Этим субботним вечером в Харькове было особенно жарко. Уставшее, но все еще упрямое солнце играло бликами на вычищенной до блеска брусчатке. Улавливая малейшие шевеления ветра, гордо надувались знамена и транспаранты. Задыхались от запаха свежей краски увешанные портретами вождей старинные дома. Из радиорупоров повсюду звучал Интернационал, прерываемый лающими речами ответственных работников, выступающих прямо сейчас на торжественном пленуме в здании Горисполкома.

«Перевод столицы Украины в Киев — есть выражение нашей растущей мощи», — доносилось сверху, и тысячи трудящихся, выведенных по разнарядке для демонстрации искренней поддержки и благодарности, отвечали громогласным «ура».

— На кого ж вы нас покидаете? — внезапно всхлипнула какая-то женщина, обращаясь к столбу с радиорупором.

— Молчи, дура! — зацыкали соратники. — На митинге после смены не была, что ль? В географический центр! Как оплот Советской Украины! На страх националистическим недобиткам!

Окружающих горлопанов женщина слушать явно не собиралась, но тут — о чудо! — со столба донесся родной голос товарища Постышева:

— Харьков — надежная пролетарская опора нашей партии. Он будет жить, еще больше развиваться, подавать пример и с честью нести звание бывшей столицы, — заявил секретарь ЦК КПбУ, и женщина, смущенно извиняясь, с улыбкой прозревшего агнца присоединилась к общей праздничной вакханалии.

Тем временем обзорная экскурсия по местам Маяковского приближалась к концу. Несмотря на специфические обстоятельства, Морской старался держать уровень. Как ни крути — экскурсия для иностранцев, да еще и близко знакомых с героем рассказа, ко многому обязывала.

Напоследок решили пройтись по окружающему бывший институт благородных девиц Профсоюзному парку, но его временно закрыли на реставрацию. Зато аллеи примыкающего сюда же Университетского сада призывно ждали гостей. Водитель замешкался, реанимируя внезапно уставший и начавший чихать автобус, а Морской повел группу к центральному входу Университетского сада. Правда, на месте памятника основателю харьковского университета Василию Каразину теперь тоже красовались строительные леса.

— В Харькове нынче все строится, а что не строится, то на реставрации, — прокомментировал Морской. — Живем в атмосфере вечного ремонта, зато к концу второй пятилетки обещаем стать лучшим городом в СССР. А за памятник Каразину не волнуйтесь. Его перенесли в другое место. Поближе к моей редакции. Проходя мимо, я, конечно, всегда интересуюсь у памятника, как дела. Поверьте, Василий Назарович своему перемещению только рад. Хотя бы потому, что он стоит теперь прямо возле своего любимого детища — у бывшей Университетской церкви, — проговорил Морской. — А тут, на прежнем месте, у входа в Университетский сад, вскоре появится нечто грандиозное.

— Памятник Тарасу Шевченко, если не ошибаюсь, — дополнила всезнающая Эльза Юрьевна и тут же выдала источник информации: — Я разговорила соседку. Такая умница, такая красавица! И муж ее, как мой Луи, талантливый поэт. Жаль, пьет нещадно и характером несносен. Соседку звать Наталия Ужвий. Вы знаете такую? — Владимир кивнул, нервно озираясь в надежде, что на сообщение про личные невзгоды Ужвий и Семенко никто из присутствующих не обратил внимание.

— Мадам в разведку надо посылать, — коротко хохотнул вышагивающий рядом Гавриловский. — Кого угодно разговорит, расположит и рассекретит. Пожалуй, в следующий раз возьму ее с собой в Немецкое консульство. Хлопоты о выделении запчастей на авто тогда уж точно разрешатся в нашу пользу. — Он тут же спохватился: — Прошу сто раз пардона. Я просто мыслями сейчас в процессе усовершенствования выделенного нашей группе автомобиля. Автолюбитель, что с меня возьмешь. Еще и моя нелепая привычка думать вслух. Проговаривая, систематизирую сознание, вот и озвучиваю вечно собственные мысли, часто совсем не интересные для окружающих…

— О! Я вас понимаю. Сам такой же, — галантно подхватил Морской, а мысленно при этом усмехнулся: «И не дурак ведь, а озвучивает мысли… Сразу видно — иностранец».

— Вернемся лучше к теме постамента! — Эльза Юрьевна была не из тех, кого можно было сбить с мысли. Впрочем, ничего сакрального в ее речи больше не наблюдалось. — Наталия Ужвий позировала для одной из фигур у подножия на монументе. Она знает, каким будет памятник. Говорит, он поражает всякое воображение. Фигура Кобзаря в три реальные натуры и множество героев у подножья… Как жаль, что до открытия так долго. Пообещайте, что пришлете нам с Луи карточку с видом этого памятника!

Морской пообещал и осторожно попросил мадам Триоле с Гавриловским ускориться, чтобы догнать уже исчезнувшую в саду часть группы.

— И, между прочим, — на ходу щебетала Эльза Юрьевна, — если бы не мое умение завести разговор и узнать новости, мы до сих пор жили бы в самой мрачной квартире дома! Так что, Гавриловский, вы зря насмешничаете. — Она перевела дыхание и тут же стала пояснять все для Морского: — Изначально нас разместили в доме «Слово» в квартире писателя Хвылевого. Он год уже как застрелился, а до выселения семьи дело дошло только сейчас. Новых ордеров пока не выписали, потому жилище оказалось свободным. Но подумайте сами, как мы могли там остановиться? — Владимир неопределенно пожал плечами, а Эльза Юрьевна продолжила: — Допустить, чтобы Арагоша работал в кабинете с такой черной историей? Ни за что! Талантливый литератор, расстроенный арестом друга, собирает друзей на вечеринку, отлучается на миг, пишет записку со словами «Да здравствует коммунистическая партия!» и «бах!» стреляет себе в висок. Хорошенькая атмосфера… Не для того я вытащила Луи из самоубийственных настроений в самом начале знакомства, чтобы окунать в подобные аллюзии.

Морской даже остановился. Про самоубийство Миколы Хвылевого он, конечно, знал, но газеты уважительно обходили стороной подробности, а расспрашивать о подобных вещах никто не решался. Никто, кроме иностранной писательницы, интересующейся всем вокруг и таинственным образом умеющей расположить людей к откровенному разговору.

— В общем, у меня хватило ума потребовать другую квартиру! — продолжала Эльза Юрьевна, явно считая, что собеседника интересуют не столько подробности смерти Хвылевого, сколько приключения иностранцев, возжелавших остановиться в доме «Слово». — К протесту против гнетущей атмосферы я прибавила, что наша мадам-поэтка с ее больными ногами не сможет подниматься без лифта по такой длинной лестнице, да и бегать вниз за углем каждый раз, когда хочешь нагреть воду, с такой высоты далековато… Нам как бы вняли, пошли навстречу, переселили ниже. Но ровно на один этаж! Прошлые жильцы как раз съехали, получив квартиру в Киеве. И что вы думаете? Соседи рассказали, что выбывший из нашей квартиры писатель — убийца. Нет, я не преувеличиваю! Самый настоящий! — Морской принялся лихорадочно вспоминать, кто из отбывших в Киев писателей мог пользоваться такой дурной славой. Эльза Юрьевна тем временем перешла к подробностям. — Во время смуты гражданской войны он решил покончить жизнь самоубийством, но опасался, что юная жена и маленькая дочь не выживут без его заботы. Поэтому, чтобы спасти любимых от ужасных неприятностей, он… застрелил их. Да-да, убил жену и собственную дочь. После чего попытался застрелиться сам, но… не смог. Поехал в Харьков, сдался с повинной, был осужден, но не арестован, а отправлен в психиатрическую клинику, вылечился, примкнул к ответственной творческой работе. Стал выдающимся писателем и признанным авторитетом. Ныне этот отбывший в Киев душегуб женат на сестре одного из милейших украинских поэтов, и никого этот факт не беспокоит. Он увез супругу с собой в Киев… — Тут Эльза Юрьевна вернулась в реальность. — А вы, Гавриловский, говорите, что мои романы слишком трагичны! И самое парадоксальное, что в чем-то я понимаю этого негодяя и даже поддерживаю его. В романе это выглядело бы ужасно, а в реальности — достаточно логично. Убить, чтобы спасти, — единственный мотив, достойный для убийства. Жизнь куда страшнее всех вымыслов!

— Да разве ж это жизнь? Так, бренное существование тленной плоти! Как я вам, Луи, уже и говорила! — Троица наконец догнала остальную часть группы, и громогласная мадам-поэтка, услышав лишь последнюю фразу мадам Триоле, сочла своим долгом сделать комментарий. До этого она эмоционально беседовала о чем-то с мэтром Арагоном, и тот явно обрадовался, что внимание экспрессивной собеседницы переключилось.

И лишь у Николая с поэтом Полем и догнавшим их водителем автобуса в этот же самый момент шел разговор по теме экскурсии.

— Да не похож я! Гражданин поэт, успокойтесь! — миролюбиво призывал Коля, в то время как поэт настаивал на обратном, а водитель слушал так увлеченно, будто и правда был заинтересован, а не просто готовил отчет для начальства.

— А вы будто видели Маяковского в настоящей жизни? — поднял одну бровь Гавриловский, то ли переводя что-то сказавшего Арагона, то ли интересуясь от себя. Водитель отрицательно замотал головой, а Коля ринулся в бой.

— А то! — хмыкнул он, тут же становясь центром внимания всей группы. — Могу и рассказать, если товарищ экскурсовод не возражает. — Морской не возражал. — В 26 году это было, — начал Коля. — Маяковский давал концерт в нашем оперном театре. Не концерт — концертище. Такая мощь, такие слова, такой размах! Уже в конце, отчитав стихи, он отвечал на записки, лихо расправляясь со всеми несогласными. Вот умел же человек отвечать! Рубанул на ходу, вроде и грубость не сказал, а на обидчике уже живого места не осталось, все обсмеяно. Тут, значится, кто-то из зала как закричит: «Товарищ Маяковский, вы вот все про консолидацию революционных сил литературы кричите, а наши харьковские поэты из заводских рабочих кружков на ваши выступления, как видим, не пришли!» У меня аж дух захватило от негодования. — Коля насупил брови, изображая тогдашнюю свою обиду, и сделался весьма страшен. — Знал ведь гад, что рабочие в зале не сидели, потому что денег на билеты не хватало: профсоюзы тогда еще не особо с бесплатными местами для ударников разобрались, а тратить свои кровные на походы в театр тогда рабочие уже перестали. Это ж не 19 год, когда в театрах выступления шли, решающие судьбы родины. Я тогда хоть и мал был, да это все точно знаю, потому что жених моей покойной сестры был из рабочих. — Коля разошелся не на шутку и понесся рассказывать семейные истории. — Так вот женитьба сорвалась, потому что и он, и все его дружки, как кокаинисты какие-то, впали в зависимость, и весь заработок спускали на билеты в театры и клубы, где вместо балетов в те времена давали выступления докладчиков. Причем, выступали и большевики, и всякая нечисть вроде эсерских представителей или кадетов. И дискуссии там проводились, и слово товарищам из зала давалось. Наш Васька — так жениха сестринского звали — к нам потом приходил и долго подробно все это сестре втолковывал. Помню точно, что товарищ Артем выступал когда-то. Он-то последней каплей для сестры моей и стал. Васька в единственный свой выходной вместо парка или там еще чего романтичного повел невесту в клуб «Металлист» на дебаты товарища Артема и товарища Кина. Бросила она тогда Ваську, не посмотрела ни на то, что билеты стоили немало, ни на то, что клуб этот — самый большой рабочий клуб в мире.

— Э… — осторожно перебила Эльза Юрьевна, — мы в 19-х годах немножко разбираемся. Мы в них жили. Можете нам все это так подробно не расписывать. Вы про Маяковского начинали. Ему из зала кричат: «Где ваши хваленые заводчане? Нет их!» А он?

— А Маяковский улыбнулся и говорит: «Есть, конечно! Я с ними утром встречался и к себе на выступление пригласил. Эй, лефы, покажитесь!» И тут мы — а я в то время хоть шестнадцатилетним шалопаем был, но физически уже развился, и как раз на заводе работал, и к нашим тамошним поэтам прибился — из оркестровой ямы как закричим: «Здесь мы!» И так мощно наш дружный рев прогремел, что, кажется, даже стены затряслись, а зрители ка-а-ак перепугались, как рванули к выходу. А Владим Владимыч им вслед прокричал: «Вот как пролетарские поэты сметают из нового искусства мещанские страхи прошлого! Афиши говорят, что моя лекция «Как делать стихи» должна была в пять уроков научить слушателей писать стихи… А я, собственно, считаю, что моя задача — в один урок отучить писать стихи тех, кому это не надо». И со значением так показывает вслед убежавшим.

— Отменная история! — похвалил поэт Поль, язык которого уже немного заплетался от выпитого по дороге пива. Удивительным образом неподалеку от одной из точек экскурсии Поль разыскал вожделенную забегаловку, у другой — бочку с разливным, у третьей — просто магазинный прилавок. Каждый раз он отлучался «попробовать», причем делал это быстро, незаметно и прежде, чем кто-то успевал его остановить. — Как только доберусь до своего рабочего кресла, сразу запишу эту историю!

— Да вы ее не вспомните, дружище! — перевел слова Арагона для Коли с Морским Гавриловский. — Когда же вы успели так набраться? Не от вина же в клубе вас развезло? — И тут же стал переводить ответ поэта: — Мэтр, не сгущайте краски, я в порядке. От алкоголя я не теряю связь с реальностью, а лишь расширяю границы сознания, что помогает мне лучше и ярче ощущать этот мир. К тому же я не просто пью, а провожу исследование. Известно ли вам, что в СССР нынче существует всего четыре сорта пива? «Светлое № 1», «Светлое № 2», «Темное» и «Черное»? При этом утверждается, что все многообразие, коим полна Европа и которое царило на советском рынке еще в нэп, покрыто этим мизерным набором! Я должен все проверить на себе, пусть даже и с ущербом организму! — Поэт порывисто смахнул со лба прядь волос и, комично изображая серьезность, продолжил: — Пока могу уверенно сказать, что их «Светлое второе» — это наше «Венское». Везде одно и то же. Других пока в продаже не заметил.

— Я думала, вы в Харьков приехали делать исследование о Маяковском! — фыркнула Эльза.

— Круг моих интересов куда шире узости ваших представлений обо мне! — отрезал поэт с пафосом. — В этом городе меня интересуют сразу три темы: Маяковский, пиво и, между прочим, архитектура! В частности, домишко по адресу Пушкинская, 94. Дом моего родного дяди, если честно. Он в нем почти не жил, был вынужден уехать. Я обещал, что загляну проведать, как там дом.

— Так что же вы молчали? — оживился Морской.

— Он забыл, — продолжала насмешничать мадам Триоле. — На самом деле пиво с Маяковским куда милее Полю, чем наказ старика-дяди.

— Мы можем съездить к этому особняку, — предложил Морской, обрадованный неожиданной возможностью политически грамотно завершить экскурсию. — Сейчас этот дом знаменит тем, что в нем останавливался товарищ Сталин. В 20-м, когда в Харьков только-только вернулись наши. Поедем?

— Ох! — жалобно огляделся Поль. — Ну что вы, право слово. Я уже заготовил речь для дяди, что дом тот не нашел, что адрес не запомнил… Моей работе о Маяковском этот визит не поможет, а организму — лишние нагрузки. Кто знает, что за пиво там на Пушкинской… Вы обещали, что вот этот сад — последний пункт, а дальше можно будет и вздремнуть…

— Как скажете, — разочарованно пожал плечами Морской и начал проговаривать заготовленную часть экскурсии: — В книге моего друга Гельдфайбена про визиты Маяковского в Харьков приведен один любопытный разговор. Проходя неподалеку по Чернышевской улице, Владимир Владимирович узнал, что там когда-то имел комнату поэт Велимир Хлебников. Маяковский оживился и стал рассказывать, как ценит его творчество. И тут же припомнил, что именно в Харькове, как ему рассказывали, в университетском саду Есенин с Мариенгофом устроили для Велимира Владимировича публичную процедуру «коронования председателя Земного шара». Вот, мы сейчас на этом месте. Тут Хлебникова и короновали…

— Я тоже слышала эту историю, — вмешалась Эльза Юрьевна. — Она отвратительна. Хлебников уже был болен, уже считался «человеком со странностями». Идея сообщества «Председателей Земного шара» уже воспринималась им как что-то очень важное. В 15 году, когда он все это только придумал, речь шла о красивом благородстве, об ответственности одаренных людей за все человечество, о содружестве сильных духом творческих личностей. В 17-м, когда они писали Временному правительству в Мариинский дворец, мол, «Правительство Земного шара постановило: считать Временное правительство временно не существующим», все это было элегантно и умно. А после, когда вместо тонко чувствующих мир единомышленников Хлебников наткнулся на безграмотных, хоть и одаренных, шумных пьяниц, вроде Есенина и Мариенгофа, идея превратилась в гадкий фарс. — Дальше Эльза Юрьевна заговорила на французском, а Гавриловский всем переводил. — Захлебываясь от смеха, на глазах зрителей, которые пришли послушать стихи Есенина, организаторы вручили серьезному и бледному Хлебникову титул и перстень, на время позаимствованный у случайного приятеля-литератора. Перстень, естественно, после мероприятия обещали вернуть, о чем Хлебникова никто не предупредил. В итоге Велимира Владимировича довели до слез, силой отобрав перстень и грубо растолковав, что поверить, будто посвящение было не шуточным номером, а серьезным актом, мог только полнейший кретин. Маяковский, кстати, никогда так не поступил бы с Велимиром Владимировичем. Да и вообще ни с кем не поступил бы. Зря вы вспомнили про этот эпизод, я вами даже стала недовольна.

— Согласен, история спорная, — Морской ощутил острый приступ желания оправдаться. — Но она тоже про Харьков, куда же денешься. Вы спросили, о чем Владимир Владимирович думал, бродя по харьковским улочкам, и я вспомнил, что читал в книге Григория. Из-за Хлебникова книгу вряд ли издадут, сами понимаете, поэтому я пользуюсь любым случаем что-то из нее рассказать. Хорошим текстам очень важно выйти в люди… И, кстати, перстень отобрали, коронацию превратили в комедию, но титул-то прижился. Кого сейчас ни спроси: «Кто у нас председатель Земного шара?» ответят или «Идите к черту, сумасшедший!», или «Хлебников». Отличный способ сортировать знакомых на своих и чужих, а?

— Быть может, но скорее вовсе нет! — как обычно противоречиво заявила мадам Бувье. — Возьмем хотя бы Милочку, — тут поэтка вспомнила о присутствии постороннего наблюдателя и нарочито громко повторила: — Милочку — мою компаньонку, которая приболела и поэтому не смогла пойти с нами на экскурсию. Про Хлебникова она ничего не знала. И не знает. Но это ведь не значит, что она не восприимчива душой или глупа… Она у нас «своее не бывает», что значит «грош цена вашим сортировкам»…

Атмосфера экскурсии, конечно, омрачилась. Возможно, виной тому было воспоминание о трагической судьбе Хлебникова, возможно, вновь накатившее на всех осознание смерти Милены…

— Мне кажется, что все мы подустали, — постарался разрядить обстановку Морской. — Предлагаю на сегодня завершить экскурсию. Прошу в автобус! И еще прошу прощения, коли что-то было сделано не так.

С отчетом к Морскому и Коле Света шла уже затемно. Турчанка — так называли турбину городской электростанции, купленной в Турции, — в последние годы сбоила, и электричество бывало не всегда, поэтому за окнами во всем районе плясали язычки свечей или подрагивал свет керосинки.

— На Пушкинской фонари всегда в порядке, — сказал дед Хаим. — До нее и проведу. Ну и что, что далеко. Одну не пущу, и не проси даже. Район у нас нынче неспокойный. Урки со всего города толкутся, кто под мостом, кто во дворе клюба.

Слово «клуб» Хаим произносил на украинский манер через «ю», хотя вообще-то знаменитый Дом культуры совторгслужащих им. Антошкина так уже не называли. Учреждение это Света прекрасно знала со времен, когда только переехала в Харьков и жила неподалеку от здешних мест. Заслышав в выходные или праздничные дни усиленный рупором голос директора клуба: «Сегодня на вылазку за город! Шамовку брать с собой!», Света даже несколько раз собиралась поехать с районом на вылазку, но все руки не доходили, да и с шамовкой — Света недавно с удивлением выяснила, что так почему-то называют еду, — было туговато. Сложно было представить, что это милое здание с медным шпилем на круглой четырехэтажной башне теперь могло превратиться в пристанище для преступников.

— Поверить, может, и трудно, — неохотно поддерживал разговор дед Хаим, — но проверять не станем. Хватит того, что в прошлую пятницу у меня тут раклы бутылку масла из рук вырвали. Соседи меня чуть со свету не сжили, мы вскладчину с ними это масло обычно добываем. Еще и тару жалко…

— Раклы! — засмеялась Света, передразнивая. — Я раньше все удивлялась, почему хулиганов в Харькове раклами зовут, а потом узнала. Это в честь учеников бурсы Святого Ираклия. Они с голодухи и из озорства совершали налеты на прилавки базарных торговок, а те прятали товар и кричали друг другу: «Раклы идут!»…

— Глупости какие, — перебил Хаим почему-то с очень веселой интонацией. — Никакой бурсы Святого Ираклия в Харькове не существовало. Наш Вульф, ну, в смысле ваш товарищ Владимир Морской, так любит городские легенды, что верит всему, что красиво сказывается…

— Вовсе нет, — растерялась Света. — Нам про раклов в институте рассказывали. А наш институт как раз в том здании, где бурса Святого Ираклия была. Ну, или не Ираклия. Товарищ Морской мне, между прочим, так и сказал, что точное происхождение слова «раклы» не установлено. Но мне больше нравится верить в легенду…

На подходе к Пушкинской Света вдруг поняла, что поступает не по-товарищески. Сама как кисейная барышня на освещенную улицу приведена и в трамвай посажена, а беззащитному старику из-за нее теперь придется через опасную темень домой идти.

— Поедемте вместе со мной к Морскому, Хаим Исаакович? Нас там и Коля тоже ждет. Расскажете историю про Леночку Иссенберг сами. Так ценнее будет. И домой вас потом ребята отведут…

— Не люблю спорить, — вздохнул дед Хаим.

— Вот и не спорьте! — строго, как учила Эльза Юрьевна, посмотрела в глаза старику Света. Хаим Исаакович покорно кивнул и галантно указал ей рукой на любезно распахнувшиеся двери очень кстати подъехавшего трамвая. Мол, «только после вас!».

С победной улыбкой Света взошла на подножку, двери закрылись, дед Хаим остался на Пушкинской и, все так же галантно, махал вслед трамваю.

— Так и знала, что метод Триоле — сплошная фикция, — обиженно хмыкнула Света. Впрочем, сейчас надлежало думать совсем не об этом. Чтобы внятно и быстро рассказать Коле и Морскому узнанную от деда Хаима историю, неплохо было бы сначала еще раз прокрутить ее в голове.

Итак, Милена и Алина Иссенберг — то есть Леночка и Алечка — две дружные сестрички, семья которых до революции ходила в ту же синагогу, что и Хаим. Мать девочек с ранней юности отличалась неуемной энергией и изобретательностью. Чтобы прорваться сквозь черту оседлости и переехать в Харьков, она пошла на весьма рискованные меры — обзавелась желтым билетом, то есть удостоверением, позволяющим женщине легально заниматься проституцией. С такой профессией при царе даже еврейским девушкам разрешалось проживать в городе. При этом девушка всегда, как сказал Хаим, «имела риск нарваться на оскорбления от любого, видевшего ее билет, человека, а в случае каких-то неприятностей не могла рассчитывать ни на какую защиту от полиции». И тем не менее будущая мама Милены и Алины, зарегистрировавшись в жандармерии как проститутка и исправно платя налоги желтобилетчицы, стала вольной слушательницей лекций университета и работала машинисткой. Познакомившись с сыном знаменитого харьковского купца (а купцы первой гильдии под законы о черте оседлости не попадали), девушка вышла замуж по большой любви, от которой вскоре, с интервалом в два года, родились Алина и Милена. Семья отца не пережила гражданскую войну, семья матери, категорически не одобрявшая ее отъезд в город, в жизни девочек никогда не фигурировала. Родители растили дочек в атмосфере большой любви, но больших сложностей. Когда мать в самом конце гражданской войны заболела и умерла от тифа, а отец, не вынеся такого горя, наложил на себя руки, девочки были уже взрослые. Анечка, будучи замужем за очень важным человеком, ждала ребенка и ни в чем не ведала отказа. Леночка собиралась в медицинский институт, но из-за горя, затмившего разум, провалила экзамены. И тут как раз при харьковской синагоге организовывали группы для приведения в порядок еврейской части Палестины. И Леночка решила ехать. Уговоры сестры не помогли, Леночка мечтала строить новый и прекрасный мир — без войны, без погромов, без несправедливости. Мечтала о светлых философствующих друзьях и великой богоугодной цели. А в результате попала на каторгу. Получив первое письмо от сестры, Алина проплакала всю ночь, а наутро побежала к деду Хаиму советоваться, нельзя ли чем-то помочь. Но Леночка не просила помощи, а просто строчка за строчкой спокойно писала о своей тяжелой жизни. В Тель-Авиве молодых девчонок бросили на тяжелейшие строительные работы. Днем они задыхались от жары и пыли, а вечерами прятались в хибарах от арабских соседей, приходящих ради развлечения из соседнего городка забрасывать еврейские поселения камнями. Соседей прогоняли отряды самообороны, но девочкам все равно было страшно. И тяжело. И голодно. И главное, там, на месте, становилось ясно, что все труды напрасны, пустыня с хибарами никогда не превратится в прекрасный зеленый и независимый город, о котором мечтали поселенцы… Надышавшись на работе раскаленным асфальтом, Леночка заболела и вынуждена была переехать в далекий кибуц — общину где-то в страшном захолустье. Тяжелые работы и безнадега подстерегали девушку и там. Об этом и о намерениях возвращаться обратно сообщало второе письмо Леночки, поплакать над которым Алина также пришла к дедушке Хаиму, чтобы не смущать семью партийного мужа тоской по нерадивой уехавшей родственнице. Третье письмо привезли с оказией знакомые исследователи культуры, посещавшие в тот период столичный Харьков с большим интересом. Кроме письма, они привезли и скромные подарочки. Дед Хаим хорошо запомнил рассказы о большом кокосе, половинка от которого тут же стала служить пепельницей мужу Алины, полуторалитровой банке с настоящим какао, которую Алина даже боялась открывать, и чесучовой украшенной вышивкой кофточке для маленькой Алининой дочурки. Письмо это чуть не стало последним контактом двух сестер, потому что после него муж настоял, чтобы Алина написала ответ, в котором попросила ей больше не писать: заграничные контакты могли плохо сказаться на его карьере. Алина выполнила просьбу. И, видно, устыдившись собственного малодушия, после этого долгое время не ходила даже и к деду Хаиму. В том третьем письме Леночка сообщала, что, не выдержав, написала о своих мытарствах в Америку брату их покойного отца, своему родному дяде, адрес которого родители когда-то диктовали девочкам «на самый крайний случай». Леночка просила дядю помочь ей вернуться на родину к сестре. Дядя — уж не ясно, чем Леночка так провинилась, — помог весьма экстравагантно. Он сухо написал, что запрещает племяннице возвращаться в СССР. При этом к себе он ее тоже не позвал, а сообщил, что нынче можно жить в Европе, и что он договорился со своим старым приятелем, и Лена поработает в его кафе официанткой. Также дядя выслал билеты на следующий месяц до Парижа, где снял на имя Леночки какое-то вполне терпимое жилье. При этом в очень строгих выражениях он попросил его больше никогда не трогать, не благодарить, забыть и… умер. Как выразилась Леночка в письме, «скончался от задавившей его из-за столь щедрого подарка жабы, о чем мне сообщили телеграммой его многочисленные дети, осторожно просившие вернуть хотя бы часть потраченных дядей на меня денег». При этом Леночка писала, что не оставит своих попыток вернуться в Харьков, и, едва насобирает денег в Европе, обязательно приедет. Вот, собственно, вся первая часть истории. Но недавно — вернее, уже давно, аж в 31 году — Алина снова пришла плакать к деду Хаиму. Муж ее бросил. Для карьеры нужна была другая жена, а предложение о тайной связи с бывшим мужем Алина принимать не захотела. Она забрала дочь, добилась отступных в виде неотапливаемого флигеля где-то на окраинной Новоселовке и стала искать работу. Она очень корила себя за то, что предала ради такого ужасного человека, как ее муж, сестру. Алина написала письмо с мольбой о прощении, рассказала о своем житие-бытие и принесла письмо деду Хаиму в надежде, что он придумает, как разыскать Леночку и передать письмо. Дед Хаим взял письмо, но ничего не придумал. Вернее, не придумал ничего путного — отдал конверт знакомому кантору из синагоги, который в свою очередь пообещал, что если некие французские евреи, обещавшие когда-нибудь навестить его, все же выполнят обещание, то он обязательно передаст им это письмо и попросит разыскать Леночку Иссенберг. Других выходов на Францию у деда Хаима не было…

— Такая вот история! — говорила Света уже в гостиной у Морского. — Понятно, что при всех этих натяжках письмо, скорее всего, кануло где-то в бумагах кантора, но деду Хаиму так было спокойней. И Алине, видимо, тоже, потому что больше она к Хаиму не заходила. То ли стесняясь, что обременила его этой странной просьбой, то ли найдя хорошее место службы и опасаясь, что связь с иностранкой повредит на этот раз ей самой…

— Прекрасная работа! — похвалил Морской, высыпая в небольшой вазон подушечки с повидлом, явно припасенные для визитов гостей. — Мы за один день раскопали целую судьбу! С учетом выведанных Николаем данных мы можем выстроить историю Милены.

Тут только Света поняла, что, увлеченная рассказом деда Хаима, она влетела в квартиру Морского и с порога закричала: «Представляете!», совсем забыв расспросить Колю о добытых сведениях.

— Слежка у нас работает не очень, — нехотя начал пояснять Николай. — У них есть сведения, что Милена отлучалась из дома днем. Причем всего три раза. Все три — в адресный стол на перекрестке площади Розы Люксембург и Горяиновского переулка. Она искала адрес своей сестры Алины. Сначала подала заявку, потом пришла узнать, нет ли результата. Узнав, что нет, подарила работнице бюро какое-то модное колечко и на следующий день пришла получить нужные сведения.

— Какой позор! — вспыхнула Света. — Выходит, советская служащая взяла с иностранки оброк? Это же самая настоящая взятка!

— Кольцо изъяли, служащей объявили выговор… Вроде осознала, и случай этот у нее единичный… — словно оправдываясь за то, что такие случаи возможны в СССР, пробормотал Коля, но тут же опомнился: — Но я не про это же говорю! Как мы помним, мадам-поэтка говорила о ночных отлучках Милены, да еще и о походе в синагогу. Наши об этом ничего не знают. По сведениям наружного наблюдения, Милена после адресного стола заходила на базар или в гастроном, потом возвращалась в дом «Слово», а через время снова шла в адресный стол. За результатом запроса, я так понимаю. Была ли в самом деле Милена в синагоге и о чем спрашивала там, никто не знает. Будем слать официальный запрос, если разрешат. А в адресном столе она в итоге получила справку, что разыскиваемая гражданка с малолетней дочерью приняла участие в программе по переселению и выбыла куда-то на Урал. Что, кстати, заодно нам говорит, что ночевать у сестры Милена не могла.

— В какой программе? — удивилась Света.

— Не знаю, — пожал плечами Коля. — Ну, раз есть программы заселения наших сел приезжающими из других республик — про это ж все газеты пишут, мол, село такое-то к приему приезжающих столько-то хат отремонтировало, готово принимать, — то, видимо, и обратные программы должны быть. Просто про это в тамошних газетах отчитываются, поэтому мы и не знаем…

Как всегда в подобных ситуациях, Света с Колей требовательно взглянули на Морского.

— Да не знаю я ничего про газеты других регионов! И это сейчас не важно, — отмахнулся он. — Давайте лучше посмотрим, что у нас выходит за история. Получается, что Милена, скорее всего, все же получила письмо от сестры и захотела разыскать ее. Или просто внезапно сильно затосковала по родине. Отсюда попытки присоединиться к Союзу Возвращения на Родину или каким-то другим способом поехать в СССР. Конечно, все не слишком-то понятно. Приехав в составе делегации на слет писателей, Милена узнает, что Алина переехала на Урал, но почему-то решает ехать в Киев и превращается в Ирину… Бред полнейший!

— Добавьте к общей картине убийцу, который то ли был знаком с Миленой до ее отъезда в Палестину и теперь за что-то отомстил, то ли успел обозлиться на нашу жертву за те три дня, что она провела в Харькове, — горячо зашептала Света. — Бред станет еще бредовее!

— На самом деле, — мрачно вставил Коля, — мы даже не знаем, на кого охотился убийца. Он мог не догадываться, что перед ним Милена. Возможно, он думал, что стреляет в Ирину…

— Я боялся этих слов, — мрачно выдохнул Морской. — Конечно, тоже допускал такой вариант, но уговаривал себя, что это лишь мои домыслы. Ведь тогда все получается совсем скверно. Какой-то псих хотел убить Ирину, ошибся, и не факт, что не станет повторять свои попытки. Понять бы хоть, откуда ждать атаки… Кто может желать Ирине зла?

— Да кто угодно, — честно ответил Коля. — Не знаю уж, что с нею приключилось, но мой опрос в театре показал четко: последний год Ирина только и делала, что наживала себе врагов. Ответы на вопрос: «Не заходила ли она сегодня к вам в театр?» звучали в стиле: «Нет. И слава богу!» Никто даже не спросил, что с ней случилось и почему я интересуюсь.

— Ну… — Морскому явно стало неловко. — После смерти Ма, Ирина и правда стала несколько взвинченной и агрессивной. Но, знаете, все это, в общем-то, пустое. За неумение общаться не убивают. Я все же думаю… Надеюсь, как ни глупо… что целью была Милена.

— Быть может, дело было так… — вновь заговорила Света. — Где-то встретившись с Ириной, Милена понимает, что они похожи, и решает выдать себя за балерину, сбежать в Киев, там уволиться и выехать на Урал искать сестру… Вспомним, что у нас на руках есть заранее написанное письмо об увольнении. И там как раз Урал упоминался. «От всех подальше, куда глаза глядят» — это ж как раз он самый и есть. И еще крупная сумма денег при жертве была! Точно, она готовилась к побегу по Ирининым документам. — Тут Света окончательно осознала ситуацию и, вскрикнув, закрыла рот двумя руками. — Ой, батюшки! Да ведь тогда получается, ей непременно надо было Ирину уничтожить… Убрать с пути… Всего-то за похожий цвет волос и осанку. Ох…

— Спокойно! — резко и даже грубо перебил Морской. — Не нужно этих драм. С Ириной все в порядке, я уверен. — Потом, опомнившись, добавил, извиняясь: — Мы так до чего угодно можем договориться! Ирина взрослая, сильная, умная, вы же ее знаете, в обиду она себя не даст…

— Тогда, выходит, она и есть убийца! — оживился Коля. — Убила в целях самообороны, когда Милена на нее напала. А теперь боится и скрывается где-то… Такая версия вам больше по душе?

— Да нет, конечно! — вновь вспылил Морской и, нервно распахнув балконную дверь, чиркнул спичкой, чтобы прикурить. — Ирина же не монстр. И не жертва. Такого вы, друзья, наговорили. Признаться, если встречу ее сейчас, то прямо испугаюсь, решив, что передо мной или восставший из небытия покойник, или хладнокровная убийца. Р-р-р! — изображая чудовище, шутя зарычал Морской и тут же, будто передразнивая его, небо неожиданно рыкнуло грозным раскатистым громом.

— О-о! — только и смог сказать Морской, расширенными от удивления глазами глядя вниз.

Там, озаряемая светом фонарей и молний, то ли шатаясь, то ли уворачиваясь от внезапно обрушившегося на город ливня, бежала к ступенькам подъезда Ирина. Живая и, кажется, все же невредимая.

— Так, давайте-ка еще раз и под запись, — хмурился Коля на следующий день. За ночь он передумал столько мыслей и перемолол в мозгу столько совсем не радостных догадок, что теперь не совсем понимал, где фактические показания Ирины, а где додуманные им выводы. — Вы пришли в свое купе, попросили мужа унести лишние вещи, после чего выпили чай из собственной фляжки, оставленной вами в вагоне вместе с вещами, и почувствовали себя плохо…

— И да, и не да, — упорно мешала следствию Ирина. Несмотря на близкое знакомство с Колей, она держалась холодно и отстраненно. То ли обижалась, что приходится отвечать на одни и те же вопросы по многу раз, то ли была недовольна, что показания приходится давать, как всем, в кабинете следователя. — Муж уже не муж. А вещи лишними не бывают. Просто они не понравились проводнице, потому что занимали слишком много места… Но, повторяю, мы говорим о сущей ерунде. Все это сейчас не важно!

— Здесь я решаю, что важно, а что нет! — вспылил Коля и разозлился еще сильнее, осознав, что не только грубит близкому человеку, но и, сам того не желая, поддерживает миф о злых харьковских следователях, ни во что не ставящих чувства опрашиваемых.

— Разумеется, — поджав губы, ответила Ирина. — Здесь — вы. Потому я и предлагала не вызывать меня в участок, а поговорить дома, как порядочные люди. Все, что могла, вчера я рассказала. Не понимаю, зачем вам снова слушать о моих унижениях?

Коля заставил себя не вдаваться в объяснения и продолжать.

— Вы ощутили шум в голове, написали записку о том, что плохо себя чувствуете, и собрались передать ее в вагон-ресторан, чтобы вас не ждали ни там, ни на завтрашней торжественной встрече…

— И да, и не да, — Ирина успела ввернуть свое коронное издевательство, но Коля не дал себя сбить:

— После этого вы потеряли сознание и пришли в себя только днем на вокзале. Так?

Собственно, эту историю Ирина действительно уже рассказала вчера вечером, когда промокшая и еле живая от усталости пришла домой. «Точнее, она, как человек, уже числящийся проживающим и работающим в Киеве, пришла не к себе, а к Морскому, но, с учетом того, что в этом доме она жила почти всю свою прошлую жизнь, ее «домой» можно считать честным», — закрутилось в мыслях у Коли. Он помотал головой, чтобы не переключаться на мелочи. Итак, Ирина пришла в себя днем на вокзале и обнаружила, что лежит среди спящих — кто на картонке, кто на полу, кто на ворохе тряпья — вокзальных попрошаек. «Их всех разогнали перед отправкой правительственного поезда, но ночью многие вернулись, так что эта часть рассказа Ирины тоже может быть правдой», — снова заговорил Колин внутренний следователь.

Ирина тем временем прикрыла лицо руками, явно вспомнив происшедшее, и неожиданно жалобно всхлипнула.

— Не знаю, зачем вы заставляете меня переживать этот ужас снова, но хорошо, я повторюсь. — Она откинула голову назад и, глядя прямо перед собой, заговорила, явно с трудом сдерживая слезы: — Я практически не помню эту ночь и утро тоже совершенно стерлось из памяти. Все как в тумане. Я куда-то шла, выкарабкивалась из каких-то ям, убегала от чудовищ. Сказать точно, что было во сне, а что в реальности, я не могу. Более или менее осознавать себя я начала в полдень. Я знаю, потому что, выйдя из здания вокзала, я увидела, что солнце стоит прямо надо мной. Смотрела на нашу прекрасную привокзальную площадь. Справа — шестиэтажный дом Управления, прямо — трамвайный круг и жилая восьмиэтажка вдали, слева — громадина знакомого мне каждой черточкой почтамта. Странное ощущение. Я понимала, что знаю эту картину, что миллион раз ее видела, но совсем не могла осознать, кто я и где именно нахожусь. Рядом позвякивал трамвай. Помню, что от этого звука я очень обрадовалась. Побежала, вскочила внутрь: ведь трамвай — это значит куда-то ехать… Я точно знала, что мне нужно было куда-то ехать. А потом меня бессердечно ссадили…

— Потому что у вас не было билета, — зачем-то вмешался Коля.

— Нет! — На этот раз Ирина обошлась без двойственных формулировок и, глядя на Колю с явным осуждением, произнесла: — Потому что у них не было совести. Кондуктор — натуральная сволочь. Я говорила, что мне плохо, что мне нужна помощь… А она, не слушая, выгнала меня. Я и не думала, что у нас такое возможно. Никто из пассажиров не вступился! — Ирина снова отвела взгляд. — Вновь оказавшись на улице, я решила обратиться к медикам и пошла в травмпункт.

— Почему в травмпункт?

— Первая вывеска, попавшаяся мне на глаза. А дальше начался кромешный ужас. Вам стоит провести рейд по нашим медучреждениям и разогнать их за бесчеловечность. Взять хотя бы их хамское обращение. «Женщина»! Понимаете? Не «товарищ», не «гражданка», а «женщина»! И интонация такая, будто она понимает, как мне неприятно это обращение, и нарочно его говорит…

— Это и все ваши претензии к обслуживанию? — усмехнулся Коля.

— Нет, что вы. Это было лишь начало. Потом стало еще хуже. «У вас есть переломы, вывихи или растяжения? Не знаете? Если бы были, вы бы знали, уж поверьте. Раз нет, значит, вы не по нашей части, идите в поликлинику!»

— И вы пошли. — Коля старался записывать только ход событий, не отвлекаясь на эмоции.

— Пошла. Куда глаза глядят… Все было как в тумане. Я подходила к прохожим. Я говорила, что мне плохо, что я балерина, что танцевала для них много лет, а теперь прошу о помощи… От меня шарахались, как от прокаженной, и только какой-то мальчишка проводил до ближайшей больницы, за что потребовал оплату, а узнав, что у меня нет денег, выругался так, как даже пьяные монтеры у нас в театре не умеют…

— И вы оказались в 1-й Рабочей поликлинике… — Коля мысленно выругал себя за то, что подсказывает. По правилам показания полагалось не только проверить (понятно, что Коля все проверял, и человек, посланный в поликлинику и в травмпункт еще утром, вот-вот должен был вернуться), но и заставить самостоятельно повторить, чтобы оценить совпадение первых и последующих показаний.

— К несчастью, оказалась, — сощурилась Ирина, вспоминая. — Раньше я никогда со всем этим не сталкивалась. Мне казалось, так не бывает! Я думала, люди лучше! Думала, они любят меня… Выходит, если нет документов, а платье изорвано и перепачкано, так ты уже не человек? У нас ужасные правила в медучреждениях! Они направлены на умерщвление людей. Так и запишите! Хорошо, мой недуг оказался временным и неопасным. А если бы я умирала? Они мне: «Идите в очередь в регистратуру, чтобы записаться в очередь к дежурному врачу». Я им: «Мне плохо!» Они: «Вызовите себе «скорую»! Без очереди и записи мы принимаем только тех, кто поступил по «скорой». Но с нашего телефона посетителям звонить не положено. Даже если бы вы позвонили, «скорая» к вам все равно не приедет, вы же не организация, а машин «скорой помощи» на всех не хватает и по частным вызовам они выезжают только по особому звонку. И не забывайте, гражданочка, что сегодня воскресенье, а значит вы должны нас благодарить за одно только то, что прием дежурным врачом ведется, и что я вообще вышла на работу и с вами сейчас разговариваю…». «Но ведь я уже в больнице! Я балерина! Я танцевала! Я…» В итоге, как вы знаете, я оказалась в сумасшедшем доме. Их санитарную машину работники поликлиники вызвать не поленились, боялись, что я разнесу их учреждение на кусочки. Просто счастье, что в психиатрической клинике ко мне вернулся рассудок, и я убежала к Якову.

— Извините, Ирина Александровна, это же официальный допрос под запись. Поясните четко, к кому вы убежали, — попросил Коля.

— Яков Киров, друг Морского… — начала Ирина, но спохватилась: — Нет, не родственник того самого Кирова, просто однофамилец. Хотя все, конечно, подозревают… Впрочем, вы его знаете. — Ирина снова запнулась от красноречиво возмущенного взгляда Коли. — Ну, хорошо. Заведующий отделением экспертизы при Харьковском институте невралгии товарищ Киров, нынешний супруг первой жены моего бывшего мужа…

«Яков Киров, друг Морского», — от греха подальше записал Коля и поднял на Ирину вопросительный взгляд — мол, продолжайте.

— Яков — как же мне повезло, что он был на дежурстве, и что моя голова вспомнила, как найти его отделение в этом огромном больничном саду! — дал мне успокоительное, пообещал не поднимать панику, раз я так настаиваю, уложил меня спать, а потом, когда я проснулась, подвез меня к дому.

— Да-да, дальше я все знаю, — кивнул Николай.

— И да, и не да, — опять начала Ирина. — Вы ушли, а я всю ночь думала, что же такое происходит. Морской рассказал про ту девушку, которую убили вместо меня в поезде. Лицом она совсем на меня не похожа, а ведь убийца наверняка видел лицо. Понимаете?

Коля медленно кивнул, удивляясь, как не подумал про это раньше.

— Выходит, убийца знал, что делает, — продолжила Ирина. — Стреляли не в меня! Но эту девушку убили, когда она сидела на моем месте, в моем купе, выдавая себя за меня. Выходит, я не имею права остаться в стороне и должна узнать, что случилось. Хотелось бы разузнать про эту девушку побольше и понять, кто мог желать ей зла. И вот еще, — Ирина снова, как в самом начале своего визита, постаралась превратить разговор из опроса пострадавшей в допрос следователя. — Вы получили сведения из Киева? Не было ли в поезде подозрительных личностей? Как мог убийца просочиться в поезд и куда он делся потом? Вы допросили всех из моего вагона? Что говорит наша придирчивая проводница? Как запрещать багаж, так она — сама королева внимательности! На глаз с точностью до сантиметра вычисляет габариты коробок и наизусть шпарит цитаты из правил перевозки… А как убийцу проворонить — так не страшно…

— Ирина Александровна! Совести у вас нет! Я не могу разглашать обстоятельства дела, — устало взмолился Коля и начал врать: — Да, сгоряча по старой памяти я хотел включить вас в консультанты следственной группы, но начальство не согласилось. Вы с товарищем Морским — заинтересованные лица, поэтому в следственных мероприятиях участвовать не можете.

— Не можем, но будем, — упрямо выдала Ирина, и Коля начал понимать, за что ее в последнее время не любили коллеги. — Совести у меня, может, и правда теперь нет, но вреда от моего участия в деле тоже не будет! Я не хочу врать, Коленька, поэтому скажу прямо: ваше ведомство и лично вы допустили в поезд убийцу. И меня вы, хотя была я в Харькове у всех на виду, больная и нуждающаяся в помощи, за целый день так и не разыскали. Отсюда вывод — сидеть сложа руки, полагаясь лишь на вас, весьма бессовестное и рискованное решение. Я должна разоблачить убийцу. Причем как можно скорее.

— Или вот, например, если нужно разоблачить убийцу, причем как можно скорее, — уверенно тараторила в это же время Светлана, стоя за деревянной кафедрой просторного проходного кабинета в родной библиотеке. — В такой ситуации могут понадобиться какие-то архивные данные. Как получить их побыстрее? Верно! Наша библиотечная система каталогизации — лучшая система каталогизации в мире…

Речь Светы внезапно прервалась робкими одиночными аплодисментами. Хлопала непосредственная начальница Светы, милая и из-за всего ужасно волнующаяся Ольга Дмитриевна. Означало это вовсе не одобрение, а робкую подсказку, мол, не туда ты, Светочка, клонишь, не было в первоначальном тексте твоего доклада никаких убийц, остановись, а не то сама убийцей станешь: в гроб нас с собой сведешь такими вольностями.

С тех пор как два года назад во время реструктуризации уволили шестерых сотрудников консультационного отдела во главе с веселым бородачом Борисом Осиповичем, Ольга Дмитриевна ужасно всего боялась. Хотя должна была бы чувствовать себя свободней. В консультационном отделе нагрузка на сотрудников была нещадной. Студенты, ученые, журналисты, да и просто любопытствующие со всей страны беспрерывно подавали заявки с просьбами о всевозможных справках и выписках из хранящихся в библиотеке архивов и книг. Обрабатывать приходилось примерно по 150 обращений в день. Чтоб облегчить работу, Борис Осипович даже затеял составление первого в СССР библиотечного предметного каталога. Но поначалу создание каталога работы только прибавляло. Когда консультационный отдел ликвидировали, многие вздохнули с облегчением. Библиотека снова становилась домом книги, а не справочным бюро. Но Ольге Дмитриевне все виделось в мрачных тонах. Сотрудник Инина старалась, конечно, не давать поводов для беспокойства, но все равно постоянно рисковала нечаянно довести начальницу до инфаркта. Сама Света считала, что страхи Ольги Дмитриевны напрасны: никто из «сокращенных» без работы не остался, ведь, ликвидируя отдел, высокое начальство прежде проверило, что у всех увольняемых есть дополнительное место службы: кто-то занимался научной работой в вузах, кто-то сотрудничал с местными редакциями. Уж с чем, с чем, а с заботой о трудоустройстве квалифицированных кадров в стране все было хорошо. Это вам не дикий мир капитализма с его безработицей! Главное — будь хорошим специалистом, а уж о том, где тебя применить, государство позаботится само. Насовершаешь ошибок в одном месте, пожурят, пораспекают на собрании, может, даже переведут на другую работу… Это максимум! Ты ж не какой-то идеологический враг — а просто растяпа. И не политику партии критикуешь, а просто текст доклада подзабыл.

О том, что предстоит сделать доклад о результатах командировки, Света за бурными событиями двух последних дней забыла начисто. Вспомнила лишь накануне перед сном. Хорошо хоть, о том, что будет происходить в командировке, известили заранее, и Светин отчет был заблаговременно составлен и одобрен высшим начальством еще до поездки. Но вот заучивать текст пришлось сверхускоренными методами. Два раза прочла, перед сном рассказала себе у зеркала. Поймала перед работой Колю и его маму, порепетировала на них, и все — пришло время выступать. Потому Света и путалась теперь, растерянно блуждая взглядом по лицам коллег, и говорила про убийства, не в силах справиться с мыслями, которые, конечно, были сейчас целиком и полностью с Колей в расследовании дела.

— Внедрение нашей системы не только в библиотечное дело, но и в другие отрасли — важная и значимая задача на пути к строительству коммунистического будущего… — попыталась оправдаться Света, но Ольга Дмитриевна оставалась непреклонной. Медленно хлопала в ладоши и смотрела при этом своими громадными, увеличиваемыми круглыми очками глазами так жалобно-умоляюще, что Свете хотелось провалиться сквозь кафедру. Утвержденные слова доклада от этого еще больше путались и вылетали из головы. Света сбивалась, хотя суть того, о чем говорила, понимала верно.

Возможно, все дело и было в этой сути. В Москву Света, как и множество студентов-библиотекарей из разных городков страны, ездила «для знакомства с передовым опытом Московского библиотечного института с целью последующего внедрения прогрессивных методик каталогизирования на местах». Отчет о результатах командировки перед коллегами, по идее, должен был бы стать сенсацией и призывом к новым технологиям работы. На деле же вся новизна была фикцией. МБИ создали всего четыре года назад на базе Московского Кабинета библиотековедения, основательница которого — знаменитая харьковчанка Любовь Борисовна Хавкина — десятилетиями была связана с Харьковской публичной библиотекой и все свои методики, давным-давно, еще даже до Великой Октябрьской революции, внедрила и опробовала в Харькове. Получалось, что технологии давно существуют и работают, а теоретическое их обоснование для студентов дается только сейчас, потому что только сейчас появились библиотечные институты и кафедры библиотековедения. В результате сотрудникам на местах приходилось внедрять внедренное, хвалить расхваленное и рассказывать о новизне того, что всем уже немного надоело. Понятно, что порядок есть порядок, доклады о результатах поездки плюс-минус одинаковыми должны быть по всей стране, а иметь в членах правления саму Любовь Хавкину посчастливилось далеко не каждой советской библиотеке, но все равно выглядело все это очень глупо. Любовь Борисовна уже шесть лет как на пенсии, а все библиотековедение по сей день держится на ее идеях. И даже те труды, что товарищ Хавкина выпустила пару лет назад, увы, основывались на практике работы в Харьковской библиотеке, то есть новинками для Светиных коллег не являлись. О чем же тут докладывать? Тем более сейчас. Именно в эти минуты, практически за стенкой, в знаменитом читальном зале, похожем больше на дворцовый бальный зал, в рамках неспешно протекающего в Харькове республиканского съезда писателей должен был выступать сам Гнат Хоткевич!

Взвесив все это и вдобавок вконец запутавшись из-за хлопков-упреков начальницы, Света решила поступить единственно возможным честным образом:

— Важным аспектом библиотековедения является знакомство с использованием авторских таблиц Хавкиной, или, как правильно их называть, таблиц авторского знака. Мы с вами с данной технологией хорошо знакомы, поэтому подробности можно опустить. Считаю свой доклад оконченным. — Аплодисменты, грянувшие на этот раз, были искренними и дружными: на Гната Хоткевича хотели пойти все.

— Быть может, у кого-то есть вопросы? — издевательски прищурилась Света, но коллеги юмор не оценили, так как уже не слушали и толпились у выхода.

— Эх, Инина-Горленко! — почти со слезами прошептала Ольга Дмитриевна, но продолжать не стала и тоже устремилась в читальный зал.

Затаив дыхание, Света пошла следом. Как ни крути, а у нее с великим Хоткевичем была особенная связь. Шесть лет назад, получив гонорар за издание восьми томов своих сочинений, Гнат Мартынович купил дом в поселке Высоком, став таким образом и земляком, и добрым знакомым Светиной семьи. В то время Света уже знала «Каменную душу» Хоткевича наизусть и зачарованно следила, как переезжало, достраивало дом и обживалось семейство обожаемого писателя. Конечно, Гнат Хоткевич был знаменитостью и кумиром всей Украины, поэтому о панибратской дружбе домами речи не шло, но все равно Света знала про писателя намного больше, чем любой из зала. Хотя бы потому, что Платонида Владимировна, молодая жена Гната Мартыновича, частенько по-соседски болтала со Светиной старшей сестрой. От сестры Света знала, например, о том, что про свою лысину Хоткевич шутит, мол, заработал ее «на театральных париках». Любил в юности играть в театре, и, мол, вот. Еще сестра рассказывала о крайней скромности писателя. Даже в лучшие времена он не позволял жене купить ему новый костюм. Старый совсем износился, но глава семейства считал, что наряды ему ни к чему, и лучше пусть супруга купит что-нибудь себе и детям. Платонида пошла тогда на хитрость: купила похожий серый костюм и тихонько повесила его в шкаф на место старого. Когда Гната Мартыновича позвали на какое-то официальное мероприятие, он надел костюм и сказал: «Видишь, не зря я говорил, что покупать ничего не надо, старый костюм отлично сохранился!»

А еще однажды Света была на его выступлении. Без всякой надежды на отклик знаменитого музыканта пригласили на творческий вечер местной школы. И Гнат Мартынович, опровергая слухи про свою нелюдимость и невозможность выступления настоящей знаменитости на выселках, блеснул своими знаменитыми жгучими черными очами, взял свою удивительную бандуру и пришел. То ли потому, что его дети — милый мальчишка и деликатная девочка с доверчивым взглядом — ходили в эту школу, то ли потому, что был чудесный летний вечер. Даже самые последние школьные хулиганы на том концерте то плакали, то смеялись, то неистово стучали ногами по ножкам впереди стоящих скамеек, не умея ничем другим выразить переполняющий их души восторг. Света тогда твердо решила пойти выучиться этой специальной («харьковской», как сказал со сцены Гнат Мартынович) технике игры и этому гипнотизирующему полупению-полусказанию. Увы, кружков по бандуре в поселковом клубе не оказалось, а в хоре и музыкальной школе, где можно было бы выучиться петь, Свете сказали, что учеников без слуха и голоса не принимают, а выражение «бандуристы поют сердцем» Гнат Хоткевич на концерте употребил в переносном смысле.

И вот теперь Хоткевич выступал в родной Светиной библиотеке. Очередь на вход в читальный зал заканчивалась где-то далеко на первых ступеньках ведущей к нему закругленной лестницы. Хоть Света и стояла ближе к входу, ведь вышла из соседнего кабинета, но лезть напролом сочла безнравственным. Поднявшись на носочки, она сквозь головы впередистоящих товарищей разглядела обстановку в зале. Столы куда-то сдвинули, расставив стулья сплошными рядами. А за рабочей стойкой вместо сотрудника библиотеки сидел Хоткевич. Причем с бандурой! Неужто будет петь?

— Лекция-декламация под звуки инструмента, — задавшись тем же вопросом, и уже все разузнав, произнес кто-то в очереди. — Сказ о писателе Коцюбинском.

Глаза людей сияли. Некоторые парни стыдливо теребили воротники. Света обрадовалась, догадавшись почему. Мужчины летом, как положено, ходили в косоворотках и прочих рубашках разных фасонов. Еще пару лет назад при этом воротники и манжеты украшались продающейся повсюду тесьмой с украинскими национальными узорами. Сейчас, когда мода на вышиванки прошла, народ кинулся массово спарывать тесьму, оставляя характерные дырочки на одежде. И вот сейчас, заходя под волшебные звуки перебора струн в зал, где в свете настольной ламы, прямо под гигантским портретом товарища Ленина, устремив горящий взор куда-то вдаль, восседал величественный седой бандурист в украинском национальном костюме, мужчины, конечно, стыдились своих изувеченных рубашек…

«Вот вам всем!» — с невесть откуда взявшимся ехидством подумала Света, не забыв при этом в который раз порадоваться, что Коленьке на работе выдавали форму, избавляя от необходимости что-то нашивать или отпарывать, заботясь о моральном и социальном значении собственной рубахи.

В момент, когда очередь немного рассосалась, и оставалось всего несколько шагов, чтоб оказаться в вожделенном зале, кто-то уверенно и твердо взял Свету за локоть:

— Товарищ Инина-Горленко, не спешите! Пройдемте, мы должны поговорить!

— Пустите меня немедленно, пожалуйста! — забормотала Света, настойчиво оттаскиваемая вниз по лестнице. Разрываясь от противоречивого желания немедленно кинуться в драку, не обидев при этом обидчика, она слегка растерялась. Невысокий дядька солидного возраста в пахнущем лекарствами костюме производил впечатление интеллигентного доброго человека, но держал при этом Светин локоть так крепко, будто был хорошо натренированным хулиганом. Серые глаза его смотрели мягко и вроде бы умоляюще, но тонкий рот кривился словно бы в насмешке. А нос, похожий на орлиный, казался носом очень строгого человека.

— Не беспокойтесь, я сейчас все объясню, — сказал он, подталкивая Свету к окну вестибюля, где, опираясь на подоконник, стояла совсем юная девушка с загадочным выражением лица. Глаза ее были закрыты, а пальцы, словно сказочную волшебную палочку, артистично теребили белую трость. — Меня зовут профессор Соколянский, а это Лена, моя ученица и помощница, — многозначительно сообщил он.

— Света, — из глупой привычной вежливости представилась Светлана и протянула девочке руку. Та на дружеский жест никак не отреагировала.

— Вы, кажется, нас не вспомнили, — забеспокоился профессор. — Вам говорил о нас товарищ Кулиш. Я ученый-дефектолог, педагог, создатель харьковской школы слепых. Микола Гурович рассказывал вам о моей работе и о Лене, которая, хоть и слепа, но видит в этой жизни куда больше нас с вами.

— Извините, — Света засмущалась и убрала было руку, но тут слепая точным движением перехватила ее и пожала.

— Вам не за что извиняться, — тихо сказала она, улыбнувшись. — Я не привыкла к рукопожатиям, поэтому не сразу нашлась, как отреагировать на взмах вашей руки. Только сейчас поняла, что это ваш способ знакомства. У нас он немного другой. Вы позволите?

Прежде чем Света успела что-то сказать, холодные тонкие пальцы быстро пробежались по ее лицу.

— Прекрасно! — произнесла Лена через секунду. — Вы выглядите именно так, как я себе представляла.

«Это хорошо или плохо?» — собралась спросить опешившая Света, но не успела.

— Это хорошо. Чудесно, когда человек красив не только добрыми намерениями, но и внешне. Только вы зря не высыпаетесь. Морщинку на лбу пока не видно глазами, но таким, как я, она уже сообщает о вашей утомленности.

— Леночка отличный физиономист! — с гордостью произнес профессор. — Когда мой друг Семен Макаренко услышал, что я взял себе в секретари незрячую ученицу, то списал это на мою профессиональную деформацию. Но, познакомившись с Леной, стал всерьез строить планы по тому, как бы ее у меня сманить, — Соколянский улыбнулся с явной гордостью. — Знаток человеческих душ, Антон почувствовал, насколько верно она трактует окружающие события, сколько в ней житейской смекалки и рационализма, ничуть не идущей в разрез с чистотой ее души… — Он говорил о живом человеке так, будто тот вовсе не стоял рядом, причем девочке это явно было привычно и совсем ее не смущало. — Когда-то я имел неосторожность спорить с нашим агитпропом. Вы помните плакат «Неграмотный — тот же слепой! Всюду его ждут неудачи и несчастья»? Я был возмущен таким оскорблением слепых и подал жалобу. Леночка тогда сразу поняла, что добром это не закончится, хотя формально никаких претензий по поводу жалобы мне не предъявляли. Когда меня арестовали, — профессор перешел на шепот, — именно Леночка добилась реабилитации и освобождения. Одна из моих лучших учениц, очень талантливая девочка, слепоглухонемая, которой мне удалось вернуть речь и веру в себя, переписывалась с Горьким. Леночка убедила ее пожаловаться Буревестнику на мой несправедливый арест. Лена как чувствовала, кто может помочь, и, главное, кто захочет помогать. Через два месяца заключения, когда я уже был уверен, что пропал, меня выпустили, извинившись и сняв все обвинения. Вот как бывает! И, кстати, наш Гнат Мартынович, — профессор кивнул вверх в сторону лестницы. — Он ведь тоже был уже арестован. Взял в предисловии к своему сборнику и надумал пошутить, мол, жаль, что он не граф, что не Ходкевич, а простой Хоткевич, но, мол, ему вообще-то это не мешало жить замечательную жизнь, знать множество народа, вот, мол, и с тем, и с тем когда-то был знаком. И среди прочих он упомянул Петлюру. За что, понятно, сразу был призван к ответу. Но отпустили очень быстро. Поняли, что это было шапочное знакомство и придираться не стали. Вы понимаете, что это значит? — Профессор посмотрел на Свету очень серьезно, и ей сделалось не по себе. — Значит, шанс есть всегда. Я, знаете, кем только в жизни не был — то оказался введен в состав Верховного суда по делу над Союзом Освобождения Украины, то сам стал заключенным, то уважаемый профессор — то ничто, но никогда не забываю главное — знай свое дело, люби его, работай честно, и всегда будет шанс на лучшее. Понимаете? — Света решительно не понимала, но он продолжал. — Те люди, о которых мы вам сейчас расскажем, они… Какие бы они ни были, но они любят свое дело. И делают его с полной, решительной самоотдачей… Я, кстати, набрался смелости и про них тоже написал Горькому, но тот молчит. Ходят слухи, что его практически изолировали от реальной жизни, ему нарочно не передают корреспонденцию, чтобы перестал уже опекать всех униженных и оскорбленных…

— Профессор, Светлана хотела пойти на выступление, а мы ее отвлекли. Давайте принесем извинения и перейдем, наконец, к нашему делу, — с укоризной произнесла слепая, а профессор принялся спорить.

— Выступление? Ах, да… Но разве это важно? Был бы это творческий вечер — другое дело. Вот, знаете, в 1902-м в этих самых стенах во время археологического съезда Хоткевич сотворил самое настоящее чудо. Под его руководством тут дала концерт капелла кобзарей Левобережья. Это было божественно! Это было незабываемо! Можно ли после этого всерьез относиться ко всем этим нынешним лекциям из-под палки? — Профессор так легко переключался от спокойного шепота на восторженные возгласы, что Света невольно шарахалась. Правда, Соколянского это, кажется, не слишком смущало. — Краткий доклад о забытом украинском классике. «Образовательное мероприятие», как сейчас говорят. Что в переводе означает — «Мы отметим галочкой, что вы тут были, а вы поразвлекайте публику впустую, ни в коем случае не высказав никакой глубокой мысли». Понятно, что Хоткевич — это сила. И он, возможно, даже сквозь цензуру хоть что-то передаст, но много — не позволят.

— Все равно это — знаковое событие, — не могла не поспорить Света, обругав себя мысленно за это «все равно», прозвучавшее так, будто в целом она соглашалась… — Знаковое, потому что редкое. Гнат Мартынович так долго не хотел выступать на публике…

— Не хотел? — Профессор аж закашлялся от возмущения. — Ему не позволяли! Но в чем-то вы и правы. Хоткевича так долго запрещали, что сам факт присутствия его на Съезде писателей — уже торжество справедливости. Надеюсь, это разрешит трудности, в которые он попал. Говорят, что так как украинистика нынче не в чести, издательство, успевшее пока издать два тома Гната Мартыновича, требует возврат гонорара за шесть остальных. Мыслимое ли дело? Это при том, что все статьи, научные труды, лекции Хоткевича — все это вдруг оказалось под негласным запретом. Но все же есть в нашей вселенной высший разум. Недавно кто-то из уважаемых иностранных журналистов спросил: а будет ли Хоткевич на съезде? И остальные тоже вдруг осознали: какой же украинский съезд без Гната Мартыновича? Ох и завертелись тут чинуши! Те самые, что честили и травили его, как и меня, за этот злополучный, самими ими выдуманный «буржуазный национализм». Хоткевича нашли, выдали путевку на отдых всей семьи в Одессу, пригласили выступить… Бывает же такое, а?

«Зрадники или провокаторы?» — мысленно прикидывала в это время Света. Если второе — то и ладно. Нужно просто сделать безразличное лицо, сказать, мол, на подобные темы рассуждать не собираюсь, и уйти в зал. Где надо, потом поставят галочку о Светиной благонадежности, и все забудется. А вот если второе — а на это походило больше, ведь Микола Гурович действительно рассказывал об этих людях, и девочка явно не прикидывалась слепой, — придется повозиться. И обижать нехорошо, и силы тратить неохота. Была в последние годы пятилетки замечена такая особая группа людей — зрадники. От украинского слова «зрада» — «измена, предательство». Все им было не так, все они преувеличивали и подавали в негативном свете. Да, семье Хоткевичей жилось последнее время несладко — Света знала, что дети их ходили зимой в школу по очереди, потому что имели лишь одну пару сапог на двоих, — но так жил весь поселок, и никакой «травли из-за буржуазного национализма» в этом не было. Да, Максим Горький не отвечал на их письма — но, собственно, с какой стати он должен отвечать всем вокруг, только воспаленный мозг мог усмотреть тут зловещее — «его изолировали от реальной жизни и не передают прессу». Да, Света нахмурила лоб — почему сразу «морщинка»-то, а? Главное в общении с такими людьми было не поддаться их пессимизму. Ну и не обидеть — ведь на самом деле они свернули с верной дороги из слабости, а не от осознанной тяги к вредительству.

— Профессор, прошу вас, говорите по существу! — вновь подала голос Лена.

— Да-да… Светлана, это просто чудо, что вы здесь! — Взволнованно и снова без всякой конкретики вернулся к теме профессор. — Само провидение, вот правда! Мы с Леночкой уже отчаялись связаться с вами и шли просто на выступления Гната Хоткевича.

— Э… И? — Света все еще не смирилась с тем, что пропустит выступление, поэтому нелепо показал рукой на дверь в большой зал, мол, так идемте же.

— Мы подойдем к нему после. Уверен, он уделит нам время. Он ведь много работал со слепыми. Вы знали? Учился играть у кобзаря Павла. Он должен понять нашу просьбу. А пока мы с той же просьбой обратимся к вам… Как хорошо, что ваша фамилия висела на двери малого зала. Обнаружив это, мы с Леночкой ждали, когда вы освободитесь, потом пошла толпа, мы отступили и чуть не упустили вас совсем. Повезло, что я сообразил искать вас в очереди…

— Повезло ли? Я ничего не понимаю, — честно сказал Света, уже даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Не удивительно. Я с некоторых пор не слишком четко изъясняюсь… — с горьким смешком покаялся профессор. — Как дефектолог, кое-что смыслящий в психике, скажу вам, что это комплекс. И даже болезнь… Полгода ареста, последующее отторжение в обществе, сами понимаете… Но постараюсь вернуться к теме. О том, что нужно с вами говорить, Леночка сказал мне еще в доме «Слово», когда мы гостили у наших милых Антонины и Миколы Кулиша. Я тут же кинулся выяснять у Гуровича, как вас найти, а он пожал плечами. Сказал лишь, что Морской, возможно, знает. С Владимиром Морским я знаком как с журналистом, потому сегодня утром отправился прямиком во Дворец труда, к нему в редакцию. И даже видел его перед подъездом, но он, знаете, был слишком занят, и я счел некорректным его отвлекать. Леночка потом меня ругала за дурацкую тактичность, но когда человек так страстно общается с женой, мне кажется нелепым отвлекать его…

— Простите, вы совсем меня запутали, — мягко перебила Света. — Я верно понимаю? Чтобы найти меня, вы решили обратиться к Морскому, но он был занят спорами с Ириной…

— Нет-нет, не спорами! С чего вы взяли споры? — запротестовал Соколянский. — Еще не хватало, чтобы меня обвинили в распространении слухов о плохих отношениях в крепкой семье. Нет, как положено супругам, Морские, скажем прямо, целовались… — В глазах профессора проскочила и тут же погасла озорная искорка. — И я не мог себе позволить их прервать. А я спешил, поэтому уехал, решив, что, может, нам не так и важно вас искать. А Леночка считает, что напрасно. Мол, вы — наша последняя надежда. Вы и Гнат Хоткевич…

— Целовались? — отбросив всякое стеснение, переспросила Света. — Вы уверены, что то была Ирина?

— Конечно! Я, как истинный ценитель балета, не раз имел удовольствие наблюдать гражданку Онуфриеву на спектаклях, и даже с новым цветом волос я тоже ее видел…

— Прошу вас, хватит! — на этот раз почти что гневно произнесла Елена, и наконец стало понятно, что профессор не зря описывал ее рационализм. — Простите, Света. Профессор после своего ареста настолько привык, что бывшие знакомцы делают вид, что знать его не знают, что каждый раз, даже когда очень надо, никак не может решиться подойти и заговорить. Детям в школе, где он преподавал, заявляли на уроках, что бывший их учитель «фашист». При том, что с омерзительной фашистской идеологией профессор даже по официальному обвинению не имел ничего общего. Но нашим гражданам все равно. Было бы на первых полосах газет другое самое ругательное слово, употребляли б и его. О том, что все обвинения сняты, детям после освобождения профессора никто ничего не сказал. О взрослых я вообще молчу. Никто ничего не понимает, поэтому на всякий случай просто делают вид, что с нами не знакомы. Профессору очень сложно восстанавливать связи, поэтому он не подошел к Морскому. Он даже к своему милейшему приятелю Майку Йогансену не решился зайти недавно. Хотя уже даже к нему пришел. Но перед самой квартирой занервничал, смутился, и мы часа три просто простояли в подъезде. Хорошо, когда мы выходили, случайно встретил Миколу Кулиша. Тот первый окликнул профессора, высказал искреннюю радость, и мы снова стали завсегдатаями у добрых людей в доме «Слово». Кстати, профессор к вам бы сейчас тоже не подошел, если бы я не настояла. И, видите, вот, даже подойдя, он все никак не может начать говорить о деле. Пожалуй, я сама все расскажу. Я слышала ваш разговор с Кулишом…

Света немного испугалась. Не за себя, а за Миколу Гуровича. Она не помнила точно, о чем шла речь, но точно знала, что в какой-то момент очень обрадовалась, что их никто не слышит.

— Не волнуйтесь, — поспешила успокоить Лена. — Вы говорили достаточно тихо, чтобы злые люди не могли ничего узнать. Просто я, как человек, лишенный зрения, обладаю обостренным слухом. И нюхом на порядочных людей. Поэтому я и подумала, что вы могли бы нам помочь… Ведь это ваша тетя имеет возможность передать письмо товарищу Сталину, так?

Ну что тут было делать? Света молча кивнула.

— Пропали люди, — продолжала Лена. — Много. И никто не хочет их искать. Вот здесь я расписала все подробно. — Ловким движением она вытащила из нашитого на пояс кармана незапечатанный конверт. — Почитайте и если сочтете это важным — а вы сочтете, я не сомневаюсь, — припишите пару строк для вашей тети и попросите передать эту информацию Вождю. Я верю, он не оставит без внимания пропажу бедных кобзарей…

Ах вот она о чем! Света, конечно, тоже слышала удивленные рассказы харьковчан о том, что с базаров, улиц и площадей внезапно исчезли все нищие кобзари. Невзирая ни на что, их в Харькове любили и относились к ним не как к обычным попрошайкам и тунеядцам, а как к носителям культуры, чудо-старцам. Лично Света ничего удивительного в том, что их убрали с улиц, не видела. Еще в 28 году, как она знала, в стране открылось Общество слепых, которое бралось обучить и трудоустроить всех инвалидов по зрению. Должно же оно было когда-то заработать? Вот, заработало. Наверняка весь этот нетрудовой элемент пристроили куда-нибудь на завод, а кто не захотел, пошел работать в ДК или в ансамбли народных инструментов. А люди напридумывали невесть что. Впрочем, отчего бы не выслушать их точку зрения. Вреда от этого точно не будет, а совесть при этом будет чиста. «Хотя какая уж тут совесть, если я смотрю людям в глаза, киваю, а сама думаю про них всякую гадость. Я становлюсь ужасной», — с внезапной горечью подумала Света и решительно взяла письмо.

— Я расскажу вам вкратце причину наших волнений. — Елена решила только на письмо не полагаться. — Я родилась в 16 году. И от рождения уже была незрячей. Не знаю, как так вышло, но малышкой меня отдали странствующему кобзарю. Наверное, родители считали, что незрячим проще понять друг друга, или что лишь так я смогу найти себе занятие для жизни и пропитания. Кобзарь Микита и его проводник — моя первая семья. Не буду рассказывать, насколько я привязана к дядьке Миките, скажу лишь, что все знакомые мне кобзари — люди чистые, незлые, истинно преданные искусству и считающие свои странствия чем-то вроде служения народу и стране. Для них скитания как для нас служба партии и родине, понимаете? — Света не понимала, но этого, кажется, и не требовалось. Лена продолжала: — Заметив, что у меня куда больше таланта к математике, чем к музыке, и прослышав про Школу слепых, Микита отдал меня профессору Соколянскому. С восьми лет я проживаю в Харькове. И все эти десять лет дядько Микита и его проводник желанные гости в нашем доме. И у меня в интернате, и у профессора — в его отдельной пристройке на территории Школы слепых, где странники могли даже заночевать и подкормиться пару дней. В последний раз они заходили осенью сразу после счастливого освобождения профессора. И сказали, что едут на съезд кобзарей, где будут держать думу о том, что делать дальше. Больше их никто не видел. Они не пришли ни в мой день рождения, ни на Рождество. Десять лет до этого всегда приходили, а тут — нет. Мы, конечно, кинулись расспрашивать людей, но кобзарей вообще никто не видел. Они исчезли со времени того съезда. Тогда мы вооружились документами о культурно-исследовательской экспедиции, не побоявшись застав и непогоды, поехали в родное село Микиты — профессору как раз вернули автомобиль… Дом дядьки кобзаря был разграблен и пуст.

«Ничего себе, униженные и оскорбленные. Личный автомобиль, персональная квартира в отдельной пристройке. У нищего кобзаря и то, вот вы посмотрите, собственный дом», — подумала Света, но все равно, конечно, озаботилась судьбой таинственно исчезнувших Микиты и проводника.

— Я обращалась в милицию, — продолжала Лена. — Там ничем не могут помочь. Как наводить справки о бродягах? Заявление о пропаже не принимают… А после того, как и на день рождения профессора дядька Микита не пришел, я точно знаю, что с ним что-то неладно. Наверное, их всех арестовали. Но тогда ведь им нужно помогать. Я готова понять их вину и ненужность обществу, готова носить им передачки или даже, если это возможно, жить рядом с ними, заботиться о них. Только скажите, где они? Все молчат.

— Кроме того, — робко вмешался профессор, — в тюрьме без специальной поддержки слепому человеку совершенно невозможно приносить пользу обществу. Они только зря тратят ресурсы государства! А я берусь в своем интернате помочь с социализацией кобзарей. Пусть переводят их к нам, мы найдем им дело. Мои воспитанники умеют читать и писать, могут выполнять уйму работ. Кстати, у меня уже готов образец «машины для чтения», которая поможет слепому распознать обычный текст. Я воспитал и подготовил к достойной жизни довольно много детей, создал достойную реабилитационную среду, смогу, вероятно, применить свои педагогические способности и для слепых взрослых.

— Не сможет, — обращаясь явно к Свете, но глядя сквозь нее, сказала Лена. — Заставить кобзаря отказаться от его образа жизни — все равно, что обрезать птице крылья. Социализировать силу природы никому еще не удавалось. Я пыталась, я знаю. Они даже паспорта получать отказывались. Половина кобзарей, кстати, за эти несколько лет исчезла, попавшись во время облав на тех, кто не носит с собой документы. Но это только половина. И потом про облавы еще долго ходят слухи. Можно узнать, кого задержали, в какое поселение отправили. А про моих совсем никакой информации нет. Но я верю, что обращение к товарищу Сталину поможет прояснить ситуацию. Где кобзари? Пусть нам отыщут хотя бы двух пропавших — Микиту-кобзаря и Алешку-проводника. Где бы они ни были, им нужна забота…

Тут Свете нечего было возразить. Она горячо закивала, пообещав, во-первых, постараться выяснить что-то через Колю, во-вторых, завтра же почитать письмо и переслать его тетке с припиской от себя.

— Вы не торопитесь, — деловито напутствовала Лена. — Не надо «завтра же». Почитайте наше письмо, подумайте и найдите, пожалуйста, те слова, которые затронули бы вашу тетушка. От того, согласится ли она посодействовать, зависит очень много.

В этот момент в зале раздался шквал оваций. Гнату Хоткевичу по-театральному кричали «бис», просили рассказать еще что-то, но регламент есть регламент, поэтому слово быстро перешло к следующему выступающему. Елена и профессор наскоро попрощались и, чтобы «не упустить» Гната Мартыновича, отважно орудуя он локтями, а она белой тростью, ринулись в зал пробиваться сквозь толпу.

— И вы здесь? Приветствую! — К Свете подлетел раскланивающийся Морской и тут же начал весело жаловаться: — Не видали моего фотографа? Опаздывает, зараза…

— Хорошенькое опоздание, — в тон журналисту улыбнулась Света. — Уже Гнат Мартынович, вон, за кулисы пошел.

— Ах, Света! Вы плохо думаете про отечественных газетчиков! За такое опоздание я бы своего фотографа давно расстрелял. На Хоткевича я ходил сам, по собственному, так сказать, желанию. Хоткевича освещать в прессе пока отмашки не было. Фотограф нужен для вон того унылого типа в кепке. О! Вот и мой стервец с аппаратурой. Так, ладно, побежим устраиваться.

— Передавайте мой привет Ирине! — вежливо ввернула Света. — И, кстати, что ж вы не повели ее на Гната Хоткевича?

— Я ей никто, — Морской нервно дернулся и с нескрываемой горечью развел руками. — Мы развелись и, как вы знаете, решили разъезжаться. С чего это мне ее куда-нибудь водить? Да даже если вел бы, то не пошла бы…

Извиваясь между наполнивших фойе спин уходящих зрителей, он бежал к фотографу, а Света растерянно глядела ему вслед.

— Зачем вы меня обманываете? — на правах старого друга решила выяснить все открыто она, но Морской уже ничего не слышал.

— Зачем он нас обманывает? — вскоре возмущенно жаловалась мужу Света. — Мы вроде бы друзья. Ну помирились они с Ириной, что тут такого? Зачем скрывать? Да еще так нарочито, изображая нервный тик и скорбь… Милуется с Ириной при всем народе, а потом прямо мне в лицо врет, мол, они разъезжаются и друг для друга никто…

— Вот гад, — как-то даже слишком горячо поддержал тему Николай. И тут же, встретив удивленный взгляд жены, объяснился: — Всем милым девушкам, чтоб бросить пыль в глаза, он хочет казаться холостяком. Ты еще не привыкла? Но одно дело — все, другое — ты.

Света весело рассмеялась. Она понимала, что Коля шутит, но все равно обрадовалась такой его реакции. Как и самой возможности вот так вот вместе, беззаботно болтая, идти по Колиным делам. Времена, конечно, поменялись, и отпросить Свету с работы ради совместного расследования, как четыре года назад, Коля не мог. Но писательский съезд, с разбросанными по всему городу мероприятиями и обязательством сотрудников библиотеки на них присутствовать, предоставлял широкие просторы для маневров. Ради любимого супруга Света согласилась стать прогульщицей. И это было очень романтично.

— Ревность — удел буржуев-собственников, — поддразнила мужа она. — Советский человек обо всем может спросить товарища по браку напрямую и не таить нелепых подозрений. И, да, мне пыль в глаза Морской не бросит. В конце концов, он для меня ужасно стар.

— Ах так! — присвистнул Коля. — Выходит, будь наш приятель помоложе…

— Будь он моложе, я была бы младше. — хитро подмигнула Света. — Училась бы еще в своем поселке в школе. Эх ты! Такую важную следовательскую работу выполняешь, а считать и просчитывать так и не научился!

— Это точно, — Коля внезапно нахмурился и посерьезнел. Тратить драгоценные совместные минуты на тишину не хотелось, поэтому Света пошла в атаку:

— Ну, говори! О чем задумался?

— Если честно, о книгах.

— Чего? — такого поворота она не ожидала. Тягой к чтению Коля никогда не отличался.

— Точнее, о книжных полках. Об одних, вполне конкретных. — Коля вздохнул. — Но это все пока совсем наметки. Давай пока оставим это без внимания. Мне кое-что еще нужно проверить. И вот потом смогу все просчитать и рассказать тебе уже конкретно.

— Как хочешь, — Света немного обиделась и принялась лихорадочно вспоминать, что стояло на книжных полках в квартире у Арагонов, где провела свои последние дни бедная Милена. Никаких других ассоциаций с книжными полками в ее голове не возникало. Ах да! У Эльзы Юрьевны пропал «Капитал» Маркса. Видимо, Коля увидел в этом какую-то зацепку, которую Света сейчас упускала. — Ты ведь про… — хотела было спросить она, но осеклась, поняв, как глупо задавать вопрос после Колиной просьбы. — Ты ведь про свежие новости забыл рассказать! — выкрутилась. — Ну, что там Игнат Павлович? Признал, что дело в Арагонах?

— Да. Я сказал, что они сами пожаловались на пропажу девушки, и показали фото. Наши сегодня уже говорили с Луи Арагоном. Мы обязуемся найти убийцу, они — содействовать в расследовании. И обе стороны зуб дают, что провернут все ловко и без шума. Интересно, как они это себе представляют? Хорошо хоть, мне дали добро рассылать запросы, расспрашивать свидетелей и привлекать нужных оперативников. Только, говорят, все, что касается иностранцев, делай аккуратно, допросы выдавай за непринужденные беседы, очные ставки за случайные встречи и тому подобное. С такими реверансами хорошо помог бы Морской, но его привлекать нельзя. Попробуем зайти с другой стороны…

— Кстати! — спохватилась Света. — Куда мы идем?

— Хочу навестить товарища Силио. Он тоже иностранец, но наш, советский. С ним можно напрямую. Ты его помнишь? Он рассказывал нам, что вернулся в Харьков из Парижа именно с помощью того Союза Возвращения на Родину, про который нам рассказывала мадам-поэтка. Возможно, он что-то знает про Милену.

Света понимающе закивала. Константин Паскалевич Силио был их личным знакомым раскаявшимся капиталистом. Таким же бывшим эмигрантом, как те, про кого писали в газетах «не смирился с несправедливостью капитализма, раскаялся и решил вернуться на родину, чтобы строить светлое коммунистическое будущее». В последние годы он смывал вину, трудясь на благо чистоты жилищного хозяйства. И, если честно, это был самый добросовестный из всех известных Свете дворников, к тому же еще и культармеец по ликбезу — в свободное от работы время он занимался французским языком с детьми соседей и учил читать коллег-дворников из соседних домов.

Издали завидев удивительный, словно изогнутый в такт завороту улиц, красивый двухэтажный дом с разнокалиберными арочными окнами и лепными языками пламени под крышей, Света вспомнила, что Морской, побывав тут, стал выяснять историю особняка. Оказалось, что семейству Силио выделили комнаты в подвале дома, который, по некоторым сведениям, являлся бывшим местом тайных сборищ масонов.

Завернув во двор, Горленки на миг оторопели, потому что двора-то, собственно, на месте и не оказалось.

— Как так? — многозначительно почесал ежик на затылке Коля. Еще два года назад территория, огороженная с одной стороны домом Силио, а с другой — большой каменной пристройкой (бывшей дворницкой, ныне рационально переданной под жилье семьям заводчан), была украшена благоухающим палисадником с самодельными, но очень милыми, каменными дорожками и парочкой аккуратно выкрашенных скамеек. Теперь же все покрывали густые заросли бурьяна. Попасть к дому можно было, только следуя вплотную к деревянной веранде, пристроенной к особняку с внутренней стороны.

— Тук-тук, есть кто? — Света, стараясь не обжечься о крапиву, подошла к подвальным окнам и осторожно постучала. Коля в то же самое время звонил в звонок на подвальной двери.

— Вам кого? — Слегка подвыпивший дедок в засаленных брюках, подпоясанных огрызком веревки, привстал с утопавшей в зарослях скамейки. Увидев форму Николая, он засуетился, натянул валяющуюся рядом майку и зачем-то взял в руки косу.

— Разыскиваем Силио Константина Паскалевича, — ответил Коля.

— Не проживають, — замотал головой дедок. — Выбыли. В Киев. Жена ихняя с дитями, комнату освобождая, как ударник учительского труда, вместе с наркомпросом в Киев перевелась еще зимой. Ну и они, наверное, следом.

— Ясно, — растерянно кивнула Света. — Жалеете, небось? Плохо вам теперь живется, без дворника, а?

— Почему это без дворника? — удивился дедок. — Я и есть дворник. Замест вашего Силио назначенный. И нечего так смотреть! Все эти ваши цветочки-клумбочки — личная инициатива товарища была. За ними следить надо, а у меня и без того дел по горло — четыре теперь уже домовые территории. Покосить — покошу, а марафеты наводить сами будете. — Дед явно обиделся. — Я свое дело знаю! Я дворником с 1904 года работаю. Если бы не советская власть, коньки бы уже отдал от работы этой вашей. До революции дворник был кто? Никто! Всем кланяйся, приставам докладывай про каждого жильца подноготную, за всем следи, все мети, от рассвета до заката трудись и ни о чем другом думать не смей. — Дедок достал из-под скамейки бутылку водки, сделал глоток и заговорил значительно громче: — Теперь же все поменялось! Восьмичасовой рабочий день, санаторий раз в году, в школу вон даже предлагали пойти, да какого рожна она мне сдалась. И, главное, дворник в нашей стране — уважаемый человек! И вы цветочками мне этими не тыкайте! Цветочки ваши — это излишество. А излишество, как известно, советскому человеку во вред. Я свое дело знаю! Могу в профком на вас пожаловаться, за оскорбление достоинства трудового человека! Все про всех знаю, в милицию не по указке хожу докладывать, а по собственному желанию, в группкоме ссуду безвозвратную могу получить, профуполномоченным стать могу, если курсы закончу, но какого рожна они мне сдались.

— Вы его не слушайте, пожалуйста! — уставшего вида женщина с ведром воды остановилась возле сводчатого входа в каменную пристройку. — Он, как получку дадут, на два дня от рук отбивается. А потом ничего. Тихий. А вы, я слышала, по делу Силио пришли, да? И как он там?

— Где? — не поняли Света с Колей.

— Как где? Вам виднее где. Ваши же его и арестовали. Хороший человек был, жаль, сбился с пути. Троцкистская сволочь его окрутила, да? Вы не бойтесь, я не сплетница какая, слухи распространять не стану. Что мне скажете, то со мной и останется. Расскажите, чего пришли-то? — Она подошла поближе и перешла на таинственный шепот: — Переживаем мы всеми окрестными домами о том, как там наш товарищ Силио. Вы, когда его забирали, даже характеристику у соседей не спросили. А мы бы хорошую дали характеристику, мол, если б не сбили его с пути троцкистские уклонисты, он бы, несмотря на буржуйское прошлое, сознательным гражданином бы стать мог. Вы его там перевоспитайте, пожалуйста, по-хорошему. Так, чтобы он потом к трудовой деятельности вернуться мог, и все у нас тут стало по-прежнему. Ладно?

— Э-э-э… А как же «в Киев с наркомпросом»? — Света показала рукой на демонстративно принявшегося косить бурьян нового дворника.

— Так то жена его уехала. Они в последние годы и не жили вместе. Развод у них был. С виду глянешь — вроде и лад в семье. А на самом деле развод. Я вам по секрету скажу, что они, как мне кажется, специально брак расторгли! Знали, что Константину Паскалевичу не отвертеться, так, чтобы ее и ребенка уберечь, решили разойтись. Она для этого даже с каким-то большим начальником спуталась. Ну, чтобы как бы и не с Константином Паскалевичем она уже, а с другим совсем товарищем… Приезжает утром домой на начальнической машине, а потом сидит рыдает у крыльца, а Паскалевич выходит, обнимает ее за плечи, говорит, мол, я все понимаю, дорогая, успокойся, ты поступаешь верно…

— Пойдем отсюда! — Коля взял Свету за руку и резко развернулся. Выслушивать гадкие сплетни про хороших людей совершенно не хотелось. Света набрала было полные легкие воздуха, чтобы высказать болтливой гражданке все, что полагается, но, пожалев время и нервы, молча пошла следом за мужем.

— Ух, устал! — сказал новый дворник, когда Света с Колей проходили мимо, положил косу под дерево и снова улегся на заботливо установленной тут когда-то Константином Паскалевичем лавочке.

— Что же это такое делается? — жалобно пробормотала Света, когда они уже отошли на достаточное расстояние от злополучного дома, чтобы не быть услышанными. — Как он мог? А мы куда смотрели? Они ведь даже были у нас на свадьбе! Как настоящие товарищи, мы должны были бы предусмотреть и не допустить. Мы ведь все знали о сомнительном происхождении… — Коля шел рядом, крепко держал жену за руку и понимающе качал головой. — Проклятые троцкисты! И как они до него только добрались? И чем подкупили? Бедный, бедный товарищ Силио. Ну как он в это все ввязался?

— Троцкисты? Силио? — Коля непонимающе замигал. Похоже, он пребывал где-то в своих мыслях, кивал просто автоматически, а в разговор включился только сейчас. — Да, все это прескверно и противно. Прости, я был в себе и не расслышал.

— Где был? В себе? И как там? — передразнила Света.

— Неспокойно…

— Да это, друг мой, хуже, чем «не в себе»… — сочувственно хмыкнула Света и перешла к делу. — Ты можешь узнать про Силио? Может, это тетка все наврала… А еще, — тут Света вспомнила про поручение Елены, — ты мог бы разузнать…

— Не наше ведомство, — перебивая, ответил сразу на обе части просьбы Коля. — Не положено такое проверять. Представь, все сотрудники органов про каждого арестованного знакомого начали бы информацию искать. На поиски преступников тогда б ни времени, ни людей не осталось бы. У меня свое дело есть…

— Понятно, — Света насупилась и с явным упреком процитировала недавние слова пьяного дедугана: — Я свое дело знаю, а цветочки ваши — это уже излишество.

— При чем здесь? Я же не от лени, а потому что не положено… — Коля сначала обиделся, а потом вдруг хитро прищурился. — Хотя вообще-то Силио нужен мне для сведений о Союзе Возвращения. По делу, между прочим. Конечно, лучше слать запрос уж сразу про этот Союз. Но попрошу и данные про Силио тоже. Ради оперативности расследования вполне можно использовать оба варианта и ждать, какой быстрее даст ответ…

— Отлично! — обрадовалась Света. — И, кстати, я хотела Константина Паскалевича расспросить еще и о парижском быте. Ну, чтобы лучше понимать, что представляет из себя парижская компаньонка. Неужели ею так легко стать? — Смутные гипотезы крутились теперь и у Светы в голове. — Не нужно никаких специальных знаний и навыков, что ли? А если нужны, то откуда они у официантки Милены, якобы принявшей решение ехать на родину в качестве компаньонки довольно внезапно…

— Вот это нужно аккуратно разузнать у Арагонской мадам Бувье, — подхватил мысль Коля. — Во-первых, очень правильный вопрос. А во — вторых, нам надо к ним зайти, а я не мог придумать красивое начало разговора. Вот увидишь, мы и без всякого Морского справимся с задачей вести беседу как бы непринужденно.

Но без Морского не получилось. Как только Света с Колей вошли в уже знакомый первый подъезд дома «Слова», как услышали голос приятеля.

— Сегодня вам не хочется много ездить? Устроим все в самом лучшем виде! — воодушевленно вещал Морской, — Лекцию посвятим месту, в котором вы живете, — этот дом полон личностей, о каждой из которых можно говорить часами. А ужинать отправимся в «Пок» — любимое кафе всех харьковских литераторов. Там к вечеру какая-то программа. Должно быть интересно.

— Благодарю! — чуть тише, но все равно вполне разборчиво отвечала Эльза Юрьевна. — Ох! Только не курите на балконе, там сушится белье. Оно от дыма станет дурно пахнуть. На перекур прошу всех в кабинет Луи.

«Все-таки иностранцы странные! — мысленно захихикала Света. — Даже те, кто родом из России и кто уважает прогрессивный советский строй, все равно находятся во власти буржуазных предрассудков. Белье висит на свежем воздухе! Как, спрашивается, оно может впитать запах табака? Так можно запретить курить на остановках. Мол, не курите, а не то мое пальто впитает запах!»

— Рассказать тут действительно можно о многом, — совсем уже тихо, так, что на лестничной площадке приходилось прислушиваться, раздался спокойный голос Ирины.

Света многозначительно сжала руку мужа, мол, видишь, Морские вместе, а нам говорят, что знать друг друга не знают…

— В этом доме получили квартиры лучшие творческие люди города. Называют дом «Слово», но живут тут не только писатели и критики. Художники тоже. И композиторы. Актеры. О творчестве каждого можно рассказать много интересного.

— Танцовщицы, как я понимаю, к лучшим людям города не относятся, — фыркнул в ответ бас мадам Бувье. — Балерины ютятся в… Где вы там проживаете, деточка?

— Я? — Голос Ирины зазвенел ледяными нотками. — У меня не было нужды становиться в очередь за кооперативной квартирой. Предпочла остаться в собственном доме. За мной осталась жилплощадь в бывшем доходном доме, подаренном моим отцом матери в знак любви. Просторная зала и спальня с окнами на центральную улицу города.

— В знак любви дарят цветы и украшения, — хмыкнула мадам Бувье. — Доходный дом — весьма прагматичный подарок. Вот, мол, вам, обеспечивайте себя сами, я все от себя зависящее для этого сделал.

— Мадам, прекратите! — взмолилась гостеприимная Эльза Юрьевна. — Какая муха вас укусила? — и добавила на французском что-то явно укоризненное.

— Смешные, — прошептала Света мужу, заходя в приоткрытую (ради спасительного сквозняка, как Эльза Юрьевна недавно объясняла) входную дверь. — Натуральные дикари! Говорят, что думают, будто их вежливости никто в школе не учил. А еще вот запаха табака на белье боятся, а воров — нет. Заходи, понимаешь ли, кто хочет, бери не хочу.

— Против табака советская полиция бессильна, а от воров нас обещали защитить, — внезапно вышел из двери уборной товарищ Гавриловский. — Мы, собственно, и раньше знали, что каждый наш шаг отслеживается, а теперь, после убийства, это даже было оговорено. Луи согласился остаться в Харькове еще на неделю, если нам обещают усиленную охрану. Вы, я так понимаю, ее часть?

В руках у Гавриловского было очень странное сооружение. К стиральной доске он приделал колесики от какой-то тележки, а сверху привязал одеяло.

— Что вы так смотрите? Один знакомый водила насоветовал. Ну очень авангардное устройство. На нем удобно заезжать под машину. Кладешь под поясницу, и вперед. При этом, если что, схватил под мышку и унес куда хочешь. Хоть дальней поездки и не будет, но Гавриловский на полпути начатое не бросает. Не успокоюсь, пока авто не доведу до совершенства. Я даже порасспрашивал кое-кого и попытался заучить сигналы советских уличных регулировщиков. — Гавриловский рассмеялся. — Я думал, раз вы ездите без светофоров, значит, без взаимопонимания с регулировщиками за руль и садиться нечего. Оказалось, они у вас служат больше для красоты. Никаких точных сигналов никто не знает, представляете? Нет, я согласен, регулировщик на перекрестке — это красиво. Особенно вечером на тумбе с жезлом-фонарем или просто в белых перчатках. Но функциональность же тоже какая-то должна быть!

«Она и есть! — обидевшись за отечественных автомобилистов, подумал Коля. — К чему нам точные сигналы, когда из жестов всякого нормального живого человека и так все ясно».

— В общем, — продолжил Гавриловский, — хоть опыт большого автопробега я у вас не приобрету, но на короткие городские дистанции все равно слетаю…

— Поздравляю! — сказала Света таким фальшивым тоном, что Гавриловский насупился и махнул рукой, мол, «что вам объяснять!». Он кивнул на дверь комнаты и прокричал на всю квартиру что-то французское, видимо, обозначающее приход новых гостей. Коле со Светой, как ни хотелось еще послушать разговоры тайно, пришлось выйти на всеобщее обозрение. Никакой светской беседы, естественно, уже не вышло.

— Прошу не беспокоиться, товарищи, мы тут по делу, — нелепо начал Коля. — Нужно уточнить кое-что. Точнее все. Тем более, вы все сейчас на месте. Можете рассказать, как каждый из вас познакомился с Миленой? Давайте с вас начнем, товарищ Гавриловский, раз уж вы были первым, кого мы тут сегодня встретили.

— Как познакомился? Не помню. Кажется, у Арагонов, когда в первый раз собирались обсуждать поездку. А может, на прогулке, когда я показывал свое новое авто… В автомобиле мадам Бувье точно была вместе с Миленой. Обеим дамам, как оказалось, нравится быстрая езда, и я был рад слегка их позабавить.

— Наш Гавриловский обожает ездить за рулем. Подозреваю, что и в эту поездку он поехал исключительно из-за обещанного автопробега.

— Во многом так и есть, — согласился Гавриловский, сдержанно кивнув. — И был разочарован.

— В конце Всеукраинского писательского съезда планируется грандиозный переезд литераторов из Харькова в Киев на авто, — пояснила Эльза Юрьевна. — Это красивая и воодушевляющая идея вначале была всем нам по душе. Капризную мадам Бувье мы бы отправили поездом, а сами — с ветерком да на моторе. Мы даже получили автомобиль для тренировочных выездов, но Гавриловский тут же его сломал, пытаясь усовершенствовать.

— Уже все починил и все улучшил, — хмыкнул Гавриловский. — И дальше продолжаю улучшать! — Он потряс в воздухе своей доской на колесиках с таким видом, будто на ней и собирался отправиться в Киев. — И очень жаль, что вы не желаете ехать.

— Да, не желаем. После трагической гибели Милочки было бы некрасиво не изменить планы. Да и, если честно, нам попросту нечего так долго делать в Харькове. Автопробег приурочен к окончанию съезда, а он собирается тянуться еще две недели точно.

— Если хотите, можете вместо поездки в Киев в автопробеге по городу поучаствовать, — вдруг вспомнила о предстоящем мероприятии Света. — У нас на днях будет проходить демонстрация под девизом «Мы готовимся к обороне». Можно и на автомобиле, и на лошади, и пешком. Главное, чтобы в противогазе.

— Ого! — не удержалась Эльза Юрьевна. — В противогазе я бы сразу задохнулась!

— Чтоб не задохнуться, существуют нормы БГТО, — гордо сказала Света и пояснила для непонятливых: — Будь Готов к Труду и Обороне. У нас все население умеет и с винтовкой обращаться, и с противогазом — на случай воздушно-химической атаки империалистической банды. Я знаю одну девушку, которая участвовала в пешем походе в противогазах из Сталино в Москву. Это 1200 километров. 25 дней шли! А вы на обычную демонстрацию идти боитесь.

— Я не боюсь, я не хочу, — ответила Триоле, и Света поняла, что та еще и боится признаваться, что боится. Ну разве может кто-то не хотеть пойти на демонстрацию?

— А я бы пошла, — расхохоталась вдруг мадам Бувье. — И Милочка, конечно, тоже бы пошла. Наш траур душил нас этими птичьими капюшонами похлеще любого противогаза. Но ради красивого «концепто» любые жертвы хороши… — Вспомнив о своей потере, поэтка резко перешла от смеха к тоскливым вздохам. — Где еще я найду такую компаньонку?

— Да, — лирично начала мадам Триоле, — еще когда вы в первый раз привели к нам Милочку, я сразу же подумала, что вам с ней повезло. Поддерживала вас во всех безумствах! — Тут Эльза Юрьевна вспомнила изначальный вопрос Коли и начала отвечать: — Лично нам с Луи представила Милочку мадам Бувье. И даже еще раньше, чем состоялось обсуждение поездки. Когда мадам пришла к нам с предложением принять ее в группу участников советского съезда, она уже была в сопровождении компаньонки.

— То есть вас не приглашали, а вы сами захотели поехать. Так? — Николай настороженно обернулся к мадам Бувье.

— И так, и не так, — задумчиво протянула поэтка. — Меня не приглашали Луи и Эльза, но мои почитатели из французской компартии, едва узнав, что я из романистки превратилась в звезду сюрреализма, стали намекать, что союз с Луи Арагоном сделал бы честь нам обоим. Да и, что греха таить, я всегда была легка на подъем и падка на авантюры. Перспектива посетить родину не прельщала меня раньше, потому что это было вполне доступно. Но вот уже многие годы поездка в СССР считается большой экзотикой. И я не удержалась. Право слово, если б я знала, чем все это закончится для Милены, отказалась бы от всяких путешествий. Сейчас мне горестно и стыдно, что я не распознала риски.

— О, не корите себя, мадам! — снова вступила в разговор Триоле. — Вы не сделали ничего предосудительного. И, как могли, заботились о бедняжке.

— Один лишь факт, что вы в свои 76 лет отправились в столь сложное и важное путешествие, уже обязывает уважать вас, — сочувственно заметила Ирина.

— Спасибо, но мне — 67! — отрезала мадам Бувье, недовольно сверкнув глазами.

— Ох! — На Ирину стало больно смотреть. Чем более неловко она себя ощущала, тем большую ерунду говорила. — А я все удивлялась, отчего вы выглядите так молодо, а оказывается, я просто возраст неверно запомнила…

— Ничего страшного, — явно считая, что ей грубят, принялась защищаться Бувье. — С вашей профессией что-то запамятовать — не грех. Оно ж, когда вертишься все время перед публикой, — она покрутила пальцем в воздухе, изображая, видимо, фуэте, — то голова-то портится, мозги в кашу сбиваются…

Ирина моментально передумала заглаживать свою неловкость. Собеседницы одарили друг друга презрительным взглядом и синхронно возмущенно отвернулись.

— О том, как вы, мадам Бувье, познакомились с Миленой, мы уже слышали в прошлый раз, — Коля решил вернуться к изначальной канве разговора и повернулся к креслу, в котором, будто и на вставал никогда, снова завернувшись в какие-то тряпки, полудремал непризнанный поэт. — Осталось получить ответ от вас, Поль. Когда вы познакомились с Миленой?

— Я знал ее всегда, — опрашиваемый резко дернул головой, отбросив кудри челки за спину, и Света вдруг заметила, что у поэта красивые черты лица и очень темные, практически черные, как бы светящиеся изнутри, глаза.

— Поль, милый, не дурите! — одернула юношу Эльза. — Вас не про романтические образы спрашивают. Вы не поэму сейчас пишите, а даете показания.

— Тогда не знаю, — скис Поль. — По крайней мере в ресторане поезда Париж — Москва она, заметив, что я на салфетке писал набросок, не дала мне ее выбросить. Сказала, что ее мадам, вот, например, хранит любые свои черновики и потом знает, где искать идеи, если вдруг вдохновение иссякло. Сравнение со звездой мне было лестно. Мадам-поэтка очень знаменита…

— Да что вы? — вспыхнула мадам Бувье, то ли обидевшись на «поэтку», то ли обрадовавшись словам про свою славу. И тут же все испортила, добавив: — Но, впрочем, по сравнению с вами — знаменита. Тут нечего добавить.

— У знаменитостей всегда плохой характер, — продолжил Поль. — Луи, пожалуй, только исключение. Так вот, Милена! Мила-Милочка-Елена… Она хвалила мои строки, мы сдружились. Она моя ментальная сестра.

— Какая? — всполошился Коля. — Про родственные связи жертвы с членами писательской группы мне ничего не известно.

— Нет никаких связей, — поспешно разъяснил Морской, явно испытывая неловкость из-за уровня Колиной эрудиции. — «Ментальная сестра» в речи Поля означает единомышленника. Человека, думающего так же, как он.

— И думающего, и чувствующего, и дышащего! — строго поправил Поль и снова уронил голову на локоть, бормоча: — Прям жаль, что мы так мало с ней общались. Я так скорблю, что пью без остановки…

— Причем уже практически неделю, — ехидно заметила Эльза Юрьевна. После чего, отвечая на какую-то французскую реплику мужа, утвердительно закивала и позвала всех в кабинет: — Пойдемте полистаем путеводные заметки Луи и заодно посмотрим еще раз фото с Миленой. Я к чаю все накрыла в кабинете.

— Идите, — словно кто-то спрашивал его разрешения, важно кивнул Коля. — Мы подойдем через минуту. Если можно, я бы хотел поговорить с нашими товарищами, — он показал рукой на Морского и Ирину, — наедине.

Никто не возражал, и Света мысленно сжалась, понимая, что Николай настроен поругаться.

— Как так? — начал Коля, едва самый медлительный из хозяев квартиры — то есть Поль — покинул гостиную. — Ирину Александровну я открытым текстом предупредил, что вам обоим следует держаться подальше от расследования! Товарищ Морской, вы что делаете? Я ж говорил, мне на работе учинили натуральный разнос за то, что я пытался привлечь заинтересованных лиц — ну, вас, то есть — к делу… Вы издеваетесь?

— Спокойствие, друг мой! — поднял вверх указательный палец Морской. — Поверьте, я не стал бы вас подводить, если бы мог. Но, увы, меня направило сюда ваше начальство. Иностранцы, чтобы не слишком тосковать из-за вынужденной задержки в Харькове, попросили экскурсовода.

Коля часто-часто заморгал, переваривая новость.

— Предположим, — пришла на помощь мужу Светлана. — Но Ирина Александровна тогда почему здесь? На Гната Хоткевича вы ее повести не могли, а сюда — пожалуйста.

— Потому что она и есть тот самый экскурсовод! — выпалил Морской. — Такая у нас вышла рокировка.

— При чем тут рок! Вы сами все подстроили! — не унимался Коля.

— Клянусь вам — не подстраивал ни капли! И, кстати, рокировка — это термин из шахмат. Перестановку означает. Меняют места король и ладья.

— Он знает! — вступилась Света.

— Теперь знаю! — уж что-что, а признавать свои ошибки Коля всегда умел легко и весело. — Я в шахматах практик, а не теоретик, поэтому в названиях не силен. Так кто из вас король, а кто крепость?

— Ирина полноправный член нашего общества краеведов и имеет право водить группы по достопримечательностям. — Морской в кои-то веки решил ответить по существу. — Что я могу поделать? Арагонам захотелось посмотреть на даму, вместо которой убили их попутчицу, и они выбрали такой оригинальный метод знакомства. — Морской покосился на дверь и продолжил: — Мне стоило больших усилий получить разрешение присутствовать при встрече. Вашего Игната Павловича убедило лишь то, что без меня Ирина точно как-то все испортит. В плане истории она весьма сильна, но настоящему экскурсоводу требуется идеологическая закалка. Так что я здесь по части вашего ведомства, Николай. Слежу, чтобы Ирину не втянули в провокационные разговоры…

— Она сама сплошная провокация, — вздохнула Света, сочувственно глядя на мужа. Тот, вопреки ожиданиям, выглядел даже повеселевшим. Ехидно прищурившись, он бросил Морскому небрежное:

— Раз так, то вы обязаны дать мне полный отчет о том, что здесь происходило и произойдет.

Морской удивленно и обиженно заморгал. Честно говоря, даже Свете это нарочитое «обязаны» показалось слишком высокомерным. Впрочем, Коля тут же постарался исправиться:

— Это формальность, сами понимаете. Но я по инструкции обязан знать все, что тут творится. Зайду к вам завтра утром за подробным докладом. Куда удобнее — домой или на службу? Эх, — сам не выдержав всей этой официальности, Коля отмахнулся и неожиданно признался: — На самом деле все это не важно. У меня уже есть гипотеза, и осталось прояснить всего пару моментов. Все вокруг вроде бы как слухи, но из них при должной смекалке легко выстроить верную линию. Завтра задам нашему уважаемому деду Хаиму пару вопросов и выведу всех на чистую воду.

Упомянутого начальством оперативника Коля взял еще и потому, что знал его с детства. Антон Антонович Доценко, он же Доця, он же Дядя Доця для своих, жил в доме, где прошло Колино детство. До революции Дядя Доця был с законом не в ладах. Частенько попадался на краденом, но у своих не брал, а если ловили, возвращал все чистосердечно и весело, потому городовые особой строгости к нему не применяли и держали на свободе под наблюдением. После гражданской как в настоящем представителе народа в Дяде Доце проснулось осознание своей социальной значимости, и он пошел защищать мирных граждан от преступности. Сначала в Народную охрану, а потом, за особые заслуги, был принят на службу в органы. Прояви Дядя Доця хоть малейшую тягу к знаниям, за выслугу лет вполне мог бы попасть в начальство, но учиться он не хотел, потому много лет исполнял роль рядового оперативника. Коля все пытался подтянуть бывшего соседа по линии грамотности или привить ему каплю карьерных амбиций, но агитация за курсы повышения квалификации на Дядю Доцю не действовала.

— Ты, Малой, может, дело говоришь, но мне до этого дела — дела нет. Нас и тут неплохо кормят, — неизменно слышал Коля в ответ и только диву давался, как такой надежный и профессиональный в одних делах человек может совершенно ничего не смыслить в других.

Узнав, что Коля пошел учиться и скоро будет представителем младшего руководящего состава, Дядя Доця многозначительно хмыкнул и вместо своего обычного «Малой», стал обращаться к Коле не иначе как «товарищ Малой». Это и смешило, и злило одновременно. Как, собственно, весь образ Дяди Доци.

Сейчас например, стоя уже у самой калитки дома Деда Хаима, Коля, рискуя быть замеченным из окон, нелепо оглядывался и никак не мог понять, где искать своего сотрудника.

«Не мог же он уйти с дежурства?» — недоумевал он. Тут с ближайшего дерева свалилось твердое зеленое яблоко и стукнуло растерянного Николая по лбу.

«А яблонь-то в округе ровно ни одной!» — смекнул помощник уполномоченного и задрал голову. Точно! Вместо того, чтобы использовать свои почтенные 50 лет для маскировки и прикидываться читающим на лавочке газету пенсионером, Дядя Доця, рискуя свалиться и переломать все конечности, вел наблюдение с дерева.

— Да ладно! — в ответ на замечание про неоправданный риск выдал он, когда спустился. — С дерева, может, со слышимостью проблемы, но обзор лучше, и никому не примелькаешься. А тут, между прочим, сегодня движение, как на параде!

И дал краткий, емкий и весьма удивительный отчет об увиденном.

— Поначалу, когда я только на смену заступил, тихо было и скучно. Потом появилась эта активная старушенция, и началось. Она в дом, потом они вместе с твоим стариком отслеживаемым — из дома. Вернулись быстро, будто недалеко бегали. Но точно, что бегали, потому как пыхтят, будто после стометровки. И нет чтобы сесть отдохнуть — принялись в подвал ломиться к соседке своей. Тут и «скорая» подоспела. Соседку в конце концов увезли, но до того полчаса по двору за ней гонялись вместе с санитарами.

— «Скорая»? Старушка? — обалдело хлопал глазами Коля, стараясь одновременно слиться со стволом дерева и заслонить собой слишком рьяно размахивающего руками агента.

— В точку, товарищ Малой! Именно что «скорая старушка»! Да мы ее вот-вот увидим. Она внутри у твоего отслеживаемого сидит. Не навек же она у него поселилась, а?

— Надеюсь, не на век, — согласился Коля. — Только не «мы» ее увидим, а я один. Тебе, Дядя Доця, идти нужно.

И Коля объяснил, почему пришел сменять товарища.

— Тьфу ты! — расстроился Дядя Доця. — Вечно они меня к себе требуют, ироды. Прямо сейчас, да? А как же ж я пойду в гражданке-то?

— Генка форму какую-нибудь захватит, я попросил, — Коле было немного неловко, что из-за его поручения у Дяди Доци столько проблем. — Я хотел пораньше прийти, но пока то, пока се, пока совещание…

— Ладно, товарищ Малой, не хандри. Прорвемся! Чай, не впервой в казенщине с чужого плеча ходить, — успокоил Дядя Доця и засеменил вверх по улице.

Заступив на пост вместо него, Коля немного подумал и… полез на дерево. Не из бравады, а потому что, в отличие от Дяди Доци, был хорошо знаком некоторым жильцам подконтрольного объекта, а значит, обязан был затаиться и не попадаться им на глаза. О том, что слежка больше не нужна, он уже не задумывался. Уж очень любопытно было понять, что за старушка навестила деда Хаима.

Когда ожидаемая гражданка принялась спускаться по лестнице с занимаемого дедом Хаимом второго этажа, Коля остолбенел. Он знал этот потасканный старушечий полуплащ-полухалат, знал эту косынку и, главное, прекрасно знал ярко-красную авоську, которую сгорбленная и с трудом ковыляющая вниз авантюристка растерянно теребила в руках. На середине лестницы, там, где ступеньки заворачивали в противоположную от калитки сторону, «старушка» решила срезать путь, приподняла сползающий на глаза платок, резво огляделась, взобралась на перила и лихо сиганула вниз. После чего снова скрючилась и заковыляла по двору.

Коля в три прыжка оказался перед калиткой и, как только «старушка» скрылась с поля зрения жильцов дома, зажал ей рот рукой и затянул за изгородь из кустов сирени, окружающих забор.

— Какого лешего ты тут делаешь? — зарычал он, срывая с жертвы косынку.

Света — а это, увы, была именно она — обезоруживающе засияла и уткнулась в плечо мужа. Коля, конечно, тут же ослабил хватку. Убегать, кричать или отнекиваться жена явно не собиралась.

— Какое счастье, что это ты! Как ты меня напугал! — шепотом затараторила она. — Никогда так больше не делай.

— Это ты никогда так больше не делай! — нашелся Николай. — Хотя одного раза уже достаточно. Что ты натворила? Зачем переоделась в Прасковью Марковну?

Прасковьей Марковной звалась старушка-гардеробщица из библиотеки, где работала Света, и только ленивый не обсуждал ее странную манеру надевать необъятных размеров халат вместо плаща поверх многочисленных подряпаных кофточек.

— Ой! — Света съежилась, нырнув в плащ-халат, словно в палатку. — Я переоделась из осторожности. Ты же сам говорил: тут будет задержание. Ни к чему, чтобы меня работники ГПУ тут видели… Прасковья Марковна летом обычно с полдня уходит — кому гардероб нужен летом-то? А свой рабочий наряд оставляет на мешке у окна, чтоб, если с улицы кто глянет, казалось, что гардеробщица на рабочем месте. Не смотри так строго, она старенькая, ей можно. Тем более, видишь, как все удачно сложилось. Я сразу и плащ, и платок позаимствовала. Как иначе я могла бы переодеться, чтобы все быстренько провернуть…

— Что провернуть?

— Ты только не волнуйся, — сказала Света таким тоном, что Коля заволновался еще сильнее. — Я сделала все, как ты велел. Просто Морского искать не стала, а пошла сразу к Хаиму.

— Я про Хаима ничего не говорил.

— Ну… Ты просил предупредить! Результативнее предупреждать того, кто живет рядом с Тосей и опекает ее… — Света, конечно, прекрасно понимала, о чем на самом деле просил Николай, и сейчас просто нелепо оправдывалась. Наконец, и сама понимая, как глупо звучат ее выдумки, она все же призналась: — Ты сказал, что надо действовать по закону. А по закону больным людям место в больнице. Поэтому мы с дедом Хаимом сбегали на переговорку, позвонили Якову и попросили прислать за сошедшей с ума соседкой психиатричку.

— Ты… Ты… — Коля аж заикаться начал от возмущения. — Да как тебе только в голову такое пришло?

— Сама удивляюсь, — Света, похоже, еще и гордилась содеянным. — Я просто знала, что беднягу Тосю надо спасать. Ваши, конечно, разобрались бы. Но когда? Через два месяца, как с профессором Соколянским?

— С кем?

— Не важно! — отмахнулась Света. — Тося — больной человек. Ей нельзя в тюрьму, она там не выдержит, еще больше с ума сойдет, совсем связь с реальностью потеряет… И она совсем не сможет там приносить пользу обществу, а у нас, как ты знаешь, тюрьмы исправительно-трудовые! Тосе надо в больницу!

Коля молча закурил. Меньше всего он ожидал подвоха от Светы, и вот, надо же. Не справившись с желанием хоть капельку отомстить, он нехорошо сощурился и сказал:

— А ты знаешь, что в нашей психушке с пациентами делают? Колют им какие-то экспериментальные препараты, от которых кто-то выздоравливает, но большинство испытывает адские боли. Бьют током и в ледяные ванны силком запихивают. Якобы для успокоения, а на самом деле, потому что ищут действенное средство от безумия и ставят на беззащитных пациентах опыты с весьма плачевными последствиями. Мне это очень знающий человек рассказывал. Он с такими методами борется, но знает, что вне его отделения все это «франкенштейнство» цветет и пахнет.

— Какой-такой знакомый? — уже чуть не плача, спросила Света. — Ты ведь нарочно все это сейчас говоришь, чтобы меня напугать, да? — и тут же, докапываясь до истины, начала спорить сама с собой: — Хотя «франкенштейнство»… Франкенштейнство! — Это слово явно добило Свету, и она, активно всхлипывая, пояснила почему: — Существительное не из твоего лексикона. Выходит, ты и правда все эти ужасы от кого-то слышал. Что же нам делать? Но… Но… Но больница это же все равно лучше, чем тюрьма, да?

— Понятия не имею, — безжалостно отрезал Коля. — И какая вообще разница? Раньше надо было спрашивать мое мнение! Сейчас смысла в нем никакого нет. Остается только надеяться, что Дядя Доця не прикидывался, а действительно тебя, дуреху, не узнал.

— Доця-то тут при чем? — уже сквозь слезы, не привыкшая к грубостям от мужа, охнула Света.

— При всем! — и не думал менять тон Коля. К тому же Дядя Доця и правда имел отношение ко всем проводимым сегодня в этом дворе операциям. Сейчас, например, в составе оперативной бригады он гордо и уверенно подходил к калитке деда Хаима.

Коля резко приложил палец к губам и, показав глазами на пришедших оперативников, прижал Свету пониже к земле. «Отличная, кстати, точка наблюдения! — пронеслось у него в мыслях. — И обзор, и маскировка, и даже слышимость. Зря Дядя Доця выпендривался со своим деревом».

Бодро топча сапогами пробивающуюся сквозь щели между досками тропинки траву, опергруппа в составе Дяди Доци, Генки и неизвестного Коле ГПУшника с портфелем под мышкой уверенно прошла к дому. Навстречу им вышел дед Хаим. Замер на повороте своей лестницы, глянул на миг на небо с таким выражением, будто просил помощи, а потом решительно кинулся в бой.

— Товарищи, вы к кому? — глядя сверху вниз на гостей, спросил он.

— К кому надо, старик, не вмешивайся! — привычно рявкнул Генка. Коля, конечно, знал, что отпугивать обывателей эффективней, чем что-то объяснять, но все равно сморщился от Генкиной грубости.

— Нет уж, позвольте! — не отставал дед Хаим. — Я — староста дома. Всех жильцов знаю и опекаю по мере сил. Кроме того, у меня в квартире парализованная жена спит. Не хочу, чтобы вы подняли шум и ее побеспокоили.

— Какой шум? — искренне удивился Генка. — Мы только пришли. Как ты вообще, старик, про наш приход узнал? Чего высунулся? Подкарауливал, что ли?

— Ваша машина уже минут пятнадцать пыхтит с другой стороны дома под моими окнами. Как в квартире дышать стало нечем, так я и высунулся.

— Так! — Разговор взял в свои руки ГПУшник с портфелем. — Мотор мы уже заглушили, значит, дышать вам уже есть чем, поэтому пройдите, пожалуйста, к себе, товарищ Хаим Исаакович. Мы сейчас тут с гражданкой снизу потолкуем и к вам поднимемся. К вам тоже вопросы имеются. В меньшей, конечно, степени. В любом случае вы нам в качестве понятого пригодитесь.

— С гражданочкой снизу у вас ничего не выйдет, потому что ее час назад «скорая» забрала. По моему вызову. Умом девка тронулась. Пришлось сдать на лечение. Она прошедший год вообще не разговаривала, а тут вдруг речь вернулась, и такое началось… То у нее младенцев кто-то ест, то вурдалаки по городу гуляют, то вампиры в мясном отделе гастронома пир устраивают. Как марсиане с неба посыпались, так я не выдержал, в психиатричку позвонил…

— Ах, вот как… — ГПУшник явно растерялся, но старался не подавать виду. — У нас имеются немного другие сведения… Правда, источник своей надежности не подтвердил. Мы его сейчас в понятные звали, а он настолько пьян, что даже встать толком не может. Это между нами. Вообще же я вам должен сообщить, что ответственные соседи рапортуют, мол, жиличка эта ваша — антисоветчица. Обвиняет советских крестьян в каннибализме, войска НКВД, которые в прошлом году у них в деревне за выполнением планов по хлебозаготовкам следили, обзывает нечистью, ударниц совторга обвиняет в бесчеловечных ценах и кричит, что все они «красные кровопийцы ненасытные»… А вы, говорят, эти ее антисоветские настроения покрываете. По крайней мере, вы чаще всех с ними сталкивались, но никому про это не сигнализировали.

— Ну, знаете ли! — фыркнул дед Хаим. — Каждый мыслит в меру своей испорченности. Я в речах Тоси ничего, кроме бреда сумасшедшей, не заметил. Набор брани — был. А уж адресатов этой брани каждый сам подобрать может. Никакой конкретики, очерняющей нашу с вами действительность, в ее словах, на мой взгляд, не было. Да и не могла она действительность очернять, не знакома она с действительностью. Говорю же — не в себе человек. И потом, что значит «я не сигнализировал»? Как только понял, что это у Тоси теперь стабильное состояние, сразу санитарам и позвонил.

— Ладно… — скривился ГПУшник. — Ребята, вы пока подсуетитесь с обыском, а я с Хаимом Исааковичем еще немного побеседую. Позовите только кого-нибудь в понятые. Кто тут обычно по этому району работает? Посмотрите у меня в списке и зовите. Первым, вот, Хаим Исаакович будет, а второго берите из списка. Мы правовое государство, без двух свидетелей ни арест, ни обыск не положен. Товарищ Дубецкий, пойдемте, бумаги заполним. — Незваный гость, словно забыв про просьбу не беспокоить отдыхающую хозяйку дома, принялся подниматься по лестнице.

Через пять минут из соседнего двора привели пожилого мужчину.

— Заранее не предупредили, потому что на другого свидетеля рассчитывали, но он подвел.

— Да мне-то что, — хмыкнул мужчина, привычно уселся на ступеньки перед служивыми, раскрыл газету и, покрутившись так, чтобы свет из окна дома падал поудобнее, принялся решать кроссворд.

Ребята, между тем, с громким стуком принялись выносить дверь цокольной квартиры. Через секунду на лестнице появился встревоженный дед Хаим:

— У меня ключ есть, товарищи… К чему этот вандализм?

— Поздно! — хихикнул ГПУшник, отставляя слетевшую с петель деревяшку двери в сторону. — Хлипкая попалась. Да ты не боись, дед, после нормального обыска такая мелочь, как дверь, уже поломкой и не считается… Пойдемте внутрь за обыском следить.

— Поосторожнее все же! — прикрикнул сверху на подчиненных мужик с портфелем. — Хаим Исаакович спустится к вам через минуту, а пока давайте сами. Но ищите качественно. Сумасшедшая-то сумасшедшая, но, может, кто слабую психику нарочно направлял, письма там всякие, листовки, газеты с шифровками. Вдруг повезет…

— Вдруг повезет! — шепотом передразнила Света. — Для них везение, если человек все же виноватым окажется! А ты говоришь — в больнице хуже!

Коля хотел было возразить, мол, у мужика просто такой юмор, но тут Дядя Доця с Генкой подлили масла в огонь. С обыском они не спешили, вышли перекурить снаружи. И, разумеется, решили обсудить свою нелегкую долю. Да еще, как назло, подошли поближе к забору. Дядя Доця при этом хитро косился на свое дерево, и отходил с явным расчетом на то, что Коля его не услышит. В общем, обеляющих коллег аргументов у Николая теперь совсем не осталось.

— Во денек! — жаловался Генка. — Первый задерживаемый застрелился прямо перед нашим приходом, вторая такими связями грозилась, что, может, нам всем и правда потом не поздоровится. Эта, вот, в психушку еще до нашего приезда угодила. Такими темпами мы план по задержаниям в концу месяца сорвем, как пить дать… Я жалею уже, что из нашего милого угрозыска сюда перешел. Вам там хорошо — слушай себе Игната Павловича и ни о чем не беспокойся. Максимум, что можешь заработать — огнестрел от какого-нибудь особо ретивого бандита. А с антисоветчиками работать — напряжение постоянное. Не нашел ничего при обыске — уже преступление против Родины. Не говоря уже про невыполнение плана…

— Можем снова облавой на базар сходить или под мост вообще, — без особого энтузиазма предложил Дядя Доця. — Там наверняка какие-нибудь беспризорники ошиваются. Или кто случайно паспорт дома забыл — вот и добьем план деклассированными элементами. Или, хочешь, я своих уголовничков опять подгоню? Штуки три у меня еще есть таких, которым все равно сидеть, так лучше «сотрудничая с органами» и за более мелкую провинность.

«Так вот почему Дядю Доцю с такой охотой привлекали на задержания по политическим обвинениям!» — догадался Коля. По слухам, у каждого долго работающего в угрозыске сотрудника имелись «свои люди» в уголовном мире, готовые и подсказать что надо, и отсидеть немного за кого-то и пойти на сотрудничество, если за это срок скостят и обвинения заменят на более мягкие. Слухи такие Коля считал клеветой. Теперь выходило, что зря…

— Дурости-то не говори! — огрызнулся Генка. И на этот раз Коля был благодарен его резкости, потому что она хоть немного защищала честь мундира. — Во-первых, этот — это тебе не тот. Этот идейный. Он, — Генка кивнул на скрывшегося за дверью второго этажа мужика с портфелем, — на подтасовки под план не пойдет. Ему настоящих антисоветчков подавай. Бредит идеей разоблачить серьезный заговор и сигануть в заоблачные начальнические дали. Во-вторых, времена поменялись. Скоро не вы нам, а мы вам людишек подкидывать будем. Ты газеты-то почитай на досуге. Сейчас даже самое незначительно политическое по последствиям стало куда хуже любого уголовного нарушения. Не пойдут твои уголовнички на наши условия.

Болтуны, наконец, вспомнили про свои профессиональные обязанности и отправились обыскивать каморку сумасшедшей Тоси. Света с Колей, на миг забыв о ссоре, встретились взглядами. Коля совершенно растаял. Милая добрая взбалмошная девочка с полными слез голубыми глазами явно молила его объяснить, что это такое они только что слышали. Коле стало ее ужасно жаль. Все время хочет сделать кому-то лучше, а в результате сбивает всех с толку и только вредит. Хотелось сказать одновременно что-то утешительное и строгое. Объяснить, что, жизнь есть жизнь, и он, Коля, лучше знает, как надо поступать. Если сказано предупредить Морского, то лучше делать именно то, что сказано.

«Морской! — тут же запульсировало в Колиных мыслях. — Мы ведь так и не предупредили Морского!»

Одновременно с этим, будто в насмешку над запоздалой Колиной реакцией, со стороны калитки послышалось какое-то шевеление. Молнией проскользнув мимо оторопевших наблюдателей, во двор деда Хаима влетел Владимир Морской. На ходу приветственно приподнимая шляпу, словно бабочка к огню, журналист радостно помчался на свет, льющийся из окон подвальной каморки. Коля хотел было броситься следом, но Морской уже закричал свое дурацкое:

— Тося, дружочек, я принес тебе свежих газет и провизии!

На призыв, естественно, тут же прилипли к окнам и оперативники, и ГПУшник, и взволнованный дед Хаим. Единственное, что успел сделать Коля — крепко прижать Светлану к себе и прошептать: — Не высовывайся!

— Его арестовали! — рыдала Света, когда Коля, наконец, утащил ее от злополучного дома.

— Ты видел, арестовали? Ты говорил «по закону»! Но какой тут закон? Человек просто в гости пришел не вовремя.

«Потому я и просил тебя предупредить, что таким, как Морской, лучше в подобных ситуациях не оказываться», — мысленно огрызался Коля, но вслух ничего не говорил.

Впрочем, Света и сама все понимала.

— Это я, я во всем виновата! — всхлипывала она. — Ты слышал? Он им: «Я законопослушный редактор, я просто пришел в гости». А этот, с портфелем: «В гости к бывшему тестю? Странная дружба, вам не кажется? И первым делом решили занести газет страдающей слабоумием антисоветчице? К чему вы ее готовили? Чего от нее добивались? Теракта?» Ты понимаешь, да? — Света никак не могла успокоиться. — Этот черт придумал себе заранее образ преступника, и тут же на первого встречного этот образ навесил. Сам он слабоумный! Карьерист с больной психикой! «Вы арестованы, пройдемте, у нас разберутся, зачем вы на самом деле пришли, и какую пропагандистскую работу вели в последнее время с распространяющей антисоветские высказывания гражданкой». Это же натуральное издевательство над людьми!

— Значит, так! — сказал Коля, наконец. — Ты сейчас немедленно успокоишься. Вернешь на место вещи гардеробщицы и уедешь домой.

— Что? Ни за что! — от возмущения Света и правда моментально перестала рыдать. — Мы с тобой сейчас пойдем в это ваше управление вызволять Морского. Ты же слышал, что им просто для плана арестанта не хватало…

— Не слышал! — разозлился Коля. — И ты тоже ничего не слышала. Иначе придется нам в управление с другими целями идти. Мне — под трибунал за разглашение служебной тайны о запланированном аресте. Тебе — за намеренный срыв ответственного задержания. Езжай домой, сделай вид, что ничего не случилось, и, я тебя умоляю, постарайся сдержать уже, наконец, свой дурной характер и не ставить мне больше палки в колеса. Не человек, а натуральная вредительница!

— Дурной характер? Вредительница? — От обиды Света растерялась и не сразу нашла, что сказать. Но тут же собралась и на одном дыхании выпалила: — Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, но учти, если ты не вызволишь Морского, я весь город на уши поставлю, но справедливости добьюсь. И вообще, — тут ее снова понесло, — сам дурак! Покрываешь дружков своих бесчеловечных, скоро таким же станешь и честных людей в застенках гнобить начнешь!

— Ага, — Коле стало даже немножко смешно, — и младенцев начну есть вместе с советскими крестьянами. Переобщалась ты, как я посмотрю, с вашей хваленой Тосей…

Света побледнела, резко развернулась и бросилась бежать вверх по улице. Николаю хотелось догнать ее, вернуть, объясниться, но он понимал, что сейчас дорога каждая минута, и тратить время на скандалы с женой непростительно. Ночь обещала быть горячей и наполненной сложными встречами.

Следующим утром из зловещей тени, отбрасываемой зданием городского ГПУ, вышли в полуденное пекло двое граждан довольно странного вида и поведения. Невнимательному зрителю могло показаться, что сотрудник милиции конвоирует распоясавшегося хулигана «куда следует», но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что, во-первых, «конвоируемый», даже пошатываясь и имея помятый вид, держится с достоинством и вдохновенно что-то рассказывает гражданину в форме, указывая ему дорогу, а во-вторых, парочка не просто не приближается к воротам внутренней тюрьмы, а, напротив, улепетывает от нее со всех ног, хотя идут они, скажем, странно. Разумеется, это были Николай Горленко и только что вытащенный им из тюрьмы Владимир Морской.

— Это черт знает что такое! — говорил Морской и, даже оборачиваясь лицом к ненавистному дому ГПУ, продвигаясь вперед спиной, все равно продолжал ускоренным темпом отдаляться от него. Странно, но этот старый хлипкий особнячок казался Морскому огромным. И не ему одному. Все устные описания этого дома или статьи о нем обязательно включали нелепое «большое здание на углу Дзержинской и Совнаркомовской». Уже был возведен Госпром, уже начали взращивать домища Загоспромья, уже все знали, как может выглядеть действительно большой дом, но все равно имелось ощущение, что серый четырехэтажный особняк с прищуренными окнами-бойницами — огромный, затмевающий все вокруг монстр. Причем, к Морскому ощущение это пришло задолго до того, как он побывал в тюремном подвале. Даже давным-давно, поднимаясь в расположенный под крышей архив по широкой лестнице с мраморными ступенями, журналист жалел, что недавнее усовершенствование в виде деревянной кабинки лифта сейчас отключили, и чувствовал себя так, будто всходил на Эверест. «У страха глаза велики. Это было предчувствие. Я знал, что там моя погибель», — подумал сейчас Морской с тоской. А вслух сказал: — У вас там омерзительное содержание! Обсуждать, конечно, не комильфо, но и молчать нет мочи…

— Вы что, сопротивлялись при допросе? — Николай мрачно кивнул на разорванный рукав рубахи и ссадину, тянущуюся от локтя к ладони журналиста.

— Я? Разве я похож на идиота? Нет, не сопротивлялся. Да и допроса-то никакого не было. Бросили в камеру, ничего толком не объясняя. Почему? За что? «Начальство разберется», — говорят, а сами никакое начальство не вызывают… — Тут Морской и сам заметил, что с локтем что-то не то. — Это грандиозное увечье я получил, когда не увернулся от очередного приведенного в камеру гражданина. Там шесть кроватей, а людей толпа. Его втолкнули внутрь с такой силой, что он не удержался и упал, прям на меня. А я уже на что-то острое. Или на кого-то, кто, спросонья не разобравшись, толкнул в ответ. — Морской поежился, вспоминая. — Вся ночь, как в тумане. Жаль, что про это даже не напишешь. Но, черт возьми, какое унижение! Я там лишился всякого рассудка и вел себя как перепуганная крыса…

— Вы пробыли там даже меньше суток!

— С моей тонкой нервной организацией это можно засчитать за пять лет. У! — Морской снова лихо крутанулся и театрально погрозил удаляющемуся зданию кулаком. — К тому же они не отдали мне шляпу!

— Вернемся? — не уменьшая скорости, насмешливо и несколько зло спросил Коля.

Морской бросил взгляд на ненавистное заведение. Увидел также виднеющуюся вдали строительную площадку, уже четыре года занимающую место взорванной церкви, вспомнил слухи о том, что нынче там уже почти все разобрали и будут строить трамвайное депо, и вместо вертящегося на языке «Боже упаси!» сказал:

— Не смейте даже думать! Скорее лично брошусь под трамвай, чем соглашусь вернуться в ваше ведомство…

— Не очень-то оно мое. Формально нас объединили, но я тут никого не знаю, — сказал Николай, отводя глаза. — Знал бы, не пришлось бы дергать товарища Саенко…

— Кого? — Морской встал как вкопанный и резко побледнел. — Постойте-ка… Давайте по порядку. Как вообще вышло, что вам меня отдали?

— Довольно просто, — вздохнул Коля. — Услышав, что вас задержали, я стал наводить справки, ничего не добился, просидев до поздней ночи, и понял, что действовать придется через старых знакомых. Ваших, разумеется. С самого раннего утра я рванул на завод «Красный Октябрь». Вы в курсе хоть, что ваш Саенко там давно уже большая шишка?

— Да хоть директор! Мне-то что, — страшным шепотом, явно едва сдерживаясь, прошипел Морской.

— Директор и есть, — не обращая внимания на ярость собеседника, продолжил Николай. — В приемной сказали искать его в обкоме. Пришлось возвращаться в центр. Но уж тут прошло все хорошо. Едва услышав, что я пришел просить за вас, Степан Афанасьевич меня сразу же принял. Чаю, правда, не предложил, но выслушал, позвонил куда следует, что-то перепроверил, на кого-то прикрикнул — я не очень слушал, неудобно как-то… Факт в том, что он все уладил, и вас освободили.

— Что вы ему говорили? — Морской никак не мог успокоиться. — И, главное, зачем? Вы знаете, что это за человек? Он в гражданскую войну с мирных граждан живьем кожу снимал, чтобы свои кокаиновые причуды удовлетворить… Он то ли садист, то ли псих…

— То ли герой, очерненный белогвардейской пропагандой, — Николай нарочно процитировал давнишние слова Морского про Саенко. Когда-то, раскопав целый ворох информации о геройстве бравого красного комиссара и о его же бесчинствах, тогда еще рядовой журналист Владимир Морской готовил статью, но не стал ее публиковать по просьбе самого Саенко. С тех пор, насколько Коля понимал, у комиссара к Морскому зародилось особое уважение. Причем, ответить на него взаимностью при всем желании журналист не мог, ибо воспоминания о найденном в архивах деле Степана Саенко порождали в душе Морского, по собственному его признанию, «липкий страх, бесконечную усталость и желание никогда в жизни не сталкиваться с этим человеком». Но вот, пришлось столкнуться. Коле, может, тоже не хотелось дергать за такие опасные ниточки, но никаких других авторитетов, которые могли бы помочь с освобождением, в запасе у них с Морским не было. Тем более, что, шагая в ногу с новыми, куда более мирными, чем в гражданскую, потребностями страны, Саенко нынче, не теряя старых связей, сам занимал вполне спокойную и мирную должность.

— Что говорил? — переспросил Николай, решив, прежде чем перейти в наступление, все же ответить на вопросы Морского. — Да правду. Ну, мол, ребята шли на задержание антисоветчицы, которой дома не оказалось. Зато в их распоряжении оказались вы. По чистой случайности, так как вообще-то шли к бывшему зятю на этаж выше, но зашли и в подвал, дабы пожертвовать малахольной немного еды. Об антисоветских высказываниях хозяйки комнаты вы ничего не знали, потому что до недавнего момента она то ли была немой, то ли прикидывалась. Но для оперативников все это, конечно, не оправдание. Ребят понять легко. Есть план, а тут сорвалось задержание. К тому же им понравилась идея о том, что Тосю кто-то нарочно сбивал с пути… А тут и вы, весь такой в белом, сразу видно, что не из рабочих… Короче, взяли, чтобы разобраться. А разбираться у нас могут долго… Вот это все я Степану Афанасьевичу и рассказал. Он понял. И помог. На то он и человек-легенда. Говорят, у таких, как он, существует какое-то тайное братство, почти всемогущее. Говорят, когда очень надо, они друг другу во всем помогают…

— Так, шутки в сторону, — Морской хмуро свел брови. — Я знаться с этим тайным братством не имею ни желания, ни сил. И уж тем более, не хочу быть обязанным Степану Саенко. Я возвращаюсь под арест.

— Во-первых, вы уже ему обязаны, — здраво рассудил Николай. — Он ведь уже звонил и хлопотал. А во-вторых, вы сами говорили, в подвале ГПУ мерзко так, что аж не сомелье…

— Не комильфо, — автоматически поправил Морской и зашагал обратно вверх по улице Дзержинского, которую, как подсказывала сейчас его нездоровая фантазия, потому и переименовали из Мироносицкой, что место, где находится подобная отвратительная тюрьма, никакого мира городу не несет. Правда, имя Железного Феликса — непоколебимого стража революции, чекиста номер один, справедливого и несокрушимого — улица с тюрьмой, куда могли упрятать по ошибке, тоже явно компрометировала…

— Да стойте же! — явно взволнованный Коля почти бежал рядом с Морским, не понимая, шутит тот или и правда намеревается вернуться в подвал ГПУ. Оба они отличались широкими шагами и быстром темпом ходьбы, поэтому дошли уже до самого здания обкома. До того места, где мощные вентиляторы выбрасывали из обкомовской кухни восхитительные запахи борща и котлет. — Вы забываете, куда идете! Там плохо кормят!

— Я не привередлив…

— Ну не валяйте дурака! — не на шутку рассердился Николай и всерьез стал прикидывать, какой захват нужно применить, чтобы обездвижить приятеля и затянуть в ближайший переулок. — Знаете что! — в последний момент он решил начать запланированную атаку. — Я распутал дело об убийстве Милены. И настаиваю, что мы с вами должны немедленно об этом поговорить. Причем не здесь!

Морской на миг застыл, потом изумленно обернулся и, стараясь сохранять спокойствие, внезапно осипшим голосом произнес:

— Это меняет дело. Куда пойдем? Выбор места за вами, — потом нелепо усмехнулся и неудачно пошутил: — И места, и оружия…

Незадолго до этого измученная угрызениями совести и хлопотными планами про то, как все исправить, заплаканная Светлана сидела у окна и с несчастным видом расчесывала волосы. Занятие это даже само по себе уже изрядно портило нервы: Светины длиннющие локоны, несмотря на все ухищрения — мой голову хоть туалетным мылом, хоть хозяйственным, ополаскивай хоть отваром лопухов, хоть ледяной водой, — все равно путались и рвались от соприкосновения даже с самым нечастым гребнем. Между прочим, Света не обрезала косы исключительно из-за того, чтобы не подводить близких: и батька, и Коля, да и вообще все почему-то считали длину волос свидетельством природной красоты и «не испорченности».

«Я для него косы ращу, а он!» — всхлипнула Света, в очередной раз вспомнив о своих горестях… Коля вчера пришел домой очень поздно, от разговоров отказался наотрез, а уходя утром, даже не попрощался. Это уже ни в какие ворота не лезло. Вообще-то, в семье Горленок даже бытовала шутка, мол, любовь экономит затраты на будильник: Коля по давней привычке юного заводчанина просыпался с рассветом, а сигналом к пробуждению для Светы всегда служил его неизменный утренний поцелуй. И вот теперь все разрушилось.

Света переживала и в то же время понимала, что необходимо срочно действовать. Как-то вернуть доверие мужа, удивить его, восхитить, исправиться… Вчерашний скандал был чуть ли не первой серьезной ссорой в ее семейной жизни и уж точно первой ссорой, в которой виновата была именно Светлана. Как ни прикрывайся благими намерениями, но и правда она все испортила. Морской арестован, Тосю превратят в подопытного кролика, а Коля обижен и ни о чем теперь со Светой не разговаривает.

Что же делать? Ясно, что выходной, заработанный в командировке, необходимо посвятить подготовке к вечернему примирению. Куда, в конце концов, Коля денется? Помирится, как миленький! Но как именно все провернуть? Тут Света, конечно, стала вспоминать рассказы окружающих. Ее лучшая подруга Шурася, например, чтобы привести мужа в благодушное настроение, наводила в комнате идеальный порядок, пекла знаменитые лично ею придуманные «сумишки» — вкуснейшие лепешки из смеси всего, что можно было достать (в разное время это бывали и капустно-морковные пюре, и крапива, и какие-то удивительные коренья и травы, и даже картофельные очистки), после чего ждала мужа с работы, не забыв распушить свои коротенькие кудри, подвести глаза особым «добавляющим томности» способом и облачить пышные формы в специально для таких случаев перешитый из бабушкиной занавески халатик с легкомысленным декольте. Отношения в семье после такой встречи надолго оставались крайне благожелательными. Метод был действенным, но для Светы совершенно не годился. Понятие «наведение порядка», например, при наличии в доме свекрови было для нее абсолютно недоступно: Колина мама отличалась удивительным свойством просыпаться ни свет ни заря и первым делом бесшумно и незаметно проводить в комнате влажную уборку. При всем желании отличиться в этой части домашнего хозяйства Света не нашла бы вокруг ни пылинки. К тому же Коля живет со своей мамой всю жизнь, то есть к ее утренним уборкам давно привык, и чистотой его сразить не удастся.

Что касается ухищрений с собственной внешностью — Свете это казалось унизительным. «Если, чтобы он восхитился и простил, нужно одеваться и причесываться особенным образом, значит, никакой настоящей любви между вами нет», — считала она. Еще раз прокручивая эту мысль в голове, Света распахнула дверцу гардероба и глянула в зеркало. Для победы, конечно, ничего не жалко, и, может, приемчик Шураси и подошел бы, но, что себя обманывать, никакого «секретного оружия» в виде пышных форм и томного взгляда у Светы в запасе не имелось. Фигура как фигура, глаза как глаза. Ничего выдающегося, но и жаловаться не на что. Неплохо было бы каким-нибудь образом вывести со щек предательский детский румянец, но после истории с другой своей подругой, Оленькой, Света решила об этом больше не задумываться. Оленька совсем недавно находилась в стадии принуждения жениха к женитьбе, для чего решила стать еще прекрасней, то есть во что бы то ни стало задумала обрести благородный бледный цвет лица. Пила для этого какую-то страшно ядовитую, выписанную бабкой из родной деревни, смесь. Кожа у Оленьки и впрямь побледнела, но вместе с этим куда-то ушли все силы, и бедняжка даже попала в больницу на долгие две недели. Она поправилась, а вот женитьба расстроилась окончательно: по правилам советских больниц посетители туда не допускались и, поскучав под окнами палаты возлюбленной несколько вечеров, нетерпеливый жених решил разочек сходить в любимый парк на танцы и в кино без Оленьки и тут же познакомился с бойкой девицей, к слову сказать, ужасно конопатой и краснеющей по любому поводу. Все обошлось без драм: здоровье у Оленьки наладилось, и следующий жених на тех же танцах тоже сыскался. Ну а про опасности борьбы с румянцем среди подруг теперь ходили легенды.

Кстати, недавно Света вычитала, что древние японцы мазали зубы черной пастой, чтобы кожа лица казалась бледнее и аристократичнее.

«Прекрасный способ удивить Колю! — вспомнив об этом, подумала она с грустной самоиронией. — Намажу зубы ваксой, будет знать… Хоть посмеемся».

Умение вместе хохотать, конечно, было одним из тех китов, на которых держалась любовь Коли и Светы, по крайней мере «бдительность врага» (то есть «обиженность Коли») притупило бы совершенно точно, но сейчас как ни крути в буквальном смысле было не до смеха.

Оставались еще «сумишки». Но стряпать их было не из чего: в последние годы ели все члены семьи Горленко в основном в общепитах, домашних заготовок не делали и никаких подходящих остатков дома не имели. Света вдруг вспомнила про давний подарок Шураси — солидную книжку «Спутник домашней хозяйки» в коричневом, стилизованном под кожу, твердом переплете. Из подзаголовка следовало, что внутри можно найти «1000 кулинарных рецептов с указанием того, как готовить на примусе».

— То, что надо! Сейчас мы тебя, Коленька, удивим и победим одной левой! — без особого энтузиазма вслух произнесла Света, разыскала книгу и мгновенно увлеклась вступлением.

Автор ратовала за перенос научной организации труда из промышленности и государственных учреждений на каждую кухню. Идея Свете очень понравилась. Мысленно она уже нарисовала плакат «НОТ — в каждый дом!», повесила его над разделочным столом в кухне и убеждала соседей, что прованское масло лучше хранить в закупоренных бутылках в прохладном месте, а рыбный котел без решетки никуда не годится, потому что отварная стерлядь и раковые шейки в нем развалятся на кусочки. Для тех, кто не понял какие-то слова, в книге имелся предметный указатель. Отличное пособие для любителей разгадывать кроссворды! Только для кухни не совсем подходит — ни прованского масла, ни раковых шеек Света отродясь не видала. Все это напомнило ей смешную историю о брошюре «Как молодежь расходует, и как надо расходовать получку». Во вступлении автор писал очень правильные вещи, говорил, что каждый рубль нужно использовать с максимальным КПД, остроумно громил заявления своих оппонентов, мол, «что вы Плюшкиных растите», порицал «злостных маникюрщиц», обременяющих бюджет не только гигиеническими, но и косметическими требованиями к парикмахерским, но тут же начинал абсолютно неприменимые к современной советской жизни рассуждения о бесполезности трат на извозчика или о буржуазности обычая платить парням за девушек во время посещения театра или кино. К тому же в книге приводилась обширная статистика получек и цен, совершенно не соответствующая нынешним реалиям. Света расценивала книгу как историческо-юмористическую, иллюстрирующую, насколько выросла сознательность общества с далекого 28-го года, а Коля злился, утверждая, что автор ничего не знает о жизни простого народа, и что такие книги вредны, так как, не рассказывая о достижениях СССР и сложностях в борьбе с засланными буржуазным обществом вредителями, показывает исключительно рост цен и ограничения потребностей.

Кстати, Коля! Вспомнив, зачем изучает рецепты, Света вернулась в реальность, положила кулинарную книгу на полку и вспомнила, как странно Коля говорил про книги вчера.

«Книжная полка подскажет! — вспомнила она его слова. — Интересно, все же, почему…» Озарение крутилось где-то рядом, но идея никак не формировалась… Зато стало ясно другое: обманывать себя далее не было никакого смысла. Истории из опыта подруг или книжные советы ничего в жизни Коли и Светы поменять не могли. Есть только один способ впечатлить мужа, вернуть его доверие и помириться — нужно первой расследовать запутанное убийство Милены. «Эх, хорошо бы опередить Колю и, пока он сражается за Морского и Тосю, разузнать все побыстрее!» Света все еще не знала точно, что предпринять, но уже понимала, куда копать и кому задавать основные вопросы.

В момент, когда наскоро собравшись, Светлана уже подходила к входной двери, во дворе заскрипела калитка. Петли на ней давно можно было смазать, но жильцы с этим не спешили — не от лени, а ради небольшой бытовой хитрости. Скрипнула калитка — значит, кто-то идет. Всегда можно успеть подбежать к кухонному окну и незаметно выглянуть из-за шторы, чтобы знать, кого ждать.

Увидев неспешно пробирающихся к крыльцу Леночку и профессора Соколянского, Света ахнула. За вчерашними событиями она ни разу не вспомнила об их поручении и сейчас должна была признаться, что не только ничего не написала тете, но даже и не открыла переданное Соколянским письмо… Сама уверяла, мол, «завтра же», и сама же и забыла. Что ж это такое? Света всегда гордилась тем, что она такая деятельная и ответственная, и теперь, когда собственными руками гробила дело за делом, начинала испытывать к себе что-то вроде презрения.

— Правильно Коля во мне разочаровался. Как порядочный человек он теперь вообще обязан меня бросить. Нечего с такой возиться или жить из-за былых заслуг… — прошептала она и вдруг поняла, что плачет.

— Почему вы плачете? — Открывая дверь, Светлана уже вытерла слезы, потому произнесенный вместо приветствия вопрос, да еще и от практически незрячей Леночки, произвел на нее поразительное впечатление.

— Потому что я всех подвела, — просто ответила Света, понимая, что скрыть что-то от этой гостьи не удастся. И тут же добавила, постаравшись взять себя в руки. — Но вы проходите! Надеюсь на то, что угостить гостей чаем я еще способна.

При этом Света вспомнила, что вчера закончилась заварка, и совсем сникла.

— Мы не хотим чаю, мы хотим поговорить, — улыбнулась Леночка и, ловко вытянув руку со своей волшебной белой тростью, очертила себе пространство, в котором можно присесть и разуться.

— Что вы! — воскликнула Света. — Не разувайтесь! У нас и тапочек тут не найдется.

— Но у вас так чисто! — возразила Леночка. — Мы можем идти босиком.

Тут только Света заметила, что Колина мама — больше точно было некому — умудрилась сегодня помыть также и общую кухню с прихожей…

— Как она это делает? — ахнула Света, сама не зная, свекровь или Леночку имеет в виду.

— Я же говорил, это моя лучшая ученица, — вступил в беседу профессор Соколянский. — Про ваши слезы она могла узнать по дыханию или сердцебиению, про чистоту пола — благодаря наконечнику трости. Честно говоря, я и сам не всегда уже понимаю, через какие каналы Леночка получает сигналы от этого мира. Знаю лишь, что ее познания зачастую оказываются глубже и объективнее, чем мои.

Света усадила гостей у окна, лихорадочно придумывая одновременно, чем бы их угостить, как бы покорректнее извиниться за то, что не написала письмо, и что бы придумать, чтобы визит не затянулся.

— Светочка, вы спешите? Мы помешали? Не волнуйтесь, мы всего на три минутки. — Леночка на миг задумалась, и исправилась: — Максимум на пять минут и сорок секунд — но это, если вы будете расспрашивать и спорить.

Свете захотелось провалиться сквозь землю. Особенно после собственного ответа:

— Не буду. Я и правда спешу, извините.

— Мы можем подвезти вас, если нужно, — предложил профессор и не без гордости поднял руки, демонстрируя элегантные автомобильные перчатки. — Я сегодня за рулем. Выспросив в библиотеке ваш адрес, мы сначала думали проехаться на трамвае, но Леночка так и предположила — если мы отнимем у вас драгоценное время, то подвезем куда надо, в качестве компенсации. А цель нашего визита проста — пожалуйста, забудьте о нашей позавчерашней просьбе. И верните, пожалуйста, наше письмо. — Тут профессор глянул на Свету очень серьезно и с нажимом, будто пытаясь загипнотизировать, произнес: — Не только не пишите про нас ничего тете, но вообще забудьте о том, что мы вам рассказали. Ладно? Очень надеюсь, что вы про нас еще никому не рассказывали.

У Светы одновременно свалилась гора с плеч и засела заноза в сердце. Даже сразу две. Одна — вернув письмо Соколянского, Света выдаст себя с головой: наверняка по тому, как сложено послание, Леночка догадается, что никто его и не разворачивал. Вторая — такое важное и тревожное дело, как выяснение обстоятельств исчезновения кобзарей, кажется, обречено остаться без внимания.

— Но почему? — спросила Света и тут же поспешила успокоить: — То есть, конечно, хорошо, письмо отдам и все забуду. И, да, я пока никуда ничего не писала. Но…

— Благодаря бедному Гнату Мартыновичу с нами связались знающие люди… — начал профессор и тут же смешался: — Вы же слышали, какое несчастье постигло товарища Хоткевича? — Света не слышала, и Соколянский отвлекся на рассказ. — Попал под поезд. Жив, но покалечен. В 57 лет такие травмы просто так не проходят… Должен был сдать в библиотеку массу книг, журналов и газет, которые набрал для работы над рукописью про Шевченко. Вез все это в Харьков.

Света, прекрасно знавшая, что поезд останавливается в Высоком всего на миг и трогается в путь, не дожидаясь, пока все пассажиры забьются в вагоны, легко представила себе описываемую картину. Вот Гнат Мартынович — конечно же последним, он ведь интеллигент и пропускает всех женщин и детей — хватается за поручень и запрыгивает с платформы на высоченные ступеньки заднего тамбура вагона. Хватается, конечно, одной рукой, вторая ведь занята упаковками с книгами. Пальцы соскальзывают…

— Гната Мартыновича подмяло ступеньками одного вагона, потом другого… Ужас! Сбежались люди, охают, крестятся, а он: «Мои книги! Мои книги!» Мы навещали его в больнице сегодня и, знаете, он больше всего переживает не из-за увечья, а оттого, что материалы, которые он вез, в суматохе люди по домам растащили. «Им, — говорит, — в лучшем случае на продажу, а то ведь и на растопку, а человечеству в библиотеке — бесценный кладезь знаний и культуры…»

— Какое счастье, что он остался жив! — прошептала Света. И подумала, что надо во что бы то ни стало выбрать время и навестить Платониду Владимировну с вопросом, чем помочь. — Какой нелепый и трагичный несчастный случай…

— Да, несчастный случай, — словно отвечая на вопрос, вступила в разговор Елена. — Его толкнули. Но, скорее всего, случайно. Кто-то из пассажиров, тоже висящих на ступеньках, неудачно развернулся… И сразу после того, как он похлопотал о нашем деле…

— Леночка, не перекручивай! — с нажимом проговорил профессор.

— Не буду, — успокаивающе согласилась помощница. — Процентов на 97 и три десятых я уверена, что наше дело не связано с травмой Гната Мартыновича. — Тут она спохватилась: — Да! Про наше дело! Несмотря на свое собственное сложное положение, Гнат Мартынович все же большая знаменитость и имеет кое-какие связи. Сразу после нашего разговора он кое к кому обратился, ему вняли, и нас вызвали для разъяснительной работы…

— Это очень влиятельные люди, и они обещали помочь, — вмешался профессор, пытаясь что-то пояснить, но только еще больше запутывая Свету. — Вернее, кое в чем даже уже помогли. Успокоили, что Леночкины друзья в безопасности и что волноваться за них не стоит. После этого разговора стало ясно, что писать жалобу Вождю — не лучшая идея…

— Волноваться уже поздно, а писать жалобу — бесполезно, — резко выпалила Леночка, сжав кулаки, и тяжело, как бы сквозь стиснутые зубы, пояснила: — Я теперь знаю точно. Умею чувствовать людей и поняла по их тону, что хлопотать о близких бесполезно. Нужно просто забыть. Так целесообразнее, потому что взамен нашего молчания они будут поддерживать нашу школу. Переведут под крыло института экспериментальной медицины, а там хорошая база. У нас на руках незрячие и глухонемые дети, которых профессор с помощью своей машины научит читать обычные тексты. Да и без чтения нам есть что им дать. У нас они могут учиться, работать, быть членами общества. Без нас им прямая дорога в интернат для необучаемых. Одно дело — бродячие певцы-сказители, нетрудоспособный элемент, которым уже не помочь, другое — живые, реальные дети и научные достижения, способные потом социализировать сотни таких детей.

— Леночка, умоляю, не верти фактами, — строго сказал профессор. — Ничего подобного ты не можешь утверждать с уверенностью. Поддержка школы — это одно, а запросы о пропавших — другое. К чему ты вообще углубилась в объяснения?

— Не волнуйтесь, профессор. Светлане можно доверять, — спокойно проговорила Леночка в ответ. — И даже нужно. Иначе, недополучив информацию, она начнет искать ее сама и наделает много лишнего шума.

— С чего вы это взяли? — обиделась Света, поясняя: — Не про доверять, а про шум?

— Вы же собирались не расспрашивать и не спорить, — профессор мягко попытался закончить тему, но Лена взялась отвечать.

— Я слышала, как вы порывисто рассказывали Миколе Гуровичу о своем желании кому-нибудь помочь. Этого достаточно, — серьезно сказала она. — Вы любите во всем разбираться досконально. И умеете это. Если уж беретесь за дело, то наверняка разбираете его по полочкам и проясняете мельчайшие подробности. Это дар, но дар весьма хлопотный. Поэтому лучше мы скажем вам все, что знаем, и очень попросим не копать нам могилу и не пытаться узнать больше. Так будет лучше для всех. Я ясно вижу.

«Ясновидящая!» — Света вдруг поняла, какое слово постоянно крутилось у нее в голове во время общения с Леной. И тут же слова про «вы любите и умеете разбираться» прозвучали в другом ключе. Как установка и предсказание. А то, что про дело с кобзарями нужно забыть, так это даже и к лучшему. В конце концов лично Свету оно никак не касалось, и, раз Леночке и профессору в нем все было уже ясно и никакая помощь не требовалась, то можно было переключить свой напророченный Леной дар в более нужное русло. Света почувствовала, что воспрянула духом, и быстренько сбегала наверх за забытым в рабочем портфеле посланием.

— Спасибо! — искренне поблагодарила она, возвращая Соколянскому его письмо.

— Спасибо вам! — кивнула Лена. — Что ж, раз вы согласны выполнить нашу просьбу, то мы пойдем… Тем более, к вам уже идут новые гости.

— Но, Лена, это невежливо! Мы обещали… — профессор растерянно посмотрел на свои перчатки.

В этот момент во дворе скрипнула калитка, и все увидели, как, почти не касаясь земли, грациозно и легко к дому спешит балерина Ирина Онуфриева.

— Ехать мне уже некуда, — ошарашенно прошептала Света. — Тот, кто был нужен, и сам меня нашел.

Ирина замешкалась у крыльца, о чем-то раздумывая, и Леночка с Соколянским оказались на пороге прежде, чем она успела нажать кнопку звонка. Как вежливая хозяйка, Света вышла проводить гостей.

— Здравствуйте, милочка! — поклонилась Лена Ирине.

— Здравствуйте, душечка! — не растерялась та и тут же переключилась на Соколянского: — Доброе утро, профессор! Ваши воспитанники такие вежливые и очаровательные…

И Света вдруг все поняла. И про те самые Колины книги, и еще кое про что… Не в силах ждать ни минуты, она почти что за руку втащила Ирину в дом, приперла спиной дверь и, глядя в упор на балерину и показывая пальцем в сторону калитки, к которой подходили профессор с ученицей, сурово произнесла:

— Она не ошибается! Никогда не ошибается, понимаете… У меня были кое-какие подозрения и раньше, но сейчас, после того, как Лена назвала вас именем нашего трупа, созрела твердая уверенность. Ирина Александровна, немедленно признавайтесь, зачем вы менялись с Миленой местами и какова ваша роль во всей этой истории! Ирина Александровна, я вас спрашиваю!..

С местом для разговора Николай, может, и определился, а вот с маршрутом точно нет: шел то ли куда глаза глядят, то ли нарочно петляя, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Морской, не спрашивая причин, покорно сворачивал вместе с ним в вымощенные дореволюционной брусчаткой переулочки и нырял в живописные дворики, украшенные разбитыми возле водонапорных колонок цветниками. Колоритные старички, режущиеся в деберц, домино или шахматы на окрестных поваленных бревнах, с любопытством оглядывали непрошеных гостей. Бабулек под подъездами сейчас почему-то не наблюдалось: то ли все уехали возделывать огороды, то ли прятались от уже заявляющей свои права на город жары. Как истинный поклонник Харькова, Морской хорошо знал все эти тропки, все возможности пройти «навпростець» сквозь чей-то двор и даже лаз в строительном заборе, коим на время реставрации обнесли старую кирпичную кладку первых городских укреплений. Знал, любил и тем больше грустил, понимая, что, возможно, видит это все в последний раз перед долгой разлукой.

Разговор Николай вел тоже какой-то петляющий и неясный.

— А вот эта женщина… Тося, — говорил он как бы невзначай, — она действительно умалишенная? Я просто так интересуюсь. Почитал отчет о вашем задержании и удивился. То есть жила себе сумасшедшая тетушка в подвале у деда Хаима, а вы, совершенно ее не зная и с ней не общаясь, все же каждый раз, навещая бывшего тестя, заходили в подвал и заносили немного провизии или вещей. Почему?

— Так принято, — неопределенно пожимал плечами Морской. — Одиноких и слабых надо поддерживать, голодных — подкармливать. Хаим ввел такие порядки, и кто я такой, чтобы с ним спорить?

— Жалко ее, — вздыхал Коля. — Я таких ужасов про нашу психиатричку наслушался, а тут живого человека туда отдали… Не страшно вам?

— Я не отдавал, — пожимал плечами Морской. — Я пришел, когда обыск уже шел, вы же читали отчет. Не переживайте. Наверняка Хаим попросит Якова, а тот настоятельно порекомендует кому следует, чтобы Тосю нашу не смели обижать.

— Вообще-то Яков мне те страсти-мордасти про свое заведение и рассказывал. Хотя вы правы, одно дело больница в целом, другое — подопечная собственного тестя. Надеюсь, все с ней обойдется, а то Света очень волнуется. Она хоть и виновата кругом…

— Да ни в чем она не виновата! — перебил Морской, не выдержав. — Насмотрелась ужасов во время голода, потеряла всех родных, вот психика и не выдержала…

— Не Тося ваша виновата, а моя Света, — пояснил Николай, немного смешавшись, и ускорил ход.

Свернули к Пассажу. Полупустые, но идеально вымытые и отлично декорированные элитные витрины напоминали о прошлой близости Города к Европе. Подчеркивали свое церковное предназначение громадные купола нынешнего нефтяного склада, который дочка Морского за сходство с кондитерским изделием с детства именовала исключительно «вафельная церковь».

«Лариса! Девочке всего 11 лет…» — Морской подумал, что хотя бы ради дочери нужно постараться во что бы то ни стало выйти сухим из воды, и ироничная вселенная тут же послала свое шальное, насмешливое предзнаменование в виде грязных брызг.

Узкую полоску тротуара возле магазинов недавно покрыли асфальтом, и местные продавщицы, спасаясь от предположительно вредных паров, то тут то там выплескивали на улицу ведра воды. Какой-то парнишка остановился прямо перед Старым Пассажем, стянул тельняшку и, кривляясь, просил «скупнýться».

— Не свое, не жалко! — захохотала молоденькая продавщица и тут же плеснула в сторону парня ведро воды. Явно нечистой, да к тому же еще и теплой.

Морской шарахнулся от долетевших до него брызг и с тревогой отметил, что Коля не только мгновенно прыгнул следом, словно охотник, упускающий дичь, но и резко схватился за рукоятку нагана.

Впрочем, увидев, что Морской никуда не бежит, Николай спокойно предложил:

— Пойдемте лодку возьмем на станции. В такую жару только у воды легчает.

Идея, конечно, слегка удивляла, но Морской противиться не стал. До ведущих почти к самой воде широких каменных ступенек, служащих местом дислокации городской лодочной станции, оставалось не больше пяти минут ходу.

Несущаяся вдаль узкая с этого ракурса полоска улицы Свердлова, окруженная дореволюционными доходными домами, напомнила Морскому давний разговор с Ириной. Несколько лет назад, стоя на этом самом месте, супруги Морские — тогда они еще имели полное право так называться — синхронно восхитились знаковым видом.

— Любимая, манящая дорога. Путь к вокзалу, уносящий в прекрасное будущее! — пояснила свой восторг Ирина.

— Что вы? — изумился Морской. — Это действительно любимый символ и одна из трогательнейших харьковских панорам. Но значение ее — въезд в город. Дорога, по которой возвращаешься. Если видишь ее, значит, все хлопоты странствий уже позади, значит, ты дома и в безопасности. Окружающие дома участливо следят за ковыляющими от вокзала трамваями, приветствуя тебя. Поздравляя, что ты снова можешь быть самим собой…

Тогда супруги просто рассмеялись противоположности своих трактовок и пошли дальше. Тогда они еще были супругами и еще смеялись вместе…

«Что Николай медлит? Почему не говорит по сути? Неужели начитался инструкций и теперь нарочно заставляет меня понервничать? Выходит, дружбе конец?» — вернувшись в реальность, настороженно думал Морской. А вслух с улыбкой нес легкомысленную околесицу, цитируя прошлогодний «Всесвіт» вслед промчавшемуся мимо речному трамваю:

— «Моторний катер підплива — прожогом харків’янин мчиться»!

Колю воодушевление собеседника ничуть не тронуло. Равно как и веселый смех отдыхающих на причале граждан, закатавших брюки и полощащих ноги в реке.

— Кому-то и без лодки хорошо, — попытался обшутить увиденное Морской.

— А нам и с ней будет не очень, — не выдержал Николай и наконец, в первый раз за день, посмотрел приятелю в глаза. Надежды Морского рухнули все разом. Сомнений в том, что Коля обо всем догадался, теперь уже не оставалось.

— Что меня выдало? — осторожно спросил Морской.

— На воде поговорим, — отрезал Николай.

— Что меня выдало? — Ирина задала тот же самый вопрос. — Мало ли кто кого как называет? В женском активе нашего общества полно всяких милочек-душечек-дорогуш и прочих лапочек. Вам ли не знать!

— Не выкручивайтесь, — все еще подпирающая спиной входную дверь Света решила говорить напрямик. — Пойдемте наверх, мне в родной комнате спокойнее будет…

— Это чтобы я не сбежала или чтобы нас не подслушали? — шепотом поинтересовалась Ирина, послушно поднимаясь по ступенькам. И, не особо вслушиваясь в Светино неопределенное «угу», заговорила о своем: — Не убегу. Морской арестован. Мне кажется, Коля мог бы помочь, но на рабочем месте его нет, и никто не знает, где он. Вы мне очень-очень нужны. Я без вас теперь как без крыльев.

— А до этого, стало быть, с крыльями были, — усмехнулась Света. Ирина шутку приняла и тоже рассмеялась.

— С крыльями, но, похоже, совсем без головы… И все-таки, какие-то еще улики, кроме слов ничего не видящей ассистентки профессора, у вас имеются?

— Множество! — сообщила Света. И зачем-то принялась перечислять: — Вот, например, книги. Я сначала не обратила внимания, а теперь поняла, что они и вызвали первые подозрения… У вас легенда какая была? Что вы с собой в Киев набрали целый мешок книг и что их из вагона пришлось спешно выгружать, сдавать в камеру хранения, потом домой забирать… А дома-то мы у вас были — все книги на своих местах. И таким слоем пыли покрыты, что явно ни в какой Киев вы их с собой не забирали…

— Ну, может, я забирала какие-то другие книги. Из рабочего кабинета Владимира, например. Там у нас самые ходовые, часто просматриваемые экземпляры, — предположила Ирина.

— Глупости! Вы должны были забирать свои личные вещи… — отрезала Света и поняла, что, оформляя подозрения в слова, проясняет картину все больше. — Но это еще что! — Она вошла в азарт. — А ваш ужасный цвет волос! Нет, вам-то все к лицу, я понимаю…

— Не все. Седой, наверно, не пошел бы. — Ирина всегда умудрялась в любых высказываниях о своей внешности видеть комплименты и принимать их как должное. — Я, кстати, не хотела этот цвет. Но оказалось, он действительно разительно действует на мужчин…

— Тьфу! — возмутилась Света. — Я сейчас вовсе не об этом. Ваш цвет подобран крайне неудачно! Еще увидев вас с рыжими волосами, я сразу заподозрила неладное. Жаль, сразу не сложила два плюс два. Во-первых, если два человека внезапно красятся в один и тот же весьма вызывающий цвет, это может означать только одно — они хотят сделаться похожими друг на друга. Во-вторых, сразу встает вопрос: где вы могли достать такую краску? Поверьте, я не зря заканчивала курсы парикмахера. Ни хна, ни луковый отвар, ни даже йод не могут дать подобного эффекта. А если бы вы, как некоторые современные текстильщицы, использовали бы краску для тканей, то волосы бы у вас сейчас уже повылазили. Но не вылазят же?

— К несчастью, нет, — Ирина догадалась, в чем ее сейчас обвинят.

— Значит, вы пользовались «Лореалем». Больше нечем! А у нас его быть не может. Значит, вы состоите в связи с буржуазным обществом. И почему я сразу не раскрутила эту мысль?

— Мне просто передали краску. Это разве преступление?

— Вам передали краску той же марки, которой, одновременно с вами, воспользовалась также убитая Милена. О совпадении даже речи быть не может!

— Согласна… — смиренно опустила плечи Ирина. — Вы, пожалуйста, Морскому все это расскажите. Пусть он знает, что этот цвет меня скомпрометировал. Я предупреждала, что будет слишком вызывающе вульгарно и вызовет дурные кривотолки. А он заладил: все будут смотреть лишь на цвет волос, лицо вообще никто запоминать не станет… Его упрямство вечно нам приносит неудачи…

— Но в главном подозрительном моменте, Ирина, виноваты лично вы! — Ощущая, как все смутные подозрения вдруг превращаются в четкие и ясные картинки, Света почувствовала себя совершенно счастливой. — Ваше громкое «ох!» за дверью дома «Слова»! Оно мне все не давало покоя. Сначала, как вам того и хотелось, я думала, что охала мадам Бувье. Но если она так не рада гостям, то почему решила подать нам чай? Сказала бы просто, мол, Милена больна, лежит и не собирается выполнять никаких поручений… Да и голос этого «Оха» что-то мне напоминал. Потом, анализируя наш разговор с Эльзой Юрьевной, я вспомнила, что Милена якобы помогала ей разбираться с набором телефонного номера. Откуда барышне из Парижа знать, как работает харьковская АТС. Нигде в мире еще так не работают! А?

— Может, она была умная? Может, она почитала инструкцию…

— Дудки! В инструкции ничегошеньки не понятно! Если вам кто-то лично не объяснил, полдня точно угробите на разбирательства, — радостно сообщила Света. — И потом, вряд ли от знакомства Милены с инструкцией мадам Бувье вдруг начала бы охать вашим голосом… Я только сейчас вспомнила, кого напомнил мне этот, словно вышедший из киноромана, трогательный «ох»…

— Ох… — окончательно сдалась Ирина и пообещала, что расскажет все по порядку.

— Все началось четыре года назад, — она опустила глаза и заговорила быстро-быстро, то ли стараясь избавиться наконец от тяготящих душу тайн, то ли просто, чтобы поскорее закончился этот неловкий разговор с разоблачением. — Вы помните нашу авантюру с фуэте на Бурсацком спуске? Я танцевала, вы завлекали публику, валом валил удивленный народ и торжественный снег…

— Такое не забывается, — с ностальгией вздохнула Света.

— Оказалось, нас тогда снимали журналисты. В том числе иностранные. Пара снимков попала во французский журнал, и моя мать, имевшая на тот момент все основания считать меня умершей, узнала меня на фото. Забавно, что привычка пролистывать прессу за утренним кофе не оставила ее даже в Париже. Забавно и хорошо. Началась переписка. Нерегулярно, урывками, с очередной оказией через малознакомых иностранцев, посещающих Харьков, мы обменивались рассказами о нашей жизни. Ничего политического, разумеется. Но и этого хватило мне, чтобы понять, что жизнь в Европе хоть и тяжела, но несет намного больше света, чем у нас. Там можно работать в негосударственном театре. Воплощать собственные идеи, путешествовать… — Ирина запнулась и, искоса глянув на Свету, оборвала саму себя: — Можно, я пропущу эту часть? А то получается, что я вас за что-то агитирую. Это не так. Каждый сам знает, что для него лучше. Не слушайте меня…

— Буду слушать, — упрямо насупилась Света, в своей привычной манере и споря, и не споря одновременно. — Только вы говорите, пожалуйста, по сути. Итак, в последние годы вы тайно переписывались с французскими родственниками.

— Да, — улыбнулась Ирина. — Это я и хотела сообщить. А потом случилась беда с моей Ма.

Громкоголосую и строгую Ма — бывшую кухарку семьи Ирины, которая удочерила оставшуюся в охваченном гражданской войной Харькове хозяйскую дочку и растила ее после революции, — Светлана хорошо знала как большую шишку в жилкомовских кругах. «Большая шишка в переносном и буквальном значении!» — перешептывались Света с Колей, подшучивая над огромными многослойными прическами, которые неизменно сооружала у себя на голове председателька из жилкома. Надо заметить, что Ма была очень хорошей и ответственной. Помогала всем, кому могла, как и положено человеку, занимающему подобную должность. Ма все боялись и при этом любили, и, когда стало известно, что Ма умерла, Света искренне проплакала всю ночь.

— Знаете, мы ведь вообще не голодали два прошлых года, — внезапно переключилась на неизменно всплывающую сейчас в любом разговоре тему Ирина. — Ма, как уважаемый сотрудник и видный член партии, отоваривалась в спецраспределителях, Морской по долгу службы бывал на всевозможных банкетах, а я, как мы шутили, — «лучший контраргумент тем, кто горланит о скудности карточного пайка». В том смысле, что как балерина, не имеющая права располнеть и обладающая дурной наследственностью — мой отец был весьма грузным человеком, — в любые времена я ем совсем немного.

— Вы отвлекаетесь! — строго заметила Света. — Сейчас начнете рассказывать о зависти к коллегам, которым любые продукты не страшны, потому что «у них организм как будто создан для балета». Вы это мне уже когда-то говорили…

— Да-да, — успокоила Ирина. — Так вот, мы голода не знали, но по рассказам знакомых, да и просто оглядываясь вокруг, понимали, что творится неладное. Особенно в селе. А Ма не верила. И спорила все время. И искренне ругала тех гостей, которые к нам приходили подкормиться. Мол, не от голода идут, а от жадности… Ма сама ведь родом с Полтавщины. Там у нее даже жила младшая сестра. Работала в колхозе. Писала бравые веселые письма. Все про какие-то новые методы планирования, получше, чем в их детстве… Про подготовки к партконференциям, про открытие колхозного базара и про то, что их село хвалили в газете «Молотарка». О голоде — ни слова. Ма считала это наглядным свидетельством того, что на селе кто работает — тот ест, и нечего нагонять панику. Потом на какое-то время переписка стихла. Ма ругала почту, писала в два раза чаще, даже слала встревоженные телеграммы… В ответ пришло извещение о смертях. О всех трех, хотя они произошли не одновременно… — Ирина болезненно скривилась, но продолжила говорить. — Первым умер муж сестры, потом дочь — она была подростком, и Ма все мечтала, как заберет ее в столицу, и я выведу девочку «в люди», через несколько дней умерла и сама сестра. На похороны ехать было уже поздно — кто-то что-то напутал, и извещения издевательски путешествовали по Украине, прежде чем попасть к нам. Ма словно окаменела. Наверняка ждала выходных, чтобы поехать на могилы и чтобы разобраться, как так случилось, что погибла целая семья. Но ехать не пришлось. Как-то ночью к нам в дверь позвонил старик, представившийся соседом сестры Ма. Он рассказал, как уходила семья. Сначала дочь и муж — от какой-то пустячной болезни, которая из-за недостаточного питания оказалась смертельной. Потом и сама хозяйка, как он говорил, «отмучилась». Они давно уже всем селом медленно погибали от истощения, а тут еще какая-то хворь. Сестру Ма держала на этом свете только необходимость ухаживать за больными. Как только их не стало, она слегла и больше не вставала. Наш гость — на самом деле оказалось, что он вовсе не старик, но выглядел, конечно, ужасно — и сам едва держался на ногах. Сказал, что прорвался в столицу, устроился на завод, и вот, немного оклемавшись, решил разыскать сестру соседки. Пожаловался, что натерпелся по пути. Что испокон веков хранившиеся в доме семейные ценности (пара икон и георгиевский крест деда) отобрали на первой же заставе, еще и обозвав врагом народа за то, что сам не сдал. А он не мог сдавать — не его это все было, а материно. Но та сама, когда решили его в город отправлять, снесла в сени котомку и попросила в городе найти те самые магазины, где золото меняют на товары, которые потом где-то тайно можно выменять на муку и передать в село, чтоб деток подкормить. Да, слух про Торгсины докатился и до колхозов, — оторвавшись от рассказа, сказала Ирина, но Света с мольбой сложила руки у груди, мол, продолжайте, что же было дальше, и балерина снова погрузилась в тоску воспоминаний. — Сосед рассказывал, что теперь стал заводчанином. Про то, что о судьбе икон он матери рассказывать не хочет — соврет, мол, надо подождать, еще немного обоснуется, обратится в кассу взаимопомощи, возьмет мешок муки. Пока же в село двум дочерям, жене и матери будет свозить все, что заработает.

— Как хорошо, что он к вам пришел! — не выдержала Света. — Вы помогли?

— Нет, — холодно помотала головой Ирина. — Не успели. Он с Ма тогда полночи говорил. Для нее все это было открытием. Это сейчас, после развенчания вредительств и перегибов, каждый читал в газетах про националистов и кулаков, мечтавших подорвать престиж колхозов и советской власти. А год назад люди даже представить себе не могли, что где-то рядом простой советский милиционер имеет приказ отбирать у людей последнее и сторожить ангары, не допуская голодающих к зерну… И с письмами сестры все прояснилось. Оказывается, писать о сложностях жизни селянам строго-настрого запрещено. На почте, не таясь, вскрывают письма, объясняют, мол, если что пропустят, то им потом устроят страшный выговор. Так вот, сестра в письмах к Ма оставляла намеки и тайные знаки. Все надеялась, что та смекнет, мол, дело нечисто, и попробует помочь. Ма, как это услышала, кинулась все письма перечитывать. И тут, конечно, все шифры уже заметила. Жили они в детстве очень бедно, так что «получше, чем у нас в детстве» означало полную катастрофу. Описывая колхозный базар, сестра писала, что он в деревне Жмуровка, хотя на самом деле село называлось Жимуровка. В партии сестра никогда не состояла, поэтому подготовка к партийной конференции могла на ней сказаться только в плане снабжения. «Лютовали перед этим своим партслетом, последнее у жителей забирали, у нас даже скамейку со двора выкопали и унесли», — подтверждал догадки Ма сосед. А в газете «Молотарка» в указанном номере колхоз действительно хвалили, но за что? За то, что общественность лихо выявила семью вредителей, которые придумали после сбора урожая отправлять своих детей в поле собирать выпавшие колоски. Если бы Ма внимательнее читала письма, то наверняка пошла бы и нашла эту газету, увидела бы фамилию семейства вредителей, вспомнила бы, что это самые порядочные крестьяне на селе, опомнилась бы…

— Бедная! — Света знала по себе, каково это — понимать свои ошибки задним числом и не иметь уже никакой возможности все исправить. Впрочем, у Светы возможность исправить еще была…

— На Ма, конечно, было больно смотреть, — продолжила рассказ Ирина, — Она то вспоминала, каким умильным пупсиком была сестра в детстве, то жадно расспрашивала про племянницу так, будто еще нужно было поразмыслить, куда бы сводить ее в Харькове, то снова перечитывала письма, коря себя за то, что не распознала этот-этот и вот этот вот намек… К утру ее хватил удар. Моя всесильная, скептическая Ма оказалась совершенно беззащитной перед бедой близких и не выдержала. Сестра была ей очень дорога… Оказывается… В последний раз они виделись еще до Революции… Но в письмах каждый раз клялись, что вот-вот поедут друг друга навещать… — Ирина, что-то вспомнив, как будто бы воспрянула духом. — А у меня, оказывается, тоже есть младшая сестра. Она родилась уже во Франции, когда маман еще раз вышла замуж… Брат мой нынче совсем взрослый, служит кем-то вроде распорядителя в варьете. Сестре же скоро будет четырнадцать. И она — вы не поверите — танцует. Пока я не объявилась, семья не могла понять, в кого такая тяга к танцу… У брата, кстати, доченьки-близняшки… А у меня вот никого, хоть я и старше. Мы, знаете ли, все хотели, но, видимо, не суждено…

Света диву давалась. Не верилось, что все это говорит Ирина, всегда казавшаяся образцом равнодушного отношения к родственным связям. Особенно удивляли сожаления об отсутствии детей. Лично Света считала — и Коля ее всячески поддерживал, — что детей нынче заводят только те, кто не знает, как иначе послужить Родине. Активные трудящиеся образованные женщины не могут тратить время и силы на то, с чем справится любая домохозяйка. Тем более, активные и образованные знают правильные средства и внимательно относятся к своему здоровью, домохозяйки же, напротив, полагаются на судьбу, отчего их семьи многодетны. Все справедливо — и рождаемость в стране не падает, и КПД от правильных советских трудящихся женщин не страдает. О том, что Ирина с Морским хотели завести ребенка, Света даже и подумать не могла…

— Ах, да! — Ирина расценила удивление собеседницы по-своему. — Вы спрашивали про судьбу соседа покойной сестры Ма. Увы… В ночь, когда Ма увезли в больницу, бедняга куда-то делся, потом мы про него забыли и даже не позвали на похороны. А когда вспомнили, то захотели чем-то помочь и заодно попросить передать односельчанам, что Ма похоронена в Харькове, на живописном кладбище неподалеку от общежития «Гигант». Увы, сосед уже уволился с завода и подался назад в родной колхоз. С такими трудностями выбирался в Харьков, а поработав, выяснил, что цены снова выросли, и заработка едва хватает, чтобы прокормиться, и передавать семье будет нечего. В тот месяц была целая волна бросающих завод селян-рабочих. Кто-то успел уехать, другим, испугавшись срыва работы, запретили. Сосед успел. Как он сейчас — не знаю.

— Сосед соседом, — Света все же нашла в себя силы не только слушать, но и направлять разговор в нужное русло, — я про него спросила случайно. Не обращайте внимания. Давайте лучше о главном! Вы ведь так и не рассказали, как все это связано с убийством Милены.

— А разве дальше все не очевидно? — удивилась Ирина. — Хотя согласна, я не рассказала о последней встрече с Ма. — Ирина снова говорила с напряжением, будто превозмогая боль. — Она уже была в больнице, уже почти не открывала глаз, уже не шевелила левой рукой и не могла сама вставать… И, кстати, это ведь была хорошая больница! Самая лучшая, для верных слуг партии и родины. А доктора, хоть Ма была в сознании, не таясь, прямо в ее палате говорили, мол, ей не выкарабкаться, надежды нет, все кончено. Как я их ненавидела тогда! Зачем все это говорить прямо при пациенте? Где ваш такт, где элементарное уважение к пациенту и вера в чудо?

Света сочувственно взяла Ирину за руку, но та вырвалась и продолжила:

— Перед смертью Ма, убедившись, что в палате нет посторонних, с трудом выговаривая слова, из последних сил попросила, чтобы мы с Морским поклялись, во что бы то ни стало, переправить меня жить к матери. Даже умирая, моя бедная Ма думала не о себе. Конечно, мы пообещали. Морской легко соврал, чтобы облегчить душу умирающей, но я-то не врала. Меня учили с детства не разбрасываться клятвами, и Ма прекрасно знала, что для людей моего происхождения слово чести — не пустой звук. Услышав, что я сделаю, как она просит, Ма вдруг подняла руку и принялась креститься. Моя прогрессивная, неверующая Ма — и вдруг крестилась. Тогда я поняла, что все, конец. Через минуту Ма уже не стало…

Гнетущая пауза затянулась, и Света не нашла в себе силы ее прерывать. Ирина заговорила сама.

— Потом мы долго спорили с Морским, обязывает ли это обещание нас к реальным действиям. Наверное, в тех спорах я и осознала, что, если что, уеду без него. И он, похоже, тоже это понял. Но вы не думайте, он ни в чем не виноват! И то, что его сейчас арестовали — большая ошибка. Ко мне пришел дед Хаим, все рассказал, и я, вот, сразу побежала разыскивать Колю. Вам нужно все узнать по делу Милены? Я готова помочь. Я, я всему виной. Милена приехала сюда, чтоб поменяться со мной местами. Пройди все гладко, она осталась бы Ириной Онуфриевой в СССР, а я танцевала бы в Париже под именем Милены… Ну, или как-то так… Я вас заинтриговала, правда?

Света несколько раз кивнула, параллельно пытаясь составить план действий.

— Я расскажу вам все подробности моего плана. И я готова понести наказание, раз уж так сложилось. Но потом. Сперва давайте вытащим Морского. Он виноват лишь в том, что согласился помогать мне, и про это, насколько я могу судить, пока никто не знает. — Ирина очень разгорячилась. — Ведь даже и сейчас его арест — моя вина. Еще не зная, что придется сделать, я разоткровенничалась с Хаимом. Сказала, мол, мечтаю лишь о том, чтобы уехать во Францию. А он нам рассказал, что слышал о девушке, которая в Париже живет мечтой уехать в СССР. Мы, всячески юля и как бы между прочим, выпытали ее имя. Потом в Берлине, в командировке, Морской отослал моей матери письмо. Девушку нашли. Ей предложили стать частью нашего плана. Вчера Владимир вдруг вспомнил, откуда мы узнали о Милене, и страшно испугался. Вдруг Хаим случайно рассказал о наших расспросах Коле? Помчался выяснять. Да-да! Морской вчера был в доме Хаима из-за меня. И, самое смешное, когда сегодня утром Хаим примчался рассказать о случившемся с Морским, то на мой вопрос о Коле он ответил, мол, ни словом не упоминал в разговоре с ним ни меня, ни Морского. Это была ложная тревога, понимаете! Ложная тревога за меня, из-за которой ни в чем не повинный Морской теперь сидит в тюрьме… Я этого не вынесу… Светлана, помогите!

Света едва удержалась от желания распахнуть дверь и, крикнув: — Бегите, Морского мы вытащим и без вас! — выставить Ирину на улицу. Но это были глупые, детские мысли. Один раз подобные мотивы уже сломали все планы Коли. Повторять ошибку было бы преступлением. Практически таким же, как пытаться бросить и обмануть страну, которая тебя выкормила и воспитала… Перед Светланой сейчас сидел одновременно и близкий друг, молящий о помощи, и самый настоящий враг социалистического общества…

— Я должна посоветоваться с Колей, — твердо сказала Света.

— Конечно! — не сдавалась Ирина. — Я о том и говорю. Поедемте его найдем! Он ведь поможет Морскому, как вы считаете?

— Наверное… Только, вот что… — Свете было ужасно неудобно говорить о таком, но деваться было некуда. — Колю я найду и про Морского расспрошу. Не сомневайтесь. Но…

— Какие же тут могут быть «но»? — напирала Ирина. — Вам нужны подробности, которые могу рассказать только я. Мне — Морской, вызволенный из-под ареста.

— Да, да, все так, — набиралась решимости Света. — Но не могли бы вы согласиться до его прихода побыть… под замком. Сама я понимаю, что вы — это вы, и раз уже пришли сами, то точно все расскажете, но… Коля совсем меня перестанет уважать, если… если…

— Если вы меня не задержите, — любезно подсказала Ирина и даже спорить особо не стала… — Я, конечно, не представляю, как буду сейчас тут сидеть сложа руки, и за то, что, если вас слишком долго не будет, не сбегу через окно, ручаться не могу, но какое-то время я подожду. Договорились…

— Здесь нельзя, — Света совсем растерялась. Во-первых, через какое-то время с работы должна была прийти Колина мама, и арестантка в комнате явно не входила в ее планы, а во-вторых, через окно второго этажа действительно легко можно было сбежать. Допрыгнуть до веток клена, например. Зная Ирину, Света не сомневалась, что та допрыгнет, если надо. — Но я знаю место, где можно. Вы тоже знаете.

Так сложилось, что у Коли в распоряжении был один подвал с самой настоящей клеткой внутри. Бывшая камера для арестантов красного подполья. Нашли ее четыре года назад при весьма трагических обстоятельствах, а потом, так и не придумав, как использовать помещение с пользой, забросили. Ключ по чистой случайности остался у Коли, и теперь Света прикидывала, не настало ли время этим воспользоваться.

— Отправить меня в подвальную клетку на Бурсацком? — переспросила Ирина, выслушав. — Вы шутите? Там сыро, холодно и плохо пахнет… Светлана, вы сошли с ума!

Света собиралась было возразить, мол, в настоящей тюремной камере наверняка условия не лучше, а если кто и сошел с ума, так это Ирина, считающая, что может выбирать место заключения, но тут…

— Погодите! — Света еще раз перерыла весь ящик стола. — Ключа нет! Ключа нет, понимаете? Это значит, что Коля взял его. Я вам просто не успела сказать, что Коля еще вечером все знал про арест Морского, а утром отбыл хлопотать. И Коля, кстати, намекал мне о книгах… Он тоже догадался о вашей причастности. У нас с ним вечно сходятся мысли. Вполне возможно, что он тоже решил воспользоваться клеткой на Бурсацком. Вполне возможно, что он отвел туда Морского…

— Что же мы медлим! — тут же подскочила Ирина. — Морской оговорит себя, чтобы спасти меня, а Коля будет горячиться… Их нужно разнимать! Вперед! Ближайшим же трамваем я еду под арест!

— Пыль на книгах? Меня выдала пыль на книгах? Вы не шутите? — причитал Морской, раскачивая лодку в такт собственным смешкам.

Николай решил выложить все свои подозрения напрямик, и первое же вызвало у собеседника нездоровый приступ хохота. Такой, что граждане, прогуливающиеся по набережной или катающиеся неподалеку на точно таких же лодках, все разом обернулись. Горленко столь пристальное внимание было совершенно ни к чему, и он усердно заработал веслами, «уходя» подальше от людей.

— Вы, пожалуйста, Ирине про это расскажите, — не унимался Морской. — Пусть знает, что ее бесхозяйственность нас скомпрометировала. Я говорил, что после смерти Ма нам нужно или приглашать домработницу, или наладить регулярность уборки самим. Ирина все отмахивалась… Ее упрямство вечно нам приносит неудачи…

— Вы зря смеетесь, — Николаю, похоже, тоже хотелось бы свести этот трудный разговор к шуткам, но выхода у него не было. — Положение у вас катастрофическое. Еще раз вас прошу: расскажите все сами. Не вынуждайте меня переходить к крайним мерам.

— Я не могу, — Морской послушно стал серьезным. — Поставьте себя на мое место. Вы тоже ничего бы не сказали. Вы, вероятно, по другим причинам, а я — от трусости. Я очень, прямо-таки сказочно боязлив. И больше всего страшусь угрызений собственной совести. Скажи я вам сейчас хоть что-то по существу, никогда себя не прощу… Сожру живьем. Сгорю от стыда в буквальном смысле. Это больно, я пробовал…

— Вы покрываете Ирину, — догадался Николай. — А зря. Я ведь и так уже практически все знаю… Ладно, давайте так. Я выложу все то, что мне известно. А вы, заметив, что юлить уже нет смысла, смиритесь с поражением и начнете говорить, — и Коля, почему-то нараспев, будто старинную легенду, принялся описывать свои догадки и мучения: — Книги, странные переодевания мадам Бувье и Милены, таинственное исчезновение и появление Ирины… Все это крутилось у меня в голове, но я до последнего не хотел верить в ваше предательство и в вашу вину… Понять, что человек, которого ты считал другом, все время обманывает тебя, — не слишком-то приятная догадка.

— Я не обманывал! — Морской посмотрел Коле в глаза с явной надеждой. — Не все рассказывал — это да. Но ни разу не солгал. Именно потому, что вы — мой друг. Вы затащили меня на лодку, потому что здесь наш разговор точно не подслушают?

— И это тоже, — расплывчато ответил Николай. — Но скорее потому, что отсюда вы не сбежите. Не в камеру же вас сажать? Хотя, если честно, я даже взял с собой ключи от клетки на Бурсацком, когда отправился вырывать вас из лап ГПУ. Чтобы пересадить из-за одной решетки за другую, если придется. Но я все еще не теряю надежды на чудо. Вдруг, получив от вас объяснения, я пойму, что вы невиновны…

— Не поймете, — вздохнул Морской и снова принялся играть: — И, кстати, почему это я не смогу отсюда сбежать? Вы думаете, я не умею плавать?

— Я думаю, вы не умеете плавать с простреленным плечом! — разозлился Коля и, не выпуская весла, многозначительно взялся за кобуру.

Надежда в глазах Морского сменилась холодным раздражением.

— Вам самому не стыдно? — спросил он.

— Мне? — Коля аж подскочил, и лодка чуть не перевернулась. — Мне-то чего стыдиться? Я выполняю свою работу. В убийстве не замешан, в попытках нелегального вывоза советских граждан за границу — тоже. Да. Вот я вам все и рассказал. Я думаю, что вы пытались, выдав Ирину за Милену, переправить ее во Францию. Я прав?

Морской предательски молчал, а Коля продолжал давить. На этот раз спокойно и уже только фактами.

— Когда я понял, что вы выглядите во всей этой истории очень подозрительно, решил расставить несколько ловушек для проверки. Например, обязать вас пересказать разговоры Арагонов. У них стоит прослушка, и любую попытку замести следы убийцы, малейшее несоответствие вашего рассказа реальности я бы сразу заметил. Но тут вы не попались. О, как же я обрадовался, помню… К тому же в тот момент пришла зацепка про этого проспавшего художника. Но тут вы все же выдали себя и окончательно испортили мне настроение… Я ведь нарочно вам сказал тогда, что пара вопросов деду Хаиму откроет мне имя убийцы. Это была вторая проверка. И ее вы уже не прошли — начали выпытывать, был ли я у Хаима, что спрашивал. Видели бы вы себя в тот момент. При всем желании я не мог не заметить, в какой вы панике. Но я еще тогда во что-то верил. Загадал, что вот если вы побежите расспрашивать старика, значит, и правда замешаны. Тогда уже, отбросив к черту жалость, прижму вас к стенке.

— Хорошенькая стенка, — Морской, нарочито кривляясь, огляделся: — Красивый вид, приятное времяпровождение…

— Стенка не понадобилась, — сурово вздохнул Николай. — Еще до того, как вы побежали к Хаиму, пришел ответ на два моих позавчерашних запроса. Во-первых, протокол осмотра места преступления свидетельствует, что вы были в купе. И не в коридоре вагона, как вы описывали, а именно в купе. Во-вторых, мои коллеги все же умеют хорошо работать, когда надо. Связались, уточнили, передали. Я получил досье мадам Бувье. В своем русскоязычном варианте она мне показалась удивительно похожей на Ирину, и я решил проверить свои мысли.

— Похожей? Чем? — удивился Морской. — Они совершенно разные.

— И одинаковые тоже, уж поверьте. Хотя бы тем чувствительным моментом, что обе не умеют строить фразы так, чтобы никого не задевать. В свое время я переживал из-за Ирининой манеры вечно обижать меня и Свету в разговорах. Заметив ту же черту в мадам Бувье, я смутно что-то заподозрил и навел справки. Да, она — потомок древнего российского рода — всю жизнь жила во Франции. Россию не любила и не любит, однако вышла замуж за такого же, как она сама, русского эмигранта, ныне покойного господина Заславского. При этом сын мадам Бувье, как оказалось, еще в юности вернулся на родину предков. И поступил служить. Причем царю, что глупо и бесчестно… И так на службе и погиб, прикрывая собой товарища в Крыму. И вот коллизия, ведь сына звали Шурой… Ирина Санна его родная дочь…

— Кто, кроме вас, владеет этой информацией? — выпалил побледневший Морской.

— Никто. Ребятам нечего сопоставлять. О том, как погиб отец Ирины, знаю только я. Имя и фамилия знатного беляка моим коллегам ничего не скажут. О том, что Онуфриева — не настоящая фамилия Ирины, тоже мало кому известно. Мне просто повезло, что вы когда-то, рассказывая историю дома, в котором живете, упоминали, что глава семейства построил этот дом своей жене и дочке как доходный… Ну и от вас же я знал, что раньше весь дом принадлежал Ирининой семье. Осталось навести кое-какие справки о перечне домовладельцев того времени. Света посмотрела. Отцом Ирины был господин Заславский. Фамилия и обстоятельства смерти совпали с информацией о сыне мадам Бувье.

— Вас бесполезно просить не разглашать этот факт? — спросил Морской и тут же сам ответил: — Да, понимаю, бесполезно. Вы верный пес, и вы сейчас на службе… — Коля на провокацию никак не отреагировал, и Морской еще немного приоткрылся: — Кстати, между нами, просто для вашего личного правильного понимания, хочу кое-что объяснить. Не такая уж мадам Бувье Ирине и бабушка. Формально — да. По сути — они даже не были знакомы. Бувье внучку никогда раньше не видела. Сын уехал служить без ее согласия, старуха смертельно обиделась, лишила сынулю большей части содержания и не хотела ничего слышать ни о его жизни, ни о его семье. Когда спохватилась — было поздно, ее Шуру уже убили. Мать Ирины с бывшей свекровью познакомилась в Париже, причем общение вообще не задалось. А Ирина бабушку никогда и не знала. Так что вся эта враждебность и холодность в отношениях — не игра, а истинная правда.

— Еще скажите «совпадение», — хмыкнул Коля. — Внучка случайно встречает ненавистную бабулю, у которой в служанках, опять же, чисто случайно, ходит девица, нарочно пытающаяся во всем походить на эту внучку и даже готовая за некое солидное вознаграждение поменяться с ней местами. Конечно, все это в атмосфере крайней враждебности и холодности…

Насмешливый тон Николая звучал оскорбительно и не оставлял никаких шансов, что друзья смогут договориться. Как ни парадоксально, но именно сейчас оба собеседника остро ощутили, что были настоящими друзьями. При этом, встретившись по разные стороны баррикад, пусть с горечью и с ненавистью к абсурдным превратностям судьбы, каждый собирался честно делать свое дело.

— Я больше ничего не скажу, — сказал Морской и отвернулся.

— Я сам скажу за вас, — отрезал Коля. Проговаривание догадок вслух помогало ему выстроить стройную цепочку событий, и теперь он, увы, ни в чем уже не сомневался. — Записка о плохом самочувствии и письмо с просьбой об увольнении Ирина написала заранее, чтобы Милена отправляла их по назначению и могла не пересекаться в Киеве ни с кем из знакомых. Внезапно испортившийся характер Ирины и развод — тоже часть плана. Отвадить от себя людей Ирине Санне отлично удалось! В театре ее характеризовали как мегеру, и было удивительно узнать перед вчерашним спектаклем, как она на самом деле уважает коллег. Теперь я понимаю, что она нарочно портила со всеми отношения, чтобы никого из близких не осталось, и чтобы не было подозрительным, что никто ее не ищет. Комедия со срывом голоса и с трауром Милены была разыграна специально, чтобы Ирину не узнали в делегации Арагона. Голос сипит, а рыжие локоны торчат из-под дикарского траурного капюшона? Значит девушка та самая… Рисковая, дурная, но, при наличии удачи и безответственном равнодушии окружающих, очень даже осуществимая идея о… хм… рокировке… Вот только не пойму, зачем вы это все затеяли?

Морской по-прежнему не отвечал. Какое-то время лодка качалась на волнах в тишине. Потом Коле все это надоело. Отбросив сантименты, он заговорил как положено говорить следователю в подобной ситуации:

— Не хотите признаваться, и ладно. Разберусь во всех подробностях сам, а вас отдам под суд, как и положено. Пока же посидите на Бурсацком, подумаете. Может, что еще решите рассказать. Добровольное признание, как вы знаете, может существенно повлиять на строгость наказания…

Морской, словно во сне, медленно огляделся, прикидывая, стоит ли пытаться сбежать. И пожалел, что Харьков вот уже два года как решили сделать судоходным городом и даже поимели уже значительные успехи в осуществлении задуманного. «Настроили плотин! Теперь порядочному беглецу с середины реки вплавь до берега по-быстрому и не добраться», — мысленно чертыхнулся он, решив послушно выходить из лодки на причале и плестись вверх к давно знакомому заброшенному подвалу.

По дороге он вспомнил чей-то афоризм «Друг познается в вражде» и даже улыбнулся, оценив сто процентное совпадение с нынешней ситуацией. Морской знал Колю как мальчишку-шалопая, знал как ученика-газетчика, знал как хорошего приятеля, но понятия не имел, каким врагом он может оказаться. Что будет, если попытаться убежать? Друг выстрелит? Или решит не брать на себя ответственность и вместо бутафорского ареста с запиранием на Бурсацком вернет Морского в настоящую тюрьму? И он действительно думает «разбираться во всех подробностях» или успокоится на том, что насобирает побольше доказательств вины уже имеющихся подозреваемых? Морской окончательно приуныл.

Зато у Коли появился повод для радости. Особа, которую он собирался разыскивать, нашлась сама.

— Я знала, что вы будете здесь! Не зря же ты ключ взял! — Едва войдя в нужный двор, Николай с Морским неожиданно услышали голос Светы. Почему-то веселый. Света и Ирина поджидали на крыльце. Завидев Морского, балерина вскочила и кинулась к нему с объятиями.

— Я очень волновалась! Я рассказала Свете половину дела, чтобы она согласилась поискать вас. Я совершенно не хотела, чтобы вы из-за меня пострадали. Только не из-за меня! Хвала небесам, вы на свободе!

— Ну, раз вы рассказали Свете половину дела, то это уже совсем ненадолго! — демонстративно закатил глаза к небу Морской, после чего, крепко прижав Ирину к себе, повернулся к Николаю. — По крайней мере, теперь у меня есть моральное право отвечать на ваши вопросы.

— А вы не отвечали? — вмешалась Светлана. — Вот здорово! Коль! Выходит, я первая раскрыла дело! Ты мной гордишься?

Происходящее казалось Коле дурным сном. Все миленько болтали языками, как будто ничего не произошло. Но так нельзя. Пора было назвать вещи своими именами. Увы, кроме Коли, сделать это было некому.

— У меня, Светик для тебя две новости, — отодвигая жену от держащихся за руки преступников, твердо сказал Николай. — Хорошая и плохая. Хорошая — эти двое нам не врали про развод и разъезд, они действительно собирались расстаться и, кажется, печалились по этому поводу. Плохая — один из них или они оба — убийцы. Они убили Милену Иссен.

— Что? Да ну… Нет! — неуверенно пробормотала Светлана.

— Как вы… — ошарашенно начала Ирина, но договорить не успела, потому что Колю буквально прорвало:

— Как я догадался? — с неподдельной болью в голосе прокричал он. — Впору спрашивать, как я не догадался сразу! Все потому, что не хотел верить в очевидное. Близкие люди, настоящие друзья… и вдруг — предатели родины и убийцы. Преступники, нагло пытающиеся замести следы. Прямо у меня на глазах, дурача меня, как цуцыка! Уже догадавшись, что Морской и вы, Ирина Санна, выманили Милену из Парижа для того, чтобы совершить обмен, я все равно надеялся на лучшее. Покрывал вас в собственных мыслях. Доказывал себе, что вы все как-то объясните, найдутся оправдания. Я ждал ваших признаний, вместо того, чтобы действовать профессионально и сразу задаться вопросом: кому выгодна смерть Милены. — Коля тяжело вздохнул и открыл дверь подъезда, взглядом предлагая задержанным войти. — Я щадил собственную веру в людей, — продолжал говорить он. — Но теперь, когда Морской не смог ответить ни на один мой вопрос, я все-таки включил логическое мышление.

Коля перевел дыхание и заговорил твердо и уверенно, как прокурор в суде или обличающий врага обвинитель на партсобрании:

— Представим на секунду, что ваш коварный план удался. Ирина отбыла в Париж. Что было бы с Миленой? Подлог рассекретил бы первый же заинтересовавшийся внезапным увольнением артистки газетчик или взявшийся навести справки о приехавшей к сестре незнакомке участковый. Она ведь собиралась переехать к сестре, правда? И там ее бы рассекретили, конечно. Милена быстро сдалась бы и во всем призналась. Тогда всплыла бы вся история, и роль Морского в ней. Вы не могли про это не подумать, да? — Коля пристально посмотрел на Морского. — У вас был единственный вариант избежать разоблачения — устранить Милену. Будучи трупом, она никому ничего не расскажет. Считаясь трупом Ирины, она избавит всех от необходимости наводить справки о внезапно уехавшей балерине… И, кстати, даже если бы Милена не рассказала о вашем участии в деле, вы все равно были обречены. Ваша жена — невозвращенка! Шутка ли!

— Не забывайте, — вмешалась Ирина, — бывшая жена!

— Совместно проживающие в таких вещах бывшими не считаются. Быть может, проживи вы врозь три года, бывшего мужа ваша измена Родине не коснулась бы. Но в вашем случае даже если суд поверил бы в непричастность Морского к вашим планам, то ссылка на пять лет и лишение избирательного права за отсутствие бдительности ему все равно была бы гарантирована. И это лучше, чем пять лет лишения свободы, положенные в случае, если будет доказано ваше совместное проживание. А вам самой, если бы Милена раскололась до того, как вы выехали за границу, — расстрел с конфискацией в течение 24 часов с момента задержания. В лучшем случае лишение свободы на 10 лет. Вы ведь читаете газеты, товарищ Морской! Вы не могли не знать, что из-за таких, как вы, изменников, с июня этого года партия была вынуждена ужесточить ответственность перебежчиков и членов их семей… А убийство Милены, выданное за убийство Ирины, решало бы все ваши проблемы. Если бы по случайному совпадению на дело не послали бы меня, опознавать труп из Первой столицы пришлось бы вам, товарищ Морской. А вы, конечно, признали бы в нем свою бывшую супругу. Ведь так?

— И правда… — ахнула Света. — Смерть Милены под видом Ирины вам, товарищ Морской, очень выгодна… К сожалению… Но это же ужасно!

— Да, это удивительная жестокость, — продолжил Коля. — Вы договаривались с человеком, нанимали его для дела, консультировали про его будущее, при этом точно знали, что никакого будущего у него не будет. Интересно, вы рассказали о своих намерениях Милене перед выстрелом? Или предпочли не пугать ее? Мило болтали, курили, а потом неожиданно выстрелили? — Тут Коля счел необходимым пояснить для Светы: — В купе найден окурок от «Житана», а в округе не сыщется ни одного человека, которому бы товарищ Морской не похвастался пляшущей с бубном девицей на пачке. — Света понимающе кивнула, и Коля продолжил атаку на Морского. — Когда вы выходили из поезда, вы выглядели весьма встревоженным. Скажите, вы раскаивались в содеянном или просто переживали, что можете быть рассекречены? Мотив, улика, возможность — у вас все было, а я, дурак, до последнего момента старался этого не замечать. — Тут Коля снова обратился к Ирине: — А вы еще спрашивали, как я догадался…

— Я не спрашивала, — холодно сверкнула глазами балерина. — Вы перебили как раз, когда я начала фразу «Как вы смеете!»

— Мда, — произнес молчавший все это время Морской и, демонстративно зайдя в подъезд, принялся спускаться по ступенькам к подвалу. — Я вас, душа моя, предупреждал, что этим все закончится, — сказал он, галантно подавая руку поспешившей следом Ирине, и тут же переключился на Колю: — Отпирайте свою клетку, не тяните!

Явно нервничая и не особо замечая семенящую следом жену, Коля выскочил на спуск 12 Ноября, именуемый в народе Бурсацким спуском. Когда он запирал дверь клетки, то еще держал себя в руках, сохраняя суровую хладнокровность. Но закрывал подвал уже дрожащими руками, никак не попадая ключом в замок.

— «В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав», — нечаянно зашептала Света пришедшую на ум цитату из так часто вспоминаемого нынче всеми Маяковского.

— Хоть ты не начинай! — взмолился Коля и злобно хлопнул подъездной дверью. Но в игру включился: — Скорее уж: «Людям страшно — у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик».

Тут Николаю вспомнилось, как когда-то точно так же он беседовал цитатами из любимых стихов с Ириной и Морским. Как ощущал в ней единомышленницу, а в нем — и друга, и наставника… Как открывал дрожащими руками книгу Сосюры, у которого Морской для Коли взял автограф. Как слушал милые и очень дельные советы о том, что подарить Свете на день рождения… И вот…

Света поняла, о чем он думает, осторожно потянула за рукав, мол, нужно поговорить.

— Не сейчас! — Коля никак не мог успокоиться. Даже папиросы не помогали. И вдруг!

Прямо на аллее Бурсацкого спуска, окруженная удивленными горожанами, стояла самая настоящая тележка «Главхолода». Такие появились в городе с начала лета и представляли цеха по изготовлению мороженого, торгуя шоколадными и сливочными брикетами с написанными на обертке именами. За тележкой обязательно стояла расторопная, но строгая гражданка в летах. Если ты ей нравился, могла по заказу поискать мороженое с нужным именем. Если нет — могла обругать и вовсе ничего не продать. Все они — и тележки, и гражданки, и мороженое — появлялись и исчезали в совершенно неожиданных местах центра. Встретить их считалось большой удачей. И вот теперь, явно сигнализируя, что нельзя впадать в уныние, тележка «Главхолода» стояла возле Светы с Колей.

— Девушка! — благодаря мощному росту и голосу Николай легко пробирался сквозь любую толпу. — Нам два! Света и Коля! — Он улыбнулся, протягивая деньги поверх чьих-то голов.

Продавщица долго перебирала брикеты и, как раз, когда Света уже решила, что ничего не получится, вытащила два аккуратненьких прямоугольника в светлой упаковке с блестящими от мелких льдинок краями. И надписи были нужные — «Света» и «Коля»! Нашлись сразу оба имени, чего раньше отродясь не бывало.

— Значит, мир? — сказала Света, с аппетитом поглощая неожиданное лакомство.

— Выходит, так, — согласился Коля, подумав, что ведь на самом деле жена у него молодец. Много сделала для следствия. Искупила вину, можно сказать… — И не смотри на меня таким обеззараживающим взглядом, не поможет…

— Обезоруживающим? — осторожно переспросила Света, но улыбнулась, а значит, игру слов оценила и, конечно, вспомнила, что муж не просто служака какой-то, а человек чувствующий и ищущий…

— Именно, что обеззараживающим! — хмыкнул Коля, явно подлизываясь. — То я весь злобой полыхал, прям будто болен был, а ты глянула, и все прошло.

— Ну, если мир, то ты должен меня слушать, — испортила всю романтику Света. — Нужно купить еще два брикета — «Ирина» и «Владимир». Иначе нельзя! Нам обязательно нужно их отпустить и помириться с ними.

Коля тяжело вздохнул и снова помрачнел.

— Они преступники, Светик, — проговорил он с таким трудом, словно жевал не мягкую сливочную сладость, а смолу, склеивающую зубы… — И может, даже убийцы.

— Не может! — твердо поправила Света. — Ты сам это прекрасно понимаешь. Морской ведь не дурак! Он понимал прекрасно, что случись что с Миленой в дороге, это вызовет излишнее внимание к ее персоне и шумиху. Что будет расследование. Что первым под подозрение всегда попадает муж, тем более бывший. Смерть Милены — самое худшее, что могло произойти с их планом. Зачем ему так самому себе вредить?

— А вдруг все же дурак? — не унимался Коля. — Да разве не дурак придумал бы всю эту ерунду с заменой Ирины на Милену и обратно? Какой нормальный человек способен на такое?

— Они пообещали у смертного одра Ма, — Света поняла, что неплохо бы обменяться узнанными порознь фактами. — Ирине нужно было к матери. Морскому ничего не оставалось, кроме как помогать…

— А врать тогда зачем? Чего бы сразу честно не признаться? Хотя бы нам. Мы вроде бы друзья. Когда-то были. То есть я так думал.

— Он не признавался, чтобы не подвести Ирину. Она — чтобы не подвести его. Оба думали, что все как-то обойдется. Что можно будет выйти на след убийцы, не раскрывая всех подробностей про изначальный план. Это, конечно, лишь мои догадки, но в пользу этой версии есть много аргументов. Скажи, пожалуйста, зачем бы иначе Морской послал меня к деду Хаиму? Ведь он буквально вынудил меня к нему пойти, забыв про синагогу. Он сделал все, чтобы я узнала историю Милены. — Света заметила, что мороженое Коли уже закончилось, и разрешила откусить кусочек от своего. — И с мадам Бувье все тоже несколько запутано. Как член преступной банды, она могла ничего не рассказывать о том, что Милена куда-то отлучалась по ночам. Но ведь взяла и все подробно рассказала!

— Они с Морским и Ириной не в ладах, — вспомнил Коля. — Действуют сообща только потому что изначально договорились. Может, она нарочно хотела вывести Морского на чистую воду.

— Тогда бы рассказала о его участии в деле. Но нет! Она сказала ровно столько, чтобы расследование не стояло на месте, и при этом, чтобы не выдать участие в деле Ирины и Морского. Наверняка ее так проинструктировала Ирина, когда забегала утром после убийства и чуть не пересеклась со мной.

— Ну даже если убивали не они — они виновны в том, что собирались сделать. Я не могу их взять и отпустить.

— Но можешь дать им шанс найти убийцу и отбиться хотя бы от одного обвинения! И еще момент: они ведь оба, хотя могли бежать или сопротивляться, спокойно шли на наш Бурсацкий спуск. Убийца добровольно никогда б не сдался!

— И кстати! — тут и Колю осенило. — Чтобы никто в поезде не слышал выстрела, убийство могло произойти только в один момент — в ту минуту, когда поезд тронулся. Это же еще товарищ Журба нам растолковал! Как я такой важный момент позабыл-то? Шум поезда, оркестр с тарелками, гудок паровоза… Все это совпало и заглушило выстрел. Ни раньше и ни позже условий для стрельбы не было. Даже через подушку хлопок был бы довольно громким, а стреляли в упор. Но когда поезд тронулся, Морской уже стоял на перроне.

— Вот видишь! — обрадовалась Света. — Я же говорила!

— Да! — искренне поддержал жену помощник уполномоченного и добавил совершенно без сарказма: — Какой прекрасный день! И мороженое раздобыли, и — ура! — снова понятия не имеем, кто может быть убийцей.

— Главное, чтобы Морские пошли нам навстречу и согласились все рассказать, — серьезно сощурилась Света.

А вот Ирина с мнением Коли о прекрасности дня была категорически не согласна. Обняв колени руками, она сидела на покрытом прогнившей тряпкой полу и отчаянно рыдала, то ударяясь лбом о собственные ноги, пытаясь увернуться от утешительных объятий Морского, то принимая эти самые объятия, на миг давая себе слабину. Подобное яркое проявление чувств было Ирине настолько несвойственно, что Морской по-настоящему испугался.

— Я не знала! — причитала балерина. — Понятия не имела! Я вас подвергала такой опасности! Ссылка на пять лет! Лишение избирательных прав!

— Последнее я перенес бы стойко, не волнуйтесь! — пытался отшучиваться Морской. — Да и потом, мы-то с вами предполагали, что все пройдет гладко, и о наших, так сказать, преступлениях, никто ничего не узнает. Откуда же вам было знать…

— Но я-то думала, что если все откроется, когда я буду уже с матерью, то, в крайнем случае, меня лишат гражданства, а Милену, наоборот, похвалят, что нашла способ покинуть мир буржуазии и примчаться строить коммунизм. Но, выходит, ее б арестовали. А вас! — Ирина снова начала всхлипывать. — Вас судили бы и выслали из Харькова или вообще посадили бы в тюрьму! Вы понимали это, но меня не останавливали…

— Как можно остановить стихийное бедствие? — пробормотал Морской.

— Почему вы мне не объяснили, чем вам грозит мой отъезд? — найдя виновного, Ирина тут же успокоилась. — Как вы могли мне ничего не разъяснить?

— Не думал, что уместны разъяснения, — Морской почувствовал, что начал закипать. — Во всех газетах сообщили о постановлении ЦИК от 8 июня. Забавно, только вы решились на отъезд, как тут же за него стали давать высшую меру и репрессировать родственников. С моей стороны поднимать эту тему первым было бы некорректно, а вы молчали.

— Молчала, потому что не знала! Я не читаю газет, если не ищу рецензии на спектакль. Да вы же сами говорили, что нормальные люди сейчас газеты не читают, а носят под мышкой свежий номер «Правды», как галстук или портсигар, — исключительно с декоративными целями, чтобы подчеркнуть свой статус политически грамотного и благонадежного человека.

— Да, и еще, чтобы селедку завернуть, если ее вдруг где-то неожиданно выкинут на прилавок, — Морской тоже вспомнил эту свою тираду. Она была сказана сгоряча, когда невероятными ухищрениями он таки опубликовал у себя в «Пролетарии» поздравительную заметку по случаю 15-летнего сценического юбилея Валентины Чистяковой, а потом долго расспрашивал людей, видели ли они и понимают ли. Оказалось, те, кто читал, боятся в этом признаться, считая опасным лишний раз упоминать о жене «диверсанта, устроившего из советского театра логово националистических извращений». А те, кто понимает, что Чистякова — выдающаяся актриса, газеты не читают, а лишь выписывают их и таскают с собой, чтобы выглядеть посолиднее. Или чтобы завернуть внезапно выкинутую на продажу селедку, что Морскому, как газетчику со стажем, казалось особенно унизительным.

— Умеете вы, душа моя, не помнить то, что важно, запоминать то, что не нужно и, главное, создавать прецеденты, которые не забудешь, хотя очень бы хотелось… — произнес он со вздохом.

— Я помню, — грустно отозвалась Ирина. — Вы меня за это всегда отчитываете.

— Вот, я ж говорю, — примирительно улыбнулся Морской.

— И нечего переводить все в шутку. Из-за меня вы подвергались рискам и нарочно ничего мне про это не сказали, поставив меня в нелепейшее положение. Вам должно быть стыдно! — Ирина снова начала рыдать. — А вместо этого стыдно мне. Так совестно, так плохо. Вы же сами говорили, что совестно — это даже хуже, чем больно. Зачем вы так со мной?

— Я с вами? — не выдержал Морской. — В конце концов, чего вы так распереживались? Вы же меня все равно бросили.

— Бросила? — Ирина явно возмутилась. — Какое отвратительное слово. Не бросила, а оставила.

— Какая разница?

— Большая! Бросила — это навсегда. А я бы уехала, но, конечно, потом бы забрала вас за собой. Я бы нашла способ, вы не думайте…

— Да что вы говорите? — Морской от этой темы вечно злился. — Я никуда бы не поехал. Ни за что! Когда же вы это поймете? Вы сами знаете, что я пробовал перебраться в Киев, когда все туда рванули, узнав о будущем переносе столицы. Чем дело кончилось? Поспешным возвращением. Без Харькова я не в своей тарелке.

— А без меня, значит, в своей?

Подобным образом они ругались много раз, и это бесконечно утомляло. Настолько, что у обоих уже не было сил друг на друга обижаться. Морской взглянул в любимые глаза и твердо произнес, уже без всяких шуточных подколок и игр в скандалы:

— Теперь вы слышали о поправке к закону о незаконно выезжающих за границу. Теперь-то вы обязаны понять. Я никуда не перееду. У меня тут дочь.

И, кажется, Ирина поняла. Молчание затянулось так надолго, что Морской даже немного задремал. Сказывалась и бессонная нервная ночь, и полнейшее нынешнее отчаяние, граничащее с безразличьем ко всему, что будет дальше.

— Что с нами будет? — тихо спросила Ирина через время. — Вы слышали, ведь Николай сказал «расстрел». А если ты не стал невозвращенцем, а лишь надеялся, что сможешь им стать?

— Ай, бросьте! — Морской взял себя в руки. — Не будем сгущает краски. Мы же не преступники на самом деле. Не выдавали государственных тайн, не связывались с врагами отечества, не вступали ни в какие организации. Мы даже не военнослужащие, дававшие присягу. Мы не настолько знамениты, чтобы была польза от показательной порки. Для партии мы, как бы объяснить, ну… меньше атома. Растрачивать на нас ресурсы ей нет смысла. Сошлют и исключат, и там забудут. Конечно, если мы докажем, что непричастны к убийству. А это тоже, судя по настроению Николая, не так и просто. Даже он считает нас убийцами.

— Но почему вы не стали объяснять, что на самом деле произошло?

— Я не могу, — поежился Морской. — Оправдываться перед другом, который должен бы и так быть на нашей стороне, выше моих сил. Я лучше объяснюсь с кем-то чужим и непредвзятым. Увы, наша дружба с четой Горленок теперь разбита вдребезги и, склеивая осколки, мы только ухудшим положение. Где заканчивается доверие, там дружбе конец.

— Вы так же говорили про наши отношения, — напомнила Ирина. — А мы все равно друг у друга есть. Знаете, если кто в нас и поверит, то это будут Николай со Светой. А мы обязаны им все раскрыть хотя бы для того, чтобы помочь найти убийцу. Это наш долг перед Миленой. — Ирина говорила с неожиданной для нее горячностью. — Мы вытащили ее сюда, мы виноваты в ее смерти и, значит, мы должны сделать все, чтобы…

— Погодите! — перебил Морской. — Тут кое-что не сходится. Если Николай настолько в нас разочаровался, что записал в убийцы, то зачем бы он держал нас тут, в подвале? Отвел бы уже сразу в управление, передал бы коллегам, получил бы похвалу за оперативность и ценные сведения. Но он этого не сделал…

— Видите! — улыбнулась Ирина, совершенно забыв, что секунду назад истекала слезами. — Я же говорила! Главное, чтобы ребята пошли нам навстречу и постарались поверить.

Спустя несколько минут Николай со Светой молча вошли в подвал и, отперев клетку, застыли в ожидании. «Морские ни за что не захотят с нами откровенничать!» — синхронно думали они.

Ирина с Морским подошли к ржавой дверце и переглянулись: «Они повезут нас в управление. Они не хотят нас слушать и не готовы нам верить!» — сообщали друг другу их взгляды.

Ни Морские, ни Горленки не были правы.

— Вот! — сориентировавшись первой, Света протянула Ирине мороженое. — Дают только одно в руки, мы и так перебрали лимит. И имени подходящего не было… Пришлось довольствоваться первым попавшимся…

Ирина взяла брикет, разорвала упаковку, удивленно повертела в руках. Имя «Лена» в сочетании с заломленным кусочком слова «мороженое» давало странную комбинацию. Палочка от прямоугольного «о» походила на украинскую «I». «МІЛЕНА» — вздрогнув, прочла Ирина и показала Морскому получившуюся надпись. Тот кивнул посланному знаку и протянул Николаю пачку сигарет.

— Угощайтесь!

— Спасибо, у меня свои.

— Нет, все-таки… — не отставал Морской.

Коля начал кое-что понимать и послушно вытянул из элегантной пачки знаменитого французского «Житана»… обыкновенную советскую папиросу. Решил вытянуть еще одну — снова не «Житан».

— Так значит, вы… — начал Горленко.

— Да, — нехотя признался Морской. — Я пижон. Сын пижона. И дети мои будут пижонами, — кривляясь, процитировал он последний роман Ильфа и Петрова. — Тяга к прекрасному даром не проходит. Мне год назад презентовали пачку. Сигареты давно кончились, но я люблю эффектные вещицы.

— А сразу мне про это рассказать нельзя было? — не сдержался Коля. — Ах, да, «пижон и сын пижона»… Простите, забыл!

— Так значит, вы в купе не заходили! — захлопала в ладоши Света.

— По крайней мере, тот окурок был не его, — поправил Коля.

— Да, не его, — подтвердила Ирина. Решительным жестом она передала Морскому мороженое, вышла из клетки и встала на середину комнаты, явно готовая все рассказать. — Но чей он, мы не знаем. Ни я, ни Владимир в момент убийства Милены в купе не находились. Я это знаю точно, потому что, когда я покидала купе в коробке из-под книг, поставленной в баул, Милена — живая, невредимая и предвкушающая свое светлое будущее, — сидела на моем месте в купе и смотрела в окно, изображая обиженную на бывшего мужа балерину. Мне было видно в щели на боковине. Больше в купе никого не было. Морской при этом находился в коридоре. И именно из коридора он оттолкал баул со мной к тамбуру.

— Ну наконец-то вы заговорили! — вздохнул все еще рассерженный Коля. И ехидно добавил, напоминая срывщикам следствия про ответственность: — Спасибо, что перестали зря тратить мое время.

— Не за что, — в тон ему ответил Морской. — Ваше время тут совершенно ни при чем. Нам нужно доказать свою непричастность к смерти Милены до того, как вы передадите нас своим коллегам, поэтому мы пытаемся помочь в расследовании. Все же лучше, когда тебя обвиняют в попытках бегства за границу, а не в убийстве…

С последним тезисом Коля мог бы поспорить, но промолчал, не желая вносить новую смуту.

— Между прочим, мы никогда не тратили зря время следствия, — Ирина смотрела на Колю с явным укором. — Все, что мы вам рассказывали, правда. Вернее, почти все. То, что вы не знали, никак не влияло на происшедшее.

— Давайте по порядку, — попросил Коля очень осторожно и сам поразился своей железной выдержке, не позволившей закричать вслух: «Не вам решать, что влияет на происшедшее, а что нет!» Вместо этого он мягко попросил: — Начните, если не трудно, с момента, когда вы пообещали Ма уехать и начали готовить свой побег. О том, что было перед этим, мне рассказала Света. А дальше?

— Дальше мы узнали, что в Париже есть девушка Милена, мечтающая перебраться на родину, — послушалась Ирина. — Дед Хаим знал название кафе. Мы сообщили это моей матери. Она — своему мужу и его друзьям, которые, как я узнала позже, нашли Милену и создали даже тайное общество, посвященное моему приезду. «Вернем дитя в семью» или как-то так. Кто б мог подумать, ради одной меня — и целое общество.

— Дань моде, не более, — вмешался Морской. — Закрытые кружки, секретные задания — любимое времяпровождение зажиточных и буржуазных парижан. Этим людям не надо бороться за выживание, поэтому каждому хочется пощекотать нервишки, будучи причастным к какому-то неординарному событию. Поиск дома для бездомных котят, подброшенных на крыльцо ресторана, тихое осуждение новой волны симпатии к фашизму среди капиталистов Германии, возвращение матери застрявшего в СССР подросшего ребенка — это все для них вещи одного порядка. Вроде и доброе дело делаешь, и при этом ничем не рискуешь, потому что тебя лично это совершенно никак не касается и не коснется. Я несколько раз бывал в командировках в Германии — еще в той старой-доброй дружественной нам Германии, какой она была до 33 года, — и общался там с «прогрессивными французами». Они как раз из подобного класса общества.

— Вы так передавали письма? Общаясь в командировках с иностранцами? — Коля и не думал скрывать охотничьего азарта.

— Да, поначалу именно так, — ответил Морской, мысленно прикинув, что все знакомые из тех командировок находятся сейчас за пределами СССР.

— А как вы получали ответные весточки и передачи? — не удовлетворившись ответом, Коля повернулся к Ирине. — Вот хотя бы эту злополучную краску для волос, кто вам передал?

— Не помню, — безразлично пожала плечами Ирина. — Мы же все-таки столица! Были… Тут каждый день сплошные иностранные делегации. Ученые, журналисты, критики… Всем, у кого есть близкие за границей, все время что-то привозят, и я была в их числе.

Ирина тут же вспомнила, как, получив звонок в редакцию от какого-то физика, Морской ужасно взволновался и, ведя Ирину под локоть вниз по улице Чайковской к Украинскому физико-техническому институту, приговаривал, что вот сейчас им предстоит увидеть настоящего гения. Человека, который первым в мире сумел расщепить атом! И пояснял, что все гении, виденные ими ранее, меркнут, потому что этот стопроцентный и, как представитель точной науки, не зависит ни от вкуса, ни от взглядов смотрящего. На деле физик оказался очень остроумным и доброжелательным и, несмотря на крайнюю свою занятость, пытался предложить гостям чай. На двери его висела табличка «Л. Ландау. Осторожно! Кусается!». Высокий, несколько сутулый, в белом пиджаке, белоснежной рубашке и красном галстуке, хозяин кабинета с радушием и любопытством глядел на вошедших. Ноги у него при этом лежали на столе. Рядом, погруженный в книги, сидел короткостриженый мужчина в очках. Читая справочник, он так увлеченно что-то шептал сам себе и так ярко реагировал, что Ирина всерьез задумалась, не спрятан ли под суровой обложкой какой-нибудь юмористический трактат Остапа Вишни. Мужчина оказался физиком Матвеем Бронштейном. В Харьков он прибыл на конференцию, причем сразу после конференции московской, на которой присутствовали иностранные делегации, передавшие ленинградцу Бронштейну для его друга Ландау, проживающему в Харькове, небольшую посылочку, предназначенную для совершенно Ландау неизвестной балерины, разыскать которую можно было по телефону редакции, в которой работал ее муж. Так это и работало. Долго, с оказией через десятые, но надежные руки. Через людей, которые друг с другом были незнакомы, но, разумеется, не отказывались помочь. Ирина тоже не отказывалась, когда ее просили передать аналогичные посылки на гастролях.

— Если честно, эти приезжие к нам, местным, относятся весьма неприветливо. — на всякий случай добавила она вслух. — Никогда не зайдут, делают вид, что ужасно заняты. То в гримерку попросят передать конвертик, то с посыльным что-то пришлют.

Кстати, Бронштейн тоже оказался гением. Этот — уже по утверждению самого хозяина кабинета. А Морской, по своей странной привычке всех со всеми связывать и запоминать фамилии, тут же построил довольно глупую, но забавную, цепочку: «Послушайте! Да вы ведь тот Бронштейн, который муж Лидии Корнеевны Чуковской, великого отца которой моя дочь в детстве так обожала, что я даже ревновал. Вот удивительная встреча!»

— Иностранцы передают что-то с посыльным, и мы про это не знаем? Ирина Санна, так не бывает, — начал было Коля, но осекся, осознав, что нужный отдел, может, и знает, а угрозыск такими вещами не занимается. — Впрочем, сейчас это не важно. На следствии вам все равно придется назвать фамилии, но я тут ни при чем. И, вот что, — он вдруг как-то очень странно обернулся, словно проверяя, нет ли в подвале посторонних. — Если среди ваших почтальонов был Гарет Джонс, британский журналюга, то… лучше про него не говорите. Всех, кто с ним связан, хорошо бы вообще стереть с лица земли. — Коля грозно нахмурился, вспоминая рассказ Игната Павловича. — Этот бессовестный вредитель в прошлом году воспользовался нашим гостеприимством, чтобы втоптать Советский Союз в грязь. Взял билет до Харькова, а сам сошел на полустанке и шлялся по колхозам, вынюхивая, что там происходит. Увидеть голод и разруху каждый может, ты, гнида, лучше разглядел бы успехи пятилетки или сколько стало школ! А он давай писать в свои газетенки: «Убийство тысяч людей, преднамеренный мор, катастрофа». И все в таком же духе. Я понимаю, вы могли не знать, поэтому, коль с ним пересекались, молчите в тряпочку. Его вам наши точно не простят.

— Мы не пересекались, — хором заявили Ирина и Морской, хотя уверенности в этом у них не было. За время длительной подпольной переписки однажды они встречались с каким-то британцем, бывшим в Харькове проездом и обмолвившимся, что передаст письмо по дипломатической почте, и, стало быть, цензуры можно не бояться. Имени своего он не называл. Каналы связи всякий раз подыскивала мама Ирины, а разбираться, кто есть кто, Морскому не всегда было с руки.

— Вернемся к вашему плану, — призвала всех к порядку Света. — Итак, ваша мама разыскала Милену.

— Дальше вы все знаете, — покорно переключилась Ирина. — Анита Бувье говорила правду про Милену и Союз Возвращения на Родину. С той лишь разницей, что к мадам Бувье никто не обращался, а она сама нашла Милену и предложила кругленькую сумму за то, что та согласится поехать в СССР и поменяться со мной местами.

— Вы, душа моя, упустили целую главу, — Морской тоже вышел из клетки и вступил в разговор. — Перед этим мать Ирины узнала, что Луи Арагон собирается в СССР и пришла к мадам Аните Бувье. Знаменитая романистка, внезапно увлекшаяся авангардом, — ну кто еще мог попроситься в группу к Арагонам? Мадам, конечно, раскритиковала идею на корню. Ей не нравился ни сам план, ни, главное, его цель. «Эмиграция — дело интимное! Мы в свое время уезжали сами, никто нас не тащил! А так вы мне потом заявите, что раз я поспособствовала ее переезду, то теперь виновата и должна, чего доброго, нести ответственность за всю ее жизнь. Или, не дай бог, за жизнь оставленной на растерзание коммунистам официантки!» Да что там! Само существование внучки-балерины приводило мадам Бувье в бешенство: «Я видела таких танцовщиц, бывших русских балерин, неоднократно в таких заведениях, где приличной женщине и кофе выпить стыдно!» кричала она, отказываясь верить, что ее внучка столь талантлива, что в Париже сможет найти работу на приличной сцене. Мадам Бувье «все это крайне не нравилось», но отказаться она тоже не могла, потому что «не каждый день такие приключения, я перестала бы сама себя любить, когда бы струсила и не пошла на дело». Я знаю это все со слов мадам Бувье. Приехав в Харьков, она действовала по плану: якобы случайно из всех предложенных экскурсоводов выбрала меня, а потом отстала от экскурсии и потерялась. Я кинулся ее искать, и мы получили возможность поговорить наедине и без прослушки.

— Но это было позже! — перебила Ирина. — А пока наш план казался просто идеальным. Милена, готовая уже уехать в СССР без копейки денег и полностью отдать себя во власть кураторов из Союза Возвращения, получила возможность переехать с большими деньгами и полной свободой. Она не сомневалась, что все будет хорошо. Анита получала приключение. Я — возможность воссоединиться с семьей и развиваться в профессиональном плане, как хочу. Мы обо всем договорились. Милена должна была приехать в Харьков и остаться, а я — уехать по ее документам.

— Постойте! — не удержался Коля. — Но как же так? Предположим, Арагона, Эльзу Юрьевну и Гавриловского с Шанье вы обманули этим капюшоном и севшим голосом. Но как быть с нашими ребятами на границе?

— Вот тут, мой друг, не надо сомневаться. Вглядитесь при случае в любой современный документ. При должных актерских способностях каждый человек может стать похожим на любое фото. Тем более, тщательно изучать фотографию никто не будет. Возраст похож, прическа совпадает, глаза — две штуки и на нужных местах. Тем более, компания, с которой Милена въезжала в СССР, держится спокойно и подозрений не вызывает. Группа была приглашена кем-то практически на правительственном уровне. Поверьте, в том, что я Милена Иссен, никто б не усомнился.

Коля задумался. Про иностранные документы и подготовку ребят на границе он ничего не знал, а вот с неразберихой, царящей вокруг недавно введенных советских паспортов, сталкивался лично. Предписывалось, конечно, «тщательно сличать» фото и гражданина, но на что именно обращать внимание, еще никого не учили, потому неоднократно ребята ошибались, принимая настоящие документы за обман и наоборот. Лично Коля каждый раз, когда надо было проверить паспорт, долго и серьезно смотрел на фотографию и на человека, надеясь, что у того не выдержат нервы, если он что-то скрывает.

— Умея уверенно обращаться с документами и аббревиатурами, в нашем обществе можно творить чудеса! — не унималась Ирина. — Помашите красной корочкой перед носом любого вахтера, уверенно скажите какую-нибудь чушь из грозных букв, вроде «Я из АИУК! Вас что, не предупредили?», и можете пройти куда угодно. — Под строгим взглядом Морского Ирина стушевалась. — Нет, я сама не пробовала. Мне рассказывали. У многих получалось.

— Итак, вы разработали свой план и стали ждать приезда Арагонов, — снова вмешалась Света.

— И тут нам все испортило решение руководства театра отправить Ирину в Киев не общим порядком, а в правительственном поезде, — вздохнул Морской. — Мы полагали, что, поменявшись местами с Ириной, Милена передаст через меня в театр заявление об уходе и ни в какой Киев не поедет. Но тут получалось, что отъезд будут полностью контролировать. Ни просьбы Ирины оставить ее в покое, ни требование предоставить ей, как капризной приме, отдельное купе планы начальства не поменяли. Ирина обязана была сесть в этот, будь он неладен, правительственный поезд. Как, спрашивается, она потом из Киева сможет попасть в Харьков, чтобы поменяться местами с Миленой перед отъездом Арагонов? К тому же Арагонам на нашем съезде было скучно, и они решили уезжать. Пришлось импровизировать. Решили заменять Ирину на Милену буквально в последнюю секунду отъезда. До этого мы решили порепетировать перевоплощение, чтобы проверить реакцию компании Арагона.

— Милена заходила в адресное бюро, а я ждала ее в подъезде. — вступила Ирина. — Там перед заколоченным парадным есть крошечный вестибюль. Там мы переодевались и болтали. В шляпе с полями и очках, а уж тем более в накидке с птичьим капюшоном, мы с Миленой выглядели совершенно одинаково, так что выходили мы из адресного бюро уже будучи «в ролях друг друга». Я отправлялась к своей сумасшедшей бабушке Аните, которая со мной почти не разговаривала, опасаясь прослушки. Милена же шла по своим делам. Она была рада побродить по городу детства без слежки (ваши ребята даже не слишком таились, поэтому про них мы знали), я — постепенно привыкала к компании, в которой мне предстояло выехать из страны. Через пару часов мы менялись. Да, кстати! — тут Ирина посмотрела на Колю с явным снисхождением. — Передайте вашим ребятам, что следить надо сразу за всеми подъездами. Если выйти из квартиры и пойти под самую крышу на чердак — там ведь всегда открыто, между прочим, — то легко попадаешь в самый дальний подъезд. А если еще и не бояться пользоваться парадным входом (всего-то два гвоздя вытащил и доску снял!), то попросту выходишь на другую улицу. К самым баракам на Барачную, почти что к оврагу. Ну и оттуда уж иди куда хочешь. Особенно, если переоденешься, например, в скромную прибиральщицу подъезда. Именно таким образом Милена вышла из дома, прежде чем примчаться к Морскому и спрятаться в багаже. Именно таким образом она выходила каждую ночь на эти свои странные свидания, если, конечно, мадам Анита их не нафантазировала. Именно таким образом я на следующее утро после убийства примчалась к мадам Аните, чтобы рассказать о крушении нашего плана.

— Утром? — насторожился Коля. — Откуда вы знали про убийство утром? К утру я еще не доехал до Харькова.

— Вы давали телеграммы, — пояснил Морской. — Из них стало ясно, что произошло нечто странное. Ирина как раз… Ммм… — он сбился, явно подбирая корректные формулировки, — решила заночевать у меня. Не хотела оставаться с мадам-поэткой, потому что та молчала так демонстративно, что Ирина чувствовала себя беспрерывно поливаемой нотациями. Мы утром получили ваши телеграммы, перепугались, выработали новый план действий. Ирина помчалась к мадам-поэтке предупредить, чтобы та была готова к осложнениям и чтобы не рассказывала лишнего, но при этом, если понадобиться спасать Милену — мы думали, ее арестовали, — чтобы нашла как рассказать максимально много правды про то, как девочка хотела съездить на Родину, про то, чем занималась тут и с кем общалась. Ну, чтобы показать, что Милена не какая-то там шпионка, а интурист с большой любовью к СССР и коммунизму. Потом Ирина честно проделала все то, о чем вам рассказывала, Николай. Все эти похождения с больницей — чистая правда. Нам нужно было получить свидетелей того, что Ирина, ничего не помня, проснулась на вокзале.

— Я приехала на вокзал и пробралась в камеру хранения. — содрогнувшись, вспомнила Ирина. — Работники там, мягко говоря, не слишком бдительны, мы это заметили, еще когда составляли план, как я выберусь из мешка после выгрузки из вагона. Сейчас же я просто спустилась к ним в холл и создала себе соответствующие предлагаемые обстоятельства. Это театральный термин, — заметив, что ее не понимают, Ирина разъяснила: — Я представила, что меня действительно опоили непонятным зельем, выбросили возле камеры хранения, и вот, я прихожу в себя и пытаюсь сконцентрироваться. Это было кошмарно. Я действительно в ужасе от отношения к людям в наших трамваях и медицинских учреждениях. Начиная с того момента, как я пришла в себя на вокзале, история того дня — чистая правда. Только Яков привез меня домой немного раньше. Я довольно долго стояла в арке напротив дома, ожидая, когда Морской подаст знак, что можно возвращаться. А он не торопился, как обычно…

— Мы договорились, что, если я выйду курить на балкон, значит, можно приходить, — пояснил Морской для Светы и Николая. А для Ирины заметил: — Я должен был удостовериться, что у следствия нет информации про вашу связь с Миленой. Вы сами меня попросили звать вас в дом только в том случае, если будет смысл разыгрывать из себя невинную жертву.

— Смысл обмануть друзей, — снова начал психовать Коля, — всегда найдется. Правда? Особенно, когда они такие легковерные детишки…

— Особенно, когда вы с ними по разные стороны закона, — глянув тяжелым взглядом, парировал Морской, — и вам не хочется их втягивать в свои не слишком честные и правильные игры…

— А я, кстати, тогда уже все понял! — продолжил Коля уже менее агрессивно. — Ну, то есть не все. Но главное — я сразу заподозрил вас во лжи! Во-первых, нетронутые книги, во-вторых, Яков, который в дождь не подвез Ирину Санну под подъезд. Я знаю Якова, он так не поступил бы. Вы пришли промокшей до нитки, и я сразу понял, что тут что-то нечисто.

— Мы старались быть максимально честными, — вздохнула Ирина. — Но кое в чем это было невозможно. Зато, когда вы сбивались с пути из-за нашей лжи, мы сразу поправляли. Помните, вы стали думать, что Семенко опоили так же, как меня? Я сразу закричала, мол, неправда. И Морской, к счастью, мне подыграл. Притянул к происшедшему историю о поэте Семенко, с которым, как с человеком, пьющим, всяко может быть.

— Что? — хором воскликнули Коля и Света. — Убирая с пути одну ложь, вы подсунули другую, а теперь еще и хвалите себя за это?

— Мда, — растерялась Ирина. — Получается, так. Но, я не думаю…

— Да вы и не должны! — рявкнул Николай. — Не думая, не делая никаких выводов, просто расскажите мне все так, как есть.

— Я и рассказала. А про Сименко — сами виноваты. Есть поэт Семенко. Про него Эльза Юрьеван и говорила. Да вы и сами наверняка его знаете, и фамилию слышали, и стихи читали — они прекрасны, что тут говорить… Так что вы сами могли догадаться, что декоратор Сименко — это совсем другой человек. И про него я ничего не знаю… Могли, но не захотели, значит, не очень-то было и нужно…

— Понятно, — выдавил из себя Коля. — Версию с отравлением Сименко возвращаем как наиболее вероятный способ убийцы проникнуть в поезд к Милене. Тьфу ты! — он все же не сдержался. — Теперь придется снова проговаривать все события и зацепки, вычеркивая те, что ведут к вам или образовались по вашей вине…

— С удовольствием вам поможем, — без всякого удовольствия произнес Морской.

Тут Коля заметил, как журналист устал. Явление миру обессиленного Морского, вообще говоря, было чем-то вроде снега летом или попа в Наркомпросе. Ни длительные редакционные заседания, ни посиделки с друзьями, ни ночной преферанс, ничто раньше не давало повода заподозрить, что Морской может растерять свою хваленую энергию. Сам Коля тоже чувствовал себя разбитым, сказалось и нервное напряжение, и то, что за прошедшие сутки он спал всего три часа…

— Всего-то ночь тюрьмы, допрос и полдня в клетке, — вслух хмыкнул Коля, — Вы уже сам не свой. Да и я тоже. Наверное, нам нужно взять паузу и все обдумать. Через пару часов с новыми силами все обсудим снова. Что скажете?

— Ну уж нет! — взревел Морской. — За пару часов я тут с ума сойду. Тем более с Ириной Санной… Давайте побыстрее покончим с этим делом!

— На глупые шутки у него силы есть, значит, и на расследование найдутся, — поддержала бывшего супруга Ирина.

— Не могу поверить, что я это говорю, но… В целях интересов следствия и ввиду серьезной мотивации у вас… Вы ведь действительно заинтересованы поймать убийцу. Да и деваться вам некуда. — Коле явно было страшновато, но он решился. — До окончания следствия вы свободны. Идемте к черту из этого подвала. — И уже по дороге тихонько добавил: — Лично от себя прошу: пожалуйста, не пытайтесь никуда убежать. Мне на службе просто голову оторвут, если поймут, что, зная о ваших планах на отъезд, я не передал вас в руки правосудия, а отпустил на время, достаточное, чтобы доказать свою непричастность к убийству.

Выходя из подвала парами, участники следственной группы тихонько перешептывались.

— Черт! Выходит, им сейчас выгодно затягивать расследование, чтобы подольше оставаться на свободе! — жаловался Свете Николай.

— Нет! Ты что, не видишь, они взаправду хотят помочь! Нам и себе, и памяти Милены. Забудь свое нелепое «затягивают». Не могут они быть настолько прагматичны…

— Да вижу, вижу… Но должен же я все предусмотреть… Это я как раз стараюсь быть прагматόчным, раз больше некому, — примирительно бурчал Коля, то ли играя словами, то ли, как частенько бывало, путаясь в них.

— Мне кажется, Коля повеселел, поняв, что может хоть немного нам помочь, — в это же время шептала Морскому Ирина. — И он нам доверяет! Отпустил ведь! Вот видите, не билась ваша дружба!

— Ну, скажем так, она, конечно, билась. Но не разбилась. Надеюсь, он действительно готов дождаться, когда мы найдем убийцу, и уж потом отчитываться начальству о прорыве в деле.

Ни те ни другие не ошиблись.

— Что это вы делаете? — удивилась Ирина, глядя, как Морской, едва войдя в квартиру, принялся, пыхтя, отодвигать в зале книжный шкаф.

— Привожу в порядок дела, — ответил он, выуживая из импровизированного тайника какие-то бумаги. — Тут наверняка будет обыск. Я кое-что обдумал этой ночью. Жить так, чтоб можно было с чистой совестью умереть в любую минуту, — не достаточно. Жить нужно так, будто в любую минуту можешь быть арестован. Последнее обязывает больше. — Морской с тоской смотрел на старые газетные вырезки. — Всего-то журнальные вырезки, завернутые в газеты. Но собирал все детство и всю юность, так жаль выбрасывать…

— Ого! Аверченко! — Ирина присмотрелась к заголовкам. Как и все покинувшие страну дореволюционные публицисты, Аркадий Аверченко, то есть «классово чуждый элемент», был запрещен, а хранение запрещенной литературы могло повлечь за собой страшные последствия. — Не думала, что вы такой отважный!

— Скорее безответственный. Не задумывался, что в один прекрасный день все тайное может стать явным и при этом навредить. Если бы умер, был бы только рад, что, скажем, Ларочка или ее потомки найдут за шкафом дедово послание с примером чудесных качественных газетных фельетонов. Но арестован — это по-другому. Найдут, дополнят компрометирующими личность обстоятельствами и припишут подрывающую советский строй деятельность вместо обычной помощи супруге.

Ирина с грустью смотрела, как Морской топил измельченные газетные вырезки в уборной. Цепочку сливного бачка пришлось дергать раз пять, чтобы весь Аверченко и Тэффи, прицепившаяся к нему на оборот страницы, наконец пошли ко дну… Морской, между тем, пошел в прихожую, достал из-под свисающих по вешалке плащей свой толстый рабочий портфель и выгрузил оттуда поочередно свежую сорочку, носки, зубную щетку и бритву.

— Все это тоже вас компрометирует? — удивилась Ирина.

— Скорее вас, — подмигнул Морской. — Ведь это доказательства того, что я готов сбежать в любой момент. Гигиенические принадлежности и одежду, как вы знаете, всегда ношу с собой на случай, если придется заночевать вне дома. Ведь утром на планерке как профессионал я должен выглядеть свежо, что б ни случилось накануне. Но я в портфель подался не за этим, — он выудил со дна пачку бумаг. — Это задачи, нуждающиеся в моей рассмотрении. Тексты на рецензию, письма с вопросами, статьи на отзыв… Таких в редакции у меня еще два ящика стола, но эти особенно неоднозначны, и я их ношу с собой, чтоб, если выпадет минутка, все обдумать. А люди ждут. И если я не потороплюсь, то вообще останутся без ответа. Вот например! — Морской утащил Ирину снова в зал и положил перед ней небольшую стопку машинописных листов. — Рассказ на юмористическую полосу. Очень милый и злободневный. Автор описывает, как совершил противозаконные махинации с жилплощадью. Он преподаватель и имеет право на комнату в студенческом общежитии «Гигант». Учитывая, что он проживал с матерью в бывшей кладовке одной большой и ныне коммунальной квартиры, логично было б заняться «выбиванием» комнаты, но он тянул. Ему казалось, что преподаватель должен держать дистанцию и не может встречаться со студентами на кухне каждый день. Да и «Гигант» казался местом мрачным — прямо у кладбища, за множество трамвайных остановок от центра. И тут нашелся знакомый, захотевший вселиться в «Гигант». С женой и дочкой он жил неподалеку от автора рассказа, занимая одну из трех комнат старенького дома. Знакомый этот страшно разругался с соседями, живущими в двух остальных комнатах квартиры. Он предложил свое жилище на обмен. И все в итоге сделались довольны. Знакомый — потому что он всю жизнь мечтал жить в общежитии, где если уж есть соседи, то их сразу много, и ссоры с кем-то конкретным ничего не изменят. Соседи, от которых он сбежал, обрадовались еще и потому, что новый жилец использовал комнату только как рабочий кабинет, а кухней пользовался в квартире у матери. Сам автор тоже был в прекрасном настроении — нежданно-негаданно они с матерью оказались владельцами двухкомнатного жилища с минимальным набором соседей. Пусть комнаты разделяло некоторое расстояние, но это все равно был успех. Но вот недавно автор усомнился. Он прочитал предписанные ЖЭКом нормы и понял, что живет слишком зажиточно. На мать с сыном по нормам была положена одна комната, и все тут. Но как же так — если получать комнату по месту службы — то ты имеешь право жить отдельно. А если дом неведомственный — нет. Опять же, если обменяться — то имеешь, а если просто встать на очередь и въехать — то нет. — Морской перевел дыхание. — Рассказ о том, что нормы первой пятилетки устарели, когда жилищный кризис приводил к нещадным уплотнениям, и что надо принимать новые правила, с учетом развития строительного сектора. Написан текст блестяще. И остроумно, метко, и красиво.

— Так что же вы тянете с рецензией? — удивилась Ирина.

— То-то и оно. Рассказ автобиографичен. Есть подозрение, что, как только его опубликуют, у человека тут же заберут его рабочий кабинет. По нормам, мол, простите, но слишком вы зажиточно. Свой кабинет — удел буржуазии. До публикации про это никто не задумывается и ни на какие нормы сейчас уже не смотрят. Но кто знает, что начнется, появись этот рассказ в печати. Вот и не знаю, кого мне защищать — талантливое произведение или автора?

— А вы ему все прямо напишите — мол, рассказ хороший, но лучше не печатать.

— Мда… — вздохнул Морской. — Получая подобные отзывы, я раньше впадал в отчаяние. А теперь, став рецензентом сам, понимаю, что тексты, похоже, действительно были хорошие. Прямо беспокоюсь о качестве тех, которые напечатали — неужто полная нудотина, раз взяли?

— Что вы такое говорите! — Ирина нервно обернулась и пошла закрыть окно. — Опомнитесь! Вас еще даже не арестовали, а вы уже болтаете, как ссыльный!

— Или вот еще, — Морской продолжил перебирать бумаги. — Со мной советуется одна старинная приятельница. Учились вместе в мединституте еще до моих газетных дел. Она была на два курса старше, нечего на меня так смотреть! Так вот, она давно покинула столицу. Живет в Чернобыле — благодатные места, простые трудолюбивые люди, свежий воздух и отменные перспективы. А сын ее поехал к нам учиться на филологический факультет университета. И выучился, и преподает. А вот пришел момент писать диссертацию. Сын выбрал тему. Хочет писать про творчество Павла Тычины. А мать волнуется, она ведь слышала, что «там у вас в литературе большие чистки». И по своим каналам она знает, что Сосюра регулярно лечится в психиатрической больнице, Яловой — террорист, а Кулиша исключили из партии. Не рискует ли сын, выбирая такую тему, как Тычина? Потратит время, силы и жизнь, а потом Павел Григорьевич окажется под запретом и испортит мальчику будущее. Тем более, цитирую, — Морской начал читать: — «При всем уважении к творчеству личность Павла Тычины у меня лично вызывает подозрения. Говорят, он не курит, не пьет и не ест мяса. Не по-нашему это, не по-советски…»

— И что вы ей ответите? — Ирина даже заглянула Морскому через плечо, чтобы удостовериться, что он не фантазирует. — Было бы логично проделать все наоборот, вы не находите? В ответ на тот рассказ писать письмо с советом, а это вот послание напечатать в разделе «юмор». Там оно уместней.

— Возможно, — задумчиво протянул Морской, — но мы поступим иначе. — Он взял письмо и начал его рвать на кусочки.

— Вы с ума сошли! — Ирина вырвала письмо обратно. — Сами же говорили, люди переживают, ждут ответа. Да и потом, мы столько обрывков до утра не утопим! — Ирина утащила Морского на кухню. — Не знаете, что отвечать — не отвечайте.

— А вы задумывались, что нужно сделать перед арестом? Это, знаете, такой щекочущий нервы философский вопрос…. — сопротивлялся Морской. — Если будет обыск и у меня найдут эти бумаги, то это может навредить авторам…

— Не выдумывайте! Людям только польза — следствие увидит, что вы оставили их обращения без ответа, и сомневаться в их благонадежности не станет. Они же ничего плохого не делают, просто обращаются к вам с вполне законной просьбой, ничего не требуют, не пытаются подкупить… — тут глаза Морского и Ирины случайно встретились. Ее лицо внезапно озарилось тем удивительным внутренним светом, что появлялся, когда она ощущала нечто важное. — Я, кажется, кое-что поняла… И это что-то — про любовь!

Морской застыл, внимая вдруг окатившей его волне тепла и благодарности за это напоминание. Действительно, при чем тут переписка и бумаги, когда вот рядом один из самых важных людей в твоей жизни, и скоро, может быть, вам надлежит расстаться, а ты так и не сказал то самое «люблю», которое потом для вас обоих, возможно, будет чем-то вроде стержня среди лишений.

— Про любовь Милены! — закончила Ирина свою мысль. — Она ведь по ночам ходила на свидания? Ну, то есть у нее была любовь. Мне кажется, я знаю, как нам понять, кто это был. Скорей идемте к Коле!

Морской нервно рассмеялся, вспомнил, что так и не привел себя в порядок, хотя планировал хоть часик подремать, еще раз глянул на светящееся воодушевлением лицо бывшей жены и молча сдался, покорно согласившись уходить.

— Все расспросила, все подтвердилось! — радостно сообщала в это самое время Света, вытаскиваю Колю из его кабинета. — Как здорово, что они не обманывают!

«Все-таки хорошо, что мы муж и жена! — думала она при этом. — Можем шептаться в коридоре, сколько угодно. Все думают — милуемся. В том, что мы важные секретные данные обсуждаем, которые Колиным коллегам знать не положено, никто нас не заподозрит!»

Отпустив измученного Морского и заплаканную Ирину, чета Горленок, конечно, активно принялась за дело. Коля отправился в управление, слать новые запросы и искать результаты старых, а Света помчалась домой. Формально — чтобы принести мужу необходимые средства гигиены, ведь сегодня Коле предстояло отчитываться перед самим товарищем Журбой, а побриться утром из-за спешки было некогда. «Настоящий профессионал должен быть всегда опрятен», — процитировал Николай Морского и попросил привезти ему из дома бритвенные принадлежности. А еще кое-что разузнать.

— Товарищ Найман сейчас на больничном бюллетене, поэтому на завод к нему бежать не пришлось, — шептала Света мужу. — Сначала подозрительно косился и толком ничего не говорил. Тогда я напрямик сказала, что или он расскажет, или ты пошлешь запрос и инициируешь расследование. Сказала, что информация нужна для совсем другого дела и чтоб он не боялся. Потом напомнила про мясо в первый месяц, и это, наконец, подействовало верно.

Немецкий инженер, выписанный в ХПЗ еще три года назад как ценный специалист, жил замкнуто и, судя по всему, мечтал скорее разорвать контракт с заводом и вернуться в свою Германию, хотя газеты вроде бы читал и понимал, что там как раз сейчас засилье фашистов, нещадно эксплуатирующих рабочий класс и ненавидящих все честное и коммунистическое. Хотел домой, за что тут осуждать? И, не скрывая, в этом признавался. Например, заходя в уборную после дяди Сени (а дядя Сеня часто забывал, что время дыр в полу прошло и нужно дернуть за цепочку), товарищ Найман ругался на немецком и громко, прям на русском, восклицал: «Когда уже я буду мочь уехать!!!» Кроме того, он вешал в коридоре таблицы-календари и с явной тоской зачеркивал дни. Начиналась его коллекция с производственной таблицы-календаря 1931 года. В то время как раз ввели непрерывную трудовую пятидневку с плавающим выходным, поэтому отменили дни недели и выпускали календари с пронумерованными римскими цифрами днями. Позже от этой практики отказались, и, если бы не вывешенный Найманом в коридоре календарь, Света и не помнила бы уже, что первый месяц года — Великий Октябрь — был разбит на 6 недель. А общесоюзные массовые выходные дни — 7 и 8 ноября, 1 и 2 мая и 22 января — в трудовой календарь попросту не вписывали. Например, День памяти Ленина, то есть 22 января, в таблице отсутствовал. За I рабочим днем недели 21 января в календаре сразу шел II день — 23 января. Сейчас инженер работал над зачеркиванием дней в более привычном календаре с нормальными днями недели и одним плавающим выходным. Предполагалось, что контракт рассчитан на 5 лет, потому в коридоре на своей стене Найман оставил место еще ровно под один календарь.

С соседями по этажу инженер был во вполне нормальных и даже теплых отношениях. В первый месяц своего пребывания в Харькове Найман никак не мог разобраться с бытовыми вопросами. Не желал питаться в столовой, требовал в мясных лавках какие-то определенные сорта мяса, отказываясь считать продукцией то, что лежало на прилавке. Получив первую зарплату, он радостно побежал на базар, купил то мясо, которое хотел, приготовил, съел и… уже через неделю остался совершенно без средств к существованию. Если бы не доброе семейство Горленок, по мере сил подкармливавшее в тот месяц бедного инженера домашней едой, он, пожалуй, умер бы с голоду, потому что в столовой хоть и отпускали работникам в долг, но готовить так, чтобы немецкий инженер мог есть, не умели. В последние два года Найман, конечно, научился есть в столовых и распределять зарплату. Кроме того, иногда он получал посылки от родственников и даже угощал Свету и Колину маму заграничными печенюшками. Всем было ясно, что в голодные годы обычной почтой посылка с печеньем, не говоря уже обо всей остальной продуктовой помощи, к товарищу Найману не дошли бы. Раньше соседей происхождение этих сказочных угощений не интересовало, но сейчас…

— Он все рассказал, — закончила свой коридорный доклад Света. — Это действительно не агентурная сеть, а случайные передачки через приезжающих в Харьков иностранных журналистов или участников международных конференций. Ирину наш Найман не знает, но не сомневается, что, если барышня получала посылки из-за границы, значит, попадали они к ней точно таким же путем.

— Хорошо, — растерянно проговорил Коля и как бы между прочим сообщил то, о чем думал последние полчаса: — Пришел ответ по Силио. — Он постарался улыбнуться. — Жив, курилка! И даже работает по специальности. Нет, не дворником. По образованию он инженер, как оказалось. Вот и прилагает свои профессиональные силы на благо Родины. В каком-то ОТБ в Казани. Заведение закрытое, поэтому расспросить его ни о чем не удастся. Но нам и без него достаточно данных про неудавшиеся контакты Милены с парижским Союзом Возвращения на Родину. Точнее, нам достаточно данных о том, что роль его в нашем деле несущественна.

— Что значит ОТБ? — Света, конечно же, не дала сбить себя с толку.

— Тюрьма такая, — вынужден был признаться Николай. — Особое Техническое Бюро. Номер не скажу. В простонародье это называется «шарашка». Ты не переживай, я поинтересовался, там отличные условия, они даже какие-то газеты выпускают…

О том, что несколько недель назад от «шарашек» решили отказаться и, ликвидируя их, часть арестантов отпустили, а часть перевели в трудовые лагеря, Коля решил умолчать. Как и о том, что Силио был задержан по ошибке. В запутанном процессе покушения на товарища Постышева — в том самом, где фигурантом был и давний приятель Морского литератор Яловой, — фигурировал некий грек, Филио Константин Паскалевич. Имени, отчества и созвучия фамилий оказалось достаточно. Силио арестовали, чтобы приписать к отчету, что упомянутый в допросе преступник взят под стражу. Ребята непременно б разобрались, и невиновного, конечно, отпустил бы, но Силио зачем-то нет, чтоб объясниться, все подписал и с ходу признал вину. Тем самым узаконив задержание. И это было выше Колиного понимания — почему люди так часто признаются в том, чего не совершали? Понятно, ты напуган и растерян, ты знаешь, что ты классово чуждый элемент, и опасаешься, что если что случится, то первым попадешь под подозрение. Но можно же хотя бы в очевидном — в том, что на самом деле ты вовсе и не ты — не признаваться? Почему-то признавались…

— Троцкистские? — расстроенно спросила Света.

— Что? А, газеты? Ну не знаю… Наверное, нет. Про троцкистов — это та злая тетка все сама придумала. На самом деле Силио был обвинен в шпионской деятельности, и вроде как-то косвенно участвовал в том громком деле с подготовкой покушения на товарища Постышева. Но я уверен, он не знал, что делает. Возможно, кому-то что-то передал, потом втянулся… Потом, небось, ему задурили голову…

— Ну хорошо хоть не троцкисты, — неуверенно пожала плечами Света.

— С троцкистами — кошмар! Сейчас газеты ими так всех запугали, что люди помешались, вот чесс-слово! Недавно к нам в органы заявление поступило от коллектива уважаемых товарищей, мол, в пламени огня на коробке спичек отчетливо видна бородка Троцкого, и, дескать, это вражеские происки, и все вредители, кто это допускает.

— Смешно! — улыбнулась Света.

— Ага, но только не ребятам. Они обязаны ведь дело завести, обращение рассмотреть, виновных наказать.

— А если нет виновных?

— Так не бывает. Если нет виновных, то виноваты те, кто обратился.

Тут дверь Колиного кабинета распахнулась и на пороге, нарочито глядя куда-то в сторону и громко кашляя, появился оперативник Дядя Доця.

— Товарищ Малой! — крикнул он в глубь коридора, делая вид, что не замечает стоящих в обнимку Свету с Колей. — Тебя дежурный вызывает! Пришли к тебе!

Увидев на проходной Морского и Ирину, Коля обрадовался. Хорошо, что не сбежали.

— Сейчас, я пропуска оформлю, подождите.

— А может, лучше там поговорим? — Морской кивнул на выход. — Ну, чтобы все же на свободе?

— Да бросьте! — засуетился Коля. — Там Света ждет. У нас очень удобно. Коллеги как раз сейчас уедут по делам, мы сможем все спокойно обсудить. Мой кабинет, считайте, ваш кабинет.

И Коля, сам того от себя не ожидая, сплошным потоком шуток-прибауток, словно порывом озорного, но уверенного ветра, сумел собрать следственную группу, как положено, в рабочем кабинете.

— Я буду собирать передачку для товарища Силио, — заявила Света, едва завидев Морского и Ирину. — Что посоветуете положить из книг?

— Для Силио? А что с ним? — удивился Морской.

— Работает в «шарашке», — пояснила Света и тут же сама додумала массу подробностей: — Толковым инженером оказался, вот и взяли. Не сосны же валить с таким образованием. А как для ссылки — слишком провинился. С его происхождением так нельзя! — Света выражала искреннее сочувствие, но даже Коля понимал, что все это звучит, словно издевка. Он строил за спиной Ирины Свете страшные рожи и подавал сигналы замолчать, но та не унималась. — Но, думаю, мы все равно должны его немного поддержать! Каждый имеет право оступиться. Тем паче, как мы считаем, он не знал, что делает. Поддался обаянию вашего Ялового…

Вместо ожидаемых от осторожного Морского протестов, вроде «Яловой — не мой», раздалось:

— Кто чему поддался, что за глупость? Ручаюсь, они не были знакомы… — Тут Морской осекся, осознав, что точно быть уверенным не может.

— Владимир, как же так… — Ирина посмотрела с таким упреком, будто бы Морской был виноват в случившемся с Константином Паскалевичем. — Да, он необычный человек, но никаких постов не занимал. Для показухи дворник явно не годился. Вы говорили «меньше атома»… Выходит, это неправда? Стало быть, у нас умеют атом расщеплять не только в этом вашем научном смысле?

— Она что, бредит? — осторожно спросила Света, на всякий случай наливая из графина воды в стакан. — Попейте, станет легче!

Ирина послушно взяла стакан, чем еще больше всех перепугала.

— Ирина Александровна расстроилась из-за Силио, — растолковал Морской. — И, скажем так, в аллегоричной форме сейчас намекает, что я был не прав, когда сказал, что нас беда минует.

— Вам тоже нужно выпить? — спросила Света.

— Хватит! Умоляю! — вмешался Коля. — Мы же тут для дела. Итак, что нам известно?

Он подошел к висящей на стене школьной доске, взял мел и собрался было, как учили, раскладывать по звеньям цепочку происшедшего, но тут его перебила Ирина.

— Погодите, не рисуйте. Сначала, если можно, покажите мне то кольцо, что Милена отдала в адресном столе, — она требовательно посмотрела на Колю, и тот полез в папку с делом за фотоснимками. Кольцо должны были запечатлеть, когда изъяли.

— Все дело в том, — Ирина наконец перешла к сути, — что я вспомнила один свой разговор с Миленой. Это была наша первая встреча. Мы переодевались и попутно знакомились. Я поблагодарила, что она согласилась на участие в нашем плане, она в ответ сказала, что, напротив, считает, будто я ей помогаю. И, кроме прочего, сказала мне спасибо за то, что я… Это звучит смешно… Научила ее быть женщиной. Именно так. Оказывается, до нашей авантюры она не была избалована мужским вниманием. Но, собственно, к тому и не стремилась. «Ходила серой мышкой в белоснежном переднике и скромном капоре официантки. Потупив взгляд, с пучочком на затылке, при этом почему-то ожидая, что тот, кому судьбою суждено, и под целомудренным нарядом неотвратимо разглядит красотку». А тут ей нужно было перевоплотиться в меня. Расправить плечи, научиться, как она выразилась, «царственной походке и насмешливому взгляду». Она распушила и покрасила волосы, переоделась в выданный моей матерью наряд, взяла пару уроков хороших манер. И… Подробности она не сообщала, но из контекста я смогла понять, что в новом образе ей стало много проще общаться с противоположным полом. «Тогда я поняла, откуда у танцовщиц всегда толпа поклонников, и почему такие девушки, как я, на танцах, чтобы не бросать подруг, танцуют с ними и за дам, и за кавалеров», — Ирина многозначительно взглянула на Морского и вдруг рассмеялась. — Если б она знала, что я на танцы не хожу принципиально, что до всей этой идеи с рыжей копной тоже носила исключительно пучок. И ухажеров это, в общем, не смущало…

— Давайте ближе к Милене, — не пожелал касаться скользкой темы Морской.

— Я постараюсь вспомнить дословно, — покорно переключилась Ирина. — Она говорила, мол, даже те, кто раньше и не взглянул бы на простую официантку, теперь теряли голову всего лишь от ее улыбки. И, мол, конечно, это некрасиво, но ей понравилось играть в такие игры. Приятно, когда вам вдруг признаются в пламенных чувствах и говорят, мол, никого так раньше не любили. Она говорила во множественном числе, но, уж поверьте моему женскому чутью, речь шла о ком-то конкретном. И еще она сказала: «И даже делали подарки, что, конечно, ужасно несовременно и ни к чему, но все-таки приятно. И говорили уйму комплиментов», — Ирина закатила глаза и пафосно воспроизвела: — «О! Твои кудри — словно волны океана, а твои руки — словно колыбель». — Ирина на миг задумалась, и скривилась. — Как пошло, правда? И при том на «ты»! Бедняжка, видно, правда раньше и не знала мужского внимания, раз этим восхитилась… — Ирина снова перешла на деловой тон. — И вот, мы знаем, что Милена отдала для подкупа служащей какое-то кольцо. Я только час назад вдруг поняла, как это важно. Откуда она его взяла? С собой в поездку она брала лишь самые любимые личные вещи и так просто раздавать их не стала бы. Я кольца не ношу, а значит, вместе с комплектом реквизита под «мой образ» кольцо не поступало.

— Что ж это получается? — Светлана первой подхватила мысль Ирины. — Заделавшись красоткой, Милена с легкостью кого-то охмурила. Причем, раз в Харькове ходила на свидание, выходит, это был кто-то из харьковчан.

— И может быть, из тех, кого она знала раньше и искала в Харькове. Из тех, кто раньше на таких, как она, и не смотрел, а вот теперь ее наконец оценил, — дополнила Ирина, и тут же пошла на попятную. — Впрочем, это лишь домыслы. Вполне возможно, что про «раньше и не смотрели, а теперь готовы терять голову» она говорила в общем, обо всех смотрящих на нее по-новому джентльменах, а уже когда перешла к конкретным словам — это было о нем.

— О том самом убийце! — радовалась Света. — Он подарил кольцо, она его передарила. Он оскорбился и ее убил! Найдем этого вспыльчивого ухажера, считайте, и убийца у нас в кармане!

— Убил из-за вот этой безделушки? — Коля показал присутствующим снимок кольца.

— Старинное! Красивое! И очень характерное! — раздались комментарии.

— Тук-тук! — в этот момент какой-то паренек ворвался в кабинет.

— Что надо? — рыкнул Коля. У новенького парня с красным носом была дурацкая привычка заходить и лишь потом обозначать свое присутствие. Его коронное произносимое словами «тук-тук!» уже неделю все обсмеивали, но новичка это ни капли не смущало.

— Меня прислали сказать, что там работник «Еврейского клуба им. Третьего Интернационала» дал показания. Он в кабинете у Игната Павловича. Пойдете?

— Да, конечно! — подскочил Коля. — А вот и наш ответ из синагоги, — бросил он присутствующим. — Я скоро буду. Ждите здесь! Вернусь с победой!

Вернулся в кабинет Коля в куда менее боевом настроении. Хотя новости были хорошие.

— Работник этого вашего клуба, бывшей синагоги, тот еще жук. Должен был доложить о визите иностранки сразу, но не стал этого делать, так как «счел ее визит личным и не важным». Лишь когда к стенке приперли, раскололся. В первое же утро пребывания в Харькове Милена после адресного стола пошла в бывшую синагогу.

— Приперли к стенке? — вскинула брови Ирина. — Расскажите, как это. Что? — она поежилась под гневным взглядом Морского. — Мне, может, тоже это предстоит. Вот я интересуюсь, к чему готовиться.

— Ему объяснили, что все серьезно, — твердо произнес Коля. — А также рассказали, что мы знаем о визите к нему Милены Иссен, и если он молчит, то получаем основания подозревать его в причастности к убийству. Он, кстати, был действительно расстроен, когда узнал, что Иссенберг убили. Он знал ее еще по жизни в Харькове и относился к ней весьма тепло.

О том, что у допрашиваемого была расквашена губа, Коля промолчал. Самому было противно, зачем еще другим такие гадости рассказывать. Формально он даже понимал, что кто-то из ребят решил ускорить дело или, может, не выдержал наглой лжи следствию в лицо.

— Но мы ведь не были уверены на сто процентов, что она там была. Выходит, опрашивая свидетеля, ваша сторона блефовала? — уточнил Морской.

— Выходит, — согласился Николай, который, если честно, и не помнил, в каком виде подавал запрос. Вполне возможно, о своих сомнениях он ничего не написал, а написал уверенно, что, мол, есть информация, что жертва туда ходила, надо получить сведения. И это было еще неприятней. «Спровоцировал непрофессиональное поведение коллег, — мысленно корил себя Коля. — И, кстати, если наши себе такое позволяют, то представляю, что творится в тех отделах, где и улик-то никаких не предъявишь, все только на показаниях и держится»

— Не может ли этот работник клуба и быть нашим героем-любовником? — спросила Света.

— Что? Нет! — заверил Коля. — Ему в обед сто лет. Он что-то вроде нашего деда Хаима, но партийный. А в прошлом тоже друг семейства Иссенберг.

«В конце концов, может, старик просто упал по дороге к кабинету Игната Павловича!» — решил Коля твердо и перестроился на деловой лад.

— Итак, Милена пришла в бывшую синагогу, разыскала друга семьи и стала расспрашивать про его сына Михаэля. И вот тут уже интересно. Михаэль Брунзель — первая любовь Милены. Что-то вроде жениха, как я понял. Они даже собирались вместе уезжать в Палестину, но в последний момент отец не отпустил Михаэля, тот сообщил Милене, что остается, а она, одержимая идеей строить новый идеальный мир и возводить оазис в пустыне, обиделась, обозвала Михаэля трусом и уехала одна. Потом писала письма, извинялась, но он не отвечал. Прикидывался обиженным, как выразился дед.

— Что значит «прикидывался»? — удивилась Ирина.

— Родители, чтобы мальчик не тосковал, тут же познакомили его с хорошей девушкой, и уже через месяц после отъезда Милены Михаэль был надежно пристроен. Сыграли свадьбу, обзавелись детишками. Сейчас Михаэль Брунзель с семьей проживает в Киеве. Милена взяла у его отца адрес. Старик не слишком ладит с женой сына. Говорит, вздорная, деспотичная, бестолковая. Признает, мол, зря тогда они с матерью вмешались. Хотели сыночку счастья, а нашли сплошные невзгоды. Старик анекдот еще смешной рассказал: «Рыба, я хочу жить вечно! Что мне делать? — Женись! — Тогда смогу жить вечно? — Нет, перестанешь этого хотеть».

— Не «рыба», а «ребе», — поправил Морской. — Учитель значит.

— Да? — Коля рассмеялся. — Я думал, «рыба» — в смысле «золотая рыбка». Старик еще так говорит шепеляво, словно зубы выбиты… — Коля спохватился, запнулся, но по ужасу, промелькнувшему в его глазах, присутствующие о многом догадались.

— Итак, старик был не против, чтобы Милена разыскала Михаэля и, скажем прямо, увела из семьи. Так, что ли? — быстро перевела тему спасительница-Света.

— Похоже на то, — согласился Коля. — Но сыну сообщать о приезде Милены не стал. Решил, что в этот раз пусть дети сами разберутся.

— Милена и сама могла ему о себе сообщить. Имея адрес, дать телеграмму не проблема.

— Зачем бы она это делала? — удивилась Ирина. — Он ее предал, когда отказался ехать. Да и про свадьбу она не могла не знать. Сестра наверняка ей написала. Зачем разыскивать такого человека?

— Тут вспомним «даже тот, кто раньше на вас и не смотрел», — решил Морской. — Она была скромницей, помните? Скорее всего, девочкой, привыкшей во всем винить себя. Не покорила Михаэля настолько, чтобы он противился воли родителей. Не сумела сделать так, чтобы он ее полюбил. А теперь в новом образе и с новыми силами думала, что сделает все правильно, покорит и все исправит. Ситуации, в которых ты проиграл, человеку всегда хочется прокрутить еще раз, чтобы вы‐играть и не мучиться уже позорными воспоминаниями… Реванш для многих очень важен в жизни.

— Это лишь ваши домыслы! — заметила Ирина.

— Но что-то в этом есть, — поддержал Морского Николай.

— Итак, она решила вернуть свою первую любовь и послала телеграмму в Киев, — включилась в игру Света. — При должной прыти он к вечеру мог быть уже здесь. И что? Любовь-морковь-свидания-подарки. И тут она узнала, что он не собирается бросать семью. И, например, решила по приезде в Киев все рассказать его жене. Тогда он обозлился и…

— Нет, не подходит, — разогнала наваждение Ирина. — Я знаю, что Милена собиралась из Киева отправиться к сестре. Уже когда она добыла ее адрес, то мне сказала, как все это важно. Милена знала, что у сестры не густо с деньгами, и собиралась «улучшить материальное и моральное положение Алечки и ее ребенка». Эта была одна из ее главных мечт. В нее не вписывается желание остаться с Михаэлем.

— Тем более! — не растерялась Света. — Тогда все сходится еще больше. Она ведь не любила Михаэля, а просто собиралась отыграться. Ну, взять реванш, как верно заметил знаток женских сердец, товарищ Морской. — Морской от этих слов смущенно хмыкнул, собираясь спорить, но Света продолжала. — Узнав об этом бедный Михаэль, который, может даже, уже дал телеграмму супруге, мол, прости, но я люблю другую, лишился разума и решился на убийство.

— Или, — холодно перебила Ирина, — Милена встретила в Харькове еще кого-то. И он всерьез влюбился. И то ли проследив, то ли подслушав, узнал, что она разыскивает свою первую любовь, и… — Ирина плавно махнула рукой, указывая на Светлану, — дальше, Светочка, ваш выход!

— Так разозлился и разревновался, что опоил Сименко, выкрал документы, пробрался в поезд и убил Милену.

— Да, версий много. Надо проверять, — вздохнул Коля и, с тоской взглянув на никем неоцененную прогрессивную технологию в виде доски и мела, стал записывать мысли в блокнот. «Проверить, узнает ли старик кольцо. Проверить, уезжал ли из Киева Михаэль Брунзель. Проверить, с кем из тех, кто был на проводах художников в Киев, общалась Милена», — Коля уже даже устал писать.

— Еще спросите у своих ребят, не ошивался ли какой-нибудь влюбленный у подъезда, — подсказал Морской. — Теоретически, он мог бы волноваться, что девушка ходит одна по ночному городу, и должен был встречать ее где-то рядом.

— Скорее, у последнего подъезда. Уверена, Милена выходила, минуя слежку. То есть через чердак, — в словах Ирины тоже была правда.

— Фух! — Коля отложил блокнот. — Ну что сказать, спасибо за работу. По крайней мере всех этих вещей мне хватит для сегодняшнего доклада перед товарищем Журбой. А завтра, я надеюсь, на основе проверок, накопаем новых фактов… Я чувствую, мы где-то на хвосте. Нам этот гад теперь за все ответит!

Следующее утро для всех началось с напряженной деятельности.

Работу в библиотеке Света любила еще и потому, что по долгу службы частенько имела возможность свободно перемещаться по городу: то просветительские беседы надо провести на заводах или в детдомах, то на учебу сбегать, то помочь в организации летней выездной читальни на свежем воздухе… Или вот, как сейчас, пора пройтись по частным адресам, чтобы изъять у населения запрещенные новейшими распоряжениями книги. Бывали, конечно, сложные деньки, когда переводом книг в закрытый спецфонд цензоры не ограничивались, и всему коллективу библиотеки приходилось перелистывать журналы или сборники, вымарывая запрещенные словечки, имена и фотографии. Времени и сил это занимало массу: замазывая подлежащие чистке места, нужно было исключить возможность увидеть оригинал и, вместе с тем, не испортить общий вид книги. К счастью, в таких мероприятиях Света участвовала нечасто. Полностью запрещенных книг все равно было больше — среди сотрудников даже бытовала тайная шутка, мол, скоро все восемь ярусов книгохранилища заполнятся спецфондом и больше не придется, рискуя свернуть шею, скакать по соединяющим их лестницам, — потому готового пробежаться по городу сотрудника всегда предпочитали отправить в местную командировку, а не заставлять пылиться в помещении.

Коммуникабельность и легкость на подъем делала гражданку Горленко более полезной на «полевых работах»: в ее задачи входило оперативно собрать нужные издания. Горожане были рады таким визитам, ведь, задержись вредные книги «на руках», проверяющие органы могли заподозрить хозяина библиотечного формуляра в неблагонадежности. А Света была рада таким походам, ведь, благодаря им, могла себе позволить выделять время под важные общественные дела. Вот как сейчас. Как любил говорить коллега Коли со смешным прозвищем Дядя Доця, «был бы человек, а дело найдется», поэтому из списка абонентов, которых надо было посетить, Светлана легко выбрала на сегодня тех, кто проживал в нужном районе. Быстро пробежавшись по библиотечным делам, она снова превратилась в помощницу следователя Горленко.

Света прошла через ворота школы слепых и направлялась через двор к стоящему в отдалении флигелю. И тут… Она даже потерла руками глаза, чтобы удостовериться, что ей не кажется. Не слишком-то таясь, в кустах у флигеля какой-то пионер старательно выцарапывал гвоздем на кирпичной стене немецкую свастику.

— А ну стой! — вскричала Света и, не щадя ни собственных колен, ни кустарника, ринулась к нарушителю. Одной рукой она схватила гадкого мальчишку за ухо, другой же потянула за рукав.

— Ой, тетенька, пусти! — взвыл горе-пионер. И хотя уху — Света точно знала — было очень больно, он больше волновался за рубашку: — Порвешь рукав, меня мать живьем съест!

— И поделом! — выкрикнула Света. — Будешь знать, как честным людям на стенах гадости рисовать. Еще пионер называется! А ну снимай галстук, не позорь организацию!

— Да ты что! — от удивления мальчишка даже прекратил попытки вырваться. — Я же не сам! По поручению товарищей! Мы знаем, что профессор Соколянский предатель родины! Он, когда снова заселился, мы с ребятами решили поблажек не давать! Таких, как он, нам здесь не надо! Пусть убирается с территории школы!

Тут Света краем глаза заметила, что в отдалении за деревьями прячется еще парочка таких же пионеров. На миг ею овладело отчаяние. Оттаскать за уши надо было не ребят, а их учителей, которые мальчишек после ареста Соколянского накрутили, а признать ошибочность своих суждений, когда профессора выпустили, полностью оправдав, забыли. Но что-то объяснять сейчас было бы бесполезно. Всецело полагаясь на удачу, Света решила импровизировать.

— Видишь эту корочку? — строго спросила она, проведя перед глазами мальчишки своим удостоверением. — Понимаешь, что она означает? То-то! Секретный отдел. Так что, то, что я тебе сейчас скажу, должно остаться строго между нами. Профессор Соколянский — герой! С целью выявления врагов он работал под прикрытием, потому мы и делали вид, что его арестовали. Ты защищать его должен и гордиться знакомством, а не пакостить. Он настоящий человек и гражданин, и большевик. Вы бы с ребятами, прежде чем травлю затевать, подумали бы, отчего такого, как ты выразился, «предателя родины» вдруг выпустили и на новые должности назначили. Что, думаешь, у нас в отделе дураки работают?

— Не, — явно переосмысляя свое поведение, прошептал пионер. — Не думаю.

— На первый раз прощаю. Ступай и никому о нашем разговоре не говори! И больше чтобы никакой порчи государственного имущества, то есть никаких первобытных рисунков на стенах. Понял?

Мальчишка закивал и со всех ног бросился к дружкам. Света не сомневалась, что все подробности разговора он тут же перескажет половине школы, и почему-то была уверена, что в фантастическую версию про работу профессора под прикрытием вскоре поверят даже распространившие злобные слухи учителя.

— Лихо вы его! — окошко флигеля распахнулось, и показавшаяся по ту сторону подоконника Лена принялась ощупывать рукой кирпичи, пытаясь оценить нанесенный стене ущерб. — Вы не волнуйтесь, я затру наждачкой. Они не в первый раз уже рисуют. Податливая психика, дети, что с них взять. Когда тут учились только наши интернатовцы, такого, конечно, быть не могло, но сейчас в кружки самодеятельности приходит детвора со всех сторон, и тут уже не уследишь, что у кого в душе… — и тут же, без перехода, спросила: — А вы что, правда из секретного отдела? Чем нам чревато ваше появление?

— Елена! — Света и растерялась, и обиделась одновременно. — Вот от вас не ожидала! Я показала парню удостоверение библиотекаря. Красная корочка с фотографией и большой печатью. Меня жена Морского научила — у нас так уважительно относятся к бумагам, что, если с уверенным видом помахать любой корочкой, называть можно любую должность. Проверять никто не будет, опасаясь быть заподозренными в недоверии. Но это дети или там обычные граждане. Но вы-то, выто? С вашим уникальным даром и чутьем!

— Боюсь, вы меня идеализируете. Впрочем, это вам профессор наговорил. Он очень добрый и любит петь дифирамбы всем своим ученикам.

— Но вы же сами мне рассказывали, как по одному только тону разговора поняли, что интересоваться у «знающих людей» судьбой пропавших родственников бесполезно.

— Я это для Ивана Афанасьевича сказала, — Лена перешла на шепот. — На самом деле у меня просто хороший слух. Я слышала, еще когда сидели в коридоре, ожидая приема, как в кабинете говорили про расстрел. Мол, было в том году одно решение, по которому всех бродяг-калек безродных расстреляли. Ну, потому что сами они бы не выжили — просить милостыню отныне по закону запрещали, содержать их за казенный счет было не на что, а бросать умирать негуманно… Да, примерно так и говорили, — Елене вся эта речь давалась явно с большим трудом, но она старалась сохранять спокойствие. — И добавляли сразу, мол, вот, теперь, мол, непонятно, что отвечать этим сидящим в коридоре хлопочущим, ну, может, давайте им в чем-то другом поможем, кто ж знал, что он — научное светило и что бродяги могут быть его знакомыми.

— Но как же так? — оторопела Света, ощутив, как сердце внутри груди сжалось в комок и даже заболело. — И вы не стали уточнять и спорить?

— Не стала. И профессору соврала, чтобы он не стал. И потому я вас прошу забыть про это, чтобы вы тоже ничего не натворили, — Лена говорила очень серьезно и требовательно. — Процентов 98 и две десятых, поднимая шум вокруг незрячих, вы навредите школе. Сейчас важно кардинально разграничить в сознании людей бродяг-кобзарей и слепых музыкантов, готовых приносить пользу обществу. И не только музыкантов. Мы думаем, что наши выпускники смогут учиться в вузах наравне с обычными детьми. Мы надеемся…

Она говорила еще что-то, но Света уже не слушала. Расстреляли… Калек за их покалеченность… И, чтобы сохранить других людей, смерть этих нужно попросту простить…

Чтобы не разреветься, Света решила переключиться на дело. Но тут тоже все было не очень гладко. Честно говоря, она пришла к Елене, как к провидице. От прошлых встреч осталось впечатление, что, если эта странная девушка узнает обстоятельства убийства, то сразу сможет каким-то мистическим образом назвать имя убийцы. Ну, хотя бы того, кто может им являться на 97 и три десятых процента. А выходило, мистики никакой и нет. Обычный человек с усиленным слухом. Чем это может пригодиться? Хотя…

— Елена, извините, что перебиваю, — Света постаралась говорить спокойно, но наверняка выдала себя. — Я к вам на самом деле с одним вопросом. Помните, вы сказали, что недавно, не решаясь зайти к Майку Йогансену, профессор очень долго простоял в подъезде? И вы стояли с ним.

— Конечно, помню.

— Скажите, куда отправилась девушка, которая выходила вечером из квартиры на втором этаже? Мы полагаем, что она ходила на свидание. Причем, через чердак. Возможно, кто-то ее ждал в подъезде. Или, может, вы со своим слухом могли услышать, кто ее встречал у дальнего конца дома.

— Я вас, наверное, слегка разочарую, — улыбнулась Елена. — Я не услышала бы дальний конец дома. Я не волшебница, я просто человек. И вот еще, я точно-точно знаю, что из квартиры на втором этаже тогда никто не выходил. Давайте сверим время! Это было 21 июня. Мы с профессором простояли в подъезде с 22–00 до часу ночи или даже позже. За это время в подъезде вообще не было никаких передвижений. Я уверена на 99 и четыре десятых процента. Это много.

«Вот так поворот! — только и смогла подумать Света. — И как же мы сами не сообразили?»

Одновременно с тем, как Света выкраивала время среди служебных обязанностей, чтоб переключиться на расследование убийства Милены, Морской, напротив, отлынивал от криминалистики, распределяя время в пользу газетных и личных дел.

— Опрос свидетелей подтверждает слова художника Семенко. Он в тот вечер был подтянут, бодр. Но, кстати, дрался с каким-то скульптором, я забыл фамилию, — опровергая редакционный миф о том, что в крошечной, заставленной книгами каморке завлита негде развернуться, Коля ходил взад-вперед по кабинету Морского, докладывая текущее положение дел. Шаг влево, разворот, шаг вправо — разворот.

Считалось, что хозяин кабинета предпочитает работу рядового газетчика и потому все время сбегает из редакции, но именно сейчас Морской по доброй воле погряз в вычитке статей и выходить куда-либо отказался.

— Вы слушаете вообще? — переживал Коля.

— Не сомневайтесь. Просто параллельно мне нужно привести в порядок бумаги. Не хотелось бы оставлять незаконченные дела на усмотрение моих последователей. Мало ли каких дилетантов назначат. — Морской говорил о своем будущем уходе из редакции, как о само собой разумеющемся факте.

Коля понимал, что это правильно, но, тем не менее, ему приходилось прикладывать массу усилий, чтобы не замечать трагизма ситуации.

— Как думаете, драка со скульптором важна для нас? Мог скульптор отомстить, украв билет и паспорт? Или, быть может, драка означает, что Семенко все же не был отравлен, а сам напился?

— Может, означает, — эхом повторил Морской, с серьезным видом подчеркивая что-то в очередном просматриваемом тексте и быстро набрасывая на полях какие-то слова. — Постойте! — дописав фразу, хозяин кабинета, наконец, осмыслил заданный Колей вопрос. — При чем тут скульптор? Подсыпать снотворное оппоненту и использовать его документы для совершения убийства после прилюдной драки может только сумасшедший. И потом, художники довольно часто сейчас дерутся. Это нынче можно и модно. Чуть что — обидные слова, тумак и сдача. Потом их все стремятся разнимать, а в слухах это называют дракой. Так и было? Значит, ничего серьезного. Тем более, что скульптор этот нынче всеми, кем только можно, осуждаем. Речь о прекрасном для роскошного шоколадного торта-однодневки, но не годящемся в скульптуры памятнике актрисе Юрченко?

— Именно, — подтвердил Коля. — Я понимаю скульптора, ринувшегося в драку. Конкурсная комиссия и так запретила его работу, обозвав памятник непрофессиональным, так еще и каждый псевдодруг стремится сказать гадость. Семенко обозвал памятник Юрченко позолоченной пустышкой и брякнул что-то, мол, даже в театре деревья из папье-маше куда более живые и настоящие. Еще и обозвал меня телепой.

— Вас? — удивился Морской.

— Всех «обывателей, ничем прекрасным не интересующихся и потому слепых к искусству, всех, кому памятник Юрченко показался красивым». Я в их числе.

— Ну… — Морской с сожалением развел руками, — Тут уж кто на что учился. В любом случае этот эпизод ничего не означает. Весь город разделился на тех, кому нравится памятник, и кому нет. Враждующие лагеря клеймят друг друга, искажая все смыслы. Я слышал, например, что «кто осуждает памятник, тот, стало быть, не любит актрису, то есть ненавидит искусство, то есть гад, вредитель и предатель родины».

Вспомнив, что последнее высказывание, в общем-то к нему вполне применимо, Морской снова посерьезнел и взялся за бумаги на столе.

— А раньше вы все это прочитать никак не могли? — расстроился Коля. — Я ведь к вам не просто поговорить пришел. Я правда верю в вас, как в консультанта. Вы обещали помогать следствию… В конце концов именно поэтому вы все еще на свободе.

— Я помогаю, — парировал Морской. — По мере сил, а их сейчас немного. И, кстати, раньше я, конечно, все это уже читал, но реагировал не точно. Мой вам совет: всегда, в любое время, делайте свою работу так, будто по ней потомки будут судить об уровне вашего профессионализма и ваших личных качествах. И стройте жизнь примерно так же. И…

— Так вы считаете, мы можем верить истории Семенко? — Коля часто-часто заморгал и нарочно сменил тему разговора. — По его версии, после драки, он чаевничал с сочувствующими, но почти и не знакомыми ему людьми, беседуя о сложностях искусства и, почему-то, о том, на какие ухищрения пошел мальчишкой Дунаевский, чтобы иметь право жить в Харькове. В процессе этой беседы неизвестный преступник опоил Семенко снотворным, похитил проездной талон и паспорт, пробрался в поезд, чтобы убить Милену, а потом вернулся назад и подбросил паспорт на место? Нужно проверить алиби у всех, кто участвовал в проводах…

— Нужно, — легко согласился Морской. — Проверьте, будьте так любезны, без меня. Я собирался повидаться с дочкой. Она как раз сейчас придет из школы.

Напомнить в ответ на эту просьбу об обязанностях консультанта следствия и договоре о помощи у Николая не хватило силы воли, поэтому вскоре Морской уже трясся в полупустом трамвае.

С Ларисой все было понятно — напомнить про отцовскую любовь, взять обещание прилежно заниматься, не прогуливать музыкальные занятия и сообщить, что, может быть, папе Морскому суждено будет уехать. А вот с Двойрой разговор, конечно, будет сложным. Рассказывать о происшедшем ей нельзя, но, в то же время, просто даже в целях ее собственной безопасности, бывшая жена должна была знать, в чем Морской может быть обвинен. Двойра давно уже была замужем за их общим другом и одногруппником по медицинскому институту, стариной Яковом Кировым, давно, кроме Ларочки Морской, растила еще и маленького Женю Кирова, потому неприятности Морского не должны были по ней ударить, но все же. Первый раз в жизни Владимир жалел, что сохранил с Двойрой дружеские отношения и с самого момента развода исправно навещал и регулярно водил на интересные прогулки дочь.

На остановке Морской встретил Якова. Тот недоверчиво косился на трамвай, не зная, в какую сторону должен ехать.

— Избаловали тебя на работе! — подмигнул Морской, здороваясь. — Привычка к личному автомобилю расслабляет и лишает навыков элементарного передвижения по городу.

— Это точно. Я, кстати, к тебе еду. В редакцию. Потому и на трамвае, чтобы незаметно. К нам вчера заходил Хаим. Мы все знаем.

— Отлично! Я никак не мог придумать, как все вам объяснить, а тут такое дело.

— Пройдемся? — предложил Яков. И почему-то потянул Морского не вниз по Лермонтовской, где жил, а к конечной трамвая, в сторону кладбища.

— Хаим рассказал, что тебя сначала арестовали, а потом отпустили, но, скорее всего, ненадолго, — говорил Яков. — По крайней мере, так ему сказала твоя новая бывшая жена. Так Двойра зовет теперь Ирину. По-моему, вполне остроумно, не находишь? — Приятель явно пытался развеселить Морского. — Только толково объяснить, в чем соль трагедии, Ирина не смогла. Мы всей семьей никак не разберемся, почему тебя могут снова арестовать. Ты, если я верно понял, взят по подозрению в неправильном влиянии на одну мою пациентку и сотрудницу. Да-да, Тося одновременно будет и лечиться, и подрабатывать в моем отделении. Она вполне работоспособна, а польза трудотерапии давно доказана. Послушай, я ведь точно знаю, что ты ни в чем не виноват. И даже Двойра в это верит. Сказала, мол: «Морской — антисоветчик? Не смешите! Да у него кроме искусства, городских легенд да балерин нет больше интересов. С чего ему беситься?» — Яков смешно передразнил жену, но тут же снова стал серьезен. — Если надо, я могу написать заключение, что никакого антисоветского влияния на Тосю не было… Могу поднять связи. Зря мы, что ли, зовемся отделением криминальной психиатрии. Это поможет?

— Нет, — честно признался Морской.

— Ты что, пособачился с кем-то из следователей? Вдрызг разругался, да? — по-своему додумал ситуацию Яков и ужасно расстроился. — Ну что ж ты так, дружище…

— Вот так, — развел руками Морской, решив, что версия Якова идеально подходит для того, чтобы предупредить друзей об опасности, не раскрывая правды.

— Ну, будем ждать развязки… — вздохнул Яков, и вдруг решительно сказал: — Ты только вот что… В дом к нам не иди. Сам понимаешь, чем это чревато… Я, чем смогу, конечно, помогу, но девочек давай тобой не очернять. Сказать, что вовсе знать тебя не знают, они не смогут, но хотя бы будем делать вид, что вы недавно разругались и не общаетесь. Идет?

Конечно, нужно было возразить. С одной стороны, Яков был прав, с другой — Морской хотел увидеть на прощание дочь и вряд ли что-то в этом мире могло разрушить этот план. Хотя…

Тут в глаза Морскому бросилось кое-что очень важное.

— Погоди-погоди, — пробормотал он, и молниеносно переместился на несколько метров назад. Так и есть! Номер 94, надпись Salve, что с латыни переводится «привет», табличка о том, что здесь останавливался товарищ Сталин… Все верно, как Морскому и казалось, — вот этот самый особняк и был, как рассказал поэт Шанье, построен его дядей. А значит, вензель над крыльцом — не совпадение. Пузатый, с лепестками, характерный. «И как же мы не допустили раньше!» — азартно сопоставляя в мыслях факты, подумал Морской. А вслух сказал:

— Ты совершенно прав! Всем передай приветы! А мне немедля нужно возвращаться!

Балерина Ирина Онуфриева в этот день тоже собиралась «разбираться с хвостами», но, как ни старалась, не нашла вокруг не то что незаконченных дел, но вообще каких-либо существенных итогов своей почти 30-летней жизни. Афиши, интервью, рецензии на спектакли, любовь публики — все это было, но, как Ирина точно знала, должно было исчезнуть навсегда, едва о ее попытке уехать из Союза узнают «наверху». Что нынче люди знают, например, о гениальном Нижинском или о Серже Лифаре? Их имена теперь не встретишь ни в одной статье по истории балета и не услышишь ни от одного педагога, хотя когда-то открытки с их фото коллекционировала каждая уважающая себя гимназистка, а фантастические истории их биографий давали в качестве вступления на любом танцевальном вечере. Теперь реальность словно подменили, и об эпохе этих звезд в русском балете почти никто не знает. А те, кто знают, все опасливо молчат. Конечно, можно рыться по архивам, но даже если, как Ирина, не верить слухам, мол, неугодные фамилии из старых периодик «вычищают», то ясно ведь, что, может, ради настоящих знаменитостей кто-то и решится суетиться, но ради обычной балерины Онуфриевой, разумеется, рисковать никто не станет. Как только ее имя пропадет с афиш и из новых газет, родной город навсегда забудет о танцовщице, отдавшей ему молодость.

— Оставлю все как есть, не разбирая! — сама себе сказала балерина, задвигая пухлую коробку с личными вещами обратно на антресоль гримерки. По понятным причинам она не отдала ее в грузовик, увозивший коробки сотрудников труппы в Киев, и теперь жалела. Быть может, в суматохе переезда газетные вырезки с именем Ирина Онуфриева имели б больше шансов уцелеть.

Рассматривая факт своего забвения на родине в контексте переезда, Ирина не слишком расстраивалась — в Европе, вместе с новой жизнью и новой степенью свободы, она б стремилась к новым достижениям и верила, что сделает немало. Теперь же… По меньшей мере предстоял уход с балетной сцены, ссылка в захолустье и профдеградация.

— Нет худа без добра. Парижские эстеты могли и не принять, а где-то в колхозном клубе самодеятельности, в коллективе из доярок, я точно буду выгодно блистать, — она недобро усмехнулась своему отражению в зеркале и решила идти домой.

По-хорошему, нужно было отключиться от мыслей о балете и обратить внимание на личные дела. Например, написать письмо матери или помириться с коллегами, или хотя бы ясно объяснить Морскому, что она его не бросала, а собиралась уговорить когда-нибудь потом на переезд. Но что писать в Париж, Ирина не придумала. Коллегам, большая часть из которых, кстати, была уже в Киеве, внезапная попытка будущего изгоя извиниться и сблизиться могла серьезно навредить. А Морской явно не желал слушать никаких объяснений. После разговора в клетке на Бурсацком балерина отчетливо поняла, что он на самом деле никуда с ней не поедет. Выходит, никогда он не любил свою Ирину, раз город ему ближе и дороже. Что, впрочем, справедливо, ведь Ирине возможность развиваться на свободной европейской сцене тоже оказалась ценнее семейной жизни.

Похоже, среди личных дел Ирины самым важным среди выполнимых было пойти домой, выпить кофе и вытереть, наконец, с книжных полок эту злополучную предательскую пыль.

— Ирина Александровна, вы здесь? — В гримерку заглянул какой-то служащий. Ирина так долго строила из себя зазнавшуюся звезду, что, к своему ужасу, теперь и правда не знала имен половины персонала. — Я из профсоюза, — пояснил парень. — Коллектив оперы поддерживает пострадавших музыкантов. Мы собираем кто сколько может на помощь безвинно пострадавшему от поезда Гнату Хоткевичу.

— И кто же сколько смог собрать? — Ирина заинтересовалась, но потерялась в формулировках.

— Понятно, значит, вас вычеркиваем… — Парню явно показалось, будто балерина издевается.

— Постойте! — едва успела выкрикнуть Ирина, пока он не ушел.

О беде, приключившейся с Хоткевичем, она знала от Светланы, но, понимая свой статус антиобщественника, опасалась идти в больницу навещать мэтра, а тут — счастливый случай — можно было бы помочь, но не компрометировать больного.

— Я не так вас поняла. Подумала, вы о соцсоревновании, типа, «кто больше соберет». Вы так и говорили! — В мыслях всплыло недавнее Морского: «Вы вечно спорите и всех за все клеймите», и Ирина быстренько исправилась: — Неважно! Слушайте, а можно передать больному все мои цветы с позавчерашнего спектакля? Они еще вполне в приличном виде. И ту корзину, что прислали из ложи. Там фрукты, какое-то модное домашнее украшение в виде гигантской шишки и бутылочка вина. Что? Деньги? Сейчас гляну в кошелек, — Ирина растерялась, потому что никогда не вникала в хозяйственные дела, доверяя их сначала Ма, а потом Морскому. Теперь она не очень понимала, что мало, а что много в смысле денег…

Парень оказался понятливым. Сам назвал сумму, которую все сдавали, сам, смеясь, пояснил, что «кто сколько может» выражение фигуральное, сам взялся отнести Хоткевичу корзину.

— Постойте, тут какая-то картонка! — сказал он, оглядев презент из ложи.

Ирина взяла в руки белую глянцевую карточку с размашисто написанным от руки номером телефона и рассмеялась. О временах, когда поклонники танцовщицам в букеты вставляли карточки, с надеждой на знакомство, она лишь слышала, но никогда не сталкивалась с этим сама. А тут… Как интересно, и до чего ж не вовремя! Может, Морской затеял очередную шутку и забыл о ней рассказать, может, еще кто развлекается. «Перезвоню и отчитаю по первое число!» — подумала Ирина.

Отпустив представителя профсоюза, Ирина спустилась вниз на проходную и набрала указанный номер телефона.

— Временное пристанище Луи Арагона слушает, — промурлыкала телефонная трубка бархатистым мужским голосом. — У аппарата Поль Шанье, будь он неладен.

Ирина растеряла всю решительность и позабыла все слова о порядочности советских балерин и недопустимости анонимных подарков с намеками на знакомство.

— Алло? Кто беспокоит? — немного выждав, переспросил Поль.

— Это Ирина. Я звоню из театра. У меня тут корзина с вызывающе иностранными фруктами, бутылкой вина и вашим телефоном.

— Отличная новость! — обрадовался Поль. — Жду вас. Везите! Можно без фруктов.

— Поль, умоляю, не паясничайте! — быстро заговорила Ирина. — Я позвонила, чтобы разобраться, кто это передал и по какому праву.

После недолгой словесной перепалки выяснилось, что корзину передала мадам Бувье. Она была на вчерашнем спектакле и уже сутки «всем отсталым» твердила, какая Ирина талантливая, как мало мадам Бувье до этого разбиралась в советском балете и в Ирине, и как не правы все, кто не пошел смотреть спектакль. Не пошли, надо заметить, все, кроме мадам Бувье, поэтому каждый обитатель квартиры Арагонов раз по пять уже выслушал массу упреков.

— Ну надо же! — воскликнула растроганная Ирина, — Мне действительно приятно…

— А я б на вашем месте обижался! — весело перебил Поль. И тут же объяснил: — Как говорила умница Эльза, когда в первый день совместной поездки поддалась моим чарам и хорошенько напилась: «Дарить нужно то, что тебе действительно дорого. К тому же то, что подтвердит твою веру в одариваемого с одной стороны, и поможет ему стать еще лучше — с другой». Она тогда мне подарила в подтверждение не что-нибудь там, а свой любимый экземпляр «Капитала» Маркса — с пометками на полях, со следами слез на некоторых страницах, с потрепанной от долгих путешествий обложкой А тут: подумаешь, ананас… Да, за эту корзину пришлось выложить целое состояние и охмурить директора гостиничного ресторана, но ведь по сути — это пустота. Вот если бы она прислала вам в корзине книгу стихов, или свой роман, или…

— Постойте, — Ирина отчетливо ощутила, как в мозгу запульсировал сигнал тревоги, — мадам Триоле вам подарила свой «Капитал»?

— Ну почему же «свой», он Маркса, как известно, — принялся кривляться поэт, но понял, что отступать некуда, и заговорил заговорщическим шепотом: — Я из-за вас случайно проболтался! Да, она мне дарила эту книгу. Потом забыла, что немудрено. Сказать по правде, выпили немало… Я книгу потерял, и потому мне не с руки сейчас всем признаваться, что Маркс был у меня. Вы промолчите?

— Боюсь, что нет, — отрезала Ирина.

— Ох, как несправедливо. А на вид такая понимающая леди… Ладно, надеюсь, вы тоже все забудете случайно. Иначе меня ждет головомойка…

Казалось, он не слишком-то и переживал. Ну потерял подаренное. Ну не признался, когда начали искать… Ну подумаешь… То ли он действительно не знал, что книга была найдена в вещах покойной Милены, то ли был прекрасным актером и притворялся.

«Вот так номер! Конечно, этого не может быть, но все же, почему мы не проверили?» — подумала Ирина. И, скомканно распрощавшись, помчалась прочь из театра.

Света, Морской и Ирина столкнулись еще у входа в управление. Одновременно, хоть и с разных сторон, приближаясь к ступенькам подъезда, они друг другу явно обрадовались и заговорили в один голос:

— Есть новости! Прорыв! Все грустно, но понятно!

Чтобы не повторяться по нескольку раз, решили выложить свои догадки уже в кабинете у Коли и дружно бросились просить дежурного, чтобы набрал нужный номер.

Пока тот звонил Коле, докладывал, кто ожидает, и выписывал пропуска, пристально изучая документы, Морской чувствовал себя ужасно неуютно. Одно дело торчать тут на проходной под опекой балагурящего Николая, другое — под надзором хмурого дежурного, читающего твою фамилию три раза и всматривающегося в твое лицо, словно сообщая: «Я все про тебя знаю, сознавайся!» К тому же на первой же секунде ожидания мимо прошагал один из задерживавших позавчера Морского оперативников. Жертву свою, конечно, узнал, но не поздоровался, широко улыбаясь, кивнул дежурному, ушел в глубь коридора, насвистывая модную и, между прочим, полузапрещенную джазовую мелодию из только что вышедшей комедии «Веселые ребята». Морскому резко захотелось уйти, оставив все догадки при себе. Пусть даже человек сто раз виновен, гуманно ли отдавать его на растерзание в жернова машины, которую сам считаешь адской? С другой стороны, речь об убийстве. Оставшись безнаказанным, убийца может натворить еще немало бед. К тому же разоблачение виновника смерти Милены должно было снять необоснованные обвинения с Ирины…

— Не переживайте! — прошептала в этот момент бывшая жена, многозначительно сверкнув глазами. — Моя новость, хоть и ужасна, но, по крайней мере, снимает с вас все подозрения. Я вас, считайте, что уже спасла…

«Опять все вспять!» — вспыхнул Морской и даже вслух сказал то, что и думал:

— На самом деле это вы нуждаетесь в спасении!

Еще миг, и бывшие супруги начали бы громко спорить о том, кто кому больше помогает — именно этому спору, вместо того, чтобы красиво попрощаться перед неизбежным арестом, они посвятили прошедшую ночь, — но тут в учреждение вошел их давний знакомый и нынешний начальник Коли — Игнат Павлович. Морской притих, вспомнив, что Горленко запрещали привлекать к делу заинтересованных лиц. Вжавшись в стену, он постарался слиться с ней, но товарищ Ткаченко был зорок и приветлив. Широким шагом подошел к ожидающей пропусков троице, кивнул дамам, протянул руку Морскому, улыбнулся и ошарашил заданным вместо ожидаемого строго: «Что вы тут делаете?» добродушным:

— Хотите леденцов? — Он вынул из кармана форменных брюк круглую жестяную коробку с монпансье и протянул сначала дамам, а потом Морскому. — Врачи, собаки, запретили мне курить. Вот, вместо табака употребляю. Говорят, отличные конфеты для борющихся с зависимостью.

«Еще одна улика!» — констатировал Морской, припомнив, что на столе в кабинете Луи Арагона среди табачных пачек лежала также точно такая же жестянка с леденцами.

— Я слышал, у вас было недоразумение с дружественным отделом нашего ведомства, — сочувственно бросил Морскому Ткаченко. — Не обессудьте, такая уж работа. Всякое бывает. Я рад, что товарищ Горленко настолько горяч, что рискнул пойти на крайние меры и вас вытащить. В конце концов, вы очень нам нужны! Как продвигается работа по убийству, товарищ консультант?

— Не слишком быстро, но кое-какие подвижки имеются, — уклончиво ответил Морской, параллельно осознавая всю глубину Колиного коварства.

— Значит, никакого запрета на мое участие в деле не поступало? — с порога спросил Морской, едва переступил порог кабинета и убедился, что два Колиных соседа по помещению снова отсутствуют на местах. — Ткаченко только что пожал мне руку и выразил надежду на скорейший результат работы…

Коля даже не смутился.

— Я обманул вас, чтобы не подпускать подозреваемого к следствию, — сурово ответил он. — Тогда еще были все шансы, что вы окажетесь убийцей.

— Как вы можете! — вспыхнула Ирина, но Николай посмотрел таким взглядом, что она притихла.

— Пришел ответ из Киева, — спокойно начал Николай. — Михаэль Брунзель в интересующие нас дни исправно ходил на службу, никуда не отлучался и, более того, понятия не имел о том, что Милена собирается навестить его и его семью в Киеве. Значит, убийца не Михаэль. Прорабатываем версию о том, что на свидания жертва ходила вовсе не к нему.

— Никуда она и не ходила! — не удержавшись, все же перебила Света. — Свидания происходили прямо в квартире! Я точно знаю, что в первую свою харьковскую ночь Милена до самой полуночи не отлучалась из квартиры, а мадам Бувье уверяет, что уже в 23–30 у девушки было свидание!

— И я даже могу предположить с кем, — подключилась Ирина. — Сегодня я узнала, что Эльза Юрьевна отдала свою книгу Маркса Полю Шанье. Причем, когда Поль понял, что проговорился, начал оправдываться, говорить, что давно потерял книгу и все такое… Возможно, это совпадение…

— Тогда у нас слишком много совпадений, — Морскому ничего не оставалось, как тоже выложить свое открытие. — Кольцо, которое Милена передарила гражданке из адресного бюро, принадлежало семье Шанье. Я это понял, потому что увидел на особняке, который строился для дяди нашего Поля, семейный вензель. Он такой же, как узор на кольце.

Присутствующие многозначительно переглянулись. Сейчас в глазах у всех без исключения светился огонек азарта.

— Мы у цели! — озвучил общие мысли Коля. — Просить разрешения на арест на основании уже имеющихся улик можно, но, с учетом того, что речь об иностранце, лучше было бы, если бы он сам во всем признался. И мне кажется, я знаю, кто сможет Поля убедить разоткровенничаться! Айда к мадам Триоле!

— Здоров, Чернов! — крикнул хулиганского вида подросток, проходя мимо первого подъезда дома «Слово». На первом этаже, за железобетонным ограждением балкона, отгородившись от мира еще и газетой, то ли загорал, то ли подслушивал плотный мужчина с обрамленной черными завитками розовой лысиной.

Газета сдвинулась ниже, а лысина уступила место очкам в толстой оправе:

— Не надоело вам хулиганить? — устало поинтересовался мужчина, а мальчишка, весело прокричав: «Правильно отвечать “Здорово, Йогансен!”», умчался вдаль.

Из-под машины на своем «дико авангардном устройстве» выехал Гавриловский. Стоявший рядом с авто Луи Арагон тоже начал оглядываться.

— Где, где Йогансен? Эльза мечтала с ним познакомиться, а я ее опережу… — как всегда, то ли переводя, то ли выражая собственное мнение, прокричал Гавриловский.

Николай, Морской, Ирина и Света как раз подходили к дому.

— Вы не совсем правильно понимаете, это не настоящий Йогансен, это — традиция. — Ирина многозначительно кивнула Арагону, посмотрела на Гавриловского сверху вниз и, подмигнув, шепотом поведала очередную. «СЛОВянскую легенду». — Раньше в этой квартире на первом этаже жил Леонид Чернов. «Чудаки украшают мир» вы читали? Его все очень любили. И как соседа, и как писателя… Летом он всегда читал на балконе. «Здоров-Чернов! — Здорово-Йогансен!» два года с момента постройки дома этот клич был чем-то вроде девиза этого места. Всяк проходящий здоровался, и всем Леонид Константинович с лучезарной улыбкой отвечал: «Здорово, Йогансен!» Он умер от туберкулеза прошлой зимой, а «словяне», в память, проходя тут, все еще кричат свое приветствие. Новых завсегдатаев балкона это, конечно, сильно раздражает… Сейчас тут живет какой-то критик, большая партийная шишка, не ценящая традиций и не понимающая юмора…

— Я бы тоже не понял, зови меня весь дом именем покойника, — невозмутимо заявил Гавриловский и снова уехал под машину.

Морской в изумлении переводил взгляд с Ирины на описываемый балкон. Про перекличку Йогнасена и Черова он рассказывал Коле как раз в тот момент, когда Ирина капризно призывала не тратить время на пустую болтовню. Выходит, есть истории, которые она запоминает?

— Что вы так смотрите? — совместно прожитые годы все же давали о себе знать, и Ирина понимала Морского с полувзгляда. — Конечно, я запомнила этот рассказ. Он ведь про «Словян», а я к тому времени уже была назначена экскурсоводом по их теме.

«Ах вот как! Значит, мы запоминаем лишь то, что может пригодиться для дела, а все другие словоизлияния экс-супруга фильтруем, словно надоевший шум», — то ли с обидой, то ли с иронией подумал Морской, а вслух сказал:

— Хочу, мой друг, заметить, что Слесаренко, мои рассказы о котором вы отвергли, — тоже житель дома «Слова».

— Да? — оживилась Ирина, даже не замечая, как иллюстрирует свой эгоизм. — Что же вы сразу не сказали? Тогда прошу, перескажите ту историю сначала. Он что-то написал быстрее, чем был должен?

Морской возмущенно закатил глаза и, молча отмахнувшись, двинулся во двор следом за Луи Арагоном. В конце концов сюда он пришел вовсе не для выяснения отношений с Ириной.

— Будьте любезны, — очень кстати прокричал вслед делегации Гавриловский. — Пришлите ко мне Поля! Он обещал помогать с автомобилем! Мне нужно, чтобы кто-то из кабины завел мотор. Скажите, пусть идет, насколько б ни был пьян. Испортить что-то в этом деле невозможно…

Света окинула друзей радостным взглядом, дождалась, когда Луи Арагон, пробормотав что-то вежливо-пригласительное, зайдет в подъезд, а потом, не удержавшись — вдруг кто-то все же не оценил момент, — тихонько сообщила:

— Вот вам и возможность поговорить с мадам Триоле наедине.

— Придумать бы, куда девать мадам-поэтку и Арагона, — в такт хмыкнул Коля, но вскоре успокоился, потому что Луи Арагон, как оказалось, срочно должен был поработать и ушел в свой кабинет, а мадам Бувье решили не стесняться, потому что она и так уже знала столько, что глупо было что-то скрывать.

— Она надежный человек, — пояснила Ирина. — Ей понравился мой спектакль, и вообще она же все же моя родственница…

Дверь как всегда была приоткрыта и гости привычно, уже даже без всяких вежливых покашливаний, прошли в гостиную.

— Звонили из какой-то редакции, — отчитывался в этот момент Поль Шанье, пьяно растягивая слова. Отличить, был он действительно подшофе или отыгрывал выбранный образ, у Морского не получилось. — Так вот, — кивнув вошедшим в знак приветствия, продолжил поэт. — Спрашивали, что мы думаем про какой-то памятник актрисе. Наверное, про тот, о котором все спорили на празднике в честь переезда.

— Наверное, — ответила мадам Триоле, сосредоточенно выстукивая что-то на машинке. Гостям она успела улыбнуться, предложить сесть кивком подбородка и, одновременно, попросить не отвлекать красивым мимолетным взмахом ладони. — И что ты ответил?

— Сказал, что так как это памятник не мне, то и не мне судить, хорош ли он. Предложил им устроить сеанс спиритизма и расспросить актрису. Они обиделись и положили трубку. Что я не так сказал?

— Все так, — ответила Эльза Юрьевна. — Ты вправе нести любую чушь, если делаешь это от своего имени.

— Ну почему же чушь? Вот я давно считаю, что нужно вызвать дух Владим Владимировича, чтобы, наконец, покончить с нашим с вами вечным спором, был он убит или и правда застрелился. Я что угодно готов поставить, что он не мог стреляться. В тот наш единственный с ним важный разговор он многое сказал мне о поэзии конфиденциально — этого я вам не расскажу, но также и прибавил, что надо любить жизнь и дорожить любым ее глотком…

— Вы про глотки восприняли неверно, — усмехнулась мадам Бувье, явно намекая на пристрастия поэта к выпивке. Мадам внесла в гостиную поднос с чашкой и чайничком чая. — Наверное, нам нужно еще немного чашек? — сообразила она тут же и, ко всеобщему удивлению, молча отправилась к посудному серванту.

— Кроме того, милый мой, доподлинно известно, что Маяковский много раз стрелялся. В какой-то это все же получилось… — ответила Триоле для Шанье.

— Простите, что мы вас перебиваем, — вмешался Коля. — Но мы пообещали Гавриловскому, что Поль пойдет помочь ему с машиной…

— А что это вы за меня решили? — Поль, как обычно, молниеносно перешел от благодушия к агрессии. Но тут же передумал, подмигнув Коле: — Ладно. Вам — можно. Вы слишком похожи на Маяковского, а ему можно все.

Выбравшись из покрывал на кресле, поэт взбил свою копну волос, словно подушку, затем потер глаза и потянулся.

— Пойду во двор! Вот только есть моментик. Ирина, можно вас на минуточку изъять для разговора? Пройдемся возле дома?

Ирина вздрогнула, растерянно обернувшись, но тут же взяла себя в руки. Морской едва заметно утвердительно кивнул. Даже если Поль — убийца, вряд ли он стал бы заманивать новую жертву настолько явно.

— Идите, детка! — покровительственно вмешалась возникшая на пороге мадам Бувье. — И захватите что-то пишущее. Я думаю, мои слова дали плоды, и наш негодник хочет взять автограф!

Когда поэт и балерина вышли, Коля, не в силах больше ждать, прикрыл локтем дверь в комнату и решительно заговорил.

— У нас есть серьезные основания полагать, что мы знаем имя убийцы. Для окончательного подтверждения нам нужна ваша помощь, Эльза Юрьевна!

Но тут зачем-то в разговор вмешался Морской со своей чертовой дипломатией:

— Прежде чем мы назовем имя и, возможно, очерним безвинного человека, хотелось бы уточнить еще пару моментов. Скажите, Эльза Юрьевна, храпит ли Гавриловский?

— Ай, бравушки! — расхохоталась вдруг мадам-поэтка. — Как не ответь, будешь скомпрометирована. Вопрос-ловушка, надо полагать. Такая тонкая красивая издевка.

— Ни в коем случае! — Морской аж покраснел. — Нам важно это знать для следствия.

— Так, — Эльза Юрьевна (вот что значит настоящий человек и коммунистка!) решила не обращать внимания на гнусные намеки. — Насколько я могу судить по жалобам Поля…

— Нет-нет, — перебил Морской. — Слова Поля мы как раз и проверяем. Кто-то еще может подтвердить, что жить с Гавриловским в одном пространстве невозможно, поэтому оправдано бегство в гостиную? И вот еще один вопрос: во сколько лично вы и другие обитатели квартиры обычно идете спать?

— Начну с конца. Ответить очень просто, потому что мы с мадам Бувье большие поклонницы здорового сна и следим за этим аспектом. Хоть в чем-то мы с вами солидарны, да? — Эльза Юрьевна подмигнула мадам-поэтке и продолжила: — Мадам ложится в десять, приняв снотворное. Я же иду в постель в одиннадцать. Что до остальных… Луи, понятно, делает, как я. Про Гавриловского я ничего не знаю…

— То есть, если бы Поль придумал храп Гавриловского как оправдание своего переезда в гостиную и, скажем, после 23–00 привел бы девушку, никто бы не заметил? — не отставал Морской.

— Не может быть! — воскликнула мадам Бувье, начиная понимать, чтó стоит за расспросами Морского.

— Вот мы и проверяем, может или нет. А вы мешаете, — твердо проговорил Коля.

— Это очень странное предположение, — осторожно сказала мадам Триоле. — Думаю, нужно спросить у Луи. Во-первых, он как раз перед этой поездкой ездил с Гавриловским по делам в одном купе и может знать про храп. Во-вторых, он мог решить покурить среди ночи, а курим мы, как вы знаете, только в его кабинете, поэтому он мог бы видеть гостью, выходя из спальни…

— Да, а второй вопрос как раз про курение. В кабинете вашего мужа на столе лежит коробка с советскими леденцами, которые обычно используют как табакозаменитель. Кому она принадлежит? Кто из курящих среди вас решил недавно бросить эту вредную привычку?

Тут Коля понял, к чему клонит Морской, и не удержался от комментария:

— Вы думаете, он, осознав, что дал нам в качестве улики окурок, решил заделаться некурящим? Умно! Что ж, Эльза Юрьевна, прошу вас, отвечайте!

— Я не слежу, кто курит, а кто нет, и кто что ест и кто с кем ходит на свидания, — немного нервно сообщила мадам Триоле. — Знаете, все это я вам рекомендую узнать у Луи. Он может знать, чьи леденцы. В конце концов они ведь лежат в его кабинете. Пойдите и спросите. Без меня. Мне нужно кое-что еще тут доработать.

— Я все переведу! — подключилась мадам Бувье и, постучав в дверь кабинета, ринулась вперед, едва услышала французское «Войдите!»

— Вы думаете, я что-то скрываю? — обратилась Эльза Юрьевна к Свете, поняв, что они остались наедине. — Я и сама не знаю, если честно.

Света очень удивилась такому заявлению.

— Меня пугает степень ответственности при таких ответах. С одной стороны, вроде я не помню никаких разговоров о храпе Гавриловского до этой поездки. С другой — раз я не помню, это же не значит, что их не было. Тем паче, если речь про леденцы. Могу сказать с уверенностью только, что покупала их не я. Но кто и для чего? И на кого ведь не подумаешь, рискуешь своими мыслями его нечаянно подвести под подозрение. Или же, наоборот, не рассказав какой-то эпизод, становишься виновна перед памятью Милены. И это так смущает, что воображение сразу подсовывает разные варианты развития событий, и мне уже не отличить, где правда, а где выдумка… Луи, скорее, точно все ответит. Он в творчестве абстракционист, а в жизни — реалист. По крайней мере, больше, чем я…

Светлана с умным видом закивала. Она действительно прекрасно понимала, что значит путать все, едва поняв, что от твоих слов многое зависит.

— Ну что же это я все о себе, да о себе, — Эльза Юрьевна подлила Свете чай и посмотрела своим теплым светящимся взглядом. — Как продвигаются ваши хлопоты про украинскую библиотеку? Я много думала про это ваше дело и поняла, что совершенно забыла сказать, насколько ваш поступок благороден…

— Никак не продвигаются, — ответила Света, немного смутившись. Она была ужасно польщена, что Эльза Юрьевна помнит про ее дела, потому врать было совершенно невозможно. Напротив, хотелось выложить мадам Триоле всю правду. Причем, с весьма корыстным интересом: она наверняка придумает какое-то оправдание Светиному решению пойти на попятную, и тогда можно будет его не стыдиться. В двух словах Света рассказала про встречу с Миколой Кулишом и про то, что товарищ Быковец сам отказался от своей библиотеки, признал ошибки и теперь, выходило, нельзя поднимать шум вокруг этого дела, чтобы не привлечь излишнего внимания и не испортить вроде бы как наладившуюся работу товарища Быковца.

«Это как с делом о бродягах-кобзарях!» — подумала Света и едва удержалась, чтобы не сказать это вслух. — «Чтобы не навредить существующему, решено забыть прошлое. Правда, одно дело простить закрытие библиотеки, другое — массовый расстрел», — вспомнив разговор с Еленой, Света снова внутренне содрогнулась.

«Вот! Вот как она это делает! — тут же пронеслось в Светиной голове. — Эльза Юрьевна просто искренне сопереживает и участвует в каждом разговоре, поэтому ей хочется рассказывать о всех своих радостях и невзгодах. Всем хочется!»

— Вы приняли правильно решение, деточка, — после короткого раздумья кивнула мадам Триоле. — Не навреди — принцип мудрейших! Если бы я знала, что товарищ Быковец уже вышел на место новой службы, то и сама отговорила бы вас писать то письмо. Хотя как произведение эпистолярного жанра оно вышло отменным. Вы хорошо пишете!

Света даже забыла на миг, что большую часть письма Эльза Юрьевна тогда написала сама.

— Спасибо! Вы не думайте, письмо не пропадет. У меня в запасе есть другое важное доброе дело, под которое я переделаю текст.

Еще секунда, и Света выложила бы мадам Триоле, что собирается после ареста Морского и Ирины — а их наверняка будут судить за попытку сбежать за границу — писать письмо с прошением смягчить им наказание, учитывая, что Ирина просто хотела навестить мать. Рассказав об этой цели, Света выглядела бы в глазах Эльзы Триоле куда лучше, чем сейчас, когда писательнице кажется, что перед ней просто мечтательница или, того хуже, хвастунья. Да и, в конце концов, в деле будущего освобождения Морского и Ирины совет Эльзы Юрьевны никак не помешал бы…

Почувствовавший неладное Коля вовремя выбежал из кабинета Луи Арагона и практически силой вытащил жену из-под влияния гипнотического взгляда хозяйки квартиры.

— Давай не забывать, зачем пришли! — схватив Свету за плечи и развернув к себе лицом, с нажимом шикнул Николай. — Все подтвердилось. Жестянка с леденцами принадлежит Полю, а Гавриловский раньше не храпел.

— Да-да, — встрепенулась Света. — Мы к вам с не очень добрыми вестями, Эльза Юрьевна. Мы думаем, что убийца Милены — это Поль.

— Что? Это совершеннейшее ложье! Тьфу! Абсолютная ложь! — оговорилась и тут же исправилась мадам Триоле и вдруг довольно громко закричала, дублируя на французском русские слова: — Луи! Мадам Анита! Гавриловский! Скорее все сюда, у нас беда!

Сохранить в тайне озвученную Эльзе Юрьевне проблему не удалось. И если Гавриловский с улицы отчаянного призыва, к счастью, не услышал, то Луи Арагон и мадам Бувье влетели в гостиную буквально в тот же миг.

— Нет, нет и нет! — Эльза Юрьевна металась от одного присутствующего в комнате к другому. — Я отказываюсь верить! Это не может быть один из нас. И уж точно не Поль. Вы видели его глаза? Он не способен на настоящую подлость. Ревность, злость — да, это может быть. Но убийство? Он любит мир, стихи, Маяковского… Он любит жизнь! Такие не убивают…

С улицы вернулась Ирина, которую все это время Поль уговаривал не рассказывать Арагонам, что он, воспользовавшись опьянением Эльзы Юрьевны, принял подарок, о котором потом молчал, хоть знал, как эта книга важна.

— Я объяснила, что скрывать ничего не буду, он обиделся и ушел то ли жаловаться Гавриловскому, то ли помогать ему с машиной. А может, и мешать, потому что по его собственному признанию он не способен завести мотор, так как боится резких звуков!

— Во-о-от! — хором с нажимом произнесли Эльза Юрьевна и Коля, имея в виду прямо противоположные вещи.

— Тот, кто боится громких звуков, не стал бы стрелять! — объяснилась мадам Триоле. — Хотя… — она снова сбилась. — Поль такой ранимый, такой впечатлительный. Возможно, его сбил с толку тот мой рассказ о жившем в доме «Слово» убийце, застрелившем дочь и жену, чтобы спасти их… Зачем? Зачем я тогда стала говорить, что в жизни такой мотив вполне может служить оправданием…

— А еще повышенное внимание к истории с книжкой подозрительно! — подлил масла в огонь Коля. — Была бы ситуация обычной, проговорился бы и тут же позабыл. Но наш преступник понимает, что «Капитал» в данном случае может быть уликой.

— Давайте не будем делать поспешных выводов, — осторожно вступил в беседу Морской. — Мы потому и пришли к вам, Эльза Юрьевна, чтобы вы поговорили с Полем. Ну, так, как вы умеете, — он сделал руками в воздухе витиеватые па, явно намекая на что-то магическое. — Гипнозом или встречной откровенностью… Уж и не знаю, чем вы так влияете на людей, что все вам сразу изливают душу… Но, будьте так любезны, расспросите Поля про его отношения с Миленой и про то, что он на самом деле делал в вечер убийства.

— Да, кстати! — вмешалась мадам Бувье. — У парнишки алиби. Как вы в удобный вам момент забыли, — она презрительно сверкнула глазами в сторону Морского, — Гавриловский притащил тем вечером сонного Поля в квартиру и уложил спать в кресло.

— В это кресло? — насмешливо спросил Морской, показывая рукой на гору покрывал и тряпок, оставшихся вместо поэта Шанье в гостиной. — Не знай мы, что его сейчас здесь нет, могли бы думать, будто он тут спит, закутавшись.

— Мда, — неожиданно проявила покладистость поэтка. — Ваша правда. Признаю ошибку. Я, знаете, с тех пор, как побывала на балетном спектакле Ирины Александровны, поняла, что зря критиковала танцовщиц, и теперь легко допускаю, что могу быть неправа. Оказывается, балет — действительно серьезное искусство и заслуживает свободы, в смысле, эмм… уважения. — Поймав на себе возмущенные взгляды, она ничуть не смутилась. — А что я такого говорю? Момент всегда неподходящий! Когда я еще это смогу поблагодарить Ирину Александровну за доставленное удовольствие и… извиниться? Милена бы меня поняла, я уверена. — Она обвела строгим взглядом всех присутствующих, потом царственно вскинула голову и заявила: — У меня все. Можете продолжать расследование. Мадам Триоле, вы поговорите с Полем?

— Спасибо, Анита. Но… я не могу… — Эльза Юрьевна явно считала, что Бувье своей речью просто затягивала время, чтобы она успела обдумать просьбу следственной группы. — Если допустить, что Поль действительно преступник, то от расспросов он, конечно, уклонится. Или отшутится. Или, что хуже, отоврется, как с книжкой Маркса… Если же вы ошибаетесь — а я почти уверена, что так, — то я обижу друга подозрением. Поймите, он шалопай и, в сущности, мальчишка, но он нам близкий человек. Как и любой из делегации. Мы потому и приняли Поля в наш круг, что многие суждения у него красивы и нестандартны, а интересы глубоки и… как бы так сказать… все про добро… Все о спасении, а не об отнимании жизни. Я не смогу расспрашивать о том, во что сама не верю. Да, к тому же Поль слишком хорошо со мной знаком. Я для него не авторитет, я же не Маяковский, — она тихонько засмеялась — Вот если бы те заветные секретные слова, что Маяковский когда-то сказал Полю, произнесла я, то, конечно, он был бы со мной полностью откровенен. Но, увы…

— Да знаю я прекрасно, что мог говорить Маяковский начинающему поэту, — неожиданно разнервничался Коля. — Он всем одно и то же говорил. И добавлял, мол, это по секрету между нами и это никому не говори. Я знаю, потому что случайно услышал, что он для мальчишки одного за кулисами вещал. — Николай покраснел и даже отвел глаза. — А перед тем слово в слово мне то же самое говорил, когда я подошел после выступления…

— Для какого еще мальчишки? — удивилась Эльза Юрьевна.

— Ой, долго объяснять, — отмахнулся Коля, но объяснять, конечно, начал: — Один рабочий сцены по доброте душевной провел за кулисы своего сынишку и дружка его. Они, как Маяковского увидели, давай к нему цепляться: «На всякие там оперы и балеты отец нас и не звал, стыдился такого репертуара, а на поэта, вот, привел. В расчете, что мы, может, тоже поэтами станем, прославимся, денег в семью принесем». И что вы думаете? Маяковский в ответ ввернул дословно ту же речь, что мне была знакома и казалась моим личным с ним секретом…

— Послушайте! — вдруг оживилась Ирина. — Это же наш шанс! Николай знает, что говорил Полю Маяковский. Я в общих чертах представляю, что Поль, если конечно он и есть убийца, мог рассказывать Милене. При этом наш подозреваемый просил пари и сеанс спиритизма, все ведь помнят? Вот три кита, на которых опирается наша победа. Три, так сказать, олицетворения нашего успеха. Ну и еще алкоголь. Нужно, чтобы Поль был в той степени опьянения, когда он еще разговорчив, но уже легковерен. Сделаем? — Лихорадочно оглядываясь, она подскочила к столу в центре комнаты и, обняв его широко расставленными руками, загадочно произнесла: — Как здорово, что он такой круглый, да? — и тут же попыталась разъяснить. — Как вы там говорили, Николай? «Хочешь вынудить кого-то к нужному тебе поступку, сделай вид, будто этим поступком он сможет тебя обхитрить», — внезапно вспомнила Ирина свой вывод про историю с Яловым и романом про хлеб. — Ну что? Вы до сих пор не догадались? — и пояснила, как маленьким, еще больше всех запутав: — Сеанс спиритизма, значит, вызов духов…

Прежде чем давние друзья разгадали идею Ирины, мадам Бувье все поняла, пришла в восторг и азартно прокричала:

— Отличная идея, дорогуша! Прекрасный план! Но только «тссс!» — она приложила палец к губам и подмигнула. — Мы больше никому не должны рассказывать, что задумали. Я в юности бывала на парижских сеансах мадам Блаватской, а лет пять назад даже строила из себя медиума на традиционном «воскресенье» у Гиппиус и Мережковского. Поль не разочаруется, поверьте! Прекрасное решение! И смело, и довольно элегантно. Хм… — она на миг замерла и окинула Ирину с ног до головы оценивающим взглядом. — Похоже, вы сильны не только танцем. Еще одна моя ошибка. Что ж, я каюсь.

— Мы начинаем! — загробным голосом начала тщательно подготовленный сеанс спиритизма мадам Бувье на следующий день.

Круглый стол был избавлен от скатерти и выставлен в гостиной. Яркий свет стоящий под ним настольной лампы острыми лучами сочился из щелей между досками, искажая лица присутствующих странными полосами. Тусклый светильник, брошенный в углу комнаты, не столько освещал, сколько окрашивал пространство в зеленоватый цвет. Пахло благовониями, которые мадам Бувье наскоро соорудила из собранных за ближайшим оврагом трав, и алкоголем, который источал никем не останавливаемый сегодня пьющий с самого утра Поль. Поэт был пьян настолько, что стол, кажется, вращался перед его глазами и без всяких трюков спиритизма. Рядом с завороженно пялящимся на стол Полем скептически кривился Гавриловский. Взволнованная Эльза льнула к мужу, тихонько нашептывая ему что-то про происходящее. Напротив Арагонов, явно чувствуя себя неловко на выпрошенных у соседей тяжелых деревянных стульях с высокими спинками, старались демонстрировать серьезный настрой Света и Коля. Ирина и Морской сидели порознь, как чужие. Он — рядом с открывающей сеанс напыщенной мадам Бувье. Она — поближе к Полю, чтобы «лучше видеть его реакции».

— О духи! Придите просветить нас! — распиналась мадам Бувье. — Обычно вы являетесь туда, где воздух свеж, на сотни миль вокруг, где атмосфера и человеческий магнетизм совершенно чисты и где никогда не проливают кровь животных…

— Не напоминайте им эти правила, так к нам никто не придет! — пьяно закапризничал Поль.

— Но сегодня, — не обращая на него внимания, продолжила поэтка, — мы просим сделать исключение. Явись к нам, дух Города! Стань проводником между нами и душами умерших, к которым у нас есть вопросы.

Присутствующие взялись за руки и по команде принялись глубоко дышать.

— Он здесь! Он здесь! Дух Города, я чую! — простонала мадам Бувье и бессильно уронила голову на грудь. Через миг она приблизила голову к освещенной полосе и подняла лицо на зрителей. Лик ее был и смешон, и страшен одновременно. — Что надо? — прохрипела Бувье, гневно раздувая ноздри и выкатив глаза. — Хотите задавать вопросы душам? Тогда сперва ответьте на мои. Но это будут сложные задания…

— Ух ты! — Полю происходящее явно казалось очень забавным. — Здорово придумано!

— Я тоже в восхищении, — учтиво поклонился Морской. — Готов ответить на вопросы духа Города с великим удовольствием.

Поэтка захохотала невесть откуда взявшимся басом, а потом внезапно высоким молодым голосом пропела первую строчку Интернационала.

— Какое здание Харькова я вам сейчас описала? Эээ… описал…

— По городской легенде в разновеликих очертаниях корпусов Госпрома запечатлены первые ноты Интернационала. Вы об этом? — улыбнулся Морской. — Если да, то вы, как дух Города, должны бы знать, что все это придумки.

— Первую загадку вы разрешили, — зааплодировала мадам Бувье. — Осталось еще две! Кто из прославивших наш город, чтобы вырваться из черты оседлости, смог переехать в Харьков, только выдавая себя за ученика переплетчика?

Морской растерянно пожал плечами.

— Проще простого! — радостно выпалил Поль. — Это композитор Дунаевский!

Ирина многозначительно подмигнула Морскому. Первая ловушка сработала. Поль косвенно подтвердил, что он тесно общался с художником Семенко накануне убийства.

— Вот третий раунд! — продолжала Бувье. — Кто сказал про город: «Где вороны вились, над падалью каркав/ в полотна железных дорог забинтованный/ столицей гудит украинский Харьков, / живой, трудовой, железобетонный..»?

— Маяковский! Это Маяковский! — закричал довольный своей эрудицией Поль. — Именно его дух мы и хотим вызвать для разрешения нашего пари. Я угадал, значит, я и буду медиумом.

— Хорошо! — одобрила мадам Бувье и притворилась, будто дух Города покинул ее тело. — Что происходит? Что тут было? Я не помню.

— Все идет по плану, — твердо заверил Морской и очень постарался не рассмеяться, произнося необходимое: — Дух Города согласился призвать нам душу Маяковского.

Все снова взялись за руки, громко задышали, зашептали по команде Поля призывное: — Маяковский!

— Я чувствую его! — зашептал Поль, который, похоже, тоже хорошо подготовился к мероприятию. — Он готов. Говорит задать вопрос и дать ему возможность написать ответ… Сейчас-сейчас! — Поль выудил из закромов мятой кофты карандаш и альбомный лист: — Наш вопрос! Скажи нам, мог ли сам ты застрелиться, или все это было подстроено? — Поэт демонстративно поднял лист вверх, показал присутствующим обе его стороны и вдруг сполз под стол. Неловко провозившись там секунду, он вынырнул обратно. На листе — то ли вареньем, то ли аджикой — было выведено: «Меня убили!» Из-под кофты поэта выглядывал намеренно никем не замечаемый уголок подмененного листа.

— Вот видите! — все тем же торжественным шепотом начал Поль. — Он кровью написал! Я выиграл пари, я говорил ведь!

В этот момент стол мелко затрясся. Морской, незаметно шатающий ногой подложенную под ковер доску, тянущуюся от стола к серванту, и сам удивился произведенному эффекту. Присутствующие хором вскрикнули, полоски света запрыгали по стенам, чашки на полках застучали, словно чьи-то зубы от страха.

— Ты лжешь, мошенник! — не своим голосом прогремел вдруг вытянувшийся во весь рост Николай. Он поднял кажущиеся при таком освещении громадными ручищи над головой и между ними вспыхнула светящаяся линия. Глаза у Коли при этом были закрыты, губы опущены за ворот гимнастерки, и на какой-то миг даже Морскому показалось, что голос раздается из дрожащей и переливающейся полоски света между ладонями Николая. Даже те из участников сеанса, кто точно знал, что Коля держит шифон, пропитанный светящимися красками, на миг испытал ужас, подпитываемый также явственно видным сейчас сходством Николая с покойным поэтом. Что уж говорить об остальных. Вспомнив о своей роли, вскрикнула Света. Поль побледнел и взобрался на стул с ногами.

— Не тебе ли, — грозно обернувшись к нему, прогромыхал Николай, — я говорил в кофейне на Монмарте, что быть поэтом можешь, только если готов с достоинством вынести все невзгоды этого ремесла, готов работать долгие годы, готов заболеть в поисках новой рифмы или поэтического образа?

— Откуда вы… — обиженно сжался Поль, — …откуда вы знаете?

— Тебе! — как и положено по сценарию, продолжал Николай. — А ты зовешь себя поэтом, при этом пьешь не просыхая и не работаешь, словно буржуйская пиявка! Но я здесь не за этим обвинением. Есть кое-кто, кто тоже хочет с вами поговорить. Настал ее черед!

Свет в руках Николая погас, но все взгляды были прикованы уже не к нему, а к Ирине. Зная все о ее мастерстве, Морской все равно ахнул. Словно выталкиваемая таинственной силой, она взлетела вертикально вверх над столом, скинула юбку, оставшись в панталонах, и, приземлившись в самый центр, принялась крутиться. Не по-балетному, а странно искривившись. Низ ее пуанты был нарочно затемнен черной краской, поэтому непосвященным казалось, что балерина не касается столешницы. Морской не заметил, когда она успела распылить пудру и распустить волосы, не уследил, когда сняла с виска наклейку, под которой была нарисована очень правдоподобная рана от пули… Тяжело дыша и хлюпая пеной, образовавшейся в уголке рта, Ирина подняла безумные глаза к потолку и заговорила:

— Тот выстрел, что убил меня, был выстрелом предателя. Один из вас — убийца! Я — Милена.

— Не может быть! — ахнула Эльза, кажется, даже немного переигрывая и повернулась к мужу. — Ты тоже это слышишь?

Мрачный Арагон напряженно кивнул, не различая слов, но явно зная смысл.

— Но явилась вовсе не для того, чтобы его разоблачить, — продолжила Ирина. — Мне не дает покоя неизвестность. За что, любимый, ты меня убил? — обращалась она как бы к потолку, но лицом была повернута к той стороне стола, где сидел побледневший и словно окаменевший Поль Шанье. — Нам было хорошо вдвоем, не так ли? Ты сам признался, что никого еще так не любил. Что мои кудри — словно волны океана, что мои руки — словно колыбель. И вдруг — убил. За что? Приревновав к желанию встретиться с моей первой любовью? Иль потому, что я должна была уехать? Но разве за такое убивают? Я верила тебе, а ты стрелял…

— Какое зверство, — как и было запланировано, страх не ввел Эльзу Юрьевну в ступор, а, напротив, сделал более разговорчивой. — Кто же этот негодяй?

— Он! — Ирина подняла палец вверх, словно собираясь показать на убийцу и замерла. Ничего не происходило. Поняв, что убийца ничего пока не собирается предпринимать, Ирина перешла к запасному плану. — Я имя назову его чуть позже. Мне важно лишь услышать извинения и объяснения, почему так сталось. Я беззащитна перед целым миром была, а перед ним особенно открылась, а он — убил. Хоть я его любила. Кольцо! — Ирина быстрым движением достала откуда-то кольцо Милены, подаренное сотруднице бюро, и выставила ладонь с ним на свет. — Любимый, ты подарил мне это кольцо в знак любви. И я его хранила прямо у сердца. Его нашли на мне. Уже убитой… — Последние слова были импровизацией, причем, кажется, весьма удачной. Поль поменялся в лице и смотрел на кольцо с неподдельным ужасом. — Скажи сейчас, зачем ты сделал выстрел? — продолжала давить Ирина. — У нас не будет больше шанса объясниться. Сейчас я назову им твое имя и навсегда исчезну. Не будь, прошу, не будь таким жестоким, моя душа страдает от незнания! — Тут Ирина снова подскочила и словно бы зависла в воздухе. — Я испаряюсь! Это твой последний шанс не навлекать на себя более гнев духов! И дать покой мне!

Поль не двигался, глядя во все глаза на медленно сжимающуюся в комок Ирину.

— Бедняжка! — всхлипнула Эльза. — Кто же застрелил вас? Говорите!

Ирина подняла голову, набрала полные легкие воздуха, и тут представление прервалось грозным, нечеловеческим рыком. Не ожидавший подобной мощи от Поля, Морской обернулся к поэту в крайнем изумлении. Но тот и сам был поражен. Из-за спинки стула к центру стола метнулась высокая фигура в светлом пиджаке.

— По-мо-гите! — простонала мадам Бувье, хотя ей как раз ничего не угрожало.

Коля бросился было к поэтке, но тут же понял, что кидаться надо было совсем в другую сторону и притом на мгновение раньше. Будто нарочно закрывая рукавом светильник, мадам Бувье дрожащей рукой указывала на Ирину, ноги которой уже волочились по ковру за пятящимся в угол адвокатом Гавриловским.

— А-а-а-а! Хватит! — прохрипел он, и стало ясно, что первый рык тоже доносился от него. — Прекратите это отвратительное цирковое представление!

Кто-то догадался зажечь верхний свет, и картина прояснилась. Приставив пистолет к шее Ирины и намотав себе на вторую руку пучок ее рыжих волос, взбесившийся Гавриловский пятился к стене, явно пытаясь обезопасить себе спину и удержать при этом в поле зрения всех присутствующих. С момента, как негодяй стащил ее со стола, Ирина не издавала ни звука и не сопротивлялась, отчего мадам Бувье показалось, что бедняжка мертва.

Вжавшись в стену, Гавриловский замер и глянул на Колю глазами загнанного в ловушку зверя.

— Успокойтесь, подождите. — Морской примирительно вытянул руки ладонями вперед и сделал два шага вдоль стола, приближаясь к Гавриловскому. Тот демонстративно ткнул в Ирину пистолетом. Морской отскочил обратно и спросил: — Что вы делаете, товарищ адвокат? Вы что, боитесь духов? Да не бойтесь…

— Беру заложницу, как вы могли догадаться. — после секундного раздумья, Гавриловский решился на переговоры. — Не думали же вы, что я буду ждать сложа руки, пока вы закончите этот цирк и арестуете меня? Я же не идиот, я вижу, к чему вы клоните и зачем все это делаете. Эльза Юрьевна, Луи, вы достаточно впечатлились, чтобы отвернуться от меня и не вступиться, когда понадобится?

— Э-э-э, — невнятно протянула мадам Триоле и, взяв себя в руки, принялась шепотом переводить слова преступника мужу. Тот смотрел на Гавриловского с явным изумлением, сменяющимся постепенно то ли едва сдерживаемым возмущением, то ли брезгливым неприятием.

— Не стоит утруждаться, я и не рассчитывал на ваше покровительство, — опередил ответ Арагона Гавриловский. — Изначально у меня, конечно, была мысль попросить заступничества, если меня раскроют. Одного вашего, Эльза Юрьевна, звонка сестре хватило бы, чтобы меня забрали в Москву. А там люди понимающие, вместо того, чтобы бросать ценный кадр гнить в тюрьму, предпочтут завербовать, но… Во-первых, эти товарищи, — он кивнул на Колю со Светой, — подсуетились и разыграли отличную драму, дабы вы увидели во мне кровавого убийцу и не захотели помочь, во-вторых… я подумал и решил… — Он гордо откинул голову назад и выпятил вперед подбородок. — Я не хочу превращаться в скотину. Быть агентом — низость… Я хочу покинуть эту страну и никогда больше не вспоминать о ней.

— Гавриловский, милый… я не понимаю, — осторожно начала Эльза Юрьевна. — Отпустите бедную девочку. Вы напридумывали каких-то небылиц. Вовсе не вы и не наше отношение к вам были целью этого розыгрыша. Мы, безусловно, осуждаем того, кто мог причинить вред Милене, но это, конечно, никак не связано с разыгранным спектаклем. Все это «цирковое представление», как вы изволили выразиться, было устроено, чтобы проверить Поля, в невиновности которого я и так была уверена, но молодежь настаивала на экспертизе. И вдруг вы вскакиваете, кричите, хватаете ни в чем неповинную девушку…

Воцарилась долгая пауза.

— Поля? — наконец осознал Гавриловский. — Проверить Поля? О! Жизнь еще более нелепа, чем я думал. — Он вдруг громко расхохотался. — Не может быть… Я выдал сам себя? Вы шутите! Вы проверяли Поля? Это все было про него? — Гавриловский с отвращением посмотрел на поэта.

— Да, про него, — проговорила мадам Триоле, глядя Гавриловскому в глаза. — Как оказалось, мой «Капитал», найденный потом у Милены, был у Поля. И он об этом никому не сообщил, даже когда услышал, что я ищу книгу… И то кольцо, что нашли у покойной, было украшено фамильным вензелем Шанье…

— Ну вот, приплыли! — откинул челку назад Поль. — Кольцо я проиграл Гавриловскому в карты в первый же вечер знакомства. Нельзя было напрямую спросить меня про кольцо? Обязательно нужно было присылать духа с посланием? Хотя, конечно, было интересно.

— Напрямую я вас когда-то спрашивала, не помните ли вы, где моя книга. И вы солгали. Так же могли бы поступить и в случае с кольцом.

— Ох, — Поль смутился. — Да, «Капитал» я потерял. И промолчал или солгал. Уже не помню. Кому ж охота сознаваться в ротозействе?

— Но леденцы? — Морской вдруг разозлился. — На кой черт вам понадобилась вдруг прекращать курить и покупать леденцы?

— Прекращать? — обескураженно переспросил поэт. — Я никогда и не курил. Всегда в курилках развлекался тем, что лопал монпансье, спросите у любого…

— Вы оскорбляете память покойной, считая, что у нее мог быть роман с таким ничтожеством, как Поль! — не выдержал Гавриловский. — Взрослый с характером самолюбивого ребенка. Человек-тряпка, который уже и рад бы, да не может не пить… Милена и мне-то, если честно, ответила взаимностью не сразу, — он тяжело вздохнул, вытерев пот свободной от пистолета рукой.

— Вы пачкаете мне волосы! — внезапно подала голос Ирина и тут же обратилась к Морскому: — Убийца рассекречен, я могу уже не прикидываться духом Милены?

Не обращая никакого внимания на пистолет, Ирина извернулась, встала на ноги и попыталась отодвинуться от Гаривловского:

— Мне больно! Пустите!

— С какой стати? — возмутился преступник и еще сильнее притянул заложницу к себе. — Вы — мой пропуск, мой шанс на спасение. Вы же сами сказали, я — рассекреченный убийца. Так какое же мне дело до того, больно вам или нет?

Потребовалось довольно много времени, чтобы присутствующие мысленно сопоставили факты и пришли к выводу, что все их подозрения выглядят куда более убедительными, замени в них личность Поля на Гавриловского. Гавриловский при этом явно все еще переваривал информацию о том, что выдал сам себя, и, совершенно неудачно, пытался пойти на попятную:

— Даже если на миг представить, что я вас отпускаю, вы ведь теперь ни за что не забудете этот… хм… инцидент… Нет-нет, назад дороги уже нет!

— Чего вы добиваетесь? — Коля наконец оправился от удивления и заговорил. — Как единственный тут представитель закона я должен предложить вам сдаться и, в случае отказа, узнать ваши требования.

— Мне нужно время и ваше краткосрочное бездействие, — сказал преступник, глядя исподлобья. — Внизу стоит автомобиль. Сейчас вы все останетесь на своих местах, а мы с Ириной-балериной тихонечко в него сядем и уедем к моим немецким друзьям. Немецкое консульство, слава богу, неподалеку. Если дадите мне сейчас уйти, то там внутри я отпущу заложницу. Меня у немцев знают. Меня не выдадут большевикам, а по закону ваши полицаи не имеют ни малейшего права врываться на территорию иностранного консульства.

— Не выдадут убийцу? Право слово, вы слишком плохо думаете о немцах, — фыркнула мадам Бувье и принялась что-то говорить Арагону. Тот, соглашаясь, закивал и обратился к Гавриловскому на французском.

— Луи предлагает Гавриловскому сдаться по-хорошему. Обещает дать хорошую характеристику, рассказать, что убийство было совершенно в состоянии аффекта… — начала было переводить Эльза, но запнулась, видя, что с каждым словом Арагона Гавриловский сатанеет и окончательно теряет контроль над собой.

— Не было никакого состояния аффекта! Не несите ерунды! — прокричал убийца на французском, причем так яростно, что все присутствующие поняли смысл фразы. — Это все вы виноваты! — переключился он на Колю спустя миг. — Напоказывали тут историй, теперь даже умные и уважаемые мною люди видят в геройстве зверство… Ну, ничего. В немецком консульстве я объясню все, как было. Они поймут, что мой поступок — подвиг и результат политических гонений…

— О боги, Гавриловский, вы свихнулись… — прошептала Эльза. — Во-первых, немцы нынче лучшие друзья большевиков, и цацкаться с вами, рискуя карьерой, никто не станет. Во-вторых, как связаны какие-либо гонения и убийство Милены?

— Вы накопали факты, это да. — Гавриловский все еще обращался к Коле. — Но вы совсем не ведаете правды. Истинная любовь не знает ревности. Я убил Милену вовсе не из-за ее интереса к Михаэлю. Я в достаточной мере здравомыслящий человек, чтобы понимать, что затмить меня в глазах женщины какой-то мерзкий тип из захолустного Киева не сможет никогда. — Гавриловский вдруг успокоился и самодовольно хмыкнул. — Кто — я, а кто — он? Подумайте сами! Из сумасбродства, Милена, возможно, встретилась бы с этой своей первою любовью, но и все. Потом — уж поверьте — вернулась бы ко мне без разговоров. От Гавриловского любимые женщины не уходят!

— По крайней мере живыми, — неожиданным хором вставили Ирина и мадам Бувье, после чего впились друг в друга глазами так, будто виделись впервые.

— Я убил ее, чтобы спасти, — выпалил Гавриловский, не замечая язвительных замечаний дам. — Милена сделала неверный выбор, хотела обречь себя на боль, унижения, лагеря… Об этом не принято говорить здесь, но в любой уважающей себя французской газете есть интервью с перебежчиками, которые открыто заявляют о пытках в советских тюрьмах. Милену тут неминуемо арестовали бы. — Гавриловский едва перевел дух и тут же снова ринулся в бой, стараясь убедить слушателей в собственной правоте. — Как долго она смогла бы путешествовать по документам беглой балерины? Что сказала бы родным при встрече? Сестра первая написала бы донос на нелегально оставшуюся в СССР иностранную гражданку! — Он вдруг успокоился и, прикрыв глаза, заговорил тихо и обреченно. — Узнав, что Милена собирается оставаться в СССР, я умолял ее передумать. Приводил веские доводы, читал отрывки из газет… Она и слушать не хотела. Мир представлялся ей радужным, а будущее — бесконечным и счастливым. Говорила, что найдет работу, — преступник перешел на фальцет, с явной издевкой копируя убитую возлюбленную: — «Да такую, чтобы приносить социальную пользу». Говорила, что вытащит сестру из всех материальных и моральных затруднений, ведь «когда есть деньги, можно решить практически все проблемы». Говорила, что заведет семью — и непременно с Михаэлем, «ведь у них с юности так совпадали все душевные порывы». Тьфу! — Гавриловский аж весь передернулся и снова начал распаляться. — Я спрашивал: «А как же я?» Она: «Но я ведь сразу вас предупреждала, что флирт наш будет очень мимолетным». Каково? — он нервно хмыкнул и с отвращением произнес: — Выходит, даже те три сумасшедшие ночи, что, как мне казалось, между нами все навек решили, Милена и не думала отказываться от запланированного. Я был ей чем-то вроде тренировки перед встречей с ушастым Михаэлем… Очень мило! — он брезгливо поежился. — Я рисковал, интриговал, готовился. Храпел в купе в поездке, надеясь, что Поль обрадуется, когда я заявлю, что все понимаю и не обижусь, если он предпочтет в новой квартире спать в гостиной. Надежда оправдалась, но напрасно. Для Милены все это было мимолетным развлечением… Да еще в поезде она вела себя строптиво! Кольцо взяла, но несколько с насмешкой. Мол, ваши буржуазные подарки меня не вдохновляют… Проникнуться ко мне она изволила, лишь когда я временно заделался в теоретики марксизма, красиво исполнял цитаты и воззвания и даже «Капитал» ей подарил, найдя его в вещах неряхи-Поля… — Поэт и Гавриловский обменялись красноречивыми презрительными взглядами. — И вот, когда она уже была моя, когда я верил в наше единение, вдруг оказалось, что все планы ее в силе. А я был мимолетным приключением. Поигралась и бросила, помчавшись реализовывать свои нелепые фантазии.

Гавриловский замотал головой, словно прогоняя наваждение.

— Я же говорила, все на свете происходит из-за любви, — печально выдохнула Эльза. — Даже самые страшные вещи…

— Глупости! — снова закричал Гавриловский. — Самым страшным было бы, позволь я Милене выполнить задуманное. Ради поисков сестры и по каким-то нелепым идейным соображениям она добровольно собралась погибнуть, бросалась в пучину бедствий и физического насилия. Я до последнего надеялся, что она одумается, но нет. Она захотела остаться в этой ужасной стране. И тем не оставила мне выбора.

— Остановитесь, Андрюша, — взмолилась Эльза, — у вас выходит прескверная история. Начитавшись буржуазной пропаганды в нечистых на ухо французских газетах, поверив бредням, превращающим любые истории о большевиках в сагу о кровавом тираническом режиме, вы сочли себя вправе убить человека. Убить только за то, что он этим газетами не поверил и захотел вернуться на родину?

— Газеты ни при чем, — глухо простонал Гавриловский. — Как отвратительно, когда тебя не понимают! Я убил ее, чтобы спасти. Вы, между прочим, говорили, что понимаете того несчастного литератора, который убил жену и дочь, чтобы спасти их… И я подумал — чем я, право, хуже?

— Так вот кто из нашей компании оказался самым впечатлительным… — с ужасом прошептала Триоле. — Нет, не могу в это поверить… Давайте лучше обвинять во всем из-за ревности к Михаэлю…

Будто не заметив последнего замечания, Гавриловский разразился странным монологом:

— В отличие от вас, Эльза Юрьевна, я наблюдаю за советской действительностью не из окна заранее одобренного чекистами дома или с трибуны тщательно подготовленного постановочного съезда. По автомобильным делам я обращался в самые разные места и видел многое. И в Москве, и в Харькове… — Рассказчик многозначительно кивнул за окно. — Гадкий, грязный быт, мелочные люди, зацикленные лишь на том, как выжить и не нарваться на начальническое недовольство. Мне отвратительна страна, где человек — ничтожество, живущее и умирающее ради эфемерного светлого будущего, во имя которого правителям не жалко любых жертв. В СССР люди служат государству, а должно бы оно служить им. Понимаете? — Гавриловский теперь обращался к одной только Эльзе, словно считая, что лишь она сможет понять его. — Вот вам на прощание сюжетец, дорогая моя собирательница историй. Выстрелив в Милену, я бросился бежать и пришел в себя лишь в тамбуре. Меня охватила паника. В ней все смешалось. И «что же я наделал», и «любимая, прости!», и «сама виновата», и даже «маман-маман, я точно должен выжить, ведь обещал прийти на ваш юбилей»… Короче, когда поезд в очередной раз немного сбавил скорость, я прыгнул. И совсем не повредился, хотя сообразил, как группироваться, только в последний миг. Это ли не знак, что я прощен судьбой, и что убить Милену было правильным решением? — Рассказчик обвел присутствующих торжествующим взглядом и, не найдя понимания, все же продолжил. — Свалившись в какое-то болото, я еле выбрался, выбрел на дорогу и снова был одарен благосклонностью судьбы. В дорожной пыли, словно мираж или воробей перед дождем, бултыхался застрявший в яме грузовик. Газ-АА. Невнятная полуторка, скопированная с допотопного «форда»… Но вам это не важно, извините. Так вот, я помог вытолкнуть машину из ямы, представился, согласно наличествующим документам, писателем, отставшим от поезда и добирающимся домой, и напросился в попутчики до Харькова. Бензин казенный, авто институтское, водиле было все равно, а его важный интеллигентный пассажир скучал под тентом, вольготно развалившись в кузове, и был откровенно рад возможности поговорить с кем-то понимающим. Водила звал меня к себе в кабину, но я решил принять приглашение присоединиться к пассажиру кузова. Как минимум потому, что неловко посыпать кабину из дерева и прессованного картона комками болотной грязи. — Тут Гавриловский отвлекся от рассказа и снова принялся философствовать: — Вот, кстати, тоже отличительная черта социализма: он губит вещи. Общее — значит ничье, значит всем наплевать. Моя бы воля, я вывез бы из этой страны все застрявшие в собственности предприятий автомобили. Их тут не берегут.

— Неправда! — не удержавшись, выпалила Света, вспомнив, с какой любовью обхаживал свой рабочий грузовичок муж ее подруги Шураси. Он был водителем, и Шурася всерьез страдала и плакала иногда, считая, что автомобиль мужу дороже семьи.

Как и следовало ожидать, на выкрик Светы Гавриловский не обратил ни малейшего внимания. Он продолжал рассказ:

— Интеллигентный пассажир оказался профессором-гигиенистом из Ленинграда. Харьков и окрестности он посещал в научных целях, чтобы, как он говорил, «не зевать на конференции по дальнейшей застройке вашего города, а давать верные замечания и подзатыльники недобросовестным докладчикам». О, Эльза, вот поверьте, это был умнейший ученый с блестящим критическим умом.

— При чем тут он? — не выдержал Коля, но рассказчик его тоже не услышал.

— Профессор ругал строителей станции очистки канализации за подвоз дорогого торфа вместо использования расположенных прямо вокруг природных фильтров, — гнул свое Гавриловский. — Говорил, что никак не вяжется со здравым смыслом наличие вокруг города пустырей, покрытых илом, который можно было бы использовать как удобрение… И еще много чего мудрого подмечал, но при этом с восторгом описывал приключения не знавших раньше крестьянской жизни переселенцев и всерьез говорил, мол, «чем скорее мы заселим вымершие от неурожая деревни переезжающими с севера гражданами, тем лучше для Украины», — Гавриловский говорил с таким видом, будто цитировал что-то оскорбительное. — Не понимаю, как белое и черное так лихо меняется местами в здешних головах! Вы только себе представьте этот цинизм! — продолжал он. — Вот моя родовая деревня, вот в ней случился неурожай или какая-нибудь эпидемия, умерла куча близких мне людей. Мы оплакиваем, пытаемся собраться с силами, восстановиться… При этом, кстати, голод не уходит. Да, стало чуть получше, но люди продолжают умирать. Кто-то так и не найдя еды (ведь кордоны все еще стоят, селян все еще не пускают в города, вы знали?), кто-то от необратимых последствий, нанесенных организму двумя предыдущими годами, кто-то от горя… И тут нам присылают чужеродцев. Не в гости, а насовсем. Да еще и требуют, чтобы хаты умерших мы к их приезду хорошенько подготовили, и мебель им из собственных домов принесли. — Тут Гавриловский принялся кривляться: — «Заходите, господин Ордын Бах Масметович, спите на кровати моего деда, пользуйте собственноручно им обустроенный погреб для хранения своих шаманских побрякушек и не стирайте, пожалуйста, в кастрюле, бабка этого не любила, ее кастрюля — для борща или для согрева воды на купание, а для стирки корыто во дворе валяется… И да, за землей надо ухаживать… Не знаю уж, дорогой в десятом поколении кочевник Ордын Бах, как вам такое объяснить»… — Он снова заговорил нормальным тоном. — Это никакое не восстановление деревни, это самая что ни на есть оккупация! Запомните эту историю, Эльза Юрьевна, запишите… Сага о том, как мудрый человек, профессор, гигиенист, а одобряет подобные противоречащие всем основам духовности меры и решения…

— Андре, хватит, — вновь обратился к Гарвиловскому Арагон, а Эльза по привычке начала переводить. — История спорная, но любопытная. Твои наблюдения, как всегда, блестящи, но все это не повод для убийства. Мы, кстати, всегда знали, что ты не коммунист, и это нас, как ты знаешь, не смущало. Хочешь потолковать о политике и мироустройстве, давай откроем бутылочку вина, сядем на балконе, поговорим, как в старые добрые времена. Отпусти мадам балерину и…

— Не заговаривайте мне зубы, — резко отвернулся Гавриловский. — Впрочем, я и сам хорош. Увлекся оправданиями в столь неподходящий момент. Мне все же важно ваше одобрение… Поймите, я не мог поступить иначе! Милену бы здесь сгубили, как губят все, что попадает в руки к большевикам! Мне было дадено немало знаков о том, как я обязан поступить. Хотя бы та история с жено- и детоубийцей. Или то, что сама Милена мне рассказала о своих планах. Да, в день перед отъездом, да, прощаясь. Но кто вообще обязывал ее все рассказывать? Ей, видите ли, было бы неловко исчезнуть, ни о чем не предупредив и удивив меня дальнейшим развитием сюжета. Как-будто подсознательно молила, чтобы я вмешался и не дал ей тут погибнуть… — он улыбнулся каким-то своим собственным мыслям. — Или вот как иначе объяснить тот факт, что мадам Бувье хранит снотворное всегда на видном месте? И именно такое, какое использует моя маман, так что я точно знаю, сколько капель пить можно, а сколько уже вызовет серьезный обморок. А как вам появление Семенко? Декоратор так призывно махал билетом на поезд и паспортом, что я мгновенно понял, что должен их у него забрать. Он после ссоры с каким-то там скульптором был не в себе и, не разбирая, выпил то, что я ему подсунул под видом утешительного чая. Дурак, которого мне точно подкинула судьба, чтобы я понял, как догнать Милену. Я должен был хоть как-то защитить любимую от боли. Выстрел был метким. Она не мучилась ни секунды. Я выполнил свой долг…

— Возможно, — снова вмешался Морской. — Но это в прошлом. А сейчас вы губите ни в чем не повинного человека. Неужели вам не жалко Ирину Александровну? Вы сами описали наш мир. Цель оправдывает средства. У вас есть шанс спастись, лишь сдавшись. Заложница тут никого не остановит. Ее убьют, чтоб не мешала делу…

— Вот и проверим, — хищно оскалился Гавриловский. — Мы-то с вами знаем, что именно балерина виновата во всей этой скверной истории. Ее как раз не жалко!

— Очень мило! — одними губами прошептала Ирина.

— Давайте хотя бы сменим заложника, — Морской не отставал. — Отпустите Ирину, возьмите меня. Она вам бесполезна, а я все же не последний человек в этом городе. Известному журналисту, возможно, не дадут погибнуть зря…

— А мне, значит, дадут? — ахнула Ирина. — Владимир, я всегда подозревала, что вы не слишком уважительно относитесь к моей профессии! Не слушайте его, товарищ Гавриловский. Я одна из ведущих танцовщиц труппы. Для города я куда важнее, чем он.

— К тому же, — игнорируя Ирину, продолжил рассуждения Гавриловский, — вы мужчина, то есть с вами мне сложнее будет справиться в случае попыток оказать сопротивление.

— Вот это, — недобро сощурилась Ирина, — звучит особенно обидно! И неправда!

Прежде чем кто-либо успел сориентироваться, балерина схватила Гавриловского за руку с пистолетом, вцепилась в нее зубами и поджала ноги. Завыв от боли, преступник рванулся, попытался оттянуть упрямую заложницу за волосы, но та не сдавалась, неистово мыча и крепче сжимая челюсти. Несколько мгновений длилась потасовка. Наконец Гавриловский высвободил вторую руку и что есть силы отпихнул лицо обидчицы куда подальше. Упав на пол, Ирина кувыркнулась, откатилась за спину Морского и брезгливо выплюнула кусочки окровавленной плоти обидчика.

— Браво! — воскликнула мадам Бувье. — Вот что значит гены! — В два громадных прыжка она оказалась возле Ирины, помогла ей встать и запоздало грозно прокричала, театрально грозя Гавриловскому кулаком: — Не смей трогать эту девочку, негодяй!

Озираясь, словно затравленная крыса, лихорадочно переводя пистолет с Николая на Морского и обратно, Гавриловский отбежал в угол и рванул на себя балконную дверь.

— Не двигаться! Стоять! Не смейте приближаться! — рычал он.

Выскочив на балкон, он сорвал бельевые веревки и, схватившись за них обеими руками, прыгнул за бетонное ограждение. Все кинулись к окнам. Веревки, конечно, оборвались, но не сразу. Гавриловский рухнул на землю, но легко поднялся и бросился бежать. Морской вопросительно посмотрел на Колю, тот не двигался.

— Как благородно с вашей стороны позволить этому несчастному сбежать, — вздохнула Эльза, положив руку на Колино запястье. Благодаря и в то же время удерживая от возможного желания стрелять вслед.

— Задерживать преступников — задача опергруппы, — устало ответил Николай.

Он знал, что дежурящие на улице ребята давно уже наготове.

Даже самые равнодушные обыватели квартала в этот раз не удержались и прильнули к окнам, привлеченные выстрелами и нецензурной бранью.

— Стоять! Не уйдешь! — кричали ребята в форме, бегущие — кто из подъезда, а кто с противоположной стороны улицы — к мчащемуся напролом по кустам взъерошенному мужчине в светлом пиджаке. Беглец отстреливался. Явно наугад, просто чтобы выгадать время и возможность добраться до оставленного у другого края сквера авто.

— Огонь не открывать! Взять живым! — приказывал откуда-то с верхних этажей усиленный рупором голос.

Гавриловский ввалился в салон и отработанным движением завел мотор. Хваленая и доработанная новинка техники не подвела: ГАЗ-6 рванул с места и, снеся ворота, выпрыгнул на дорогу, топя в пыли разбегающихся с его пути оперативников. В тот же миг из соседнего двора вырулил черный «форд» с открытым верхом. Подобрав запрыгивающих на ходу сотрудников, он пустился в погоню.

На полной скорости пройдя Барачный переулок, Гавриловский вырулил на спасительную улицу Карла Либкнехта и ощутил эйфорию. Не зря он провел столько часов под машиной! Будучи усовершенствованной любящим мастером, гордость советского автопрома имела массу преимуществ перед казенным стареньким «фордом». Особенно если гнать по прямой. Гавриловский уже не сомневался, что невредимым доберется до нужного места. «Форд» не отставал, но и не сокращал расстояние. При этом приказ «Взять живым!» означал, что стрелять не станут, и делал преследователей до смешного безобидными. Справа промелькнула монументальная громадина Госпрома, слева впереди уже виднелся заветный полукруглый фронтон с двумя вазами по краям. Кирпичный особнячок немецкого консульства был в двух шагах. Увы, не только от Гавриловского.

— Оу, мерд! — по-французски чертыхнулся беглец, когда увидел, что прямо возле входа в консульство, совершенно не скрываясь, его поджидают два мотоциклиста с издевательскими фанерными табличками «Милиция» над передним колесом.

«Прослушка! Я должен был догадаться!» — мелькнуло в мыслях Гавриловского. Разумеется, его планы были подслушаны, и дежурные милиционеры выехали на перехват. — «Может, прорвусь? Нет! Без жертв меня не пропустят, а просить у законопослушных немцев укрытия после прилюдной стрельбы в милиционеров бессмысленно».

Не сбавляя скорости, он промчался мимо консульства. Мотоциклы, противно зажужжав, бросились следом. С каждой минутой их становилось все больше. Похоже, по тревоге был поднят целый мотоотряд.

Со стороны эта погоня напоминала глупую игру. Гудящий шмелиным басом ГАЗ уверенно мчал вперед, сопровождаемый упрямым «фордом» и неугомонными, то подлетающими близко, то отстающими, то вообще исчезающими из виду визжащими мотоциклами. Несколько раз стайка мотоциклистов совершала маневры по окрестностями и внезапно возникала на пути ГАЗа, перегораживая дорогу. Гавриловский замечал их вовремя, резко сворачивал в дебри переулков, летел куда глядят глаза и снова выезжал на нормальную дорогу, где легко набирал скорость. Несколько раз это срабатывало, но положение становилось все более безнадежным. На стороне беглеца была подкапотная мощь и отличные навыки вождения. На стороне преследователей — знание города и наличие четкой цели. Отсутствие плана беспокоило Гавриловского больше всего. Он слишком рассчитывал на помощь немецких друзей и сейчас, осознав, что не сможет попасть в консульство, совершенно не представлял, что делать.

«Остановиться, выпрыгнуть, сбежать и затеряться где-то в городе?» — лихорадочно предлагал варианты мозг. «В незнакомом городе и в этой дурацкой стране?» — скептически парировал Гавриловский. «Пойти напролом, смять жандармов вместе с их мотоциклами и вырваться за город?» — «Граница слишком далеко, шансов добраться туда непойманным нет». «Сдаться?» — «Заставят бесчестно шпионить и придушат по-тихому, когда стану не нужен».

Не имея никакого плана, Гавриловский понимал лишь, что сейчас ему во что бы то ни стало нужно оторваться от преследователей.

Неожиданно слева от дороги показалась довольно полноводная речка. Гавриловский вспомнил слышанную от Морского присказку: «Хоть Лопни, Харьков Не течет». С ее помощью легко можно было запомнить название трех городских рек, хотя последняя — Нетечь, кажется, — в запоминании не нуждалась, ибо давно уже исчезла с карт, будучи практически обезвоженной.

— Какая разница? — вслух рыкнул беглец, заставляя самого себя сосредоточиться.

Позади из «форда» раздавались призывы сдаваться. На ближайшем перекрестке замаячили каким-то образом срезавшие путь и снова возникшие впереди мотоциклисты. Гавриловский резко крутанул руль. Автомобиль послушно развернулся к мосту и вдруг зашелся страшным рыком и грохотом. Яма! Даже самый первоклассный водитель бессилен, если не знает особенностей дороги. Потеряв колесо, верный ГАЗ-6 по инерции все еще пытался повернуть, но отлетел в сторону. Врезавшись в решетку ограждения моста, он снес большую ее часть и обиженно замер, испуганно вертя зависшим в воздухе одиноким передним колесом. От удара Гавриловского кинуло вперед. Вылетев вместе с осколками лобового стекла на капот, он соскользнул вниз и уже под водой, теряя сознание от боли, успел подумать никчемное: «Любопытно, это Лопань, Харьков или Нетечь?» Побросавшие транспорт преследователи с ужасом наблюдали, как новенький ГАЗ-6, медленно, словно во сне, перегибается через край моста и всем своим весом падает прямо на безрезультатно пытающегося вынырнуть человека.

Когда Гавриловского вытащили из воды, было ясно, что помочь уже нечем. Разбитое всмятку лицо опухало на глазах, левая нога была неестественно вывернута. Кто-то из служивых бросился было с реанимационными мерами, но при попытке надавить на грудь утопленника под проломленными ребрами что-то чавкнуло, а мокрый пиджак моментально покрылся темной кровью.

На миг преступник пришел в себя. Ясные голубые глаза распахнулись и глянули в небо. Разбитые губы зашевелились:

— Маман, простите, с юбилеем я подвел, — прошептал Гавриловский и умер.

— Уж не знаю, победа у нас или поражение, — вздохнул Игнат Павлович, кивком предлагая Коле присесть. — Результативность, скажем прямо, хорошая…

— Она хорошая, но сел в калошу я, — не к месту скаламбурил Коля и прикрыл лицо руками, осознав, что теряет контроль.

— Отчего же именно ты? — Игнат Павлович волнение подчиненного рассудил по-своему. — Все мы виноваты. С одной стороны, преступление раскрыто в кратчайшие сроки, иностранцы бучу поднимать не будут, потому что и сами не хотят огласки, преступник наказан… С другой — приказано было взять живым. Скорее всего для угрозыска мы с тобой, Коленька, герои, а для особого отдела — вредители, угробившие ценный кадр.

— Всем мил не будешь, — выдавил из себя Коля. Он вспомнил, что за оперативность группу похвалил сам товарищ Журба, и понимал, что такой человек, как Михаил Николаевич, своих ценных сотрудников особому отделу в обиду не даст.

— Эт точно, — подтвердил то ли слова, то ли мысли подчиненного вездесущий Игнат Павлович и, пристально глянув в глаза, пододвинул к Коле стопку бумаги. — А теперь, друг мой ситный, пиши отчет. Подробный, полный и правдивый. Все без утайки, а мы с Михаилом Николаевичем потом решим, как все это в правильный вид обернуть и что машинистке надиктовать. Дело, сам понимаешь, скользкое. Надо и наше ведомство не скомпрометировать, и близорукость иностранных товарищей в невыгодном свете не представлять. Короче, пиши.

Текст своего отчета Коля к тому времени знал уже наизусть. Всю ночь, ни с кем не советуясь, не отвечая на расспросы и, рискуя снова рассориться со Светой, он ходил по комнате, обдумывая нужные слова. Дел такого рода за время Колиной службы еще не попадалось, но посоветоваться было не с кем. Что скажет жена, он знал и так. А больше доверять было некому. Не с Морским же обсуждать его драгоценную персону?

«Андрей Маркович Гавриловский — любимый и единственный сын адвоката и купчихи, бежавших из России от Великой Октябрьской революции и ненавидящих нашу страну, — нарочно казенными и высокопарными фразами начал отчет Николай. — Такое отношение видно из опубликованных в эмигрантской прессе статей Гавриловского-старшего. Судя по откровенным признаниям в последней беседе, сын тоже унаследовал семейные заблуждения. Однако, в знак своей дружбы с Луи Арагоном и из-за хорошего гонорара, Гавриловский-младший согласился принять участие в поездке и отправился в СССР. В первый же день он обратил внимание на Милену Иссен, которая была довольно привлекательной женщиной, однако придерживалась прямо противоположных взглядов на свою когда-то по ошибке покинутую Родину. Во время поездки у Милены и Гавриловского завязались близкие отношения личного и интимного характера», — последним оборотом Коля особенно гордился, считая, что, прочтя такое, никто не усомнится в искренности и полнейшей глупости автора текста. — «Для Гавриловского это было серьезное чувство, для товарища Иссен — мимолетное увлечение, ничуть не меняющее ее дальнейшие планы. А в планах у гражданки Иссен был побег от кабалы капитализма и жизнь в СССР. Причем, с мужчиной, в которого она была влюблена в юности и которого собиралась сейчас разыскать — она узнала, что он живет в Киеве и планировала уговорить его бросить семью и уехать на Урал. Там проживала сестра Милены, давно уехавшая из Харькова. Планам гражданки Иссен мешало только одно — неусыпный контроль со стороны правоохранительных органов, под которым она никак не могла бросить делегацию, сбежать и раствориться среди советских граждан. Тогда гражданка Иссен задумала выехать из Харькова по документам Ирины Онуфриевой, нечаянное свое сходство с которой обнаружила, посетив выступление нашей балетной труппы».

— Тут обязательно впиши, что, кроме Гавриловского, гражданка Иссен в свои планы никого не посвящала и на потенциальную беглянку ничем не походила, — прервал следящий за текстом все это время через плечо Коли Игнат Павлович. Коля кивнул и добавил:

— Напишу также, что Гавриловскому она все рассказала в последний вечер, во время прощальной беседы перед поездкой. Разговор происходил во время прогулки, и мы никак не могли узнать о нем.

— Нет, ну прям так явно оправдываться не надо, — нахмурился шеф.

— А про ход расследования писать? — Коля решил задобрить шефа перед опасным моментом. — Про то, как вы гениально нас выручили? Ну, мол, в первые дни расследования мы вообще подозревали поэта Поля Шанье — ведь это он брал книгу Маркса у Эльзы Триоле, и он хозяин кольца, и он был среди тех, кто пил с декоратором Семенко. Кто ж знал, что Гавриловский тоже очень даже подходит под каждый из этих пунктов. Если бы вы не снабдили нас техническими приспособлениями для трюков на сеансе спиритизма, настоящий преступник, может, не вышел бы из себя и не раскрылся бы, да прямиком под запись…

— Ай, — отмахнулся Игнат Павлович, — не морочь мне голову. Заслуги техников не так уж велики… Пиши, как знаешь…

«Милена Иссен, выдавая себя за Ирину Онуфриеву, проникла в вагон поезда, в то время как настоящая балерина вместе со всеми ужинала в вагоне-ресторане. Милена подмешала критическую дозу снотворного во фляжку с травяным чаем и затаилась между сумок. Скорее всего предполагалось, что Ирина, вернувшись и выпив чай, уснет, а Милена переложит бессознательную балерину куда-то подальше от посторонних взглядов — на багажную полку, например. Прийти в себя балерина должна была только утром, когда Иссен спокойно ушла бы из поезда, избавившись таким образом от нашей слежки и ярлыка «иностранный турист». Но судьба распорядилась иначе. Обнаружив, что одна из коробок полупустая — там были книги, и набивать ими коробку доверху было бы настоящим издевательством над грузчиками, — Иссен решила переложить туда спящую балерину. И в тот самый момент проводница потребовала вынести коробку из поезда. В результате Ирина Онуфриева оказалась на вокзале в камере хранения, откуда выбралась в полузабытьи и с провалами в памяти. Но у Милены Иссен все сложилось еще хуже. Не желая мириться с бегством любовницы, обозленный ее решением остаться в СССР и искать бывшего возлюбленного, Гавриловский, присутствуя на проводах художников в Киев, заметил, что один из отъезжающих размахивает перед всеми своим билетом. Заметив билет и оброненный художником паспорт, Гавриловский тут же составил план. Подлив снотворное художнику — и Милена, и Гавриловский использовали снотворное мадам Бувье, которое та открыто держала возле своей постели, даже не догадываясь что кто-то может применить его со злым умыслом в намеренно завышенной дозировке, — он воспользовался выкраденными бумагами, чтобы проникнуть в поезд. Оказавшись в купе наедине с Миленой, Гавриловский сначала пытается отговорить ее от бегства, а получив отказ, безжалостно убивает»…

— Одного не пойму! Вернее многого… — пробежавшись глазами по этой части отчета, начал Игнат Павлович, и Коля, который был уверен, что готов к любому повороту событий, вдруг на себе прочувствовал, что означает «сердце ушло в пятки». — Вроде все сходится. И признание убийцы у нас в записи есть. Но что-то во всем этом не так… Не ясно, например, почему Гавриловский сказал, что считает Ирину Онуфриеву причастной к происшедшему. Несколько раз запись прослушивал, и все время на этом месте чую подвох. Что преступник имеет в виду, когда говорит, мол, «во всей этой истории с Миленой виновата балерина»? Чем провинилась гражданка Онуфриева?

— Сам не знаю, — Коля как можно безразличнее пожал плечами. — Небось, фактом своего наличия и похожести на Милену. Или, может, на взгляд убийцы, Милена никогда свой план не решилась бы реализовать, если бы Ирина Александровна была бы чуть осмотрительнее и не бросала бы термос с травяным чаем в купе…

— Может, и так… Или он действительно был готов стрелять в заложницу Онуфриеву, и ему нужно было придумать оправдание, чтобы не слишком себя потом винить. Убийцы склонны навешивать все грехи на тех, кого выбрали в жертвы… Выходит, одно убийство мы предотвратили… Вот и еще заслуга… Что вы на меня так смотрите? Я на курсы повышения не только вас отправляю. Сам сейчас тоже слушаю лекции. По психологии убийц. Полезная штука, я тебе скажу!

— Вижу! — горячо и искренне подхватил Коля, — Действительно очень полезная! — но спохватился, что выдаст себя столь явной радостью, и с серьезным видом продолжил писать.

— Если не знаешь, как поступить, действуй по закону. Только следи, чтобы это был Закон совести… — явно больше для Светы, чем для присутствующих тут же Ирины с Морским, закончил рассказ об утреннем отчете Коля. А потом добавил уже для Морского: — Помните, вы про совесть тогда в лодке говорили? Так вот, я тоже, оказывается, сказочный трус.

Света, конечно, обрадовалась.

— Ты сберег мне одно доброе дело! — улыбнулась она и тут же шутливо наморщилась. — Но теперь снова придется ломать голову над тем, о чем писать тетке, чтобы та показала письмо товарищу Сталину!

Коля в ужасе схватился за голову, а Света весело рассмеялась, обняла мужа, крепко чмокнула в щеку и с видом победительницы обернулась к Ирине, мол, «А я что говорила? Он у меня — самый лучший!»

— Спасибо, — Ирина изумленно моргала, кажется, еще не до конца осознавая, что угроза миновала. — Огромное спасибо!

— Отныне я не просто друг, но еще и ваш должник, — подхватил Морской, едва заметно поклонившись. — Прошу прощения, что в последние дни забыл о нашей дружбе и усомнился в вас…

— Это хорошо. Но я не «вы», а «ты»… Сколько поправлять-то уже? — пробормотал Коля и невольно отвел глаза. Ни на миг не жалея о содеянном он в то же время не был уверен, что достоин благодарностей. Поступил бы он так же, сложись обстоятельства иначе? Стал бы выгораживать друзей, если бы речь шла не о деле, которое все в управлении хотят поскорее замять и особо не разбираются в подробностях? Смог бы выгородить, если бы кто-то из участников был менее осторожен во время прослушки и дал бы явные наводки на реальную роль Морского и Ирины в деле?

— Нам просто повезло, что Гавриловский не выдал в своем оправдательном монологе все, что знал про вас и мадам Бувье, — Коля решил быть откровенным. — В следующий раз может не повезти.

Воцарилась долгая пауза. Николай не выдержал первым:

— Я думал, вы скажете, что следующего раза не будет, — он требовательно посмотрел на Морского, но тот пожал плечами, указывая на Ирину. Решения об участии во всевозможных нехороших авантюрах в этой парочке, похоже, принимала лишь она.

— Следующего такого же раза не будет, я обещаю, — грустно улыбнулась Ирина и, тяжело вздохнув, прикрыла глаза. — Я вообще больше не собираюсь доставлять кому-либо из вас неприятности. Думаю, вы про меня больше не услышите. Ближайшие три года так точно.

Света с Колей недоуменно и тревожно переглянулись. Морской недовольно пояснил:

— Ирина Александровна, несмотря на все пережитое и, наверное, даже благодаря ему, решила, что, если выберется из сложившейся ситуации, то все же поедет в стольный град Киев. Насовсем. И вот, выбралась.

— Именно так, — Ирина с вызовом глянула на бывшего мужа. — И незачем иронизировать. Я еду в Киев, меня ждут в театре.

Коля покрепче сжал Светину руку, призывая жену не расстраиваться. Друзья сидели в сквере возле дома «Слово»… Вокруг щебетали птицы, умопомрачительно пахло зеленью, голубое, чуть зашторенное нежными облаками небо одновременно и окрашивало все в яркие солнечные цвета, и берегло от излишней жары. Как-то даже не верилось, что этот чудесный мир наравне с летним теплом и беззаботностью может вмещать в себя такие нелепые вещи, как убийства, отвратительная, но спасительная ложь или вынужденные расставания.

— Здоров, Чернов! — вдруг донеслось от первого подъезда. Реплика была произнесена с сильным иностранным акцентом, и друзья, даже раньше чем увидели знаменитый бежевый плащ, поняли, что к дому приближается Луи Арагон.

— Надоели уже! Сколько можно! Я буду жаловаться, в конце-то концов! — привычной бранью разразился балкон первого этажа.

Тихо захихикала явно довольная эффектом от своих рассказок Ирина. Морской тоже хмыкнул.

— Товарищ Арагон! — закричал Коля вслед. — Мы к вам! А где остальные?

— О! Друзья мои, я рад вас видеть! Пойдемте в дом, — Арагон изобразил жестом что-то похожее на разворот, призывая всех пойти во двор к отрытой двери черного хода. Коля с удивлением заметил, что, говоря на разных языках, они с Арагоном прекрасно понимают друг друга.

— Эльза Юрьевна и мадам Бувье отправились отдать кому-то книгу и в целом попрощаться с соседями. Мы наконец-то уезжаем, — бодро пояснил догоняющий Арагона юноша в хорошем костюме. Николай с удивлением узнал Поля. Поэт был гладко выбрит и подтянут.

— Приветствую! — довольный произведенным эффектом небрежно бросил Поль и помчался следом за мэтром. У подъезда компанию уже поджидали оживленно переговаривающиеся Эльза Юрьевна и мадам Бувье.

— Эй, обыватели! — зычно заголосил в этот момент кто-то посреди двора. — Айда играть на пиво! — и тут же процитировал знаменитый шуточный девиз харьковского пива, придуманный все тем же Маяковским: — «Какая б ни была авария — пью пиво “Новая Бавария”»! Слыхали? Словяне, хватит спать, соседи наступают!

— А вот это уже настоящий Майк Йогансен. Тот самый гений, но в дворовой ипостаси, — начала рассказывать Ирина, незаметно робко глянув на Морского. Тот одобрительно кивнул, подтверждая, что она ничего не перепутала и может продолжать рассказ. — У них тут иногда будто не жилой дом, а санаторий. Со всеми предлагающимися спортивными состязаниями. Зимой заливают каток, летом играют то в вышибалу, то в футбол. Все скопом — взрослые и дети. Соревнуются с соседними домами и друг с другом…

— Собирайся народ, кто в футбол идет! — словно в подтверждение ее слов хором закричали какие-то детишки с дальнего конца двора.

— Я! Я пойду! — внезапно закричал Поль и побежал переодеваться.

— Хоть кому-то вся эта история пошла на пользу, — уже в квартире констатировала Эльза Юрьевна, глядя, как обновленный поэт расшвыривает вещи в поисках спортивной формы.

— У меня не было выхода, — отвечал Поль. — Когда тебя презирает даже такое ничтожество, как Гавриловский, невольно начинаешь задумываться и меняться. И потом, Маяковский тогда на сеансе не зря ведь придирался… — Было не ясно, шутит он или действительно верит в откровения духов. — Да где же моя форма?! — раскидав все вещи из своего чемодана, Поль переключился на содержимое шкафов. — Что вы смеетесь? Наверное, ее никогда не было, правда? А, черт с ним, поиграю и в костюме… — он глянул в зеркало и удовлетворенно хмыкнул. — Покойник говорил, я не могу не пить? Так вот, могу!

Задорно хлопнув дверью, поэт ушел. Мадам Бувье с Ириной, не сговариваясь, кинулись собирать разбросанные вещи обратно в чемодан.

— Спасибо за помощь, — походя всхлипнула мадам-поэтка. Глаза у нее были, как говорится, «на мокром месте». Считалось, будто из-за пришедшего, наконец, осознания смерти Милены и трагического объяснения Гавриловского, но знающие люди полагали, что Ирина успела переброситься с бабушкой парой слов наедине и посвятила ее в свои дальнейшие планы. Вернее, в отсутствие тех планов, что у нее были раньше.

— Вас, Анита, между прочим, эти дни тоже весьма переменили, — заметила Эльза Юрьевна. — Наводите порядок? Принимаете помощь посторонних… Я словно в очень милом Зазеркалье…

— Порядок — это для страховки. Не хочу, чтобы из-за чьих-то несобранных вещей мы опоздали на поезд. А помощь от посторонних — это не про меня, нет! Просто Ирочка — не посторонняя. Она так похожа на мое милое погибшее дитя. Жаль, что я так поздно разглядела… — Мадам Бувье снова всхлипнула. — Я так виновата…

Ирина подняла на нее полный признательности взгляд. Морской с ужасом покосился на телефонный аппарат.

— Милое дитя — это Милена. Вы же так и подумали? — насмешливо сверкнула глазами, мгновенно успокоившаяся мадам Бувье и твердо взяла Ирину за локоть. — Кстати, милочка, раз уж мы с вами так подружились, но расстаемся, я должна показать вам несколько семейных портретов. Да, вожу их с собой на случай, если с кем-нибудь вдруг сойдусь характерами. Я такая странная, вы не находите?

Поэтка утащила внучку в свою комнату, Эльза, выразительно покрутив пальцем у виска, отправилась «пошептаться с Арагошей», а пришедшие попрощаться гости, чтобы не топтаться нелепо в коридоре, отправились на балкон.

— Хотел рассказать им про наследство, но говорить-то некому, — заворчал Коля. — Никто меня и слушать не хочет. Думал, порадую иностранных гостей перед отъездом. Я специально узнал: те деньги, что мы у покойной обнаружили, вовсе не реквизируются в пользу государства, а передаются в установленном порядке наследникам. Часть, по крайней мере. Милена Иссен хотела решить материальные затруднения сестры, и она их решит…

— Справедливо, — одобрил Морской, вынимая из нагрудного кармана потертый никелевый портсигар с надписью СССР и пятиконечной звездой. Коля одобряюще усмехнулся.

— Товарищ Морской! — недоуменно молчавшая все это время Света решилась, наконец, спросить напрямую. — Объясните мне, какая муха опять укусила Ирину? Что значит «надеюсь, вы три года теперь про меня ничего не услышите». Между собой у вас такие разговоры приняты, я знаю, но мы-то тут при чем?

— Да! Я бы тоже хотел знать, — поддержал жену Коля.

— Вы действительно не понимаете? — изумился Морской. — Что ж, поясню. Вы, Коленька, имели неосторожность сказать, что о том, кто кому посторонний, органы судят не по загсовым регистрационным записям, а по частоте общения. Помните? — Коля не помнил, и Морскому пришлось процитировать: — «Одно дело, вы три года друг про друга знать ничего не знаете — тогда, может, и чужие люди. А так»…

— То есть она… — ахнула Света.

— Именно, — окончательно сформулировал Морской. — Чтобы не навлечь на нас неприятности, она вознамерилась стать чужой. Выждет время и снова попытается пробраться к матери. Вы же знаете Ирину, она никогда не сдается. — Он краем глаза отметил, как помрачнели лица друзей, подумал, что действительно есть отчего волноваться, добром Иринины игры наверняка не кончатся… А вслух, чтобы подбодрить всех и в том числе себя, сказал как можно безразличней: — Наверное, к лучшему, что все это будет происходить уже вне нашего поля зрения.

— Оба ехать будете? — уточнила молоденькая проводница, ожидая билеты и удостоверения.

— Ни в коем случае! — хором выпалили Ирина и Морской.

Проводница прыснула в кулачок, но взяла себя в руки и со строгим видом уткнулась в бумаги.

— Сейчас я скажу «спасибо за все», потом «прощайте» и убегу, чтобы вы не видели моих слез, — не поднимая глаз, прошептала Ирина.

Морской не удержался:

— В прошлый раз, когда вы говорили эти слова, я через час обнаружил вас в своей постели…

И началось!

— Могли бы хоть сейчас не тешить свое самолюбие! Акцент на подобных воспоминаниях не делает вам чести! — Ирина вспыхнула, забыв о всей серьезности момента. — Тогда я не знала, что нам нельзя видеться. К тому же, мы оставались в одном городе. Мне было одиноко… И… Какая вообще разница?

Морской тихонько рассмеялся, обеими руками взяв Ирину за плечи, развернул и подтолкнул к вагону. Не переставая сокрушаться, она послушно взлетела по ступенькам, развернулась и замерла. Он понял вдруг, что годы, прошедшие с первой встречи, совсем ее не изменили. Ирина по-прежнему была прекрасна, беззащитна и… непоправимо одинока.

— Храни вас судьба! — крикнул он вслед, когда поезд уже начал набирать скорость.

Последние вагоны, проносясь, стегали по лицу потоками горячего воздуха. Но этого Морской не замечал, осознавая с удивлением другое: подобно тому, как с переносом столицы Город очистился от множества непрошенных интриг и страстей, Морской с отъездом Ирины, вместо ожидаемой горечи, внезапно испытал облегчение. Не будет больше душераздирающих обид, не будет страха оказаться ненадежным, не будет мук про любит иль не любит. Он чувствовал, что стал значительно сильнее. Что он теперь уже не тот дурак, который мог себя растрачивать на милые, но в сущности пустые любовные страсти.

Он верил, что отныне будет жить спокойно, с наслаждением отдаваясь любимому делу и легкому, ни к чему не обязывающему общению с миром. Жить, радуясь, что всякого рода романтическим безумствам и страданиям в его судьбе пришел конец.