и воинственные племена куманов-половцев и даже Византийскую империю[286]. Он имел также решающий голос при избрании правителя на киевский престол. Поэтому не удивительно, что император Мануил придавал добрососедским отношениям с Ярославом большое значение как весьма существенному фактору своей внешней политики[287]. В 60-х годах XII века Ярослав провел независимые переговоры с венгерским королем, что шло вразрез с государственными интересами Византийской империи. Как мы увидим ниже, Мануил с неодобрением следил за быстрым ростом влияния Галиции при правлении Ярослава, в связи с чем он даже пытался натравливать на нее другие русские княжества[288].

Ярослав, великий князь Галицкий, прозванный за свой ум Осмомыслом[289], создал сильную армию, состоящую из пеших полков и конницы[290], которой он сам командовал; и только туда, «куда он не имел никакого желания ехать», посылал он войска под командованием воевод[291]. Анонимный автор удивительного «Слова о полку Игореве»[292] посвящает Ярославу Осмомыслу следующие поэтические строки:

Ярослав вынужден был все время бороться с сильной оппозицией боярской олигархии, которая уже во время его правления постоянно росла. Бояре-олигархи вмешивались даже в личную жизнь князей. Когда Ярослав, уже женатый на Ольге Юрьевне, стал поддерживать тесные отношения с Анастасией из дома Чагровичей, бояре презрительно называли ее «Настаська». После смерти Ярослава они сожгли Анастасию на костре. Ее внебрачный сын, Олег, спасся бегством[301], хотя Ярослав именно ему, а не своему законному сыну Владимиру, передал правление.

В этот промежуток времени Андроник Комнин прибыл в Галичскую крепость. В Ипатьевской летописи говорится: «В году 6673 (1165–1166) пришел из Константинополя сын брата императора, Кир Андроник, к Ярославу Галицкому. Ярослав принял его с большой любовью и дал ему в утешение несколько городов»[302]. Никоновская летопись датирует это событие годом раньше, 6672 (1164): в этом году «приехал из Константинополя брат царя Кир Андроник Комнин в Галицию к великому князю Ярославу Владимирковичу, и великий князь принял его с почетом и большой любовью и дал ему города и деревни»[303]. Установлено, что Никоновская летопись достовернее, чем летописи более ранние. А. Куник показал, что, например, в Никоновской летописи все события этого времени датируются одним годом ранее[304]. К. Грот не видит никаких противоречий между этими свидетельствами и придерживается точки зрения, что Ипатьевская летопись описывает уже возвращение Андроника в Константинополь, которое последовало несколькими месяцами позже, в начале января 1165 года[305]. Итак, Киннам не ошибся в своем сообщении о девятилетием пребывании Андроника в тюрьме[306].

Чем объяснить радушный прием, оказанный Андронику в Галиции, о котором сообщают византийские хроники[307]? Ярослав и Андроник были двоюродными братьями по материнской линии. У обоих был схожий образ мыслей, одинаково острый ум, та же осмотрительность (Ярославу дали прозвище Осмомысл — Андроника называли подобным же образом, Полифроном). Оба выказывали одинаковое отношение к религии и равным образом умели восхитить окружающих искусством своего красноречия[308].

Андроник отлично чувствовал себя у своего двоюродного брата. Он жил в княжеском дворце, вместе с Ярославом сидел за столом[309]; он участвовал в охоте с копьем на леопарда и зубра[310]. Мало того, он еще и участвовал в заседаниях Княжеского совета, который состоял из высокомерных бояр[311], не каждого допускавших в свое окружение[312]. Андроник не отказался от мысли захватить византийский престол. С помощью Ярослава он скомплектовал войско «из мириадов половцев»[313], с намерением напасть на византийские границы. Ярослав явно отдалялся от провизантийской политики своего отца[314]. Приготовления Андроника приняли столь большие масштабы, что соседи быстро дали знать об этом Мануилу[315]. Так распространился слух — который явно был сильно преувеличен в Константинополе — о приближении скифской конницы (т. е. половцев) к границам Фракии и Македонии[316]. Ситуация была для Византии тем более угрожающей, что в это время вспыхнула война с Венгрией[317]. С другой стороны, все больше обострялись отношения с Киевским княжеством. Император Мануил, который всегда старался сохранить свое влияние на русские княжества[318], решил предпринять ряд радикальных дипломатических шагов. Затянувшееся пребывание Андроника в Галиции становилось чрезвычайно опасным[319], и император стал думать о скорейшем возвращении своего двоюродного брата в Константинополь.

Он направил первую депутацию, состоящую из двух митрополитов, которые уговорили Андроника вернуться, сославшись на обещанную ему особую императорскую милость[320]. Многомесячное пребывание Андроника в Галиции неожиданно быстро подошло к концу[321].

Ярослав Осмомысл попрощался со своим двоюродным братом, «он отпустил его с большим почетом и дал ему свиту, которая состояла из епископа, бояр и видных воевод, так что его сопровождали с честью»[322]. Греческие историки описывают встречу императора с Андроником в Константинополе. Они обнялись и поклялись друг другу в верности[323], после чего Мануил осыпал своего двоюродного брата золотом[324]. Во второй половине апреля 1165 года Андроник принял участие в войне против Венгрии и осадил крепость Зевгмин[325].

После смерти Гезы II (1161), бывшего в заговоре с Андроником, Мануил предусмотрительно обратил свое внимание на Венгрию, пытаясь еще больше укрепить там греческое влияние. Конечной целью его планов было присоединение Венгерского королевства к своей империи. Мануил проводил политику, направленную на ослабление положения Стефана III, поддерживая в противовес ему его дядьев, Стефана IV и Ладислава, а также венгерское духовенство. Началась борьба политических партий, в которую был втянут также чешский король Владислав[326]. Однако довольно скоро между партнерами было заключено соглашение (1164). Бела, брат Стефана III и признанный наследник трона, переселился под именем Алексея в Константинополь, где он получил прозвище «Деспот» как будущий супруг Марии, дочери Мануила I, и наследник византийского престола[327]. В середине апреля антивизантийская партия Венгрии начала военные действия против Византийской империи. Венгры захватили крепости Зевгмин и Сирмий. В военном походе византийской армии принял участие, как мы уже говорили, Андроник, который незадолго до этого вернулся из Галича в Константинополь. Киннам говорит о нем как о главнокомандующем, который вел осаду Зевгмина[328].

Война кончилась заключением мира и триумфом императора, который был торжественно отпразднован в Константинополе[329]. Андроник был тогда свидетелем важного события в королевском дворце. Мануил решил объединить Венгрию с Византией путем заключения брачного союза. Он заставил всех при своем дворе присягнуть в пользу своей дочери Марии и ее нареченного Алексея (Белы), который должен был стать императором после смерти Мануила[330]. Присутствующие не отважились противиться воле императора. Только Андроник запротестовал. Он выступил с речью, в которой объяснил, что Мануил вполне может ждать от своего второго брака появления отпрыска мужского рода, который, естественно, и унаследует отцовский скипетр. Тогда присяга будет нарушена, поэтому приносить ее сейчас совершенно не имеет смысла[331]. Он еще добавил, что император, вероятно, потерял разум, если не считает никого из византийцев достойным руки своей дочери, а избрал ей в супруги иноземца, к стыду тех, кем он правит[332].

Эта весьма рискованная речь была открытым вызовом императору. На это мог решиться, разумеется, только Андроник. Одни, как замечает хронист, думали о присяге то же самое, они даже не скрывали своего мнения; другие, напротив, не высказывались и придерживались той точки зрения, что воля императора направлена во благо отечеству, а не на то, чтобы служить интересам Марии[333]. Намерения Мануила, однако, не осуществились. В действительности дело приняло, как это и предсказывал Андроник, совершенно другой оборот: Мария Антиохийская, вторая жена Мануила, подарила императору сына.

Андронику нельзя было позволить остаться в Константинополе. Его волевая, сильная личность беспокоила императора. Он задумал удалить Андроника из столицы, доверив ему дипломатическую миссию, которая, по существу, не имела бы никакого значения. И случай к этому представился. К концу 1165 года венгерские вопросы были улажены, и это позволило Мануилу вплотную заняться делами на Востоке. Шедшие между Венгрией и Византией войны благоприятствовали активизации деятельности турок, направленной главным образом против княжества Антиохия[334]; кроме того, усилились центробежные тенденции в Киликии и Армении. Мануила особенно интересовало состояние системы обороны на востоке, и он придавал большое значение той роли, которую должны были играть города и крепости Киликии со столицей Тарсом во главе. Поэтому он назначал наместниками в эту провинцию-дукат самых даровитых из имеющихся кандидатов[335]. После смерти Алексея Аксуха должность дуки Киликии, со званием главнокомандующего, στρατηγός αύτοκράτωρ τού πολέμου[336] достался Андронику. Одновременно ему было поручено навести порядок и обеспечить превосходство вооруженных сил Византии[337]. Для получения нужных для этого высоких доходов Андроник получил остров Кипр[338]. Государственные интересы Византии требовали укрепления безопасности городов и крепостей Киликии, так как Торуц, князь Малой Армении, поднял мятеж против византийского владычества[339]. Его подавлением и должен был заняться Андроник во время своего вторичного пребывания в Киликии в 1165 году[340]. После того как целый ряд вооруженных походов против мятежных князей не привел к решающей победе, Андроник решил дать Торуцу генеральное сражение. Но пока он выстраивал свою армию в традиционный боевой порядок — фалангу, Торуц, действуя с помощью гораздо более слабых отрядов, нанес византийцам сокрушительное поражение. Андроник, доведенный до крайности, заметил Торуца, который садился на своего коня, подскакал к нему, ударил его мечом по щиту, сбросил его на землю и скрылся к изумлению ошеломленных врагов. Торуц остался в живых благодаря щиту и железному панцирю. Это принесло Андронику большую славу[341], но проигранное сражение показало, что он вовсе не такой выдающийся стратег, каким его привыкли видеть[342], если он в Киликии дважды потерпел разгромное поражение. Своей бравадой же он, действительно, превосходил всех.

Андроник не долго оставался в Киликии[343]. Склонный к патетике Хониат говорит, что через несколько дней после поражения Андроник признал, что «смертоубийства, битвы, войны и звук трубы Демоса, Фобоса и Ареса, который так нравится людям, а также сами военные действия, значат гораздо меньше, чем таинство Афродиты. Богиня привела его к Филиппе, жительнице соседнего государства». Так выглядит это по свидетельству поэтического хрониста. Однако на самом деле, как говорит Киннам, Андроник оставил пост дуки Киликии не просто так, без каких-либо оснований[344]. Позорное поражение Андроника и его предвидение необходимости дальнейших военных действий стали причиной того, что он в конце 1166 года начал искать защиты в соседней Антиохии у княжны Филиппы, о которой он много слышал от антиохийских латинян[345]. Антиохия и Иерусалимское королевство формально были государствами-вассалами Византийской империи. Поэтому Андроник как в княжестве Антиохия, так и в Иерусалимском королевстве находился в сфере влияния Мануила.

Филиппа пренебрегла законами отчего дома, вступив с элегантным и красивым пришельцем в кровосмесительную любовную связь[346], так как церковное право в Византийской империи запрещало интимные отношения с сестрой невестки[347].

Известие о новом «подвиге» двоюродного брата произвело на Мануила I ошеломляющее впечатление. Он потерял надежду на возврат Армении и горел страстным желанием наказать Андроника. Император немедленно послал к антиохийскому двору севаста Константина Каламана[348] с приказанием безотлагательно принять на себя верховенство над княжеством Антиохия. Он также предложил Константину сразу же, как только это станет возможным, выступить претендентом на руку Филиппы. Княжна даже не удостоила Константина беседой. Она высмеяла его маленький рост и упрекнула императора, что «он считает ее очень наивной, если предлагает ей Андроника, который пользуется большой славой и принадлежит к знатному роду, заменить человеком неизвестного происхождения, который только со вчера или позавчера начал приобретать известность». Морально потрясенный конкурент оставил антиохийский двор и направился в Таре, где стал искать забвения в войне с Арменией. После того как он в одном из сражений попал в плен, он был выкуплен из рук врагов «за большие деньги».

Андроник принял угрозы Мануила близко к сердцу. Довольно скоро он покинул Филиппу в поисках более надежного убежища. В январе 1167 года он направился в Палестину[349], взяв с собой громадные богатства, которые он скопил, когда был в Киликии, а также собрал в своем кошельке с кипрского апанажа[350].

Он остановился при дворе отсутствующего в это время короля Амори[351], брата Балдуина III, после чего направился в Аку, ко двору княгини Феодоры Калузины, вдовы недавно скончавшегося Балдуина III[352]. Она была дочерью севастократора Исаака, то есть племянницей Мануила I[353]. Андроник завоевал любовь одинокой кузины, чью красоту превозносил Вильгельм Тирский: «Theodora nomine, annum agens tertium decimum, formae venustatis singulariter conspicua, vultus elegantia, et totius corporis habitudine intuentibus favorabilis»[354]. Союз Андроника с Феодорой, хоть и несравнимый с любовью Антония к Клеопатре[355], оказался долговечным.

Мануил сделал это событие делом государственной важности. Императорская канцелярия послала наместникам Келесирии сообщение о розыске скрывшегося Андроника с описанием его примет[356], вместе с приказом немедленно арестовать преступника и ослепить его. Но и на этот раз счастье улыбнулось Андронику. Документ попал в руки Феодоры, предположительно с помощью кого-то из преданных ей придворных. Ошеломленный возлюбленный бежал из гостеприимной Палестины, коварно похитив Феодору. Впрочем, вполне возможно, что это случилось не вопреки ее воле[357]. Это случилось примерно в конце 1168 года. С этого времени они вели скитальческую жизнь, вначале только с Иоанном, сыном от брака Андроника с его первой законной женой[358], а потом со своими детьми — Алексеем и Ириной[359].

Блуждая из одного государства в другое[360], как если бы их преследовал страх перед гонениями, они повсюду встречали от королей и правителей необыкновенно радушный прием и получали богатые подарки[361]. В 1168–1169 годах дороги привели их через Дамаск и Багдад[362] в Харран и дальше — в Мардин и Эрзерум.

Примерно в 1170 году странствующая княжеская чета оставалась в Тифлисе, столице Грузии. Феодора родила в это время сына, Алексея[363]. Грузинская летопись содержит чрезвычайно интересное свидетельство времени правления Георгия III (1155–1184). Содержание его следующее:

Этот рассказ подтверждает также персидский поэт того времени, Хакани. Он недвусмысленно говорит об участии Андроника в кампании Георгия III против армии Бек-Барса на рубеже 1173–1174 годов. В армию Бек-Барса кроме хазар входили еще отряды аланов и флотилия русов[366].

Чем объяснить сердечный прием, оказанный Андронику в Грузии? Здесь напрашивается гипотеза о близком родстве византийского рода Комнинов с грузинской династией Багратидов. Сейчас настала очередь ее обсудить.

Упомянув выше двух первых сыновей Андроника, мы обошли молчанием его мать. Она дала жизнь Мануилу и Иоанну; последний даже был зачат при чрезвычайно романтических обстоятельствах в камере дворцовой тюрьмы[367]. Хониат упоминул о матери во второй раз, когда Андроник, уже в качестве императора, приказал перенести ее прах из монастыря Анкурион в церковь Сорока Мучеников[368], причем слово όμευνέτις — супруга — не указывает точно, кого имел в виду Хониат[369]. Сообщение Арнольда фон Любека[370], что Андроник до бракосочетания с Анной-Агнес имел двух жен, чьи имена нам неизвестны, также оказалось бы для нас мало полезным, если бы не случайное замечание Хониата, сделанное им по совершенно другому поводу. Когда Андроник, уже как император-самодержец, приговорил к смерти василиссу Марию, жену Мануила I, его сын Мануил и севаст Георгий, брат его жены, должны были привести приговор в исполнение (ό τοΰ ’Ανδρονίκου πρωτότοκος υιός Μανουήλ και ό σεβαστός Γεώργιος ό της τοΰ ’Ανδρονίκου γυναικός άδελφός)[371]. Оба они отказались выполнить волю самодержца, что вызвало у него ужасный гнев. Нас интересует фигура Георгия, шурина Андроника. Это имя мы неоднократно встречаем в семье Багратидов, члены которой часто и подолгу бывали в Константинополе[372]. Зато оно, напротив, было абсолютно чуждым для всей династии Комнинов, и это могло бы свидетельствовать о том, что шурин Андроника, Георгий, — сын Давида II, грузина, так как его сестра была грузинской принцессой. Андроник женился на ней вторым браком, еще до 1155 года. За такую трактовку текста высказались уже А. Куник, Ф. Успенский и А. Васильев[373]. В свете вышеприведенной интерпретации становится также понятным тот факт, что Алексей, сын Андроника и Феодоры, в грузинской летописи назван близким родственником Тамары, правительницы Трапезунда (1184–1212)[374]. Впрочем, в присутствии Георгия в Константинополе не было ничего странного. Его сестра Ката покинула Грузию еще раньше и долгое время оставалась в византийской столице. Таким образом, династия императоров Трапезунда, основанная Алексеем, сыном Мануила и внуком Андроника, по отцовской линии восходит к Исааку Комнину, через жену Исаака — к династии Рюриковичей, а через вторую жену Андроника — к грузинской династии Багратидов. Еще в XIX веке в Грузии существовал род князей Андроникашвили (швили = сын), что указывало на их происхождение от Андроника[375].

На 1173–1176/7 годы приходится путешествие Андроника в Карин в Армении, к турецким иберам[376]. Оно окончилось тем, что он поселился в Халдее при эмире Салтухе, который во времена султаната Кылыч-Арслана владел областями, расположенными в Турции вокруг Колонеи и Халдеи[377]. Салтух поселил Андроника с семьей в мощной крепости, лежащей вблизи границы с Византийской империей[378]. О пребывании Андроника среди турок нам сообщает Киннам. По его словам, из этой крепости Андроник совершал постоянные набеги на приграничные византийские области, которые он опустошал, а также выкупал попавших в плен жителей Турции. За все это Церковь предала его анафеме[379]. С этого времени Андроник перестал интересовать Киннама. Впрочем, его эпитома обрывается 1176 годом. Что касается информации о дальнейшей судьбе Андроника, то тут мы обратимся к «Истории» Хониата. Мануил неоднократно расставлял ловушки, угрожающие жизни Андроника; последний, однако, всегда умел искусно их избегать[380]. Поэтому Мануилу пришла в голову мысль: с помощью наместника Трапезунда Никифора Палеолога похитить жену и детей Андроника. Довольно скоро, когда этот план удался, Андроник, движимый любовью к жене и детям, отправил в Константинополь депутацию с просьбой о прощении[381], после чего появился в столице сам. Встречу с Мануилом Андроник инсценировал достойным его фантазии образом. Он вошел в тронный зал, целиком закутавшись в длинное одеяние, под которым скрывались свисающие с головы до ног цепи. Когда он очутился перед лицом императора, он вытащил цепи, пал по византийскому обычаю ниц перед императором и со слезами молил о прощении. Мануил, глубоко растроганный не совсем обычной сценой, тоже со слезами попросил поднять его. Андроник воскликнул, что не встанет до тех пор, пока император не отдаст приказа кому-нибудь из свиты протащить его до трона и бросить на его ступени. Просьбу Андроника выполнил Исаак Ангел.

Братья помирились самым сердечным образом. Андроник письменно принес торжественную присягу, после чего был принят на императорском дворе «таким образом, какого был достоин этот великий человек после долгого отсутствия в столице»[382].

Датировку возвращения Андроника в Константинополь мы можем подтвердить косвенными фактами. Феодосий Ворадиот, который носил сан патриарха Константинополя в 1179–1183 годах, не принимал участия в торжественном примирении братьев, и Андроник знал его только по рассказам Мануила[383]. Таким образом, 1179 год стал Андроника в Константинополь. Свидетельство Вильгельма Тирского (vix tribus ante imperatoris obitum mensibus reconciliatus in gratiam redierit)[384], согласно которому возвращение должно было последовать в июне 1180 года, мы должны отметить как чрезвычайно неточное, так как латинский хронист знал об этом событии только из вторых рук и не учел того факта, что Мануил в июне упомянутого года уже был смертельно больным[385].

Мануил передал Андронику наместничество над Понтом в Пафлагонии на Черном море[386]. Андроник с семьей оказался за пределами Константинополя. Его жизнь, добавляет хронист, не отличалась от той, которую он вел прежде, кроме того обстоятельства, что он находился на родине и пользовался покровительством императора[387]. Эту многолетнюю жизнь в Синопе, а затем в Инеоне, заполненную охотой и сбором накоплений, напоенную восторгом покоя и наслаждением природой, вспоминал преисполненный умиления Андроник, когда он наконец-то стал императором[388].

Между тем в Константинополе происходили большие перемены. Император, окруженный латинянами, которых все в столице ненавидели, продолжал проводить активную внешнюю политику на Западе. Это было навеяно тем же честолюбивым желанием добиться мирового господства. В то же время он пренебрегал внутренней политикой государства[389]. Жителей страны притесняли сборщики налогов, государственная казна была пуста. Постоянные войны, утопающие в роскоши царедворцы, любовные похождения императора — все это вызывало недовольство греков. Монастыри обогащались. Богатыми были и латиняне: как те, кто находился при дворе, так и те, кто жил в богатейшей части города у Золотого Рога. Они притягивали к себе полные ненависти взгляды обитателей столицы, которые в своем собственном государстве абсолютно не пользовались императорским покровительством, которое, по их мнению, принадлежало им по праву. Большую роль в возникновении антилатинских настроений играло православное духовенство, которое противилось западному влиянию. Это было понятно. Политика Католической Церкви была направлена на то, чтобы подчинить себе Православную Церковь любой ценой, даже ценой самых существенных жизненных интересов христианства в целом.

Мануил I заболел в марте 1180 года[390]. Прикованный страшной слабостью к постели, он вообще не думал о приведении в порядок государственных дел и о назначении опекуна-регента для жены и сына, который бы управлял государственными делами до совершеннолетия Алексея. Постоянные предостережения на этот счет он обходил молчанием. Зато он верил астрологам и гадалкам, потому что они предсказали ему еще четырнадцать лет жизни, восстановление прежних любовных связей и завоевание варварских городов. Впрочем, Мануил не мог назначить регента. Когда он видел полный провал своих политических амбиций и смотрел на враждебно настроенную к нему жену, состоящую в любовной связи с протосевастом Алексеем, он видел только один выход: сделать регентом Андроника как самого старшего двоюродного брата из семьи Комнинов. Хотя именно это он хотел предотвратить любой ценой. Несмотря на подписанную Андроником в пользу Алексея II присягу и несмотря на слабость, которую он к нему питал, Мануил отдавал себе отчет в нечестности своего двоюродного брата. Эту мысль император выразил в беседе с патриархом[391]. Для соблюдения династических интересов было необходимо держать Андроника как можно дальше от столицы. Итак, вопрос о регентстве оставался открытым[392].

Состояние здоровья императора ухудшалось с каждым днем. 24 сентября 1180 года, после более чем тридцатилетнего правления, он отошел в лучший мир в присутствии своего сына Алексея и всего двора, найдя еще время облачиться в монашескую рясу под именем Матфей. Его прах был захоронен в часовне монастыря Пантократор.

Правление формально перешло к малолетнему сыну Мануила, Алексею II. Охота и игры со сверстниками интересовали подростка больше, чем императорская корона, к которой уже потянулись жадные руки. Вдова Мануила, василисса Мария, которую в столице называли Ксена[394] — чужеземка, в силу своего положения становилась в какой-то мере регентшей, которая правила от имени своего малолетнего и нелюбимого сына[395]. Довольно скоро во дворце Влахерн начались интриги за место регента и, в будущем, — за корону Константина Великого[396].

Всех претендентов на руку овдовевшей императрицы победил протосеваст Алексей, сын Андроника, родного брата Мануила. Честолюбивый и хвастливый юноша, который получил благодаря своей жене регенство, задумывался над тем, каким образом он мог бы получить титул василевса Византийской империи. Казалось, что пролатинская партия будет иметь полный успех, что вызывало недовольство дочери скончавшегося императора, Марии, духовенства и греческой части константинопольского общества[397].

Когда известие о смерти Мануила и о дворцовых интригах дошло до Инеона, в Андронике ожили прежние надежды сесть на императорский трон[398]. Теперь ему лишь надо было найти какой-нибудь подходящий повод, чтобы появиться на арене бурных событий в столице[399]. С этой целью Андроник взялся за текст присяги, которую он принес несколькими годами ранее. Содержание присяги не нуждалось в фальсификации:

Текст полностью соответствовал ходу его мыслей, и, так как он был человеком решительным, он стал писать одно письмо за другим Алексею II, патриарху Феодосию и другим друзьям скончавшегося императора, обвиняя протосеваста Алексея в заговоре против законного наследника престола. При этом он выражал беспокойство о судьбе своей племянницы и внушал мысль о немедленном выдворении нелегитимного регента с императорского двора. Эти письма были написаны с таким красноречием и дышали такой искренностью, что Андроник — так написал хронист — в конце концов стал казаться всем единственным сведущим человеком, который представляет интересы ромеев φιλορώμαως[401]. При поддержке антилатинской партии он быстро завоевал большой авторитет как зрелый деятель, годный для того, чтобы стать у кормила государственного корабля[402]. Положение Андроника даже усилилось благодаря протосевасту. Всеми нелюбимый, Алексей сконцентрировал в своих руках всю власть и получил полный контроль над государственной казной. Благодаря этому и подобным же ловким ходам он вызвал к себе ненависть сановников двора. При таком положении вещей он вынужден был в своих политических расчетах опираться на поддержку зажиточных слоев константинопольских латинян[403]. Взоры всей столицы были обращены на Андроника, все ждали его как «факел во тьме, как сияющую звезду»[404].

Самым страстным приверженцем Андроника, искавшим у него спасения, была Мария, дочь Мануила от первого брака. Она была полна ненависти к Алексею, и чувство это было тем естественней, что она уже и раньше ненавидела его любовницу и жену, свою мачеху. Под руководством Марии довольно скоро был организован заговор, главную роль в котором играли ее супруг, Ренье Монтеферрато, Алексей Комнин, внебрачный сын Мануила и Феодоры, Андроник Лапард, Иоанн Каматир из константинопольской епархии и дети Андроника Иоанн, Мануил и Мария. К заговору примкнули и многие другие[405]. Отважная Мария привела членов заговора к присяге на верность ее брату, Алексею II. Заговорщики вынесли протосевасту смертный приговор. Заговор был раскрыт почти в последний момент, когда императорская свита с протосевастом и Алексеем II в субботу первой недели поста праздника святого воина Феодора (13.02.1182) направлялась в Бафи Риакс, который лежал в пяти километрах от Золотых Ворот на Виа Игнатиа, любимого места прогулок константинопольцев. Руководители заговора были арестованы и преданы суду. Только Марии и Ренье удалось найти убежище в Св. Софии. На сторону кесариссы Марии, дочери Мануила, встали патриарх и подкупленная деньгами толпа народа. Мария отказалась от переговоров с протосевастом. Она требовала освобождения заговорщиков и удаления Алексея из дворца. Такие непомерные требования возмутили даже юного императора, который угрожал своей сводной сестре применением силы. Св. София была превращена в крепость; охрану взяли на себя вооруженные греки, итальянские гладиаторы и восточные иберийцы. В столице вооруженные палками толпы народа становились со дня на день все многочисленнее. Звучали враждебные призывы против протосеваста, начались грабежи в домах государственных сановников, бывших его сторонниками. Дом эпарха, Феодора Пантехнеса, также подвергся грабежу бунтовщиков, одновременно были украдены и императорские приватные документы. Константинополь бурлил. 8 февраля 1182 года в дело вступила армия Алексея II, но чаша весов в уличных боях стала склоняться на сторону протосеваста. Только тогда наступило перемирие. Мария с супругом вернулись во дворец[406]. Между тем Андроник, воодушевленный письмами своих приверженцев из Константинополя, выступил маршем во главе небольшой армии. По пути он привлекал на свою сторону сановников, пафлагонских стратиотов и сельских жителей тем, что растолковывал им значение принесенной присяги[407]. Андроник разъяснил им цель своего похода в столицу. Его окружали все большие толпы поклонников, не только тех, кто страстно желал переворота, но и тех, кто видел в нем будущего императора. Во всех частях Пафлагонии его принимали как персону, ниспосланную им самим Богом. В расположенной на море Синопе его встречала его дочь Мария. Она подробно рассказала ему о политической атмосфере, царящей во дворце[408]. Во время дальнейшего пути через Ираклию на Понте Андроник с присущим ему умением завоевывал новых приверженцев. Только Никея, столица Вифинии, закрыла перед ним свои ворота. К ее правителю, Иоанну Дуке, примкнул Великий Доместик Иоанн Комнин, наместник провинции Фракия. Он посмеялся над письмом Андроника, потому что хорошо знал его «как двуликого Януса и тирана». В Тарсе Андроник перетянул на свою сторону большинство его обитателей, то же было и в Никомедии. Против войска Андроника протосеваст Алексей выставил свою армию под командованием Андроника Ангела, отца Алексея и Исаака, будущего императора Византии. Андроник Ангел был полностью разбит у города Харакса благодаря превосходящим силам отрядов, состоявших из пафлагонских жителей под командованием евнуха. Это сражение решило судьбу протосеваста. С этого времени константинопольская аристократия начала переходить на сторону Андроника. В столице от Ангела потребовали отчета в деньгах, которые были потрачены им на неудавшуюся кампанию. Складывалось впечатление, что он втихомолку помогает врагам протосеваста. Учитывая эти обстоятельства, Ангел вместе с женой и шестью сыновьями перебежал в лагерь Андроника. Ошеломленный Андроник приветствовал его словами из Евангелия:

С этого времени Андроник решил действовать открыто и более активно. Он отказался от мысли начать осаду Никеи и Никомедии. Марш-бросок он остановил только в Певкии, области Халкедона, расположенной напротив Константинополя. Малочисленность своих войск он маскировал с помощью поддельных палаток, расставленных на большом расстоянии друг от друга, так что в целом создавалось впечатление мощной армии[410].

Это впечатление усиливали еще и громадные ночные лагерные костры. При известии о приближении пафлагонского войска жители столицы покидали свои рабочие места и толпами располагались на возвышенностях и холмах, вглядываясь в азиатскую сторону морской бухты, «как будто бы они, — говорит хронист, — хотели поклониться седому и облысевшему Андронику»[411]. В лагерь Андроника начали прибывать его первые сторонники (οί μεγάλοι, οί μικροί, oi μέσοι), которые изумлялись относительно малому количеству солдат, находящихся в его распоряжении[412].

Протосеваст Алексей находился в трудном положении. Он не мог выставить против вражеской армии сухопутного войска. Кроме того, многие при дворе относились к Андронику благожелательно. Алексей рассчитывал только на помощь богатых латинян разных национальностей, которым он доверял больше, чем грекам[413]. Поэтому Алексей решил защищать Константинополь с моря, с восточной стороны. Одновременно он вступил в дипломатические переговоры. Он направил к Андронику проповедника Георгия Ксифилина с миссией заключить с Андроником соглашение, пообещав ему богатые подапки, высокую должность и помилование именем Божиим. Протосеваст забыл, однако, что духовенство с негодованием смотрит на его интриги с латинянами. Евстафий говорит, что Мария и протосеваст Алексей потому потеряли любовь греков, что они пытались завоевать латинян подарками и обещаниями, и даже перспективой передать им столицу и ее жителей в качестве рабов как военный трофей[414]. Эти утверждения, безусловно сильно преувеличенные, говорили о позиции греков по отношению к латинскому населению Константинополя. Поэтому кажется таким достоверным упоминание Хониата о том, что, согласно тогдашним слухам[415], Ксифилин выполнил свое поручение с точностью до наоборот. Верный своему красноречию, Андроник направил во дворец гордый ответ с требованием призвать протосеваста к ответу и убрать его из дворца. Василиссу Марию следовало отправить в монастырь, а Алексей II должен был сам исполнять свой императорский долг в соответствии с завещанием своего отца. Спустя несколько дней положение Андроника еще больше упрочилось, после того как Великий Дука Андроник, командующий флотом протосеваста, перешел на сторону врага. Над протосевастом насмехались и нейтрально настроенные придворные, и те, которые колебались, не стать ли им на сторону Андроника. Они шли к Андронику в Халкедон и «возвращались облагодетельствованные назад в свои дома».

Город бурлил все сильнее. Народ проклинал василиссу[416]. Дворцовая стража выпустила из тюрьмы Иоанна и Мануила, сыновей Андроника, а также других заговорщиков и отправила на их место сторонников протосеваста. Сам он был задержан германской дворцовой гвардией и оттуда в полночь переведен в здание Большого дворца. Под усиленной охраной ему не разрешалось даже заснуть. Через несколько дней протосеваст, сидя на пони и держа в руках флаг, насаженный на палку для телесных наказаний, был под улюлюканье толпы препровожден в лагерь Андроника. По приказу Андроника и с согласия важных сановников, входящих в его свиту, Алексей был ослеплен[417]. Хониат, враждебно настроенный к латинянам, упрекает протосеваста в изнеженности, абсолютном незнании военного дела, расточительном хозяйствовании и чрезмерных тратах государственной казны на поддержку латинского флота, который и так уже был сильнее всех взятых вместе морских сил Византийской империи. Аналогичным образом осуждает образ действий протосеваста и Вильгельм Тирский[418].

Дальше Андроник действовал чрезвычайно осторожно. Продолжая оставаться на азиатском берегу[419], он направил в Константинополь все свои корабли под верховным командованием Великого Дуки Андроника. 2 мая 1182 года в столицу вступила сухопутная армия. В сражение было втянуто и население Константинополя, которое всегда было настроено враждебно по отношению к богатым и привилегированным иностранцам[420]. В те же дни начался погром латинян, около шестидесяти тысяч которых населяли красивейшую часть города у Золотого Рога[421]. Пафлагонские солдаты и жившие в нищете греки сжигали их имущество и поджигали их дома, дворцы и церкви. Евстафий содрогался от описания тех чудовищных вещей, которые творились в эти дни. С помощью «греческого огня» латинян атаковали с моря, убивали женщин, стариков и детей; каждая пядь земли была пропитана кровью. Не щадили даже богаделен, даже монахов и священников[422]. Убитому Иоанну, иподиакону римской Церкви, отрубили голову и привязали ее для потехи к собачьему хвосту[423]. Могилы были разграблены[424]. Жертвами огня стало множество домов и церквей[425]. Спаслись только те, кого надоумили спрятаться вместе со своим имуществом на кораблях и галерах, или те, кто нашел убежище у своих греческих друзей. Свыше четырех тысяч латинян были проданы в рабство варварам, barbaris nationibus[426].

Остаток этих ужасных дней беглецы, искавшие спасения на судах, провели на Принцевых островах и в близлежащих городах, после чего, собрав флот и пылая жаждой мести, они опустошили огнем и мечом поселения, расположенные на побережьях Геллеспонта и Средиземного моря. Были разграблены также монастыри, в которых константинопольцы хранили свои богатства[427]. Войска Андроника не преследовали врага. Они ограничились локальными действиями внутри столицы.

При описании вышеназванных событий Хониат упоминает комету, которой можно было любоваться на небосводе, и говорит о кречете, который трижды перелетел через дорогу, ведущую от Св. Софии к Большому дворцу. Этим странным явлением Андронику было предсказано трехлетнее кровавое правление Византийской империей.

Почти все придворные толпились вокруг Андроника. Последним на азиатский берег явился патриарх Феодосий в сопровождении столичного духовенства. Однако Андроник принял их очень странным образом. Торжественно одетый, он сошел с коня и, по греческому обычаю, пал ниц перед патриархом. Через некоторое время он выпрямился, поцеловал подошву туфли Феодосия, приветствуя тем самым его как спасителя юного императора и как борца за добрые дела. Разговор обоих мужчин был драматически напряженным. Патриарх начал разговор цитатой из Книги Иова: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя»[428]и словами Давида; «Как слышали мы, так и увидели…»[429], потому что он знал Андроника только по рассказам Мануила[430].

Андроник, который на лету понял сентенцию глубокомысленного патриарха, ответил: «Смотрите, вот смиренный армянин»[431]. Андроник сожалел, что никто не стал на сторону патриарха при исполнении им опеки над Алексеем II и в управлении государством. Когда патриарх возразил, что он отказался принять на себя заботу о юном императоре и что вообще после появления под городом пафлагонской армии Алексея уже считали мертвым, Андроник покраснел от стыда и притворился, что он не понимает, почему говорят о смерти мальчика-василевса[432]. Патриарх уклончиво извинился, сославшись на свой преклонный возраст и на то, что церковным уставом ему не разрешается заниматься светскими делами, тем более что Андроника абсолютно достаточно, чтобы обеспечить Алексею надлежащую опеку. Здесь приведен разговор, который вели между собой аристократ Церкви и аристократ по происхождению. В первой половине мая Андроник решил вернуться в Константинополь как регент при императоре Алексее II[433].

В июле 1182 года была объявлена полная амнистия заговорщикам против василиссы Марии[434]. Сначала Андроник сохранял видимость опекуна Алексея II. Он не слишком вмешивался в дела императора и его матери. Оба они переехали по его приказу в Манганский дворец в Филопатионе[435]. Андроник со своими сторонниками и друзьями поселился во дворце Влахерн. Он посетил Алексея II только по прошествии довольно длительного времени. И снова, не обращая внимания на свой возраст, упал он перед императором на колени, обхватил его ноги[436] и ударил себя в грудь, заливаясь по своей манере слезами. Мария же чувствовала на себе его ненавидящий взгляд. После этого Андроник направился в свою палатку. Беседа с Алексеем о государственных делах продолжалась несколько дней. Содержание ее нам, к сожалению, неизвестно. Затем Андроник направился в столицу, чтобы посетить могилу Мануила в монастыре Пантократор. У надгробного памятника двоюродного брата он, к умилению присутствующих, начал горько рыдать. Но когда он по собственному желанию остался один, губы его двигались так, словно он молился, хотя многие из стоящих в отдалении говорили, что они слышали, как Андроник с «варварским акцентом» говорил о своем намерении отомстить двоюродному брату. Повествования Хониата превосходно характеризуют и лицемерие Андроника, и его словоблудие, и его притворство.

Когда Андроник стал регентом Алексея II, он начал неограниченно править. Юный император опять предавался играм и охоте в окружении приставленных к нему для охраны людей. Эти люди имели задание удерживать его от любых контактов. Между тем Андроник в качестве регента постепенно прибирал к рукам все государственные дела. Он последовательно избавлялся от своих потенциальных врагов. Вакантные места он заполнял пафлагонцами и теми людьми, которые помогли ему прийти к власти. Однако он всегда чувствовал шаткость своего положения. Поэтому с самого начала он стремился к тому, чтобы ликвидировать враждебно настроенный к нему класс крупных феодалов. Одних он карал изгнанием, других бросал в тюремные застенки или ослеплял. Когда хронист говорит о причинах такого образа действий, то он приходит к выводу, что вся вина осужденных заключалась лишь в их аристократическом происхождении, в их дарованиях, а также в их красоте. В июле или в августе 1182 года составился заговор против Андроника. Во главе заговора стояли Андроник, сын Константина Ангела, а также Великий Дука Андроник Контостефан, его шестнадцатилетний сын, Василий Каматир, начальник императорской почты, и многие другие. Заговор раскрыл сам Андроник. Возмездия избежали лишь Константин Ангел с сыном. Забравшись в амфору, они бежали на лодке из охраняемой гавани Константинополя. Почти в первые же годы правления Андроника начался террор против власть имущих. Оговоры, даже среди членов одной семьи, были обычным делом. Соревновались в доносительстве Андронику на его так называемых врагов, подписывали общие письма, уверяя в своей преданности Андронику. За время проведения расследования обвинитель нередко сам становился ответчиком. Роль «злого духа» Андроника играли такие сенаторы, как Константин Патрин, Михаил Хаплухер и Стефан Агиахристофорит (святой Христофорит), могущественный министр, называемый в народе Антиагиахристофоритом[437].

Андроник не доверял даже своим подкупленным сторонникам[438]. Если возникала даже тень подозрения, он открыто или тайно приговаривал их к смерти. При этом он не брезговал никакими средствами. Меч террора дополняли яды, главным образом такие, которые действовали не сразу, а постепенно[439]. Говорят, что так погибла кесарисса Мария, умершая медленной смертью от яда, который дал ей евнух, ее прежний слуга, хотя именно ей Андроник был обязан тем, что так быстро прибрал к рукам управление государством. Довольно скоро ее участь разделил ее супруг Ренье.

Это продолжалось недолго, потому что Андроник вступил в конфликт с патриархом Феодосием. Когда он захотел свою дочь Ирину (которую родила ему Феодора, дочь Исаака) выдать замуж за Алексея, внебрачного сына Мануила и дочери Андроника, тоже носившей имя Феодора[440], он направил в Синод письмо с просьбой дать согласие на этот близкородственный брак, обещая за это «большие выгоды для Церкви»[441]. Мнения членов Синода, а также и Сената разделились, среди них были такие, которые высказывались за одобрение этого брака, и небольшая группа тех, кто возражал против этого кровосмесительного супружества. Предводитель последних, Феодосий, покинул Константинополь в знак протеста и переселился на остров Теребинт. Андроник воспользовался этой ситуацией. Он осуществил свое намерение с помощью болгарского архиепископа, утвердившего этот брак, а Андроник назначил на пост вселенского патриарха Василия Каматира, обязав его письменно подтвердить свое повиновение[442].

Андроник, который в действительности был властителем всей Византийской империи, продолжал маскироваться. Он устроил повторную коронацию Алексея II. В присутствии тысяч зрителей он на руках вынес его к алтарю в Св. Софии, так что присутствующие поражались его отцовской доброте к юноше.

Инсценированная коронация не помешала, однако, Андронику устранять очень близких Алексею людей. Он обвинил василиссу Марию (впрочем, как мы еще увидим, не без оснований) в заговоре против византийского государства и общества, в который она вошла со своим деверем, королем Венгрии[443]. На этом основании он угрожал даже устраниться от управления государством. Мария предстала перед судом. Желания Андроника и подстреканий толпы оказалось достаточно для того, чтобы развеять сомнения судей вилы[444]. Василисса была заперта в тесной келье монастыря св. Диомеда, где, мучимая голодом, она ожидала самого худшего. Суд приговорил ее к смерти за государственную измену. Приговор был объявлен имеющим законную силу собственноручной подписью Алексея II[445]. Спустя несколько дней Мария была задушена в присутствии Константина Трипсиха, коменданта личной гвардии Андроника. Труп утопили в море[446]. Висевший на открытом месте портрет василиссы был перемалеван; из красивейшей женщины сделали согбенную от возраста старуху[447]. Подручный палача Марии пострадал позднее по какой-то другой причине[448].

В начале сентября 1183 года[449] Андроник решил стать соправителем Византийской империи. Льстецы при дворе услужливо убеждали его в том, что внутренние беспорядки в Империи закончатся не раньше, чем он будет избран соправителем вместе с Алексеем II. Для полного обуздания внутренних врагов государства, добавляли они, необходимы сильная рука и опыт зрелого мужчины.

В Михайловском дворце Андроник был провозглашен соправителем[450]. Толпа на городских улицах выражала свои симпатии к Андронику.

Мнение чрезмерно политизированного народа было обработано благодаря завербованным при дворе Андроника клакерам. Когда Алексей II вступил в здание Полатина, он уже застал там людскую толпу, которая выкрикивала приветствия в честь обоих императоров. Он сам пригласил Андроника быть соправителем[451]. Андроник и дальше продолжал разыгрывать свою роль: когда он якобы не решался занять место рядом с Алексеем, он был насильно усажен на трон и облачен в императорское одеяние. На следующий день оба были провозглашены императорами в Св. Софии, но в обратном порядке. Сначала было названо имя Андроника и только потом — Алексея. Еще до проведения торжеств по поводу коронации Андроник принес присягу на верность Алексею и всему византийскому государству[452].

Через несколько дней Андроник созвал заседание преданного ему Совета. Его участники начали хором скандировать известный стих Гомера: «Многовластие нехорошо, пусть правит один император»[453]. После этого отречение Алексея II от престола стало делом решенным[454]. Присяга в верности, многократно приносимая Мануилу и его сыну, оказалась забытой. Еще до того, как известие об отречении Алексея распространилось по городу, Константин Трипсих и Феодор Дадибрин задушили четырнадцатилетнего Алексея в его постели с помощью тетивы[455]. Труп перенесли во дворец Влахерн. Андроник пнул тело Алексея ногой, «проклиная при этом его вероломного отца и распутную мать»[456]. Через ухо покойного был продернут шнур и наложена пломба, которую Андроник скрепил собственной печатью. Тело Алексея, уложенное в свинцовый гроб, Иоанн Каматир и Феодор Хумн перенесли в лодку и опустили в морские волны[457]. Отрезанную голову выбросили где-то в Катабате. Однако Андроник приказал прежде показать голову ему. Таким образом, стало исполняться «старинное пророчество»: династия Комнинов пойдет ко дну, когда первые буквы имен императоров составят слово AIMA — кровь[458].

В середине сентября 1183 года Андроник стал фактическим и формальным единовластным правителем Византийской империи. Начался второй, двухлетний период правления «в пурпуре и короне»[459].

Когда Андроник вступил как самодержец на константинопольский престол, он вполне сознавал сомнительность своего положения в Византийской империи. Уже сам факт насильственного захвата короны Константина Великого и определенно бесцеремонного отстранения законного претендента на пурпур вызвал целую череду мятежей и заговоров в армии и стал причиной продолжительных беспорядков по всей стране, как в Европе, так и в Малой Азии. В сентябре 1183 года Андроник Лапард оставил службу в армии Андроника, которая тогда воевала с войсками Белы, и направился на восток, во всегда готовые к беспорядкам провинции, чтобы призвать их к мятежу против нового правителя. По его следам шел Феодор Кантакузин, который взбунтовал также города Прусу и Лопадион. Исаак Комнин объявил себя василевсом Кипра. Недовольные методами правления Андроника подстрекали правителей Востока к вооруженной интервенции[460]. Перед лицом многочисленных затруднений, которые возникли с началом его правления, Андроник терял силы. Он даже не собирался воевать с Лапардом. Только когда последний был захвачен в Аттрамитии известным осведомителем Андроника, Кефом, и ослеплен в Константинополе, к Андронику снова вернулось равновесие. Весной 1184 года Андроник передислоцировал армию Врана из Ниша и Браничева, где она с 1182 года воевала против армии Белы III, в Лопадион, жители которого пытались отделиться от Византийской империи. Вран соединился с армией Андроника у Никеи, после чего они объединенными силами осадили город, который защищался армией Алексея Ангела, Кантакузина и отрядами турок-сельджуков. Осада сильно укрепленного города затягивалась. Этому способствовало отсутствие военных машин, а жестокий поступок Андроника: он приказал штурмовать стены города с помощью тарана, к которому была привязана мать Исаака, Ефросинья, — также не достиг цели. Ночная вылазка защитников освободила пленную женщину. Однако при этой осаде на помощь Андронику пришел случай. Как однажды Андроник действовал против Торуца, так теперь сделал и Феодор Кантакузин. Он предпринял неожиданную атаку на Андроника через восточные ворота города. Андроник в это время в сопровождении свиты проводил смотр войск. Смельчак упал вместе с лошадью. Солдаты Андроника напали на Феодора, отрубили ему голову и, чтобы понравиться Андронику, жестоко изрезали труп. Голову Феодора позднее пронесли по улицам Константинополя. У осажденных не было теперь командующего. Дух защитников начал падать. Поэтому епископ Николай побудил городской совет сдать город. Когда Андроник увидел процессию умоляющих жителей города, он не поверил своим глазам. Он даровал жизнь только Исааку Ангелу, в то время как сановникам и аристократам жестоко отомстил[461]. Их сбрасывали со стен, приговаривали к изгнанию; турок сажали на колы вокруг города. Лето 1184 года принесло Андронику дальнейшие успехи. Он захватил следующее гнездо мятежников, Прусу. Андроник направил защитникам Прусы письмо, которое он привязал к стреле и в котором он обещал жителям дать свободный выход при условии, что они откроют ворота города и казнят Феодора Ангела, Мануила Лахана и Льва Синезия[462]. Андроник получил ответ с согласием на свои требования, однако слова не сдержал. Город был опустошен[463]. Командующий защитой, Феодор Ангел, был ослеплен и после этого выкинут за пределы города и в одиночестве брошен на произвол судьбы. Мануил Лахан вместе с сорока аристократами были повешены на деревьях. Другие были приговорены Андроником к ампутации конечностей или лишению зрения. Жителей Лопадиона ждали подобные же кары[464]. Летом того же года Андроник с триумфом вернулся в столицу. Толпа приветствовала его аплодисментами.

В середине 1184 года был ликвидирован опаснейший очаг мятежников. Одновременно с кампанией усмирения Андроник пытался скорейшим образом легализовать свою императорскую власть и уже в октябре начал действовать. Прежде всего он потребовал от послушных ему патриарха Василия и Синода освободить его и других от присяги, которую они давали однажды Мануилу I и Алексею II[465]. В качестве вознаграждения он обещал им выполнить их требование: на основании особого предписания, простагмы, они должны были иметь почетное право при особых обстоятельствах сидеть на скамейках рядом с императором[466]. Такова была суть этой простагмы, содержание которой нам не совсем ясно[467]. У Делгера[468] оно перепутано с содержанием хронологически несколько более раннего требования императора, в котором речь идет о согласии Синода на вступление в брак с юной вдовой Алексея II. После того как Андроник получил согласие Синода на признание присяги недействительной, он, на потеху двора, лишил его членов упомянутой привилегии[469]. Брак Андроника, шестидесятилетнего мужчины, с десятилетней Анной-Агнес[470], который не только ею самой[471], но и жителями столицы[472] был воспринят с отвращением, должен был служить цели стабилизации положения узурпатора на престоле.

Его политическая программа была почти полностью подчинена собственным династическим резонам. Личные интересы императора-узурпатора диктовали ему выбор радикальных методов правления, которые нашли свое выражение прежде всего в проведении радикальных же внутренних реформ. Эти реформы имели целью, с одной стороны, быстрое восстановление экономического равновесия государства, доведенного до нищеты постоянными войнами, которые во время правления Мануила велись беспрерывно, а с другой стороны, были направлены на ослабление власти зажиточных феодалов. Разрушая феодальную иерархию, Андроник в силу обстоятельств должен был обратить внимание на класс крестьян, которых он освободил от эксплуатации со стороны наместников провинций и других императорских чиновников. Прежде всего он покончил с традицией продажи должностных мест. Он направил в провинции выборных чиновников, которых щедро вознаградил из государственной казны, тем самым сделав их зависимыми непосредственно от императора. Эти мероприятия были тем более важными, что как греческие, так и латинские чиновники в быстро развивающейся прониарной системе играли большую роль в сельскохозяйственной структуре Византийской империи[473].

На места руководителей епархий (наместников провинций) он сажал преданных ему лиц из рядов членов Сената. Он платил им высокое жалованье, «с тем чтобы они были миролюбивы по отношению к беднякам»[474]. Налоговые округа, διοικήσεις, контролировались судьями, κριταί, чей надзор за округом ставил целью систематический сбор налогов. Одна простагма Андроника, из не очень хорошо известной нам хронологии, назначала судьям громадное жалованье, доходящее до сорока или восьмидесяти фунтов[475]. Благодаря этим, неслыханным для XII столетия реформам Андроник быстро обуздал коррупцию чиновников[476] и покончил со всеми налоговыми злоупотреблениями[477]. Вследствие упорядочения налоговых вопросов, денежной ренты и постоянного возрастания непосредственных платежей сельское хозяйство оправлялось от постепенного разрушения. Отныне крестьяне могли спокойно заниматься своим благосостоянием. Их не беспокоили сборщики налогов, если они своевременно выплачивали государству причитающиеся подати. Уже в благодарность за освобождение из рук могущественных феодалов или какую-либо другую помощь они добровольно платили денежные сборы наместникам[478]. Такую аграрную политику Андроник начал проводить с самого начала своего правления. С этой точки зрения характерно письмо, которое он направил весной 1184 года Льву Синезию и Мануилу Лахану. В свойственной ему иронической манере он объявляет в нем свою волю: «Ты, любящий истину герольд вранья, мой глупый Синезий, и ты, овощеводческий Лахан, до моих ушей дошло, что вы в моей империи творите насилие и проявляете непокорность; или вы прекратите это, или вы прекратите жить. Потому что проявлять непокорность и одновременно жить — такое не нравится Богу, и Его слуга не может этого допустить»[479]. Другой мерой, направленной против дворянства и стратиотов был хрисовул^{6}, который был опубликован еще во времена регентства Андроника, в декабре 1182 года. Он отменял запрет (от 1155 и 1170 годов), согласно которому выделенные императором стратиотам и лицам недворянского происхождения земельные владения нельзя было продать[480]. Это изменение, как уже упоминали Г. Острогорский и за ним М. Сюзюмов[481], ограничивало также сосредоточение земельной собственности в руках православного духовенства. Подобный же характер имел и другой документ, 1183–1184 годов, номинально касающийся Константина Дуки. Подлинность документа, впрочем, является спорной. Он ограничивал семью Константина Скордилия в земельном владении[482]. Андроник явно избегал того, чтобы делать какие-либо дарения, благодаря чему он разрушил прониарную систему и ослабил положение латинян в государстве.

Вследствие таким образом проводимой политики ремесленникам стало дешевле обходиться изготовление изделий, которые в большом количестве производились в городах, и города могли оправиться от состояния упадка, в котором они находились[483]. Андроник придавал особое значение каждой жалобе крестьянина на акт насилия со стороны могущественного господина, если ему оказывался в состоянии кто-нибудь эту жалобу передать. Так как он в суде одинаково обходился с бедными и богатыми, сельские жители охотно обращались к нему со своими жалобами. Хронист даже приводит такой интересный пример. Когда крестьяне обвинили Феодора Дадибрина в растрате, Андроник, который был убежден в его виновности, приговорил его к двенадцати палочным ударам в присутствии потерпевших. Зато крестьянам, напротив, он выдал щедрое вознаграждение из государственной казны. Очевидным знаком этой несомненно прокрестьянской политики Андроника стал его портрет, который был нарисован на наружной стороне стены церкви Сорока Мучеников. На темном фоне картины был изображен Андроник в образе уставшего труженика в черном плаще с серпом в руке[484]. Нельзя, однако, расценивать прокрестьянскую ориентацию Андроника как попытку защитить народные массы от эксплуатации феодалами[485], а еще меньше — говорить о стремлении Андроника преобразовать Византийскую империю в демократическую монархию[486]. Главная цель, как представлял ее себе «крестьянский император»[487], состояла в разрушении могущества феодальной аристократии (которая препятствовала ему в осуществлении его династических замыслов) и восстановлении централизации императорской власти. Ведь по существу аграрная политика Андроника не входила в противоречие с интересами феодалов, раз она не затрагивала их имущественных интересов, а только ограничивала их в злоупотреблении властью против императорского правления. Поэтому мы хотим сказать о своем согласии с утверждением П. Тивчева, который показал, что Андроник, так же как и его предшественник, стоял на страже интересов крупных феодалов[488]. Именно во время правления Андроника выросли налоги, к которым, как вытекает из некоторых свидетельств[489], новый наместник обязал население Афин.

Второе важное мероприятие во внутренней политике Андроника касается ликвидации пиратства и грабежей потерпевших аварию торговых судов путем заселения морского побережья. Этот веками устоявшийся обычай, который в Византийской империи никогда не был возведен в ранг прибрежного права[490], пытались искоренить многие предыдущие императоры, однако без какого-либо успеха. В конце концов на такое положение вещей стали смотреть как на нечто неизбежное.

Андроник отдал наместнику и другим чиновникам провинций приказ, εντολή, чтобы они вешали на мачтах любителей пограбить потерпевшие бедствие корабли, а если морские волны выносили пирата на берег, его в соответствии с этим приказом следовало вздернуть на высоком дереве для острастки другим[491]. Мы не знаем, когда этот приказ был опубликован. Мы знаем только, что как население побережья, так и чиновники обходились теперь с выброшенными на берег кораблями как со святынями[492]. Это обуздание пиратства способствовало бурному развитию торговли и дальнейшей стабилизации экономической жизни Империи. Нормализация торговли имела для Андроника очень большое значение, так как не только большегрузные корабли иностранных купцов, но и легкие суда жителей побережья могли обеспечить снабжение столицы продовольствием и другой необходимой продукцией. Это налаживание торговли вовсе не было продиктовано необходимостью уступок Венеции[493], которая была чрезвычайно недовольна действиями Андроника. Принятые Андроником меры благоприятным образом влияли на положение дел городских аристократов и богатых ремесленников, которые больше не имели возможности жить покупкой теплых служебных мест и эксплуатацией крестьян[494]. Аграризация ничем не угрожала также ни купцам, ни торговцам в столице и других городах.

Особую заботу проявлял Андроник о Константинополе. Он с воодушевлением занимался обновлением города и строительством каналов. Доступными для общего пользования стали акведуки, фонтаны и портики, которые защищали константинопольцев от жары[495]. О великолепии этих строений лучше всего, пожалуй, свидетельствует тот факт, что сменивший Андроника на престоле Исаак Ангел из зависти разрушил все то убранство, которое оставил после себя Андроник[496].

Реформы Андроника, которые слишком неожиданно вошли в жизнь, должны были вызвать сильную реакцию со стороны феодальной аристократии. Она представляла в то время большую силу, особенно на европейском континенте и в Морее. Главным образом это происходило благодаря постоянным войнам, которые почти беспрерывно вел Мануил во время своего правления. Особенно большую выгоду из этой милитаристской политики Мануила извлекали могущественные феодалы-архонты, которые в течение XII столетия становились все более похожими на западных баронов[497]. Выигрывали от этой односторонней политики также большие государственные замки-крепости, которые всегда имели сильные центробежные тенденции. Императорское централизованное правление было слабым. Экспансионистская политика Мануила способствовала всеобщему распространению институтов пронии, или выделению земельных наделов феодалам при том условии, что они будут состоять на военной службе у императора. Мануил наделил их, кроме того, правом экскуссии, то есть правом быть освобожденными из-под власти государственных чиновников. За это они должны были признать полную власть Мануила над их крестьянами. Личная свобода крестьян осталась в прошлом; они становились крепостными крупных феодалов. Крестьянству навязали феодальную ренту в самых различных формах, таких как денежные выплаты в пользу феодала, барщинный труд на его поле, выплаты натурой, а также всяческие другие виды выплат — за пользование упряжью, пастбищем и т. п. Кроме того, феодалы присвоили себе право взимать особый сбор, аэрикон. Если мы добавим к этому обязательные отчисления в пользу государства и нередкие случаи повышения налогов в связи с частыми войнами, мы получим в принципе полную картину тяжелейшего положения крестьянства в Византийской империи, с одной стороны, и абсолютного благосостояния феодалов — с другой. В 1180-х годах значимость феодалов в провинциях постоянно возрастала. Фактически они стали правителями почти самостоятельных маленьких государств. Так что неудивительно, что реформы Андроника встретили решительное сопротивление аристократических семей феодалов, которые в своем стремлении к децентрализации могли рассчитывать на поддержку крупных городов провинций. Шаги Андроника навстречу интересам широких крестьянских масс, хотя они и были продиктованы чисто государственными резонами, объективно способствовали оздоровлению внутренних отношений в Империи. Облегчение прежней налоговой системы, упрощение и все большая централизация бюрократического аппарата, полная ликвидация хищений со стороны сборщиков налогов — все это, слишком быстро проведенное в жизнь, вызвало активное противодействие феодальной знати. Она пыталась избавиться от неудобного для них императора путем заговоров. Первый заговор был задуман еще во времена его регентства. Андроник уже тогда жаловался на большую власть олигархов[498] и свой первый упреждающий удар направил против семей Комнинов, Дуков, Ангелов и других менее значимых представителей византийской аристократии. Террор Андроника должен был не только задушить малейшую попытку противодействия, но и пресечь даже самую мысль о мятеже. В столице и во всей Византийской империи царил строгий полицейский режим. Аристократ, хотевший избежать ареста, покидал Константинополь. Иногда великих мужей безо всякой вины привлекали в качестве обвиняемых и ослепляли их[499]. Никто не смел ни в чем быть выше Андроника[500]. Постепенно террор в государстве стал набирать силу.

Андроник, который добивался полного уничтожения аристократов, даже мнимых своих соперников, издал особый документ, τόμος, который разрешал их публичную казнь[501]. Раньше смертная казнь приводилась в исполнение втайне от общества. Жен своих противников и других женщин Андроник из политических соображений приговаривал к принудительному постригу в монастырь[502]. Он не доверял никому при своем дворе и окружил себя сильной личной гвардией, состоявшей из варваров, для которых греческие культура и язык были совершенно чуждыми. Кроме верных трабантцев, которые всегда окружали его дворцовые покои, вход к Андронику охраняла чудовищная собака, которая была в состоянии свалить с ног даже вооруженного воина. У Андроника не было ни одного дня, когда бы член какого-нибудь знатного рода не был бы задушен или лишен зрения[503]. С женщинами и детьми поступали тем же образом, что и с мужчинами: их ослепляли или заставляли голодать в тюрьмах[504]. Даже близко стоящие к Андронику люди не были уверены в своей судьбе. Если чей-нибудь родственник в чем-то провинился, его семья также становилась виновной перед Андроником. Такой фанатичный приверженец Андроника, как, например, Константин Макродук, был, как и Андроник, родственником Исаака Комнина. В 1184 году его. будто бы в соответствии с волей Мануила[505], провозгласили правителем Кипра. Он был обвинен в оскорблении Его Величества и приговорен к изощренным пыткам, публично приведенным в исполнение. Даже Константин Трипсих, первый доносчик и клеветник, был брошен в тюрьму, потерял все свое имущество и был ослеплен. Братьев Себастьянов повесили за то, что они якобы пытались посадить на трон внебрачного сына Мануила — Алексея Комнина, зятя Андроника. Алексея же ослепили и удерживали в тюрьме Хеле, маленького острова на Черном море. Отчаявшаяся Ирина впала у отца в немилость и была изгнана из дворца. Самые известные из слуг Алексея были арестованы и ослеплены. Мамал, секретарь Алексея, был сожжен на костре в присутствии толпы людей, которые собрались на ипподроме. С ним были преданы огню какие-то книги с предсказанием о будущем правителе Империи. Говорили, что Георгию, чтецу Большой церкви, его жена была доставлена в виде жаркого. Жители Константинополя были немыми свидетелями этих ужасов. К концу правления Андроника эти зверства достигли ужасающих размеров[506]. Проскрипционные списки, доставляемые услужливыми доносчиками со Стефаном Агиахристофоритом во главе, около каждого имени указывали способ умерщвления. После завершения проскрипта Императорский совет снова собирался для обсуждения результатов. Протоколы заседаний с одобрением результатов Андроник тщательно хранил сам. Этими казнями он хотел укрепить свои династические интересы, ликвидируя целые семьи и роды. Он уничтожал даже своих гипотетических врагов. Его не заботило общественное мнение, и он не желал ничего о нем слышать[507], хотя у него был случай с этим мнением познакомиться. Этот случай предоставил ему его старший сын севастократор Мануил. Он отказался помогать отцу в его деяниях, поэтому Андроник намеревался сделать своим преемником второго сына, Иоанна[508]. Но когда и этот неудавшийся император со слезами на глазах стал упрекать отца в чудовищных несправедливостях, Андроник назвал своих сыновей плаксами и объяснил, что он бы оставил в живых только мясников, пекарей, фармацевтов и других людей такого рода, пусть лучше они управляют теми, кого они сейчас так необоснованно боятся. Одновременно он утешил их тем, что раз они должны стать императорами, будучи такими молодыми, он уберет с их пути гигантов и оставит им одних пигмеев[509]. Не хватало совсем малого, добавляет хронист, чтобы в столице больше не осталось никого из видных людей[510].

Страшная буря террора создала у оппозиции Константинополя план, который тем более угрожал императорской власти узурпатора, что он сумел привлечь на свою сторону городской плебс. Нижние слои ремесленников и рабочих-поденщиков, которых эксплуатировали в эргастериях^{7} Империи, следовали примеру враждебно к Андронику настроенной аристократии, потому что его правление не принесло им никакого облегчения их участи. Не улучшило оно также положения нуждающихся и люмпен-пролетариата в самом Константинополе. Андроник всегда опасался народных масс столицы и предпочитал держаться от них подальше. Когда во время представления на ипподроме рядом с ним обрушились трибуны и погребли под своими обломками шесть человек, Андроник приказал тотчас проводить его во дворец, однако должен был выстоять до конца представления, так как его друзья предупредили его, что если он сейчас уйдет, то испытает гнев народа на собственной шкуре[511]. При этом Андроник придавал большое значение настроениям, царящим среди городских жителей. Он пытался манипулировать этими настроениями, расставляя своих агентов на улицах и площадях столицы[512].

Оппозиция, сложившаяся в Константинополе, была тем опаснее для императорской власти, что положение Византийской империи на международной арене значительно ухудшилось. Уже в 1181 году Бела III Венгерский захватил Далмацию, часть Хорватии и области Сирмиона, а позднее, в августе 1182 года, когда Андроник занимал должность регента при Алексее II, Бела III, подстрекаемый своей невесткой василиссой Марией, напал на Браничево, Белград и Ниш, чтобы подчинить их своей власти[513]. Впрочем, это был единственный случай в венгерской истории, когда венгерский король мог выступить против узурпатора как законный претендент на византийский престол[514] и мститель, желающий отплатить за насильственную смерть своей невестки. Война затянулась на весь 1182 год и продолжалась в следующем; венгерская армия завоевала Северную Далмацию вместе с расположенными под Сполето островами и продвинулась до Софии. После смерти Алексея II произошло венгерско-сербское сближение. Объединенная армия союзников захватила Белград, Браничево, Ниш и Софию[515]. Эти варварски разгромленные города в течение многих лет не могли восстать из руин. В этом состоянии их застали еще участники Третьего крестового похода[516]. Византийская армия во главе с Алексеем Враной и Андроником Лапардом под натиском врага отступила на дунайские рубежи[517]. Осенью 1184 года Бела III прервал военные действия и отказался от дальнейшего продолжения войны. Венгерская интервенция оказала большое влияние на события в Константинополе и ускорила крушение владычества Андроника[518].

Великий жупан Сербии, Стефан Неманя, выдающийся политик и стратег, объединил под своим владычеством сербские земли и расширил их за счет Византийской империи на восток и на юг[519]. Сербы атаковали расположенные на морском побережье города Далмации и Дукли. В июле 1184 года армия Неманя осадила с суши и с моря Рагузу (Дубровник), но 18 июля она потерпела поражение в морском сражении. Только в июле следующего года под Рагузой появился брат Неманя, Мирослав, и в августе с помощью инженерных войск приступил к осаде города. Рагуза не могла в то время рассчитывать на помощь Византии. Империя находилась под угрозой сицилийского вторжения и стояла перед опасностью мятежа против Андроника. Сербская армия продолжала свои завоевания. Перник пал. Города Стоб, Земун, Вельбуж (находящиеся сегодня в Западной Болгарии), а также крепости Скопье и Лешки, разделили его судьбу. Были уничтожены Градач, Прицрен, Равин, после чего сербы перенесли военные действия на территорию Зеты (сегодня югославский округ Цецка) и сегодняшней Албании[520].

Примерно в конце 1184 года оппозиция против репрессий Андроника усилилась. Самым ревностным противником его правления была семья Ангелов в Вифинии, примеру которой следовала остальная феодальная аристократия. Внук императора Мануила по материнской линии, Исаак Комнин, провозгласил себя правителем Кипра. Этим действием он выводил этот, как мы уже упоминали, стратегически важный для Византийской империи остров из-под власти Андроника.

Однако самая большая опасность угрожала Византийской империи со стороны сицилийских норманнов. Алексей Комнин, внук Мануила I, который до 1180 года исполнял обязанности кравчего при дворе[521], был сослан к скифам (половцам)[522], откуда он вместе с Меланом бежал к Вильгельму II Доброму, королю Сицилии. Вокруг них собралась большая часть политических беженцев из Византийской империи[523]. Они рассказали Вильгельму о всеобщем недовольстве правлением Андроника и приобрели поддержку одной из норманнских групп[524]. Алексей также подстрекал к действиям короля Сицилии, обещая ему легкое завоевание Византийской империи, тем более что флотилия итальянских городов уже начала пиратствовать на Эгейском море. Вильгельм решил воспользоваться благоприятным случаем. Он давно питал ненависть к Византийской империи из-за вмешательства Мануила в дела Южной Италии. Теперь он мог выступить в качестве формального защитника интересов Алексея как претендента на престол. В действительости же он думал о захвате константинопольского трона для себя[525]. Ужасная кровавая бойня, устроенная латинянам в столице Византийской империи, не являлась непосредственной причиной похода Вильгельма II. На Запад события мая 1182 года не произвели такого большого впечатления, как на греков. Западные латинские хроники обходят эти события почти полным молчанием. Только народ византийской столицы усмотрел в сицилийской интервенции акт возмездия[526]. Кроме того, при сицилийском дворе в Палермо объявился Лжеалексей. Монах Сикутин Филадельфийский провел его через греческие территории, жители которых были настроены враждебно по отношению к Андронику. Вильгельм II принял Лжеалексея, прозванного впоследствии «поджигателем зернохранилищ», Καυσαλώνης[527], как Алексея II, против чего Алексей Комнин и его окружение, само собой разумеется, горячо возражали[528]. Но Вильгельму нужны были оба Алексея, чтобы получить поддержку со стороны греческого населения во время запланированной войны против Византийской империи.

Обстановка накалялась и в других местах. Члены аристократических родов искали защиты от смерти от руки Андроника при дворах других государств, как, например, у султана Кылыч-Арслана II (1156–1192), который уже после получения известия о смерти Мануила I захватил Созополь, разорил византийские приграничные области и присоединил их к своему государству. Беженцы явились также к князю Антиохии, к королю Франции Филиппу II Августу (1180–1223), к правителю Германии Фридриху I Барбароссе (1152–1190), к королю Венгрии, вышеупомянутому Беле III (1172–1185), подталкивая их к вооруженной интервенции против узурпатора[529].

Андроник очень хорошо знал о действиях своих врагов при иностранных дворах[530], и тем сильнее раздувал он террор против своих родичей, на том основании, что у гидры должны быть отсечены все головы. Поэтому власть имущих доставляли из провинций в Константинополь, заполняли ими тюрьмы и приговаривали их к тому или иному виду казни[531]. Одновременно Андроник предпринял ряд дипломатических шагов с намерением разрушить возможный венецианско-сицилийский, а следовательно и антивизантийский, союз[532]. С этой целью он уже в октябре 1183 года приблизил к себе Венецию, пообещав ей освободить захваченных Мануилом в 1171 году в плен купцов и ростовщиков[533]. Кроме того, он обязался выполнить требование дожа о ежегодной выплате компенсации в возмещение убытков, которые понесли венецианцы в результате латинского погрома в Константинополе. Он уплатил им два с половиной процента общей компенсации. Полной компенсации венецианцы не получили никогда: «Hic (Andronikus) pro firmatione imperii ut Venetos sibi faborabiles exhiberet, mercatores per Emmanuelem captos, re-quirente duce liberavit, et de resarciendis damnis annuatim promissionen fecit»[534]. Свидетельства этого венецианского хрониста достовернее, чем высказывания Хониата. Последний утверждает, что еще Мануил вернул венецианцам их прежние привилегии[535]. Недавно Н. Соколов доказательно подтвердил правильность сведений, помещенных в венецианских хрониках, которые хотя и более отдалены от описанных событий, однако основаны на частных письмах и документах купцов, в то время как Никита Хониат, который всегда был настроен враждебно к латинянам, хотел здесь только прославить времена правления и политику Мануила[536]. Венецианцы не очень сильно пострадали в кровавые майские дни 1182 года, потому что тогда их численность в Константинополе была невелика[537]. Венецианская знать не жаловалась на антиаристократическую политику Андроника, и когда начался поход сицилийской армии на Константинополь во время правления Исаака Ангела, венецианцы присоединились к защитникам византийской столицы. При этом они преследовали целью защиту своих собственных торговых интересов. Требование дожа о возмещении убытков, в качестве платы за свою поддержку, Андроник, перед лицом угрозы вторжения сицилийцев, нашел вполне приемлемым. Призрак венецианско-сицилийского союза был слишком близок, чтобы Андроник мог колебаться.

С другой стороны, торговые связи с Венецией могли соответствовать интересам Византийской империи, а также интересам греческого купечества[538]. Андроник также провел переговоры с Папой Римским Луцием III, которого он пытался привлечь на свою сторону тем, что, несмотря на противодействие патриарха, он возведет церковь в столице Византийской империи: «Construxerat ecdesiam quandam nobilem in civitate Constantinopolis, et earn honore et redditibus multis ditaverat, et clericos Latinos in ea instituit secundum consuetudinem Latinorum, quae usque hodie dicitur Latina»[539]. Этот молниеносный шахматный ход и попытка перетянуть на свою сторону венецианцев и Папу ни в коей мере, разумеется, не говорили о кардинальных изменениях в антилатинской политике Андроника, а также о его прозападной ориентации, как это восприняли некоторые ученые[540]. Главной целью Андроника было только разрушение царящего в латинском мире единодушия, которое было для Византийской империи тем более опасно, что происходило это накануне норманнского вторжения[541].

Вильгельм II предпринял четвертый по счету и последний военный поход на Византийскую империю, состояние обороны которой оставляло желать много лучшего. В первые дни августа 1185 года сицилийская армия общей численностью в восемьдесят тысяч человек сухопутных войск и примерно в двести кораблей предприняла марш-бросок на Драч (Диррахий)[542]. В результате сражения, начавшегося с суши 5 августа 1185 года, город был взят, так как византийские вооруженные силы пришли слишком поздно для снятия осады, хотя Андроник придавал большое значение тому, чтобы оборона города была надежно обеспечена. Главнокомандующий Иоанн Врана из страха перед ответственностью сдался в плен. Андроник приписал поражение измене. Однако причиной было бездарное командование Враны, которого хронист метко называет Эпиметеем («крепкий задним умом»)[543]. Старинная Виа Игнатиа, которая вела от гавани прямо на Фессалоники и Константинополь, стояла открытой перед норманнами. Сицилийский флот, обогнув Пелопоннес, шел на Фессалоники; части сухопутной армии шли на тот же город маршем.

6 августа 1185 года началась осада с суши. Обороной командовал Давид Комнин, родственник Андроника. Этот бездарный полководец утаивал свою неспособность организовать защиту города тем, что посылал в столицу ложные сообщения о якобы хорошем стратегическом положении. Андроник направил ему особое послание, с приказом защитить город любой ценой[544]. Осада Фессалоник, которая была подробно описана Евстафием, продолжалась ровно девять дней[545]. 15 августа 1185 года город оказался во вражеских руках. Решающую роль в поражении сыграло отношение защитников города к Андронику[546]. В тот же день к Фессалоникам подошел норманнский флот. Победоносная армия была разделена на три части. Одна часть осталась в Фессалониках, другая мародерствовала в окрестностях Серрая и Мозинополя. Направленные Андроником в Фессалоники войска были не в состоянии помочь защитникам города, и они искали убежища в близлежащих горах. Только Феодор Хумн приблизился к городским стенам, однако вынужден был тут же отойти, так как «его солдаты не могли вынести вида вражеских шлемов».

Когда Андроник узнал о падении Фессалоник, он бросил родственников Давида Комнина в тюрьму. В разговорах со своей свитой он пытался приуменьшить размер понесенного поражения.

Однако за это время Константинополь подготовился к обороне. Стены были укреплены, окружающие дома снесены. Состоящая из сотни кораблей флотилия стояла в полной готовности отразить атаку врага. Обстановка становилась все более напряженной.

Учитывая непосредственную угрозу со стороны сицилийцев и новые военные действия Белы III, Андроник решил заключить союз с султаном Саладином (Салах-ад-Дином). В начале сентября 1185 года византийская дипломатическая миссия заключила двустороннее соглашение, содержание которого сохранилось в правдоподобном источнике, хронике Magni Presbyteri[547]: «Sed in predicta tempestate cum Andronicus in suos proditores desaeviret, et cum rex Siciliae er rex Ungarie in ipsum surrexissent, et totus populus in eum scilicet Andronicum conspirasset, dolore et angustia coactus ad consilium et auxilium Saladini confugit. Et ut veteres amicitias et concordiam et bénéficia quae sibi contulerat, ad memoriam revocaret, et ut similiter confederarentur diligenter ammonuit, ita scilicet quod sibi, quia inperator erat, hominium faceret, et ipse sibi in maximis necessitatibus, si opus esset et sibi mandasset subvenire paratus esset. Preterea tali confederatione iuncti sunt et iuramenta hinc inde data sunt, ut si Saladinus consilio ex auxilio istius terram Ierosolimitanorum occupare posset, ipse Saladinus aliam terram sibi retineret, sed Ierusalem et totam maritimam excepta Ascalone dimitteret liberam, tali tamen conditione quod earn a predicto inperatore teneret et quod Soldani et Iconium acquirerent et predicti inperatoris propria essent usque ad Antiochiam et terram Armeniorum, si earn acquirere possent»[548].

Этот союз с Саладином дал Андронику прежде всего гарантию немедленной помощи in maximus necessitatibus. Может быть, именно поэтому он сохранял спокойствие перед лицом понесенного от норманнов поражения. Протурецкая политика Андроника объяснялась именно интересами Византийской империи, и мы не видим никакого повода предполагать, как это дал понять Й. Данструп, что хроника передает только проект запланированного турецко-византийского союза[549]. Однако никакой выгоды от этого союза, как это признал также и Исаак Ангел, Андроник не получил[550]. Было слишком поздно.

В сентябре 1185 года Константинополь узнал о потере Амфиполя и о наступлении норманнов на Мозинополь. Известия о поражении византийской армии, впрочем сильно преувеличенные, вызвали бурные волнения у жителей столицы. Появления врага под городскими стенами ожидали каждый день. Андроник продолжал хранить олимпийское спокойствие, обещая дать захватчикам генеральное сражение. Он предавался своим обычным загородным прогулкам в сопровождении гетер. Он принимал только самых доверенных лиц и объяснял волнения в народе подстрекательством со стороны семей заключенных и угрожал устроить кровавую расправу с арестованными за якобы их связи с норманнами.

Андроник, по-видимому, не осознавал всей опасности положения, сложившегося в столице[551]. Он занимался только астрологией и леканомантией, чтобы узнать из предсказаний, кто будет императором после него. Сам он не принимал участия в сеансах, а узнавал о них от Стефана Агиахристофорита.

Говорят, что оракул Сеф, которого когда-то ослепил Мануил[552], предсказал, что главным противником императора станет человек, имя которого начинается буквой «и». Этот человек в сентябре 1185 года свергнет Андроника с престола[553]. Так как предсказание было дано в августе, Андроник ему не поверил. Исаак Комнин — так объяснял себе это Андроник — не мог бы в течение нескольких дней добраться с далекого Кипра до столицы[554]. Когда судья Иоанн Тирский поделился с ним мыслью, что, возможно, речь идет об Исааке Ангеле, который находится в столице, Андроник только посмеялся над этим предположением.

Революция против Андроника разразилась, собственно говоря, преждевременно, благодаря случайности. Агиахристофорит решил посадить на всякий случай Исаака Ангела в тюрьму, и сделал это без ведома Андроника, находившегося тогда во дворце Мелудион, расположенном в восточной части побережья Пропонтиды[555].

11 сентября во второй половине дня всемогущий министр Андроника в сопровождении трабантцев вошел во дворец Исаака Ангела и приказал ему следовать за ним. Исаак умышленно помедлил, потом решительно вспрыгнул на коня, нанес смертельный удар мечом Агиахристофориту, пробился через ряды гвардейцев и помчался по направлению к церкви св. Софии, выкрикивая по пути, что он убил самого опасного врага. Это известие распространилась по городу с молниеносной быстротой. Все больше народа толпилось вокруг церкви, в которой находились также перепуганные Иоанн Дука, Исаак Охим и сын Иоанна Дуки, Исаак, которые как члены рода письменно гарантировали свою лояльность по отношению к императору. Исаак Ангел всю ночь провел в размышлениях о том, какой смертью должен умереть Андроник.

На следующий день, 12 сентября, толпа народа окружила место убежища Исаака. Его умоляли стать императором и наказать Андроника. Столице уже надоел террор. Перед лицом опасности со стороны норманнов спасения ждали от Исаака Ангела.

Известия о беспорядках в столице поразили Андроника, находящегося в Мелудионе. Он тут же направил народу столицы послание с призывом сохранять спокойствие[556]. Телохранители Андроника пытались снова установить порядок, в то время как сам Андроник возвращался на императорской триере в Большой дворец. Его сторонники, которые увещевали народ, чуть не поплатились за это жизнью. Толпы ремесленников и поденщиков, вооруженные мечами, щитами, панцирями, но в большинстве своем — простыми палками, двигались по направлению к церкви св. Софии[557]. Исаак Ангел был провозглашен императором. Служители церкви возложили ему на голову императорскую корону. Из гавани Кионион привели императорского коня. Исаак покинул церковь в сопровождении Василия Каматира.

Андроник к этому времени добрался до дворца и пытался организовать оборону. Однако никакие переговоры с народом через посредника не помогли. Андроник сказал, что отречется от престола в пользу своего сына Мануила. Возмущенный этим народ взломал дворцовые ворота. Андронику оставался только один путь к спасению — побег. Переодетый в платье варвара, он добрался до своей триеры в сопровождении жены Анны-Агнес, любовницы по имени Мараптике и лютнистки Ламии. Несколько верных слуг вызвались сопровождать его в Галич, куда он намерен был отправиться, поскольку все провинции Империи он рассматривал как враждебные. Владычество Андроника закончилось. Народ во второй раз призвал Исаака Ангела на царство.

Между тем триера с Андроником на борту причалила в Хеле[558]. Жители снарядили корабль в дальнейшее плавание и, дрожа от страха, смотрели, как он вышел в открытое море в направлении на Тавроскифию. Однако из-за штиля плавание по морю было невозможным. Преследователи настигли Андроника в Хеле. Он был закован в цепи. Андроник пытался вымолить себе свободу красноречием. Он говорил о своем знатном происхождении, о потерянном счастье, о нерасположении к нему жизни, которая всегда дарила его судьбой изгнанника. Ему вторили схваченные женщины.

Все же его на лодке привезли в столицу и втолкнули в тюрьму дворцовой башни Анем[559], в тяжелых двойных цепях и ножных кандалах. Через несколько дней его поставили перед троном Исаака Ангела. Новоизбранный император высмеивал Андроника как первого из тяжеловесов. Каждый мог вдоволь поиздеваться над ним, пока его не отдали толпе.

На голову Андроника обрушились палочные удары, ему вырвали бороду и выбили зубы. Женщины, чьи мужья пали жертвами террора, били его кулаками по лицу. Ему отпилили пилой правую руку, после чего он был снова брошен в темницу, где несколько дней провел без пищи и воды, после чего его снова вытащили наружу. Ему выкололи один глаз и устроили ему «триумфальное шествие», при этом он ехал верхом на шелудивом осле. Те же самые колбасники, пишет с презрением Хониат. которые три года тому назад приветствовали его как спасителя и клялись ему в верности, издевались теперь над ним самым ужасающим образом. Его осыпали палочными ударами, совали ему в нос помет, из губок поливали его лицо навозной жижей. Хулили его и его предков, кололи его ножами, бросали в него камни. Одна девка поливала его лицо кипятком. На ипподроме старика привязали за ноги к поперечной балке, которая опиралась на две маленькие колонны. Пытки Андроник переносил как мужчина, он только шептал: «Господи, помилуй меня!», «Зачем ломаете вы сломанный тростник?». Кто-то вонзил ему меч в глотку, какой-то латинянин воткнул ему меч в задний проход, при этом оба они хвастались своими искусными ударами. Андроник поднял культю ко рту и испустил последний вздох. Через несколько дней труп самым варварским образом разрубили на куски и бросили в какую-то яму на ипподроме[560], из которой части его тела снова извлекли, чтобы бросить в глубокий ров у монастыря Эфор недалеко от Зиксиппского монастыря[561].

Так окончил свои дни Андроник, получив то, о чем всегда так страстно мечтал, — корону Византийской империи. Образец элегантности для придворных, кумир женщин, позднее сравниваемый с Камбизом, Алкивиадом, Ричардом III, Папой Александром IV, Цезарем Борджиа, Иваном Грозным, якобинцами и другими мятежными душами Европы, ненавидимый со временем столичным плебсом за террор против аристократии, Андроник продолжал жить в памяти греческого народа[562]. Народная песня, τραγούδιον, воспевала героическую судьбу Андроника, окружая ее ореолом своей неисчерпаемой фантазии (και στόμασι πολλών περάδονται)[563]. Она не сохранилась до наших дней, как и другие народные песни XII века, но в том, что такая песня была, можно, пожалуй, не сомневаться[564].

В Константинополе были в ходу ямбические стихи, найденные в «старинных» книгах. Они «давно уже» предсказывали, конечно как vaticinium ex eventu, страшную смерть, которая ждала этого необыкновенного правителя Византийской империи, чьи драконовские методы правления дискредитировали все без исключения, даже самые необходимые, политические и экономические реформы.

Не сохранилось ни памятников Андронику, ни его мозаичных портретов. Все они пали жертвой погромов восставшего народа. Новый император, Исаак Ангел, аннулировал абсолютно все правовые акты Андроника. Политические изгнанники были призваны обратно и восстановлены в правах собственности.

Сыновья Андроника поплатились жизнью за ошибки отца. Неудавшийся наследник престола Иоанн был арестован в военном лагере в филиппейской провинции. После того как его ослепили, он умер мучительной смертью. Севастократор Мануил, хоть он не одобрял деяний своего отца, также был ослеплен по приказу василевса[565]. Месть Исаака Ангела не коснулась только внуков Андроника. Сыновья севастократора Мануила, нескольких лет от роду, спаслись неизвестным нам образом. В те памятные сентябрьские дни 1185 года их отвезли в имение родственницы, грузинской царицы Тамары (1184–1212); там они пробыли до зрелых лет[566]. Позже Давиду выпало на долю стать правителем Ираклии на Понте и Пафлагонии; его старший брат, Алексей, правил Инеоном и Синопом; позднее он стал первым императором Трапезундской империи[567].

Андроник был, несомненно, исключительной фигурой среди византийских императоров. О его сложной личности размышляли уже хронисты XII века. Евстафий Фессалоникийский метко говорит о натуре Андроника как о характере, полном противоречий и контрастов, замечая при этом, что его можно было и чрезвычайно хвалить и строго порицать, в зависимости от того, на какую сторону его характера обращать внимание[568]. Это определение, быть может несколько наивное, нашло отражение в «Истории» Никиты Хониата[569], который свои бесценные, почти единственные свидетельства об Андронике излагает, рассматривая его личность с обеих сторон. Благодаря им можно составить довольно объективное суждение о необыкновенном василевсе, если не впадать в одностороннюю оценку, представляющую его нам только как тирана или только как правителя-реформатора. Этой односторонностью грешили, впрочем, многие ученые XIX века (Целлер, Перваноглу)[570].

Итак, взглянем еще раз на личность Андроника. От отца он унаследовал несравненную красоту, высокий рост, классическое телосложение, энергию и непомерное честолюбие. Целиком и полностью индивидуалист, он отличался веселым расположением духа в своей среде и утонченной жестокостью по отношению к врагам. Превосходная память позволила ему овладеть фундаментальными знаниями в светских и духовных науках. Хотя он и был знатоком теологии, он ее не любил, что, впрочем, не мешало ему пользоваться цитатами из Ветхого и Нового Заветов. Элегантность, остроумие, манера выражаться с иронией, дар красноречия Андроника шли рука об руку с его способностью привлекать к себе людей. Фантастические любовные приключения, необыкновенные деяния на поле боя быстро сделали его любимцем константинопольского плебса. Просто удивительно, как легко он мог высказывать независимые суждения, даже в присутствии императора, маскируя это с поистине восточным мастерством; как остроумие или фиглярство, иногда просто из прихоти, сочетались в нем с независимым поведением; как, наконец, его неуемная энергия могла перейти в лень и нерасторопность. Его беспримерное мужество на поле брани восполняло нехватку стратегических талантов полководца. Его молниеносная находчивость заменяла ему рассудительность, которой ему всегда не хватало. Андроник был прежде всего актером, которому только потому нравилось броситься к ногам властителя, чтобы потом, при изменившихся обстоятельствах, ему жестоко отомстить[571]. Когда он уже был императором, он направлял свои просьбы в Синод, обещая ему в качестве вознаграждения большие привилегии. После того как он получал запрошенное разрешение, он, на потеху всего двора, брал свое обещание назад. Церковных иерархов он рассматривал в качестве инструмента, который мог бы облегчить ему императорское правление. Андронику не было равных в жестокости во всей византийской истории. Любой акт противодействия он беспощадно подавлял. В этом смысле он был безжалостен даже к своим детям, если только вспомнить его отношение к своему сыну Мануилу или дочери Ирине. После того как Андроник достиг совершеннолетия, он жил только одной мыслью — получить императорскую корону. Этой мысли была подчинена вся его жизнь. Для него были хороши любые средства, которые хоть в малейшей степени приближали его к цели. В его поведении нас поражает прежде всего его лицедейство. Как наместник приграничной провинции он вел с правителями соседних государств переговоры, направленные против Мануила I, пытаясь при этом создать видимость того, что это идет якобы на пользу Империи. Во время марш-броска на Константинополь во главе пафлагонской армии он ловко воспользовался содержанием принесенной им присяги, совершенно извратив ее смысл в собственных целях. Он всегда сохранял или пытался сохранять видимость того, что он выступает как опекун малолетнего императора Алексея II. Несмотря на преклонный возраст, он не колебался, чтобы в присутствии свиты придворных внести юного императора в Св. Софию на руках. Он якобы не решался принять предложенную ему должность соправителя, чтобы через несколько дней молчанием подтвердить свое согласие на удушение мальчика и затем выместить свою злость на его трупе. Единственным человеком, который мгновенно раскусил игру Андроника, был патриарх Феодосий, другие духовные сановники или не видели ее, или просто предпочитали ее не замечать.

Андроник взошел на престол на совершенно неожиданной волне национального православного движения, которое враждебно воспринимало все чуждое греческому национальному самосознанию. Для партии греческих националистов он был символом будущего императора, который, как они надеялись, стал бы защитником исключительно греческих экономических и политических интересов и из империи — конгломерата разных национальностей и народностей — создал бы государство чисто национального характера. Вначале эти тенденции действительно ощущались как во внутренней, так и во внешней политике Андроника, однако в те времена о национальном византийском государстве не могло быть и речи[572].

Неустойчивость византийского права престолонаследования облегчила Андронику путь к узурпации. Когда он уже был императором, его единственная цель состояла в том, чтобы легализовать свое положение на престоле и гарантировать династические права своим потомкам. Этому стремлению он подчинил всю свою политическую программу. Однако гораздо более важными, чем субъективные предпосылки его действий, являются следствия его правления в Византийской империи. Андроник взошел на престол в очень неблагоприятной обстановке. В Византийской империи уже полностью закрепился феодальный строй. Центробежные тенденции могущественных греческих династий в последние годы правления Мануила I постоянно нарастали. Императорская власть, так же как и централизованное государственное управление, претерпела после смерти Мануила дальнейшее ослабление. Византийская империя находилась на пределе своих экономических возможностей. Внешняя торговля хирела. Византия была в чрезвычайно тяжелом положении. Со всех сторон она была окружена агрессорами, которых только личная политика Мануила удерживала от нападения. Империи угрожали Венгрия, Сербия, норманны и турки-сельджуки. В этой сложной обстановке Андроник должен был проводить свою политическую программу. Можно согласиться с тем, что он начал проводить мероприятия по оздоровлению аграрных отношений в тех провинциях, в которые он посылал наместников и других служащих административного аппарата по собственному выбору из числа тех, кому он мог доверять. Он ликвидировал существовавший прежде обычай подкупа служащих. Он сделал провинциальных чиновников независимыми от центрального аппарата и щедро вознаграждал их из государственной казны, требуя от них взамен безукоризненной честности. Особые судьи контролировали установленный порядок сбора налогов с крестьян. Всяческие растраты быстро и строго искоренялись. Благодаря такой политике сельское хозяйство смогло быстро подняться после упадка. Продукты становились дешевле, и крестьяне хвалили нового императора. Андроник ослабил возможность концентрации крупных владений в руках духовенства. Он был противником прониарной системы и обуздывал власть феодалов. Нормализация внутренних и внешних торговых отношений должна была способствовать дальнейшей стабилизации экономической жизни страны. Поэтому византийские феодалы встретили реформы Андроника решительным противодействием, хотя Андроник, по существу, был защитником их интересов. Они организовывали беспрестанные заговоры и мятежи, на которые Андроник отвечал кровавым террором, действуя по принципу коллективной ответственности. Когда мы читаем у Хониата о большом количестве жертв террора, который развернул Андроник, создается такое впечатление, что главным итогом этих репрессий была почти полная ликвидация сопротивления феодалов как общественного класса. В XII веке уже было слишком поздно поворачивать обратно колесо истории. Двумя столетиями раньше, когда феодальные отношения находились еще в зачаточном состоянии, Андроник бы непременно одержал над ними победу[573]. В 1180-х же годах феодалы уже представляли собой большую общественную силу, которая, несмотря на многолетнюю борьбу Андроника, должна была его победить. Митрополит Михаил Акоминат и хронист Никита Хониат, которые упрекали Андроника за развязывание террора, с одобрением говорят о том, что Андроник обуздал непомерную власть феодалов[574]. Ошибка Андроника в этой неравной борьбе заключается в том, что он не искал поддержки ни у крестьянства, ни у столичного плебса. Материальное положение беднейших слоев столицы не улучшилось, так что народ Константинополя не видел никаких оснований для того, чтобы поддержать его террористические методы правления. Народ, разочарованный тем, что он так и не смог выйти из нищеты, быстро лишил Андроника своей поддержки, которую так охотно оказал ему в мае 1182 года.

Андроник оздоровил отношения в провинциях, пытаясь достичь централизации императорской власти. Он ликвидировал пиратство, что содействовало развитию портовых городов. Развитие столицы и ее украшение продвигались быстрыми темпами. Во внешней политике Андроник думал над тем, чтобы сохранить статус-кво, занимая оборонительную позицию. Андроник никогда не был хорошим стратегом, но был неплохим политиком. Он помешал созданию венецианско-сицилийского союза тем, что заключил с Венецией благоприятный для него договор. Содействуя византийским интересам, он искал согласия с Папой Луцием III, вел дальновидную политику в отношении султана Саладина, которого он хотел сделать союзником на случай войны против Запада. При этом он думал о присоединении к Византийской империи латинских княжеств Малой Азии. Насильственная смерть Андроника уничтожила все его старания. Первый же акт правления нового василевса, Исаака Ангела, отменил все реформы, которые проводил его предшественник. Однако Византийская империя уже не вернула себе былого значения на международной арене и через двадцать лет пала, став легкой добычей латинян.

1165 год был отмечен дальнейшими дипломатическими шагами императора Мануила I по отношению к русским княжествам, известным под общим названием Тавроскифия. Военные акции Стефана III против Византии принудили Мануила создать антивенгерский фронт. Он заручился поддержкой Венеции[575] и попытался при посредничестве специального посланника завоевать расположение русских князей. К сожалению, основные источники, которые могли бы служить основанием для понимания этой дипломатической миссии, крайне запутанны, что, на мой взгляд, следует приписывать не столько ошибке в точности данных у Киннама[576], сколько тому обстоятельству, что мы вынуждены иметь дело с эпитомой. Киннам был свидетелем описанных событий. Как секретарь Мануила он имел легкий доступ к дипломатическим документам, в то время как для более позднего автора эпитомы событий на Руси и имена князей были полностью непонятны.

Вскоре после возвращения Андроника от Ярослава Осмомысла Мануил направил посла в Киевское княжество и к другим князьям: «И Мануил, из рода Комнинов, направился к тавроскифскому народу, чтобы напомнить его правителю о договоре, который уже был заключен с императором и скреплен клятвой, и упрекнуть его за то, что он поддерживает дружбу с Ярославом, князем Галицким»[577]. Упомянутым здесь правителем был Ростислав, которому Ярослав помог в овладении киевским престолом. Ростислав вел самостоятельную политику вопреки интересам Византийской империи[578].

Зато чрезвычайно загадочной является фигура посла. Наверное, это был или император[579], как считал К. Грот[580], или какой-нибудь нигде не упомянутый двоюродный брат императора[581], которого мы вообще не знаем. Скорее всего, речь здесь идет о старшем сыне Андроника Мануиле, единственном члене императорского дома из более младшего поколения, носившем то же имя, что и император. В 1165 году ему было 20 лет, и он исключительно хорошо подходил для выполнения доверенной ему на Севере миссии[582]. Император, помирившийся со своим двоюродным братом, мог с успехом использовать в качестве дипломата его сына. Одно, между тем, неясно: как мог император поручить своему послу Мануилу упрекать Ростислава за его дружбу с Ярославом, если Ярослав кроме сердечного приема, оказанного им своему двоюродному брату Андронику, «совершил много других дел на пользу грекам»[583]? Возможно только одно заключение: миссия Мануила не должна была касаться пребывания Андроника в Галиции и не должна была пытаться нейтрализовать его влияние на Ярослава. Зато абсолютно точным следует считать то, что в качестве посла был направлен представитель императорского дома. Высокий ранг посла, с одной стороны, является убедительным свидетельством того, какое исключительное значение придавал Мануил этой миссии. С другой же стороны, этот жест говорит о силе русских княжеств и их самостоятельности по отношению к Византии.

Немного дальше эта эпитома вызывает еще большее смущение. Во второй раз Киннам говорит: «По этой причине Мануил направился к Примиславу, но также затем, чтобы ему получить для греков союзные войска»[584]. Потом этот посол направился к Ростиславу, правителю Тавроскифии, чтобы заключить военный союз[585]. Говорят, что миссия прошла благополучно (κατά σκόπον). Оба русских князя, польщенные столь высоким посольством, пообещали все, чего желал император. Потом Киннам переходит к галицийскому визиту. Мануил не забыл и Ярослава. Согласно эпитоме Киннама, Мануил будто бы расположил к себе Ярослава письмом следующего содержания:

Ярослав поверил этим словам «с варварской наивностью» (σύν βαρβάρψ τινι ασφαλεία). Вышеприведенное письмо является убедительным свидетельством хитрости византийской дипломатии по отношению к русским князьям. Несмотря на плохо скрываемую надменность Киннама, когда он говорит о «варварской наивности» русского князя, мы, однако, констатируем, что заключение брака дочери Ярослава со Стефаном III было отложено на более поздние времена[588]. Политика Мануила на сей раз увенчалась успехом. Тон письма подтверждает тот факт, что Мануил очень уважал Ярослава, принимая во внимание его «железную власть»[589].

Все сведения о посольстве Мануила к русским князьям Киннам суммирует следующими пятью записями: в первой записи речь об имени не идет вообще[590]; во второй записи[591] хронист упоминает некоего Примислава (?); в третьей записи[592] фигурирует Ростислав, названный правителем Тавроскифии; в четвертой[593] император Мануил предостерегает Ярослава от Стефана; в пятой записи хронист упоминает Примислава вторично[594], на этот раз абсолютно ошибочно, потому что из смысла сказанного вытекает, что речь идет о Ярославе Осмомысле, то есть именно о том князе, который смог предоставить Мануилу помощь в войне с Венгрией.

В первой записи Киннам, вероятно, имеет в виду Ростислава Мстиславича[595], потому что он упрекает его в дружбе с великим князем Галиции. Ростислав взошел на киевский престол в 1159 году при немалой поддержке Ярослава Осмомысла и князя Волыни Мстислава Изяславича, что свидетельствует, кроме того, о более тесных связях Ярослава с другими русскими князьями, чем это было при жизни его отца Владимирко[596]. В этой эпитоме после короткого описания бегства Андроника в Галич сообщается: «Поэтому Мануил прибыл к Примиславу (?), чтобы получить вспомогательные войска для войны против Венгрии». Из этого может вытекать, что Киннам, возможно, имеет здесь в виду того же самого Ростислава, но это предположение противоречит смыслу следующей фразы: «Посол пришел также к Ростиславу, чтобы заключить с ним военный союз». Оба князя почитали за честь принять столь сановного гостя. Следовательно, речь здесь идет явно о двух разных персонах, поэтому объяснение С. Шестакова, что большая часть относится ко всем тавроскифам (русским) в целом, ошибочно — так же, как и его заключение, что эпитома обгоняет события и говорит о более поздних фактах[597]. Выражение ήσθέντες (большая часть) указывает на то, что в тексте речь идет уже о Ростиславе и даже, как я упоминал, уже в первой записи говорится именно о нем, хотя бы даже и без указания имени[598]. Содержание пятой записи для нас ясно. При обсуждении коварного письма Мануила эпитома[599] путает[600] Ярослава с упомянутым Примиславом[601]. Итак, остается еще объяснить вторую запись, упоминающую о Примиславе[602], которого император хотел привлечь на свою сторону для своих милитаристских целей. Примислав абсолютно неизвестен среди русских князей XII века, его упоминание в греческих источниках совершенно непонятно. Пока в какой-нибудь из монастырских библиотек не будет найдена рукопись полной «Истории» Киннама, мы вынуждены довольствоваться лишь предположениями. Итак, остановимся на гипотезе, высказанной К. Гротом, что за именем Примислав[603] в действительности прячется личность Мстислава Изяславича, правителя Владимиро-Волынского княжества[604], которое среди прочих граничило с Великими Киевским и Галицким княжествами. Деятельный Мстислав в 1167–1169 годах даже занимал киевский престол. Он совершил победоносный военный поход против половцев, в котором принимала участие коалиция, составленная из нескольких русских князей. Следовательно, таким образом могли бы сформироваться некие общие политические силы граничащих друг с другом княжеств. Это подтверждает мнение, высказанное К. Гротом. Имя Мстислав, могло быть легко спутано с именем Примислав, Πριμίσθλαβος[605]. Не очень-то помогло разъяснению этого дефектного отрывка текста и предположение Йиречека[606], согласно которому в имени, так же как в форме Κίαμα[607], налицо путаница букв μ и β, которые в строчных буквах рукописей выглядят очень похоже[608]. Г. Вернадский, сравнивая написание начальных букв имени Jaro (slaw) с греческим Πρι (μίσθλαβος), идентифицирует Примислава (Primisthlavos) с Ярославом Изяславичем из Лук, который вместе с киевским Ростиславом сдерживал половцев на дороге, ведущей вдоль Днепра на Византию[609].

Посол Мануила начал свою миссию у Ростислава, великого князя города Киева, который играл весьма важную роль в политических расчетах константинопольского двора. Киев был центром всей Руси. В Киеве же находилась резиденция митрополита, которого направлял туда и утверждал патриарх Константинополя[610].

Императора беспокоил политический союз Ростислава Мстиславича Киевского с Ярославом Галицким и Мстиславом Изяславичем. С Ростиславом необходимо было считаться, так как Константинополю не всегда было легко с ним справиться, как это можно видеть на примере церковного конфликта (в 1165 году). В 6672 году от сотворения мира, или в 1164(65) году, в Киев прибыл направленный патриархом митрополит Иоанн. Ростислав не пожелал принять его, так как ждал, пока не вернется от патриарха его личный посол, которого он направил к патриарху с просьбой получить благословение для Климента Смолятича. Он сам незадолго до этого отстранил его по той причине, что Климент отправлял богослужение без благословения патриарха. Патриарх ни в коем случае не хотел давать на это свое согласие, но все же послал к Ростиславу своего представителя. Он явился в сопровождении доверенного лица императора, привез с собой множество даров и просил Ростислава принять митрополита Иоанна, а Климента, напротив, отстранить как не получившего благословения, что Ростислав и так уже сделал[611]. Послом Ростислава был Гюрата (Горюта) Семкович из Олеши. Он вернулся с митрополитом и императорским послом назад — так дополняет вышеприведенные сведения Ипатьевская летопись[612] — и привез киевскому князю много подарков: бархат, шелка и разнообразнейшие предметы роскоши. Византийский посол обратился к Ростиславу с такими словами:

Далее во всех известных нам русских летописях следует пробел. Только Татищев в своей изданной в XVIII веке «Русской Истории», которая основывается на летописях, сегодня уже утерянных, сохранил ответ Ростислава:

Ростислав не говорил о полной независимости от Византии, но он решил, что патриарх должен уведомлять его о своих намерениях. Это говорит о том, что князья прекрасно ориентировались в религиозной политике Византии по отношению к Руси.

Из Киева посол Мануила отправился, вероятно, во Владимир, столицу Владимиро-Волынского княжества, причем географические соображения позволяют говорить, что он направился в Галич. Вероятно, он должен был попытаться привлечь на свою сторону также Мстислава Изяславича в качестве противовеса провенгерской политике Ярослава[614]. Политика Мануила была направлена на то, чтобы восстановить других русских князей против князя Галицкого. Вскоре после этого, когда Владислав, теперь уже не известный нам русский Phylarch (властолюбец)[615], с детьми, женой и отрядом своих воинов перешел к византийцам, Мануил сделал его правителем придунайских земель, где до этого он поселил Василько, сына Юрия Долгорукого[616].

BZ — Byzantinische Zeitschrift, München.

F. Dôlger Regesten — Regesten der Kaiserkunden des Ostrômischen Reiches, 2. Teil — Regesten von 1025–1204: Corpus der griechischen Urkunden des Mittelalters und der neueren Zeit, Reihe A, Abt. I, München-Berlin 1925.

Ephraim — Ephraemii monachi imperatorum et patriarcharum recensus, interpr. A. Maio, ex recogn. I. Bekkeri, Bonnae 1840.

Eust. - Leonis Grammatici Chronographia ex re-cogn. I. Bekkeri, accedit Eustathii de capta Thessalonica liber, Bonnae 1836.

Kinn. - Ioannis Cinnami Epitome rerum ab Ioanne et Alexio Comnenis gestarum, recens. A. Meineke, Bonnae 1836.

MGHS — Monumenta Germaniae Historica, Scriptores.

Mich. Akom. - Michael Akominatou tou Choniatou ta so-zomena, S. P. Lampros en Athenais, T. I, 1879–1880.

Migne PG (PL) — Patrologiae cursus completus etc. Series Graeca. Series Latina, curante J-P. Migne.

Muratori RIS — Muratorii Rerum Italicarum Scriptores, Mediolani 1723–1751.

Nik. — Nicetae Choniatae Historia ex recens. I. Bekkeri, Bonnae 1835.

PSRL — Полное собрание русских летописей, Санкт-Петербург 1843–1862.

Wiz. Wrem. — Византийский Временник, Петербург — Москва.

ZMNP — Журнал министерства народного просвещения, Санкт-Петербург.

Греческие

Anna Comnenе

Annae Comnenae Alexiadis I. XV recc. L. Schopenus — A. Reifferscheid, тт. I–II, Bonnae 1839–1878.

Ephraim

Ephraemii monachi imperaromm et patriarcharum recensus interpr. A. Maio, гес. I. Bekker, Bonnae 1840.

Eustathios

Eustathii metropolitae Thessalonicensis Opuscula ред. Th. L. Fr. Tafel, Francofurti ad Moenum 1832.

Leonis Grammatici Chronographia ex recogn. I. Bekker, accedit Eustathii decapta Thessalonica liber, Bonnae 1842.

Eustathii Thessalonicensis, Manuelis Comneni Lauda-tio funebris: Migne PG CXXXV, столб. 973–1032.

Georgios Kodinos

Codini Curopalatae de officialibus palatii Constanti-nopolitani et de officiis magnae ecclesiae liber ex recogn. I. Bekkeri, Bonnae 1839.

Georgios Sphrantzes

Georgius Phrantzes, Ioannes Cananus, Ioannes Anag-nostes ex гес. I. Bekkeri, Bonnae 1838, lib. I. Bekkeri, Bonae 1838, lib. I., c. 1-122.

Georgios Tomikes

Logos tou maistros ton rhetoron kyr Georgiou tou Tornike eis ton autokratora kyr Isaakion ton Angelon…: Fontes Rerum Byzantinarum accuravit W. Regel, Petropoli 1917, вып. 2: c. 2540150280, XV.

Johannes Batatzes

Kaiser Johannes Batatzes der Barmherzige ред. A. Heisenberg: BZ 14 (1905), c. 160–233.

Ioannes Kamateros

Logos anagnostheis synethos en te heorte ton photon…: Fontes Rerum Byzantinarum accur. W. Regel, Petropoli 1917, вып. 2, c. 244–254, XIV.

Ioannes Kinnamos

Ioannis Cinnami Epitome rerum et Allexio Comnenis gestarum, rec. A. Meineke, Bonnae 1836.

lohannes Syropulos

Die Rede des lohannes Syropulos an den Kaiser Isaak IL Angelos/Text und Kommentar… von M. Bach-mann, München, 1935.

Joannes Zonaras

Ioannis Zonarae Epitome historiarum libri XIII–XVIII, том III ред. Th. Büttner-Wobst, Bonnae 1897.

La Chronique de Cavala

La Chronique lapidaire de Cavala ред. H. Grégoire: Hellenika et Byzantina: Zbornik Radova Srpske Akademije Nauka XXI (1952), I, c. 1-15.

Laonikos Chalkokondyles

Laonici Chacocondylae Atheniensis Historiarum libri X, recogn. I. Bekker, Bonnae 1843.

Michael Akominatos

Michael Akominatou tou Choniatou ta sozomena, S. P. Lampros en Athenais 1879–1880, тт. I–II.

T. I. Logos enkomiasticos eis ton basilea Isaakion ton Angelon, c. 208–258; Monodia eis ton adelphon autoukуr Niketan ton Choniaten, с. 345–366; Prosphonema eis ton gynaikadelphon tou basileos…, c. 312–323; Prosphonema eis ton praitora kyr Demetrion ton Drimyn…, c. 157–179; Prosphonema eis ton praitora kyr Nikep-horon ton Prosouchon…, c. 142–149.

Неизданные речи и письма Михаила Акомината: ZMNP (1879) 101, I, с. 112–130; II, с. 367–396; Ф. И. Успенский.

Michael Glykas

Michaelis Glycae Annales recogn. I. Bekker, Bonnae 1836.

Nikephoros Gregoras

Nicephori Gregorae Byzantina historia cura L. Scho-peni, T. I, Bonnae 1829.

Niketas Chômâtes

Niketae Choniatae Historia ex recens. I. Bekkeri, Bonnae 1835;

Niketae Choniatae liber de rebus post captam urbem ggestis, там же 771–853 с.

Orationes: Mesaionike Bibliotheke K. N. Sathas en Wenetia 1872, т. I.

Prosphonema eis tou basilea kyr Isaakion…, c. 73–76; Logos eis ton autokratora kyr Alexion ton Komnenon, c. 84–89; Logos eis ton basilea kyr Alexion ton Komnenon, c. 90–97.

Two unpublished Fragments of Niketas Choniates, Historical Work, ред. J. A. J. van Dieten: BZ 49 (1956), c. 311–317.

Theodoros Balsamon

Theodoros Balsamon Kanones tes Ankyra Synodou, Canones Synodi Ancyranae Kanon III: Migne c. 137, столб. 35-1498.

Theodoros Prodromos

Theodoros Prodromos: Migne c. 133, столб. 1003–1424.

Spicilegium Prodromeum ред. L. Sternbach, Cracoviae 1904.

Cod. Neapol. II D 4, fol. 91–92; Cod. Graec. Vat. 306, fol. 47v-50r; fol. 92–93.

Rhetores

Rhetorum saeculi XII orationes politicae acc. W. Regel — N. Novossadsky: Fontes Rerum Byzantirarum W. Regel, том I, fasc. 1, Petropoli 1892.

Typikon

Gédéon M., To typikon tes mones Theotokou Kosmo-soteiras: Ekklesiastiké Alétheia XVIII (1836), Nr. 13, c. 112–115; Nr. 17, c. 144–148; Nr. 23, c. 188–191.

L. Petit, Typikon du monastère de la Kosmosotira près d’Aenos, 1152;

E. Kurtz, Unedierte Texte aus der Zeit des Kaisers Johannes Komnenos: BZ XVI (1907), c. 69-119.

Известия Русского Археологического Института в Константинополе XIII (1908), с. 17–77.

Ф. Успенский, Константинопольский серальский кодекс восьмикнижия: Известия Русск. Арх. Инсг. XII (1907).

Русские

Полное собрание русских летописей — изданное… Археологическою Комиссиею, Санкт-Петербург:

Густинская летопись, т. II (1843); Лаврентьевская летопись. Нестор, т. I (1846); и PSRL Ленинград 19262. Никоновская летопись, т. IX (1862); Воскресенская летопись, т. VII (1856).

Правда Русская, т. II Ред. Б. Д. Греков, Москва— Ленинград 1947.

Слово о полку Игореве, Ленинград 1952.

В. Н. Татищев, История Российская с самых древнейших времен, I–III, Москва 1768–1773; IV, Санкт-Петербург 1784.

Латинские

Alberti Milioli, Notarii Regini Cronica Imperatorum: MGHS XXXI, c. 580–668.

Andreae Danduli Chronicon Venetum: Muratori RIS XII, столб. 13-524.

Annales Ceccanenses: MGHS XIX, c. 275–302.

Annales Colonienses Maximi: MGHS XVII, c. 729–847.

Ansbertus, Ystoria de expeditione Friderici imperatoris: Fontes Rerum Austriacarum, Scriptores V, c. 1-90.

Arnoldi abbatis Lubecensis Chronica Slavorum: MGHS XXI, lib. Ill, c. 142–162.

Bernardus Thesauraris, Liber de asquisitione Terrae Sanctae… Muratori RIS VII, столб. 663–848.

Brevis Regni Ierosolymitani Historia: MGHS XVIII, c. 49–56.

Chronica Albrici monachi trium fontium…: MGHS XXIII, c. 631–950.

Chronica fratris Salimbenae de Adam ordinis mino-rum: MGHS XXXII.

Chronicon Fossae Novae… /Ceccanense/: Muratori RIS VII, столб. 855–898.

Chronicon fratris Francisci Pipini: Muratori RIS IX, столб. 587–752.

Chronicon Justiniani: MGHS XIV, c. 89–94.

Chronicon Magni Presbytori Reicherspergensis: MGHS XVII, c. 439–523.

Chronicon Montis Sereni: MGHS XXIII, c. 130–226.

Chronicon Venetum /Vulgo Attinae/: MGHS XIV, c. 1–69.

Continuatio Admuntenis: MGHS IX, c. 579–593.

Continuatio Cremifanensis: MGHS IX, c. 544–549.

Continuatio Garstensis: MGHS IX, 593–600.

Continuatio Zwetlensis Altera: MGHS IX, c. 541–544.

Ex Chronico Universali Anonymi Laudensis: MGHS XXVI, c. 442–457.

Ex Gaufredi de Bruil Prioris Vosiensis Chronica: MGHS XXVI, c. 198–203.

Ex Historiis ducum Normaniae et regum Angliae: MGHS XXVI, c. 699–717.

Ex Odonis de Deogilo libro de via Sancti a Ludovico VII, Francorum rege suscepta; MGHS XXVI, c. 59–73.

Gesta regis Henrici Secundi Benedicti Abbaris из Chronica magistri Rogeri de Honedene II: Rerum Britan-nicarum medii aevi scriptores, W. Stubbs, т. I–II (1867).

Codefridi Viterbiensis Pantheon seu memoria saeculo-rum: Muratori RIS VII, столб. 357–467.

Guillelmus Tyrensis Archiepiscopus, Historia rerum in partibus transmarinis gestarum: Migne PL 201, столб. 209–892.

Guillelmus Tyrensis Archiepiscopus, Continuata Belli Sacri Historia: Migne PL 201, столб. 893–1063.

Historia Ducum Veneticorum: MGHS XIV, c. 72–89.

Odo de Diogilio, De Ludovici VII Francorum regis, cognomento iunioris profectione in orientem: Migne PL 185 bis, столб. 1205–1246.

Otoboni scribae annales: MGHS XVIII, c. 96–114.

Otto Frisingensis Gesta Friderici I imperatoris libri II 1156/Cum Continuatione Rahewini — 1160. Libri II et anonymi — 1170: Muratori RIS VI, столб. 639–738.

Roberti Canonici Mariani Antissiodorensis Chronicon: MGHS XXVI, 219–287.

Roberti de Monte Chronica: MGHS V, c. 475–535.

Sicardi episcopi Gremonensis Chronicon: Muratori RIS VII.

Sigiberti Continuatio Aquidnctina: MGHS V, c. 405–438.

Solisburgenses: Annales Sancti Rudberti Solisburgenses: MGHS IX, c. 758–810.

Сербские

Zitie Simeona Nemanje od Stevana Prvovenéanoga, ред. V. Borovic: Svetosavski Zbornik Knjiga 2 Izvori, Beograd 1939, c. 30–32.

Zivot Stefana Nemanje od kralja Stefana Prvovenianog: Stare Srbske Biografije preveo I objasnio M. Baschic, Beograd 1924, c. 27–75.

Венгерские

Scriptores rerum Hungaricarum, t. I–II, Budapestini 1937–1938.

Восточные

Al-Idrisi

T. Lewicki, Polska I kraje sqsiednie w swietle «Ksiicgi Rogera», geografa arabskiego z XII w. Al-Idrisi, часть I, Krakow 1945; часть II, Warszawa 1954.

A. Jaubert, Géographie d’Édrisi, traduite par…, Paris 1836.

Benjamin Tudelensis

Benjamin Tudelensis, rabbi, Itinerarium aus einer deutschen Übers. Ausgabe A. Martinet Prgr., Bamberg 1858.

Abou Chamah

Chronique d’Abou Chamah: Recueil des Historiens des Cronisades; Historiens Orientaux часть IV (т. I–V, Paris 1876–1906).

Grégoire le Prêtre

Grégoire le Prêtre: Recueil des Historiens des Croisades; Historiens Orienteau.

Histoire de la Géorgie

M. Brosset, Histoire de la Géorgie depuis l’antiquité jusqu’ au XIXe siècle traduite du géorgien par…, I, St. Pétersburg 1849–1850.

М. Brosset, Additions et éclaircissements a l’histoire de la Géorgie depuis l’antiqueté jusqu au 1459 de j. Ch. par…, St. Pétersburg 1851.

Ibn el Athir

Histoire de Atabeks de Mossoul: Recueil des Historiens des Croisades, Hist. Occident, t. I.

Ibrahim ibn Jaküz

В книге T. Kowalski: Monumenta Poloniae Historica S. II, t. I, Krakow 1946.

Michel Syrien

Michel le Syrien, la Chronique ред. V. Langlois, Venise 1868 Vardan der Grosse.

M. Brosset, Analyse critique de la Wseobszczaja Historia de Vardan, St. Petersburg 1862.

Всеобщая история Вардана Великого, Н. Емин, Москва 1861;

Baumgarten N. de Chronologie ecclésiastique de terres russes do X^e au XIII^e siècles: Orientalia Christiana, Analecta, XVII, Nr. 58, Jan.-Febr. Roma 1930.

— Généalogies et mariages occidentaux des Rurikides russes du X^e au XIII^e siècles: Orientalia Christiana, Analecta, IX, Nr. 35, Rome 1927.

Browning R., Unpublished Correspondance between Michael Italicus, Arcbishop of Phillippolis and Theodore Prodromos: Byzantinobulgarica I 1962.

Colonna M. Gli storici bizantini dal IV al XV secolo, I, Storici profani, Napoli 1956.

Dieterich K. Byzantinische Quellen zur Landern und Volkerkunde, Leipzig 1912, t. I–II.

Dôlger F. Regesten der Kaiserurkunden des Ostrômi-schen Reiches, часть 2 — Regesten von 1025–1204.

Corpus der griechischen Urkunden des Mittelalters und der neueren Zeit, серия А, глава I, München-Berlin 1925.

Feyer G. Codex diplomaticus Hungariae ecclesiasticus et civilis, t. VII, vol. I, Budae 1831.

Grumel V. La Chronologie: Traite d’Études Byzantines I, Paris 1958.

Kukujevic Sakcinski I. Codex diplomaticus Regni Croatiae, Slavoniae et Dalmatiae, t. II (1102–1200), Zagreb 1875.

Miklosich Fr. — Müller J. Acta et Diplomata Graeca res Graecas Italasque illustrantiao Acta et Diplomata Graeca medii aevi sacra et profana, t. III, Vindobonae 1865.

Minorsky V., Khàqàni and Andronicus Comnenus: Bulletin of the School of Oriental and African Studies XI, 3, 1945.

Murait Ed. De Essai de chronographie byzantine, II (1057–1453), St. Pétersburg 1871.

Pray G. Annales regni Hungariae, Vindobonae, pars I, lib. III, 1763.

Stritter I. G. Memoriae populorum, olim ad Danu-bium, Pontum Euxinum, Paludem Moerotidem, Caucasum, Mare Caspium et inde magis ad septemtriones incolen-tium e scriptoribus historiae byzantinae erutae et digestae, t. II, Petropoli 1774.

Tafel G. L. Thomas G. M. Urkunden zur àlteren Handels- und Staatsgeschichte der Republik Venedig mit besonderer Beziehung auf Byzanz und die Levante…, Th. I–III, Wien 1856–1857: Fontes Rerum Austriacarum XII–XIV.

Theiner A. — Miklosich Fr. Monumenta spectantia ad unionem ecclesiarum Graecae et Romanae, Vindobonae 1872.

Zachariae a Lingenthal С. E. Jus graeco-romanum, pars III, Leipzig 1857.

Вильчевский О., Хронограммы Хакани: Эпиграфика Востока XIII, 1960.

Allen W. A History of the Georgian People, London 1932.

Amman A. Abriss der ostslawischen Kirchengeschichte, Wien 1950.

Armingaud J. Venise et le Bas-Empire, Histoire des relations de Venise avec l’Empire dOrient depuis la fondation de la République jusqu â la prise de C-ple au XIIIe siècle… Paris 1867.

Banescu N. Les duchés byzantins de Paristrion (Para-dounavon) et de Bulgarie, Bucarest 1946.

Barnea I. Byzance, Kiev et l’Orient sur le Bas-Danube, du X^e au XII^e siècles: Nouelles études d’histoire, présentés au X^e Congrès Historique. Rome 1955, t. I.

Baumgarten N. de Aux origines de la Russie: Orientalia Christiana Analecta 119. Roma 1939.

Beck H. Kirche und theologische Literatur in byzantischem Reich: Byzantinische Handbuch, Bd. I, S. 2, München 1959.

Belin M. Histoire de la Latinité de Constantinople, Paris 18942.

Bréhier L. Andronic Comnène: Dictionnaire d’histoire et de géographie ecclésiastiques publié sous la direct. De A. Baudrillart t. II, Paris 1914 — столб. 1776–1782.

— La civilisation byzantine (Le monde byzantin III), Paris 1950.

— Les institutions de l’Empire byzantin (Le monde byzantin II), Paris 1949.

— L'Origine des titres impériaux a Byzance: BZ 15 (1906), c. 161–178.

Bréhier L. Vie et mort de Byzance (Le monde byzantin I), Paris 1948.

Brown H. F. The Venetians and the Venetian Quartet in Costantinopole to the Close of the Twelfth Century: Journal of Hellenistic Studies XL (1920).

Büdinger M. Mittelgriechisches Volksepos. Leipzig 1866.

Chalandon F. Les Comnène, Études sur l’Empire Byzyantin au XI^e au XII-siécles: том I Essai sur le régné d’Aléxis Ier Comnène (1081–1118); t. II Jean Comnène (1118–1143) et Manuel Comnène (1143–1180), Paris 1900–1912.

— The Earlier Comneni, Cambridge Medieval Histori IV (1923), p. 318–350.

— The Later Comneni, там же, с. 351–384.

— Histoire de la domination Normande en Italie et en Sicile. T. II, Paris 1907.

Cognasso F. Partiti politici e lotte dinastiche in Biza-ntino alla morte di Manuele Comneno: Memorie della Reale Accademia delle Scienze di Torino. Серия 2, t. LXII, Torino 1911–1912, c. 213–317.

— Un imperatore della decadenza: Isacco II Angelo Bessarione XIX (1915), c. 29–60.

Cumont F. Note sur une inscription d’Iconium: BZ IV (1895), c. 99-105.

Danstrup J. Recherches cririques sur Andronicos Ier; Vetenskapssocieteten I Lund, Àrsbok 1944, c. 71-101. Separatum: Sàrtrzck, Lund 1945, c. 33.

Darko E. Byzantinisch-ungarische Beziehungen, Weimar 1943.

Dauviller J. — de Clercq C. Le mariage en droit canonique oriental, Paris 1936.

Diehl Ch. Byzance, grandeur et décadence, Paris 1920.

— L’Europe Orientale de 1081 à 1453: Histoire du moyenâge, t. IX, Paris 1945, c. 46–91.

— Histoire de l’empire byzantin, Paris 193412.

— Les romanesques aventures d’Andronic Comnène: Figures Byzantines, Paris 19278. Девятая серия, с. 86–133.

— La société byzantine à l’époque des Comnènes, Paris 1929.

Dieterich K. Byzantinische Charakterkôpfe, Leipzig 1909.

Dinic M. Braniôevo u Srednjem veku, Pozarevac 1958.

Dôlger F. Byzanz und die europàische Staatenwelt, Ettal 1953.

Du Cange Carole du Fresne Historia bzyantina duplici commentario illustrata: Familiae Augustae Byzantinae; II Descriptio urbis Ctanae, Venetiis 1729.

— In Ioannis Cinnami Historiarum libros VII notae historicae et philologicae: Ioannes Cinnamus, Bonnae 1836, c. 311–398.

Fallmerayer J. Geschichte des Kaisertums von Trapezunt, München 1827.

Finley G. The Histori of the Byzantine and Greek Empires from 1057–1453, Edinburgh — London 1854.

Delà Force M. Les conceillers latins du basileus Aléxis Comnène: Byzantion XI (1936), c. 153–165.

Frances E. Les relations russo-byzantines au XIIe siècle et la domination de Galicie au Bas-Danube: Byzantinoslavica XX (1959), I, c. 50–62.

Galahad S. Byzance, Paris 1937.

Gelzer H. Abriss der byzantinischen Kaisergeschichte: K. Krumbacher, Geschichte der byzantinischen Literatur, München 18972, S. 911–1067.

— Byzantinische Kulturgrschichte, Tübingen 1909.

Gabier F. Abenteurer auf dem Kaiserthron. Die Regierungszeit des Kaisers Alexios II, Andronikos und Isaak Angel /1180–1195/ aus dem Geschichtswerk des Niketas Choniates übersetzt… von…, Graz — Wien — Kôln 1958.

— Die Krone der Komnenen, Die Regierungszeit der Kaiser Johannes und Manuel Komnenos /1118–1180/ aus dem Geschichtswerk des Niketas Choniates übersetzt von…, Graz — Wien — Kôln 1958.

Grekov V. Geschichte der UdSSR, Chefredakteur…, Bd. I, Berlin 1957.

— Rus Kijowska, Warszawa 1955.

— Walka Rusi о stworzenie wlasnego panstwa, Warszawa 1951.

Grecu V. Nicétas Choniates a-t-il connu l’histoire de Jean CinnamosP Revue des Études Byzantines VII, fasc. 1, Paris 1949, p. 194–204.

Gruhn A. Die byzantinische Politik zur Zeit der Kreuzzüge wissenschaftliche Beilage zum Jahresberichte der XIII. Realschule zu Berlin, Berlin 1909.

Gruschewskij M. Geschichte der Ukraine, Lenberg 1916.

Guilland R. Études sur la histoire administrative de làimpere bzyantin, Les termes désignants le commendant en chef des armées bzyantines: Epeteris Hetaireias Byzan-tion Spoudon 16 (1959), p. 35–76.

— Études sur la topographie de Constantinopole Byzantin: Jahrbuch der ôsterreichischen bzyantinischen Ge-sellschaft VIII (1959), p. 53–67.

Guillard R. Études de titulature et de prosopograp-hie byzantines: Revue des Études byzantines 7 (1949), p. 156–179.

— Sur les dignitaires du Palais et sur le dignités de la Grande Église: Byzantinoslavica XV (1954), 2, c. 214–229.

Halphen L. Le rôle des «Latins» dans l’histoire intérieure de Constantinopole a la fin du XIIe siècle: Mélanges Ch. Diehl, Paris 1930, t. I, c. 141–145.

Hasking Ch. The Renaissance of the Twelfth Century, Cambrige 1927.

Hesseling D. Essai sur la civilisation byzantine, Paris 1907.

Heyd W. Histoire du commerce du Levant au moyen-Bge, Leipzig 1885, том I.

Hunger H. Die Normannen in Thessalonike, Die Ero-berung von Thessalonike durch die Normannen in der Augenzeugenschilderung des Bischofs Eustatios über-setzt…, Graz — Wien — Kôln 1955.

Irmscher J. Das Abendland und Byzanz: Wissenschaftliche Zeitschrift der Humboldt Universitat zu Berlin, Gesellschafts- und Sprachwissenschaftliche Reihe, IX (1956), 60, вып. 1/2, S. 105–110.

Iwanow J. Bylgarski stariny iz Makedonija, Sofia 19312.

Janin R. Constantinopole byzantin. Paris 1950.

Jirecek C. Geschichte der Bulgaren, Prag 1876.

— Geschichte der Serben, I, Gotha 1911.

Jirecek K. Istorija Srba, preveo J. Radonic, Beograd 1952.

Jorga N. Études byzantines, I, Bucarest 1939.

— Histoire de la vie byzantine, Bucarest 1934, t. III.

Карр-Herr von H. Die abendlàndische Politik Kaiser

Manuels mit besonderer Rücksicht auf Deutschland, Strassburg 1881.

Karamsin N. Geschichte des russischen Reiches, Riga 18202 — том I–II, том III 18232.

Kornemann E. Doppelprinzipat und Reichstellung in Imperium Romanum, Leipzig — Berlin 1930.

Kosminskij E. — Skazkin S. Historia Wiekyw Œred-nich pod red… t. I, Warschawa 1956.

Kovaèeviæ L. Nekoliko pitanja о Stefanu Nemani: Glas 58 (1900), C. 1–108.

Krause I. Die Byzantiner des Mittelalters in ihrem Staats-Hofund Privatleben, insbesondere vom Ende des 10. bis gegen Ende des 14. Jahrhunderts, Halle 1869.

Kretschmayer H. Geschichte von Veneedig, t. I, Gota 1905.

Крипякевич И. Велика история Украины, Львив 1948.

Kmmbacher К. Geschichte der byzantinischen Literatur, München 18972.

Lamma P. Comneni e Staufer, Ricerche sui rapporti fra Bizanzio e l’occidento nel secolo XII, t. I, Roma 1955, t. II, Roma 1957.

Laurent V. La Serbie entre Byzance et la Hongrie à la veille de la qyatrieme croisade: Revue Historique du Sud-Est Européen XVIII (1941) Bucarest, p. 109–130.

Lemerle P. Recherches sur le régime agraire à Byzance, La terre militaire à l’époque des Comnènes Médiévale 2 (1959), p. 265–281.

Lindsay J. Byzantium intj Europe, London 1952.

Macri-Christo M. Des Byzantins et des étrangers dans Constantinopole au Moye-Bge, Paris 1928.

Moravcsik Gy. Bizânc és magyarsâg: Tudomânyos imseretteijeszto sorozat kijada: a Magyar Tudomânyos Akadémia 3, Budapest 1953.

— Byzantinoturcica, том I, Berlin 19582.

— Pour une alliance byzantino-hongroise (seconde moitié du XIIe siècle): Byzantion VIII (1933), p. 555–568.

— Les relations entre la Hongrie et Byzance à l’époque des croisades: Bibliothèque de la Congrès

— Revue des Études Hongroises IX/1936.

Murni G. L’Origine des Comnènes: Bulletin de la section historique de l’Académie Roumaine XI (1924), p. 212–216.

Neumann G. Griechische Geschichtsschreiber und Geschichtsquellen im zwôlfen Jahrhundert, Leipzig 1888.

— Die Weltstellung des byzantinischen Reiches vor den Kreuzzügen, Leipzig 1894.

Neumann K. Die byzantische Marine: Historische Zeitschrift, Leipzig, 45 (1898).

Norden W. Das Papstum und Byzanz, Berlin 1903.

Novakovic R. Kad se rodiô i kad je poceo da vlada Stevan Nemanja: Istoriki Glasnik 3–4 (1958), c. 165–192.

Oeconomos L. La vie religieuse dans l’empire byzantin en temps des Comnènes et des Anges, Paris 1918.

Ohnsorge W. Abendland und Byzanz, Weimar 1958.

Ostrogorsky G. Bemerkungen zum byzantinischen Staatsrecht der Komnenenzeit: Südost Forschungen VIII (1943), S. 261–270.

— Das byzantische Kaiserreich in seiner inneren Struktur: Historia Mundi, Bd. V: Hohes und spàters Mittelalter, Bern 1958, S. 445–473.

— Die byzantische Staatenhierarchie: Seminarium Kondakovianum VIII (1936), S. 41–61.

— Geschichte des byzantischen Staates, München 19522.

— Pour l’histoire de la féodalité byzantune, trad. Française par H. Grégoire, Bruxelles 1954.

Paulova M. Ùéast Srbu pri Tfeti Vÿpravé Kfizové: Byzantinoslavica V (1933–4), c. 235–303.

Pervanoglu J. Historische Bilder aus dem byzantischen Reich, I: Andronik Comnenos, Leipzig 1879.

Pichler A. Geschichte der kirchlichen Trennung zwi-schen dem Orient und Occident, Bd. II Byzantische Kirche, München 1864.

Radojéic N. Dva poslednia Komnena na carigradskom prijestolju, Zagreb 1907.

— Promena u srpsko-madzarskim odnosima krajem XII weka: Glas 214 (1954), с. 1–21.

Radowskij D. Polowcy: Seminarium Kondakovianum VII (1935), c. 245–262; VIII (1936), c. 161–182; IX (1937), c. 71–85.

Rouillard G. La vie rurale dans l'empire byzantin. Paris 1953.

Seidler G. Soziale Ideen in Byzanz: Berliner Byzantinische Arbeiten 24, Berlin 1960.

$esan M. La flotte byzantine a lepoque des Com-nènes et des Anges: Byzantinoslavica XXI (1960), 1, p. 48–61.

Soloviev A. Histoire du monastère russe au Mont Athos: Byzantion VIII (1933).

Sommerad L. Agnès de France; Deux princesses d’Orient au XII siècle, Paris 1907.

Stadtmüller G. Michael Chômâtes Metropolit von Athen: Orientalia Christiana, t. XXXIII, 2, Nr. 91, Febr.-Mart. Roma 1934.

Svoronos N. Le seament de fidelité à l’empereur byzantin et sa signification constitutionelle: Acte du VIe Congrès Intern. d’Études Byzantines, Paris 1950. t. I, p. 191–197.

Tafel G. L. Komnenen und Normannen, Beitrage zur Erforschung ihrer Geschichte in verdeutschten und erlàuterten Urkunden des XII. und XIII. Jahrhunderts, Stuttgart 18702.

Tafrali O. Thessalonique, les origines au XlVe siècle, Paris 1919.

Tiwtschew P. Narastwaneto na edroto yemewladenije wyw Wisantija prez XII w.: Izwestija za istorija na Naukite IX (1960), c. 215–244.

— Le régne de l’impereur de Byzance Andronic 1er Comnène (1183–1185): Byzantinoslavica 23, 1962.

Uspenski F. La politique orientale de Manuel Comnène: Comptesrendus de la Société Palistinienne Russe XXIV (1926), Leningrad.

Uspensky Th. Outlines of the History of the Empire of Trebizond, Leningrag 1929.

Wasilewski T. Studia nad skladem spolecznym wczes-nosredniowiecznych sil zbrojnych na Rusi: Studia Wczesnosredniowieczne IV (1958), c. 301–387.

Vasiliev A. Histoire de l’empire byzantin, том II, Paris 1932. Лекции по истории Византии, эпоха Комнинов (1081–1185), Петербург-Ленинград 1923-25.

— The Foundation of the Empire of Trebizond (1204–1222): Speculum XI (1936), Nr. 1, c. 1-37.

Vernadskij G. Relations byzantino-russes au XIIe siècle: Byzantion IV (1927–8), c. 269–276.

Wilken F. Andronikus Komnenus: Raumers Histo-risches Taschenbuch 2, Leipzig 1831, c. 431–545.

— Rerum ab Alexio I, Ioanne, Manuele et Alexio II Comnenis gestraum libri IV, Heidelberge 1811.

— Über die Verhàltnisse der Russen zum Byzany-Reiche in der Zeit vom IX–XII. Jahrhunderts: Abhandlungen der Preussischen Akademie d. Wissenschaft Phil.-Hist. Klasse 1829, S. 75-135.

Wirth P. Wann wurde Kaiser Alexios II. Komnenos geboren?: BZ 49 (1956). S. 65–67.

Wlodarski Br. Rezension: Przeglqd Historyczny XLIV (1953), c. 426-38. Zacharie von Lingenthal E. Geschichte des griechisch-romischen Rechts, Berlin 18923.

Zeller F. Ch. Andronikus der Komnene Romischer Kaiser. Ein historisches Gemalde aus dem ostrômischen Kaiserthum im zwôlften Jahrhundert, Bd. II, Stuttgart 1804.

Zlatarski W. Bylgarija pod Wisantijsko Wladiczestwo (1018–1187), Sofia 1934.

Васильевский В. Из истории Византии в XII веке, Союз двух империй (1148–1155): Славянский Сборник, И (1877), с. 210–290; Перепечатка: Труды, т. IV, Ленинград 1930, с. 18–105.

— Материалы для внутренней истории византийского государства; Властители, монастыри и сборщики податей в XI и XII веках: ZMNP IV (1879), т. 202, с. 386–438.

— О браке сына Коломана Ладислава, Славянский Сборник, т. II, Санкт-Петербург 1877.

— Труды, тома I–IV, Санкт-Петербург 1908-1909-1915, Ленинград 1930.

Горянов Б.: Wiz. Wrem. I (1947), с. 375.

Греков В. Киевская Русь. Москва 1953.

Грот К. Из истории Угрии и славянства в XII веке (1141–1173). Варшава 1889.

— Карпато-дунайские земли в судьбах славянства и в русских исторических изучениях: Новый сборник статей по славяноведению, составленный и изданный учениками В. И. Ламанского, Санкт-Петербург 1905, с. 69–140.

Димитриу А. К вопросу о договорах русских с греками: Wiz. Wrem. II (1895), с. 531–550.

Иконников В. Опыт русской историографии, т. II, 1, Киев 1908.

Кондаков П. Македония, Санкт-Петербург 1909.

Куник А. Основание Трапезундской империи в 1204 году: Ученые Записки Императорской Академии Наук по первому и третьему отделению, Санкт-Петербург, том II (1854), с. 705–733.

— Дополнения к статьям о трапезундских… делах, там же, с. 733–846.

Левченко М. История Византии, Москва — Ленинград 1940.

— Очерки по истории византийской образованности, Санкт-Петербург 1891.

Литаврин Г. Болгария и Византия в XI–XII вв., Москва 1960.

Лихачев Д. Национальное самознание Руси, Москва — Ленинград 1945.

Лопарев X., Алексей Комнин на Руси и в Сицилии: ZMNP 311, 1897.

— Брак Мстиславны (1122 г.): Wiz. Wrem. IX (1902), с. 418–445.

— Русь и греки. Summa Rerum Rhomaeorhossicarum, Санкт-Петербург 1898.

Мейчик Д. Русско-византийские договоры: ZMNP (1915), VI. с. 349–372; X. с. 292–317; XI. с. 132–163.

Мельгунов Т. Очерки по истории русской торговли XI–XV вв., Москва 1905.

Мошин В. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI–XII вв.: Византинославика IX (1947-8), с. 55–85; XI (1950). с. 32–60.

Острогорский Г. Отношение Церкви и государства в Византии: Семинар Кондакова IV (1931), с. 121–132.

— Византийские писцовые книги: Византинославика IX (1948), с. 203–306.

— Возвышение рода Ангелов: Юбилейный сборник Русского Археологического Общества в Королевстве Югославии, Белград 1936, с. 111–128.

Пападимитриу С. Брак Мстиславны с Алексеем Комнином: Wiz. Wrem. XI (1904) с. 73–98.

— Феодор Продромос, Приложения, Одесса 1905, с. 405–412.

Пашуто В. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси, Москва 1950.

Приселков М. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XV вв.: Записки Истор. — Фил. Факультета Императ. Ст. Петербургскаго Университета, т. 116, Санкт-Петербург 1913.

Русско-византийские отношения IX–XII вв.: Вестник Древней истории 3(8), 1939, с. 98–109.

Соколов Н. К вопросу о взаимоотношениях Византии и Венеции в последние годы правления Комнинов (1171–1185): Wiz. Wrem. V (1952), с. 139–151.

Соловьев А. Восточная политика венецианской плутократии в XII в.: Ученые записки Государственного Университета XVII (1950).

Сюзюмов М. Внутренняя политика Андроника Комнина и разгром пригородов Константинополя в 1187 году: Wiz. Wrem. XII (1957). с. 58–74.

Успенский Ф. Богословское и философское движение в Византии XI и XII веков: Wiz. Wrem. IX (1891), т. 277. с. 102–159; X (1891), т. 277.

Успенский Ф. Образование втораго Болгарскаго Царства: Записки Императорскаго Новороссийскаго Университета, Одесса 1879, т. 27, с. 97–448.

— Очерки по истории русско-византийских отношение, Москва 1956.

Успенский Ф. Последние Комнины, Начало реакции: Wiz. Wrem. XXV (1927), с. 1–23.

— Цари Алексей II и Андроник Комнины /1180—1185 гг./ Wiz. Wrem. XI (1880), т. 212, с. 95–130; III (1881). т. 214, с. 52–85.

— История Византийской Империи, том III, Москва — Ленинград 1948.

Филевич И. Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие: ZMNP 1889, XI, с. 135–187; 280–304; 1890, I, с. 95–135; II, с. 253–302; III, с. 119–168.

Флоровский А. К изучению истории русско-византийских отношений: Византинославика XIII (1952), с. 301–311.

Фрейденберг М. К истории классовой борьбы в Византии в XII в.: Ученые Записки Великолуцкого Госуд. Педагог. Института, 1954.

— Труд Иоанна Киннама как исторический источник: Wiz. Wrem. 16 (1959), с. 29–51.

Шестаков С. Византийский посол на Русь Мануил Комнин: Сборник статей в честь Д. А. Корсакова, Казань 1913, с. 366–381.

Шмитт Т. Кахри-Джами: Известия Русскаго Археологическая Института в Константинополе XI (1906).

1092 Год рождения Исаака, отца Андроника.

1104 Обручение русской принцессы Володаревны с Исааком.

1122 Смерть севастократора Андроника, брата Исаака.

1123 19 февраля. Бегство Исаака с сыном к туркам.

1123/4 Год рождения Андроника.

1132 Прибытие Исаака в Палестину.

1136 Возвращение Исаака в Константинополь.

1143 Бегство Иоанна, брата Андроника, к туркам. Исаак содержится под стражей в Ираклии на Понте. Андроник в турецком плену.

1145 Приблизительно. Год рождения Мануила, первого сына Андроника.

1151 Февраль. Назначение Андроника дукой Киликии и Исаврии. Заговор с Балдуином III и Масудом против Мануила.

1152 Исаак, отец Андроника, основывает монастырь в Вере. Смерть Исаака, отца Андроника.

1153 Первая половина года. Андроник становится наместником фем Ниш и Браничево. Заговор Андроника с венгерским королем Гезой II и Фридрихом I Барбароссой. Декабрь. Андроник сопровождает Мануила в военном походе на Пелагонию.

1154 Начало года. Андроник заключен в дворцовую тюрьму.

1155 Андроник сочетается браком с грузинской принцессой.

1158 Поздняя осень. Первый, неудавшийся побег Андроника из тюрьмы.

1159 Год рождения второго сына Андроника, Иоанна.

1164 Конец года. Второй побег Андроника из тюрьмы. Прибытие Андроника в Галич.

1165 Начало года. Возвращение Андроника в Константинополь.

Апрель-май. Участие Андроника в войне против Венгрии. Андроник повторно назначен дукой Киликии и Малой Армении.

1166 Конец года. Бегство Андроника в Антиохию. Любовная связь с Филиппой Антиохийской.

1167 Январь. Приход Андроника в Палестину. Любовная связь Андроника с Феодорой.

1168 Конец года. Бегство Андроника из Палестины.

1168 Путешествие Андроника с Феодорой в

1169 Дамаск, Багдад, Харран, Мардин, Эрзерум.

1170 Приблизительно. Пребывание Андроника в Грузии. Рождение Алексея, сына Феодоры и Андроника.

1174 Путешествие Андроника вместе с семьей 1176/7 в Харин и турецкую Иберию. Длительное пребывание у Салтуха.

1178 Возвращение Андроника в Константинополь. Андроник назначен наместником Понта в Пафлагонии (Инеон, Синоп).

1181 Бела III атакует северные границы Византийской империи. Кылыч-Арслан нападает на приграничные области Византийской империи.

1182 Конец апреля. Приход Андроника с армией под Константинополь.

2 мая. Латинский погром в Константинополе.

Первая половина мая. Марш-бросок Андроника в Константинополь.

Середина мая. Вторая коронация Алексея II. Андроник становится регентом Византийской империи.

Июль. Отравление кесариссы Марии. Амнистия участников заговора против протосеваста. Первый заговор против Андроника.

Август. Злодейское убийство Ренье, супруга кесариссы.

Декабрь. Издание хризобула о снятии запрета на продажу ленных поместий.

1183 Август. Василисса Мария задушена в тюрьме.

Начало сентября. Андроник становится соправителем. Коронация в Св. Софии. Вторая половина сентября. Насильственная смерть Алексея II. Андроник в качестве самодержца Империи.

Согласие Синода на брак Андроника с Анной-Агнес.

Сентябрь. Восстание Пруса и Лопадиона против Андроника.

Приблизительно октябрь. Освобождение Андроника Синодом от присяги, которую он принес Мануилу. Брак Ирины, дочери Андроника, с Алексеем, сыном Мануила и Феодоры.

Октябрь. Договор Андроника с Венецией и Папой Луцием III.

1184 Весна-лето. Усмирение Никеи и Пруса. Конец года. Указ о казнях. Оппозиция против Андроника нарастает.

1185 5 августа. Норманны захватывают Драч (Диррахий).

6-15 августа. Осада и захват Фессалоник. Начало сентября. Договор с Саладином.

11 сентября. Неудавшаяся попытка ареста Исаака Ангела. Андроник направляет из Мелудиона воззвание к населению Константинополя.

12 сентября. Андроник свергнут с престола. схвачен в Хеле и брошен в константинопольскую тюрьму. Приблизительно 20 сентября. Мучительная смерть Андроника.

История Византийской империи, наследницы Рима, этой «сверхдержавы» эпохи средневековья, полна взлетов и падений. В её жизни были великие императоры и государственные деятели. Одни, как Юстиниан, возрождали её мощь, другие, как Исаак Ангел, привели её к гибели. К концу XII в. империю возглавил баловень судьбы, Андроник I, отпрыск могущественной имперской династии Комнинов. До своего восшествия на трон он слыл покорителем женских сердец, смелым воином, водил дружбу с галицким князем Ярославом Осмомыслом, но имел славу незадачливого полководца и заядлого интригана. Однако судьба улыбнулась ему: перед ним забрезжила возможность заполучить императорский венец — правда, для этого потребовалось убить своего племянника. Но он возглавил империю в тяжелые дни, когда она напрягала все свои силы в борьбе с турками, наводнившими Малую Азию. Внешние конфликты осложнялись внутренними проблемами — экономическим кризисом и постоянными восстаниями. С новоявленным императором произошла метаморфоза — он избрал авторитарный стиль правления: при нем расцвели массовые репрессии против непокорной знати и иностранцев. Это снискало ему популярность среди народных толп, но сделало его имя ненавистным у вельмож. Историки до сих пор не могут прийти к единому мнению: для одних он злобный тиран, терзавший собственную страну, для других — суровый, но справедливый правитель и реформатор, заботившийся о нуждах простого народа. Книга О. Юревича — одна из немногих попыток нарисовать объективный портрет этого противоречивого человека.

G. Murni. L’Origine des Comnènes: Bulletin de la section historique de l’Académie Roumaine XI (1924), p. 212–216;

C. Du Cange, Familiae Byzantinae, Venetiis 1729, p. 142;

F. Chalandon, les Comnène, II, Paris 1912, p. 21 и след.;

F. Chalandon, The Earlier Comneni;

Cambr. Med. Hist. IV (1923), p. 318–350.

F. Chalandon. The Later Comneni: Cambr. Med Hist. IV (1923), p. 351–384.

Ch. Diehl. La société byzantine à l’époque des Comnènes, Paris 1929.

Fr. Cognasso. Partiti polititi e lotte dinastiche in Bisanzio alla morte di Manuele Comneno: Memorie della Reale Accademia della Scienze di Torino, Sérié seconda, t. LXII, Torino 1911–12, p. 213–317.

J. Pervanoglu. Historische Bilder aus dem byzantinischen Reiche, I: Andronik Comnenos, Leipzig 1879, S. 170.

F. Chalandon. Les Comnène. Études sur l’Empire Byzantine au XI^e et au XII^e siècles: t. I, Essai sur le régné d’Alexis Ier Comnène (1081–1118), Paris 1900; t. II, Jean II Comnène (1118–1143) et Manuel Comnène (1143–1180), Paris 1912.

H. von Карр-Herr. Die Abendlàndische Politik Kaiser Manuels mit besonderer Rücksicht auf Deutschland, Strassburg 1881.

P. Lamma. Comneni e Staufer, Ricerche sui rapporti fra Bisanzio e l’occidento nel secolo XII, t. I, Roma 1955; t. II, Roma 1957.

G. L. Tafel. Komnenen und Normannen, Beitràge zur Erforschung ihrer Geschichte in verdeutschen erlàuterten Urkunden des XII. u. XIII. Jahrhunderts, Stuttgart 1870.

Ф. Успенский. Восточная политика Мануила Комнина: Отчеты Палестинского общества России, T. XXIX, Ленинград 1926.

F. Wilken. Rerum ab Alexio I, Ioanne, Manuele et Alexio II Comnenis gestraum libri IV, Heidelbergae 1811.

F. Dolger. Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches, 2. — Regesten von 1025–1204: Corpus der griechischen Urkunden des Mittelalters und der neueren Zeit, Reiche A, abt. I, München-Berlin 1925.

Ed. de Murait. Essai de chronographie byzantine, t. II, 1057–1453, Санкт-Петербург 1871 (сегодня уже во многом устаревший).

V. Grumel. Traité d’Études Byzantines: I. La chronologie, Paris 1958.

N. de Baumgarten. Chronologie ecclésiastique de terres russes du X^e au XIII^e siècles: Orientalia Christiana XVII, I, Rome 1930.

G. Feyér. Codex diplomaticus Hungariae ecclesiasticus et civilis, t. VII, 1, Budae 1831.

I. G. Stritter. Memoriae populorum olim ad Danubium, Pontum Euxinum Paludem Moerotidem, Caucasum, Маге Caspium et inde magis ad septemtriones incolentium e scriptoribus historiae byzantinae erutae et digestae, t. II, Petropoli 1774.

Fr. Miklosich — J. Müller. Acta et Diplomata Graeca res Graecas Italasque illustrantia: Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana, книга III, Vindobonae 1865.

G. L. Fr. Tafel — G. M. Tomas. Urkunden zur altéré Handels und Staatsgeschichte der Republik Venedig mit besonderer Beziehung auf Byzanz und die Levante vom 9. bis zum Ausgang des 15. Jahrhunderts, t. I–III. Wien 1856–1857 (Fontes Rerum Austriacarum XII–XIV).

C. du Cange. In Ioannis Cinnami Historiarum libros VII notae historicae et philologicae: Ioannes Cinnamus, Bonnae 1836, p. 311–398.

F. Ch. Zeller. Andronikus der Komnene Rômischer Kaiser. Ein historische Gemàlde aus dem Ostrômischen Kaiserthume im zwôlfen Jahrhundert, Bd. I–II, Stuttgart 1804.

F. Wilken. Andronikus Kommenus: Raumers Historisches Taschenbuch 2, Leipzig 1831, S. 431–545.

Ch. Diehl. Les romanesques aventures d’Andronic Comnène: Figures Byzantines, deuxieme sérié, Paris 19278, p. 86–133.

F. Grabler. Abenteurer auf dem Kaiserthron. Die Regierungszeit des Kaisers Alexios II, Andronikos und Isaak Angelos 1180–1195 aus dem Geschichtswerk des Niketas Choniates übersetzt, eingeleitet und erklàrt von., Graz-Wien-Kôln 1958.

См. примем. 5.

J. Fallmerayer. Geschichte des Kaiserthums von TVapezunt, München 1827.

Ф. Успенский. Царь Алексей II и Андроник Комнин (1180–1185);

ZMNP, Санкт-Петербург 1880, XI, часть ССХП, с. 95–130; 1881, III, часть CCXIV, с. 52–85.

Там же, 1880, XI, с. 95; ср. А. Куник. Основание Трапезундской империи в 1204 году: Ученые записки Импер. Акад. Наук, Санкт-Петербург, T. II (1854), с. 705–733.

N. Radojéié. Dva poslednja Komnena na carigradskom pijiestolju, Zagreb 1907.

L. Bréhier. Andronic Comnène: Dictionnarie d’historié et de géographie ecclésiastiques, publié sous la direction de a Baudrillart, t. II, Paris 1914, col. 1776–1782.

С. Шестаков. Византийский посол на Руси Мануил Комнин: Сборник статей в честь Д. А. Корсакова, Казань 1913, с. 366–381.

Ф. Успенский. Последние Комнины. Начало реакции: Wiz. Wrem. XXV (1927), с. 1–23.

A. Vasiliev, Histoire de l’empire byzantin, b. II, Paris 1932, p. 83.

M. Сюзюмов. Внутренняя политика Андроника Комнина и разгром пригородов Константинополя в 1187 году: Wiz. Wrem. XII (1957), с. 58–74.

J. Danstrup. Recherches critiques sur Andronicos Ier: Vetenskapssocieteten I Lund, Arsbok 1944, p. 71–101; спец, издание: Sàrtryck, Lund 1945, p. 33.

G. Vemadskij. Relations byzantino-russes au XII^e siècle: Byzantion IV (1927–1928), p. 269–276.

В. Мошин. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI–XII веках. Византинославика IX (1947–1948), с. 55–85; XI (1950), с. 32–60.

Е. Frances. Les relations russo-byzantines au XII^e siècle et la domination de Galicie au Bas-Danube: Byzantinoslavica XX (1959), 1, c. 50–62.

G. Ostrogorsky. Geschichte des byzantinischen Staates, München. 19522.

G. Ostrogorsky. Bemerkungen zum byzantinischen Staatsrecht der Komnenenzeit: Südost-Forschungen VIII (1943), S. 261–270;

также: Das byz. Kaiserreich in seinen inneren Struktur: Historia Mundi, Bd. VI, Bern. 1958, S. 445–473;

также: Pour l’historié de la féodalité byzantine, Bruxelles 1954 и др.

Ср. G. Ostrogorsky. Geschichte des byzantinischen Staates, München 19522, S. 282.

F. Chalandon. Les Comnène, I, p. 21;

C. du Cange, Familiae Byzantinae, p. 169.

G. Ostrogorsky. Das byzantinische Kaiserreich, S. 464–466.

L. Bréhier. Vie et mort de Byzance, p. 292.

G. Ostrogorsky. Geschichte, S. 282.

F. Chalandon. Les Comnène, I, p. 58.

Ibid. P. 95.

L. Bréhier. Vie et mort de Byzance, p. 303.

F. Chalandon. op. cit., p. 155.

L. Bréhier. Vie et mort de Byzance, p. 305, 310–315.

G. Ostrogorsky. Geschichte, S. 299.

L. Bréhier. Vie et mort de Byzance, p. 327;

G. Ostrogorsky. Geschichte, S. 303.

A. Theiner — Fr. Miklosich. Monumenta spectantia ad unionem, p. 6–7.

Слава латинян обратилась к бесчестию (лат.).

Wilh. lÿr. XVII, 23.

Ex Chronico Universali Anonymi Laudensis: MGHS XXVI, 441, 46.

К. Neumann. Die byzantische Marine: Historische Zeitschrift, Leipzig 45 (1898);

M. Sesan, La flotte byzantine à l’epoque des Comnènes et des Anges: Byzantinoslavica XXI (1960), 1, p. 48–61.

Nik. 265–267.

H. von Карр-Herr. Die abendlàndische Politik Kaiser Manuels, Strassburg 1881;

W. Ohnsorge. Abendland und Byzanz, Weimar 1958.

Sigiberti Continuatio Aquicinctina: MGHS V, p. 422–423;

Roberti de Monte Chronika; MGHS V, p. 532, 24 и др.

A. Vasiliev. Historié de Г empire byzantin, t. II, p. 74.

H. Beck. Kirche und theologische Literatur im byzantinische Reich, München 1959, S. I.

L. Bréhier. Vie et mort de Byzance, p. 343, 345.

Kinn. 61,4.

Nik. 68,4; 133,16.

Nik. 133,10.

Nik. 135,13-6.

Nik. 8.1.

Cp. Ф. Шмитт, Карье-Дзами: Известия Русского Археологического института в Константинополе, XI (1906), с. 36;

Kinn. 32,10.

Nik. 10,8.

Nik. 10,5.

Michael Glykas, IV, 662, 18–19: Zonaras XVIII, 24, 748;

F. Chalandon, Les Comnène, I, p. 274.

Cp. Theodoros Prodromos, Cod. Neapol, II 4, fol. 91–92;

Ф. Успенский, Константинопольский ceральский кодекс восьмикнижия: Известия Русского Археологического института в Константинополе, XIII (1907), с. 15.

Nik. 13,11.

Migne PG 127, 1092 С;

Fr. Miklosich-J. Müller, Acta et Diplomata, V, p. 375;

F. Chalandon, Les Comnène, II, p. 17.

Zonaras 18,24.

Ed. Kurtz. Unedierte Texte B Z. XVI (1907), S. 74.

F. Cognasso. Partiti politici, p. 229.

Nik. 42,20.

К. Грот. Из истории Угрии, с. 196, F. Chalandon, op. cit. II, p. 17.

Migne PG 133, 1069A.

Ed. Kurtz. Unedierte Texte, S. 102.

F. Chalandon. Le Comnene, II, p. 17.

Migne PG 133, 1069A.

Nik. 42,22.

Michel le Syrien. La Chronique III, p. 322.

Ed. Kurtz. Unedierte Texte, S. 109 и далее.

Kinn. 21,3.

Ср. Ostrogorsky. Geschichte, S. 301.

С. Пападимитриу. Феодор Продромос, Приложения, Одесса 1905, с. 405–412;

Nik. 44,1.

Anders Ed. De Murait. Ohne Angabe einer Begründung datiert er die Rückkehr Isaaks um zwei Jahre voraus, Essai, S. 138.

Nik. 43,12.

Kinn. 32,10.

Сообщение Вильгельма Тирского, что будто бы Исаак провозгласил себя императором в Константинополе, где его и арестовали, по всей видимости, ошибочно. (Wilh. Туг. XV, 23; ср. Les Comnène, II, с. 192);

Kinn. 32, 22.

Kinn. 32,19; 47,18.

Kinn. 70,6.

Kinn. 32,13.

Kinn. 53,18.

G. Ostrogorsky. Bemerkungen, S. 263–264;

L. Bréhier. Les institutions, p. 23;

Ф. Успенский. Последние Комнины, с. 2. Успенский предполагает (История Византийской империи, III, с. 293), что Исаак, отец Андроника, был старшим сыном Алексея, в то время как Никита определенно говорит, что старшим сыном был именно Иоанн (Nik. 8,3). Тогда Андроник мог добиваться права на византийский трон только после смерти Мануила.

М. Gédéon. То typikon tes mones tes Theotokou Kosmosoteiras: Ekklesiastiké Alétheia XVIII (1898), № 13, p. 112–115; № 17, p. 144–148; № 23, p. 188–191;

L. Petit, Typikon du monastère de la Kosmosotira: Известия Русского Археологического института в Константинополе, XIII (1908). Ср.: BZ VIII (1899), 574.

Андроник посетил гробницу своего отца во время охоты под Кипселией (Nik. 363,8; 595,5).

Ф. Успенский, Константинопольский серальский кодекс восьмикнижия: Известия Русского Археологического института в Константинополе, XII (1907).

К. Krumbacher. Geschichte der byz. Literatur.

Nik. 363,8.

Ф. Успенский, цит. соч. с. 47, примеч. 1.

Cod. Neapol. II 4, fol. 91–92;

Cod. Graec. Vat. 306, fol. 47 v. 50 r., fol. 92–93;

О рукописях трудов Исаака см. Ф. Успенский, Константинопольский серальский кодекс восьмикнижия, с. 29.

Там же, с. 28; К. Krumbacher. Geschichte der byz. Litt., S. 525.

См. также К. Krumbacher. op. cit. S. 526.

К. Krumbacher, op. cit, S. 414, 455, 495.

Nik. 42,22.

Nik. 48,1.

F. Chalandon. Les Comnène, II, p. 180.

Sphrantzes, I, 69,20 и далее.;

Nik. 48, 4-24.

Nik. 49,1.

Sphrantzes, I, 70, 12.

Там же, I, 7121-72, 2. Уже было указано на то, что выражение Целепес — это испорченная транскрипция слова celebi, что употреблялось в смысле «господин». (См. F. Cumont. Note sur une inscription d’Iconium: BZ IV (1895, s. 101); «nobili loco natus» — (C. Du Cange. Familiae Byzantinae, S. 157).

Sphrantzes, I, 71,3.

Там же, 71,19–20.

F. Chalandon. Les Comnène, II, p. 179;

F. Grabler. Die Krone der Komnenen, S. 279, примеч. к с. 49.

Лаврентьевская летопись PSRL, m. I, с. 119, 16–17 Ленинград 19262, сп. 280, 6–8.

С. Шестаков. Византийский посол, с. 367;

F. Chalandon. Les Comnène, I, p. 11, 55;

К. Грот. Из истории Угрии, с. 26.

А. Куник. Дополнения, с. 788, то же Основание, с. 715, примеч. 12; 721, примеч. 26.

В. Василевский. О браке сына Коломана, с. 266.

К. Грот. Из истории Угрии, с. 180, примеч. 3;

С. Шестаков. Византийский посол, с. 367.

X. Лопарев, Брак Мстиславны: Wiz. Wrem. IX (1902), с. 419.

См. С. Пападимитриу. Брак Мстиславны с Алексеем: Wiz. Wrem. XI (1904), с. 73–98;

Лопарев, цит. соч., с. 418.

Эти соображения высказывал уже К. Грот (Из истории Угрии, с. 180, примеч. 3) без единого довода.

Nik. 333, 6–7.

Nik. 42, 22.

Kinn. 127,6.

ik. 47,11.

Kinn. 21,23.

Kinn. 29,5.

См. А. Куник. Основание, с. 715;

С. Шестаков. Византийский посол, с. 373.

Nik. 320, 19; 351,19.

Nik. 357,4; 367,4;

Aristophanes, Nubes, 398.

Nik. 367,5.

X. Гельцер предполагает, что Андронику в то время было уже 67 лет (H. Gelzer. Abriss der byzantinischen. Kaisergeschichte, S. 1030);

cм. G. Ostrogorsky. Geschichte, S. 314.

Kinn 127,6.

N. Jorga. Histoire de la vie byzantine, III, p. 38–68.

G. Ostrogorsky. Das byzant. Kaiserreich, S. 466.

I. Krause. Die Byzantiner, S. 286–306; 396–406;

L. Oeconomos. La vie religieuse, p. 223–229.

Kinn. 127,5.

Fr. Grabler. Abenteuer, S. 275, примеч. к с. 434;

см. также Nik. 433,10.

Nik. 68,20; 135,6.

Показательно сравнение короткой заметки о красоте Мануила (Nik. 68,21) с теми чрезвычайно подробными описаниями, которые были посвящены Андронику.

Nik. 328,19.

Nik. 358,13,20.

Nik. 182,15.

Ср. Nik. 459,1.

N. Jorga. Historié de la vie byzantine, III, p. 76;

Nik. 298,20.

Nik. 461,3.

Eust. 412,10.

Nik. 434,17.

F. Wilken. Andronikus Komnenus, S. 451. Text des Dialogs bei Migne, s. 133, столб. 797–924.

K. Krumbacher. Geschichte der byz. Literatur, S. 91.

Nik. 430,20.

L. Oeconomos. La vie religieuse, p. 47–48.

Op. cit., p. 50;

Ф. Успенский. Богословское и философское движение, с. 292, 315–316;

V. Grumel. Chronologie, p. 455.

Kinn. 232,20.

Nik. 317,7.

Ф. Успенский. Последние Комнины, с. 3.

Nik. 139,2; 185,5.

Kinn. 351,5.

Nik. 170,8.

Nik. 186,5; 295,18;

Kinn. 251,5;

Mich. Akom. I, 218,17.

Аналогичным образом описывает Андроника Евстафий, 377, 17 и далее; 378,9–379,6.

Johannes Syrop. 46.

Nik. 135,9; Два неопубликованных фрагмента Никиты Хониата, фрагм. II, с. 316; Mich. Akom. I, 165.

Ф. Успенский. Богословское и философское движение, с. 102–159.

Odo de Diogilio: Migne, PL 185 bis, 1218 C; 1221 B; 1227 C. Ex Odonis libro de via Sancti Sepulchri MGH SS XXVI, C. 66,21; 67,36 и др;

A. Dandalus. Chronicon Venetum, Muratori, XII, 328-29;

R. Janin. Constantinopole byzantin, p. 126–128.

Ch. Diehl. La société, p. 23–41;

G. Ostrogorsky. Das byzantische Kaiserreich, S. 466;

N. Jorga. Histoire de la vie byzantine, p. 1–38;

M. Belin. Histoire de la Latinité, p. 1–43.

Nik. 266-18.

Nik. 441,4; 192,13.

C. Neumann. Griechische Gesichtsschreiber, S. 647: Ch. Diehl. La société, p. 42, 58–74.

G. Seidler, Soziale Ideen in Byzanz, S. 42–56;

L. Oeconomos. La vie religieuse, p. 103–125.

F. Ouspenski. La politique orientale de Manuel Comnène: Comptesrendus de la Société Palestinienne Russe XXIX (1926);

P. Lamma. Comneni e Straufer, II, p. 123 и далее. Ch. Diehl. L’Europe Orientale, p. 47, 50.

Nik. 363, 10–11.

Nik. 68,1.

Nik. 170,22.

Nik. 68,10.

F. Chalandon. Les Comnène, II, p. 198–199.

Kinn. 61,4; 124,5.

Kinn. 61,6.

Eust. 381,16.

F. Cognasso. Partiti politici, p. 231.

Kinn. 126,6.

Vardan der Grosse, s. 153;

F. Chalandon. Les Comnène, II, p. 418–419.

Kinn. 121,19.

F. Chalandon. op. cit., p. 426–427.

Vardan der Grosse, S. 153.

Kinn. 123,14.

Grégoire le Prêtre, p. 167–68.

Kinn. 123,18.

Ф. Шаландой говорит о раннем утре. (Les Comnène, II, p. 428.)

Kinn. 124,5.

Kinn. 124,7.

Киннам даже предполагает, что он не мог бы сказать с уверенностью, думал ли Андроник об измене с самого начала (см. Wilh. Туг. 859А: conspirationis seminator), поглощенный единственной мыслью захватить императорскую власть (Kinn. 124,22), и говорит, немного ниже, о его коварстве по отношению к византийскому императору (126,8).

Kinn. 126, 8-10.

Kinn. 124,20.

К. Грот. Из истории Угрии, с. 197.

Kinn. 124,25.

Nik. 133,10; см. также Ephraim, 4188–4189.

W. Zlatarski. Bylgarija pod Wizantijsko Wladiczestwo, c. 391.

N. Banescu. Les duchés byzantins, p. 161.

Kinn. 126,6.

K. Jireéek. Istoria Srba, c. 143.

Kinn. 127,1.

Cp. F. Chaladon. Les Comnène, II, p. 410.

К. Грот. Из истории Угрии, с. 197, примеч. 3.

F. Chalandon. Les Comnène, II p. 411, примеч. 3; p. 409.

Cp. К. Грот. Из истории Угрии, с. 201–202 и далее примеч. 2. Сообщение хрониста здесь не совсем понятно (Kinn. 127,5). Поправки делает С. du Cange. In I. Cinnami notae, Bonn, p. 345 до пункта 132,20.

Kinn. 127,5.

F. Chalandon, Les Comnène, И, p. 410;

К. Цют. Из истории Угрии, р. 195; Nik. 133,1.

Так называлась Бистольская лощина в Западной Македонии.

Nik. 133,6.

Kinn. 128,23; Автор эпитомы ошибается в этом месте текста, как уже упоминал Шаландон (Les Comnène, И, р. 215); вероятно, следовало вместо Иоанн читать Исаак, потому что последний был наказан императором. Иоанн не был сыном императора Иоанна II, потому что сына по имени Иоанн у него вообще не было. Автор эпитомы мог только иметь в виду Иоанна — сына севастократора Андроника, брата Мануила (Kinn. 127,16 и далее). Впрочем, все повествование касается Исаака, которого Мануил остерегался (Kinn. 130,22.).

Хониат говорит о некой засаде, которая была устроена на Мануила Андроником (Nik. 130,16)..

inn. 130,22.

Nik. 133,10.

Nik. 133,17.

Cp. Ch. Diehl. La société byzantine, p. 20.

Nik. 136,12.

Nik. 137,5 и далее.

Nik. 138,5.

Nik. 170,24.

Kinn. 131Д.

Kinn. 130, 23-134, 10.

Nik. 133, 1-134, 10.

К. Трот. Из истории Угрии, с. 198.

Kinn. 131,21.

К. Трот. Из истории Угрии, с. 198, примеч. 2.

Kinn 232,10. Хронологию событий трудно установить, потому что с начала 1151 года было множество византийско-венгерских войн, которые в столь короткое время следовали друг за другом. Шаландой датирует заключение Андроника в тюрьму декабрем 1154 года (Les Comnène, II, р. 408, ср. Mich. Akomin. II, р. 467) К. Йиречек предпочитает говорить в еще более общем виде: об осени 1154 года (Istoria Srba, с. 143).

См. Nik. Chon. 169, 26; R. Janin. Constantinopole byzantine, Paris 1950, 120 f. 166–170;

Nik. 139,1.

Kinn. 233,8.

Kinn. 232,13;

Ephraim 4230.

Kinn. 232,16; 36,19; 81,10; 294,7.

Kinn. 232,2.

Kinn. 232,16.

Kinn. 232,16.

Nik. 141,2.

Kinn. 233,2.

Grégoire le Prêtre, in: Recueil des Historiens des Croisades, Historiens Orientals, IV, 191;

F. Chalan-don. Les Comnène (1118–1143) et Manuel I Comnène (1143–1180), Paris 1912, 439–443.

Chalandon op. cit. 441.

Chronique Abou Chamah, in: Recueil des Historiens op. cit. 102.

Nik. 135, 4; 141, 3.

Kinn. 232,17.

Kinn. 232, 17.

F. Dôlger. Regesten der Kaiserurkunden Reiches, 2, München 1925. Nr. 1397; cm. Chaladon, op. cit. 408 примеч. 3.

См. Ch. Diehl. Les romanesques aventures d’Andro-nik Comnène: in Figures Bizantines, 2, 8. Aufl. Paris 1927. 100 (без обоснований).

Kinn. 232, 10.

Nik. 141, 7.

Kinn. 233, 2.

Ephraim (4228–4248) описывает побег Андроника по Хониату (р. 178–190 Bonn).

Mich. Akom., по свидетельствам Sp. Lampros, 1, Athen 1879, 166, 10 f.; см. В. II, 467.

Nik. 169, 4.

Kinn. 233, 3.

Можно представить себе, какой там должен был царить беспорядок, если охранники не могли найти столь высокорослого человека.

См. R. Janin. Constantinopole byzantine, 107–122, 126–128.

Nik. 170, 17.

Kinn. 234, 19.

Ныне — побережье бухты Бургас на Черном море.

Nik. 171, 7.

Nik. 171, 5.

Nik. 171, 7.

Е. Frances. Byzantinoslavica 20, 1959, 59.

Nik. 172, 7-17; Kinn. 234, 23.

Nik. 168, 22.

С. Шестаков. Византийский посол, с. 378.

С. Шестаков, там же, с. 381.

Kinn. 234,10.

Nik. 170,16.

Nik. 333,6.

Kinn. 232,10.

Nik. 168,16.

Nik. 173,8.

Kinn. 231,6 и далее.

M. В. Левченко. Очерки по истории, с. 503.

Nik. 168,17.

Kinn. 232,4.

V. Mosin. Byzantinoslavica 11, 1950, 54;

E. Frances. Byzantinoslavica 20, 1959, 52;

A. Soloviev. Histoire du monastère russe au Mont Athos, Byzantion 8, 1933, 217–220.

В. Пашуто. Очерки по истории, с. 148.

О правлении Владимирко подробно говорит V. Mosin. Byzantinoslavica 11, 1950, 44; в указ, месте 415.

С. Шестаков в указ, месте 415.

Kinn. 115,19.

К. Грот. Из истории Угрии. Варшава, 1889, 331;

далее G. Ostrogorsky. Die byzantische Staatenhierarchie, Seminarium Kondakovianum, 8 (1936), S. 57.

W. Grekow, Geschichte der UdSSR, 1, Berlin 1957, 384. 755;

его же Киевская Русь, Москва 1949, 486;

N. М. Karamsin, Geschichte des Russischen Reiches, 3, Riga, 1823, 258.

Cp. Nik. 691 и далее;

E. Franses. Byzantinoslavica 20, 1959, 51.

Geschichte der UdSSR, в указ, месте 386.

Никоновская летопись, PSRL, IX, с. 232.

Cp. PSRL II, с. 464; В. Т. Пашуто в указ, месте 183;

T. Wasilewski. Studia nad skladem spolecnym wczesnosredniowiecznych Sit zbroinych na Rusi, Studia WczeSnosredniowieczne, 4, 1958, 301–387.

Ипатьевская летопись: PSRL II, c. 135, 28–29.

Слово о полку Игореве, Ленинград, 1952.

Дочь Ярослава Евфросинья была женой Игоря.

Галич, столица Галиции, лежит на побережье Днестра.

Граничащие с Венгрией Карпаты.

Имеется в виду король Венгрии.

Имеешь влияние на дела в Киеве.

Намек на намерение участвовать в Третьем крестовом походе (1189–1192).

Половецкий хан, вначале союзник Игоря, воспользовался междоусобной борьбой русских князей в своих целях.

Князь Новгород-Северский с 1179 года. Он разорвал союз с половцами в 1180 году и создал против них общерусский фронт. В том же году потерпел чувствительное поражение. События, описанные в «Слове о полку Игореве», разыгрались в 1185 году.

Густинская летопись: PSRL, II, с. 321, 10–11;

Ипатьевская летопись: PSRL, с. 136–134;

И. Филевич. Борьба Польши и Литвы-Руси. ZMNP 1890, III, с. 130;

Правда Русская прг. 98, с. 658;

ср. Br. Wlodarski. Przeglad Historiczny, XLIV (1953), с. 426–438;

В. Пашуто. Очерки по истории русской торговли XI–XV вв., Москва 1905, с. 38 и далее.

Ипатьевская летопись: PSRL, II, с. 93, 4 = Густинская летопись, там же, с. 308–311 = Воскресенская летопись: PSRL, VII, с. 78, 3; ср. Ephraim, 4232-33.

Никоновская летопись: PSRL, IX, с. 232, 11 и далее.

А. Куник. Основание, с. 716, 721, Дополнения, с. 788–789.

К. Трот, в указ, месте, 333, F. Dolger. Regesten, Nr. 1461.

Ссылаясь на это замечание Киннама, М. Фрейденберг, с. 41, примем. 124, датирует прибытие Андроника годом раньше, 1163–1164..

Kinn. 232,11; Ephraim 4234-37.

Густинская летопись (PSRL. И, с. 321, 8 и далее) при описании последних часов жизни Ярослава характеризует его как человека богобоязненного и благосклонного к священникам, монахам и Церкви.

Nik. 172,20.

Nik. 433,16.

Ипатьевская летопись: PSRL, II, с. 29, 86.

Густинская летопись: PSRL, II, с. 376;

F. Wilken. Über die Verhàltnisse der Russen zum byzantischen Reiche in dem Zeitraum von 9. bis 12. Jahrhundert, Abhandlungen der k. Akademie der Wissenschaften zu Berlin, hist. — phil. Klasse, 1829, Berlin 1832, 131 и далее.

Nik. 172,21.

Nik. 173,3.

Μ. M. Фрейденберг. Труд Иоанна Киннама, с. 41;

С. Шестаков, в указ, месте, 378.

Nik. 173,3.

Ephraim, 4243-45.

Nik. 173,8.

F. Chalandon. Les Comnène, 2, 481; G. Ostrogorsky. Die byzantische Staatenhierarchie, Seminarium Kon-dakovianum, 8(1936), S. 57.

Nik. 173,7.

Kinn. 246,22;

Nik. 295,15; cp. 297, 18; 357,13.

Густинская летопись: PSRL. И, c. 308,13 = Ипатьевская летопись, там же, с. 93, 6 = Никоновская летопись: PSRL, IX, с. 232, 15.

Kinn. 250,2; Густинская летопись: «Но Henonnobe (с. 308, 12). Намного более позднее свидетельство Ефрема (4235) о долгом пребывании Андроника у Ярослава недостоверно.

Никоновская летопись: PSRL, IX, с. 238, 17–18.

Nik. 173,6.

Kinn. 250,3.

F. Chalandon в указ, месте, 483 примеч. 2;

N. de Baumgarten. Chronologie ecclésiastique des terres russes du Xe au XIIe siècle, Orientalia Christiana Analekta, 17 (Nr. 58), Rom, 1930, 96;

H. Kapp-Herr. Die abendlàndische Politik Kaiser Manuels mit besonderer Rücksicht auf Deutschland, Strassburg, 1881, 92;

A. Куник в указ. соч. 716;

Kinn. 246,21.

Kinn. 223,11.

Gy. Moravcsik. Pour une alliance byzantino hongaroise, p. 555;

G. Ostrogorsky. Geschichte des byzant. Staates, S. 309.

Kinn. 246, 22; cp. Nik. 176, 2;

A. Куник путает его с другим Андроником. (Основание, с. 716.)

Kinn. 249,11.

Nik. 179,5.

G. Ostrogorsky. Bemerkungen zum byzant. Staatrecht, S. 265.

Nik. 179, 21.

Nik. 180, 1.

Kinn. 216.

Nik. 180, 10.

R. Guilland. Études sur l’histoire administrative de l’empire byzantin, p. 50.

Nik. 180, 12;

Kinn. 121, 19, 250, 3.

Nik. 180, 14;

Kinn. 250, 3.

Nik. 180, 15.

F. Chalandon. Les Comnène, II, p. 486.

Nik. 181,14.

H. Gelzer в: K. Krumbacher. Geschichte der byzant. Literatur, S. 1028.

Kinn. 250, 6.

Kinn. 250,8.

Nik. 181, 1;

Whil. Туг. XXI, 13.

Nik. 182, 28.

F. Grabler. Die Krone der Komnenen, S. 122;

J. Dauwillier-C. de Clercq. Le mariage en droit canonique oriental, Paris 1936.

Nik. 183,3;

Mich. Akom. I, 168.

Так датирует Вильгельм Тирский прибытие Андроника в Иерусалим (Wilh. Туг. 779 D, XX, 780 D-781 А; ср. F. Chalandon. Les Comnène, II, P. 257).

Kinn. 250, 9;

Nik. 184, 3;

Mich. Akom. I, 168, 22; 169, 1.

Иерусалимский король Амори отправился 30.01.1167 года в Египет. Андроник был гостеприимно встречен иерусалимскими князьями, от которых он утаил, что произошло между ним и Мануилом, так как официальные отношения между дворами Иерусалима и Константинополя были очень дружественными. Король Иерусалима после возвращения из похода принял Андроника также очень сердечно.

Ср. А. Куник. Основание, с. 716, 721;

тот же, Дополнения, с. 802–804.

Nik. 184,11.

Ср. F. Cognasso. Partiti politici, p. 235.

H. Gelzer в: K. Krumbacher. Geschichte der byzant. Literatur, S. 1029.

H. Gelzer в: K. Krumbacher, Geschichte der byzant. Literatur, S. 1029.

Nik. 184, 16.

Nik. 185, 6;

Wilh. Туг. XX, 780 D.

Nik. 185, 21.

Kinn. 251, 1;

Mich. Akom. I, 169, 22.

Nik. 185, 12, 294,17.

Nik. 434, 12.

Wilh. Туг. XX, 780 D.

Mich. Akom. I, 169, 18-9.

Летописец не уверен, кем был Иоанн, сын Андроника.

Histoire de la Géorgie, p. 396–397;

Ф. Успенский, Неизданные речи, с. 380–381;

также Outlines of the History of the Empire of TVebizond, p. 29; A. Vasiliev, The Foundation, p. 5.

Ср. V. Minorsky. Khaqani and Andronikos Comnenos: Bulletin of the School of Oriental and African Studies XI, 3, 1945, p. 557;

ср. также О. Вильчевский, Хронограммы Хакани: Эпиграфика Востока XIII, 1960, с. 59. Позже я внимательно ознакомился с работой проф. Каждана (Wiz. Wrem. XXIV, 1964, с. 235), за которую я ему сердечно благодарен.

Nik. 140,21.

Nik. 432,2.

А. Куник. Основание, с. 716.

Amoldi abbat. Lubec. Chronica Slavorum. MGHS XXI, 1. III, c. 8;

C. du Cange. Familiae Byzantinae, p. 155–156.

Nik. 348, 1–3.

М. Brosset. Additions et éclaircissements, с. 245, 241, 247.

A. Куник. Основание, с. 711, примем. 6, 775–776;

F. Uspenskij. Outlines of the History, p. 29;

A. Vasi-liev. The Foundation, p. 5–6.

А. Куник. Основание, с. 719.

Histoire de la Géorgie, p. 396, примем. 4;

A. Куник. Основание, с. 723;

A. Vasiliev. The Foudation, p. 7–8.

Kinn. 251,2.

Ibn el Athir. Histoiri de Atabeks de Mossoul: Recueil des Historiens des Croisades, Hist. Occident. I, 522;

Histoire de la Géorgie, p. 388, примем. 1.

Kinn. 250,19;

Nik. 185,19, 294,20.

Kinn. 251,6.

Nik. 186,2.

Nik. 295,15.

Nik. 297,18.

Nik. 329,6.

Wilh. Tyr. 859 A.

Версии Вильгельма Тирского придерживается L. Bréhier, (Vie et mort de Byzance, p. 345). Эта версия оказывается неправдоподобной в свете недавно определенной В. Грумелем хронологии, которая патриархат Феодосия датирует между февралем и 30 июля 1179–1183 года (La chronologie p. 436).

Wilh. Туг. XXII, 11.

Nik. 297,3.

Eust. 402,7;

А. Куник. Основание, с. 716;

A. Vasiliev. The Foundation, p. 6.

Nik. 265.

Nik. 286,7.

Nik. 329,9.

Cp. N. Radojciô. Dva poslednje Komnena, c. 22.

Eust. 380,11;

Nik. 356,6;

Wilh. Туг. XIII с. 857 С-858 В: apud Constantinopolim grandis circa imperium est permutatio.

Ксена было именем Марии в монашестве, которое она приняла при облачении в монашеское одеяние (впрочем, лишь на короткое время), по желанию своего супруга незадолго до его смерти.

Eust. 381,16.

Arnoldi abbatis Lubecensis Chronika Slavorum: MGHS, XXI, L. III, p. 150–151.

Vardan der Grosse, S. 161;

F. Chalandon. Histoire de la domination Normande, p. 400;

J. Danstrup. Recherches critiques, p. 80;

N. Radojôiô. Dva poslednja Komnena, c. 30.

Nik. 298,4.

Eust. 391,16.

Nik. 297,23.

Nik. 298,22;

Mich. Akom. 144, 5–7.

Eust. 388,21.

Wilh. Туг. XXII 6, 10, 11;

W. Heid, Histoire du commerce du Levant, I, p. 222.

Cp. Eust. 388,211; 390,21.

Nik. 301,10;

Eust. 381,17.

Nik. 313,16.

Ephraim 4858 и далее: Chronicon Venetum: MGHS, XIV, p. 67, 33.

Nik. 316,16;

Eust. 388,20.

Матф. 11:10.

Eust. 392,4. Поэтому Вильгельм Тирский говорит в утрированном виде: innumeras barbarorum nationum secum copias (XXII, 11);

L. Halphen. Le rôle des «Latins», p. 142–144.

Nik. 320,19.

Eust. 393,1.

Nik. 321,13.

Eust. 394,20.

Nik. 322,5.

Eust. 389,11.

Nik. 324,21.

Wilh. Tyr. 858 D.

Вильгельм Тирский говорит о вступлении Андроника с его войсками в Константинополь.

Ephraim, 4321 и далее.

Wilh. Туг. X, col. 857 С;

Vardan der Grosse, S. 161;

M. Cristo. Des Byzantins et des Értrangers dans Constantinople au moyenâge, Paris, 1928, p. 41–62;

Wilh. Туг. X, 857 C.

Roberti de Monto Chronika: MGHS, V, p. 533, 46 и далее.

A. Pichler. Geschichte der kirchlichen Trennung, S. 295–296;

W. Norden. Das Papstum und Byzanz, Berlin 1903, S. 105.

Eust. 396,5; Wilh. Тут. 860 B-C;

Sigiberti Conti-nuatio: MGHS, V, p. 422, 2.

La Chronique lapidare de Cavala, V. 1–15;

H. Grégoire. Hellenica et Byzantina: Zbomik radova Srpske Akademije Nauka, XXI, Vizantoloski Institut I (1952), p. 7–10;

Roberti Canonici Chronicon: MGHS XXVI, p. 246, 47 и далее.

Wilh. Туг. X, 86 °C.

Eust. 426,15;

Wilh. Туг. 860 D-862 A.

Иов 42:5.

Псал. 47:9.

Nik. 329,9.

Феодосий был выходцем из Армении. Армян в Византии считали злыми и неискренними.

Nik. 330,9.

Eust. 396,16;

Ephraim 5109.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1551;

J. Danstrup. Recherches critiques, p. 83;

F. Cognasso. Partiti politici, р. 266.

Cp. R. Janin. Constantinople byzantin, p. 132.

Cp. Eust. 394,11.

Eust. 405,9;

Nik. 381,7.

Nik. 336,9.

Nik. 336,20.

Обе Феодоры были кузинами по отцовской линии. Даже Дю Канж здесь ошибся. В этой генеалогии вообще легко запутаться из-за близкого родства персонажей и их имен, которые в семье Комнинов всегда повторялись. Еще Н. Кондаков считал Алексея II Комнина незаконнорожденным сыном Мануила, а вслед за ним также и И. Иванов (Bylgarski stariny iz Makedonija Sofia, 19312, с. 116; П. Кондаков, Македония, Санкт-Петербург 1909, с. 174.) Непонимание разъяснил только Г. Острогорский (Возвышение рода Ангелов, с. 116–117).

Nik. 337,15; 401,17.

Nikeph. Gregoras, I, книга II, 1, 26–27.

Nik. 347,1; ср. ниже, с. 108, 114.

L. Bréhier, Les institutions, p. 227, примеч. 6-10.

Nik. 347,23.

Eust. 400, 23;

Nik. 348, 20.

Nik. 432, 21.

Eust. 401, 2.

Хониат ошибочно указывает 1182 год; (Nik. 349,9);

F. Grabler. Abenteuer, S. 268.

Eust. 404,10; 408,10.

Nik. 351,20.

Eust. 410,19.

Нош. И. II, 204.

Как показали последние исследования, в действительности Алексей родился 14 сентября 1169 года:

Р. Wirth. Wann wurde Kaiser Alexios II Komnenos geboren? BZ, 49, (1956), S. 65–67;

G. Ostrogorsky. Bemerkungen, S. 261.

Eust. 411,11.

Nik. 354,21.

Bernardus Thesaurarius: Muratori RIS VII, col. 768.

Алексей I, Иоанн, Мануил, Алексей II.

Nik. 458,17;

Sicardi episcopi Chronicon: Muratori RIS VII, col. 602.

Eust. 415; F. Chalandon. Histoire delà domination Normande, p. 400–401.

Nik. 371.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1559.

Nik. 372,22.

Mich. Akom. 349.

Eust. 389,2.

Nik. 357, 11-358, 4.

Ф. Успенский. Последние Комнины, с. 21;

также: Неизданные речи: ZMNP, II, с. 381.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1555.

F. Wilken. Retrum ab Alexio, S. 511, 542;

F. Chalandon. Les Comnène, II, p. 55.

La chronique de Cavala, V. 9–11.

Eust. 412,15.

Nik. 357,1.

Mich. Akom. I, c. 158.

Nik. 429,6.

Mich. Akom. I, p. 174, 32;

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1565;

J. Danstrup. Recherches critiques, p. 93;

F. Chalandon. The Earlier Comneni, p. 328 и далее.

Nik. 421,16; 426.

Михаил Акоминат говорит также о великих благодеяниях Андроника: (και μυρία 'Ρωμαίοις άγαθά φέροντα) (Mich. Akom. I, p. 164, 16–21).

Nik. 429,10.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1558;

Nik. 430,12.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1153; cp. Nr. 1333, 1398.

G. Ostrogorskij. Pour l’histoire de la féodalité, p. 42;

M. Сюзюмов. Внутренняя политика, с. 64.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1561;

J. Danstrup. Recherches critiques, p. 89.

Евстафий даже говорит о плохом состоянии Фессалоник, вызванном правлением Андроника в Империи, но он имеет в виду состояние обороны города. (Eust. 365, 3). Поэтическую версию оздоровительных мероприятий Андроника дает Ефрем (5248-70).

Nik. 432, 7;

R. Guilland. Études sur la topographie de C-ple Byzantin, p. 61–62.

В. Корианов, Wiz. Wrem. I (1947), c. 375.

M. Левченко, История Византии, с. 215;

М. Сюзюмов. Внутренняя политика, с. 65.

Ф. Успенский. Последние Комнины, с. 17–18.

Le régné de l’empereur de Byzance Andronik Ier Comnène (1183–1185), Byzantinoslavica 23, 1962, p. 34 и далее.

Cp. A. Каждая, Wiz. Wrem. XXIV, 1964, c. 253–254.

Об истории прибрежного права в Византии говорит М. Сюзюмов (Внутренняя политика, с. 66, примем. 46).

Nik. 426,11;

Nikephoros Gregoras I, p. 175;

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1566.

Nik. 428,5;

F. Cognasso. Un imperatore, p. 30.

M. Фрейденберг. К истории, с. 46.

М. Сюзюмов. Внутренняя политика, с. 66.

Nik. 428,18.

Nik. 428,21.

В. Левченко. Очерки по истории, с. 494.

Nik. 429,19.

Nik. 334,18.

Г. Острогорский. Возвышение рода Ангелов, Белград 1936, с. 111–128;

M. Paulova. Ucast Srbu, S. 257.

Die Rede des Ioannes Syropulos an Isaak, p. 12, 28. Никита говорит здесь об авторстве Агиахристо-форита (Nik. 436, 23-437, 7).

Theodoros Balsamon. Kanon III: Migne PG 137, col. 1132 B-C.

Nik. 419,12.

Eust. 415,16.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1560.

Eust. 414,2.

Nik. 435.

Nik. 409.21.

Eust. 413, 15–24;

Chronica Albrici: MGHS XXIII, p. 850;

Continuatio Zwetl. Altera: MGHS IX, p. 542.

Eust. 414,16;

Craecorum proceres eius ab ense cadunt: Codefridi Pantheon, Muratori RIS VII, col. 461.

Nik. 375,15.

Eust. 403,16.

La Chronique de Cavala, p. 9;

Zitije Simeona Nema-nie, p. 30–32, cp. Zivot Stefana Nemanje, p. 41;

Ansbertus, Ystoria, p. 22–23;

V. Laurent. La Serbie entre Byzance, p. 116;

G. Moravcsik. Pour une alliance, p. 555.

Th. Von Bogyay, BZ 48 (1955), C. 393; BZ 45 (1952); c. 422.

M. Dinic. Branicevo, p. 55.

K. Jirecek. Istorija Srba, p. 152.

Nik. 359,2.

G. Moravcsik. Pour une alliance, p. 561–562.

G. Ostrogorsky. Geschichte des byzant. Staates, p. 318.

Zivot Stefana Nemanje, p. 42.

О дальнейших венгерско-сербских и сербско-византийских отношениях см.:

V. Laurent, La Serbie, p. 120–129;

N. Radojéiô. Promena u srpsko-madzarskim odnosima, p. 1–21.

Nik. 384,11.

X. Лопарев придерживается того мнения, что Алексей был сослан не к скифам, а в Русь (Алексей Комнин на Руси и в Сицилии: ZMNP, 311, 1897, с. 415).

Eust. 416,4.

Nik. 385;

Eust. 418.

Eust. 418, 20-3;

Nik. 414,5.

N. Radojéiô. Dva poslednja Komnena, p. 38.

Nik. 551,12.

Eust. 419.

Eust. 416,4.

Nik. 436, 4–8.

Eust. 414,12.

J. Danstrup. Recherches critiques, p. 87.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1500.

A. Dandulus. Chronicon Venetum: Muratori RIS 1. X, T. 11,4: XII 309 B;

Chronicon Justiniani; MGHS XIV, p. 89, 43.

Nik. 223,16.

Н. Соколов. К вопросу о взаимоотношениях. Wiz. Wrem. V (1952), с. 139–140.

Ф. Успенский придерживается другого мнения (История Византийской империи III, с. 302–303).

М. Сюзюмов. Внутренняя политика, с. 66.

Gesta Regis Henrici Secundi Bened. Abbat., I 257: Chronica Magistri Rogeri de Honedene II, 205.

F. Cognasso. Partii politici, p. 294; там же Un imperatore, p. 44;

A. Vasiliev. Histoire de l’empire, p. 83;

L. Bréhier. Vie et mort de Byzance, p. 348.

G. Ostrogorsky. Geschichte des byzant. Staates, S. 318.

Eust. 505, 3;

Chronicon Fossae Novae ad ann. 1185 (столб. 875);

Annales Ceccanenses: MGHS XIX ad. Ann. 1185.

84Eust. 423,11; 424,5; 438,18.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1562;

O. Tafrali. Tessaloni-que, p. 184.

Leonis Grammatici Chronographia ex recogn. I Bekkeri, accedit Eustathii de capta Thessalonica liber, Bonnae, 1842, p. 365–554. Свидетельства Евстафия были проанализированы Никитой Хониатом при описании завоевания этого города (ср. Gy. Moravcsik. Byzantinoturcica, I, p. 446).

Eust. 499,20.

N. Radojéié. Dva poslednja Komnena, p. 85;

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1563.

Chronicon Magni Presbyteri: MGHS XVII, p. 511, col. 19–29;

cp. Annales Colonienses Maximi: MGHS XVII, p. 790, 15.

J. Danstrup. Recherches critiques, p. 96.

Chronicon Magni Presbyteri, там же, col. 30–34.

F. Chalandon. Historié de la domination Normande, p. 413.

Nik. 192,14.

Nik. 443,14.

Chronica Albrici MGHS XXIII, c. 850, кол. 5-12.

R. Janin. Constantinopole byzantin, c. 149-50, 443.

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1564.

Nik. 449; 447,17.

Сегодня Кичелийский лиман находится на побережье Малой Азии у выхода из Босфора.

R. Janin, op. cit., р. 169–70, 266.

Nik. 460, 14.

Латинские источники о смерти Андроника собрал Н. Радойчич (Dva poslednja Komnena, р. 94–95, примеч. 1). Они повторяют греческую версию с дополнениями, внушающими отвращение: например, Chronicon fratris Pipini: Muratori RIS IX, col. 613–615; Contin. Zweltens. Altera: MGHS IX, p. 543; Wilh. Tÿr. Continuata Belli Sacri Historia: Migne PG рис. 201, col. 900.

Nik. 333,11.

Nik. 462,13.

C. Neumann. Griechische Geschichtsschreiber, S. 91, примеч. 2. Последние научные исследования Р. Браунинга (Unpublished Correspondance between Michael Italicus, Arcbishop of Philippolis and Theodore Prodroms, Byzantinobulgarica 1 1962, p. 281) показали, что монодия Иоанна Цеца «De imperatore occiso» (Doc. Paris, 2644) не касается Андроника, как полагал К. Крумбахер (Geschichte der byzan-tischen Literatur, S. 527, 832–833; cp. Ф. Успенский, Последние Комнины, c. 8, 17–18). Также монодия на смерть Андроника (Cod. Вагосс. 131), которую приписывают Михаилу Италику (К. Кrumbacher, S. 466, примеч. 1; 470, примеч. 3; F. Cognasso. Pertiti polititi, p. 317, примеч. 2) относится не к Андронику Комнину, а к севастократу Андронику. Короткая поэма из 64 стихов под названием «Сын Андроника», которая входит в эпический цикл о Дигене Акрите, содержит множество реминисценций из жизни Андроника Дуки (X век).

Nik. 466, 10–19.

Слухи о побеге внуков Андроника из Константинополя сохранялись еще при Лаонике Халкокондиле, который описывал внуков как сыновей императора (с. 461, 12 и далее.).

Nik., Urbs, 842,13;

ср. A. Vasiliev. The Foundation, р. 717–718, примеч. 18;

Th. Uspensky. Outlines, p. 42, 34, 40-1;

G. Ostrogorsky. Geschichte des byzant. Staates, S. 339–340;

J. Fallmerayer. Geschichte des Kaisertums von Trapezunt, S. 41–43.

Eust. Opusc. 270.

Nik. 462,10.

Cp. G. Ostrogorsky. Geschichte, S. 315, примеч. 1.

К. Маркс дал Андронику следующую характеристику: «Принц и авантюрист, храбрый, подлый, хитрый, вероломный, рыцарственный, необычайно сильный»: Архив Маркса и Энгельса, m. V, с. 191.

Ср. J. Irmscher: «даже национальное государство было распространено на Византию действиями Андроника Комнина» (Das Abendland und Byzanz, S. 110).

G. Ostrogorsky, Geschichte, S. 317.

Mich. Akom. I, p. 142, 157; II, 50.

Kinn. 230,23.

К. Грот в ук. месте (см. примеч. 52 в разд. IV с. 65) 239: «писал понаслышке»;

С. Шестаков, в ук. месте 380;

А. Куник в ук. месте 715.

Και δή Μανουήλ μέν, ός ές Κομνηνούς τό γένος άνέφερεν, εις το των Ταυροσκυθων άφίκετο έθνος, ομολογιών τον άρχοντα σφών άναμνήσων, ας διωμότους ήδη τω βασιλεί έθετο, προς δέ καί τήν πρός Ίερόσθλαβον τον Γαλίζης ήγεμονεύοντα φιλίαν αύτω διονειδίσων (Kinn. 232, 3–7).

G. Vernadskij. Byzantion 4, 1927–1928, 274.

H. Карр-Негг. Die abendlàndische Politik, S. 143;

Μ. M. Фрейденберг. Труд Иоанна Киннама, с. 41.

К. Грот в ук. месте 328.

d. De Murait. Essai de chronographie byzantine, 2, St. Petersburg 1871, 186.

F. Chalandon, в ук. месте 481 примеч. 5;

С. du Cange. De familiis byzantinis, Venetiis 1729, 191;

G. Vernadskij. Byzantion 4, 1927-28, 271;

A. Kyник, в ук. месте 709. 717;

С. Шестаков, в ук. месте 381.

Kinn. 232,7.

Των είρημένων τε ένεκα ό Μανουήλ παρά Πριμίσθλαβον ήλθε και όπως χείρα έκείθεν σύμμαχον έπί 'Ρωμαίους άξη (Kin. 235, 1–3) F. Dôlger. Regesten, Nr 1459.

Kinn. 235,3.

Речь идет о пребывании Андроника у Ярослава. Его отец Владимирко был лоялен по отношению к императору.

Kinn. 235,10.

G. Ostrogorsky. Die byzantische Staatenhierarchie, Seminarium Kondakovianum, 8 (1936). S. 17.

С. Шестаков, в ук. месте 381;

А. M. Ammann. Abriss der ostslavischen Kirchengeschichte, 1950, 41;

К. Τροτ, в ук. месте 331 и далее.

Kinn. 232,5.

Kinn. 235,1.

Kinn. 235,3.

Kinn. 235,10.

Kinn. 235,23.

Ипатьевская летопись: PSRL, 2, 335, к 1159 году;

К. Грот, в ук. месте 329;

F. Chalandon, в ук. месте 481 и далее.

Geschichte der UdSSR, 1. Berlin 1957, 384;

I. File-witsch, в ук. месте (см. примеч. 68 к главе IV);

К. Цют, в ук. месте 330 и далее;

F. Chalandon, в ук. месте 488. примеч. 3.

Kinn. 235, 3–7;

ср. С. Шестаков, Византийский посол, с. 381.

Kinn. 232, 5.

Kinn. 235, 8.

Kinn. 235, 23.

С. Neumann. Griechische Geschichtsschreiber und Geschichtsquellen im zwôlften Jahrhundert, Leipzig 1888, примеч. 2.

Kinn. 235, 1.

Kinn. 235, 1.

К. Грот, в ук. месте 330.

Там же, примеч. 2.

С. Jirecek. Geschichte der Serben, Gotha 1911, 250 примеч. 5.

Kinn. 236, 4.

Уже Дюканж не знал, что делать со словом К…аmа, и считал это ошибкой при записи слов Kiob…a или K…oba (In Ioannis Cinnami, с. 380, zu Kinn. 236, 4) — тета является открытой в греческом написании славянских имен; slawos — европейское проникновение.

G. Vernadskij. Byzantion 4, 1927)28, 271 примеч. 2;

V. Moschin. Byzantinoslavica 11, 1950, 51.

Kinn. 236, 3–9.

Густинская летопись: PSRL, II, 2, 307, 41–308, 5.

Ипатьевская летопись: PSRL, II, 2, 92, 6–11.

В. Н. Татищев. История Российская с самых древнейших времен, 1–3, Москва, 1768–1773, 4, Санкт-Петербург 1784, цитируется по М. В. Левченко, в ук. месте 483.

V. Moschin. Byzantinoslavica 11, 1950, 47 примеч. 18.48.51;

F. Dôlger. Regesten, Nr. 1461.

Kinn. 236,20.

N. M. Karamsin. Geschichte des Russischen Reiches, 2, Riga 1820, S. 319. 375;

F. Chalandon, в ук. месте, 481;

Μ. Μ. Фрейденберг. Труд Иоанна Киннама, с. 42;

G. Vernadskij. Byzantion 4, 1927)28, 274;

W. Grekow. Geschichte der UdSSR в ук. месте, 386;

В. Васильевский. Из истории Византии XII, с. 234, примеч. 41;

V. Moschin. Byzantinoslavica 11, 1950, 51;

Е. Frances. Byzantinoslavica 20, 1959, 57;

М. В. Левченко, в ук. месте, 437 и далее, 479. 483. 485.

Типикон — в данном случае монастырский устав, написанный основателем обители для того, чтобы дать ей внутреннее устройство и определить внешний правовой статус. Автор имеет в виду устав императорского монастыря Богородицы Спасительницы мира (Космосотиры), написанный его основателем Исааком Комнином в 1152 году.

Париками в Византии с IX века назывались крестьяне, которые не являлись собственниками своих наделов, а держали его на так называемом «парическом праве», т. е. являлись как бы пожизненными, а впоследствии наследственными, арендаторами у крупных землевладельцев или государства. За это они выплачивали особую арендную плату собственнику земли.

Готфрид Бульонский не был иерусалимским королем. Он носил титул «хранитель Гроба Господня». Первым королем Иерусалимского королевства в 1100 г. был избран Балдуин I.

Имеется в виду поражение войск Мануила I от турок-сельджуков при фригийском Мириокефалоне в 1176 г., которая положила конец успеху византийцев в их борьбе с турками-сельджуками.

Хрисовул — наиболее торжественное выражение воли императора, написанное красными чернилами (пурпуром) и скрепленное золотой печатью.

Эргастерии — государственные и частные ремесленные корпорации в Византии, которые занимались изготовлением и реализацией своей продукции.