Шестнадцатилетние Иден и Бонни учились в одной школе. Противоположности притягиваются: решительная, взбалмошная Иден и спокойная, скромная Бонни были лучшими подругами. Они не виделись с того самого дня, как Бонни внезапно исчезла. Полиция начала расследование и не нашла никаких следов девушки.
Но вскоре Иден получает неожиданное и странное сообщение от подруги: тихоня Бонни попросту сбежала из дома. Что все это означает? Может, Бонни все время была не той, за кого себя выдавала? Чтобы во всем разобраться, Иден отправляется на поиски подруги, которую, оказывается, никогда не знала.
Посвящается всем моим школьным подругам из класса «Г», ’99–04,
В память о временах, когда мы все верили в наши ярлыки.
И всем девочкам, которые верят в ярлыки прямо сейчас:
Вы – гораздо больше, чем чужие определения.
– Тебе когда-нибудь хотелось просто… просто сбежать? – спросила Бонни.
– От чего сбежать?
– Ну, так. От жизни.
– От жизни не сбежишь, – сказала я, откидываясь на подушки. Мы пытались делать уроки у нее в комнате: я на диване, она на кровати. – Вернешься – а она тебя дожидается.
– А можно и не возвращаться к старой жизни, – сказала Бонни. – Можно начать новую.
Я покачала головой:
– Думаю, заново начать тоже не получится. Это все равно значит бежать от себя. А это невозможно. Ты с собой навеки, навсегда. Куда ни иди.
Тишина.
– А что такое? – спросила я, изогнув шею, чтобы посмотреть на Бонни. Она сидела в противоположном углу комнаты.
Бонни пожала плечами:
– Ну это… Да просто экзамены, знаешь?
Я улыбнулась. Еще как знаю.
– Да, и я бы сбежала от экзаменов. Но только если ты убежишь со мной. И Коннор тоже.
Коннор – это мой парень. Я подумала немного и добавила:
– И Дейзи.
Моя сестренка.
– И чтобы мы успели обратно к Ли-Фесту.
– Это называется не побег, а каникулы, – сказала Бонни.
– Ну и отлично.
Я перелистнула страницу учебника по биологии и вздохнула. Столько всего, что я никогда не узнаю и не пойму! В груди появилось знакомое ощущение – будто что-то сжалось.
– Может, тогда ты сбежишь одна.
– Возможно, – сказала она.
Я расслышала в ее голосе улыбку.
– Только сообщи мне заранее, ладно?
Я пыталась читать главу о кроссинговере, но отвлеклась, потому что подумала про кроссовки. Мне нужны новые кроссовки. Может, купить те, со стразами, которые я видела на рынке?
– СМС отправь. Ну или открытку.
– Ладно, – сказала она.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Пока я моюсь в душе, приезжает полиция.
Разумеется, я замечаю не сразу: душ в субботу днем для меня – это целый ритуал. Когда полицейские переступают через порог, я, с ног до головы покрытая пеной с ароматом чайного дерева и мяты, во все горло ору песни из «Короля Льва».
Видимо, из-за пения я не слышу, как Кэролин, моя приемная мать, стучит в дверь ванной. И, может,
Разумеется, я начинаю вопить.
– Иден! – совершенно некстати кричит она, если учесть, что а) я уже обратила на нее внимание, б) в душе, кроме меня, нет никого. К кому еще ей обращаться?
Должна сказать, что вообще-то это совсем на нее не похоже, и именно из-за этого я выключаю воду и просовываю в дверь голову. С волос капает на пол.
–
– Не могла бы ты спуститься вниз, когда закончишь? – спрашивает она своим обычным, спокойным тоном, словно в просьбе нет ничего неожиданного.
– А что такое?
– Приехала полиция, – отвечает она. – Хотят поговорить с тобой.
Глаза у меня чуть не вываливаются из орбит.
–
Ответ Кэролин приводит меня в ужас:
– Я думаю, ты знаешь, в чем дело. Спускайся минут через пять, хорошо?
Я хочу закрыть дверь кабинки – отчасти чтобы побыстрее вымыться, но еще и для того, чтобы Кэролин не прочла того, что было написано у меня на лице. Она протягивает руку, чтобы остановить меня.
– Мама Бонни тоже пришла, – сообщает она и отпускает дверь, которая закрывается прямо перед моим ошеломленным виноватым лицом.
Я и правда знаю, в чем дело.
Не потому, что я ждала полицию, и не потому, что я совершила какое-то преступление. Сегодня утром я получила сообщение от моей лучшей подруги Бонни: «Я решилась! Мы с Джеком сбегаем. ЙЕЕЕЕ!!!! Никому не говори! Потом позвоню! Ххх». Говоря «сегодня утром», я имею в виду 4.17 утра.
Признаю: вне контекста это звучит немного пугающе – особенно со всей этой полицией у дверей. Однако когда я прочла сообщение несколько часов назад, в полудреме, едва соображая, что там написано, – мне не стало страшно. Я даже немного разозлилась: мы с Бонни собирались сегодня в Кентербери, и ее внезапный отъезд означал, что теперь мне нечего делать целый день. Мы договорились, что не будем сегодня ничего зубрить к экзаменам и расслабимся: единственный раз, когда она отступила от своего дико строгого графика, которому следовала с самого апреля. В среду у нас первый экзамен: биология. Еще пять дней.
Я ответила единственным допустимым образом: «Э?»
«Не могу сейчас говорить! Позвоню потом! Если будут спрашивать, скажи, что я тебе ничего не говорила! У меня ПРИКЛЮЧЕНИЕ! ‹3 xx»
Я ни на секунду не поверила, что Бонни всерьез решила сбежать: во-первых, это совсем не в ее духе, а во-вторых, с чего бы ей вообще убегать. Наверное, она преувеличивает. Осталась на ночь у своего тайного бойфренда (подробнее о нем позже) и не сказала маме. Решив больше об этом не думать, я бросила все силы на спасение своего выходного.
И поэтому, когда в субботу днем ее мама позвонила Кэролин спросить, не писала ли мне Бонни, я, как и обещала, ответила отрицательно.
– У вас разве не было на сегодня планов? – спросила Кэролин, прижав трубку к груди.
– Были, но Бонни вчера вечером их отменила. Не знаю почему.
– Вчера вечером? – повторила Кэролин.
– Угу.
– И с тех пор вы не разговаривали?
– Не-а.
Я совершенно за нее не беспокоилась: Бонни попросила меня молчать, ну я и молчала, а остальное уже было ее личным делом. Обещание – это обещание, и лучшая подруга – это лучшая подруга. Но, чтобы отвести от себя подозрения и сделать историю правдоподобнее, я добавила:
– Я бы на вашем месте не волновалась. Скорее всего она у Джека.
Кэролин вскинула брови:
– Кто такой Джек?
– Ее парень.
Я решила: раз уж Бонни сбежала с Джеком, то вряд ли рассчитывает, что его существование останется в тайне.
– Думаю, она у него. И скоро вернется.
Больше, честное слово, мне ничего о нем не известно: только имя – и то, что его существование является тайной для окружающих. До этого дня я всерьез подозревала, что он скорее воображаемый, чем тайный – тем более что Бонни нас так и не познакомила. Даже фотографий Джека я не видела. Однако, видимо, он все-таки был настоящим.
От этой мысли мне почему-то стало не по себе, и я попыталась позвонить Бонни, расспросить ее про весь этот побег, но она не ответила. Я отправила сообщение: «С тобой все хорошо, да»? Она ответила через пару минут: «Со мной все отлично. Не волнуйся! Хх».
Я успокоилась: Бонни я доверяю больше, чем самой себе, и, если она говорит, что все в порядке, значит, так и есть.
Итак, теперь мне известно, что родители Бонни заметили ее исчезновение. Даже тогда я подумала, что это как-то странно: она ведь только-только сбежала, а они уже так волнуются, что позвонили Кэролин. Откуда им вообще знать, что что-то не так? Однако я не стала долго об этом задумываться. Потому что, как я уже сказала, Бонни – это Бонни, и она никогда не попадает в неприятности. Во всяком случае, в серьезные неприятности.
И это не мое личное мнение, это непреложная истина. Вот вам несколько фактов о Бонни Уистон-Стэнли:
♦ ей пятнадцать лет и три четверти;
♦ она любит крошить шоколад с карамелью в ванильное мороженое;
♦ она изучает все школьные предметы по углубленной программе – и даже в классе отличников учится лучше всех;
♦ она сейчас староста класса, а в следующем году наверняка станет президентом старшей школы;
♦ она играет на флейте, и не потому, что ее заставляют родители. Играет по-настоящему, с оценками и уроками и всем таким;
♦ она носит очки в тонкой коричневой оправе;
♦ у нее веснушки. Бонни терпеть их не может, но я считаю, что они ей идут;
♦ она никогда не красилась и начала буквально пару месяцев назад;
♦ она – самый лучший, самый надежный, самый верный друг в мире.
Может, обо мне вы тоже хотите что-то узнать? Что бы такого рассказать… Ну, меня зовут Иден. Иден Роуз МакКинли. Мне нравятся растения и цветы и все, что можно вырастить своими руками. Меня удочерили, когда мне было девять. Я живу в Кенте. У меня есть бойфренд, его зовут Коннор. Меня однажды оставили в школе после уроков, потому что во время учебной пожарной тревоги я подрисовывала усы на портретах школьной администрации в холле. Когда учителя в хорошем настроении, они говорят, что я «бойкая девчушка»; когда не в духе, называют хулиганкой. Я хочу сделать татуировку одуванчика на плече. В детстве мне часто снилось, что меня носит в клюве пеликан. Больше всего на свете я люблю канноли. Я не очень вежливая, но работаю над этим.
Ну вот. Теперь вы знаете нас обеих.
Так или иначе, да, я догадываюсь, почему к нам приехала полиция, – но подробности мне неизвестны. Во-первых, непонятно, почему вообще в это дело вмешалась полиция – и тем более почему они решили поговорить со мной. Зачем полицейским заниматься такими мелочами? Ну сбежала какая-то девчонка с бойфрендом, не сообщив маме. Разве это преступление?
Черт. Наверное, не надо было мне упоминать Джека. Может, в этом все дело. Но я так привыкла считать его выдумкой, что, даже сказав его имя вслух, не почувствовала, что он настоящий. Бонни никогда не рассказывала мне про него ничего конкретного – и фотографий я тоже не видела. А те крупицы сведений, которыми она все-таки делилась, звучали как
Знаю, что звучит это странно, но у Бонни всегда было богатое воображение – особенно в том, что касалось мальчиков. Она слишком любила мечтать и читала слишком много фанфиков. Когда нам было по четырнадцать, она вернулась из летнего лагеря и стала взахлеб мне рассказывать про своего нового парня по имени Фредди. И я ей поверила, потому что с чего бы мне ей было не верить. Лишь через полгода до меня дошло, что Фредди был плодом ее фантазии: вернее, такой мальчик и правда существовал. Бонни была в него влюблена, и в последнюю ночь перед отъездом они поцеловались. Но вот, собственно, и все.
Так что теперь вы понимаете, что «Джек» казался мне либо полностью вымышленным, либо просто другом Бонни из оркестра, с которым она бы хотела встречаться. Иначе почему бы ей не познакомить меня с ним?
Я выхожу из душа и иду в комнату, пытаясь собраться с мыслями. Сейчас около четырех, а значит, прошло часов двенадцать с первого сообщения Бонни – и шесть с первого звонка ее матери. Неужели за это время она так напугалась, что вызвала полицию? Хотя откуда мне знать, может, у родителей мозги работают по-другому.
Я вытираюсь, пытаясь решить, нужно ли мне спешить вниз (как и было велено) или затянуть приготовления как можно дольше. Пока сушу волосы, вспоминаю, что делала в последние двенадцать часов – так, на всякий случай, вдруг они спросят. Да ничего особенного я и не делала. С утра приготовила гренки для Дейзи, моей младшей сестренки. Ее наказали за то, что она хулиганила в школе, и мне стало ее жаль. Потом Кэролин начала допрашивать меня насчет Бонни, и я подумала, что надо бы смыться из дома. И пошла в гости к бойфренду. Моему чудесному и совершенно нетайному бойфренду по имени Коннор.
Я набрала его, чтобы предупредить, что скоро приду, но он не ответил. Поэтому я отправила ему СМС. Для нас такое в порядке вещей, поэтому я знала, что он не будет возражать. Путь до его дома занял у меня минут пятнадцать: мы оба живем в городке под названием Ларкинг (захудалый поселок в графстве Кент). Когда я добралась, он уже ждал в дверях. Он не успел привести себя в порядок: волосы торчали во все стороны, без рубашки, из-под джинсов выглядывала резинка синих трусов. Однако он все равно улыбался, просто светился улыбкой – как и всякий раз при виде меня. Когда я входила в дверь, он наклонился и чмокнул меня в губы. У поцелуя был вкус арахисового масла.
– Эй, ты что, только что встал?
На Коннора это совсем не похоже: обычно в семь утра он уже на ногах.
Он пожал плечами:
– Я лег только под утро.
– Ох, черт. Прости.
– Все уже хорошо, не переживай.
– А что случилось?
Я не знала, стоит ли вообще спрашивать. Однако Коннор совсем не разозлился:
– Мама упала.
– Черт, – повторила я.
У мамы Коннора ревматоидный артрит, и Коннор ухаживает за ней с восьми лет. С ними живет его бабушка и приглядывает за ними обоими, хотя ей уже за семьдесят и теперь помощь ей нужна куда больше, чем самому Коннору.
– С ней все хорошо, – добавил он. – Ну, вернее, не все. Но более-менее. Пришлось свозить ее в больницу, но все обошлось. Всего пара переломов.
– Пара?! – в ужасе повторила я.
Я попыталась напомнить себе, что в доме у Коннора это считается за «все обошлось». Но все равно подумала, каково было бы мне, если бы Кэролин провела полночи в больнице. Да я бы потом неделями об этом не затыкалась. Однако для Коннора это столь
Он улыбнулся:
– Да, всего пара. Она сейчас спит, и бабушка тоже.
– Ты тоже иди, – поспешно ответила я. – Я пойду.
Он потряс головой:
– Вот уж нет. Оставайся, конечно.
Он снова наклонился, чтобы поцеловать меня: ему приходится нагибаться для поцелуев, но я от этого в полном восторге. Мы простояли так пару минут, и из моей головы выветрились все мысли о сломанных костях и сбежавших подругах.
На первый взгляд из нас с Коннором не должно было получиться хорошей пары: стеснительный рыжий парень и школьная оторва. На самом деле Коннор совсем не стеснительный – а я совсем не оторва. Правда-правда. Порой находятся люди, которые способны увидеть за вашей репутацией настоящего человека.
Вот вам несколько факторов про Коннора Эллиота:
♦ ему шестнадцать лет и полгода;
♦ над ним издевались в школе с седьмого по девятый классы, но он никогда об этом не рассказывает;
♦ он любит птиц и хочет стать орнитологом, и он ужасно горд своим увлечением, совсем его не стесняется, хотя одноклассники делают все, чтобы ему стало неловко;
♦ он может распознать птицу по чириканью;
♦ он хорошо готовит;
♦ у него дислексия, как и у меня, но он старается хорошо учиться и любит читать;
♦ у него голубые глаза и волосы цвета паприки;
♦ когда ему было девять, он сломал нос, и теперь у него на носу горбинка;
♦ его мама с бабушкой говорят, что он лучший мальчик в мире;
♦ я с ними согласна.
Все думали, что у нас ничего не получится, и если мы и начнем встречаться, то наши отношения долго не продлятся. Но мы вместе уже больше года и очень счастливы. Эдакие ветераны, выжившие в окопах подростковой любви.
Я не задержалась у Коннора надолго: он изо всех сил пытался это скрыть, но мне-то было очевидно, что он до смерти устал. Мы пару часов провели у него в комнате: смотрели телик, целовались и играли в «Портал» – единственную компьютерную игру, в которую я согласна играть, хотя Коннор настаивает, что она устарела и мне надо попробовать что-нибудь поновее. Время от времени он уходил насыпать нам чипсов и проверить, как там мама с бабушкой. Они все еще спали, утомленные ночными переживаниями.
– Мне пора, – сказала я наконец, когда он во второй раз задремал на моем плече.
– Не, оставайся, – начал было он, но не договорил и зевнул во весь рот, а потом рассмеялся: – Ну ладно, может, я немного устал. Но все равно не уходи.
– Я приду завтра. Когда ты немножко оклемаешься.
Он состроил гримасу, как малыш, который не желает отрываться от мультиков и идти спать.
– Но ведь ты уже здесь! Это неразумное расходование времени с Иден.
Я закатила глаза:
– Хватит уже, дурачина. Иди спать.
– Но сначала пообнимаемся?
Он откинул одеяло и зарылся под подушки.
– Какой ты у меня брутальный. Как мне вообще жить с таким мачо?
Он рассмеялся и притянул меня к себе под одеяло. От его худощавого тела веяло таким теплом и уютом, что я не смогла устоять. Коннору неведомы комплексы, от которых страдают буквально все мальчишки нашего возраста. Однако и самовлюбленности в нем нет. Просто он знает, что для него важно, и знает, что бесполезно тратить силы на переживания о том, что он – не самый мужественный мужчина своего поколения. Именно поэтому я в него и влюбилась, на самом-то деле. И еще потому, что он теплый, как батарея в разгаре зимы.
В общем, у Коннора я просидела недолго. Даже не рассказала ему про Бонни. Получается, ушла я от него около двух, вернулась домой, пару часов потупила и решила, что посижу подольше в душе, от которого меня и отвлекла Кэролин.
И вот теперь я сижу в комнате, а внизу меня дожидается полиция. Натягивая джинсы, я решаю, что буду продолжать рассказывать свою маленькую ложь, как и обещала. Утренние сообщения Бонни все равно мало бы на что повлияли – и мне не хочется, чтобы Кэролин злилась на меня за то, что я ей наврала.
В двери появляется голова Кэролин. От неожиданности подскочив на ноги, я чуть не падаю на пол.
– Ты скоро?
– Только причешусь – и спущусь.
– Иден, – предостерегающе говорит Кэролин.
От ее тона – и ото всей этой ситуации – меня внезапно охватывает паника.
– Зачем полиции со мной говорить? Я не знаю, где Бонни. Правда не знаю!
– Они и не думают, что знаешь. Просто хотят поговорить. И если хочешь знать мое мнение, то остерегаться стоит не полиции, а мамы Бонни. Она чуть ли с ума не сходит.
– Но почему они вообще решили, что я смогу им что-то сказать?
– Потому что ты ее лучшая подруга. Если бы ты пропала, то я бы тоже побежала расспрашивать Бонни.
– А чего они так психуют? Зачем вызвали полицию? Скорее всего она просто тусуется где-то со своим бойфрендом.
Кэролин издает какой-то звук – я не могу понять, что он значит, и нахмуриваюсь. Что она имеет в виду? Что происходит? Как-то это все странно.
– Ну то есть да, обычно Бонни просто сама ответственность, – добавляю я. – Поэтому я понимаю, почему ее родители удивились. Но вызывать полицию…
Кэролин молчит, бросает взгляд на пустынный коридор за спиной, а потом смотрит на меня, приподняв брови. Это значит «давай быстрее».
– Полицейские спросят тебя, почему Бонни сбежала с Джеком.
– А я-то откуда знаю…
– Мне можешь не рассказывать, – перебивает меня Кэролин. – Все равно придется повторить то же самое полиции. Давай спустимся, и ты с ними поговоришь, хорошо? Я буду рядом. Тебе не о чем волноваться.
– А я и не волнуюсь, – удивленно отвечаю я.
Кэролин что-то бормочет (мне слышатся слова: «а вот я волнуюсь»), но потом быстро поворачивается и уходит по коридору. Я следую за ней.
Внизу меня ждут двое полицейских. Один из них мужчина – седой, мрачный. В основном говорит со мной именно он. Другой офицер – женщина, младше Кэролин. Она молчаливо пишет что-то в блокноте.
– Волноваться незачем, – сообщает мужчина, когда мы назвались по именам и обменялись парой любезностей.
Его зовут констебль Дельмонт – совсем как марка персиков.
– Нам просто нужно, чтобы ты говорила правду.
– Я ничего не знаю, – отвечаю я.
Я уже в четвертый раз это говорю. Но, похоже, меня никто не слушает.
Матильда, мама Бонни (я, кстати, никогда ей не нравилась), громко хмыкает.
– Правда! – настаиваю я.
– Просто расскажи нам, что знаешь, – говорит констебль Дельмонт. – Даже если тебе самой это покажется мелочью. Когда Бонни познакомилась с Джеком?
– Не знаю.
– Ну ладно. А сколько они уже встречаются?
– Не знаю.
– Бонни просила тебя помочь ей скрыть отношения?
– Что? Нет! Зачем ей это?
– Вы с ней сегодня говорили?
– Нет.
Переписку в WhatsApp же, строго говоря, нельзя назвать разговором?
– Вы говорили с ней вчера?
– Да, но только про подготовку к экзаменам.
– Вы говорили про Джека?
– Нет.
Почему они все помешались на Джеке? Потому что утром я упомянула его имя в разговоре с Кэролин?
Они смотрят на меня, точно ждут, что я скажу что-то совершенно определенное, но я понятия не имею, что должна сказать. Будто группа людей пытается объяснить мне в мельчайших подробностях какую-то шутку для своих – и теперь все ждут моей реакции.
– Что за херня тут происходит? – спрашиваю я наконец.
– Иден. – Голос Кэролин звучит напряженно, словно она пытается не выдать волнения. – Ты знаешь, кто такой Джек?
Наступает напряженная тишина. Я слышу, как тяжело дышит мама Бонни. Она едва не плачет от ярости. Женщина-офицер слегка наклоняет голову набок, сосредоточенно глядя на меня. «Она что, запоминает, как я выгляжу», – думаю я в смятении.
– Нет, – отвечаю я.
Какой тихий у меня голос! Взрослые тут же перекрывают его своими, шумными и настойчивыми. Мне становится страшно.
– Это Джек Кон, – говорит Кэролин.
– Кто?
Я так растеряна и напугана, что не понимаю, о чем она. Я не знаю никакого Джека Кона.
– Да господи боже! – во внезапном порыве отчаяния взвизгивает мама Бонни.
От неожиданности я вскакиваю на ноги. Она делает шаг мне навстречу, и я отступаю назад. Почему она так зла
– Иден, просто скажи нам, где они!
И тут Кэролин говорит кое-что, от чего весь привычный мир разбивается на мелкие осколки.
– Мистер Кон, Иден, – говорит она. – Джек – это мистер Кон.
В моей голове возникает образ. Здание музыкальной школы. Я жду, пока Бонни закончит урок флейты. Стою, прислонившись к выбеленной стене, откинув голову на дверь. Над головой табличка с именем. Мистер Дж. Кон: Заведующий кафедрой музыки.
Мистер Кон, учитель музыки. Мистер Кон, репетитор моей маленькой сестренки. Мистер Кон, взрослый мужчина.
Мистер Кон, тайный бойфренд моей лучшей подруги.
Черт. Черт.
Чуть меньше года назад, летом перед одиннадцатым классом, Бонни торжественно заявила мне, что хочет познакомиться с алкоголем. В разумных пределах. «В безопасной обстановке», как сказала она тогда. Безопасная обстановка оказалась моей спальней. Бонни принесла выпивку, целую сумку бутылок: водку, джин, белое вино, красное вино и почему-то ликер «Франжелико».
– Думаю, этого должно хватить, – рассмеялась я.
Бонни посмотрела на меня с таким серьезным и озадаченным видом, что от смеха у меня на глазах выступили слезы.
– Мне хотелось подобрать типичный ассортимент винно-водочного магазина. Что-то не так?
– Да все так, особенно если ты – женщина лет за сорок.
Я смеялась и смеялась, и Бонни наконец перестала важничать и тоже расхохоталась.
Когда мы пришли в комнату, она опустилась на колени и стала расставлять бутылки полукругом на ковре, одновременно изучая этикетки.
– Я ничего не забыла?
– Бонни. – Я из последних сил старалась опять не захихикать. – Ты не взяла пиво. Или сидра. И вообще тут нет ничего, что стали бы пить подростки вроде нас.
–
Она обернулась и посмотрела на ряд бутылок.
– Упс.
Она так и сказала. Упс.
Мы посмеялись еще, а потом я спустилась на первый этаж: спросить Боба, моего приемного отца, нет ли у него пива, которое мы могли бы одолжить ради эксперимента. Оказалось, у него был только эль. Мы решили, что эль тоже сойдет. Моя приемная старшая сестра, Валери, была дома на каникулах. Она услышала наш разговор и пожертвовала нам бутылку «Амаретто».
Бонни, совершенно в своем духе, принесла с собой блокнот. Настоящий молескин в черной кожаной обложке: родители дарили ей такие на каждое Рождество с того времени, как она научилась писать. Явно гордясь собой, она показала мне, какую придумала систему. Как у профессионального дегустатора!
Дело в том, что мама Бонни любила полистать дневник дочери, поэтому Бонни не хотелось оставлять улик от нашего кутежа. Разумеется, она оставила блокнот мне. Я до сих пор храню ее заметки о том вечере.
Заметка 1: Продегустирован первым, пока не выдохся.
Заметка 2: Иден говорит, что пиво и эль не «выдыхаются». Посмотреть потом, что же делает эль. Он разве не как шампанское?
Крепость: 4,9 %
Вкус: горький. Ужасное послевкусие.
Комментарии: Стакан выпить не получилось. Фу.
Иден говорит: Привыкай.
Крепость: 37,5 %
Вкус: Как у средства для снятия лака.
Комментарии: БОЖЕ! УЖАС! КАК ЛЮДИ ВООБЩЕ ЭТО ПЬЮТ?
Иден говорит: Можно разбавить колой, тогда вкус будет получше. Запомню!
Крепость: 40 %
Вкус: Лучше, чем у водки.
Комментарии: Похоже на газировку, но с алкоголем. Может, мне пить джин?
Иден говорит: Джин пьют только старухи.
Крепость: 11,5 %
Вкус: Кисловатый. Как забродивший сок.
Комментарии: Пить можно! (более-менее)
Иден говорит: Зачем ты купила такое дорогое?
Крепость: 28 %
Вкус: Резкий. Миндальный.
Комментарии: Не люблю миндаль.
Иден говорит: Ну и подумаешь, все равно это бутылка Валери.
Крепость: 20 %
Вкус: КАК У ТОРТИКА!!!!
Комментарии: 1) Бутылка такая МИЛЕНЬКАЯ. (2) НА ВКУС КАК ТОРТ. (3) ИДЕН НИ РАЗУ НЕ СЛЫШАЛА ПРО ФРАНЖЕЛИКО!!! (4) Это оно. Я буду пить ликер.
Иден говорит: Подростки не пьют ликер.
Я говорю: Это потому что они не пробовали «Франжелико».
– Я хочу быть готовой, – сказала она, когда я спросила, зачем мы вообще все это затеяли.
– Готовой? К чему?
– К одиннадцатому классу. Вечеринки, все такое. А то еще отравлюсь алкоголем, понимаешь?
Я не понимала. Я вроде тоже не собиралась травиться, но почему-то не задумывалась о том, как этого избежать. Разве что не пить слишком много. А еще я не вполне понимала, как этот эксперимент поможет Бонни в будущем. Ну да, теперь она знает, что ей не нравится водка, но разве для этого нужны эксперименты?
Дело было в августе, в самый разгар лета, за несколько недель до начала четверти, и все эти проблемы казались мне такими далекими. До школы оставалась целая вечность. Но у Бонни все было по-другому: она словно круглосуточно была в школе, а я только дожидалась, когда учеба закончится.
Понимаете, в этом все дело: Бонни именно такая. Она до смешного старается ко всему подготовиться. Сделать все правильно. Она осторожная. Она ставит эксперименты. Она обсуждает все
Вот поэтому я ничего не понимаю. Не может быть, чтобы мистер Кон был тайным бойфрендом Бонни. Просто не может! Как это вообще могло случиться? Почему она мне ничего не рассказала? Она не стала бы скрывать от меня настолько важные вещи. Или стала бы?
У Бонни не было бойфренда до прошлого октября, когда она сошлась с Льюисом Купером. Он играет в школьной футбольной команде. Девчонки о нем не то чтобы мечтали, но считали, что он ничего такой, сойдет. До Бонни он встречался с несколькими одноклассницами, но она, обычно такая разумная, решила, что так он «готовился» к отношениям с ней. Она с головой ушла в эти отношения, абсолютно так же, как с головой кидалась в учебу и в игру на флейте – с почти нездоровым энтузиазмом. Устраивала двойные свидания со мной и Коннором (очень неловкие!), подарила ему подарок на месяц отношений (слишком дорогой лосьон после бритья), бесконечно выкладывала фотографии в Инстаграме (бесячие) и просто доводила меня до белого каления. Мы с Коннором тогда встречались уже полгода, и наши отношения были полной противоположностью: милые, тихие и абсолютно лишенные драматизма, как и сам Коннор.
Разумеется, долго они не протянули. Льюис заскучал и расстался с Бонни. По СМС. Свое решение он никак не объяснил, просто написал, что его «как-то не прет» и сразу нашел себе новую подружку (Саша Чаймс из десятого класса). Первые отношения Бонни длились месяца полтора, но на расставание она отреагировала так, словно они были помолвлены или что-то в этом духе. Она была в полном отчаянии.
– Я просто хотела, чтобы он любил меня, вот и все, – сказала она, когда в очередной раз (один из многих, многих раз!) рыдала у меня в спальне. – Неужели это так много?
– Ты найдешь кого-нибудь получше.
– Кто может быть лучше?
–
Я-то всегда, даже когда Бонни помешалась на нем, думала, что Льюис Купер – ничтожная личность. О чем тут вообще говорить, если он носил в школу кепку с козырьком!
– А если никто меня больше не полюбит?
– Конечно, полюбит.
Может, мне нужно было быть внимательнее, не знаю. Может, стоило отнестись серьезней к тому, что она пыталась мне сказать. Мне-то казалось, она слишком бурно реагирует. Это было на нее непохоже, но не она первая, не она последняя тяжело переживала расставание.
Но, может, я слишком мало ее слушала. Может, надо было спросить, почему она так переживала, что недостойна любви.
Но даже если бы я была самой внимательной подругой на свете, разве я смогла бы догадаться о таком? Смогла бы предугадать мистера Кона?
Если не ошибаюсь, Бонни в первый раз упомянула «Джека» пару месяцев назад. Она нарисовала сердечко на тетради по математике и подписала «Бонни + Джек = любовь». Да, представьте, именно так. Я спросила, кто такой Джек. Она ответила с такой раздражающей уклончивостью, что я решила не расспрашивать дальше. Разумеется, мы с ним так и не познакомились, и Бонни ни разу не сообщала мне подробностей о том, куда они ходят и что делают вместе.
Некоторые мелочи должны были пробудить мое подозрение, теперь-то это понятно. Во-первых, естественно, она ничего конкретного не говорила мне про Джека. Почему меня не удивляло, что я не видела его фотографий? Неужели я правда верила, что «у него нет Фейсбука»? (То есть в это я и правда верила, но лишь потому, что считала Джека плодом ее воображения, а не нашим учителем.) В последние несколько недель перед экзаменами Бонни стала от меня отдаляться, но я решила, это из-за стресса. Я правда думала, что она готовится к тестам.
Что же до мистера Кона… Первое, что вы должны знать, – он был одним из «крутых» учителей. Таких, которые называют учеников чуваками («Чуваки, давайте потише, а?»), носят хипстерские очки, умеют укладывать волосы помадой и надевают кардиганы, чтобы скинуть их, если захочется казаться ироничными.
Я знала мистера Кона, потому что он вел у меня музыку в седьмом и восьмом классах. Как и все девчонки в школе, я какое-то время была в него влюблена: симпатичный, веселый и обаятельный, да еще и гораздо младше остальных учителей. Особенно приятно было, что он любил нас дразнить и вел себя как один из нас – друг, соратник, а не очередной мистер такой-то.
Никаких подозрений по его поводу я не испытывала. Просто мистер Кон, учитель музыки. И, конечно, я и понятия не имела – ни малейшего! – что у него тайный роман с Бонни. Я могла бы соврать и сказать, что я догадывалась о чем-то или что теперь многое прояснилось, но я не догадывалась, и ничего не прояснилось.
Ничего.
Ошарашив меня новостями про мистера Кона, полицейские, мама Бонни и Кэролин допрашивают меня еще минут двадцать – хотя я в таком шоке, что не могу связать двух слов.
– Ты ведь знаешь, – как заведенная повторяет миссис Уистон-Стэнли еще минут двадцать. – Ты ведь знаешь, куда они уехали.
Наконец Кэролин их выпроваживает:
– Может, вернемся к этому завтра. Когда Иден придет в себя.
Женщина-офицер, которая старательно записывала в блокнот все, о чем мы говорили, смотрит мне в глаза и приподнимает бровь. Не знаю, что это значит: может, она хотела меня приободрить? Или, наоборот, показать, что ей все известно? Но откуда ей знать? Единственное, что может меня выдать, – это факт, что мы с Бонни лучшие подруги.
Но, так или иначе, я ведь правда не знаю, где она. И одно ничтожное сообщение от нее ничего не значит, да? Оно не поможет найти Бонни. Я знаю не больше, чем полиция или ее родители.
– Ты в порядке? – спрашивает Кэролин, приобнимая меня за плечо и ласково подтягивая к себе.
Я удивлена. Сбита с толку. Мне немного не по себе. «В порядке» плохо описывает мое состояние.
– Ага, – отвечаю я. – А для чего они вообще приезжали?
– Видимо, думали, что ты знаешь больше, – отвечает Кэролин, подумав. – Это ведь ты упомянула Джека, и, хотя ты не знала, кто это такой, одно имя уже навело их на правильный след.
А, вот оно что.
– Но они не знают, когда все началось и как развивалось.
Что это
– Ладно.
– Хочешь поговорить обо всем этом?
– Не-а.
В моей голове всплывает образ: мистер Кон показывает нам в седьмом классе, как играть на колокольчиках. Он с таким восторгом рассказывал нам про эти идиотские колокольчики, с таким неподдельным энтузиазмом в них стучал, что мы едва не писались от смеха. Мальчишки до самого конца года называли его «Колоконом».
– Иден, – говорит Кэролин. Я поднимаю на нее взгляд, моргая. – Естественно, что ты шокирована. Возможно, тебе поможет, если мы поговорим. Сделать чаю?
– Нет, – отвечаю я, вырываясь из ее объятий. Мне нужно позвонить Бонни. Сейчас же. Лицо Кэролин омрачилось печальным разочарованием. Узнаю это выражение.
Иногда я потакаю желанию Кэролин, и мы изображем близкую дружбу между матерью и дочерью. А иногда – нет. И тогда я вижу это выражение у нее на лице.
– Полиция ведь вернется поговорить с тобой еще раз, – говорит она. – Ты уверена, что не хочешь сначала обсудить все со мной?
Если я и хочу с кем-то все обсудить, то только с Бонни.
– Может, позже.
– Иден…
Перепрыгивая через ступеньки, я бегу к себе в спальню и захлопываю дверь. Выхватив из сумки телефон, я читаю два сообщения от Коннора: «Я больше не сплю!» и «Зайдешь попозже?» От Бонни ничего. Я не отвечаю Коннору и отправляю Бонни срочное СМС, все из заглавных букв и вопроса «какого черта?!», а потом пытаюсь позвонить, но опять попадаю на автоответчик.
Боже, это просто бред какой-то. Оказавшись вдали от пристальных взглядов полиции и разгневанной миссис Уистон-Стэнли, я могу все спокойно обдумать.
Я сажусь на кровать и, глядя в стену, уговариваю себя рассуждать разумно. Нет смысла паниковать. Это ведь Бонни! Самый ответственный подросток в мире.
Я отправляю еще одно бесполезное сообщение. Я пытаюсь угадать, что бы сделала Бонни, если бы я выкинула такой номер, а не она. Представляю, какой бы у нее был вид, когда она узнала бы. Потом я вспоминаю, что Бонни по-настоящему сбежала, и улыбка пропадает с моего лица.
Не так должна была пройти моя суббота. Может, мне позвать в гости Коннора, чтобы мы обсудили все это – или чтобы он меня отвлек? Тут моя дверь распахивается, ударившись о стену, и низенькое голубоглазое чудище вприпрыжку несется ко мне на кровать.
– Ничоси! – вопит оно.
– Дейзи, – взвизгиваю я, вкакиваю и проверяю, не осталась ли в стене вмятина. – Ты чего творишь!
– Значит, твоя Бонни сбежала? Ну вообще!
Она сидит, поджав под себя ноги и глядя на меня широко распахнутыми от волнения глазами.
– Уходи.
Но я не всерьез, и Дейзи это знает: она не двигается с места.
– Думаешь, они трахаются?
– Дейзи!
– Ну наверняка же. Фу!
В ее голосе столько восторга, точно ей только что вручили билеты в Диснейленд.
Слегка отпихнув ее, я ложусь рядом на кровать, хватаю подушку и накрываю ею лицо.
– Давай, рассказывай. – Дейзи колотит меня ладонями по ноге.
– Я ничего не знаю! – приглушенно возражаю я.
Хорошо, что Дейзи не видит моего лица.
Она фыркает:
– Ну да, конечно.
Я поднимаю подушку и кидаю на Дейзи злобный взгляд:
– А кто тебе вообще рассказал? Что, уже все знают? М-да уж, хорошо у нас хранят секреты.
– Конечно, Кэролин. – Она опрокидывается на спину. – Так что. Где они?
– Разумеется, я не знаю.
Она приподнимает бровь (Дейзи научилась приподнимать бровь в прошлом году, и с тех пор неуместно гордится этим новым навыком). И смеется, переползая по матрасу, чтобы положить голову мне на живот. Дейзи умеет переключаться с режима надоеды в режим лапушки за считаные секунды. Это меня и раздражает и умиляет.
Вот несколько фактов о Дейзи:
♦ ей двенадцать лет и три месяца;
♦ когда ей было семь, она пыталась поймать лягушку и упала в пруд, и с тех пор отказывается плавать;
♦ у нее синдром дефицита внимания и дискалькулия, но она говорит, что это тупые взрослые ярлыки, которые значат «любит веселиться» и «не любит математику»;
♦ она умеет меня рассмешить, как никто в мире;
♦ раньше она была милой и нежной, но, с тех пор как пошла в среднюю школу, становится все резче и жестче;
♦ она хулиганка своего класса. Кэролин с Бобом уже три раза вызывали в школу;
♦ у нее темно-русые волосы и синие глаза, и никто не верит, что мы сестры, потому что мы совершенно не похожи;
♦ она не помнит, каково это – жить с биологической матерью. Она говорит, что помнит только меня, а потом семью МакКинли;
♦ если понадобится, я пройду ради нее по раскаленным углям и битому стеклу;
♦ она – величайшая язва современности;
♦ я от нее в восторге.
Как бы Дейзи меня ни бесила, она – моя семья в самом подлинном смысле слова, какое определение ни используй.
Я считаю, что у меня три семьи. В каких-то точках они пересекаются; в чем-то отменяют одна другую, но все равно существуют на равных правах. Самая очевидная – это та, о которой я расскажу на устном экзамене по французскому, когда меня спросят стандартное «Опишите свою семью». МакКинли. Я – средняя дочь Кэролин и Боба. Они удочерили меня и мою сестренку Дейзи семь лет назад, и теперь мы – их дети наравне с их биологической дочерью Валери.
Однако если меня удочерили, значит, у меня была еще какая-то – родная семья. Возможно, даже «плохая». Я родом из семьи Костенко, которая состояла из меня, сестренки и нашей матери, «настоящей» матери. Мы втроем представляли собой странную, плохо функционирующую ячейку общества. Однако у меня в голове – там, где я храню секреты, – эта ячейка все еще существует. Даже если только в прошлом, в которое мне не вернуться… все равно она существует. Ни время, ни новая семья этого у меня не отнимут.
Моя третья семья, самая крохотная, существует на пересечении первых двух, как на диаграмме Венна. В маленьком овале посередине располагаемся мы с Дейзи, связанные кровью и общим удочерением. Моя связь с прошлым, моя спутница в будущем. Дейзи – та еще язва, и я постоянно за нее переживаю, но мы – часть одного целого.
Иногда мне кажется, будто я забрела в чужую жизнь и мне здесь не место. Но потом смотрю на Дейзи и думаю… О да. Я именно там, где должна быть.
Она все не уходит: слоняется по комнате и донимает меня. Требует, чтобы я заплела ей косы, а потом жалуется, что я устроила ей на голове гнездо. Наконец Дейзи оставляет меня в покое. Начинает темнеть.
Не проходит и пяти минут, как мой телефон вибрирует.
Сообщение в WhatsApp с незнакомого номера. Черт. А что, если это…
Упс! Я = Бонни
Уэльс?! Не знаю, чего именно я ожидала, но точно не этого. Что мне вообще на это отвечать?
– Иден?
Из коридора доносится голос Кэрол. Я подпрыгиваю, роняя телефон.
– А?
Боже, как виновато звучит мой голос. Я совершенно не умею притворяться.
– Ужин будет готов через пять минут.
– Хорошо!
Я с колотящимся сердцем протягиваю руку обратно к телефону.
Как-то слишком она старается меня в этом убедить.
Я сглатываю, внимательно глядя на экран и пытаясь придумать, что ей ответить.
Когда нам было по тринадцать лет, Бонни плакала из-за контрольной по математике. Это даже был не экзамен, просто обычная ежемесячная контрольная, на которой проверяют, запомнили вы материал или нет. Смысла в нем было еще меньше, чем в любом экзамене. Но Бонни довела себя до того, что рыдала из-за трех не отвеченных подряд вопросов.
Тогда мне показалось это забавным. Я подумала, что Бонни придает слишком много значения какой-то дурацкой контрольной. Но теперь, когда до экзаменов оставались считаные дни, мне хотелось, чтобы та Бонни вернулась. Может, я и не понимала, чего она так переживала из-за одной контрольной, но еще
Я медлю, задумавшись, и записываю номер под именем Плющ. Мне очень нравится цветочный символизм, и плющ – идеальное имя для моей подруги-беглянки, потому что он символизирует дружбу. Плющ вынослив и выживает там, где другие растения бы погибли. Растет в самых суровых условиях. Именно такой я вижу Бонни. Упорная, решительная.
Я сижу на кровати в тишине, таращась на светящийся экран со словом «Плющ». Мне нужно удалить все эти разоблачительные сообщения.
Ладно, Иден. Подумай как следует.
Все хотят знать, куда пропала Бонни.
Я знаю, где она сейчас.
Эта мысль «колет» мне мозг. Я бы могла рассказать. Могла бы позвонить миссис Уистон-Стэнли и сказать:
– Иден?
Голос Кэролин раздается с первого этажа.
Кэролин бы так мной гордилась.
– Ужин готов.
У нее не то чтобы много поводов мной гордиться.
Но… Бонни. Моя лучшая подруга. Бонни, которая никогда не ставила нашу дружбу под сомнение, хотя мы совсем разные, и она могла бы дружить с умницами и отличницами вроде себя, которые знают, как писать «коммодификация» и «параллельный», и никогда не получают выговора от учителей. Бонни, которая никогда меня не осуждает, даже когда я кладу дольки яблока в бутерброды с арахисовым маслом. Бонни, с которой мы делили все печали и тревоги, которая знает мои тайны и не заставляет чувствовать себя виноватой за тяжесть эмоционального багажа, а помогает мне его нести.
Если бы я сбежала, стала бы она на меня стучать? Если судить по тому, насколько я знала прежнюю Бонни, то да. Слишком ответственная, чтобы скрывать мое местонахождение от встревоженных родителей, слишком нервная, чтобы промолчать под допросом, даже если бы она и хотела. С другой стороны… Бонни – верный друг. Преданный до глубины души. Именно поэтому наша дружба длится уже столько лет, вопреки всему. Если бы я попросила ее не рассказывать, может, она и не стала бы. По тем же причинам, что подсказывает мне сейчас
Я не могу. Если Бонни говорит, что она счастлива и у нее все хорошо, я должна ей верить. Может, она правда нашла то, о чем мечтала.
Если я выдам ее моим родителям – или, что еще хуже, ее собственным родителям, – я предам Бонни, а я не могу с ней так поступить. Она никогда меня не простит. Я и сама себя не прощу.
Ну вот и все. Я удаляю сообщения, блокирую экран и спускаюсь вниз ужинать.
Стоял февраль. Среда. Мне через два дня исполнялось восемь лет, и я впервые пришла в очередную школу. Менять школы – один из веселых побочных эффектов жизни под опекой государства. На выходных я переехала в дом к очередным приемным родителям. Их зовут МакКинли, и я не знаю, как написать их фамилию. Сегодня утром моя новая приемная сестра Валери заплела мне волосы. Я чувствую себя странно. Моя школьная форма такая чистая, что я чувствую ее кожей. Непривычное ощущение.
Учительницу зовут миссис Беннет. Положив руку мне между лопаток, она знакомит меня с классом. Она говорит:
– Это Иден. Она только что переехала к нам, и я уверена, что вы с ней подружитесь.
Она проводит меня между рядами парт и указывает на пустой стул. Рядом сидит тощая девочка с каштановыми волосами и в очках.
– Иден, – говорит миссис Беннет. – Это Бонни Уистон-Стэнли. Я попросила ее присмотреть за тобой, пока ты не освоишься.
– Привет, – бормочу я, думая про себя: «Уистон-Стэнли?»
– Не переживай. – Бонни приобнимает меня за плечо. Ее глаза сияют из-под очков. – Я присмотрю за тобой. Обещаю.
Она выполнила обещание. Начала присматривать за мной с той же секунды и не останавливалась, даже когда стало очевидно, что присмотр мне больше не нужен. Тихо и без вопросов она продолжала выполнять свои обязанности. Когда другие ребята смеялись надо мной из-за того, что я не умела читать как следует, Бонни не давала мне швырять в них камнями (все они, кроме Джоша Уильямса, после этого старались меня не злить). Тихо, но твердо, она сказала учительнице, что научит меня читать. Она предложила мне меняться обедами задолго до того, как Кэролин поняла, что я не люблю бутерброды с ветчиной. Она сплела нам браслеты с буквами «И» и «Б».
У меня никогда раньше не было таких друзей… Да и вообще настоящих друзей не было. До Бонни я, одетая то неряшливо, то с иголочки, ошеломленно наблюдала, как другие дети беззаботно плывут по жизни, чувствуя себя на своем месте. Похоже, другие дети чувствовали и мое замешательство: они никогда не предлагали мне свою дружбу.
Пока не появилась Бонни.
Быть приемным ребенком, жить в новом доме и ходить в новую школу было тяжело. Но не с Бонни. С ней я чувствовала себя в безопасности. Я чувствовала себя ужасно везучей, потому что Бонни хотела со мной дружить, потому что она делилась со мной секретами, приглашала меня в гости с ночевкой и хихикала над моими шутками.
С тех пор многое поменялось – я давно уже не маленькая чудачка, с которой никто не хочет водиться, – но я все еще благодарна судьбе за Бонни. И тот браслет дружбы все еще висит на стене рядом с моей кроватью.
Пропавшая ученица, судя по слухам, сбежала из родного городка в Кенте и путешествует с собственным учителем.
Родители пятнадцатилетней Бонни Уистон-Стэнли заявили о пропаже девочки в субботу утром, когда она не вернулась домой от друзей.
Полиция Кента подтвердила, что вчера вечером в связи с ее пропажей были начаты срочные поиски местного учителя музыки Джека Кона, 29 лет.
Уистон-Стэнли узнали на снимках камеры наблюдения, расположенной у заправки в пригороде Кента, ранним субботним утром. Машину, в которой находилась девочка, вел Кон. Позже автомобиль был найден на парковке в Портсмуте.
В настоящее время Кон числится заведующим школы по музыке в Академии Кетт (Ларкинг), где учится Уистон-Стэнли.
Предварительный обыск в доме Уистон-Стэнли подтвердил, что Кон находился с ученицей в близком контакте.
На вчерашней пресс-конференции с полицией Матильда Уистон-Стэнли умоляла дочь связаться с семьей.
– Администрация, сотрудники и ученики Академии Кетт переживают за Бонни и просят ее связаться с семьей, которая, разумеется, сильно переживает о ее благополучии, – заявила в официальном обращении директор школы Кристин Нил.
– Школа в данный момент помогает полиции Кента расследовать пропажу девочки, и поэтому от дальнейших комментариев администрация воздерживается.
Ученикам сказали, что экзамены на этой неделе пройдут по обычному расписанию.
В 8.48 меня будит сообщение от Валери, но отвечать мне лень. Думаю, Валери уже позвонила Кэролин и уточнила все, что хотела. Меньше всего мне сейчас хочется разговаривать с мисс Совершенством о случившемся. Может, это странно, но мне почему-то стыдно перед Валери из-за своей причастности к этой истории. С ней бы такого никогда не случилось, и с ее друзьями тоже. Просто не случилось бы – и все тут.
Когда я была помладше, мне хотелось быть на нее похожей. Она самый организованный человек из всех, кого я знаю, и мне всегда казалось, что жизнь была бы проще, если бы я была на нее похожа. Но потом я довольно быстро поняла, что могу хоть в лепешку расшибиться, чтобы быть как Валери, и не приближусь к этому идеалу ни на йоту.
Вот несколько фактов о Валери:
♦ ей двадцать два года и семнадцать дней;
♦ она почти закончила последний год обучения в университете и скорее всего станет лучшей студенткой своего потока по специальности «Биохимия»;
♦ все зовут ее Валери – никто и никогда не называет ее Вэл;
♦ перед университетом она взяла год перерыва и отправилась с бойфрендом путешествовать по Азии;
♦ вернулась она одна: решила, что одной ей лучше;
♦ она умеет говорить по-французски;
♦ она с первого раза сдала экзамен на получение водительских прав;
♦ когда ее родители меня удочерили, она от руки написала мне письмо, которое начиналось словами «Дорогая младшая сестренка», и я до сих пор его храню;
♦ ее второе имя – Минти, потому что так в детстве звали ее бабушку. Валери его ненавидит;
♦ «Минти МакКинли! – восклицает она каждый раз, когда кто-то упоминает его при ней. – Валери
♦ у нее всегда все получается с первого раза;
♦ у нас совершенно нет ничего общего.
Не то чтобы я не любила Валери. Она милая и совсем не злая. Но я не могу понять, кто я, когда я рядом с ней, и кто она в моей жизни. Может, это звучит странно, но мне нравится знать, какую роль другие люди играют в моей судьбе. Это придает мне уверенности. Кэролин с Бобом выбрали меня. Дейзи – кровь от моей крови. Мы с Бонни выбрали друг друга. И мы с Коннором тоже. Поэтому они – мое племя. А Валери… Я ей досталась. Сестра, о которой она не просила и которую не ждала. Я держусь от нее подальше, чтобы мы не испытывали ненужной печали. Если бы она узнала меня получше – а ей кажется, что она хочет узнать меня получше, – то я бы ей не понравилась: с чего бы мне ей нравиться и кем мы станем друг для друга?
Поэтому она пытается сойтись ближе, но я ей не позволяю. Так будет лучше для всех. К тому же у нас разница в возрасте – в шесть лет, и мы живем в абсолютно разных мирах. Она ничего не теряет.
Сообщений от Бонни больше не было, и меня никто не разбудил, так что я знаю: их с мистером Коном еще не нашли. Я отправляю «Плющу» короткое сообщение: «Есть новости?» – и потом неподвижно лежу под одеялом, размышляя о том, где они могут быть и что могут делать. Они еще в Уэльсе? А может, уже отправились в «другие места», о которых смутно упоминала Бонни? А если бы я вчера вечером рассказала Кэролин о ее сообщениях, может, их бы уже поймали?
Я спускаюсь к завтраку. Кэролин с Бобом, до смешного серьезные, сидят за заваленным газетами столом. И лишь тогда у меня в памяти всплывает последнее слово из сообщения Валери: «в новостях». О Бонни говорили в новостях.
И, видимо, в газетах тоже. Ее лицо улыбается мне как минимум с трех передовиц.
– Здравствуй, солнышко, – пробует улыбнуться Боб.
– Там осталось немного бекона. – Кэролин встает, протягивая руку к остывшей сковороде на столешнице. – Сделать бутерброд?
– Я сама. Что говорят в газетах?
Я тянусь к «Обзервер», открытому на фотографии Бонни, но Боб кладет руку поверх страниц.
– Не думай пока о газетах, – обычным мягким и спокойным тоном говорит он. – Сначала позавтракай.
– Ты говорила с Валери? – спрашивает Кэролин.
– Нет. – Я стараюсь скрыть разочарование в голосе. – Думала, вы сами поговорите. В газетах пишут что-нибудь, чего мы не знаем?
Кэролин протягивает мне тарелку с бутербродом, который я пообещала сделать сама, и садится обратно.
– Газеты немножко отстают. Мы знаем больше, так что лучше поговори с нами, вместо того чтобы читать скабрезные выдумки таблоидов.
–
– Сенсационный, – объясняет Боб. – Желтый. Скандальный.
– Так вот, – продолжает Кэролин, – сегодня утром я позвонила маме Бонни, хотела узнать, нет ли новостей. Поиски продолжались всю ночь, но полиция до сих пор не представляет, куда они могли уехать. Семья Бонни, как сама понимаешь, в полном отчаянии. А тут еще все эти газеты… – Рукой она указывает на стол. – Это, конечно, тоже полный кошмар, но все же необходимый. Они подумали, что лучше напечатать фотографии Бонни, хоть она и несовершеннолетняя. Если люди будут знать их обоих в лицо, шанс их найти возрастет. Понимаешь?
Я киваю, хотя, если честно, доходит до меня туго. Как-то это… чересчур. Слишком уж. Видеть лицо Бонни в газетах.
– А что будет, когда их найдут? У них будут неприятности?
Кэролин с Бобом смотрят на меня с таким изумлением, словно я заговорила по-китайски.
– Да, – отвечает Боб. – Еще какие.
– Нет, ну а конкретнее? Что с ними будет?
– Ну, Джека Кона арестуют. Будет суд. Возможно, его посадят – если признают виновным. Конечно, в Кетте ему больше не работать. Удивлюсь, если он вообще сможет когда-нибудь преподавать.
– А Бонни?
– А с
Я хмурю лоб.
– Но ведь она сама решила сбежать.
– Бонни несовершеннолетняя, – поясняет Боб. – Так что нет. Может, Бонни и считает, что приняла решение самостоятельно, но закон утверждает обратное.
У меня начинается головная боль. От Бонни я слышала совершенно иное, и теперь я просто не знаю, чему верить. Она говорит, что счастлива, что сама этого хотела. Может, неважно, что говорит закон? Я знаю, что бы она на это ответила. Я знаю, что бы сказал Боб. Но понятия не имею, как оно на самом деле.
– Так что пишут в газетах? – спрашиваю я. Побеспокоиться я смогу и позже. – Что известно полиции?
Боб кратко пересказывает новостные сводки, пока Кэролин с обеспокоенным видом прихлебывает чай. Судя по всему, полиции ничего толком не известно. Боб продолжает говорить об «исчезновении», несколько раз повторяет, что следы теряются в Портсмуте, что полиция сосредоточила усилия на пригородной зоне, особенно рядом с портом. Я вспоминаю про Уэльс и молчу.
– Оставленная машина – это явно ложный след, – говорит Боб. – Чтобы запутать полицию. Они только время зря потратили, проверяя все корабли и паромы. Зачем вообще было ехать в Портсмут, если до Довера отсюда рукой подать?
– Но как бы они вообще сбежали без машины? – спрашивает Кэролин.
Я запихиваю бутерброд в рот и тщательно жую, пролистывая газету.
– Автобус, – возражает Боб. – Они успели бы далеко уехать, прежде чем их спохватились. Подумай, сколько прошло времени между тем, как они добрались до Портсмута, и тем, когда полиция стала их искать. Часов двенадцать, не меньше. Они уже давно могли сбежать.
– Куда? – Кэролин трясет головой. – Мы живем на острове. Тут особо некуда бежать. И они наверняка знали, что за ними начнется погоня.
Боб не возражает и вместо этого говорит:
– Может, мы переоцениваем их здравый смысл.
Кэролин невольно улыбается. Боб поворачивается ко мне:
– Так или иначе, как ты, наверное, уже поняла, у полиции не то чтобы много вариантов. Но вопрос не только в том, как они сбежали, но еще – зачем. Здесь есть о чем задуматься. Полиция хочет знать, что именно происходило между Бонни и Джеком Коном: это может пролить свет на их намерения… куда они собрались, вот это все.
– Но как они узнают? – спрашиваю я.
Если я не знала, то никто не знал. Кого они спросят?
– Ну, они просмотрят все, что родители Бонни найдут в ее спальне. Ноутбук, разумеется, – они забрали его вчера и именно оттуда узнали про отношения Бонни с Джеком. Любые письма, все, что она могла записывать. Прошлой ночью они обыскали квартиру мистера Кона.
У меня в мозгу сразу же возникает сцена из детективного сериала: полиция ломится в дверь, раздаются крики. Не знала, что такое может произойти на самом деле.
– И что, нашли что-нибудь?
– О да. Много всего.
– И что, все совсем плохо?
Я внимательно наблюдаю за Бобом, пытаясь прочесть что-то в чертах его взрослого лица.
– Хорошего мало, – отвечает Кэролин.
– Что ты имеешь в виду?
Кэролин обменивается взглядами с Бобом.
– Подтвердилось все, чего мы боялись после находок на ноутбуке Бонни, – отвечает она. – Похоже, что какая-то часть этого беспорядка была спланирована заранее. И они… они были… – Кэролин подыскивает слова. – Парой? – Это звучит как вопрос, но я не уверена, кого она спрашивает. – Да, видимо, это подходящее выражение. Они были парой. Довольно давно.
– Довольно давно? – повторяю я. – Это сколько?
– По крайней мере пару месяцев.
После вчерашнего вечера меня это удивлять не должно, но почему-то удивляет. Как долго она хранила эту тайну от лучшей подруги. Где-то внутри, под растерянностью, беспокойством и изумлением, я чувствую что-то новое. Обиду. Выходит, Бонни все это время мне лгала?
– С юридической точки зрения, главное в том, что… – начинает Боб, и на этот раз я вижу, как Кэролин трясет головой. Боб замолкает.
– Что такое? – спрашиваю я.
– Иден все равно это прочтет в газетах, – стиснув челюсти, отвечает Боб. – Лучше если мы сами ей расскажем, правда?
Кэролин потирает лоб:
– Не знаю.
Боб со вздохом наклоняется вперед:
– Из собранных улик понятно, что их отношения носили сексуальный характер. Для суда это имеет огромное значение.
– Ого, – отвечаю я.
Больше мне нечего сказать. Странно, но я никак не могу решить, шокирована я или совершенно не удивлена.
С одной стороны, разумеется, они занимались сексом. Они же сбежали вместе! С другой стороны… они занимались СЕКСОМ?! Бонни и МИСТЕР КОН?!
Мой мозг кипит. Я понятия не имела, что Бонни не девственница. Как она могла скрыть от меня такую важную информацию? Мы пообещали, что расскажем друг другу. Разве не могла она найти какой-то способ мне сообщить? Необязательно было упоминать, с кем именно она переспала.
И… погодите-ка…
– Улики? – переспрашиваю я. – Какие такие улики?
– Фотографии, – отвечает Кэролин. – Нашли кое-какие фото.
– Фото?
– Да, с Бонни.
– С Бонни?
– Фотографии сексуального характера.
– Фотографии сексуального характера с Бонни?
– Иден, – говорит Боб.
– Что? – Мой голос звучит громче, чем мне бы хотелось, но мне уже безразлично. – Вы же не думали, что расскажете мне такое, и я никак не отреагирую?
В эту секунду по лестнице вниз слетает Дейзи – все еще облаченная в пижаму – и требует (именно в этом порядке!) денег на автобус, завтрак, свои любимые джинсы и новостей про Бонни.
– Все об этом говорят! – в восторге сообщает она мне, пережевывая тост. Кэролин едва уговорила ее присесть за стол. – Мой телефон типа разрывается от сообщений. Все просто с ума посходили. Скорее бы в школу!
– Надо же, ты захотела в школу… – с убийственной серьезностью замечает Боб.
– Мои друзья думают, что это ужасно романтично.
Я каменею:
–
– Вот так сбежать! Потому что они влюблены и общество их не понимает! – Глаза у Дейзи широко распахнуты. Она задыхается от волнения. – Это как в фильме каком-нибудь. И мистер Кон, он ведь такой сексуальный!
– Боже, тебе двенадцать. Ты и слов-то таких знать не должна, – отвечаю я. – И вообще, ничего он не сексуальный. Для учителя ничего так, но и не красавчик.
– Ну и ладно. Расскажи мне все, что тебе известно, – приказывает мне Дейзи. – Давно они начали трахаться?
– Дейзи! – хором охают Боб и Кэролин.
– Да ладно вам, мне же не восемь. – Она закатывает глаза. – И я же не сказала, что они е…
– Мне ничего не известно, – перебиваю я, не дожидаясь, пока Дейзи схлопочет. – Так что скажи друзьям, чтобы они не лезли не в свое дело.
Дейзи смотрит на меня, медленно моргая. Ее внезапное спокойствие меня пугает. Наконец она говорит:
– А разве вы не лучшие подруги?
– И при чем тут это? – спрашиваю я, отлично понимая, что она имеет в виду.
– Если она ничего тебе не рассказывает, то какие же вы подруги!
Наступает тишина.
Дейзи, Боб и Кэролин смотрят на меня, ожидая ответа на этот вполне разумный вопрос.
А ответить мне
– Пойду готовиться к экзамену, – говорю я.
Но вместо этого я звоню Коннору. Мы толком не говорили с того момента, как я ушла от него вчера днем – только обменялись парой сообщений, еще до того, как новость появилась в газетах. Я не смогла увидеться с ним вечером, потому что пыталась осознать случившееся. Не сказать, правда, что у меня получилось.
– Хренасе! – приветствует он меня.
– Ага.
–
– Конечно, нет! – потрясенно рявкаю я.
– Она тебе не писала, не звонила?
– Не-а, – вру я уже на автомате. Видимо, выработалась реакция от разговоров с родителями и полицией. Я не успела обдумать, надо ли рассказывать Коннору правду – а теперь выходит, что мне и не придется об этом думать. Ну да ладно. – Поверить не могу, что все это происходит. Так странно.
– Ты заходила сегодня в Фейсбук? Все только об этом и говорят.
– Ох. Фейсбук.
– Я знаю, как он бесит, но там ведь буквально все сидят. Разве тебе не хочется знать, что говорят люди про эту историю?
– Вообще нет.
Он смеется:
– Они ждут, когда ты появишься в Сети и сообщишь что-нибудь свеженькое. Думают, что если кому-то что-то и известно, то только тебе.
– Ты
– Да, – отвечает Коннор, и я слышу улыбку в его голосе. – Зачем же мне еще говорить со своей девушкой?
Внезапно я очень рада, что моему парню шестнадцать и он подросток, а не тридцатилетний мужик. Мне ужасно нравится, какие обычные у нас отношения.
Мы начали встречаться только в десятом классе, но я давно знала Коннора – так же, как знаешь всех из своего потока, даже не будучи с каждым знакомой. Я знала, что он тот тщедушный рыжий парнишка, которого Дин Харрис – школьный задира и абсолютная сволочь – так любил дразнить. Но у нас не было общих уроков до десятого класса, когда нас определили в общую группу на уроках труда. Мы сели за одну парту и тут же подружились, как это иногда случается, если встречаешь правильного человека. Тогда я думала, что он такой тихоня потому, что стесняется, и что он не дает сдачи Дину Харрису из-за того, что слабак. Да, тогда я совершенно его не знала.
Ну так вот, несколько месяцев мы были приятелями. И однажды наша компашка десятиклассников расположилась в столовой за соседними столами. Несколько парней, и Коннор в их числе, играли в странную подростковую версию покера – вместо настоящих денег использовались лакричные леденцы и мармеладки. Дин в очередной раз начал докапываться до Коннора. Не помню, что именно он говорил, но рыжие лобковые волосы были упомянуты раз пять, не меньше. Коннор, уткнувшись в карты, не обращал на него ни малейшего внимания, и это почему-то страшно меня взбесило. Я склонилась вперед и сказала – громко, как обычно разговариваю в школе (это первое правило выживания!):
– Почему тебя так волнуют лобковые волосы Коннора, Дин?
Вокруг все так громко расхохотались, что, если бы даже у Дина и хватило ума остроумно ответить, никто бы его не расслышал. Никогда не забуду, как посмотрел на меня Коннор: с каким-то невероятным удивлением, словно видел меня впервые. Будто разглядел во мне что-то, чего другие не замечали.
На следующих выходных у кого-то дома была вечеринка, на которой я увидела Коннора, – обычно он не ходил на домашние сборища. Одетый во взрослую бледно-голубую рубашку, он стоял, прислонившись к стене, и улыбался мне.
Я сказала:
– Никогда не видела тебя раньше на вечеринках.
Он ответил, что пришел ради меня, что хотел меня увидеть, затем поцеловал меня, и я поцеловала его в ответ – именно так зарождается любовь в пятнадцать лет.
– Дейзи думает, что это страшно романтично, – говорю я.
– Ага, девчонки из школы тоже так думают.
Я хмурюсь в телефон. Разве нормально такое думать? Я что, одна считаю, что это мерзость какая-то?
– А
Я слышу сдавленный смех:
– Нет, я думаю, это странно. То есть насчет мистера Кона я не удивлен. Если бы я не знал, какой учитель сбежал со школьницей, то подумал бы на него. Но мне бы и в голову не пришло, что этой ученицей будет Бонни.
– Почему?
– Потому что она такая…
– Нет, я не про нее. Я знаю, почему бы ты не подумал на нее. Но почему ты сказал, что мистер Кон тебя не удивил?
– Ну, он такой весь галантный. Постоянно говорит с девчонками, а парней игнорирует. И ведет себя слишком дружелюбно… Понимаешь? Ну и странно было, что он проводит с Бонни столько дополнительных уроков. Нам надо было раньше догадаться.
– Ты имеешь в виду уроки флейты?
Мистер Кон уже несколько месяцев давал Бонни частные уроки. Готовил ее к экзаменам.
– Думаю, теперь очевидно, что учил он ее чему-то совсем другому.
– О, боже, – говорю я. – Ну спасибо, теперь я буду об этом думать.
Он смеется:
– Ты услышишь вещи намного хуже. Мама говорит, что газетчикам только волю дай.
– Есть кое-что, чего газеты еще не знают, – говорю я, опускаясь на ковер и прислоняясь головой к стене. – Кэролин сегодня утром говорила с мамой Бонни.
– И что там?
– Они нашли фотографии Бонни на ноутбуке мистера Кона.
– Фотографии… в смысле, ну,
– Ага. Такие.
Коннор пару секунд молчит, переваривая новость.
– Вот говно, – говорит он наконец.
– Ага.
– Черт побери. Бонни Уистон-Стэнли. Кто бы мог подумать!
Мы болтаем еще немного, а потом Коннор говорит, что ему пора уходить, и у меня больше не остается предлогов затягивать с подготовкой. Я строю себе в гостиной домик из одеял и подушек, раскладываю перед собой учебники с тетрадями и включаю телевизор. Так я провожу следующие несколько часов, время от времени отвлекаясь от телика на учебу. Надеюсь, что присутствие учебных материалов чем-то мне поможет. Как знать. Есть многое, что науке пока неизвестно.
Я уже почти наизусть знаю все новости: они регулярно мелькают с теми же звуковыми дорожками. Слушаю одни и те же интервью. Когда речь идет не о Бонни, я наблюдаю за бегущей строкой. Полиция просит о помощи в поисках пропавшей школьницы Бонни Уистон-Стэнли и ее учителя Джека Кона. Исчезновение Бонни и мистера Кона было главной новостью утра, но теперь сюжет о них переместили на второе место, отчасти потому, что с восьми утра не поступало новой информации, а отчасти потому, что внезапно умер какой-то старый политик, о котором я раньше ничего не знала. По телевизору то и дело крутили клип, в котором другие старые политики говорили, какой он был замечательный.
Когда опять показывают новости про Бонни и Джека, я подтягиваю колени к подбородку и пристально смотрю на экран: там появляется фотография Бонни, та же самая, что улыбалась мне утром из газет.
Боже, какая ужасная фотография. Бонни была бы страшно расстроена. Наверное, ее мама поделилась карточкой для пресс-релиза? Как жестоко с ее стороны. Из всех фотографий, которые были в ее распоряжении, она выбрала такую неудачную. Из школьного фотоальбома, который делали несколько месяцев назад. У Бонни кружок прыщей на правой щеке и криво завязан хвостик. И улыбка какая-то косая. Мамы иногда такие вредные. Но, по крайней мере, тут я могу чем-то помочь. Я нахожу фотографию, которая, как я знаю, нравится самой Бонни: я сфотографировала ее тогда в заповеднике. Она радостно улыбается и гораздо больше похожа на ту Бонни, которую мы знаем и любим. Я распечатываю фото и сохраняю его на флешку.
– Можешь отвезти меня к Бонни? – спрашиваю я Кэролин, которая сидит за столом, пробираясь сквозь стопки бумаг.
У них с Бобом свой бизнес: Садовый дизайн МакКинли. С одной стороны, это хорошо, потому что она может работать из дома, а с другой стороны плохо, потому что она никогда не отдыхает, даже на выходных.
Она вздрагивает и окидывает меня тревожным взглядом:
– Она с тобой связалась? – Кэролин поворачивается ко мне. – Позвонила?
Я мотаю головой и пожимаю плечами:
– Нет, просто хотела поговорить с ее мамой.
Кэролин медлит, но затем кивает:
– Хорошая мысль. Может, мы можем чем-нибудь помочь. Я поеду с тобой.
Она хватает со столешницы ключи, и мы выезжаем.
На машине до дома Бонни пять минут пути, и я бесчисленное количество раз по нему ходила пешком и ездила. Однако когда мы подъезжаем, дом выглядит незнакомым: по всему переднему газону толпятся журналисты, словно вместо жилища Бонни там теперь место преступления. Неужели это правда такая занимательная история?
В мире что, больше ничего не происходит? Они разве не знают, что Бонни вот-вот вернется и тогда окажется, что они всполошились из-за сущего пустяка?
– О, боже. – Кэролин тоже заметила журналистов.
Все обочины заставлены припаркованными машинами, и ей приходится тормозить прямо посреди дороги. Она размышляет, постукивая пальцами по рулю.
– Может, заедем позже?
– Но мы уже приехали. – Я отстегиваю ремень безопасности. – Я просто забегу на пару минут.
Кэролин хмурится:
– Даже не знаю, Иден. А что, если они начнут с тобой говорить?
– Я не буду обращать внимания. Я ненадолго, можешь подождать здесь. Я правда скоро вернусь.
Она хмурится сильнее:
– Надо бы мне самой поговорить с Матильдой. Сказать, что она может на меня рассчитывать.
– Я ей передам. – Я тянусь к ручке двери.
– Иден, – начинает Кэролин. Я уже предчувствую, что она хочет закатить истерику, поэтому открываю дверь и чуть ли не выпрыгиваю из машины. – Иден! – кричит она мне вслед, и в голосе ее смешиваются удивление и гнев.
– Скоро вернусь! – воплю я – мне приходится повысить голос, потому что я уже закрыла дверь, – и протискиваюсь между машиной и новостным фургончиком, чтобы попасть на тротуар.
Мужчины – правда, они все мужчины! – поворачиваются в мою сторону, когда я иду по подъездной дорожке к крыльцу. Я слышу, как один бормочет: «Наверное, подружка», – а потом он заговаривает громче:
– Привет, милочка! Ты подруга Бонни?
– Ты знаешь, где она? – вступает другой.
– Она тебе звонила?
– Мистер Кон к тебе приставал?
Последний вопрос я не могу проигнорировать. Резко развернувшись, я спотыкаюсь и чуть ли не падаю на землю. Окидываю спросившего взглядом, который говорит:
– Клайв! – кричит откуда-то изнутри мама Бонни. – Я же говорила! Бога ради, да не связывайся ты с ними!
Отец Бонни хлопает дверью, бормоча что-то под нос про чертовых стервятников, и поворачивается ко мне.
– Здравствуйте, мистер Уистон-Стэнли, – неловко здороваюсь я. Мы с Бонни дружим уже восемь лет, но с ее отцом я за это время ни разу толком не говорила. Он не то чтобы очень дружелюбный. Скорее из тех отцов, что хмуро наблюдают за детьми со стороны.
– Слушай сюда, Иден, – говорит он, тыча в меня пальцем. – Слушай сюда. Не обращай на них внимания, понятно?
– Хм, ладно.
– Клайв! – рявкает мама Бонни, появляясь на верхней ступеньке, затем устремляясь вниз навстречу нам. – Я ведь просила тебя не ругаться с журналистами!
– Здравствуйте, миссис Уистон-Стэнли, – говорю я.
– А, Иден. – Радости в ее голосе я не слышу. – Ты ведь не говорила с репортерами?
Они что, все помешались тут на этих репортерах? Что они вообще им сделают?
– Нет. А вы это, слышали что-нибудь новое про Бонни?
Она мотает головой с такой надеждой на лице, что на нее больно смотреть.
– А ты?
– Нет, нет, – быстро отвечаю я. Видимо, слишком быстро, потому что мама Бонни подозрительно прищуривается. Я добавляю: – Я принесла другую фотографию.
Секунду стоит тишина. Наконец она переспрашивает:
– Другую… фотографию?
– В газетах фотография какая-то ужасная. – Я достаю распечатанное фото и протягиваю маме Бонни вместе с флешкой. – Бонни бы совсем не понравилось. Эта гораздо лучше.
Она смотрит на мою протянутую руку с крайним изумлением. Я добавляю:
– Ну, для новостей и всего такого…
В дверь стучат.
– Не открывай! – резко вскрикивает миссис
Уистон-Стэнли.
– Это, наверное, Кэролин, – говорю я, и одновременно из-за двери раздается приглушенный голос.
– Матильда, это я!
– Открой дверь, Клайв.
Она все еще не взяла у меня ни фото, ни флешку, и я стою, неловко протянув руку вперед.
– Иден. – По голосу слышно, как тяжело ей сохранять спокойствие. – Думаешь, мне сейчас есть дело до таких мелочей?
– Нет, но… – начинаю я, собираясь сказать, что
– Потому что у меня и так забот по горло. Моя дочь пропала, журналисты уничтожают мой газон, и последнее, о чем я хочу думать – последнее! – это симпатично ли выглядит Бонни на фотографиях, которые раздает
– Вам не надо об этом думать, – вежливо отвечаю я. Бонни вела бы себя точно так же. – Я уже об этом позаботилась. Вот, посмотрите.
Миссис Уистон-Стэнли вырывает фотографию у меня из рук, и флешка со стуком падает на пол. Мама Бонни смотрит на меня в полной ярости.
– Я думаю, тебе нужно пересмотреть свои приоритеты, Иден.
Я бросаю взгляд на Кэролин, которая, словно молчаливый часовой, стоит рядом со мной.
– Я просто думаю о том, чего бы хотела Бонни.
– Чего бы хотела Бонни?! – внезапно визгливым голосом вскрикивает миссис Уистон-Стэнли. О, боже. – Чего бы хотела Бонни?! Прости меня, но мне наплевать, чего бы она хотела. Она сбежала от нас! Ни слова, ни сигнала, ни звонка! Словно мы для нее пустое место! Ее родители!
Я отступаю на шаг назад и натыкаюсь на Кэролин. Чувствую, как она мягко касается моей руки.
– Матильда, – мягко говорит она. – Может, я сделаю нам чаю?
–
– Да, чаю, – повторяет Кэролин. – А ты, Клайв? Хочешь чайку?
Мы пьем чай. Миссис Уистон-Стэнли настаивает, чтобы радио не выключали. Чаепитие поэтому получается не самым спокойным, но, похоже, она все-таки немножко угомонилась. Мистер Уистон-Стэнли держит чашку обеими руками и с грустной задумчивостью смотрит внутрь.
– Иден, – мягче обращается ко мне миссис
Уистон-Стэнли. – Я не хотела тебя обидеть.
– Ничего. – Я пожимаю плечами.
– Просто ты лучшая подруга Бонни. Я знаю, как вы близки. И мне… мне сложно поверить, что она не выходила с тобой на связь. И что ты не знала о происходившем с ней.
– Но вы ведь тоже не знали, – замечаю я. – А вы ее мать.
– Иден, – предупреждающе зовет Кэролин.
– Ну а почему все постоянно это повторяют? – спрашиваю я.
Самое глупое в том, что мне и правда обидно, что они считают, будто я вру. Пускай я и правда вру. Однако, напоминаю я себе, я ничего не знала об отношениях Бонни с мистером Коном. Так что
– Почему бы я не стала вам рассказывать, если бы что-то знала? Мне тоже хочется, чтобы она вернулась.
– Может, ты не до конца понимаешь серьезность ситуации, – говорит миссис Уистон-Стэнли. – Это не кино. Не интересное приключение. Это преступление. Мою дочь похитили.
– Я знаю, что все серьезно, – уверяю я ее вместо этого. – Я не полная дура.
– Иден, – опять одергивает меня Кэролин.
– Может, перестанете уже звать меня по имени? – рявкаю я. – Я знаю, как меня зовут. Придумайте что-нибудь поновее.
– Следи за тоном, пожалуйста, – говорит Кэролин. – Так делу не поможешь.
– И
– И как же? Фотографию посимпатичней нашла? – презрительно ухмыляется миссис Уистон-Стэнли. – Ах ты ж саркастичная сучка.
– Следите за тоном, пожалуйста. Так делу не поможешь.
Не дожидаясь, пока меня выгонят, я ухожу сама.
Кэролин явно решила поиграть в понимающую родительницу. Вопреки ожиданиям по дороге домой она не читает мне лекций. Мы едем в тишине, пока у меня не вырывается:
– Я просто хотела помочь.
– Я знаю, – отвечает она, и больше мы об этом не говорим.
Когда мы приезжаем домой, я выхожу в огород. Боб окучивает картошку.
– Привет, солнышко, – здоровается он. – Где была?
– Мы ездили повидать родителей Бонни.
– А, вот оно что. – Боб втыкает тяпку в землю и наклоняет к корням, вздымая горки почвы. – И как все прошло?
Я пожимаю плечами.
Боб улыбается:
– Понятненько.
– Ее мама на меня наорала.
– Правда?
– А я просто хотела помочь.
– Уверен, она в курсе.
Ну конечно, родителям полагается так говорить. Я скептично хмыкаю, и Боб в ответ ухмыляется себе под нос.
– Я бы не принимал это на свой счет. Ей сейчас очень нелегко.
– Мне вообще-то тоже.
Еще одна мягкая, снисходительная улыбка, которая говорит «я старше, мне лучше знать, но тебе об этом не скажу».
Я добавляю:
– Ей необязательно было на мне срываться.
– Я уверен, что она не хотела, Иден. Но откуда нам знать, что творится сейчас у нее в голове. Что чувствует мать, когда пропадает ее ребенок?
– А что бы ты чувствовал, если бы это была я?
Боб молчит, окучивая кусты с красным от напряжения лицом. Наконец он отвечает:
– Я бы подумал, что подвел тебя.
–
– Да. Что я подвел тебя, что был плохим… – Он медлит, окидывая меня беглым взглядом, а потом опускает глаза на землю. – Что плохо выполнял роль отца.
–
Эту фразу я слышала тысячу раз. Мне нравится ее произносить: словно я умная и знаю латынь. Он улыбается.
– Именно. Что был тебе плохим
Он крутит пальцем у виска. Боб всегда так осторожен со мной, так добр. Он бы никогда меня не подвел.
– Но почему? – возвращаюсь я к теме разговора. – Это ведь было бы мое решение. Почему бы это ты меня подвел, а не наоборот?
Он молчит и устало хмурится, словно разговор дается ему так же тяжело, как работа в огороде.
– Ты ведь разозлишься, если я скажу, что выбор пятнадцатилетнего подростка в этой ситуации – не то же самое, что выбор взрослого человека?
– Разозлюсь. И мне шестнадцать.
Он смеется, но звучит этот смех как вздох:
– Я знаю, Иден. Я имел в виду, что иногда, когда мы молоды… – Я хочу возразить, но он выставляет вперед палец, останавливая меня. – Иногда нам кажется, что мы принимаем решение, когда на самом деле это не так. Мы не знаем всех фактов, у нас недостаточно сформирована своя точка зрения. И если с нами рядом есть кто-то, кто знает несколько больше нас или обладает авторитетом, иногда такие люди могут воспользоваться своим знанием или властью во зло.
– Так ты… ты считаешь, что он манипулировал Бонни? Мистер Кон?
Я что-то сомневаюсь. Бонни слишком умная и не позволила бы собой манипулировать, так?
И снова пауза.
– Я думаю, когда речь идет о любви, люди иногда делают то, чего не стали бы делать при обычных обстоятельствах. Или еще хуже: когда люди думают, что речь идет о любви. В данном случае, как мне кажется, Джек Кон оправдывает себя тем, что говорит себе, будто любит ее, а она любит его.
– Но ты думаешь, что это его не оправдывает?
– Нет. – На сей раз ни секунды раздумий. – Совершенно не оправдывает.
– А если они
Лицо Боба странно мрачнеет:
– Слово «любовь» тут не подходит.
Мы немного молчим. Я наблюдаю, как сосредоточенно он окучивает кусты, время от времени протягивая руку, чтобы выдернуть сорняк. Через несколько минут он заговаривает снова:
– Родители хотят, чтобы их дети были в безопасности. И часть работы – это подготовить детей к миру и тому, какие люди могут им попасться. Если бы на месте Бонни оказалась ты, я бы решил, что не справился со своим заданием. Не подготовил тебя.
– Если бы это была я, ты мог бы винить во всем мою жизнь до того, как меня удочерили.
Я хотела пошутить, но Боб хмурится:
– Став твоими родителями, мы взяли на себя и твое прошлое тоже. Я бы не смог винить никакое «прошлое». Я думаю, что от этого бы стало только хуже. Словно я дважды подвел тебя.
– Ты как-то много думаешь о том, что меня подводишь.
На сей раз он смеется от души:
– Ну, такова родительская доля.
Обычно я стараюсь не рассказывать людям, что меня удочерили. Во-первых, не их дело, а во-вторых, часто они реагируют так, словно речь идет не о моей реальной жизни, а о какой-то диковине. Они вечно допытываются, что случилось и
– Так на что это было похоже? – спрашивала раньше Бонни таким тоном, словно сейчас узнает что-то очень важное, поэтому готовилась Очень Внимательно Слушать.
На что это похоже? На соцработников, притулившихся на нашем обшарпанном диване и улыбавшихся мне усталыми глазами. На бесконечную вереницу незнакомых спален и взрослых людей, которые называли меня «Иди» и пытались накормить едой, которую я никак не могла в себя запихнуть. На плач моей оборванной мамы, когда меня вырывали из ее рук и уносили, а потом возвращали, когда она приводила себя в порядок… Когда, словно побывав на автомобильной мойке для людей, она прижимала меня к себе, все еще плача. Это грязная одежда и голод и легочная инфекция из-за плесени в стенах. Это мы с мамой против всего мира – только я и она. Я была ее драгоценной малышкой – но, видимо, недостаточно драгоценной. Я всегда была недостаточно хороша. Это то, как она прижимала меня к себе, когда меня забирали в очередной раз. То, как она держала меня, когда меня возвращали обратно.
– Да я толком и не помню, – отвечала я Бонни. – Я была совсем мелкой.
Моя мама совсем не плохая. Она меня не обижала и не била, но мы с Дейзи росли с ней как сорная трава. Она просто не умела следить за детьми. Некоторым людям такое просто не дается, и это не их вина. Она наркоманка и, по правде говоря, за собой следить тоже совершенно не могла. Она родила меня, когда ей был двадцать один год, и она жила совершенно одна – без родителей, без близких. Мой папа – кем бы он ни был – тоже исчез и ничем ей не помогал.
Я никогда его не видела. Знаю только, что его зовут Луис и что он родом из Бразилии. Вот и все. Я не знаю, как они с мамой познакомились, не знаю, провели они вместе одну ночь или знали друг друга дольше. Не знаю даже, как он выглядит. И маму тоже спросить не могу, разумеется. Но кто знает, может, когда я вырасту и она избавится от зависимости – такое ведь бывает! – мы подружимся и сможем поговорить об этом. Она расскажет, как лукаво и по-доброму он улыбался, как пил пиво «Корона», как, глядя на меня, она вспоминает о нем.
А может, этого не случится. Ну и не страшно. У меня есть Боб, который посадил для меня розовый сад и показал, что семянки львиного зева похожи на маленькие черепа. И Кэролин, которая при помощи карандаша и бумаги создает целые пейзажи. Есть родственники по крови, а есть семья.
И не всегда эти два понятия совпадают по значению.
Бонни пишет мне после ужина. Я уже почти заснула, накрыв лицо решебником по биологии, когда гудит телефон, и я нетерпеливо хватаю его.
Я хмурюсь, пытаясь придумать, что на это ответить. «Отлично»? Как это вообще возможно? Ей безразлично, что родители сходят с ума от беспокойства? Она не понимает, в какую переделку влипла?
Она права. Я ни разу не говорила ей, чтобы она не глупила. Обычно было наоборот – я просила ее не умничать. Но дело не в том, что мы поменялись местами: я такая же, как и на прошлой неделе. Скорее, моя лучшая подруга исчезла и на ее месте появился кто-то, совершенно мне неизвестный. Или, может, каким-то образом ей удалось избавиться от настройки «ответственность» в голове – заодно отключив и эмпатию, – и из-за этого все поменялось.
Иначе как она может так себя вести? Дело не том, что она сбежала, а в том, что ей совершенно наплевать на бардак, который она оставила после себя и с которым должны разбираться все остальные. А ведь рано или поздно ей придется вернуться и разгрести то, что она наворотила. Она знает: жизнь так не работает. Даже если Бонни и правда влюблена в мистера Кона – и, простите меня великодушно, но меня от такой мысли просто тошнит, – реальность от этого не изменится. Никуда не денутся ни матери, ни выпускные экзамены, ни фотографии во всех газетах.
Я не знаю, как на это отвечать, поэтому меняю тему разговора.
Так что вы будете делать дальше?
Ирландию?!
Сердце замирает у меня в груди, и руки холодеют из-за паники. Зачем я вообще спросила, зачем завела этот разговор, зачем Бонни рассказала мне, что уезжает.
Странный какой-то ответ, ну да ладно. «И я тебя люблю, – отвечаю я. Немного подождав, я отправляю еще одно сообщение. – Пообещай, что сначала сообщишь мне, если вы соберетесь совсем уехать».
Ответ приходит незамедлительно: «Обещаю х».
– Ты знаешь Билли Джоэла? – спрашивает Бонни. Мы лежим поперек ее кровати, она уткнулась в свой ноутбук, я списываю себе в тетрадь ее домашнюю работу по математике.
– Это который певец? Ну, знаю. А что?
У меня была целая система: один правильный ответ (и куча зачеркиваний, на всякий случай) – на два неправильных. Мы были в разных классах по математике, но наши задания иногда совпадали.
– Он такой чудесный!
Я пожимаю плечами:
– Ну, может быть…
Не сказать, чтобы мой плеер так уж ломился от песен Билли Джоэла.
– Вот послушай, – сказала Бонни, пододвигаясь ближе и пихая меня в плечо. – Называется «Вена».
Играет музыка. Фортепьянные трели. Я узнаю голос Билли Джоэла: Боб любит слушать его в машине, когда мы ездим к его родителям в Норфолк.
– Ты что,
– Тссс, – приказала она. – Слушай.
Я послушно замолчала. Когда песня закончилась, я сказала: «Миленько».
Бонни морщит нос:
– И совсем не миленько. Это сама
– Ладненько, как скажешь.
– Ты ведь вслушивалась в слова?
– Что-то про то, что надо замедлить бег, и еще про Вену.
– О том, что необязательно быть идеальным во всем просто потому, что ты молод. О том, что надо проживать жизнь правильно. Вена – это такая метафора. Вена –
– Ладно.
– Мистер Кон сказал, что мне нужно послушать эту песню, – с мечтательной улыбкой проговорила Бонни. – Он сказал, что эта песня изменит мою жизнь.
– Ты что, опять в него втюрилась?
На лице Бонни отразилось раздражение.
– Втюрилась – такое подростковое слово. И, разумеется, нет. Господи, ты о чем вообще?
– Так что, правда?
– Что правда?
– Изменила эта песня твою жизнь?
– Еще не знаю. Может быть.
Учитель-педофил Джек Кон, 29 лет, сбежавший с пятнадцатилетней школьницей, ГОДАМИ флиртовал с ученицами, рассказали подростки газете.
Кон убедил старосту и отличницу Бонни Уистон-Стэнли покинуть родной дом и сбежать с ним В КАЧЕСТВЕ ЛЮБОВНИЦЫ.
«Он любил заниматься с выпускными классами и всегда уделял нам личное внимание, – заявляет Мишель Грант, 16 лет. – Он даже дал нам номер своего телефона».
«Мистер Кон вел себя как один из нас. Всегда был рад посмеяться, – сказала другая девочка. – Я написала ему, и он ответил смайликом с поцелуем. Я сказала ему, чтобы он перестал флиртовать, и он отправил подмигивающий смайлик».
Учитель-извращенец отправил больше СОТНИ сообщений на номер ученицы Бонни, а потом она сказала, что сбежит с ним, рассказал источник из полиции Кента. Кон убедил Бонни, что ЛЮБИТ ее, несмотря на ОГРОМНУЮ разницу в возрасте.
Многие из сообщений были «откровенного характера». В них он обещал, что у пары будет совместное будущее.
«Он был извращенцем, мы все это знали, – объяснил Льюис Купер, 15 лет, еще один ученик Джека Кона. – Постоянно флиртовал с девчонками, влюблял их в себя. Но все знали, что Бонни нравилась ему больше остальных».
Безутешные родители, Клайв и Матильда, в слезах умоляли дочь по телевизору выйти с ними на связь, но со времени своего исчезновения девочка не отправила им ни слова.
Родители расспросили администрацию школы. Знали ли коллеги мистера Кона о его нездоровых пристрастиях?
Первая неделя экзаменов начинается с дождя. И не подумайте, что я про изморось или короткий грибной дождик – нет, настоящий шторм стучит в окно. Я просыпаюсь от шума еще до будильника. Спускаясь к завтраку, я слышу, как Кэролин, стоя у раковины, поет песню Пэтти Гриффин. Когда я вхожу, она расплывается в широкой улыбке.
– Доооооооождь… – поет она.
– Ого!
– Вопрос на засыпку! – говорит она, широким жестом указывая на меня. Я сажусь за стол. – Как называется фигура речи, когда погодные явления используют для передачи человеческих эмоций?
Я непонимающе моргаю.
– Я подскажу! – Только Кэролин способна выражать энтузиазм по поводу вопроса на засыпку, который она придумала в понедельник утром. – Твой учитель английского знает ответ.
– Можно я позавтракаю?
– Идет дождь, – ободряюще подмигивает Кэролин. – Что это может сказать нам об эмоциональном состоянии героя?
– Что он несчастен?
– Возможно! И как называется этот литературный прием?
Она выжидающе улыбается, словно думает, будто я внезапно превращусь в человека, который знает, как отвечать на такие вопросы. Я даже знаю, в кого должна превратиться: она принимает меня за Валери. Она-то наверняка в моем возрасте любила внезапные контрольные за завтраком.
– Я не знаю, Кэролин.
– Да ладно тебе, Иден! Вот еще подсказка: это греческое название.
– Да уж, это знание обязательно пригодится мне в жизни.
Ее улыбка слегка меркнет, но не гаснет. Кэролин – самый неунывающий человек из всех, кого я знаю. Видимо, поэтому из нее и получилась отличная приемная мать.
– Синекдоха? – наугад ляпаю я.
– Почти! – торжественно восклицает Кэрол, явно гордая собой, и ставит передо мной коробку хлопьев. – Но синекдоха – это разновидность метонимии, а придание природе человеческих свойств называется олицетворением. Попробуй как-нибудь втиснуть это в ответ по литературе, и увидишь, как все впечатлятся.
– Ладно.
До экзамена по литературе еще полторы недели, и к тому времени я точно забуду про этот разговор. Однако Кэролин так довольна своей подсказкой, что я решаю ей не возражать.
– Завтракай быстрее, – говорит она, глядя на настенные часы. – У вас же в девять тридцать подготовительный урок.
– Ага, но я не пойду.
На такие уроки ходить необязательно. Меньше всего на свете мне сейчас хочется идти в школу – я и в хорошие-то дни ее ненавижу – и видеть учителей и одноклассников. Все будут обсуждать Бонни.
– Нет, пойдешь, – коротко говорит Кэролин. – Так что поторопись, ладно?
– Кэролин!
– Мы договаривались, что ты ходишь на все уроки, – напоминает она мне.
– Да, но это было раньше.
– Вся эта ситуация с Бонни и так отнимает слишком много твоего времени и сил. Одному богу известно, какое влияние она на тебя оказывает. И я не позволю тебе провести еще один день, сидя перед телевизором.
– Но…
– Это не обсуждается. Обещаю, если будут новости по делу, я сразу тебе позвоню. Но в школу ты сегодня идешь.
Я пихаю в рот ложку хлопьев и корчу гримасу. Ничего не поделаешь. С неунывающими людьми совершенно невозможно спорить, и мне уже ясно, что переубедить Кэролин у меня не получится.
Я быстро отправляю Коннору СМС. «Придешь в школу?» Он отвечает практически сразу. Я представляю, как он сидит за кухонным столом и ест хлопья. Заваривает чай маме с бабушкой. «Нет. Везу маму к доктору к 11. Поготовлюсь к экзамену дома».
Я отправляю грустный смайлик, надеясь, что он поймет: это я сочувствую его маме (хотя мне тоже грустно) и прошу его позвонить мне позже, чтобы договориться о встрече.
– Ты не купила утреннюю газету? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает Кэролин. – Для твоего же блага. Нечего там читать, уж поверь.
– Но по дороге в школу я все равно их увижу. Так что могла бы и купить.
Кэролин закатывает глаза:
– Можно привести лошадь к водопою…
– Что?
– Заканчивай завтрак. Я отвезу тебя в школу.
Очутившись у школьных ворот, я сразу понимаю, что решение прийти в школу было ошибкой. Во-первых, на газоне опять толпятся журналисты. Некоторые вооружены камерами. От одного их вида меня начинает тошнить. Во-вторых, Молли Кейл и Ливия Вейзин буквально набрасываются на меня посередине парковки.
– Боже, Иден!
– Что за хрень случилась с Бонни?
– Мистер Кон?!?!
И все в том же духе.
Я пытаюсь от них отвязаться, но чем ближе подхожу к школе, тем больше становится моя свита. Когда мы оказываемся у корпуса естественных наук (там проходит урок подготовки), я уже не могу сосчитать, сколько одноклассников меня сопровождает.
– Я ничего не знаю! – повторяю я без особого результата. Дверь в кабинет заперта, поэтому мне остается только стоять у входа, пока мне в ухо орут вопросы.
– Ты думаешь, она вернется к среде? – спрашивает кто-то.
– Конечно, вернется, – отвечаю я. – Бонни ни за что не пропустит экзамены.
Лица вокруг выглядят недоверчивыми. У меня внутри все сжимается от непрошеной тревоги.
– Идите уже в жопу, а.
– Иден МакКинли, – раздается суровый голос, и я издаю стон. К нам направляется миссис Бервик, старший школьный сотрудник и учительница по биологии. Она достает из кармана ключ. Море школьников расступается, давая ей пройти.
– Чтобы я таких слов больше на территории школы не слышала.
– Простите, мисс, – бормочу я.
Терпеть не могу миссис Бервик, и она меня тоже. На этот счет у нас полное взаимопонимание.
– Заходите. – Она распахивает дверь. – И давайте оставим в коридоре эти истерические настроения.
Больше о случившемся она не заговаривает. Подготовка длится полтора часа – и каким-то образом оказывается даже скучнее, чем обычные уроки биологии. Я рисую виноградные лозы на полях тетради и думаю о Бонни. Где она сейчас? Что делает? На что похожа жизнь, когда ты в бегах? Мне представляется сцена из фильма: смех, поцелуи, поедание клубники и секс (хотя в моей голове это делает какая-то незнакомая мне пара, а не Бонни с мистером Коном: мозг отказывается воображать их в этой ситуации). Но не все же время люди так себя ведут? Скучно им тоже бывает. А может, и нет, откуда мне знать.
– Думаю, на сегодня хватит, – говорит миссис Бервик. Я осматриваюсь по сторонам: все складывают вещи в портфели. – Надеюсь, что многие из вас вернутся завтра днем.
Она улыбается своей холодной улыбкой, и я в сотый раз задаюсь вопросом: может, ей кажется, что, улыбаясь, она выглядит дружелюбнее?
– Я знаю, что эти уроки необязательны, но посещать их все равно важно. Вы же сами обрадуетесь, когда придут результаты.
Что-то я в этом сомневаюсь, однако выбора у меня особо нет. Кэролин ясно дала понять, что мне не избежать этих подготовительных уроков – даже несмотря на все, что произошло с Бонни. Так что завтра я вернусь, чтобы в последний раз попытаться затолкать в череп все, что не уложилось в нем в первые сто раз. Хотя теперь меня это занимает еще меньше, чем на прошлой неделе. И знаете что? Ничего страшного. Мне не нужны пятерки, чтобы возиться в земле, сажать цветы и создавать сады, хотя последние пять лет я только и делаю, что пытаюсь получать хорошие оценки. Бред какой-то. Только время зря трачу, и свое, и чужое. Мне ни разу в жизни не поставили пятерку. Если хотите знать, я считаю, что у учителей совершенно идиотские приоритеты в жизни.
– Эй, Иден, – раздается голос поблизости.
Я поднимаю голову: Алфи Хиггс стоит, оперевшись на мою парту. Вокруг шумят страницы закрывающихся учебников.
Я смотрю на него с подозрением. С чего это он со мной говорит, мы не то чтобы дружим.
– Эм, привет.
– Нам с Чарли интересно… – Он машет рукой в сторону Чарли Рутерса. Тот лыбится во весь рот. Мы с Чарли встречались в девятом классе; наши отношения продлились от силы минут пять. Никогда не забуду, как ужасно он целуется.
– Что вам интересно?
Я бы и так догадалась.
– Как ты думаешь, а в этом кабинете они трахались?
– Да пошел ты, – огрызаюсь я, но уже поздно. В моих мыслях возник до ужаса яркий образ: мистер Кон с Бонни
– Думаешь, она звала его «
Я так его ненавижу, что надавала бы пощечин, но я сижу неподвижно, пылая от ярости и стыда. Тупой Алфи. Тупая Бонни.
Чарли перегибается через стол:
– Поверить не могу, что королева заучек трахалась направо и налево. А мы-то думали, это ты у нас главная шлюшка класса.
Алфи поднимает руку, чтобы дать ему пять, и они ржут, как последние дебилы. Мне хочется сказать, чтобы они шли на хрен, но их слова меня задевают, и я боюсь сама наговорить лишнего.
И, что бы вы подумали, мне на помощь приходит миссис Бервик.
– Иден, можно с тобой поговорить?
– Пока, ребят. – Я пихаю блокнот в сумку и подхожу к учительскому столу. Мальчишки хмыкают за моей спиной. Мою кожу покалывает от смеси гнева и унижения, которую я чувствую всякий раз, как одноклассники начинают по-дебильному вести себя с девушками вроде меня. С девушками, у которых есть определенная репутация – в моем случае совершенно незаслуженная. То есть я не девственница (хотя девственность – это в принципе социальный конструкт, и ничего больше), но это лишь потому, что когда мы с Коннором только стали встречаться, то решили заняться сексом. Нам казалось, что так положено. И процесс оказался таким ужасным (я даже не уверена, что его можно считать за секс), что мы договорились не пытаться снова, пока не будем оба уверены на сто процентов. И с тех пор об этом даже не говорили. Я знаю, что однажды мы переспим – может, даже очень скоро, – и даже предвкушаю это, но торопиться совершенно некуда. А пока мы можем заниматься другими делами. Которые у Коннора получаются просто отлично.
Очевидно, однако, что, по всеобщему мнению, мы трахаемся, как кролики. Я получила свою абсолютно не заслуженную репутацию в девятом классе – и одно это показывает, какой это на самом деле бред. Одна размытая фотография сисек – и вас заклеймят на веки вечные. Иногда я думаю: а вот другие девушки, которых считают шлюхами… может, они тоже ни с кем не спят? Может, это такой заговор?
Как ни странно, Коннор от этого только выигрывает: другие парни в школе одобрительно хлопают его по спине, причем делают это те же самые люди, которые раньше считали его хлюпиком и дразнили. Какой-то цирк с конями.
Я стараюсь делать вид, будто мне безразлично, что обо мне говорят. Но если честно, мне по-прежнему хочется расплакаться, когда клоуны вроде Чарли Рутерса на весь кабинет называют меня шлюшкой. Я чуть не бегом бросаюсь к учительнице, только чтобы отделаться от него.
Никогда раньше я не рвалась с ней побеседовать, и миссис Бервик, похоже, несколько ошарашена моим энтузиазмом.
– Привет, – нарочито небрежным тоном говорит она, от чего вся ситуация становится еще страннее. – Как поживаешь, Иден?
– Нормально, – отвечаю я.
– Хотела проверить, как у тебя дела, – говорит она. – Убедиться, что ты справляешься, ну, я про эту историю с Бонни Уистон-Стэнли и… – Она медлит всего секунду, но я замечаю паузу. – И мистером Коном.
Какой странный вопрос. Что она себе возомнила? Что я внезапно забуду, как пять лет меня в школе считали «неисправимым случаем», и ни с того ни с сего стану с ней делиться переживаниями? И даже если бы я не справлялась – хотя я справляюсь, – с чего мне обсуждать это с
– Все в порядке, – говорю я.
– Мы все переживаем. В смысле и я, и школьная администрация. Переживаем, что этот… этот спектакль нарушает ход ваших жизней в такой ответственный момент.
– А, да ничего. Все в порядке.
– Пресса и так уже нарушает спокойствие школы. Журналисты пытаются проникнуть в школу, вынюхивают, что бы добавить в свои репортажи. Конечно, им запретили вход на школьную территорию, но при наличии интернета физическое отсутствие мало что значит.
Я уже начинаю думать, что разговаривает она не со мной, а сама с собой, как миссис Бервик спрашивает меня:
– У тебя не было никаких неприятностей? Может, журналисты пытались связаться с тобой в Фейсбуке? Твиттере? Инстаснэпе, или как там оно называется?
Я пожимаю плечами, отрицательно качая головой. Этот жест вырывается у меня автоматически – и, видимо, сбивает ее с толку. Она хмурится.
– Нет, – добавляю я.
– Ничего? – с сомнением переспрашивает она. – Другие ученики уже рассказывали мне, что журналисты пытались связаться с ними через соцсети. Удивительно, что тебя они не донимают… ведь ты лучшая подруга Бонни.
Боже, а ведь я могла легко избежать этого допроса. Стоило только сказать, что мне пришло несколько сообщений, но я их проигнорировала. Мне не хочется объяснять, почему никто мне не написал, но я вижу, что миссис Бервик уже заинтересовалась и, возможно, подозревает меня в чем-то. Ладно, была не была.
– Я не использую свое настоящее имя в соцсетях, – говорю я и добавляю про себя: «УЖЕ не использую».
– Ого. – На ее лице отражается сначала удивление, потом уважение. За все пять лет моей учебы я ни разу не замечала, чтобы она за что-то меня уважала. – Что ж, это очень разумное решение, Иден.
– Угу, – мычу я, надеясь, что теперь она меня отпустит.
– Жаль, что другие ученики не такие предусмотрительные. И учителя тоже! – Она издает короткий смешок и смотрит на меня, словно ожидая, что я присоединюсь к ней, хотя непонятно, чем вдруг она заслужила такое приятельское отношение с моей стороны. Я непонимающе моргаю. – Ну ладно, – говорит она наконец. – Сообщи, если тебя выследят, хорошо? Мы тебе поможем.
– Ладно, – отвечаю я, хотя если я где-то и буду искать помощи, то явно не в школе.
На самом деле в том, что я скрываюсь в соцсетях под псевдонимами, нет ничего заслуживающего уважения. Никакой предусмотрительности, только суровая необходимость.
Я выхожу в пустой коридор, достаю телефон и открываю Фейсбук.
Хэзер Уайт. Имя, при помощи которого я скрываю свою настоящую жизнь. Настройки конфиденциальности скрывают не только то, что я пощу на своей стене, но и все остальное: моих друзей, мои фотографии. Все, что могло бы навести людей на мой след. Вернее, не людей, а одного конкретного человека. Мою маму.
– Настоящее засекречивание данных, – сказал Коннор давным-давно, когда я ему объяснила, почему на Фейсбуке меня зовут иначе. – Круто.
–
Дело не в том, что я по ней скучаю. Не в том, что хочу ее увидеть. Даже не в том, хочет ли она сама увидеться со мной. Дело в личных границах – тех самых, что она в прошлом нарушала при первой же возможности.
Я не видела маму с тринадцати лет. С того самого дня, как мы с Дейзи в первый и последний раз навестили ее без присмотра соцработника. Это случилось через пять лет после того, как нас удочерила семья МакКинли. Визит закончился катастрофой, но не потому, что мама плохой человек. Просто она наркоманка. Умом я понимаю: она не хотела оставить нас с Дейзи в случайном «Макдаке», сбежав с моими деньгами и телефоном. Также, когда мы еще жили вместе, она не хотела морить нас голодом, или одевать в грязное белье, или уклоняться от оплаты счетов за электричество. Просто
Мне приходит СМС от Коннора, и я радостно его открываю. Хоть отвлекусь от всех этих мыслей.
«Проверь Твиттер!»
Скоро перемена, и поэтому я делаю небольшой крюк до кабинетов ИЗО, где находится шкафчик Дейзи: меня внезапно охватило желание увидеть сестренку во всем ее нынешнем агрессивном великолепии. Я прислоняюсь к дверце ее шкафчика и открываю с телефона Твиттер. Коннор знает, что я не фанатка этой соцсети, так что, видимо, это как-то связано с Бонни.
Я ввожу ее имя в поисковую строку, и автоматически всплывает хэштег: #ВернитеБонниДомой. Ничего себе. Для Бонни сделали отдельный хэштег? Кто его придумал?
Я щелкаю по нему, ощущая на своем лице странную полуулыбку-полугримасу. Это все так странно. Судя по всему, хэштег лидирует по популярности во всем Соединенном Королевстве. Лента забита твиттами вроде таких:
@treacletoes99
Омг представь что это ты и мистер Джонс
@amieleslieкаааак романтично!! #ВернитеБонниДомой
@wesleyfred4ever
Какой кошмар ( Молюсь за нее! #ВернитеБонниДомой
@lcfc77
Красивая девочка. Верните ее домой! Учителя надо повесить #ВернитеБонниДомой
@rainbowm00n
Тупой хэштег! Будто она не сама нарвалась #ВернитеБонниДомой
Я делаю несколько скриншотов и отправляю их Бонни, дописав: «ПОСМОТРИ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА», – и тут у моего уха раздается голос.
– Иден!
Разумеется, это Дейзи. И хотя я стою у ее шкафчика, я все равно подскакиваю, словно совсем не ожидала ее увидеть. Она смотрит на меня, словно пытаясь понять, какая-муха-меня-укусила. Меня бы этот взгляд, возможно, и впечатлил, если бы она научилась ему не от меня.
– Привет. – Я натягиваю улыбку и убираю телефон в карман.
– Что ты тут делаешь? – напрямик спрашивает она.
– Пришла поздороваться, как видишь.
Пользуясь сестринским правом, я обвиваю ее шею рукой и притягиваю к себе.
– Отстань! – вопит она с пунцовым лицом, стряхивая мою руку. – Тебе что, некуда больше пойти?
– Ав-в-в, Дейзи, – улыбаюсь я во весь рот. – Зачем мне куда-то идти, когда я могу побыть с тобой?
Бросая на меня злобные взгляды, она пытается пригладить взъерошенные волосы.
– Что с твоей юбкой? – Я протягиваю руку, чтобы поправить ей пояс. – Как-то слишком высоко.
Она шарахается в сторону, хлопая меня по вытянутой руке.
– Потому что мне так нравится!
– Но так слишком коротко, – удивленно замечаю я.
– Ты всегда носила короткие юбки, – отвечает она. – Так все носят.
– Носила, но не в двенадцать же лет, – возражаю я, пытаясь не выдать своего ужаса. Дейзи всего двенадцать. Двенадцать! И эта юбка едва прикрывает ей бедра.
Она приподнимает бровь:
– Ну и ладно. Мне пора уходить.
– Обнимешь старшую сестру?
Конечно, я ее дразню. Одно удовольствие наблюдать, какое отвращение у нее вызывает мысль о сестринской ласке на территории школы.
– Привет, Иден, – говорит тихий голос за моей спиной. Я оборачиваюсь. Это Роуэн, младшая сестренка Бонни. Она поворачивает замок в двери шкафчика.
– А, привет, – говорю я.
– Ну ладно, пока. – Дейзи закатывает глаза и саркастично машет мне. Они с Роуэн даже не здороваются, хотя ходят в один класс и их старшие сестры – лучшие подруги.
Роуэн, пихая книги в шкафчик, робко мне улыбается. Вот у нее юбка нормальной длины. Что абсолютно логично: она – копия своей старшей сестры, только меньше, тоньше и стеснительней. Следование правилам у нее в ДНК.
– Как ты? – спрашиваю я.
Обычно, когда рядом нет Бонни, я не говорю с Роуэн, но вид у нее такой одинокий и несчастный, что я не могу ничего поделать.
– Держишься?
Роуэн слегка пожимает плечами и отводит взгляд. Подбородок у нее дрожит. Не успею я понять, что она вот-вот заплачет, как слезы уже катятся у нее из глаз.
– Черт! – Я совершенно не готова к такому повороту событий и слишком долго медлю, прежде чем подойти и обнять ее. Сцена становится совсем неловкой. – Не плачь, Роу. Все в порядке.
– Нет, не в порядке, – шепчет она.
Голос у нее такой тихий, что ей приходится повторить фразу еще раз, чтобы я поняла.
– Бонни вернется домой, – обещаю я, ободряюще похлопывая ее по плечу. – Совсем-совсем скоро.
Роуэн качает головой:
– Нет, не вернется.
И она принимается рыдать от всей души, всхлипывая и ловя ртом воздух.
– Пойдем подышим воздухом. – Я приобнимаю ее и вывожу на улицу, подальше от пристальных взглядов. Нахожу скамейку и сажусь рядом с Роуэн.
– Ну так вот, – пытаясь представить, как бы повела себя Кэролин, говорю я спокойно и терпеливо. – Что ты имеешь в виду? Ты сказала, что она не вернется?
– Она сказала мне, – хриплым, низким голосом отвечает Роуэн, поникнув плечами. – Она сказала, что если… что если я… Она сказала, что уедет и никогда не вернется.
Секунду я жду продолжения рассказа, но Роуэн вытирает глаза рукавом свитера и снова всхлипывает.
– Если ты что, Роу? – как можно ласковее спрашиваю я.
Роуэн бессильно опускает руки на колени, сцепляет пальцы и стискивает их с такой силой, что белеют костяшки.
– Ты можешь мне рассказать, – говорю я в тишине.
Она говорит слишком тихо, и я едва могу расслышать слова:
– У меня будут неприятности.
– Но это же всего лишь я. Я никому не расскажу, если ты не хочешь. Что бы там ни было, не думаю, что все настолько уж плохо.
Она поднимает взгляд:
– Нет?
– Точно нет. Я знаю, что такое «плохо», Роу. И вот это – совершенно не оно.
Договаривая эти слова, я думаю, что они ее поддержат, что в них заключена правда. Но, когда они повисают между нами в воздухе, я понимаю, что была не права. Потому что то же самое я могла бы сказать про Бонни – и ошиблась бы.
Видимо, Роуэн думает о том же, но не говорит. Вместо этого она произносит нечто, от чего мое сердце разрывается на части:
– Это я виновата.
– В чем ты виновата?
– В том, что Бонни уехала. Это все из-за меня.
– Ох, Роу. Разумеется, нет.
– А вот и да, – настаивает она, и глаза ее снова наполняются слезами.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что… – Еще одна долгая пауза. Потом она выпаливает единым духом: – Потому что я сказала ей, что все расскажу, а она сказала, что если я расскажу, то она убежит и никогда не вернется.
Она же не имеет в виду…
– Подожди, Роу… Ты сказала, что все расскажешь кому? И о чем?
Она поворачивается ко мне и смотрит на меня печальными темными глазами, как у Бэмби.
– Про нее и мистера Кона. Расскажу маме с папой.
На секунду я лишаюсь дара речи:
– Ты знала про нее с мистером Коном?
– Ну да. – Внезапно в ее взгляде появляется понимание. – А ты… ой. Ты не знала?
Разумеется, она думала, что я знаю. Почему бы ей считать иначе? Мы с Бонни – лучшие подруги. Я так думала.
– Она… она тебе рассказала? – спрашиваю я, как последний дебил.
Все это как-то нелепо.
– Ну, вроде того. На самом деле нет. Я просто… – Щеки Роуэн розовеют. – Я вроде как сама узнала. Просто было очевидно, что что-то происходит, понимаешь?
Не-а. Мне вот было неочевидно.
– Она стала… она стала совсем другой. Задерживалась допоздна после уроков, просила меня врать родителям, и я понимала: что-то происходит. Пару недель назад я увидела, как он – ну, мистер Кон – подбросил ее до дома после школы, когда родители еще не вернулись. Это было так очевидно. Поэтому, когда она зашла, я спросила ее прямо, и она мне все рассказала.
«Все»? Значит, было что рассказывать.
– А что именно? Она сказала, что они собираются сбежать?
– Нет, нет! Что они влюблены. Конечно, я подумала, что это мерзко, но она была так счастлива, совсем на себя не похожа, и поначалу это было даже мило, знаешь? Она сказала, они разбираются с разными вещами. Не знаю, что это вообще значило, но я согласилась молчать, потому что все было так странно, и я не знала, что делать. Но потом стало совсем странно… Он приходил к нам домой после школы… Когда я была дома…
Слова лились из нее рекой, словно только и ждали возможности вырваться на волю. От волнения она произносила каждую фразу как вопрос:
– И тогда я сказала Бонни, что это неправильно и что если она не прекратит, то я все расскажу маме с папой. – Она делает глубокий вдох. – И Бонни совсем с ума сошла. Она сказала, что я все порчу, что я гублю ее жизнь и жизнь мистера Кона и что она никогда меня не простит, если я расскажу… все в таком духе. И я сказала, что мне все равно, что я просто не хочу в это все ввязываться. И тогда она сказала, что сбежит и не вернется. А я сказала… – Она остановилась, словно ей не хватало воздуха. – Я сказала: «Ну и вали!»
Договорив, Роуэн издала тихий жалобный стон и закрыла лицо руками.
– Роу, все в порядке. – Я старалась, чтобы мой голос звучал мягко и ободряюще, как у Кэролин или Валери. – Послушай, когда это случилось?
– В четверг.
Стало понятнее, почему она винит себя. Скорее всего тот разговор и побег Бонни как-то связаны. Но я не чудовище какое-нибудь – я знаю, что этого говорить не стоит.
– Бонни сама решила сбежать. Ты тут ни при чем. Неважно, что ты ей сказала.
Роуэн бросает на меня робкий взгляд из-под расставленных пальцев. Она мне не верит.
– Честно-честно.
– Но я соврала, – тихим, хриплым голосом возражает она. – Полиция спросила меня, и родители тоже спрашивали, и я сказала, что ничего не знаю. Я соврала. Но если бы я сказала им правду, они бы узнали, что я врала им раньше. – Подбородок у нее снова дрожит. – Я не знала, что мне делать.
Чертова Бонни. Одно дело уговорить на ложь меня – мне это не доставляет никаких хлопот. Но Роуэн? Эту послушную, робкую малышку? Просто бесчеловечно.
– Я думаю, они не будут тебя ругать за то, что ты врала им раньше, – говорю я, хотя отлично понимаю: это, скорее всего неправда. – Не волнуйся. Если ты хочешь рассказать им, то давай. Но, Роу…
Громко, надтреснуто звенит звонок, и мы обе подскакиваем. Роуэн широко распахивает глаза и нервно оглядывается по сторонам.
– Мне нужно идти на английский.
– Подожди секундочку. – Я хватаю ее за рукав свитера. – Ты знаешь, где сейчас Бонни? Ты говорила с ней после того, как она уехала.
Она качает головой, и я не знаю, чувствовать ли мне облегчение или нет.
– Нет. А ты?
– Нет. Сообщи, если она с тобой свяжется, хорошо?
– Ладно.
Я смотрю, как она хватает книги и убегает по дорожке. Такая маленькая.
Бедняжка Роуэн, держать такое в секрете.
Когда она уходит, я достаю телефон и отправляю сообщение Плющу: «Позвони мне! Мне нужно срочно с тобой поговорить о Роуэн».
Я жду пару минут, пока она ответит, одновременно листая твиты под хэштегом, написанные совершенно не- знакомыми людьми. Кто бы ни придумал этот флешмоб, он плохо представлял себе последствия. Хэштег используется только для досужих домыслов – и еще чтобы поосуждать Бонни. Типичный Твиттер. На одном кликбейт-сайте под хэштегом идет дискуссия о том, можно ли заводить интрижки с учителями. Интересно, кому пришло в голову заменить точный термин «секс» на менее скандальный – «интрижка».
Я громко вздыхаю в школьной тишине и выключаю телефон. В Твиттере мне ловить нечего, да и в школе тоже. Ни Бонни вам, ни Коннора. Я перекидываю сумку через плечо и направляюсь к выходу.
Не то чтобы мы все время дружили с Бонни только вдвоем. Как и любая пара, мы успели поэкспериментировать с дополнительными участниками и с заменами и однажды даже разошлись, подружившись с кем-то еще, хотя и ненадолго. Дело в том, что мы с Бонни очень разные. Это шло на пользу нашей дружбе, но одновременно не оставляло места для других людей. Наши отношения работали, потому что мы хорошо уравновешивали друг друга.
Когда мы были в седьмом классе, Бонни сдружилась с парой других девочек, подходивших ей куда лучше: правильные, тихие отличницы. Она хотела, чтобы мы дружили вчетвером, но из этого ничего не вышло. Они меня совершенно не понимали – и не могли взять в толк, что Бонни во мне находит. А мне они казались слишком скучными, слишком утонченными, слишком милыми. Когда мы пытались проводить время вместе, я чересчур выделялась на их фоне. Какое-то время я думала, что могу потерять Бонни – особенно когда думала, что есть девчонки, которые и мне подходят лучше, чем она, но этого не случилось. Она перестала пытаться подружить меня со своими приятельницами и вернулась ко мне.
А потом, когда мы были в девятом классе, я нашла компанию, которая подходила мне больше. По крайней мере, той мне, какую видели во мне другие и какой я сама пыталась быть. Но и этот период долго не продлился. С тех пор мы с Бонни дружили только вдвоем, ну и в последний год к нам время от времени прибивался Коннор. И мне это очень нравилось. Не поймите меня неправильно, другие подруги у меня тоже есть. У меня полно друзей, с которыми мы можем зажечь на вечеринке и чьи фотографии я лайкаю в Инстаграме. Но они ничего не знают о том, какая я внутри, и не знают обо мне ничего важного. Я не доверила бы им тайны своего сердца. И, как оказалось, не зря: с тех пор как исчезла Бонни, никто из них не поинтересовался, как у меня дела. Я получаю от них только бесконечный поток сообщений, содержащих «ОМГ ТЫ ЗНАЛА?», которые я предпочитаю игнорировать.
Наверное, я слишком много говорю о том, как непохожи мы с Бонни, хотя, конечно, общее у нас тоже есть. Мы обе любим ужастики, особенно психологические триллеры, от которых мозги сворачиваются сывороткой. Мы обе считаем гением человека, который придумал добавлять перец чили в шоколад. Мы думаем, что алкоголь переоценен, и не выносим чужих раздражающих привычек. Каждый год мы смотрим Евровидение – обычно у меня дома – и от души болеем за страну, название которой вытащили из шляпы. Мы обе любим Гарри Поттера: она – книги, я – фильмы. В прошлом году мы прошли тест Распределяющей Шляпы, потому что Бонни сказала, что это поможет нам лучше узнать себя. Она страшно разозлилась, попав в Слизерин, и сказала, что это всего лишь ничего не значащая сказка. А мне достался Гриффиндор.
Часто считают, что для дружбы нужно любить одно и то же, но есть и другие важные сходства. Важно ненавидеть одно и то же и переживать из-за одинаковых неважных мелочей. Конечно, с другом важно уметь посмеяться. Но еще и закатить тайком глаза, когда кто-то слишком громко говорит в вашем присутствии. Друг – это тот, с кем веселье становится веселее, а скука – менее скучной. Таким человеком была для меня Бонни.
На самом деле мы с ней дружим не вопреки нашим различиям, а скорее благодаря. Благоразумие и устойчивость Бонни нужны мне, чтобы спускаться с небес на землю. А ей иногда недостает моей безбашенности и вольного духа – они помогают ей не унывать. Вместе мы уравновешиваем друг друга, и так было всегда. В средней школе мое влияние спасало ее от травли – без меня ее бы травили совершенно нещадно. А ее влияние защищало меня от учителей. Они все равно меня не любили, но относились ко мне терпеливее, чем к другим девчонкам, которые тусовались вместе. Школьные задиры смотрели на Бонни и думали: наверное, она ничего, если нравится Иден. А учителя смотрели на меня и думали: наверное, она ничего, если нравится Бонни.
Наверное, со стороны это звучит как взаимовыгодная сделка, словно мы подумали и решили дружить, но на самом деле все было иначе. Я люблю Бонни. Обычно я придирчива к людям, но, когда дело касается моих близких, тех, кого я пускаю в сердце, я стою за них горой. Бонни – очень верный друг, и верность ее проявляется на деле. Если кто-то меня донимает, она не будет тихо стоять в стороне; она вступится за меня. Громко. Она остроумная и забавная, но обычно использует свой комический талант во благо, чтобы разрядить обстановку, а не смеяться над людьми.
Бонни – словно солнечный луч в моей жизни, и в моих словах нет ни капли дешевой сентиментальности (хотя, может, совсем маленькая капелька и есть). Моя жизнь с ней и правда становится ярче; я могу полагаться на нее, что бы ни случилось. Я знаю, что иногда бываю холодной, серой, озлобленной. С Бонни я ярче. Не знаю, кем была бы без нее – и совершенно не хотела бы узнать, особенно таким образом. Меня вдруг оставили одну; оттолкнули в сторону ради этого нового неожиданного партнера. Может, я одна думала, что наша дружба делает мою жизнь богаче? Может, Бонни меня было недостаточно? От этой мысли у меня тяжелеет на сердце. Она решила сбежать – и я об этом не имела ни малейшего понятия. Что это говорит о нашей дружбе? Обо мне? И с кем мне обсудить это в отсутствие Бонни?
Вопросы роятся в моей голове. Я не хочу сразу идти домой. Да и что ждет меня дома, кроме бесконечной зубрежки и новостей по телевизору? Я захожу в парк и иду на детскую площадку. Усевшись на скате горки, я достаю телефон и жду, когда позвонит Бонни. Мне нужно с ней поговорить. Нужно услышать ее голос.
Проходит несколько минут. Я звоню ей сама. Нет ответа. Я звоню снова. Гудки.
– Да бога ради, Бонни! – сердито кричу я в небеса.
Я набираю сообщение: «Ты где? Позвони мне!!!»
Думаю, подожду минут пятнадцать, а потом пойду домой. Через семь минут экран загорается. Это Плющ.
– Что-то ты особо не спешила! – говорю я вместо приветствия.
– Извини, мы с Джеком были на пляже.
Разумеется, блин.
– Что там с Роуэн?
– Она места себе не находит!
Может, я слегка драматизирую, но Бонни этого знать необязательно.
– Она считает, что виновата в том, что ты сбежала!
Тишина. Когда у меня в ухе снова раздается голос Бонни, он звучит осторожнее:
– Почему она так считает?
– Ты знаешь, почему, – раздраженно осаживаю ее я.
Почему она так скрытничает со мной? Разве ей не полагается все мне рассказывать? Ее ложь опрадвывает только то, что я – единственная, с кем она выходит на связь. И то если слишком не задумываться о ее поведении.
– Она рассказала, что мы поссорились?
– Ну не сама же я догадалась.
Снова тишина.
– О чем ты вообще думала, такое ей рассказывать? – спрашиваю я, что значит «Почему ты рассказала ей, а не мне?»
– Она сама узнала. Я ей не говорила. Никто не должен был знать. Именно это делало наши с Джеком отношения только… нашими.
– Это мистер Кон сказал тебе хранить все в тайне?
– Ему не надо было мне говорить, это и так очевидно.
– Ты не думаешь, что это красный флажок, Бонни? Если что-то нужно держать в тайне, то вряд ли это что-то хорошее?
– Отношения часто приходится держать в тайне. Когда люди влюблены, нет ничего важнее. Ромео с Джульеттой тоже скрывали свои чувства.
– Может, приведешь пример, в котором оба не умирают?
– Я не об этом!
– Ах да? И о чем же ты?
– Слушай, успокойся, ладно? – Голос Бонни звучит совсем как в старые времена, и у меня в горле сжимается комок. – Никто не умрет. В этом-то и проблема, понимаешь? Что все слишком драматизируют.
Я закрываю глаза и издаю короткий смешок, чтобы разрядить напряжение.
– Я думаю, проблема в том, что ты недостаточно все драматизируешь. Ты сбежала с учителем. Об этом говорят в новостях.
– Мы бы не сбежали, если бы нам позволили быть вместе. В нашем обществе есть такое абсурдное табу на разницу в возрасте.
– Бонни, я понимаю, если бы тебе было двадцать пять, а ему тридцать восемь. Но ты несовершеннолетняя. Это противозаконно.
– И что?
Я не нахожусь, что на это ответить.
– Кстати, даже если бы я была на несколько месяцев старше, нам бы все равно не разрешили встречаться, потому что он мой учитель. Ну и зачем ждать, если я знаю, что люблю его, а он любит меня?
И на это я тоже не знаю, что сказать.
– Может, чтобы его не арестовали? – придумываю я наконец.
– Ага, для этого мы и сбежали, – говорит она, словно я нарочно туплю.
Боже, ну и как с ней спорить?
– Ты не могла бы по крайней мере дождаться конца экзаменов?
– Ох, да забудь. Такая мелочь. Они ничего не значат.
– Но… – Я все еще не знаю, что сказать. – Но, Бонни… Они всегда многое для тебя значили.
Я словно напоминаю ей, что она носит розовые очки. Бонни всегда переживает из-за экзаменов и оценок; это часть ее личности. Или вернее сказать – было частью ее личности?
– Да, и какая мне от этого была радость? Только зря беспокоилась. Совершенно не умела развлекаться! И родителям было этого недостаточно! – Она тараторит с бешеной скоростью. – Девочки в школе смеялись надо мной и называли заучкой. И ты вечно говорила, что мне надо расслабиться. Ты говорила, что я слишком много учусь и что это бессмысленно. Ну что ж, ты была права.
– Я никогда не говорила, что это бессмысленно! Я говорила, что мне это безразлично, а оно так и есть, но тебе ведь нужно не то же самое, что и мне. Ты добивалась своей цели.
– Ну а теперь не добиваюсь. Теперь у меня есть Джек.
– И в этом твои планы на жизнь?
– А что, нельзя?
– Тебе всего пятнадцать!
– Любовь есть любовь, Иден. В любом возрасте.
Богом клянусь, я чуть не повесила трубку.
– Может, ты станешь серьезной, Бонни, хоть на минутку? Подумай: а когда тебе понадобится работа? Вы же не сможете вечно быть в бегах!
– Я уже сказала тебе. Мы не будем вечно убегать. Только пока все не успокоятся. А потом они поймут, что мы и правда любим друг друга и никому не надо идти за это в тюрьму.
– И когда это случится?
– Я не знаю, Иден. Когда случится, тогда случится.
– А как насчет меня? А Роуэн? А твои родители?
Бонни не отвечает.
– Ты ведешь себя как эгоистка.
Слова выпадают у меня изо рта, как горячие угли, и я не успеваю их остановить. Наступает долгая, тяжелая тишина.
– Может, и так, – произносит она наконец ледяным тоном. – И, может, мне это нужно. Может, не случится ничего ужасного, если я раз в жизни получу то, что хочу.
– Ты губишь свою жизнь. Ты ведь знаешь это, да? Знаешь, что творишь?
На том конце звучит короткий безрадостный смешок, совершенно непохожий на Бонни.
– Ну и кто тут все драматизирует? – говорит она.
Вернувшись домой, я прохожу в боковую дверь и направляюсь в свою часть сада. Я даже не останавливаюсь переодеться, просто завязываю волосы в хвост и хватаю из сарая перчатки. Сейчас мне не до людей. Не до расспросов Кэролин про мою подготовку к экзаменам. Не до рассуждений журналиста из «Гардиан» о мотивах мистера Кона. Мне просто хочется почувствовать под пальцами сырую землю и заняться вещами, которые я понимаю.
Когда Боб и Кэролин удочерили нас с Дейзи, они выделили нам по маленькому участку земли. Дейзи почти сразу забросила свой, но я… я просто влюбилась. За прошедшие годы мой участок разросся: захватил земли Дейзи и продолжил шириться. Я училась, как правильно садовничать, экспериментировала с разными цветами и травами, фруктами и овощами. Больше всего я люблю вишневое дерево, которое купила в тринадцать лет. Тогда оно было просто корнем – и я потратила на него карманные деньги, которые копила несколько месяцев. Оно хорошеет с каждым днем (хотя я, конечно, предвзята) и скоро должно начать плодоносить.
Люди всегда удивляются, когда узнают, что я люблю садовничать. Не знаю, что тому виной: их превратные представления обо мне или о садовниках. Так или иначе, наблюдать за их лицами, когда я им сообщаю о своем увлечении, – сплошное удовольствие. Когда Коннор впервые пришел ко мне в гости и я показала ему свой сад, он посмотрел на меня так, словно ждал окончания шутки.
– Пожалуйста, не пойми меня неправильно, – сказал он с тревогой, которую я часто слышала в его голосе, когда мы только начинали встречаться. – Но ты не похожа на человека, который любит цветы.
Но, как я сообщила ему тогда, дело не только в цветах.
Боб говорил: «Каждому в мире нужно свое место». Сад – это мое место.
Я знаю, что мой участок заменяет мне психотерапевта. Я знаю: мои приемные родители тщательно изучили вопрос, когда работали опекунами, и позже, когда решили нас удочерить. Как заботиться о травмированных детях, все в таком духе. Полезные советы по воспитанию «подержанного» ребенка. И вот места вроде моего сада – это буквально первое, о чем пишут в книгах. Выделите место, которое будет их собственным: пусть почувствуют, что им что-то принадлежит. Дайте им что-то, о чем они могут заботиться: это привьет им чувство ответственности. Дайте им что-нибудь вырастить: так они узнают, что могут добиваться успеха.
А я и не против. Я не жалуюсь. Я рада, что Кэролин с Бобом прочли все эти книги; что они из тех людей, кто пытается, пока у них не получится. И я рада, что у меня есть мой сад. Этот участок земли, который принадлежит только мне. До него у меня не было ничего собственного, кроме разве что имени. Впрочем, и его я наполовину потеряла, когда меня удочерили. Мой сад прекрасен, и он только мой.
До встречи с Бобом и Кэролин я ничего не знала про садоводство. Забавно, как дело всей жизни может подстерегать за поворотом – а ты о нем и не подозреваешь. Иногда, когда меня одолевает бессонница и мысли разбегаются в разные стороны, я думаю о том, как запросто я могла бы никогда всего этого не узнать. Если бы меня не взяли под опеку, а потом не удочерили двое садовников, откуда бы я узнала, как ощущается земля под пальцами? Кому еще пришло бы в голову показать мне, как заботиться о растениях? Мы с Дейзи могли попасть к кому угодно; просто так уж сложилось, что у Кэролин с Бобом освободилось место, когда нам нужно было где-то жить.
Я знаю, что мне повезло. Я прекрасно это понимаю. Раньше я думала, что подобные мысли одолевают всех; что все на свете думают о разных «почти» и «могло бы, но не получилось», о счастливых случайностях. О жизнях, которые мы прожили бы, сложись все иначе. Однако когда я спросила Бонни, она посмотрела на меня в таком искреннем замешательстве, что я поняла: для нее семья – это просто данность. Она никогда не думала, что случилось бы, родись она в другой семье. Что, если бы она выросла в Шотландии или в Нью-Йорке? Если бы у нее был брат вместо сестры? Больше я никого не спрашивала, даже Коннора. Может, это такая особенность приемных детей. Или только моя.
Однако я все еще размышляю об этом. Об увлечениях, которых не случилось, потому что жизнь пошла по другому пути. Сколько гениальных скрипачей не играет на скрипке, потому что они выросли в домах, где никто не увлекался музыкой? Или – что еще вероятнее – в домах, где не было денег на скрипку? Я думаю о балерине, которая ни разу в жизни не танцевала, никогда не вставала на пуанты, не сходила ни на один урок. О всех жизнях, которые нам не довелось прожить.
Обо всем этом я размышляю, когда остаюсь наедине со своим садом. Я провожу там добрую пару часов, забывая обо всем на свете среди своих цветников. Мой разум очищается; нервы перестают натянуто звенеть. Я делаю несколько глубоких вдохов, чувствуя привычную податливость почвы под коленями. Я поднимаюсь на ноги и медленно направляюсь обратно в дом.
Обедаю я поздно: поджариваю бутерброды с сыром, открываю пачку чипсов и уношу к себе в комнату. Там я устраиваюсь поудобнее с кошкой на коленях. Она растягивается у меня на ногах, мурлыкая и цепляясь когтями за мою кожу.
Я включаю ноутбук и открываю несколько сайтов с новостями, чтобы проверить, нет ли обновлений. «Дейли Мейл» выложили увеличенную фотографию Бонни и мистера Кона с камер слежения на парковке, подписав огромными буквами: «ГДЕ ЖЕ ОНИ?» Не очень-то изобретательно. Би-би-си опубликовали хронику перемещений с вечера пятницы до середины дня субботы. Это напоминает мне: полиция давно потеряла их след. На сайте «Гардиан» выложена колонка, в которой автор ругает «нас» (мне всегда интересно, кто эти «мы» в авторских колонках) за то, что мы слишком давим на «юных девушек». Там и «сексуализация подростков», и «изобилие порнографии», и «бесконечная погоня за совершенством в мире социальных сетей», и «боязнь не оправдать ожиданий даже самых любящих, лояльных родителей».
А потом еще вот это:
Если верить рассказам, Бонни Уистон-Стэнли была примерной ученицей и идеальной дочерью: умница и отличница, вежливая и воспитанная, ни единого выговора за годы учебы. Однако мы не знаем, что крылось за ее улыбкой, и, что самое опасное, мы даже не пытаемся узнать. Мы приравниваем интеллект и успехи в учебе к счастью, хотя нам хорошо известно, что такие сопоставления беспочвенны. Сколько юных душ страдают от депрессии и тревожности в погоне за успехом? И сколько, образно выражаясь, «слетают с катушек»?
Возможно, Бонни Уистон-Стэнли, с ее недюжинным интеллектом, предвидела собственную судьбу. Возможно, в ее глазах побег с обаятельным красавчиком-учителем, который любил и принимал ее независимо от успехов в учебе и шансов поступить в университет, был спасением? Такая романтическая перспектива покажется привлекательной в любом возрасте, но представьте, каково это было для пятнадцатилетней девушки! Подростка, который привык оценивать себя по экзаменационным баллам?
Мы все заслуживаем шанса расправить крылья, почувствовать ветер свободы и пуститься в полет. Нам всем нужно время от времени совершать ошибки, которые приносят столько радости. Разбираться с последствиями решений, принятых в момент страсти. Узнать вкус неудач. Я надеюсь, что, когда Бонни вернется домой после приключения – которое, несомненно, будет вспоминать как период бунта, – она найдет в людях сочувствие. Я надеюсь, что мы не забудем, каково это – быть пятнадцатилетним подростком.
Я перечитываю статью три раза, пытаясь понять, какие эмоции она во мне вызывает. Раз за разом мои глаза цепляются за слово «сочувствие». Мне кажется, люди и так относятся к Бонни достаточно сочувственно. Все эти слова про бунт, про необходимость расправить крылья… Разве это не вежливый способ сказать, что она облажалась? Почему, когда у девочек вроде Бонни наступает «период бунта», люди пытаются их понять? Но если кто-то непохож на Бонни… если не получает пятерок… если у них нет «любящих, лояльных родителей» и если они получают выговоры в школе, то их просто списывают со счетов?
Вот взять меня, например. Я пыталась устроить свой собственный бунт (хотя бы потому, что этого ожидают от «проблемных» подростков вроде меня, что бы это ни значило), но ничего не вышло. Это не принесло мне никакой радости. Все, что я делала – все, что должно было подарить мне ощущение свободы, – только меня запутывало.
Кэролин с Бобом встретили мой бунт во всеоружии – думаю, они готовились к нему с того времени, как удочерили меня, когда мне было девять. Наверняка они подумали, что однажды я непременно стану оторвой. Мы должны подготовиться. Поэтому, когда пару лет назад я начала поздно возвращаться домой, огрызаться, пить и курить, они не удивились. Мои приемные родители решили осыпать меня безусловной любовью и пониманием. И я не только про случаи, когда я кричала на них и слышала в ответ признания в любви. Я имею в виду другое.
В четырнадцать лет я, укуренная вусмерть, пыталась на цыпочках пробраться через дом в свою комнату и наткнулась на кухне на Кэролин. Она сидела в ночнушке, ласково мне улыбаясь. «Привет, дорогая». Она сделала мне горячий шоколад и подогрела ватрушку. Вот не шучу, так все и было! Представьте, как сложно мне было оставаться трудным подростком, когда я при тусклом свете пила горячий шоколад с приемной матерью? Особенно после того, как Кэролин рассказала мне про случай из своего детства: она пыталась пробраться обратно домой через окно спальни и застряла, и ей пришлось звать родителей на помощь. И вот я уже смеялась, фыркая в горячий шоколад, и плюшка была такой теплой и пахла домашним уютом, и Кэролин сказала: «Ты очень здорово подвела глаза». Я была беззащитна против такой любви, хотя, конечно, у меня тоже была тысяча причин сбежать из дома.
Бунт ведь всегда связан с ограничениями, не так ли? Либо тебя ни в чем не ограничивают, и поэтому все, что ты делаешь, похоже на бунт, либо ты протестуешь против установленных правил. Кэролин и Боб устанавливали мне ограничения, но, как оказалось, протестовать причин у меня не было. Это напоминало боксирование с креслом-мешком: сколько ни бей, оно просто поглощает удары и остается все таким же удобным, мягким и уютным. Вскоре ночные приключения перестали меня волновать. Друзья, с которыми мы вместе катались на машинах, курили косячки и делили приключения, не узнали меня так же близко, как Бонни. Когда они угоняли машины, я впадала в полную панику, поэтому вскоре мы разошлись. Эта фаза длилась всего несколько месяцев.
Так что да, я знаю, что такое «бунт». И я знаю, что даже с правильными девочками вроде Бонни такое случается. Но это… Это уже совсем другое! Это опасно и может разрушить ее жизнь. Фотографии на первых полосах всех газет! Хэштег в Твиттере! Побег с собственным учителем!
Я прокручиваю статью вниз, чтобы почитать комментарии, и тут же об этом жалею. Когда редакция опустилась до историй о школьных шлюшках и педофилах, спрашивается в одном из самых вежливых комментариев. Передернувшись от отвращения, я закрываю браузер. Будто это как-то очистит мой ноутбук – да и меня саму – от мерзостной грязи интернета.
Дейзи возвращается домой около четырех и сразу идет ко мне в комнату. Она калачиком сворачивается рядом со мной на кровати.
– Как дела, мелочь? – спрашиваю я.
– Меня оставили после уроков.
– Ох, Дейз. А за что?
– Я спросила мистера Хейла, выбрал ли он уже, с кем из нас сбежать.
Как приятно похохотать от души:
– Так что, оно того стоило?
Увидев мою реакцию, она перестает хмуриться и расплывается в улыбке:
– Всем остальным шутка понравилась. Ну, кроме Роуэн, но она заучка, так что не считается.
– Эй, не задирай Роуэн. Представь, каково бы тебе было, если бы я сбежала.
К счастью, мне не приходится слушать ее ответ: в коридоре раздаются шаги, и дверь распахивается. Я поднимаю взгляд, ожидая увидеть Кэролин, но мне улыбается совсем другое лицо.
– Валери! – визжит Дейзи, вскакивая и кидаясь ей в объятия.
– Дейзи! – отвечает Валери, сжимая ее в объятиях. Она улыбается мне поверх головы Дейзи. – Привет!
– Что тебе нужно?
Я не думала, что мой вопрос прозвучит так грубо.
– Хотела тебя повидать, – жизнерадостно отвечает Валери.
– Зачем?
– Творится такой дурдом, и я подумала, что тебе не повредит дружеская улыбка. – Она растягивает рот еще шире и показывает пальцем себе на лицо. – Видишь? Дружеская улыбка.
– Ты останешься? – с надеждой спрашивает Дейзи.
Она все еще прижимается к Валери, обхватив ее рукой за тощую талию, и меня охватывает чувство, до ужаса напоминающее ревность. При виде Валери Дейзи возвращается в режим младшей сестренки. А мне достается режим невыносимой задиры. Ну отлично.
– Угу, – отвечает Валери. – У меня экзамены на следующей неделе, поэтому в субботу я возвращаюсь, но готовиться я могу здесь. – Она снова улыбается и тычет меня пальцем в колено. – Можем вместе повторять, да, Идс? Посидим вместе в экзаменационном аду.
– А тебе что, надо готовиться? – спрашиваю я полушутя.
– Как проклятой! Выпускной год. Ты думаешь, школьные экзамены сложные? Мои длятся по три часа. Три часа! Мы там все перемрем. Кто выживет, получит диплом. – Она улыбается. – А ты как? Настрой боевой?
Я делаю вид, что меня тошнит, и она смеется:
– Когда первый?
– В среду. Биология. Потом химия в четверг.
– О, естественные науки! – с широкой улыбкой говорит Валери. – Что может быть лучше. А во сколько? Мы можем пообедать вместе, а потом позубрим вместе.
– Утром.
– Тогда позавтракаем, – не унывает Валери.
– Ну, не знаю. – Я пытаюсь придумать хорошую отговорку. Правда же в том, что мне не хочется перед самым экзаменом находиться в присутствии идеальной Валери – но такого вслух не говорят. – У меня много дел.
– Ну вот и отлично, еще одна причина согласиться, чтобы старшая сестра повозила тебя на своей машине и покормила. – Ну, Идс. Ради тебя я крутила баранку из самого Йорка.
– Ты сама вела машину? – От Йорка до Ларкинга четыре с половиной часа пути. Обычно она ездит на поезде. – Но зачем?
– Чтобы побыть с тобой. – Она говорит это как нечто само собой разумеющееся. – Чтобы повозить тебя на своей машине и покормить, как упомянуто выше.
Кто вообще употребляет фразу «как упомянуто выше» в устной речи? Вот поэтому мы с Валери и не подружимся, как бы ей того ни хотелось.
– Ладно. Хорошо, – говорю я.
Как-то неловко было отказываться, раз она столько часов провела в пути. Я не настолько ужасная. Позже придумаю, как отмазаться.
– Отлично. Эй, Дейз, поможешь мне с ужином? Я приготовлю фахитас.
Под ногой вибрирует телефон (он там оказался, когда Дейзи прыгнула ко мне на кровать). Скорее всего это Бонни, поэтому я не беру трубку.
– И я тебе помогу? Как обычно? – спрашивает Дейзи.
«Как обычно» значит «воровать сыр, а не помогать готовить или убирать со стола».
– Ладно, – как обычно, слишком покладисто соглашается Валери. – Пойдешь с нами, Идс?
Я отрицательно качаю головой, тыча в учебник:
– Я готовлюсь.
Если бы Валери была похожа на меня, она бы пожала плечами и ушла. Но мы непохожи. Она задерживается в комнате.
– Ой, ну пожалуйста, – уговаривает она. – Все должны знать, как готовить фахитас.
– А я и так знаю.
Отчасти это даже правда. Фахитас продают в таких готовых наборах…
Я опять чувствую, как вибрирует телефон, и кусаю себя за щеку, чтобы не схватить трубку.
– Но… – начинает Валери.
– Позже увидимся, – обрываю я ее. – И не жалейте специй, ладно?
Валери секунду молча смотрит на меня, а потом с тихим вздохом пожимает плечами:
– Ладно, хорошо. Пойдем, Дейз.
Когда они уходят, я достаю из-под ноги телефон.
Идс?
Я смотрю на экран, пытаясь придумать, что же мне ответить. Мы с Бонни редко ссоримся. А когда все же ругаемся, то наши ссоры загораются и гаснут быстро, как спички, не успевая нанести серьезного вреда. Но сегодня было не как обычно: больше пассивной агрессии и затаенных чувств, что на нас обеих совершенно не похоже. Я не знаю, что теперь делать. Я все еще сижу, занеся пальцы над клавиатурой экрана, когда приходит еще одно сообщение.
Через пару мгновений появляется фотография. Я едва не роняю телефон от потрясения. На фото Бонни и мистер Кон, прижимаясь щеками, улыбаются в камеру, словно они – обычная парочка, а не беглецы с разницей в возрасте в четырнадцать лет. Я уже забыла, что она подстриглась и покрасила волосы, и вид Бонни повергает меня в шок. Она совсем на себя не похожа. Яркая, ослепительная. Я не могу отвести взгляда.
Мистер Кон – я просто не могу называть его Джеком! – выглядит именно так, как я его помню. Разве что исчезли очки, и вместо них появилась бейсбольная кепка. Я пытаюсь посмотреть на него глазами Бонни, но у меня не получается. Он больше не похож на учителя, но все равно выглядит взрослым. Слишком взрослым.
Боже, что мне вообще на это отвечать? Наверное, остается только согласиться, но мне не хочется ее поощрять. Вместо этого я выбираю третий вариант: отшутиться.
– Ты ведь любишь Коннора?
– Да, конечно.
– А как сильно?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, от чего бы ты отказалась ради него?
Мы с Бонни сидим на скамейке для пикника на краю футбольного поля и наблюдаем, как Коннор играет с друзьями в футбол. Пока мы смотрели, Коннор бросил в нашу сторону взгляд, широко улыбнулся и помахал. Я помахала в ответ, чувствуя, как на моем лице расплывается улыбка.
– С чего мне вообще от чего-то ради него отказываться?
– Ну, я имею в виду, если бы тебе пришлось. Например, если бы оказалось, что у него сильная аллергия на арахис. Ты бы перестала есть арахис?
– Да, конечно.
– А если бы он стал вегетарианцем. Ты бы тоже перешла на растительную еду?
Я морщусь:
– Мне кажется, это не то же, что аллергия на арахис.
– А если бы ему хотелось? Если бы он попросил тебя отказаться от мяса? Ты бы согласилась?
– Нет, наверное. Ему бы пришлось долго меня убеждать. И еще я бы сделала исключение для бутербродов с беконом. И для рождественского ужина.
Бонни посмотрела на меня так, словно я нарочно отказывалась ее понимать.
– Но если ты любишь его, неужели тебе не хочется его поддержать?
– Конечно, хочется. Я бы не стала есть жареные ребрышки под носом у Коннора-вегетарианца. Но это не значит, что в его отсутствие ребрышек мне не видать.
– Я думаю, если любишь кого-то… – Она явно решила высказать свое мнение, раз уж я не понимаю, о чем она. – Если любишь кого-то, откажешься ради него от чего угодно на свете. Я думаю, в этом истинная любовь.
– А что ты знаешь о настоящей любви?
Она улыбнулась, пожав плечами:
– Да уж достаточно.
♦ Копы слишком медлят и не успевают за пятнадцатилетней Бонни Уистон-Стэнли, которая по-прежнему находится в опасности.
♦ Учитель музыки Джек Кон все еще в бегах.
♦ Любовные письма, переданные полиции, проливают свет на ситуацию: учитель уговаривал школьницу на «романтический отпуск».
Полиция приехала задержать учителя-преступника Джека Кона, сбежавшего с ученицей Бонни Уистон-Стэнли, 15 лет. Но было слишком поздно.
«Достоверная информация» о местоположении парочки была передана детективам вчера днем. Полицейские могли бы догнать влюбленных, говорит источник. Однако вместо того, чтобы действовать незамедлительно, стражи закона дождались вечера и лишь потом отправились в погоню. Владелец летней резиденции и бывший друг Кона вчера дал полиции наводку, сказав, что беглецы могут скрываться в его доме у моря. Этот друг, отказавшийся отвечать на вопросы прессы, к побегу не причастен. По словам полиции, они «вынуждены начать поиски заново»: всплыли на поверхность новые сведения о планах Кона.
Кон писал своей ученице письма с февраля этого года. Учитель уже и раньше предлагал пятнадцатилетней Бонни Уистон-Стэнли устроить «романтический отпуск», когда девочка жаловалась ему на стресс от приближающихся экзаменов. Целые месяцы переписки обнажили намерения Кона: он собирался убедить отличницу в своем романтическом увлечении ею.
Как заведующий школьными классами музыки, Кон впервые встретил ученицу, когда она перешла в Академию Кетт в нежном возрасте одиннадцати лет. Он стал ее частным педагогом. Теперь, в одиннадцатом классе, Уистон-Стэнли стала одной из трех учеников, сдающих выпускной экзамен по музыке. Именно в этом году одноклассники заметили, что парочка стала «сближаться».
В письмах легко проследить, как Кон воспользовался доверием девочки и попросил ее писать ему «в любое время», когда она будет чувствовать напряжение из-за приближающихся экзаменов. Он призвал ее «рассказать, может ли он как-то улучшить ее самочувствие».
Во вторник Кэролин будит меня чашкой горячего чая и тарелкой тостов с джемом. Это так необычно, что я сразу подозреваю: либо Бонни нашли, либо случилось что-то ужасное. Я резко сажусь в кровати. Кэролин дергается, чай переливается через край и капает мне на одеяло.
– Что такое? – требую я ответа.
– Боже правый, – хмурится Кэролин. – Теперь придется стирать.
– Что-то с Бонни? – спрашиваю я голосом, одновременно визгливым и хриплым со сна. – Расскажи!
– Успокойся. Все в порядке. Я не хотела тебя пугать.
– Я сама могу приготовить себе завтрак!
Я хочу сказать, что знаю: есть какая-то причина, по которой меня разбудили так рано, и мне надо знать, в чем она заключается. Однако мой мозг еще не проснулся, и выходит, будто я просто ору на Кэролин без повода. Она выглядит расстроенной.
– Прости, – добавляю я.
– Подвинься, – говорит Кэролин, ставя чашку на прикроватный столик. Я пересаживаюсь, освобождая место, и Кэролин усаживается рядом. Она похлопывает меня по плечу.
– Поешь тоста.
– Что-то с Бонни? – снова спрашиваю я.
Кэролин смотрит на меня, не говоря ни слова. Я закатываю глаза, беру кусок тоста и запихиваю в рот.
– И да, и нет, – отвечает она, когда я начинаю жевать. – Есть хорошие новости, новости так себе и плохие. С каких начать?
Я глотаю.
– Рассказывай в хронологическом порядке.
Так всегда отвечает Боб. Кэролин улыбается:
– Хороший выбор. Ну так вот, я не хочу, чтобы ты волновалась, но вчера у полиции появилась важная зацепка. Их вывели на след.
Я таращусь на нее во все глаза.
– Особо не радуйся, солнышко. Теперь новости так себе: вчера полиция устроила облаву на дом, где, как они думали, находятся Бонни с мистером Коном. Но их там не было.
Я резко выдыхаю. Это облегчение или разочарование? Сама не знаю.
– Они пришли не в то место?
Кэролин качает головой.
– Нет. Очевидно, что они там были и уехали совсем недавно.
– Но почему их там не оказалось?
– Не знаю. Видимо, что-то их спугнуло. Может, узнали откуда-то, что едет полиция. Так или иначе, дело получило новый оборот. Мы знаем, где они были – возможно, это поможет понять, куда они поехали.
– Ладно.
Я откусываю еще тоста, слегка расслабляясь.
– А теперь хорошие новости: тебе сегодня не придется идти в школу для подготовки к экзаменам. И плохие новости: сегодня полиция придет поговорить с тобой.
Я закашливаюсь, поперхнувшись тостом.
– Что? – хрипло выдавливаю я.
– В десять утра, – добавляет она. – Я подумала, что разбужу тебя пораньше, чтобы дать время подготовиться.
– Зачем? – все еще кашляя, спрашиваю я.
– Уверена, они приедут с целым списком вопросов.
– Каких, например?
– Ну, если они думают так же, как я, им будет интересно узнать, почему ты не спросила, где же полиция искала Бонни.
Секунду я непонимающе смотрю на Кэролин. А потом с внезапным приливом паники понимаю: я не спросила, где их чуть не схватили. Я пытаюсь скрыть свой испуг от Кэролин.
– Я думала, ты не знаешь! – говорю я. – Иначе почему ты сразу не сказала?
Кэролин смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.
– Так ты знаешь? Скажи мне!
– Уэльс, – медленно отвечает Кэролин.
Черт. Я так облажалась. Вид у Кэролин очень подозрительный. Хотя, конечно, она пытается скрыть свои подозрения. Давай, Иден. Надо спасать ситуацию.
– Зачем они туда поехали?
– Я не знаю, Иден.
Ей не нужно продолжать: «Но я думаю, что ты знаешь».
Секунду мы молча смотрим друг на друга. Я понятия не имею, как все исправить.
Наконец, Кэролин начинает:
– Иден…
Я перебиваю:
– Почему их не поймали?
– Что?
– Почему полицейские так обосрались?
– Иден, следи за словами.
– Что они там вообще делают? – возмущаюсь я и чувствую, как во мне и правда вскипает гнев, хотя я играю на публику. – Им сказали, где Бонни, и они все равно ее упустили?! Теперь они могут быть где угодно! Вообще где угодно! И надо начинать сначала.
– Ну, не совсем сначала…
– Да и зачем они поехали в Уэльс? Что там, в этом сраном Уэльсе?
Теперь в моей игре не остается ни капли притворства. Голос у меня дрожит; мне тяжело дышать.
– Выпей чаю. – Кэролин со вздохом протягивает мне кружку. – Я не знаю, солнышко. Но скорее всего именно такие вопросы будет задавать тебе полиция. Подумай, что ответишь, ладно?
Я киваю, глотая чай. Боже, я так не хочу говорить с полицией. Что они у меня спросят?! Что я им отвечу?
Я жду, пока останусь одна – в ванной, с закрытой дверью, – и пишу Бонни. На сей раз издалека заходить не буду. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ?!?!?! ГДЕ ВЫ???
Я сажусь на край ванны и жду ответа, кусая ногти. Я почему-то сильно нервничаю. А что, если она подумает, будто это я ее сдала? И вообще перестанет со мной разговаривать? Хранить ее секреты сложно, но не знать их было бы совсем невыносимо.
Буквально через минуту я вижу на экране входящий звонок и вздрагиваю от облегчения:
– Алло?
– Привет! Это я! – Голос у Бонни жизнерадостно-энергичный, чего я совершенно не ожидала. – Ты чего пишешь капсом? Я вполне разбираю прописные буквы, знаешь ли. – Она смеется, словно ничего не произошло.
– Что
Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно.
– Полиция почти до нас добралась.
– Да, это я знаю. Но что случилось с вами? И откуда они узнали?
На том конце раздается вздох, словно мы обсуждаем какую-то давнюю скучную историю:
– Ну, мы жили в том домике в Тенби, так? Он принадлежит другу Джека, и Джек уже останавливался там раньше, поэтому знал код для входа. Дом никто на ближайшее время не бронировал, поэтому мы думали, что это будет идеальное место, чтобы затаиться, пока мы не решим, что делать дальше.
– Ага-а-а-а, – говорю я.
– Ни у кого не было причин подозревать, что мы там. Но, видимо, друг Джека что-то унюхал, потому что он позвонил домой. Мы не стали поднимать трубку – мы не идиоты, – но Джек сказал, что больше никто не знает номер дома. Это было вчера утром. Ну вот, Джек заволновался, сказал, что, если Роб хоть чуточку заподозрит, что мы тут, он сразу позвонит в полицию, такой уж он человек. Ну мы и уехали.
– Так просто?
– Ага. Если Джек что-то решает, то сразу действует. Ну и хорошо, а то бы нас уже поймали.
Ну и
– А теперь вы где?
– Где-то в Йоркшире.
Я молчу, ожидая дальнейших подробностей, но Бонни не продолжает.
– Где-то в Йоркшире? – повторяю я.
– Угу, не знаю точно, где. Тут очень тихо и много зелени. Миленько.
– Но почему Йоркшир?
– Мы хотели уехать как можно быстрее и как можно дальше. Всю дорогу ехали на машине и спали тоже в машине. Они даже не знают, как мы перемещаемся, так что чем дальше, тем лучше.
– И тут так мило! – добавляет она громче. – Джек скоро найдет, где нам остановиться на ночь.
– Как он найдет? – спрашиваю я, словно требуя ответа. – У вас вообще деньги-то есть?
– Конечно, есть. Наличка, потому что надо быть осторожными.
Не могу взять в толк, как она так спокойно обо всем этом говорит. Бонни, которая ни к чему на свете не относится спокойно.
– Вы передумали насчет Ирландии?
– А, это. Нет, но пока лучше подождать. Может, сначала поедем в Шотландию. Джек говорит, что в горной местности легко будет спрятаться.
– А еще ты могла бы просто вернуться домой. – Я пытаюсь сказать это непринужденным тоном, но мне не удается.
Наступает пауза.
– Я пошла на это все не для того, чтобы потом просто сдаться, – говорит она. – Я думала, ты меня понимаешь! Ты ведь понимаешь, что я счастлива?
– Да, понимаю, – быстро отвечаю я. – Но я по тебе скучаю.
Еще одна пауза, покороче.
– Я тоже по тебе скучаю! – бодро отвечает Бонни. – Эй, а как твои-то дела? Что там в Ларкинге?
– У меня все в порядке, – отвечаю я, потому что, видит бог, не знаю, как отвечать на такие вопросы. – А в Ларкинге все как всегда. Бон, ко мне сегодня приедет полиция.
– Что?! – Я слышу в ее голосе внезапные нотки паники. –
– А я-то откуда знаю. Возможно, спросят про Уэльс.
– Но ты же им ничего не расскажешь?
Теперь паника переходит в паранойю, словно она думает: «Черт, зачем я упомянула Йоркшир». Наверное, она жалеет, что не перенесла этот разговор на более позднее время.
– Нет, Бон, разумеется, нет. Я же пообещала.
– Да. Прости, конечно. – Я слышу вздох. – Боже, я так по тебе скучаю.
– И я по тебе скучаю. Тут такой дурдом творится, и я все время думаю, что хочу обсудить с тобой все, а потом вспоминаю, что главный псих в дурдоме – это ты сама.
Она смеется:
– Да уж. Ну хоть в чем-то я главная.
– Ты для этого как следует постаралась.
– Ага. Все или ничего!
– Мне столько надо с тобой обсудить. Как следует обсудить, не тайком и не на бегу.
– Мы скоро поговорим, обещаю. Нужно просто подождать, когда пыль уляжется.
– А с чего ты решила, что она вообще уляжется?
– Так всегда бывает.
– Думаешь, семья перестанет тебя искать?
– Нет, но мне скоро шестнадцать, и к тому времени прессе надоест о нас писать. С родителями-то я смогу договориться.
–
– Если придется, то да. Ты разве не поняла еще, Идс? Я люблю Джека. Я что угодно сделаю, лишь бы быть с ним.
Я прикладываю пальцы ко лбу и надавливаю, пытаясь упорядочить мысли. Мне надо как-то объяснить ей, что она творит. Однако выдавливаю из себя только одно: «Бон, это бред».
– Любовь – это бред. Слушай, мне надо идти. Попозже поговорим, ладно?
– Ладно.
– Удачи с полицией. Люблю тебя.
– И я тебя.
Я еще несколько минут сижу на краю ванны и размышляю. У меня до сих пор не получается объяснить себе, что эта Бонни и Бонни, которую я знаю вот уже восемь лет, – это один и тот же человек. Ответственная, совестливая девочка – и эта безумно влюбленная, безрассудная беглянка. Неужели они обе всегда жили в моей подруге, но я этого не замечала?
Больше всего меня потрясло, что она не собирается говорить с родителями до июля. Неужели Бонни на это способна? Вести себя так, словно родители ничего для нее не значат? Словно ей безразлично, что она бросает семью? Разве она не понимает, как ей вообще
Все, что я потеряла в жизни, было у меня отнято. Я ни от чего не отказывалась сама.
А Бонни, Бонни сама решила избавиться от прежней жизни, словно это какой-то пустяк. В мою голову на полной скорости влетает непрошеная мысль:
Время приближается к десяти утра, поэтому я убираю телефон в карман и подхожу к раковине, чтобы умыться.
– Я не знаю, где Бонни, – шепчу я своему отражению. – Я не знаю, где Бонни.
Когда я спускаюсь вниз, в кухне меня ждут те же двое офицеров, с которыми я разговаривала в воскресенье: мужчина и женщина. Они сидят за столом, а Кэролин хлопочет неподалеку. Вам кофе или чаю? Хотите печенья? Отличная стоит погода. Она нервничает, и я тоже начинаю беспокоиться. Я сажусь напротив полицейских и складываю руки на коленях: если меня охватит дрожь, офицеры не должны этого заметить.
Констебль Дельмонт:
– С молоком, пожалуйста, и сахара не надо, спасибо, миссис МакКинли; печенье с ванильным кремом – звучит отлично.
В основном говорит он, а констебль Дойл – «Черный кофе, пожалуйста» – записывает.
– Давай сразу к делу, хорошо? – Констебль Дельмонт кивает мне. – Когда ты в последний раз говорила с Бонни?
Я нервно сглатываю:
– Мм, в прошлую пятницу?
Констебль Дельмонт поднимает на меня взгляд:
– Ты не уверена?
– А?
– Ты сказала это с вопросительной интонацией.
– А. Ну. Нет, я уверена. В прошлую пятницу.
– И как вы говорили? По телефону? Лично? По Снэпчату?
Интересно, знает ли он, что такое Снэпчат.
– По телефону. В последний раз. Мы до этого виделись в школе, на уроке по подготовке к экзаменам.
– И как она говорила по телефону?
– Нормально. Как обычно.
И снова констебль Дойл молчит, черкая что-то в блокноте, пока мы с констеблем Дельмонтом разговариваем.
– О чем вы говорили?
– Я не помню.
– Она упоминала Джека?
– Да, вроде. – Думаю, тут можно сказать честно. – Она вроде сказала мне, что встречается с ним вечером. Но я не уверена, может, это было во время другого разговора.
– В какое время вы говорили?
Я пожимаю плечами.
– Рано вечером? Около шести?
– И Джек, о котором она говорила. Ты знала, что это ваш учитель?
Я отрицательно качаю головой.
– Что она о нем рассказывала?
– Почти ничего. Очень скрытничала.
Он кивает, а потом внезапно меняет тему разговора:
– Сколько вы с Бонни уже дружите?
– Восемь лет, – сразу же отвечаю я.
– Близко дружите?
– Эм… ну, она моя лучшая подруга.
– И вы виделись каждый день? Проводили вместе время? Все друг другу рассказывали?
Я осторожно киваю.
– Делились секретами?
Я понимаю, к чему он клонит.
– Ну, мне казалось, что так.
Кэролин грустно улыбается мне.
– Она не рассказывала тебе, что встречается с мистером Коном?
Я качаю головой.
– Ни намека?
Снова мотаю головой.
– А как насчет ее поведения? Она в последнее время вела себя странно? Говорила, что хочет сбежать?
– Ну. – Я пытаюсь понять, как лучше всего ответить на этот вопрос. – За последние несколько недель мы виделись меньше, чем обычно. Но скоро ведь экзамены. Я думала, она готовится.
– А побег? Она что-то о нем говорила?
– Да не то чтобы.
– Не то чтобы?
– То есть нет.
– И какие чувства у тебя вызывает побег Бонни с мистером Коном?
Это что, вопрос с подвохом? Он не спросил: «Что ты знаешь про их побег?» или «Что ты думаешь об их побеге?» Почему он спросил про мои чувства?
– Я зла, – к собственному удивлению, отвечаю я.
– Зла? – переспрашивает он.
– Это эгоистично. – Я чувствую, как мои кулаки сжимаются. – И очень тупо. И мерзко.
– Почему эгоистично?
– Все волнуются. А она развлекается, словно ничего не случилось.
– Почему ты думаешь, что она развлекается?
Я закрываю рот и кусаю изнутри губу. Внезапно мне кажется, что весь этот разговор – одна большая ловушка.
– Ну, не насильно же он ее похитил.
– С точки зрения закона это похищение.
– Тогда с точки зрения закона, это ужасно тупо.
Кэролин осаживает меня взглядом, но я только злобно на нее таращусь в ответ. Мне жарко, и странно чешется кожа, словно я сижу под светом софитов.
– Когда вы в последний раз говорили с Бонни? – спрашивает констебль Дельмонт.
– В пятницу, – нервно отвечаю я.
Он повторяет вопрос, чтобы поймать меня с поличным, и за это я его ненавижу.
– Как я и сказала. В пятницу.
– Ой да, извини. – Он улыбается мне, и я ни на секунду не верю в искренность его улыбки. – Каковы были твои отношения с мистером Коном?
Я невольно морщусь и вижу, как губы констебля Дойл подергиваются в улыбке.
– У меня не было с ним отношений.
– Что ты о нем думала?
– Что он наш учитель.
– Он когда-нибудь обращался с тобой неподобающим для учителя образом?
– Нет.
– Делал какие-то… неуместные замечания?
Я думаю про статью, которую читала вчера утром. Эти тупые болтливые девчонки.
– Нет.
– Он не хотел добавить тебя в друзья на Фейсбуке?
– Нет.
Я могла бы добавить, что с моими настройками никто меня не смог бы добавить, но констебль мне не по душе, поэтому я молчу.
– Он тебе нравился?
Я пожимаю плечами:
– Он учитель.
– То есть да?
Он вообще в школу когда-нибудь ходил?
– То есть нет.
Констебль Дельмонт тихо смеется, мол, ха-ха, эти дикие подростки с их нелепыми мнениями.
– Как думаешь, почему они решили поехать в Уэльс?
Я снова приподнимаю плечи.
– Не знаю.
– Тенби играет какую-то важную роль в жизни Бонни?
– Да кто знает. Она никогда не упоминала Тенби.
– Нет? А какие-то другие места упоминала?
Я качаю головой: интересно, что, по его мнению, я должна была сказать. Бонни с мистером Коном не на каникулы отправились. Какая разница, играет ли роль в жизни Бонни какое-то место или нет?
– У тебя есть догадки насчет того, куда они могут отправиться дальше?
– С чего бы? Вы про это знаете куда больше меня.
– М-м-м, – холодным тоном протянул констебль Дельмонт. – Экзамены у вас начинаются на этой неделе, так?
Он точно знает, что прав, поэтому не понимаю, зачем вообще это спрашивать.
– Ага?
– Как Бонни относилась к экзаменам?
На меня накатывает внезапное воспоминание: Бонни сидит у себя дома за обеденным столом, зажав в руке два фломастера и еще один между зубов, составляет расписание подготовки. Два месяца назад.
– Что вы имеете в виду?
– Может, она волновалась? Слишком усердно готовилась?
– Ну, вроде того.
– Она что-нибудь об этом говорила?
Всплывает еще один образ – про него я совсем забыла. Бонни, с искренней серьезностью и интересом заглядывая мне в глаза, спрашивает: «Иден, ты считаешь, что я трачу свою жизнь на неважные мелочи? Что я живу неправильно?» Что я тогда ответила? Я не помню. Почему я не могу вспомнить?
– Нет.
Я даже не знаю, вру я или говорю правду.
– Ну ладно, последний вопрос, Иден. Ты хочешь, чтобы Бонни вернулась домой?
Я хмурюсь:
– Что вы имеете в виду? Конечно, хочу.
Он смотрит на меня пару секунд, а потом кивает.
– Ну хорошо. Больше у нас вопросов нет.
Интересно, откуда ему знать, есть ли у констебля Дойл ко мне вопросы – ее он ни разу не спросил.
Они начинают собираться, и Кэролин встает на ноги, облегченно улыбаясь.
– Дело продвинулось? Каковы шансы их найти? – спрашивает она.
– Мы отрабатываем важную информацию, – говорит констебль Дельмонт. – Это только вопрос времени.
Когда они уходят, Кэролин быстро меня обнимает, и я ей не мешаю.
– Ну что, не так уж было и ужасно, да? – спрашивает она.
Похоже, она волновалась даже больше меня.
– Видимо, зацепок у них совсем никаких, раз они говорят со мной.
– Не будь такой пессимисткой. Они знают, что делают.
– Если бы они знали, что делают, то уже нашли бы Бонни.
Кэролин поднимает чайник, открывает крышку и подносит к крану.
– Не уверена, что все так просто.
– Что за чушь они у меня спрашивали.
– Чайку? – спрашивает Кэролин, избегая необходимости соглашаться или спорить.
– А ты так не думаешь? – настаиваю я. – Все эти разговоры о том, хочу ли я, чтобы она вернулась. Какая вообще разница, чего я хочу? И с чего бы мне не хотеть?
– Ну, они знают, что делают, – повторяет Кэролин. – Мне показалось, они пытаются понять,
– И они думают, что это как-то связано с экзаменами?
– Похоже на то. Это было бы логично.
Я хмурюсь:
– Совершенно
– Знаю. Может, в этом и проблема. Бедная девочка всю жизнь так старательно учится. Так переживает из-за контрольных и домашних заданий, даже самых неважных.
– Я думала, тебя это восхищает. Ты разве не хотела, чтобы я была больше на нее похожа?
Кэролин смотрит на меня с искренним изумлением.
– С чего бы мне этого хотеть?
Чайник со щелканьем выключается, и Кэролин тянет к нему руку.
– Вы с Бонни очень разные. Я рада, что она была тебе такой хорошей подругой и что она… – Кэролин замолкает, подыскивая нужное слово. – Что она тебя
– Не думаю, что это что-то поменяло бы.
Кэролин смотрит в окно, потом вздыхает и разливает чай по двум чашкам:
– Может, и не поменяло бы.
Какое-то время она молчит, дожидаясь, пока заварится чай. Потом заговаривает снова:
– А с сестрой ты об этом говорила?
– С Дейзи?
Я вижу, как она улыбается, перемешивая сахар в моей чашке.
– Нет, Валери.
– А. Нет.
– Может, поговоришь? Знаешь, она очень проницательная и хорошо знакома со стрессом от учебы.
Я пожимаю плечами. Не могу представить, чтобы мы с Валери говорили по душам, особенно обо всем этом, но озвучивать мысли, думаю, необязательно.
– Может, – отвечаю я.
В ноябре у нас были пробные экзамены, которые должны были подготовить нас к выпускным.
– Думайте о них как о репетиции, – сказала миссис Бервик. – Узнаете, каково это – сдавать настоящие экзамены, и заодно поймете, на какую оценку можете рассчитывать. – Она посмотрела на нас своим фирменным суровым взглядом, а потом добавила: – И ваши родители тоже.
Другими словами, пробные экзамены были совершенно бесполезными.
Так считали все, кроме Бонни Уистон-Стэнли.
Бонни впала в экзаменационный транс берсерка, словно от успехов на этих экзаменах зависела вся ее дальнейшая жизнь. Она чертила графики подготовки и клеила их на стены своей комнаты. Она расхаживала по школе, повторяя по-французски все, что говорила. На ее лице застыла маска беспокойства.
– Может, расслабишься уже? – талдычила я каждый день. – Ты же знаешь, что и так сдашь на отлично. Успокойся.
Но она не успокоилась. Однажды вечером, когда мы ужинали у меня, Кэролин ласково спросила у Бонни, высыпается ли она.
– Все в порядке, – ответила Бонни, словно мы не видели темных синяков у нее под глазами. – Я все успеваю.
Но она не успевала. Однажды, когда нас собрали на лекцию о наркотиках, она заснула прямо за партой и могла бы нарваться на выговор, если бы я не разбудила ее до того, как заметил мистер Хейл.
– Мне кажется, ты слишком много учишься, – сказала я.
Она рассмеялась:
– Без обид, Идс, но для тебя прийти на урок – это уже значит «слишком много учиться».
– Я серьезно.
– Не переживай. Это всего несколько месяцев, – уверенно сказала она. – Да, сейчас тяжеловато, но к июню-то все уже закончится.
– Ага, а потом у тебя твои продвинутые экзамены, – заметила я.
На секунду на лице Бонни промелькнул настоящий ужас. Она запнулась, нахмурилась, но потом улыбнулась и пожала плечами. Момент был упущен.
– Всего четыре предмета вместо десяти. Это совсем другое. И я сама их выбрала. Все будет хорошо.
Похоже, вид у меня был скептический, потому что Бонни рассмеялась.
– Да я жду не дождусь! – настаивала она.
Примерно тогда же у нее начались панические атаки, поначалу довольно незначительные. Обычно они случались с ней по дороге в школу или в школе, но чаще всего на переменах, а не во время уроков. Я оборачивалась – а она уже исчезала. Каждый раз я находила ее в туалете. Склонившись над раковиной, она пыталась отдышаться.
Вряд ли это замечала я одна. И все же никто не сказал: «Слушай, Бонни, ты слишком себя загоняешь».
Хотя я ведь не права. Кое-кто заметил. Мистер Кон. Что там за песню он дал ей послушать? Что-то о том, как важно давать себе передышку, не работать на износ. Что-то там про Вену? Я нахожу песню на Спотифай и слушаю ее, пока слова не откладываются у меня в памяти. Я представляю, как мистер Кон включает ее для Бонни. Представляю, что это значило для нее – услышать такие слова от человека вроде мистера Кона. И впервые с начала этой истории я понимаю Бонни.
Кажется, я не видела Коннора уже целую вечность – особенно если учесть, сколько всего произошло. Я предлагаю ему встретиться после обеда в заповеднике.
Когда я подхожу, он сидит на калитке. У него на коленях лежит плед – Коннор из людей, которые приносят пледы на пикник. Он улыбается мне во весь рот.
– Привет! – Коннор спрыгивает с калитки и целует меня.
Боже, до чего хорошо его увидеть. Милый Коннор, с которым так просто. Вот оно – доказательство, что я умею принимать правильные решения, делать правильные жизненные выборы. Он буднично, привычно берет меня за руку.
– Как твоя мама? – спрашиваю я.
Он улыбается:
– Отлично! Доктор сказал, что кость зарастет без осложнений: переломы получились чистые. На этой неделе она на сильных обезболивающих, поэтому настроение у нее самое прекрасное. – Он смеется, и я улыбаюсь в ответ.
– Очень хорошо, – отвечаю я.
– Да, хорошо! Она сказала передать тебе, что она думает про тебя и Бонни.
– Ой. – Я искренне тронута. – Это так мило с ее стороны.
Держась за руки, мы проходим на территорию заповедника и идем по нашему обычному маршруту – через лес и мимо ручья на вересковое поле. Когда мы только начали встречаться и не хотели, чтобы наши родители знали, мы приходили вместе в заповедник и целыми днями сидели тут, разговаривая и целуясь. (В основном целуясь.) Однажды мы заявились сюда в дождь, потому что подумали, что целоваться под дождем будет очень романтично. Это не было романтично: я извозила джинсы в грязи, а Коннор простудился.
Сегодня сухо и солнечно. Мы находим местечко на пустоши, и Коннор, встряхнув плед, расстилает его на траве. Мы сворачиваемся клубочком и целуемся под солнечными лучами, и все так прекрасно, что я на какое-то время забываю и про Бонни, и про тайны, и про экзамены. Целоваться с Коннором – это совершенно особое волшебство.
Но, к сожалению, длиться вечно оно не может: мы слишком увлекаемся, и поцелуи грозят перейти в нечто большее, чему лучше не происходить на пледе посреди государственного заповедника. Красные и запыхавшиеся, мы отрываемся друг от друга. Он откидывается на спину, упершись на локти, и я кладу голову ему на грудь, прислушиваясь, как замедляется его сердцебиение.
– Как прошло утро? – спрашивает Коннор. – Ну, с полицией?
Я пожимаю плечами:
– Да неплохо. Немного нервно.
– Почему?
– А ты когда-нибудь говорил с полицией?
Он смеется:
– Нет, конечно нет.
– Ну вот. Поверь мне на слово.
– О чем они тебя спрашивали?
– Знаешь ли ты, где Бонни? Знала ли ты про нее с мистером Коном? Все в таком духе.
– И что ты сказала?
О, боже. Я не хочу врать Коннору, но и правду сказать не могу. Лучше всего уклониться от ответа.
– Ну, я сказала, что, как и все остальные, понятия не имела, что они встречаются, пока они не сбежали.
Коннор трясет головой.
– Так странно, что она тебе не рассказала.
Вот с этим я могу согласиться:
– Да и не говори, правда?
– И ты правда ничего не знала?
– Нет! Вот кто бы мог подумать, что Бонни так хорошо умеет врать!
– Ты справляешься со всем этим лучше, чем я думал, – говорит он.
Я хмурюсь:
– Что ты имеешь в виду?
– Я думал, ты больше расстроишься. Ну, насчет того, что она тебе врала. Я и сам почти не верю, что она все это натворила, а ведь мы с ней не лучшие друзья.
Я не знаю, что сказать, поэтому молча сижу, наблюдая, как птица пикирует на озеро в дальнем конце заповедника.
– Ну а что делать. Если я расстроюсь, ничего не изменится.
– Но люди же не для того расстраиваются, чтобы что-то исправлять. Они расстраиваются, потому что расстроены.
А еще иногда люди вынуждены скрывать боль, потому что ее слишком много. Если я начну думать о том, что значит ложь Бонни, да еще в таких важных вещах и столь продолжительное время, как мне с этим справиться? Пускай душевная боль подождет.
– Я думаю… – Я замолкаю. – Я думаю, что просто жду, пока она вернется, а потом уже расстроюсь. Понимаешь?
Мой телефон вибрирует, и я рассеянно гляжу вниз на экран. «Как все прошло?!?!» Три слова – через несколько часов после самого настоящего полицейского допроса.
Я совершаю роковую ошибку: тихо, но раздраженно цокаю языком. Коннор поднимает на меня любопытный взгляд. Черт. Я с деланым равнодушием пихаю телефон в сумку.
Коннор вопросительно приподнимает брови.
– Да так, ерунда, – говорю я.
Коннор непонимающе морщится.
– Нет, не ерунда, – поправляет он меня. – От кого СМС?
– Да так… – Я позабыла имена всех своих знакомых, кроме Бонни. – Это Дейзи. Дейзи. Пишет, чтобы меня побесить.
– Нет, – задумчиво возражает он. – Если бы это была Дейзи, ты бы просто ответила ей, и все.
Наступает тишина.
– Мне не хочется отвечать.
– Иден, – говорит Коннор.
Я сажусь, вырываю из земли пучок вереска и тереблю его, рассыпая листочки по коленям, лишь бы чем-то занять руки. Я пытаюсь тянуть время, чтобы не говорить ему то, что должна сказать.
– Иден, – повторяет Коннор, на сей раз настойчивее. – От кого было сообщение?
– От Бонни, – тихо пищу я.
– Что?
–
(Странно: похоже, я рада в этом признаться.)
Коннор широко распахивает глаза, словно я и правда его ошеломила, хотя думала, что он давно догадался по моему неловкому вранью.
– Ты… – начинает он и сразу останавливается. – Она… – Снова он пытается что-то сказать. – Это была Бонни?
– Она хотела узнать, как прошел разговор с полицией, – говорю я, словно это как-то отвечает на его вопрос.
– Иден, – медленно, очень медленно говорит он.
Я чувствую, как у меня алеют щеки, хотя изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие. Я раскрываю рот, но не знаю, что сказать.
– Бонни с тобой на связи? – говорит он наконец.
Я киваю.
– И ты знаешь, где она?
Я слишком медлю с ответом – и это выдает мой настоящий ответ.
– …Нет.
–
– Ладно, ладно. Они в Йоркшире.
– Иден!
Лицо его превращается в смайлик, изображающий шок. Рот округляется буквой «о».
– Иден, ты ведь несерьезно?
Разумеется, я серьезно.
– И как давно ты знаешь?
– С субботы.
– И ты никому не сказала? Даже полиции?
Я качаю головой.
– Ты должна рассказать, – говорит он, будто это самая очевидная вещь в мире.
– Эм-м… Нет, не должна.
Он недоверчиво приподнимает брови:
– Боже, Иден. Ты серьезно?
Ладно, я и так знала, что Коннор будет не то чтобы в восторге от моей тайны, но откровенного потрясения я не ожидала.
– Я пообещала Бонни, – начинаю я оправдываться.
– Ну и тупо, – говорит он, словно тут не над чем раздумывать. – Почему ты на это согласилась?
– Ну, блин, вот не знала я заранее! – рявкаю я раздраженно.
– И что? Как только ты узнала, что это мистер Кон, ты должна была подумать: «
– Нет. – Я яростно трясу головой. – Нет, вообще нет. Она попросила меня не болтать и довериться ей. У меня не оставалось выбора. Так поступают друзья.
– Даже когда их друзья поганят собственную жизнь?
– Особенно тогда.
Коннор со стоном запускает пальцы в волосы на затылке.
– Посмотри на это с другой стороны: если бы я уехала одна, не сказав Кэролин и остальным и попросив тебя не говорить им, ты бы сказал? Если бы ты знал, что мне нужно побыть одной и что я в безопасности?
Коннор хмурится:
– Но это бы не было только твое дело, если бы Кэролин и остальные волновались!
– Я бы сказала им, что со мной все хорошо.
Коннор качает головой:
– Мне кажется, мы говорим о разных вещах, Иден.
– Ну ладно, блин. – Я сама не понимаю, что хочу сказать, и Коннор, судя по виду, тоже не понимает. – Просто забудь, что я тебе сказала, хорошо?
Он смеется:
– Ага, конечно.
– Я серьезно.
Мы смотрим друг на друга.
– Но ты ей хоть говоришь, что надо вернуться домой? – спрашивает он наконец. – Или чтобы она позвонила родителям?
– Да, конечно. – Хм, а сказала ли я… Да, вроде сказала. – А еще я почти уверена, что она завтра вернется.
– Что? Правда? Почему? – удивляется Коннор.
– Выпускной экзамен.
Наступает тишина. По его выражению лица я понимаю, что ему такой вариант кажется маловероятным.
– И ты думаешь, она просто… вернется?
– Знаю, звучит странно, но ведь это же Бонни. Ни за что не поверю, что она пропустит экзамены.
– Иден, ты правда думаешь, что она сбежит с учителем, а потом такая: «
– Ну а что, почему нет?
То, что ему эта мысль кажется абсурдной, заставляет меня надеяться еще сильнее.
– И ты думаешь, она тупо придет на экзамен?
– Угу. Войдет в спортзал в полной боевой готовности. Ну, то есть будет сюрприз, конечно, но такой, небольшой. Это было бы так похоже на Бонни.
– Небольшой сюрприз? – Коннор выглядит совсем растерянным. – И в какой же вселенной это называется «небольшой сюрприз»?
– А
Коннор молча смотрит на меня. Когда он начинает говорить, его голос звучит настороженно, словно он переживает за мою реакцию.
– Неважно, что я думаю. Иден, Бонни уехала. Это не то же самое, как если бы она заперлась в комнате и сказала, что не будет сдавать экзамены. Она сбежала. После побега так запросто не возвращаются.
Пару секунд я не в силах что-либо сказать:
– Ты думаешь, она вообще никогда не вернется?
– Я не это имел в виду. Я хотел сказать, что, когда она наконец вернется – неважно, как скоро, и неважно, будет ли это потому, что полиция ее поймает, или потому, что она сама захочет, причина будет серьезнее, чем экзамен. Ты вообще представляешь себе,
Я пожимаю плечами:
– Влюбилась?
– Ну да, но почему сейчас?
– Не знаю.
– А ты ее спрашивала?
– Ага. Она говорит, что просто хочет быть с мистером Коном.
– Может, она беременна.
В груди у меня все обрывается.
–
– Ну а что, было бы логично.
– Нет! Ты смотришь слишком много фильмов.
– Ага, то есть если Бонни вернется на экзамен, это вполне в порядке вещей, но если предположить, что она беременна, – это почему-то ужасно тупо.
– Может, поговорим о чем-нибудь еще?
Коннор делает вдох и медленно выдыхает.
– Слушай, я правда думаю, что ты должна кому-нибудь рассказать.
– Да, я поняла.
– Правда, Идс. Поговори с Кэролин, ну или еще с кем-нибудь. Можно сделать так, чтобы полиция узнала и Бонни никогда не догадалась, что это была ты.
– Но я-то буду знать. Почему ты никак не можешь понять?
Он поднимает руки, сдаваясь.
– Ладно, ладно, прости. – Он решается на улыбку. – Эй. Иди сюда.
Коннор раскрывает объятия, и я медлю. Часть меня хочет еще позлиться, но у него такое лицо, что противиться просто невозможно. Я перебираюсь по пледу ближе и опускаюсь ему на колени, прижимаясь лицом к его плечу. Коннор сжимает меня в объятиях, как умеет он один. Я чувствую, как он прижимается губами к моей макушке.
– И как она, когда вы разговариваете? – спрашивает он через какое-то время.
– Веселая.
– Правда?
– Ага. Очень странно. Она ведь знает, что у нас творится, и все равно счастлива, что они с мистером Коном вместе.
Какое облегчение – поговорить об этом с кем-то, кроме самой Бонни.
– Может, сама себя обманывает?
– Ты думаешь?
– Ага. Мама говорит, мистера Кона за это дело посадят. В тюрьму! Ну и подумай еще, взять и отрезать себя от семьи, а! – Я понимаю, что до него не сразу доходит, что он сказал. Он резко вздрагивает. – Ой… я имел в виду. Черт… Прости, я не это хотел сказать…
– Да, я понимаю.
– Когда тебя усыновляют, другое дело, – говорит он. По его голосу я знаю, что он сейчас пылает, как помидор. – Я не говорю, что ты, хм, отрезала себя…
– Ага.
– И у тебя были совсем другие обстоятельства. – Он никак не может замолчать. – Так что, разумеется, ты не того. Не обманываешь сама себя.
Я легонько похлопываю его по коленке.
– Все, можешь останавливаться.
– Боже, спасибо тебе.
– Может, это и самообман, – говорю я. Это было бы логично. – А сколько он обычно длится?
Я чувствую, что он пожимает плечами.
– Не знаю. Наверное, зависит от обстоятельств?
И что тут за обстоятельства? Я пытаюсь сосчитать все, что Бонни может отрицать. Что ее бойфренд годится ей в отцы. То, какой эффект производит ее побег на семью. То, что новизна беглой жизни скоро исчезнет.
– А ты бы со мной сбежал? – спрашиваю я.
Я хотела пошутить, но Коннор вопреки ожиданиям не смеется, соглашаясь.
– Не-а, – говорит он.
– А, ну отлично. – Я отодвигаюсь от него. – Спасибо большое.
Он смеется:
– Нет, ну правда. Я бы тебя о таком не просил – и я знаю, что и ты бы меня не попросила. Оставить все позади. Ты ведь не хочешь, чтобы я бросил маму, да?
Я тут же трясу головой. Даже думать не о чем.
– А я бы не захотел, чтобы ты оставила Дейзи. Вы бы обе страдали – да и вся ваша семья тоже.
– А что, если бы у тебя не было выбора? Если бы тебе надо было уехать, и ты бы хотел, чтобы я уехала с тобой?
– Конечно, я бы хотел, чтобы ты уехала со мной. – Он осторожно подбирает слова. – Но… Думаю, все равно эгоистично было бы класть на тебя такой груз. Я бы тебя не просил. Думаю, это и значит – любить. Думать о том, чтобы человеку было хорошо всегда, а не только пока вы вместе.
Я привстаю на коленях, обнимаю его за шею и заглядываю в милое веснушчатое лицо.
Мой Коннор.
– Ты вообще-то лучше всех, знаешь, да?
Он улыбается:
– Что, правильно ответил?
– Сто баллов. Лучшая оценка в классе. Золотая медаль. – Я нагибаюсь, чтобы поцеловать Коннора, и чувствую его руки на своей спине. Он притягивает меня ближе.
Мы проводим вместе еще около часа, а потом Коннору пора возвращаться домой. После безумного дня (и вчерашнего дня… и всей этой недели…) мне хочется побыть одной, и поэтому я ухожу побродить по городу. По дороге я захожу к Крисси, где варят лучший горячий шоколад во всем Кенте.
Там, разумеется, огромная очередь, и я устраиваюсь в хвосте. Я никого не трогаю, стою себе спокойно и размышляю о том, как изменился бы вкус горячего шоколада, если бы вместо молока его варили на сливках. Внезапно мой мозг настраивается на волну разговора у меня за спиной.
– Очевидно, в этой школе творится какой-то ужас, – говорит женщина с густым валлийским акцентом и еще более густым оттенком неодобрения в голосе. – Как такое вообще могло случиться? Это неправильно, согласись.
– Да уж, точно, – соглашается ее спутник. Меньше акцента, но осуждения ровно столько же. – И ведь она кажется такой милой девочкой, совсем не такой, как другие сорванцы из Кетта. С чего такой милой девочке творить безобразия?
Я морщусь.
Не-а.
То есть она зайдет к старушке в гости и будет слушать истории, и старушка останется в полном восторге, будет называть ее «дорогушей» и настаивать, чтобы Бонни взяла еще печенья. Но одновременно с этим Бонни проследит, чтобы другие это заметили. Она будет любезна с начальством – просто на случай, если ей в будущем понадобится их рекомендация. Такова Бонни. Она и правда хорошая. Но умная. Слишком умная для того, чтобы ее называли милой.
Мне страшно хочется обернуться и сказать об этом. Но, к счастью для нас всех, подходит моя очередь заказывать. Я вежливо, как и полагается воспитанной девочке, заказываю горячий шоколад, но, уходя, не удерживаюсь и гляжу женщине прямо в глаза. И морщусь. Пусть знает, что я – тот самый «сорванец» из Кетта и что я их слышала.
Самое смешное в том, что, хотя Бонни и считалась из нас двоих «милой», она бы наверняка что-нибудь сказала, будь она сейчас со мной. Сохраняя сверхъестественную вежливость, она все равно нашла бы способ за меня вступиться, если бы ей показалось, что меня хоть капельку обидели. Однажды мистер Хейл, наш учитель истории, сказал во всеуслышание, что, если бы другие ученики были похожи на меня, он бы давно уволился. Самым жизнерадостным тоном Бонни заметила: «Прелесть жизни в разнообразии, сэр». – И учитель даже не заметил, что она над ним смеется, и согласился.
Выйдя на улицу, я дохожу до скамеек у реки, сажусь на одну и жду, пока шоколад остынет настолько, что его можно будет пить. Я достаю телефон, чтобы написать Бонни СМС. Решила, что лучше уж спросить.
В кои-то веки ответ приходит незамедлительно.
Домой я прихожу уже после четырех, и экзамен кажется куда ближе, чем когда я уходила. Я беру решебник в гостиную и ложусь на диван, пытаясь сосредоточиться на экосистемах и пищевых цепочках, но через несколько минут появляется рыдающая Дейзи. Рыдая, она показывает мне участок содранной кожи между локтем и запястьем.
Я промываю рану и бинтую ей руку, вполуха слушая, как она не рассчитала расстояние, когда прыгала через скамейку. Подогрев стакан смородинового сока, я вручаю ей напиток. Она, икая от плача, пьет, свернувшись у меня калачиком на коленях.
А потом Кэролин с Валери возвращаются из похода по магазинам, нагруженные сумками, и Кэролин расспрашивает нас про локоть Дейзи, про скамейку и про то, промыла ли я как следует рану перед тем, как замотать (разумеется), и мы, разбирая сумки, болтаем. Валери купила мне открытку с пожеланием удачи к экзаменам. Потом возвращается Боб, и он тоже хочет знать про локоть и про скамейку, а еще про то, как прошла встреча с полицией с утра, и Дейзи внезапно вспоминает, что офицеры все утро опрашивали учеников в школе, и мы все хотим послушать об этом.
А потом пора ужинать, а потом уже темно, а потом бьет девять часов вечера, и я ничего не повторила, и я знаю ровно столько же по биологии, сколько знала сегодняшним утром, – то есть почти ничего. Валери предлагает погонять меня по вопросам, но я отказываюсь: нет смысла заниматься в столь поздний час. А еще я не хочу, чтобы она знала о моих плохих отношениях с естественными науками: она в биологии просто профи.
Я удаляюсь в комнату и устраиваюсь поуютнее под одеялом, размышляя о том, как прошел бы сегодняшний день, если бы все было как обычно. Бонни захотела бы вечером поготовиться в одиночестве, но днем мы бы точно встретились. Она умудрилась бы натаскать меня на экзамен, не заставляя чувствовать себя глупой, помогла бы с темами, где у меня еще были шансы, и успокоила бы насчет того, чего я совсем не знаю. Я бы подразнила ее за то, что она умничает, и еще за то, что она помешана на учебе.
Я скучаю по Бонни. Я скучаю по Бонни, которую знала.
Я включаю новости Би-би-си: там как раз показывают интервью с бывшим детективом. Он медленно и снисходительно рассуждает о том, как в нынешнем обществе с его манией слежки «невозможно, совершенно невозможно» долго оставаться незамеченным. Но ведь у них получилось! Уже четыре дня их не могут найти. Если бы все было так просто, их бы сразу поймали. Журналистка тоже задает ему этот вопрос, но детектив лишь повторяет свою реплику, почти слово в слово, и интервью заканчивается. М-да, очень информативно.
Я выхожу в Сеть и быстро просматриваю сайты с новостями и Твиттер, чтобы проверить, не пропустила ли я каких-нибудь важных сообщений по делу. Я нахожу лишь длинную аналитическую статью в «Телеграф» о том, как это «происшествие» характеризует отношения между учителями и учениками «в эпоху социальных сетей». Журналист в трех параграфах описывает собственную подростковую влюбленность и дважды упоминает Бонни по имени.
Почему газеты и радиостанции не могут ограничиться тем, чтобы просто излагать факты? К чему эти комментарии и догадки? Зачем они постоянно напоминают нам, что Бонни школьница? Казалось бы, сказали раз – и хватит, но нет. Постоянно об этом говорят, просто везде. Школьница Бонни Уистон-Стэнли. Школьница, школьница, школьница. Будто единственное, что важно, – это ее возраст. Мне не очень хочется размышлять, почему это так. Думать про то, что Бонни с мистером Коном «влюблены» друг в друга, – уже странно и противно, но в миллион раз хуже думать о том, что он стал ухаживать за ней, несмотря на ее возраст. Или как раз благодаря ему?
Это уже совсем похабщина какая-то. От этих мыслей меня тошнит, и я очень, очень стараюсь прогнать их из головы.
Еще одно слово, от которого никуда не скрыться: «хорошая». С самого первого дня, как Бонни пропала. Будто все редакторы и журналисты собрались вместе и решили, что подадут историю именно так: Бонни была хорошей девочкой, которая никогда бы на это не решилась. Все источники находят это таким интригующим. Почему девочка вроде Бонни пошла на такое, словно было бы менее удивительно, если бы это была какая-то другая девочка. Что бы это вообще ни значило.
Так странно обо всем этом читать. О том, что Бонни была «хорошей». Я-то не идиотка; я знаю, что это значит. Это не значит «та, которая заправляет постель по утрам, не грубит старушкам, ходит в церковь». Это еще значит, что она белая и происходит из среднего класса. Необязательно говорить об этом открыто, чтобы я поняла. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как устроен наш мир.
Что бы сказали газеты, если бы это была не Бонни, а какая-нибудь девочка из микрорайона, где я провела детство? Что бы сказали, если бы это была я сама? «Чего ожидать от подобного воспитания», – сказали бы они. Говорили бы, что социальные службы работают из рук вон плохо. Привели бы статистику по неудачным усыновлениям, по детям наркоманов, которые заканчивают школу без сертификата или попадают в тюрьму. Никто бы не сказал, что я была «хорошей». Никто бы даже не поинтересовался, была ли я хорошей.
Или давайте уж начистоту. Есть вероятность, что про дело не стали бы говорить вовсе. Или посвящали бы ему гораздо меньше газетных полос. Я, с моим равнодушно-хмурым выражением лица, с моей не-вполне-белой-но-непонятно-какой кожей, скалюсь с первой газетной страницы? Да никогда. Меня на первую страницу не поставят – в отличие от Бонни, с ее исправленным прикусом, зализанными волосами и безмятежной улыбкой.
Понимать это все совсем не весело. У меня ноет под ложечкой. И я думаю о Бонни в совершенно новом свете. С возмущением. Она сделала ужасную глупость, но все на ее стороне! Ее фото попадает на обложки газет. Разве это справедливо?! Разве это все справедливо?
Я знаю, что сейчас важнее вернуть Бонни домой. Я знаю: хорошо, что газеты переполошились и печатают ее фото. Чем больше людей смогут узнать в лицо ее и мистера Кона, тем больше шансов их найти. Но неужели обязательно обставлять это так, что у меня внутри все холодеет?
Вот что меня беспокоит: когда Бонни вернется и люди забудут всю эту историю и стопки газет окажутся в мусорных ящиках, что будет с нами? Смогу ли я смотреть на Бонни и видеть мою лучшую подругу или она превратится в застывшее фото с первой страницы? Как вернуться к нормальной жизни?
– Как думаешь, я многое упустила?
– Упустила? Из чего?
Мы вдвоем пришли в «Топшоп», чтобы выбрать Бонни наряд на свадьбу ее двоюродного брата. Я просматривала ряды вешалок, а Бонни стояла рядом, кусая ноготь. Бонни на многое способна, но ходить по магазинам в одиночестве она совершенно не умеет.
– Ну… ты знаешь. Всякие подростковые штуки.
– А, подростковые штуки. – Я закатила глаза, все еще понятия не имея, о чем она.
– Я уже почти закончила одиннадцатый класс и ни разу не получала выговора. Это странно?
– Угу. – Я достала ярко-желтый топик и подняла его вверх, расплываясь в широкой улыбке.
– Идс, – жалобно протянула она то ли по поводу моего ответа, то ли по поводу топика.
Я повесила топик обратно и переместилась к следующему ряду, а Бонни тащилась за мной, как Дейзи за Кэролин по супермаркету.
– Ты спрашиваешь, многое ли упустила из-за того, что у тебя нет выговоров.
– Не только. Я имею в виду все это. Я никогда не делала ничего предосудительного. Я даже домашку ни разу позднее срока не сдавала.
– Ну и что?
– Разве это не плохо?
– Быть хорошей?
– Не испытать на себе, что значит быть… не такой хорошей.
– И на чем же ты основываешь свои выводы? – Я отвернулась от вешалок и перевела взгляд на Бонни. – Ты психуешь, потому что родителей не вызывали в школу? Что-то я не понимаю, что в этом плохого.
– Я не психую, мне просто интересно.
Это была правда: Бонни не психовала. Она была абсолютно спокойна.
– Ты просто ответственая, Бон. Ты хорошая. И ты очень стараешься быть хорошей. Цени себя за это.
Она ничего не ответила и улыбнулась, но глаза ее оставались серьезными.
– Не знаю, чего такого ты лишаешься.
– Жизненный опыт! – ответила она. – Напиться в парке. Вернуться домой под утро. Не знаю… Чтобы меня посадили под домашний арест!
Я рассмеялась:
– Это не жизненный опыт, это просто ошибки. По мне, так ничего хорошего в них нет.
– Ну да, но ты хотя бы попробовала.
– А, в этом дело?
Мы с Бонни ни разу не обсуждали те несколько месяцев, когда я слегка слетела с катушек. Я-то всегда думала, что это потому, что Бонни пугала сама идея.
– Да я бы и не сказала, что это подростковые штуки. Просто тупые.
– Ты знаешь, о чем я.
– Нет, Бон, не знаю, честно.
– Просто я… – Длинная пауза. – Я никогда не делала ничего безумного.
– Вот и хорошо.
– Хорошо ли?
– А с чего ты вообще об этом задумалась?
– О, просто мне тут сказали… – уклончиво ответила она.
– Кто-то сказал, что ты многое упускаешь? Из подростковых штук? Кто сказал?
– Нет, не так. Скорее, что мне нужно попробовать выйти за собственные рамки, знаешь? Вместо того чтобы играть по правилам и всегда поступать так, как от меня ждут, попробовать что-то новое. Быть смелее.
– Ну ладно. – Я пожала плечами. – Совет вроде неплохой.
– Ты думаешь, стоит попробовать?
– Выйти за собственные рамки? Да, вполне. Почему бы нет?
Ай да я, ай да молодец.
Преступного учителя могли остановить до того, как он скрылся с пятнадцатилетней школьницей Бонни Уистон-Стэнли, если бы школьная администрация послушалась предупреждений бывшей девушки Кона.
Ребекка Бриджес, 27 лет, в течение трех лет находилась в романтических отношениях с Коном. В своем эксклюзивном интервью «Миррор» она рассказала, как зла на бывшего возлюбленного, и намекнула, что Кеттская академия упустила шанс вмешаться, когда была возможность.
Бриджес, тоже учительница, познакомилась с Джеком Коном пять лет назад, когда они вместе посещали курсы повышения квалификации. Тогда он показался ей «абсолютно нормальным».
«Поначалу он был очень милым и застенчивым, – припоминает Бриджес. – И очень добрым. Я помню, что он предложил мне помочь с работой, когда хотел познакомиться поближе».
Двое «полюбовно разошлись» год назад и с тех пор поддерживали дружеские отношения – до совсем недавнего прошлого.
«Два месяца назад мы с Джеком договорились выпить кофе на выходных – и когда я приехала, он прощался с девочкой, которая явно еще ходила в школу, – призналась Бриджес. – Я попыталась расспросить его, но он отмахнулся от моих вопросов и сказал, что это просто ученица, с которой они случайно встретились в городе».
Бриджес забыла об этом инциденте, пока спустя месяц они не встретились снова. На сей раз Кон был рассеян: он постоянно переписывался с кем-то по телефону.
«Я спросила его – сама я к тому времени уже начала встречаться с другим человеком и была рада увидеть, что он тоже нашел кого-то, – но он отказался вдаваться в детали. Я не придала этому значения: Джек всегда был скрытным. Но затем, когда он показывал мне что-то на телефоне, я увидела новое сообщение с неизвестного номера, где вполне четко говорилось: «Не могу дождаться, когда увижу тебя завтра на уроке хххх». Он, казалось, был очень смущен и попытался выдать это за шутку. Потом внезапно сменил пластинку и стал говорить, что это одна учительница, с которой он вступил в отношения».
Бриджес связалась со школой Кона на следующее утро, чтобы сообщить о своих подозрениях. Насчет личности ученицы, однако она ничего сказать не могла.
В школе, похоже, отнеслись к ее сообщению равнодушно: Кон продолжил учить девочку, с которой сбежит всего через пару недель.
Бриджес преподает английский в соседней школе и пользуется любовью и уважением коллег, учеников и родителей. В свое время она сблизилась с семьей Кона и с тех пор поддерживает с ними связь.
«Я хорошо знаю Грэма и Дороти, родителей Джека. Они милейшие люди и не заслуживают того, что взвалил на них Джек. Я говорила с ними на этой неделе, и они разделяют мое мнение: он поступил омерзительно, нарушив доверие, которое царит между учителями и учениками. Я не ожидала, что он способен на подобное».
В среду утром я просыпаюсь с ужасной тяжестью в животе. Несколько минут я лежу на спине, таращась в потолок и прислушиваясь к щебетанию Дейзи в коридоре. Она соловьем разливается про ингредиенты, которые возьмет на урок труда, чтобы испечь бисквит, и потом еще что-то про песочное печенье с джемом. Труд – один из немногих предметов, которые она любит, и Кэролин изо всех сил старается раздуть эту искорку интереса, надеясь в будущем сделать из Дейзи шеф-повара.
– Вам разрешат добавить в бисквит капельку шерри? – спрашивает Боб.
Голос его доносится откуда-то издалека. Наверное, он в ванной.
– Боб! – восклицает Кэролин, и я улыбаюсь.
Я достаю телефон и открываю сайт Би-би-си. За ночь подвижек в деле не было. Я ищу имя Бонни в Твиттере, и все твиты выводят на одну и ту же статью в «Дейли Миррор»: интервью с бывшей девушкой мистера Кона, Ребеккой. Я пролистываю статью, чувствуя, как начинаю хмуриться. Я, не веря своим глазам, трижды перечитываю абзац про то, как она звонила в школу. Тут в мою дверь стучат: это Кэролин говорит, что пора вставать.
Приняв душ и одевшись, я спускаюсь вниз (к экзамену я по-прежнему не готова), Дейзи все еще сидит на кухне, неторопливо пережевывая хлопья.
– Привет! – Она спрыгивает со стула.
– Дейз, ты же в школу опоздаешь.
Я слышу в своем голосе интонации Кэролин и тут же хочу взять слова обратно.
– Ужас-то какой, – говорит Дейзи и возвращается на место.
Боб за столом листает газету, попивая кофе.
– Ну что? – спрашивает он с улыбкой.
– Так странно… Как думаешь, на школу подадут в суд за то, что никто не вмешался?
Боб закатывает глаза:
– Я вообще-то спрашивал про экзамен.
– А, это. Да ничего. Как думаешь, Ребекка говорит правду?
Боб вздыхает, давая понять, что мне нужно разобраться со своими приоритетами.
– Кто такая Ребекка?
На кухню входит Кэролин, замечает Дейзи и в ужасе кидает взгляд на настенные часы.
– Почему ты еще дома? Ты же опоздаешь.
– Не опоздаю, если ты меня подвезешь.
– Бывшая мистера Кона, – говорю я. – Она дала интервью «Дейли Миррор».
– Дейзи, я ухожу через три минуты, – говорит Кэролин. – Если ты не будешь готова через две, тогда тебе придется опоздать в школу.
– Она говорит, что звонила в школу, когда ей показалось, что мистер Кон слишком сблизился с ученицей, – заканчиваю я.
Дейзи пихает последнюю ложку хлопьев в рот и вылетает из кухни, оставив миску на столе.
– Охо-хо, – отзывается Боб. – Да, хорошего мало.
– Ты про Ребекку? – спрашивает Кэролин, не отрываясь от дел. Она подхватывает миску и кладет ее в посудомоечную машину. – Разумная женщина.
– Ты серьезно? – удивленно спрашиваю я. – Мне кажется, как-то некрасиво торговать личными историями.
– Это как посмотреть, – говорит Боб.
В это время в кухню заходит Валери, и Боб ей улыбается.
– Здравствуй, солнышко.
– Зато так она контролирует, как расскажут ее историю, – говорит Кэролин, глядя на часы. – Дейзи! Я ухожу!
Она склоняется надо мной и чмокает в щеку.
– У меня встреча с клиентом, мне пора. – Она завязывает волосы в хвост. – Но когда вернешься с экзамена, я уже буду дома, и ты мне все о нем расскажешь. Прости, что не могу отвезти тебя в школу.
– Не волнуйся, Коннор зайдет за мной, и мы пойдем вместе.
Экзамен начинается в 9:15, и мне надо быть в спортзале ровно в девять. Если бы я хотела, то могла бы доехать с Кэролин и Дейзи и прийти в школу раньше, но мне сейчас совсем неохота проводить время на территории школы.
– Чего?! – изумленно спрашивает Валери из угла. Она наливает кофе в чашку. – Мы ведь договорились, что я тебя отвезу!
Боб и Кэролин смотрят на меня, и я пожимаю плечами, заталкивая поглубже чувство вины.
– Не волнуйся, я дойду с Коннором.
Дейзи возвращается в кухню, на ходу втискивая ноги в ботинки и размахивая рюкзаком.
– Удачи! – говорит она, запыхавшись, и обнимает меня. – Не облажайся там.
– Дейзи, – осаживает ее Боб.
Но я улыбаюсь и обнимаю сестру в ответ.
Валери закрывает холодильник, так ничего и не взяв.
– Я могу отвезти вас с Коннором, – предлагает она.
– Да мы пешком дойдем, тут недалеко.
– Но…
– Пусть пройдутся, Валери, солнышко, – мягко говорит Боб.
Она переводит взгляд с отца на меня и обратно; вид у нее самый обиженный. Потом пожимает плечами и отворачивается.
– Ладно.
Боб смотрит на меня, слегка приподняв брови, и я знаю, что надо сказать что-нибудь, что бы разрядило обстановку, но в этот момент в дверь стучат, и я мысленно благодарю небеса за ниспосланное спасение.
На пороге стоит взъерошенный Коннор. Я открываю дверь, и лицо его озаряется улыбкой.
– Доброе утро, Коннор, – здоровается Боб из-за моей спины.
– Здравствуйте. Я пришел за Иден.
– То есть ты не ко мне в гости? – самым простодушным тоном спрашивает Боб.
Коннор непонимающе моргает. Я смеюсь, завязывая ботинки, и встаю, набрасывая сумку на плечо.
– Пока, Боб.
– Удачи, Иди, солнышко, – говорит Боб. Он называет меня «Иди» только по особым случаям. – Ты сдашь все на «отлично».
– Ты видел интервью с бывшей мистера Кона? – спрашиваю я по дороге.
– Давай потом обсудим, – говорит Коннор. – Надо сосредоточиться на экзамене.
– Но…
– Серьезно, попробуй не думать об этом, ну, ближайшие пару часов. Вся эта хрень никуда не денется после экзамена.
У меня до тошноты подводит живот. Господи, как же я ненавижу экзамены. Сидеть час в полной тишине, осознавая, что ни черта не разбираешься в биологии, – не лучший способ провести время.
Когда мы доходим до школы, у меня внутри все обрывается. Я слышу, как Коннор бормочет: «Ох, черт». Повсюду снуют журналисты. Не жалкая кучка, как в понедельник: теперь речь идет о полноценной осаде. Тут даже съемочная группа, возглавляемая ведущей местных новостей.
– Эм… – говорит Коннор. – Что там, говоришь, была за статья?
– Бывшая мистера Кона сказала, что предупреждала администрацию школы, но ее проигнорировали, – суммирую я.
– Ох, – повторяет он, поморщившись. – Ох, черт.
Собравшись с духом, мы направляемся к воротам. Мистер Петракис, наш завуч, и мистер Таунсенд, учитель математики, пытаются расчистить путь, чтобы школьники могли пройти на экзамен. Похоже, получается у них не очень. Интересно, а каково тут все было, когда школьный день только начинался?
Коннор приобнимает меня за плечи и ведет сквозь ворота к парковке. Я слышу, как журналисты зовут меня по имени. Меня охватывает бессильная паника.
Я думаю про Бонни. Сейчас она притаилась где-то в безопасности, вьет любовное гнездышко с мистером Коном… На секунду я начинаю ее ненавидеть.
Мы идем к школе, и безумный голосок в моей голове всерьез предлагает мне развернуться и завопить: «ОНА В ЙОРКШИРЕ!»
Но я этого не делаю.
Хотя, может, и надо было.
Но знаете, что самое тупое?
Потому что я на самом деле не верила, что Бонни пропустит экзамен. Первый из тех, к которым она готовилась с того времени, как ей стукнуло десять. Первый шаг на пути, которому она посвятит всю свою жизнь.
Но Бонни здесь нет.
Ее здесь нет.
Мы один за другим проходим в зал, странно притихнув, и садимся за одноместные парты.
– Всем доброе утро, – говорит миссис Бервик, улыбаясь нам от дальней стены. – Надо подождать еще буквально пару минут.
Она оборачивается на настенные часы. Уже почти четверть десятого.
Голос у меня в голове шепчет: «Еще есть пара минут».
Бланки для экзамена стопками лежат на партах пустой стороной вверх. Нам разрешают перевернуть их, написать имена и номера, и я медленно заполняю ячейки. В голове у меня стучит, и я то и дело кошусь на дверь. «МАККИНЛИ, – пишу я. – ИДЕН РОУЗ». На странице напечатана жирная двойка, и, хотя я знаю, что это просто порядковый номер, мне кажется, это дурной знак.
Я вспоминаю про журналистов. Наверняка стоят, столпившись у школьных ворот. За стенами этого прохладного тихого зала, вероятно, очень шумно.
Коннор смотрит на меня через два ряда. Наши глаза встречаются, и он улыбается.
Минутная стрелка подходит к пятнадцати минутам. Дверь так и не распахнулась. Бонни не пришла.
– Ну, удачи, – непривычно мягким голосом объявляет миссис Бервик. – Можете начинать.
Экзамен проходит очень, очень плохо. Я отвечаю на первый вопрос про пищевые цепочки и на дополнительный после него, но третий, четвертый и пятый не понимаю совсем. Потом я долго в панике смотрю на номер шесть. Две диаграммы, которые, судя по всему, как-то относятся к кровеносной системе. Я жду, что понимание придет ко мне, но мои ожидания напрасны. Я закрываю глаза и представляю нас с Бонни, всего за две недели до сегодняшнего дня. Мы готовимся к экзамену у нее в комнате. Она пытается объяснить мне круги кровообращения. Из ее уст это все кажется логичным.
А что там она говорила?
– Тебе когда-нибудь хотелось сбежать?
Нет. Нет, Иден. Сосредоточься.
– Вот легочный круг, видишь диаграмму с косыми стрелками? Легкие относятся к дыханию. – Она шумно выдохнула, чтобы я запомнила про дыхание.
Дыхание. Я смотрю на диаграммы, на косые стрелки. Я пишу ответы на четыре вопроса в этом разделе, но рука у меня немножко дрожит, а в груди до боли тесно. Я перехожу к следующему вопросу. Не знаю. Следующий. Не знаю. Следующий. Боже, я такая тупица. Не могу даже ответить на вопросы общего курса биологии.
– Ты не тупица, Иден, не говори так.
Вокруг меня одноклассники с сосредоточенным видом что-то усердно строчат. Все! Даже друзья, с которыми мы дурачились во время уроков, вместо того чтобы работать, полностью поглощены экзаменом. Я вижу затылок Коннора, склонившегося над листом. Я пытаюсь представить себе его улыбку.
Проходит полчаса; мое сердце колотится от паники. Дело даже не в том, что я плохо напишу этот экзамен. Я могу его вообще завалить. Я представляю себя в день, когда объявят результаты. Напротив экзамена по биологии будет стоять большая жирная двойка. «2» – это всего лишь номер страницы. Нет, «2» – это моя оценка. Я представляю, как Бонни обнимает меня и говорит, что это не играет никакой роли.
Но вернется ли она к тому моменту?
Будет ли смысл дожидаться результатов?
Следующий вопрос посвящен компостированию, и тут я что-то знаю. Я отвечаю на четыре вопроса подряд – и отвечаю правильно, я практически уверена! Облегчение слишком невыносимо для моего исстрадавшегося мозга, потому что, к своему совершенному ужасу, я понимаю, что у меня по щекам бегут слезы. Я плачу. В школе. Два года назад я рухнула с лестницы, когда шла в столовую, и сломала лодыжку. Тогда, клянусь всем святым, я не проронила ни слезинки.
Но теперь я рыдаю посреди спортзала и ничего не могу с этим поделать. Я плачу и плачу до самого конца экзамена. Я плачу, читая вопросы, на которые не могу ответить, и вопросы, на которые ответить могу. Я плачу все дополнительное время, которое мне положено из-за моей дислексии. Я плачу, пока у нас собирают листочки и когда одноклассники начинают выходить наружу. Я плачу, когда миссис Бервик проходит мимо и легонько касается моей руки.
Выйдя из спортзала, я, естественно, ни с кем не разговариваю. Я иду прямиком в туалет, запираюсь в кабинке и жду пятнадцать минут: уверена, за это время даже самые любопытные одноклассники устанут меня ждать.
Когда я рискую выйти, то вижу на скамейке у двери Коннора. Он, сосредоточенно нахмурив лоб, читает какую-то книгу в мягкой обложке. Я сажусь рядом, и он без слов протягивает мне руку. Я льну к нему, и он обнимает меня, такой теплый и близкий. Я чувствую, как исчезает напряжение в груди, как расправляются мои плечи.
– Ох, Иден. – Из-за угла появляется миссис Бервик.
– Ох, черт, – бормочу я.
– Здравствуйте, миссис Бервик, – вслух здоровается Коннор.
– С тобой все хорошо? – обращается она ко мне. – Во время экзамена ты казалась очень расстроенной.
– Все в порядке, – лгу я.
– Если ты собираешься уходить, – продолжает она, – я бы посоветовала пойти через футбольное поле, а не через парковку. Мы открыли задние ворота, чтобы ученикам не пришлось сталкиваться с журналистами.
– Спасибо, мисс, – говорит Коннор, сжимая мое запястье. – Пойдем.
– А это правда? То, что сказала бывшая девушка мистера Кона? – спрашиваю я.
Лицо миссис Бервик напрягается. Она поджимает губы и ничего не отвечает. Это правда. Я уверена, именно она настаивала, чтобы делом занялись.
– Так вы могли все остановить, – продолжаю я. – Все вы. Вы могли его остановить.
– Иден, ты забываешься, – говорит миссис Бервик.
– Да какая разница? – неожиданно визгливо кричу я. Что за чертово место, эта школа. –
Коннор взял меня за руку и поволок к выходу.
– До свидания, миссис Бервик, – говорит он.
Когда мы оказываемся на улице, я раздраженно стряхиваю его руку.
– Боже, Коннор, ты такая шестерка.
– Зачем ты наорала на миссис Бервик? Думаешь, это вернет Бонни домой?
Я злобно смотрю на него, и он широко улыбается, рисуя в воздухе двумя пальцами.
– Хэштег вернитеБоннидомой.
Я из последних сил пытаюсь не рассмеяться.
– Ты ужасно тупой.
– Ну и ладно, зато ты развеселилась.
Он невероятно доволен собой.
Мы вместе идем к футбольному полю и выходим через черные ворота, что кажется мне странным. Раньше тут была тайная курилка, а не официальный выход с территории. Тут мы прогуливали уроки. За все годы моей учебы здесь – включая все разы, когда я пряталась у черного входа, – я ни разу не видела эти ворота открытыми. Все теперь не так.
– Тебе нужно домой? – спрашиваю я Коннора, когда мы выходим на дорогу.
Он кивает:
– Ага, прости. Но я могу пройти с тобой полпути.
Это лучше, чем ничего, поэтому я беру протянутую мне руку.
– Хочешь поговорить про экзамен? – спрашивает Коннор.
– Не-а.
– А это, хм… почему ты плакала? Или это из-за Бонни?
Я пожимаю плечами, потому что сама не знаю ответа. Наверное, и то и другое.
– Я раньше не видел, чтобы ты плакала.
Его слова удивляют меня, и я внезапно обнаруживаю, что трясу головой.
– Это неправда. Наверняка видел.
Мы встречаемся уже больше года. Вряд ли за это время я ни разу не плакала в его присутствии. Это было бы очень странно, правда?
– Нет, – отвечает он. – Я бы запомнил.
Я хмурюсь на пробежавшую мимо кошку. Как это так – я ни разу не плакала в присутствии своего бойфренда? Что со мной не так?
– Я не плакса, – говорю я наконец.
Это правда. Если подумать, вообще не помню, когда в последний раз ревела из-за чего-то. Хотя нет, помню. В марте. Дейзи подхватила какой-то вирус, от которого стала совсем вялой и печальной, и мы тогда посмотрели вместе «Маленькую принцессу». Вот попробуйте посмотрите такой фильм с младшей сестренкой, с которой вас вместе удочерили! Особенно если она свернется рядом с вами калачиком и будет сопеть вам в футболку.
– Тебе получше? – спрашивает Коннор. – Мне кажется, я должен что-то сделать, чтобы тебе стало лучше.
Я улыбаюсь:
– Ты уже делаешь. И я правда в порядке. Точно. Честное слово. Видишь. – Я указываю на свое лицо. – Больше не плачу.
Когда я захожу в дом, слышу, как Кэролин спешит с кухни со мной поздороваться. Я закрываю за собой дверь, поворачиваюсь и вижу перед собой ее улыбающееся лицо.
– Ну, как прошло?
И я опять плачу.
– Ох, Иден! – Она всплескивает руками, потом протягивает их мне и берет мои ладони в свои. – Что случилось, милая?
Я могла бы ответить на этот вопрос тысячей разных способов. Я ведь только что завалила свой первый выпускной экзамен, и мне правда из-за этого грустно, хотя я не думала, что буду переживать из-за такого. А еще моя лучшая подруга живет со своим учителем музыки, и я одна знаю, где они.
Однако вместо всего этого я говорю сквозь всхлипы:
– Бонни не пришла.
– Ох, – негромко охает Кэролин. – А ты думала, она придет?
Я трясу головой и одновременно киваю, потому что я знаю, что это все ужасно глупо и бессмысленно, но в глубине души я все равно верила, что она придет, потому что Бонни, которую я знаю, ни за что бы не пропустила выпускные экзамены. Но она не пришла, и это значит, что я ее совсем не знаю – и, может, никогда не знала. И это очень больно.
– Пойдем посидим в гостиной.
Кэролин ведет меня за собой.
– Я сделаю чаю, – говорит Валери.
А она откуда взялась? Я моргаю сквозь слезы и вижу, что сестра стоит рядом с Кэролин с сочувственной полу-улыбкой на лице.
– Я не хочу чай, – огрызаюсь я, вытирая слезы рукавом.
– Джин? – предлагает Валери.
– Валери! – одергивает ее Кэролин.
В гостиной Кэролин сажает меня на диван и возится с покрывалом, и я чувствую, что она душит меня своим вниманием и что одновременно мне хочется еще и еще. Она садится рядом и берет меня за руку.
– Давай сначала про экзамен. Как прошло?
– Ужасно. Не хочу об этом говорить.
– Ничего страшного, я понимаю. Но скажи: правда было ужасно или, может, ты немножко преувеличиваешь?
– Я не ответила больше чем на половину вопросов.
Я слышу тихий вздох и оборачиваюсь как раз вовремя: замечаю, как Кэролин цепляет на обеспокоенное лицо ободряющую улыбку.
– Ничего, всего один экзамен, – говорит она скорее себе, чем мне. – Сейчас у тебя вся жизнь вверх тормашками, и это всего лишь экзамен.
Тишина.
– Прости, – говорю я.
– Ох, Иден, тебе не за что просить прощения. – Она внезапно крепко сжимает мне руку. – Я не стану любить тебя меньше из-за того, что ты не получила пятерку по биологии.
В комнату входит Валери, осторожно неся три чашки с чаем. Валери, которая получила пятерки по всем предметам. Я вижу, как по ее лицу пробегает какое-то необъяснимое выражение. Наши глаза встречаются, и она сразу отворачивается.
– Хочешь поговорить о Бонни? – спрашивает Кэролин, с улыбкой протягивая руку к кружкам чая.
Я вяло пожимаю плечами:
– А о чем тут говорить?
– Расскажи, почему ты так расстроена. Начнем с этого.
Валери садится на ковер рядом с диваном, поджимая под себя ноги.
– Я не понимаю, как она вообще может так поступать, – говорю я наконец.
В уголках глаз закипают новые слезы.
– Как она может рушить свою жизнь. Я пытаюсь понять, почему она сбежала с мистером Коном. – Тут мой голос обрывается и слезы бегут по щекам. – Это ведь безумие, и он такой старый, а она… ее ведь считали такой разумной.
– Да, в ситуации очень сложно разобраться, – говорит Кэролин. – Не думаю, что кто-то из нас что-то понял.
– Но почему она мне не сказала? – хриплю я.
Меня тошнит от напора эмоций в своем голосе. И в своей душе тоже.
Кэролин молчит, поглаживая меня по голове.
– Наверное, она знала, что поступает неправильно, – говорит она наконец. – И, рассказав тебе, ей пришлось бы задуматься о своих поступках. А еще не будем исключать возможности, что мистер Кон мог проследить, чтобы она молчала. Ему-то было что терять – а уговорить человека, который от тебя без ума, можно на что угодно. Даже на то, чтобы он лгал семье и лучшим друзьям.
Я молчу, потому что думаю: если Бонни не сказала мне, потому что знала, что поступает неправильно, тогда почему она все-таки сбежала? Это ведь намного хуже, чем тайная интрижка. Совершенно нелепая ситуация.
– Но почему сейчас? – спрашиваю я.
Теперь, заговорив, я уже не могу удержать внутри бурю переживаний и сомнений:
– Почему сейчас? Она так долго тряслась над экзаменами и аттестатами. Зачем убегать в самом начале экзаменационной недели?
– Может, именно поэтому, – говорит Валери. – На нее так давили, что она сломалась и сдалась. Такое случается.
Я хмурюсь:
– Бонни не такой человек, чтобы сдаваться.
– Теперь такой. Она сбежала, Идс.
– Да, но не одна, а с мистером Коном.
– Сбегают не к чему-то, а
– Но зачем ей сбегать? Она же умница. И она так долго готовилась. Все равно что тренироваться к марафону – и не прийти. Какой в этом смысл?
– Если ты хочешь понять, почему она так поступила, – говорит Валери, – попробуй по-настоящему поставить себя на ее место. Она молода, и на нее возлагают большие надежды. Это очень тяжело.
– Но она сама
– Ты думаешь, это не считается? Если люди сами себя загоняют?
– Ну типа того. Я
– Что? – Валери трясет головой. – Никто не говорит, что ты должна чувствовать себя виноватой. Ты тут вообще ни при чем, Иден.
– А, ну спасибочки, – огрызаюсь я.
Святая Валери и ее гребаные ответы на все вопросы мироздания.
– Но я к этому имею какое-то отношение, а ты вообще никакого. Ты-то чего сюда приперлась?
– Иден. – Кэролин трогает меня за запястье.
– Я приперлась
– Девочки, – взмаливается Кэролин. – Не ссорьтесь.
Я знаю, что нужно извиниться, но я не хочу. Я закусываю губу, сглатываю и таращусь в чашку чая, которую принесла мне Валери. Молчание затягивается. Я кожей чувствую, как Кэролин с Валери переглядываются; за моей спиной происходит целый молчаливый разговор.
– Пойду пройдусь, – говорит наконец Валери, поднимаясь на ноги. – До скорого.
Иногда я веду себя как последняя скотина.
– Хочешь, я с тобой? – спрашивает Кэролин.
– Я лучше одна.
– Спасибо за чай, – бормочу я.
Валери, на секунду задержавшись в дверях, кидает на меня взгляд.
– Да без проблем, – говорит она и уходит.
Я снова опускаю взгляд вниз: не хочу видеть выражение лица Кэролин. Закрывается входная дверь, открывается дверь машины, запускается двигатель.
– Извини, – бормочу я.
– Ей хочется, чтобы вы сблизились, – говорит Кэролин, и от этого мне становится только хуже, потому что я и так это знаю. – Может, будешь с ней… помягче?
Почему она хочет со мной сблизиться, раз я такая сволочь? Я никогда не была с ней особенно вежлива, и сам факт, что она не оставляет попыток, подтверждает, что она куда лучше меня. Будто это не очевидно.
– Я просто переживаю из-за Бонни.
– Я знаю, солнышко.
– Если она не вернулась на экзамены, что вообще заставит ее вернуться?
– У нее есть более важные причины, чтобы вернуться в Ларкинг. Семья. Дом. Ты.
– Ты думаешь, она вернется?
– Да. – Меня удивляет, как быстро она отвечает на этот вопрос. – Правда, не знаю, по собственной ли воле, но полиция рано или поздно их найдет.
– Но как?
– А, ну выследят как-нибудь. Бонни или мистер Кон заговорят с кем-нибудь, или кто-то из местных узнает что-нибудь и проболтается. Никто не может прятаться вечно.
– Даже если хочет?
– Особенно если хочет.
– Ладно, – говорю я до странного тихо.
Не знаю, что лучше: если Бонни не вернется совсем или если вернется не по своей воле.
– Ох, Иден. – Кэролин снова приобнимает меня и притягивает к себе. – Мне жаль, что тебе выдалось такое сложное время. Слушай, может, нам выбраться куда-нибудь на выходных? Отвлечешься от этого… этого цирка.
– А куда?
Я не хочу никуда уходить, пока Бонни не вернется. А что, если ее найдут, а меня не будет дома?
– Можем съездить в Норфолк повидать родителей Боба.
– М-м-м, – без особого энтузиазма тяну я.
Мне нравятся родители Боба, но как-то я не настроена сейчас изображать из себя примерную приемную внучку.
– Ну просто имей в виду, – говорит Кэролин. – Мне кажется, поездка пойдет тебе на пользу.
«Единственная поездка, которая пошла бы мне на пользу, – думаю я про себя, – это если бы я могла побывать в Йоркшире и увидеться с Бонни (если она, конечно, еще там). Вот на такое путешествие я бы согласилась». Где-то в мозгу у меня загорается лампочка; какая-то смутная идея.
– Я подумаю, – говорю я.
Я поднимаюсь к себе в комнату и какое-то время сижу на кровати, вращая в руках телефон и пытаясь не думать о Бонни. Отсутствие Бонни в школе и отсутствие сообщений от нее сегодня каким-то странным образом беспокоят меня больше, чем все, что случилось на этой неделе. От одной мысли об этом меня тошнит. Она не просто уехала. Она увезла с собой что-то еще; что-то, что я пока не знаю, как назвать. И я не уверена, что неопределенное нечто вернется, если Бонни приедет домой.
Я откидываюсь на кровати и таращусь в потолок, размышляя помимо своей воли о том, а не права ли была Валери насчет Бонни-которая-сама-себя-загоняет. Не хочу, чтобы она была права, но Валери вообще всегда права, так что…
И тут, разумеется, от Бонни приходит сообщение: «Привет! Как прошел экзамен? :)»
Ну ничего себе, еще и смайлик поставила. «А тебе какая разница?»
На экране появляется многоточие: Бонни что-то печатает (наверное, пишет, где они сейчас), но я отбрасываю телефон на другую сторону кровати и зарываюсь лицом в одеяло. Я больше так не могу. И не уверена, что хочу. Это слишком утомительно. Я воображаю, как сейчас спущусь вниз и покажу сообщения Кэролин. Мне даже ничего не придется говорить. Просто покажу.
Я шумно вздыхаю и сажусь на кровати, снова поднимая телефон. Конечно, я этого не сделаю. Даже если бы я была готова предать Бонни – а я, несмотря на все свое раздражение, этого никогда не сделаю, – теперь уже слишком поздно. Я стольким людям солгала. Если я сдам Бонни, то и самой мне будет несдобровать.
«Да, звучит просто отлично», – думаю я, закатывая глаза. Мне уже не стоит ничему удивляться, но все же… Глазго?! А я-то думала, что побег из дома – это так романтично.
Бонни присылает смайлик с застегнутым на «молнию» ртом, а потом улыбающийся, и я из последних сил держусь, чтобы не швырнуть телефон через всю комнату.
Боже, на прошлой неделе в это время мы пекли печенье у нее на кухне. Она гоняла меня по таблице Менделеева и давала зефирку за каждый правильный ответ. И что, она уже тогда планировала побег? Уже знала, что уедет?
Забудь, говорю я себе. Пожалуйста, перестань думать об этом хоть ненадолго. Тебе нужно готовиться.
В дверь звонят.
Я слышу, как по лестнице поднимаются голоса: один принадлежит Кэролин, а другой… ох, боже. Это мама Бонни. Она что, ко мне? А что, если… Подождите-ка. Что, если они узнали, где Бонни, и полиция уже выехала к ней? Я собираюсь встать с кровати, но замираю, поставив на пол одну ногу. Маловероятно. Вряд ли мама Бонни помчалась рассказывать мне новости.
Я все еще пребываю в этой неловкой позе, когда в комнату заходит Кэролин.
– Пришла Матильда, – говорит она. – Хочет поговорить с тобой.
– Бонни нашлась?
Она качает головой:
– Нет, солнышко.
Тогда зачем она пришла? В прошлый раз беседа у нас как-то не сложилась. Ох, боже. Вот не хватало еще, чтобы сейчас на меня начали орать.
Увидев выражение моего лица, Кэролин ободряюще улыбается:
– Все в порядке. Думаю, вам обеим будет полезно поговорить. Просто помни, что вы обе любите Бонни. Обе хотите, чтобы она вернулась.
Конечно, она права. Я медлю, не двигаясь с места.
– Пошли, Иден, – говорит Кэрол, на сей раз тверже. – Тебя ждут.
Выбора у меня, очевидно, нет, поэтому я волочусь в кухню. Миссис Уистон-Стэнли сидит за столом.
– Привет, Иден, – улыбаясь, говорит она.
Улыбка у нее не то чтобы лучезарная. Лицо слишком печальное, чтобы зажечься от улыбки, и меня сразу же охватывает ужасающее чувство вины. Вся воскресная ярость куда-то испарилась, и осталась только печальная, усталая женщина, которая очень скучает по дочери.
Голос в голове шепчет: может, ты встала не на ту сторону?
– Здравствуйте, миссис Уистон-Стэнли, – говорю я.
Получается какое-то невнятное бормотание. Мне сложно даже смотреть на нее.
– Матильда, – говорит она. – Я уже говорила тебе, Иден. Можешь называть меня Матильдой.
Я полукиваю-полупожимаю плечами. Опускаюсь на ближайший стул.
– Как экзамен?
Я снова пожимаю плечами.
– Иден, – мягко говорит Кэролин, но в голосе ее слышится предостережение. – Попробуй объясняться словами.
Я прокашливаюсь, но это не особенно помогает.
– Нормально, – лгу я.
Рот Матильды дергается, складываясь в новую полуулыбку. Наступает неловкая пауза. Матильда ерзает на стуле, склоняется вперед, словно собираясь что-то сказать, но затем передумывает. Наконец, с надтреснутым от надежды голосом, она начинает:
– Не было весточек от Бонни?
Я трясу головой.
– Ох. – Она откидывается на спинку стула и смотрит в сторону. – Я надеялась, что раз сегодня экзамен, она…
– Я тоже так думала, – говорю я, потому что и правда так думала, и если кто-то и понимает меня, то это ее мама.
Матильда смотрит на меня, и лицо ее непривычно смягчается. Ох, боже. Это в сто раз хуже, чем полиция. Хуже, чем журналисты. Хуже, чем мягкие наводящие вопросы Кэролин и Боба. Она выглядит такой
– Я хочу, чтобы ты знала, – начинает она, переводя взгляд с Кэролин на меня и обратно. – Я хочу, чтобы ты знала, что я не буду сердиться. Никто из нас не будет. Если ты расскажешь сейчас.
– Сердиться? На меня? – выдавливаю я.
– За то, что ты не рассказала правду раньше, – говорит Матильда. – Я понимаю, что ты… ты хотела быть
Но она в безопасности. Я ничего не понимаю. Я пытаюсь понять, но не получается. Если бы Матильда сказала «дома», а не «в безопасности», тогда было бы логично. Но безопасность? Это она вообще о чем?
Она наблюдает за мной, ожидая ответа, но я понятия не имею, что ей сказать. Я смотрю на Кэролин. Она пытается улыбнуться, но как-то неудачно. На ее лице «написано» напряжение, которого обычно она не показывает. По лбу идут морщины.
Тишина тянется и тянется, и наконец Матильда заговаривает снова.
– Мне просто не верится, что вы не переписывались, – говорит она. – Прости меня, Иден. Я бы хотела тебе верить. Но мне кажется, что ты лжешь.
Кэролин открывает рот и захлопывает его снова. Я сглатываю, пытаясь пробраться сквозь лавину чувств, внезапно на меня обрушившихся. Это странная смесь вины и возмущения, стыда и злости. Ладно, я лгу, но почему она так в этом уверена? Почему она думает, что я скажу ей правду, если она обращается со мной как со лгуньей?
– Почему вы думаете, что я лгу?
– Потому что я знаю Бонни, – говорит она. – И тебя тоже знаю.
Оба эти утверждения настолько неверны, что мне приходится закусить губу, чтобы не сказать ей об этом прямо в лицо. Сейчас не время затевать ссоры, говорю я себе.
– Бонни рассказала Роуэн, – говорит она.
Признаться, я удивлена. Интересно, когда Роуэн раскололась?
– И если она рассказала Роуэн, то тебе подавно.
– Она ничего мне не говорила. Я понятия не имела насчет мистера Кона, пока мне не сказала полиция. Вы же там были, помните?
Матильда, устало вздыхая, смотрит на Кэролин:
– Может, поможешь?
Я резко оборачиваюсь к Кэролин. Что за волна предательств? Они говорили за моей спиной. Обсуждали, какая я маленькая лгунья. Строили планы, как заставить меня сознаться.
Кэролин и бровью не ведет. Она ободрительно кивает мне через стол.
– Продолжай, – мягко говорит она. – Ты отлично справляешься.
– Я просто хочу
– Если оно и есть, я его не знаю.
– Иден, дело в том, что… – говорит она. – Дело в том, что… Мне кажется, это твое влияние.
Я настолько потрясена, что не сразу понимаю, что она имеет в виду.
– Мое… влияние?
– Ну, ты в свое время натворила дел, не так ли? – Матильда расправляет плечи и внезапно кажется гораздо выше меня, хотя мы обе сидим. – Я всегда переживала, что Бонни может что-нибудь взбрести в голову, с такой-то подругой.
– Так, подожди-ка, – начинает Кэролин, привставая.
Но я уже оправилась от шока и пришла в ярость:
– Бонни сбежала с гребаным учителем, и вы думаете, это я виновата?
– Иден, не ругайся…
– Я думаю, что это ты на нее повлияла, да. – Матильда перебивает Кэролин и смотрит на нее взглядом, который говорит: «Именно это я и имею в виду». – Ох, Иден, только не строй из себя святошу. Не думай, что я забыла твои приключения. Да тебя в четырнадцать практически арестовали!
Меня никогда не арестовывали, ни практически, ни теоретически. Пару раз полиция приводила меня домой и отчитывала в гостиной. Это было сраных сто лет назад, и теперь все иначе, да и вообще…
– И какое отношение это имеет к нам с Бонни?
Лицо Кэролин превратилось в маску тревоги:
– Пожалуйста, давайте мы все…
Но Матильда не обращает на нее внимания:
– Самое прямое! – Она чуть ли не плюет мне в лицо. – Как мне защитить ее, направить ее на правильный путь, уберечь от беды, когда она постоянно проводит время с тебе подобными?
На одну жуткую секунду мне кажется, будто я вот-вот расплачусь, но вместо слез приходит ярость.
–
–
– И может, проблема в той, кого считали лапушкой, а не в той, которую она оставила. – Слова повисли в воздухе. Кэролин с Матильдой таращатся на меня, так что я добавляю: – Мы дружим с восьми лет. Мы начали дружить задолго до того, о чем вы тут говорите. Вы понятия не имеете, какая она без меня. Откуда вам знать, что это вообще имеет какое-то ко мне отношение? Может, дело в ней. Ну, если вы не считаете, что я уже
Матильда выпячивает подбородок. На ее лице застывает уродливое выражение – такое лицо взрослые не должны показывать ни детям, ни даже подросткам. Я думаю,
– Ну, мы знаем… яблочко от яблони.
–
– Как ты
– Кэролин, эта девчонка…
– Эта девчонка – моя дочь, а тебе пора уходить. – Кэролин пытается держать себя в руках.
Я растрогана и напугана одновременно.
– Я сказала, что ты можешь с ней поговорить, но оскорблять тебе права не давали. Я знаю, что тебе страшно и ты злишься, но Иден тут не виновата.
– Так что там про яблочко и яблоню? – спрашиваю я.
– Иден, хватит, – рявкает Кэролин, протягивая ко мне руку. – Ради всего святого, не продолжай.
Но мне и правда хочется знать. Она имеет в виду приют? Или мою биологическую мать? Мою мать, из плоти и крови, которая в свое время натворила ошибок? Она не яблоня. Ее зовут Лина.
– Прости, Кэролин.
Разуметеся, прощения она просит у нее, а не у меня.
– Это просто все так тяжело… – Ее голос замирает. – Очень тяжелое время.
– Тебе лучше уйти, – говорит Кэролин, и я понимаю, что она вот-вот взорвется. – Поговорим в другой раз.
Матильда, видимо, понимает, что облажалась. Она молча собирает вещи и уходит, не сказав мне ни слова.
Я иду за Кэролин в коридор, когда она провожает Матильду, и неловко топчусь у нее за плечом, пока она стоит ко мне спиной, таращась на закрытую дверь.
– Спасибо, – начинаю я.
Она поворачивается, внезапно обрушивая на меня весь поток скопившейся ярости.
– Ну и зачем ты это делаешь? – спрашивает она, практически крича (но не совсем). Лицо у нее сморщилось и покраснело, глаза блестят… это ведь не слезы?
– Зачем ты вечно доводишь людей?
Я запинаюсь, открывая и закрывая рот. Я не знаю, что сказать, поэтому просто пожимаю плечами. По ее лицу я вижу, что ответ неверный.
– Представить невозможно, что переживает сейчас Матильда. Ее дочь
–
Она на секунду прикрывает веки, словно не может выдержать ни секунды больше, словно один мой вид повергает ее в отчаяние.
– Нет, – говорит она, цедя слова сквозь зубы. – Я думаю, что ты не умеешь сострадать людям, и это очень меня огорчает.
– Ну что ж, – говорю я. – Видимо, яблочко от яблони.
И тут Кэролин прорывает.
– Не смей мне этого говорить! – вопит она. Прямо по-настоящему вопит.
Кэролин ни разу на меня не орала. У меня внутри все холодеет.
Я бы тоже могла на нее накричать. Я могла бы свернуться в комочек и расплакаться. Я могла бы попросить прощения.
Я разворачиваюсь и ухожу из кухни.
– Не уходи от меня, Иден! – Начало фразы звучит яростно, но потом голос Кэролин срывается и внезапно затихает. Я слышу, как она бессильно выдыхает.
Я иду наверх, закрываюсь в комнате и забираюсь на кровать. Матрас подается, окружая меня знакомым успокаивающим теплом, и я вжимаюсь лицом в простыню.
Мое сердце бешено колотится, и я какое-то время сосредотачиваюсь на сердцебиении. Закрыв глаза, я пытаюсь угомонить пульс. Боже, как это ужасно. Это было
Я сворачиваюсь в клубочек и вжимаю лицо в колени, стараясь не заплакать. Но у меня покалывает в пальцах, а дыхание вырывается так прерывисто, словно слезы уже на подходе. Я думаю о Кэролин, которая сидит одна на кухне, и о том, как Валери придет домой и спросит у нее, что случилось, и сделает ей чай, и тихо выслушает. О, эта связь матери с дочерью.
Поглядите только, что Бонни принесла в мой дом и в мои мысли. Это все ее вина. Она не просто убежала – убегая, она швырнула мне в окно огромную ручную гранату, которая разрушила все наши жизни. Вот вам и надежность. Вот вам и уверенность. Вот вам и гребаное совершенство.
Мне нужно было рассказать им про ее сообщения, про Глазго, про всю эту чертовщину. Потому что все равно история закончится именно этим. Сколько еще я смогу выдержать?
Я не знаю, сколько лежу вот так, когда в мою дверь мягко стучат. Я напрягаюсь, но не шевелюсь. Я слышу, как открывается дверь. Шаги по ковру. Матрас слегка подается вниз, и на мое плечо легко опускается рука.
– Я принесла чай.
Я сажусь, убирая волосы с лица, и протягиваю руку к чашке. Кэролин улыбается, но лицо у нее все еще напряженное, и я вижу вокруг глаз красноту: она плакала. Я – самый ужасный человек в мире. И все же я молча беру чай и начинаю пить, чтобы не пришлось с ней разговаривать.
– Послушай, – говорит она. – Прости, что накричала на тебя. Мне не следовало этого делать. Но ты тоже должна понять, вся эта ситуация… Она очень
Я открываю рот, но она трясет головой:
– Я пытаюсь убедить ее, что тебе можно доверять, Иден. Что ее предубеждение против тебя несправедливо и безосновательно. Но ее дочь сбежала, и она просит тебя о помощи, а ты в ответ брыкаешься.
– Неправда!
– Так делу не поможешь. Тебе нужно научиться обращаться с людьми бережнее. Нельзя просто выбирать тех, кто тебе нравится, и отталкивать от себя остальных.
– Почему нельзя?
– Потому что люди меняются – и к лучшему и к худшему. Потому что в какой-то момент человек, который тебе нравится, может сделать что-то, что тебе
Мы разве говорили про
– Я не просила ее приезжать, – бормочу я тихо, потому что даже мне самой очевидно, как по-ребячески это звучит.
– Иден, – предостерегающе говорит она. – Ты показываешь себя не в лучшем свете.
Я пожимаю плечами и, сцепив руки, до боли сжимаю пальцы.
– Я попрошу Матильду извиниться перед тобой, – говорит Кэролин. – Как только она успокоится. И мне бы хотелось, чтобы ты сделала то же самое.
– Кэролин, она же практически назвала меня швалью. Не буду я извиняться, к чертям ее.
–
– Ну и что. Не буду. И она винит меня в том, что Бонни сбежала. Будто недостаточно того, что исчезла моя лучшая подруга, нужно еще меня и в грязи извозить?
– Иден, она просто сильно расстроена. Любая мать бы расстроилась.
– Конечно, легче винить меня, чем себя саму!
– Именно, – говорит Кэролин, и я вздрагиваю от удивления. – Именно так. Это неправильно и несправедливо, но проще. Иногда люди не способны на большее. – Она вздыхает. – Слушай, мне надо встретиться с клиентом через час. Как насчет пообедать вместе?
Я знаю, что подобным образом она завершает разговор, хотя мы ничего не решили и я не знаю, ждет ли она, что я буду извиняться перед Матильдой или нет, но у меня не осталось сил спорить. Я пожимаю плечами и спускаюсь за ней следом.
Она жарит нам бутерброды с сыром и поливает их коричневым соусом. Она рассказывает мне про своего клиента и его ступенчатый сад, и ее лицо расслабляется. Я ем и улыбаюсь, и мы больше не упоминаем Матильду.
Каким-то неведомым образом наступает вечер, и я не успеваю подготовиться к химии. Вместо этого я переписывалась с Роуэн в Фейсбуке («Так ты рассказала? Все хорошо? Хх») и поговорила с Коннором по телефону. И покрасила ногти на ногах. И посмотрела видео, где Дэниел Рэдклифф поет песню о таблице Менделеева.
После ужина Кэролин отвозит Дейзи к подружке, а я иду в комнату, чтобы подготовиться к экзамену, но слова сбиваются в малопонятные кучки букв и символов, и мне опять хочется плакать. Так несправедливо, что помимо всего прочего я должна еще и готовиться к экзаменам. Полчаса я пытаюсь сконцентрироваться на учебе, а потом встаю с кровати, пихаю решебник под мышку и топаю через коридор к комнате Валери. Дверь закрыта; я слышу, как Валери весело щебечет по телефону. Я негромко стучу и заглядываю внутрь.
Валери поднимает взгляд. Вид у нее становится равнодушный, но невраждебный. Она приветственно поднимает руку и говорит в трубку: «Ко мне зашла Иден. Я позже перезвоню, хорошо?»
Она вешает трубку и бросает телефон на кровать.
– Эй, привет, – обращается она ко мне. – Что нового?
Ни следа былого гнева. Наш мир недостоин ангелов вроде Валери. Если бы я тоже была хорошей девочкой, то запрыгнула бы к ней на кровать и обняла. Я бы попросила прощения за то, что огрызалась. Я бы сказала много всего правильного.
Вместо этого я поднимаю решебник, чтобы она увидела обложку.
– Поможешь мне подготовиться?
Валери улыбается мне. Улыбка получается робкая, не похожая на ее обычную лучезарность, и скорее печальная. Но Валери все-таки улыбается.
– Конечно, – говорит Валери, хлопает по кровати рядом с собой. – Забирайся.
– Все хорошо? – спросила Бонни, с обеспокоенным видом заглядывая мне в лицо.
Я прикладываю пальцы к ее подбородку и мягко отталкиваю ее:
– Конечно.
И все же вид у нее встревоженный. Я смеюсь:
– Нет, правда хорошо. Я ничего другого и не ожидала.
Я снова опустила взгляд на страницу с результатами пробных экзаменов и покачала головой:
– Эй, ну большинство-то я сдала, так?
Она хмурится:
– А «тройка с минусом» – это разве проходной балл?
– Бонни!
– Прости, – быстро извиняется она.
Ее выражение лица начинает действовать мне на нервы. Поэтому, когда я спросила, что получила за экзамены она сама, у меня вышло резковато.
Она пожала плечами:
– А какая разница?
Я закатила глаза:
– Да ладно, просто скажи. Все «пятерки с плюсом»?
– Нет, не все.
Я знаю, что это значит: есть и обычные пятерки, без плюсов.
– Ну так улыбнись. – Я из последних сил старалась не злиться на нее. – Ты ведь этого хотела? Давай радуйся уже.
– Ну вроде как.
– Что случилось?
– Я просто подумала… – Она помедлила, подняв на меня взгляд и снова опустив его. – Я подумала, что… почему-то почти ничего не чувствую. Это ведь просто цифры, какая разница?
Я ничего не сказала. А что я могла сказать? Мы обе знали, что относимся к образованию совершенно по-разному. Обычно это не играло никакой роли, но изредка, вот как сейчас… Заноза, которую я почти никогда не замечала, внезапно начала сильно колоться. Я смотрела на Бонни, которая с озадаченным выражением лица сжимала в руках табель с пятерками, и чувствовала, что совершенно ее не знаю.
Тишина уже начинала становиться неловкой. Из главного здания во двор, где мы сидели, вышла миссис Бервик. Увидев Бонни, она просияла.
– А, Бонни, – обратилась она к моей подруге, совершенно меня игнорируя. – Поздравляю с блестящими результатами.
Я наблюдала, как Бонни тут же перешла в режим Мисс Совершенство. Староста, отличница, без единого выговора за все годы учебы. Она расправила плечи, заулыбалась, приподняла подбородок.
– Спасибо, мисс.
– Это всего лишь пробные экзамены, – сказала я. – Да и потом, это только цифры!
Миссис Бервик сурово на меня посмотрела.
– Может, поэтому ваши цифры и не впечатляют, что вы так относитесь к экзаменам, мисс МакКинли.
Я пожала плечами:
– Или я просто туповата.
– Нет, неправда, – тут же возразила Бонни.
– Ну что ж, – громко сказала миссис Бервик голосом, намекающим на то, чтобы мы заткнулись. – Я рада, что у тебя верные приоритеты, Бонни. Мы все тобой очень гордимся.
Бонни улыбнулась в ответ. Широкая, уверенная улыбка любимицы всех учителей. Ненавижу эту улыбку.
– Спасибо, мисс.
Я подождала, пока миссис Бервик отойдет подальше, но к тому времени мое раздражение еще не улеглось:
– Тебе не надоедает быть совершенством?
Бонни, снова поникнув, улыбалась напряженно. Подбородок ее опустился. Заправляя локон за ухо, она отвернулась от меня и пробормотала:
– Надоедает.
На следующее утро я просыпаюсь в полном смятении, какая-то растерянная. Мне снилось, как мы с Бонни гуляем по ее солнечному саду, сдувая пух одуванчиков в траве. Она обнимала меня за плечи и звонко смеялась. Так странно очнуться в собственной комнате. Еще темно, хотя первые лучи солнца уже крадутся сквозь занавеску.
Я пытаюсь снова заснуть, но у меня не получается. Мой мозг вовсю работает. В комнате становится светлее. Я беру телефон: Роуэн ответила мне, когда я уже заснула. «Да, мне пришлось рассказать. В понедельник. Мама показала мне письма, которые мистер К отправил Бон, и рассказала, как он ее обхаживал. Мама сказала, это груминг. Я сдалась. Это так неправильно! Зачем вообще меня в это ввязали. Мама даже не злилась, что я ей не рассказала раньше. Посмотри: вот фотки некоторых писем. Надеюсь, у тебя все хорошо. Удачи на экзамене. Роу х».
Бедняжка Роуэн. Я быстро ей отвечаю и мысленно отмечаю для себя, что надо бы сказать Дейзи, чтобы была с ней повежливей. Потом я открываю фото, которые прислала Роуэн, и, прищурясь, читаю.
Письма… впечатляют. Одно уж совсем не для детских глаз (в нем есть строка про рот Бонни, которую я никогда не смогу забыть), но остальные в основном милые и романтичные, даже забавные местами. Вернее, были бы забавными, если бы я не знала, кто их написал. Много цитат из песен и стихов, комплиментов и заверений в чувствах, мечтаний и обещаний. Неудивительно, что Бонни влюбилась, словно последняя дурочка.
Любая девчонка мечтает получать такие письма от своего парня. Однако мистер Кон – не парень.
Если бы мне позволили тебя любить, я бы сделал это как надо. Никогда в жизни ты бы больше не чувствала, что тебя не ценят.
Не чувствовала бы себя потерянной, никогда. Не со мной.
Я узнаю его почерк: таким же он писал у меня в дневнике. Мне становится совсем не по себе. Я все думаю о том, что он наш учитель. Взрослый мужчина.
Я вижу, какая ты в школе, как поникают от этой тяжести твои плечи, как затмевается твой яркий, прекрасный свет. Друзья, которые думают, что знают тебя. Родители, которые ожидают от тебя столь многого, – и совсем не того, что нужно. Ты лучше всего этого. Ты особенная. Бонни, ты знаешь, какая ты особенная? Я хочу увезти тебя отсюда. Я хочу защитить тебя от мира.
Но Бонни не надо было защищаться от мира, пока ты не увез ее, чуть не говорю я экрану. Боже, почему Бонни мне ничего не говорила? Не показала эти письма? Я бы ей сказала… а что бы я сказала? Что это за драму он тут устраивает, Бон? Может, ему успокоиться? И сколько-сколько, ты говоришь, ему лет? Не староват для тебя? Он точно не делает ничего противозаконного?
Однажды мы будем вместе, и я подарю тебе все, что ты хочешь и чего заслуживаешь. Мы больше не будем прятаться. Я знаю, что нам придется подождать, но не думай, что это как-то обесценивает мои чувства к тебе. Я люблю тебя. Однажды я скажу об этом всему миру.
Я перечитываю сообщение Роуэн, а потом лезу в интернет смотреть слово «груминг».
По первой ссылке я читаю много такого, что вполне подходит Бонни, от «изменений в личности» до утверждения, что «ребенок или подросток может не понимать, что подвергается грумингу». От прочитанного я вся покрываюсь мурашками, и меня попеременно охватывает то жар, то холод. Я вспоминаю, как Бонни настаивала, что она счастлива, что влюблена, что это ее собственный выбор. Я кусаю ногти, а потом принимаюсь за подушечку большого пальца.
Я достаю телефон, чтобы написать Бонни, но в итоге несколько минут тупо таращусь в экран. Что мне сказать? Эм, Бонни, а тебе не кажется, что ты стала жертвой груминга? Я уже знаю, что она ответит. Она скажет, нет, мы влюблены. И откуда мне знать разницу?
Как жаль, что мы не можем поговорить лицом к лицу. Если бы вместо сообщений и редких звонков мы могли бы хоть раз встретиться, это, может, решило бы часть проблемы. Когда мы говорим по телефону, она в любой момент может повесить трубку и пойти поговорить с мистером Коном. И он, естественно, сможет ее переубедить.
Может, мне уже пора рассказать всем, где она? Нет. Я не могу. Но, может, нужно? Только
– Иден? – Стук в дверь, голос Кэролин. – Пора вставать!
– Ладно. – Я откидываю телефон в сторону и закрываю ноутбук. По крайней мере, это может подождать до окончания экзамена.
В школу я иду одна. Сегодня журналистов у ворот толпится меньше, и они на этот раз не орут. Мистер Садбери, учитель физкультуры, стоит, прислонившись к воротам, будто охраняет вход. Может, поэтому журналисты и разбежались.
Бредя по коридору с зажатым в руке прозрачным пеналом, я стараюсь выкинуть прессу из головы, но у меня не получается. Интересно, что они знают? Чего не знают? С какой стороны хотят подать историю? Что появится в газетах завтра? Я думаю о том, как Бонни просыпается в Шотландии в одной постели с мистером Коном. До чего же все-таки странно. Думаю про груминг. И совсем не думаю про химию.
Но затем мне приходится подумать о химии: начинается экзамен и выбора у меня не остается. Я пробегаю глазами листок с заданиями, стараясь найти вопросы, от которых у меня не начнется паника. Я пытаюсь представить, что бы сделала на моем месте Валери. Вспоминаю, как она рисовала атом вчера вечером. Электроны снаружи, ядро в середине. Это помогает, но не особенно.
И все же лучшее в этом экзамене то, что он заканчивается.
Когда я выхожу в коридор, Коннор ждет меня, прислонившись к стене. Поначалу он ничего не говорит, лишь улыбается с надеждой и приподнимает брови, словно хочет спросить: «Ну и?»
– Пф, – говорю я.
Его лицо огорченно вытягивается:
– Да?
– Пффф. Пойдем уже.
– Но ведь было лучше, чем вчера?
– Ну, по крайней мере я не рыдала. Так что, наверное, лучше. А у тебя?
– Думаю, нормально, – осторожно говорит он. – Правда, с галогенами что-то совсем жесть.
Я понимающе морщусь. Коннор открывает передо мной дверь, и я выхожу на солнечный свет. Обсуждать экзамен – это почти так же ужасно, как и писать его.
– Хочешь зайти в Косту? – спрашиваю я, загораживая глаза ладонью и жалея, что не взяла солнечные очки.
– Мне нужно домой, – отвечает Коннор с извиняющейся улыбкой. – Меня бабушка заберет, поеду готовить поздний завтрак. Яйца и бекон. Я весь экзамен думал о еде. – Он тихо смеется. – Хочешь ко мне?
– А можно?
– Конечно! – Он берет меня за руку и ведет на парковку. – Наверное, бабушка уже приехала. От Бонни сегодня что-нибудь слышно?
Я пихаю его локтем.
– Ш-ш-ш-ш! Господи, Коннор! – Я в панике оглядываюсь: вдруг у меня за спиной стоит журналист или, что еще хуже, миссис Бервик?! К счастью, мы одни. – Ты ведь помнишь, что это секрет?
Коннор закатывает глаза:
– Худший секрет на свете.
Мы дошли до машины его бабушки, поэтому вместо ответа я показываю ему язык, а потом открываю заднюю дверь и сажусь внутрь.
– Привет, Иден, – говорит его бабушка, поворачиваясь ко мне, пока Коннор забирается на пассажирское сиденье. – Ну как экзамен?
Она спрашивает это таким тоном, словно точно знает, что я отвечу. Да, бабушка у Коннора вообще такая. Проницательная.
– Да ничего, – говорю я.
– А ты что думаешь? – спрашивает она Коннора. – Элементарщина?
Коннор покачивает ладонью, мол, ни то ни се.
– Могло быть и хуже.
– Хм-м, – тянет она. – То есть и лучше могло бы быть?
Он пожимает плечами:
– Всегда можно лучше.
Мы доезжаем до дома Коннора за несколько минут. Один из котов, Снафкин, распластался посередине подъездной дорожки и отказывался перемещаться, даже когда бабушка Коннора нажала на клаксон. В итоге Коннор, весело смеясь, вышел из машины и поднял кота.
– Кошки, – говорит бабушка Коннора, качая головой, и выключает двигатель. – Вот кто понял жизнь.
– Что, правда? – спрашиваю я.
– Они сами принимают решения и не идут на компромиссы, – говорит она. – Может, это и бесит иногда, но вызывает уважение.
Коннор все еще держит Снафкина под мышкой. Он открывает переднюю дверь и проводит нас в дом, потом ставит кота на ковер и направляется на кухню.
– Коннор!
Это Хелен, его мама.
– Коннор, зубрилка! Как экзамен? Привет, Иден! – добавляет она, когда я появляюсь у него за спиной. Коннор не успевает ответить на ее вопрос. – Как приятно тебя видеть. – Она улыбается широкой искренней улыбкой. – Пойдем посидим, расскажешь, как у тебя дела.
– Да все в порядке, – быстро отвечаю я. – А вы как?
Рука у нее в гипсе, а на лице изжелта-черный синяк. С ее падения в пятницу времени прошло всего ничего. Я сажусь на стул рядом с ней, пока Коннор открывает холодильник.
– А, да что я, – отмахивается Хелен. – Сломанные кости зарастают, да к тому же меня накачали обезболивающим. И это я молчу про чудесного сына, который то и дело носит мне чай. – Она отклоняется назад и с сияющей улыбкой касается руки Коннора. Он закатывает глаза, но улыбается, и кончики ушей у него розовеют. – А вот
– Угу. – Я слегка пожимаю плечами. Не знаю, что и сказать. На самом деле это ведь не у меня неделька выдалась, я лишь сторонний наблюдатель. Это Бонни заварила кашу, ей и расхлебывать.
– Знаешь, в
– Правда?
– Ага. Мы были в шестом классе, так что ситуация, конечно, несколько иная, и они не то чтобы сбежали. Но она бросила школу, чтобы жить с ним.
– И что, они остались вместе?
– А, нет. Вроде какое-то время они были помолвлены, но потом разбежались. Через пару лет.
Не знаю, огорчаться мне или нет. С одной стороны, я хочу, чтобы Бонни была счастлива… Но с другой, как-то будет неправильно, если она испортит всем жизни и сама счастливо убежит в закат.
– Такого рода вещи встречаются чаще, чем можно подумать, – говорит Хелен.
– Правда?
– Да. Там, где мужчины находятся рядом с юными девушками… – Она одаряет меня горестной улыбкой. -…всегда есть риск.
– Бессовестные мужики, – уточняет бабушка Коннора. – Которые ищут девочек с разбитыми сердцами, чтобы охмурить и потом ими манипулировать.
Я хмурюсь:
– Это не похоже на мистера Кона.
– Уверена, он был бы рад это услышать, – говорит Хелен, и они обе смеются.
– А может, они и правда влюблены, – говорю я. – И просто так получилось, что у них большая разница в возрасте. И это вроде как… табу. И поэтому им пришлось уехать.
– Может, – сухо отвечает бабушка Коннора, пристально глядя на меня. – Может, это и правда история про влюбленную парочку. А может, про
– Мужчина, который не должен был этого делать, разумеется, – добавляет Хелен.
– Так… – Я пытаюсь понять, что именно они хотели сказать. – Вы думаете, это все долго не продлится? И Бонни вернется домой?
– Мы думаем, тебе не стоит волноваться. – Хелен похлопывает меня по руке. – Скоро все закончится.
– И это пройдет, – величественным тоном говорит бабушка Коннора. Похоже, это какая-то цитата и я должна знать, откуда она, но я не знаю.
Я смотрю на Коннора, и он улыбается мне из-за плиты. Я неуверенно улыбаюсь в ответ: не понимаю, то ли этот разговор прояснил что-то у меня в мыслях, то ли все испортил. Хелен и бабушка Коннора разговаривают так, как взрослые обычно говорят о проблемах подростков: словно им известно будущее просто потому, что они старше. Да, они многое увидели в своей жизни, но в моей-то нет.
– Мне просто хочется, чтобы Бонни вернулась домой.
– Она вернется, – без нотки сомнения в голосе говорит Хелен. – Так или иначе, вернется.
Мы какое-то время сидим на кухне и едим, болтая о не связанных с Бонни темах, но я все равно не могу выбросить ее из головы. Все взрослые – мама и бабушка Коннора, мои родители, люди на радио, – все они уверены, что Бонни найдут и привезут домой, хочет она того или нет. Словно это какая-то неизбежность. Но если бы это было так, то почему ее до сих пор не нашли? Она уже успела переехать отсюда в Уэльс, потом в Йоркшир, потом в Шотландию. А теперь куда? Что, если они доберутся до Ирландии? Что, если у них получится скрыться?
Когда мы заканчиваем с едой, я следую за Коннором к нему в комнату, и в голове у меня по-прежнему гудит от мыслей.
– Что ты думаешь насчет слов твоей мамы и бабушки?
– Про Бонни?
– Ага.
– Ну, я думаю, они сказали бы что-то совсем другое, если бы знали, что тебе известно, где она сейчас.
Да, он прав.
– Ну да, ну да. Но я имела в виду другое: что она вернется и что все это скоро закончится. Ты думаешь, они правы?
– Не знаю. Может быть. Ты знаешь Бонни лучше меня. Что ты сама думаешь?
Я всю неделю размышляю об этом, но ответа так и не нашла.
– Я думаю, Бонни упрямая. Да, думаю, дело в этом. И… как называется, когда не хочешь признавать, что не прав? И сделаешь что угодно, чтобы только не признавать?
– Эм… гордость?
– Да, вроде того. Ну в любом случае… Мне кажется, она не сама это решила – ты ведь знаешь, как они с мистером Коном срослись. Ей нужно с кем-нибудь об этом поговорить.
– С кем-нибудь?
– Со мной.
– Хм.
– Я должна за ней поехать.
– Что? Что ты сказала?
– Я знаю, где она, Коннор. Я знаю, что она в Шотландии. – Он открывает рот, и я знаю, что он собирается спросить, когда она добралась до Шотландии, но я поднимаю руку, чтобы он замолчал. – Я поеду и заберу ее домой.
Он снова захлопывает рот и в недоумении качает головой:
– И это твой план?
– Да, центральная его часть.
– И как ты все провернешь?
– Что именно?
– На чем ты поедешь? Где будешь спать? Что скажешь Кэролин с Бобом?
Я пожимаю плечами:
– Ну, не знаю, на поезде, наверное…
– Ты поедешь на поезде. – Он произносит это утвердительно, а не вопросительно. Утверждение, которое кажется ему смехотворным. – Всю дорогу до Шотландии.
От его тона я начинаю беситься:
– Коннор! Помоги мне или уходи.
– Я помогаю. Выступаю голосом разума. Как заплатишь за билет?
– Деньгами, гений ты мой.
Однако терпение Коннора безгранично, и он лишь улыбается на мое раздражение:
– И откуда ты возьмешь деньги?
Я отворачиваюсь и изо всех сил напрягаю мозг. Работай быстрее!
– Может, Кэролин мне даст, – говорю я вслух. – Она сказала, что мне надо куда-нибудь уехать на выходные. Я просто скажу ей, что еду… ну, не знаю, куда-нибудь. В Маргейт. И вместо этого поеду в Шотландию.
Я чувствую, как Коннор кладет подбородок мне на плечо и щекочет дыханием шею:
– Может, но это дальняя дорога, Идс. Много часов на поезде. И разве Кэролин ничего не заподозрит, если ты попросишь целую кучу денег на дорогу до Маргейта?
Раздражение горячим огнем бежит у меня по венам. Он прав. Черт.
– Так что же мне делать? – Я наконец поворачиваюсь к нему.
Его подбородок все еще лежит у меня на плече, и теперь он упирается мне носом в щеку.
Коннор размышляет:
– Ну, ты можешь сказать Кэролин правду.
Я невольно морщусь.
– Она наверняка захочет помочь, – замечает он.
– Но тогда мне придется сказать ей, что я знаю, где они. И что знала все это время. Если я скажу ей, она пропустит всю часть, где я еду за Бонни, и просто вышлет полицию.
– Идс, я знаю, что тебе не хочется это слышать, но, может, лучше…
– Ты прав. Я не хочу это слышать.
– Но ведь в результате ничего не изменится. Бонни будет дома и в безопасности. Ты разве не этого хочешь?
– Нет, в результате изменится все. Она доверяет мне. Если я расскажу полиции, где она, то предам ее. И какой я тогда буду подругой? Я не доносчик.
Он издает звук: не то вздох, не то цыканье, не то стон.
– Ты не думала, что пора перестать считать это доносом? Прошло шесть дней. Она пропустила два экзамена.
– И поэтому я съезжу и привезу ее. Но сделаю это именно так: поговорю с ней, постараюсь убедить.
– Вижу, конечно. Но она сама натворила дел, а ты тут убиваешься, пытаясь ей помочь. Не уверен, что она этого заслуживает.
Я потрясена:
– Ты серьезно?
– Да.
– Коннор!
– Черт, Иден, почему ты думаешь, что должна ее защищать? После всего, что случилось на этой неделе? Ты же видела, что ее побег сделал с ее родителями? Она поганит людям жизни, и ей абсолютно наплевать.
– Неправда. Зачем ты так говоришь!
– Вчера ты расплакалась на экзамене! – Он откидывается назад, с недоумением глядя на меня широко распахнутыми глазами. –
– Ничего она не навешивала. Она рассказала мне, потому что мы дружим. Лучшие друзья поступают именно так: рассказывают все друг другу. Особенно плохое. И секретное.
– Да что ты говоришь!
По его лицу я вижу, что он собирается сказать нечто, что я не хочу слышать, но я не успеваю его остановить:
– И почему тогда она не рассказала тебе про мистера Кона раньше?
А, это.
– Почему не предупредила перед тем, как уехать в другую страну?
– Ну, строго говоря, Уэльс – это не совсем…
– Почему она не рассказала тебе, что влюбилась в вашего учителя? Занималась сексом с одним из ваших учителей? Что там пишут в газетах – сколько длится их роман?
– Коннор, прекрати.
– Три месяца? Четыре?
– Ладно, блин, я все поняла, о’кей?
Наступает долгая тяжелая пауза. Я смотрю на него. Мое дыхание звучит как-то сдавленно. Чего он от меня ждет? Что я скажу, да, ты прав, Бонни поступила ужасно, и я готова… отречься от нее? Пусть сгинет в Шотландии, или Ирландии, или бог знает где еще вместе с нашим хреновым учителем, человеком, которому мы все должны были доверять? Сделать вид, что она ничего для меня не значит, что восемь лет дружбы можно стереть одной тупой ошибкой?
– Ты думаешь, я ничего этого не понимаю? – наконец спрашиваю я. Выходит очень тихо. – Я знаю, что это полный мрак. Но все же она – моя Бонни. Я должна попробовать. Я поеду.
Коннор ничего не говорит, выбивая пальцами ритм на коленке. Наконец он кивает:
– Ладно.
Я делаю глубокий вдох:
– Ладно. Так что я еще могу сделать?
– Ну, если на поезде ехать не вариант, можешь на автобусе. Но это так долго, что, может, того и не стоит. Еще можно на машине.
– Но я не вожу.
– Я имею в виду машину с шофером.
– А кто среди наших знакомых водит?
Нам одновременно приходит в головы одна и та же мысль:
– Валери.
Весь следующий час мы пытаемся придумать, как заставить Валери согласиться отвезти меня в Глазго. По мнению Коннора, есть три возможности.
1) Рассказать Валери правду и надеяться, что она не побежит сразу к Кэролин. (А она наверняка побежит.)
2) Рассказать Валери часть правды: что меня нужно добросить до Глазго, но не называть причину и надеяться, что она не догадается. (А она наверняка догадается.)
3) Соврать.
На самом деле мне остается только третий вариант. Вчера Кэролин предложила мне съездить отвлечься от всего этого цирка, и с кем же мне еще поехать, как не с Валери? Разве она не пыталась привлечь мое внимание последние несколько дней? Мне даже не придется просить ее: я скажу, что хочу съездить на выходные в Йорк, где находится ее университет, а о дальнейшем путешествии можно будет волноваться позже, когда мы уже отъедем достаточно далеко и назад поворачивать будет поздно.
– Не к чему подкопаться, – довольно говорю я.
– Да нет, можно, – отвечает Коннор-реалист. – Но лучше мы все равно не придумаем.
– Который час?
Он смотрит на часы:
– Половина двенадцатого.
– Мне пора домой. Если Валери там, мы сегодня же сможем поехать. Сколько отсюда до Йорка? Мы можем добраться туда вечером, а утром направиться в Глазго. Боже, только бы они до того времени не переехали.
– Эй, – зовет Коннор, и я послушно перевожу на него взгляд. – Мы еще не поговорили обо мне.
– О тебе? А что такое?
– Я поеду с вами.
– Что? Нет, Коннор, нет, тебе нельзя. Твоя мама…
– Мама поймет. Они с бабушкой вполне обойдутся без меня пару дней.
– Точно?
– Да, конечно. Это важное дело.
– Ты уверен?
– Да, Иден. Боже правый. – Он хмурится. – Мама не то чтобы к постели прикована. Иногда ты ведешь себя так, словно она совсем беспомощная.
– Но…
– Ты думаешь, я бы предложил поехать с тобой, если бы думал, что она не справится? Я знаю, что делаю, господи.
Он словно оправдывается передо мной, и я не понимаю, почему. Я действительно почти не разбираюсь в болезни его мамы, в том, как именно он должен за ней ухаживать, но это лишь потому, что он мне ничего не рассказывает. И я в этом не виновата. Я не собираюсь давить на него, чтобы он говорил со мной о чем-то, о чем не хочет. Я-то знаю, каково это. Очень хреновое чувство! Коннор смотрит на меня, словно ожидает извинений, но я не из тех, кто просит прощения ни за что, поэтому я ничего не отвечаю.
– Я просто спросила, – говорю я наконец.
– Ты спросила,
– Ага, – говорю я.
Я протягиваю Коннору руку и переплетаюсь с ним пальцами, а потом поднимаю ладонь, чтобы поцеловать его руку.
Он, смягчившись, улыбается.
– Так ты хочешь, чтобы я поехал?
– Да.
Когда я прихожу домой, Валери сидит за столом в столовой, склонившись над какой-то старой контрольной. Я встаю у нее за спиной, но она так сосредоточена, что совсем меня не замечает. Я легонько толкаю ее в плечо.
– Господи! – Она вскакивает со стула и резко разворачивается ко мне. – Черт, Иден. Ты что, убить меня хочешь?
– Привет, – как ни в чем не бывало отзываюсь я.
– И тебе привет. – Она прикладывает руку к груди и похлопывает, словно пытаясь потушить пожар. – Ты только что сократила мне жизнь на пару лет.
– Есть ли вероятность, что ты немножко преувеличиваешь?
Она смотрит на меня яростным взглядом:
– А ты чего-то хотела? – Она поворачивается обратно к столу и тянется к кухонному таймеру – по какой-то причине он весело тикает – и ставит его на паузу. – Потому что я пытаюсь засечь, сколько времени у меня уходит на тест. А ты мне помешала.
– Ой, прости. – Я делаю огорченный вид. – Просто хотела поговорить о том, как прошел экзамен по химии, но я не думала, что…
– Конечно, конечно! – Валери ставит таймер на стол и усаживает меня на свой стул. – Боже, прости меня, пожалуйста. Конечно, я буду очень рада послушать. Прости, Идс, я правда забыла. Биохимия поглотила мой мозг.
– Не надо было тебя перебивать, пока ты училась. Мы можем поговорить позже, честно-честно. Когда ты не будешь так занята.
Манипулятор? Я? Да никогда.
– Не глупи, я правда хочу послушать! – Она широко улыбается мне, садясь на ковер и скрещивая руки на коленях. – Ну, расскажи. Как прошло?
– Да не очень. – Я пожимаю плечами.
– Ох… – Она хмурится, и я ясно читаю замешательство в ее лице. Но я же помогла ей подготовиться, думает она. Как может экзамен пройти не очень, если готовишься? – Ну, я уверена, все было не так плохо, как ты думаешь.
– Может, и так, – отвечаю я. (Это и правда так.) – Но меня все отвлекает, знаешь? Эта история с Бонни…
Взгляд Валери светится сочувствием:
– Да уж могу поверить. Что, опять журналисты у ворот?
Я киваю.
– И еще больше, чем вчера. Люди вообще ни о чем другом не говорят.
– Когда следующий экзамен?
– Во вторник.
– Ну хоть время отдышаться будет.
– Угу. – Я снова пожимаю плечами. – Может, Кэролин была и права насчет того, что мне надо куда-нибудь уехать на выходные.
– Да, обычно она в таком разбирается, – с улыбкой говорит Валери. Когда она улыбается, выглядит точь-в-точь как Кэролин. – Куда бы ты хотела съездить?
– Чем дальше, тем лучше.
– Да, наверное, ты права.
– Я тут это… – Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал небрежно, но у меня не очень получается. – Я подумала, может, поможешь мне?
Валери слегка приподнимает брови:
– Как?
– Мы ведь никогда не тусили вместе, да? – Черт, я уже слишком жирно намекаю, а ведь я даже не приступила к просьбе. – Так я подумала, может, сейчас самое время?
Осторожная улыбка дрожит у Валери на губах:
– Да? Ты хочешь провести выходные… со мной?
Ей необязательно
– Ага! – Я стараюсь, чтобы в моем голосе звучал самый горячий энтузиазм. – Я подумала, может, съездить в Йорк? Ты не могла бы… не могла бы мне там все показать?
Секунду Валери смотрит на меня с такой вопрошающей улыбкой, что я почти уверена: она видит меня насквозь. Но затем улыбка расцветает и занимает все лицо целиком. Она кажется такой счастливой – такой искренне, сладостно счастливой, – что мне становится стыдно за свои манипуляции.
–
Все оказывается даже проще, чем я думала.
– Круто!
Мне даже не надо притворяться; я и правда так рада, что вот-вот захлопаю в ладоши, как цирковой тюлень.
– Уедем из Ларкинга, от всех этих журналистов и слухов. – Я сажусь на ковер и бросаюсь Валери в объятия.
Обычно обниматься я не люблю. Я приберегаю нежности для близких – вроде Дейзи и Бонни. Ну и Коннора, конечно, хотя с бойфрендами немножко иначе. Валери я всегда держала на расстоянии, и она уважала мой выбор. Но теперь я буквально кидаюсь на нее, от всей души обхватываю ее руками за шею, хотя отчасти я делаю это для того, чтобы она согласилась.
– Ой, – бормочет Валери мне в волосы. – Иден. – Она крепко обнимает меня в ответ. – У нас будет приключение!
Мы разнимаем объятия, и я улыбаюсь во весь рот:
– Когда поедем?
Она пожимает плечами:
– Завтра с утра?
– Или! – Я поднимаю вверх указательный палец. – Или мы можем поехать, ну… прямо сейчас.
Валери изумленно прищуривается, поникнув:
– Прямо сейчас?
– Ну или через час. Или два. Но мне кажется, лучше выехать сегодня.
– Почему?
– Потому что мне нужно выбраться отсюда. И чем раньше, тем лучше.
Я внезапно вспоминаю, что Коннор тоже хочет поехать. Черт, надо было отрепетировать речь заранее. – И… это, можно, Коннор поедет с нами?
Валери смотрит на меня с непроницаемым выражением лица:
– Ты хочешь взять Коннора?
– Он тоже переживает.
– Ты хочешь взять Коннора в поездку, хотя сказала, что собираешься провести больше времени со мной? В мою крошечную студенческую квартиру?
– Угу.
Мы смотрим друг на друга.
– Зачем? – спрашивает она, когда я ничего не говорю.
– У него редко получается куда-то выбраться. – Я сама удивляюсь, как быстро нахожу ответ. – Ухаживает за мамой, сама знаешь. Короткая вылазка вроде этой будет просто идеальна. И он тоже никогда не был в Йорке.
На самом деле я понятия не имею, бывал ли Коннор в Йорке.
– Это чудесная возможность.
Валери долго молчит, зорко наблюдая за мной, словно пытаясь прочесть мысли.
– Иден, – говорит она мягко. – Иден, ты думаешь, Бонни может быть где-то рядом с Йорком? Ты пытаешься найти ее?
Я бысто трясу головой. Валери не должна догадаться! Мы ведь еще даже из Ларкинга не уехали.
– Нет, нет, совсем. Я знаю, что в Йорке ее нет.
ЧЕРТ. Я вижу искру, вспыхнувшую во взгляде Валери, и знаю, что она отметила, как я сказала «знаю». Черт, черт, черт.
– Да? – спрашивает она нарочито небрежным тоном.
– В газетах так говорят. Да? В последний раз их видели в Уэльсе.
– Точно… – медленно отвечает она. – И это чистое совпадение, что ты хочешь отправиться в случайное место на карте вот прямо сейчас?
– Ага. И не такое оно и случайное. Там твой универ. Я же не в Уэльс прошу нас отвезти.
Валери медленно, вдумчиво вдыхает, покусывая нижнюю губу и по-прежнему пристально за мной наблюдая.
– Я поговорю с мамой, – отвечает она наконец. – Посмотрим, что она по поводу всего этого думает, ладно?
– Ладно, – говорю я, пытаясь не выдать волнения. – И мы сразу поедем, когда она согласится?
– Если она согласится, – говорит Валери, вставая. – Тогда мы уложим вещи и сразу поедем.
Мне снова хочется ее обнять, но я сдерживаюсь. Когда она уходит из комнаты, я достаю телефон и пишу Коннору: Ожидайте вызова!
Валери какое-то время проводит за закрытыми дверями комнаты Кэролин. Не знаю, что она рассказала ей, но в итоге согласие получено, и это самое главное. Кэролин даже не пытается меня расспрашивать; не приподнимает вопросительно брови, удивляясь странной поспешности; не переспрашивает, не слышно ли чего от Бонни.
Вместо этого Кэролин пакует нам «пикник в машину». Она проверяет, взяла ли я пижаму и зубную щетку. Хлопочет, запихивая в рюкзак учебники для экзаменов. Говорит, как прекрасно, что я хочу провести время с Валери.
Я изо всех сил пытаюсь не чувствовать себя виноватой.
Как и обещано, дома мы не задерживаемся. Однако сначала Валери надо съездить в библиотеку вернуть пару книг, по которым она готовилась, и у меня остается свободных полчаса. Все это время я пытаюсь добиться от Бонни их точного местоположения, но удача мне не улыбается.
И ДЕШЕВО! Прямо совсем дешево. Окно гостиной заколочено, а внутри пустовато, ну, понимаешь. Но мне все равно нравится!
И омг, тут недалеко котокафе, которое называется «ДОМ КОШАЧЬИХ КОРОЛЕЙ». КОШАЧЬИХ КОРОЛЕЙ!! Такая милота.
Я боюсь, что слишком насяду на нее с адресом и спугну, поэтому я решаю подождать и поговорить с Коннором. Да и Валери кричит снизу, что готова, так что я перебрасываю сумку через плечо и сбегаю по ступенькам.
– Хорошей дороги, и держите меня в курсе, – говорит Кэролин Валери. Они стоят в открытом дверном проеме, и Валери вращает в руках ключи. Когда я подхожу, Кэролин улыбается и протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки. – Отдохни как следует, ладно?
Мы уезжаем около трех, и это отлично: сможем уехать подальше до часа пик. Должны добраться до Йорка к восьми. Наверняка еще даже не стемнеет.
И все же, когда мы подъезжаем к дому Коннора, я наблюдаю с нетерпеливой тревогой за тем, как он бежит по дорожке с вещмешком в одной руке и бутылкой воды в другой. Столько всего может пойти не так! Что, если на шоссе будет огромная пробка, и мы простоим в ней несколько часов – или, что еще хуже, придется разворачиваться и ехать домой?
– Привет, Валери, – говорит Коннор, залезая на заднее сиденье. – Спасибо, что разрешила присоединиться.
– Да не благодари, – отвечает Валери. – В тесноте, да не в обиде, так?
Я пристально смотрю на нее. Сарказм? Но она так невинно улыбается. Не может быть. Валери МакКинли никогда не делает саркастических замечаний. Да?
Коннор тянется вперед, чтобы чмокнуть меня в щеку, пока Валери заводит двигатель и выезжает на дорогу.
– Эй, – говорит он. – Я проверил по картам: до самого Йорка никаких пробок.
Я поворачиваю голову, чтобы он увидел мою улыбку. Коннор просто чудо. Настоящее, живое чудо. Я не говорю этого, потому что рядом сидит Валери, но, видимо, он и так понял: он радостно фыркает, пристегивая ремень. Такой милый.
Когда мы выезжаем на главное шоссе из Ларкинга, у меня гудит телефон. Тысяча восклицательных знаков – и еще больше грустных смайликов. Дейзи.
– Дейзи расстроилась, что мы уехали без нее, – говорю я Валери, не в силах сдержать радостную улыбку. В ответ я шлю объятия и уверения, что в следующий раз она поедет с нами.
– Ав-в-в, – произносит Валери. – Бедненькая Дейз. Не привыкла, что сестры ее игнорируют.
Я смотрю на нее, но она улыбается: видимо, это прозвучало серьезнее, чем она хотела.
– Дейзи не любит, когда ее игнорируют, – говорю я.
– Скажи, что мы привезем ей фирменную толстовку из Йорка, – предлагает Коннор с заднего сиденья.
Если все пойдет по плану, то я привезу из путешествия не толстовку, а Бонни, но я все равно отвечаю кивком и улыбкой. Кто знает, может, у нас будет время посетить универ Валери и там мы сможем купить подарок для сестренки.
– Так здорово, – говорит Валери с улыбкой. – Покажу тебе свой университет, Иден. – Она замолкает. – И тебе, Коннор.
– Отлично! – радостно отвечает Коннор. – Там ведь еще где-то замок есть, да?
Я оглядываюсь через плечо и пристально смотрю на него, пытаясь напомнить, что мы не собираемся останавливаться в Йорке надолго. Он только улыбается в ответ.
– Ага, – говорит Валери. – Такого в Йорке полно. Старые городские стены! Можем походить возле них, если тебе интересно.
– Отлично! – снова говорит Коннор. – А почему ты выбрала Йорк?
Я перестаю слушать, откидываюсь на спинку кресла и наблюдаю, как мимо проплывают дорожные знаки. Вот мы выезжаем из Ларкинга. А теперь из Кента.
Мы останавливаемся на заправке, и заправляется скорее Валери, чем машина: она покупает огромную кружку кофе. Когда мы выезжаем на главное шоссе, то попадаем в небольшую пробку, но помимо этого первая пара часов дороги проходит гладко. Валери с Коннором беседуют про подготовительные курсы в университет и про то, кем потом сможет работать Коннор, если будет изучать птиц. Мне добавить к разговору особо нечего, поэтому я просто смотрю на дорогу и думаю о Бонни. Если конкретнее, то о ее адресе. «Дом на краю улицы в Глазго» – зацепка не самая большая, даже если учесть котокафе поблизости. Но пока мы сидим в машине с Валери, я не могу ни написать Бонни, ни попросить Коннора о помощи, поэтому я стараюсь отвлечься от этих мыслей. Как-нибудь да раздобудем злосчастный адрес.
В следующий раз мы останавливаемся размять ноги около пяти. Все идет точно по расписанию. Валери находит место на парковке, мы выбираемся на несколько минут из машины и вспоминаем, как пахнет свежий воздух. Я прыгаю на месте, размахивая руками.
– Не голодны? – спрашивает Валери, глядя на меня.
Она открыла дверь, свесила ноги наружу и села, сосредоточенно нахмурившись и набрав что-то в навигаторе.
– Да не очень, – отвечаю я. – А ты?
– Тоже нет, но я пытаюсь понять, лучше нам поесть сейчас или когда приедем в Йорк. Мы доберемся где-то к восьми. Не слишком поздно? Взяли бы пиццы…
– Мне нормально. – Я пожимаю плечами.
Мне сложно думать о еде: во-первых, с нами еда, которую собрала в дорогу Кэролин, а во-вторых, мне подводит живот от тревоги.
– Коннор?
– Могу подождать.
– Отлично, значит, подождем. Я быстренько сбегаю и возьму чего-нибудь попить. Сейчас вернусь.
Я наблюдаю, как она трусцой направляется к магазину, и потом поворачиваюсь к Коннору:
– Эй, как бы мне узнать адрес Бонни, не спрашивая ее напрямую?
Он поднимает взгляд от телефона:
– А у тебя еще нет ее адреса?
Я трясу головой, чувствуя, как наливаются жаром мои щеки. Это ведь не такая большая проблема, правда? Мы узнаем адрес, так или иначе.
– А почему просто не спросишь?
– Она точно что-то заподозрит. Что, если они уедут из Глазго и не скажут, куда отправились?
Он долго смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что я его раздражаю.
– Идс, ты не подумала об этом до того, как мы отправились на машине через всю страну?
– Мне было о чем подумать! – начинаю я оправдываться. – Ну, логистика и все такое.
– Адрес – это и есть логистика, – говорит Коннор. – Ты знаешь хоть что-то конкретное о том, где они находятся? Какие-то детали?
– Недалеко от них есть котокафе.
Коннор изумленно приподнимает брови:
– Она сбежала из дома, и ты одна знаешь, где она, и Бонни рассказала тебе только про котокафе?
– Ага, она сказала, что это очень мило. Называется «Дом Кошачьих Королей».
– Девчонки, – бормочет он.
– Что-что?
– Валери возвращается, – говорит он. – Я погуглю это кафе и посмотрю, прояснится ли что-нибудь.
Я поднимаю взгляд: Валери выходит из магазина и направляется к нам с одноразовой чашкой кофе в руке.
– Ты пьешь очень много кофе, – говорю я, когда она доходит до машины.
– А что, что-то не так? – спрашивает она, открывая дверь и садясь внутрь.
– Ничего, просто говорю. – Я тоже залезаю обратно.
Валери закатывает глаза:
– Ну да.
Она возится с рычагом переключения передач и заглядывает в зеркало заднего вида, выезжая с парковки.
– Что за музыка? – спрашиваю я, когда мы выезжаем обратно на шоссе.
– Это Christine and the Queens, – отвечает она с улыбкой, как делают все, когда их спрашивают про любимую музыку. – Разве не клевые!
– А почему по-французски?
– Потому что… она француженка. – Она смотрит на мое раздосадованное выражение лица и смеется. – Мне нравится слушать французскую музыку, потому что так я не забываю язык, который учила в школе. А еще она поет на смеси английского и французского. Просто послушай, тебе понравится. Обещаю.
Видите, в этом все дело. Именно поэтому мы с Валери не можем подружиться. Вот из-за этого. Я едва могу сосчитать до десяти на французском, а она добровольно слушает французские песни.
– Ну ладно.
И тут она начинает подпевать. На французском.
– Господи, может, перестанешь?
Коннор смеется с заднего сиденья, словно Валери делает что-то забавное, а не пытается меня довести до ручки.
– Détendez-vous, mon petit choufleur[3], – говорит она.
– Не выпендривайся, – бормочу я.
– А ты не дуйся, зануда, – говорит она. – Мы уехали из Кента, как ты и хотела. Может, развеселишься?
Я пожимаю плечами и, отвернувшись к окну, наблюдаю за проносящимися мимо пейзажами. Еще часа три – и приедем.
– Нам необязательно слушать музыку, – говорит Валери. – Можем поговорить.
Наступает тишина, и я знаю, что от меня ждут ответа, но продолжаю молча пялиться в окно.
Наконец Валери говорит:
– Эй, Коннор, а что ты думаешь насчет экзаменов?
Я надеюсь, что никто не слышал моего вздоха. Последнее, о чем мне сейчас хочется думать, – это школа и экзамены. Конечно, вся история с «мне нужно отдохнуть от Кента» была поводом, чтобы уговорить Валери нас отвезти, но это не значит, что я лгала. Я поглаживаю пальцами бока телефона. Может, стоит написать Бонни? Или это плохая идея? Я даже не знаю, обрадуется ли она мне. Что, если она подумает, будто я приехала все испортить? То есть отчасти это правда. Но для благой цели.
– О чем задумалась? – спрашивает Валери.
– О Бонни, – отвечаю я и сразу же об этом жалею.
– Ну да, понимаю, – говорит она сочувственно, чем очень меня злит. – Может, она ехала по этой самой дороге. Полиция выяснила, как они передвигались с тех пор, как бросили машину?
– Думаю, заплатили наличкой за машину подешевле.
Я опять жалею о своих словах (может, я выдала слишком многое?), но Валери кивает в ответ.
– Да, наверное, – произносит она и недоверчиво смеется. – Боже, это все так безумно. Твоя маленькая подружка Бонни! И таких дел натворила.
– А что такого? – спрашиваю я, что
– Ты и сама понимаешь, – отмахивается Валери. – Одна из моих подруг в универе в воскресенье заговорила об этом, не зная, что я знакома с Бонни, и рассказала, что у нее тоже был роман со школьным учителем, но это случилось, когда она выпустилась из школы. Она сказала, что рада, что он не стал ухаживать за ней, когда она была младше: ей бы наверняка показалось, что это прекрасная мысль, и тогда бы все закончилось очень плачевно.
– Почему? Если она в итоге все равно с ним сошлась?
– Потому что есть огромная разница между тем, чтобы встречаться со своим учителем и со взрослым, который был твоим учителем, когда ты сама уже выросла.
– Почему? Год, два, какая разница?
– Мы говорим о моральной, этической или легальной стороне вопроса? – Ее интонации мне сейчас как ногтями по стеклу. Валери бросает на меня взгляд и продолжает: – Ты ведь не думаешь, что Бонни поступила правильно?
Конечно, я так не думаю, но соглашаться с ней мне тоже не хочется.
– Не всем же быть совершенством, – бормочу я и чуть ли не кожей чувствую, как она щетинится от моих слов.
– Ты о чем?
– Ну, тебе необязательно это подчеркивать, – говорю я.
За спиной Коннор нервно елозит на сиденье.
– Что я подчеркиваю? Я про Бонни, а не про тебя. Почему ты воспринимаешь все на свой счет?
– Бонни – это часть меня, – говорю я, и звучит это со стороны не очень разумно, ну да ладно. – Ты все равно говоришь обо мне.
– Ты вообще о чем? – Она нервно хихикает, словно я сказала что-то очень смешное, и меня это доводит окончательно.
– Слушай, перестань, а? Хватит уже. Тебе не понять, так что
– Не понять? Что мне не понять?
– Как люди могут облажаться.
– Ты думаешь, я не… я не лажаю?
– У тебя в жизни все так правильно.
Валери коротко и с недоверием смеется, будто лает:
– Что за херня?
– Твоя жизнь такая чистенькая, такая правильная. – Слова льются рекой, словно я всю жизнь ждала, чтобы их сказать. – Ты не знаешь, каково это – когда что-то в жизни идет неправильно, тяжело, не по плану.
– Ты думаешь, у меня все гладко? – Я слышу в ее голосе недоверие. – Ты правда сейчас мне это говоришь?
– Ты никогда не
Я смотрю на Валери. Она сжала челюсть и устремила взгляд на дорогу, слегка покачивая головой, словно не веря собственным ушам.
– Даже твое первое
– Боже, Иден, – рявкает она. – Ну ты и наивная.
– Что?
Я готова ринуться в бой.
– Тот парень, о котором ты говорила. Он мне изменил.
– Он что?
– Он изменил мне. В Таиланде. У меня заболела голова, и я вернулась в гостиницу, а он познакомился в баре с какой-то туристкой из Штатов. Потом они пошли на пляж развлекаться. – Она смотрит на меня, словно думает, что я не пойму, о чем она. А потом совершенно излишне добавляет: – И я не имею в виду поцелуи. Они занимались сексом.
Я открываю рот, но ничего не могу сказать.
– Ее звали
Ни разу не видела у нее на лице такого уродливого выражения.
– Но ты
– Чтобы не опозориться. Я не хотела, чтобы моя маленькая сестренка знала: я такая жалкая, что мой бойфренд изменил мне при первой же возможности. Конечно, я тебе не рассказала –
Я пытаюсь представить себе это, но не могу. Валери? С разбитым сердцем, беспомощная, одна в гостиничном номере в Таиланде? Кричит на своего изменника-бойфренда, разбрасывает в ярости его одежду по комнате. Это же Валери. Она сохраняет хладнокровие в любой ситуации. У нее на все есть ответ.
– Ты уже и так считаешь, что я самый скучный человек на свете, – добавляет она, нажимая на кнопку куда сильнее, чем нужно, и перестраиваясь в другой ряд. – Я не хотела, чтобы ты считала меня еще и жалкой.
– Я не думаю, что ты самый скучный человек на свете, – возражаю я, но как-то робко, потому что, хотя это и неправда, я могу понять, почему она так думает. И это ужасно.
– И знаешь что? – продолжает она, перебивая меня. – Хочешь еще доказательств, что я не такое совершенство, каким ты меня считаешь? Ладно, будут тебе доказательства. Я считаю, что растения очень скучные. Я всегда так думала, и, когда папа каждый год дарит мне орхидею на день рождения, я передариваю ее соседкам, потому что не хочу за ней ухаживать. Я прохожу мимо бездомных и притворяюсь, что не вижу их, хотя это козлиный поступок, и я сама это знаю. Я не ухаживаю за своей кожей, хотя потратила уйму денег на идиотский увлажняющий крем. Иногда я складываю весь мусор в одну корзину, потому что мне лень его сортировать. В прошлом году я переспала с бойфрендом соседки.
– Валери! – охаю я, не в силах сдержаться.
– Я говорю себе, что сильно напилась тогда, но на самом деле не так уж много я пила, и они все еще вместе, но я ни одной живой душе не рассказала о том, что произошло.
С заднего сиденья раздается выразительный кашель: Коннор явно надеется, что Валери вспомнит о его существовании и перестанет рассказывать такие личные вещи.
– Ну вот. – Валери тяжело дышит, вцепившись руками в руль и устремив глаза на дорогу. – Довольно? Или ты все еще считаешь меня совершенством, Иден?
Я не знаю, что думать, – какое уж там отвечать. Я молча сижу, выкручивая себе пальцы и уставившись вниз.
– Нет? – допытывается она. – Ни комментариев, ни возражений?
И снова она ждет, что я отвечу, но слова не идут мне на ум. Я слышу, как Коннор снова заерзал на сиденье. Машина тащится дальше.
– Слушай, – уже мягче продолжает Валери. – Я хочу сказать, это странно: ты ведешь себя так отстраненно, словно тебе дела нет до того, кто я такая и какова моя жизнь, но при этом судишь меня на основании картинки, которую сама и придумала.
Я открываю рот, облизываю губы, сглатываю и молчу.
– Может, ты не так уж хорошо разбираешься в людях. Может, пора перестать думать, что твое впечатление о них правильное только потому, что оно твое. Люди не всегда будут рассказывать тебе свою подноготную.
А я и не замечала, что ждала этого от людей.
– И Бонни это тоже касается, – добавляет она. – Ну, это на случай, если ты не уловила сравнения.
– Это никакого отношения не имеет к Бонни, – говорю я, снова обретя дар речи.
– Конечно, имеет. Она выкидывает этот свой номер, а ты все еще говоришь о ней, словно знаешь ее лучше всех, – а это, как сама видишь, не так. Я знаю, тебе сложно со всем смириться, но такова правда. У нее были причины поступить так, как она поступила, но они тебе неизвестны, и поэтому ты притворяешься, что их и нет.
– Нет, неправда.
–
–
Из-за моей спины раздается глухое «О, боже». Бедный Коннор паникует.
– Я просто хотела сказать… – начинает Валери.
– Мало ли, что ты хотела. Ты не знаешь Бонни, и меня тоже не знаешь.
– А ты перестань говорить
Я запинаюсь:
– Конечно, это много для меня значит.
– Ага, вот прям обосраться как много. – Она неровно дышит, постукивая пальцами по рулю.
Наступает долгая, ужасно неловкая тишина.
Ну ладно, я и так знала, что у нас с Валери многое накопилось, но неужели обязательно говорить об этом
– Я всегда хотела, чтобы у меня была сестра, знаешь? – Голос у нее низкий и сдавленный, будто она вот-вот расплачется. Надеюсь, что нет, потому что я не знаю, что делать в таком случае. – Я была так счастлива, когда приехали вы с Дейзи. Но в этом-то и дело: всегда были только вы, ты и Дейзи. Вы сестры. Я хотела быть тебе старшей сестрой, но тебе, я так понимаю, этого не хотелось. Ты даже не дала мне попробовать.
Я трясу головой.
– Мы с Дейзи – другое дело. Просто другое. Ты не поймешь.
– Но попытаться-то могу. Почему ты не позволишь мне попытаться? Вот Дейзи позволяет.
Пока ей не исполнилось пять, Дейзи каждую ночь спала в моей кровати. Бывают сестры, а бывает как у нас с Дейзи.
– Дейзи еще маленькая. Она не помнит всего так, как я.
– А я помню, – говорит Валери. – Я помню день, когда вы приехали. Я вернулась домой из школы, и мама сказала: «Сегодня у нас будут две гостьи. Возможно, они задержатся на какое-то время». Так она всегда называла детей, которые были у нас под опекой. Гости. И когда ты зашла, на тебе было потрепанное синее платье с оторванной пуговицей, а волосы – все в колтунах, и я сказала, что меня зовут Валери, а ты хмуро посмотрела на меня и сказала: «Это бабулькино имя», – и папа, рассмеявшись, сказал: «Да, ты права. Валери у нас взрослая не по годам».
– Нам необязательно сближаться так же, как вам с Дейзи, чтобы быть сестрами, – говорит Валери. – Единственное, что нам мешает, – это ты и твоя упертость.
– Можно мне сказать? – раздается сзади голос Коннора, и мы с Валери удивленно вздрагиваем, словно забыв, что он вообще едет с нами.
– Да, валяй, – говорит Валери.
Видимо, он собирается сказать что-то крайне важное. Коннор очень наблюдателен, и наверняка он заметил нечто такое, глубинное, чего мы с Валери упустили, потому что слишком…
– Мне бы в туалет, – произносит он.
Проехав минут десять в полной тишине, мы останавливаемся у первого попавшегося автосервиса. Коннор исчезает в туалете, а мы с Валери идем в кофейню и находим столик.
Первой заговаривает она:
– Прости за все, что произошло в машине.
– Ничего, – отвечаю я.
На самом деле я хочу сказать, что это я должна извиниться, потому что, как обычно, сама разожгла костер – и еще удивляюсь, что обожглась.
– Я не хочу с тобой ругаться. – Голос Валери звучит устало.
– Я тоже не хочу, – бормочу я, уставившись в стол, чтобы не смотреть на нее.
– Иден… – Она медлит. – Может, мне больше не пытаться с тобой подружиться? Скажи честно.
Еще с утра я бы ответила утвердительно. Может, даже не задумалась бы. Но теперь… «да» прозвучало бы неправильно.
Я высыпаю на стол сахар и рисую узоры.
– Я не знаю, почему ты вообще пытаешься, – говорю я наконец.
– Пытаюсь?
– Угу.
– Я уже сказала. Я всегда хотела сестру.
Почему-то от этих слов у меня перехватывает дыхание. Я вжимаю палец в кристаллы сахара и чувствую, как они колют мне кожу.
– Купить вам кофе? – раздается рядом голос Коннора, и я удивленно поднимаю взгляд. Он улыбается мне. – Или горячий шоколад, или что там еще?
– Да, кофе было бы отлично, – говорит Валери. – Спасибо, Коннор.
Он уходит к кассе, засунув руки в задние карманы, и Валери поворачивается ко мне с осторожной улыбкой:
– Он такой душка.
Я улыбаюсь в ответ: все просто.
– Да, ты права.
– Раньше как-то не выдавалось случая с ним поговорить. Он не похож на шестнадцатилетних парней.
– Да, непохож, – гордо говорю я. – Он особенный.
– И сколько вы уже встречаетесь?
– Больше года.
Она снова улыбается:
– И что, все серьезно?
– Ага. – Я киваю. – Мы уже все распланировали.
– Да?
Я вижу, что она настроена скептично, но не хочет этого показывать: уголки губ у Валери подергиваются, вот-вот грозясь растянуться в самодовольную улыбку, которая говорит «я намного старше, а ты всего лишь подросток». Очень раздражает. Но про нас с Коннором я говорила серьезно. Пока что нет ничего, что помешало бы нам провести вместе всю жизнь, и какая разница, идеалистично это, нереалистично или еще как-то «ично», как любят говорить взрослые, когда хотят сказать, что что-то мило, но неправильно. Однажды я сказала, что Бонни – свет в моей жизни, и это правда, а вот Коннор – как земля. Неизменный. Постоянный. Безопасный. И жизнь у нас с ним будет идеальная. Я буду ландшафтным дизайнером, может, когда-нибудь даже получу в наследство бизнес Боба и Кэролин. А Коннор будет орнитологом, наверное, устроится в Королевское общество защиты птиц. Мы будем жить недалеко от Даунса, в Кенте или Суссексе, мы неразборчивые. Ну или рядом с лесами – где-нибудь, где природа заглядывает в окно. В отпуск будем ездить куда-нибудь далеко-далеко, где растут самые крутые цветы или живут самые крутые птицы. В Южную Америку, к квезалям. В Японию, к садам сакуры.
– У нас все очень хорошо. Очень правильно, – говорю я.
– Так мило, – отвечает она, и я понимаю: она искренна, даже если Валери и не верит, что мы всю жизнь проживем вместе. – Особенно если учесть, какие вы разные.
– И совсем не разные, – говорю я. – Так со стороны кажется. Но мы хотим одного и того же, и это самое главное.
– Чего вы хотите?
Я пытаюсь сформулировать:
– Жить на природе. Спокойно, без драм.
Валери смеется:
– И как у вас получается?
Я против воли улыбаюсь:
– Ну да, ну да. Кто бы мог подумать, что Бонни принесет в жизни столько драм!
– А тебе никогда раньше не казалось, что она втайне на такое способна?
– Что сбежит? Нет. – Я медлю, потом продолжаю: – Думаю, отчасти поэтому мы и дружили. Что не любим драму. Именно поэтому я так ее люблю. В ней столько постоянства.
– Но это ведь работает в обе стороны? – говорит Валери.
Коннор садится рядом со мной, толкая через стол поднос с напитками.
– Ого, как быстро. Спасибо, Коннор.
– Очереди не было. – Он берет одну чашку и ставит рядом со мной. – Что работает в обе стороны?
– Иден только что говорила, что любит в Бонни постоянство. А я подумала, ну… – Она снова разворачивается ко мне: – Если ты выбрала ее за постоянство, разумно предположить, что ты ей нравишься, потому что ты… – Она строит гримасу. – Эм-м…
– Непостоянная?
Она облегченно вздыхает.
– Да, именно. Вы же не случайно подружились. Ей явно нравятся люди с острыми углами.
– А у меня есть острые углы?
– А у тебя что-нибудь кроме них есть?
Коннор закашливается и смеется, тряся головой и кивая.
– Я же права? – обращается к нему Валери, приободрившись.
– А это хорошо? – спрашиваю я, не уверенная, надо ли обижаться.
– Да, – говорит Коннор.
– Иногда, – одновременно с ним отвечает Валери.
– Ну, так или иначе, – говорю я, надеясь переключить разговор на другую тему. – Бонни, судя по всему, не так постоянна, как я думала.
– Даже у самых уравновешенных людей случаются разные периоды, – говорит Валери. – Жизнь никого не щадит. – Она отпивает из чашки и стучит пальцем по телефону. – Ребят, вы не против, если мы сейчас поедем? Мне хочется добраться до Йорка до темноты.
Я отчетливо ощущаю, что мы так и не закончили наш разговор и что я так и не сказала ей о своем нежелании, чтобы она прекращала попытки со мной подружиться. А надо ли это вообще говорить? Но они с Коннором встают, и она поднимает сумку и забрасывает на плечо; момент упущен.
Мы идем к машине вместе, Коннор берет меня за руку, а Валери смотрит в телефон. Пауза растягивается. Мы уже на полпути к машине, и тут Коннор нарочито громко говорит:
– О нет. Похоже, я забыл зубную щетку. Вы не против, если я быстренько сбегаю и куплю?
Валери пожимает плечами:
– Конечно.
Он бежит обратно к главному зданию, оставляя нас с Валери наедине, и мне приходит в голову, что с того времени, как мы вышли из машины, он так делает уже в третий раз. Возможно, это он нарочно?
Мы доходим до машины, и Валери садится на капот, отхлебывая из чашки. Сегодня солнечно и очень тепло, и я сажусь на асфальт, закрываю глаза и глубоко дышу.
Через несколько минут Валери нарушает тишину.
– Идс, а что здесь делает Коннор? – говорит она негромко.
– Я хотела, чтобы он поехал со мной. – Я открываю глаза. А что еще ответить? – А почему ты спрашиваешь?
– Просто я только что рассказывала подруге, что мы возвращаемся в Йорк, и она такая «Ви, они абсолютно точно уговорили тебя бесплатно поработать шофером, пока они катаются на потрахушки».
Наверное, мне нужно обидеться? Но Валери так забавно это рассказывает, ну и от самой мысли о том, что у нас с Коннором какие-то «потрахушки», меня пробирает смех.
– Нет, – говорю я, отдышавшись. – Он тут не поэтому.
Валери улыбается мне искоса:
– Нет? Ты уверена?
– На все сто. – Я трясу головой, подбираю камешек и швыряю оземь.
– Но вообще я понимаю, – говорит она. – В шестнадцать лет не так много возможностей…
Я замечаю, что подруга называла ее Ви. Я думала, что она для всех Валери. «Ви» звучит куда дружелюбнее, как-то веселее. Я смотрю на нее, как она сидит на капоте, зажав в ладонях чашку кофе.
– Мы еще не.
Она смотрит на меня:
– Вы не что?
– Мы не занимались сексом, – говорю я.
Сестры ведь такое друг другу рассказывают? Именно так надо говорить со старшей сестрой.
– А, – произносит она.
Я улыбаюсь:
– Удивлена?
– Нет! – слишком быстро отвечает она, но потом задумывается. – Ну, вообще-то да.
Она улыбается мне с какой-то надеждой, словно переспрашивая, можно ли мне такое говорить.
– Я просто подумала, ну, вы уже давно вместе.
– Мы вроде как почти, – говорю я. – Когда только начали встречаться. Но тогда мы решили попробовать только потому, что так полагалось, понимаешь? И… в общем, вышло не очень. И мы договорились, что подождем, пока не будем готовы, и этого пока не случилось.
Это – самое личное, что я вообще рассказывала Валери.
– Какое взрослое решение.
– Ты удивлена? – спрашиваю я опять.
– Немножко, – признает она. – Прости.
Я пожимаю плечами:
– Да ничего.
– И не потому, что это ты, – добавляет она. – Просто вам по шестнадцать лет. Я в шестнадцать не была такой разумной.
Мне хочется расспросить ее: шестнадцатилетняя Валери, которую я помню, была воплощением разумности. Однако Коннор уже возвращается, и надо заканчивать разговор.
– Спасибо, – говорит Валери, спрыгивая с капота и делая последний глоток кофе. Мне не нужно спрашивать, за что она меня благодарит. Мне вообще ничего не нужно говорить. Я киваю, поднимаюсь с асфальта и возвращаюсь в машину.
Мы приезжаем в Йорк незадолого до восьми. Валери, облокотившись на оконную раму и положив подбородок на руку, молча везет нас по вечерним улицам к себе домой. Даже после нашего короткого задушевного разговора о Конноре она наверняка думает, что все это большая ошибка, что ей меня терпеть еще три дня, что я худшая сестра в мире. А ведь я ей еще даже не рассказала о Глазго.
Мне кажется, надо что-то сказать, разрядить обстановку, но я не знаю что. Коннор тоже молчит, изредка прокашливаясь. Да, какая-то неловкая поездка получается.
– Ну вот и приехали, – говорит наконец Валери.
Мы припарковались на невзрачной улице у невзрачного дома с террасой. У двери стоит статуя гномика с трубкой в руке, в окне – агитационный плакат партии зеленых.
– Очень мило, – говорю я, и Валери смотрит на меня так, словно думает, что я иронизирую. – Эм. А твои соседи дома?
– Нет, сейчас нет. Эмма осталась на ночь в библиотеке. Хло уехала домой на неделю. Говорит, там легче готовиться к экзамену, да и живет она недалеко. Ниш на работе, но, может, вернется позже, если не останется у бойфренда. Ну, пошли. – Она отстегивает ремень и открывает дверь, не глядя на меня. Может, почувствовала, что мне теперь интересно: не тот ли это бойфренд, с которым она когда-то переспала.
Я оборачиваюсь к Коннору.
– Все в порядке? – улыбается он.
Слава богу, что он поехал с нами.
– Ну, более-менее, – отвечаю я.
Мы выходим из машины и идем за Валери. Она достает ключ.
– Я покажу вам… – начинает она, но дверь распахивается, и на пороге появляется высокая фигура с улыбкой до ушей. Она, топоча, спускается по ступенькам.
– Привет! – говорит фигура, останавливаясь прямо передо мной и излучая жизнерадостность.
После душной тишины в машине это просто как глоток свежего воздуха.
– Ви! Это Иден?!
– Ага, – говорит Валери. – А где ты…
– Я так рада познакомиться! – перебивает ее фигура, протягивая мне руку. Я в каком-то одурении ее пожимаю. – Я Эмма. А это Коннор, да? Привет!
– Что случилось с библиотекой? – спрашивает Валери, стряхивая прядь с лица.
– Я решила сделать перерыв. Хотела познакомиться со знаменитой Иден. – Она улыбается мне. – Поверить не могла, когда Ви написала, что ты приедешь! Целых три года! И еще вся эта хрень, что творится с твоей подругой!
– Эм-м… – говорю я.
– Ви тебе рассказала, что я тоже трахалась с учителем?
Мы все еще стоим на пороге. Коннор смущенно покашливает.
– Хм…
– Мне было девятнадцать. Вернулась домой на Рождество. Увидела его в клубе перед самым Новым годом. Мне он всегда нравился, и я такая подумала, ну, Эмма, детка, давай!
– Эмма… – говорит Валери.
– Пока не попробуешь, не узнаешь, какая это тупая идея на самом деле. Чуваку было за тридцать! И хрен крошечный. – Она хихикает, глаза у нее искрятся, и я ничего не могу поделать: хохочу вместе с ней. Я перевожу взгляд на Коннора. Он весь покраснел.
– Ну что ж, век живи, век учись, так? Сумки у вас есть? Дайте помогу занести внутрь. Ви! Пока тебя не было, мы устроили вечеринку. Ты пропустила, как Барсук свалился с лестницы! С ним все хорошо: всего пара швов, и он говорит, что шрамы мужчину украшают.
– Швов? – повторяет Валери обеспокоенно.
– Ой, да всего два-три, – отвечает Эмма с улыбкой, и я понимаю две вещи. Во-первых, даже когда ее зовут Ви, Валери все равно за всех переживает и отвечает, но Эмме это в ней только нравится. Во-вторых, Барсук – это бойфренд Эммы, и именно с ним Валери переспала. Что-то в их голосах выдает всю историю, потом Валери невольно бросает на меня взгляд, и я убеждаюсь в своей правоте.
– Где вы будете спать? – спрашивает Эмма, проводя нас в дом. – Я всю ночь в библиотеке, а потом пойду к Барсуку, так что один из вас может занять мою кровать, если хотите.
– А ты не против? – спрашивает Валери. – Я могу поспать у тебя, тогда Иден останется в моей комнате, а Коннор на диване.
Она что, правда думает, что Коннор будет спать на диване, если у меня будет целая кровать чуть дальше по коридору? Она думает, что если мы не занимаемся сексом, то и спать вместе не захотим?
Эмма фыркает, очевидно, думая то же самое.
– Угу, на диване. Конечно.
Валери закатывает глаза, но с улыбкой.
– Ну, я исхожу из принципа презумпции невиновности. А тебе разве не пора?
Эмма вздыхает:
– Ты права. О, горе. – Она поднимает сумку с пола у двери. – Эй, Ви? – Валери оборачивается, и Эмма тепло ей улыбается. – Я по тебе скучала. Рада, что ты вернулась.
Она раскрывает объятия, и Валери тут же прижимается к ней. Они коротко и крепко обнимаются. Я думаю о всех разах, когда обнимала Бонни: быстрые объятия, глупые объятия, объятия со слезами. Столько, столько объятий. Как же я по ней скучаю.
– Ну ладно. – Эмма закидывает сумку на плечо. – Мне правда пора. Но завтра вечером я сделаю перерыв, чтобы побыть с вами, ребят. Можем пойти в «Белл»! Там паспорт точно не спросят. – Эта девчонка очень любит поговорить. – И вы расскажете мне про свою беглянку и аморального учителя. И что вы думаете про Йорк. И каково это – быть младшей сестрой Ви. То есть настоящей младшей сестрой. Мы-то все считаем ее старшей сестрой, пускай мы и ровесницы. – Она смеется легким счастливым смехом и убирает прядь волос за ухо. – Ну ладно, пойду-ка я. А вы веселитесь! До скорого!
И она наконец уходит.
Наступает долгая пауза.
– Ну что ж, – замечает Коннор. – Она болтушка.
– Ага, – отвечает коротко Валери. – Давайте покажу вам дом, а потом схожу за пиццей.
Экскурсия много времени не занимает: дом довольно маленький. Гостиная, кухня и комната Валери на первом этаже, а три другие спальни и ванная – на втором. Когда мы осматриваемся, Коннор исчезает в ванной, оставляя нас с Валери в гостиной. Мы почти встречаемся взглядами, но не совсем. Снова тишина.
– Слушай, – говорит наконец Валери. – Нам многое нужно обсудить. А я слишком устала. Так что, может… может не будем?
Я смотрю на нее:
– Не будем.
– Пока что. – Она одаривает меня короткой изможденной улыбкой. – Я сейчас куплю нам еды. Когда вернусь, поболтаем, но так, ничего серьезного. Давай поставим все это, – она делает неясный жест, – на паузу. Ладно?
– Ладно, – говорю я.
Валери слегка опускает голову, и мне приходится посмотреть ей в лицо.
– Ты довольна?
Я киваю:
– Довольна.
Валери уходит почти на целый час. Коннор засыпает на диване, пересматривая старые серии «Теории Большого Взрыва», а я рискую сходить в душ. Когда я возвращаюсь в гостиную, одетая в пижаму и с полотенцем на голове, Коннор сидит, уставившись в телефон.
– Есть новости?
Он качает головой.
– Нет, не особо. Была пресс-конференция с отцом мистера Кона, где он попросил его отправить Бонни домой. Бедный дед. Совсем несчастный на вид.
Открывается входная дверь, и мы оборачиваемся. Входит Валери с коробкой пиццы и целлофановым пакетом.
– Боже, – говорит она, заходя в гостиную и опускаясь на пол. – Совсем нет сил.
– Тебя целую вечность не было, – говорю я.
– Ходила в магазин за вином. – Она поднимает пакет, и я слышу звяканье. – А потом первая пиццерия, куда я пришла, была закрыта. – Она закатывает глаза. – Прости, что заставила ждать.
– Спасибо, Валери, – благодарит Коннор.
– И тебе спасибо, Коннор. – Валери многозначительно приподнимает брови, глядя на меня.
– Спасибо, – говорю я робко. – И спасибо, что привезла нас.
Она пожимает плечами:
– Угощайтесь пиццей. Я взяла простую, с сыром. Можете принести бокалы? Они где-то в буфете.
Коннор встает и идет на кухню.
– Эм-м, ты имела в виду бокалы в раковине?
Валери морщится.
– Чистые? – с надеждой спрашивает она.
– Хм… Нет.
– Отлично, – бормочет Валери. – Ну и ладно. Неси что угодно, куда можно налить вино.
Коннор возвращается с пластиковыми детскими стаканчиками.
– Что, даже эти?
Валери закатывает глаза:
– Что, больше ничего не осталось? Вроде взрослые люди, неужели сложно было помыть посуду! – Она громко вздыхает и протягивает руку, чтобы забрать стаканы у Коннора. – Придется пить из этого. – Она открывает бутылку и разливает вино по стаканам. – Вам обоим полагается не больше, чем по два стакана, – говорит она, глядя на меня с притворной суровостью.
– Но эти стаканчики такие крошечные, – возражаю я. – Почти стопки!
– Ладно, тогда по три. – Валери подносит свой стакан к губам, делает глоток и снова смотрит на стакан, нахмурившись. – Четыре, – поправляет себя она.
В итоге я пью шесть, а Коннор (он не любит алкоголь) – три. Понятия не имею, сколько выпивает Валери, но к полуночи обе бутылки пусты, и она танцует по комнате, распевая песни из «Кабаре». Она грациозна и расслаблена – такой я ее еще не видела. После того как она сказала в машине, что я ее не знаю, я замечаю в ней черты, о которых не подозревала раньше. Например, какая она худая. Какой она вообще человек, моя сестра?
Согласно уговору, мы не говорим ни о чем серьезном. И хорошо: больше ни слез, ни разборок, ни криков, ни ругани. С другой стороны, у меня нет ни малейшей возможности заговорить о том, что завтра нам надо в Шотландию. И я понятия не имею, как начать разговор. Ни малейшего. Честно говоря, от одной мысли о том, чтобы рассказать Валери правду, у меня бешено колотится сердце, поэтому я… не говорю.
Она ведь откажет, точно откажет. Она сразу все поймет и загубит мой план. Отправит меня домой и расскажет всем, какая я лживая, неблагодарная тварь.
А может, рассказать ей
– Валери?
Валери оборачивается от окна, рядом с которым стоит, и чуть не падает.
–
– Нам пора спать, – громко говорит Коннор.
Я злобно зыркаю на него, и он отвечает мне взглядом, который говорит: «Я знаю, что ты собираешься сделать, и нет, не надо этого делать».
– А. Да. Кровать. Точно. – Валери слегка кивает, покачиваясь в такт играющей в голове музыке. – Oui. )e vais aller au lit.
Она собирает растрепанные волосы в хвостик, потом рассыпает их снова по плечам. Расставив руки в стороны, она вальсирует в направлении ванной.
– Я умою лицо-о-о-о, – пропевает она протяжно, а потом исчезает за дверью.
Коннор смотрит на меня.
– Фигасе.
– Ага. – Я беспомощно пожимаю плечами. – Видимо, такова Валери под воздействием вина?
– Под воздействием вина, целого дня пути и нескольких ссор, – отвечает Коннор.
Он пересаживается на ковер ко мне поближе.
– Боже, только не начинай, – умоляю я, покачивая головой. – Прости, что… что стал свидетелем.
– Да, напряженная была обстановка. – Он морщится и добавляет: – И ведь она даже не знает про…
Я поднимаю руку: из ванной марширует Валери, босая и с пятнами крема на лице. Она зажала в руке зубную щетку.
– Вы ведь помните, как мы договорились? Я посплю у Эммы, а вы, ребят… – Она грозит нам пальцем. – Кровать и диван. По отдельности. – Краем глаза я замечаю, что Коннор опять краснеет. Валери добавляет: – Никаких там шуры-муры, пока я за вас отвечаю.
Я дожидаюсь, пока она вернется в ванную, и лишь потом рискую заговорить снова:
– Я собиралась рассказать ей про Шотландию, а ты все испортил.
– Нельзя ей сейчас рассказывать! – возражает Коннор шепотом. Щеки его еще пылают. – Она же вдрызг. Ты понятия не имеешь, как она отреагирует.
– И ничего она
– Она сказала «шуры-муры». Точно вдрызг. Даже моя бабушка такого не скажет.
Валери снова выходит из ванной, на сей раз с чистым лицом.
– По койкам, малышня, – говорит она, танцуя в сторону лестницы, а потом скользя – и я это в прямом смысле! – вверх по ступенькам.
Коннор смотрит на меня в упор:
– Ладно, ладно, она правда набралась.
– Думаю, это ты. Из-за тебя она сорвалась. Ты сломала Валери.
– О, боже, – говорю я, глядя на опустевшую лестницу. – А ты прав. Я…
Я поворачиваюсь к нему, чтобы договорить, но его губы внезапно прижимаются к моим, теплые и привычные. Я расслабляюсь, касаясь языком его языка. Его рука скользит по моему телу, пока не останавливается на щеке.
Мы ненадолго теряем счет времени, и в какой-то момент я понимаю, что мы лежим, переплетясь, на полу и поцелуи переходят в стадию, когда их одних уже недостаточно. Мы вроде как понимаем это одновременно, потому что отстраняемся друг от друга, тяжело дыша, и смотрим друг на друга. Он касается моей руки. Я чувствую, как в пространстве между нами колотится его сердце. А еще я чувствую… ну, кое-что еще.
– Может, нам это… – Коннор покраснел и тяжело дышит. Он сглатывает. – Хочешь пойти прилечь?
Я киваю.
– Дай мне только… – Голос у меня хриплый, и я прокашливаюсь, стараясь прийти в себя. Я показываю на лестницу, по которой бог знает как давно поднялась Валери. – Дай только проверю.
Мы встаем, и я крадусь по ступенькам, оставив Коннора внизу. Приоткрываю дверь, на которой розовым мелком написано «
Между нами с Коннором висит электрическое напряжение, и я чувствую это в его глазах и улыбке.
Мы ложимся на кровать, сворачиваясь калачиком, и его палец спускается по моей щеке к подбородку, и Коннор склоняется меня поцеловать.
Когда тебе шестнадцать, ты лежишь на кровати с бойфрендом, вы до этого выпили вина, а в другой комнате спит твоя сестра, могут произойти определенные вещи. Я знаю об этом, и Коннор тоже знает, и это знание – тоже часть нашего опыта.
Тот первый и единственный раз, когда мы с Коннором почти занялись сексом, получился какой-то поспешный и скомканный. У нас было полчаса, пока его мама с бабушкой смотрели «Полдарк» внизу. А еще, когда занимаешься сексом в первый раз и веришь в то, что потеря девственности, – это реальное явление, а не тупая, придуманная людьми абстракция, самым важным становится побыстрее с ней расправиться. Не идет никакой речи о том, чтобы расслабиться или, не дай боже, получить удовольствие.
Но на этот раз все иначе. С того неудачного раза мы научились, как целоваться, как касаться друг друга, и мы проделываем это все неспешно и как следует. Когда наступает решительный момент, когда мы остаемся без одежды и Коннор уже надел презерватив, я замечаю, что он еще нервничает, но я почему-то спокойна. Все так правильно.
Я управляю процессом, и он мне позволяет. Я думаю о том, почему мы не занимались этим раньше – и одновременно
После мы тихо лежим на спинах, уставившись в потолок. Я слышу, как Коннор пытается унять бешеный ритм дыхания. Я вспоминаю про «шуры-муры» и улыбаюсь в темноте. Наконец он говорит:
– Это было… ох…
– Ага, – отвечаю я.
Позже – я не знаю, сколько проходит времени, потому что оно течет как-то иначе, мимо нас, – Коннор засыпает. Я выбираюсь из-под одеяла, одеваюсь и крадусь к двери. В гостиной тихо и темно, коробка с пиццей и пустые стаканы лежат там же, где мы их оставили. Я на автопилоте прибираюсь, наслаждаясь тишиной и одиночеством, – впервые за последние двенадцать часов.
Пока я споласкиваю стаканы, мне приходит в голову, что я сейчас ближе к Бонни, чем была со времени ее отъезда. Какая странная мысль. Я бы могла написать ей прямо сейчас, рассказать про нас с Коннором. Но как мне поделиться лишь этим – и оставить в стороне все остальное? Например, тот незначительный факт, что мы сейчас в Йорке и собираемся вернуть ее домой?
А что насчет Валери?
К тому времени, как я возвращаюсь в комнату, ответов у меня еще нет. Коннор крепко спит, и, глядя на него, я колеблюсь. Я собиралась разбудить его и напомнить, что он должен спать на диване, но как-то это жестоко. Может, мне самой уйти на диван? Ну ладно, только прилягу на минутку.
Я забираюсь под одеяло и сворачиваюсь калачиком рядом с Коннором, прислушиваясь к его дыханию в ночной тиши. Он, поворочавшись, кладет руку мне на плечо и утыкается лбом мне в голову. Я улыбаюсь. Это так мило – просто мило! – что я растворяюсь в нем, в его мягком тепле, и закрываю глаза. Лежа рядом с Коннором, я думаю о том, как очутилась здесь. Еще неделю назад я спала в Ларкинге, в собственной кровати, и все было абсолютно обычно. А теперь я в Йорке, в квартире приемной сестры, где и не чаяла когда-нибудь очутиться. Я отправилась сюда с тайной миссией вернуть беглую подружку домой в Англию. Я только что занималась сексом со своим бойфрендом. И все это сводится к Бонни, самому постоянному и надежному человеку в моей жизни, моей лучшей подруге.
Завтра мы снова увидимся. Скорее всего эта странная, неожиданная неделя закончится тем, что мы сядем на заднее сиденье машины Валери и отправимся домой в Ларкинг. Я так ясно это вижу. Коннор на переднем сиденье, Валери за рулем улыбается, покачивая головой, все еще не веря, что ее туповатая младшая сестра такое провернула. А Бонни, все еще ошеломленная, сидит рядом и сжимает мне руку, говоря:
– Ты была права. Слава богу, ты приехала за мной.
Я засыпаю, удерживая в голове эту картинку. Честное, родное лицо Бонни, и слова, в которых столько успокаивающего одобрения.
– Хочешь, пойдем ко мне? – спросила я, набрасывая рюкзак на плечи и следуя за Бонни из кабинета в коридор. Это был последний подготовительный урок перед выходными, и я уже заранее радовалась.
– У меня флейта, – сказала Бонни. – Прости.
Она помедлила у двери, прислонившись к стене и пытаясь запихнуть тетради в папку.
– Черт.
Пенал выпал у нее из рук и со стуком упал на пол.
– Можешь поднять?
– Что с тобой сегодня? – спросила я, нагибаясь. – Ты весь день как на иголках.
Бонни подняла к лицу свободную руку, убирая челку от глаз.
– Просто…
– Экзамены? – предположила я.
Секунду она смотрела на меня со странным выражением на лице.
– Знаешь, я могу переживать не только из-за экзаменов.
– Ладно, как скажешь. – Я пожала плечами. – Например?
Она молча смотрела на меня, и я не могла понять, чего она от меня хочет.
– Ладно, забудь. Ты права. Меня волнует только подготовка к экзаменам.
– А почему у тебя флейта так поздно в пятницу? – спросила я. – Я думала, зачет уже прошел.
Она покачала головой, краснея.
– Это дополнительный урок. Для письменного экзамена.
– Но…
– Мне пора, я и так опаздываю.
– Ладно, иди. Тогда завтра увидимся.
Бонни уже пошла было по коридору, но остановилась.
– Завтра?
– Ну да. Кэнтербери.
– А. Да, да.
– Ты ведь не забыла?
– Конечно, нет. Я позже напишу.
– До завтра, – повторила я, глядя ей в спину.
Она с улыбкой обернулась:
– Увидимся.
Я просыпаюсь, словно с похмелья. Я-то думала, что не так уж много выпила, но и этого оказалось достаточно, чтобы алкоголь осел в голове неприятной тяжестью.
– Иден?
Кто-то зовет меня по имени. Кто это? Валери?
– Иден!
Нет, не Валери. Коннор. Подняв голову, я вижу, что он стоит в дверях.
– Чего? – вопрошаю я не слишком вежливо.
По утрам со мной лучше не говорить.
– А где Валери?
Я присаживаюсь в кровати.
– Не знаю. Не наверху разве?
Коннор качает головой.
– Я проснулся и пошел спросить, не хочет ли она чаю. Дверь открыта, в комнате никого. – Он уходит из комнаты, и я слышу его голос из гостиной: – И ботинки пропали. Наверно, ушла за кофе?
Я кое-как одеваюсь и присоединяюсь к нему. Ковер царапает мне ступни.
– Надеюсь, принесет домой…
Открывается входная дверь, и появляется Валери. В одной руке у нее картонный держатель с четырьмя стаканами, в другой – бумажный пакет, солнечные очки и ключи. Она удивленно улыбается, увидев нас.
– Привет, ребят. – Она закрывает дверь бедром и проходит внутрь. – Не думала, что вы уже проснулись.
– Коннор меня разбудил, – говорю я. – Спросил, где ты.
Валери вытягивает руку с бумажным пакетом.
– Продовольствие! Да еще какое: завтрак.
Она выглядит слишком свежо для человека, который уговорил вчера вечером полторы бутылки вина.
– У тебя не бывает похмелья? – спрашиваю я.
Валери ухмыляется, и я совсем ее не узнаю.
– Мне не впервые. – Она ставит стаканы на столешницу. – Я всегда просыпаюсь рано после того, как выпью. Сегодня вот в шесть. Ну ладно, кому чего? У меня тут два круассана, две слойки с шоколадом и одна с абрикосом.
Мы делим выпечку, оставляя абрикосовую для Валери, потому что, когда Коннор попытался разрезать ее напополам, вид у сестры был самый несчастный. Я пытаюсь съесть кусочек круассана, но от нервов еда у меня во рту превращается в прах и пепел.
– Ну что, какие планы? – с улыбкой спрашивает Валери. – Хочешь пойти поисследовать Йорк? Тут столько всего интересного! Или можем заглянуть в универ, и я тебе там все покажу.
Я пытаюсь проглотить маслянистый кусок теста. Понятия не имею, что сказать.
– И если сегодня мы все посмотрим, завтра можем съездить в Уитби. Мне
Честно говоря, какая-то часть меня хочет забыть про Бонни, Глазго и всю эту дурацкую затею и просто потусить в Йорке ближайшую пару дней. Будет ведь совсем неплохо.
– Или у вас другие планы? – спрашивает Валери.
Они с Коннором выжидающе смотрят на меня.
– У меня была одна мысль, – говорю я наконец. Вернее, пытаюсь сказать. Выходит тихо и пискляво, словно меня душат. Я прокашливаюсь. – Но это… хм… – Я сглатываю. Ну давайте, слова, вылезайте наружу. – Это не совсем Йорк.
Ну отлично. Молодец, Иден.
– Не совсем… Йорк, – медленно повторяет Валери и смотрит на Коннора, который моментально краснеет. Она переводит взгляд на меня и приподнимает брови. – Ну… ладно. И что же ты хотела делать?
– Мы можем поехать в Шотландию?
Валери издает удивленный, сдавленный полусмешок.
– В Шотландию?!
– Ага.
Остается только идти до конца.
– В Эдинбург то есть?
– Нет, там я уже бывала. И на холм забиралась, и замок видела, и вот еще эта, Королевская Миля, – меня начинает нести. Черт. Соберись, Иден. – Я думала скорее про Глазго.
Валери еще шире распахивает глаза:
–
– Я никогда там не была, и теперь мы гораздо ближе к городу, чем обычно. Я знаю, что это немножко внезапно, но я правда хочу там побывать.
– Ты правда хочешь там побывать, – с убийственной серьезностью повторяет Валери. – И ты просто так подумала сегодня утром:
Странность заключается в том, что Валери даже не выглядит удивленной. Так, немножко озадаченной. Но не удивленной.
– Я люблю большие города, – говорю я.
Совершенная ложь, но Валери не так уж хорошо меня знает, чтобы ее распознать.
– Вот оно что, – говорит она, нахмурив лоб. – А ты, Коннор? Тоже любитель больших городов?
Коннор кашляет.
– Там есть ботанический сад, – говорю я, что правда: я вчера в машине изучала страничку Глазго в Википедии.
– Ага, и в Йорке тоже, – отвечает она. Черт. Как-то неудачно вышло. – Идс, позволь уточню: ты говоришь, что приехала в Йорк, потому что хотела увидеть город в Шотландии?
Я быстро просчитываю в голове, как надо ответить, чтобы не выдать себя.
– Да.
– И это не имеет никакого отношения к Бонни.
– Нет.
–
– Никакого.
– Иден.
Я ничего не говорю, и она раздосадованно стонет.
– Не думай, что я такая идиотка, Иден. Я знаю, что дело в Бонни. Можешь уже прекратить это представление и сказать честно?
У меня внезапно потеют ладони. Как ответить на ее вопрос? Она имеет в виду, что отвезет меня в Глазго, если дело в Бонни? Или наоборот?
– Ты знаешь, где она? – спрашивает Валери.
Голос у нее жесткий, взгляд устремлен на меня.
– Нет, – говорю я на автомате. Коннор выразительно на меня смотрит, словно пытаясь сказать: «Придумай уже другой ответ, Иден». – Ну, я…
Наступает долгая тишина. Валери слегка кивает, пытаясь вытянуть из меня правду. Нет. Я не могу сказать ей, что точно знаю, где Бонни; она отправит к Бонни полицию, а меня домой. А мне нужно попасть в Глазго. Это должна быть я.
– Я не
– Ты думаешь, – повторяет Валери.
Я киваю.
– Они
Еще кивок.
– И почему ты так думаешь?
– Потому что Бонни много говорила о Глазго. Я просто… я чувствую.
– И почему бы тебе не поделиться этим чувством с полицией? – На слове «чувством» она рисует в воздухе кавычки.
– Потому что это прозвучит глупо. Это же не улика.
– Но этой глупости достаточно, чтобы перехитрить меня и заставить отвезти в Шотландию? – без выражения спрашивает она.
Я краснею от чувства вины. Боже, ее послушать, так я не только тупая, но еще и ужасная.
– Я просто… – Я не знаю, как закончить.
– Ты просто что, Иден?
– Я просто… Прости, – говорю я.
Ее это явно удивляет. Она поднимает руку и, нахмурясь, проводит рукой по волосам.
– Но мне нужно это сделать. Ради Бонни.
– Иден, – мягко повторяет Валери, тряся головой. – Глазго – это слишком далеко, чтобы отправляться туда по велению сердца.
– Я знаю, но…
Но что?
– Если дело не только в велении сердца, то расскажи мне. Вот прямо сейчас. Просто скажи.
Я изо всех сил стараюсь не смотреть на Коннора.
– Я не буду злиться, – говорит она. – Обещаю. Но я знаю: здесь есть что-то еще. Просто скажи мне.
– Больше ничего нет. – Мне неприятно лгать Валери в лицо. От этой лжи я словно скукоживаюсь, холодею, загниваю. – Я просто подумала… раз уж мы тут… и отсюда не так далеко… Полиция все равно не может ее найти. И это мой шанс.
Валери издает долгий вздох, прикусывает губу, поднимает глаза к потолку. Я смотрю на Коннора, и он отвечает мне растерянным взглядом.
– Ладно, – говорит она.
Я моргаю. Коннор раскрывает рот.
– Ладно? – неуверенно повторяю я.
– Ладно, – снова отвечает Валери. – Хорошо. Если ты этого хочешь, мы поедем. Но только сегодня. Вечером мы вернемся. Не хочу, чтобы ты думала, что мы приедем, а потом ты такая: «О, поедем к озеру Лох-Несс, до него всего три часа». Хорошо?
– Хорошо! – говорю я с радостным недоверием. – О, боже, Валери. Ты уверена?
– Да. Иди собери вещи. Если мы едем, то надо выдвигаться сейчас.
Она откусывает огромный кусок слойки, а я несусь обнять ее через стол.
–
– Валери, ты просто
Коннор стоит рядом, слегка нахмурив лоб, и я не могу понять, что он думает. Его взгляд мечется от Валери ко мне и обратно, словно он пытается что-то понять, и я таращусь на него, стараясь передать мысль: «
Валери хлопает меня по плечу, а потом высвобождается из моих объятий.
– Сбегаю возьму еще кофе, – говорит она. – Когда вернусь, чтобы вы уже были готовы.
Коннор ждет, пока она уйдет, и затем замечает:
– Это было странно.
– Ну вот и хорошо, – говорю я, запихивая в рот остатки круассана. Внезапно вкус у него становится просто потрясающий. – Я очень рада, что она согласилась.
– И ты не думаешь, что она быстро сдалась?
– Лучше быстро сказать «да», чем медленно сказать «нет», – замечаю я.
Мне кажется, получилось остроумно, но Коннор не улыбается. Он склоняется и подбирает чашку, которую она принесла с собой.
– Там еще остался кофе.
– Когда уедем, он уже остынет. Она все равно возьмет еще в дорогу, поэтому давай поторопимся со сборами.
Он не двигается с места.
– Как думаешь, может, она пошла звонить Кэролин?
Я раздумываю целую секунду:
– Нет, она бы мне сказала. Не будь таким параноиком.
Коннор смотрит на стаканчик, а потом опять на меня:
– Тебе придется рано или поздно сказать ей правду. Ты ведь знаешь, да?
Я уже прошла половину гостиной, подбирая свои вещи.
– Да все будет нормально, – говорю я, хотя знаю, что не будет. – Надо просто дождаться нужного момента.
На самом деле, я понятия не имею, как должен выглядеть этот правильный момент. Поначалу кажется хорошей идеей дождаться, пока мы не уедем из Йорка, а потом и из Англии. Но вот мы пересекаем границу с Шотландией, а момент так и не наступает. И тут я понимаю: бесполезно признаваться, пока мы не приедем в Глазго. Да и вообще, нам и так есть о чем поговорить. Зачем портить дорогу неизбежной ссорой?
Когда мы только выехали из Йорка, Валери, пренебрегая нашими с Коннором просьбами, поставила один из своих плейлистов, и он сопровождал нас все четыре часа пути, перебивая разговоры. Мир казался похожим на сельские пейзажи за окном: незнакомый, но открытый; новый, но почему-то совсем-совсем наш.
Дорога в Глазго так отличается от вчерашнего путешествия, что я почти забываю, где мы и куда едем. Мне хочется вечно сидеть рядом с Валери в машине, пожирая засахаренный миндаль из бардачка и болтая обо всем на свете. Раньше мы с Валери так не веселились. Я даже не думала, что с Валери вообще может быть весело.
Мы останавливаемся на заправке, и она выходит из машины, оставляя нас с Коннором наедине. Он наклоняется вперед, положив руки на мой подголовник, и шепчет мне в ухо:
– Мы почти приехали.
Я ныряю рукой в пакет миндаля, но ничего внутри не обнаруживаю.
– Сколько еще?
– Примерно полчаса. Но это до границы Глазго. А это большой город. Ты уточнила насчет адреса?
Я наблюдаю за тем, как Валери заполняет бак и уходит к магазину заплатить. У кассы стоит очередь, так что у меня есть в запасе минут пять.
– Хм, нет.
Коннор фыркает: он раздосадован, но не удивлен.
– Ну ладно. Я нашел это ваше котокафе.
– Да?!
– Это не очень сложно. Оно недалеко от центра, и, когда я включил режим «просмотр улиц», разглядел рядом несколько улиц. Думаю, сможем обойти их и постучать в последние дома?
– Наверное…
– Это наш единственный вариант, ну, если ты не сможешь уточнить. – Он ждет, не скажу ли я чего-нибудь, потом вздыхает и добавляет: – Она ничего не упоминала про сам дом?
Я пытаюсь вспомнить, наблюдая, как Валери приближается к началу очереди.
– Она сказала, что окно в гостиной заколочено.
Коннор ничего не говорит, и я поворачиваюсь на сиденье, чтобы посмотреть ему в лицо. Он сосредоточенно нахмурен.
– Заколочено?
– Ага, я не спросила почему.
– Как романтично звучит, – говорит Коннор, закатывая глаза.
Обычно он не такой циник. Я вопросительно приподнимаю брови.
– Если мы когда-нибудь сбежим, то остановимся в пятизвездочном отеле, – говорю я.
– С бассейном.
– И консьержем. – Я даже не знаю, кто такой консьерж. – И горничными.
Он улыбается:
– Забитое окно – это хороший опознавательный знак, особенно если дом и правда рядом с котокафе. Наверное, мы сможем его разглядеть.
– Ну да, это хорошо. Хоть что-то.
– Ага… – медленно говорит он. – Но ты ведь знаешь, что нужно сделать сначала, да?
Я наблюдаю, как Валери приближается к машине, зажав в руках сумочку. Последнее испытание.
– Ага.
Через десять минут я все еще не знаю, как заговорить обо всем этом. Я законченела от тревоги; во рту пересохло. На этот раз мне легко не отделаться. Мне нужно рассказать Валери правду. И все наше легкосердечное общение, весь робкий, неуверенный прогресс – все пойдет прахом. Я уже не понимаю, для чего делаю это все, стоит ли оно того и что вообще такое – «стоит».
Но… Бонни.
Коннор поглядывает на меня через зеркало заднего вида. В его взгляде все больше тревоги. Но ему-то легко, сидит себе на заднем сиденье, вдали от зоны поражения. Это в меня полетит шрапнель.
– Эй, Валери? – Я пытаюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно. Провал.
Коннор распахивает глаза. Валери бросает на меня взгляд:
– Ага, что такое?
– Можем остановиться пообедать?
– Сейчас?
– Да, я что-то проголодалась, и уже почти час. Может, остановимся в каком-нибудь кафе?
– А ты не хочешь подождать, пока мы не доберемся до центра? Тут уже недалеко.
– Там наверняка не протолкнуться. Ну и… э… дороже.
Наступает пауза.
– Ладно, – говорит наконец Валери. На пару секунд мне кажется, что я вижу, как она закатила глаза. – Если хочешь.
– Может заедем в «Макдоналдс»? – спрашивает Коннор.
– Нет! – На этот раз Валери абсолютно точно закатывает глаза. – Этого не дождетесь.
– Пусть Валери выберет, где мы будем есть, – говорю я Коннору. – Это будет справедливо.
– Ну что ж, спасибо, Иден, – говорит она. – Как щедро с твоей стороны.
– Шотландия пробудила в тебе сарказм, – говорю я.
– Да-а-а, дело именно в этом. Шотландия.
Мы останавливаемся в кафе по пути в город. Валери заказывает нам «стовис» – это какое-то жаркое из картошки с мясом – и рассказывает нам длиннющую историю про первую неделю в университете, когда ее соседки закатили вечеринку: она зашла к себе в комнату и увидела, что на ее кровати занимаются сексом какие-то совершенно посторонние люди. Обычно мне такое интересно, но сейчас от волнения так подводит живот, что я то и дело отвлекаюсь. Времени на отговорки не остается. Нужно решаться, прямо сейчас.
– Так что, – говорит она, рассказав еще пару историй, которые я тоже пропустила. – Что будем делать в центре? Где лучше начать поиски Бонни и мистера Кона?
Ну что ж.
– Тут это… – говорю я.
Наступает долгая тишина. Коннор кашляет. Валери вращает соломинкой в стакане из-под диетической колы, где остался один лед.
– Мне нужно кое-что сказать, – выпаливаю я.
Валери поднимает взгляд:
– Давай.
Сердце у меня колотится:
– Я знаю, где они.
Валери совершенно не меняется в лице.
– Ага. Мне тоже нужно кое-что тебе сказать. – Она замолкает на секунду и говорит: – Я знаю, что ты знаешь. И все остальные тоже.
Из меня словно мигом выкачали весь воздух.
– Что?
– Полиция едет за нами с того времени, как мы покинули Кент, – говорит она.
Лицо у нее серьезное, глаза пристально глядят на меня.
– Что?! – повторяю я. – Как… что?
– На моей машине установлено устройство слежения.
– Валери.
– Они едут милях в десяти позади.
– Я не понимаю.
Но я понимаю.
– Они ждут, что ты приведешь их прямо к Бонни с мистером Коном, – говорит она очевидное.
Я могла бы задать тысячу вопросов, но спрашиваю вот что:
– Когда на твою машину поставили устройство слежения?
– Перед тем как мы выехали. Помнишь, я сказала, что пойду в библиотеку?
Я не знаю, что сказать. Я даже не знаю, что думать.
– Так ты все это время меня подставляла, – без всякого выражения говорю я. – Ты меня предала.
– Нет, Идс. Я тебя защищаю. Тебя и Бонни. Полиция хотела выбить из тебя признание, знаешь ли. Они подозревали, что ты знала, где она, с того времени, как она уехала. И когда ты внезапно захотела в Йорк – а ведь ты никогда не выражала интереса к этой местности; ты думала, мы не заметим? – они захотели привести тебя на станцию и запугивать, пока ты не расскажешь им правду. Это я сказала, что отвезу тебя в Йорк и вообще куда захочешь, а они смогут следить за нами на расстоянии. Чтобы они
– Но ты мне солгала.
– А ты – мне, – отвечает Валери твердо. – И ты поступила так, потому что чувствовала, что у тебя нет выбора. Как и я. Иден, выбирать мне было особо не из чего. Ты бы так и сидела в Ларкинге, только в полицейском участке, а Бонни бы так и не привезли домой.
– Почему ты не сказала мне с самого начала?
Она смеется, но выходит как-то невесело:
– Ты серьезно? А
На это мне нечего ответить.
– Знаешь, это ужасно глупо, но в глубине души я надеялась, что ты и правда не знаешь. Что ты мне не врешь. – Она вздыхает, пробегая пальцами по волосам. – Боже, ну, конечно, ты знала. Ты даже врать-то толком не умеешь.
Я слишком шокирована, чтобы обижаться (да к тому же она права). Я смотрю на Коннора. Он поник на стуле и, уставившись себе на руки, рвет салфетку на мелкие клочки. Я думаю о последних сутках, которые мы втроем провели вместе, и пытаюсь просеять их сквозь это новое сито правды.
– И поэтому ты купила вино? – визгливо спрашиваю я. – Пыталась меня напоить, чтобы я раскололась?
На секунду Валери просто смотрит на меня в полном недоумении. А потом смеется:
– Нет, Иден. Вино было для меня.
Ну что ж, и на том спасибо. Не сказать, чтобы сильно утешает, но хоть что-то. Она мне врала, но обхитрить не пыталась – не то что я ее. И кто тут прав? Или мы обе не правы? И какая теперь разница, раз уж мы здесь?
– И что теперь? – спрашиваю я.
Наступает тишина. Валери подбирает вилку и вертит в руке.
– Не знаю, – говорит она.
– Я думаю, мы должны повидаться с Бонни, – говорит Коннор.
Это его первые слова с тех пор, как мы сели в кафе, и мы с Валери удивленно поворачиваемся на звук его голоса.
– Мы ведь поэтому приехали, так? Неважно, с полицией на хвосте или нет.
– Но они следуют за нами, – говорю я. – Как только они увидят дом, они просто зайдут и арестуют мистера Кона. Я не смогу поговорить с Бонни.
Я откидываюсь на спинку стула, и мое горло словно сжимается. Все кончено. У меня не получилось.
– А ты правда думаешь, что можешь ее убедить? – спрашивает Валери.
– Я просто хочу
Я хочу объяснить ей, лицом к лицу, что она сделала с близкими. Я хочу показать ей, что приехала издалека потому, что она мне важна. Я не просто хочу, чтобы она вернулась. Я хочу, чтобы она
– Ну, вообще-то, – медленно говорит Валери. – Они следят за
Я смотрю на нее через стол, и мы встречаемся взглядами.
– Насколько точная у тебя информация? – спрашивает она. – Адрес есть?
Я осторожно киваю, не решаясь надеяться.
– Коннор нашел, – говорю я.
Она поворачивается к нему:
– Далеко отсюда?
Коннор возится с телефоном, и я жду, затаив дыхание.
– Гугл-карты говорят, полчаса пешком. Отсюда.
– Если мы оставим здесь машину, – говорит Валери, – они не узнают, куда мы пошли. Сможем повидать Бонни, одни. Без полиции.
– Без полиции, – повторяю я. Голос у меня слегка трясется. – Но… а что потом?
– Ну, потом нам придется поговорить с полицией, – признает она. – Но если ты сначала поговоришь с Бонни… если достучишься до нее. Может, это и неважно.
– А если не достучусь?
– А если не достучишься, тогда, может, поймешь, что хочешь, чтобы полиция их догнала.
Звучит маловероятно, но я все равно киваю, потому что не хочу рисковать этим хрупким взаимопониманием. Похоже, она хочет сказать, что я во что бы то ни стало должна убедить Бонни. Будто я сама этого не знаю!
– А тебе за это не влетит? – спрашиваю я.
Валери криво улыбается:
– Не-а. Рано или поздно нужно выбирать, на чьей ты стороне.
Я не совсем понимаю, о чем она, но решаю не уточнять.
– Так это… – говорит Коннор. – Мы просто оставим машину здесь и пойдем пешком?
Валери смотрит на меня:
– Если хотите, – отвечает она. – То так и поступим. Решать вам.
Мне остается ответить только одно.
– Пойдем, – соглашаюсь я.
Следующие полчаса мы почти не разговариваем. Коннор идет немного впереди, уставившись в телефон. Показывает нам путь. Мы с Валери молча идем рядом – не потому, что нам нечего сказать, а потому, что сказать как раз нужно слишком многое. Она засунула руки в карманы, развела плечи – как и обычно, – но что-то в ней выглядит сегодня иначе. Я вроде как узнала ее получше, но сейчас мне так совершенно не кажется. Я смотрю вперед, на Коннора. Такой сосредоточенный, наш внезапный путеводитель. Невзирая на всю эту неразбериху и перемены, он не меняется. Слава богу.
И посреди всех этих мыслей, словно молнии, вспыхивают другие: «Почему ты вообще думаешь обо всем этом, когда вот-вот увидишь Бонни?» Эти мысли так меня обескураживают, что я чуть не теряю почву под ногами. Все будто вверх тормашками. Я уже не знаю, чего хочу и что думаю.
– Она знает, что ты придешь? – спрашивает Валери.
Я качаю головой:
– Я подумала, что лучше не давать им возможности сбежать.
Она кивает:
– Разумно.
И мы молчим еще минут десять.
– Кэролин на меня злится? – спрашиваю я.
– Нет, – ни секунды не раздумывая, отвечает Валери. – Она просто обеспокоена.
И снова тишина.
Я целиком положилась на Коннора и не запоминаю дорогу. Я даже не знаю, сколько мы уже идем, и поэтому удивляюсь, когда мы выходим к котокафе. «Дом Кошачьих Королей». На вывеске нарисован черно-белый кот в короне и со скипетром между лап.
– Миленько, – говорит Валери.
Кафе открыто; я вижу, как внутри снуют люди и кошки. «Может, когда закончим разговор и Бонни будет с нами, зайдем ненадолго», – думаю я. В моей голове возникает яркий образ: мы вчетвером сидим на диване, который видно через окно, и фотографируемся с похожей на тигра кошкой.
– Значит, почти пришли, – говорю я. – Их дом в конце улицы. Ищите заколоченное окно.
Коннор трусцой припустил вперед, перебегая от одного переулка к другому. Вместо того чтобы присоединиться к нему, я наблюдаю за поисками. Руки у меня опять вспотели.
– Адрес у тебя есть? – спрашивает Валери, но я не успеваю ответить: Коннор поднимает руку и машет, указывая на дом.
У меня болезненно сжимается сердце. Ох, господи. Я совершенно к этому не готова.
Мы с Валери идем к нему через дорогу, и я сразу понимаю, что он прав. Заколоченное окно ни с чем не перепутаешь. Сам дом совершенно непримечательный: ступеньки, крыльцо, крошечный грязный ловец ветра у двери.
– Так это наш дом? – спрашивает Валери.
– Ага, – отвечаю я.
– Ну тогда давай, стучи.
– Дай мне секундочку.
– Тебе не нужна секундочка, – без обиняков говорит Валери. – Чем раньше зайдем, тем меньше риск, что за нами увяжется кто-нибудь в погонах.
И все же я не двигаюсь с места. Валери кладет мне руку на спину и толкает к ступеням: мне остается либо забраться по ним, либо упасть лицом вниз. Я спотыкаюсь, выпрямляюсь и молочу в дверь, не давая себе времени опомниться.
В голове у меня только одна мысль: о боже. О боже. О боже. О боже.
Никто не отвечает.
Я стучу снова.
Тишина.
Я оглядываюсь на Коннора с Валери, и они пожимают плечами. Теперь мысль в голове орет: «
У меня холодеют руки. Я чувствую рядом какое-то движение: это Коннор бежит по ступенькам и прижимается лицом к окошку рядом с дверью.
– Как-то там… тихо, – говорит он.
Не может быть. Я что, притащила Коннора – я уже молчу про Валери – через сотни миль в пустой дом? Бонни не могла уехать, не сказав мне. Она бы так не поступила.
Или поступила бы?
– Когда вы говорили в последний раз? – спрашивает Коннор.
Я его едва слышу. Может, она знает. Может, как-то догадалась, что я еду. Может, ее насторожило, что я долго ей не пишу. Может, она сказала мистеру Кону, что я знаю, где они, и он заставил ее обрубить все контакты со мной и уехать. Может, это все было зря.
– Иден?
Нам придется разворачиваться и возвращаться домой «обезбонниными». И на сей раз я не смогу отнекиваться и говорить, что я ничего не знаю – вернее, не знала. Мне придется столкнуться со всеобщим осуждением и разочарованием, и со мной даже не будет Бонни, чтобы меня поддержать.
– Иден? – На сей раз это Валери. Зовет меня осторожно, но мягко.
В доме пусто. Я знаю. Я чувствую руку на плече, кто-то отводит меня от двери и усаживает на верхней ступеньке.
– Ничего. – Мягкий голос Валери. – Посиди минуточку. Ничего страшного.
– Может, они вышли ненадолго, – обеспокоенно замечает Коннор. – Такое ведь может быть, да?
Слезы бегут по моим щекам. Нос раздуло на пол-лица. Я сжимаю руками колени, стараясь не зарыдать вслух и не сделать чего-нибудь еще более постыдного. Это все совсем не похоже на Иден. Я не плакса. Но теперь я плачу.
– Их тут нет, – выговариваю я, безо всякого эффекта вытирая нос рукавом.
– Да, похоже, что нет, – соглашается Валери.
– А я думала, они тут.
– Я знаю.
Но как их может тут не быть?
Мы какое-то время стоим вместе на ступеньке; Валери потирает мне предплечье, а Коннор как-то нависает над нами с обеспокоенным лицом.
– И что теперь? – спрашиваю я.
– Не знаю, – говорит Валери.
– Может, позвонишь ей? – говорит Коннор. Он говорит это уже в третий раз, но до меня доходят его слова только сейчас. Он, разумеется, прав. Мне надо ей позвонить.
Я достаю телефон и открываю адресную книжку. Напротив имени «Плющ» не значится ничего, кроме телефона. А знаю ли я этого человека? Почему я иду ради нее на такие муки?
– Иден… – начинает Валери.
– Я знаю, сейчас позвоню, – нетерпеливо говорю я. – Не торопи…
– Нет,
Я оглядываюсь посмотреть, что она такого увидела на дороге за моей спиной. Две фигуры идут бок о бок: одна высокая, другая низенькая; у обоих в руках хозяйственные сумки. У невысокой рыжие волосы. На высокой – бейсболка. Я спускаюсь по ступенькам, слыша в ушах собственное дыхание. Это Бонни. Это Бонни, это Бонни, это Бонни. Мне хочется позвать ее, но я не могу раскрыть рта. Я просто стою и жду, как один из них поднимет взгляд и заметит меня.
Через тринадцать секунд Бонни так и делает. Она подходит настолько близко, что узнает меня, и лицо у нее передергивается от шока.
– Иден? О боже, Иден! – Она роняет сумки и пробегает последние несколько метров, кидаясь мне в объятия. Отступает на шаг назад, чтобы посмотреть на меня (ее руки все еще у меня на плечах). Улыбается во весь рот. Она так просто, так искренне счастлива меня видеть. То есть до той секунды, пока не замечает слезы и отчаянное выражение у меня на лице.
– Что не так?!
Что не так?
– Ты!
Я даже сама не понимаю, что имею в виду. Не размышляя, я протягиваю руки и снова обнимаю ее, чувствуя ладони на своей спине. Бонни. Объятия чувствуются совершенно как раньше.
Когда мы разнимаем руки, я оглядываюсь на мистера Кона. Он уже подобрал сумки, которые уронила Бонни, и направляется к нам. Я не могу понять, что выражает его лицо.
– Иден Роуз МакКинли, – говорит он. – Ну и сюрприз.
– Здравствуйте, сэр, – говорю я, причем даже ненарочно, просто так получилось. – То есть… э… мистер… эм…
– Зови меня Джеком, – говорит мистер Кон с таким видом, будто вот-вот рассмеется.
Ну вот уж нет, не буду я его звать Джеком.
– И Коннор! Далековато вы заехали.
Коннор неловко улыбается, и я рада: мне не одной кажется, что вся эта сцена до ужаса странная. А Бонни просто стоит рядом и улыбается.
– Зайдем внутрь? – добавляет мистер Кон.
Он пытается незаметно оглядеть улицу – видимо, выглядывает полицию. Как только я это вижу, то замечаю кое-что еще: несмотря на улыбку, он сжимает челюсть.
– А это моя сестра Валери. – Я делаю жест в ее сторону, отчасти потому, что вежливость требует представить незнакомых людей друг другу, а отчасти потому, что я настроена враждебно и мне только в радость задержать человека, который очевидно спешит.
– Может, представимся уже внутри? – говорит мистер Кон. – Веди нас, Бонни.
Бонни моментально слушается: продевает руку мне сквозь локоть и поспешно идет к двери.
– Поверить не могу, что ты здесь! – шепчет она, сжимая мне предплечье. – Почему ты мне не рассказала?
И как на это ответить?
– Сюрприз! – говорю я.
Она смеется, со
– Да уж, сюрприз удался!
Мы проходим в маленькую тесную кухню и рассаживаемся вокруг стола. Стульев на всех не хватает, поэтому Валери с мистером Коном стоят у противоположных стен: он разбирает сумки, она хмурится, облокотившись на раковину.
– Сделать чаю? – предлагает мистер Кон.
Все молчат, но он все равно начинает наполнять чайник.
– Что привело вас в Глазго? – спрашивает Бонни, и, хотя она смеется, вопрос звучит до ужаса неловко.
– Мы приехали повидаться с тобой, – говорю я. – Ну, вернее, это я приехала. – Я смотрю на Коннора и улыбаюсь. – Прихватила парочку гостей с собой.
– И как вы нас нашли? – спрашивает мистер Кон небрежным тоном, словно ему просто любопытно.
Я смотрю на Бонни, но она смотрит на него, а не на меня. Я открываю рот, но не успеваю ответить: вместо меня говорит Валери.
– А какая разница, раз мы здесь.
– Мне интересно, можно ли ожидать других гостей, – мягко отвечает мистер Кон. – Много ли общих знакомых знают наш… нынешний адрес.
– Вы имеете в виду полицию?
Он кашляет:
– Ну…
– Необязательно говорить обиняками, Джек, – говорит она. – Разве время эвфемизмов еще не закончилось? Давайте называть вещи своими именами. Преступление?
– Валери, – шиплю я.
– А что? – Она оборачивается ко мне: – Ты думала, я приду сюда и буду вести себя как ни в чем не бывало? Позволю этим идиотам разыгрывать святое семейство?
– Подождите-ка… – начинает мистер Кон.
– Нет. Не подожду, – перебивает она и тычет в него пальцем. – Вы похитили несовершеннолетнюю, это уголовное преступление. И это еще так, для начала. Сколько чашек чая нужно заварить в маленькой шотландской кухоньке, чтобы забыть об этом? Это не история любви; это идиотская ошибка. И она разрушит обе ваши жизни.
От наступившей тишины ее слова, казалось, зажили своей жизнью. В воздухе чувствуются электрические разряды.
Бонни привстала и смотрит на мою сестру в тоске и ужасе. О истина, имя тебе Валери.
– Я люблю Бонни, – говорит мистер Кон, и я думаю, что он хотел сказать это серьезно, как в старых черно-белых фильмах, но получается странно, неубедительно и слабо.
– И что? – Валери пожимает плечами.
– И мы хотели быть вместе, – говорит Бонни.
Валери со стоном прикрывает глаза.
– Ох, господи, – говорит она. – И что, на этом мыслительный процесс у вас остановился? Раз влюблены, то можно творить всякую хрень?
– Наши мыслительные процессы вас не касаются. – Голос мистера Кона внезапно звучит совершенно так же, как когда-то на уроках музыки. – И, честно говоря, высказывать мнение вас тоже никто не приглашал.
– Честно говоря, – в ту же секунду отвечает Валери, – как единственный взрослый человек в этой комнате, мне наплевать, приглашали меня высказываться или нет. Вы ведете себя неправильно, причем в нескольких смыслах одновременно.
– Разница в возрасте… – начинает Бонни.
– Да при чем тут она! – с отвращением перебивает Валери. – Это он тебе наплел про разницу в возрасте? Что проблема в ней? Дело в том, что у него над тобой власть, и еще в злоупотреблении авторитетом, а еще… ну,
– Пожалуйста, перестань, – дрожащим голосом умоляет Бонни. Я вижу, как руки ее сжимаются в кулаки. – Валери. Перестань.
На секунду мне кажется, что Валери ее не слушает, но вместо этого она и правда останавливается.
– Ты права, – говорит она. На лице Бонни отражается полное недоумение. – Какой смысл распинаться тут перед вами? Иден приехала издалека повидаться с тобой. Это с ней тебе надо говорить.
Она выжидающе смотрит на меня:
– Я права?
Теперь все смотрят на меня, и я чувствую, как в ответ мое лицо медленно покрывается мученическим румянцем. Я не ожидала, что выступлю с речью не только перед Бонни.
– Я… я… – Я запинаюсь, беспомощно глядя на Валери.
– Бон, почему бы тебе не показать Иден дом? – предлагает мистер Кон. – А я приготовлю чай для Валери с Коннором, пока вы… поболтаете.
Я не очень понимаю, почему он это предлагает: то ли от доброты ко мне (что вряд ли), то ли чтобы обсудить все с Валери, чтобы Бонни не услышала (возможно), то ли думает, что я не представляю угрозы для их с Бонни отношений, потому что я такое ничтожество (скорее всего). Но на самом деле мне все равно. Когда Бонни кивает мне с улыбкой, я улыбаюсь в ответ. И когда она протягивает мне руку, совсем как в день, когда мы познакомились, когда мы были восьмилетками из разных миров, я беру ее за руку.
– Тут и смотреть особо не на что, – говорит Бонни, уводя меня по коридору и не выпуская моей ладони. – Только кухня, гостиная и спальня. Ну и ванная, конечно. Очень мало места. Но уютно. Нам много и не надо.
– Как вы платите за жилье? – спрашиваю я, вежливо заглядывая в ванную на ходу и следуя за Бонни по хлипкой винтовой лестнице.
– Джек перед отъездом снял наличку, – говорит она. – Тут наверху только спальня, так что на этом все. Осторожнее голову! Двери не очень высокие. В нашу первую ночь здесь Джек ударился головой. Прямо кровь была и все такое!
– Сколько налички? – спрашиваю я.
Спальня совсем крохотная: всего-то кровать и комод. Простыни все смяты – фууу, мерзость какая, – и по сторонам кровати лежат два чемодана, но на этом все.
– На какое-то время хватит, – отвечает она.
– Вы это спланировали? – спрашиваю я.
Она пожимает плечами:
– Да не то чтобы. То есть да, мы говорили. И Джек заранее снял деньги со счета. Но мы не были уверены, что уедем, пока не уехали. – Она улыбается, раскидывая руки в стороны. – Ничего так, а? Для парочки беглецов?
Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но улыбка отказывается появляться на моем лице.
– Ну, так или иначе, мы тут не навсегда. Наверное, скоро будем переезжать.
У меня подводит живот. Нет, не будете.
– И что, вы все время в таких местах останавливаетесь?
– Нет, в Тенби было очень миленько. Настоящий загородный коттедж. Я бы там целую жизнь прожила. Но нас раскрыли. – Она вздыхает и садится на кровать, поджимая под себя ноги.
– А в Йоркшире? – Я неловко нависаю над ней, не желая садиться на смятые простыни.
– А, ну там мы вообще ничего не снимали.
Я чувствую, что морщусь:
– Но ведь вы там были пару дней?
– Да, спали в машине.
Я отвечаю не сразу.
– Что?
– Мы спали в машине, – повторяет она. – Не могли найти, где бы принимали наличку и где бы при этом было безопасно, поэтому просто ночевали в машине. Поэтому, собственно, мы оттуда и уехали. – Заглянув мне в лицо, она пожимает плечами. – Ничего такого. Было даже неплохо. Очень уютно.
Я смотрю на нее, пытаясь обнаружить следы подруги, которая бы услышала, как нелепо звучат ее слова. Я смеюсь. Коннор был прав: конечно, она все отрицает. Словно накладывает на все происходящее фильтр «приключения», а потом только размышляет.
– Садись, – говорит Бонни, кивая на место рядом с собой: отказаться будет странно. Удивительное дело: мне рядом с ней так неловко, хотя она всегда была одной из тех, с кем я чувствовала себя совершенно в своей тарелке, а ведь я даже не стеснительная. Но я думала, пойму, что ей сказать, и… я не знаю.
– Это все так чудн
Бонни широко улыбается:
– Это из-за волос, да?
Она жестом указывает на свое рыжее каре и смеется.
– Но это все еще я.
Она раскрывает мне объятия и опускает голову мне на плечо.
– Видишь?
Я прислоняюсь головой к ее лбу, как делала тысячу раз.
– Кажется, ты так давно уехала.
– Да, мне тоже.
Мы одновременно поднимаем головы и смотрим друг другу в лицо.
– Скучаешь? – спрашиваю я. – По дому?
Бонни, пожимая плечами, отводит взгляд.
– А по чему там скучать?
– Ну… по семье? По мне? По тому, что не надо круглосуточно прятаться?
– Ну, во-первых, нам необязательно все время прятаться. – Она слегка выставляет вперед подбородок. – Это не как в фильмах. А во-вторых, ты же здесь? И, честно говоря, по семье я вообще не скучаю. Дома было не так уж и весело. – Видимо, прочтя скептическое удивление на моем лице, она горестно смеется: – А, ну я знаю, что они разыгрывают идеальную семейку ради прессы. Я видела пресс-конференции. Мама плачет, папа стоически хмурится. Да ладно тебе. Им просто стыдно. Не нравится, что мою историю знают их друзья по церкви. Дочь, способная независимо мыслить? О, ужас! – Она трясет головой. – Так будет лучше для всех.
– Я не знала, что ты так относишься к семье.
– Я не говорю, что у меня есть какая-то тайная детская травма. Разумеется, нет. Просто мне не было там хорошо, вот и все.
– Почему ты мне не рассказала?
– После всего, что ты пережила? Все равно что жаловаться на мигрень человеку с раком мозга.
Я хмурюсь:
– Чего?
– Ты поняла, о чем я.
– Нет, не поняла. Ты говоришь, что раз меня удочерили, ты не хотела разговаривать со мной о том, что несчастлива дома?
– Ну да. Это было бы не очень уместно.
– Бонни. Это так глупо.
Чем больше я об этом думаю, тем глупее это звучит.
– И какая разница, уместно или неуместно! Ты дошла до того, что сбежала из дома.
Она спокойна, а вот я начинаю заводиться.
– Потому что побег – и меня бесит это так называть, кстати, – имел отношение только к Джеку, и я не могла тебе про него рассказать…
–
– Это должно было остаться в тайне, – говорит она. – Дело не в том, доверяла ли я тебе – просто это должно было остаться в тайне. Я знаю, наверное, со стороны это звучит безумно, но иначе и быть не могло. Дело касалось только нас двоих. Только мы понимали, что происходит. И в этом нет ничего страшного. Это и значит быть вместе: мы вдвоем против всего мира.
Я едва удерживаюсь, чтобы не сказать ей, что звучит это совершенно безумно: даже мне понятно, что так я не уговорю ее вернуться домой. Ей нужна небольшая прививка реальности, но не слишком сильная, а то я ее потеряю.
– Ты думаешь, вы поэтому уехали? Что это… вроде большого приключения на двоих?
– Ну да! – Она взволнованно улыбается, точно рада, что я наконец поняла.
– Но что будет, когда это приключение… закончится?
– А кто говорит, что оно должно закончиться?
– А разве не все они кончаются?
– Не это. Не наше с Джеком.
– И ты хочешь вечно быть в бегах?
– Ну да, – снова говорит она. – А почему нет? – Блеск в ее глазах какой-то нездоровый. И в голосе что-то неестественное. – Мы словно вне закона.
– И это хорошо?
Горло у меня сжимается от тоски, и мне все сложнее ее скрывать. Все идет не так, как я думала, и эта Бонни – не та девочка, которую я знаю. Я не знаю, как вести этот разговор; в ее голосе и лице нет никаких знакомых подсказок.
– Если так я смогу быть с Джеком, то да.
– Но Бон… вы спали в машине.
– И что?
Отлично. Все катится к чертям.
– И тебе вообще не жаль? – меняю я тактику.
– Жаль чего?
Значит, нет. Не жаль, что ты испортила людям жизнь, могла бы я сказать. Или что тебя ищут по всей стране. Вместо этого я говорю:
– Что ты соврала мне.
– Я не врала. Ты не спрашивала.
– То есть я не спросила, не мистер ли Кон твой тайный бойфренд? – Я пытаюсь сглотнуть внезапную ярость, но она заново поднимается у меня по горлу. Она еще
– Я только что тебе объяснила. Я не могла рассказать. Это должно было быть тайной.
– Ото всех остальных? Конечно. Но от меня? Я думала, мы доверяем друг другу.
– И что бы ты сказала, если бы я правда с тобой поделилась? Отлично, вперед? Нет. Ты бы распсиховалась, как в момент, когда ты и правда узнала. Помнишь, когда ты мне написала? «
– Вполне оправданная реакция. Ну да, я бы психанула. Из-за такого кто угодно психанет. Но я бы все равно сохранила твою тайну, если бы ты меня попросила. Вот прямо как всю эту неделю. Кстати, можешь
– Вот именно, – говорит она. – Ты сохранила тайну. То есть ты явно не думала, что все так уж ужасно, а?
– Я правда думаю, что это ужасно. – Я еле поспеваю за сменой тем в нашем разговоре. – Это все совершенно неправильно. Ты разве сама не понимаешь?
Бонни приподнимает бровь:
– И ты приехала, чтобы сказать мне это? Что я, по-твоему, не права?
Я медлю:
– Ну типа да.
К моему удивлению, она улыбается:
– Знаешь, Иден, вот это в тебе самое потрясающее. Именно поэтому я рассказала тебе, что уехала, и рассказала куда, даже после того, как мы едва не попались в Тенби. Потому что, даже думая, что я поступаю неправильно, ты все равно сохранила мой секрет. Ты никому не рассказала. Ты доверилась мне.
Я знаю, что должна чувствовать себя польщенной. Что она говорит все то, о чем я думала целую неделю, как уговаривала себя всякий раз, когда мне хотелось выдать ее тайну. Но вместо этого у меня в памяти всплывает лицо Коннора. И вот то, что он сказал вчера (
То есть все это, конечно, прекрасно, но разве не… не однобоко как-то? Она перечислила все, что я делаю для нее, – а что она делает в ответ? Заставляет быть соучастницей в этой длинной череде ошибок? Я лгала семье, на меня орали журналисты, я протащила сестру через полстраны. И ради чего? Влюбленная школьница, опьяненная ложной идеей любви.
И внезапно я чувствую себя полной идиоткой. Что я вообще тут делаю? Что я, черт побери, тут
– Я так рада, что ты это сделала, – продолжает Бонни как ни в чем не бывало. – И я прощаю тебя за то, что ты приехала без предупреждения.
Я медленно моргаю:
–
– Джек будет не в восторге. Но иначе бы и не получилось, да? Если бы ты сказала мне, что приезжаешь, я бы рассказала Джеку, и он бы наверняка сказал, что надо уехать, пока вы не добрались до нас. Особенно если бы мы знали, что Коннор тоже приедет. И
– Она нас везла, – говорю я, что вполне верно, хоть и не передает полной картины.
– А с каких пор ты вообще с ней разговариваешь? – И что-то в ее тоне заставляет меня ощетиниться.
– У нее есть машина, – говорю я. – И вообще она очень нам помогла. Она отличная, на самом-то деле.
– Да ладно! А эти ее разговоры про личные границы и похищение несовершеннолетних? Это так бессердечно! У нее что, совсем нет чувств?
Я хмурюсь:
– Но ведь она права.
Бонни трясет головой:
– Только с одной точки зрения, если совсем не учитывать эмоции. Я люблю Джека, и она говорит, что это ничего не значит? Разве это не абсурд?
– Мне кажется, она не это…
– Это все детали, Иден. Сколько мне лет сейчас, где он работает, все вот это. Совершенно неважно. А ты знаешь, что официальный возраст согласия в Дании – пятнадцать лет? Что тут еще скажешь!
Я жду, когда она объяснит, что имеет в виду, но она молчит. Поэтому я говорю:
– Но мы же не в Дании.
Она закатывает глаза:
– Да, Идс, я знаю. Я имела в виду, что все эти… ну, ограничения, которые мешают нам быть вместе, – это мелочи, а главное – мы любим друг друга.
На мой взгляд, это звучит неправильно, но я не знаю, как ей об этом сообщить. Я вся киплю от бессильного смятения, и от этого мой мозг, который и в лучшие-то времена не мог за Бонни угнаться, замирает в панике. В любом случае это ведь Бонни у нас умница. Это она все экзамены сдает на пятерки. Почему я в ней сомневаюсь? Конечно, ей лучше знать.
– Ты ведь понимаешь, да? – допытывается она.
Я бы могла согласиться. Если ей этого хочется. Я могла бы сказать, что она права, что любовь превыше всего. Я бы могла оставить ее тайны в неприкосновенности, предупредить их о полиции. Я могла бы спасти нашу дружбу и дать Бонни сбежать.
– Да нет, не особо.
Бонни хмурится:
– Ты думаешь, что из-за того, что какой-то левый чувак пятьдесят лет назад решил, что возраст согласия наступает в шестнадцать лет, мне нельзя быть с человеком, которого я люблю?
Я сглатываю комок в горле:
– Но дело ведь не только в этом.
Что там сказал Боб? Что-то про власть? Давай, Иден, вспоминай.
– Мне кажется, проблема скорее в том, что мистер Кон твой учитель, и он вроде как… – Бонни мрачнеет, и я замираю в ужасе, но все равно продолжаю: – Я тут читала про груминг…
– Ох,
– Бонни, послушай…
– Не буду я слушать еще одного человека, который уверен, что знает о моих отношениях больше, чем я сама. Груминг! Ты так говоришь только потому, что совсем его не знаешь.
– Конечно, я его не знаю, – говорю я. – Он мой учитель. Мне и не полагается его знать.
Она замолкает. Молча смотрит на меня, и я очень горда, что придумала такой убийственныый аргумент. Но тут Бонни медленно и разочарованно качает головой:
– Ты не понимаешь. Ты даже не пытаешься понять.
– Я всю неделю пытаюсь понять, – обиженно говорю я. – Я только и делаю, что пытаюсь тебя понять.
Она саркастично приподнимает брови, и это так несправедливо! После всего, что я для нее сделала! Мне хочется встать и уйти, но я сдерживаюсь. Предпринимаю еще одну попытку.
– Бон, мистер Кон – твой учитель. Он вроде как… он обладает властью, ну, авторитетом. Вы неравны, и
– Его зовут Джек, – холодно отвечает она. – И отношения у нас абсолютно на равных. Он любит меня. Уважает. Он никогда не причинит мне зла. Он отдал все, чтобы быть со мной. Но раз ты не понимаешь, то ничего этого вроде как и не существует?
– Я не…
– Ты не понимаешь, потому что ни к кому такого не чувствуешь – и никто не чувствует такого к тебе.
Эти слова ударяют меня под дых. В самом прямом смысле слова. Но я не ломаюсь. Я удерживаю боль внутри и использую ее как топливо:
– Ну, вообще-то у меня есть Коннор.
Она закатывает глаза:
– Ах, ну да.
Теперь я в бешенстве:
– Что это вообще значит?
– Ну Иден. Нельзя сравнивать Коннора с Джеком. Джек мужчина, а Коннор мальчик.
– Да, и это одно из его преимуществ.
– Ты не испытываешь страсти к Коннору, – говорит она обвиняющим тоном. – Вы не занимаетесь сексом. Он тебе вообще нравится?
Меня порывает сказать ей, что вообще-то мы занимаемся сексом. Вот прошлой ночью, например. Но я не хочу использовать это как аргумент в споре; не хочу превращать наш волшебный опыт в оружие. Все это так
– Я
– То есть нет?
– Да
Сначала мне кажется, что Бонни накричит на меня в ответ, но ее лицо как-то скукоживается, и она отворачивается от меня. Я слышу, как она резко втягивает воздух, а потом тихо говорит:
– Прости. Ты права. Прости.
Я с тяжелым сердцем жду, что она скажет дальше. До нее что, дошло?
– Просто… просто я так его люблю.
Не-а.
– Но все это так сложно… И мне приходится постоянно убеждать себя… то есть
Я перевариваю услышанное и перевожу для себя:
– То есть ты ведешь себя так мерзко из-за чувства вины?
– Нет. Я не чувствую никакой вины. – Она говорит это слишком уверенно. Что-то тут не так. – Просто это все непросто. И еще знать, что все настроены против меня и что мне нужно так стараться, чтобы все объяснить.
– Бон… – начинаю я, но потом замолкаю. – Бон, а ты уверена, что это не отрицание?
Тишина.
– Отрицание? – тихо переспрашивает она скорее себя, чем меня.
– Может, ты не хочешь признавать, что совершила ошибку, – мягко говорю я. – И что у нее есть последствия.
– А какая теперь разница? – Она наконец поднимает на меня взгляд. – Что сделано, то сделано.
– Разница огромная. Еще не поздно передумать. Ты можешь вернуться домой.
Она невесело смеется:
– Нет, не могу.
– Конечно, можешь. Поехали со мной.
Пауза. По ее лицу видно, как вращаются шестеренки у Бонни в мозгу. О боже. О боже. Может, все получится. Может, у меня получится.
– Я не могу бросить Джека, – говорит она.
– Можешь. И дело вообще не в нем. Дело в том, что лучше для тебя самой. И разве он не хочет того же самого? Чтобы тебе было хорошо?
На лице Бонни отображается полное смятение:
– Но я люблю его.
– Бон, его можно любить и в Кенте.
– Если мы вернемся, его арестуют.
– Он найдет хорошего адвоката. А ты…
– Девочки. – В дверях стоит мистер Кон. Сколько он вообще тут уже стоит?!
– Девочки, все в порядке?
– Да, все хорошо, – тут же отвечаю я, но Бонни уже выпростала ноги и поднимается с кровати. Завидев его, она тут же расплылась в улыбке. Эта улыбка убеждает меня лучше любых слов: мне ее не переубедить. У меня и шанса-то не было ни единого. Я давно уступила Бонни Джеку Кону; это я отрицала очевидное.
– Я слышал, что кто-то кричал, – говорит он, отвечая Бонни улыбкой и протягивая руку.
– Сэр? – говорю я.
Он хмурится.
– Джек, – поправляет он.
– Можете позвать мою сестру?
Мистер Кон глядит на Бонни, и она кивает, словно берет меня на поруки. Он колеблется – интересно, что, по его мнению, я такого могу сделать? – и разворачивается к двери.
Я жду, пока он не уйдет, а потом протягиваю руку Бонни и усаживаю подругу рядом с собой.
– Бон, я тебя люблю, но мне пора.
Ее улыбка меркнет.
– Уже?
– Мне нельзя тут оставаться. Если только ты не хочешь, чтобы полиция искала еще и нас с Валери и Коннором.
– Отличная была бы компания, – шутит она.
– Я думала, тебе хватает твоей нынешней компании?
Я слышу звук шагов по деревянной лестнице.
– Я скучаю по лучшей подруге, – отвечает Бонни.
– Эй! – Валери просовывает голову в дверь. – Вызывали?
– Да, хотела сказать, что готова идти.
Валери медлит, переводя взгляд с меня на Бонни и обратно.
– Ты? Одна?
Я киваю.
– Да, я одна. – Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к Бонни. – Послушай. Я больше не буду ради тебя лгать. Когда приду домой, скажу им все, что знаю, ладно? Так что дальше ты как-нибудь сама.
Бонни закрывает глаза и медленно открывает их.
– Иден… – начинает она.
– Нет, я серьезно. Я сказала все, что могла. Если я не могу убедить тебя вернуться, это значит, что и частью всего этого я больше быть не могу. Ты ведь это понимаешь? – Она ничего не говорит, и я добавляю: – Если хочешь вечно быть в бегах, то будет именно так.
Валери возвращается в комнату и встает рядом со мной. Я чувствую, как она твердым ободряющим жестом кладет мне на плечо руку.
– Иден права, Бонни. Долго так продолжаться не может. Вот увидишь.
В дверях появляется мистер Кон и рядом с ним – Коннор. В глазах его застыла тысяча вопросов. Валери смотрит мистеру Кону в глаза.
– Никакого счастливого финала тут не будет.
– Бонни, – говорит мистер Кон. – Нам пора.
На лице Бонни отражается беспомощное смятение. Внезапно она превращается обратно в школьницу.
– Что? Куда?
Валери сжимает мне плечо.
– Пойдем, – говорит она.
Мы с Бонни встречаемся взглядами.
– Бонни, – напряженным, нервным тоном зовет мистер Кон. – Нам надо уходить. Прямо сейчас.
Какого черта? Если всему конец, то я спрошу напрямик:
– И ты правда выберешь его, а не меня? Не меня и не свою семью?
Бонни открывает рот и молча его закрывает. Мистер Кон немного дергается, чтобы зайти в комнату, но Коннор – дорогой, милый Коннор! – удерживает его за рукав.
– Поехали с нами, – говорю я.
Наступает полная тишина. Она обволакивает всех присутствующих. Есть время передумать; розовые очки еще могут разбиться, и Бонни вернется ко мне.
Но очки не бьются, и Бонни не передумывает.
– Нет, – мягко говорит она.
Из меня медленно, как из воздушного шара, выходит весь воздух. Разочарование, потеря, печаль, боль от разбитого сердца и та тупая, гнетущая тяжесть, которую испытываешь, когда теряешь что-то навеки.
– Ладно, – говорю я, встаю и иду к двери.
Я хватаю Коннора за руку, стискивая ее так сильно, что ему, наверное, больно, но он сжимает мне пальцы в ответ. Я чувствую, как Валери молча идет за нами, и мы спускаемся по лестнице вместе, оставляя беглецов наедине в спальне, как они и хотели. Мое сердце гулко колотится, разбиваясь вдребезги.
– Что теперь? – негромко спрашивает Коннор.
– Нам надо уходить, – говорит Валери, хватая ботинки. – Что бы мы ни решили, надо действовать быстрее их.
Я не знаю, что она имеет в виду, но в этом бардаке Валери – единственная, кому я доверяю. Я молча киваю.
Валери на секунду останавливается, склонив голову набок и заглядывая мне в глаза. Она нежно, как Кэролин, касается пальцами моей щеки.
– С тобой все в порядке, – говорит она.
Это не вопрос, а утверждение.
– Пойдем, – говорю я.
И мы идем. Вместе, втроем, выходим из дома на крыльцо, готовые к тому, что принесет нам судьба.
Но оказывается, что мы совсем не готовы. Потому что судьба приносит нам полицейских.
Несколько десятков полицейских ждут нас на подъездной дорожке, на газоне, на улице.
Мы замираем на крыльце. Вид у Валери ошеломленный, но я все равно слышу собственный голос:
– Ты им позвонила?
За спиной раздается какой-то грохот, и голос Бонни говорит:
– Подожди, сейчас…
Тут она замечает развернувшуюся перед домом сцену, и Бонни издает тихий всхлип, который звучит как «Иден?». Этот звук пронзает мне сердце, и наступает секунда неподвижной агонии. Но сразу за этим – жизнь сметает все на своем пути. Настает полный хаос.
Первая доля секунды: полицейский держит электрошокер – электрошокер – и кричит что-то, что мой мозг отказывается понимать, потому что… электрошокер.
Вторая доля секунды: Коннор с Валери бросаются вперед и врезаются друг в друга, да так, что Валери летит вниз по ступенькам.
Третья доля секунды: трое полицейских бегут вперед.
Четвертая доля секунды: из-за дома раздается грохот – захлопывается дверь – звучат торопливые шаги.
Пятая доля секунды: все орут.
Шестая доля секунды: пятеро полицейских бегут за дом.
Седьмая доля секунды: Бонни бежит за ними.
Восьмая доля секунды: полицейский хватает ее в паре метров от дома.
Девятая доля секунды: Бонни душераздирающе воет, точно от боли и поражения. Я никогда не слышала раньше таких звуков. Все замирают, оборачиваются на нее: кто согнувшись в три погибели, кто на земле, кто в руках полицейского.
А я почему-то все еще стою на верхней ступеньке. Коннор обеими руками держит меня за предплечье.
Валери корчится от боли на асфальте. Я слышу потрескивание раций, и голос говорит: «Подозреваемый задержан».
Вот так все и заканчивается.
Хотя, конечно, не заканчивается: любой конец – это начало чего-то нового. Это конец побега Бонни, конец ее «приключения», но я знаю, что за ним последуют бесчисленные вопросы, не только от полиции, но и от родителей, журналистов и вообще всех домашних. Будет суд. Адвокаты, показания, судья. Обвинения, оправдания. Слезы. Разбитые сердца. Разрушительные действия обычно длятся недолго, а вот последствия остаются на годы. Даже не месяцы. Однако прямо сейчас у меня под ногами земля Шотландии, а в голове и вокруг – полное смятение и хаос. Полицейские снуют туда-сюда, я теряю Бонни, и незнакомцы выходят из домов и глазеют на этот спектакль; Валери пытается наступить на ногу, и это так больно, что она ударяется в слезы, и моего учителя музыки ведут в полицейскую машину в наручниках, и мой телефон вибрирует от звонка (ДОМ), снова, и снова, и снова, и Коннор берет меня за руку и сжимает ее, и кто-то фотографирует нас, и нас ведут в машину, и никто не говорит мне, что происходит.
Нас отвозят в полицейский участок, где мы с Коннором сидим и молчим, а Валери спорит с офицером о том, сможет она дойти сама до больницы или нет. Из этого разговора я узнаю, что нас отправят домой на самолете вместе с Бонни, которая тоже где-то тут, в участке. Мы вылетим при первой же возможности.
Валери хочет лететь с нами и разобраться с ногой уже дома, но она переживает за машину, и офицер – ее зовут Лоррейн – переживает за ее ногу, которая наверняка сломана.
– Но я не хочу застрять здесь с машиной, которую я все равно не смогу вести, если и правда сломала ногу, – говорит Валери. – Хотя оставлять машину тут тоже не хочу.
– Мы отвезем вашу машину, – говорит Лоррейн. – Это не проблема.
Секунд десять я сижу под впечатлением от этой клиентоориентированности, а потом вспоминаю, что Валери в последние пару дней была с ними на связи и помогала, и поэтому отогнать машину к нам домой – это самое малое, что они могут для нее сделать. Особенно теперь, когда становится ясно, что они ей, в общем-то, особо не доверяли. По крайней мере, не так доверяли, как думала Валери. Они не просто следили за ее машиной; еще одного жучка они посадили на телефон. Не было ни секунды, когда они не знали, где мы находимся. Похоже, в этой истории все были двойными агентами. Ну, кроме Коннора, разумеется.
Лоррейн уходит ненадолго, чтобы принести лед и обезболивающее, и Валери поворачивается ко мне.
– Все в порядке? – спрашивает она, что, конечно, очень мило с ее стороны, если учесть, что это у нее болит нога.
– Я не понимаю, что происходит, – говорю я. – Где Бонни?
– Ее осматривают и опрашивают скорее всего. Но как только будет возможно, ее сразу отправят домой.
– Почему? – Я-то думала, что сначала они ее как следует расспросят, а потом станут беспокоиться о самолетах.
– Так быстрее. И для всех будет лучше, если ее доставят домой до того, как все станет известно прессе.
– Почему мы не можем вернуться в Йорк?
Какой тупой вопрос! Я ведь даже не хочу в Йорк. Все, что я хочу, – это вернуть какой-то контроль над ситуацией.
Валери морщится и показывает на свою распухшую ногу.
– Слушай, не переживай, – говорит она. – Обо всем уже позаботились. Вечером мы будем дома. Все мы.
– И Бонни?
Мне так сложно в это поверить.
Она кивает:
– И Бонни тоже.
Я впервые полетела на самолете, когда мне было девять. Нас с Дейзи почти удочерили официально (готовились последние документы), и мы все отправились на первые семейные каникулы в Португалию. Боб целую вечность объяснял, как устроены самолеты и почему не стоит бояться летать. Говорил, что это самый безопасный способ путешествовать. Но на самом деле я и так совсем не боялась. Я волновалась от предвкушения. Мне даже было неважно, что мы будем делать в Португалии: мне просто хотелось полетать.
Я выпросила себе сиденье у окна, и Боб сел между нами с Дейзи. (Я думала, это потому, что он хотел продолжить свои объяснения, но много лет спустя узнала, что Кэролин боится летать и не хотела, чтобы ее страх передался и нам.) Когда мы взлетели и Англия начала с пугающей скоростью уменьшаться, Боб показал в окно:
– Видишь, какое все маленькое, Иден? Запомни это, когда жизнь покажется тебе слишком ошеломительной. Все очень, очень маленькое.
И вот об этом я думаю теперь, когда взлетает наш самолет. Мы с Коннором и Валери сидим в одном ряду: я у окна, Коннор посередине. Нога Валери перебинтована и обернута льдом; когда самолет хоть чуть качает, Валери зажмуривается и хмурит лоб. Коннор, склонив голову мне на плечо, наблюдает, как Глазго исчезает под облаками. Мы все молчим.
На другой стороне самолета Бонни сидит между Лоррейн и другим офицером. Хотя мы дожидались одного самолета и вместе заходили на борт, она ни разу даже не взглянула в мою сторону. Ее лицо сосредоточено, глаза устремлены на спинку переднего кресла. Она выглядит как человек, потерявший все. Как человек, которого я совершенно не знаю. А я думаю лишь про мягкий, успокаивающий голос Боба. «Видишь, какое все маленькое, Иден? Очень, очень маленькое». Забавно; я совсем не помнила ни про его слова, ни про тот первый полет.
Я представляю, как отстегиваю ремень безопасности и подхожу к Бонни поговорить. Мне многое надо ей сказать. Что мне жаль, что я не хотела, чтобы так вышло. Но еще – что мне не жаль, потому что теперь-то все будет хорошо, и разве она сама этого не понимает! Я бы сказала ей, что сделала это ради нее, потому что именно так поступают лучшие друзья. Я бы сказала: эй, а ты заметила, что, когда ты пошла вразнос, я угомонилась? Посмотри-ка на нас, разрушительниц стереотипов. Я бы сказала: боже, я так по тебе соскучилась. Я бы сказала: не переживай. Я бы сказала: родители тебя простят. Я бы сказала, что сама тебя прощаю.
Но я не двигаюсь с места. Я знаю, что это бесполезно. Бонни из прошлого, Бонни, которую я знала, послушала бы меня, исчезла. Если вообще когда-то существовала. На ее место пришла эта злая незнакомка, которая наверняка меня ненавидит. Девчонка, испортившая праздник, нарушившая свои обещания. Я не знаю, что случится, когда мы приземлимся. Не могу представить, что станет нашей новой нормой – но вернуться назад будет уже невозможно. Еще я понимаю: я знаю, что значит потерять человека, который должен быть с тобой всегда. Такое со мной уже было. Пустить человека в жизнь – значит сделать выбор, и иногда этот выбор может измениться. Я смотрю через проход на Бонни. Она все еще смотрит на спинку кресла. Я думаю о том, что не сказала ей, как мне нравятся ее рыжие волосы, как они неожиданно ей идут. Я думаю, если она посмотрит на меня, всего один разок, то я расскажу ей.
Она на меня не смотрит.
Позже, когда самолет начинает снижаться, Валери пьет очередную таблетку и, вытянув шею, пытается заглянуть в окно.
– Ох, скорее бы уже домой, – говорит она.
– Да уж, – с чувством вторит ей Коннор. – Напьюсь чаю до зеленых чертей.
Мы с Валери одновременно хихикаем, и виной тому истерика (у меня) и кодеин (у нее). У Коннора розовеют уши, но он широко улыбается и растягивается на кресле. Я ненадолго опускаю голову ему на плечо, и тут раздается громкий лязг: самолет выпустил шасси.
– Ну что, ты готова? – спрашивает Валери.
Из иллюминатора на нас надвигается Англия. Здания стремительно растут.
– А что, у меня есть выбор?
– Не-а.
Она морщится, когда мы подпрыгиваем на посадочной полосе, а потом расслабляется.
– Дом! – с радостной улыбкой говорит Валери.
Полиция сопровождает нас при выходе из самолета: к тем офицерам, что летели с нами, присоединяется новая группа на посадочной полосе. Валери поджидает инвалидное кресло, и она садится в него со вздохом облегчения. Нас ведут через терминал; я не отрываю взгляда от поникшей макушки Бонни. Я вроде как жду, что сейчас она выкинет какой-нибудь номер, сбежит от полицейских, но она просто молча шагает, и ее руки неподвижно висят вдоль тела. Она совсем отчаялась.
– Куда мы идем? – спрашиваю я у женщины в форме, которая идет рядом.
Да это же констебль Дойл! Та самая, которая сидела у нас на кухне и писала заметки, вместо того чтобы разговаривать. Та самая, которая подмигнула мне, словно увидев насквозь.
– В безопасное место, – говорит она, и звучит это довольно зловеще, но потом добавляет: – Все будет хорошо.
– Я не хочу, – раздается тихий и сиплый голос Бонни. В нем слышится паника.
Мне представляется сцена: мама Бонни налетает на меня в коридоре, пылая от гнева, и отчитывает меня насчет моих приоритетов. На месте Бонни я бы тоже не хотела сейчас с ней встречаться. На самом деле, мне даже не хочется находиться рядом в момент взрыва.
Каким-то непостижимым образом мы с Бонни заходим в комнату бок о бок. Мы стоим так близко, что я чувствую, как ее охватывает дрожь, когда она видит родителей. Те уже встали и идут ей навстречу, мы даже не успеваем зайти в комнату.
– Бонни, – говорит ее мать надтреснутым голосом. Она тянется вперед и берет лицо дочери в руки. – Моя Бонни.
Никакого взрыва. Я поднимаю взгляд на отца Бонни. По его щекам бегут слезы. Он протягивает руку и кладет Бонни на плечо, нежно сжимая. Я стараюсь не смотреть. Бонни обрушивается им в объятия и рыдает у матери на плече.
– Простите, простите, – слышу я.
– Все хорошо, все хорошо, – отвечает ее мать, и отец добавляет: «Мы тебя любим».
У меня мутнеет в глазах, но я различаю Кэролин: она идет ко мне с улыбкой на лице. Я позволяю себя обнять – куда крепче, чем она обычно решается. Кэролин шепчет мне в ухо: «Отличная работа», – а потом отстраняется, высматривая в толпе Валери. По ее улыбке я понимаю: нашла. Она оборачивается и крепко, по-кэролински пожимает мне руку, глядя прямо в лицо.
– Ты дома, – говорит она.
В школе царит полный переполох, что совершенно нехарактерно для утра четверга, да еще в августе. В это время школы вообще не должно существовать.
Мы с Коннором проходим сквозь парадный вход в кабинет 14А, где обычно у нас проходят уроки физики, а сегодня вывесили результаты экзаменов. Я подхожу к третьему ряду, где стоит коробка с фамилиями на «М», а Коннор идет к первому, на «А». Мой ряд обслуживает мистер Хейл. Он улыбается, когда я подхожу.
– А, Иден, – куда дружелюбнее и теплее обычного говорит он. Видимо, воспылал напоследок дружескими чувствами. Он пробегает пальцами по фамилиям и достает конверт, который протягивает мне с поклоном.
– Всего наилучшего, мисс МакКинли.
Я знаю, что вижу мистера Хейла в последний раз. Это так странно, так грустно и одновременно правильно. Я улыбаюсь в ответ и отхожу открыть конверт. Тихого места тут не найти, и мне хочется узнать свои результаты до того, как Коннор скажет мне свои, поэтому я отхожу в дальний конец кабинета и притворяюсь, что тут тихо.
Все как я ожидала: в основном тройки, пара двоек и еще две-три четверки с минусом. Я смотрю на буквы и жду, когда же начну что-то чувствовать. Облегчение? Радость? Грусть? Честно говоря, я чувствую себя совершенно так же, как раньше. Ничего не изменилось.
Я складываю листок с результатами и кладу его обратно в конверт. Оборачиваюсь, ища Коннора взглядом. Он уже идет ко мне с улыбкой на лице.
– Все хорошо? – спрашивает он.
Свои результаты он держит в руке, но все же сначала спрашивает про мои, потому что это Коннор.
Я с улыбкой пожимаю плечами:
– Ага. Ничего неожиданного. А у тебя?
– Восемь четверок с плюсом, две – с минусом. Не так уж плохо, а?
– Да вообще отлично. – Я тянусь чмокнуть его в щеку.
– Коннор, – зовет кто-то.
Мы оборачиваемся. Это учитель рисования машет Коннору.
Коннор смотрит на меня, и я киваю ему, мол, иди. Прислонившись к стене и задумчиво поглаживая ребро конверта, я наблюдаю за суматохой в кабинете. Лучше позвонить Кэролин сейчас или дождаться, когда вернусь домой? Мои глаза останавливаются на фигуре в другом углу кабинета. Она стоит в углу, тихая и не заметная никому, кроме своей матери.
Бонни.
Я наблюдаю, как она разворачивает свой листок, смотрит на него и сразу передает матери. Выражение на ее лице не меняется. Она выглядит такой маленькой. Плечи поникли, глаза под очками устремлены в пол. Но волосы все еще невозможно рыжие, ярко-рыжие. То же самое каре, с каким я видела ее в последний раз. Бонни в итоге пропустила всего два экзамена за то время, которое мы называем «та неделя». Оставшиеся экзамены она сдала по расписанию, хотя ей пришлось их писать в отдельном кабинете и под особым присмотром, а не в спортзале, как всем нам. Даже после всего этого оценки у нее, наверное, куда лучше, чем у меня.
Хотя этого я, конечно, не узнаю. С той встречи в Шотландии в пятницу мы не перемолвились ни словом. Она удалилась из Фейсбука, исчезла из моей телефонной книжки, снова скрылась, но на сей раз уже навсегда. Я ничего не знаю о ее жизни. И я имею в виду ее настоящую жизнь, а не всякие подробности, что просачиваются иногда в прессу, спустя три месяца после того, как она появилась на страницах национальных газет. Я не знаю, что она думает, что чувствует. Винит ли меня за то, что их поймали, и если да, то есть ли надежда, что она когда-нибудь меня простит. Бонни, которую я когда-то знала, поняла бы, что я сделала это ради нее. Я думаю, что той Бонни больше нет, но в глубине души все-таки надеюсь, что могу ее отыскать, что она просто прячется.
Если верить слухам, в сентябре она вернется в школу на вступительные курсы, ну и чтобы пересдать пару экзаменов. Похоже на правду. Куда бы она ни пошла, везде о ней будут сплетничать, так что лучше выбрать что-нибудь знакомое. Конечно, старостой она не будет. Интересно, огорчает ли ее это.
Разумеется, когда мы вернулись домой, между ней и мистером Коном все было кончено. Но я не знаю, было ли это решением Бонни, понимает ли она, что это была ошибка, или в глубине души думает, что оно того стоило. Она ни слова не сказала о нем публично. Судебные слушания начинаются на следующей неделе, и Боб говорит, что ему скорее всего дадут несколько лет тюрьмы. Иногда я думаю, а может, это только на публике Бонни молчит. Может, втайне – или в ее воображении – они все еще вместе. Может, они отправляют друг другу письма тайком… кто знает!
Вот и все, что осталось от пропавшей Бонни, – и от меня, которая по ней скучала. Слухи. Вопросы. И это чувство – чего-то полузабытого и незавершенного, – которое всегда остается от потерь.
Я наблюдаю за тем, как миссис Уистон-Стэнли что-то говорит Бонни. Та кивает. Они направляются к двери, и тут Бонни поворачивает голову и смотрит прямо на меня, словно все это время знала, что я стою в углу. Выражение на ее лице не меняется. Она даже не улыбается, лишь слегка наклоняет голову и приподнимает руку в молчаливом приветствии. Я не успеваю ей ответить: она уже отвернулась и следует за матерью к двери. И вот исчезла в толпе. Не осталось ничего, кроме этого тихого признания. Но оно было.
– Готова идти? – спрашивает Коннор, материализуясь рядом со мной.
– О да.
Независимое расследование пытается установить, что происходило в школе и почему. В итоге находят «значительный недосмотр» на «самом высоком уровне», что, в общем, значит, что никто не озадачился близкой дружбой мистера Кона со студентками, даже после того, как Ребекка Бриджес забила тревогу. Оказалось даже, что не ее одну это беспокоило. В школах должны знать, как разбираться с подобными жалобами, но в Кеттской академии не сделали ровным счетом ничего. И, естественно, теперь школа заверяет, что такого не повторится.
И все же я заставила Дейзи пообещать, что она расскажет мне, если кто-то из учителей будет давать ей номер телефона, или личную почту, или что-то еще в этом роде. Она закатила глаза и назвала меня старой каргой, но потом уселась ко мне на колени и обняла, словно ей до сих пор было шесть, и прошептала, что ни за что бы не убежала от меня и от семьи.
Стоит прекрасный день, теплый и солнечный, и я улыбаюсь, когда мы с Коннором выходим на улицу. Спускаясь по ступеням, я оборачиваюсь на здание. Мы проходим мимо группы зубрил, которые позируют для фотографии в местной газете с результатами экзаменов в руках и широкими улыбками на лицах. Бонни должна быть среди них. В самом центре. Интересно, задевает ли ее эта мысль; заставляет ли пожалеть обо всем, что случилось. Ливия Вейзин ловит мой взгляд и улыбается – словно на автомате, но искренне, – и я улыбаюсь в ответ. Коннор сжимает мою руку, и мы вместе идем на парковку. И вот так школа остается в прошлом.
– Ну что, теперь на работу? – спрашивает он, выглядывая бабушкину машину.
– Нет, только после обеда. А ты вечером свободен?
Он с улыбкой кивает и тянется поцеловать меня на прощанье. Я смотрю, как он бежит к машине, открывает дверь и забирается внутрь.
Коннор в сентябре опять идет в школу, и думать об этом очень странно. Но, с другой стороны, будущее вообще всегда странное. А я пойду в колледж изучать садоводство: впервые в жизни я буду делать то, что мне нравится, и то, что у меня получается хорошо. Курсы одобрены Королевским садоводческим обществом и все такое. А самое лучшее в них – что меня взяли, несмотря на оценки.
В прошлом месяце я начала работать на полставки в местном садоводческом центре. Кэролин нашла мне эту работу, и я поначалу думала, что будет ужасно, но на самом деле вышло просто замечательно. В основном я тружусь в кафе, делаю чай и разливаю суп, но мне все равно нравится быть официальным сотрудником в сфере садоводства. Обычно нас ставят в смену с Лейлой. Она примерно моего возраста и любит танцевать по крошечной кухне, напевая песни про суп («Ах ты суп из лука и картохи, без тебя бы было очень плохо, я люблю тебя до последнего вздоха…»). В субботу после работы мы пойдем в центр, и я сделаю себе пирсинг в носу, как у нее.
Я иду через парковку, легко сжимая конверт с результатами и чувствуя спиной солнечное тепло. Валери улыбается, завидев меня, и привстает с капота.
– Привет, – говорит она, поднимая солнечные очки. По ней заметно, что она волнуется: она любит узнавать результаты экзаменов, хотя пытается этого не показывать. – Ну что там?
Я протягиваю ей конверт, и она счастливо улыбается, доставая листок.
– Много народу, – отвечаю я. – И вообще странно.
– Ты сдала математику! – восклицает она в полном восторге. Как мило, что она за меня рада. – Иден! Это потрясающе!
Я не могу сдержать улыбки:
– Да?
– Да! – Она легонько стучит меня кулаком в плечо. – Поздравляю!
Я забираю у нее листок и складываю обратно.
– Спасибо.
– Проголодалась? – спрашивает она и снова опускает очки на глаза.
Я в последний раз оглядываюсь на свою старую школу и прежнюю жизнь, а потом поворачиваюсь к сестре.
Я улыбаюсь:
– Готова.
В первую очередь я хочу, как и всегда, поблагодарить Клэр Уилсон: без нее я бы не написала ни единой книги, и уж тем более трех. (Люди спрашивают меня: «А что
Спасибо Рейчел Петти за невозмутимость и гениальность, и всей команде детской редакции издательства «Макмиллан»: вы снова сделали все возможное и невозможное, чтобы поддержать меня и мои книги. Особая благодарность Рейчел Вейл: она создает обложки, о которых я однажды могла только мечтать. Спасибо вам, Кет МакКенна, Джордж Лестер и Джесс Ригби, за каждую безукоризненно организованную пресс-конференцию, за каждое идеально написанное письмо и особенно – за незыблемую поддержку. И тебе, Беа Кросс, за все на свете. Работа с вами, ребята, лучше всякого отпуска.
Спасибо Британскому обществу литературы для подростков: вы – мой неиссякаемый источник радости, товарищества и дружбы. Вас так много, что всех и не перечислишь, так что я не буду и пытаться! Надеюсь, вы знаете, как я всех вас ценю.
Мои дорогие друзья – Мэл Сэлисбери, Холли Борн и Кэти Веббер, – которые в разные времена все сидели со своими ноутбуками рядом со мной, вы гениальны, и я вас обожаю. И всем моим друзьям-писателям, до которых рукой подать (я сейчас про электронные сообщения): Хэрриет, Холли, Джесс, Элли, Нон, Кэт, Лекси, Кристи, Лорен и Анна. Спасибо вам.
Я благодарю Трейси Кинг за то, что, сама того не зная, ты опять выступала как мой друг и наставник.
Спасибо моей семье, и особенно родителям: вы никогда не ждали от меня совершенства – и не хотели, чтобы я была совершенством.
Спасибо Анне, Лоре и Тому, трем моим самым любимым людям в мире. Вы делаете меня, мою жизнь и мои книги лучше. Я очень вас люблю.
Сара Барнард живет в Брайтоне и лучше всего пишет, когда путешествует на поезде. Она любит книги, тех, кто любит книги, и все, что связано с книгами. Она начала писать еще тогда, когда не могла дотянуться до кнопки, чтобы включить домашний компьютер. Свою любовь к словам она унаследовала от отца, который всегда следил, чтобы у нее было что почитать, и рано познакомил ее с волшебством букинистических магазинов.
Сара мечтает объездить все страны Европы, и пока что она с лучшим другом посетили тринадцать. Также она успела пожить в Канаде и поработать в Индии.
Латинское выражение, употребляющееся в законодательстве для обозначения понятия «на месте родителя».
Игра слов: на испанском loco – безумный, сумасшедший.
Расслабься, моя крошка (франц.).
Барсук (