Я не уверена, что меня разбудило — то ли шум уличного движения снаружи, что стал громче к часу пик, то ли солнечные лучи, которые пробиваются сквозь щели жалюзи, но этим утром я проснулась первой. Мои товарищи безмятежно спят рядом. Им не мешает ни яркий свет, ни концерт автомобильных клаксонов и моторов.

Я потягиваюсь, наслаждаясь непривычным чувством покоя. Такой безмятежности я не испытывала с тех пор, как… Очень давно. Жизнь в цирке не была спокойной — смерть всегда пряталась где-то рядом, с мерзкой ухмылкой каждую ночь похищая людей. А после того как я, швырнув гранату, разнесла вдребезги арену и оставила мокрое место от злобного инспектора манежа Сильвио Сабатини, спокойствия в моей жизни не было вообще.

Прошел почти год, а мы все еще в Лондоне. Хотя поначалу так надеялись сбежать отсюда! Мы рассчитывали отдохнуть какое-то время, набраться здоровья и сил, а затем отправиться прямо в один из портов Эссекса или Кента, чтобы сесть там на корабль и вырваться на свободу — подальше отсюда. Увы, нашим надеждам не суждено было сбыться. Куда бы мы ни направлялись, нас повсюду встречали подозрительные взгляды. Мы всегда были лишь на шаг впереди свистков полицейских, воя сирен и топота ног преследователей. Каждый раз, когда мы пытались вырваться за пределы города, путь перекрывали дорожные блокпосты.

То, что за нами охотится вся страна, означает вечное бегство. Постоянно оглядываясь через плечо, не имея возможности передохнуть, никогда не останавливаясь, на каждом шагу ощущая затылком дыхание преследователей.

Сколько раз нам казалось, что наступил конец! Сколько раз мы едва ускользали от погони! Практически каждое здание пестрит нашими фотографиями, и любому, кто сможет предоставить информацию о нас, обещана огромная награда. Очень трудно скрыться, когда ты настолько знаменит, а вместе с тобой в бегах находится цирковая обезьянка.

Уже четвертую ночь подряд мы ночуем в этом пустующем офисе на верхнем этаже жилого дома. По словам Джека, однажды утром все сотрудники пришли на работу и узнали, что их компания обанкротилась, что они потеряли работу и могут вернуться домой.

Не знаю, откуда ему это известно, но Джеку всегда удается найти для нас новое безопасное пристанище. Более двадцати лет он был Чистым полицейским, а потом сбросил с себя личину притворщика и вывез нас из цирка прямо из-под носа Вивьен Бейнс. В ту ночь он спас меня, Бена и Грету от смерти, только благодаря ему мы до сих пор живы. У него повсюду связи, он постоянно с нами — впрочем, все равно уйти далеко не удалось. По большому счету мы вообще не сдвинулись с места.

Я осматриваю огромную комнату. Помнится, мне стало слегка не по себе, когда мы в первый раз оказались здесь и в тусклом свете фонарика Джека узрели все эти брошенные пустые столы, чашки, из которых как будто кто-то только что пил, фотографии в рамках, с которых нам улыбались Чистые и их дети. Если бы не затхлый запах и засохшие растения, можно было подумать, что люди покинули свои рабочие места только вчера. Время как будто застыло, и огромное пространство затаив дыхание ждало, когда служащие снова вернутся сюда.

Сейчас оно не кажется мне жутким. Больше напоминает доброго друга, который дал нам убежище, защитил нас, не требуя ничего взамен.

Каждое утро Джек говорит, что мы должны собрать вещи и уйти, что нельзя слишком долго задерживаться на одном месте, мол, это слишком рискованно. Он становится нервным и взвинченным. Бросив взгляд в другой угол комнаты, я вижу, как он шевелится во сне, и мое сердце замирает в тревоге. Как только Джек проснется, он заставит нас подняться и двигаться дальше.

Я не понимаю, почему мы не можем остаться здесь, где никого нет. Тихонько сидеть в одном месте куда надежнее и безопаснее, чем высовывать нос на улицу, где нас в два счета могут заметить. Разве не так? Друзья Джека из Сопротивления могут и дальше приносить нам еду, и раз нам некуда больше идти, мы можем прятаться здесь сколько угодно, хоть целую вечность.

Я предложу это остальным, когда они проснутся. Уверена, Бен и Грета меня поддержат.

У меня болит спина, кожа на щеках саднит после сна на колючем ковре. Я пытаюсь пошевелить затекшими за ночь пальцами ног.

Ноги не болят так, как раньше. Потребовалось время, но я наконец поправилась, по крайней мере снаружи. Бен тоже — его пулевое ранение благополучно зажило, шрам сразу и не заметишь, если, конечно, не приглядываться. Даже душевные раны, зияющие дыры, которые остались после смерти Амины и Прии и которые никогда не заживут, стали восприниматься чуть легче. Конечно, боль никуда не денется, да я бы этого и не хотела. В конце концов, обе погибли из-за нас, но теперь мы можем говорить о них, не срываясь на рыдания.

Во рту пересохло, нужно срочно промочить горло. Я как можно тише выбираюсь из вороха грязных одеял и стараюсь принять сидячее положение. Рядом Бен поворачивает голову и тянется рукой к моим ногам, но он все еще спит: глаза закрыты, а дыхание глубокое и размеренное.

Когда я смотрю на него, у меня перехватывает дыхание. Его щеки заросли щетиной, и днем он похож на настоящего мужчину. Но во сне его милое лицо выглядит как в то утро в цирке, когда я увидела его спящим под моей кроватью и изо всех сил попыталась возненавидеть.

«Вода подождет», — думаю я, укладываясь обратно в постель. Бен сонно обнимает меня, и я прижимаюсь к его телу, стараясь дышать в унисон.

На несколько мгновений мною завладевает радость. Не танцующая, порхающая, восторженная, а спокойное чувство. Глубокое и тихое. Безмятежное блаженство. Мы в бегах, мы не знаем, что с нами будет дальше, но мы живы, мы вместе, и это самое главное. Сейчас это наш дом, каким бы он ни был.

Внезапно раздается выстрел. За ним воздух сотрясает треск дерева и топот множества ног, бегущих вверх по лестнице. Мы мгновенно вскакиваем. Наши испуганные взгляды встречаются.

— Что происходит? — спрашивает Грета, прижимая к себе Боджо. Каждую ночь она укладывает его рядом с собой, на свою подушку, хотя мы все говорим ей, что негигиенично делить постель с обезьяной. Его маленькие лапки крепко обнимают ее худые руки. Он беспокойно озирается по сторонам, напуганный внезапным шумом.

Джек уже вскочил на ноги.

— Что происходит? — повторяет он вопрос Греты, и его лицо мрачнеет. — Они здесь, вот что. Они нас нашли.

Чтобы прийти в себя и понять, что происходит, мне потребовалось некоторое время. Даже когда Джек сказал: «Они здесь», смысл его слов не сразу достиг моего сознания. Сам не знаю, почему это так шокировало меня — ведь подобной облавы мы ждали почти год. Ждали этого дня, когда они наконец догонят нас.

Мы пытались бежать из города десятки раз. Десятки раз мы были вынуждены возвращаться, наткнувшись на блокпост или полицейское заграждение. Десятки раз нам приходилось убегать и прятаться. Десятки раз считаные секунды отделяли нас от заключения.

Не знаю, финансирует ли моя мать эти облавы самостоятельно или расходует государственные средства, в любом случае деньги на них выделены щедрые. Наши лица смотрят с каждого уличного столба, с каждой магазинной витрины, со стен каждого небоскреба.

Мы надеялись, что желание поймать нас постепенно сойдет на нет, но, похоже, дела обстоят с точностью до наоборот.

Несколько недель назад, проснувшись, мы увидели, что наши лица украшают огромное здание Правительственного центра. Колоссальная статуя улыбающегося золотого человека, — символ верховной власти Чистых, расы господ, хозяев жизни, гордо взирающих свысока на копошащихся внизу бедных, угнетенных Отбросов, которых он попирает своими стопами, — теперь превратилась в гигантский рекламный щит в самом центре Лондона. На нем сияет огромный плакат с заголовком «Разыскиваются» и изображениями самых страшных злодеев Англии. Днем и ночью наши хмурые лица с огромной высоты смотрят на город. Хоши, Грета, Джек, я — даже Боджо удостоился отдельного снимка.

Сумма вознаграждения за наши головы постоянно растет. Вот почему Джек говорит, что мы нигде не можем чувствовать себя в безопасности.

— У большинства людей есть цена, даже у хороших парней. После того что случилось с цирком, полиция не прекратит поиски, не говоря уже о том, что с нами сын одного из самых высокопоставленных лиц страны. В конце концов, нас поймают. Иначе и быть не может.

И вот теперь они пришли за нами, они здесь, в этом здании, поднимаются по главной лестнице. Мы слышим, как они направляются прямо к нам. Ноги, множество ног.

Мои товарищи пришли в себя быстрее и дружно бросились наутек к пожарному выходу. Когда они добегают до дверей, Хоши оборачивается.

— Быстрее! — цедит она сквозь зубы, подгоняя меня. — Быстрее, Бен, нужно срочно уходить отсюда!

Только тогда я стряхиваю оцепенение и, схватив пистолет, бросаюсь вслед за ними.

Топот ног раздается еще ближе. Я слышу громкий голос, отдающий распоряжения. Они даже не пытаются скрыть свое присутствие. Почему?

Потому, что они уже окружили вас, говорит голос в моей голове.

Выбегая в дверь пожарного выхода, я встречаюсь взглядом с Джеком. Его губы поджаты, и я понимаю, что он думает так же.

Мы устремляемся вниз по лестнице, Джек, Хоши и я; у каждого в руке пистолет. Грета впереди внезапно останавливается и испуганно смотрит на нас.

Они бегут нам навстречу снизу. Их много, несколько десятков человек. Мы быстро двигаемся обратно, но наверху их оказывается еще больше. Вскинув полицейские щиты, со всех сторон нацелив на нас оружие, они толпой врываются в дверной проем.

Вот и все. Это конец.

Нам крышка.

— Стоять! — рычит властный голос, и какой-то полицейский делает шаг нам навстречу. — Бросайте оружие. Вам отсюда не выбраться. Вы полностью окружены.

Вооруженные фигуры в полицейской форме блокируют нам путь наверх, путь вниз тоже перекрыт. Я смотрю в окно и вижу десятки полицейских машин, озаренных светом фар.

Что же нам теперь делать? Я смотрю на Джека, в надежде найти в его взгляде ответ. С тех пор как парень бесстрашно вызволил нас из цирка, он всегда находил выход, всегда делал невозможное.

Я пытаюсь перехватить его взгляд, но он не поднимает глаз. Видно, что Джек подавлен. Раньше с ним такого ни разу не случалось, никогда, даже в самых мрачных ситуациях.

За последний год у нас бывали дни, когда Грета, зарывшись лицом в ладони, плакала навзрыд. Дни, когда Бен в отчаянии без сил валился на пол. Дни, когда я была настолько подавлена, что могла молчать часами. У каждого из нас были свои темные мгновения, но только не у Джека. Что бы ни случилось, его глаза продолжали светиться оптимизмом и надеждой. Он никогда не унывает и никогда не сдается.

По крайней мере, так было до этой минуты.

Я вижу, как он опускает пистолет, медленно кладет его на пол и поднимает руки. Он сдается. Надежда тотчас покидает мое сердце.

Но разве он может сейчас поступить иначе? Нам конец.

Скорее всего, нас убьют. Меня уж точно, Грету и Джека тоже. Джек для них предатель, а мы с Гретой — еще хуже. Мы — поджигательницы-Отбросы, похитительницы-Отбросы, дьяволы-Отбросы, если верить уличным плакатам и сообщениям в СМИ. Боджо с испуганным видом скачет вверх и вниз, глядя, как нас окружают полицейские. Грета цепляется за меня. Ее хватка настолько сильна, что мне становится трудно дышать.

Чтобы успокоить ее, я нежно провожу рукой по ее волосам.

Затем поворачиваюсь к Бену. Наверное, это последний раз, когда я вижу его. Нужно запомнить каждую деталь его лица. Я должна запечатлеть его в моем сознании, чтобы не потерять его образ так, как потеряла других — родителей, младшего брата. Даже образ Амины почти растворился в моей памяти. Иногда, когда я пытаюсь вспомнить ее лицо, оно возникает не сразу, видится нечетким, слегка размытым. Я не позволю, чтобы это случилось с образом Бена. Я должна сделать что-то вроде его фотоснимка в моей голове, или, еще лучше, видео, чтобы он всегда оставался со мной, чтобы я могла проигрывать эту запись снова и снова.

Но он не смотрит на меня. И еще он не опустил пистолет. Наоборот, держит его высоко, не сводя глаз с человека, который вышел вперед. Этот мужчина, похоже, отвечает за наш арест.

— Брось пистолет, — повторяет полицейский. — Ты зря тратишь время, Бенедикт Бейнс.

Бен опускает руку. Он смотрит на Грету, смотрит на Джека, смотрит на меня. Дольше всего его взгляд задерживается на мне. Наши глаза жадно упиваются друг другом. Мы молчим, но наши взгляды равносильны миллиону слов.

Затем он расправляет плечи и гордо вскидывает голову. В глазах его сверкает сталь. Бен поднимает пистолет, но целится не в полицейских. Он приставляет его себе к виску.

— Нет, — говорит он. — Нет. Я не брошу оружие. Отпустите остальных или я застрелюсь.

Нет, это не внезапное проявление героизма. Я всегда знал, что именно так и сделаю, если у меня будет возможность. Это не самопожертвование, это хорошо просчитанная игра, которая может привести к нужному результату.

Хоши, Грета, Джек — что они могут предложить? В глазах полиции их жизни не стоят и ломаного гроша. Они ничего не значат ни для правительства, ни для моей матери, которая, вне всяких сомнений, из-за кулис контролирует происходящее. И ждет не дождется их смерти.

Но только не моей, на меня у нее другие планы. Ей наверняка захочется увидеть мое раскаяние. Захочется навязать мне свою волю, вновь превратить в славного послушного мальчугана. Ей нужна победа.

Этим полицейским приказано по возможности не навредить мне. На это я и делаю ставку. И если прав, вряд ли они захотят, чтобы я пустил себе пулю в висок, особенно после долгих месяцев поисков.

Рядом со мной стоит Хоши: рот разинут, на лице выражение страха и потрясения.

— Бен, ты меня пугаешь.

— Все в порядке, — говорю я ей. Затем уверенным голосом громко добавляю: — Мертвый я им не нужен. Им велели, несмотря ни на что, доставить меня живым. Разве не так?

Полицейский на верхней площадке лестницы игнорирует мой вопрос.

— Опусти оружие, Бенедикт, — говорит он. — Все кончено.

— Верно, — отвечаю я, и мой голос слегка дрожит. — Верно, все кончено, вернее, все будет кончено для вас, когда я застрелюсь. А я это сделаю. Обещаю. Пусть остальные уйдут, или я сделаю это прямо сейчас.

В его глазах паника. Я прав. Знаю, что прав.

— Клянусь вам, если вы позволите им спокойно уйти, я опущу пистолет. Как только мои товарищи будут на свободе, я сдамся вам.

Я почти вижу мыслительный процесс в его голове: что важнее, один живой Бенедикт Бейнс и трое беглых преступников или один мертвый Бенедикт Бейнс и трое схваченных преступников? Он внимательно смотрит на других офицеров, но те отвечают ему такими же растерянными взглядами.

— Почему я должен тебе верить? — говорит он. — Откуда мне знать, что как только они исчезнут из виду, ты не откроешь стрельбу по нам или не застрелишься сам?

— Тоже верно, — говорю я ему. — Но подумайте сами. — Моя рука тянется к Хоши, касаясь ее в последний раз. — Что мне останется, если вы схватите их?

— Мы будем держать вас вместе, — отвечает он. — Просто хотим поговорить с тобой. Никто не пострадает.

— Вы на самом деле думаете, что мы поверим в то, что вы отпустите Хоши, что позволите Грете и Джеку спокойно уйти? Что вы намерены с ними сделать? Отпустите их, немного пожурив за проделки? Мы все знаем, что их ждет!

Я опускаю пистолет и тут же приставляю его к своей груди.

— Прошу вас, — говорю я. — Умоляю, отпустите их. Я подчинюсь любому вашему приказу, даю вам слово.

Я отказываюсь верить в происходящее. Он собирается пустить в себя пулю прямо у нас на глазах.

— Бен, немедленно прекрати, — тихо говорю я. — Уже слишком поздно. Все кончено — нужно сделать так, как они говорят.

Он поворачивается ко мне, и я вижу горящий взгляд. Он с жаром шепчет мне:

— Для нас это единственная возможность остаться в живых! Прошу тебя. Пожалуйста, если у вас есть шанс, воспользуйтесь им и уходите. Бегите со всех ног. — Он крепко держит пистолет, прижимая его к груди. — Я найду тебя, — добавляет он. — Куда бы ты ни пошла, я непременно тебя найду.

Джек потянулся к руке Бена.

— Приятель, даже не думай, — сказал он и повернулся к полицейскому, застывшему в молчаливом ожидании на лестничном проеме. — Пусть девочки уходят, берите вместо них нас. — Джек сухо усмехнулся. — Эй, я поднял ставку. Двое вместо одного.

— Нет! — Голос Бена полон решимости. — Пусть уйдут все, или я покончу с собой прямо здесь.

Похоже, что к полицейскому на лестнице наконец возвращается самообладание.

— Никто из вас никуда самостоятельно не уйдет, только с нами, — заявляет он. — Если хочешь убить себя, Бейнс, пожалуйста, стреляй. Избавишь нас от лишних хлопот.

Бен отрицательно качает головой.

— Слишком поздно, — говорит он. — Вы долго тянули — и тем самым раскрыли свои намерения. Если бы вы могли убить меня, то уже сделали бы это.

Все замолчали. И это молчание тянется целую вечность.

Мысли в моей голове кружат отчаянным вихрем. Бен прав насчет одной вещи: они, не дрогнув, пристрелят Грету и меня. Мы для них просто Отбросы. Ничтожества. Подонки общества. Джека они тоже убьют — офицер полиции, предавший службу, в их глазах типичный изменник. Но Бенедикт Бейнс? Ведь его мать — Вивьен Бейнс, министр по контролю за Отбросами и, возможно, будущий премьер-министр. Что они сделают с Беном, когда схватят его? Такого, как он, сложнее убить. Он тоже предатель, во всяком случае, так они говорят, но его кровь ценнее крови всех остальных, вместе взятых.

Все равно нельзя идти на такой риск. Мы через многое прошли вместе. И сейчас наш крошечный отряд из четырех человек не должен разделиться, несмотря ни на что.

— Мы обещали, что будем держаться вместе, — напоминаю я ему. — Я не оставлю тебя. Не смогу тебя бросить после всего, что мы пережили.

Его глаза готовы наполниться слезами, отчаянно умоляя меня согласиться.

— Пожалуйста, прошу тебя, — говорит он. — Я справлюсь сам. Вы должны уйти.

Бен пристально смотрит на Грету. Та по-прежнему крепко держится за меня, и, что совсем на нее не похоже, притихла, как мышка.

Я тоже смотрю на малышку. Видно, что она напугана. Я даже чувствую, как ее бьет дрожь, и понимаю, что Бен прав.

Она еще такая юная. Я не дам им убить ее, и если есть шанс, то ей надо бежать. Но Грета и шагу не сделает без меня — в этом нет никаких сомнений.

Если нам представится возможность, мы должны бежать. Бена придется оставить. Другого пути нет. Черт его дернул сыграть на моих чувствах к Грете! Как же хорошо он изучил мои слабости!

— Держите их под прицелом, — приказал полицейский с лестницы. — Мне нужно сделать один звонок.

Он бесцеремонно растолкал других мужчин, столпившихся позади него, и вошел обратно в офис.

Его не было примерно минуту. За это время никто не проронил ни слова. Когда он вернулся, то выглядел еще более испуганным и растерянным.

— Хорошо, — говорит он Бену. — Хорошо, считай, что мы договорились. Будь по-твоему. Только не стреляй.

— Я хочу убедиться, что их не будут преследовать, — говорю я старшему офицеру. — Хочу увидеть, как они уйдут.

Затем поворачиваюсь к Хоши.

— Все будет в порядке, обещаю. — Я кивнул Джеку, улыбнулся Грете и снова посмотрел на Хоши. — Будьте осторожны. Берегите себя во что бы то ни стало.

Я отвернулся. Полицейские расступились, пропуская меня. Прижимая к виску пистолет, я прохожу сквозь толпу и поднимаюсь по лестнице в офис.

Я подхожу к большому панорамному окну и свободной рукой поднимаю жалюзи. Великолепный день, в небе ни облачка.

Здание Правительственного центра господствует над городом, его видно из любой точки Лондона. Все остальные памятники — Биг-Бен, старая башня с часами, развалины бывшего парламента, большой Белый дворец — все они померкли рядом с триумфальной улыбкой сверкающей статуи. Именно так и было задумано, она стала символом нового мирового порядка.

С высоты его на город смотрят пять лиц, окутывая здание полупрозрачными цветовыми пятнами.

Бессмысленно думать, что моим товарищам удастся бежать. Как они смогут скрыться, когда весь город, вся страна, весь мир знает, как они выглядят?

С другой стороны, почему бы не попытаться? Я не смог их спасти, но дал отсрочку. Сейчас это лучшее, что я могу сделать.

— Я не опущу пистолет, пока не увижу, что они скрылись из вида, — говорю я людям за моей спиной. — Я вижу ваши отражения. Если вы сделаете хотя бы шаг, или я замечу, что кто-то следует за ними, курок будет спущен.

Старший полицейский тяжело вздохнул.

— Вы слышали, что он сказал! — сердито рявкнул он на остальных. — Пусть уходят!

Снизу кто-то открыл дверь, и в помещение ворвался дневной свет. Полицейские на ступеньках ниже опустили оружие и отошли к стенам, образовав узкий проход. Чувствуя на себе их злобные взгляды, прожигающие меня насквозь, спускаюсь по лестнице. Наконец я внизу. Окунаюсь в теплое утро и шагаю мимо полицейских машин с синими огнями.

Я разворачиваюсь и смотрю вверх.

Бен стоит у окна, прижимая к виску пистолет.

Увидимся ли мы снова, если я сейчас уйду? Делаю шаг назад.

— Хоши! — Рука Джека сжимает мою. — У нас нет другого выхода.

— Я не могу. Только не это!

Я вырываюсь и бегу обратно к зданию.

— Хоши! — кричит Грета. — Не оставляй меня!

Страх в ее голосе вынуждает меня остановиться. Джек спешит ко мне.

— Я допустила ошибку. Я должна вернуться. Если сдамся, то, возможно, они оставят Бена в покое! Им нужна я, они хотят наказать меня. Возьми Грету с собой и присмотри за ней. Без меня вы будете менее заметны.

— Разве ты не слышала, что сказал Бен? Он уже все решил. Он делает это ради тебя, ради Греты, ради всех нас.

Как кружится голова.

— Ты знаешь, что я прав, Хоши. Мы должны бежать. Ради него. Ради Бена. И ради Греты. Это еще не конец. Все изменится к лучшему, и тогда вы снова будете вместе.

Джек верит в это всем сердцем, я это точно знаю. В день нашего побега он был вынужден расстаться со своей невестой, Алисой. Она тоже состояла в рядах Сопротивления, и, как только Джек выдал себя, ей пришлось срочно покинуть страну. Он связался с ней сразу после того, как мы убежали из цирка, и велел уходить, иначе допроса не избежать. Деньги и поддельные документы были готовы заранее, и когда полиция пришла за девушкой, та уже успела скрыться.

Из-за нас Алиса находится в опасности. Джек говорит, что она ни в чем не винит нас, что, находясь в рядах Сопротивления, они оба всегда знали, чем это может для них закончиться.

Он думает, что Алиса вскоре сможет вернуться домой. По его словам, людей, поддерживающих Отбросов, стало настолько много, что мы стоим на пороге нового мира, в котором все снова будут жить как равные. На следующей неделе состоятся выборы, и впервые в истории страны в них будет участвовать кандидат, выражающий интересы Отбросов. Джек говорит, что у него, точнее, у нее, хорошие шансы на победу, что она обязательно одержит верх, и когда это случится, Алиса сможет вернуться, да и нас тоже непременно помилуют.

Я бы не прочь разделить с ним эту уверенность, но не могу. Мир слишком жесток, чтобы перемены стали реальностью.

До меня доносятся слова Джека, и его голос звучит непривычно сурово:

— Не смей подвести Бена сейчас, Хоши! Ты знаешь, чем мы можем его поддержать?

Я отрицательно качаю головой.

— Тем, что мы продолжаем бороться, вот как! Мы, как и всегда, будем дальше бороться за наши жизни.

Я в упор смотрю на него, перевожу взгляд на маленькую светловолосую девчушку позади нас, которая прижимает к себе обезьянку. Затем снова смотрю на Бена. Он поднимает свободную руку и машет мне.

Я поднимаю руку ему в ответ. И одними губами произношу те же слова, которые повторяла все эти месяцы. Я люблю тебя. Он беззвучно вторит мне.

— Пойдем, — говорит Джек. — Надо поскорее выбираться отсюда.

Чувствуя взгляды сотни полицейских, мы медленно уходим — Джек, Грета и я.

На углу я оборачиваюсь снова. Вот он, Бен, крошечная фигурка в окне. Поднимаю руку, он снова машет в ответ, и я чувствую, что мое сердце разбивается на тысячу осколков.

Все так же сжимая в руке пистолет, я стою у окна и смотрю, как их фигуры становятся меньше и меньше, а затем совсем исчезают из виду.

Когда я впервые увидел, как Хоши танцует на канате, в день, когда цирк появился в городе, — я почувствовал, что она изменит мою жизнь.

Мы так долго скрывались, что я почти решил, что так будет всегда: будем скитаться вечно и навсегда останемся вне закона.

Раньше моя жизнь была легкой и приятной: вкусная еда по первому требованию, теплый дом, чистая одежда. Остаться без вещей, которые всегда были под рукой, которые я принимал как нечто само собой разумеющееся, — поначалу это было шоком. От ночевок на жестком грязном полу у меня постоянно болит спина, приходится заползать в какие-то темные норы и устраиваться там на ночь. А еще у меня чешется голова, волосы отчаянно жаждут густой, душистой пены шампуня. Мои губы потрескались, живот втянулся и с каждым днем как будто все больше липнет к позвоночнику.

Но я не скучаю по своей старой жизни, что бы вы там ни подумали. Раньше я пребывал в заблуждении. Жил словно в вакууме. Пока я наслаждался дарами легкой жизни, другие люди с трудом выживали посреди общего бессердечия и жестокости.

Хоши и я, Грета и Джек, мы стали одной командой, сильной и дружной. Раньше такого со мной не случалось. Никогда не было этого чувства единения, духовной связи с людьми, на которых — я точно это знаю — всегда можно положиться, которые всегда будут рядом, что бы ни случилось.

Иногда, глядя на моих спутников, я задавался вопросом, знают ли они, как много делают, жертвуя собой ради мальчишки вроде меня, мальчишки, мать которого творит ужасные вещи. И все же они ни в чем не обвиняли меня. По какой-то непостижимой причине эти люди — которые были гораздо смелее, гораздо мудрее и лучше меня — сумели что-то разглядеть и полюбить во мне.

Они выживут без меня. Мое отсутствие сделает их жизнь легче. Они смогут наконец перебраться через пролив, на континент, и Джек воссоединится со своей невестой. Люди в Европе более терпимы, там открыты границы, там нет изгоев. Я готов смириться с чем угодно, лишь бы быть уверенным, что Хоши и Грета свободны, действительно свободны, впервые в жизни, даже если это означает жизнь в другой стране. Даже если это означает, что я больше никогда их не увижу.

Стоило мне подумать о жизни без Хоши, как в горле предательски встает комок. Имеет ли теперь какое-то значение то, что произойдет со мной?

Я оборачиваюсь.

Полицейские все еще здесь, их как минимум дюжина. Стоят, подняв щиты и нацелив на меня оружие. Я не раз представлял себе эту сцену, мысленно видел, как торгуюсь с преследователями, договариваюсь, чтобы Хоши и остальных отпустили на свободу. Все вышло именно так, как я и хотел. Беда в том, что я просто настроил себя, но никогда не позволял себе думать о последствиях. Что сделают со мной: мятежником Бенедиктом Бейнсом? Преступником Бенедиктом Бейнсом?

Внезапно в голове будто вспыхивает свет. Я точно знаю, куда они меня отправят.

— Вы отвезете меня к моей матери, верно? Как только я опущу оружие.

Они неуверенно переглядываются, но продолжают молчать. Если нет отрицания — значит это правда.

Моя мать — министр по контролю за Отбросами, она участвует в предвыборной гонке. Больше всего на свете она ненавидит людей, которые не являются «Чистыми» англичанами. Она называет их паразитами, думает, что без них мир станет лучше, мечтает истребить их всех.

Представляю, как она злится из-за меня. Моя мать привыкла повелевать людьми, привыкла всегда поступать по-своему, и все же я, ее родной сын, сбежал из дома, напал на охранника, притворялся полицейским, помог взорвать цирк и почти год провел в бегах. Почти год я позорил ее, заставлял краснеть, и из-за кого? Из-за Отброса, цирковой канатоходки.

Что она скажет? Как поступит?

Что бы ни случилось, мне все равно. Она больше не властна надо мной. Ей никогда не превратить меня в прежнего послушного мальчика. Ей никогда не победить.

Теперь я знаю себя. Я знаю, что правильно. Я знаю правду.

Внезапно у меня возникает желание увидеть мать и сказать ей это в лицо. Я хочу взглянуть ей в глаза: дерзкий, непокорный, нераскаявшийся. Я хочу, чтобы она видела, кем я стал, что я не такой, как она. Хочу, чтобы она поняла, что она ничего для меня не значит.

Я смотрю на полицейских: они все так же боятся шелохнуться, опасаясь рокового выстрела. Не исключено, что я выстрелю в себя. Может, мне стоит пустить пулю в висок, прямо сейчас. Нет. Не буду. Не хочу. Я не хочу умирать, пока Хоши, Грета и Джек рядом. Я хочу и дальше сражаться за них. Я хочу жить.

Бросаю пистолет и, подняв руки, делаю шаг вперед.

— Хватит тянуть. Ведите меня к Вивьен Бейнс.

Едва скрывшись за углом, мы тотчас бегом срываемся с места.

— Куда теперь? — спрашиваю я Джека. — Нас все равно найдут. За нами будут следить. Камеры наблюдения натыканы повсюду, они везде.

— Нет, — отвечает он. — Не везде.

Он уводит нас все дальше и дальше от центра города, куда-то в сторону окраин. Джек бежит сначала по одному темному переулку, потом по другому, потом по третьему.

— Куда мы? — спрашивает Грета. Боджо у нее на руках, крепко обхватил шею девочки. Она уже задыхается, из последних сил пытаясь поспевать за широкими шагами Джека.

— Туда, где нас не смогут обнаружить камеры. В единственное место, где власть не позаботилась установить их.

Есть только одно такое место. Мы направляемся в трущобы.

Мы бежим. Грета не отпускает мою руку.

— Что Джек хочет этим сказать, Хоши? — испуганно спрашивает она. — Куда мы идем?

Я смотрю на нее сверху вниз. Стоит мне произнести слово «трущобы», как она впадет в истерику. Я это точно знаю.

— Просто беги и ни о чем не думай.

— Джек, — кричит она ему вслед. — Куда мы идем?

— В трущобы, — резко бросает он через плечо.

Девочка резко останавливается и тянет меня за руку.

— Нет! Только не это! Ты же сказала, что мы никогда не пойдем туда!

— У нас нет выбора, Грета! Они будут повсюду следовать за нами. Бежим!

Я тяну ее за руку, но она не двигается.

Джек разворачивается и возвращается к нам. В его глазах застыла паника.

— Что вы делаете? Живо за мной! Как только Бен бросит пистолет, они попытаются догнать и схватить нас!

— Но ты говорил, что мы никогда не пойдем в трущобы! Ты сказал, что тут безопасно!

— Я помню, Грета, но за нами устроят погоню! Трущобы — единственное место, где у нас есть ничтожный шанс скрыться от полиции!

Но Грета не двигается с места. Вдали слышится вой сирены, который с каждым мгновением становится все громче. Джек сокрушенно вздыхает. Его терпение на исходе, но все равно он пытается говорить мягко и спокойно.

— Грета, мы должны пойти в трущобы. У нас нет выбора. Возможно, там не так уж плохо.

— Нет, — упрямится она. — Я не хочу.

Он в отчаянии вскидывает руки:

— Пойдем! У нас нет времени на споры!

Вой сирен становится отчетливее.

Что я могу сделать? Мы всегда пытались защитить Грету, изо всех сил старались, чтобы наш побег показался ей увлекательным приключением. Увы, сейчас не до этого. Пришло время сообщить ей, чем мы рискуем.

— Ты слышишь сирену, Грета? — спрашиваю я. — Это значит, что нас преследуют! Нас ищут, и если поймают снова, то на этот раз убьют. Ты понимаешь? Они убьют всех нас!

Я крепко сжимаю ее руку, рывком выдергиваю из оцепенения и вскоре перехожу на бег.

Девочка перестает сопротивляться и покорно бежит рядом. Я слышу, как она задыхается и испуганно всхлипывает.

Здания вокруг становятся все более убогими и обветшалыми. Многие из них заколочены досками или разрисованы граффити. Пробегая мимо сгоревших автомобилей и искореженных магазинных тележек, мы вынуждены смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в кучки собачьего дерьма и не наступить на осколки битого стекла, которыми усеян тротуар.

Я слышала о таких улицах: их называют «Нейтральной полосой». Это еще не трущобы, но достаточно близко к ним, и ни один уважающий себя Чистый не сунет сюда носа даже на минуту. В конце концов, мы замечаем человека. Он развалился в дверном проеме с бутылкой в руке.

— Дайте немного мелочи! — кричит он, когда мы торопливо проходим мимо.

Вскоре людей становится больше. Как и тот первый побирушка, они устроились в дверных проемах. От них разит мочой и нечистотами. Некоторые пытаются приблизиться к нам и даже протягивают руки, чтобы ухватить хоть что-нибудь.

У всех них один и тот же пустой, безумный взгляд.

— Кто они? — спрашиваю я Джека, пока мы бежим. — Чистые или Отбросы?

— Ни те, ни другие. Они как бы в подвешенном состоянии, бедолаги. — Джек немного замедляет шаг и теперь трусит рядом со мной. — Возможно, они когда-то были Чистыми, которые по какой-то причине сбились с пути истинного. Может, кто-то из них совершил преступление и теперь, как и мы, скрывается от полиции. Но, скорее всего, это те, кого сломила жизнь… психически душевнобольные люди или жертвы трагедии, от которой они так и не смогли оправиться.

— Разве они не могут получить помощь?

Мне всегда казалось, что все Чистые живут среди молочных рек на кисельных берегах. Я думала, они живут в раю.

— Если они обратятся за медицинской или финансовой помощью, попросят для себя крышу над головой, от них просто отмахнутся, — отвечает Джек. — Чистые не хотят, чтобы люди, подобные этим, оскверняли их совершенный сияющий мир. У них отнимут статус и тотчас же причислят к Отбросам. А как только ты становишься Отбросом, то пути назад больше нет. Вот почему они здесь — прячутся ото всех. Это лучше, чем жизнь в трущобах.

— И это так?

Джек смотрит на меня и пожимает плечами:

— Судя по всему, невелика разница.

Когда-то он сам был Чистым. У него была работа. У него был дом.

Я вновь думаю о том, чем они пожертвовали ради нас, Джек и Бен: полицейский и сын министра. Они отказались от привычной жизни — легкой, привилегированной — ради того, чтобы поддержать нас, встать рядом с нами.

Кто Джек сейчас? А Бен? Они тоже находятся в подвешенном состоянии. Кто они? Такие же Отбросы, как и мы, или же, как эти отчаявшиеся существа, что пытаются вцепиться в нас, когда мы проходим мимо?

Нет. Они не те и не другие. Они сорвали ярлыки, что наклеили на них при рождении. Они герои, мои герои. Они как мы, и теперь неотделимы от нас.

Боль и тоска по Бену наполнили мою душу. Надеюсь, все в порядке. Что с ним сделают? Вдруг я больше его не увижу? Я не могу потерять его. Только не сейчас.

Стараюсь выбросить из головы эту мысль. Я не должна так думать, иначе свалюсь без сил. Я должна сосредоточиться на своих движениях, на нашем спасении. Ради Греты.

Вскоре перед нами появляется ветхий деревянный забор, который отделяет трущобы от остального города.

— Мы не сможем пройти через главный контрольно-пропускной пункт. Придется найти какую-нибудь дыру. Если идти вдоль забора, то рано или поздно мы отыщем лаз, — говорит Джек.

Ясно, на что рассчитывает. Забор — ветхий набор покосившихся гнилых досок, готовый вот-вот рухнуть.

— Я думала, он будет крепче и выше, этот забор. В цирке все ограждения под напряжением. А этот… Любой Отброс, если захочет, легко перемахнет на другую сторону или выбьет ногой дыру.

Джек кивает:

— Ты права, и они время от времени это делают. Но с какой стати Отбросу покидать трущобы, если только не для поиска работы?

— Чтобы сбежать!

— Куда сбежать? Куда им податься? Чем они стали бы заниматься за пределами трущоб?

Я задумалась над его словами. Джек прав: Отбросу некуда бежать, его везде подстерегает опасность. У нас нет ни денег, ни документов. По крайней мере, этим забором они защищены от Чистых.

Мы бежим вдоль забора в поисках лаза. Вскоре снова раздается вой сирен, с каждой секундой набирая силу.

Джек начинает пинать доски. Я присоединяюсь к нему. Грета последовала нашему примеру: в меру своих детских силенок бьет по доскам маленькой ножкой. Забор такой старый и гнилой, что в два счета поддается нашим усилиям. Доска разломилась пополам, и в образовавшейся дыре показались трущобы.

— Вперед! — крикнул Джек. — Быстро!

Я скользнула внутрь, собрав несколько заноз, которые нещадно засели у меня под кожей. Грета сначала передает мне Боджо, а затем пробирается на другую сторону сама. Последним пролезает Джек и осторожно возвращает на место сломанную доску.

Мы стоим, прижавшись спиной к забору, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Между тем сирены сначала слышны совсем рядом, а затем постепенно удаляются.

Я с любопытством осторожно оглядываюсь по сторонам.

Справа и слева от нас высятся огромные холмы, я бы даже сказала, горы. Исходящее от них сладковато-приторное гнилостное зловоние тотчас подтверждает мою догадку — это мусорные кучи. Грета брезгливо морщит нос. У меня к горлу подкатывает тошнота. Над каждым из этих огромных курганов повисли темные тени: пушистые подвижные облачка. Я понимаю, что это мухи. Одна из них села на мою щеку, и я с отвращением смахнула ее. Вороны и сороки, правительницы гниющего мусора, оставили свои дела, чтобы бросить на нас незаинтересованный взгляд, а затем вернуться к поискам пищи. Повсюду снуют жирные крысы с лоснящимися боками. Из-за угла показалась какая-то фигура побольше и, сгорбившись, пробирается через завалы мусора. Это чумазый мальчонка, добывающий себе пропитание. Он смотрит на нас пустыми, равнодушными глазами. Еще дальше, на других мусорных терриконах, я вижу других детей, которые тоже бродят здесь в поисках еды.

Перед нами, насколько хватает глаз, тянутся тысячи крошечных, ветхих лачуг. По крайней мере, мне кажется, что это жилье, но сказать наверняка трудно. Постройки держатся на честном слове и буквально валятся друг на друга. Гофрированное железо, дерево, картон — убогий мегаполис нищеты и разложения.

Трудно поверить своим глазам. Вот они, великие лондонские трущобы.

Когда впервые были приняты законы, разделяющие людей и их права в зависимости от расы и происхождения, Чистые не желали, чтобы Отбросы жили рядом с ними, загрязняя их прекрасный город. Поэтому их вышвырнули из собственных домов. Беда в том, что Чистые по-прежнему нуждались в них: нужно было поддерживать в порядке канализацию, убирать мусор, строить дороги — делать ту работу, которую Чистые считали недостойной. Поэтому они оккупировали территорию городского зеленого пояса и переселили Отбросов туда.

Так же сделали во всех городах, но лондонские трущобы по ряду причин получили самую печальную известность. Им уже более четверти века, и похоже, что после того, как бедняков выкинули из города, превратив в отверженных, на них не потратили ни пенни.

Я почти ничего не помню о жизни в трущобах. Когда меня забрали оттуда, мне было всего пять лет. Интересно, был ли мой дом похож на это место? Вероятно, он далеко отсюда, я точно не знаю. Не думаю, что мама когда-либо называла мне адрес того места, где мы жили, а если и называла, он давно забылся. Я всегда говорила себе, что однажды вернусь, но даже будь у меня возможность начать поиски, я понятия не имею с чего начать.

Наконец мои глаза привыкли к этому зрелищу. Мне кажется, внутри некоторых лачуг что-то движется. Потом до моего слуха доносятся чьи-то пронзительные голоса, и мимо нас со смехом, пиная жестяную банку, пробегает стайка чумазых ребятишек.

— Что нам теперь делать? — дрожащими губами спрашивает Грета.

Джек качает головой:

— Выбор невелик. Нужно пойти и попросить кого-нибудь о помощи.

Полицейские на передних сиденьях молчат. Мы медленно ползем в плотном транспортном потоке большого города. Кстати, мы двигаемся не на юг, к моему старому дому — не сбавляя скорости, мы проезжаем мимо сверкающего монумента Правительственного центра. Все понятно: к матери на работу меня тоже не отправят.

Я вижу огромное лицо Хоши: она сердито смотрит на меня с плаката. Ее фото изрядно подретушировали — всю красоту и благородство, которые составляют истинную ее суть, стерли одним нажатием кнопки. На плакате у нее не глаза, а узкие щелочки, а их взгляд подобен осколку холодного, твердого кремня. Губы свирепо поджаты. Это не она. Девушка на фотографии совсем мне не знакома.

Я отворачиваюсь. Куда же мы едем? Сначала мне кажется, что мы двигаемся в сторону тюрьмы, где меня без суда и следствия упекут за решетку, но нет, мы оставляем ее за поворотом.

Транспортный поток постепенно становится менее оживленным, и мы выезжаем из города на шоссе. Сначала дорога идет в гору, затем бежит вниз. И становится ясно, куда мы направляемся.

Над макушками деревьев вздымается огромный сводчатый купол. С его высоты гипнотическим каскадом стекают вниз полосы красного и белого цвета. Мы подъезжаем ближе. Я смотрю на купол и на другие здания, что возвышаются вокруг. Здесь полно куполов — оранжевых и зеленых, розовых и фиолетовых, похожих на закрученные завитки сливочного крема.

В жилах стынет кровь.

Мы, разумеется, знали, что происходит. Мы были в бегах, но ведь не на Луне. Как только арена сгорела, правительство приняло решение отстроить ее заново, устроив на ее месте большой постоянный цирк. Думаю, это был их способ заявить о своей победе, этакий щелчок по носу тем, кто выступал против цирка. На окраине Лондона выделили огромный участок, где началась стройка. Новый цирк, больше, лучше и смелее прежнего, как было написано на рекламных щитах, с волшебными трюками-сюрпризами.

Когда мы приближаемся к цирку, я замечаю силуэт гигантской спиральной горки, а вдалеке маячит огромное колесо обозрения. Цирку уже недостаточно обычных аттракционов и палаток со всякой всячиной — теперь здесь целая ярмарка, вернее, тематический парк: огромный и просторный.

Я думаю о том, через что мы прошли вместе с Хоши и Гретой.

Мы взорвали арену. Мы сбежали из цирка. И что?

Они убили Амину, которую Хоши любила больше всех на свете, — повесили над ареной и выставили части ее тела на аукцион за бешеные деньги. Они убили Прию — ту, что рассказала мне правду об этом мире — и превратили ее в зомби, в мишень на потеху кровожадным головорезам с дробовиками в руках.

Ради чего они погибли, Амина и Прия?

Выходит, их смерть была напрасной. Мы так ничего и не добились.

Цирк восстал из пепла, стряхнул с себя пыль и вознесся ввысь, став еще больше, лучше, сильнее, чем прежде. Его артисты будут и дальше умирать на потеху праздной публике. Ничего не изменится, лишь у руля этой адской машины встанет кто-то другой.

Очень хочется надеяться, что он не будет таким мерзавцем, как Сильвио Сабатини. Вспомнив о нем, я вздрагиваю. По крайней мере, мы уничтожили его. Эту победу у нас никто не отнимет.

— Зачем вы привезли меня сюда? — спрашиваю я, пока машина двигается вперед.

Полицейские игнорируют мой вопрос.

Мы проезжаем мимо дорожного указателя. На нем значится: «Цирк. Двести метров».

— Остановите машину! — срываюсь я на крик.

Мы сворачиваем налево, едем мимо огромной головы клоуна. Губы на его пластмассовом лице растянуты в дурацкой ухмылке, а широко раскрытые глаза двигаются из стороны в сторону. Мы двигаемся по длинной дороге мимо огромных пустых парковок, пока не останавливаемся у стены, покрытой разноцветными трехмерными изображениями львов, слонов, акробатов и новых клоунов.

Полицейский за рулем машины выглядывает в окно и вводит код на наружной панели. Стена сдвигается, и я понимаю, что она не сплошная — это всего лишь пара огромных двойных ворот. Они медленно открываются, и по воздуху разливается знакомая мелодия.

Это та же самая музыка, как и раньше, бодрая, но безвкусная цирковая мелодия, которая когда-то, целую вечность тому назад, заставляла мое сердце замирать от волнения, но теперь наполняет его лишь страхом и отвращением. Я чувствую, как меня накрывает волной паники.

— Остановите машину! — снова кричу я, но полицейские будто не слышат меня. Я толкаю дверь. Заперто. — Остановите машину! Остановите машину!

Мои попытки спастись бесполезны.

Не хочу находиться здесь. Зря я позволил им схватить меня. Следовало застрелиться сразу после того, как Хоши, Грета и Джек ушли.

Мы в огромном фойе под открытым небом. Вдоль стен растянулись ряды новых блестящих билетных киосков. Над ними яркими неоновыми огнями сияет огромная вывеска:

«Добро пожаловать в цирк! Представление продолжается!»

Мы нерешительно шагаем к жалким лачугам. Впереди Джек, за ним мы с Гретой, позади ковыляет Боджо. Вокруг стоит жуткая тишина. Наверное, потому, что большинство обитателей сейчас в городе — обслуживают Чистых, выполняя скучную, опасную, грязную работу. Впрочем, люди здесь все-таки есть, я чувствую их присутствие. Миллионы глаз тайком следят за нами.

Я стараюсь не смотреть по сторонам. Не припомню, чтобы раньше я хоть раз чувствовала себя так неловко. У нас под ногами чавкает грязь, хотя уже пару недель не было дождя.

И вот мы уже у лачуг. Джек остановился.

— Думаю, будет лучше, если вы пойдете вперед, а я немного отстану от вас.

На лице Греты отразился ужас. На моем, должно быть, тоже. СМИ могут трубить, что мы хладнокровные отступники, но это не так. Мне действительно страшно. Смогу ли я попросить о помощи первого встречного?

Как местные жители могут нам помочь, когда у них ничего нет? И почему они должны нам помогать?

— Почему? — спрашиваю я его.

Джек нахмурился:

— Я не слишком похож на них, вот почему. Мне почти сорок два года, но все зубы целы, волосы не выпали, и я все еще довольно силен, хотя мы уже год в бегах. Как только меня заметят, то сразу поймут, что я Чистый.

Мне становится совсем страшно.

Джек рассказывал мне о трущобах. Он говорил, что это единственное место, куда мы никогда не рискнем пойти, единственное место, где нам ни за что не спрятаться, во всяком случае, Бену и Джеку, потому что они Чистые. По его словам, даже вооруженные полицейские стараются не бывать в трущобах. Здесь правят Отбросы, вокруг слишком много голодных, озлобленных, отчаявшихся людей, так что от этого места нельзя ждать ничего хорошего.

Грета сжимает мою руку.

— Мы пойдем вместе, — говорит она.

Я смотрю на нее и чувствую прилив уверенности. Грета уже переборола страх и готова делать все, что нужно. Она всегда была самой храброй из нас.

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я Джека.

— Я пойду за вами следом. Опущу голову и попытаюсь, насколько это возможно, оставаться в тени, однако буду рядом. Если понадоблюсь, просто позови.

Мы с Гретой идем дальше. Я на всякий случай держу Джека в поле зрения. Он украдкой следует за нами. Надвинул шапку на самые глаза и старается придать лицу выражение унылой обреченности, типичное для большинства Отбросов. Но он прав: он действительно не похож на Отброса. Еще бы! Ведь он родился в другом мире.

Джек никогда не вспоминает свою прежнюю жизнь. Правда, однажды вечером, еще в первые дни наших скитаний, он рассказал мне и Бену о том, как стал таким, какой он есть — храбрым, верным и добрым.

Мы тогда прятались в лесу. Это была по-настоящему холодная ночь. Мы развели костер и, усевшись вокруг, разговаривали всю ночь. Грета и Боджо свернулись клубочком поближе к жаркому пламени и уснули.

Джек сказал, что лес напомнил ему о доме, где он жил, когда был ребенком. У его родителей была большая ферма и много земли. Но его мама умерла, когда он был еще совсем маленьким, а отец уделял все внимание делам фермы. Заниматься ребенком было некому, и Джека отправили в частную школу-интернат.

— Во время школьных каникул я был предоставлен самому себе, — признался он. — Я мог бродить где угодно, только бы не путался под ногами и никому не мешал.

На ферме всегда было много работы, а значит, требовались Отбросы, которые трудились бы на полях, убирали бы за скотом и тому подобное. В основном это были сезонные рабочие — на время сбора урожая нам всегда были нужны дополнительные рабочие руки. Но были и семьи, которые постоянно жили на нашей земле, в домиках, которые отец выделил для них.

В одном из таких домиков проживала греческая семья, их старший сын, Андреас, был моим ровесником. Еще с тех пор, как мы были маленькими детьми, мы играли вместе, на полях и в лесу. Я проводил с ним каждую свободную минуту. Разумеется, это было запрещено, но на сельской ферме, тем более в нашей глуши, никто не обращал на подобные вещи особого внимания.

Когда ты юн, кажется, будто беззаботная жизнь будет длиться вечно. Для меня не имело никакого значения его социальное положение, или что его отец был кем-то вроде невольника, который гнет спину под тяжелой рукой моего отца.

При этих словах глаза Джека наполнились слезами. Он на какое-то время умолк и принялся подбрасывать хворост в огонь. Затем сел и заговорил снова:

— Андреас был моим лучшим другом. Я жил ради тех дней, когда мы с ним были вместе, свободные и беззаботные. Мы вместе ловили рыбу и строили в лесу шалаши, а потом, когда наши желудки напоминали о том, что пора подкрепиться, мы возвращались к нему в дом, чтобы перекусить и утолить жажду. Его семья отличалась от моей во всем. Они всемером жили в своей крошечной лачуге: Мария и Алесандро, родители, и пятеро их детей. Там всегда было шумно, но казалось, что все они счастливы. У них явно не было денег, но Алесандро был опытным охотником и мастером по части сбора грибов и ягод. Мне казалось, что их дом всегда был наполнен аппетитными ароматами сытного обеда. У Марии всегда находился для меня лишний кусок, и я никогда не отказывался от угощения, хотя дома у меня было все, что я только мог пожелать. Но еда, приготовленная нашим поваром, никогда не была такой вкусной, как тушеное мясо, которое готовила мать моего друга.

Однажды летом, вернувшись домой на каникулы, я пошел прямо к ним, чтобы, как всегда, найти Андреаса, но его там не оказалось. Его мать сказала, что так как ему исполнилось четырнадцать лет, он должен помогать отцу на ферме. Это был конец нашей дружбы. Я постоянно видел его, видел, как он усердно трудится, но мы больше не могли проводить время вместе. Знаю, что я был неправ, но я обижался на него за это. Как будто он вырос, а я остался неразумным юнцом, и теперь, когда он стал мужчиной, у него больше не было времени для наших детских забав.

Джек встал и неожиданно скрылся в лесу. Я хотела пойти за ним, но Бен сказал, что ему лучше побыть одному.

— Он вернется и сам все расскажет, когда сочтет необходимым.

Мы остались ждать у костра. Джека не было целую вечность. Я глядела на огонь, чувствуя, как мои глаза слипаются, но отказывалась ложиться спать. В конце концов, Бен оказался прав: Джек вернулся и продолжил свой рассказ, как будто не замолкал вовсе.

— Я никогда никому этого не рассказывал, — сказал он. — Это был худший поступок во всей моей жизни. Вы двое думаете, что я хороший человек, но на самом деле это не так.

И тогда он сел спиной к нам и поведал оставшуюся часть истории:

— Тем летом все изменилось. Мой отец продал большую часть нашей земли застройщикам под участки для новых домов. От скота мы избавились, и на нашу ферму пришли строители.

За день до отъезда в школу я скучал и бродил один, пока случайно не наткнулся на Андреаса, убиравшего в поле урожай. Он сочувственно посмотрел на меня, как будто ему было меня жаль, хотя я был Чистым, а он — Отбросом. Положив мне руку на плечо, он спросил, все ли у меня в порядке.

Не знаю почему, но меня это разозлило. Мне показалось, будто он смотрит на меня свысока, будто считает меня ребенком. Я грубо оттолкнул его и сказал, чтобы он не смел прикасаться ко мне. Назвал его грязным Отбросом. Он мгновенно поник, но это лишь усилило мою ярость. По сей день не знаю, почему я так поступил, но я ударил его по лицу. Помню, как смотрел на него, лежащего в грязи, из его носа струилась кровь. Тогда я просто ушел, бросил его одного, а на следующий день вернулся в частную школу-интернат.

Разумеется, вскоре мной овладело чувство вины. Я не мог поверить, что так по-свински поступил. До сих пор не могу поверить. Мне хотелось вернуться домой и извиниться за свой гадкий поступок. Я знал, это будет трудно, но необходимо. Я найду способ помочь ему в работе. Попытаюсь объяснить, почему поступил так, хотя сам толком не понимал.

Когда я вернулся домой на Рождество, Андреаса и его семьи там уже не было. Их домишко снесли, чтобы освободить место для новых застроек, да и отец отказался от их услуг.

Сначала отца позабавило, что я принял это известие близко к сердцу, но затем, когда я все время просил его узнать, где они, он рассердился.

— Я бы советовал тебе быть осторожным, Джек, — сказал он. — Не дай бог люди подумают, что ты сочувствуешь Отбросам. — Помню, как папа внезапно пошутил надо мной: — Может, ты еще присоединишься к подпольщикам из Сопротивления?

Он произнес это как упрек, но отцовская фраза застряла в моем сознании. До этого я даже не знал о существовании Сопротивления. Его слова заставили меня задуматься: это означало, что есть люди, которым не нравится то, что они видят вокруг себя, люди, которые считают, что мы все должны иметь равные права.

— Я должен был найти моего лучшего друга. Должен был сказать ему, что сожалею. В полицию я пошел только чтобы найти семью Андреаса. Но так и не нашел — батраки-Отбросы никому не интересны.

Когда принадлежишь такой силовой структуре, как полиция, люди быстро догадываются, что твои взгляды, похоже, не настолько строгие, какими должны быть, и тогда тебя воспринимают почти как либерала. Движение Сопротивления всегда находится в поисках свежей крови. В конце концов, спустя много месяцев, мне осторожно предложили вступить в ряды подполья.

Помогать другим — это был, пожалуй, единственный способ извиниться перед Андреасом. Если жизнь когда-нибудь сведет нас снова, я хочу, чтобы он увидел, что я не тот испорченный, злобный Чистый парень, которым был тогда. Вот почему, когда в город приехал цирк, я добился включения в оперативную группу охраны. Я не знал, что именно я могу сделать, но и бездействовать тоже не мог. Как только мне сказали, что сын Вивьен Бейнс связался с девушкой-Отбросом и они пытаются убежать вместе, я понял, что должен помочь.

Джек пристыженно посмотрел на Бена:

— Ты оказался храбрее меня. Ты сразу поставил на карту все. Не то что я. Ты бы никогда не совершил подобной ошибки.

— Андреас наверняка понял, что ты не нарочно. Он наверняка догадался, что тогда в тебе говорили обида и растерянность. Тогда ты был просто ребенком, Джек. Посмотри, что ты сделал с тех пор. Ты спас нас. Без тебя мы с Гретой наверняка бы погибли.

Джек лишь печально улыбнулся, и я подумала, что он до сих пор тоскует по своей невесте Алисе. Теперь мне понятно, что он думал о ней всегда — каждую секунду очередного безрадостного дня, точно так же как я сейчас тоскую по Бену. Он никогда не говорит об этом вслух, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми в их разлуке.

Он пожертвовал ради нас всем, но до сих пор считает себя плохим человеком.

Я не пытаюсь простить Джека за его жестокость, но стыд, что таится в глубине его души, чувство вины, которое по-прежнему гложет его, сделали его тем, кто он есть сегодня. Он поклялся, что больше никогда никого не подведет, поскольку считает своим долгом делать правильные вещи, чем бы ему это ни грозило. Большую часть времени Джек кажется таким уверенным в себе, таким светлым и веселым, но стоит узнать его ближе, как становится заметно, что внутри его поселилась пустота. Жаль, что я не могу исцелить его от этого самоедства. Нужно, чтобы он оценил себя как человека, которым он стал, а не как того глупого мальчишку, каким был когда-то.

Я думаю о том, на какие жертвы он пошел ради нас, и в миллионный раз испытываю благодарность. С начала наших скитаний он впервые оставил нас с Гретой одних, но я не сомневаюсь, что если позвать его, он тотчас откликнется на мой зов.

Что бы мы делали без него эти последние несколько месяцев? Мы бы умерли там, на улицах, или нас давно поймали бы, что, по сути, одно и то же.

Джек прожил почти год без возможности общаться с женщиной, которую любит, на которой хочет жениться. Он даже не знает, увидит ли ее снова. Каждый день он испытывает ту же холодную пустоту, что и я.

Интересно, где сейчас Бен? Надеюсь, он жив и здоров. А если нет? Что с ним сейчас делают? Вдруг его бросили за решетку? Вдруг его пытают?

Большой лист картона, прикрывающий фасад одной из лачуг, внезапно отодвигается, из-за него появляется женщина. У нее серая кожа, редкие и тонкие волосы. И еще она очень худая, кожа да кости. На ней оранжевая роба, видно, что она направляется в город, чтобы заработать свои талоны на еду.

Задержав дыхание, пытаюсь выдавить улыбку, которая скорее похожа на кривую ухмылку. Крепко взяв Грету за руку, пытаюсь пройти мимо, но женщина не уступает дорогу. Мы вынуждены неуклюже протиснуться между ней и стеной.

Мы делаем еще несколько шагов, останавливаемся и оборачиваемся. Она все еще стоит посреди дорожки, смотрит нам вслед. Внезапно безразличный холод ее пустых глаз сменяется проблеском узнавания.

Она переводит взгляд куда-то вдаль, поверх наших голов. Я знаю, куда она смотрит. Наши фотографии, транслируемые с экранов Правительственного центра, хорошо различимы и здесь, в трущобах.

Я отворачиваюсь и, не выпуская руку Греты, иду дальше. Через несколько секунд я слышу торопливые шаги, слышу, как незнакомка убегает.

Я останавливаюсь и жду, когда нас догонит Джек.

— Она узнала нас, — сообщаю я ему.

Он хмуро кивает.

— Она рванула так, будто начался пожар. Угадаешь с трех раз, куда она отправилась?

Этот вопрос не нуждался в ответе. Мы отлично знали, что она со всех ног бросилась на поиски полицейского. Явно рассчитывает получить вознаграждение за сведения о нас, торопится опередить других. Черт возьми, мы пробыли здесь меньше пяти минут, но уже успели навлечь на себя новые неприятности.

— Что будем делать?

— Придерживаться прежнего плана. Они так или иначе следуют за нами по пятам.

На этот раз мы ускоряем шаг. Грета постоянно оглядывается, на ее лице отпечатались испуг и отчаяние. Как жаль, что я не могу найти слова, чтобы поднять ей настроение.

Упадок и отчаяние заметны во всем, в воздухе висит тяжелый смрад гниющего мусора. Но когда мы сворачиваем за угол, я замечаю кое-что иное.

Этот домишко такой же крохотный, как и все остальные, но стоит чуть ровнее, чем соседние покосившиеся лачуги, да и выглядит приличнее и симпатичнее. У него настоящие окна, причем довольно чистые, в них можно заглянуть внутрь, что мы и сделали. Нашим глазам в полутьме предстала ваза с полевыми цветами.

Цветы, здесь, в трущобах!

Я сжимаю руку Греты и указываю на эту лачугу.

— Давай попробуем постучать в этот дом, — предлагаю я.

Она видит окна и цветы, и ее брови удивленно ползут вверх.

— Я согласна. Давай, — кивает она.

Рука об руку, мы медленно подходим к крошечному домику и стучим в тонкую деревянную дверь.

Даже после того, как мы заехали на территорию цирка, никто из полицейских не проронил ни слова.

— Что мы здесь делаем? — снова и снова требовательно спрашиваю я, но они молчат и даже не смотрят в мою сторону.

Машина останавливается, и они выходят. Женщина-полицейский открывает мою дверь и крепко берет меня за руку.

Я грубо отталкиваю ее.

— Я никуда не пойду, пока вы не скажете мне, что происходит! — ору я.

К нам подходит другой мужчина в форме, силком вытаскивает меня из автомобиля и прижимает меня к капоту.

— Хочешь, чтобы мы надели на тебя наручники?

Я прекращаю сопротивляться и позволяю им провести меня через открытые турникеты в главный двор.

Здесь я оглядываюсь, ошеломленный представшим зрелищем.

Повсюду разбегаются аккуратные разноцветные дорожки, вдоль которых протянулись яркие цветущие клумбы. Здания разных оттенков сверкают свежей краской, прочные, возведенные на века.

Все это смотрится как улучшенная версия старого цирка. Как будто тот самый бродячий цирк приехал в Лондон, пару недель давал свои жуткие кровавые представления, а потом остался здесь на постоянной основе.

Никаких следов строительства. Везде пусто, но сам цирк готов. Ему как будто не терпится распахнуть ворота навстречу зрителям и показать новое представление.

Полицейские провожают меня к огромному холму, что высится в центре городка. Его травянистые склоны усажены цветами и деревьями, среди которых виднеются фигуры людей: пастухи, с посохами в руках, пасущие овец; эфемерные девы в белых одеждах бродят по лугам, собирая цветы. Розовощекие девочки несут на плече кувшины с молоком, а под сенью деревьев, в прудах и ручьях, резвятся очаровательные, похожие на нимф создания.

Мифологических существ, подобных этим, на самом деле не существует. Во всяком случае, в реальной жизни. Скорее всего, это голографические картинки, причем настолько реалистичные, что их невозможно отличить от живых людей. Интересно, если коснуться одной из них, рука пройдет насквозь или столкнется с чем-то материальным?

На самой вершине холма высится огромный улей. Вокруг него вьются сотни пчел, а позади виднеются сплетенные из цветов буквы: «Аркадия: земля молока и меда». Аркадия. Я слышал это слово раньше. Если мне не изменяет память, оно греческое. Что же оно означает? Жаль, что в школе я невнимательно слушал учителей.

Я внимательно осматриваю холм. Похоже, это центральная часть цирка. Зачем он нужен? Что там внутри?

Ужас и смятение связывают мой желудок в тугой узел. Я не хочу туда идти. Пару секунд я собираюсь с духом, затем вырываюсь из рук полицейских, резко разворачиваюсь и устремляюсь к воротам.

Они бросаются вслед за мной.

Они очень ловкие, но я проворнее. Добегаю до кассы, перепрыгиваю через турникет и мчусь со всех ног по широкой подъездной дороге. Позади слышны свистки, потом пронзительный вой сирен, вспышки маячков патрульных машин, топот ног преследователей.

Мимо меня пролетает нечто огромное, причем так стремительно, что я кожей ощущаю волну воздуха. Затем раздается визг автомобильных шин, и это нечто со скрежетом останавливается передо мной.

Это мотоцикл. С него соскакивает полицейский и, вскинув пистолет, пресекает мне путь к отступлению. Я останавливаюсь. Что мне еще остается? Озираюсь по сторонам. Вооруженные люди взяли меня в кольцо. Уже второй раз за день. Двое полицейских, которые привезли меня сюда, и еще шестеро других. Позади них охранники, тоже в форме.

Лицо одного из них кажется мне знакомым. Да это же Стэнли, мой старый телохранитель! Мое сердце на миг радостно замирает. Знаю, это глупо, но я по-своему любил его. В течение многих лет он всегда был рядом — безмолвный спутник, моя вторая тень. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он бесстрастно смотрит в даль. Есть вещи, которые никогда не изменятся.

Что он здесь делает?

Внезапно краем глаза я замечаю металлический блеск. Что-то блестит в солнечных лучах на крыше цирка. Я поднимаю взгляд. Там сидит снайпер, его винтовка нацелена на меня.

Что происходит?

Стэнли, снайпер, полицейские. Неужели это все из-за меня? Конечно нет. Они здесь по другой причине. Есть только одно возможное объяснение. Здесь находится она.

Моя мать.

Зачем?

Думаю, я скоро узнаю. Вытянув руки перед собой, я делаю шаг вперед.

— Давайте, — говорю я. — Раз вы боитесь, что я сбегу, вам лучше надеть на меня наручники.

Полицейские, с которыми я приехал, делают шаг мне навстречу.

— Нет, — властно звучит чей-то низкий голос. Я замечаю пожилого мужчину в черном костюме. — Парень прав, от вас никакого толку. Вы чуть не упустили его снова. Как мог один мальчишка убежать от двух вооруженных полицейских? Почему на него сразу не надели наручники? Убирайтесь прочь! Считайте себя отстраненными от службы до особого распоряжения!

Полицейские переглянулись и медленно удалились.

— Наручники? — говорит пожилой, и остальные полицейские достают стальные браслеты.

Он делает шаг вперед, хватает мою руку, соединяет нас наручниками и тянет меня вперед, в сторону Аркадии.

Внутри крошечной хижины тихо и, похоже, пусто. Когда дверь в течение десяти секунд не открывается, становится ясно, что внутри никого нет.

Грета рядом со мной выглядит несчастной. Я знаю, что она чувствует. Мы вынуждены вновь собраться с духом и постучать в другую дверь, а ведь эта лачуга на вид куда приветливее остальных. Наверное, все дело в цветах или в том, что она не такая грязная.

— Сейчас полдень. Ничего удивительного, что нам никто не ответил. Просто люди уехали в город, на работу, как та женщина, которую мы встретили на улице.

Вокруг нас ни души, слышны лишь голоса детей, играющих с жестянкой. И все же я чувствую на себе взгляды чужих глаз. Эти убогие хижины стоят так тесно друг к другу, что в некоторых наверняка есть люди. Они явно слышат нас и наблюдают за нами.

— Что же нам делать?

— Искать дальше. Стучать в двери, пока кто-нибудь не ответит. Попытаться найти помощь.

— Хоши? — Она смотрит на меня огромными, полными тревоги глазами. — А что мы скажем, когда начнем говорить?

— Я думаю, мы скажем правду. Расскажем все как есть о цирке. О том, что мы сбежали. Надеюсь, они будут на нашей стороне. Должны быть.

Мы развернулись и отошли от маленькой двери, и вдруг появился он. Хмурое лицо, тяжелый подозрительный взгляд, устремленный на нас. Парнишка на вид ровесник Бена. Худое, веснушчатое лицо, грязные волосы, скрывающие лицо, руки в карманах мешковатой оранжевой робы.

— Что вам надо? — раздраженно спрашивает он. — Что вы делаете возле моего дома? — Не сводя с нас подозрительного взгляда, он подошел ближе. — Я вас знаю? — Боджо у Греты на руках бросает на него любопытный взгляд, и челюсть парня медленно опускается. Затем он снова смотрит на меня, и его глаза от удивления лезут на лоб. — Черт побери, так вы — те самые беглецы из цирка, верно? Те самые, за кем полиция охотится все последние месяцы. Что вы здесь делаете?

Я бросила быстрый взгляд за его спину, чтобы убедиться, что Джек все еще рядом. Он прячется в тени, всего в нескольких шагах от нас. Это немного приободрило меня.

— Мы не хотим неприятностей, — говорю я. — Нам некуда идти.

— А какое мне до этого дело? — В его голосе слышится вызов. — Почему ты говоришь мне это? За вас обещана награда, — добавляет он. — Большие деньги. Нам сказали, что награду дадут даже Отбросам, если они выдадут вас властям.

Я снова смотрю на Джека. Он подкрался чуть ближе, и теперь его поза изменилась. Он готов действовать. Удастся ли нам скрыться, если сейчас мы сорвемся с места? Сумеем ли убежать отсюда, прежде чем этот парень позовет подмогу? Сюда тотчас же набежит толпа народа, ведь всем хочется поймать нас и получить награду.

Нет. Убежать мы не успеем.

Грета делает шаг вперед.

— Ты должен нам помочь, — смело говорит она, — потому что мы бы помогли тебе. Потому что мы тоже Отбросы, а все Отбросы должны держаться вместе.

Мальчишка смотрит на нее сверху вниз, и по его лицу мелькает подобие улыбки.

— Неужели? — говорит он.

— Да, — говорю я. — Именно так. Мы не будем умолять о помощи, но ты должен знать, что если выдашь нас, то живыми мы не уйдем.

Он тяжело вздохнул.

— Я не собираюсь сдавать вас полиции, но не гарантирую, что кто-то другой не сделает этого. Здесь полно голодных людей, так что вам лучше уйти.

— Куда? — отчаянно спрашиваю я. — Куда нам идти?

— Не знаю, все равно куда. Это не моя проблема.

Оттолкнув нас в сторону, он открыл маленькую шаткую дверь, вошел и так сильно хлопнул ею у нас перед носом, что вся лачуга содрогнулась.

Как только мы подошли к двери, человек в черном костюме снял наручники и, толкнув меня внутрь, захлопнул дверь. Щелкнул замок.

Я остался один впервые за год.

Один в Аркадии.

Что это за место?

В последний раз, когда я был в цирке, там располагалась арена: ряды пластмассовых стульев вокруг центрального манежа под огромным куполом, внутри которого пахло опилками, потом и прокисшим пивом.

Это место совершенно иное. Я ни разу не видел ничего подобного.

Я нахожусь в чаще леса. Вокруг растут огромные деревья, древние и величественные. Их кроны сплелись так плотно, что образовали густой полог. Воздух кажется насыщенным и живым — деревья, похоже, настоящие. Сквозь листву, мерцая, проникает солнечный свет или что-то похожее на него. Он греет мне спину и усеивает светлыми пятнами упругую траву под ногами. Кстати, сама трава пестрит крошечными маргаритками, желтыми лютиками и нежными голубыми незабудками. Я нагибаюсь, чтобы прикоснуться к ним.

Десятки крошечных желтых птичек — наверное, канареек — порхают с ветки на ветку. Они беспрестанно поют и щебечут, устремляя ввысь свои нежные трели. Это всего лишь иллюзия, иначе и быть не может, но все равно выглядит очень правдоподобно. Есть здесь и другие птахи, что энергично бьют крылышками, пока лакомятся цветочным нектаром, — это колибри. По земле, не обращая на меня внимания, важно расхаживают павлины, горделиво распушив роскошные хвосты.

Никаких стульев нет. Места, где будут сидеть зрители, — это поросшие мхом выступы, чудесным образом вырубленные в травянистых склонах, что спускаются вниз к арене, где лесная тема получила продолжение: ее окружают крошечные деревья, усеянные цветами.

Я вдыхаю их пьянящий аромат, и он наполняет мои легкие благоуханием. В этой стране чудес нет времен года. Это весна, лето, зима и осень одновременно, потому что на деревьях есть плоды — их ветки опустились под тяжестью золотых груш, желтых лимонов, блестящих краснобоких яблок. Вокруг стволов, переплетаясь с ветвями других деревьев, вьются виноградные лозы с сочными лиловыми гроздьями.

Среди этого великолепия есть и высокий водопад, он расположился прямо за моей спиной. Ниспадая, его струи играют всеми цветами радуги: они то красные, то оранжевые, то синие, то зеленые. Капли искрятся и будто танцуют, стремительно падая вниз, в журчащий ручей.

Я подхожу к арене, протягиваю руку и срываю с ближайшего дерева вишню. Боязливо подношу ее к губам, чтобы попробовать, и понимаю, что она настоящая. Ягода лопается у меня во рту, и по нёбу стекает насыщенный сладкий сок. Я срываю еще одну, затем другую и еще одну и набиваю ими рот. Я вращаюсь вокруг своей оси, околдованный запахами цветов, пением птиц и журчанием водопада, такими чудесными, такими прекрасными.

Кто же создал это место? Его творцы явно превзошли самих себя. Во сколько это обошлось? И что здесь происходит? Это похоже на райский сад, но ничего хорошего ожидать не следует.

Дверь распахивается, и, обрамленная солнечным светом, появляется она, этакий змей-искуситель: моя мать, Вивьен Бейнс.

— Ну-ну. В конце концов, блудный сын все-таки вернулся домой.

— Да уж, дружелюбия ему не занимать! Ладно, давайте уйдем отсюда поскорее.

Мы разворачиваемся. Я смотрю через дорогу на Джека и кивком отвечаю на его вопрошающий взгляд.

Внезапно воздух вновь наполняет вой сирен. Громче. Ближе.

Полиция уже в трущобах. Эта женщина, должно быть, сообщила им, что мы здесь.

— Куда теперь? — горестно вздыхает Грета. — Где мы можем спрятаться?

— Не знаю. — Я задумалась над ответом. — Наверное, еще глубже в трущобы.

Мы переглянулись с Джеком. Он указал налево и быстро рванул с места. Мы бегом бросаемся следом за ним и вскоре слышим позади чей-то крик:

— Подождите! Стойте!

Я оглядываюсь. Это тот самый мальчишка из хижины с цветами. Он стоит посреди дорожки.

— Они идут сюда, — говорит он и показывает на свой домишко. На этот раз дверь открыта. — Вам лучше войти.

Мы смотрим друг на друга с противоположных сторон леса.

Она делает шаг вперед и медленно идет ко мне — все ближе и ближе. Я борюсь с желанием отпрянуть прочь и не отвожу взгляд. Я не дам ей унизить меня, не дам меня запугать. Я гордо вскидываю подбородок, расправляю плечи и смотрю ей прямо в глаза.

Ее волосы стали длиннее, и она перестала носить строгие костюмы, сменив их на свободную повседневную одежду.

— Бенедикт, — говорит она, осторожно приближаясь ко мне. — Я так переживала за тебя. Я не спала ночами. — Ее голос дрожит. — Я так боялась, что больше не увижу тебя. — Ее тон не такой резкий, как раньше; теперь он мягче, человечнее.

— За это время многое изменилось, — мягко говорит она. — Слишком многое, чтобы уместить это в один разговор. А пока я просто рада видеть тебя целым и невредимым. Давай отложим разговор на завтра, хорошо? Можешь вернуться домой, ведь это по-прежнему твой родной дом. Съедим пиццу, посмотрим фильм. Если ты не хочешь, мы не станем вообще говорить о произошедшем.

Я продолжаю с вызовом смотреть на нее. Это моя единственная сила — сила неповиновения.

— Мы скучали по тебе, — говорит она. — Все мы. Давай просто поедем домой, и снова будем вместе, как настоящая семья.

Она почти умоляет меня. Моя мать умоляет меня: не знаю, чего я ожидал, но точно не этого.

Я пытаюсь на секунду представить себе, что будет, если я уйду с ней сейчас, вернусь к моей прежней жизни. Как снова стану жить в этом доме, как буду ходить в школу, как жизнь пойдет по накатанной.

Это смехотворное предложение. Я больше не тот, каким был раньше. Я стал другим.

— Бенедикт, — тихо говорит она. — Я люблю тебя, мы все тебя любим.

Черт, она и впрямь готова на все, лишь бы вернуть меня. Не припомню, чтобы раньше она говорила, что любит меня. Удивительно, что это слово вообще появилось в ее лексиконе.

— Ты мой ребенок, мой сын, — едва ли не воркует она. — Мы одна семья.

Я не намерен продолжать разговор, не намерен играть в эти игры. Бесполезно, неужели она не видит? Они больше не моя семья. Моя семья — это Хоши. Хоши, Грета и Джек: вот мои близкие.

Последние одиннадцать месяцев в вечных бегах с ними были тяжелыми, страшно тяжелыми, но они были и очень ценными — по крайней мере, для меня. Когда знаешь, что любой день может стать последним, жизнь ощущаешь совсем по-другому, каждое мгновение становится воистину священным. Нет времени играть в игры, напрасно тратить драгоценные секунды.

Я отворачиваюсь от этой хваткой, коварной женщины. Она даже не знает, что такое любить кого-то. Вивьен Бейнс никогда никого не полюбит, единственный человек, который ей по-настоящему небезразличен, это она сама.

Любовь обладать людьми, подчинять их своей воле — это не любовь вообще: это ее полная противоположность.

Стоило мне подумать о Хоши, о том, каково ей сейчас без меня, как я впал в панику. Впрочем, я тотчас постарался подавить ее. Как мне жить дальше, не зная, где она, не имея возможности быть рядом с ней каждый день? Не зная, жива ли она…

Я пытаюсь прогнать прочь тяжелые мысли. Не надо так думать. Я должен быть сильным. Ради нее, ради Греты и Джека. Я должен найти способ им помочь. Все остальное не имеет значения. Ни моя мать, ни ее гигантский дом и огромные машины, ни ее бесконечные обеды и ужины, ни бессчетные деньги, ни горы предметов роскоши, высящиеся вокруг нее, в то время как у несчастных, которых она угнетает, нет вообще ничего.

— Бенедикт. — В ее тоне впервые послышались нервные нотки. — Ты меня слышишь?

Я упрямо молчу. О чем говорить, если ни одно мое слово не может ничего изменить?

Как обычно, начинает ныть раненое бедро. Я массирую напряженные мышцы, и боль слегка отступает. С тех пор как Сильвио Сабатини подстрелил меня, всякий раз, когда я слишком долго стою, рана напоминает о себе болезненной пульсацией. Мне чертовски повезло, что я вообще не лишился ноги.

Когда мы сбежали, Джек первым делом отвез нас в безопасное место, в один дом, где договорился с доктором, который согласился осмотреть мою рану. Эту женщину-медика звали Бет. Она была настоящим обученным врачом, и она искренне хотела нам помочь. Бет была такой же, как Джек и другие Чистые, которые состояли в движении Сопротивления, чья сеть раскинулась по всей стране. Она навещала нас каждый день, пока раны не затянулись и мы с Хоши не пошли на поправку.

Израненные руки и ноги Хоши восстановились, но ей, вероятно, уже никогда не ходить по канату. Что касается моего ранения, то с ним все хорошо. Я почти не хромаю, но шрам останется навсегда. В том месте, где у меня на ноге когда-то были мышцы, теперь значится вмятина. Я не слишком переживаю по этому поводу, ведь когда на мне джинсы, этого даже не видно, а Хоши говорит, что это боевое ранение. Наверное, так оно и есть.

Надо мной нависает тень. Я поднимаю голову; это моя мать. Она перешла на арену и теперь стоит там, глядя на меня сверху вниз.

На ее щеках горят красные пятна, и, когда она начинает говорить, вся ее мягкость мгновенно исчезает. Ее голос дрожит от ярости.

— Тебе даже не хватает порядочности сделать мне шаг навстречу! Ты заносчивый, глупый мальчишка. Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что натворил? Или тебе все равно? Ты опозорил меня, опозорил свою семью, опозорил наше доброе имя! Ты заставил меня краснеть перед людьми. На следующей неделе выборы, ты знаешь об этом? Я всю свою жизнь шла к этому, а теперь даже не знаю, сумею ли одержать победу! Твое душераздирающее выступление в Интернете почти год назад побудило армию сентиментальных слюнтяев к действию, они решили, что их долг — грудью встать на защиту бедных, невинных Отбросов. Ты предал меня, а теперь нагло смотришь и молчишь! Ты мог бы, по крайней мере, извиниться!

Я смотрю на нее и усмехаюсь. Я знаю, какое раздражение вызовет моя улыбка.

— Мой сын! — восклицает она. — Мой сын — уголовник, которого разыскивает полиция! Ему вскружила голову какая-то циркачка, гимнастка на трапеции! Я до сих пор не могу в это поверить! Да ты должен валяться у меня в ногах, умоляя о прощении! Знаешь что? Я скажу тебе одну невероятную вещь. Сказать? Узнав, что увижу тебя сегодня, я начала нервничать. Я не знала, что сказать тебе! Все эти месяцы не зная, жив ты или мертв, я пообещала себе, что если тебя найдут, я прощу тебе все. И вот теперь я смотрю на тебя и понимаю, что не смогу этого сделать. Это выше моих сил, Бенедикт, это выше моих сил!

Мне трудно смотреть на нее. Я вижу лишь ее поступки. Я закрываю глаза и вспоминаю Прию, какой та была, когда я в последний раз видел ее. Думаю о Хоши и о том, как моя мать приказала ее убить. Думаю о фортепиано — ее любимой вещи — с его сверкающими белыми клавишами и обо всех умерщвленных по ее приказу Отбросах. Сколько их было? Слишком много, о да, слишком много.

Я больше не могу молчать. С какой стати я должен это делать?

— Что ты хочешь от меня услышать? — Я нарочно произношу эти слова плаксивым тоном. — О, каким глупым, непослушным мальчишкой я был! Мне так стыдно, что я дерзнул ослушаться тебя. Я больше никогда не буду нарушать правил, дорогая мамочка! Я буду делать все, что ты скажешь, только прости меня. Ты с самого начала была права: я никогда бы не полюбил мерзкую циркачку! Знаешь что? Мне действительно жаль. Жаль, что мне потребовалось столько времени, чтобы разобраться, кто ты такая, жаль, что я так долго терпел тебя. Я не хочу твоего прощения! Мне от тебя ничего не нужно! Все, что произошло, все, что я сделал, я бы повторил снова!

Из ее груди вырывается крик ярости.

— Я не знаю, в кого ты такой уродился! — вопит она. — Не знаю, чьи гены ты унаследовал, но уж точно не мои! Я бы никогда не позволила себе так говорить с моей матерью, как ты только что говорил со мной! Я никогда не была такой безрассудной, такой эгоистичной! Я уважала моих родителей. Я уважала власть! Как мой сын мог стать мятежником? Неужели мой сын стал любовником какой-то грязной девки?

— Тогда отпусти меня, — говорю я. — Если я для тебя такое разочарование, отрекись от меня. Я от тебя уже давно отрекся. Сделай любезность для нас обоих, откажись от меня.

Она смеется.

— Отречься? Кстати, заманчивая идея. Эх, будь это так просто! Нет. Ты унизил меня, Бенедикт. Ты выставил меня сущей идиоткой. Не за горами выборы, а твое смехотворное поведение уже стоило мне голосов избирателей. Мир должен услышать, как ты публично сожалеешь о содеянном! Ты обязан это сделать!

А, теперь все понятно. Как это я раньше не догадался. Мне с самого начала показалось подозрительным, что она так отчаянно пыталась вернуть мое расположение. Я ей нужен, и поэтому она так настойчива. Мое пресловутое предательство подпортило ей репутацию. Ей нужно, чтобы я покаялся, причем публично.

Она отвернулась от меня и начала расхаживать взад-вперед по арене странной лесной страны чудес. Внезапно она развернулась, резко подскочила ко мне, присела на корточки, так что мы оказались на одной высоте, схватила меня за лицо и, хищно оскалив зубы, притянула к себе.

— Ты извинишься, мой мальчик, обещаю тебе! Иное дело, цена извинений.

— Ты хочешь, чтобы я попросил у тебя прощения, заявил твоим избирателям, что допустил ошибку? — говорю я. — Ты этого хочешь? Тогда поставь меня перед телекамерой, я с радостью расскажу всему миру, как себя чувствую!

Она раздраженно всплеснула руками. Она не знает, что ей делать. В кои-то веки моя всезнающая мать в растерянности.

— Почему я здесь вообще нахожусь? — говорю я. — И зачем ты пришла сюда? Почему мы встречаемся в цирке?

Она на секунду замолчала, затем спустилась со сцены и присела на один из травянистых выступов. Когда же она смотрит на меня снова, в ее глазах затаилось нечто, чего я никогда раньше не видел. Что-то вроде вины и печали.

— Это было лишь чем-то вроде подстраховки, — говорит она. — Я пообещала твоему отцу, что просто запугаю тебя этим, если ты начнешь упираться. Вот уж не думала, что мне и впрямь придется прибегнуть к этой угрозе. Мне казалось, это чересчур жестоко. Теперь же, глядя на тебя, понимая, сколько в тебе дерзости и гордыни, я осознаю, что вынуждена пойти на самые решительные меры. Не ради меня, но ради тебя. Ради твоего же блага. Нужно, чтобы ты понял свою ошибку, нужно показать тебе, каково это — быть на другой стороне.

Мать на секунду умолкает, а когда начинает говорить снова, в ее голосе слышится растерянность.

— Кто бы мог подумать? Он оказался прав.

— Кто оказался прав? Ты имеешь в виду отца? Ты говоришь о нем?

Она опускает плечи и зарывается лицом в ладони.

— Порой приходится выбирать самый трудный путь, — тихо произносит она. — Приходится принимать нелегкие решения, даже если со стороны они могут показаться жестокими. Нет, Бенедикт, я не о твоем отце, он воспринимает все несколько иначе.

Она смотрит на меня, и это незнакомое, печальное выражение отчетливо выделяется на ее лице.

— Я об инспекторе манежа.

Мы бросились обратно по дорожке и ворвались в дом. Мальчишка едва успел захлопнуть дверь: всполохи синих мигалок патрульных машин скользнули по стенам, высвечивая наши лица. Мы опасливо переглядываемся.

В окно мы видим, как по узкой улочке, с обеих сторон которой теснятся убогие лачуги, движутся три полицейские машины. Вернее, пробиваются вперед, — улица не предназначена для проезда транспорта, — сокрушая все вокруг и оставляя после себя борозды в грязи. Чуть дальше дорога становится еще меньше и буквально упирается в скособоченную крошечную хибарку. Машины даже не тормозят и просто сметают ее на полном ходу. Во все стороны летит мусор. Хибарка превращается в груду обломков из фанеры и картона.

— Это было жилище Молли и Джо, — хмуро сообщает мальчишка. — Слава богу, их хотя бы не было дома. И на том спасибо.

— Там кто-то жил? Что же они теперь будут делать? — недоумевает Грета.

Наш спаситель пожимает плечами:

— Что они могут сделать? Наверное, станут копаться в мусорных кучах, чтобы найти там доски и картон для постройки нового дома.

Джек все еще остается снаружи, затаившись в тени. Ему повезло, что полицейские машины проехали мимо.

Я снова смотрю на мальчишку. Похоже, что угрюмое выражение застыло на его лице навечно.

— Спасибо, что впустил нас.

Парень закатывает глаза.

— Разве у меня был выбор? Только не думайте, что можете остаться здесь надолго.

— Но нам больше некуда податься, — горестно вздыхает Грета.

Мальчишка качает головой:

— Оглянись вокруг. Как ты думаешь, что я могу сделать для вас?

Я осматриваюсь.

Эта лачужка аккуратная и чистая как внутри, так и снаружи. В углу стоит небольшая метла, сделанная из связанных вместе тряпок, пол под нашими ногами идеально чист — ни пыли, ни грязи. Большой деревянный ящик вместе с парой ящиков поменьше выполняет роль стола и стульев. Цветы, которые мы заметили снаружи, стоят в стеклянной бутылке. Похоже, их сорвали совсем недавно. На веревке, разделяя комнату на две части, висят две ветхих простыни. Я вытягиваю шею, чтобы заглянуть в щель между ними. Вижу два ведра и три аккуратно свернутых в рулон одеяла. Видимо, на них спят.

— Ты живешь здесь один? — спрашиваю я его.

— Нет. С матерью. Нас тут… только двое.

Он буквально выдавливает из себя слова, как будто ему неприятно об этом говорить. Интересно, был ли в их семье кто-то еще: отец, брат или сестра? И что с ними случилось?

— Тебе кажется, что ты не можешь нам помочь, — осторожно говорю я. — Но ты сможешь, если захочешь. Тебе наверняка известны правила местной жизни. А вот нам — нет. Мы не знаем, кому можно доверять. Не знаем даже, можно ли доверять тебе. Не знаем, куда можно ходить, а куда лучше не совать носа. Мы не знаем ничего. Должно же быть что-то полезное, что ты мог бы нам рассказать.

— Почему вы постучали именно в мою дверь? Мне не нужны неприятности, особенно сейчас. — Он опустился на один из маленьких ящиков и вытянул ноги, почти полностью заняв ими тесную комнатушку. — Избегать нужно всех, избегать нужно всего. Никому не следует доверять. — Он холодно прищурился. — Даже мне.

— Почему же ты тогда впустил нас? Почему передумал?

Юный хозяин дома сухо усмехнулся:

— Хороший вопрос.

Возникла пауза. Мы с Гретой обменялись недоумевающими взглядами. Снаружи раздался вой сирены. Полицейские возвращаются. Нужно как можно быстрее затащить сюда Джека.

— Наш друг, — говорю я. — Он там, на улице. Ему можно войти? Всего на пять минут, пока не уедет полиция.

— Кто это? — спрашивает он. — Тот Чистый парень с плакатов? Бенедикт Бейнс? Тот, что произнес речь в Интернете, о которой все говорят?

— Нет, это не он. Это…

— Тогда где же он? — прерывает меня мальчишка. Его явно мучает любопытство. — Передумал бунтовать? Вернулся к своей матери? — На его лице появилось злорадное выражение.

— Нет! — Он раздражает меня все больше. — Не передумал. Его схватила полиция. Он сам сдался!

Я мысленно представляю себе Бена, который стоит у окна с пистолетом у виска. Пожалуйста, Боже, умоляю Тебя, пусть с ним все будет в порядке. Что они с ним сделают? Как его накажут? Если с ним что-нибудь случится, я не смогу жить дальше. Даже ради Греты не смогу.

— Он сдался, — говорю я, — ради нас.

Сирены уже совсем близко.

— Наш друг Джек. Он на улице. Ему можно войти? Пожалуйста!

Мальчик провел пятерней по редким белобрысым волосам и тяжело вздохнул:

— Он ведь коп, верно? Я ненавижу Чистых, но еще больше ненавижу легавых. С какой стати я должен его сюда пускать?

— Он никакой не Чистый. Перестал им быть. И он никогда не был полицейским. Он пошел служить в полицию лишь для того, чтобы помогать Отбросам! Пожалуйста, впусти его! — прошу я. — Прошу тебя. Иначе его найдут и убьют. Они убьют всех нас!

Мальчишка хмурится еще больше.

— Во что же я вляпался? Хорошо, приводите его, но только до тех пор, пока не уедут легавые.

Приоткрыв дверь, я подаю Джеку знак. Он быстро оглядывается по сторонам, затем бросается по дорожке к домику и заскакивает внутрь. Мы захлопываем дверь как раз вовремя.

Полицейские машины появляются снова, они опять проезжают там, где только что стояла хибарка, и разносят ее обломки еще сильнее. На этот раз они двигаются медленно. Явно ищут наши следы.

— Пригнитесь! — говорит мальчишка. — Они заметят вас в окно.

Мы с Гретой нагибаемся и втягиваем головы в плечи. А вот Джек не может последовать нашему примеру: слишком велик для этой каморки. Он вынужден лечь на пол. Мальчик прижимается к стене, чтобы снаружи его никто увидел.

Как только машины медленно проезжают мимо, мы поднимаемся на ноги.

— Спасибо, приятель, — говорит Джек мальчишке и протягивает руку. — Ты даже не представляешь, как мы благодарны тебе за то, что ты только что сделал.

Мальчишка смотрит на руку Джека, но не пожимает ее.

— Вы не можете оставаться здесь. У нас нет места.

Он прав. Вчетвером мы заполнили всю комнату.

— Согласен. Ты сделал больше, чем достаточно, чтобы помочь нам, — говорит Джек. — Нам бы остаться еще минут на пять, пока мы не убедимся, что они точно уехали, и тогда мы оставим тебя в покое.

— Хорошо, — коротко ответил юный хозяин дома.

Повисло неловкое молчание. Я чувствую на себе его пристальный взгляд.

— Ты ведь долгое время жила в цирке, верно? Как там было?

Что мне ответить на это? Будь у меня хоть миллион слов, я все равно не сумела бы описать ту жизнь. Даже приблизительно.

Это был сущий ад. Настоящая тюрьма.

Это был дом, единственный, который я помню.

Внезапно дверь открывается, и мы все вздрагиваем. От страха сердце готово выскочить из груди. Однако это не полицейский: это женщина в зеленой форме предприятий общественного питания. Она вылитая копия мальчишки: те же белокурые волосы, те же веснушки, тот же нос и глаза, но если его черты резкие и угловатые, то ее мягкие и округлые. Заметив нас, она застыла на месте и в недоумении разинула рот.

— Глазам своим не верю! — воскликнула она. — Беглые звезды цирка!

Я смотрю на мать.

— Инспектор манежа? Что ты имеешь в виду… какой инспектор манежа?

Печаль, промелькнувшая на ее лице, уступает место веселому изумлению.

— Так ты не знаешь? Не знаешь, что он выжил?

В моей жизни я знал только одного инспектора манежа.

— Он не мог выжить. Я там был. Арену разнесло на куски. Я видел, как граната упала возле его ног. Я всем телом ощутил тот взрыв.

— Боюсь, все было не совсем так. Твоя маленькая циркачка не смогла довести дело до конца. Когда его вытащили из-под обломков, все думали, что он мертв, но в нем еще теплилась жизнь, и он как пиявка вцепился в нее. Думаю, он вполне мог умереть, если бы не анонимный донор, оплативший его лечение, наверное, один из чокнутых любителей цирка. Во всяком случае, как только стало ясно, что он выживет, было решено сохранить это в тайне, чтобы он предстал перед изумленной публикой на открытии нового цирка. Если не ошибаюсь, по случаю премьеры запланирована экстравагантная церемония его «воскрешения»

— Ты лжешь.

Мать недоуменно подняла бровь:

— Бенедикт. Ты когда-нибудь видел, что я лгу?

Моя мать никогда не лжет, ей это просто не нужно. Она всегда получает то, что хочет.

Она резко разворачивается и шагает по мягкой траве. На полянку перед ней внезапно выскакивает маленький кролик и, испуганно подергивая хвостиком, улепетывает прочь. Разумно с его стороны.

Мать останавливается, протягивает руку к дереву и срывает с ветки краснобокое яблоко. Затем впивается в него зубами и задумчиво начинает жевать.

— Хм, неплохо, неплохо. — Она оглядывается по сторонам. — Здесь хорошо поработали, лучше, чем я предполагала. Про Сабатини скажу одно: у этого человека есть дар предвидения. Это место — воплощение его идей. Как я уже сказала, он выжил. Сейчас Сабатини другой, совершенно не такой, каким был прежде, но он выжил и теперь руководит этим шоу. На прошлой неделе, услышав, что мы вышли на ваш след, он обратился ко мне с прошением.

Он умолял меня вернуть ему двух девчонок-Отбросов, сказал, что придумал для них сладкую и вполне законную месть. Когда я отказала ему, добавив, что их немедленно казнят — а их непременно казнят, как только мы их найдем, Бенедикт, — он попросил вместо них тебя. По его мнению, если ты не раскаешься, это станет для тебя бесценным уроком. Кроме того, ты бы получил некоторый опыт работы здесь, в этом замечательном новом цирке. Сабатини уверен, что это выбьет из тебя спесь, заставит понять, какова жизнь по другую сторону.

— И ты его выслушала? Ведь ты всеми фибрами души ненавидишь цирк! Ненавидишь его самого! С какой стати тебе говорить с ним? Я тебе не верю. Я видел, как он погиб!

— Ты не видел, как он умер: ты видел, как его разорвало на куски, но это совсем другое дело. Он был на грани жизни и смерти. Он очень упрямый Отброс: стойкий, как микроб. Как бы там ни было, у меня не было иного выбора, кроме как все эти месяцы поддерживать с ним связь. Видишь ли, хоть мне неприятно в этом признаваться, но возрождение цирка крайне важно для финала моей избирательной кампании. Мои консультанты настаивали на том, что в этот проект следует вложить как можно больше денег. По их мнению, это будет посланием обществу — громким, ясным и недвусмысленным, — что мы не станем реагировать на насилие. Террористам, вроде этих двух мерзких девчонок и тебя, мой сын, никогда не победить нас.

Мать бросила огрызок яблока через плечо.

— Я встретилась с Сабатини потому, что у нас общие цели: мы хотим, чтобы новый цирк процветал. Ему нужна моя политическая поддержка, я же, пусть и неохотно, вынуждена признать, что тоже нуждаюсь в нем: мне необходимо его красноречие, его пошловатое обаяние, его внушающее ужас присутствие на арене. — Она смеется. — Его радикально новое, но все равно неотразимое присутствие на арене.

— Что же с ним случилось?

— А что, по-твоему, должно было с ним случиться? Граната взорвалась у его ног. Его лицо было изуродовано, как и все его тело. Сабатини собирали буквально по кускам.

Я представил себе Сильвио с кровавым месивом вместо лица.

— Он восстал из пепла, — продолжает мать. — Кто-то оплатил больнице его лечение, несмотря на высокую стоимость операций. Оплатил курс реабилитации, заплатил за его новое лицо. Сабатини долгое время находился на грани жизни и смерти, но, в конце концов, обратил ситуацию в свою пользу.

— Что ты имеешь в виду?

Мать холодно смеется.

— Что я имею в виду? Он получил то, о чем всегда мечтал, ну, или почти все. По крайней мере, сумел избавиться от своего типичного для Отбросов облика. Теперь он, по его собственным словам, Чистый, Бенедикт. Чистый, как свежевыпавший снег.

Почему она говорит загадками?

— Я не понимаю, о чем ты. Не понимаю и не верю тебе.

И все же она говорит правду.

Сильвио Сабатини превратил жизнь Хоши и Греты в ад. Он безжалостно издевался над ними. Он лишил жизни их друзей. Он убил Амину. Память о нем преследует их, когда девочки с криком просыпаются по ночам. Как они отреагируют, когда узнают, что он жив?

Мать поправила часы на запястье и поднесла их ближе к глазам.

— Отлично. Если слов родной матери тебе недостаточно, я сама приведу сюда этого маленького урода, и мы посмотрим, каким он стал. — Она нажимает кнопку на часах и говорит: — Это я… Пришлите его сюда! Как вы думаете, о ком я говорю? Сабатини, конечно! Пошлите за Сильвио Сабатини! Я жду его.

Женщина подошла ближе и обветренными руками взяла мое лицо в ладони.

— Посмотрим-ка на тебя! Да ты настоящая красавица! Не то что на тех плакатах. А ты… — Она опустилась на корточки и заглянула Грете в глаза. — Ты наша героиня, ты знаешь? Это надо же, бросить вызов плохим парням! — Она подмигнула ей. — Вы им показали!

Грета улыбнулась ей, и ее личико озарилось гордостью.

Женщина дружелюбно улыбнулась Джеку, а затем осторожно протянула руку Боджо. Тот моментально спрятался за спиной у Греты и начал возмущенно верещать.

Женщина усмехается.

— Я — Рози, — говорит она, а затем укоризненно смотрит на сына. Тот все так же сидит, вытянув ноги, на маленьком ящике. — Феликс! Где твои манеры? Почему ты не предложил нашим гостям присесть? — ворчит она. — Если даже у нас не хватает мебели, это вовсе не значит, что мы не должны пытаться проявить гостеприимство, и я не устану повторять, что вежливость стоит…

— Да, да, я знаю… вежливость ничего не стоит, — соглашается мальчишка, неохотно поднимаясь на ноги. — Я впустил их. Я не дал легавым поймать их, чего же еще ты хочешь? — Он сердито смотрит на меня и Грету, а затем указывает на ящики: — Давайте, садитесь!

Грета послушно садится и устраивает Боджо у себя на коленях. Тот прижимается к ней, осуждающе поглядывая на Рози и ее сына.

Феликс хмурится.

— Ты тоже садись!

— Спасибо, я постою, — отвечаю я.

Он театрально вздыхает.

— Как хочешь. Только потом не говори, что я не предлагал, — говорит он матери и садится на пустой ящик.

— Еще как скажу! Ты смутил бедную девушку! Живо признавайся, ты даже не предложил нашим гостям выпить чаю? Вставай, глупый мальчишка, вставай!

Она ладонью легонько шлепнула его по голове, и он наконец поднялся.

— Принеси воды, чтобы можно было заварить чай!

Он снова закатил глаза, отодвинул простыню и схватил одно из ведер.

Он уже собирался шагнуть за порог, но Рози поймала его за руку.

— Феликс, ты ведь никому не скажешь про наших гостей, правда?

— Буду держать рот на замке. Но это лишь вопрос времени. Рано или поздно кто-нибудь настучит легавым, и тогда нам всем крышка.

Он смотрит прямо на меня, прикладывает два пальца к виску и, прежде чем выскочить за дверь, имитирует выстрел из пистолета, который разносит ему голову. Я смотрю на него в окно: он беззаботно шагает по дорожке.

— Честно говоря, я даже не знаю, откуда это в нем. — Рози нервно усмехнулась, но тотчас закашлялась и посмотрела на Грету. — Но, боюсь, кое в чем он прав. Полиция обещала огромную награду любому, кто поможет найти вас. Кто-нибудь видел, как вы сюда пришли?

Джек досадливо сморщился.

— Да, по крайней мере, один человек, возможно, больше. Нам встретилась женщина. Она посмотрела на нас и убежала, как ошпаренная. Думаю, нам пора. Мы не хотим доставлять вам неприятности.

У меня замирает сердце. Я знаю, что он прав, но мне не хочется возвращаться на улицу. Грета начинает плакать.

Рози сделала шаг вперед и заключила Грету в объятия.

— Тсс, успокойся! Все в порядке, милая. Вам не нужно никуда уходить! Мы что-нибудь придумаем. — Она вытащила из-за занавески два свернутых одеяла. — Извините, мне некуда вас посадить, — сказала она Джеку. — Можете сесть на них, если вам так будет удобнее.

— Спасибо, — ответил Джек. — Но мы не можем подвергать вас риску. Да и стеснять просто не смеем. Это было бы несправедливо.

— Меня никто никогда не стеснял, тем более сейчас, — твердо сказала Рози. — К тому же я не абсолютно бескорыстна. Я хотела бы обратиться к девушкам с просьбой, если только они не будут возражать. Пожалуйста, садитесь.

О чем же она может просить нас с Гретой? Джек вопросительно посмотрел на меня, я кивком указала на Грету. Ее губы все еще дрожат, в огромных глазах застыла мольба. Он кивнул.

— Спасибо. Если вы не против, мы останемся здесь чуть дольше. Но только, чтобы отдохнуть, а потом мы уйдем.

Он опустился на свернутое одеяло. Рози сделала то же самое. Оба неуклюже подтянули к подбородку свои длинные взрослые ноги. Я несколько секунд неуверенно стою, а затем опускаюсь на пустой ящик.

— Так-то лучше. Вы, бедняжки, должно быть, до смерти устали. Как только Феликс вернется с водой, у нас будет каждому по доброй чашке чая. Нет ничего лучше чашки чая, вот что я всегда говорю.

Внезапно на лес опустилась тьма, все птицы умолкли. Только сейчас, в наступившей тишине до меня дошло, как громко они пели и щебетали.

Тишина длится еще пару секунд, а затем откуда-то сверху раздается звук, который постепенно становится все громче и громче и, наконец, отдается эхом со всех сторон.

Тук. Тук. Тук.

Наверху вспыхивает свет, и в его лучах танцует тысяча пылинок. Высоко над ареной, прямо над водопадом, переброшены хрупкие деревянные мостки. Из-за кулис появляется силуэт и медленно движется по тускло освещенным доскам. Этот звук — постукивание трости по деревянному полу. Фигура медленно приближается к центру арены.

Я замираю в напряжении, мне страшно сделать даже вдох.

Фигура появляется в кругу света и медленно поворачивается к нам лицом.

Кровь застывает в моих жилах.

Это не он.

Это даже не человек. Это призрак. Я в ужасе смотрю на него. Нет, это не призрак, это все-таки человек, но похожий на персонажа из фильма ужасов. Его кожа такая же ослепительно-белая, как и костюм. Это не естественный цвет человеческой кожи, да и не цвет вообще. Это безжизненная белизна, лишенная цвета. Белый, как выпавший снег. Кристально белый, ослепительно-белый, Чистый белый. Его волосы тоже белые, а глаза — глаза, направленные на меня, — пронзительно-синие.

Чуть подавшись вперед, он стоит в центре светового пятна и пристально смотрит на меня. Затем подходит чуть ближе, продолжая буравить меня взглядом, и на его лице появляется торжествующая улыбка.

— О, боже мой, да это же Бенедикт Бейнс! Как приятно видеть тебя снова!

Этот холодный голос. Решительный. Незабываемый. Это правда не призрак: это Сильвио Сабатини во плоти.

Этот мальчишка, Феликс, быстро скрылся за углом.

— Он пошел вскипятить воду, — поясняет Рози. — Там, сзади, есть коммунальная печка. На ней кипятят воду. Боюсь, это может занять некоторое время.

По комнате начинает растекаться неловкое молчание. Первым его нарушает Джек.

— Спасибо вам, — говорит он. — За то, что пустили нас в дом. Я знаю, какой это риск.

Рози улыбается:

— Всегда пожалуйста. Надеюсь, Феликс был вежлив?

Она строго смотрит на каждого из нас, словно пытается найти подтверждение тому, что ее сын был не слишком учтив.

Я ничего не отвечаю ей. Если честно, он действительно был грубоват, но я вряд ли скажу это его матери, ведь он все-таки впустил нас в дом.

В конечном итоге впустил. В самую последнюю минуту.

— Нет, — говорит Джек. — Он смелый парень, спрятал девушек от полиции. — Он виновато морщит нос и добавляет: — Полиция уже ехала по улице в поисках наших следов. А ваш сын открыл мне дверь. Нас бы точно поймали, если бы не он. Вам есть чем гордиться.

И она действительно гордится, потому что от этих слов ее лицо озаряется улыбкой.

— На самом деле он хороший парень, — мягко говорит она. — Сначала он может показаться угрюмым, но это в его духе. Напускное. Вы же знаете, какими бывают подростки! — Рози переходит на полушепот. — Он немного грубоват и ершист, но это, если хотите знать правду, лишь потому, что мы несколько лет назад потеряли отца… а потом, в конце прошлого года, незадолго до Рождества, его брата забрали прямо на улице.

— Забрали? Куда забрали?

Она испуганно смотрит на нас. Ее улыбки как не бывало, лицо стало бледным и несчастным.

— В цирк.

Мы с Гретой одновременно вскрикиваем.

— Мне очень жаль это слышать, — участливо говорит Джек.

Рози поворачивается ко мне.

— Это то, о чем я хотела вас спросить, если вы не возражаете. Каково там? — Ее глаза наполнены страхом.

— Если честно, я не знаю, как там теперь. Новый цирк совсем другой по сравнению с тем цирком, из которого мы убежали — может, даже намного лучше. Говорят, там теперь даже есть аттракционы. Звучит не так уж плохо.

— Взрывом убило инспектора манежа Сильвио Сабатини, — добавляет Джек. — Того, что раньше заправлял всем цирком. Жестокие порядки и царивший там дух насилия, все это установил он.

Сильвио Сабатини. Как же я ненавижу его имя даже после того, что сделала с ним. Я смотрю на Грету. Та, кусая губы, уставилась в пол.

— Когда забрали вашего сына? — мягко спрашивает Джек.

— Сразу после объявления о строительстве нового цирка. Должно быть, им понадобились новые артисты. Они приехали на огромных грузовиках и забрали десятки детей. Схватили не только моего ребенка, многих постигла та же участь. — Голос Рози дрожит, и она на миг умолкает. Затем смотрит прямо мне в глаза. — Как думаешь, мы его когда-нибудь увидим? Как, по-твоему, он еще жив?

Что я должна ответить?

— По идее, да, — уверенно отвечает ей Джек. — Их сейчас наверняка обучают различным трюкам. Пока их жизням ничего не угрожает, во всяком случае, до открытия цирка.

Даже если он сказал это, чтобы успокоить Рози, нужного эффекта слова не произвели. Скорее, наоборот.

— А что будет, когда он откроется? — Ее голос наполнен страхом. — Что тогда?

— Простите нас, — отвечаю я. — К сожалению, мы не знаем, что там происходит сейчас. Все будет зависеть от того, в каком номере он будет участвовать. Поэтому ничего определенного сказать нельзя.

Мои слова — чистая правда. Я не знаю, что происходит в новом цирке. В последний раз я видела его почти год назад. Тогда это был огромный огненный шар, освещавший ночное небо.

Конечно, мы пытались выяснить, что с ним было потом. Всякий раз, разговаривая с кем-нибудь из движения Сопротивления, мы спрашивали о цирке, но никто не мог сказать ничего определенного. И каждый раз, когда в руки нам попадала газета или планшет, мы с Гретой отчаянно искали сведения о цирке, но так ничего толком и не узнали.

Судя по всему, журналистам запретили говорить о цирке. Мы улизнули прямо из-под носа полиции, и власти были в бешенстве. Они надеялись поймать нас, но не желали, чтобы кто-то вспоминал о хаосе, который мы оставили после себя.

В течение нескольких месяцев было тихо, будто цирк вообще никогда не существовал. И вдруг грандиозное объявление: он возрождается и теперь будет больше и лучше, чем прежде.

Не знаю, будут ли в нем выступать прежние артисты. Живы ли они?

Больше всего меня беспокоит судьба Иезекиля. Это его я постоянно вижу во сне. Я знала его всего несколько дней, но уже успела привязаться к мальчику. Он был совсем маленьким, я же просто бросила его там и с тех пор больше не видела. Эммануил, Иезекиль… я бросила их всех. Моих друзей. Моих цирковых товарищей. Бросила в пламени пожара или, того хуже, обрекла на дальнейшие мучения в этом адском цирке, обрекла на новые страдания.

— Там и в самом деле было так плохо, как говорят? — спрашивает Рози. — Но как такое возможно? Слухи ведь наверняка преувеличены?

Воспоминания медленно выползают из бездонной ямы моего живота, тянутся к поверхности, цепляются за мои кишки, скручиваются и извиваются в моих внутренностях, бьются о ребра.

Я не могу рассказать ей правду. Знаю, Рози хочет услышать ее, но я не могу говорить об этом жутком месте, во всяком случае, не ей, женщине, у которой забрали сына.

Жаль, что рядом со мной нет Бена.

Я встаю и с грохотом отодвигаю ящик в сторону.

— Извините.

Распахиваю дверь, выглядываю наружу и жадно хватаю воздух ртом.

— Хоши! Живо вернись внутрь! Тебя могут заметить! — сердито шипит на меня Джек.

— Простите. Мне нужно было глотнуть воздуха.

Я чувствую на моей талии бережную руку.

— Тебе не нужно извиняться, — скорбно звучит голос Рози. — Я проявила бестактность, больше не буду ни о чем спрашивать. Мне следовало догадаться. Пожалуйста, прости меня. Трудно думать о чем-то другом, когда твой ребенок находится в опасности или, возможно, уже мертв.

Бедняжка ужасно страдает. Я знаю, каково ей сейчас. Знаю, потому что моего Бена тоже нет рядом, мне неизвестно, где он. И это моя вина. Я бросила его одного. Сама убежала, а его бросила там с пистолетом у виска. Он очередной человек, которого я оставила сражаться с хаосом, который сама сотворила.

Я поворачиваюсь к Рози. Ее щеки горят от стыда, голова понуро покоится на груди.

— Не извиняйтесь, все в порядке, — говорю я. — Честное слово. Мне тоже знакомо это чувство, когда тот, кого вы любите, страдает, а вы не можете ему помочь.

Бог свидетель, кому это знать, как не мне.

Довольно. Хватит. Пора прекращать. Я делаю еще один глубокий вдох.

— Как сказал Джек, за его жизнь можно не беспокоиться, пока цирк закрыт.

Лицо Рози становится бледнее, из горла вырывается сдавленное рыдание. Она поднимает голову и смотрит на меня полными страха глазами.

— Разве вы не видели рекламные плакаты?

Теперь рядом со мной Грета, она дергает Рози за рукав.

— А что они говорят, эти плакаты?

На миг воцаряется тишина.

— Они говорят, что это будет незабываемое зрелище, — наконец выдает Рози. — Что это будет страшно. И смертельно опасно.

— Когда? — спрашиваю я, чувствуя, как все внутри холодеет от ужаса. — Когда он откроется?

— На этой неделе. — Голос Рози дрожит. — В субботу вечером, через два дня.

Я смотрю на него разинув рот, зачарованный этим видением, говорящим голосом Сильвио Сабатини.

Наконец, я поворачиваюсь к матери. Та самодовольно улыбается.

— Не ожидал?

— Я ничего не понимаю.

Призрак наверху заливается ликующим, каркающим смехом.

— Я выгляжу так же, как и ты, Бенедикт, не так ли? Я больше не похож на Отброса. Меня не отличить от Чистого. Теперь я чист, правда? Ты не станешь этого отрицать. — В его голосе слышится легкая мольба, как будто он отчаянно жаждет моего согласия.

— Замолчи! — сердито рявкает на него моя мать. — Замолчи, безмозглый идиот! Скажи спасибо, что я не посадила тебя в тюрьму за измену! Каким бы ни было твое лицо, тебе никогда не вытравить Отброса, что сидит глубоко внутри тебя, тщеславный глупец. — Ее голос полон отвращения. Она смотрит на Сильвио с тем же презрением, что и всегда. — Грязный, мерзкий Отброс всегда будет внутри тебя, потому что в нем твоя суть!

Улыбка Сабатини на миг стала кривым оскалом. Пару секунд он борется с собой, пытаясь сохранить самообладание, а затем говорит снова:

— Как бы там ни было, Бенедикт, твоя мать предупредила тебя о нашей маленькой договоренности?

Мать усмехается:

— Я думала, что предоставлю это удовольствие тебе, инспектор манежа. Не говори, что я никогда не помогаю тем, кто менее удачлив, чем я.

Он хлопнул в ладоши, и его трость со стуком упала на деревянные мостки.

— Вы приняли весьма мудрое решение, мадам. Как только он проведет у нас денек-другой, когда увидит, что такое жизнь в реальном мире, он будет умолять вас вернуть его домой!

— Что ты хочешь этим сказать? Что происходит? Что ты задумал?

— Я надеялась, что разговора с тобой будет достаточно для того, чтобы ты понял свою ошибку, — печально говорит моя мать. — Думала, те месяцы, пока ты был в бегах, заставили тебя образумиться. — Она презрительно фыркнула. — Я даже мысленно представляла себе, как ты извиняешься! Мне самой смешно — следовало сразу понять, что эта циркачка, эта маленькая ведьма навела на тебя порчу.

— Хоши никакая не ведьма!

— Нет, нет, она не ведьма. Она хуже — гнусная, мерзкая тварь, которая бессовестно вцепилась когтями в моего сына.

Все мое тело дрожит от ярости и гнева. Я встаю.

— Я больше не намерен выслушивать эти гнусности. Я ухожу!

Двигаюсь по проходу и открываю дверь. В глаза мне тотчас ударяет яркий свет. Я пытаюсь присмотреться. За дверью стоит Стэнли, его взгляд устремлен вперед, поверх моей головы.

— Извини, — говорю я и пытаюсь оттолкнуть его, но он застыл на месте, как скала.

Я оборачиваюсь. Мать стоит лицом ко мне. Сильвио Сабатини — прямо над ней, все так же освещенный лучами прожектора.

— Бенедикт, — говорит она. — Ты никуда не уйдешь. Ты останешься здесь, в цирке, пока не осознаешь свою ошибку. Недолго. Думаю, скоро ты будешь умолять о возвращении домой.

Я стою в дверях и смотрю на нее.

— Как это понимать?

— Пока я не решу, что с тебя довольно, цирк будет местом твоей работы. — Она разворачивается и обращается к Сабатини: — Помни, что я сказала: только за кулисами. Никаких номеров на арене, его отец будет возражать. Можешь наказывать его, если потребуется, но никаких серьезных травм.

— Да, — приторно улыбается Сабатини, — конечно, мадам.

Хотя на самом деле он уже потирает руки.

— Вы не можете заставить меня работать здесь! — кричу я им обоим. — Вы не можете заставить меня что-либо делать!

Мать смеется, на этот раз громким, холодным смехом.

— Думаю, у них найдутся способы убедить тебя, — говорит она. — Помни, как только ты захочешь вернуться домой, просто скажи, и я пришлю за тобой автомобиль. Впрочем, можешь избавить себя от душевных мук и вернуться прямо сейчас, если пожелаешь. Одно извинение, вот и все, что требуется.

— Никогда, — говорю я. — Никогда я не стану извиняться перед тобой.

Ее глаза становятся узкими как щелочки.

— Посмотрим, Бенедикт, посмотрим. Ах да, чуть не забыла сказать. Прежде чем ты начнешь работу в цирке, мне нужно кое-что показать тебе. — Она приблизилась ко мне и достала из кармана телефон. — Взгляни на это!

Она подносит к моим глазам экран телефона. Я не понимаю, что она хочет показать мне, но что бы это ни было, я не хочу это знать, поэтому закатываю глаза и отворачиваюсь.

Она подходит ко мне вплотную, и я чувствую тошнотворный запах ее духов.

— Это последние новости, — говорит она. — О твоей девушке.

Я хватаю мать за руку и притягиваю к себе.

На экране видны бегущие строчки сводки новостей:

«Кошка и двое ее сообщников этим утром в очередной раз избежали ареста, — читаю я. — Трое преступников все еще остаются на свободе. Они вооружены и очень опасны».

Они убежали! Мое сердце моментально взмывает ввысь.

Я смотрю на мать и смеюсь ей в лицо.

— Мы оставили вас в дураках! Еще раз!

Внезапно ее рука обхватывает меня за пояс и я слышу щелчок. Пытаюсь отстраниться от нее, но, увы, слишком поздно. Она уже сделала снимок.

Мать смотрит на экран.

— Отлично, — говорит она. — Радостное воссоединение семьи, запечатленное на камеру. Удивительная вещь современные телефоны. Звуком и изображением можно манипулировать, как угодно. Спасибо, Бенедикт, ты дал мне именно тот материал, который был необходим. А теперь вернемся к делу. Инспектор манежа! — зовет она Сабатини. — Можешь забирать своего новобранца!

Он достает из кармана жакета свисток и подает сигнал.

Вбегают три охранника и переводят вопрошающий взгляд с Сабатини на мою мать.

— Господа, в нашей маленькой цирковой семье пополнение! — говорит Сильвио, величественно указывая на меня обеими руками. — Отведите его в общежитие и покажите ему его новый дом!

Охранники бесцеремонно хватают меня. Я сопротивляюсь, отбрыкиваюсь, кричу, но все напрасно. Когда дверь за нами закрывается, свет гаснет. Последнее, что я вижу, — это две темные фигуры: моя мать и призрак Сильвио Сабатини. Оба смотрят мне вслед.

Мой взгляд обращен в сторону цирка. Через два дня его огни засияют снова. Сотни людей охотно встанут в очередь, желая получить билетик на лучшее место, чтобы с замиранием сердца следить за цирковым представлением и, скрестив пальцы, молиться о чьей-то скорой неминуемой смерти.

На кого они будут смотреть? Неужели на моих друзей? Неужели те еще живы? Интересно, будет ли среди них сын бедной Рози? Какие там будут номера? Будет ли в новом цирке канат под куполом?

Пальцы ног слегка покалывает. Спина выгибается дугой. Сердце часто бьется в груди.

И душой, и разумом я ненавижу цирк. Ненавижу все, что там было, все, что там будет, но мое тело, мое предательское тело жаждет цирковой жизни. Желает услышать крики толпы, ободряющие возгласы и безумные вопли. Жаждет привычных запахов дыма, пота и опилок. Хочет ощутить едва слышное гудение каната, вибрирующего под ногами.

Я никогда никому этого не говорила, даже Грете, даже Бену, но сны о цирке не всегда пугают меня. Это вовсе не обязательно сны о смерти, ужасе и безжалостном инспекторе манежа. Иногда мне снятся выступления. Иногда во сне я вижу, как танцую на канате под куполом цирка, прямо над головами зрителей. Парю в воздухе, взлетаю ввысь и выгибаюсь дугой. Иногда мне хочется, чтобы такой сон не заканчивался.

Я вздрагиваю. Нет, так не годится. Нехорошо так думать, когда в этой тюрьме томятся люди — запуганные, уязвимые и отчаявшиеся. Нехорошо, когда столько людей — Анатоль, Астрид и Луна, моя прекрасная Амина — мертвы.

Оставив предательские мысли по ту сторону хлипкой двери, я возвращаюсь. Комната наполнена безутешными рыданиями Рози. Я знаю, что должна поддержать ее, но не знаю как. В отличие от меня, Грета знает. Она осторожно опускает Боджо на пол и обнимает Рози своими детскими ручонками.

— Простите, — произносит Рози спустя несколько минут.

— Вам не нужно извиняться, — твердо говорит Джек. — Вы и без того живете в аду.

Рози кивает.

— Верно. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду, — отвечает она. — Я окаменела от горя, думая о Шоне, моем старшем сыне, и ужасно беспокоюсь за Феликса. Он стал таким злым, таким жестоким. — Рози переводит взгляд на Джека. — Удивительно, что он вообще вас впустил, — тихо добавляет она. — Ведь вы бывший Чистый и к тому же раньше служили в полиции. Есть две вещи, которые он ненавидит больше всего на свете, — Чистых и полицейских. — Она гладит Грету по голове. — Спасибо за объятие. Ты даже не представляешь, как мне это было нужно. Ты настоящий источник утешения и бодрости.

Рози больше не плачет, но видно, что она изо всех сил держится, чтобы не разрыдаться снова.

— Послушать меня, так в этом мире нет ничего важнее моих собственных бед! Я даже не представляю себе, через что вам троим пришлось пройти. Скажите мне, — произносит она уже чуть спокойнее. — Чем мы можем вам помочь? Что я могу сделать для вас? Если честно, вам повезло, что вы продержались так долго. Власти уже трижды побывали здесь. Проводили обыски, стучались в каждую дверь, искали вас.

Мое сердце замирает. Конечно, я знала, что нас ищут. Но полиция уже трижды заходила в этот случайно выбранный нами домишко. То, что копы не обошли стороной эту жалкую лачугу, каких много в этом огромном городе, говорит об одном: поиски ведутся очень тщательно. Как долго мы еще сможем скрываться в трущобах?

— Они вышли на наш след, — объясняет Джек. — Этим утром. Это долгая история. Другой парень, тот, что был вместе с нами, сдался полиции ради нашей свободы. Он очень храбрый, славный молодой человек.

— А-а-а, — говорит Рози. — Знаю. Бенедикт Бейнс. Он теперь стал народным героем — да и все вы тоже. Я хотела узнать, где он, но не стала вас спрашивать, на тот случай, если… ну, вы знаете, если все очень плохо.

Бенедикт Бейнс: храбрый парень, сказал Джек; герой, сказала она. Они оба правы. Бен действительно храбрец и герой.

— Любая информация, которой вы можете поделиться, — великая ценность для нас. Любые сведения о том, как все здесь работает, будут нам полезны. Смею предположить, что не все тут так же добры и отзывчивы, как вы. Скажите, кого нам стоит избегать? Какие места обходить стороной? И на кого мы можем рассчитывать, если хотим выжить?

Рози подошла к маленькому окошку и выглянула наружу.

— Что ж, — говорит она. — Хотелось бы думать, что большинство людей здесь вам помогут. Это ведь в духе Отбросов, верно? Мы должны держаться друг друга, несмотря ни на что.

От ее слов у меня стало легче на душе. Так всегда было заведено в цирке, но я думала, что здесь, на улицах, все иначе.

Внезапно Рози хмурится.

— Увы, здесь слишком много людей умирает от голода. Ради денег эти отчаявшиеся готовы на все. — Она виновато морщится. — За ваши головы назначена большая цена. Нам нужно действовать быстро. Если вы хотите остаться в живых и задержаться здесь еще на какое-то время, мы должны найти способ вас защитить.

Дверь открывается, и на пороге появляется Феликс с ведром горячей воды. Рози берется готовить чай.

— Прости меня, дорогая, — говорит она Грете. — Мне нужно кое-что вытащить из-под тебя.

Грета встала. Рози подняла крышку маленького ящика и достала горшок с чайными пакетиками, четыре щербатых кружки и кувшинчик молока. Вынув необходимое, она разлила по кружкам кипяток.

— Феликс, ты видел кого-нибудь? Говорил кому-нибудь о наших гостях?

Ее сын пожимает плечами:

— Ни с кем я не разговаривал, шел, опустив голову.

Рози одобрительно кивнула:

— Это хорошо.

Феликс что-то недовольно бурчит. Я на миг встречаюсь с ним взглядом и, прищурившись, укоризненно смотрю в глаза. Знаю, он многое пережил и действительно нас спас, но какой же он все-таки грубиян! Парень в ответ сердито смотрит на меня, а затем на Грету, которая заметила нашу молчаливую перестрелку взглядами. Та с вызовом смотрит на него и высовывает кончик языка, правда, всего на пару миллиметров. Я усмехаюсь и быстро отворачиваюсь.

Рози вручает нам чашки с горячим чаем, и мы с благодарностью принимаем их. Даже не могу вспомнить, когда в последний раз пила что-то горячее.

На мгновение воцаряется тишина, а потом Рози тихо кашляет.

— Феликс, послушай, — осторожно произносит она. — Тебе не кажется, что мы должны сообщить Кадиру, что они здесь? Пусть лучше он узнает о них от нас, чем от кого-то другого.

Феликс недоверчиво смотрит на нее.

— Ты шутишь? С какой стати тебе с ним связываться? Что, черт возьми, заставляет тебя думать, что Кадир обязательно им поможет? Что в них такого особенного? Он с тем же успехом может убить их, а заодно и нас с тобой, если у него будет паршивое настроение!

— Феликс! Я уверена, что это не так! — Рози смотрит на Джека и нервно усмехается. — Кадир здесь вроде неофициального вожака, — поясняет она. — Вам не обойтись без его помощи, если вы хотите укрыться от полиции.

Джек угрюмо кивает.

— Даже если полиция мало что знает о трущобах, мы все наслышаны о Кадире, — говорит он. — Он или Робин Гуд, или Чингисхан, в зависимости от того, с кем вы говорите о нем.

Рози нервно смеется:

— Он бывает слегка непредсказуем. Думаю, будет лучше, если я сначала поговорю с ним сама, выясню, как обстоят дела, и, возможно, если получится, устрою вам с ним встречу.

— Вы сделаете это для нас? — спрашивает Джек. — Это даже больше, чем мы могли просить.

— Да! — сердито бросает Феликс. — Да, это больше, чем вы можете просить! Кадир опасен!

— Феликс, что бы ты там ни думал, Кадир справедлив, — дрожащим голосом возражает Рози. — Да и есть ли у нас выбор? Ты ведь, как и я, не предашь этих прекрасных людей, не так ли?

— Как тебе угодно! Делай, что хочешь! Только не говори, что я вас не предупреждал! — Феликс покачал головой и отвернулся. — Я ухожу.

В голосе Рози внезапно послышалась паника.

— Куда ты собрался? — Она остановилась между Феликсом и дверью. — Прошу тебя, Феликс, пожалуйста, не уходи. Как ты можешь говорить со мной об опасности, когда сам убегаешь бог знает куда? Джек, вы служили в полиции, может быть, вы урезоните его. Что бы вы сказали о «Братстве»? Что бы вы сказали, повстречайся вам неразумный человек, который захотел вступить в их ряды?

— Боже мой! — рассерженно кричит Феликс. — Ты идиотка, мама! Ты хочешь, чтобы меня убили, да?

«Братство». Меня распирает любопытство. Что это такое? Что-то знакомое, но я никак не могу вспомнить.

— Нет! Я просто хочу, чтобы ты не делал глупостей! Не хочу, чтобы тебя убили! Я уже потеряла одного сына и не желаю потерять другого!

— Шон жив! — кричит Феликс. — Пока что жив, насколько мы знаем.

— Эй, послушайте! — окликает их Джек. — Может, мы успокоимся на минутку? Почему мы заговорили о «Братстве»? При чем тут «Братство»? — Он делает шаг к Феликсу. — Пожалуйста, скажи мне, что ты никак не связан с ним, сынок. Что угодно, но только не это.

— Откуда вам знать? Какое вам до этого дело?

— Я много чего знаю!

Я смотрю на Грету. Она терпеть не может криков. Это всегда ужасно ее пугает. Она зажимает ладонями уши и закрывает глаза.

— Пожалуйста! Хватит! — обрываю я их. — Прекратите, вы все! Вы напугали Грету. О чем вы все говорите?

Феликс всплеснул руками.

— Посмотрите, что вы наделали! — Он подходит к окну, выглядывает на улицу и сердито цедит сквозь зубы: — Черт побери, говорите тише!

Рози готова испепелить его взглядом.

— «Братство» — это группа безрассудных людей, в основном мужчин, как вы догадываетесь по названию, которые считают, что единственный способ сражаться с Чистыми — это насилие. Они не герои, как кажется моему сыну. Они опасные и безжалостные преступники. Они…

— Они герои! — резко обрывает ее Феликс. — Они не просто сидят сложа руки и ждут перемен. Они борются. Как и ты делала, пока была в цирке.

«Братство». Да, я уже слышала это название раньше. Так называли себя те, кто однажды захватили Бена и его брата на футбольном матче. Бен сказал, что всю группировку тогда схватили и казнили. Очевидно, не всю.

Год назад я была бы душой и сердцем за таких парней. Тогда я ненавидела всех Чистых — я бы точно возликовала, скажи мне кто-то, что во время теракта погибли десятки, а то и сотни Чистых.

Увы, теперь мне понятно, что все гораздо сложнее. Я познакомилась с Джеком и встретила Бена. Это два храбрейших и добрейших человека, которых я знаю, и оба они родились Чистыми.

Нельзя ненавидеть людей только из-за их происхождения. Есть хорошие Чистые, есть хорошие Отбросы. Есть плохие Чистые и плохие Отбросы. Сильвио был Отбросом, хотя пытался всячески доказать обратное. Это самый жестокий человек, какого я только встречала в жизни.

Истина в том, что никто не рождается хорошим или плохим. Если очистить каждого, то сразу станет видно, что мы все одинаковы. Вся беда в ярлыках, которые наклеивают на нас. Ярлыки, которые распределяют нас по группам и категориям, определяют границы нашего существования, указывают нам, кто мы такие и что нам можно, а чего нельзя делать.

Феликс стоит, сжав кулаки, его лицо побагровело от гнева и досады.

— Только «Братство» может изменить ситуацию! — сердито бросает он. — Вот почему я присоединяюсь к ним.

Рози меняется в лице и опускается на свернутое одеяло. Ее руки прижаты к животу, как будто ей только что дали под дых.

— Нет, Феликс! Только не это! — стонет она. — Ты ведь обещал!

— Я ничего тебе не обещал. Я сказал, что подумаю над твоими словами. Я подумал и остался при своем мнении! Разве у нас есть выбор? Устроиться поудобнее и жить себе спокойно, пока в цирке истязают моего брата, превратив его в дрессированное животное? Ни о чем не думать, пока они убивают его? Оставаться здесь, в этой вонючей дыре и ждать перемен, которые когда-нибудь придут?

— Феликс! Следи за своим языком! Тут дамы! И да, перемены рано или поздно настанут. Все меняется! — говорит она. — Жизнь не стоит на месте, и тебе незачем подвергать риску себя и других!

— Твоя мать права, — говорит Джек. — Грядут перемены, сынок. Не надо взрывать людей, не надо подогревать вражду и провоцировать власти на ответное насилие. Изменения происходят постоянно и неуклонно. Надеюсь, ты слышал о выборах?

Феликс, опустив глаза, угрюмо кивнул.

— Тогда ты слышал о кандидатах? Тебе знакомо имя Лоры Минтон? Ты знаешь, что она защищает интересы Отбросов? Что она — конкурент Вивьен Бейнс? Насколько я понимаю, у нее очень хорошие шансы на победу. Пару лет назад никто даже мечтать не мог о том, что такое будет возможно. Если она победит, эти трущобы снесут, навсегда закроют Цирк и все начнется заново. Равные права и равные возможности для всех. Вот за что она борется. Вот как все меняется: когда все объединяют усилия и мирно перестраивают структуру общества, а не взрывают невинных людей.

— Невинных? По-твоему, Чистые — это невинные овечки? — огрызается Феликс. — Я их ненавижу! Они заслуживают смерти!

Сколько же в нем ненависти! Мне хорошо знакомы эти чувства; я испытывала их сама, каждую секунду прежней жизни. Я не знаю его и не думаю, что он мне когда-нибудь понравится, но я понимаю, откуда в нем эти чувства. До меня только сейчас дошло, почему он был так угрюм и груб с нами. Он уязвлен, сломлен и озлоблен.

Джек говорит снова, говорит спокойно и убедительно.

— Послушай меня, сынок, «Братство» — это плохой выбор. Ответом на ненависть не должна стать еще большая ненависть. Нам нужен мир. Настоящий, прочный мир, и этого хотят очень многие из Чистых, больше, чем ты можешь себе представить! Прежде чем действовать радикально, дайте Лоре Минтон шанс.

Феликс что-то бормочет себе под нос, а затем смотрит то на Джека, то на меня, то на Грету. После на свою мать, чьи глаза умоляют его проявить благоразумие.

— У нас нет времени сидеть и ждать, когда какой-нибудь добренький Чистый политик попытается выиграть выборы, на которых Отбросы не смогут даже голосовать! Людей унижают, подавляют, убивают! Мой брат сейчас в этом проклятом цирке, и единственные, кто готов встать и начать борьбу прямо сейчас, — это люди из «Братства»! Я это всегда говорил и буду говорить! — Он с вызовом смотрит на мать. — А тем, кому это не нравится, придется смириться!

Он встал и стремительно вышел из домика, так сильно хлопнув хилой дверью, что картонные стены опасно вздрогнули, а одна даже слегка завалилась внутрь — под потолком появилась щель, в которую заглянуло небо.

Рози сотрясают рыдания, и Грета вновь обнимает ее.

— Пожалуйста, не плачь, — говорит она. — Он не хотел тебя обидеть.

— Еще как хотел! — восклицает Рози. — Каждым словом, которое он сказал. Он собирается вступить в «Братство», я же ничего не могу с этим поделать!

Джек поднялся на ноги и попытался поставить стенку на место и тем самым избавиться от щели в потолке. Рози посмотрела на него.

— Извините, — говорит она. — Мне стыдно за себя и за сына. Нехорошо получилось, а ведь вы только-только пришли сюда. Господи, что вы о нас подумаете? Просто я… Мне невыносима мысль о том, что он попадет в беду или сделает что-то такое, о чем потом пожалеет. А ведь он сделает, наверняка сделает. Он не передумает!

— Я бы не стал зарекаться, — возражает Джек. — Мы попробуем еще разок поговорить с ним, разъясним, что к чему. Я много знаю о «Братстве», в конце концов, я же был копом. Чтобы вступить в «Братство», нужно, чтобы вам исполнилось семнадцать. Я прав?

Рози кивает.

— Да, они принимают в свои ряды любого, кому исполнилось семнадцать.

— А когда Феликсу будет семнадцать?

Она смотрит на меня, потом на Джека, и ее глаза наполняются слезами.

— Исполнилось на прошлой неделе, — тихо шепчет она, и ее вновь сотрясают рыдания.

Охранники цирка тащат меня через огромный двор. Позади неожиданно раздается резкий свисток, и к нам приближается большой белый гольфмобиль. Урчание его двигателя гулко разносится по пустому двору.

За рулем сидит Сильвио. Подкатив к нам, он заглушает мотор и картинно покидает свой транспорт.

— Ах, Бенедикт, прошу простить мне мое средство передвижения. Просто с тех пор, как твоя подружка взорвала меня, моя нога уже не та, что прежде! Впрочем, и твое бедро наверняка побаливает после моего выстрела! — Он смеется, сверкая ослепительно-белыми зубами. — Поверить не могу, что я оказался таким скверным стрелком. А ведь надеялся уложить тебя с первого выстрела! Фу, какой позор! Но не беда, всему свое время, я считаю! Вообще-то, у меня возникла прекрасная идея! Прежде чем мы познакомим тебя с твоей новой опочивальней, почему бы нам не совершить небольшую экскурсию? Чтобы ты прочувствовал все тонкости нашей работы?

— Мне не нужна экскурсия, — быстро отвечаю я. — Я не хочу ничего видеть.

— Эх, чего здесь только не происходит! — Голос Сильвио звучит горько и мстительно, словно удар хлыста. Впрочем, он тотчас возвращается к своему старому льстивому тону. — В любом случае, тебе нравился старый цирк, не отпирайся! Тебя как магнитом тянуло сюда! Но мы превзошли себя, это я тебе точно говорю! Сейчас тут у нас намного больше интерактивных вещей. Больше действия, больше кишок и крови. Я ведь отлично знаю, что нравится вам, мальчишкам-подросткам!

Он снова смеется и толкает меня локтем в бок.

— О, как же я глуп! Ты ведь, Бейнс, не такой, как другие. В тебе больше романтики, чем в твоих ровесниках, я прав? Ну, не бойся, ты найдешь здесь множество других хорошеньких девочек-Отбросов, которые заменят Хошико. Кстати, можем взглянуть, вдруг кто-то из них придется тебе по вкусу — ведь твоя нынешняя пассия уже не жилец!

Меня обуревает ярость. Я вцепляюсь в лацканы его пиджака, высоко поднимаю и швыряю на землю. В следующее мгновение охранники хватают меня за руки, но я успеваю запомнить, как он валяется в пыли, вижу шок на его лице, вижу страх в его глазах.

Он смотрит на меня снизу вверх, и его пронзительно-голубые глаза щурятся от яркого солнца.

— Понятно, ты предпочитаешь иное обращение. Твое право, только не говори, что я не старался быть гостеприимным. Охрана, наденьте ему наручники и посадите в тележку. Сами далеко не уходите: у нас тут появился буйный.

Он поднимается на ноги и стряхивает с белого костюма грязь.

— Отлично, Бенедикт, давай начнем нашу экскурсию!

Как только рыдания Рози прекращаются, она встает и начинает усердно полоскать чашки в ведре с водой, после чего вытирает их насухо тряпкой, которую достала из ящика.

— Извините. Вы едва знаете нас, а уже угодили в самую гущу семейного конфликта. А ведь у вас хватает своих забот, — криво усмехается Рози. Это грустный смешок; лицо ее по-прежнему остается печальным и измученным. — Готова поспорить, что вы уже пожалели, что постучались в нашу дверь! — добавляет она.

— Вовсе нет, — возражает Джек. — Просто нам хотелось быть вам полезными.

Она убирает чашки и снова садится.

— Феликс уже давно обозлился на мир, еще до того, как забрали Шона. Их отец… ну, он был в плохом месте. И тоже был зол. Иногда он срывал свою злость на нас. Часто бывал не в духе, а однажды просто сорвался. Он работал в каменоломне. И швырнул огромный кусок камня в одного из охранников. Говорили, что раскроил ему череп. Его застрелили прямо на месте. Феликс был еще маленьким, но тогда зародилась его ненависть к Чистым.

— Мне очень жаль, — говорит Джек.

— Все хорошо. По правде говоря, без отца нам даже лучше. Я бы ни за что не сказала такое при Феликсе — он никогда бы меня не простил, но это правда. Мой покойный муж был не слишком хорошим человеком, во всяком случае, на закате жизни. Он испортил сына: я имею в виду, Феликса, моего прекрасного мальчика. Раньше он был таким добрым, таким нежным, всегда восхищался своим старшим братом, особенно после смерти отца. Когда Шона забрали, последняя капля доброты в Феликсе ушла вместе с ним. Для него это сущая пытка: пребывать в неизвестности. Я пытаюсь его успокоить, пытаюсь утешить, но это нелегко. Он принял разлуку с братом слишком близко к сердцу. Феликс — дорожный рабочий, он кладет асфальт. Он ходит на работу, опустив голову, получает свои жетоны, получает паек, спит, снова идет на работу. Единственное, что поддерживает его, — это стремление вызволить Шона. Отсюда и ненависть, и желание отомстить. — Рози печально качает головой. — Они пожирают его изнутри.

Слушая ее, я невольно вспоминаю о собственной семье. Когда меня забрали в цирк, думаю, мои близкие чувствовали то же самое, и если они все еще живы, то, наверное, тоскуют по мне. Интересно, знают ли они, что со мной случилось? Известна ли им судьба цирка? Наверняка известна. Теперь все знают, кто мы такие.

— Рози, как вы справляетесь с подобными невзгодами? Как вам удается жить дальше?

Она вздыхает:

— В иные дни это очень трудно, почти невозможно. Я просто верю в то, что мир меняется, что однажды Шон выйдет на свободу и вернется домой. Вот почему я стараюсь держать этот дом в чистоте и порядке, вот почему здесь цветы. Я каждый день приношу свежие, ставлю их на подоконник, чтобы, когда мой Шон вернется домой, он увидел их и понял, что мы все еще здесь, что мы его ждем.

Она энергично встает.

— И чего это я все еще загружаю вас своими рассказами? Как только Феликс вернется, я отправлю его записаться на прием к парням Кадира. Он вряд ли ушел далеко.

Но Феликс не возвращался. Рози то и дело посматривала на дверь, в конце концов, мы все начинаем смотреть туда. Минуты сменяли друг друга, отсутствие Феликса становилось все более ощутимым.

Кто же такой этот пресловутый Кадир? «Записаться на прием», — сказала Рози. Это звучит смешно, как-то больше похоже на фразу из мира Чистых. Чистые постоянно записываются на прием: к врачам, стоматологам или адвокатам. Затем сидят в приемной в своей модной одежке и ждут, когда их вызовет секретарша. По словам Бена, там обычно есть кулеры с водой, если они захотят пить. Им также могут предложить чай или кофе.

Неужели у Кадира есть такой помощник? Секретарша?

Мне становится не по себе оттого, что Отброс обладает такой властью. Это напоминает мне о Сильвио Сабатини. Отбросы не назначают деловые встречи и не сидят в элегантной одежде в приемной. Я не хочу встречаться с этим парнем, перед которым Джеку придется пресмыкаться.

Я смотрю на Джека. Похоже, он думает так же.

— Может, не стоит? Что-то не нравится мне этот Кадир.

Джек хмурится:

— Ты слышала, что сказала Рози. Он властвует над трущобами. Даже полиция его не трогает. Если он обладает таким влиянием, то в наших же интересах попытаться заручиться его поддержкой как можно быстрее.

— Верно, — согласно кивает Рози. — Без него вы далеко отсюда не уйдете.

— Что, если он нам не поможет? А вдруг он тут же сдаст нас полиции?

— Он все равно узнает о нас, — отвечает Джек. — Нас уже видела куча народа. Если у него повсюду глаза и уши, то он скоро услышит о нашем появлении.

Рози нервно усмехается.

— Советую всем попридержать язык в разговоре с ним, особенно вам, — говорит она Джеку.

— Почему именно мне?

— Раньше вы были Чистым. Причем не просто Чистым, еще и копом. Кадиру это может показаться подозрительным. Он наверняка захочет убедиться в том, что вы понимаете, кто здесь главный.

Джек вопросительно поднял брови.

— Уверена, вам нечего опасаться, — поспешно добавляет Рози, заметив его реакцию. — С вами ничего не случится, главное — проявить уважение и признать его власть. Мы скоро пойдем. Я сама провожу вас.

— Если существует вероятность, что из-за знакомства с нами вы навлечете на себя неприятности, то лучше не стоит. Мы не можем рисковать вашей безопасностью, — заявляет Джек. Мы с Гретой согласно киваем.

— Мне нечего опасаться, — отвечает Рози. — Обещаю вам, Кадир не сделает мне ничего плохого. Я отведу вас к нему. — Она выглядывает в окно. — Думаю, прежде чем мы пойдем туда, нам стоит дождаться наступления темноты. Все знают, кто вы такие. Настоящие знаменитости, — добавляет она и улыбается Грете. — Знаменитые герои.

— Скорее, знаменитые преступники, — поправляю я. — Как только нас увидят, кто-нибудь непременно сообщит полиции. Почему бы и нет? Разве они нам чем-то обязаны?

Рози хмурится.

— Вот поэтому нам необходимо встретиться с Кадиром — нам нужна его защита. — Она переводит взгляд на Джека: — Лучше нанести ему визит прежде, чем он начнет искать вас.

Оказавшись на запятках гольфмобиля Сильвио, колесящего по бескрайней территории нового цирка, я начинаю понимать, насколько она велика. Покуда хватает глаз, вдаль тянутся сотни застывших ярмарочных аттракционов. Их яркие, свежие цвета радуют глаз.

Поначалу я чувствую себя вполне спокойно. Кто знает, вдруг Сильвио сознательно отказался от всех ужасов, которые пышно расцветали в старом цирке. Возможно, все будет хорошо. В конце концов, в ярмарочных аттракционах нет ничего страшного.

Я начинаю читать надписи на указателях, и по моей спине тотчас пробегает холодок сомнения. «Смертельный удар», написано на одном. «Погребенный заживо» — на другом. Когда мы вихрем пролетаем мимо автодрома — «Увернись от Отброса», — я понимаю, что был прав. Это не обычный луна-парк.

Справа высится огромное колесо обозрения, его кабинки слегка покачиваются на ветру.

— Я вижу, что ты впечатлен нашим колесом обозрения, — говорит Сильвио, оглядываясь через плечо. — И ты прав. Это исторический раритет. Когда-то это была гордость города, и называлась эта штука «Лондонский глаз». С его высоты как на ладони был виден весь город. Его убрали, когда трущобы стали разрастаться. Чистым не нравилось, что Отбросы занимают слишком много пространства, которое они постоянно загрязняют. Колесо остановили, и, в конце концов, демонтировали, запрятав на какой-то старый склад. Воскресить его — идея твоей матери. Она сказала, что такая грандиозная вещь не должна ржаветь без дела. Она умна, твоя милая мамочка, ты должен ею гордиться. Когда мы откроемся, колесо обозрения станет нашей главной приманкой.

Сильвио с любовью смотрит на аттракцион.

— Кстати, оно оказалось в рабочем состоянии. И это после стольких лет! Потребовалось добавить лишь кое-какие мелочи, чтобы оно превратилось в потрясающий аттракцион, отражающий дух этого места. Мы назвали его Колесом Неудачи! Может, однажды ты тоже прокатишься на нем, если я сумею убедить твою мать ослабить ее жесткие требования. — Его глаза возбужденно сверкают. — Не могу выразить словами, как бы я хотел посадить тебя в одну из этих кабинок, Бенедикт!

Я молчу. Я не собираюсь ему отвечать. Пусть даже не мечтает. Я прекращаю озираться и тупо смотрю вниз, на блестящее металлическое дно гольфмобиля. Мы катим все дальше и дальше.

В конце концов, жужжание мотора затихает, и мы тормозим.

Сильвио вылезает из гольфмобиля и, постукивая тростью, подходит ко мне.

— Что ж, — усмехается он и протягивает руку в перчатке. — Позволишь?

Я делаю вид, что не замечаю его руки, и соскакиваю на землю. Причем так, чтобы он не понял, как это чертовски трудно, когда твои руки закованы в наручники. Моя нога всегда немеет, если я слишком долго стою неподвижно, а поскольку я ехал, сгорбившись, на запятках гольфмобиля, то даже после короткой поездки она одеревенела и затекла.

Сабатини наблюдает за тем, как я вылезаю из его автомобильчика, а затем, подавшись вперед, тычет тростью мне в ногу.

— Согласись, Бейнс, палка тебе пригодилась бы. Но ты слишком гордый, верно? Признайся, что боялся показаться слабаком перед своей маленькой канатоходкой? Не хотел, чтобы она поняла, что ты вовсе не крутой парень. А вот я даже не беру это в голову, моя трость нисколько мне не мешает. Скажу больше, я даже полюбил ее. Она придает мне некую… респектабельность, ты согласен? Кроме того, в нее по моей просьбе внесли некоторые изменения. Уверен, что ты в какой-то момент познакомишься с ними. — Сильвио расправляет плечи и вытягивает шею. — Сейчас я чувствую себя гораздо сильнее, чем раньше. Сильнее, чище и лучше, несмотря на все старания твоей подружки.

Я впервые могу рассмотреть его вблизи, подметить мельчайшие детали его новой внешности. Моим глазам тотчас становится больно. Он весь белый, будто обесцвеченный отбеливателем. Начиная с хрустящего, накрахмаленного костюма, перчаток, галстука, платка в кармане и заканчивая обувью: все это ослепительно-белое. Но дело не только в его наряде. Его кожа сливается с нарядом, оставаясь того же цвета, если это можно назвать цветом. Но это не цвет. В начальной школе нам рассказывали про цвета и свет. Белый — это отсутствие цвета. Так вот что стало с Сильвио Сабатини! Он превратился в негатив. Даже ресницы, и те белые, не говоря уже про сверкающие зубы. Лишь пронзительно-голубые глаза и красные губы, растянутые в его коронной мерзкой ухмылке, нарушают ослепительную белизну этого холста.

Я усмехаюсь в ответ.

— Я бы не сказал, что ты выглядишь сильнее и тем более чище. Ты похож на шутку природы. Готов поспорить, здесь все смеются над тобой за твоей спиной. — Я оглядываюсь на охранников. Они топчутся в нескольких футах от нас, делая вид, будто не слышат. — Держу пари, что так и есть.

Уголки рта одного из охранников вздрагивают. Я уверен, что ему смешно.

Ухмылка застывает на лице Сабатини. На алебастровых щеках проступают два крошечных алых пятнышка.

— Мы еще посмотрим, кто из нас шутка природы, Бенедикт, — злобно шипит он. — Скоро ты поймешь, кому здесь принадлежит власть: я заставлю тебя это понять. Прежде чем я покончу с тобой, ты поклонишься мне в ноги, это я тебе обещаю. Ты и Хошико проиграли. Вы пытались одолеть меня, но я восстал из мертвых! Я восстал, и мой цирк вместе со мной. И теперь мы больше, сильнее, чем когда-либо прежде! Что у тебя есть, Бейнс? У тебя нет ничего. У тебя даже нет подруги, которая держала бы тебя за руку. Не удивлюсь, если она уже мертва! — Сабатини откидывает голову и хохочет. — Ты действительно думаешь, что они отпустили ее?

Его слова погружают меня в пучину ужаса. Сабатини прав, с какой стати полиция должна держать слово? Они бросились в погоню за Джеком, Гретой и Хоши, конечно же бросились. Их наверняка уже поймали и держат под арестом… если, конечно, копам повезло.

Я делаю глубокий вдох. Сабатини наносит удар в больное место, рассчитывая как можно сильнее уязвить меня. Я же должен выстоять.

То, что он только что сказал, — неправда. Я видел новостное сообщение, которое показала мне мать. Они убежали, они на свободе, и я верю, что полиция их не достанет. Я должен этому верить. И буду верить. Я тоже буду свободен и скоро увижу Хоши, я точно знаю. А пока буду крепок духом, точно так же как она.

— Надеюсь, с Боджо все в порядке, — говорю я и слежу за реакцией Сабатини. Инспектор манежа стоит разинув рот, пронзительно-голубые глаза полезли на лоб.

— Боджо? Боджо ведь мертв, не так ли? Ручаться не могу, но я сказал себе, что его больше нет! — Он схватил мою руку. — Ты хочешь сказать, что он выжил? С ним все в порядке? О, боже мой! — Сабатини обмахивает лицо руками. — Боже, какое потрясение! Он здоров? Как он там без меня?

— О, не переживай, — улыбаюсь я. — С ним все в полном порядке! Он даже не скучает по тебе. Как я понимаю, он всегда больше любил Грету. В конце концов, в тот вечер, когда мы взорвали твою арену, он выбрал ее, а не тебя. Мудрое решение: это спасло ему жизнь. Он остался цел и невредим, ты же превратился в… — я окидываю его взглядом и почесываю голову, — вот в это.

Сабатини злобно щурит глаза.

— Я тебе не верю. Бенедикт Бейнс, ты нарочно играешь со мной. Я бы не советовал тебе играть с моими чувствами.

Он разворачивает меня к себе спиной и тычками трости подталкивает к странному сферическому зданию. Оно похоже на какую-то планету, скорее всего, на Сатурн, судя по кольцам розового и черного света, окружающим строение.

— Это один из моих любимых аттракционов, — мурлычет мне на ухо Сильвио. — Мы называем его «Шаром Смерти»!

Внезапно мне становится холодно, холодно и страшно. Сабатини продолжает подталкивать меня, заставляя шагать по узкой кирпичной дорожке, а потом пихает в дверь. Что же ждет меня там, внутри?

Как только тени на стенах начинают удлиняться, Рози говорит нам:

— Пора.

Покопавшись в одном из ящиков, она вытаскивает пару тонких шерстяных шапок, которые передает нам и Грете, и, когда мы их надеваем, оценивает нас внимательным взглядом.

— Нет, так не пойдет. Вас слишком легко узнать даже в темноте.

Схватив одно из тонких одеял, она обматывает Грету словно шарфом. Вскоре рот, нос и большая часть ее лица исчезают. Я делаю то же самое. Джек застегивает воротник под самое горло и надвигает на лицо шляпу.

Рози отступает на шаг и окидывает нас взглядом с головы до ног.

— Уберите волосы под шапки, девочки, — говорит она. Она поднимает остальные одеяла. — Будет ли обезьянка сидеть тихо, если ты спрячешь его под кофтой?

Грета кивает. Рози поворачивается ко мне.

— Ты самая известная из всех. Может, тебе стоит завернуться в одеяло?

Она начинает засовывать его мне под джемпер. Я отстраняюсь.

— Вряд ли это поможет, — говорю я. — Я буду похожа на клоуна. Мы выжили в бегах почти год без всяких поддельных животов!

— Хм. Вас ведь застукали сегодня утром, не так ли? — замечает Рози мягко, но, как говорится, в самую точку.

— И как тут поспоришь? — Я вздыхаю и засовываю одеяло под джемпер.

Мы выскальзываем в полутьму. Вечером трущобы выглядят иначе. Сейчас то жутковатое сумеречное время, когда солнце село, но дневной свет еще не погас. Хотя день был теплым, на улице стало зябко, да и людей гораздо больше, чем в момент нашего появления. В основном это рабочие, которые возвращаются с дневной смены или спешат на службу в ночную. Улица полна зеленых и оранжевых комбинезонов. Но не все здесь идут на работу или возвращаются с нее, есть и другие. Эти кучками сидят вокруг небольших костров, что пылают здесь и там.

— Опустите головы, — шепчет Рози. — По возможности ни с кем не встречайтесь взглядом.

Она торопит нас, старается обходить людей, причем так быстро, что мы почти бежим за ней следом.

Всякий раз, когда мы проходим мимо очередной группы людей, те умолкают. Всякий раз, поднимая глаза, я ловлю на себе подозрительные взгляды. Я чувствую их спиной. Люди пристально смотрят нам вслед.

— Эй! — кричит нам кто-то. — Куда торопимся?

— Быстрее! — Рози ускоряет шаг. Сейчас мы в самом сердце трущоб. Крошечные лачуги становятся еще меньше и сильнее прижимаются друг к другу. И без того узкие дорожки превратились в ниточки путей.

В конце концов, мы оказываемся у особенного дома. Он больше, чем остальные, раз в десять и намного выше. Да и на вид он крепче — построен из толстых деревянных досок, прочно сбитых гвоздями, а крыша сделана из гофрированного железа.

Помнится, когда я была младше, Амина рассказывала мне сказку, которую я до сих пор иногда рассказываю Грете, — сказку про трех поросят, что пытались спрятаться от большого злого волка. Этот дом напоминает мне домик третьего поросенка. Пусть он не из кирпича, но он прочный, устойчивый. Надежное убежище от любых бурь, от опасностей, что неустанно скребутся в дверь, но не могут проникнуть внутрь.

Эта сказка напоминает мне нашу жизнь. Всякий раз, когда я рассказываю ее Грете, у большого злого волка в моей голове лицо Сильвио Сабатини. В мрачной реальности волк поймал одного из поросят, и теперь их осталось только двое. Но, по крайней мере, мы уничтожили его в самом конце. Нам больше не надо бояться большого злого волка.

Рози подводит нас к двери. Это настоящая дверь с арочным окном из матового стекла и ржавой железной колотушкой. Она оглядывается, нервно улыбается и робко стучит в дверь. Пару секунд стоит тишина, не слышно никакого движения. Затем внутри раздается звук шагов, и какой-то мужчина открывает дверь.

Это настоящий великан — высокий и мускулистый. Его лицо сплошь покрыто шрамами, нос явно сломан не один раз, взгляд хмурый, неприветливый. Он подозрительно щурится, глядя на Грету и меня. Я машинально делаю шаг назад, Грета прячется за мою спину.

— Я бы хотела увидеть Кадира, пожалуйста, — говорит Рози.

— По какому делу?

— У меня тут гости, — говорит она. — Он наверняка захочет встретиться с ними.

— Ждите здесь.

Он уходит, оставляя дверь открытой. Я вытягиваю шею, заглядывая внутрь, и тотчас вжимаю ее в плечи, когда вижу, что внутри. Перед нами комната. В ней настоящие кресла, где вальяжно сидят люди, все как один мужчины. Они подозрительно оборачиваются на дверь. Я заглянула лишь на секунду, но успела заметить, что некоторые из них уже в возрасте, зато другие выглядят как ровесники Бена. Но выражение лиц у всех одинаково хмурое, поэтому я торопливо отхожу назад. Они похожи на львов, готовых броситься на свою жертву.

Мужчина, открывший нам дверь, возвращается.

— У вас пять минут.

Я встречаюсь взглядом с Рози. Видно, что она волнуется. Почему?

Внутри стоит странный запах, сладкий и мускусный, в воздухе висит густое облако дыма. Я стараюсь не смотреть мужчинам в глаза. Они же бесцеремонно разглядывают нас, пока мы пересекаем комнату, гуськом направившись к плотным шторам. Наш сопровождающий отдергивает их в сторону и жестом приглашает войти во внутреннее святилище.

Оно просторнее комнаты, через которую мы прошли, — похоже, то была прихожая. Стены обиты толстой, темной тканью. Земля покрыта досками, так что под ногами у нас настоящий пол. В комнате ничего нет, кроме платформы около метра в высоту у дальней стены. Она обтянута тем же материалом, что и стены. На ней стоит большое кресло: потрепанное, если внимательно приглядеться, со стертой обивкой и сколами на деревянных подлокотниках, но все равно внушительное. Оно напоминает мне троны, которые обычно ставили в королевскую ложу, когда в цирк приезжали особо важные персоны. В таких креслах сидели Бен и его семья. По его словам, он тогда чувствовал себя полным идиотом.

В кресле сидит человек и смотрит на нас сверху вниз.

На вид ему лет тридцать. Он смуглый, на лысой голове маленькая круглая шляпа. На лице красуется козлиная бородка, а сам он облачен в нечто вроде мантии. Его пальцы унизаны массивными золотыми кольцами, которые сверкают в пламени свечей, окружающих его небольшой подиум. На шее — тяжелые золотые цепи. Он улыбается, и его улыбка тоже сияет — во рту, там, где должен быть передний зуб, сверкает драгоценный камень. Наверное, бриллиант, или горный хрусталь, белый и мерцающий.

Интересно, они настоящие или нет, этот бриллиант и золото? Впрочем, какая разница; общий эффект тот же. Даже если они поддельные, то все равно смотрятся неуместно. Здесь, в трущобах, где дети добывают себе пропитание, копаясь в мусорных кучах, а люди строят дома из ветхого картона, на троне восседает увешанная драгоценностями фигура.

Я смотрю на Грету. Одной рукой она держит под джемпером Боджо и, прикрыв другой рукой рот, смотрит в пол. Она пытается не смеяться. Я отлично ее понимаю; это и вправду смешно. Смешно, нелепо и высокомерно. Этот Кадир меня заранее раздражает.

Он поднимает руку и манит нас к себе.

— Подойдите ближе, — произносит он. — Говорите. Скажите мне, кто вы и что вам нужно.

Я внутри «Шара Смерти». Такого я еще в жизни не видел, и у меня рябит в глазах. Всюду вокруг, мигая, бегают лазерные огни — красные, оранжевые, зеленые. Между вспышками на мгновение воцаряется темнота, и я не сразу понимаю, что именно предстает моему взгляду.

По периметру сферы тянутся черные сиденья — слева, справа, даже у меня над головой. Перед каждым из них что-то вроде руля и панель управления, как у автомобиля.

В центре, приподнятая на платформе, стоит еще одна сфера, только прозрачная.

Похоже, Сильвио весьма доволен собой.

— Как ты думаешь, что здесь происходит, Бенедикт?

Я вздыхаю и, пока он возится с моими наручниками, отворачиваюсь от него.

Он снова тычет меня в ребра тростью, и я невольно вздрагиваю.

— Я не знаю! — быстро отвечаю я. — Я же сказал, что мне неинтересно!

Сильвио оттягивает рукав своего костюма. Я вижу большие старомодные золотые часы, резко выделяющиеся на его белой коже.

— У нас остается лишь пара минут! Скоро начнется генеральная репетиция. — Он широким жестом обводит зал. — Выбирай себе место. Любое, хотя это не имеет особого значения, все они одинаково хороши. Надеюсь, тебя не укачивает?

Я молча скрестил руки и даже не думаю сдвинуться с места.

Он изумленно выгибает брови. Они ненастоящие — скорее похожи на татуировку. Его гуттаперчевое лицо растягивается. Оно напоминает эластичный пластилин, с которым все играли несколько лет назад. Его можно было растягивать до тех пор, пока он не становился вязким и податливым. У меня в голове возникает жуткая картинка: лицо Сильвио, растянутое, словно тесто, в длину. Оно становится все тоньше и тоньше, но синие глаза так же блестят, а безумный смех звучит еще громче.

— Открыть тебе секрет этой трости? Она мне больше не нужна! Я могу прекрасно обойтись без нее! Дело в том, что я ее полюбил. Теперь это мой маленький полезный аксессуар.

Он вертит ею перед моим лицом. Кончик заострен до крошечной точки и крутится как электрическая точилка для карандашей.

— Видишь? Я называю это штопором! Подходящее название, не правда ли? Кстати, я один раз действительно открыл им на вечеринке бутылку вина! Получился прекрасный трюк. — Сабатини подается вперед и подмигивает мне. — Разумеется, это не главное его назначение.

Он снова тычет в меня тростью; штопор с жужжанием вращается, впиваясь мне в кожу.

— Прекрати!

Сильвио большим пальцем гладит набалдашник трости, и штопор втягивается внутрь.

— Это была лишь легкая щекотка! Как жаль, что твоя мать запретила наносить тебе серьезные травмы — я бы славно повеселился!

Его большой палец снова поглаживает набалдашник трости. Рот Сильвио растягивается в ухмылке, я же чувствую, как по моему телу, покалывая мне пальцы рук и ног, с гудением стремительно пробегает электрический разряд, от которого начинают слегка ныть зубы.

— Отойди от меня! — кричу я.

Я оглядываюсь. У двери застыли вооруженные охранники, у призрака рядом со мной есть электрическая дубинка. Что я могу сделать? Послушно опускаюсь на один из стульев.

— Пристегнись, Бейнс! — Сабатини смеется с соседнего сиденья и со щелчком застегивает на себе ремень. Я нащупываю за спиной ремень безопасности. Это полная упряжь, она диагональными полосками охватывает мне грудь, крепко прижимая тело к спинке. Это неудобно, мне не нравится ощущение скованности, но что-то такое в этом круглом зале и злорадство на лице Сабатини подсказывают мне, что надел я ее не зря.

Сильвио снова смотрит на часы.

— Они будут здесь с минуты на минуту. Может, поболтаем о чем-нибудь, пока ждем? Вдруг тебе интересна небольшая справочная информация, краткое описание того, что ты пропустил, играя в прятки?

Его ледяные голубые глаза сверкают неестественным блеском.

— Так вот, несмотря на твои намерения, несмотря на ваш с Хошико номер с метанием гранаты в прошлом году, цирк стал еще сильнее. Твое предательство так разгневало Вивьен, что она решила укрепить то, что вы пытались уничтожить. Она хотела, чтобы мир увидел, что чистой крови не страшна никакая угроза. Что она всегда даст врагу отпор. Что она сокрушит его. Она победит. Твоя мать изменила свое отношение к цирку! Начала понимать, какой восторг испытывают люди, когда те, кто загрязняет и оскверняет наше общество своим вонючим присутствием, наконец получают по заслугам. Раньше она никогда не была поклонницей цирка, теперь же он занял все ее мысли! Она любит его, любит всей душой. Можно без преувеличения сказать, что этой любовью мы все обязаны тебе и Хошико! Твой неудачный акт протеста был лучшим из всего, что могло случиться для цирка и для меня!

Но я отвлекся. Твоя мать помогла обеспечить финансирование на восстановление цирка, Бенедикт. Она была столь щедра, столь добра. Ее политическое одобрение придало цирку легитимность. Она также дала мне почти полную свободу действий. Она ценит мой гений, Бенедикт! Она поставила мне единственное условие: больше действия, больше крови, чем прежде! — Сильвио возбужденно захохотал. — О, это была музыка для моих ушей!

Он наклоняется ближе ко мне.

— А еще она потребовала, чтобы номера были более интерактивными. Ей кажется, что публике захочется почувствовать себя частью представления, получить возможность влиять на его исход, вместо того чтобы просто быть зрителями.

Я сразу понял, что она права. Вот почему мы установили здесь аттракционы — чтобы зрители могли ощутить себя участниками шоу. А сколько мы подготовили новых замечательных номеров, в которых зрители играют ключевую роль! — Глаза Сильвио сверкают восторгом. — Думаю, это будет моим самым любимым зрелищем!

Он вздыхает.

— Время идет, но где же они? — Он оглядывается через плечо и бросает одному из охранников: — Поторопи Отбросов! Они заставляют нас ждать…

Не успевает он договорить, как я слышу хриплый, пульсирующий рев моторов.

Меня слегка откидывает назад, и сиденья начинают вращаться. Я снова и снова переворачиваюсь вверх тормашками, и мой пустой желудок то и дело подкатывается к горлу.

Внезапно с потолка — по крайней мере, я думаю, что это потолок, но настолько дезориентирован, что не берусь утверждать, — в центральную сферу падает мотоцикл. На нем восседает мотоциклист в шлеме. Вслед за ним падает другой человек — девушка. Она поднимается на ноги и стоит там, напряженно ожидая дальнейших действий внутри «Шара Смерти».

Мы вступаем в пятно света вокруг Кадира, и он наклоняется вперед.

Я медленно разматываю шарф и вытаскиваю из-под джемпера одеяло. Грета рядом со мной тоже снимает шарф. Джек снимает шапку. Я поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с Кадиром, и он тотчас узнает меня.

— Ну и ну, да ведь это же беглая канатоходка! Девушка вне закона и ее веселая команда, хотя и в неполном составе.

— Я подумала, что, возможно, ты захочешь им помочь, — почтительно произносит Рози. — Они хорошие люди. — Она смотрит на Джека и улыбается. — Очень хорошие люди.

— Хм. — В голосе Кадира слышится недоверие. — А где Чистый парень?

Мои глаза тут же увлажняются слезами. Как жаль, что я не могу ответить ему. Как жаль, что я не знаю, где Бен. Как жаль, что его нет с нами. Я бы очень хотела оказаться рядом с ним, где бы он сейчас ни находился. Пусть меня закуют в цепи, лишь бы нам жить вместе и, если придется, вместе умереть.

Джек делает шаг вперед.

— Его поймали, — говорит он. — А мы ушли. Мы надеемся переждать в трущобах, пока полиция не перестанет искать нас.

— Перестанет искать? Ну-ну! Вас никогда не перестанут искать, пока власть принадлежит им.

— Но ведь мы не представляем для них никакой ценности, — говорит Джек. — Они поймали Бенедикта Бейнса. Он — их цель, их золотой приз. Мы же просто бонус. Вряд ли они станут тратить время и деньги на наши поиски.

— Боюсь, что ты ошибаешься, — говорит Кадир. — Вы выставили их дураками. Пока вы в бегах, они будут выглядеть слабаками. Они не прекратят поиски до тех пор, пока не найдут вас и не вздернут. — Он кивком указал на меня. — Она — дьявол во плоти, если верить плакатам и полиции. Да-да, копы приходили сюда. И снова придут. Любой, кто скрывает информацию о вас, подвергает себя опасности. Почему местные должны рисковать собственной шкурой, чтобы защитить вас?

Мы все молчим. Я знала, что мне не понравится этот напыщенный тип с его сверхраздутым эго и огромным троном.

— Назовите мне хотя бы одну причину, почему я не должен просто взять и выдать вас копам прямо сейчас? Насколько мне известно, за это положено вознаграждение, и весьма солидное.

— Как я уже сказал, — спокойно отвечает Джек, — я сомневаюсь, что теперь, когда они схватили Бенедикта Бейнса, они что-то предложат за нас.

Довольно. Хватит с меня этих игр. Я больше не желаю в них играть. Если этот повелитель трущоб хочет нас сдать властям, пусть сдает.

— Послушайте, — говорю я. — Если вы хотите помочь нам, это здорово, спасибо вам большое, весьма любезно с вашей стороны. Если не хотите, то тоже ничего страшного. Мы никогда никого не умоляли, не собираемся делать это и дальше.

Он откинулся назад и смеется, поблескивая бриллиантовым зубом.

— Я наслышан о том, какая ты яростная, — сквозь смех говорит он. — Ярость — это хорошо. В будущем нам понадобится очень много ярости.

Скрестив руки под подбородком, он пару мгновений задумчиво разглядывает нас.

Внезапно из горловины джемпера Греты вылезает Боджо. Его морщинистая обезьянья мордочка возникает рядом с ее шеей и с любопытством смотрит на окружающих.

— О боже! — В уголках губ Кадира мелькает улыбка, глаза вспыхивают любопытством. — Малышка, твоя обезьянка просто чудо! Как ты думаешь, она позволит мне погладить ее?

— Может быть, — неуверенно отвечает Грета. — Обычно Боджо немного нервничает, когда рядом незнакомцы.

Она осторожно вытаскивает Боджо из-под джемпера и делает шаг вперед. Кадир встает со своего трона и, сев на край платформы, наклоняется и нежно гладит обезьянку унизанной кольцами рукой.

Боджо поднимает лапки, играет с украшениями на пальцах Кадира, вертит их и взволнованно верещит. Он всегда питал слабость ко всему блестящему. Мартышка смотрит на Кадира, вопрошающе наклоняет головку, а затем неожиданно спрыгивает с рук Греты прямо Кадиру на колени и тянется тонкими ручками к его лицу. Крошечными пальцами осторожно ощупывает его губы. Похоже, он пытается добраться до бриллианта у него в зубах.

Грета ахает.

— Вы ему точно нравитесь! — говорит она. — Он обычно никогда ни к кому не приближается!

Я тихо фыркаю.

— Наверно, он напоминает ему Сильвио, — бормочу я себе под нос. — Не все золото, что блестит, Боджо.

— Должен сказать, что чувство взаимно! — заявляет Кадир, ласково поглаживая Боджо. — Мне всегда хотелось иметь собственного питомца. — Он замечает испуганный взгляд Греты. — О, не волнуйся. Я ни за что не отниму его у тебя! Но он мне нравится. Очень нравится.

Он обводит взглядом нас четверых.

— Я помогу вам, — объявляет он. — Я дам вам крышу над головой, постараюсь, чтобы вы не голодали, и буду лично следить за тем, чтобы никто не проболтался… но я хочу кое-чего взамен.

Я так и знала. Этот парень ничего не намерен делать просто так, бесплатно.

— Что именно? — осторожно уточняет Джек. — У нас и без того хватает проблем.

— Пока точно не знаю, — размышляет вслух Кадир. — Есть дела, серьезные дела, и они придут в движение очень скоро. Грядут перемены. Баланс сил меняется. — Он поглаживает бородку. — Чем же вы можете мне помочь? — задумчиво говорит он, как будто задает вопрос самому себе. — Я вам вот что скажу: я помогу вам сейчас, а вы останетесь мне должны. Согласны? Как говорится, услуга за услугу, когда придет время.

Я смотрю на Джека и Грету. Грета, как околдованная, смотрит на Кадира. Она просто очарована этим мерзким типом, как и Боджо. Малышка думает, что он король из сказки. Впрочем, я ее не виню. Кому как не мне знать, насколько она романтична. Покрытый золотом и восседающий на троне Кадир действительно похож на короля. Для полноты образа ему не хватает лишь короны вместо шляпы.

Джек в ответ смотрит на меня.

— Как поступим? — бормочу я себе под нос, едва двигая губами.

— Нищие не привередничают, — отвечает он таким же образом и делает шаг вперед.

— Спасибо, — говорит он. — Спасибо за ваше предложение. Мы будем благодарны вам за поддержку и приложим все силы, чтобы при первой же возможности вернуть долг.

Мне не нравится этот разговор. Я не знаю, на что мы соглашаемся. Я не знаю, чего Кадир хочет от нас. Но Джек прав: выбора у нас нет.

Мужчина встает и осторожно возвращает Боджо в руки Грете.

— Спасибо, — благодарит он. — Я хотел бы увидеть его снова, если можно. Возможно, я мог бы угостить этого очаровашку. Что он любит?

Грета радостно улыбается:

— Больше всего на свете он любит бананы. Правда, он уже давно их не ел.

— Бананы? Значит, то, что говорят про обезьян, это правда? Хорошо, как насчет того, чтобы я принес ему бананов? Думаешь, он обрадуется?

— Еще как!

— А ты? Что ты любишь? Какое угощение принести тебе? Говори, и я принесу все, что ты скажешь.

Грета ахнула и взволнованно посмотрела сначала на меня, потом перевела восторженный взгляд на Кадира.

— Все что угодно? — недоверчиво уточняет она.

Тот кивает в знак согласия.

Я точно знаю, что она скажет.

— Можно шоколадный торт? — спрашивает Грета. — Я еще ни разу в жизни не пробовала шоколадный торт!

— Шоколадный торт? Разумеется! Пусть это будет шоколадный торт. А тебе, полицейский? — спрашивает он у Джека. — Что принести тебе?

— Спасибо, но вы и так делаете для нас уже более, чем достаточно, — вежливо отказывается Джек.

— Буду только рад, — говорит Кадир. — Считайте это жестом доброй воли.

— Спасибо, — снова отвечает Джек, — но мы не голодны.

Гостеприимная улыбка Кадира слегка тускнеет, взгляд становится колючим.

— Как скажешь. А ты? — обращается он ко мне. — Наверняка ты что-то любишь. Может, еще один шоколадный торт? Или что-то другое? Называй что угодно.

Я пробовала торт только раз. Однажды один Чистый угостил меня в цирке кусочком; я тут же засунула его в рот, прежде чем кто-то успел это заметить. Такое не забыть. Мой рот наполняется слюной, а грызущая боль, что навечно поселилась в желудке, при мысли о сладком бисквите становится еще сильнее.

Если его слова правда, — если он может достать для нас торт, — как он это сделает? Он ведь не какой-то там джинн из лампы или волшебный король, каким его видит Грета. Что же дает ему такую власть?

Я не хочу быть ему ничем обязанной. Не хочу, чтобы он думал, что может купить нас.

— Нет, спасибо, — говорю я. — Я ничего не хочу.

Он недоверчиво щурится. Ему не нравится, что мы отказываемся от его подарков. Ему нравится изображать из себя всемогущего Бога.

Внезапно мне кое-что приходит на ум. Это не еда, а одна вещь, которую я хочу больше всего на свете. Она гложет меня даже сильнее, чем голод.

— Есть одна вещь, — говорю я. — Вы не могли бы раздобыть кое-какие сведения?

Он вопросительно поднимает брови.

— Да, конечно. Что именно?

— Можете узнать, где Бен? — спрашиваю я. — Можете выяснить, что случилось с Бенедиктом Бейнсом?

— Бенедикт Бейнс? — В голосе Кадира слышится любопытство. — Богатый мальчик? Он действительно сдался ради вас, ребята?

Я киваю.

— И теперь мы не знаем, где он. Пожалуйста, просто узнайте, все ли с ним в порядке.

Кадир наклоняется вперед и пристально смотрит на меня.

— Значит, ты и вправду запала на Чистого парня? Это не просто романтический миф? Ты действительно… — Он пальцами изображает в воздухе кавычки. — …любишь его?

Его тон становится насмешливым.

— Так вы можете узнать, где он? Или нет?

Он подается еще больше вперед, внимательно разглядывая меня.

— Тебе не нравится просить о помощи, Черная Кошка? Ты ненавидишь, что я здесь захватил власть. Я уже понял. Ты горда и упряма и привыкла быть сама себе хозяйкой. Хм. — Он откидывается назад и гладит свою бородку. — Похоже, этот парень и впрямь много значит для тебя. Интересно. Я это запомню. Да, я подключу своих осведомителей. Я узнаю, где твой парень. Однако имей в виду, теперь мы друзья, вы и я, а от друзей ожидают лояльности.

Такое ощущение, что он мне угрожает. Мне это не нравится, но я должна узнать, где Бен.

— Может, что-то добавишь? — спрашивает он.

— Спасибо, — шепчу я, уставясь в пол.

Кадир запрокидывает голову и громко хохочет.

— О, этот хмурый взгляд! Тебе было больно это слышать, я угадал? Знаешь, что я тебе скажу? Ты мне нравишься, Хошико, — говорит он и с улыбкой обращается к Грете: — Но еще больше мне нравишься ты и твоя обезьянка. Вот увидишь, мы подружимся, это я тебе обещаю.

Краем глаза я замечаю в дверях какое-то движение. Входит один из подручных Кадира и раболепно застывает на краю комнаты. Тот самый, что открыл нам дверь.

— Свен! — тепло улыбается Кадир. — Ты уже знаком с нашими знаменитыми гостями?

Мужчина угрюмо кивает. Судя по его виду, он явно не впечатлен.

— Пора, — говорит он. — Ты просил напомнить тебе.

— Спасибо, дружище. — Кадир, словно ниндзя, спрыгивает со сцены. Тяжелые цепи звякнули у него на шее. — Приятно было познакомиться, но боюсь, сейчас меня ждут в другом месте. Не волнуйтесь, можете на меня положиться.

Внезапно он хлопает ладонью по лбу.

— Вот идиот, где же мои манеры! Вы должны составить мне компанию! Позвольте познакомить вас с моими людьми!

— Куда вы нас приглашаете? — Джек заслонил меня и Грету. Его рука потянулась к бедру, где раньше был пистолет. Привычка, ничего не поделаешь.

Кадир нахмурился.

— Я не сделал ничего такого, чтобы заслужить такую враждебную реакцию. Я ведь уже пообещал защитить вас, даже если вы… — Его губы скривились в усмешке. — Это непростая просьба, бывший коп. — Он снова усмехнулся. — Я даю вам слово, ребята, что вам никто не причинит вреда. Это будет прекрасная возможность сказать толпе, что я обещал вам мое покровительство. Плюс, как небольшой бонус, — он подмигнул мне, — ты, моя дорогая, сможешь даже увидеть свою свекровь.

Рокот моторов утих, и мы перестали вращаться. Наши сиденья застыли в подвешенном состоянии.

Пустоту заполнил знакомый голос: Сильвио. Он исходит отовсюду, разрезая тишину и отражаясь эхом, как только что грохотал рев моторов. Весь шар — это один большой динамик.

— Дамы и господа! Добро пожаловать! Вас ждет полет вашей мечты! Пристегнитесь, расслабьтесь и наслаждайтесь ощущениями в «Шаре Смерти»!

Я смотрю на Сильвио. Садистский огонек в его глазах такой же яркий и задорный, что и раньше.

— Это запись, — поясняет он, хотя я и сам уже это понял.

— Перед вами шар из сверхпрочного армированного стекла! Огнеупорный, ударопрочный и водонепроницаемый! Не бойтесь, то, что происходит внутри, останется внутри! Наш гонщик должен двигаться по сфере, пытаясь избегать препятствий на своем пути, поддерживая скорость пятьдесят миль в час или выше! Снижение скорости приведет к тому, что его мотоцикл сразу взорвется и превратит шар в пылающий ад! Над сферой вы увидите спидометр, позволяющий отслеживать скорость гонщика.

На панели управления перед вами находятся кнопки. Они дают вам возможность контролировать происходящее. Нажмите зеленую кнопку, и вы увеличите скорость вращения. Чувствуете головокружение и хотите чуть-чуть замедлить движение? Просто нажмите красную кнопку. И, наконец, нажатием большой синей кнопки вы можете добавить в шар загадочный объект, усложняя миссию нашего гонщика. Дамы и господа: его мотоциклом управляете вы!

Мигание лазерных огней прекращается, погружая нас в темноту, а вот шар в центре, наоборот, загорается, освещая людей, что находятся внутри его. Девушка в гимнастическом трико с блестками, должно быть, и есть то самое препятствие, которое должен избегать гонщик.

Вновь слышится рокот мотора. Голос Сильвио ведет отсчет последним секундам:

— Пять, четыре, три, два, один! Всем приготовиться и вперед!

Мотоциклист нажимает на газ. Освещенная сфера в центре аттракциона начинает крутиться, а большой круг, тот, к которому я привязан, вращается вокруг нее.

Гонщик несется внутри вращающейся сферы. Не знаю почему, но он не падает. Наверное, это как-то связано со скоростью его мотоцикла, а она уже не меньше шестидесяти миль в час. Девушка отчаянно пытается уворачиваться от него и крутится словно хомяк вокруг колеса.

Зал заполняет запах бензина и жженой резины.

Мы вращаемся, и вращаются они. Как долго это будет длиться, прежде чем он ее собьет? В любую секунду каждый из них может превратиться в кровавое месиво. Я закрываю глаза.

Мою руку грубо встряхнули. Я открываю глаза и вижу Сильвио. Он подался вперед на своем сиденье и пытается перекричать рев мотоцикла.

— Твоя панель. Она мигает! Сейчас твоя очередь!

Я смотрю на светящиеся кнопки. Я хмуро смотрю на Сабатини. Неужели он и впрямь думает, что я собираюсь играть в его игры?

— Не тяни резину, Бейнс, ты упустишь свой шанс! — Его лицо искажено злостью. Он тянется к моей панели и нажимает на синюю кнопку.

По шару в центре зала начинают стекать ручейки воды. Мотоцикл скользит, и девушка отчаянно хватается за скользкие мокрые стены.

Я снова закрываю глаза и чувствую, как Сильвио трясет меня.

Чувствую, как он бьет меня, но глаз не открываю. Я сижу, крепко зажмурившись, до тех пор, пока рокот мотора не стихает, пока колесо не прекращает свой бег, а мир вокруг не перестает вращаться. Только тогда я медленно открываю один глаз, затем другой и смотрю перед собой.

Возможно, я увижу мою свекровь: что Кадир хочет этим сказать? Неужели он имеет в виду Вивьен Бейнс? Но что она забыла здесь, в трущобах?

Кадир быстро выходит из комнаты. Его люди берут нас в кольцо и выводят на улицу. Мы куда-то идем, и их холодные, хмурые лица загораживают свет.

Сердце испуганно бьется.

Все разговоры о дружбе были просто ложью. Он собирается сдать нас. Я останавливаюсь.

— Куда вы нас ведете? — кричу я. — Куда мы идем?

Один из мужчин зажимает мне рукой рот и грубо толкает вперед.

— Никаких вопросов! — рычит он.

— Убери от нее свои руки! — требует Джек. Наши конвоиры тотчас замирают на месте, как по команде поворачивают головы и смотрят на Джека. Их глаза горят злобой.

— Она больше не будет шуметь, — быстро говорит Джек. — Никто из нас не будет.

Мужчина отпускает меня. Я вытираю рот, но не издаю ни звука. Мы идем дальше. Джек бережно обнимает нас с Гретой за плечи.

Вдали слышен какой-то звук, постепенно он становится все громче и громче. Я точно знаю, что это — еще совсем недавно я слышала такое каждый вечер. Это голоса множества людей, голоса толпы.

Мы поворачиваем за угол, и вот они: сотни людей, толпятся на узких дорожках трущоб вокруг сцены, похожей на временные помосты, которые были у нас в цирке.

Кадир замедляет шаг и теперь идет вместе с нами в плотном кольце своих приспешников. Дорога, по которой мы шагаем, забита народом, но, завидев нас, люди расступаются в стороны, открывая путь к сцене.

Кадир кладет руки на перила небольшой лестницы и говорит нам через плечо:

— Следуйте за мной! И не надо бояться! Будет весело!

Я не двигаюсь, Джек и Грета тоже. Мы застыли на месте, словно мыши в мышеловке, окруженные стеной наших соглядатаев. Между тем король трущоб выходит на сцену и обращается к своим подданным.

Даже после того, как зал перестал вращаться, мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я поднимаю глаза на шар, и сердце бешено колотится в моей груди.

Гонщик все еще в седле, а девушка скорчилась на полу. Они оба живы! Парень снимает шлем и наклоняется к девушке, помогая ей подняться на ноги. На вид он чуть старше меня, высокий, белокурый. Влажные от пота волосы взъерошены. Девушка явно на несколько лет младше — совсем еще ребенок. У нее темные волосы и брови, большие карие глаза.

Я смотрю на Сабатини. Тот недовольно хмурится. Затем нажимает на своих часах какие-то кнопки. Стеклянные стены сферы опускаются вниз. Вода вырывается наружу, запах жженой резины бьет в ноздри еще сильнее, удушающий дым выхлопа щекочет горло.

— Так не пойдет! Я знал, что нельзя устраивать слишком много репетиций! Она слишком быстро уползала прочь, даже когда хлынула вода! Где изюминка этого номера, если ты даже не пытаешься задавить ее? Это будет полное разочарование! Где риск? Где острые ощущения? Бейнс, есть какие-то яркие идеи? Не будь таким стеснительным! У нас здесь присутствует наш первый гость! Мы не можем его разочаровать! Неужели вы не узнаете его? Разве вы не знаете, кто это? К нам пожаловала Особо Важная Персона, можно сказать, принц!

Я чувствую на себе их взгляды. Они думают, что я друг Сабатини. Они думают, что я на его стороне.

— Ваши глаза не обманывают вас! — кричит он. — Это действительно он! Это Бенедикт Бейнс! Я не шучу, Бенедикт Бейнс здесь, вместе с нами, в нашем скромном цирке! Тот самый парень, который пытался уничтожить нас в прошлом году. Ну, кто бы мог подумать! Какой удивительный поворот событий! Ему всегда нравилось принимать участие в цирковых представлениях. Он жаждет присоединиться к нам!

— Неправда! Меня сюда привезли силой! Они держат меня в плену!

— Бенедикт, ради бога, избавь меня от своего позерства! Ты никого не обманешь! — рявкает Сильвио. — Ладно, вернемся к делу. Какие-нибудь яркие идеи? Как нам сделать этот номер более захватывающим? — Он тяжело вздыхает. — Неужели я должен думать обо всем один? Эй, парень! Как тебя звать?

Гонщик что-то бормочет себе под нос.

— Говори громче! — рычит Сильвио. — Назови. Твое. Имя!

— Шон, — отвечает тот более четко.

— Понятно. Сними рубашку, Шон! — Гонщик недоуменно смотрит на него. — Давай! Быстро! Снимай!

Шон опускает шлем и снимает с плеч рваную рубашку. Его тощая грудь сплошь покрыта порезами и кровоподтеками.

Сильвио отстегивает ремень безопасности, встает со стула и, постукивая тростью, направляется к парню. Он выхватывает у него рубашку и, брезгливо схватив кончиками пальцев на расстоянии вытянутой руки, поднимает ее и задумчиво наклоняет голову. Затем тянется к голове парня и скатанной рубашкой завязывает ему глаза.

— Думаю, так будет немного веселее! — говорит он. — Хорошо, давай еще раз.

— Я не могу, — возражает парень, в его голосе звенит паника. — Не смогу управлять мотоциклом!

— Э-э-э, это всего лишь идея. — Голос Сильвио сочится сарказмом. — Было бы любопытно ее проверить. Ведь как иначе усовершенствовать номер? Ума не приложу.

Он театрально почесывает голову, затем смотрит на меня.

— О, да, ты ведь раньше уже сделал предложение, не так ли, дорогой Бенедикт? Ты сказал, что нужно помешать им сконцентрироваться.

— Нет! — кричу я. — Я этого не делал! Я ничего подобного не говорил!

— Только без ложной скромности! — укоризненно произносит инспектор манежа и поворачивается к девушке и парню. — Бенедикт умолял меня назначить его моим креативным помощником! Он очень серьезно относится к этому делу. Он сказал, что желает полного погружения. Он хочет жить среди вас, чтобы до конца понять мотивацию нижестоящих, близких к животным рас. Ты ведь так и сказал, Бейнс? Это ведь твои слова?

— Он лжет! — кричу я.

— О, Бенедикт! Ты не должен стесняться своих наклонностей! Какая разница, что они подумают! К концу сезона или даже к концу дня их обоих уже не будет в живых! Ладно, вернемся к нашему номеру. Бенедикт прав: нужно усилить давление. Может, зажечь огонь или выпустить какое-нибудь дикое животное? Если не ошибаюсь, Бейнс, ты предлагал именно это? О, это было бы идеально! Так и сделаем на премьере. А пока обойдемся завязанными глазами.

Он бросает мне пульт.

— Включай колесо, Бенедикт.

Он протягивает руку с тростью, тычет ею в грудь парню и надавливает. Парень, закусив губу, перестает дышать и неподвижно стоит на месте. Наконец, Сильвио убирает свою трость. На груди у Шона, помимо многочисленных ссадин и кровоподтеков на тощем теле, теперь алеет маленькая круглая ранка.

Я смотрю на девушку: ее глаза расширились от страха, лицо стало испуганным и бледным. Затем перевожу взгляд на парня, после — на вооруженных молчаливых охранников.

Затем на Сильвио.

Он вновь поднимает трость и приставляет ее к груди парня.

— Давай, Бейнс! — говорит он. И снова тычет тростью в Шона. На этот раз он не убирает ее. От трости поднимаются колечки дыма, в ноздри бьет отвратительный запах горелого мяса.

Сабатини вопросительно поднимает свои несуществующие брови.

— Так ты собираешься что-то делать или будешь и дальше стоять, глядя, как он поджаривается?

Я тяну руку к панели. Там есть большая красная кнопка включения.

Я со щелчком расстегиваю ремень, набрасываюсь на Сабатини и выбиваю у него из рук трость.

Тотчас подбегают охранники, которые оттаскивают меня и заламывают руки за спину. Один из них поднимает трость и отдает ее Сильвио.

— Бейнс! Довольно играть в двойного агента! Этим ты никого не обманешь, даже этих тупоголовых Отбросов! Мы все знаем, что ты — Чистый! Мы все знаем, кто твоя маменька! Мы все знаем, что твои выходки всегда сходят тебе с рук!

Я чувствую на себе тяжелый взгляд девушки: ее глаза обвиняют меня, рассекают словно труп.

— Начинайте сначала, на этот раз — с завязанными глазами! — приказывает Шону Сабатини. — Хотелось бы остаться и посмотреть, но, увы, я обещал Бенедикту показать мои владения. Он ждет — не дождется их увидеть! — Сильвио поворачивается к охранникам. — Ты! — подзывает он одного из них. — Пойди и скажи, чтобы под шаром развели огонь. Потом сообщишь мне, как идут дела. Ты пойдешь с нами, — бросил он другому. — Как-никак Бенедикт — наш особый гость. Ему может потребоваться защита от этих дикарей-Отбросов!

Он развернулся и поковылял прочь из зала с удивительной скоростью. Охранники вновь схватили меня и грубо толкнули следом.

В дверях я оборачиваюсь. Шон уже снял с глаз повязку. Его кулаки сжаты, взгляд устремлен на меня. Его глаза полны ненависти.

Кадир стоит в центре сцены, посреди грома рукоплесканий, лицом к ликующей толпе.

— Спасибо! Спасибо вам всем! — восклицает он, когда шум стихает. — Знаете, почему мы собрались здесь? Потому, что мы стоим на пороге новой эры! Эры обновления, эры возможностей, эры надежды! Однако прежде чем начать шоу, я хотел бы представить вам моих друзей, моих хороших друзей. Люди, мы сегодня находимся в обществе звезд!

Он смотрит туда, где стоим мы.

— Ну, давайте, не стесняйтесь! Вам, именно вам, а не мне сегодня положено быть в центре внимания!

— Да это же Черная Кошка! — выкрикивает кто-то. — Та самая Хошико!

Толпа разражается криками. Народ ревет от восторга, свистит, машет руками, выкрикивает мое имя. Похоже, слух о нас разлетелся по всем трущобам.

— Давай! — кричит мне Кадир. — Не заставляй своих зрителей ждать!

Чьи-то руки подталкивают меня к лестнице. Гул голосов становится все громче, он пульсирует, как цирковые вопли. Стоило мне взяться за холодные железные перекладины, как на меня обрушивается волна воспоминаний. На несколько секунд я переношусь в мою прежнюю жизнь.

Толпа требует от меня исполнить мой номер.

Я стою высоко над ними и сжимаю пальцами ног канат. Самые ужасные моменты моей жизни связаны с самыми прекрасными. Пора разрешить этот конфликт.

Подпрыгнуть вверх, воспарить, взлететь.

Резкий толчок в спину возвращает меня в реальность.

— Давай на сцену! — рычит Свен.

Я оглядываюсь на Джека и Грету, делаю глубокий вдох и карабкаюсь вверх по лестнице. И вот я на сцене. Потупив глаза, я стою перед толпой, прислушиваясь к нарастающей истерии.

Вскоре рядом со мной появляется Грета, а затем и Джек, который неуклюже топчется позади.

Кадир вскидывает руки, и шум стихает.

— Да! Они не нуждаются в представлении! Прошу вас, сердечно поприветствуйте беглых звезд цирка! — восклицает он и, расплываясь в улыбке, ждет, когда свист, крики и аплодисменты стихнут. — Эти люди искали в трущобах убежище, и я заверил их, что мы их защитим, каждый из нас.

— А что делать с этим? — кричит кто-то. — Он легавый!

— Кто это сказал? — Кадир быстро поворачивает голову влево и, сделав шаг вперед, вглядывается в толпу. — Кто это был? Уберите его!

Под нами людское море расступается снова. Двое подручных Кадира проходят сквозь толпу, хватают и тащат кого-то прочь.

— Как я уже сказал, эти люди — мои гости. Вы, конечно, в курсе, что за их головы назначена награда, большая награда. Не исключено, что кто-то из вас мечтает заполучить эти прекрасные деньги. Не исключено, что у кого-то из вас возникнет искушение настучать легавым, но… — Кадир умолкает и обводит толпу испытующим взглядом. — Какой толк от денег, если вам перережут глотку.

У него нет микрофона. Но тот ему и не нужен — толпа молчит. Воцаряется гробовая тишина.

— Эти люди — герои, живые легенды, и для нас великая честь, что они здесь с нами. — Он хватает мою руку и высоко ее поднимает. — Эта девушка взорвала цирк! Цирк, который украл у нас так много наших сыновей и дочерей! Цирк, который вернулся, который должен снова быть разрушен!

Толпа разражается одобрительным ревом.

— Мы собрались здесь посмотреть первые телевизионные политические дебаты за последние двадцать пять лет! Посмотреть, как первый кандидат, защищающий права Отбросов, бросит вызов системе. Совсем скоро, всего через несколько дней мы можем получить право голоса! Цирк может быть закрыт навсегда! — И снова взрывается гром аплодисментов. — После многих лет рабства мы снова будем свободны! Были бы мы здесь, если бы не храбрость тех, кого вы видите перед собой? Я. Думаю. Нет! Я обещал им от вашего имени, что мы их защитим. Я знаю, что вы сдержите это обещание.

И вновь тишина.

— Ну, хорошо, продолжим. Да начнется шоу! — Он поднимает руки над головой и начинает хлопать — медленно, ритмично. Толпа постепенно присоединяется к нему, и вскоре все до единого аплодируют в унисон.

Этот человек рядом со мной способен играть на чувствах толпы, как хороший музыкант на скрипке. Рукоплескания, тишина, снова рукоплескания — все это подчиняется его воле. В своей жизни я видела только одного человека, который способен так контролировать толпу: это Сильвио Сабатини, инспектор манежа. Тот, которого я убила. Тот, который превратил меня в убийцу. Нераскаявшуюся убийцу.

Позади нас опускается гигантский экран. Звучат торжественные аккорды.

Что бы здесь ни происходило, оно вот-вот начнется.

К тому времени как мы возвращаемся на улицу, уже темно, но по небу протянулись розовые полосы — завтра нас ждет еще один теплый день. Зато сейчас зябко и свежо. В воздухе уже чувствуется присутствие осени, ее можно ощутить кончиками пальцев. Прошел почти год с тех пор, как я сидел там, в большом доме на холме и смотрел на прибывающий цирк.

Я был тогда так взволнован, мне так отчаянно хотелось оказаться здесь. Это единственное, о чем я тогда думал. Неужели я был настолько глуп, настолько наивен?

Помню, как Прия поникла, когда я сказал, что хочу пойти в цирк, как ее нежный взгляд внезапно стал холодным и колючим.

Решайте сами, сказала она. Думайте сами. Судите сами.

Сказав эти слова, она поставила на карту все. Прия знала, что это вольнодумство; знала, что произойдет, если мои родители узнают. И они узнали. Фрэнсис, мой брат, мой близнец, передал им ее слова. Он убил ее, пусть и не своими руками.

Я так скучаю по ней. Надеюсь, я не подвел ее, где бы она ни была. Надеюсь, она гордится мной. Я вновь даю себе обещание, которое давал ей каждый день с тех пор, как узнал, что с ней сделали.

Однажды, если этот ужас когда-нибудь кончится, если мир изменится, я найду ее детей, Нилу и Нихала. Я расскажу им, какой она была храброй, мудрой и честной. Я возьму их под свою опеку.

Мы также отыщем семью Хоши и Греты. Хоши печалит то, что Грета больше не вспоминает о своих родителях. Раньше она только и делала, что говорила о них, но теперь они перестали казаться ей настоящими, и, похоже, она больше по ним не тоскует. Она просто любит Хоши, любит меня, Джека и Боджо. Может, ей и хватает нашей любви, но это неправильно. Наверняка где-то у нее есть отец и мать, которые отчаянно хотят ее увидеть. И Хоши: у нее тоже есть отец и мать, и хотя бы один брат. По крайней мере, был. Мико должно было исполниться двенадцать.

Девочки были совсем маленькими, когда покинули родных, и ни одна не помнит, откуда их увезли, из какой части страны. Ничего, когда-нибудь мы это выясним.

Мы будем вместе. Мы будем свободны.

Я поднимаю глаза вверх. На небе уже появилась первая звезда. Она мерцает, ожидая своих подружек.

Имя «Хошико» означает «дитя звезд». В Хоши красиво все, даже ее имя. Помню, как я был очарован ею при первой встрече. Сейчас, когда хорошо знаю ее, знаю надломленную и отважную девушку, что скрывается под слоем яркого грима, я околдован ею еще больше.

Интересно, где она? Вдруг она, где бы она ни была в эту минуту, тоже смотрит на эту звезду? Надеюсь сегодня ей будет тепло и безопасно.

— Сгущается тьма. — Зловещее заявление Сильвио прерывает мои мысли. — Это моя любимая точка обзора. Отсюда как на ладони виден весь цирк.

Он нажимает кнопку на часах и говорит:

— Включите все. Да, именно все. Да, прямо сейчас! Или вы думаете, на следующей неделе? Немедленно делайте то, что вам велено!

Примерно секунду ничего не происходит, а затем, один за другим, вспыхивают миллионы огней.

Каждая горка, каждый аттракцион сверкают лампочками на фоне ночного неба. Все дорожки между ними напоминают арки фейерверков. Большое колесо медленно вращается. Вверху, внизу, слева, справа цирк играет огнями.

На мгновение сердце предательски замирает в груди. На секунду, менее чем на секунду, от восторга перехватывает дыхание.

Нет. Я не позволю себе испытывать к этому месту ничего, кроме отвращения. Это просто электричество, только и всего.

Я поворачиваюсь к Сильвио и в той же презрительной манере, в какой с ним всегда общалась моя мать, спрашиваю:

— И это все? Спустя целый год это лучшее, что вы можете предложить? Меня не впечатляет, Сабатини.

Его лицо на миг обиженно вытягивается, но затем холодная белая маска возвращается на место.

— Знаешь что, прежде чем я покажу тебе твою спальню, предлагаю тебе составить мне компанию в кинозале. Не возражаешь? Через несколько минут начинается прямой эфир. — Он жестом приглашает меня в гольфмобиль. — Что скажешь? Заскакивай на борт, мастер Бенедикт, тебе будет полезно узнать, что тут у нас есть.

Музыка затихает. На несколько секунд воцаряется тишина, аудитория у сцены безмолвно застывает перед пустым экраном.

Я смотрю поверх людских голов, поверх трущоб, в сторону города. Стало заметно холоднее: на западе солнце опускается за горизонт, небосклон прочертили розовые полосы. В вечернем небе уже мерцает одна звездочка. Она храбро искрится над моей головой, и в моем сердце рождается надежда.

Я снова увижу Бена, я это точно знаю.

Темная масса вдали, по ту сторону Лондона, — это новый цирк. Притаился и ждет, чтобы вновь заявить о себе, подняться в полный рост. Внезапно, будто почувствовав мой взгляд, он преображается. От тьмы к свету, от оцепенения к движению, от смерти к жизни.

Мое сердце делает сальто. По рукам и спине пробегают мурашки. Грета хватает меня за руку, и мы как зачарованные смотрим на это чудовище.

Нет. Только не это. Нельзя, чтобы чары цирка околдовали нас.

Под ярким куполом страдают люди, как когда-то страдали мы. Забитые, испуганные, отчаявшиеся, упорно сражающиеся за свою жизнь. Я качаю головой. Сбрасываю с себя злобное очарование.

— Не смотри туда, — говорю я Грете. Обнимаю ее за плечи и осторожно разворачиваю нас к экрану.

Через секунду возникает изображение, голографическое, объемное, почти реальное. Кажется, что человек находится рядом с нами. Это женщина. Застывшая надменная улыбка на ее лице направлена прямо на меня.

У меня замирает сердце.

Вивьен Бейнс.

Она сменила облик. Прежней короткой стрижки и строгого костюма как не бывало. На ней розовый свитер, вьющиеся волосы до плеч. Похоже, она пытается смягчить свою холодную ауру Снежной королевы, пытается казаться теплой и доброй. Это не работает.

Боджо вырывается из рук Греты и подскакивает к краю картинки. Он с любопытством принюхивается и осторожно протягивает лапку, но, не почувствовав ничего, кроме воздуха, тотчас отдергивает ее.

Вивьен Бейнс что-то говорит, впрочем, разобрать ее слова трудно. Толпа под нами беснуется: люди свистят, выкрикивают оскорбления и непристойности. В конце концов, шум немного затихает, и если напрячь слух и внимательно следить за ее омерзительными, кислыми губами, то можно разобрать слова.

— …романтическая история о том, как мой сын убежал с циркачкой, пленила людские сердца. Любовь побеждает все на свете. Любовь способна построить мост. Любовь сильнее ненависти — вот о чем я слышала последние несколько месяцев.

Вивьен Бейнс улыбается. Причем почти убедительно.

— Это такая милая идея. И она нам всем нравится. Идея, что все мы в принципе одинаковы. Что в глубине души мы ничем не отличаемся — можем понимать друг друга, можем жить в гармонии. Это то, в чем Лора Минтон и ее последователи пытаются убедить вас. Мысль о том, что все, Чистые и Отбросы, могут мирно сосуществовать. Мысль о том, что, если мы дадим Отбросам больше прав, они это оценят, они будут себя хорошо вести и будут жить счастливо среди нас.

Она подается вперед и буравит аудиторию взглядом.

— Это ложь. Это сказочная история. Не соблазняйтесь мифом. Мы должны быть умнее. Мы должны посмотреть в лицо фактам.

Шагните на тридцать лет назад, и вы увидите, что значит жить в стране с открытыми границами. Города кишат миллионами Отбросов: они тучами устремляются в нашу страну в надежде получить любую возможную подачку: пособие по безработице, медицинскую страховку. Они досуха выдоили Государственную службу здравоохранения. Дети Чистых, английские дети, вынуждены учиться в школах, где их собственный язык уже не считается основным.

Но это еще не самое страшное. Гораздо хуже другое. Изнасилования. Грабежи. Кражи. Анархия. Такова правда. Такова реальность.

Ведь что такое Отброс? Что означает это слово? Когда мы исследуем его происхождение, то обнаруживаем, что это самое подходящее слово для группы людей, которые все до одного, даже артисты цирка в их сверкающих трико, являются подонками общества: грязным, мутным, зловонным осадком. Таким нельзя позволить восстать со дна и осквернить нашу чистоту.

Не уничтожайте нашу страну! Не возвращайтесь на путь разрушения!

Оглянитесь по сторонам: посмотрите на свой дом, на школу, в которой учатся ваши дети. Посмотрите на наши больницы. Вы действительно готовы потерять все, что вам дорого, чтобы поддержать ложное и опасное представление о равенстве?

Мы не равны. Биология и история не лгут.

Она делает паузу, и ее голос снова становится мягче.

— Я была убита горем из-за поступка моего сына. Убита горем и опозорена, но его обработали. Ему промыли мозги. Мой сын был отравлен. Он был болен.

И сегодня я рада сообщить вам, что он исцелился. Мой мальчик снова со мной! Он понял свою ошибку. Бенедикт, мой сын, вернулся ко мне. Он вернулся, и он раскаивается. Не верите мне? Тогда послушаем, что он скажет.

Позади нее появляется другое изображение — статичное, неподвижное. Это фотография.

Это Бен.

Ее рука обнимает его за плечо, он смотрит ей в лицо и улыбается. Ей. Они оба улыбаются.

Бен, мой Бен, с ней, и он улыбается.

Нет смысла упрямиться. Я пленник, и я бессилен.

Сабатини усаживает меня на заднее сиденье гольфмобиля и везет к другому зданию. Черное и круглое, оно подобно старинной катушке с кинолентой, какими пользовались в двадцатом веке.

Внутри ностальгическая тема продолжается. Передо мной старомодный кинозал с рядами неудобных на вид стульев, сиденья которого сами возвращаются в вертикальное положение, когда на них не сидят, и огромный плоский экран, занимающий всю переднюю стену и задрапированный с обеих сторон бархатными шторами.

— Здесь мы будем транслировать все национальные мероприятия, — сообщает Сильвио. — Подобное тому, что мы сейчас увидим. — Он смотрит на часы. — Черт, мы пропустили начало!

Он нажимает кнопку. Экран оживает. Я вижу на нем мою мать.

Она успела переодеться: на ней мягкий джемпер пастельных тонов. Он совершенно ей не идет. Это все равно, что надеть детский чепчик на акулу.

За ее спиной возникает фото.

На нем изображен я. Это то самое фото, которое она сделала после того, как сказала мне, что Хоши все еще в бегах.

Тогда я рассмеялся ей в лицо. Правда, по снимку этого не скажешь. Я как будто восхищенно улыбаюсь ей. Радуюсь тому, что мы снова вместе.

Затем я слышу мой голос. Сильвио включает звук на полную громкость, чтобы, даже зажав уши, я мог знать все. Я слышу мои слова, слышу свой голос:

— Мне так стыдно, что я дерзнул ослушаться тебя. Ты с самого начала была права. Я больше никогда не буду нарушать правил… прости меня.

Мне становится тошно. Как она посмела так поступить? Как посмела взять мои гневные слова и обратить их в свою пользу?

Что, если Хоши, Грета и Джек видят это? Что они подумают?

Этого не может быть. После всего, что мы пережили вместе. Нет. Он не вернулся бы к ней. Это не может быть Бен.

Однако это не старое фото. Оно новое. Это Бен, каким я оставила его. На нем все та же старая, потрепанная одежда, лицо — небритое и осунувшееся. Но это его голос, и я слышу его слова.

Рядом со мной стоит Грета, зажав ладонью рот, будто она окаменела.

Она потрясена. Грета думала, что знает его, но она ошибалась. Оказывается, она его совсем не знала. Оказывается, никто из нас его не знал.

Я чувствую внутри какую-то тяжесть. Тяжесть и холод.

Я должна была знать, что рано или поздно это произойдет. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Или как там?

Мы вместе пережили приключение: головокружительное, захватывающее, незабываемое. Для Бена это был полный адреналина вихрь, катание на американских горках. Но у американских горок есть один недостаток — если кататься на них слишком долго, то со временем укачивает и начинает тошнить. Вам хочется твердой почвы под ногами. Вам хочется реальной жизни.

Когда Бен впервые увидел меня, наверное, я показалась ему гламурной. Я была яркой звездой цирка, но с тех пор блеск потускнел. Теперь, когда огни, сверкание и блестки исчезли, он наконец понял, что я ничего особенного из себя не представляю. Я озлоблена, взвинчена, сломлена, я устала, а жизнь в бегах с бывшей канатоходкой — это все, что угодно, но только не романтика.

Эй, Бен, давай сбежим! Ты никогда больше не будешь спать в теплой удобной постельке! Ты не сможешь мыться несколько месяцев подряд, а твоя одежда начнет рваться на тебе! Ты будешь вечно голодным, тебя будет мучить жажда, и, куда бы ты ни пошел, полиция будет следовать за тобой по пятам. Вот это будет приключение!

Просто удивительно, что он продержался так долго. Наверное, мать сначала легонько шлепнула его по руке за отсутствие головы на плечах, затем снисходительно улыбнулась его сумасбродству и приняла обратно в свои объятия. Бьюсь об заклад, она сказала ему, что, если он забудет свое путешествие, то может получить все, что только пожелает. Ей это ничего не стоит. Нравится — получай! Почему бы ему не вернуться к ней? Кто бы не вернулся на его месте? Что я могу предложить ему взамен?

Он наверняка вздохнул с облегчением. Именно поэтому опустил пистолет и смиренно ушел с ними.

Нет, он не жертвовал собой ради нас. Он сделал выбор. И выбрал комфорт и безопасность, тепло и семью.

А меня бросил.

Я чувствую, как Сабатини толкает меня локтем в бок. Он смотрит на меня, и на его лице застыла злорадная, торжествующая улыбка.

— Она молодец, твоя мать. Теперь весь мир будет считать вашу маленькую историю любви кратким помутнением разума. Подростковые гормоны, которые слегка разыгрались. Хошико об этом услышит: это я тебе гарантирую. Скоро они ее догонят. Догонят и застрелят. Она умрет, думая, что ее прелестный влюбленный малыш Бенни ее предал. Ей никогда не узнать правды!

Я смотрю на экран. Смотрю на фото, на котором в глазах всего мира запечатлено воссоединение семьи. Слышу мой голос, который звучит с экрана:

Мне жаль. Жаль, что мне потребовалось столько времени. Прости, что я вообще на это решился.

— Ты ошибаешься! — говорю я Сабатини. — Хоши сразу поймет, что это фальшивка! Она знает меня и мои чувства! Она тотчас поймет, что моя мать подстроила это.

Сабатини откидывает голову и смеется. Его мелкие белые зубы похожи на звериные клыки.

Грета тянет меня за руку.

— Хоши! — Я вынуждена наклонить голову, чтобы услышать ее шепот. — Почему Бен говорит это? Он сказал мне, что его мама — плохая женщина. Говорил, что ненавидит ее.

— Это неправда! — говорю я ей. — Это не Бен. Не может быть он. Бен никогда не предаст нас. Никогда!

Она переводит взгляд на улыбающееся голографическое изображение в нескольких метрах от нас.

Разве я мог полюбить мерзкую циркачку-Отброса, звучит голос. Голос Бена.

— Похоже на него, — с сомнением произносит Грета. — И голос тоже похож.

Я снова смотрю на экран. Она права. Похож. Или все же нет. Этого не может быть.

Бен любит меня. Он никогда бы не сказал про меня такие вещи. Он никогда, никогда, никогда бы не вернулся к ней. К своей холодной, жестокой, злой матери.

Столь же внезапно, как и пришло, ощущение ужаса оставляет меня. Это значит, что он жив. Это значит, что он полезен для своей матери. Это хорошо. Это значит, что он в безопасности.

Толпа под нами все еще свистит и улюлюкает. Джек опускается на корточки, лицом ко мне и Грете, чтобы мы могли его услышать.

— Хоши права, Грета. Это все ложь. Картинку неким образом так создали. Это просто ловкий монтаж звука и изображения, вот и все. Ты знаешь Бена. Он никогда бы не сказал подобных вещей. Не позволяй этой женщине одурачить тебя, Грета. Не дай ей победить!

Его слова подтверждают то, что я должна была понять с самого начала.

Передо мной сотни сердитых Отбросов выкрикивают о Бене ужасные вещи.

Я делаю шаг вперед, к центру сцены, и пытаюсь перекричать их:

— Неправда! Это подделка!

Они кричат еще громче:

— Не слушайте ее! Это подделка, разве вы этого не понимаете!

Но они лишь насмехаются надо мной. Они мне не верят.

Я смотрю на Вивьен Бейнс. Как же я ее ненавижу! Я ненавижу ее даже больше, чем ненавидела Сильвио. По крайней мере, у него была власть лишь над артистами цирка. Только им он мог причинить боль. У нее же есть власть сделать больно нам всем, но даже этого ей мало. Вивьен Бейнс ничто не остановит. Она будет выслеживать и убивать каждого из нас. Она не остановится, пока не уничтожит всех.

Она все еще говорит. На этот раз о цирке.

— Через несколько дней цирк откроется снова. Вас ждет представление, какого вы еще никогда не видели. Если вы со мной, если вы готовы действовать, чтобы обеспечить нашей стране сильное, светлое, чистое будущее, приходите. Будьте моим гостями. Первая тысяча людей, кому понравилась эта трансляция и которые поделятся ею с другими, получат пригласительный билет на премьеру.

Она слащаво улыбается:

— Давайте праздновать. Давайте чествовать наше превосходство, нашу священную чистоту. Давайте отпразднуем силу.

Я чувствую прикосновение чьей-то руки. Кадир решительно отводит меня в сторону от сцены и указывает на экран:

— Смотри, сейчас будет главный номер.

Фотографии больше нет. Я не слышу голоса Бена. Вивьен Бейнс стоит в стороне с фальшивой улыбкой на лице. Затем на экране появляется мужчина в костюме.

— Дамы и господа! Во имя справедливости и демократии оба ваших главных кандидата сегодня здесь, чтобы сделать свои заявления и принять участие в первых за последнюю четверть века телевизионных дебатах. Мы уже выслушали Вивьен Бейнс, теперь давайте послушаем ее Немезиду! Итак, поприветствуем Лору Минтон!

Слышно, как люди в студии встречают ее аплодисментами. Некоторые из тех, что под нами, — тоже, хотя и с меньшим воодушевлением, нежели приветствовали Кадира, когда тот выходил на сцену.

Появляется женщина. Это Лора Минтон. Высокая, в длинном фиолетовом платье. Непослушные рыжие волосы волнами ниспадают ей на плечи, теплые зеленые глаза хорошо мне знакомы. Она развернула столь мощную кампанию, что за последние несколько месяцев снискала себе такую же громкую славу, что и мы.

— Добрый вечер. — Она улыбается прямо в камеру. — Позвольте мне задать вам вопрос. Кто, по-вашему, вы такие?

Лора Минтон улыбается в камеру:

— История — роскошный гобелен, сотканный многими людьми. Людьми всех оттенков кожи, людьми всех вероисповеданий, людьми, которые вообще не были чистыми англичанами. Виктория и Альберт, Христофор Колумб, Плутарх, Леонардо, Галилео — список можно продолжать бесконечно.

Она наклоняется вперед и шепчет в камеру:

— Они Отбросы, все до одного. Отбросы: похоже, они бедствие человечества. Короста на этом мире каждый из них. Задумайтесь. Как такое может быть? Как люди с грязной кровью оказали настолько сильное влияние на целый мир?

Задумайтесь.

Я такая же, как и вы. Особенная. Чистая. Мои дедушки и бабушки были Чистыми, мои родители были Чистыми. — Она понижает голос до сценического шепота. — Но позвольте открыть вам секрет…

Сейчас на экране обе женщины. Моя мать смотрит на Лору, насмешливо скривив губы и цинично выгнув бровь.

— Я сделала анализ моей ДНК. ДНК есть не что иное, как основа моего существа. Ткань жизни. Это моя генеалогия, ключ к моим корням. И что же я обнаружила? Нечто крайне интересное. Я далеко не чистая англичанка. Во мне есть кельтская кровь. — Она встряхивает рыжими волосами. — Это объясняет цвет моих волос. В моих жилах также есть славянская, скандинавская, еврейская и даже ганская кровь.

Она поворачивается к моей матери:

— Что вы об этом думаете, Вивьен Бейнс?

На лице моей матери написано торжество.

— Это многое объясняет. Я не уверена, почему вы решили сделать такое признание, но наверняка должны осознавать последствия свой исповеди. Вы — Отброс! Отброс не может участвовать в избирательной кампании, это четко прописано в законах нашей страны. Вы должны сойти с дистанции. Вас следует лишить всех прав и привилегий. Вас следует немедленно отправить в трущобы!

Лора Минтон улыбается. На лице ни растерянности, ни испуга.

— Похоже, вы правы. С такой кровью как можно утверждать, что я чистая англичанка? Но позвольте мне сказать вам еще кое-что. Вся моя команда, каждый ее участник, протестировал свою ДНК. О да, и еще двести добровольцев со всех концов страны. Доктора, университетские преподаватели, юристы, банковские служащие. Сколько из них, как вы думаете, оказались Чистыми, Вивьен Бейнс? Ну, хотя бы примерно? Наверняка никто из этих людей не испорчен, как я?

Улыбка застыла на лице моей матери.

— Генетическое тестирование незаконно. Вы совершили уголовное преступление.

— Хм, это почему же, хотела бы я знать? — Лора Минтон наклоняет голову. — Похоже, что нынешнее правительство не хочет, чтобы мы кое-что поняли. Может быть, вы доставите мне удовольствие, прежде чем меня утащат в трущобы, министр Бейнс. Сколько из наших волонтеров оказалось… — она изображает пальцами кавычки и цитирует государственный гимн: — «Чистыми душой и чистыми телом»?

Лора Минтон делает шаг вперед.

— Ответ — ни одного. В крови каждого, кого мы тестировали, нашлись «примеси». Нет, вы поверите? В нашей случайной группе Чистых мы обнаружили сто двенадцать штаммов этнической принадлежности. Сто двенадцать. О чем это говорит? Это значит, что мы ошибаемся! Мы всегда ошибались! Мы все Отбросы, части одного и того же плавильного котла! Мы едины, и мы одинаковы. Никто из нас не чист. Ни один из нас!

Лора говорит с жаром. Глядя на мою мать за ее спиной, можно подумать, что ей влепили пощечину.

— Мы — крошечная островная страна. Кто только не вторгался сюда — римляне, саксы, викинги, норманны, и все они оставили неизгладимый след в наследии нашей страны. И прежде чем мы стали холодными, враждебными и замкнутыми, мы принимали иммигрантов на эти берега с распростертыми объятиями. Мы воспевали этническое разнообразие! Африканцы, индийцы, китайцы, пакистанцы, испанцы, итальянцы, можно перечислять до бесконечности. Представители всех этих народов, да и многие другие, селились здесь на протяжении веков. Они сделали нас такими, какие мы есть. Они сделали Великобританию великой. Они — часть меня. — Лора пристально смотрит в объектив камеры. — И вас, тех, кто сейчас это смотрит на экране. Я готова поспорить, что они также и часть вас.

Зеленые глаза ее лукаво блестят. Она будто обращается ко мне:

— Вы и правда уверены, что каждый из вас такой Чистый, каким считает себя? Вы можете утверждать, что ваша кровь не несет в себе примесей? Не боитесь проверить это? Так рискните же? Почему бы не пройти тест? Почему бы не выяснить это? Вы же не станете наказывать всех подряд за то, что люди хотят знать правду, министр Бейнс? Зачем это делать, если вам нечего бояться?

— Это не имеет значения! Эти дебаты не для ваших тестов были организованы. Есть более насущные проблемы! — Мать наконец находит слова, чтобы прервать ее. — Мы не можем допустить распространения этой чумы. Мы должны быть более радикальными. Мы должны проявлять твердость в отстаивании наших интересов. Мы должны защитить нашу страну. Защитить наших детей!

— Министр Бейнс, почему вы отказываетесь сделать мне одолжение? Почему не хотите проверить вашу кровь? Прямо здесь, в прямом эфире. Чтобы раз и навсегда опровергнуть все эти возмутительные предложения. Со мной в студии есть ученые. Вы готовы пройти тест? Готовы показать нам, насколько вы чисты? Ну, так как?

Молчание. Телекамера берет крупным планом лицо матери. На ее щеках горят два пунцовых пятна, а само лицо как будто вот-вот пойдет трещинами. Она не знает, что сказать. Она не знает, что делать. Впервые моя мать утратила дар речи.

До сегодняшнего вечера я почти ничего не знала о Лоре Минтон, но теперь она мне нравится.

— Пройди тест! Пройди тест! Пройди тест! — скандируют обитатели трущоб.

Они скандируют так громко, что не слышно слов Вивьен Бейнс. Зато видны ее действия. Она уходит со сцены. Она покидает собственные дебаты.

Я смотрю на Грету, Джека и Кадира. На их лицах читается восхищение.

Толпа под нами совершенно обезумела. Люди кричат, вопят, смеются.

В воздухе ощущается нечто мощное, почти осязаемое, будто мы связаны невидимой нитью.

Это будто конец чего-то.

И начало чего-то еще.

На моих глазах, на глазах у Сильвио и всего мира мать отказывается пройти тест и покидает дебаты.

Я поворачиваюсь к Сабатини.

— Она знает, — заявляю я. — Она прекрасно знает, что деление на Чистых и Отбросов — это бред. Бред и большая ложь. Иначе бы она прошла тест.

Вид у Сильвио сконфуженный. Да что там! Совершенно больной. Я даже не предполагал, что его лицо может стать еще бледнее, но, клянусь, теперь оно кажется почти ультрафиолетовым.

— Но я теперь Чистый. Вернее, был им всегда. Эта твоя Хошико, Грета, другие Отбросы в моем цирке, они не Чистые. Они не такие, как я. Не такие, как ты, Бенедикт. Мы выше их. Выше и чище.

Он цепляется за мою руку. Его пальцы дрожат. Ему отчаянно хочется в это верить.

Я с насмешкой смотрю ему в лицо:

— Боюсь, что ты заблуждаешься.

Сабатини встает и принимает властный вид.

— Я устал от тебя, Бейнс! — Он поднимает руку и говорит в свои наручные часы. — Охрана!

В считаные секунды прибегают охранники. Рослые, неулыбчивые, вооруженные.

— Уведите Бейнса! — шипит Сильвио. — Покажите ему его спальню. Уверен, ему будет там очень уютно.

Как только толпа наконец рассеялась, Кадир натягивает на голову капюшон.

— Мне нужно отойти, — говорит он нам. — Свен покажет вам ваш новый дом.

Он спрыгивает с платформы и растворяется в темноте.

Свен с фонариком в руке делает шаг вперед — кстати, это первый фонарик, который я увидела в трущобах, — и мы следуем за ним по извилистым переулкам.

На этот раз мы не прячем лиц, отчего всякий раз, когда кто-то смотрит на нас, я вздрагиваю, чувствуя себя более уязвимой.

Рози ждет нас: она по-матерински обнимает меня, и мы шагаем вместе.

— Все будет хорошо! — улыбается она. — Кадир хозяин своего слова.

— Расскажи мне о нем, — прошу я. — Откуда у него такая власть?

Она чуть отстает и переходит на шепот:

— До Кадира здесь не было порядка. Банды, наркотики, оружие. Уличные беспорядки. Не в городе, а здесь, в трущобах. Если честно, Кадир появился из ниоткуда. Сначала это был просто еще один уличный мальчишка. Но вдруг беспорядки прекратились. Внезапно все старые главари банд были найдены мертвыми, и он стал главным.

— Но если он был бандитом — значит он тоже участвовал во всех этих разборках. И не просто вежливо попросил в один прекрасный день других бандитов сложить свои полномочия. Наверняка он тоже убивал. Как еще можно прибрать к рукам власть в таком месте? Он наверняка даже хуже остальных!

— Тсс! — шепчет она, тревожно озираясь. — Нельзя так говорить! Поверь мне, с Кадиром это место преобразилось. — Она дрожит и обнимает себя. — Здесь гораздо лучше, чем раньше.

— Но ведь это не имеет смысла. Как он удерживает власть? Что бывает, если кто-то отказывается подчиняться ему?

Рози хмурится.

— Никто так не делает. Причем уже давно. Те, кто постарше, слишком хорошо помнят темные времена. Это было ужасное время беззакония. Вокруг было столько насилия, что лучше не вспоминать. Все молодые люди дрались друг с другом как бешеные псы, что ни день, то поножовщина или убийства, что ни день, то преступление. Одно страшнее другого. Главным образом против женщин. — Рози перевела взгляд на Грету. — Против маленьких девочек. Кадир сделал все, чтобы восстановить порядок. Да, ходят разные истории о его поступках, но с тех пор все спокойно. Да и откуда такому здесь взяться? Кадир железной рукой навел порядок и зорко следит за тем, чтобы так было и дальше.

Мне не нравится, с каким благоговением она говорит о нем. Если в его руках сосредоточена такая власть, то чем это отличается от власти Чистых над Отбросами? Это опасно. Наверняка обитатели трущоб хотели бы разрушить иерархию, а не строить новую внутри другой?

Знаю, это неблагодарно с моей стороны. Кадир дает нам пристанище, обещает защиту. Но мне не нравится чувствовать себя кому-то обязанной, совсем не нравится. Он единственный, кто не дает другим донести на нас, но что будет, если он передумает?

Грета ускоряет шаг и семенит рядом.

— И что теперь? — спрашивает она.

— В городе вас в два счета поймают — значит вам ничего другого не остается, как затаиться в трущобах, — отвечает ей Рози. — Если нагрянет полиция, мы вас спрячем. Мы будем всячески оберегать вас, мы все.

— У нас нет возможности содержать себя, — говорю я. — Мы не можем пойти и искать работу.

— Кадир обеспечит вас.

Она славная, эта Рози, даже очень. Она милая и добрая, и она взяла нас под свое крыло. Правда, у меня в голове не укладывается, что она так сильно доверяет Кадиру и уважает его, хотя его власть явно зиждется на насилии. Но это ее выбор. Не мой. Лично я не хочу подходить к нему ближе, чем нужно.

— Но почему? — спрашиваю я. — Зачем ему это делать?

— Потому что он хороший человек. Я ведь уже сказала тебе, — просто говорит она.

Я закатываю глаза. Я не верю ей. Кадир так или иначе потребует вернуть долг. Он уже ясно дал понять, что мы ему обязаны. Какая польза от пары беглых цирковых акробаток и бывшего Чистого для такого типа, как он? Лично я никакой не вижу. Надеюсь, он не предаст нас, пока мы не узнаем, что случилось с Беном. Может, через какое-то время он благополучно забудет о нас, а мы тихо улизнем у него из-под носа. Нам нужна лишь крыша над головой.

Мы останавливаемся рядом с крошечной, покосившейся лачужкой, кое-как сколоченной из листов картона, втягиваем головы в плечи и входим.

Свен направляет фонарик к центру помещения. Комната, если это можно назвать комнатой, пуста. Ни мебели, ни постелей, только сырой картон и крепкий запах плесени. Когда Свен переводит фонарик наверх, его луч выхватывает щели и дыры в крыше.

— Дом, милый дом, — насмешливо говорит он. — Я оставлю вам фонарик, пока вы не обвыкнетесь. Не бог весть что, но это все, что мы можем предложить. — Его лицо кажется чуть мягче и приятнее, чем раньше. — Надеюсь, это лучше, чем цирк, если то, что о нем говорят, правда. — Он сочувственно улыбается мне в темноте.

Я озираюсь по сторонам. От его слов у меня в животе возникает странное чувство.

По идее, это действительно лучше, чем цирк. Цирк был холодным, жестоким, смертельно опасным местом. Он отнял у меня Амину. Он делал мне больно. Он делал больно Грете. И там был Сильвио.

Цирк был адом на земле.

А еще он был ярким. Иногда волнующим. Даже волшебным. Я вспоминаю это ощущение: вот я стою высоко над ареной, под моими ногами подрагивает канат — напряженный, гудящий, как будто живой и полный энергии. Когда я стояла на нем, когда танцевала, мы были с ним одним целым, канат и я, выполняя наши прекрасные, смертельно опасные трюки.

Канат был завораживающим, ненадежным другом. Я умела понимать его, чувствовать пальцами ног и сердцем. Он всегда был разным — в зависимости от погоды, от влажности и температуры в зале, и я тоже менялась, в зависимости от того, ела ли я что-то в тот день или нет, в зависимости от ритмов и циклов моего организма.

Я так тоскую по нему, что мое тело болит и ноет.

Это потому, что они заперли тебя там, говорит рациональная часть моего «я». Потому, что они пытались тебя сломать. Борись с этим. Сопротивляйся.

Увы, это слишком сложно. Это в моей голове. В моем сердце. Это часть меня, часть того, кто я есть.

Я ненавидела цирк.

Я ненавидела его, но теперь я скучаю по нему.

Как такое может быть?

Я оглядываюсь по сторонам. Это место, эта грязная, вонючая, темная лачуга никогда не будет моим домом, по крайней мере, до тех пор, пока цирк — яркий, сияющий огнями, злой, опьяняющий цирк — все еще зовет меня к себе.

Я не сопротивляюсь. Просто иду за охранниками. Когда же я разок оборачиваюсь, Сильвио Сабатини по-прежнему стоит на холме, обозревая свои владения.

Мы останавливаемся перед длинным забором, расписанным фигурками акробатов и клоунов. Один из охранников достает брелок. Он прикладывает его к панели управления, и одна из секций забора отворяется.

С другой стороны все не так чисто, аккуратно и красочно. Перед нами простирается поле. В лунном свете, сбившись вместе, застыли лошади. Я также различаю силуэты других животных — если не ошибаюсь, верблюдов и лам. Вдалеке, заметив нас, два огромных слона поднимают головы и медленно помахивают хоботами.

Перед нами ничего нет, кроме зияющей в земле дыры, а в ней узкая бетонная лестница, которая ведет куда-то вниз. Охранники подталкивают меня к ступеням, и мы спускаемся. Там так тесно, что нам приходится идти гуськом. Темнота сгущается.

В самом низу железная дверь. Охранник передо мной поднимает брелок, и дверь распахивается. Он толкает меня внутрь с такой силой, что я падаю на пол.

— Добро пожаловать в апартаменты люкс, — усмехается он. — Надеюсь, они соответствуют твоим самым высоким требованиям! — Охранники разворачиваются и, гулко захлопнув за собой дверь, удаляются.

Я оказался в кромешной темноте. Я не вижу своей собственной руки. Это место расположено так глубоко под землей, что никогда не видело естественного света. Я чувствую, как у меня колотится сердце, совсем как тогда, в старом цирке, когда меня запихали в ящик с бутафорией.

В подземной камере стоит незнакомый, прелый запах, от которого мне делается муторно.

— Эй! — шепчу я, но здесь, во мраке подземелья, даже шепот кажется громом. — Тут кто-нибудь есть?

Ответа нет. Здесь пусто. Ничего и никого нет. Я вздрагиваю. Здесь очень холодно, хотя на улице довольно теплый вечер. Может, это моя могила? Может, меня бросили сюда, чтобы я умер, чтобы здесь сгнили мои кости. Интересно, похоже ли это на ад?

Я медленно встаю. Стукнувшись обо что-то головой, я поднимаю руку и нащупываю над моей головой грубый, каменный потолок. Мне повезло, что я встал осторожно, потому что иначе бы я расшиб себе голову.

Сгорбившись, иду вперед, слепо нащупывая руками путь. Мои ноги что-то задевают. Раздается плеск, я в ужасе отскакиваю назад.

— Пожалуйста, — испуганно шепчу я, не обращаясь ни к кому конкретно. — Пожалуйста, не оставляй меня здесь.

Как будто в ответ на мою мольбу, над моей головой мелькает искра и вспыхивает свет. Слава богу.

Я возвращаюсь к двери и пытаюсь ее открыть, хотя точно знаю, что это бесполезно.

Еще раз взглянув вперед, я вижу, что стою в длинном, узком коридоре, пустом, не считая двух больших контейнеров с водой. На один из них я и наткнулся. Я озираюсь, а потом медленно двигаюсь по коридору.

По обе стороны от меня запертые решетки, а за ними крошечные, похожие на чуланы, комнаты. Они тянутся дальше, похожие одна на другую. За каждой решеткой крошечная койка, на ней — тонкий серый матрац и одеяло. В углу дыра для справления нужды.

Тюремные камеры.

В самом конце — каменная дверь. Толкаю ее; она холодная и неподатливая. Я возвращаюсь. Здесь больше ничего нет, только эти крошечные клетки. Я считаю их — получается сорок.

Внезапно потолок вздрагивает, и на пол летят крошечные осколки камня. У меня над головой раздается топот десятков ног. Топот с каждой секундой все ближе и громче, кто-то спускается по лестнице. Дверь распахивается, и в нее гуськом входит большая группа людей, после чего створки с лязгом захлопываются. Вошедшие останавливаются, сбившись в кучу, и разглядывают меня.

Мы смотрим друг на друга. Затем девичий голос из самой середины группы восклицает:

— Да это же Бенедикт Бейнс!

Странно, но мы все же устраиваемся на ночь в этой холодной лачуге. Странно не потому, что она такая убогая. По сравнению с некоторыми из мест, где мы ночевали за прошедшие месяцы, это дворец. Странно потому, что здесь нет Бена. За последний год не было ни одной ночи, когда я не спала в его объятьях; ни одной ночи, когда я, проснувшись, не видела его лица. Здесь же его нет, и это неправильно.

Рози исчезает, а через некоторое время раздается стук в дверь. Джек осторожно приоткрывает ее. За дверью Феликс, как обычно, хмурый и насупленный.

— Мать велела передать вам еды, — говорит он и сует в руки Джеку какой-то сверток.

— Где она ее взяла? — спрашивает Джек.

— Кадир дал. Он взмахнул волшебной палочкой, и теперь вы больше не будете голодать.

Он поворачивается и шагает прочь.

— Погоди! — окликаю его и смотрю на Грету. Ее глаза прикованы к свертку. Она готова съесть его взглядом. — Ешьте, — говорю я. — Я хочу быстро переговорить с Феликсом. Можете начать без меня.

Джек пристально смотрит на меня. В его взгляде читается смешанная с любопытством тревога. Когда он кивает, я выхожу из дома и закрываю за собой хлипкую дверь.

Феликс холодно смотрит на меня, будто сердится за что-то.

— Я хочу кое-что спросить, — говорю я ему. — О Кадире. Что он за человек?

— Откуда мне это знать?

— Ну, твоя мать говорит о нем как о спасителе… это так?

Он кисло улыбается:

— Уж если дьявол, то хорошо знакомый, кажется, так говорят?

— Неужели? Как это у него получается? Чтобы все здесь ходили по струнке? Лично мне это не кажется правильным. Что будет, если люди откажутся выполнять его приказания?

Феликс оглядывается, затем наклоняется ко мне и понижает голос:

— Чистые, Лора Минтон, Кадир, они все одинаковы, если их как следует отмыть. Им всем нужна власть. Они все хотят править. Зачем Кадиру желать, чтобы его маленькое королевство рухнуло? Он и так счастлив здесь на своем троне. Он лишь тогда поддерживает изменения, когда видит, что ему это выгодно. Единственные, кто действительно готовы разрушить все и начать снова, — это «Братство». То, что моя мать говорит о нас, неправда. Мы лишь тогда опасны, когда это нужно.

Мы. Он вступил в их ряды. Рози была права: уже слишком поздно.

Мой собеседник переходит на шепот и буквально сверлит меня взглядом.

— Мы — единственные, кому хватает духа выбраться туда и делать то, что нужно делать. Даже Лора Минтон всего лишь хочет посидеть в кресле премьер-министра. Мой брат в эти минуты находится в цирке. Значит, действовать нужно прямо сейчас. Не на следующей неделе, не в следующем году. Сейчас. Мы планируем…

Он умолкает.

— Что? Что вы планируете? Что вы задумали?

Он качает головой.

— Даже не знаю, почему я говорю с тобой об этом. — Он отворачивается и шагает прочь.

— Стой! — кричу я. — Что ты собрался делать прямо сейчас? У меня в этом цирке друзья, я имею право знать.

Он смотрит на меня через плечо.

— Приятного аппетита, — говорит он и скрывается в темноте.

Когда я возвращаюсь в лачугу, Грета и Джек уже сидят на полу, положив между собой фонарик. Его тонкий луч освещает горку сэндвичей перед ними. Боджо уже схватил один и деликатно покусывает его.

— Он не смог дождаться, — извиняется Грета. — В отличие от нас, — вздыхает она. — Джек сказал, что мы должны подождать тебя.

— Могли бы начинать и без меня, — говорю я. — Ладно, давайте есть.

Сэндвичи свежие: таких свежих я ни разу не ела. Ломти хлеба толстые и мягкие, а не сухие и черствые. Между ними по толстому куску розового мяса. Наверное, это ветчина.

Свежие сэндвичи с ветчиной. Еще одно из многих чудес, на которые способен Кадир.

Мы жадно поели и стали раскладывать на влажном полу одеяла. Грета свернулась калачиком рядом со мной, как когда-то в цирке, Боджо устроился у нее под бочком, мягкий теплый комок под одеялами.

По идее, я должна отпихнуть их обоих. Я каждый день в течение нескольких месяцев читала Грете нотации о том, что нельзя спать с животным.

Но я ничего не говорю. Я благодарна, что они здесь, со мной, с ними мне не так одиноко.

— Хоши? — шепотом спрашивает Грета.

— Да.

— Ты думаешь о Бене?

Я вздыхаю:

— Да, я о нем думаю. Хотелось бы знать, что с ним все в порядке.

Она резко поднимает голову и ахает:

— Но ведь с ним все в порядке, правда? Он сказал, что они не причинят ему вреда.

Думаю, мне не стоит делиться с ней своими опасениями.

— Да. С ним все в порядке, я уверена. Я просто скучаю по нему, вот и все.

— Я тоже скучаю по нему.

Прижимаю Грету к себе, вдыхаю запах ее волос. Как ей удается пахнуть так сладко, несмотря на все наши лишения? Не знаю даже, когда она в последний раз толком мылась, но всякая грязь и гадость никогда не прилипают к Грете. Ради нее я стараюсь лежать тихо, и, пока она не уснула, притворяюсь, что сама уже сплю, хотя и знаю, что не сомкну глаз, пока не узнаю, где Бен.

Похоже, что все они узнали меня одновременно.

— Это он! — говорит кто-то, и ему вторит шепот голосов. — Это Бенедикт Бейнс!

Это артисты цирка: они должны знать Хоши и Грету. Они должны знать, что это мы взорвали старую арену и с тех пор нас разыскивает полиция. Интересно, что они обо мне думают? Глядя на их пустые лица, на их разинутые рты, это трудно сказать.

Я пытаюсь найти лица парня и девушки из «Шара Смерти». Сначала я их не вижу, но потом замечаю за спинами других. Слава богу, живы. Парень, Шон, в упор смотрит на меня. Девушка стоит рядом с ним. Ее взгляд лихорадочно перескакивает с меня на него и обратно. Затем она осторожно кладет руку ему на плечо. Я должен поговорить с ними. Должен сказать им, что Сильвио солгал.

Какой-то мужчина делает шаг вперед. Он вынужден пригнуть голову, чтобы не зацепиться макушкой за низкий потолок. Он темнокожий, огромный, мускулистый. Через его лицо протянулся шрам.

Это Эммануил.

Пару секунд он молча смотрит на меня, затем решительными шагами приближается и огромной ладонью хлопает по спине.

Хоши часто рассказывала про Эммануила, так что он мне как старый друг. И все же он слегка не такой, каким я его представлял. Вблизи он даже выше, чем мне казалось на арене, зато не такой свирепый и воинственный, как на плакатах и голограммах, которыми в последние несколько недель увешан весь город. На самом деле у него жутко усталый вид, усталый и печальный. Ему наверняка холодно, потому что он без рубашки. Его тело сплошь покрыто шрамами, а на груди и спине отпечатались следы когтей. Под ребрами обозначилась впадина, похоже, эту часть его тела вырвал какой-то хищник. Рекламные плакаты показывают его шрамы крупным планом, особенно тот, что протянулся через все лицо. Думаю, это сделали нарочно, чтобы изобразить его этаким монстром. Но эффект абсолютно противоположный: монстры те, кто над ним издеваются. Те, к которым я сам когда-то принадлежал. И как же долго я не понимал их звериную суть!

Хоши рассказала мне, как Эммануил потерял свою партнершу, как она погибла у него на глазах. Я чувствую вину за ее гибель. Я тоже причастен к ее смерти. О, да, еще как! Эммануил знает, кто моя мать. Он знает, откуда я. Я — Чистый, по крайней мере, раньше им был. В последний раз, когда я его видел, он старался избежать львиных когтей и зубов. Знает ли он, что я тогда был там, в зрительном зале?

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза. В них нет ненависти, нет вражды, лишь спокойствие и мудрость.

Затем становится шумно, и сквозь толпу пробирается маленький мальчик. Он выходит вперед и улыбается мне широкой, от уха до уха, улыбкой.

— Ты ведь знаком с Хоши? Я тоже ее знаю. Я…

— Иезекиль, — говорю я. — Хоши и Грета рассказывали мне про тебя. Они скучают по тебе.

Его улыбка становится еще шире:

— Правда? Я скучаю по ним. Хоши здесь была моим первым другом.

— Она очень по тебе скучает. Она скучает по всем вам. Она переживает, что бросила вас здесь.

Эммануил печально улыбается.

— Хоши и Грета сбежали из цирка. Они свободны. Они дарят нам всем надежду. — Он хмурится. — Вернее, дарили. Где же они? — Его лицо в смятении. — С ними все в порядке?

— Да. По крайней мере, я надеюсь. Я точно не знаю, где они. Хочется верить, что все еще в бегах.

Он смотрит на меня, ожидая, что я расскажу подробности, но у меня снова разболелась нога, и я даже не знаю, с чего начать свое повествование.

— Это долгая история. Здесь есть где присесть? — Не знаю даже, почему я спрашиваю. Я уже осмотрел это место. Тюремные камеры и коридор, вот и все.

Эммануил качает головой:

— Негде. На этот раз нам не дали никакого общего пространства. Из того, что я слышал, это требование твоей матери. Она сказала, что у нас было слишком много свободы. Мол, мы могли общаться друг с другом и вложили в головы Хоши и Греты мятежные мысли. Теперь мы лишены возможности переговариваться. — Лицо Эммануила печально. — У нас отняли единственное, что у нас было: чувство общности. Если раньше нам казалось, что все плохо, то теперь все стало еще хуже, гораздо хуже.

— Но как они могут запретить вам общаться? Это просто невозможно! Для этого нужно всю ночь держать здесь десятки охранников. — Я озираюсь. — Но здесь нет никаких охранников.

— У них есть свои способы, уж поверь мне. — Он берет меня за руку. — Мы должны подготовить тебя к тому, что будет дальше. Если хочешь нам что-то сказать, делай это быстро, и лучше здесь, в этом коридоре. И нигде больше. Девочки живы?

Я вкратце рассказываю им, что Хоши, Грета и Джек смогли убежать. Я не сказал, каким образом я выторговал для них такую возможность. Мне неловко вспоминать об этом, и я не хочу, чтобы обо мне подумали, будто я пытаюсь выставить себя этаким героем, потому что никакой я не герой. Я просто сообщаю, что остальные ушли, меня же схватили. Думаю, что так или иначе Эммануил догадался, потому что с пониманием улыбнулся мне.

— Значит, ты ее любишь, нашу Хошико?

Какое забавное слово — любить. Мы произносим его в самых разных ситуациях. Я люблю шоколад. Я люблю танцевать. Я люблю эту песню. Я люблю ходить в гости. Как одно слово может означать такие разные вещи? И как это слово способно передать мои чувства к Хоши, когда на самом деле это невозможно передать даже миллионами слов?

Благодаря Хоши я стал другим человеком. Она сделала меня лучше, сильнее, заставила меня сражаться за правду. Она помогла мне взглянуть на мир по-другому. Она меня вдохновляет. Околдовывает. Наполняет мою душу.

Хоши для меня — все на свете.

Но я этого не говорю, просто киваю и улыбаюсь.

— Да, я люблю ее, — говорю я, смущенно опускаю глаза и смотрю в пол.

Когда я поднимаю голову, то замечаю взгляд Шона. Его кулаки сжаты. Лицо окаменело.

— Я все равно не понимаю, — говорит Иезекиль. — Почему ты здесь? Ты же не Отброс.

— Теперь, похоже, Отброс. Вы ведь знаете, кто моя мать?

Он смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и кивает.

— Надеюсь, вам понятно, что она не в восторге от того, что я натворил. Она хотела получить от меня раскаяние. Хотела, чтобы я вернулся, чтобы снова стал частью семьи. Я отказался, и тогда она отправила меня сюда. Она сказала, что это должно послужить для меня уроком.

Я слышу, как кто-то хлопает в ладоши. Вперед выходит Шон. Лицо его искажено яростью.

— О, какая трогательная история! — говорит он. — Бедняжка. Бедный маленький богатый мальчик. — Он поворачивается к остальной группе. — Разве вы не видели, как Сабатини устроил ему экскурсию? Не позволяйте ему обмануть вас. Он сам напросился сюда. Он наблюдал за нами, как я и Лия были на волосок от смерти. И он обожал это зрелище!

— Неправда, — протестую я. — Меня схватили. Меня поместили сюда в качестве наказания.

— Вы, девочки, с ним поосторожнее, — продолжает Шон. — Не иначе, как он собрался вызволить отсюда еще одну несчастную циркачку. Ему нравится изображать из себя героя. Не верьте ни единому его слову. Сабатини сказал, что он работает с ним!

— Он солгал! — возмущаюсь я. — Он хотел настроить вас против меня! Он меня ненавидит!

— Со стороны не скажешь. Мы видели, что вы с ним уютно сидели рядышком и мило ворковали, не так ли, Лия?

Она пожимает плечами.

— Он был там, — отвечает она. — Хотя вид у него был нерадостный. Если Сильвио играет с ним в какую-то извращенную игру, есть ли у него выбор?

— У него был выбор, когда он купил билет, чтобы прийти на представление. Ему захотелось снова пощекотать себе нервы, и он вернулся. Вернулся, потому что ему было мало одного раза!

— Довольно! — обрывает его Эммануил. — С каких это пор ты веришь словам Сабатини? Подумай сам. Будь у этого парня выбор, захотел бы он быть здесь сегодня вечером, зная, что его ждет?

Я смотрю на Иезекиля. Мальчонка буквально впился в меня глазами. Затем перевожу взгляд на остальных циркачей.

— А что меня здесь ждет? — спрашиваю я.

Шон фыркает.

— Как он уже сказал, добро пожаловать в ад. Бедный маленький Чистый мальчик, которому никогда не приходилось страдать в этой жизни, а теперь его бросили на съедение волкам. — Он ухмыльнулся. — В буквальном смысле. Добро пожаловать в реальность, приятель. Добро пожаловать в цирк.

Когда ночь вступает в свои права, трущобы постепенно затихают. Наверное, я единственный человек, кто здесь не спит. Джек, Грета и Боджо — все погрузились в глубокий сон. Я слышу их размеренное дыхание.

Ну и денек был! Сегодня утром я проснулась рядом с Беном. Завтра утром я проснусь без него.

Я подползаю к двери и открываю ее. В трущобах тихо. Это успокаивает. Пару мгновений я хватаю свежий воздух и снова закрываю дверь. Представляю, как холодно будет в этой картонной лачуге глубокой ночью. Поэтому нельзя выпускать лишнее тепло.

Я смотрю на Джека и Грету. В темноте видны лишь их смутные очертания. Интересно, что нас ждет и какая судьба уготована Бену?

Надеюсь, за ним присматривают. Надеюсь, он в безопасности. Что с ним сделают? Ведь он выставил их дураками. Накажут ли его в назидание другим? Что, если он уже мертв? Что, если его убили? Или он сам себя убил? У меня перед глазами возникает дуло у виска; в следующий миг спускается курок…

Я стою у двери, вслушиваясь в незнакомые ночные звуки трущоб, — отдаленные крики, странные стуки, приглушенный смех, — паника и страх, которые я днем задвинула куда-то в самую глубь моего живота, теперь выползают из тьмы и обволакивают меня, словно саван.

Как-то раз Бен рассказал мне, что в цирке, когда меня забрали, он мысленно говорил со мной. Тогда он не на шутку испугался, что меня убьют. И поклялся, что непременно меня вызволит.

— Это было похоже на молитву, — сказал он. — Я чувствовал, что ты неким образом меня слышишь.

Помню, как, сказав это, он быстро посмотрел на меня и смущенно потупил глаза; такой милый, такой застенчивый. Он стеснялся, но все равно признался мне.

Тогда я не придала этому особого значения. Подумаешь, Бен есть Бен: романтичный, полный надежд идеалист — в отличие от меня. Но я ему этого не сказала. Не хотела расстраивать и потому просто улыбнулась.

Однако теперь, после всего, через что мы прошли, я думаю, что он, возможно, был прав. Возможно, мы связаны так крепко, что можем ощущать друг друга даже на расстоянии. Возможно, в те мгновения я чувствовала его, но не пускала внутрь себя. Возможно, мне следовало это сделать.

Теперь он внутри меня. В моей голове. В моем сердце. Он — часть меня. Случись с ним что-нибудь, я тотчас об этом узнаю.

Я закрываю глаза и мысленно представляю себе его лицо. Не пугающие образы, как раньше, а его лицо, когда он смотрит на меня. Его образ слегка трепещет в моем сознании, но я жду, пока картинка успокоится и станет четкой, когда я увижу его красоту, честность и храбрость. Посмотрю в его сияющие глаза; увижу в них любовь, потребность во мне — уязвимую, открытую, сильную.

Я мысленно протягиваю руку и касаюсь его мягких волос.

С тобой все будет в порядке, говорю я мысленно. И со мной тоже все будет в порядке. Мы снова найдем друг друга. Мы не побоялись бросить вызов судьбе. Мы сделаем это снова. Я буду верить. Ради тебя. Я буду сильной.

Я сжимаю ладони, будто держу его за руку, и закрываю глаза. Я чувствую его рядом со мной. Если сосредоточиться, я смогу держать его под своим крылом до самого утра.

Я увижу тебя снова, говорит он. Мы скоро увидимся.

Неожиданно услышав какой-то звук, я вздрагиваю. В ночной тишине он подобен грому. Как будто кто-то переминается с ноги на ногу.

Я подползаю к окну и смотрю на улицу. Никого.

Захватив фонарик, который оставил нам Свен, я открываю дверь и выглядываю наружу. Я провожу узкой полоской света, стараясь не попадать в окна лачуг напротив.

Рядом с соседней лачугой притаилась какая-то фигура. Я задерживаю дыхание, направляю луч фонарика перед собой и вижу еще один силуэт. Кто-то крадучись движется к нашему жилищу. Я резко втягиваю голову в комнату.

Когда выглядываю снова, фигура уже растворилась в ночной тьме. Возможно, ее и не было. Скорее всего, мне просто показалось.

За моей спиной Джек и Грета спят сном праведников. А вот Боджо — нет. Он сидит, глядя на меня, и недовольно хмурит крошечный обезьяний лобик.

— Прости, Боджо, неужели я тебя разбудила? — шепчу я. Пытаюсь приманить его к себе, но он прижимается к Грете и сердито смотрит на меня. Похоже, чтобы завоевать доверие Боджо, надо быть семилетним ребенком. Или психопатом Сильвио. Или расфуфыренным повелителем трущоб.

Приоткрыв дверь, я снова выглядываю на улицу. Все по-прежнему. Тихо, пусто. Ничего. Никого.

Внезапно чья-то рука зажимает мне рот. Я пытаюсь кричать, пытаюсь сопротивляться, но бесполезно. Они меня поймали.

Меня поймали и куда-то тащат.

Эммануил сердито смотрит на Шона.

— Ты здесь совсем недавно, ты не знаешь наших обычаев. Здесь себя так не ведут. Мы не ссоримся между собой. Такого не было ни разу. Мы стараемся заботиться друг о друге. Если этого не делать, у нас ничего не останется. Нам отпущено не слишком много совместного времени, ты же сокращаешь этот и без того короткий миг.

Шон недовольно дергает головой.

— Разве его девушка подумала о тебе, когда подожгла арену, а сама сбежала? Она при первой же возможности бросила вас всех. Да и сам он не из вашей компании. Он — Чистый. Бывших Чистых не бывает. Чистый ублюдок — навеки Чистый ублюдок.

Резко развернувшись на пятках, он вошел в одну из камер и, театрально хлопнув дверью, запер ее изнутри.

Воцарилось гнетущее молчание. Затем один из парней, стоявший позади Шона, повернулся и вошел в другую камеру. Затем еще четверо. Девушка, Лия, вздохнула и тоже собралась уйти.

— Он видел наш номер, — почти виноватым тоном объясняет она Эммануилу, прежде чем исчезнуть в одной из камер.

Впервые за сегодняшний день на мои глаза навернулись слезы. Оказавшись здесь, среди артистов, я еще больше скучаю по Хоши. Она жила с этими парнями и девушками. Она была частью их, они были частью ее. По ее словам, они по-прежнему остаются ее близкими людьми. По ее словам, жизнь в цирке, издевательства и боль, горе и страх связали их вместе так крепко, что, когда кто-то из них страдал, больно было всем.

Я пытался это понять, хотя знал, что никогда не пойму. Да и как я мог, всю свою комфортную жизнь не ведая ни опасностей, ни лишении и не испытывая привязанности ни к кому кроме Прии.

Мне неприятно, что Шон такое сказал о Хоши. Она никогда бы не забыла тех, кого оставила здесь. Она переживает за них. Грета тоже. Их каждый день мучает беспокойство, им хочется знать, что происходит с их цирковой семьей.

Внезапно я как будто слышу в голове ее голос:

С тобой все будет в порядке, говорит она. И со мной тоже. Мы снова найдем друг друга.

Я чувствую ее рядом, чувствую ее руку в моей.

Я увижу тебя снова, мысленно отвечаю я ей. Скоро увидимся.

И впервые я в это верю.

Рука Эммануила на моем плече возвращает меня к реальности.

— Давай сядем, Бенедикт. У нас всего несколько минут на разговор.

Он показывает на грязный пол.

Я сажусь, и он опускается рядом. Иезекиль подходит ко мне и садится по другую сторону. Остальные, кто еще не ушел, делают то же самое.

Вновь возникает неловкое молчание.

— Это несправедливо, — тихо говорю я. — То, что он сказал о Хоши. Она не хотела бросать вас. Она все время думает о вас.

— У Хоши не было выбора, — говорит Эммануил, громко и твердо, чтобы его голос был слышен в каждой камере. — Она была храброй. Она почти уничтожила Сабатини. Откуда ей было знать, что станет с ним.

Волосы у меня на затылке встают дыбом.

— А что с ним стало? Я до сих пор не пойму.

— Кто-то заплатил за его операции, — говорит Эммануил. — Должно быть, его семья. Наверняка до тебя доходили слухи о них?

Я киваю.

— Очевидно, они прислали ему чек, и он на эти деньги возродил себя. Этот чокнутый утверждает, что теперь он Чистый. Вбил себе в голову, что сам Бог поручил ему навлечь как можно больше страданий на нашего брата-Отброса. Хоши и представить себе не могла, что он сделает.

— А что он сделал? — шепотом спрашиваю я, хотя, наверное, этого лучше не знать. В горле застрял комок, и я никак не могу его проглотить.

— После того что случилось с тобой и Хоши, нас заперли. Наверное, они решали, что с нами делать. Нам раз в день давали хлеб с водой, и так мы гнили несколько месяцев. Мы не знали, сколько придется сидеть взаперти, и выпустят ли нас когда-нибудь. Для некоторых это стало последней каплей. Несколько наших товарищей потеряли рассудок, и это было ужасно.

— Но вдруг, несколько недель назад, нас привели сюда, сказали, что цирк открывается снова, и тотчас заставили начать репетиции. Всех больных телом или умом увезли прочь, а взамен доставили целый грузовик новых детей.

Никто из нас не верил своим глазам, когда мы впервые увидели Сабатини. Даже в самых жутких кошмарах мы не могли представить себе того монстра, каким он стал. Теперь он даже хуже, чем прежде. Так что будь начеку. Похоже, больше всего он любит вымещать свою злобу на подростках вроде тебя и Шона. Как будто он завидует их силе и молодости. Он всего месяц на ногах, а уже убил троих человек. Раньше он не любил марать руки, но теперь застрелил их сам, прямо перед нами, в упор, без всякой причины. И каждый раз — до, во время, после, — знаешь, что он делал? — Голос Эммануила дрожит от ярости и негодования. — Он хохотал. Отнимал у людей жизнь и упивался этим. Я еще ни разу не видел его таким счастливым. Он жаждет власти — ему нравится причинять боль, нравится убивать.

Меня мутит. Не будь желудок пуст, меня бы точно вытошнило.

— Он тесно сотрудничает с твоей матерью. Цирк — ее детище, способ отомстить вам с Хоши. Он утверждает, что она разрешила ему взять столько людей из трущоб, сколько он пожелает. Нам кажется, власти хотят уничтожить как можно больше Отбросов. Для них мы — расходный материал, особенно те, у кого нет опыта работы в цирке.

Я чувствую в желудке тяжелый, холодный груз вины. Людей бросили в тюрьму, люди сходили с ума, людей убивали, и все из-за того, что мы сделали, из-за того, что делает моя мать.

— Простите нас, — еле слышно шепчу я. — Мы не подозревали, что такое может случиться.

— Вы ни в чем не виноваты. Что бы там кто-то ни говорил. Это их вина. Сильвио, Вивьен Бейнс, спонсоров, зрителей, всех, кто поддерживает режим.

Когда-то и я был в их числе. Я этого не говорю, остальные тоже молчат, но уверен, что все они об этом думают.

Эммануил продолжает говорить:

— Все номера кровавые, жестокие. Они хотят завлечь в цирк еще больше зрителей, чем раньше. Они считают, чем больше кровопролития и смерти на арене, тем больше Чистых придут на это посмотреть. Новый цирк будет давать лишь одно представление в месяц, чтобы они могли заменить погибших исполнителей новыми и отрепетировать все заново.

— Смертей не было вот уже две недели, с тех пор как объявили о премьере. Сабатини продолжает выжимать из нас последние соки. Люди работают как лошади в течение всего дня, у нас было огромное количество травм, однако он намерен сохранить нам жизнь до премьеры, а уж потом, по его словам, он отведет душу. В вечер премьеры состоится пышная церемония открытия. Какая именно — страшный секрет. Даже исполнители не знают, что там произойдет. Твоя мать будет присутствовать на ней в качестве почетного гостя — она ведь сделала возрождение цирка частью своей избирательной кампании.

— И когда это произойдет? — спрашиваю я, чувствуя, как тяжесть в животе нарастает с каждой секундой.

Прежде чем он успевает ответить, звучит клаксон, так резко и громко, что мы вздрагиваем. Все тотчас вскакивают на ноги.

— Вставай! — говорит Эммануил. — Ступай, у тебя всего одна минута. Там в конце пустая камера, я покажу ее тебе. — Внезапно все бегут мимо нас, расталкивая и отпихивая друг друга. Люди разбегаются по своим крошечным камерам и, с лязгом захлопывая за собой двери, задвигают засовы.

Почему они так спешат спрятаться?

— Занимай вот эту, — торопливо говорит Эммануил, подталкивая меня к камере. — Быстро забирайся внутрь. Убедись, что твоя решетка заперта. Торопись, прежде чем их впустят сюда!

Он поворачивается и со всех ног бежит по опустевшему коридору к ближайшей камере. Влетает в нее и захлопывает дверь.

Я стою в дверном проеме, глядя на крошечную голую комнатку передо мной.

Я не люблю замкнутые пространства. Я не хочу запираться. Почему я не могу оставить дверь открытой?

— Не зевай! — шипит женщина напротив меня. — Запирай дверь, пока не поздно!

Я захлопываю дверь, но не запираю ее на засов. Затем раздается оглушительный лязг и с потолка опускается железная решетка, примерно в паре метров от входной двери. Затем еще одна опускается на другом конце коридора. Наши камеры оказываются посреди огромной клетки.

Над нашими головами слышится яростный скрежет и какой-то шум. В следующий момент тяжелая каменная дверь коридора распахивается, и появляются они и, лязгая зубами и рыча, в исступлении набрасываются на металлические ворота.

Решетка ползет вверх, и они устремляются в коридор. Я спешу задвинуть засов. Коридоры кишат животными. Вот почему все послушно остаются в своих камерах. Звери мчатся по коридору, хватая зубами друг друга за ноги и хищно обнюхивая землю.

Один из них застыл прямо возле меня. Я спешу убрать от решетки руки. Хищник смотрит на мое тело холодными желтыми глазами и скалит острые зубы. Я отхожу к стене. Так вот что имел в виду Эммануил. Вот как они держат нас под контролем. Это дешевле, чем платить охранникам.

Волки. Дикие, тощие, злобные.

Нас стерегут волки.

Я пытаюсь сопротивляться, но невидимый похититель держит меня железной хваткой. Меня протаскивают по темным переулкам и узким тропинкам. В конце концов, мы останавливаемся прямо на краю трущоб, в тени одной из огромных мусорных куч.

Рука у меня на лице потная, вонючая и грязная.

Я поднимаю взгляд и вижу налитые кровью глаза, скверную грязную кожу, чувствую омерзительное дыхание.

Рядом с ним стоит другой — худой, бледный и жилистый.

— Мы пришли слишком рано, — говорит он. — Вот уж не думал, что все будет так легко! — Он смеется, и я вижу, что у него почти нет зубов, просто дыры во рту.

— Можно бы и развлечься, пока мы ждем, — говорит тот, что держит меня. Он притягивает меня к себе и крепко обнимает за талию. — В реальной жизни она еще смазливее.

Я пытаюсь вырваться из его хватки. Он смеется и сжимает меня еще крепче.

— Обожаю, когда они сопротивляются.

На секунду он слегка опускает грязную ладонь, и я впиваюсь в нее зубами.

— Черт! — Он отдергивает руку. — Маленькая паршивка укусила меня!

Беззубый снова смеется, затем хватает мою руку и грубо выкручивает за спину.

— Помогите! — кричу я во всю мощь легких. — Помогите!

Он зажимает мне рот своей грязной лапищей.

— Заткнись! Этим ты себе не поможешь. Зато мы заработаем кучу денег. Ты наш билет в лучшую жизнь. Легавые отстегнут нам за тебя приличную сумму!

— Почему ты заодно не забрал мелкую девку? — пеняет ему сообщник поверх моей головы. — С ней было бы легче справиться.

— Уж слишком хороша была возможность. Эта стояла прямо у двери. Вдруг у них там оружие? Откуда нам знать, что им дал Кадир. К тому же копам нужна именно эта. Она единственная, о ком они говорили, о маленькой девчонке даже не заикнулись.

Он все держится за укушенную руку, боязливо оглядываясь.

— И долго нам еще ждать их здесь, как думаешь?

— Хватит ныть. Самое главное мы уже сделали.

— А могу я поближе рассмотреть товар? — Он приближается ко мне. — Копам все равно, в каком виде она будет.

— Если нас увидят… если нас застукают… Ты слышал, что сказал Кадир? Он обещал им защиту. Дал свое слово.

— К тому времени, когда Кадир узнает, ее уже здесь не будет, и нас тоже. Зато мы будем богаты. Так что без паники. Копы будут здесь с минуты на минуту.

Я пытаюсь снова закричать или вырваться, но не получается.

Хватка тощего типа не ослабевает ни на секунду. Другой похотливо смотрит на меня, облизывая потрескавшиеся губы.

Я первой замечаю синие огни. Они бесшумно проплывают вдоль улицы и останавливаются по ту сторону забора.

Дверь автомобиля открывается, за ней другая. На нас падает луч фонарика. В следующий миг в щель в заборе ныряют двое полицейских и медленно идут к нам.

Они приближаются, и я вижу, что это мужчина и женщина.

— Молодцы, ребята, — говорит мужчина, понизив голос. — Кто-нибудь вас видел?

— Нет. Никто. Все в порядке, — отвечает тот, что ниже ростом. — Но эта злющая девка меня укусила. Гоните деньги и берите ее себе!

— Все не так просто, — говорит женщина. — Выплата вознаграждения не входит в наши обязанности. Вам придется пройти в участок.

— В участок? Вы этого не говорили. — Похоже, что тощий в панике. — Мы рисковали жизнями, чтобы поймать ее для вас! Нам нужно выбраться из Лондона, пока еще не слишком поздно! Вы нам девчонку, а мы вам деньги. Разве это не ваши собственные слова?

— Так и будет. В участке. Давайте в машину, и разберемся на месте.

— Да чтобы я сел в машину к легавым! — Коротышка почти срывается на крик.

— Эй, потише! У вас нет выбора, если вы хотите получить деньги.

— Тогда не получите девку, — говорит высокий.

Мужчина-полицейский смеется и светит фонариком на пистолет коллеги-женщины, а затем на свой.

— Это мы еще посмотрим, — говорит он. На несколько секунд воцаряется напряженная тишина. Они в упор смотрят друг на друга. Внезапно за их спинами слышится чей-то смех, громкий и недобрый, и из-за кучи гниющего мусора появляется фигура. Полицейские тотчас направляют на нее лучи фонариков. Это Кадир.

— Так-так-так. Что здесь происходит? — спрашивает он, и его губы растягиваются в наглой ухмылке.

Один из волков начинает выть. Другие присоединяются к нему, вскинув свои серые головы, и вскоре подземелье наполняется завываниями стаи: жуткий, коллективный стон, который гулким эхом отдается в голове и заставляет шевелиться волосы на затылке. Спустя несколько минут он стихает, а затем они начинают рыскать по коридору снова — как я полагаю, в поисках пищи.

Я насчитал пятнадцать особей. Пятнадцать огромных волков, шныряющих взад-вперед по коридору. Время от времени до меня доносится рык и клацанье зубов, когда между ними возникает драка. Одна из таких стычек происходит прямо перед моей камерой. Решетка сотрясается — это волки бросаются на нее.

Я отбегаю назад и сжимаюсь в комок в углу, заткнув ладонями уши. Правда, это не помогает: я все равно слышу вой, рычание, сопение.

Время от времени волки внезапно прекращают свои драки или чем они там занимаются, и из их нутра вырываются скорбные завывания. Но я слышу еще один звук, издаваемый человеком. Крик, надрывный истерический вопль.

— Замолчи, Мэгги! — кричит кто-то. — Ради бога, ты хуже волков!

Но Мэгги, кто бы она ни была, не слушается. А лишь рыдает еще громче.

Я стараюсь думать о приятных вещах, о Хошико, о ее руке в моей, стараюсь представить ее мягкие волосы, ее голос, но не могу: это невозможно. В конце концов, оставляю попытки. Я сижу, сжавшись в комок, слушая вой и вздрагивая всякий раз, когда кто-то из них останавливается у моей камеры. Я не сплю. Да и как тут уснуть? Я просто сижу всю ночь в своем углу. Это самая длинная ночь в моей жизни.

Я поочередно всматриваюсь в их лица: полицейские, похитители, все как один словно окаменели. Все, кроме Кадира. Он стоит, ухмыляясь, уверенный в себе хозяин положения.

— Может, кто-то хочет мне объяснить, что тут происходит? — нарочито мягко спрашивает он.

— Это не то, что ты думаешь! — выдает высокий тип, ослабляя хватку.

— Понятно. — Голос Кадира звучит негромко и приятно. — Это хорошо. Потому что со стороны кажется, что вы собирались сдать мою гостью полиции. Я же обещал ей защиту. Я заверил ее, что в трущобах она в безопасности. Я всем сообщил об этом всего несколько часов назад. Сдается мне, что вы собрались нарушить мой приказ. — Он делает шаг вперед, и его глаза загораются недобрым блеском. — Похоже, вы забыли, на чьей стороне находитесь.

Он делает еще один шаг.

— Хошико, подойди сюда, пожалуйста.

Я подбегаю к нему и становлюсь рядом. Мне все еще не нравится Кадир, но даже он лучше, чем эти ужасные люди.

— Не так быстро! — Полицейский поднимает пистолет и целится в Кадира. Через секунду его напарница делает то же самое.

Кадир смотрит на них, выпучив глаза в притворном ужасе, а затем заходится громким, заразительным хохотом.

— Какого звания вы двое? Давно ли служите? Похоже, что недавно: вы оба еще зеленые, раз понятия не имеете, кто здесь хозяин.

Он поднимает руку и щелкает пальцами. Из темноты появляются фигуры и берут нас в плотное кольцо. Тридцать, сорок человек, их слишком много, чтобы сказать точно.

Над нами, на мусорной куче маячат еще столько же.

— Это мои трущобы. Мои. Последнее время я терпел вас. Автомобили ездят, где им вздумается, крушат дома. Полицейские стучат в двери, пугают людей. Лично мне это уже начинает надоедать. — Кадир делает еще один шаг к копам. Те по-прежнему держат в руках пистолеты, но ведут себя уже не столь уверенно. — Знаете что, я сегодня великодушен. Вот что произойдет. Сейчас вы развернете свои задницы и вернетесь туда, откуда пришли. Вы даже не заикнетесь о своем маленьком открытии. Вы скажете своим начальникам, матери того парня, любому, кто вас спросит, что никакой девушки-беглянки здесь нет. Вы также скажете им, что в следующий раз, когда полицейский решит сунуть нос в мои трущобы, я позволю своим людям делать то, что им нравится.

— Ты что-то забываешься, — говорит полицейская. Она храбрится, но ее голос срывается. — Мы вооружены.

Кадир быстро оглядывается. Его улыбка гаснет, и он смотрит на нее из-под опущенных век.

— Вы начинаете меня раздражать, — говорит он. — Как я уже сказал, я гарантировал этой девушке защиту. Так или иначе, она ее получит, и так или иначе вы вернетесь к себе в участок. В каком виде, целыми или порезанными на куски, зависит от вас.

Он вновь поднимает руку и дважды щелкает пальцами. Кольцо из человеческих фигур сужается, смыкаясь вокруг нас.

— У меня давно есть негласная договоренность с вашим начальством: вы не мешаете мне заниматься делами здесь, я не мешаю вашим делам. Мои люди не будут бунтовать. Мои люди не будут ни на кого нападать, если я не скажу им. Я буду держать все под контролем, буду поддерживать здесь порядок, точно так же, как я это делаю уже много лет. Мы жили в мире, ваша сторона и моя, но это хрупкий мир, неустойчивый. И с вашей стороны было бы крайне неразумно проверять его на прочность. Если моей власти в трущобах будет брошен вызов, у меня не останется выбора, кроме как ответить. Мне не останется ничего другого, как спустить моих людей с поводка.

Полицейский убирает пистолет. Женщина смотрит на него, затем делает то же самое. Кадир улыбается.

— Так-то лучше. А теперь… — Внезапно он повышает голос и рявкает: — Вон отсюда!

Полицейские разворачиваются и бегут. Слышится визг шин, и машина уносится прочь.

Оказавшись в плотном кольце людей Кадира, мои похитители пугливо съеживаются.

Кадир холодно смотрит на них.

— Кадир… — начинает тощий.

— Молчи! — снова рявкает он. Высокий начинает хныкать. Я невольно усмехаюсь. — Отведите эту парочку в мой кабинет. Я разберусь с ними сам, — приказывает он и протягивает мне руку. — Хошико, позволь мне проводить тебя, твои товарищи ждут твоего возвращения.

В следующую секунду я беру его руку, и мы скользим по безмолвным улицам трущоб. Мы уже почти дошли до его штаба, когда он поворачивается ко мне.

— Сегодня был довольно насыщенный день.

Он ждет, когда я что-нибудь скажу. Я знаю, чего он хочет, но мне трудно выжать из себя слова. Кадир только что спас меня, но он все равно мне не нравится. Я по-прежнему не доверяю ему, и мне не нравится быть ему чем-то обязанной.

— Спасибо, — через мгновение говорю я.

— Не стоит благодарности, — отмахивается он. — Как я уже сказал, я — ваш защитник. Все, о чем я прошу, — это, когда придет время, помнить о том, кто ваши друзья. — С этими словами он приподнимает свою шляпу и наклоняется ближе. Лицо его искажено яростью. — Эти дураки-предатели не посмеют снова бросить вызов моей власти, я вам обещаю.

Все проходит, даже самые длинные и самые темные ночи. В конце концов, закончилась и эта. Вспыхивает свет, резкий, слепящий, но я все так же сижу, сжавшись в комок в своем углу, и лишь щурюсь, когда он бьет мне в глаза. Металлическая решетка поднимается, в коридор влетает порыв ветра, волки как по команде поворачиваются и бегут к задней двери. Я подползаю к краю камеры и осторожно выглядываю в коридор.

Люк наверху открывается, и оттуда, словно письма из почтового ящика, на бешеную волчью стаю что-то падает. Однако это не бумага, это мясо, сырое, сочащееся кровью. Волки с жадностью на него набрасываются. Коридор оглашается рычанием, урчанием, клацаньем зубов, хрустом.

В центре стаи самый большой волк — черный, лохматый зверюга — поднимает голову. Из его пасти свисает кусок мяса, заливая кровью копошащихся у его лап соплеменников. Его холодные желтые глаза на секунду встречаются с моими, затем он вскидывает голову и глотает мясо.

Я всегда был очарован волками, тем, как устроены их стаи. Этот наверняка вожак, альфа-самец. Должна также быть и альфа-самка и прочая волчья иерархия.

Вперед пробивается еще один волк — старый и худой. Другие с рычанием бросаются на него, и он отскакивает назад. Его нога кровоточит, он, жалобно поскуливая, лижет рану. Это омега, самый слабый волк в стае.

Мясо исчезло за считаные мгновения, но звери остаются, хищно обнюхивают землю в поисках остатков мяса, лижут кровь, которой забрызган пол.

Через несколько минут дверь щелкает и распахивается. Волки разворачиваются и дружно выходят вон. Мне слышен топот их лап над нашими головами. Интересно, куда они бегут? Надеюсь, они не бродят по территории цирка, где им только заблагорассудится.

Вскоре со всех сторон раздается скрежет запоров, и все медленно выбираются в коридор. Лично мне страшновато выходить из крошечной каморки, в которой я, скорчившись, просидел всю ночь. Теперь мне понятно, почему все безо всяких понуканий поспешили в свои камеры.

Накануне вечером, когда я вошел сюда, царящая здесь вонь показалась мне омерзительной, сейчас же она просто невыносима. Смесь животного запаха, запаха мяса и волчьих экскрементов, которые они оставили повсюду. В коридоре я замечаю девушку с метлой в руках. Сморщившись от отвращения, она сметает в кучу волчье дерьмо.

Ко мне подходит Эммануил.

— Ну, как? Жив? — спрашивает он.

Я киваю.

— И так каждую ночь?

Теперь кивает он.

— Да. Каждую ночь. Они пытаются сломить нас, лишить нас остатков духа. — Он хмурится. Это придает ему свирепый вид. — Этого нельзя допустить. И мы не допустим.

— И что дальше? — спрашиваю я.

— Завтрак, если нам повезет, и репетиции.

— Но я не выступаю. Так сказал Сабатини. Что же мне прикажут делать?

— Наверное, строить, чистить, устанавливать декорации. Не переживай, тебе наверняка найдут применение. Завтра будет команда свистать всех наверх.

— Что же такое произойдет завтра? — спрашиваю я.

Эммануил непонимающе смотрит на меня.

— Что будет завтра? Разве ты не знаешь? Завтра премьера. Завтра цирк дает свое первое представление.

В прихожей Кадира Грета, Джек и Рози сидят на краешках стульев. В глазах у них отразилась тревога.

— Хоши! Слава богу! — Грета едва не сбивает меня с ног, так быстро она бросилась ко мне. — Что случилось?

— Какие-то типы схватили меня, когда вы все спали. Они собирались сдать меня полиции. — Я смотрю на Кадира, наблюдая за его реакцией. — Кадир меня спас.

Он снисходительно улыбается:

— Как я уже сказал, ничего особенного. Вообще-то, я считаю, что настоящий герой дня — это Боджо.

Он протягивает Боджо руку. Тот смотрит на Грету, похоже, в ожидании одобрения, после чего подскакивает к Кадиру.

— Боджо сказал нам, что ты пропала! — гордо заявляет Грета. — Он разбудил нас! Он был очень расстроен, указывал на дверь и закрывал лапками рот, как будто был в ужасе. И мы поняли, что что-то случилось! Тогда мы побежали к Рози, и она отправила нас сюда.

Джек поднялся со стула и протянул Кадиру руку.

— Спасибо, — говорит он. От его задиристости не осталось и следа. — Огромное спасибо.

— Я дал слово, — отвечает Кадир и смотрит на протянутую руку Джека. — Прошу меня извинить. У меня есть срочное дело. А-а-а, — говорит он, когда дверь открылась вновь и его подручные втащили двоих похитителей. — А вот и оно.

Он попросил нас покинуть комнату. Мы проводили Рози домой, после чего вернулись в свою лачугу. Все молчали. Наверно, потому, что все были потрясены. Всю дорогу домой Грета зевала, Боджо каждый раз театрально ее копировал. В считаные минуты после нашего возвращения оба уже заснули, свернувшись комочком в моих объятьях. Их сон настолько глубокий, что они не слышали никаких ночных звуков.

Они-то не слышат, а вот мы с Джеком слышим. В тусклом свете утра я встречаюсь с ним взглядом. Его глаза смотрят на меня хмуро, с тревогой. Со стороны резиденции Кадира через все трущобы до нас долетают душераздирающие крики человеческой боли — крики пыток, крики агонии.

Через несколько минут открываются двери и появляются вооруженные охранники. Они выводят нас по крутой бетонной лестнице наверх, а потом конвоируют в старый и шаткий большой сарай, расположенный на дальнем конце поля. Похоже, он стоял здесь долгие годы, задолго до того, как в этом месте решили построить новый, сверкающий огнями цирк. Я никогда раньше не бывал в сарае, но внутри он кажется мне знакомым. Это точно такое же помещение, о каких я когда-либо читал или видел по телевизору. Тускло освещенный, полный ядреных запахов сена и животных. Он разделен на стойла, каждое с поилкой и яслями, а в задней его части устроен огромный чердак, полный сена.

Здесь стоят лошади, которых мы видели прошлым вечером. Одна из них, самая высокая — паломино Сильвио. Она тихо ржет, когда мы проходим мимо, и встряхивает шелковистой гривой. Не считая лошадей, это обычный сарай. Ах да, не считая также верблюдов и — вот это да! — настоящих слонов в тесном углу. Их двое: те самые, которых я видел накануне, они стоят бок о бок. Массивные тяжелые цепи удерживают их за мощные ноги. Когда мы входим, животные смотрят на нас, а затем продолжают трапезу, терпеливо пережевывая корм. Львов нет, чему я более чем рад. Нет и волков. Как я понимаю, этот сарай предназначен для травоядных животных. Он чем-то напоминает экзотический рождественский вертеп.

Охранники сгоняют нас вместе, в самую большую группу, словно еще одно стадо крупного рогатого скота.

— Что происходит? — спрашиваю я Иезекиля.

— Мы здесь едим. — Он восхищенно улыбается мне, как будто сообщает хорошие новости. — Через минуту принесут еду и воду.

Вокруг разбросаны тюки сена, и люди опускаются на них, не сводя глаз с двери. В конце концов, появляются четыре охранника с огромными контейнерами. Один из них — наполненный водой чан, другой — кормушка, наполненная липкой серой массой. Как только я вижу еду, то понимаю, насколько проголодался. Остальные уже вскочили на ноги и выстроились в очередь.

Бросается в глаза, что никто не отпихивает соседей, не лезет вперед, не огрызается на собратьев, как делали волки. Здесь правит не сила. Здесь правят справедливость и доброта. Детей подталкивают вперед, и первой в очереди оказывается самая маленькая девочка. Остальные выстраиваются по росту, только в обратном порядке. Самый последний в очереди — рослый Эммануил.

Один за другим люди выходят вперед, делают глоток из большого контейнера и отходят, уступая место следующему, а сами переходят к корыту. Здесь они опускаются на колени и руками набивают себе в рот мерзкую липкую массу.

Глядя, как они едят корм для животных из этой грязной кормушки, я готов от стыда провалиться сквозь землю. Нет, мне стыдно не за них, а за то, в какое ужасное, бесчеловечное место превратился мир. И как мы опустились до такого?

Эммануил замечает меня и подходит ближе:

— Бен? Ты не хочешь пить? Ты не голоден?

Если честно, я умираю с голода, но не могу позволить себе объедать их, истощать их и без того скудный рацион.

— Не очень, не так, как вы, ребята.

— Чушь. Ты сейчас один из нас. Будь добр, займи свое место в очереди! — Эммануил подталкивает меня вперед, остальные расступаются, уступая мне дорогу. Я оказываюсь среди группы парней и чувствую их напряжение. Я ощущаю его едва ли не кожей, мощное и колючее, однако никто ничего не говорит. Строгого взгляда Эммануила достаточно, чтобы все помалкивали. Похоже, здесь есть своя иерархия — в этой «стае» Эммануил определенно альфа-самец, но он занимает это место заслуженно, благодаря своей справедливости и всеобщему уважению, а также потому, что он здесь самый старший. Впрочем, и самый сильный, что наверняка тоже играет свою роль.

Я оглядываюсь. Шон стоит через пару человек от меня. Его руки, обмотанные толстым слоем грязных бинтов, сжаты в кулаки. Его глаза буквально прожигают мою спину. Мы сейчас стоим так близко друг к другу, что мне слышно, как он шепчет оскорбления в мой адрес.

— Чистый ублюдок! — бормочет он себе под нос. — Чистая сволочь!

Я не виню его в том, что он ненавидит меня. Взгляните, как он живет, посмотрите, как Чистые, в том числе моя мать, обращаются с ним! На его месте я бы тоже ненавидел такого, как я, — даже Хоши какое-то время меня ненавидела.

Впереди послышался какой-то шум. Двери сарая распахнулись. Входят еще четыре охранника. Они вносят стол и стулья и осторожно ставят их в центре сарая.

Стол сделан из кованого железа, украшен завитушками и выглядит жутко старомодно; его покрывает белая скатерть. Входит еще один охранник. Аккуратно кладет салфетки, расставляет столовое серебро и бокалы.

Судя по перешептыванию вокруг меня, остальные артисты пребывают в таком же недоумении, как и я.

Проходит минута, а затем, в дверях, словно призрак, появляется Сильвио Сабатини — белый и жуткий как смерть.

— О! — произносит он, обводя нас взглядом. — У животных время кормежки. — Его взгляд задерживается на мне, и он театрально хлопает в ладоши. — Бейнс! — приказывает он. — Подойди сюда!

Я не двигаюсь с места. Что мне делать? Что ему от меня нужно?

— Давай, не стесняйся. Поживее, мой мальчик.

На меня устремляются десятки глаз. Я нехотя выхожу из очереди.

— Как прошла ночь? Надеюсь, ты полон впечатлений. — От блеска в его голубых глазах по спине пробегают мурашки. — Не переживай, мой друг, тебе не придется есть вместе с цирковыми животными.

Он жестом указывает на застеленный белоснежной скатертью стол:

— Позавтракаем? Прошу тебя, присаживайся.

Я оглядываюсь на остальных. И тотчас ощущаю волну ненависти и негодования, исходящую от половины из них, и несколько сочувствующих взглядов.

Двери сарая снова распахиваются, и входят четверо людей, которых я раньше не видел. На них зеленые комбинезоны — это цвет формы для прислуги, — и они приносят еду. На сей раз это не корм для животных, а настоящая еда, вкусная. Мой рот наполняется слюной, мой желудок резкой болью реагирует на аромат колбасы, яичницы, бекона, теплого хлеба, ароматных фруктов, свежего кофе, которые появляются на столе.

Я не ел ничего подобного с тех пор, как сбежал из дома.

Я снова смотрю на артистов. Они молча наблюдают за мной.

— Нет, спасибо, — говорю я. — Мне не хочется.

Я поворачиваюсь и возвращаюсь в очередь под смех Сильвио.

— О, как замечательно! Я только выиграл небольшое пари с самим собой! Я точно предсказал твою реакцию. Сильвио, друг мой, сказал я себе. Бенедикт Бейнс обожает изображать из себя героя, обожает якшаться с Отбросами. Итак, Бенедикт, как я говорил вчера, твое маленькое шоу лояльности никого не обманет. Давай выйдем на улицу и поговорим, идет? — Он кивает охранникам. — Давайте, — говорит он. — Как вам было сказано.

Охранник хватает кого-то из очереди — это Шон — и вытаскивает из сарая. Одновременно еще два охранника делают шаг вперед и довольно грубо выводят меня на поле. Через пару секунд в дверном проеме появляется Сильвио и направляется к нам.

Он стоит между нами, поглаживая свою трость, затем морщит лоб и смахивает мнимую грязь, вытаскивает из кармана платок и вытирает им трость. И тут же резко делает шаг вперед и тычет ею Шону в ребра.

— Прекрати! — кричу я и бросаюсь к нему, но охранники отталкивают меня назад.

Сильвио с улыбкой оборачивается ко мне, не переставая, однако, упираться тростью в Шона.

— Стой! Пожалуйста, прекрати! Я сделаю все, что ты хочешь!

Сильвио опускает трость. Шон валится на землю, прижимая руку к боку.

— Ах, вот это я и хотел услышать! Должен признаться, ты слегка оскорбил мои чувства, Бенедикт Бейнс. Я думал, ты сочтешь за честь позавтракать вместе со мной.

— Если я сяду завтракать с тобой, ты прекратишь это? Ты оставишь его в покое, оставишь в покое их всех? — спрашиваю я с отчаянием в голосе. Внутри меня паника и страх смешиваются с голодом. Меня мутит. Не будь мой желудок пуст, меня бы точно вырвало.

— Разумеется, — ухмыляется Сильвио. — По крайней мере, пока.

— Ну, хорошо, — говорю я. — Как только ему будет оказана помощь. — Я пытаюсь приблизиться к Шону, но охранники оттаскивают меня прочь.

— Ох, какие мы чувствительные! К твоему сведению, завтра он и мне нужен живым! Уведите его, пусть его немного подлатают! — приказывает Сабатини охранникам, после чего толкает меня в сарай.

— Куда он подевался? — кричит Эммануил. — Где Шон?

Сильвио резко поворачивается к нему:

— Как ты смеешь без спроса открывать рот? Где сейчас этот парень, тебя не касается. А тебе, Бенедикт, я предлагаю поесть: в ближайшее время второй такой возможности не будет. Ну, так как?

Я быстро выхожу вперед и, чувствуя на себе взгляды всех остальных, сажусь на один из стульев. Сабатини садится напротив и наливает мне стакан свежевыжатого сока.

В сарае воцаряется звенящая тишина. Ее нарушает лишь позвякивание кубиков льда в стакане и негромкое фырканье лошадей.

— Твое здоровье! — Он поднимает свой бокал. — А теперь давай. — Его улыбка меркнет. — Ешь.

Я смотрю на тарелку еды передо мной. Я чувствую, как все смотрят на меня.

— Ты меня слышал, — тихо говорит Сабатини, а потом снова шипит: — Ешь!

Я беру тяжелый нож и вилку и разрезаю яичницу. Верх у нее жидкий, недожаренный, и, несмотря на голод, мой желудок снова бунтует.

Я соскребаю яичницу с вилки и вместо нее режу тост. Кладу кусочек в рот. Жую. Глотаю. Режу бекон. Жую. Глотаю.

Сильвио напротив меня тоже ест, с аппетитом причмокивая и вытирая рот салфеткой после каждого проглоченного куска.

— О, какой прекрасный завтрак! Вкусно так, что пальчики оближешь, ты согласен? — Он злорадно улыбается артистам. Те снова молча встали в очередь. Один за другим, они опускаются на колени и зачерпывают из корыта пригоршни тошнотворного варева.

Ты один из нас, только что сказал Эммануил. Может, и был, а теперь уже нет. Сильвио постарался. Он пригласил меня к себе за стол не для того, чтобы сделать мне приятно, а для того, чтобы отделить меня от остальных, чтобы меня никогда здесь не признали за своего, чтобы меня ненавидели. Он подчеркивает мой статус, заставляя их есть как животных, в то время как я сижу и трапезничаю с ним рядом. Он прекрасно знает, что делает.

Я не могу рисковать, иначе он отыграется на ком-то другом. Я должен послушно выполнять его требования. И мы завтракаем. Артисты цирка — из их корыта, Сильвио и я — за столом, который ломится от яств. Я сижу, низко опустив голову, и все равно чувствую, как их острые, словно кинжалы взгляды впиваются мне в спину.

Режу. Жую. Глотаю.

Режу. Жую. Глотаю.

Что мне еще остается?

Рано утром я рывком сажусь в постели, разбуженная приглушенными голосами, которые доносятся снаружи. Джек и Грета тоже не спят. Мы с опаской переглядываемся.

Медленно-медленно картонная стена сдвигается на миллиметр, и на меня смотрят два маленьких темных глаза, а потом исчезают. Через секунду они появляются снова, затем под ними возникает еще одна пара, и обе смотрят в узкую щелку.

— Это она, — шепчет голос. — Говори!

— Нет, ты говори! — отвечает другой. Теперь мы все улыбаемся. Это всего лишь пара детей. Слава богу.

Грета наклоняется вперед, лицом к трещине, и глаза вновь исчезают.

— Они нас заметили! — шепчет один из голосов. — Ты мог бы и заговорить.

Через секунду картонка снова сдвигается, на этот раз чуть дальше. Перед нами мальчик и девочка. Они смотрят на нас с любопытством и опаской. Похоже, они одного возраста, судя по их виду, им лет восемь-девять. Это явно брат и сестра; у них темные, блестящие глаза, одинаковые улыбки и худенькие, жилистые тела.

— Говори! — Девчушка подталкивает мальчика. Он в свою очередь подталкивает ее.

— Нет, ты!

Это начинает действовать на нервы.

— Ну, хорошо, мы вас увидели, не пора ли что-то сказать? Кто вы такие? — спрашиваю я. — И что вам нужно?

Они переглядываются. Наконец, девчушка открывает рот:

— Ты ведь Хошико? Та самая канатоходка?

Я киваю.

— И ты знаешь Бенедикта Бейнса?

Я снова киваю.

Они в очередной раз переглядываются.

На несколько секунд воцаряется молчание, затем девочка глубоко вздыхает и говорит снова:

— Я — Нила, а это — Нихал. Бенедикт Бейнс знает нашу маму. Ее зовут Прия, Прия Патель, и мы хотим узнать, где она.

Для такого коротышки, как Сильвио, у него нереальный аппетит. Стол ломится от деликатесов. Он методично, по порядку, пробует все. Время от времени делая паузу, но лишь для того, чтобы напомнить мне:

— Ешь, мой мальчик, ешь!

Наконец последний кусочек проглочен. Сильвио делает глоток кофе из своей фарфоровой чашки, после чего откидывается на спинку стула и довольно потирает туго набитый живот.

— Какое восхитительное пиршество! Ты согласен? А вам понравился ваш завтрак? — слащаво обращается он к артистам. Те стоят, сбившись в кучу. Эммануил и другие взрослые по краям, дети в центре. Сильвио недовольно качает головой.

— Честное слово, из этих людей даже слова не вытянешь! А ведь я так надеялся услышать от них слова благодарности! — Он сокрушенно вздыхает. — Некоторым людям невозможно угодить! Да, я бы не прочь остаться здесь на весь день, но меня ждут дела! — Он встает и жестом велит мне сделать то же самое. — Завтра премьера! — громко объявляет он. — А еще не все готово!

Сабатини щелкает пальцами. Вперед выходят мужчина и женщина в зеленых комбинезонах и начинают убирать со стола. Сильвио наблюдает за ними критическим взглядом. Они явно нервничают. Я их не виню. Пока не появилась моя мать, он привык быть полновластным хозяином в цирке, сейчас же у него, похоже, еще больше власти, чем раньше.

Он ловит мой взгляд и как будто читает мои мысли. Он наклоняется ко мне и говорит так тихо, чтобы никто его не услышал.

— Наверняка для тебя это небывалое потрясение, Бейнс. Ты думал, что твоя подружка убила меня, но я восстал из мертвых. Более того, теперь я намного сильнее, и у меня больше власти и решимости защитить мой цирк от разрушительных воздействий. Я знаю, что ты думаешь. Тебе кажется, что ты ненавидишь меня, но ты даже не знаешь, что такое ненависть, пока еще нет. — Он говорит еще тише. — Я заставлю тебя ненавидеть меня. Ненавидеть и бояться. Ты еще пожалеешь о том, что сделал. Это я тебе обещаю. У меня на тебя прекрасные планы. — Он усмехается и шепчет мне на ухо. Его жаркое дыхание щекочет мне лицо. — Твоя мать четко распорядилась, чтобы ты не выступал на сцене. Но она не запретила тебе помогать за кулисами.

Я поворачиваю голову, и мы пару секунд смотрим друг на друга. Затем он отодвигает свой стул.

— Отлично. Все вон отсюда! Быстро! Выполняйте свои поручения. Все, кроме клоунов. Эти остаются здесь.

Артисты молча выходят из сарая. В конце концов, остается лишь небольшая кучка людей. Лия и группа парней, друзей Шона, — тех, что и так ненавидели меня еще до того, как уволокли их товарища, а после этого я у них на глазах еще и сел завтракать с Сильвио. Они стоят, угрюмо уставившись в пол.

— Как вы все знаете, нам давно мешала одна неприятная проблема с вашим маленьким клоунским номером, хотя он и обещает быть интересным. Мне уже давно был нужен кто-то, кто помогал бы с реквизитом и… — Сильвио делает паузу, — управлял требуемыми эффектами. Кто-то за кулисами, кто следил бы за тем, чтобы все шло гладко. До сих пор я был вынужден полагаться на самых разных людей, от которых будет больше пользы в других местах. Но теперь все изменилось. Бог внял моим молитвам и послал мне Бенедикта. Я уверен, вы согласитесь, что есть нечто особенное в том, что теперь эти обязанности будет выполнять тот, кто еще недавно был не просто Чистым, а самым Чистым из Чистых! Во время этой финальной репетиции я буду зорко наблюдать за тем, чтобы Бенедикт четко выполнял свои обязанности. О боже! — Сабатини подпрыгивает и в прыжке стукает каблуками друг об друга. — Вот это будет веселье!

Я смотрю на полные надежды лица детей Прии, и мое сердце сжимается от боли. Что я должна им сказать? В таких вопросах я ужасная трусиха. Я несколько недель набиралась мужества, чтобы сказать Грете про Амину.

Закрываю глаза и вижу, как тело Амины раскачивается под куполом цирка. Я вижу его каждую ночь и каждый день, иногда в самые неподходящие моменты. Затем вспоминаю несчастное лицо Греты, когда я наконец сказала ей правду. Я старалась не вдаваться в подробности, но от нее было не так-то просто отделаться: она задавала вопрос за вопросом, пока не вытащила из меня всю правду об этой ужасной истории.

Бен горевал по Прии так же сильно, как я горевала по Амине. Мы даже не сразу смогли поговорить об этом, но когда, в конце концов, рассказали друг другу о наших утратах и чувстве вины, о том, что терзало нас обоих, сблизились еще сильнее. По словам Бена, если бы не он, Прия осталась бы жива. Ее бы не настигло столь ужасное наказание. И если бы не я, моя Амина до сих пор была бы жива. Она погибла, защищая меня, защищая Бена.

Я ненавидела себя за это, еще как ненавидела, но Бен раз за разом повторял одни и те же слова: «Амину убил Сильвио. Сильвио и цирк, а не ты». Он говорил это так часто, что постепенно я начала понимать, что он прав: не моя вина в том, что Амину убили, это дело рук Сильвио, а Сильвио уже мертв. Что бы ни случилось, я его уничтожила, и душа Амины может упокоиться с миром.

Я же раз за разом говорила Бену:

— Ты тоже не убивал Прию. Это не твоя вина. Это твоя мать, твоя мать и цирк. Твоя вина лишь в том, что тебе было не все равно. Ты разглядел за ложью правду.

Думаю, ему было даже тяжелее, чем мне. То, какой он увидел Прию в конце, увидел, что они с ней сделали, было выше человеческого понимания.

И теперь ее дети здесь, они смотрят на меня и хотят знать, почему их мама не вернулась домой.

Бен много говорил о них, хотя сам никогда не встречал. Когда Прия умерла, он пообещал самому себе найти их. Он рассказал мне, что говорила о них Прия и как светилось при этом ее лицо. Бен хотел рассказать об этом им, чтобы они тоже знали. Он чувствует ответственность за них. Чувствует, что он перед ними в долгу.

Теперь его здесь нет, потому что он сдался властям ради меня, а они здесь и просят меня сказать, где она, и я знаю, что должна сообщить им правду.

Лица Греты и Джека серьезные и задумчивые, как и мое. Но это не их забота, а моя. Только моя. Я должна это сделать ради Бена.

— Я слышала про вас, — говорю я, и мой голос чуть-чуть дрожит. — И я должна вам кое-что рассказать. Как вы смотрите на то, чтобы нам втроем прогуляться?

Так мы и порешили.

Я выхожу из лачуги. Мы идем по узкой тропинке, садимся на поросший травой курган на окраине трущоб, и я рассказываю им правду об их матери. Но не всю. Я не рассказываю им про тот ужас, который сотворили с ней после смерти, лишь ту правду, которую они должны услышать. Но даже так, их лица перекошены от горя, они прижимаются друг к дружке, прижимаются ко мне. Эта правда заставляет нас всех расплакаться. Правда о том, что их мать никогда не вернется. Правда о том, что она мертва.

Сильвио остается за столом, а охранники выводят меня вместе с Лией и остальными из сарая. Они гонят нас, как скот, через поле, через ворота, мимо десятков аттракционов и каких-то странных зданий к голове огромного клоуна на вершине одного из маленьких холмов.

Когда мы подходим ближе, я понимаю, что это здание. Яркий, красно-белый купол, который я видел издали, когда приехал сюда, — это остроконечная шляпа клоуна. Его огромное раскрашенное лицо — фасад. Впереди — блестящий красный нос, по бокам из-под шляпы выбиваются кудрявые рыжие волосы. В огромных белых зубах — дверь.

Как только мы ступаем на узкую красную дорожку, что ведет к нему, начинает играть музыка.

Я смотрю на широкую клоунскую улыбку.

Жаль, что здесь нет Хоши.

То есть как хорошо, что ее здесь нет. На самом деле я не хочу, чтобы она была здесь. Надеюсь, она уже за много миль отсюда. Надеюсь, она свободна.

Но если бы она перенеслась сюда всего на одну секунду, только и всего. Если бы я мог увидеть ее прямо сейчас, ко мне бы вернулась храбрость. Она всегда делала меня храбрее. Рядом с ней мне хочется быть хорошим человеком. Она делала меня лучше. Если бы я мог увидеть ее, обнять на мгновение, она бы поделилась со мной своей силой. Трудно быть храбрым, когда не знаешь, где она, не знаешь, что она делает, не знаешь, в опасности она или нет.

Что бы она сказала, узнай она, что я ел за одним столом с Сильвио Сабатини, пока ее друзья хлебали помои из корыта?

Поняла бы она, почему я так поступил? Поняла бы она, что у меня не было выбора? Что я был лишен возможности сопротивляться? Что не подчинись я ему, он бы и дальше продолжил издеваться над другим человеком? И как бы она поступила на моем месте? Оказалась бы она сильнее меня? Нашла бы в себе силы дать отпор Сильвио? Посмотрела бы она на меня тем же взглядом, что и Шон? Взглядом, полным ненависти?

Через пару секунд до меня доносится знакомое жужжание, и Сильвио появляется на своем гольфмобиле.

Подъехав, он выключает мотор и осторожно выходит из машины.

— Подождите снаружи! — приказывает он охранникам и нажимает на часах кнопку. Рот клоуна разевается. Сильвио тростью подталкивает нас к нему.

Мы подходим ближе. Клоун будто глотает нас одного за другим. Меня мучает вопрос: выйдем ли мы отсюда или кто-то будет съеден заживо?

Спустя какое-то время слезы кончаются, мы просто сидим молча.

— Я знал, что она мертва, — наконец говорит Нихал. — Она бы никогда нас не бросила. Что бы они с ней ни делали, она все равно возвращалась к нам.

— Я не знаю, важно это для вас или нет, но Бен тоже любил ее.

— Но ведь она не была его мамой! — гневно восклицает Нила. — Она была нашей мамой, а теперь ее не стало.

— Ты несправедлива, — одергивает Нихал сестру. — Бена мама тоже любила, — говорит он мне. — Она рассказывала нам о нем. По ее словам, он никогда не обижал ее. Она говорила, что у него добрая душа. Благодаря ему она надеялась, что в один прекрасный день все изменится.

— Мы хотели познакомиться с ним, — говорит Нила. — Мама всегда говорила, что когда-нибудь мы сможем это сделать.

— Так и будет. Он тоже хочет познакомиться с вами. — Я улыбаюсь, хотя внутри чувствую холод и страх. Где же Бен? Что он сейчас делает?

— Как ты думаешь, мама на небесах? — спрашивает меня Нила.

Что мне на это ответить? Должна ли я сказать ей, что на самом деле я думаю: что рай — это просто сказка, которую люди придумали лишь затем, чтобы попытаться убедить себя, что в этом паршивом существовании, которое называют жизнью, есть некий высший смысл? Даже если Бог существует, почему он постоянно посылает нам испытания? Не пора ли ему очнуться и устранить все гадости в этом ужасном мире, который он сам же и создал?

— Да, — решительно отвечаю я. — Я так думаю. И думаю, она гордится вами обоими.

Нила печально улыбается:

— Надеюсь, однажды я увижу ее снова.

— Непременно, — заявляю я с уверенностью, которой, по правде говоря, на самом деле не чувствую. И тотчас спешу добавить то, во что действительно верю. — На самом деле она никуда не ушла. Она здесь: она часть тебя. Закрой глаза. Почувствуй, как бьется твое сердце.

Я показываю им, как это сделать. Я чувствую Амину глубоко внутри меня. Она навсегда осталась со мной. Я чувствую ее любовь, чувствую ее доброту. А вот Бена я не чувствую. Это хорошо. Это значит, что он жив.

— Когда-то в цирке мы зажигали свечи, чтобы вспомнить тех, кого с нами нет, — говорю я им дрожащим голосом. — Мы благодарили их за все хорошее, что они принесли в этот мир. Думаю, мы могли бы сделать то же самое и для вашей мамы.

— Где же нам найти свечу?

— Не знаю. Но если хотите, я попробую достать.

— Нужно устроить похороны, — серьезно говорит Нихал. — Дядя сказал, что давно пора это сделать. Он и тетя спорили по этому поводу. Мы слышали как-то раз ночью, когда они думали, что мы спим. Дядя сказал, что мы должны как положено попрощаться с ней. Тетя сказала, что это неправильно, потому что вдруг мама еще жива, а похороны — это отказ от надежды.

Нила снова всхлипывает.

— Мы должны ей сказать. Нашей тете. Что мы ей скажем?

— Я пойду с вами, — говорю я. — Мы вместе все расскажем вашей тете.

— А на похороны ты тоже придешь? И зажжешь свечу, как сказала?

Моя первая реакция — паника. Я ведь не знала Прию. На ее похоронах я чужой человек. Как я могу скорбеть о ней, если я ни разу ее не видела? Это фальшиво.

Увы, посмотрев на их несчастные детские личики, я знаю: у меня нет выбора. Конечно, я могу скорбеть о ней. Слезы, которые я только что пролила, я пролила не по себе, не по моей жизни. Я пролила их по ней, по Прии и ее прекрасным детям. Я не знала ее, но они ее любили, и Бен ее тоже любил. Благодаря ей Бен стал хорошим, нежным, добрым и храбрым. Она открыла ему правду. Я должна почтить ее память, должна вспомнить, кем она была. Ради него, ради них, ради нее.

— Да. Если остальные члены вашей семьи не будут против, — отвечаю я. — Пойдемте, я провожу вас домой.

Клоунский зал очень большой. Он не такой огромный, как Аркадия, но все же внушительнее, чем главная арена старого цирка. Новая версия драматичнее, экстравагантнее, ярче прежней. Все сделано с расчетом на толпы зрителей.

Свет выключен, но даже при тусклом освещении цвета яркие, насыщенные. Они тотчас бросаются в глаза — красный, зеленый, синий, желтый. Мы как будто попали в детский сад.

— Надевайте свои костюмы и скажите Минни, что я требую полный макияж! — рявкнул Сабатини на остальных. Артисты покорно поднимаются на сцену и торопливо идут за кулисы.

— А теперь я объясню вашу новую роль, Бенедикт, — фамильярно обращается ко мне Сильвио. Вы должны поблагодарить меня — для вас нашлось бы самое разное применение. Я мог бы поручить вам убирать за животными, и вы бы весь день возились с кучами вонючего навоза, или же я мог подобрать для вас физический труд: колоть, строить, подметать. Но я добрый человек, и хотел, чтобы вы почувствовали, что вносите действительно важный вклад в общее дело. Даже если вы не можете выступать на сцене, я позаботился о том, чтобы вы все равно сыграли ключевую роль в одном из наших самых зрелищных номеров!

Он провожает меня в заднюю часть зала, в небольшую квадратную будку со стеклянными стенами, из которой отлично видна сцена. Внутри пластиковые панели, полные рычагов и кнопок, в центре — какой-то большой черный предмет. Он немного смахивает на пианино; там также есть табурет, на который можно присесть. Разница в том, что у него нет клавиш; он покрыт пластиком, вдоль которого тянется ряд больших голубых кнопок, помеченных буквами в алфавитном порядке: A, B, C, вплоть до N. Я робко протягиваю руку к ближайшей.

Сильвио спешит встать между мной и машиной.

— Не надо спешить, Бенедикт, всему свое время! Как только вернутся ваши коллеги, можно будет начинать. От вас требуется лишь одно: сидеть и наслаждаться представлением, время от времени нажимая одну из кнопок. — Он вручает мне буклет. — Пока вы не разобрались, вот вам сценарий. Просто следуйте подсказкам: в соответствии со сценарием нажмите в нужный момент кнопку A, затем следите за действием и, когда потребуется, нажмите кнопку B, и так далее.

Я смотрю на сценарий у меня в руке, потом перевожу взгляд на машину. От дурного предчувствия желудок моментально скручивается в тугой узел.

— Что делают эти кнопки? — с тревогой спрашиваю я.

— Все увидите сами, Бенедикт, все увидите сами.

Один за другим появляются другие: пока это темные фигуры на сцене. Когда Сильвио нажимает кнопку на одной из боковых панелей, мгновенно включается свет. Перед нами группа пестро разряженных клоунов.

Я смотрю на них: их теперь не узнать.

Вот, например, придворный шут в дурацком колпаке. Он ловко жонглирует шарами.

А вот Пьеро. Он чем-то похож на Сильвио — в белом костюме и с нарисованным лицом, за исключением черной шапочки на голове. На его щеках нарисованы маленькие черные слезы. Уголки рта печально опущены вниз.

Рядом Арлекин в клетчатом наряде.

В центре — цирковой клоун с рекламных плакатов, тот, чье лицо намалевано на воротах. То самое лицо, которое мы представляем себе, когда думаем о клоунах. Белое, с густо прорисованными бровями, большой искусственный красный нос и дурацкий кудрявый рыжий парик. Его блестящие лакированные туфли огромные, словно лодки. На нем широкие, ярко-желтые шелковые панталоны, красная куртка и синий жилет, а также галстук в яркий разноцветный горошек. Несмотря на костюм, я вижу, что это Шон. Его выдает хмурый взгляд, который не может скрыть даже эта огромная красная нарисованная улыбка.

Слава богу, он цел и невредим. Меня захлестнула волна облегчения; в первый раз за сегодняшний день я могу вздохнуть полной грудью.

На Лии приталенное платье в цветочек с пышной юбкой, отчего кажется, будто она сидит на торте. На голове парик: белокурые косы приподняты вверх петлями, а их концы торчат по бокам. Лицо ярко раскрашено: неестественно огромные ресницы и круглые розовые пятна на щеках, отчего кажется, будто она пребывает в состоянии постоянного шока.

Искусственные улыбки не слишком хорошо выполняют свою работу. Клоуны выглядят отнюдь не весело. Даже отсюда я вижу на их лицах страх. А вот лицо Сильвио, напротив, светится кровожадным волнением. Он стреляет глазами то на меня, то на них, то на машину с большими голубыми кнопками.

В моей голове мелькает десяток воспоминаний.

Хошико балансирует под самым куполом без всякой страховочной сетки. Львы. Близнецы в резервуаре с акулами. Бедный Анатоль, которым выстрелили из пушки и бросили умирать. Прия.

Паника тугим обручем сжимает мне грудь.

— Я бы предпочел убирать за животными, — говорю я. — Или, как ты сказал, помогать там, где нужен физический труд. Я согласен работать, причем усердно. Буду копать, строить. Я сделаю все, что ты хочешь. Я сильный, ты не будешь разочарован.

Сабатини хохочет.

— Дорогой Бенедикт, вы действительно чересчур добры! Нет-нет, это будет идеальная роль для человека вашего происхождения. — Он поворачивается ко мне. Улыбка мигом пропадает с его лица, а холодная ненависть в глазах заставляет меня вздрогнуть. — Пока я не получу шанс прикончить тебя окончательно, я все равно отыграюсь на тебе по полной программе! — шипит он. — Ты моя пешка, Бенедикт. Твоими руками я причиню этим фиглярам, этим Отбросам, столько мучений, сколько смогу.

Он хлопает в ладоши.

— Музыка! — Парнишка, которого я раньше не замечал, садится за органолу в углу зала и играет мелодию, которая является звуковой визитной карточкой цирка. Ее бодрые аккорды порхают над сценой.

— Отлично. — Садистская улыбка Сильвио снова расплылась по его мерзкой физиономии. — Репетиция начинается!

Нила и Нихал ведут меня извилистыми тропинками трущоб к их лачужке. Завидев нас, какая-то женщина выбегает наружу.

— Где вы были?! — кричит она, крепко хватая обоих. — Я места себе не находила от страха!

— Мамы больше нет, — с ходу сообщает ей Нила. — Это она нам сказала.

Женщина тут же валится на землю.

— Моя сестра! — заходится она в крике. — Моя младшая сестренка!

Я не знаю, что мне делать.

Из лачуги выходит мужчина и наклоняется над ней.

— Пойдем, — мягко говорит он. — Давайте войдем в дом.

Женщина вопросительно смотрит на меня.

— Как? — спрашивает она. — Как?

— Ее наказали, — говорю я. — За дружбу с Чистым.

Она кивает, как будто я подтверждаю известную информацию.

— Это точно? Он это видел своими глазами?

Я не решаюсь сказать, что Бен видел на самом деле.

— Он видел ее потом, — говорю я. — По его словам, у нее был умиротворенный вид.

Женщина горестно начинает выть. От ее стенаний холодеет сердце. Она хватает за руки Нилу и Нихала. Они прижимаются к ней и вновь начинают лить слезы. Мужчина обнимает их. Он смотрит на меня и улыбается. Это грустная улыбка, но в ней нет укоризны.

— Спасибо, — говорит он. — Уж лучше знать правду, чем жить догадками.

Я киваю, затем поворачиваюсь и медленно ухожу.

— Хошико, ты куда? — кричит Нила, и ее голос звенит паникой.

— Я вернусь, — говорю я. — Обещаю.

Я вскидываю на прощанье руку, оставляя их, сбившихся в комок боли. Не хочу им мешать. Им нужно время оплакать свою утрату.

— Всем занять свои места! — рявкает Сильвио, и артисты разбегаются по краям сцены. Он подталкивает меня к маленькому табурету и больно впивается мне в плечи пальцами, заставляя сесть. Я сбрасываю его руки, но продолжаю ощущать их прикосновение, будто мне никогда не избавиться от него, даже если в один прекрасный день я смогу наконец встать под душ или залезть в ванну.

— Давай же! — нетерпеливо бросает он мне. — Я же сказал: это элементарно, просто следуй сценарию.

Я смотрю на листы бумаги у меня в руке. Прекрасный солнечный день, говорится на первой странице, а затем, в скобках, напечатана буква A.

Сильвио тычет мне в спину тростью. Я оглядываюсь. Его большой палец застыл над зловещей маленькой кнопкой на ее набалдашнике. Я делаю глубокий вдох, наклоняюсь вперед и осторожно нажимаю кнопку A.

Опускается задник. На нем изображены уходящие вдаль поля. На досках сцены, плавно покачиваясь на нежном ветерке, откуда ни возьмись вырастают желтые кукурузные початки. Гул электричества сменяется пением птиц на далеких деревьях, и если сосредоточиться, то можно услышать вдали рокот комбайнов. Кажется, что изменился даже воздух: когда я делаю вдох, мои легкие наполняются нежным весенним воздухом. Я вдыхаю душистые ароматы цветов и свежескошенной травы. Над моей головой пушистые облачка лениво плывут по васильковому небу, и весь мир омыт золотыми солнечными лучами.

Я смотрю, как зачарованный. Все настолько реально, что на пару мгновений я забываю, почему мы здесь. Я как будто нахожусь под действием колдовских чар.

Увы, внезапное движение на краю поля возвращает меня в реальность. Шон, веселый клоун, который так ненавидит меня, выезжает на сцену и катит вдоль извилистой дороги в красно-желтом автомобильчике с открытым верхом — похожем на старомодный игрушечный автомобиль, только чуть большего размера. Впрочем, автомобиль все равно слишком мал для него: он сгорбился внутри, его длинные ноги выглядят нелепо, а огромные ботинки болтаются по краям, когда он изо всех сил крутит педали.

Затем появляется Лия. Она весело прыгает по полю, собирая цветы, которые внезапно вырастают из ниоткуда. Когда клоун видит ее, он зажимает нос и пронзительно бибикает, подражая клаксону. Он буквально поедает Лию глазами. Неудивительно, что его машинка врезается прямо в дерево, которое возникает у него на пути.

Бац! Хрясь! Барабанная дробь означает, что машина разбита вдребезги, вся помята и покорежена.

Трость Сильвио вновь упирается мне в плечо.

— Смотри в сценарий! — шипит он. Я опускаю взгляд на лист бумаги. Августин видит Коломбину, написано там. Он так сражен ее красотой, что даже врезается в дерево: (Б.)

— Боже мой! — рычит Сабатини и тянется через меня к кнопке. От автомобиля в воздух тотчас поднимается дым, а сама машина начинает мигать и издавать похожие на сирену звуки.

Все понятно, я отвечаю за спецэффекты. Может, все не так уж и плохо.

Я смотрю на Сильвио; его глаза светятся предвкушением.

Это не обычный цирк, напоминает голос в моей голове.

Несчастный клоун Шон вылезает из машины и, озадаченно почесывая голову, открывает капот. Лия, заметив, что происходит, направляется к нему. На сцене неожиданно появляется еще одна фигура. Сидя на неустойчивом одноколесном велосипеде, она жонглирует. Это шут. Увидев Лию, он восхищенно свистит, бросает свои шары, спрыгивает с одноколесного велосипеда и, буквально из ниоткуда, достает огромный букет цветов. Тем временем Лия уже подошла к машине и, похоже, предлагает Шону свою помощь. Шон выпячивает грудь и сует руку в капот автомобиля. На долю секунды он выходит из роли и смотрит в зрительный зал на Сильвио и меня. Видеоэкраны по обе стороны сцены крупным планом показывают его лицо. В его глазах читается паника, лоб в испарине.

Я смотрю на страницу сценария. Августин поднимает капот (C), написано там.

Я смотрю на кнопку с надписью C, затем поворачиваюсь к Сильвио.

— Для чего она? — спрашиваю я.

— О, ради бога, парень, просто нажми на нее, и все! — отвечает он.

Моя рука зависает над кнопкой.

Я медленно бреду по дорожке назад.

Тучи над моей головой сгущаются и темнеют с каждой секундой. Надо мной тянутся ввысь тени большого города. Я поднимаю взгляд на Правительственный центр. На нем все еще светятся наши фотоснимки. Я думаю обо всем том, что это здание символизирует. Здесь будет жить семья Бена, если Вивьен Бейнс победит. Эти огромные стеклянные глаза будут окнами в ее кабинете. Я смотрю на них и представляю себе, что она стоит там, с гордостью обозревая свои владения.

По другую сторону города я вижу новый цирк.

Он совсем не похож на старый. Вагончиков больше нет, как нет и клубка воздушных туннелей, которыми мы пользовались, чтобы не путаться под ногами у почтенной публики; туннелей, по которым мы сбежали. Старой арены тоже нет — после того как я, взорвав гранату, устроила в ней огромную дыру, она уже не подлежала восстановлению.

Теперь на ее месте выросла другая арена — или даже несколько, судя по внешнему виду. В новом цирке десятки зданий любых цветов и форм, какие только можно себе представить, огромное колесо обозрения и множество других аттракционов.

Я была настолько наивна, что какое-то время считала, что мы уничтожили нашего врага, но он поднялся снова, став еще сильнее, чем раньше.

Мы ничего не добились, Бен, Грета и я. Все, что мы сделали, это привлекли внимание мира к тому, что происходило в цирке. Мы превратили его в поле битвы. Если бы правительство смирилось с тем, что какая-то там канатоходка-Отброс взорвала это место и раз и навсегда уничтожила его, это была бы наша победа. Увы, никто никогда этого не допустит.

Теперь же, похоже, все готово к грандиозному открытию нового цирка. Я не вижу лесов, никаких кранов, никаких признаков строительных работ.

Интересно, там ли сейчас Эммануил, готовится ли к выступлению? А Иезекиль? А все остальные?

Бедная Рози. Бедный Феликс. Какая же это мука для них, знать, что их сын и брат, их Шон, там, и они бессильны что-либо сделать для него. Даже не представляю себе, как они это выносят. Я бы вряд ли смогла.

Наверное, то же самое чувствовала и моя семья, когда меня отняли у них. И что они чувствуют сейчас — если все еще живы. Мико, мой брат, вряд ли меня помнит. Ему уже двенадцать, почти подросток. Что родители говорят ему обо мне? Возможно, ничего. Наверное, слишком сложно сказать слова: у тебя была старшая сестра, но ее забрали в цирк. Возможно, он вообще не знает о моем существовании. Возможно, родители делают вид, что меня никогда не было.

Когда-нибудь я их разыщу, если, конечно, проживу достаточно долго, чтобы выбраться из этого города. Правда, как это сделать? Я даже не знаю, откуда я. Я была слишком мала, когда меня забрали. Знаю только, что это где-то в Англии, но где именно? На севере или юге, востоке или западе? Я ничего не знаю.

Что они чувствовали, когда меня забрали? Наверняка они думали, что я, как и многие другие, умру в этом страшном месте. Но случись такое, они бы не узнали, когда и как. Предположу, что они каждую ночь думали, что это моя последняя ночь на земле.

А может, и нет. Может, они следили за моей судьбой. До того как взорвать цирк, я на протяжении нескольких лет была его лицом, его главным аттракционом. Возможно, они видели меня на плакатах. Цирк мог выступать в моем родном городе, я же об этом даже не догадывалась.

Но даже если они не знали тогда, то теперь наверняка в курсе того, что случилось.

Это была громкая новость: самая громкая, и не только в местных масштабах, но и в масштабах страны, а может, и всего мира. Что они чувствуют, зная, что маленькая девочка, которую забрали у них, оказалась закоренелой преступницей, к тому же безнаказанно сбежавшей от полиции? Думаю, они никому не говорят, что я их дочь. Наверное, им слишком стыдно в этом признаться.

Как это ужасно — не знать правды. Постоянно мучиться вопросами, без конца искать ответы, которые никогда не находятся. По крайней мере, дети несчастной Прии больше не будут терзаться неведением.

Нет, я не права. Теперь им хуже, гораздо хуже, чем мне. Раньше у них была надежда, нечто такое, за что они цеплялись. Теперь у них есть лишь горе и пустота. Теперь им нужно каким-то чудом обрести силу, чтобы противостоять холодной, жестокой реальности, в которой они будут расти без матери.

Смерть — это конец всякой надежды.

Слезы застилают мне глаза, угрожая вот-вот скатиться по щекам. Я вытираю их. Я должна быть сильной. Должна сосредоточиться на позитиве. По крайней мере, в цирке больше нет Сильвио. Кто бы там теперь ни заправлял, каким извращенцем ни был, сомневаюсь, что он такой же зверь, каким был Сабатини.

Я больше не буду думать об этом жутком месте.

Увы, это дается мне с трудом — цирк крепко засел в каждой ячейке моей памяти. Всякий раз, вспоминая его, я злюсь на себя за мою предательскую слабость.

Я так далеко унеслась в своих мыслях, что даже не смотрю, куда иду. Я сворачиваю на дорожку, которая, как мне кажется, ведет к нашей маленькой картонной лачуге, но ее там нет.

Я пытаюсь найти путь назад, но еще больше и больше запутываюсь. Я плутаю туда-сюда и, в конце концов, даже не знаю, в каком направлении я двигаюсь и откуда пришла. Эти трущобы представляют собой бесконечный лабиринт крошечных, сбившихся в кучки хижин, и спустя какое-то время они все кажутся мне одинаковыми.

Тучи над моей головой сгущаются еще больше. Стремительно темнеет. Начинают появляться группы людей, они вновь собираются вокруг костров. Никто не заговаривает со мной. Когда я прохожу мимо, они просто умолкают и безмолвно таращатся на меня.

Должно быть, прошлой ночью они слышали истошные вопли, доносившиеся из дома Кадира. Ужасные, мучительные крики, не смолкавшие несколько часов подряд. А потом ничего. Тишина, которая, казалось, длится вечно. Знают ли они, что это из-за меня?

Мимо, едва не сбив меня с ног, пролетает ватага детей, а потом дорогу мне перебегает огромная крыса с блестящими глазками.

Между тем начинается дождь, сначала слегка накрапывает, но затем становится все сильней и сильней. Холод проникает под мою тонкую одежду, пробирая до самых костей. Люди, собравшиеся было вокруг костров, быстро расходятся по своим лачугам. Я в полном одиночестве бреду по опустевшим дорожкам в поисках Греты и Джека.

Неужели Бен сейчас где-то в этом огромном городе? Есть ли у него крыша над головой? Он в безопасности?

Я понимаю, что окончательно заблудилась. Я вновь оказываюсь на дальней окраине трущоб, недалеко от того места, где мы вошли сюда вчера и куда прошлым вечером меня привели похитители. Я подхожу к огромному мусорному террикону и поворачиваюсь лицом к центру трущоб. Думаю, теперь я сориентируюсь.

Тишину нарушает какой-то звук, появляется группа темных фигур, которые скользят вдоль забора. Я отступаю, прижимаясь к тени вонючей насыпи позади меня, стараясь не думать о крысах и гниющих объедках. Не знаю почему, но для меня вдруг становится жизненно важно, чтобы они меня не увидели. Наверное, потому, что у них зловещий вид и они явно что-то замышляют.

Они говорят приглушенным шепотом, но я так близко, что мне хорошо слышно каждое их слово.

— Итак, все в курсе, кто что делает? И никому ни слова. Если это станет известно, нам всем хана.

— Что-то мне это не нравится, — говорит другой. — Мы не готовы. Какой смысл торопиться в такое место, не подготовившись полностью. Там на каждом шагу охрана, особенно после того, что случилось в прошлом году. Все пойдет наперекосяк, вот увидите.

— Мы должны сделать это сейчас, — говорит первый парень. — Или ты забыл, что там его брат? Мы обещали ему. И вообще, мы готовы. Феликс несколько недель изучал это место, а Билли сегодня вечером отправился напоследок взглянуть на него.

— Что, если его поймают?

— Не поймают. Сами знаете, как он хорош в таких делах.

Короткое молчание.

— Завтра вечером, — говорит первый парень. — Согласны?

— Согласны, — отвечают ему другие, после чего все обмениваются коротким рукопожатием. — Братство! — говорят они в унисон и один за другим расходятся.

В одном из них есть нечто знакомое, даже в темноте. То, как он засунул руки в карманы, как сутулит плечи. Выждав пару секунд, я, крадучись, следую за ним. Я подбираюсь все ближе и ближе, пока наконец не убеждаюсь в том, кто это такой.

— Феликс, стой!

Дождь льет еще сильнее прежнего. Феликс резко оборачивается, и дождевые капли веером слетают с его капюшона.

— Я слышала вас, — говорю я. — Там, за кучей мусора. Что вы задумали?

Он смотрит на меня непонимающим взглядом.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Я ничего не задумал.

— Только не надо лгать. — Я подхожу к нему ближе. — Вы собираетесь напасть на цирк.

Где-то внизу живота затаилось дурное предчувствие. Я не знаю, что произойдет, если я нажму эту кнопку, но чувствую, что ничего хорошего не будет.

Внезапно Сильвио резко выбрасывает руку вперед и, ударив сверху по моей ладони, прижимает ее к кнопке.

Следует ослепительная вспышка, и Шон, дернувшись, падает вперед. Его тело сотрясают судороги, глаза готовы вылезти из орбит.

Я смотрю на лицо Лии на экране. Она бросает быстрый взгляд вверх, и ее губы что-то шепчут. Может, молитву? Затем она обнимает Шона за талию. Стоило ей прикоснуться к нему, как через ее тело пробегает электрический разряд. Оба беспомощно падают и в судорогах катаются по сцене: дергаются, трясутся.

Они больше не похожи на людей.

Я выдергиваю руку из-под руки Сильвио, но, увы, слишком поздно. Шон и Лия продолжают биться в конвульсиях.

Мой желудок подкатывается к самому горлу.

У них обоих перевязаны руки. Они уже прошли через это раньше, и будут проходить каждый вечер, начиная с завтрашнего дня. Каждый вечер, до тех пор, пока?.. Видимо, пока не умрут. Сколько электрических разрядов способен выдержать человеческий организм, прежде чем лишится последних сил?

Наконец конвульсии прекращаются, и они оба тяжело падают на пол. Я даже не уверен, что они живы.

— Да ладно, пора привыкнуть! — кричит Сильвио и театрально закатывает глаза. — Подумаешь, легкий шок. Эти людишки чересчур хилые!

Шут уставился на их неподвижные тела. На его лице на экранах читается весь спектр переполняющих его эмоций — жалость, горе, ужас…

— Живо продолжайте номер! — рявкает Сильвио. — Вы знаете, какие будут последствия! Это не номер, а жалкое недоразумение! К этому времени у вас все должно быть без сучка без задоринки!

Лия медленно принимает сидячее положение. Шут торопливо выходит вперед и вручает ей букет цветов.

Пару мгновений она растерянно смотрит на него, затем, похоже, овладевает собой, потому что берет цветы и поднимается на ноги. Она слегка покачивается, однако стоит прямо и даже целует шута в щеку. Тот делает вид, что страшно этому рад.

Шон по-прежнему лежит на полу. Он даже не шелохнулся.

Неужели это тоже часть номера? Он притворяется? Я очень на это надеюсь.

Видя, как он лежит там, я вспоминаю Анатоля, бедного мальчугана, искалеченного, обгоревшего, умирающего во дворе цирка. Мне впервые в жизни приходит в голову мысль, что, возможно, даже лучше, что тогда он погиб. Потому что сейчас он по-прежнему был бы здесь. И его все так же истязали бы по любому капризу Сильвио.

Из-за кулис появляется третий клоун — Пьеро, одетый во все белое. Увидев Лию и шута вместе, он кулаками трет глаза, делая вид, будто плачет, и веселая музыка тотчас сменяется печальным пением одинокой скрипки. Пьеро возвращается за кулисы и вытаскивает нечто громоздкое, похожее на гигантскую мышеловку. Осторожно поставив ее на сцену, он смотрит вверх, после чего подвигает мышеловку так, чтобы та оказалась прямо под люком в потолке.

Шут берет Лию за руку, и они вместе идут через всю сцену. Пьеро провожает их ревнивым взглядом. Шон так и не пошевелился.

Счастливая парочка притворяется, будто не замечает огромного капкана на их пути. Оба одновременно наступают на него. Пружина тотчас срабатывает, и мышеловка захлопывается вокруг их лодыжек. Ни ему, ни ей не хватает актерского мастерства, чтобы скрыть охвативший их ужас. Лица их искажены страхом, оба съеживаются и втягивают головы в плечи, не зная, что последует, когда я открою люк над их головами.

— Нажимай на кнопку! — шипит на меня Сильвио. — Нажимай чертову кнопку! — и через меня тянет к ней руку.

Во мне вспыхивает ярость. Горячая, раскаленная докрасна. Я отпихиваю табурет, отталкиваю Сильвио и поворачиваюсь к нему лицом.

— Нет, — говорю я. — Я не собираюсь нажимать ни на какие кнопки. Но я скажу тебе кое-что еще: ты тоже на них не нажмешь!

— Закрой рот, дурочка! — шипит Феликс и, резко развернувшись, быстро шагает прочь.

— Постой! — кричу я ему вслед. — Скажи мне, что происходит!

Он ускоряет шаг. Я бегу за ним, шлепая по лужам.

— Если ты мне не скажешь, я сдамся полиции и расскажу им все, что только что услышала. — Я повышаю голос. — Вот увидишь, я это сделаю!

Он оборачивается и сердито смотрит на меня, затем хватает за руку и, оглядываясь по сторонам, тащит в один из узких переулков.

— Немедленно прекрати орать! Братство готовило это в течение нескольких месяцев. Мы не позволим тебе в самый последний момент разрушить все наши планы.

— У меня там друзья! — сердито отвечаю я. — Люди, которые мне небезразличны! Ты считаешь, что я просто кивну головой и позволю кучке террористов взорвать их ко всем чертям?

Он толкает меня дальше по переулку.

— «Братство» — это не террористы! — говорит он. — Мы — борцы за свободу!

— Борцы за свободу? Послушать тебя, убийство людей — это что-то из разряда героизма.

Он скептически смотрит на меня. Капли дождя скатываются по нашим лицам и холодными ручейками стекают по моей спине.

— А разве ты сама не пыталась сделать то же самое? — со злостью спрашивает он. — Ты не слишком-то думала о других, когда швырнула гранату на цирковую арену.

— Это несправедливо, — говорю я. — Там никого не было. То есть был только один человек, но он заслуживал смерти.

Передо мной вновь всплывает лицо Сильвио, его устремленный на меня взгляд, его выпученные глаза в тот момент, когда я бросила гранату.

Феликс вновь беспокойно оглядывается.

— Что, по-твоему, ты делала, когда бросила ту гранату? Боролась за свободу, вот что! Ты вдохновила нас — ты сделала именно то, что сделали бы мы все, будь у нас такая возможность. Разве у тебя был выбор? Разве ты могла допустить, чтобы он и дальше обращался с вами, словно с дрессированными животными? Чтобы убивал вас и дальше? — Его глаза пылают негодованием. — Вежливо просить у власти изменений, ждать, пока кто-нибудь из Чистых, у которых есть совесть, чудом захватит власть и хоть немного улучшит нашу жизнь? Тебе нужно это? Нет, этого недостаточно. Если мы хотим настоящих перемен, надо порвать этот мир в клочья, разрушить его! Думаю, тебе, как никому другому, хотелось бы это видеть.

Его слова — как пощечины. От них у меня темнеет в глазах. Возможно, он прав. Я действительно взорвала арену и убила Сильвио. И я ни на секунду не пожалела об этом. Кто я теперь после этого? Террористка или борец за свободу? Если цель оправдывает средства, если это действительно важно, разве вы не будете вести борьбу всеми доступными вам средствами, даже если это означает, что кто-то пострадает в этой передряге?

Вот ключевые слова: «кто-то пострадает».

Для таких группировок, как «Братство», гибель людей — это не злополучное стечение обстоятельств. Это их цель. Их единственное стремление.

— Послушай, никто не умрет, — увещевает меня Феликс. — По крайней мере, никто из Отбросов. — Он тяжело вздыхает. — Если я скажу тебе, что мы готовим, ты обещаешь хранить это в тайне?

— Я не уверена. Может быть.

— «Братство» собирается напасть на цирк. Как только он откроется, мы намерены полностью взять его под свой контроль. Ты ведь наверняка будешь этому рада? Сначала мы выведем оттуда Отбросов, освободим всех до одного. Мы уже все тщательно спланировали.

Я качаю головой:

— Даже не пытайтесь. Вы даже не представляете, какие будут предприняты меры безопасности, особенно по случаю премьеры.

— Вот увидишь, у нас все получится. Мы в курсе того, что там происходит. У нас внутри есть свои люди, они сообщают нам о том, что там происходит. И я скажу тебе кое-что еще: это только начало. Грядет революция. Переворот неизбежен.

Мое сердце замирает в груди. Конечно же я хочу, чтобы цирк был разрушен раз и навсегда. Конечно же я хочу, чтобы Отбросы получили свободу, но уж слишком опасной и рискованной кажется мне вся эта затея.

— Послушай, — говорит Феликс. — Мы знаем расположение цирковых зданий. Мы знаем, как туда пробраться. У нас есть пистолеты. У нас есть бомбы. У нас все должно получиться. Вся эта лапша, которую нам вешают на уши, про то, что Лора Минтон выиграет выборы и что все закончится миром — все это чушь собачья. И она это тоже знает, она не такая святоша, какой прикидывается, скажу я тебе. Мы должны захватить власть, а не идти к Чистым с протянутой рукой и просить подаяния.

Мы пару мгновений молчим. Я пытаюсь переварить услышанное. Я даже не пытаюсь возражать, хотя вся эта затея мне не нравится.

— Кадир знает, что вы замышляете? — спрашиваю я.

Феликс смеется холодным, жестоким смехом.

— Кадир — бандит и убийца. Надеюсь, ты уже это поняла, несмотря на романтические сказки моей матери. — Он пристальным немигающим взглядом смотрит мне в глаза. — Если ему станет хотя бы что-то известно — нам всем крышка, так что тебе лучше помалкивать, понятно?

Я неохотно киваю.

— Наша единственная цель — это Чистые. Ведь ты ненавидишь их так же, как и я. Разве не так? Иначе и быть не может после всего того, что они с тобой сделали.

— Ты же знаешь, не все они негодяи, — говорю я.

— Нет, все! Все до единого! Посмотри, каких взглядов они придерживаются. Ненависть надо побеждать ненавистью, огонь — огнем. По-другому никак.

— Неправда. Джек был Чистым, Бен был Чистым. Они — не негодяи. Таких храбрецов еще нужно поискать!

— Чистый всегда остается Чистым, — презрительно отвечает Феликс. Я вспоминаю его лицо, когда я попросила его впустить Джека, вспоминаю, как он отказался поздороваться с ним за руку, как его губы кривились в презрительной ухмылке всякий раз, когда он смотрит на него. — Я знаю немало людей, которые скажут тебе, что твой Бенедикт Бейнс именно таков, как о нем думают, Чистый, который положил глаз на одну из наших девушек. Пусть лучше общается с себе подобными.

— А вот это уже не просто оскорбление! — возмущаюсь я. — На одну из наших девушек? Можно подумать, я чья-то собственность. Вот в этом-то и проблема. Мы все люди! Есть немало Чистых, которым тоже не нравится такое положение вещей. И мы должны попытаться исправить его сообща, совместными усилиями, по-другому просто не получится. Планируя нападение, вы становитесь на одну ступень с теми, кого вы ненавидите!

— Они будут в цирке, разве не так? Они будут наслаждаться представлением. Разве это справедливо? Чистые убили моего отца и забрали моего брата. Я даже не знаю, жив он или нет. — Его голос дрожит. — Знаешь что? Я надеюсь, что мы убьем их всех — мужчин, женщин, детей — всех! С каждым убитым Чистым на нашей планете станет чище.

Феликс поворачивается ко мне спиной. Он зол. Я знаю, что такое злость. Я ношу ее внутри себя всю жизнь, особенно с тех пор, как убили Амину. И ее причина — любовь. Любовь и страх. Его сердце разбито, и он скорбит. Потерянный и испуганный мальчишка, который хочет помочь своему брату.

Что бы я делала, окажись я на месте Феликса? Что, если бы там была Грета? Или Бен? На какие подвиги я решилась бы, чтобы спасти их?

На любые. Я бы, ни на секунду не задумываясь, пожертвовала своей жизнью. Я бы уничтожила любого, кто встал бы на моем пути, лишь бы защитить тех, кто мне дорог. Как же ужасно знать, что это жуткое место откроется вновь, гадать, там ли Эммануил, Иезекиль, все мои друзья, готовятся ли они выйти на арену. Если же их там нет, то они, вероятно, уже мертвы.

Я протягиваю руку и осторожно кладу ее ему на плечо. Он сердито ее стряхивает и резко поворачивается ко мне лицом.

— Убери руки! — огрызается он, но затем неуклюже делает шаг вперед и бросается ко мне.

Я заключаю его в объятия.

— Я просто хочу вернуть брата, — жалобно говорит он, совсем как ребенок. Я чувствую, как его тело содрогается от беззвучных рыданий.

В конце концов, он успокаивается. Отстранившись от меня, он рукавом вытирает лицо, оставляя на нем грязные полосы. Когда он снова смотрит на меня, всю его печаль, всю ранимость как будто ветром сдуло.

— Лучшее, что ты можешь сделать, это не совать нос в наши дела, — говорит он. На его лицо вернулась маска крутого парня. — Не высовывайся, забудь то, что слышала. У нас есть план, очень хороший. И очень важный. Но он не имеет к тебе никакого отношения. Единственные, кто пострадают в цирке, — это Чистые. Это все, что тебе нужно знать. Ты первая должна это одобрить. Но я скажу тебе вот что: ради победы мы готовы на все. Повторяю, на все. В том числе мы без колебаний убьем любого, кто попробует встать у нас на пути.

Он холодно смотрит на меня.

— Пора определиться, циркачка. На чьей ты стороне? Их или нашей? На этот вопрос есть лишь один ответ, верно? — Сказав это, он поворачивается и спешит прочь.

Сильвио восстанавливает равновесие и недоверчиво смотрит на свою грудь, в которую я только что его толкнул. Я со злостью смотрю на него, стоя между ним и машиной.

До сих пор я избегал смотреть на него. Теперь же я не могу оторвать от него глаз. Его лицо не похоже на человеческое. Оно как будто сделано из пластика или гипса, гладкого алебастра, равномерно нанесенного на череп. Вот почему оно такое белое.

— Не понял? Повтори! — Когда он говорит, двигаются только его губы. Остальное лицо остается неподвижным.

— Я сказал: никто не нажмет на эту кнопку.

Он запускает руку мне за спину и пытается нащупать кнопку. Я делаю шаг в сторону, чтобы ему помешать. Тогда он поднимает трость и подносит ее мне к лицу.

— Ты уверен, что хочешь и дальше продолжать свой спектакль, Бейнс?

— Ты не имеешь права причинять мне вред, — говорю я. — Я слышал, что сказала моя мать.

— Ошибаешься. Я лишь не имею права оставлять на твоем теле следы. Она не запрещала мне наказывать тебя. Наоборот, она всячески поощряла твое наказание. На этой милой тросточке есть несколько разных устройств. Если я захочу, я оставлю отметины на твоем разуме, необязательно на теле.

Я делаю шаг назад.

— Испугался? — негромко спрашивает он. — То-то же.

Он захлопывает дверь кабины и делает шаг мне навстречу:

— Ты отсюда не выйдешь. Для этого нужно знать код замка.

Я смотрю на других артистов. Они все застыли на месте и испуганно смотрят на нас. Все, кроме Шона.

— Этому парню требуется помощь, — с отчаянием в голосе говорю я.

Сильвио протягивает руку. Я отодвигаюсь назад, но я уже загнан в угол, а сама кабинка размером два на два фута. Я уклоняюсь влево, но Сабатини вновь кидается ко мне, вытянув перед собой трость. Мы с ним танцуем внутри кабинки, пока ему наконец не удается кольнуть меня.

Нет, это не ожог и не удар током. Это просто укол. Укол иглы.

Но в следующий момент моя голова уже раскалывается от боли, как будто ее со всей силы сжали тисками. Я пытаюсь сдвинуться с места, но мои ноги словно приросли к полу. Я окаменел, превратился в статую. Я не могу повернуть головы, не могу открыть рот, не могу даже моргать. Единственная живая часть меня — это мое сердце, и оно стучит, стучит, стучит…

Наверно, я умираю. Поскорее бы.

Сильвио хватает меня и поворачивает лицом к сцене. Не знаю, что там сейчас произойдет, но он хочет, чтобы я это видел. Я пытаюсь отвести взгляд, но даже мои глазные яблоки застыли на месте.

— Я ненавижу тебя, Бенедикт Бейнс, — шепчет он мне в ухо. — Ни к кому я не питал такой ненависти, как к тебе и Хошико.

Он заставляет меня поднять голову, берет мою безвольно повисшую руку и тянет ее к кнопке. Я из последних сил сопротивляюсь. Бесполезно.

Сабатини кладет мою ладонь на кнопку и нажимает.

Увы, я лишен возможности закрыть глаза.

Из люка вываливаются четыре веревки и повисают, раскачиваясь, над головами клоунов. Пьеро делает шаг вперед и привязывает каждую их руку к веревке, обмотав запястья. Необходимости в нарисованных слезах больше нет, потому что он на самом деле плачет. Грим на его лице весь в потеках. На него больно смотреть. Он рыдает прямо на сцене.

Он совсем еще ребенок. Судя по его виду, он младше меня на несколько лет. Его место — за школьной партой. Ему нужно учиться, готовиться к жизни. Ему должен быть открыт весь мир.

Что с ним здесь сделали? Что такое сотворили с ним, что он готов выйти вперед и связать своим товарищам руки? Что-то более страшное, чем со мной?

Ему сделали больно, в этом нет никаких сомнений. Угрожали его близким, если не хуже. Это то, что сделали со всеми нами. У меня забрали Прию за то, что она рассказала мне правду. Повесили над ареной Амину, потому что знали, как сильно Хошико любит ее. Они отнимают вашу любовь, вашу верность и используют их против вас. Они превращают их в слабость.

Вступают скрипки. Музыканты водят смычками по струнам, издавая душераздирающие звуки. Веревки дергаются вверх-вниз в такт этой похожей на кошачий концерт музыке, а вместе с ними, словно тряпичные куклы, дергаются парень и девушка. Все быстрее и быстрее. Все выше и выше. Вздергивая их тела под самый потолок, а потом бросая их вниз. Снова и снова. Раз за разом.

Вскоре они становятся не похожи на людей. Позади меня, прямо за моей спиной, Сильвио медленно хлопает в ладоши. Наконец веревки прекращают дергаться. Парень и девушка падают на пол. Оба лежат неподвижно.

Сильвио через мое плечо подается вперед и кричит им:

— Ну, хорошо. Оно, конечно, слабовато, но на первый раз сойдет. Сегодня вечером все будет иначе. — Он поворачивается ко мне. — Сегодня вечером первый ряд получит возможность поучаствовать в беспроигрышной лотерее. Там будут хлопушки, пневматические ружья и все такое прочее. Для пущего веселья мы даже добавили настоящих гнилых помидоров. Пока они будут дергаться на веревке, зрители смогут швырять в них всем, что попадется им под руку.

Он сокрушенно вздыхает.

— Но есть одна проблема. Возможно, это самая дорогостоящая из моих идей. Для ее воплощения нам потребуется громадное количество Отбросов! Как ты уже сказал, похоже на то, что один из наших друзей-клоунов уже дал дуба, а ведь это еще только первая сцена. А впереди еще столько новых! Ну да ладно, чего только не сделаешь для того, чтобы порадовать зрителей. К тому же не скажу, что город испытывает недостаток в ресурсах. Эти Отбросы плодятся в своих трущобах, как мухи!

Я пытаюсь заговорить, но не могу открыть рот. Мои челюсти как будто сомкнулись навеки.

— Что касается тебя, Бейнс, — продолжает Сабатини, качая головой. — Увы, ты меня разочаровал. К сожалению, я не могу положиться на тебя, а ведь я так надеялся! Эта роль предполагает большую ответственность, к которой ты не готов. Похоже, я буду вынужден подыскать для тебя что-то еще. Гм, что бы тебе подошло лучше всего? Ладно, не переживай. — Он треплет меня по голове. — Что-нибудь придумаем. Обожаю преодолевать трудности!

Он сокрушил меня. Я не могу дать ему отпор.

Я пробыл здесь всего день, а он уже одержал надо мной победу.

Наконец я снова нахожу дорогу и теперь шлепаю по холодным лужам назад к нашей лачужке. Рози, Джек и Грета уже поджидают меня снаружи. Грета кидается мне на шею.

— Мы все испереживались. Тебя не было целую вечность. Где ты пропадала?

— Слава богу! — восклицает Рози, и ее милое лицо морщится, как будто она вот-вот расплачется от радости.

Стоит ли ей рассказывать про Феликса? Вряд ли она сможет заставить его изменить мнение — он абсолютно предан «Братству». А вот волноваться наверняка станет больше.

— Я заблудилась, — говорю я. — Я проводила Нилу и Нихала домой, после чего не смогла найти обратный путь. Эти трущобы — настоящий лабиринт.

— Мы уже собрались на твои поиски, — говорит Рози. — Мы все трое были на грани паники. Мы подумали, что тебя снова похитили. Я уже было собралась пойти к Кадиру. Кстати, коль речь зашла о нем. Тебе повезло, что ты успела вернуться. Он хотел видеть тебя и Грету.

Мое сердце делает сальто. Вдруг у него есть известия про Бена?

— Он сказал зачем?

— Нет. Лишь сказал, что хочет видеть вас двоих. Мол, хочет, чтобы вы встретились с одним человеком. Ах да, он еще просил захватить с собой Боджо.

Мои внутренности скручиваются узлом. Он устраивает для нас встречу с кем-то. Рози сказала, что Кадир умеет добиваться своего. Что, если он спас Бена, где бы тот ни был, и привез его сюда?

— Пойдем, — говорю я. — Давай, живее!

Я бросаюсь вон из лачуги. Грета и Боджо семенят за мной, но так медленно, что у меня лопается терпение. Я хватаю Грету за руку и тяну ее за собой.

— Хоши! — пищит она. — Ты оторвешь мне руку.

— Тогда иди быстрее! Прошу тебя!

Проходя мимо маленького аккуратного домика Рози, мы обе заглядываем туда, чтобы проверить, там ли Феликс. Да, он там. Грета машет ему рукой, но он лишь бесстрастно смотрит на нас через крошечное окошко.

В доме Кадира нас, мимо его подручных, проводят к нему в офис — вернее, в тронный зал, где он величественно восседает на кресле. Завидев нас, он встает в знак приветствия и дружелюбно простирает к нам руки.

— Добро пожаловать, друзья мои! — радушно улыбается он. — Я готов принять плату за оказанную вам услугу раньше, чем я думал.

Он поднимает руку и хорошо знакомым властным жестом щелкает пальцами. Моментально появляется один из его людей.

— Будь добр, принеси стулья для юных леди, — говорит Кадир. Человек возвращается с двумя стульями. Кадир жестом приглашает нас сесть. — Нужно еще два, — говорит он своему человеку. — И стол. Для нашей встречи.

— Встречи с кем? — спрашиваю я, задыхаясь от волнения. Неужели с Беном?

Кадир загадочно улыбается:

— Скоро все увидите сами.

Он переключает внимание на Боджо.

— Я рад, что вы привели моего нового друга! — воркует он и начинает рыться в карманах своего длинного кафтана. Затем резко вытягивает руку, извлекая банан.

Грета изумленно ахает:

— Это для него!

Кадир смеется и протягивает угощение Боджо. Тот моментально запрыгивает к нему на колени и выхватывает банан. Очищая кожуру своими маленькими лапками, он похож на сморщенного старичка. Как только банан очищен, он начинает энергично жевать его маленькими обезьяньими зубками.

Дверь открывается, и входит еще один из людей Кадира. Это Свен, которого я видела прошлым вечером. Он приглашает войти группу людей. Это четверо мужчин, все как один в черном, а между ними фигура, полностью скрытая длинным темным плащом. Я смотрю на нее. Вряд ли это Бен — к этому моменту он сказал бы, по меньшей мере, одно слово.

Незнакомый мужчина делает шаг вперед.

— Мы должны обыскать вас на предмет оружия, — резко произносит он. Его спутники бесцеремонно поднимают нас со стульев и начинают грубо похлопывать по бокам. Я пытаюсь вырваться из их цепких лап.

— Что вы делаете? Отпустите меня!

Рядом со мной Грета пытается вырваться из рук другого мужчины, схватившего ее в охапку. Но они просто не обращают на нас внимания, механически продолжая свой обыск. К счастью, им хватило минуты, чтобы удостовериться, что под нашими ветхими лохмотьями мы не прячем никакого оружия.

Кадира обыскивают дольше. Человек неторопливо досматривает его. Внезапно в его глазах возникает тревога. Перехватив его испуганный взгляд, Кадир откидывает голову назад и заливается громким смехом.

— Не паникуй, это просто банан у меня в кармане! — Обыскивающий не смеется. Он засовывает руку в складки кафтана и действительно достает еще один банан. Кадир хохочет еще громче.

Мне тоже не удается сдержать улыбку. Фигура, которая все это время стояла безмолвно, отбрасывает назад капюшон и, как и Кадир, заливается громким, гортанным смехом. Это женщина. Боджо выпрыгивает из рук Кадира, выхватывает банан и убегает с ним в угол комнаты, откуда затем украдкой поглядывает на нас. Женщина смеется еще громче.

Длинные рыжие волосы, загорелое лицо, волевой подбородок.

Лора Минтон. Что она здесь делает?

Сияя улыбкой, она делает шаг вперед и берет мои руки в свои.

— Хошико, — улыбается она, а затем поворачивается к Грете: — Грета! Я так рада видеть вас обеих!

Она поворачивается к Кадиру, и он склоняется перед ней в глубоком театральном поклоне.

— Хошико, Грета. Позвольте представить вам следующего премьер-министра! — объявляет он.

Часы Сильвио внезапно пищат. Когда он смотрит на них, его глаза лезут на лоб, а челюсть отвисает, еще больше натягивая тугой пластик на его белом лице.

— Твоя мать снова здесь. Она хочет видеть нас обоих, причем немедленно.

Он начинает сильно хлопать меня по обеим щекам.

— Давай, Бенедикт, просыпайся. Я всего лишь дал тебе слабую дозу, чтобы слегка напугать. Ей уже давно пора выветриться.

Хотя ранее он уверял меня, что моя мать якобы разрешила ему наказывать меня, вряд ли ему хочется, чтобы она увидела своего сына в таком виде. Почему он так занервничал? Что она скажет? Возмутится ли она? Вполне возможно. Она помешана на власти, я же — ее собственность, не его.

Я чувствую в пальцах рук легкое покалывание. Я шевелю пальцами ног. Глотаю.

Наркотик отпустил меня так же быстро, как и парализовал.

Я не начинаю двигаться, просто для того, чтобы Сильвио запаниковал, но когда он пальцами поднимает мне веки, чтобы посмотреть на мои зрачки, я чувствую на своем лице его горячее, зловонное дыхание и просто не выдерживаю. Я отталкиваю его и отодвигаюсь сам.

Он издает вздох облегчения.

— Молодец, мой мальчик! Ты вернулся к нам. Я знал, что дал тебе нужное количество. — Сабатини ухмыляется. — Переборщи я с дозой, результат, безусловно, был бы другим. Я, конечно, мог бы тебя убить в любое удобное для меня время, всего лишь несколькими уколами моей трости. Но не сейчас, мы еще немного поиграем в эту игру. Полагаю, именно за этим сюда и пожаловала твоя мать. Ей, вероятно, нужны новости о тебе. Я пообещал ей, что быстро вправлю тебе мозги. Как ты думаешь? — Он достает трость и начинает вертеть в руках. — Тебе еще не надоели твои маленькие каникулы в цирке?

Дверь бесцеремонно распахивается, и на пороге появляется моя мать. Но она не одна. Рядом с ней маячат знакомые лица.

— Просто великолепно! — воркует Сильвио. — Семья снова в сборе!

Подручные Кадира приносят стол и стулья, и мы все четверо садимся. Затем один из них возвращается с чаем и печеньем. Настоящим печеньем. На тарелке. Не в силах удержаться, я хватаю одно и тотчас отправляю в рот. Печенье свежее.

Я ловлю на себе взгляд Лоры.

— Извините, — бормочу я.

Она улыбается.

— Ерунда, ешь, сколько влезет, моя дорогая.

Рядом со мной Грета блаженно жует и даже вздыхает от удовольствия.

Я беру еще одно печенье, с шоколадной крошкой, и осторожно снимаю зубами кусочек шоколада. Он тает у меня на языке. Тогда я засовываю печенье в рот целиком и начинаю им хрустеть.

Наконец, печенье съедено, а я чувствую себя чуть более уверенно.

Я настороженно смотрю на Лору и Кадира. Они оба улыбаются. Оба ведут себя по-дружески. Выходит, что они хорошие люди? Тогда почему мне с ними так неуютно? Почему они кажутся мне ястребами, что кружатся надо мной и Гретой? Будто мы с ней вкусные маленькие мышки, на которых они сейчас набросятся и сожрут с потрохами.

— Грета? — Кадир отечески улыбается ей. — Помнится, ты о чем-то просила.

Она ахает и сплетает пальцы:

— Шоколадный торт?

— Именно. Шоколадный торт. Минуточку, дай подумать… Сумел ли я достать шоколадный торт?

Всякий раз, когда Кадир открывает рот, я невольно смотрю на его зуб с бриллиантом. Вдали от света он не сверкает. Наоборот, кажется гнилым или как будто на него налип комок пищи. Лишь присмотревшись, понимаешь, что это вовсе не гнилой зуб, а огромный, драгоценный камень.

Кадир хлопает в ладоши, и появляется Свен. В его руке — тарелка, а на тарелке огромный шоколадный торт с толстым слоем глазури. В торт вставлены свечи. Семь штук.

Грета снова ахает. Она как будто вот-вот лопнет от восторга.

— Вот видишь, я сдержал свое слово!

Такого высокомерия в голосе, как сейчас у Кадира, я не слышала никогда раньше.

— Вот он! Ой, а это что такое? Свечи! Семь свечей! Скажите, кому из нас семь лет?

— Мне! — восклицает Грета и внезапно грустнеет. — Но ведь сегодня не день рождения. — Она обиженно надувает губки. — Мы вообще не знаем, когда мой день рождения. Я забыла дату.

— Тогда пусть он будет сегодня! Чем этот день хуже других? Скажи, Грета, тебе когда-нибудь дарили на день рождения торт?

Она качает головой и огромными, сияющими глазами смотрит на вкусный подарок.

Мы все дружно ей улыбаемся — Кадир, Лора, даже зловещего вида громилы в углу.

Я смотрю на ее лицо. Она совершенно околдована. Зачарована этим тортом.

Слезы щиплют мои глаза. Губы предательски дрожат. Еще ни разу я не видела ее такой счастливой. Сама не знаю почему, но я готова расплакаться.

Кадир протягивает руку и зажигает свечи.

— И что мне делать теперь? — спрашивает Грета.

— Как что? Задуть их, конечно. Но сначала надо загадать желание. Причем совершенно новое. Потому что твое старое уже сбылось.

Грета широко открывает рот, набирает полную грудь воздуха, закрывает рот и надувает щеки.

— Стоп! — внезапно произносит Лора Минтон. — Кадир, мне кажется, ты что-то забыл. — Она взглядом указывает на Грету. — От этих твоих дружков там, в углу, никакой пользы. По такому случаю мы должны спеть «С днем рождения тебя!». Ну-ка все, давайте присоединяйтесь! С днем рождения тебя! С днем рождения тебя… — Она умолкает. — Я что, одна должна петь? — возмущается она и поет снова. На этот раз к ней присоединяется Кадир; под его суровым взглядом подручные в углу тоже бормочут слова песни себе под нос.

Я перехватываю взгляд Греты, улыбаюсь ей и, качая в ритм головой, тоже подпеваю.

Когда мы заканчиваем петь, Грета крепко зажмуривает глаза и за один раз задувает все свечи. Лора хлопает в ладоши.

— Молодчина, с первой попытки! Значит, твое желание сбудется!

— Это точно? — спрашивает Грета.

— А как же иначе! А теперь давайте кушать торт! Предполагаю, ты хочешь отведать его первой?

Грета радостно кивает. Но затем задумывается и с застенчивой улыбкой смотрит на меня.

— Нет, пусть лучше Хоши!

— О, какой замечательный ребенок! Какой воспитанный! Тогда давай поступим так: пусть Хоши отрежет вам обеим по куску, хорошо?

Все в ожидании смотрят на меня, даже Боджо.

На краю тарелки нож. Еще ни разу в жизни я не резала подаренный на день рождения торт. Да что там, я его в глаза не видела! Я беру в руки нож и погружаю его в толстую глазурь, отрезая огромный кусок влажного, липкого торта. Учитывая отсутствие опыта, у меня получилось очень даже неплохо.

Я осторожно протягиваю кусок Грете. Та смотрит на него с обожанием.

— А ты? Тебе ведь тоже положен кусок!

— Через минутку. А ты пока ешь свой. Сначала я хочу поговорить с этими людьми.

Она вопрошающе смотрит на меня. Я киваю. Получив мое одобрение, она впивается зубами в торт и улыбается мне огромной шоколадной улыбкой. Она уже перемазалась вся — даже щеки и те в коричневых мазках шоколада.

Пару секунд Лора и Кадир с теплой улыбкой смотрят на нее, затем молча переглядываются и поворачиваются ко мне.

— Итак, — говорю я, глядя то на одну, то на другого. — А теперь скажите мне, что, собственно, происходит?

По идее, мне положено что-то чувствовать, видя перед собой после долгой разлуки отца и Фрэнсиса. Но я ничего не чувствую. Вообще ничего.

Сильвио хлопает в ладоши и кричит артистам на сцене:

— Уйдите!

Они подчиняются его приказу и уходят, неловко унося неподвижное тело Шона. Он так и не очнулся.

— Нам нужен отчет о ходе перевоспитания, — требовательно заявляет моя мать и холодно смотрит на меня. — По словам твоего отца, я слишком жестоко обошлась с тобой.

В отцовских глазах стоят слезы. Сам он дрожит. Он как будто стал ниже ростом и теперь похож на слабого, беспомощного старика.

— Что они сделали с тобой? — спрашивает он.

Я встречаюсь с ним взглядом и, ни разу не моргнув, смотрю ему в глаза.

— Ничего страшного. Бросили в тюремную камеру, охраняемую волками, насильно заставили меня пытать током невинных людей, ввели мне какой-то наркотик, когда я отказался. Все, как обычно. По крайней мере, ничего такого, что они сделали с парнем, которого сейчас унесли со сцены. Думаю, он уже мертв, если тебе это интересно. — Я шлепаю себя ладонью по лбу. — Черт, как же я позабыл! Он ведь всего лишь Отброс! С какой стати тебя должно волновать, что с ним?

Мой отец поворачивается к матери.

— Я же тебе говорил. Я предупреждал тебя, что Сабатини перегнет палку, — говорит он и неприязненно смотрит на Сильвио.

Я поворачиваюсь к Фрэнсису. Брат совсем не изменился. На его физиономии все та же мерзкая улыбочка, что и в последний раз, когда я спросил у него, не он ли настучал на Прию.

Это он донес о наших беседах с ней. Это из-за него ее выволокли из нашего дома и убили. Это из-за него ее превратили в цирковой экспонат.

Меня душит ярость. Я больше не в силах ее сдержать. Я хватаю его за шкирку и тут же отпихиваю от себя. Как же я рад видеть испуг на его физиономии! Я замахиваюсь, намереваясь ударить брата.

Увы, прежде чем я успеваю впечатать кулак ему в морду, вмешиваются охранники. Двое верзил под руки оттаскивают меня прочь от него. Похоже, даже моя мать в шоке. Ее и без того бледное лицо делается бледнее обычного, ноздри сердито раздуваются.

— Бенедикт! Неужели время, проведенное в обществе Отбросов, превратило тебя в животное? — возмущенно спрашивает она.

Мой отец выходит вперед и берет меня за локоть. Я смотрю на его руку.

— Возвращайся домой, сынок, — говорит он. — Давай начнем все сначала. Прошу тебя, возвращайся домой!

— Домой? — Я буквально выплевываю это слово. — У меня нет дома вместе с тобой, вместе с ней. — Я поворачиваюсь к матери. — Мне все равно, что ты со мной сделаешь! Неужели тебе это непонятно? Можешь быть доброй, можешь быть злой — мне без разницы! Я больше не твой маленький послушный мальчик и никогда им не буду! Я никогда не буду частью тебя, частью того, кто ты есть! Тебе на меня наплевать! Ты даже меня не знаешь! Тебе нужен картонный человечек, который стоял бы рядом с тобой и улыбался во время твоей дурацкой избирательной кампании. Кто-то, кто вернул бы тебе образ дружной семьи, который ты создавала все эти годы! Знаешь, что я тебе скажу? Я надеюсь, что ты проиграешь! Я молю Бога, чтобы ты проиграла! Кстати, почему бы не послать Лоре Минтон для анализа мою ДНК? Чтобы выяснить, что ты скрываешь?

Ее глаза пылают ненавистью. Она смотрит на меня точно таким же взглядом, каким она смотрит на Сильвио, каким смотрит на любого из Отбросов. Я вызываю в ней омерзение. Гадливость.

— Я же говорила тебе. Говорила, что это необходимо, — обращается она к моему отцу. — Теперь ты видишь? Ты понимаешь, в кого он превратился?

Отец по-прежнему смотрит на меня, как будто не в силах отвести от меня глаз.

— Должен же быть другой путь! — Он умоляет, но только не ее, а меня. — Что мы можем сделать? Как мы можем вернуть тебя домой?

Чего он от меня хочет?

Я знаю, чего хотят от меня другие. Их намерения легко прочесть.

Мать хочет согнуть меня, подчинить своей воле — ей всегда хотелось только этого. Фрэнсис, который стоит вон там с вечной своей улыбочкой, — я точно знаю, чего он хочет.

Забавная вещь в том, что касается Фрэнсиса и меня: мы всегда были совершенно разные. Мы никогда не ладили, никогда не были близки. Я ненавижу его за то, что он сделал с Прией, ненавижу всеми фибрами души. Точно так же как ненавижу мать, как ненавижу Сильвио. Я ненавижу его больше, чем кого-либо еще… и все же… я знаю его лучше, чем кого-то другого. Я знаю его даже лучше, чем Хоши.

Хоши очаровывает меня, околдовывает, интригует. Но всегда ли я могу прочесть ее эмоции? Могу ли я предсказать, как она отреагирует в той или иной ситуации? Нет, Хоши слишком сложна, ее невозможно понять до конца. Вряд ли я когда-либо смогу сказать, что знаю ее, даже если проживу тысячу лет, стараясь ее понять. Не то что этот хорек, ухмыляющийся мне. Я всегда отлично знал, что у него в голове, всегда мог угадать его мотивы, понять, что ему приятно.

Фрэнсис перехватывает мой взгляд, и его ухмылка расплывается еще шире. Он доволен.

Я делаю именно то, чего ему хочется. Хочется же ему того, чтобы я упирался и дальше. Ему не нужно, чтобы я возвращался. Ему нравится быть единственным золотым пай-мальчиком.

Я поворачиваюсь к отцу. Он единственный, чью душу я не могу прочесть. Он всегда был мягче других, податливее. Возможно, именно поэтому он и моя мать всегда работают вместе. Она говорит ему, что делать, как вести себя, что думать, он же рад угодить ей.

И вот теперь у него на лице собственное выражение. Совсем не такое, как у этих двоих. Он не пытается испепелить меня взглядом, как мать, не злорадствует, как Фрэнсис. У него несчастный, надломленный вид.

— Что мы можем сделать? — говорит он. Ему действительно хочется это знать? Он готов меня выслушать? Как-то раз я уже пытался говорить с ним. Тогда он посоветовал завязывать с романтикой. Сказал, чтобы я прекратил позорить мать. Велел мне быть примерным мальчиком и хорошо вести себя.

Я потихоньку отодвигаюсь от остальных поближе к нему. Слезы, стоявшие в его глазах, переливаются и катятся по щекам. Он плачет. Я ни разу не видел, чтобы отец плакал.

Впервые я чувствую нечто иное, нежели ледяное безразличие или гнев. Я не знаю, что это такое. Но точно не любовь.

— Я не вернусь домой, — тихо говорю я. — Но для начала ты бы мог выслушать причину. Мог бы выслушать, что я тебе скажу. Кто знает, вдруг это будет нечто такое, что заставит тебя по-иному взглянуть на многие вещи.

Он смотрит на меня, и слезы катятся из его глаз. Затем печально кивает.

— О, ради бога, Роджер, не позволяй ему манипулировать тобой! — строго говорит ему моя мать и поворачивается к Сильвио. Тот в нерешительности переминается с ноги на ногу в углу.

— Инспектор манежа, — говорит она. — Можешь взять Бенедикта себе. Я не ставлю никаких условий. Считай, что это подарок тебе. Он больше нам не сын.

Лицо Сильвио сияет, как рождественская елка.

— Вы хотите сказать, что я могу делать с ним что угодно? — Он плотоядно облизывает губы. — Что я могу задействовать его в цирковых шоу?

Моя мать со злостью смотрит на меня. Я отвечаю ей тем же. Мое сердце колотится от страха, но я не позволю ей это понять.

— Я сказала то, что я сказала. Можешь поступать с ним, как тебе заблагорассудится. Хочешь, выводи его на арену или хоть сейчас повесь его на потолочных балках — все, что угодно. Для нас он ничего не значит. Наш сын мертв. Я больше не желаю говорить о нем.

С этими словами она поворачивается и уходит, правда, в дверях останавливается и оглядывается. Отец и Фрэнсис не сдвинулись с места. Они стоят и смотрят то на меня, то на нее. Видно, что даже Фрэнсис колеблется.

— Может, мы, наконец, уйдем из этого забытого Богом места? — кричит она им. Это приказ, закамуфлированный под вопрос.

Фрэнсис поворачивается и торопится ей вдогонку.

Я в очередной раз встречаюсь взглядом с отцом.

— Роджер! — раздраженно рявкает моя мать. Отец протягивает руку и на миг кладет ее мне на голову.

— Прощай, Бенедикт, — шепчет он мне. — Как жаль, что все так обернулось.

С этими словами он тоже поворачивается и покорно спешит вслед за матерью и Фрэнсисом к выходу. Они уходят. Я провожаю всех троих взглядом, но никто из них, даже отец, ни разу не обернулся.

Лора Минтон улыбается мне:

— Скажи мне, Хошико, что ты знаешь о текущей политической ситуации?

— То, что вы соперница Вивьен Бейнс, — отвечаю я. — Люди говорят, что если вы выиграете выборы, все изменится. Причем изменится к лучшему.

— Все верно. Я ее соперница, и все будет именно так. Нет, конечно, это будет нелегко. Наша страна уже давно живет, разделенная пополам. Мы терпели, но теперь наше время пришло.

— А какое отношение к этому имеем мы с Гретой?

Она смеется:

— А ты сообразительная. Как говорится, сразу берешь быка за рога. Ну что ж, Хошико, мы очень надеемся, что ты согласишься нам помочь. Кадир сказал мне, что вчера вечером ты видела телепередачу с моим участием.

Я киваю.

— Вивьен Бейнс притворялась. Бен никогда бы не вернулся к ней добровольно. Никогда.

— Ах да. Ну, конечно же притворялась. В этом нет никаких сомнений. С другой стороны, зачем ей это понадобилось? Зачем прилагать столько усилий, пытаясь убедить мир, будто Бен вернулся в ее объятия?

— Потому что она привыкла всеми помыкать. Потому что она стерва.

Лора Минтон сухо смеется.

— Что ж, я, пожалуй, соглашусь с тобой. Но еще и потому, что она знает, как это важно, когда вы с Беном вместе. Вы с ним знаменитости. Многие люди видят в вас пример для подражания, в их глазах вы — герои. Вы взорвали цирк и сбежали, — говорит она и улыбается мне. — Вернее, ты сбежала с сыном министра по Контролю за Отбросами, той самой женщины, которая рвется стать следующим премьер-министром. Нечто более скандальное невозможно себе представить. Ты — весьма важная фигура. Ты даже не представляешь себе, какое влияние ты оказываешь на общество.

— Так что мы с Гретой должны сделать для вас?

— Я всего лишь хочу взять у вас интервью и использовать его в финале моей предвыборной кампании. Хочу, чтобы вы описали цирк изнутри, таким, каким видят его те, кто в нем работают. Ты в курсе, что он вскоре откроется снова?

Я киваю.

— Для Бейнс это ключевой момент ее кампании, — продолжает Лора. — Если раньше она публично бичевала его, то теперь, наоборот, всячески рекламирует. Более того, она вложила в его восстановление немалые средства. Его открытие должно стать главным событием ее избирательной кампании. И знаешь, почему?

Я отрицательно качаю головой:

— Если честно, нет. Бен говорил, будто она всегда утверждала, что это лишь экстравагантная трата денег.

— Что ж, теперь она поет совершенно другую песню. А что еще ей остается? После скандальной истории с тобой и ее сыном единственный способ поставить в ней точку — отстроить цирк заново, сделать его внушительнее, грандиознее. Это ее способ продемонстрировать миру, что вы ничего не добились своими действиями. Что черта, разделяющая Чистых и Отбросов, никуда не делась. Разумеется, она ошибается. Это не сработает, по крайней мере, мы этого не допустим.

Лора Минтон подается вперед. Ее голос серьезен.

— Буду с тобой откровенна, Хошико. В данный момент результат выборов непредсказуем. У меня есть свои ярые сторонники. У Вивьен Бейнс — свои. Сейчас для нас первоочередная задача переманить на свою сторону тех, кто еще не определился. Людей, которые осознают, что без перемен не обойтись, что они нужны, но все равно страшатся их.

В этой кампании цирк стал главным символом. Вивьен Бейнс надеется обратить шумиху, сопровождающую его открытие, себе на пользу. Она намерена устроить триумфальный парад, наглядный символ власти Чистых над Отбросами. Наша задача этого не допустить. Мы должны вырвать инициативу из ее рук. Нужно, чтобы вся страна услышала из ваших уст рассказ о реальном положении дел в цирке. Когда люди узнают, каким унижениям, каким страданиям подвергаются его артисты, думаю, даже колеблющиеся перейдут на нашу сторону.

Она кладет свои руки поверх моих и придвигается ко мне еще ближе:

— Ваш рассказ должен бить в цель. Быть по-настоящему эмоциональным, задевать за душевные струны. Ты теперь знаменитость, Хошико. Да-да, ты знаменита, красива и сможешь их убедить! Ты смогла убежать из цирка. А значит, сможешь нанести ей поражение! Сможешь сорвать ее шоу. И люди последуют за тобой. Сообща мы перетянем на нашу сторону тех, кто поддерживает Бейнс лишь потому, что страшатся перемен, потому, что их пугает тот прекрасный новый мир, который мы создадим!

А она умеет убеждать, эта женщина, даже лучше, чем Бейнс. Неудивительно, что Лора пробилась в кандидаты на пост премьер-министра. Ее речи вдохновляют. Вселяют надежду на лучшее будущее. И все равно есть во всей этой ситуации нечто такое, что внушает мне подозрения. Стул Кадира стоит вплотную к ее стулу, а они сами скорее похожи на заговорщиков. Странная парочка, если честно: политик из мира Чистых и властелин трущоб.

— А каковы эти перемены? — спрашиваю я ее. — Что именно вы намерены сделать в случае победы и какое отношение к этому имеет Кадир?

— Мы с Кадиром союзники, — тотчас отвечает она. — Я верно говорю, Кадир?

Тот молча кивает, не сводя с меня пристального взгляда.

— Если все пойдет так, как мы надеемся, какое-то время в стране будет неспокойно, — говорит Лора Минтон. — Но нам нужны перемены, господь свидетель, они нам нужны. С другой стороны, необходим и порядок. Мы не можем позволить, чтобы в стране наступил хаос, воцарилась анархия. Отбросы были слишком долго угнетены, и если они получат свободу, то очень важно избежать эксцессов. Перемены должны быть постепенными. Мы должны построить инфраструктуру, жилье, школы. На это могут уйти годы, даже десятилетия. Кадир это понимает, чего не скажешь про других. Он нужен мне, чтобы после того, как бразды правления окажутся в моих руках, ситуация не вышла бы из-под контроля. Чтобы в трущобах сохранялось спокойствие, чтобы не начались погромы. Социальный взрыв нам не нужен.

Она произносит эти слова одновременно и мягко, и твердо. Словно некий доброжелательный ангел. По сравнению с Вивьен Бейнс, наверное, она и есть ангел. Вот только мне не нравятся ее слова про бразды правления. Мне не нравится, когда власть сосредоточена в одних руках. Это меня пугает.

— То есть Кадир будет работать на вас, вы это хотите сказать?

Кадир хмуро на меня смотрит.

— Я ни на кого не работаю. Мы — одна команда и будем трудиться вместе на благо страны, — говорит он и поворачивается к Лоре: — Я ведь войду в правительственный кабинет, не так ли? Получу должность?

Она кивает.

— Разумеется. Ведь мне без тебя никак, — воркует Лора и снова поворачивается ко мне. — Мы с Кадиром на одной стороне. Вернее, мы на твоей стороне, и нам нужна от тебя всего одна вещь. Что ты на это скажешь?

Я смотрю на Грету. Она кивает мне и с улыбкой облизывает пальчики.

— Послушайте, — говорю я. — Я уже преступник номер один в этой стране. Если я запишу речь, люди, которые и без того ненавидят меня, возненавидят нас с Гретой еще больше. Я бы с радостью вам помогла, но не хочу подвергать нас еще большей опасности. Не хочу и не могу.

Воцаряется гнетущее молчание. Первым его нарушает Кадир.

— Хочу напомнить тебе, — негромко говорит он, — про наш уговор. Я гарантировал тебе полную личную безопасность в моих трущобах. Я спас тебя от похитителей, из-за вас я вступил в открытый конфликт с полицией. Дал вам крышу над головой, дал еду. Мне казалось, что мы друзья.

В моих трущобах. Эти двое жадны до власти, а жадных до власти людей нужно опасаться.

И вновь молчание, на этот раз долгое.

— Подумай сама, — продолжает Кадир. — Где бы вы были сейчас, если бы не моя поддержка?

— Неужели это шантаж? — спрашиваю его я. — Если я откажусь, ты больше не будешь нас охранять? Или даже сдашь нас полиции? Ты это хочешь сказать?

— Нет-нет, я этого не говорил. Я лишь хотел сказать, что мне казалось, будто мы друзья. Друзья ведь помогают друг другу. Заботятся друг о друге. Я помог тебе. Теперь твой черед помочь мне.

Я смотрю на Грету. Та втихаря положила себе второй кусок торта и маленькими ломтиками кормит Боджо. Сомневаюсь, что она слушает наш разговор.

Я смотрю на Лору Минтон. Почему меня терзают подозрения? Не иначе как у меня едет крыша.

По ее словам, она за равные права для всех, в том числе для Отбросов. Она хочет построить дома. Хочет построить школы. Она хочет осуществить все то, о чем я даже не могла мечтать.

Альтернатива Лоре Минтон — Вивьен Бейнс. Та самая Вивьен Бейнс, в ком я даже сейчас отказываюсь видеть мать Бена. Жестокая, бессердечная Вивьен Бейнс, в глазах которой мы крысы или саранча, которая мечтает уничтожить нас всех раз и навсегда.

— Знаете что? — говорю я. — Мы это сделаем. Мы сделаем это потому, что мы все ненавидим Вивьен Бейнс, ненавидим правительство, ненавидим цирк. Давно пора открыть людям глаза на то, что он собой представляет.

— Ты поступаешь правильно, — говорит Лора и поворачивается к Кадиру. — Я возьму на себя все необходимые приготовления.

С этими словами она встает и, низко опустив на лицо капюшон, в сопровождении телохранителей выходит из комнаты.

Похоже, у Сильвио полно других дел, потому что он не спешит воплотить на мне свои извращенные фантазии, по крайней мере пока.

— Я надену свой думательный колпак, — с улыбкой заявляет он. — Хочу придумать для тебя что-то особенное.

До конца дня охранники запихивают меня в подземелье. Здесь никого нет, все остальные на репетициях.

У меня из головы не выходит Шон, то, как он неподвижно лежал на полу. Я даже не знаю, жив ли он.

Я без конца меряю шагами коридоры. Я проделал этот путь уже столько раз, что даже странно, что мои ноги еще не протоптали в земляном полу тропинку. Я то и дело толкаю дверь, хотя прекрасно знаю, что она заперта снаружи.

Я поднимаю руку и просовываю ее в небольшой люк, через который волкам бросали мясо, пытаясь нащупать задвижку, но там ничего нет. Грубый металл царапает мне запястье, и когда я вытаскиваю руку назад, она вся в крови. Я с подозрением смотрю на кровь. Уж слишком она темная, совсем не похожа на свежую. Вряд ли она моя. Наверное, она от мяса, которое проталкивали в это отверстие.

Кстати, что это за мясо? Мне вспоминается то, что видел в ту далекую ночь, в мясницкой цирка. Помню, что Хоши рассказывала мне про Комнату Утилизации. По словам Сильвио, он терпеть не может, чтобы что-то пропадало зря. Я вздрагиваю.

В углу стоят два ведра. Я выбираю то, что чуть почище, выплескиваю немного мутной жидкости себе на руку и пытаюсь оттереть кровавые пятна. Уфф, вроде бы смыл.

Меня уже мутит от голода. Если в ближайшее время сюда никто не придет, я точно сойду с ума.

В конце концов, двери открываются. Это возвращаются артисты. Вид у всех хмурый. Я окидываю быстрым взглядом их лица, надеясь увидеть Шона.

Его нет.

Впрочем, Лия и другие клоуны здесь. Расталкивая остальных, я спешу им навстречу.

— Где Шон? — спрашиваю я. — Он не?..

Лия качает головой:

— С ним все в порядке.

— Слава богу, — говорю я и приваливаюсь к стене.

На ее лице два грязных развода, там, где она не полностью смыла грим. Глаза запавшие, хмурые.

— Слава богу? Ты и вправду так думаешь? Это длится уже несколько недель. Сначала мотоцикл, затем удары током. Нет, он жив, хотя, наверное, предпочел бы умереть. К чему еще ему стремиться? Да и не только ему одному, но и всем нам? Когда цирк откроется, будет еще хуже. В сотни раз хуже.

— Где он?

— Скоро будет здесь. Его сейчас лечат. Но это лишь потому, что пока что он нужен Сильвио живым.

— Прости, я хотел его остановить. Я не знал, что делать.

— Твоей вины здесь нет, — отвечает она. — Ты сегодня был храбрым, — печально улыбается она. — Храбрым и глупым.

Остальные клоуны кивают в знак согласия.

— Ты пытался, — говорит парень, который был в костюме Пьеро. — Нам от этого легче не стало, но ты пытался. Мы это знаем.

Он протягивает мне руку.

— Меня зовут Рави, — представляется он и жестом показывает на остальных. — Извини, что мы встретили тебя не слишком дружелюбно.

— Ничего страшного, — отвечаю я. — На вашем месте я бы возненавидел меня.

Вперед выходит Эммануил и протягивает мне сухую корку хлеба. Другие тоже делятся со мной своими скромными дарами: печеньем, ломтиком сыра, даже целым яблоком.

— Мы решили, что тебя не кормили, — улыбается он. — И тайком вынесли все, что могли.

Я смотрю на их подношения. Они в цирке уже несколько недель, а некоторые даже лет. За всю свою жизнь они ни разу хорошо не поели. Буквально сегодня утром на их глазах я завтракал за одним столом с Сильвио, пока они сами хлебали из корыт помои. И все же они принесли мне поесть. Мне, Бенедикту Бейнсу.

— Спасибо, — говорю я. — Спасибо, что не забыли обо мне. Но я не голоден.

— Чушь. Мы все уже ели. Если ты откажешься, мы обидимся.

Я пристально смотрю на Эммануила.

— Я серьезно, — говорит он. — Нас сегодня вечером накормили. Им нужно, чтобы к открытию цирка мы были в лучшей своей форме. А ты давай, ешь поскорее, а не то волки учуют еду и начнут бесноваться.

Кровь застывает в моих жилах. Волки совершенно вылетели у меня из головы. Просто невероятно, но я думал только о том, что случилось на репетиции, о своей семье, переживал за Хоши, Грету и Джека и совершенно позабыл про волков.

Только не это. Только не как прошлой ночью, когда я до утра просидел, дрожа, в углу.

Звучит сирена. Все тотчас спешат укрыться в своих каморках. Я бегу в свою, захлопываю дверь и запираю ее на засов.

И начинаю предаваться размышлениям о повадках волков.

Я смотрел про них телепередачи и многое прочел в Интернете. Даже один раз брал книжку в школьной библиотеке, полную ярких, глянцевых иллюстраций и интересных фактов. Что-то в этих животных всегда зачаровывало меня. Наверное, их противоречивая натура. На первый взгляд они такие дикие и необузданные, хотя на самом деле у них развита социальная иерархия.

Волки живут стаями. Они редко дерутся друг с другом, по крайней мере не до смертельного исхода. Они делятся пищей. Они, если их не провоцировать, не нападают на людей, разве только в крайних обстоятельствах или же когда человек один и беспомощен.

Эти волки явно не обижены судьбой. Они не голодны, их каждое утро кормят. Похоже, даже лучше, чем нас.

Мне в голову приходит одна идея, рискованная, глупая идея.

Я встаю, подхожу к двери и отодвигаю запор. И тотчас возвращаю его назад.

О чем я думаю? Я прижимаюсь лбом к прутьям решетки и смотрю в коридор.

Помнится, я читал на одном американском вебсайте о том, как избежать нападения волчьей стаи. Стойте на месте. Не убегайте. Не кричите. Вот что там говорилось.

Что будет, если я останусь на месте? Они нападут на меня? Загрызут насмерть? Или же не тронут? На вид я вроде бы не доходяга, даже после нескольких месяцев нашего бегства. Пока не доходяга.

Мне неприятна мысль о том, чтобы провести еще одну ночь, сидя скорчившись в углу, слушая, как волки разгуливают по коридору. Я с детства страдал клаустрофобией, но в последний год она изрядно обострилась. Когда Амина и Джек спрятали меня в ящике с бутафорией, мое сердце билось с такой силой, как будто было готово выскочить из груди.

Но какие же они огромные, эти волки, все до единого, но в особенности вожак стаи, с его лохматой черной шерстью и пронзительными желтыми глазами.

Кого я хочу обмануть?

Увы, я не из тех, кто способен дать отпор волкам. Да и какой смысл? Погибнуть от волчьих когтей и зубов непонятно ради чего? Я уже пытался дать отпор Сильвио, и чем это закончилось?

Я проверяю, насколько надежен запор, и вновь отползаю в угол.

Спустя несколько минут дверь, ведущая к камерам, открывается.

Над головой слышится топот звериных лап. В следующий миг в подземелье врываются волки и начинают остервенело бросаться на железную решетку. Хотя я и ждал их появления, я все равно вздрагиваю, а все волоски на моем теле встают дыбом.

Решетка ползет вверх. Волки врываются в коридор и, как и вчера, несутся к нашим камерам. Я не смотрю на них. Я сижу, сжавшись в комок, и, обхватив голову руками, зажимаю ладонями уши.

Увы, это не срабатывает. Я по-прежнему слышу, как они рычат, как лязгают их зубы. Я слышу, как кричит Мэгги, когда они подбегают к ее клетке. Я чувствую их запах. Слышу, как они бегут мимо, принюхиваясь к запаху крови.

Как только Лора покидает нас, Кадир подходит и кладет мне на плечо руку.

— Ты сделала правильный выбор, — говорит он. — Она удивительная женщина, эта Лора Минтон. И она сотворит удивительные вещи.

— Надеюсь, ты прав, — отвечаю я, поднимая на него глаза. — Ты по-прежнему сделаешь то, что обещал, не так ли? Ты попробуешь разузнать, как там Бен?

Он хлопает себя ладонью по лбу.

— Старый дуралей! И как только я мог забыть! Я узнал, где он!

Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Как он мог забыть такую важную вещь?

— С ним все в порядке?

Кадир морщится, наклоняет голову и смотрит куда-то в даль.

— Скажем так, и да, и нет. Как я понял, ему сейчас приходится несладко.

— Это как понимать, приходится не сладко? Где он?

— Как бы это помягче выразиться… он сейчас в цирке.

Я вскидываю голову:

— Где? Что ты хочешь этим сказать?

— Мать отправила его туда, чтобы преподать ему урок, чтобы он на собственной шкуре почувствовал, что такое жизнь Отброса. По всей видимости, она ждет от него публичного покаяния. Ей нужна рекламная акция. Как и сказала Лора, кампания Бейнс идет не слишком гладко и полностью завязана на цирке.

Этого не может быть. Это наверняка шутка. По крайней мере, меня душит смех. Я была готова услышать все, что угодно, но только не это.

— Что они заставляют его там делать? — спрашиваю я. — Надеюсь, не выступать на арене?!

Помолчав секунду, Кадир отвечает:

— Думаю, таковы их планы, по крайней мере на церемонию открытия. Вивьен Бейнс наверняка дала Сильвио Сабатини полную свободу действий.

У меня екает сердце.

— Сильвио Сабатини? Сильвио Сабатини мертв. Я убила его.

Кадир отрицательно качает головой:

— Боюсь, что нет. Похоже, что, несмотря ни на что, он выжил. И по случаю открытия состоится его первый выход на публику.

У меня возникает ощущение, будто я под водой. Все вокруг меня размыто и куда-то плывет.

Все это время я считала его мертвым.

Мы скрывались от полиции, скрывались от матери Бена, и все равно я чувствовала себя в относительной безопасности, зная, что Сильвио уже никогда не сделает нам ничего плохого.

Я провела в цирке не один год под его недремлющим оком. Я все эти годы ходила, втянув голову в плечи, в надежде на то, что не буду следующей в его черном списке. Ни я, ни кто-то из моих друзей.

Сильвио или цирк, кто из них большее зло? Они тождественны. Сильвио Сабатини — это цирк. Цирк — это Сильвио Сабатини. У обоих свой шик, своя извращенная харизма — нечто такое, что вопреки здравому смыслу приковывало ваш взор, заставляло затаить дыхание. И Сабатини, и цирк — это тонкий, искрящийся, сверкающий занавес, за которым таится черная бездна зла и жестокости.

Наверное, на всей планете нет второго такого человека, как Сильвио, который бы получал такое удовольствие, причиняя другим людям боль. И вот теперь Кадир стоит передо мной и говорит, что этот человек жив.

Он жив, он в цирке, и Бен находится в его лапах.

— Ты должен вызволить Бена оттуда! — Мой голос звучит пронзительно и истерично. — Сильвио его убьет! Ты должен спасти его, слышишь? — Я хватаю Кадира и трясу его.

Грета бросается к нам. До сих пор она, бегая по всей комнате, играла в салочки с Боджо.

— Что происходит? — спрашивает она.

— Бен в цирке, — отвечаю я, обливаясь слезами. — И Сильвио тоже там! Он жив!

Грета потрясенно раскрывает рот и с рыданиями прижимает меня к себе.

— Прошу тебя! — умоляю я Кадира. — Спаси Бена. До того как начнется представление. Пока еще есть время!

Он беспомощно всплескивает руками:

— И как, по-твоему, я это сделаю? Это место — настоящая крепость!

— Должен же быть способ. Ты ведь сам так говорил. Ты знаешь все ходы и выходы, у тебя есть связи. Наверняка можно что-то придумать!

— Ты права. Кое-что в моих силах. У нас уже разработаны планы относительно того, что делать с цирком. А вот тебе советую сосредоточиться на предстоящей телевизионной записи.

Я смотрю на него и не верю собственным ушам.

— Ты только что сказал мне, что Бен в цирке. Ты только что сказал мне, что этот дьявол Сильвио жив, что сейчас он там, с ним, и после такого предлагаешь мне сосредоточиться на выступлении? Знаешь что? Иди-ка ты ко всем чертям. Пока ты не вызволишь Бена из цирка, я ни слова не произнесу ни в какую камеру, и это, друг, мое обещание.

Схватив за руку Грету, я выбегаю из комнаты.

Как только мы оказываемся на улице, я бросаюсь со всех ног по узеньким улочкам и тяну за собой Грету.

— Хоши? — говорит она, пытаясь остановить меня. — Хоши, прекрати!

Но я не могу. Мое тело вот-вот взорвется от прилива адреналина, столько в нем ярости и страха. И этот адреналин подгоняет меня вперед. Куда именно? Я не знаю.

— Стой, Хоши! — кричит Грета. — Мне страшно!

Ее слова заставляют меня застыть на месте. Я наклоняюсь и крепко прижимаю ее к себе.

— Мне тоже страшно! — говорю я ей. — Так страшно мне еще ни разу не было.

Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, полчаса, может, часа три, а то и все восемь. Точно сказать невозможно.

Затем происходит нечто новое, чего не было вчера. Какое-то пиканье в дальнем конце коридора. Я осторожно выглядываю наружу. Открывается люк, в который обычно сбрасывают мясо. Толкая друг друга, подпрыгивая вверх и возбужденно тявкая, волки спешат к нему. Странно, никакой еды им не кидают.

Вместо этого задняя решетка внезапно опускается, и стая оказывается в ловушке в дальнем конце коридора. Волки тотчас поворачивают назад и начинают кидаться на решетку. Подземелье оглашается злобным воем и рычанием. Это просто невозможно слушать. Волки сильные. Решетка того гляди рухнет под их мощными лапами. Но нет, она держится.

С противоположной стороны в темном проеме ворот появляется фигура. Она осторожно спускается по лестнице, обводит коридор дулом пистолета, затем оборачивается и кричит кому-то еще:

— Можно входить!

Появляется другая фигура. Зажигается свет. Это Сильвио. Словно этакий белый призрак, он стоит на верхних ступеньках лестницы. Он хлопает в ладоши, и вперед выходит второй охранник, ведя за собой еще одного человека.

Это Шон. Все его лицо в синяках, но он стоит на ногах и явно в сознании.

Сильвио что-то говорит, но из-за волчьего воя я не слышу, что именно.

Тогда он поворачивается, что-то хватает и снова выходит вперед. Теперь в руках у него мегафон, древняя старомодная штуковина для усиления звука. Не иначе как из цирковой бутафории. Он подносит мегафон ко рту, и его пронзительный голос эхом отлетает от стен, заглушая волков.

— Вы слышите меня? Надеюсь, что да. Будет жаль, если вы упустите детали. Этот парень, как мне сказали, не сможет выступать завтра. Видимо, он не той закваски, какая требуется, чтобы преуспеть в цирке. Он слаб, я бы даже сказал, жалок. Он получил лишь несколько ударов током и с полдесятка травм. Тем не менее его тело непригодно для выступления и он не сможет адекватно выполнять то, что от него требуется. Мои дорогие дамы и господа, надеюсь, вы все согласитесь, что это никуда не годится! Мы не можем позволить, чтобы такие слабаки, как он, подводили нашу дружную цирковую семью. Но если от него нет никакого проку на церемонии открытия, то какой прок от него вообще? К счастью для меня, это не та проблема, над которой стоит ломать голову. Судьба благосклонно подарила мне запасной план. Подходящую замену этому бесполезному мусору.

Он толкает Шона. Голова парня дергается, как у тряпичной куклы.

— Бейнс! Бейнс! Где ты?

Сабатини опускает мегафон и тянет шею вперед, обводя взглядом камеры. Я невольно отступаю от решетки.

— Ну, ладно, не хочешь отзываться, как хочешь. Я отлично тебя понимаю. Быть в центре моего внимания еще никому здесь не шло на пользу. Ладно, Бейнс, где бы ты там ни сидел, у меня для тебя хорошие новости. Завтра вечером ты займешь место этого парня. Тебе крупно повезло. Он у нас звезда сразу нескольких номеров! И то, что ты, без всяких там репетиций, займешь его место, только прибавит остроты нашему шоу!

С этими словами он свободной рукой хватает Шона и толкает его к краю лестницы.

— Этот парень не оправдал наших надежд! Он нас всех подвел! От него больше никакой пользы. Надеюсь, волки проголодались!

Кто-то истошно кричит. Кто-то плачет, кто-то умоляет о пощаде. Вскоре людские голоса заглушают даже волчий лай. Сильвио убирает от губ мегафон, чтобы все увидели омерзительную ухмылку на его пластиковом лице, затем снова подносит его ко рту.

— Да будет вам, перестаньте! Где ваша душевная щедрость? Неужели вы не хотите угостить наших серых хвостатых друзей?

Он толкает Шона с лестницы. Тот кубарем катится по ступенькам вниз и оказывается в тесном пространстве между первыми воротами и лестницей.

На другом конце коридора волки с еще большим остервенением бросаются на решетку. В последний раз я видел нечто подобное в старом цирке, правда, вместо волков тогда были львы. Их тоже дразнили человеческой приманкой.

Сильвио вновь начинает говорить в мегафон. Его усиленный рупором голос заглушает собой вопли и плач артистов в клетках, волчий вой и рычание, заглушает все:

— Дамы и господа! Время кормежки!

Держа Грету за руку, я бегу обратно в нашу лачугу. Запыхавшиеся и заплаканные, мы сообщаем Джеку и Рози то, что только что узнали. У обоих от этой новости глаза лезут на лоб.

— Эх, зря я позволил Бену сдаться! — сердито восклицает Джек. — Я должен был догадаться, что мать попытается отомстить ему!

От его слов мне становится еще хуже.

— Мы все виноваты! — восклицаю я сквозь слезы. — Он сдался ради нас! Боже! — Я в отчаянии хватаю Джека за руку. — Кадир говорит, что завтра Бен будет участвовать в цирковом шоу. Мы не должны этого допустить!

На его лице отображаются тревожные мысли.

— Что мы можем сделать? Чем мы можем надавить на Сабатини? У нас нет никаких рычагов власти.

— Зато они есть у Лоры Минтон! Она хочет, чтобы я записала видео о цирке, которое станет частью ее избирательной кампании. Я не буду ничего записывать, пока она не вызволит Бена!

Глаза Рози лезут на лоб.

— Так Лора Минтон была здесь, в трущобах? — уточняет она. — Ты разговаривала с ней?

— Да, я разговаривала с ней. Я пообещала, что выполню ее просьбу, но сначала Бен должен получить свободу. Я так и сказала Кадиру.

Теперь у Рози вид еще более встревоженный.

— Хоши, Лора Минтон и Кадир не те люди, которым можно ставить условия. Лора Минтон может в ближайшее время встать во главе страны, а Кадир… Кадир — это Кадир. Таким людям не приказывают.

— Я их не боюсь! — с жаром заявляю я. — Они обязаны найти способ вырвать Бена из цирка, если хотят, чтобы я записала для них видео!

Рози морщится.

— Когда я сказала, что Кадир хороший человек, я имела в виду, что это верно в известной степени. Он добр со своими друзьями. Он добр к людям, которые его уважают, к людям, которыми он командует. Но он жесток, Хоши, особенно с теми, кто смеет его ослушаться. — Она отходит от Греты и, повернувшись ко мне, добавляет едва ли не шепотом: — Ты ведь наверняка слышала прошлой ночью те крики. Он пытал этих людей, Хошико, за то, что они ослушались его. Сейчас они уже наверняка мертвы. Так что будь осторожна.

— Но что он может сделать? Выдать нас? Ну и пусть, лично мне наплевать! Мы можем и сами сдаться полиции, прямо сейчас. Может, в этом случае Бена отпустят!

— С какой стати им его отпускать? — Джек пятерней проводит себя по волосам. — Я обещал Бену позаботиться о вас с Гретой. Что, по-твоему, он ждет от тебя, Хоши? Он ждет, что ты будешь в безопасности. Для него это самое главное. И ты это прекрасно знаешь.

— Чушь! Вы двое, ты и Бен, мните себя такими крутыми парнями, считаете нас беспомощными девочками!

Голова Джека дергается, как будто я ударила его. Но мне все равно.

— Извини, Джек, но это не так! Мы с Гретой по части стойкости гораздо круче вас с Беном. Мы видели то, чего вы не можете представить даже в самых страшных кошмарах! Пусть уж лучше нас заберут туда, потому что ему там не место! Он мягок, он добр — в отличие от меня. Он там не выживет!

— Хоши. — Грета тянет меня за руку. — Все хорошо! Обещаю тебе, Бена там никто не обидит, — улыбается мне она. — Когда я задувала свечи, я загадала желание, чтобы с Беном все было хорошо. Чтобы мы снова были все вместе. Лора сказала, что оно непременно сбудется!

Ее детское личико светится надеждой. Ей кажется, будто она решила все наши проблемы. Боже, как же я ее люблю! Я наклоняюсь и беру ее на руки.

— Боюсь, Грета, чтобы его спасти, просто задуть свечи будет мало, — говорю я сквозь слезы и через плечо встречаюсь взглядом с Джеком. — Сильвио Сабатини жив. Ты это знал?

Кровь тотчас отливает от его лица. Я не раз рассказывала ему про инспектора манежа.

— Не может быть! Как он мог остаться в живых после взрыва?

— Потому что он не человек, вот почему. Я ведь всегда так говорила!

Воцаряется гробовое молчание.

В цирке про Сильвио ходили самые невероятные слухи. Откуда он взялся? Откуда у него такая власть, если, по большому счету, он такой же Отброс, как и мы все остальные?

Поговаривали, что его мать была Чистой. Богатая девушка, влюбившаяся в парня-Отброса. Вскоре после родов она умерла, и ее родители добились того, чтобы отца ее ребенка, отца Сильвио, казнили. Семья была слишком знатной, слишком именитой, чтобы публично признать существование незаконного ребенка, но полностью от него не отвернулись. Все то время, пока он был в цирке, кто-то где-то тянул за невидимые нити. В результате Сильвио имел полную свободу действий. Мог делать с нами все, что ему заблагорассудится.

Вероятно, поэтому он и выжил. Кто-то приложил все усилия к тому, чтобы вернуть его к жизни. Может, так, а может, я с самого начала была права, и Сильвио Сабатини — дьявол. Дьявол ведь по идее бессмертен, не так ли?

Внезапно картонная дверь лачуги слетает с петель, и внутрь врываются пятеро подручных Кадира. Свена среди них нет, они мне незнакомы. Один из них хватает Грету. Вырвав ее у меня из рук, он бесцеремонно тащит ее за дверь. Она пытается отбиваться, но бесполезно. Этот костолом огромный и сильный, а она — маленькая, хрупкая девочка.

— Немедленно отпусти ее! — кричу я. — Слышишь! Не трогай ее!

Но тут другой из них хватает меня и заламывает мне за спину руки. Еще двое удерживают на месте Джека, а последний грубо хватает Рози.

— Не смейте! — Мой голос срывается на хрип. — Отпустите ее!

Джек пытается высвободиться. Рози и я тоже. Мы все боремся, как можем, но это бесполезно.

Руки бандита сжимают меня, словно стальные тиски. Я извиваюсь, отбиваюсь, брыкаюсь, и все это время мой взгляд устремлен в окно. Я беспомощно наблюдаю за тем, как тот громила забрасывает маленькую белокурую девочку себе на плечо и тащит ее в темноту. Беспомощно наблюдаю за тем, как он уносит от меня мою Грету.

Шон еще какое-то время сидит на полу, привалившись к воротам. Затем медленно поднимается и, пошатываясь, входит в главный коридор. На другом его конце волки бьются о хлипкую решетку, отделяющую их от Шона. Она еще не начала подниматься.

Шон там совсем один. Один, истекающий кровью.

Волки редко нападают на человека, если только не чувствуют, что он один, слаб и не сможет дать им отпор.

Я не трачу время на раздумья. Я отодвигаю запор и выхожу из камеры. Я встаю посередине коридора, заслонив собой Шона, и жду, глядя на беснующуюся стаю.

— Что ты делаешь? — шипит кто-то. Затем к нему присоединяется хор испуганных голосов. — Давай назад. Ворота откроются в любую минуту!

Я смотрю налево. Лия судорожно вцепилась в прутья решетки.

— Тебе их не остановить! — кричит она. — Они тебя убьют!

— Не они, так кто-то еще, — отвечаю я. Если бы мой голос не дрожал, я бы точно сошел за храбреца. — И вообще, пусть уж лучше волки растерзают меня, чем Сильвио Сабатини! К тому же, они редко нападают на людей. — Я оглядываюсь на Шона. Тот бессильно опустился на пол. — Только на слабых и раненых.

Лия быстро переводит взгляд на Эммануила — его камера расположена напротив нее — и вскидывает руки в вопрошающем жесте. Даже волчий рык бессилен заглушить бешеный стук сердца в моей груди. В следующее мгновение Эммануил едва заметно кивает.

Они с Лией одновременно выходят из своих камер. Мы все трое стоим плечом к плечу, перегораживая волкам путь к Шону. Я и Лия смотрим друг на друга.

— Сила в количестве?

Она права. Вряд ли волки нападут, если нас будет больше на их пути.

Мы ждем. Ждем, когда решетка поползет вверх. Ждем, когда в коридор ворвутся серые хищники. Теперь, когда нас трое, я чувствую себя гораздо сильнее.

— Главное, без паники, — громко говорю я, чтобы меня услышали остальные. — Не показывайте виду, что вам страшно. Твердо стойте на месте.

Мне слышно, как отодвигается еще один засов. Это Рави. Его лицо полно решимости. Затем еще один. Еще один человек встает в наши ряды. Затем еще и еще.

Я чувствую в своей руке чью-то маленькую руку. Это между мной и Эммануилом протиснулся Иезекиль. Темнокожий великан строго смотрит на него.

— Нет, — говорит он. — Детям выходить нельзя. Только тем, кому больше тринадцати лет.

Иезекиль хмурится и сердито складывает на груди руки.

— Нет, — твердо повторяет Эммануил.

— Тогда можно я подойду к Шону? — спрашивает мальчонка. — Волки не смогут к нам подобраться, но все равно увидят, что нас много.

Иезекиль смышленый. Смышленый и храбрый.

Эммануил обдумывает его предложение и через пару секунд кивает.

— Ну, хорошо. Уговорил. Дети, можете встать позади нас.

— Это безумие! Вы все сошли с ума! — кричит какая-то женщина в одной из камер. Я узнаю этот истошный, истеричный вопль. Точно такой же я слышал прошлой ночью.

— Мэгги, можешь оставаться в клетке. Тебя никто из нее не гонит, но только, ради бога, замолчи! — шипит на нее Лия. — Или ты не слышала, что он сказал? Не подавай виду, что тебе страшно.

Мэгги еще несколько раз судорожно всхлипывает, после чего воцаряется благословенная тишина. И, наконец, она тоже выходит из камеры — самая последняя. Хрупкая худая женщина, кожа да кости. Возможно, ей не больше двадцати, но на вид — почти старуха. Лицо в морщинах и скорее напоминает череп, тощая шея, кожа на руках висит складками. Она вся трясется от страха и время от времени испуганно ахает, однако все же нашла в себе мужество выйти из камеры. Она становится в задний ряд, однако лицом к волкам.

Я на секунду закрываю глаза. В моем сознании возникает яркая картина: лязгающие челюсти, когтистые лапы, острые зубы, жадно терзающие плоть. Я тотчас отгоняю от себя этот образ. У нас все получится. Непременно получится.

Когда вверх ползет вторая решетка, все до одной камеры пусты. Хищная серая масса волков устремляется к нам.

— Не двигайтесь, — повторяю я. — Не показывайте, что вам страшно.

Волки останавливаются и, вытянув шеи, смотрят на нас. Шерсть на их холках встает дыбом.

Мы смотрим друг на друга, одна стая на другую.

Как только Грету уносят, мужчины тащат меня по извилистым дорожкам трущоб к дому Кадира. Я истошно кричу и брыкаюсь, пытаясь вырваться.

И вот мы у него. Кадир, как водится, восседает на троне в мерцающем пламени свечей. Боджо уже уютно устроился у него на коленях и довольно жует очередной банан. Чертов предатель.

— Что ты сделал? — кричу я. — Где она?

Он снисходительно улыбается.

— Успокойся. Давай без истерик и заламывания рук. Она в безопасности. Пока.

— Пока? Это как понимать? Куда ты ее забрал? И почему ты похитил ее?

— Прекрати. Отдышись. Может, ты все-таки успокоишься и выслушаешь меня? — говорит он все тем же жутко раздражающим голосом. — Как, по-твоему, сумеешь?

Я со злостью смотрю на него:

— Где она?

— Успокойся. Я буду говорить с тобой лишь после того, как ты возьмешь себя в руки.

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Ну как, успокоилась хоть немного?

Я киваю. Ничего другого мне не остается.

— Прошу. — Он указывает на стулья. Те по-прежнему стоят посередине комнаты, как и во время нашей недавней встречи. Я делаю шаг вперед и присаживаюсь на краешек одного из них.

— Ты знаешь, сколько мне было лет, когда я взял власть над трущобами в свои руки? — негромко спрашивает он. — Семнадцать. Как же так получилось, что семнадцатилетний парень, по сути дела, никто, подмял под себя все это место? А так, что я увидел идущую мне в руки возможность. Появилась возможность заполнить вакуум, и я его заполнил.

Мои родители были слабы. Слабы и безгласны — прирожденные жертвы. Они покорно принимали все унижения, каким подвергала их жизнь, почти как все, кто здесь живет. Я был младшим из шести братьев. Возможно, все еще им являюсь, кто знает? Возможно, некоторые из них уже мертвы, возможно, вместо них родились другие. Им было не до меня. Никому из них. Мои братья изо дня в день использовали меня как боксерскую грушу. А что делали мои родители? Тебе ведь наверняка интересно. Как они пытались защитить меня, мои любящие мать и отец? Никак. Они просто не замечали или же делали вид, что не замечали. Я не уверен, что именно. Я им только мешал — очередной голодный рот, который нужно кормить.

Как только я подрос, я пустился в бега. Я сбежал из крошечной грязной трущобы, в которой родился, и перебрался сюда, в самую большую и самую грязную. Когда-то, если слухи верны, улицы Лондона были вымощены золотом, ты о таком не слышала?

Я смотрю на него и хочу, чтобы он замолчал, чтобы прекратил трепаться и сказал мне, что с Гретой.

— Но когда я попал сюда, никакого золота я не увидел, лишь горы мусора, среди которых банды местных головорезов дрались, как бешеные собаки. Зато мне бросилась в глаза потребность. Потребность в лидерстве. В твердой руке. В соблюдении правил. Ты наверняка спросишь, а чем же я отличался от них? Я скажу тебе чем. Решимостью и силой. Причем не физической, а умственной. Я силен вот этим. — Он стучит пальцем по виску. — Моя сила вот здесь. Я вижу, что нужно сделать, и я это делаю. Я не тяну резину, не хожу вокруг да около, а сразу беру быка за рога. Как говорится, пришел, увидел, победил.

Честное слово, я вот-вот взорвусь. Я больше не могу это слушать, но даже если его прервать, он будет крутить свою шарманку и дальше.

— Как ты понимаешь, я был весьма щедр с тобой и твоими друзьями. Я дал вам крышу над головой, кормил и поил вас, гарантировал вам здесь, в трущобах, защиту и из кожи вон лез, чтобы так было и дальше. Я всеми возможными способами защищал вас. Взамен же, Хошико, я попросил сущую мелочь, и ты отказалась выполнить мою просьбу. Скажи, разве это честно?

— Я не отказывалась. Я сказала, что сделаю это, как только ты вызволишь Бена!

Кадир хмурит лоб:

— Кто дал тебе право затевать переговоры и выдвигать требования? Ты в долгу перед нами. К тому же ты, как и я, по идее должна стремиться помочь мисс Минтон.

Я больше не могу молчать:

— Где Грета?

— Знаешь, Хошико, ты в чем-то похожа на меня. Тебе не занимать отваги, ты безбашеннее многих взрослых мужчин, которых я встречал за свою жизнь. — Он надолго умолкает. Его молчание кажется мне вечностью. — Грета недалеко отсюда. Как только ты сделаешь для меня то, о чем я тебя просил, ей не станут причинять иного вреда и тотчас же отпустят.

— Иного вреда? Это как понимать? Что ты с ней сделал?

— Я не жестокий человек, что бы там про меня ни говорили. Не в моих привычках прибегать к насилию ради насилия, и я не ищу на свою голову неприятностей. Хошико, пойми, ведь дело совсем за малым. Я не требую от тебя невозможного. Ты снимешься в телепередаче. Ты получишь назад Грету. Обещаю тебе, она будет свободна в тот же момент, когда ты сделаешь то, что нас устроит, ведь, в отличие от тебя, я хозяин своему слову.

— Я сказала тебе: освободи Бена из цирка, и я выполню любую твою просьбу!

— Опять двадцать пять! Ты сказала мне. Ты сказала мне. Выходит, ты так ничего и не поняла! Здесь хозяин я. Я, а не ты. И это я говорю, что тебе делать. При всем моем уважении к тебе, твой приятель — не моя забота. На карту поставлены куда более важные вещи, чем он. И вообще, с ним ничего не случится. Его мамаша наверняка прячется за кулисами и тайком оберегает его.

Возможно, он прав. Вряд ли мать Бена позволит Сильвио причинить ее сыну настоящий вред. Но если я запишу это видео, как мне потом вызволить Бена из цирка? Что бы там ни думала Рози, у меня не будет никаких рычагов, на которые я бы могла надавить. Кадир никогда не поможет мне просто так, по доброте душевной. Все, что он делал до сих пор, было хорошо просчитанной игрой — поэтому я у него в долгу и он может требовать что-то взамен.

Даже после всего, что он видел, после всего, что узнал от меня, Бен вряд ли мог в полной мере осознать, каково это, жить в цирке. Да и никто не смог бы. Для этого нужно, день за днем, пережить этот ужас на собственной шкуре. Почувствовать неизбывную боль, когда каждый вечер вы смотрите на своих друзей, которые стали вашей семьей, и задаетесь вопросом, кто из них следующим встретит жестокую, кровавую смерть. Смерть, которая одновременно страшна и желанна, так как только она дарит надежду вырваться наконец из этой юдоли скорби. Она единственная здесь несет освобождение. Знали бы вы, что это такое, когда тебя, ярко накрашенную, в сверкающем блестками костюме, выталкивают на арену, заставляя улыбаться зрителям, которые ждут не дождутся, когда ты наконец свернешь себе шею.

Даже если Бена не сломят физически, его могут покалечить морально. Его сердце слишком велико для такого места, как цирк. Слишком полно оно сострадания. Однажды оно не выдержит и разорвется.

Я обязана его оттуда вызволить.

Да, но Грета — моя младшая сестренка. Она всегда ею была.

— Я бы не советовал тебе слишком долго раздумывать, Хошико. Боюсь, мое терпение иссякает.

— Что, если я откажусь участвовать в съемке, пока ты не вернешь мне Грету?

Голос Кадира вкрадчив, но его губы кривятся в жестокой усмешке, а глаза похожи на острые иглы. Он медленно и четко произносит каждое слово:

— В таком случае ты глупее, чем я думал.

Вчера вечером этот человек запытал двух людей до смерти за то, что они ослушались его, а сегодня похитил малышку Грету. Что он сделает с ней, если я откажусь выполнить его приказ?

— Скажи мне, что и когда я должна сделать, — говорю я. — Что бы это ни было, обещаю, я это выполню.

Он кивает:

— Так-то лучше. Главное, думай головой, и всем будет хорошо. Сейчас уже поздно. Сегодня ничего уже не случится. Давай оба как следует выспимся, а утром поговорим. Постарайся встать пораньше и полной сил. Не будем заставлять Лору Минтон ждать.

Как следует выспимся? Неужели он и вправду думает, что я смогу сомкнуть глаза этой ночью?

— Может, ты все-таки разрешишь Грете вернуться ко мне? — спрашиваю я. — Пожалуйста. Я вынесла для себя урок. Обещаю, я сделаю все, что нужно тебе и Лоре Минтон.

Он смеется:

— Смелая попытка. Не переживай. Грета — мой страховой полис, вот и все. Если ты будешь и дальше проявлять благоразумие, ни волоска с ее головы не упадет.

Раньше у меня ни разу не чесались руки кого-то убить, даже Сильвио, а вот сейчас я за себя не ручаюсь. Я представляю себе, как убиваю Кадира. Нет, мне больше нельзя находиться с ним в одной комнате.

— Я буду ждать, — говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти. Прежде чем шагнуть за порог, повторяю: — Я готова сделать что угодно, лишь бы ты даже пальцем не тронул Грету.

Выйдя на улицу, я прислоняюсь к стене и пытаюсь дышать как можно глубже.

Жизням двух людей, которых я люблю больше всего на свете, сейчас угрожает опасность. Они находятся взаперти, они одиноки, они страдают, и всё по моей вине. Исключительно по моей вине. Наверное, я их потеряю. Я потеряю Бена и Грету. Точно так же как и Амину.

У меня больше нет сил сдерживать все это внутри себя. Я падаю на дорожку, прижимаю руки к животу и рыдаю.

Волки щурят желтые глаза. Шерсть на их загривках стоит дыбом. Их пасти оскалены, видны огромные острые клыки. А из их коллективной глотки доносится угрожающее рычание.

Они присели, готовые к прыжку, готовые наброситься на нас в любую секунду.

Я вспоминаю еще кое-что из прочитанного в Интернете.

— Машите руками, — говорю я остальным. — Прыгайте на месте. Пусть им кажется, что мы выше и больше, чем есть на самом деле. Займите как можно больше пространства и производите как можно больше шума.

Я поднимаю руки и громко хлопаю в ладоши, как будто собираюсь запеть какую-то песню. Затем начинаю издавать странные гортанные животные звуки — совсем как горилла. Я чувствую себя полным идиотом, но все равно продолжаю это делать.

Волчья стая смотрит на меня. Я был прав: теперь они действительно выглядят не столь агрессивно и как будто раздумали бросаться на нас. У них озадаченный вид; они как будто пребывают в растерянности.

Эммануил подхватывает мою воинственную пляску. При этом вид у него не дурацкий, как у меня, а по-настоящему свирепый, хотя он производит те же звуки и, как и я, громко хлопает в ладоши. Через пару секунд к нам присоединяются остальные.

Мы рычим, воем, вопим, подпрыгиваем. Мы стучим кулаками, топаем ногами. Я больше не чувствую себя идиотом. Я чувствую себя сильным.

Так продолжается несколько минут. Наша стая. Лицом к лицу с волчьей.

Мы вместе, мы сильны.

Внезапно, как будто сработал некий их коллективный разум, как будто они внезапно пришли к согласию, волки одновременно оставляют свою агрессивную позу и расходятся, лениво обнюхивая воздух вокруг себя. Некоторые из них усаживаются на задние лапы и начинают себя вылизывать, другие просто бродят туда-сюда.

Такое впечатление, будто они нарочно пытаются сохранять внешнее спокойствие, не желая признавать свое поражение. Мы тоже постепенно стихаем, перестаем кричать, стучать кулаками, топать, хлопать в ладоши. Мы и волки смотрим друг на друга.

Самый большой волк отходит от стаи и, пригнув голову, приближается к нам — ко мне, Эммануилу и Лии, стоящим в первом ряду. Я стою затаив дыхание. Волк равнодушно обнюхивает нас, отходит в другой конец коридора и смотрит на люк в ожидании пищи.

Лицо Эммануила расплывается в довольной улыбке. Он с видом победителя хлопает своей широкой ладонью об мою ладонь. После чего мы все радостно кричим, смеемся, обнимаем друг друга, поздравляем с победой.

Я оглядываюсь. Шон сидит. Рядом с ним — Лия и Рави, они радостно обнимают его за плечи. Заметив мой взгляд, он кивает. Я улыбаюсь и киваю в ответ.

Мы молодцы. Мы бросили вызов волкам и одержали победу. Вместе мы непобедимы. Вместе мы способны свернуть горы.

Когда я возвращаюсь в лачугу и сообщаю Рози и Джеку о том, что произошло, уже далеко за полночь.

Мы почти не разговариваем — да и о чем тут говорить. Джек провожает Рози домой, а когда возвращается, мы молча расстилаем на грязном земляном полу одеяла и, лежа в темноте, ждем наступления утра.

Мне больно думать о Грете. Я стараюсь выбросить из головы все мысли о ней, и всякий раз, когда какая-то из них поднимает голову, я гоню ее прочь.

Вместо этого я думаю о Бене. Не о том, где он сейчас, а о том, какой он красивый, нежный и добрый и как я рада, что мы провели вместе столько месяцев.

Все говорят, что о людях нельзя судить по первому впечатлению, но мне это утверждение кажется неправильным. По крайней мере, мой опыт говорит обратное. Я уже в самые первые мгновения могу точно сказать, что за человек передо мной. И дело даже не в цвете кожи и не в одежде. Для меня куда важнее свет в их глазах, то, как они улыбаются, то, как держатся.

По-моему, я еще ни разу не ошиблась в своем суждении.

Стоило мне увидеть Вивьен Бейнс, как я тотчас поняла, что она за особа. Мне было достаточно ее ледяных глаз, ее высокомерно выгнутых бровей, ее надменной позы. У Сильвио всегда были садистская улыбочка и жестокий блеск в глазах. Сразу было понятно, что перед вами помешанный на власти, опасный безумец.

Но я уверена, что это срабатывает не только с негодяями. Я полюбила Амину с первого же дня, как только попала в цирк. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, какая она спокойная и мудрая. Наверное, этого не заметил бы только слепой. Но даже слепец, проведя в ее обществе минут пять, по разговору с ней понял бы, какой прекрасный она человек.

А еще я всем сердцем полюбила Грету — с того самого момента, когда Сильвио бросил ее к моим ногам и приказал дрессировать. Ее красота и благородство начинаются на поверхности, но уходят вглубь, прямиком в ее душу.

Эммануил, Иезекиль, Джек — с ними было точно так же, а теперь это повторилось и с Рози. Я знаю ее всего пару дней, но по какой-то неведомой причине всецело ей доверяю. Даже ее сын, Феликс — хотя он и груб, хотя зол на весь мир, но под всей этой защитной коркой скрывается добрая душа. Доброе сердце. Это чувствуешь, стоит поговорить с ним.

Наверное, некоторые думают, что с моей стороны было глупо и наивно так быстро влюбиться в Бена, когда все это началось. По их словам, я недостаточно долго была с ним знакома, вообще его не знала.

Но если они так думают, то ошибаются. Я отлично знала его. Я знала его с того самого момента, как заглянула ему в глаза — в тот самый первый раз, на арене. Я поняла, что какая-то часть его ранима и страдает так же, как и я. Знала, что нам с ним суждено быть вместе. Нет, поначалу я притворялась, будто он ничего для меня не значит, но чувства, в конце концов, взяли верх. Оказались сильнее меня. Не знаю почему, но мы с ним понимаем друг друга с полуслова.

Бен хороший, добрый, мягкий, ранимый, красивый, и вот теперь он там, в этом жутком месте. Ради меня он наверняка постарается оставаться сильным и храбрым. Но все равно ему будет страшно и одиноко. Грете тоже будет страшно, где бы она сейчас ни была.

Как жаль, что я сейчас не с ними. Мне так хочется крепко обнять их, прижать к себе, успокоить и утешить.

Мы как будто заключили с волками молчаливый договор о разделе территории. Время от времени один из них подходит ближе, обнюхивает нас и отходит. Мы на всякий случай держим детей в центре нашей группы — вдруг кто-то из волков все же осмелится напасть и кого-то схватить. Но, похоже, наши опасения напрасны.

Шон сидит, привалившись к стене. Он все еще слаб, но, что главное, жив. Я подхожу и предлагаю ему пищу, которой со мной поделились Эммануил и другие артисты.

Он берет хлеб и жадно его ест, потом поднимает на меня глаза.

— Спасибо, — говорит он. — Честное слово, я этого не заслужил, если учесть, как я относился к тебе.

Я опускаюсь на пол рядом с ним.

— На твоем месте, думаю, я поступил бы точно так же, особенно после слов Сабатини. Теперь ты знаешь, что он солгал. Я никогда не просил позволить мне кем-то командовать.

Он кисло улыбается.

— Как хорошо, что твоя мать ослабила условия твоего содержания. Теперь ты по-настоящему один из нас, нравится тебе это или нет. По крайней мере, так говорят.

Он прав. Теперь я действительно один из них. Любые различия между нами стерты. Я здесь, в этом месте, с этими людьми, а завтра меня вместе с ними выведут на арену на потеху толпе. Почему-то мне совсем не страшно. По крайней мере, пока. Пусть страх подождет до завтра. Сегодняшний вечер принадлежит единению. Единению и товариществу.

Жаль, что рядом со мной нет Хоши. Что бы она сказала? Я улыбаюсь и обнимаю себя за плечи. Она бы гордилась мной. Надеюсь, в один прекрасный день я расскажу ей, как мы бросили вызов волкам и победили.

В некотором странном смысле это особый вечер. Никогда его не забуду. Атмосфера насыщенная, пьянящая смесь адреналина, эйфории, печали, упорства и любви. По идее, нам всем желательно лечь спать. Думаю, за эти месяцы никто из них ни разу толком не выспался. Но мы все слишком взвинчены, никто пока не готов расслабиться, утратить бдительность.

Большую часть ночи мы сидим в самой широкой части коридора и разговариваем. Иногда всей группой, когда кто-то один рассказывает остальным историю или что-то объясняет, иногда разделяемся на маленькие группки. Мы по очереди дежурим снаружи, на тот случай, если волки все же набросятся на нас. Но этого не происходит.

В середине, надежно окруженные нами со всех сторон, в гнездышке из тонких одеял, которое мы устроили для них, спят самые младшие дети. Их восемь. Они лежат, свернувшись калачиками, словно щенята. Все как один уснули моментально, стоило щеке коснуться импровизированной подушки. Женщины нежно укрыли их остатками одеял. Остальные с умилением смотрят на малышей, любуясь их мирным сном. Глядя на них, я испытываю те же самые чувства, которые испытывал всякий раз, глядя на Грету. Такие же в последнее время вызывает у меня и Иезекиль. Желание защитить того, кто слабее тебя, взять его под крыло, нежность, но также и страх. И возмущение.

Хоши было примерно столько же, как и им сейчас, когда ее вырвали из семьи и заставили выступать в цирке. По сути, у нее, как и у них, украли детство. Всю свою жизнь она знала только боль и лишения. То же самое ждет впереди и эти невинные спящие души.

Как только посмели их поместить сюда? Ведь здесь, в цирке, они брошены на растерзание волкам и львам, и, что еще страшнее самых диких и свирепых животных, на растерзание таким зверям, как Сильвио Сабатини, как моя мать.

Как такое возможно?

Теперь я часть этой стаи, а спящие дети в нашей гуще — наши детеныши. И одно я знаю точно: если потребуется, мы грудью встанем на их защиту.

Я катаюсь на карусели, круг за кругом, меня тошнит, у меня кружится голова, перед глазами мелькают лица.

Бен, прижимающий к виску дуло пистолета. Грета, которую тащат прочь от меня. Амина, висящая на веревке высоко над ареной. Моя рыдающая мать, когда меня уводят от нее. Кадир, поблескивающий в тусклом свете золотым зубом. Вивьен Бейнс, с торжествующим видом обнимающая Бена. Злорадно хохочущий Сильвио, тянущий руки ко мне, тянущий руки к Бену.

И так круг за кругом. Бен, Грета, Амина, Кадир, Вивьен Бейнс, Сильвио, Бен, Грета, Амина.

Круг за кругом, круг за кругом. Лицо за лицом, лицо за лицом. Круговорот страха и ужаса.

Всю ночь напролет я то погружаюсь в один и тот же яркий, лихорадочный сон, в котором реальность сливается с кошмаром, то выныриваю из него. В конце концов, я уже не понимаю, что сон, а что явь.

Внезапно раздается стук в дверь. Я моментально вскакиваю, судорожно хватаю ртом воздух, распахиваю дверь и в тусклом утреннем свете вижу перед собой Кадира.

— Ты готова? — спрашивает он.

Я киваю.

— Тогда пойдем.

Закрыв за собой дверь, я выскальзываю на улицу, оставляя Джека спать одного на земляном полу.

В течение ночи я узнаю для себя немало нового. Что Сильвио как будто сорвался с цепи, что моя мать постоянно бывает в цирке, что она использует его как платформу для своей избирательной кампании.

Я также долго болтаю с Эммануилом и другими артистами о Хоши. Слушая их рассказы о ней, я представляю ее рядом с нами.

Иезекиль тихой сапой выполз из «детского сада» в середине нашего табора и теперь расположился рядом со мной. Похоже, он, как и я, не прочь поговорить о Хоши. Наверное, она первая в этом месте проявила к нему доброту. Знаю, их симпатия была взаимной. Хоши постоянно рассказывала мне про этого храброго славного мальчонку, и теперь мне понятно, почему она так привязалась к нему. Глядя на него, невольно начинаешь улыбаться. Чего стоят эти выразительные черные глаза и хитрющая улыбка!

— И что ты будешь делать во время представления? — спрашиваю я его. — Ходить по канату? Хоши говорила, что ты прирожденный канатоходец.

Иезекиль хмурит брови. Его улыбка на мгновение гаснет.

— Не совсем. — Он прикусывает губу и пару секунд молчит. Впрочем, затем его лицо вновь озаряется улыбкой. — Хоши ведь будет рада, когда узнает, что мы дали отпор волкам?

Он явно пытается сменить тему. В чем бы там ни заключался его номер, видно, что мальчонке неприятно говорить о нем.

За нашими спинами кто-то внезапно повышает голос, чтобы быть услышанным в гуле наших голосов.

— Минутку внимания. Позвольте мне что-то сказать.

Это Шон. Он поднялся на ноги, хотя и стоит, прислонившись к стене. Вид у него смущенный. Похоже, ему неловко чувствовать на себе наши взгляды. Он явно не привык быть в центре внимания.

— Я хотел поблагодарить вас, — говорит он дрожащим голосом. — То, что вы сделали, — это просто потрясающе! Вы спасли мне жизнь, вы, все до единого, рисковали собой.

— Как я уже сказал вчера, так принято у нас в цирке, — отвечает Эммануил своим обычным рассудительным тоном. — Перед лицом угрозы мы грудью стоим друг за друга, насколько это возможно.

— Вот поэтому-то я и должен вам кое-что сказать, — говорит Шон. — Что-то такое, что я должен держать в секрете.

Он оглядывается через плечо и озирается по сторонам.

— Надеюсь, здесь нет камер видеонаблюдения? — спрашивает он. — Или жучков? Меня никто не подслушает?

— Нет, — отвечает Лия. — Сильвио считает, что волков достаточно.

— Ну, хорошо, — Шон обводит нас взглядом. — Как я понимаю, среди вас нет никого, кто находился бы здесь добровольно. Я прав? Никого, кто не мечтал бы вырваться отсюда? Пусть даже назад в трущобы?

— Конечно же нет! — нетерпеливо выкрикивает кто-то. — Хватит задавать глупые вопросы и говори то, что хочешь сказать.

— Понял, — отвечает Шон и, понизив голос до шепота и подавшись вперед, чтобы его было слышно, продолжает: — Надеюсь, вы слышали про «Братство»?

«Братство». Это те самые бандиты, которые тогда на стадионе пытались похитить меня и Фрэнсиса. Они хотели убить нас. Мои родители и полиция утверждали, что потом их всех повесили. Я считал, что «Братство» уничтожено, можно сказать, в зародыше. Похоже, что это не так.

Все остальные кивают, даже самые маленькие дети, которые еще не спят.

— Так вот, — Шон переводит дыхание, — они планируют напасть на цирк во время премьеры!

Услышав такую новость, все растерянно переглядываются.

— Откуда ты знаешь? — выкрикивает кто-то.

Шон еще больше понижает голос. Я вынужден напрячь слух, чтобы расслышать, что он говорит.

— В этой организации состоит мой брат, — заявляет он с тихой гордостью. — Когда цирк еще строился, его посылали сюда работать. Он провел здесь несколько недель, помогал убирать строительный мусор. Мы несколько раз сумели перекинуться словечком. Я, насколько было возможно, сообщал ему о том, что и как здесь устроено, он потом передавал это остальным. — Шон смотрит на Эммануила, явно рассчитывая на его одобрение. — Я ведь правильно поступал, правда? Я это к тому, что «Братство» не станет нападать на Отбросов, им нужны лишь Чистые. Они все хорошо продумали и подготовили.

— А почему это нужно держать в секрете? — спрашивает Рави. — Если нет никакого риска, почему нам нельзя об этом знать?

— Потому что они не хотят, чтобы кто-то проболтался. У них грандиозные планы. У них есть оружие. Они возьмут цирк штурмом и освободят нас!

— Мы все погибнем! — исступленно выкрикивает вечно испуганная Мэгги. — Они нас взорвут!

Несколько голосов поддерживают ее, но тут встает Эммануил и поднимает руку. Все по его команде тут же умолкают.

— Мэгги, возможно, ты права. Если они нагрянут сюда с оружием, это значит, что кто-то из нас или даже все мы можем пострадать, если не хуже. Но дело в том, что рано или поздно мы все так или иначе погибнем здесь. И если выбирать между тем, чтобы, возможно, погибнуть, пока кто-то пытается вызволить нас отсюда, или тем, чтобы сидеть и ждать, какие еще унижения и муки придумает для нас Сильвио, лично я предпочту первое.

Его слов оказывается достаточно. Даже Мэгги успокаивается.

— Кто-то не согласен со мной? — спрашивает он. — Если да, то выскажите свои соображения. Каждый из вас имеет право на свое мнение. Подчеркиваю, каждый. Это и есть демократия, — добавляет он и в упор смотрит на Шона. — Если мы коллективно решим довести до сведения администрации то, что только что от тебя услышали, так и будет сделано.

Все молчат. Сердце готово выскочить из моей груди. Эммануил пристально смотрит на меня.

— Бен? — тихо спрашивает он.

Я смотрю в пол, не решаясь посмотреть им в глаза. Мне понятно, почему они готовы поддержать любого, кто сровняет это место с землей. Кстати, я тоже всеми руками «за». Просто я не уверен, что готов поддержать «Братство».

Мои родители всегда говорили, что это жестокие, безжалостные убийцы. Так утверждали все, — полиция, пресса, — мол, «Братство» — это настоящее зло.

Никогда не забуду тот ужас, когда они меня схватили. Ту леденящую душу уверенность в том, что меня убьют. Мои родители ликовали, когда бандитов поймали и повесили. Их тела несколько дней провисели перед Правительственным центром.

Я задумываюсь над словами Шона. Им нужны лишь Чистые.

Разве это оправдывает их действия? Может, и оправдывает. В конце концов, никого, кто придет на премьеру, нельзя считать невинной овечкой. Они все придут сюда, чтобы увидеть, как на арене мучаются и погибают Отбросы. Так что если план «Братства» удастся, они просто получат по заслугам.

Но ведь всего несколько месяцев назад ты сам был таким, говорит голос в моей голове. Тебе ведь тоже хотелось посмотреть представление, пока Прия и Хоши не открыли тебе глаза. Не лучше ли попытаться перевоспитать этих людей? Чтобы они поняли, что поступают нехорошо? Неужели насилие способно решить все проблемы?

Нет, нападать на людей — это нехорошо. Нехорошо убивать. И нет никакой разницы, на чьей вы стороне.

— Моя мать вовсе не обязательно выиграет выборы, — говорю я, не поднимая глаз. — Их может выиграть Лора Минтон. Все может поменяться, и не нужно для этого ни на кого нападать.

— На людей все равно будут нападать, Бен. — Голос Эммануила звенит убежденностью. — Здесь, в цирке, на людей нападали с первого дня его существования. На них нападали сегодня — на тебя, на Шона, на всех нас во время репетиций. А завтра многие из них умрут, независимо от того, прорвутся в цирк парни из «Братства» или нет. Сильвио уже это пообещал. — Эммануил показывает на маленьких детей, что мирно спят, свернувшись калачиком под одеялами. — У нас нет времени дожидаться исхода выборов. Думаю, ты понимаешь, почему происходящее с нами здесь не позволяет нам поверить в то, что, придя к избирательным урнам, Чистые вдруг осознают свою неправоту, что в них заговорит совесть и они раскаются. Даже если Лора Минтон выиграет выборы, если выполнит свое предвыборное обещание и закроет цирк, прежде чем это случится, пройдет не одна неделя, если не больше. Если же нет… — он умолкает, как будто подбирая слова, — если премьером станет твоя мать, это вряд ли облегчит нашу жизнь здесь. Скорее, наоборот.

Я смотрю на него, на его благородное лицо с отметинами львиных когтей. Я оглядываюсь на людей вокруг меня. Они все как один в шрамах и синяках — этакие памятные сувениры цирковой жизни. Я смотрю на Иезекиля. Какой бы номер ему завтра ни предстоял, ему страшно даже говорить о нем. Я видел мучения Шона и Лии, видел, как дергались их тела, когда их били электрическим током. Есть ли альтернатива сопротивлению? Разве что принять все, как есть, покорно подставить для удара другую щеку?

Нет, только не это. Уж лучше лечь и умереть прямо здесь и сейчас.

— Да, — говорю я. — Это необходимо.

— Значит, решено, — говорит Эммануил. — Все согласны?

— Все! — раздается дружный хор голосов.

Он поворачивается к Шону:

— И каков план?

— Я не знаю, — с виноватым видом отвечает он. — Феликс уехал отсюда на прошлой неделе, когда стройка закончилась, и с тех пор от него не было никаких вестей. Я знаю лишь то, что он сказал мне, когда мы виделись в последний раз.

— И что именно он сказал?

— Будьте готовы к премьере. Готовьтесь к войне, готовьтесь к побегу, — отвечает он.

Вокруг тотчас слышатся взволнованные голоса. Иезекиль, сияя улыбкой, толкает меня локтем в бок.

— Мы наконец выберемся отсюда! — говорит он. — Я вернусь к родителям, а ты сможешь вновь найти Хоши!

Я улыбаюсь ему. Мне нравятся его слова. Нет, конечно, все будет не так просто, зато теперь у нас есть надежда, которой не было еще несколько часов назад. Мы бросили вызов волкам и победили. Мы доказали, что способны дать достойный отпор жаждущим крови четвероногим хищникам. Возможно, мы сумеем дать отпор хищникам двуногим.

Кадир ведет меня за собой по грязным, узким улочкам трущоб. Теперь я должна мыслить практично. Я должна как можно быстрее сняться для телепередачи и вернуть Грету.

Как только она будет в безопасности, мне нужно разыскать Феликса и поговорить с ним наедине. Выяснить, когда «Братство» собирается штурмовать цирк. По словам Феликса, они лютой ненавистью ненавидят Чистых. Что они сделают с Беном, если он попадет к ним в руки?

Вряд ли они станут слушать его, когда он попробует убедить их, что он не такой, как другие. Вряд ли поймут, какой он хороший и добрый. Для них он будет Бенедикт Бейнс, сын Вивьен Бейнс. Они захотят довести до конца то, что однажды уже пытались сделать, когда несколько лет назад взяли на мушку всю их семью. Если он попадет к ним в руки, если они убьют его, для них это будет самая крупная победа в их жизни.

Я вздрагиваю.

Я не смогу жить без него. Тем более после того, через что мы прошли вместе.

На краю трущоб, по ту сторону забора нас ждет машина. Я с сомнением смотрю на нее. Что, если я поступаю неправильно? Совершаю ошибку?

— Грета по-прежнему где-то там? Я хочу вернуть ее, хочу увидеть ее снова.

Кадир хватает меня за руку и бесцеремонно подталкивает к машине.

— Если ты хочешь вернуть ее, ты знаешь, что должна для этого сделать.

Под утро мы расходимся по своим камерам и запираем на засовы двери. Шон занимает самую дальнюю от входа, и как только двери распахиваются и волки убегают, сидит, забившись в угол, пока все остальные выходят на перекличку.

Никто из охранников не спрашивает, где он. Не иначе, они решили, что волки съели его до последней косточки. При мысли о том, что так могло случиться, мне делается не по себе.

На мое счастье, Сильвио на завтраке нет. Я вздыхаю с облегчением. Но в целом все происходит так же, как и вчера. Цирковые артисты, словно скот, едят из корыта, я же сижу за столом и наслаждаюсь вкусной пищей.

Правда, на этот раз во взглядах людей больше нет колючей враждебности, наоборот, все смотрят на меня с сочувствием и пониманием.

Я жду, когда мне подвернется возможность поделиться с ними моей едой, однако охранники не спускают с меня глаз. Я же не хочу рисковать. Не хочу, чтобы из-за моей глупости пострадал кто-то из моих новых товарищей. Увы, у меня не получается спрятать даже кусочек, чтобы потом поделиться им с Шоном.

Затем охранники дуют в свистки и выпроваживают всех вон.

Я стою, мигая от яркого света, и наблюдаю, как все остальные торопятся в разные стороны, кому куда.

— А, Бенедикт! — это в гольфмобиле ко мне подъезжает Сильвио. Из-за его спины, из багажника, на меня выглядывает Иезекиль. Лицо мальчонки непривычно серьезно. — Этот малыш уже рассказал тебе про свой номер? Еще нет? Что ж, так даже лучше! Мне будет интересно увидеть твое лицо, посмотреть, как ты отреагируешь. Тебе даже не нужно будет репетировать то, что я придумал для тебя к премьере. А поскольку ты мой особый гость, я решил дать тебе этим утром отдохнуть и выступить в роли зрителя. Так что сядь, расслабься, смотри и получай удовольствие. Все как в старые добрые времена. Разумеется, если хочешь, можешь тоже принять участие, потому что шоу интерактивное. Говорю это, так как знаю по личному опыту. Вот увидишь, будет весело. Правда, Иезекиль? — Он поворачивается и с дурацкой ухмылкой смотрит на мальчонку, но тот сидит, опустив голову. — Эй, чего ты ждешь? Прыгай к нам!

Я пытаюсь заглянуть Иезекилю в глаза, но тот упорно смотрит вниз. Я в растерянности. Черт, как же мне поступить?

— Давай, Бейнс! — приказывает Сильвио. — Паучье Логово ждет!

Паучье Логово? Меня тотчас охватывают дурные предчувствия. Я сажусь в гольфмобиль, и мы катим по территории цирка.

Лора Минтон сидит за рулем автомобиля. На ней модное шерстяное платье и жакет. Я сажусь к ней в машину. Она тепло улыбается мне и пожимает мне руки. Правда, потом она вытирает свои руки о платье, но я ее не виню. Я не помню, когда в последний раз мылась. Я пробегаю пальцами по волосам. Они спутанные и напоминают войлок. Одежда тоже грязная. Я вся грязная.

— Хошико, рада видеть тебя снова. Я уверена, ты отлично выполнишь порученное дело. И, пожалуйста, успокойся. Мы с тобой на одной стороне.

Она даже не обмолвилась о Грете. Я хмуро смотрю на нее.

— Давайте быстро сделаем то, что от меня требуется. Куда вы меня везете?

— В студию. Это недалеко, всего в нескольких милях отсюда. Кроме нас там сегодня никого не будет. Всех работников отправили по домам.

Кадир и его люди садятся на заднее сиденье.

Лора ведет машину и разговаривает со мной.

— Для нас очень важно, Хошико, чтобы у нас все получилось. Мы можем записать только один дубль. Ты говорила, что видела позавчерашнюю трансляцию?

Я киваю.

— После нее рейтинги Бейнс резко пошли вниз. А ведь еще год назад идея публичных дебатов казалась просто немыслимой. И, знаешь, кто все изменил?

Я качаю головой.

— Я скажу тебе кто. Скажу, кто настоящий герой. Это Бен. Твой Бен. Он произнес речь, которая изменила буквально все.

Ее слова переполняют меня гордостью. Как жаль, что я не могу сказать ему об этом прямо сейчас. Вряд ли я хоть раз сказала ему, какой он храбрый. Почему я так часто бывала с ним холодна? Почему так редко делилась с ним своими чувствами? Почему бездарно потеряла столько дней?

— Разумеется, Бена тогда отключили через считаные минуты. Но это не сыграло большой роли. Ущерб системе уже был нанесен. Более того, тот факт, что его отключили, только придал его словам дополнительный вес, а ему самому — дополнительную славу. Он пробудил ото сна целую страну. Нет, конечно, не только ему одному приходили в голову подобные мысли, другие тоже хотели бы высказать их вслух. Иное дело, что до Бена никто не решался это сделать.

— Зря они молчали, — говорю я. — Когда вы молча соглашаетесь с такими людьми, как Вивьен Бейнс, это значит, что вы ничем не лучше ее.

Лора Минтон вздыхает.

— Ты права. Я не пытаюсь найти оправдание. Я лишь пытаюсь объяснить, как обстояли дела. Культура политических классов в этой стране на протяжении многих лет сводилась к одному, а именно к молчаливому согласию. Держи свои мысли при себе. Не нарушай правил, не поднимай голову, не высовывайся.

Впереди над городом маячит Правительственный центр. Лора кивком указывает на золотую статую Чистого, поверх которой все так же висят экраны с нашими портретами.

— Ты даже не представляешь, как все тогда испугались. Испугались, что если сболтнуть лишнее, если начать задавать вопросы, если позволить себе откровенные высказывания, то тем самым можно поставить себя под удар. И тогда прощай все — дом, семья, статус Чистого. Тебя выкинут в трущобы и бросят там гнить.

Она утверждает, что не собирается оправдываться, но я бы так не сказала. Бен без малейших колебаний отказался от своего статуса. Да и Джек тоже не ждал, когда ему наконец позволят высказать свое мнение. Ради нас он пожертвовал всем, что у него было.

Но я не говорю этого вслух. Что это изменит? Я просто сижу рядом с ней, слушая, как она пытается найти оправдание своему соглашательству.

— Как оказалось, нас, сочувствующих, было много, если не большинство, но никому не хватало смелости высказать эти вещи вслух. Бен был первым.

Она снова смотрит на дом правительства.

— С каждым днем все больше и больше людей открыто занимают сторону Отбросов, выступают против Вивьен Бейнс и всего того, что она олицетворяет. Волну общественного мнения удалось повернуть вспять, и сделал это твой Бен. Даже если мы на следующей неделе проиграем выборы, то, что я открыто баллотируюсь как кандидат, представляющий интересы Отбросов, уже само по себе победа.

Она смотрит на меня, и глаза ее вспыхивают злорадством.

— Помнишь, я попросила Вивьен Бейнс пройти тест? Ее отказ означает одно: она знает, что это ложь! Я поставила ее в щекотливое положение. Пройди она его, кто знает, какая генетическая грязь всплывет в ее якобы чистой английской крови? Поэтому рисковать она не станет. Но чем дольше она отказывается, чем громче называет тестирование незаконным, тем более шаткой выглядит ее позиция в том, что касается как ее самой, так и любого из нас. Что бы она ни выбрала, это не сулит ей ничего хорошего. Империя, которую она построила, рушится на глазах. Все уже никогда не будет таким, как прежде. Ей не вернуть того времени, когда все ходили опустив головы и помалкивали. Король оказался голым, и впервые никто не притворяется, что видит его новое платье.

Будь Бен на свободе, будь он со мной, возможно, ее слова вселили бы в меня надежду, но сейчас они наполняют меня даже большим страхом, чем прежде. Если Вивьен Бейнс действительно в ярости, ей наверняка захочется на ком-то ее сорвать. И кто лучше всего подходит на эту роль, нежели несчастные цирковые артисты? Или родной сын — тот самый, который первым нашел в себе мужество открыто выступить против нее, который зажег первую искру, из которой разгорелся весь этот ад?

Если он своим поступком причинил ей ущерб, разве не захочет она отомстить ему? Покарать, подвергнуть мучениям?

И если я сейчас выступлю с речью против нее, не сделаю ли я ему только хуже?

Сидящая рядом со мной Лора Минтон продолжает говорить.

— Нам нужно, чтобы тебя увидели как можно больше людей. Мы должны снять идеальное интервью, а затем с одной попытки залить его в Чистую Сеть и на телеканалы. У меня есть спонсор, владелец технической компании, он пообещал сотворить чудеса. То, что ты скажешь, должно быть ярким и острым, должно бить в цель! Если у нас все получится, твоя речь, Хошико, забьет последний гвоздь в крышку гроба этого режима!

Наверное, она говорит правильные слова, но мне все равно. Для меня самое главное — освободить Грету и Бена. А остальная страна пусть позаботится о себе сама.

Впрочем, нет, не совсем так. Мне небезразлична судьба моих цирковых товарищей. Судьба Эммануила, Иезекиля, всех остальных.

Я представляю себе их лица, такие дорогие для меня. А также лица тех, кто не дожил до сегодняшнего дня, многие десятки лиц. Я представляю себе Амину. Я чувствую ее в своем сердце. В отличие от меня, у нее никогда бы не возникло таких эгоистичных мыслей. Я точно знаю, что бы она сказала. Знаю, как бы она поступила.

Мы должны бороться с несправедливостью, сказала бы она. Ради себя и ради других. Мы должны сражаться всеми доступными нам средствами.

Она пожертвовала собой, чтобы спасти меня.

Ее смерть не должна быть напрасной. Я не имею права думать лишь о себе. Я должна сражаться. Ради нее. Ради всех друзей, которых я потеряла. Ради всех несчастных, что сейчас подвергаются в цирке нечеловеческим мукам, готовя себя к ужасу предстоящей премьеры.

Это мой долг перед ними.

Я оборачиваюсь к Кадиру.

— Я все сделаю, обещаю тебе, — говорю я ему. — Прошу лишь об одном: верни Грету. Пусть она выступит со мной. Она давно хотела это сделать.

— А, Грета! — говорит Лора Минтон и бросает на Кадира быстрый взгляд в зеркало. — Я думала, мы задействуем и ее тоже.

Она не знает, что сделал Кадир. Если я скажу ей, остановит ли она машину? Потребует ли она, чтобы Грету немедленно выпустили? А если да, то выполнят ли ее требование?

Кадир бросает мне предостерегающий взгляд:

— Нет, ее не будет. Я потом все объясню. Думаю, с нас хватит одной Хошико. Зато у нас есть обезьянка. Боджо будет отлично смотреться на телеэкране.

Лора кивает:

— Не сомневаюсь. Но я бы предпочла, чтобы там была и Грета, даже если она будет молчать.

— Видишь, она нам нужна, — говорю я Кадиру.

Он в очередной раз одаривает меня колючим взглядом, от которого мне становится еще страшнее за Грету.

— Нет, боюсь, будет только Хошико, — говорит он Лоре. — Вместо Греты будет Боджо. Думаю, вместе у них отлично получится.

— Даже не сомневаюсь, — улыбается Лора.

Пока мы едем, она исподтишка поглядывает на меня, и по ее лицу вновь мелькает уже знакомая мне брезгливость.

— Думаю, нам нужно слегка подготовить тебя перед выходом в эфир. В студии ты сможешь принять душ. А еще у меня для тебя есть сюрприз. Думаю, он тебе понравится.

Она смеется:

— Нет-нет, не пугайся. Это будет весело, обещаю тебе. Ты снова станешь звездой. К черту Вивьен Бейнс с ее дешевыми трюками и изощренными новомодными пытками. Ты непременно затмишь ее шоу! Я вот что тебе скажу, Хошико: ты, я, Кадир, вместе мы располагаем большей властью, чем когда-либо будет у этой женщины. Мы дадим ей хороший пинок под зад. Мы уничтожим ее и ее цирк!

Мы пересекаем внутренний двор. Меня мгновенно посещает мысль о том, насколько это место больше старого, передвижного цирка. Новый цирк огромен, это настоящий город внутри города. Неудивительно, что Сильвио разъезжает по нему в гольфмобиле. Мы катим дальше, мимо холма Аркадии, мимо десятков других зданий — разной формы, разных цветов, мимо аттракционов луна-парка, огромного колеса обозрения, мимо каруселей и автодромов, киосков, палаток и прочих увеселений к самому последнему зданию в дальнем конце территории, рядом с гигантским забором.

Это сарай черно-бурого цвета, совершенно невзрачный на вид. Такое впечатление, будто он построен из старых грузовых контейнеров. Краска местами вздулась и уже шелушится. Он совершенно не вписывается в общую яркую, праздничную картину, однако в этом есть своя изюминка. Как будто он нарочно не пытается подражать остальным зданиям. Как будто ему все равно. Вывеска над дверью выполнена в стиле уличных граффити. Мне требуется пара секунд, чтобы прочесть, что там написано: «Игровая Зона».

Сильвио берет трость и выпрыгивает из гольфмобиля.

— Выходите! — рявкает он Иезекилю и мне. Мы нехотя вылезаем из машины и вслед за ним входим внутрь.

Внутри темно, если не считать старинных игровых автоматов вдоль стен с их гипнотически мигающими экранами. Сильвио тычет в нас тростью, подгоняя к другой двери. Иезекиль по-прежнему избегает смотреть мне в глаза. Его взгляд устремлен в пол. На его лице нет привычной хитроватой улыбки.

Как только мы входим во вторую дверь, Сильвио толкает Иезекиля дальше, к узкой лестнице слева от нас.

— Иди и приготовься. Надень костюм и займи позицию! — приказывает Сабатини.

Иезекиль бросается вверх по лестнице и исчезает наверху. Слышно, как он ходит над нашими головами. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, куда я попал.

Вдоль стены выстроились в ряд двенадцать черных стульев. Мягкие, кожаные, с подголовниками — типичные стулья геймеров. Перед каждым что-то вроде панели управления — джойстик и куча разных кнопок и рычагов. Они поставлены лицом к яме в полу. В яме торчат ряды острых зубьев, как будто на ее дне установлены десятки огромных пил.

Наверху, метрах в восьми над землей, через всю комнату натянута веревочная сетка. Она похожа на сетку футбольных ворот, но у нее более крупные ячейки, метра два в ширину.

В дальнем ее конце зловеще притаились два паука. Нет, конечно, не настоящие, а механические. Каждый размером с мотоцикл. У них черные, мохнатые тела, четыре пары тонких длинных ног и желтые, безжизненные глаза.

Сильвио берется за один из стульев. Его короткие ножки свисают, словно у ребенка. Наклонившись к панели управления, он нажимает кнопку. Панель освещается, раздается негромкое жужжание, и паук напротив нас медленно поворачивается на веревочной паутине. Его глаза вспыхивают желтыми огоньками.

Сильвио нажимает на один из рычагов. Паук поднимает заднюю ногу и машет ею мне. На конце ноги — серебряный пинцет, который то открывается, то закрывается.

— Прошу, — говорит Сильвио. — Выбирай своего арахнида!

Его белая кожа как будто испускает свечение, бледно-голубые глаза блестят злорадным блеском. Я еще ни разу не видел его таким ликующим.

Я как будто окаменел, не в силах сдвинуться с места.

— Где Иезекиль?

— Знаешь, я подумал то же самое! Он уже должен быть здесь!

Над нашими головами раздается какой-то звук.

— Ага, а вот и он!

Метрах в четырех над сетью в потолке открывается люк. Из него на паутину ловко спрыгивает крошечная фигурка и, схватившись за веревки, застывает на месте. Прозрачные крылья, шесть изящных ножек, пухлое тельце и испуганное личико. Он в костюме, но это точно Иезекиль.

Теперь он муха, запутавшаяся в паутине между двумя кровожадными пауками.

Мы останавливаемся рядом с большим, довольно новым зданием, и Лора выходит из машины. Я тяну на себя ручку, но дверь с моей стороны заперта. Я вынуждена ждать, пока Лора обойдет машину и выпустит меня. Кадир и его подручные шагают впереди нас.

Внутри стоит гулкая тишина, какая бывает только в пустых помещениях. Лора зажигает свет и ведет меня по коридорам. Вскоре она останавливается у двери с большой звездой. Здесь она кладет руку на дверную ручку и с улыбкой поворачивается ко мне:

— Видишь эту звезду? Она обозначает особо важных персон. Здесь они готовятся к записи. Ты не исключение.

Я отворачиваюсь и закатываю глаза. Неужели меня должно распирать от гордости?

Лора открывает дверь и впускает меня в гримерную.

Свет внутри уютный, неяркий, под ногами — мягкий красный ковер, по которому так приятно ступать. С одной стороны — зеркало во всю стену; перед ним мягкий стул и гримерный столик, уставленный разнообразной косметикой.

Это напоминает мне цирк, мое собственное гримерное место. Правда, это куда уютнее. Ведь оно предназначено для особо важных Чистых, а не цирковой девчонки-Отброса вроде меня. А вот запах тот же — запах пудры и лака для волос. Я — вернее, мое тело — ностальгически вздрагиваю, предавая самое себя, предавая Грету.

Лора открывает внутреннюю дверь. За ней — туалет и огромная душевая кабина.

— Там есть полотенца, — улыбается она, — а также гель для душа и лосьон для тела. Не торопись. В нашем распоряжении целый день.

Может, это в ее распоряжении целый день, я же должна сделать это как можно быстрее. Я должна спасти Грету. Я хмуро смотрю на Лору, но она отвечает мне улыбкой.

Что бы она сказала, узнай она, что Кадир похитил Грету? Меня так и подмывает сказать ей правду, но в данный момент мне лучше не злить Кадира.

— И еще кое-что, — говорит Лора. — У нас есть только одна попытка, чтобы все делать как следует. Мы должны сокрушить Вивьен Бейнс, сбросить ее с пьедестала. Нам нужно произвести фурор, чтобы все говорили о тебе, а не о ней. Большинство людей на твоей стороне, поэтому они тебя сразу узнают, тем более что ты такая красавица. Ты — звезда цирка, по крайней мере, была ею в недавнем прошлом. Важно, чтобы ты произвела впечатление, и нам кажется, что это получится еще лучше, если ты будешь соответственно выглядеть. Только не пугайся, — смеется она. — У меня для тебя подарок.

С этими словами она распахивает большой стенной шкаф и жестом приглашает меня заглянуть в него.

Внутри висит костюм. Мой старый, черный костюм Кошки. Тот самый, благодаря которому я получила свое прозвище. Тот, в котором я всегда бывала на высоте. Я делаю шаг вперед. На черной ткани переливаются крошечные блестки, весело подмигивая мне.

— Откуда он у вас? — спрашиваю я, нежно поглаживая ткань.

Лора лукаво улыбается:

— Долго объяснять. Мы знали одного человека, который в свою очередь знал другого человека, который тоже кого-то знал. Ну, так как? Согласна в нем выступить?

Я киваю:

— Наверное, да, если вы думаете, что это поможет.

Я смотрю на костюм, и меня охватывает странное чувство. Я как будто вот-вот выйду на арену, чтобы исполнить мой номер.

В некотором смысле так оно и есть.

— Не буду тебе мешать, — говорит Лора. — Как я уже сказала, можешь не спешить.

Она оставляет меня одну. Я осматриваюсь по сторонам.

Туалет сверкает чистотой, туалетная бумага белая и мягкая, такая, как я люблю. Я ни разу не была в душе одна. Я вхожу в огромную кабину и поворачиваю ручку до тех пор, пока на меня из двух отверстий в стене не обрушивается вода. Я тотчас отскакиваю. Вода холодная. Впрочем, вскоре она уже становится горячей. Горячие, тугие струи. Я становлюсь под них. Вокруг меня вскоре образуется облако пара. Струи воды стучат по моей голове. Я откидываю ее назад и подставляю воде все тело. Как же это приятно! Каждая клетка во мне буквально поет.

А вот и гель для душа. Я выдавливаю его себе на ладонь и намыливаюсь до обильной пены. Стекающая с меня вода коричневая и мутная.

Я готова простоять под душем целую вечность.

Нет, так не пойдет, укоряю я себя. Каждую секунду, пока я стою здесь и блаженствую, Грете угрожает опасность. Я выключаю душ и наскоро вытираю волосы мягким, пушистым полотенцем.

Затем сажусь перед гримерным столиком и смотрю на себя в зеркало. Я уже забыла, когда делала это в последний раз. Месяцы, проведенные в бегах, наложили отпечаток на мое лицо. Теперь оно изрядно осунулось. По крайней мере, в цирке нас более-менее регулярно кормили. Щеки впали, скулы выпирают. Вид совершенно нездоровый, в глазах застыл страх, что давно поселился внутри меня. Страх за Грету. Страх за Бена.

И все же я это сделаю. Причем сделаю так, как надо.

Интересно, где сейчас моя бывшая гримерша, Минни? Что она делает в эти минуты? Я беру в руки кисточку и начинаю превращать себя в звезду цирка.

— Давай сюда, — нетерпеливо приказывает Сильвио Сабатини. — Садись и присоединяйся к игре. Одному мне не будет так весело!

— Ты с ума сошел? — спрашиваю я. Более глупый вопрос я, конечно, не мог задать.

— Я так и знал, — театрально вздыхает он. — Я ведь вижу тебя насквозь, изучил как никого другого! Я так и знал, что ты откажешься. И я подумал про себя: ладно, пусть отказывается. Пусть просто сидит и смотрит. Сегодня вечером он примет участие в шоу. Так пусть же насладится своим последним днем в роли зрителя, — говорит он и улыбается мне. — В конце концов, ты еще подросток — а они главная целевая группа нашего рынка.

Я смотрю на дверь. Она заперта. Я снова смотрю на Сильвио. В кои-то веки в его руках нет трости. Одной рукой он сжимает джойстик, другая лежит на кобуре пистолета.

— Прекрасно, — говорит он, и его рот растягивается в глумливой ухмылке. — Веселье начинается! Можешь называть это паранойей, но я бы не хотел сидеть спиной к такому дикому и жестокому преступнику, как ты, Бейнс. Я вынес для себя малоприятный урок: ты должен постоянно быть у меня перед глазами.

Он указывает на середину ямы, из которой торчат острые зубья.

— Залезай в самую середину.

— Ни за что, — отвечаю я и со злостью смотрю на него.

Он снова вздыхает:

— Твои героические протесты уже надоедают. Ты здесь никто, Бенедикт, надеюсь, ты уже это понял. Ты не можешь со мной торговаться. Если ты не выполнишь мою просьбу, я тебя пристрелю. Вернее, сначала я пристрелю его, а потом тебя.

Он поднимается со стула, вынимает пистолет и лениво нацеливает его на Иезекиля, сжавшегося в комок посередине паутины.

— Ты не убьешь его до премьеры, — произношу я и делаю шаг навстречу Сильвио.

— О, Бенедикт! Я знаю тебя, как облупленного. А вот ты совершенно не знаешь меня. Конечно, я его убью! Тут в цирке масса детишек, которые займут место Мухи. Согласен, многим из них не хватает его ловкости, но какая Чистым разница, если Мухе все равно не светит остаться в живых! Для Чистых чем больше Отбросов погибнет на арене, тем лучше. Особенно это обожают парни твоего возраста. Что же касается тебя, то если я о чем-то и мечтаю, так это прострелить тебе твою вторую ногу. Может, мне стоит посадить тебя туда вместо него. В конце концов, твоя мать завещала тебя мне. Впрочем, нет. Пожалуй, мне лучше придерживаться плана А — будет обидно, если я этого не сделаю.

Он целится в Иезекиля.

— Мое терпение на исходе.

Что же мне делать? Он прав. Все козыри в его руках, в том числе заряженный пистолет.

Я осторожно пробираюсь сквозь лабиринт остро заточенных зубьев. Они стоят так тесно, что я едва могу протиснуться между ними. Вблизи они кажутся еще острее и опаснее. Может, если Иезекиль сорвется вниз, я смогу поймать его прежде, чем он упадет на них.

— Я давно уже подумывал об этом аттракционе! — кричит мне Сильвио. — Я сто лет ломал голову над тем, как сделать цирк более интерактивным, чтобы Чистые ощутили себя его частью. В моей оригинальной задумке были задействованы Хошико и Грета. Когда Хошико поймают, я надеюсь уговорить твою мать, чтобы ее, перед тем как повесить, на какое-то время передали мне. Было бы просто здорово хоть ненадолго вернуть ее в цирк. Это наверняка привлечет сюда целые толпы!

Я пытаюсь противостоять его насмешкам, пытаюсь сохранять барьеры, которые возвел против него. Но с каждым мгновением это дается мне все хуже. Тем более что речь теперь не обо мне, а о Хоши. Он рассказывает мне, что намерен с ней сделать, говорит мне, как убьет ее. Я крепко сжимаю кулаки. С каким удовольствием я сомкнул бы пальцы на его тонкой белой шейке! Я готов переломить его пополам.

Он откидывается на спинку стула и начинает передвигать паука. Сначала он посылает его вперед. Паук на восьми механических ногах торопится к Иезекилю. Снизу мне видны лишь руки и ноги мальчонки, когда он пытается увернуться от паука.

Сильвио спрыгивает со стула и вводит в игру второго, перерезая Иезекилю путь к отступлению. Тот разворачивается и спешит в обратном направлении.

Сильвио переходит к третьему стулу, чтобы перехватить Иезекиля с помощью другого паука, снова вскакивает и бежит к четвертому.

— Нет, ты только представь себе, как весело будет, если сразу ввести в игру все двенадцать! — кричит он мне. — Битва умов, битва самолюбий! Который из них поймает его первым? Который из них собьет его вниз? Согласись, что он хорош. Как будто создан для того, чтобы работать под самым потолком. Я всегда это говорил. Кто бы знал, что твоей подружке так быстро найдется замена! Не знаю даже, почему я не пустил ее в расход еще несколько лет назад! О боже! — Сабатини перебегает к следующему стулу и, передвинув по паутине паука, спешит к шестому. — Не могу дождаться сегодняшнего вечера!

Я критическим взглядом осматриваю себя в зеркало. И не узнаю себя. После нескольких месяцев без косметики накрашенное лицо кажется мне вульгарным. Я стираю с губ помаду.

Когда же я вхожу в студию, Лора ахает и встречает меня скромными аплодисментами.

— Боже мой, Хошико! Ты потрясающе выглядишь!

Рядом с ней стоит женщина, которую я раньше не видела. На ней короткое платье в обтяжку. Жидкая пудра наложена толстым слоем так, что ее лицо кажется оранжевым. Она встречает меня ослепительной улыбкой.

Кадир и его головорезы тоже таращатся на меня. Мне не нравятся их взгляды, выражение их лиц. Точно такие же были у мужчин, которые приходили посмотреть мой номер. Сильвио тогда заставлял меня надевать коротенькую юбку и вращаться на канате над их головами.

Сложив на груди руки, я с вызовом смотрю на них.

— Пока они здесь, я не скажу ни слова.

Кадир пожимает плечами.

— Ну, ладно, — говорит он. — Какая разница. Главное, делай то, что тебе поручено.

Бросая через плечо многозначительные взгляды, он и его свита выходят из студии.

— Хошико, — бодро произносит Лора. — Позволь представить тебе Элисон Девайн.

Женщина улыбается еще шире и делает шаг мне навстречу.

— Не думаю, что нас нужно представлять друг другу, — говорит он. — Я бы сказала, что мы обе хорошо узнаваемы.

Я в упор смотрю на нее. Я точно знаю, что вижу ее впервые в жизни. Пару мгновений длится неловкое молчание.

— Извините, — лепечу я. — Но я не…

— Хоши, Элисон ведет национальное утреннее шоу. Она одна из самых ярких звезд в нашей стране. — Лора с виноватым видом улыбается женщине. — Вырвавшись из клетки цирка, Хошико была вынуждена податься в бега. Вполне естественно, что она не знает лиц знаменитостей, как их знаем мы, даже таких звезд первой величины, как вы. Чистые, которых мы пытаемся переманить на нашу сторону, отлично знают, кто вы такая, а это самое главное. Вы даже не представляете, как я рада, что вы дали согласие на участие в нашей передаче.

— Я думала, это вы станете задавать мне вопросы, — говорю я Лоре. — Что в этом все и будет состоять.

Лора морщит нос.

— Боюсь, все не так просто. Я не могу позволить, чтобы меня увидели в обществе преступницы, которая находится в розыске. Это может дорого мне стоить. Тем самым я откровенно брошу вызов закону, и на этот раз вряд ли это мне сойдет с рук. Мне придется прятаться, и, что еще хуже, Вивьен Бейнс воспользуется этим, чтобы снять мою кандидатуру с выборов. Для меня непозволительная роскошь предоставить ей такую возможность.

— Но если вы готовы использовать меня в вашей предвыборной кампании, все наверняка поймут, что за моим видеообращением стоите вы.

Лора с улыбкой кивает.

— Разумеется. Вивьен Бейнс это поймет. Вся страна это поймет. Все до единого. Однако никто ничего не сможет доказать. В этом-то вся фишка. — Она смеется. — Бейнс будет рвать и метать!

— А как же вы? — спрашиваю я у Элисон Девайн. — Вы не боитесь навлечь на себя неприятности?

Элисон театрально вздыхает:

— Это гораздо важнее меня. Мы все вынуждены идти на жертвы ради правого дела. Сразу после интервью я спрячусь, затаюсь, пока не пройдут выборы. Вот увидите, Лора победит, я в этом уверена. Меня помилуют, и мы обе займем свои места национальных героев, — отвечает она и встряхивает головой. — Согласна, риск велик, но он того стоит.

Она указывает на два кресла в середине студии, подводит меня к одному из них и, легонько подтолкнув, сажает.

— Камера уже готова. После записи можно будет сделать крупные планы. А пока мы просто сидим и разговариваем о цирке. Помни, что наша цель — перетянуть зрителей на нашу сторону, сделать их нашими союзниками. Для этого нужны яркие, наглядные примеры — чем кровавее, тем лучше, но и шарм рассказчицы тоже сгодится. Зрители должны отождествлять себя с тобой. Людям нравятся слушать про любовь, так что можно задействовать и эту тему. И конечно же эмоции. Зритель на них клюет. — Элисон кашляет, как будто ей неловко. — Если тебе захочется всплакнуть, не стесняйся.

Сердце бешено стучит в моей груди.

Грету держат взаперти. Она напугана до потери сознания, если не хуже. Я же занималась тем, что наряжалась в цирковое трико и красила лицо. И Бен! Бен в цирке, с Сильвио. Сабатини ненавидит Бена и Грету, а больше всех на свете — меня. Мы взорвали его арену. Мы едва не убили его. Что он сделает с Беном? И что там с «Братством»? Они нападут на цирк? Когда? И каким образом? Феликс уверял меня, что они не причинят ничего плохого Отбросам. Но ведь Бен не Отброс, он Чистый, по крайней был им несколько месяцев назад. Члены «Братства» ненавидят Чистых. Они намереваются убить их как можно больше.

Я должна поговорить с Феликсом. Должна выяснить их планы. Должна точно знать, когда это произойдет.

Но сначала я должна принять участие в этой видеозаписи. Должна добиться освобождения Греты, а уже потом думать, как мне спасти Бена. И я должна сделать это как можно скорее.

— Ой, едва не забыла! Одну минутку! — Лора выходит из студии и вскоре возвращается в Боджо. — Хотя он и не может многого поведать, зато какая чудесная бутафория! — смеется она. Я смотрю на веселое лицо Элисон, и меня не оставляет чувство, что я здесь тоже что-то вроде циркового животного. Что меня выставили на всеобщее обозрение ради чьих-то чужих целей. У меня уже давно не было такого ощущения. С тех пор как я сбежала из цирка.

Элисон достает из сумочки губную помаду и быстро подкрашивает губы. Затем критическим взглядом окидывает меня. Недовольно нахмурив брови, она вытаскивает косметичку.

— Готова? — спрашивает она у меня, после того как пару минут накладывала мне на лицо пудру и тени.

— Готова, — отвечаю я.

— Отлично. — Она подается вперед и нажимает кнопку включения камеры.

Она поворачивается ко мне, затем смотрит в объектив, и ее улыбка делается еще шире.

— Доброе утро, Англия! Вот уже несколько месяцев нам всем не дает покоя одна вещь. Да-да, я тоже постоянно задаю себе тот же самый вопрос: за кого мне отдать голос на следующей неделе? Чью сторону я должна занять? До сих пор я молчала. Теперь же настало время дать вам ответ. В этих исторических выборах есть кандидат, который отстаивает справедливость. Кандидат, который отстаивает перемены и равенство. Кандидат, который отстаивает правду. Я не стану скрывать и заявляю во всеуслышание: я на стороне Лоры Минтон! Мне хватает смелости поддержать ее. А вам? Не уверены? Тогда я попробую убедить вас. Сегодня у меня для вас сюрприз, какого вы точно не ожидали. Нет-нет, ваши глаза не обманывают вас! Она здесь, в студии! Кошка! Хошико, бывшая звезда цирка! Некоторые называют ее преступницей, я же скажу, что она герой. Она сидит здесь рядом со мной, чтобы поведать всему миру свою историю.

Элисон поворачивается ко мне и делает озабоченное лицо. Оно просто сочится сочувствием и симпатией.

— Хошико, не могла бы ты сначала рассказать нам про Бенедикта Бейнса? Как вы познакомились? Это была любовь с первого взгляда?

Я чувствую, как меня охватывает паника. Кончики пальцев буквально зудят от злости. При чем здесь это? Кому какое до этого дело, кроме меня и Бена?

— Я отказываюсь говорить про Бена, — резко заявляю я. — Я не давала на это согласия. Если я буду о чем-то говорить, то только о цирке.

Ее лицо каменеет.

— Как хочешь, — неуверенно говорит она. — Тогда скажи мне, что, по-твоему, заставило Бенедикта напасть на цирк? Было ли это чувство несправедливости, когда он увидел, как обращаются с цирковыми артистами? Или это было нечто личное? Чистый мальчик увидел девочку-Отброса, влюбился в нее и спас?

Нет, это бесполезно. Она хочет все свести к любовной истории, хотя на самом деле все гораздо сложнее.

Я отодвигаюсь от нее и подталкиваю мое кресло вперед, загораживая ее от камеры. Мой взгляд направлен прямо в объектив.

— Я хочу рассказать вам про мою жизнь в цирке, — говорю я. Затем набираю полную грудь воздуха и начинаю свой рассказ.

Проходят десять долгих минут. Внезапно раздается звонок, и паук, который под руководством Сильвио гонялся за Иезекилем, резко замирает на месте.

— Черт! Ладно, повезет в следующий раз! — недовольно восклицает Сабатини. — Можешь спуститься вниз и снять костюм.

Иезекиль быстро подползает к центру паутины и, подтянувшись, ныряет в люк.

Сильвио смотрит на меня.

— Ты не поверишь, Бейнс, но я так увлекся игрой, что забыл о твоем существовании. Хотел поймать этого проклятого мальчишку! Мне несколько раз это почти удалось, ты заметил? Как обидно! Но ведь как затягивает! Собственно, так и должно быть! Играющие должны быть так близко к цели, чтобы они не могли остановиться. «Ну, еще разок, — будут говорить они себе. — Последняя попытка!» Не успел заметить, как профукал несколько сотен фунтов! Да-да, для цирка это будет настоящая золотая жила. Я это нутром чувствую!

Он удобно устраивается в большом черном кресле и кладет руки себе на живот. Я же не могу молчать, тем более после того, чему я стал свидетелем. Я подхожу к нему и смотрю в его странное, бесцветное лицо.

— Хоши была права. Ты дьявол, а это место — ад.

— О, ты слишком добр! Что ж, возможно, Хоши и права. Но разве дьявол не бессмертен? — Он понижает голос до шепота. — Скажу честно, Бенедикт, я сам в это верю! В конце концов, однажды я уже восстал из пепла. Думаю, что я буду править этим местом вечно!

Наверное, зря я начал этот разговор. Он для того и привел меня сюда, для того заставил наблюдать, как будет издеваться над бедным Иезекилем, чтобы я не выдержал и высказал свои чувства. Лучший способ сопротивляться этому — молчать.

Он усмехается:

— Забавно, но сегодня вечером я надену на себя несколько иную личину. Наверное, зря, мне куда больше подошел бы Люцифер, а не… Впрочем, я это уже делал. Но знаешь, мне кажется, что если наложить друг на друга твою идею и мою, получится нечто в высшей степени интересное.

Я смотрю в сторону, пытаясь полностью отключиться. Увы, это невозможно.

— Ну, хорошо, меня еще ждут кое-какие дела. Твоя мать пожелала, чтобы я включил тебя в вечернюю программу, что коренным образом меняет мои планы. Ты знаешь, что означает слово «Аркадия», Бенедикт? — Он подается вперед и пристально смотрит мне в лицо. — Неужели нет? Я не ожидал! Мне казалось, что юноша с твоим образованием должен знать классику. Впрочем, похоже, знания не слишком задерживаются в твоей голове, не так ли? Твои поступки в течение последнего года — наглядное тому свидетельство!

Аркадия означает рай. Аркадия означает совершенство. Это чудесное слово, и оно прекрасно подходит к церемонии открытия цирка! Она будет само совершенство! Тем более что теперь в ней будешь участвовать и ты, Чистый. Твоя Чистота будет сиять со сцены перед взорами зрителей. Именно в Аркадии состоится церемония открытия, после чего начнется цирковое представление. Ждать осталось недолго. Еще несколько часов, и Иезекиль снова заберется на паутину и будет пытаться спасти свою никчемную жизнь.

Сабатини поднимается с кресла.

— Всего несколько часов до того, как цирк распахнет свои двери и внутрь повалит толпа Чистых. А пока я должен встретить твою дорогую матушку. Она и дня не может прожить, не заглянув сюда.

С этим словами Сабатини поворачивается и, стуча тростью, уходит прочь. Я же остаюсь стоять посреди металлического лабиринта. Еще одна муха, запутавшаяся в паутине.

— Мне было пять лет, когда меня отняли у моей семьи. Однажды к нам в дом ворвались трое огромных мужчин с сердитыми лицами и схватили меня. Мой маленький брат кричал. Кричала я. Моя мать рыдала. Меня вырвали у нее из рук, запихнули в фургон и увезли прочь.

Пожизненное заключение за гибкость, за умение делать сальто назад.

Своих родных я больше не видела. Возможно, их уже нет в живых. Что вполне вероятно. В трущобах люди живут впроголодь, если вы заболеете, там нет медицинской помощи, а зимой там очень холодно. Вы даже не представляете насколько.

Когда меня привезли в цирк, то поселили в одном общежитии с другими людьми, которых вы называете Отбросами. Заставили тренироваться, заставили выступать на арене.

Как это делается? Как заставить ребенка выступать, даже если ему этого не хочется? Как сделать девочку послушной, как подчинить вашей воле? Очень просто. Ее нужно бить, стегать кнутом, истязать ее электрошокером. Иногда этого бывает достаточно. Запугать пятилетнего ребенка, который скучает по матери, не так уж и сложно.

Но иногда все бывает намного хуже. Иногда ей делают по-настоящему больно, ей или другим, чтобы она поняла, чем рискует.

Я видела, как убивают людей, причем не только во время представления, не только на потеху публике. У меня на глазах людей убивали из пистолета, а все потому, что они оказались не в то время не в том месте. Это обычная вещь в цирке.

Единственная причина, почему я выжила, — это другие люди, которых вы называете Отбросами. Они заботились обо мне, они стали моей новой семьей. Они меня понимали, потому что прошли через то же самое. Они заботились обо мне, и в особенности одна из них. Она любила меня, когда я остро нуждалась в любви. Она подкармливала меня, уделяла мне свое свободное время, делилась своей мудростью. Ее звали Амина.

Ее звали Амина, и ее зверски убили. Чтобы проучить меня, ее повесили над ареной, на которой мы выступали. Думаю, впоследствии ее тело было продано на органы на интернет-аукционе. Я не в курсе, сколько денег заработал на этом цирк.

Впрочем, вам вряд ли интересно слушать эти подробности. В цирке вас привлекают другие вещи. Вы хотите узнать про представления.

Хотите узнать, каково это, быть звездой цирка?

Увы, вынуждена проколоть воздушный шарик ваших ожиданий. В цирке совсем не весело, по крайней мере нам, артистам.

И нет никакой разницы, с каким номером вы выступаете. Акробат, гимнаст на трапеции, дрессировщик львов — кем бы вы ни были, конец у всех один.

Всегда есть толпа людей, называющих себя Чистыми, толпа людей, которые якобы выше вас, лучше вас. Они наблюдают за вашими мучениями. Они кричат, сидя на скамьях, требуя вашей смерти. Они ждут того момента, когда с вами случится непоправимое: вы оступитесь, разобьетесь, на вас нападут звери и растерзают вас в клочья, или вы сгорите, словно живой факел.

Я поворачиваюсь к Элисон. Слащавой улыбки на ее лице как не бывало.

— Вы задали мне вопрос про Бенедикта Бейнса. Бенедикт Бейнс пришел в цирк, увидел, что там происходит, и возненавидел его. Бенедикт Бейнс нашел в себе мужество задаться вопросами, мужество найти на них собственные ответы.

Я вновь поворачиваюсь к камере.

— Вы все знаете, кто его мать. Вы все знаете, какие взгляды ему прививали с детства. Он бросил им вызов. Он понял, что за ними стоит, и отверг их. Он думал своей головой, своим сердцем и пришел к собственным выводам. Если он это смог, наверняка сможете и вы.

Близок день, когда у вас появится шанс подняться и все изменить. У вас будут выборы. Воспользуйтесь ими. Отдайте свой голос за правое дело. Не слушайте пропаганду, ложь, фальшивые факты, которыми вас пичкали всю вашу жизнь.

У людей, которых вы называете Отбросами, нет права голоса. Его отняли у них давно. Отняли лишь потому, что их кожа была не того цвета, или у них была не та вера, или потому, что их родители приехали сюда из других мест.

У вас же голос есть. А значит, и шанс все изменить.

Цирк существует лишь потому, что у него есть зрители. Пора открыть им глаза. Бросить им вызов. Задать неприятные вопросы, показать им, что все может быть по-другому. Показать им, что есть иная правда.

Я на миг умолкаю и решительно смотрю в камеру.

— Мы все с вами состоим из плоти и крови. Мы все чувствуем. Мы все люди. Станьте сильнее, станьте лучше, станьте такими, как Бенедикт Бейнс. Найдите в себе мужество бороться за справедливость. Поставьте галочку на листке бумаги в нужной клетке. Сделайте ваш выбор. Проголосуйте за правду. За перемены.

Элисон наклоняется вперед и отключает камеру. Она смотрит на меня, и глаза ее полны слез.

— Ух ты! — восклицает она. — Ты прекрасная, храбрая девушка. Неудивительно, что тебя пригласили выступить.

Она берет мою руку и крепко ее пожимает.

— Молодчина. Ты только что помогла изменить этот мир.

Хоши как-то раз сказала мне, что, встретив меня, она изменила свои взгляды на то, что хорошо, а что плохо. По ее словам, до знакомства со мной она думала, что все Чистые негодяи, но после этого перестала воспринимать мир как черно-белый.

Помню, мы с ней прятались в одном из домов, который подыскали для нас члены Сопротивления. Прятались на глазах у всех, как выразился Джек. Такое с нами бывало несколько раз: обычный дом на обычной улице. В таких домах люди вроде нас могли найти убежище от преследования властями.

Нам даже не было причин волноваться по поводу подозрительных соседей, подсматривающих за нами из-за штор. Дело в том, что дома на всей улице принадлежали тайным членам Сопротивления или их близким — людям вроде Джека. На первый взгляд — все как один законопослушные граждане, стригущие газоны и ухаживающие за клумбами. Каждое утро они торопились на работу, ничем не выделяясь из толпы, и вместе с тем делали все возможное, чтобы помочь Отбросам, особенно тем, кто оказались в беде.

Эти дома были нашим любимым местом: теплые, уютные, чистые, с запасом еды и мягкими постелями.

Помню, как мы впервые оказались в таком доме. Хоши и Грета постоянно открывали холодильник, как будто опасались, что если они не будут регулярно проверять его содержимое, то молоко, йогурты, свежие фрукты и овощи непременно исчезнут. Наверху была ванная, и Грета постоянно вертела горячий и холодный краны, как будто это было некое колдовство. Наверное, для нее так оно и было. Хоши обычно до краев набирала ванну горячей воды, щедро наливала в нее пенящееся средство и часами плескалась в ней.

Телевизор не работал, зато там был шкаф, полный настольных игр, а также колода карт. Джек пытался учить нас одной старой игре под названием «козыри». Они с Гретой на какое-то время буквально помешались на ней. Мы с Хоши обычно пользовались этой возможностью, чтобы уединиться на часок-другой в одной из спален и «отдохнуть».

У нас впервые появилась возможность побыть наедине, место и время, чтобы хорошенько узнать друг друга. Разумеется, дело не ограничивалось одними беседами. Были в том доме и другие, особые моменты, которые я буду помнить до конца моих дней. Я улыбаюсь, вспоминая их. Если бы меня попросили назвать мое самое любимое место на земле, это наверняка был бы тот дом.

Ладно, сейчас не об этом. Однажды мы с Хоши разговаривали о том, что соперницей моей матери, которая баллотируется на пост премьер-министра, является Лора Минтон. Хоши тогда сказала, что добро сильнее зла и, в конце концов, победит. Помню, я тогда искренне удивился: Хоши ведь такая реалистка, а то, через что ей довелось проити, сделало ее довольно колючей. Однако когда я спросил у нее, почему она так думает, Хоти ответила, что рядом со мной она ощущает надежду.

— Люди никогда не чувствовали бы ничего подобного, не будь в них заложена потребность заботиться друг о друге, — сказала она.

— А как насчет людей вроде Сильвио? — спросил я. — Или моей матери?

— Да, Сильвио был чудовищем. Но не думаю, что он им родился. Возможно, в детстве на его долю выпало немало несправедливостей, которые и сделали его таким. Не обижайся, Бен, но во всем мире найдется не слишком много исчадий ада, подобных твоей матери.

Сказав эти слова, она еще теснее прижалась ко мне.

— Я это к тому, что теперь мне кажется, что добро живет в душе у большинства людей, Чистые они или Отбросы, неважно. Или добро жило бы в них, не будь они зомбированы властью. Как такое нежное, прекрасное существо, как Грета, могло бы существовать в мире, целиком состоящем из зла? А подумай о Джеке, обо всем том, что он для нас сделал, чем пожертвовал ради нас — трех совершенно не знакомых ему людей. И сколько людей помогало нам, хотя это и было сопряжено с риском. Амина и Прия, вся моя цирковая семья, все эти люди, которые приносят нам еду, помогают найти пристанище, помогают выжить. На каждый дурной поступок, который мы видели, приходятся десятки хороших. Сколько раз люди ради нас рисковали жизнью, делая все для того, чтобы защитить нас.

Она посмотрела на меня. Я ответил на ее взгляд. Несколько долгих мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Наконец она сказала:

— В людях много доброты, Бен. Она сильнее зла. Иначе быть не может. Я уверена, что в один прекрасный день добро победит.

Тогда я с ней согласился. Ее слова звучали разумно. Это было разумно вчера, когда мы вместе дали отпор волкам.

Но сейчас меня вновь одолевают сомнения.

Будь мы с Хоши вместе, возможно, я по-прежнему верил бы в это. Без нее я не вижу вокруг себя никакой доброты. Тем более глядя на то, как маленький мальчик карабкается по веревкам, спасаясь от страшной смерти.

Сегодня вечером цирк распахнет двери. Люди заплатят за билеты приличные деньги, чтобы пощекотать себе нервы теми ужасами, какие ждут их в программе, и чем больше крови, тем лучше. Сильвио и моя мать выиграли эту игру. В руках у зла все козыри, и оно в два счета победит добро, как уже бывало не раз.

Я так глубоко задумался, что вздрагиваю, видя перед собой Иезекиля, одетого в свои обычные обноски. Он с задорной улыбкой, которая вернулась на его лицо, смотрит на меня. Интересно, с чего это он улыбается?

— Все хорошо, Бен, — мягко говорит он. — Не переживай. Я уверен, твоя мать не допустит, чтобы ты принимал участие в открытии цирка.

Я издаю какой-то странный звук, похожий на сдавленный всхлип.

— Я переживал за тебя, — говорю я ему. — А не за себя. С тобой-то все в порядке?

Господи, что за дурацкий вопрос.

Он кивает и берет меня за руку:

— Все было не так плохо. Я оказался проворней пауков. Со мой все будет в порядке.

Я смотрю на него. Он только что прошел через этот ужас и первым делом утешает меня. Пытается взбодрить, успокоить, чтобы я не слишком за него переживал. Неудивительно, что Хоши говорила, что он особенный. Так и есть.

— Знаешь, что я думаю? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Говори. Так что же ты думаешь?

— Я думаю, что все будет хорошо. Думаю, что все это скоро кончится. Ведь так всегда бывает в сказках. Добро побеждает зло.

К моим глазам подступают слезы. Я робко обнимаю его. Он тотчас бросается мне на шею и крепко прижимает меня к себе.

— Иезекиль, — говорю я, глядя на его блестящие кудряшки. — Мне кажется, ты прав. С такими людьми, как ты, в этом мире просто не может быть плохо. С такими людьми, как ты, в этом мире всегда есть надежда.

Я смахиваю с глаз слезы прежде, чем он успевает их заметить, и мы вместе шагаем назад через главный двор.

Я не даю Лоре и Элисон обнять меня. Вместо этого я подхватываю Боджо и, увернувшись от их объятий, решительно шагаю к выходу.

— Я сделала то, что ты требовал, — говорю я Кадиру. — Теперь ты должен отпустить Грету.

— Не переживай, дитя мое. Я уже распорядился. Возможно, она вернется домой даже раньше тебя. Кстати, как прошла запись?

Я ничего не говорю. Вместо этого я сжимаю кулаки — с такой силой, что ногти больно впиваются в подушечки ладоней.

— Кстати, ты не хочешь переодеться? — спрашивает он. — Этот костюм не похож на те тряпки, какие ты носишь в трущобах.

— У меня нет времени. Я хочу как можно скорее увидеть Грету.

— Как хочешь, — говорит он. — В следующий раз, я надеюсь, ты первым делом выполнишь мою просьбу. Я не любитель играть в эти игры. Мне гораздо удобней, когда меня понимают с полуслова.

Я смотрю на него и сглатываю слова, уже готовые сорваться с моего языка. Мне нельзя рисковать. Нельзя раздражать его, пока Грета по-прежнему в их руках. Если они тронут ее хотя бы пальцем, я за себя не ручаюсь.

Когда мы выходим наружу, стоит тишина. В какой-то миг мне приходит в голову шальная мысль: а не попробовать ли мне бежать? Интересно, как скоро меня поймают? Увы, я знаю, что это бесполезно. К тому же вряд ли сейчас мне хватит духу это сделать. Разве я брошу Иезекиля, Шона, Лию, Эммануила и всех остальных? Нет, я прекрасно знаю, что ничем не могу им помочь, не могу защитить, но бросить их здесь было бы сродни трусости.

Каждый раз Хоши просыпалась среди ночи, резко садилась в постели и с криком сбрасывала с себя одеяло. По ее словам, цирк по-прежнему преследовал ее, воспоминания о том, что ей довелось там пережить, страх того, что может случиться с теми, кто там остался. Она твердила, что виновата перед ними за то, что в первую очередь подумала о себе, а их бросила на произвол судьбы. Я тогда не понимал, что она хотела этим сказать. Нет, мне было ее жаль, но я не мог взять в толк, почему она считает себя виноватой.

Когда же мы узнали о начале строительства нового цирка, я не раз замечал, как они с Гретой словно зачарованные смотрят в сторону стройки, с каким-то противоестественным интересом следя за ее ходом.

— Это моя семья, — говорила она. — Они часть меня, а я их бросила.

Я отказывался это понимать.

Раньше у меня никогда не возникало такое чувство. Это ощущение долга, общей судьбы и единения. Дома, в семье, я этого никогда не чувствовал. Даже в детстве, когда был маленьким мальчиком, чувствовал внутри пустоту. Оно пришло ко мне лишь после того, как у меня появились Хоши, Грета и Джек. Лишь тогда я понял, что семья — это вовсе не узы крови. Семья — это верность. Семья — это любовь.

И вот теперь, в этом ужасном месте, мне стало понятно, что имела в виду Хоши. Я знаю этих людей всего пару дней, но их лица будут со мной до конца моей жизни. Я уже ощущаю мое единство с ними. Час премьеры с каждым мгновением все ближе. Внутренний голос упорно нашептывает мне «беги!». Ему возражает другой, сильный, настойчивый. Он велит мне остаться и пройти это испытание.

Я обвожу взглядом различные арены, аттракционы, горки, карусели, палатки. На вид в этом месте нет ничего ужасного. Наоборот, кажется, что здесь должны происходить чудесные вещи. Цирк как будто возник здесь из детских грез, из детской мечты о волшебстве.

Все новенькое, с иголочки. Все блестит свежей краской. Все сияет, сверкает, искрится. Две мусорные урны, и те яркие и симпатичные, каждая в форме того или иного циркового животного.

За то время, пока я здесь, еще никто не погиб. Людей пытали током, били, запугивали, но пока еще никто не умер. Впрочем, я точно знаю: такое долго не продлится. Совсем скоро кто-то лишится жизни. Это место построено ради истязаний, ради смерти. Кто из нас станет первым?

Я чувствую, что меня кто-то тянет за руку.

— Бен, с тобой все в порядке? — с тревогой в голосе спрашивает Иезекиль; его детский лоб нахмурен. Внезапно он указывает в небо: — Ой, что это?

Я смотрю вверх. Уже смеркается. Небо над головой окрашено в розовые краски заката. По нему, насколько хватает глаз, рассыпаны сотни крошечных черных точек. По-моему, это не птицы. Их слишком много, они слишком круглые и расположены равномерно.

Я озадаченно качаю головой:

— Не знаю. Никогда не видел ничего подобного.

— Может, это пришельцы?

— Нет, — смеюсь я. — Хотя, кто их знает. Ведь что еще это может быть?

На другой стороне площади появляется Сильвио на пару с моей матерью. Ее руки сложены на груди, губы сурово поджаты, взгляд скользит по мне, как будто я невидимка, а затем снова устремляется к небу.

Одновременно из каждой черной точки вырывается луч света, широкий и мощный. Их много, и все как один устремляются к земле.

— Похоже, что это дроны-проекторы, — говорю я Иезекилю. — Правда, непонятно, что они делают.

Один из таких лучей достигает нашей площадки, образуя между нами, Сильвио и моей матерью широкий круг света. Я смотрю на Лондон. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, с неба льются потоки света.

Кстати, Хоши я тоже впервые увидел в небе. В тот день, когда в город прибыл цирк, я увидел ее танцующей на канате на голографической картинке, повисшей над моей головой. На меня тотчас волной накатывается тоска. Я закрываю глаза. Я по-прежнему вижу ее, по-прежнему ощущаю то же самое легкое возбуждение, как и тогда, когда заглянул в ее сердитые глаза.

Рядом со мной громко ахает Иезекиль. Я открываю глаза.

И вижу ее. Мою Хоши. Нет, не в воспоминаниях, не в воображении, а вон там, высоко в небе, прямо перед моими глазами. Это та самая картинка. И не одна, а сотни. Сотни Хоши парят над городом, свободные и фантастические.

Это прекрасно. Это как поэма. Как чудо.

А затем надо мной, слева от меня, сзади, справа, отовсюду, раздается ее голос:

Мы все состоим из плоти и крови. Мы все чувствуем. Мы все люди.

Я смотрю, как зачарованный. Я не могу оторвать от нее глаз, как будто жадно пью ее взглядом. Высоко в небе она порхает, скачет, делает сальто и приземляется точно перед Сильвио и моей матерью. Удивленно разинув рты, те застыли, глядя на это прекрасное небесное видение, которое лучше, ярче, смелее, чем они оба, вместе взятые.

Я не знаю, кто это сделал и как. Но бог свидетель, это потрясающе!

Иезекиль протягивает к ней руку и, нащупав пустоту, тотчас отдергивает. Я понимаю его. Как жаль, что на самом деле ее здесь нет. Как бы мне хотелось прикоснуться к ней!

Ее голос подобно колоколу разносится над всем Лондоном — громкий, гордый, правдивый:

Есть и другая правда. Голосуйте за то, что правильно. Голосуйте за перемены.

Машина высаживает меня на краю трущоб. Я пролезаю в дыру в заборе и со всех ног бегу по лабиринту извилистых, узких улочек.

Откуда ни возьмись, навстречу мне появляется Грета. Она тоже замечает меня, и мы бежим навстречу друг другу. Боджо недовольно верещит, с трудом поспевая за мной.

Чуть пригнувшись и отступив на шаг назад, я придирчиво осматриваю ее с головы до ног на предмет синяков и других повреждений.

— Что они с тобой делали? — спрашиваю я.

— Ничего плохого, — говорит она. — Со мной все в порядке. Большую часть времени на меня вообще не обращали внимания. Правда, мне даже разрешили съесть кусочек торта.

— Точно? Ты уверена, что тебя никто не тронул даже пальцем?

— Честное слово, нет. Им было не до меня. — Я замечаю в ее глазах странное возбуждение. — Они заперли меня в комнате, но я подслушивала под дверью. Там еще была замочная скважина. Я заглянула в нее и смогла рассмотреть их. С ними какое-то время был Феликс и много других парней. Мне было слышно, как они разговаривали.

Она оглядывается через плечо, приставляет к моему уху ладонь и шепчет:

— Это то самое «Братство», Хоши. Феликс уже вступил в него. Они хотят штурмовать цирк. Сегодня вечером! Кадир об этом знает. Он дал им оружие, целую кучу оружия!

Сердце замирает в моей груди.

— Они сегодня вечером штурмуют цирк? О боже, Грета! Только не это! Нет-нет, только не это!

Она недоуменно смотрит на меня.

— Но почему? Мне казалось, ты будешь рада. Ты ведь не хочешь, чтобы цирк открылся снова!

— Потому что «Братство» не знает пощады, вот почему, — говоря я. — Если они ворвутся в цирк, то жизни Бена грозит даже большая опасность, чем сейчас!

— Это почему? Ведь они освободят артистов! Они всех выведут на свободу. Я собственными ушами слышала, как они это говорили. Что они откроют Чистым глаза, покажут им, каков этот цирк на самом деле. Отбросов же они не тронут.

— Бен не Отброс, или ты забыла? Он Чистый. «Братство» ненавидит всех Чистых. К тому же он сын Вивьен Бейнс. Его можно взять в заложники!

— Бен теперь один из нас.

— Не для них. Они посмотрят на него и увидят в нем его мать. Если он попадет к ним в руки, они нарочно что-нибудь сделают с ним, назло ей, — говорю я и вздрагиваю. — Он их главная цель!

Грета испуганно ахает.

— Что же нам делать?

— Не знаю. Мы должны его вызволить. — Я на мгновение задумываюсь. — У них наверняка ничего не получится. Даже не представляю, каким образом они рассчитывают штурмовать цирк. Там на каждом шагу охрана. Как они туда прорвутся, хотела бы я знать?

— У них есть правительственный фургон и пропуска, — говорит Грета. — Они получили их от Лоры Минтон. Они как бы официальные лица.

— Лора Минтон знает об этом?

— Они пообещали не называть ее имени, но она в курсе их планов.

Я в шоке. Лора Минтон — сама респектабельность. И все же… она союзница трущобного царька. Она поддерживает терроризм. Играет в опасные игры.

Лора. Кадир. «Братство». Так ли сильно они отличаются друг от друга? Ради достижения желаемого они готовы на все. В их глазах цель оправдывает средства.

Правы ли они?

Может, и да. Возможно, Феликс прав. Разве не то же самое сделали мы, когда бежали из цирка? Я точно знаю: при необходимости я бы без раздумий пустила в ход оружие. Не взорви я арену, нас бы схватили. И нас с Гретой давно бы уже не было в живых.

Я беру Грету за руку, и мы идем с ней к небольшому пустырю на окраине трущоб. Я оглядываюсь по сторонам. Здесь тихо и пусто. Здесь нас вряд ли кто-то услышит.

— Хорошо, — говорю я Грете. — Расскажи мне, что ты там услышала. Во всех подробностях.

— У них есть пропуска и фургон… а также оружие, и они собрались штурмом брать здание под названием Аркадия. Они уже выбрали время. По их словам, все Отбросы и все Чистые одновременно будут внутри на церемонии открытия. Феликс все уже разведал. Именно поэтому его и приняли в «Братство». Он работал там по рабочему удостоверению. Брат рассказывал ему о том, что происходит в цирке, а Феликс потом передавал эти сведения «Братству».

Бедная Рози! Феликс разговаривал с братом и держал это в тайне от нее. А теперь он полноправный член «Братства». Он готов нарушить закон, возможно, даже совершит кровавые преступления. Если его поймают, ему грозит виселица. Почему он согласен идти на риск?

Потому что он хочет спасти брата. Потому что его жизнь в любом случае ничего не стоит.

Внезапно высоко в небе возникают сотни мелких черных точек. Затем из каждой к земле устремляется луч, а в луче появляется картинка.

Грета стоит разинув рот.

— Хоши! Это ты!

Она права. Это я. Повсюду.

Самый большой дрон завис над Правительственным центром. Там, на глазах у всех над головой золотой статуи делает кульбиты и сальто самая опасная преступница страны и призывает народ к переменам.

Я вижу себя и на другом конце Лондона, где я танцую над цирком.

Интересно, видит ли меня Бен? И что он при этом думает?

Грета с восхищенной улыбкой смотрит на небо:

— Это просто чудо!

Люди уже выходят из домов. Толпы собираются не только здесь, но и по всему городу. Люди стоят, задрав головы, и тычут пальцами в мои изображения.

Я тоже смотрю на них, и мое сердце уходит в пятки. Вивьен Бейнс это тоже увидит. Если они сделают то, что намереваются делать, если заткнут ей рот и сорвут ее избирательную кампанию, ее злости не будет предела. Она наверняка захочет отомстить.

Что, если ее ненависть ко мне сильнее любви к Бену? Нет, любовь это не то слово. Такая, как она, с камнем вместо сердца в груди, не способна любить кого бы то ни было. Какие чувства она испытывает сейчас к своему заблудшему сыну? Она отказалась от шанса поймать меня, чтобы только он не пустил себе пулю в голову. Почему? Чего ради, если ею двигала не любовь, а что-то еще? Ей наверняка захочется вырвать у него слова сожаления, покаяния. Но вдруг он уже дал ей понять, что не намерен меняться?

Я знаю Бена. Не того Бена, которого, как ей кажется, знает она. Не того растерянного, запутавшегося мальчишку, который отчаянно пытался отличить добро от зла. Я знаю настоящего Бена. Того, какой он сейчас. Храброго, сильного, верного. Если она уже пыталась промыть ему мозги, он наверняка послал ее подальше.

Сильвио убил Амину, чтобы ранить меня. Кадир похитил Грету, чтобы получить то, что ему нужно.

Вивьен Бейнс не может сделать мне больно, потому что я в бегах. Зато она может сделать больно ему. Что, если она решит покарать меня тем, что раз и навсегда покончит с ним?

— Грета, ты запомнила еще что-нибудь? Что угодно? Какую-то мелочь? — Я слишком крепко сжимаю ее руку. Но это вышло само собой.

Грета хмурит брови:

— Дай вспомнить. Ах да. Сбор в сумерках. В условленном месте. Но я не знаю, где это.

Я смотрю на запад. Солнце уже клонится к закату.

Я срываюсь с места и бегу.

— Эй, ты куда? — окликает меня Грета и пускается за мной вдогонку.

— Я должна найти Феликса. Я пойду вместе с ним, — на бегу отвечаю я ей. — Я пойду с ними. Пойду в цирк.

Хоши растворяется в воздухе, но пару мгновений все стоят неподвижно, как будто приросли к месту. Окаменев. Застыв в благоговейном ужасе.

Наконец, Иезекиль сжимает мою руку и с лукавой улыбкой смотрит на меня.

— Прямо как настоящее волшебство? Согласен?

Я киваю.

— Это и есть настоящее волшебство. И только Хоши на него способна.

Широко улыбаясь, я делаю шаг навстречу матери и Сильвио. Мое сердце поет.

— Что скажете? Потрясающе, не правда ли?

Моя мать бледна. Его лицо примерно такое же белое, как и у Сильвио.

— Зря я не приказала пристрелить тебя, когда у меня была такая возможность! — злобно шипит она. — Моя самая большая ошибка. Зря я оставила тебя в живых, а им позволила снова сбежать. Впрочем, нет, это вторая моя большая ошибка. Первую я совершила, когда родила тебя!

Я улыбаюсь:

— Теперь мне понятно, почему ты злишься. Кто-то украл твое шоу! Тебе ничего не остается, как сойти с дистанции. Вряд ли тебе по силам тягаться с таким соперником!

На секунду я беру над ней верх. На секунду на ее лице возникает выражение растерянности. Но затем на нем появляется новое выражение. Она с видом победительницы смотрит мне в глаза: надменная, самодовольная, властная.

— Ах, Бенедикт, ты так и не научился держать язык за зубами! Но по-своему ты прав. Твоя подружка сорвала аплодисменты. Теперь ее может затмить лишь нечто более грандиозное. К счастью, открытие цирка дает мне такую возможность.

Она поворачивается к Сильвио:

— Я передумала. Мы сделаем то, что ты предлагал. Я была неправа, слушая мужа, неправа, прислушиваясь к материнским чувствам, которым давно уже место в могиле.

Она с задумчивым видом смотрит на меня:

— Не знаю даже, почему я упиралась. Ведь я имею тройную выгоду. Во-первых, твоей подружке-акробатке недолго купаться в лучах славы. Во-вторых, это раз и навсегда положит конец вашим эскападам в духе Бонни и Клайда[1]. В-третьих, я, наконец, избавлюсь от источника моего позора.

Она протягивает руку и легонько хлопает ладонью по моей голове:

— Иногда яблоко падает от яблони далеко. Инспектор манежа, можешь воплощать в жизнь свои планы. Я разрешаю. Прощай, Бенедикт. Доброго тебе вечера и благослови тебя Бог!

С этими словами она уходит. Сильвио довольно хлопает в ладоши.

— Это надо же! Я даже надеяться не смел, что твоя матушка ответит согласием на мою маленькую просьбу. Знаешь, Бейнс, сегодняшний вечер обещает быть просто фантастическим, но с тобой в главной роли он превзойдет все мои ожидания!

Я жду Грету за углом лачуги Рози и Феликса, жду, когда она подкрадется ближе, чтобы заглянуть внутрь. Она ниже ростом и не так заметна.

— Он там, — говорит она, вернувшись ко мне. — Как только он выйдет, мы отправимся следом за ним.

Она по наивности думает, что я возьму ее с собой.

— Грета, — мягко говорю я. — Тебе придется остаться.

— Нет! — кричит она. — Ни за что! Я не отпущу тебя одну! Мы работаем в паре, как и всегда!

Я смотрю на мою чудесную Грету. В прошлый раз, когда меня держали взаперти, она украла пистолет и спасла меня. На этот раз она сумела узнать тайный план по захвату цирка.

Сильвио, Кадир, «Братство» — они все одинаковы. Они все недооценили ее, потому что она такая маленькая, и потому, что она девочка. Какие же они глупцы!

Я приподнимаю ей подбородок и заглядываю в глаза.

— Грета, ты нужна мне здесь. Мне нужен кто-то, кто знает, что происходит. Чтобы, если что-то пойдет не так, поставить в известность Джека и Рози.

— Давай скажем Джеку прямо сейчас! Он мог бы пойти с нами!

— Нет, он попытается нас остановить. Он уже и так переволновался из-за тебя. Я еще ни разу не видела его таким. Он ни за что не пустит нас туда.

— Потому что это глупая затея! Это опасно, Хоши, и у них ничего не получится. Разве нам по силам тягаться с «Братством»? Разве мы можем захватить цирк? Глупо думать, что можем! — Она в слезах бросается ко мне. Ее тело сотрясают рыдания. — Я не хочу, чтобы ты от меня уходила.

Я крепко прижимаю ее к себе.

— Знаю, — шепчу я, уткнувшись ей в волосы. — Я тоже не хочу уходить, но я должна, Грета. Я должна попытаться спасти Бена. Будь стойкой и сильной. Моя огромная к тебе просьба: ни слова Джеку и Рози. Скажи им, что я у Нилы и Нихала.

— А если ты не вернешься? — всхлипывая, спрашивает она.

— Если до завтра я не дам о себе знать, можешь сказать Джеку правду, — говорю я. — Но в этом вряд ли будет необходимость. Я вернусь, обещаю тебе. И не одна, а с Беном.

Я замечаю рядом с домом какое-то движение. Это Феликс. Низко натянув на лицо капюшон, спешит куда-то прочь.

— Мне пора, — говорю я и на прощанье обнимаю ее еще разок.

— Я люблю тебя, Хоши, — шепчет Грета.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я и, оставив ее лить слезы в тени лачуги, спешу вслед за Феликсом.

Как только моя мать уходит, Сильвио окидывает меня придирчивым взглядом с головы до ног, как будто оценивает.

— Гм. Должно сойти. Ты примерно того же роста, что и тот парень, которого накануне загрызли волки. Впрочем, мелкие исправления наверняка потребуются. Я хочу, чтобы сегодня все было идеально. Пойдем со мной!

Он уводит меня от Иезекиля. Мы шагаем с ним через площадь в Аркадию. Я смотрю прямо перед собой. Я не намерен любоваться красотами этого места.

Сильвио приводит меня за кулисы и открывает дверцу огромного гардероба, до отказа набитого висящими на плечиках костюмами. Порывшись, он снимает с кронштейна один из них.

— Он предназначался для того парня, но ты больше подходишь на эту роль. Думаю, он тебе будет впору, а жизнь, которую ты когда-то вел, но от которой предпочел отказаться, должна была идеально подготовить тебя к нему.

Он держит передо мной костюм.

Я смотрю на него. Я не знаю, что я ожидал увидеть, но только не это. Меня начинает душить смех, и стоило мне рассмеяться, как я уже не могу остановиться.

— Ты хочешь, чтобы я это надел?

— Бенедикт! — Похоже, он весьма оскорблен. — Это костюм божества! Сегодня ты будешь Паном, правителем Аркадии! Ничего лучше невозможно представить!

Я не верю своим ушам. Неужели он это серьезно?

— Ну! — рявкает он. — Быстро надевай!

— Сейчас?

— Да. Я должен проверить, как он на тебе сидит. — Сабатини поднимает трость и машет ею перед моим лицом. — И не тяни резину!

Я снимаю костюм с плечиков, через голову стягиваю свои обноски и, извиваясь, влезаю в костюм. Все это время Сильвио с мерзкой ухмылкой наблюдает за мной.

Костюм на редкость неудобен. Штаны слишком тесные, от них чешется кожа. На каблуках-копытах невозможно нормально стоять. Но, похоже, Сильвио доволен, даже более чем.

— О боже! — восклицает он. — Сразу видна Чистая кровь, настоящая порода, как бы ты это ни отрицал, Бенедикт. Ты гораздо красивее, я бы даже сказал, царственнее и божественнее, чем тот парень-Отброс! Кстати, чуть не забыл! — Он идет к большой пластиковой коробке в углу комнаты и начинает в ней рыться. — А ведь мог и вправду забыть! — восклицает он и водружает на мою голову сверкающую драгоценными камнями корону. — Вот теперь совсем другое дело. — Он сияет улыбкой. — Иллюзия полная! — Сильвио подкатывает ко мне высокое зеркало на колесиках, затем простирает руки и отвешивает низкий, экстравагантный поклон. — Добро пожаловать в Аркадию, ваше величество!

Я смотрюсь в зеркало. Стоило мне подумать о том, что здесь меня уже ничто не удивит, как Сабатини наряжает меня в этом костюм. Костюм козла. Козла, увенчанного золотой короной.

Феликс торопливо шагает по извилистым улочкам трущоб. Я иду следом, готовая в любой момент, если он вдруг обернется, нырнуть в тень. Но он так ни разу и не оборачивается. Дойдя до забора, он пролезает в дыру и оказывается на нейтральной полосе.

Я незаметно следую за ним. Он пару минут шагает дальше, зачем сворачивает к большой автостоянке. Она пуста, лишь в дальнем конце стоит фургон. Даже издали мне виден правительственный герб. Я вздрагиваю. Это напоминает мне о матери Бена.

Феликс идет через пустую парковку к фургону. Я остаюсь в тени. Стоит мне шагнуть на открытое пространство, как меня тотчас заметят.

Я слышу голоса и отскакиваю назад, к чьей-то двери. Мимо меня проходят еще двое мужчин. Оба в темной одежде, оба озираются по сторонам, оба тащат большие мешки. «Братство». За версту видно, что они замышляют что-то не очень хорошее. Они переходят дорогу и направляются к фургону.

Я со всех ног бегом огибаю парковку. Добежав до другого ее конца, я прячусь в чахлые кусты, отделяющие ее от улицы. Мне слышны приглушенные голоса. Передо мной задние двери фургона. Совсем рядом — я могу дотянуться до них рукой.

Через несколько минут какой-то человек обходит машину и открывает дверь. Подняв с земли мешки, он быстро оглядывается по сторонам, после чего грузит их в заднюю часть фургона. Оружие, как и сказала Грета.

Мое сердце готово выскочить из груди.

— Карлос, — раздается чей-то голос. — Подойди сюда на минутку.

Мужчина забрасывает последний мешок и исчезает впереди, оставив задние дверцы фургона открытыми.

Это мой единственный шанс.

Я выползаю из кустов, запрыгиваю в фургон и усаживаюсь между мешками. Теперь голоса слышны вполне отчетливо.

— Отлично, у нас есть все документы. Теперь главное сохранять спокойствие. Будем вести себя уверенно и без проблем попадем туда. Все готовы? Феликс? Не хотелось бы, чтобы твои нервишки все испортили.

— Я готов, — отвечает голос Феликса.

— Ты уверен, что не подведешь?

— На все сто процентов. Я ждал это момента много лет.

— Отлично. Тогда вперед. Когда приедем туда, я буду главным. Никто ничего не делает без моей команды. Поняли?

— Поняли.

— Замечательно. И последнее. Все уверены, что вас никто не видел? Никто не задавал вам вопросов? Никто ничего не заподозрил? Надеюсь, вы помните первое правило «Братства»: никому не доверять. Если кто-то считает, что его заметили, сейчас самый момент сообщить мне об этом.

Все молчат, в том числе и Феликс.

— Тогда вперед. Феликс, закрой фургон.

Я слышу сбоку от машины шаги, затем внутрь заглядывает Феликс и, прищурившись, всматривается в полумрак. Я буквально вжимаюсь в угол. Но бесполезно. Он замечает меня. Голова его дергается. В глазах паника.

— Феликс! — окликает его голос спереди. Я чувствую, как они садятся в фургон, как он слегка оседает под их весом. Меня от них отделяет лишь тонкая перегородка. — Все готово?

Он секунду смотрит на меня. Затем отворачивается.

— Да, все готово, — отвечает он и, захлопнув двери, запрыгивает на пассажирское сиденье передо мной. Оживает мотор. Мы трогаемся с места и катим в сгущающиеся сумерки.

Сильвио смотрит на часы.

— О боже! Скоро начало! В моем распоряжении всего два часа. Мне некогда возиться с тобой! Мне еще нужно найти замену тому парню в шоу клоунов и на Колесе Смерти. Как жаль, что я лишился артиста накануне премьеры. Честное слово, мне до сих пор досадно, что его загрызли волки. Впрочем, кого я хочу обмануть? Я бы снова принял такое же решение. Ты это знаешь. И я это знаю. Воздействие этого факта на твой моральный дух куда важнее головной боли, которую он у меня вызывает.

Сабатини протягивает руку и нежно гладит меня по щеке. На его мертвенно-бледном лице читается нечто вроде сочувствия.

— Расскажи, каково тебе было видеть, как волки пожирают его?

От его прикосновения по моей коже ползут мурашки. Я бы с удовольствием сказал бы ему, где сейчас Шон. С удовольствием описал бы ему, что, собственно, случилось и как.

— Гм, — он задумчиво потирает подбородок, — может, мне стоит заткнуть тобой все его номера, а не только церемонию открытия? Ведь это очевидное решение, тем более что твоя мать дала мне карт-бланш, сказав, что я могу делать все, что сочту нужным. Да-да, именно так я и поступлю, если, конечно, ты останешься жив. О, Бенедикт, тебя ждет такой напряженный вечер! Ладно, довольно болтать. Переодевайся в свою обычную одежду. Не дай бог, испортишь костюм еще до начала церемонии!

Пока я переодеваюсь, он таращится на меня и облизывает губы.

— Смотрю, жизнь в бегах не слишком-то на тебе сказалась, Бейнс. — Он делает ко мне шаг, и я спешу отступить назад. Затем поднимает руку и говорит в циферблат часов: — Придите и заберите Бейнса. Заприте и не выпускайте до тех пор, пока я не скажу вам это сделать.

Как будто из ниоткуда по его приказу появляются охранники и выволакивают меня через пожарный выход в дальнем конце комнаты. В дверях я оборачиваюсь через плечо. Сабатини стоит посередине сцены и, помахивая в воздухе обеими руками, улыбается мне. А затем, словно по мановению волшебной палочки, исчезает. Как он это сделал? Там, где он стоял, не видно ни проводов, ни люка в полу. Неужто он наделен сверхъестественными способностями?

Так, может, Хоши права? Может, Сильвио на самом деле дьявол?

Пока мы едем, мужчины молчат. Возможно, психологически готовятся к тому, что их ждет. Я сижу, сжавшись в комок, в задней части фургона и боюсь даже пошевелиться, хотя мои конечности уже затекли и онемели.

Мы катим через весь город. Затем фургон резко сбрасывает скорость. Наверное, мы попали в пробку или в какую-то очередь, потому что мы то стоим на месте, то рывками двигаемся дальше.

Минут через десять кто-то опускает окно, и в салон врывается поток свежего воздуха.

— Добрый вечер, господа. Не возражаете, если я взгляну на ваши пропуска? — раздается голос снаружи.

До меня доносится шелест бумаг, а потом тот же голос продолжает:

— В нашем списке вас нет. Сегодня въезд осуществляется лишь по специальному разрешению.

— Мы получили пропуск несколько недель назад, от правительственной службы безопасности, — говорит сидящий впереди меня водитель. Его голос спокоен. — Наверно, наше разрешение затерялось среди бумаг. Сами знаете. Открытие цирка. Дополнительные меры безопасности. Масса особо важных гостей, которых нужно всячески охранять…

Шаги удаляются, а затем рядом с фургоном слышны другие голоса.

— Мы не можем больше задерживать очередь, — говорит один голос. — Они в правительственном фургоне, значит, их нужно пропустить.

— Они скорее похожи на Отбросов, чем на Чистых, — говорит первый голос. — Как-то мне это не нравится. Уж слишком подозрительно. Здесь явно что-то не так.

— Но документы у них в порядке? — спрашивает второй голос.

— Да. Просто…

— Сам знаешь, каковы эти охранные фирмы. Правительство любит, чтобы у защитников власти был устрашающий вид. Таких наверняка используют во время облав на Отбросов или даже для пыток. — Говорящий понижает голос. — С этими правительственными громилами лучше не связываться.

— Пожалуй, ты прав, — соглашается первый. Спустя пару секунд слышу, как он снова подходит к машине. — Извините за задержку, — говорит он. — Можете проезжать.

Окно закрывается, и мы медленно катим дальше.

Так мы едем еще пару минут. Наконец фургон останавливается. Мне слышно, как срабатывает ручной тормоз. Мотор умолкает.

Что же мне теперь делать?

Двери фургона распахиваются, и внутрь врывается свет. Я вижу перед собой лицо Феликса, перекошенное от злости.

— Немедленно убирайся отсюда! — шипит он.

Меня не нужно просить дважды. Я вылезаю из фургона и бросаюсь между машинами. Затем на всякий случай оглядываюсь. Уфф! Я успела вовремя. Мужчины столпились позади фургона и подозрительно оглядываются по сторонам. Как по мне, они моментально бросаются в глаза. В темной одежде, с огромными черными мешками, они стоят и тихо переговариваются. С тем же успехом они могли повесить себе на грудь таблички с надписью «мы — террористы». Однако фургон правительственный, а пропуска официальные. Этого достаточно, чтобы убедить окружающих, что они здесь на законных основаниях. Тем более что они уже миновали самый строгий кордон.

Они в цирке. И я тоже.

Я озираюсь по сторонам. Огромное поле сплошь уставлено длинными рядами автомобилей. А впереди — огромный, яркий, сверкающий огнями…

Цирк.

Над его территорией, подсвеченное разноцветными огоньками, высится гигантское колесо обозрения, рядом высокая горка, с которой доносится счастливый визг ребятишек. Есть и другие аттракционы — американские горки, автодром, карусели. Катающийся на них народ пищит от восторга.

Повсюду толпы Чистых. Громко играет музыка. Куда ни посмотри, — палатки и павильоны. По дорожке шагает человек на ходулях. В толпе мелькают жонглеры и клоуны.

Вокруг меня вспыхивают, мерцают, подмигивают тысячи огней, витают запахи попкорна и дыма, сладких, посыпанных сахарной пудрой пончиков, только что с пылу с жару. Запахи масла и огня, прохладного вечера и разгоряченных тел. Запах волнения. Запах жизни. Запах смерти. Именно запах бьет меня наповал, наполняет все мои чувства, порождает поток воспоминаний. Я невольно зажмуриваюсь.

Я вновь переношусь туда. На арену. На канат. Я снова взлетаю в воздух, кувыркаюсь, парю. Я такая свободная и одновременно начисто лишенная свободы.

Я чувствую это как наяву. Я соскакиваю с трапеции, хватаю руки Амины и легко запрыгиваю на канат. Сколько раз мы выступали с ней вместе! Наши тела двигались в унисон, мы были единым целым. Это было сродни волшебству.

Затем я снова вижу, как она падает. Вижу ее мертвое тело, как оно раскачивается на том же самом канате, и вздрагиваю. Вот за что я цепляюсь: за жестокость, злобу, ужас. Потому что они реальны. Неужели я — знающая всю неприглядную изнанку цирковой жизни — позволю цирку соблазнить меня?

Я беру себя в руки. Сейчас не до философствования. Нужно разыскать Бена. Я стряхиваю оцепенение и внезапно слышу голоса. Звучащие все громче, они доносятся откуда-то от вереницы машин.

— Я же велела тебе захватить ее! Какие были мои последние слова? «Себастьян, захвати куртку!» — возмущается женский голос. Вскоре из-за машин появляются Чистые женщина и мальчик и останавливаются рядом с ближайшей ко мне машиной. Женщина бряцает автомобильными ключами. Вспыхивают фары, щелкают дверные замки. Женщина обходит машину, чтобы открыть дверь, и замечает меня. Я сижу, поджав колени, рядом с соседней машиной. Поймав на себе ее подозрительный взгляд, я вскакиваю на ноги и торопливо ухожу прочь.

И только тогда замечаю, что люди из «Братства» куда-то пропали.

Я спешу через поле.

Что же мне делать? Любой, кто посмотрит на меня, тотчас поймет, кто я такая. Может, мне придумать какой-нибудь номер, чтобы посетители подумали, что я работаю в цирке? Я могла бы запросто сделать пару-тройку сальто или кульбитов. Нет, все видели дронов. Теперь меня узнают с первого взгляда.

Мне нужно где-то спрятаться, пока толчея не схлынет, пока Чистые не войдут внутрь, чтобы посмотреть представления. Оглядываюсь по сторонам. Увы, спрятаться мне негде. Все вокруг ярко освещено, везде толпы народа. Остается одно: незаметно забиться в какой-нибудь укромный уголок и притаиться там.

Я втягиваю голову в плечи и ныряю в открытые ворота.

Я снова в цирке.

Охранники ведут меня через главную площадь. Уже стемнело, и цирк распахнул свои огромные ворота. Внутрь стекаются толпы народа — болтая, смеясь, что-то выкрикивая. Повсюду сверкают огни, играет музыка, крутятся-вертятся карусели, скворчат сосиски. Цирк больше не город-призрак, лениво дремлющий в ожидании грядущих событий. Он проснулся и стряхнул с себя оцепенение. Теперь жизнь в нем бьет ключом.

Перед каждым аттракционом выстроились длинные очереди. Из-за толпы не видно, что там происходит. Пульсируют слепящие лазерные вспышки, что-то вертится, что-то резко взмывает ввысь. Отовсюду раздаются крики и визг. И невозможно сказать, кричат это от боли Отбросы, или вопят в экстазе Чистые, или все сразу.

Охранники тоже поглядывают по сторонам и потому замедляют шаг. У меня появляется время все хорошенько рассмотреть, нравится мне это или нет.

Прямо в середине площади собралась толпа родителей с маленькими детьми. Они стоят в очереди за воздушными шарами, такими огромными, каких я никогда не видел. Шары продает клоун на ходулях. Его голова где-то высоко, на одном уровне с шарами. Подойдя ближе, я вижу, что это Рави.

В начале очереди семья из трех человек: отец передает Рави деньги, а мать помогает дочери выбрать шар. Девочке на вид лет восемь. Она в белой меховой шубке.

— Хочу розовый! — говорит она и показывает на самый большой шар. Рави наклоняется, чтобы вручить его ей.

— Я сколько раз говорила тебе, Верити, не прикасайся к Отбросам! — шипит на девочку мать. С явным омерзением на лице она сама протягивает руку, чтобы взять у Рави шар. Получив шар, они уходят. Девочка крепко сжимает в руке ленту, к которой он привязан.

— Держи крепче, Верити. Стоит разжать пальцы, как шар улетит. А второй за такую цену я тебе покупать не стану!

От их самодовольства, высокомерия и снобизма мне становится тошно. Откуда в них эта непоколебимая вера в собственное превосходство? В собственную чистоту?

Я пытаюсь вырваться из круга охранников, но те хватают меня еще крепче.

— Эй! — кричу я, и мой голос срывается на хрип. — Вы так гордитесь собой? Вы считаете нормальным приводить сюда вашу бесценную дочь? Вы действительно хотите, чтобы она выросла в убеждении, что все это в порядке вещей? Что это лишь развлечение? Сегодня на арене будут умирать люди! Такие же, как и вы, человеческие существа! Вам будет весело смотреть на них?

Вся семья удивленно разглядывает меня, потрясенная моей выходкой. Стоящие в очереди за воздушными шарами люди как по команде поворачиваются и в замешательстве смотрят на меня. На их лицах написан ужас и негодование.

Охранники волокут меня прочь. Я брыкаюсь, отбиваюсь от них. Толпа возмущенно наблюдает за мной. Мое поведение повергло их в шок. В их глазах оно социально не приемлемо.

Это было бы смешно, не будь все так трагично.

Здесь нигде не спрячешься. Территория цирка ярко освещена, и с каждым мгновением сюда прибывают все новые и новые толпы народа.

Мой костюм Кошки сверкает и переливается в лучах прожекторов, поэтому я выбираю улочки потемнее. На мое счастье, в этой толчее и суете никто не обращает внимания на какую-то там циркачку, которая старается держаться в тени.

Я медленно обхожу огромную территорию увеселительного заведения. И все это время мои глаза, словно радары, сканируют толпу, выискивая знакомые лица. Боже, как же мне хочется их увидеть! Но в первую очередь я высматриваю Бена.

Я пытаюсь держаться самых дальних и темных уголков и вскоре оказываюсь позади одного из аттракционов. Он называется «Увернись от Отброса». Это автодром, причем без бортиков, и мне прекрасно видно, что там происходит.

По автодрому, гудя клаксонами, носятся цветные машинки. Во многих машинках сидят по двое Чистых, часто это парочки — парень за рулем, девушка визжит, сидя с ним рядом. Но еще чаще — это ребенок и кто-то из родителей. Ребенок сидит на водительском месте, но машиной, положив поверх руля свои руки, управляет взрослый. В других машинах — по одному пассажиру, преимущественно это подростки. Эти носятся с головокружительной скоростью и с силой таранят бока других машин.

К переднему и заднему бамперам ремнями крепко привязаны люди. Как я понимаю, это Отбросы. На каждом яркий костюм, контрастного по отношению к машине цвета.

Всякий раз, когда машинки сталкиваются, сталкиваются и привязанные к ним люди. К машине привязана только нижняя часть их тела, поэтому при каждом столкновении их туловища дергаются туда-сюда. Умелые водители-лихачи — в основном подростки — раз за разом нарочно врезаются в зад медленным машинкам. Их пальцы сжимают руль, челюсти решительно сжаты. Водители медленных машинок, как правило, замечают их лишь в самый последний момент, когда столкновения уже не избежать. А вот несчастный Отброс на заднем бампере наверняка видит, как очередной лихач несется прямо на него, видит кровожадное ликование в его глазах.

К сожалению, я не могу узнать тех, кто привязаны к машинам. Их лица размалеваны как у клоунов, на головах разноцветные парики. Так что определить, кто есть кто, невозможно.

Наконец сеанс катания завершен. Весело болтая и возбужденно смеясь, Чистые вылезают из машин. Привязанные Отбросы остаются. Они сидят, понуро опустив головы, а тем временем места в машинах занимают новые пассажиры.

Это куда хуже, чем было раньше.

Спроси меня кто-то, возможно ли такое, я бы сказала, что нет. Раньше, когда Чистые были просто зрителями, мне казалось, что это был ад, но теперь, в этом луна-парке, они активные участники издевательств. Более того, они их инициаторы. В их руках рычаги власти, и они в восторге от этого.

Наверное, я просто позволила себе забыть, что представляет собой это место. Месяцы, проведенные с Беном, размягчили меня. Благодаря ему и Джеку я научилась искать в Чистых хорошее, позволяя им искупить в моих глазах свою вину. На какое-то время я забыла про ненависть. И вот теперь она вернулась. Ее потоки пронизывают все мое тело.

Я больше не могу это видеть. Сколько можно прятаться по темным углам, глядя на страдания этих несчастных. Я быстро юркаю в темноту. Я пришла сюда не затем, чтобы прятаться, не затем, чтобы глазеть по сторонам.

Я пришла сюда, чтобы найти Бена.

Охранники ускоряют шаг. Они тащат меня прочь от толпы, чтобы я больше не смущал Чистых. Протащив меня через всю площадь, они отпирают ворота, которые ведут в ту часть цирка, которая отведена Отбросам.

Первый охранник стоит на верхней площадке лестницы, второй ведет меня по ступенькам вниз и, затолкнув в камеру, достает из кармана навесной замок и запирает дверь.

Я хватаюсь за железные прутья решетки.

— Ты считаешь это правильным? — спрашиваю я его. — То, что здесь происходит? Ты видел этих ребят, видел, что происходит на репетициях. И после этого ты спокойно спишь ночью?

Он оглядывается по сторонам, затем делает шаг ко мне. Глаза его налиты кровью, под ними залегли темные тени.

— Нет, я не считаю это правильным, и да, я плохо сплю по ночам. Но мне нужно на что-то жить. Вот и все. Но это не значит, что мне это нравится.

Сказав это, он идет прочь. Дойдя до двери, он что-то кладет на пол.

— Когда они придут, чтобы выпустить тебя, ключи вот здесь, — говорит он и тихо добавляет: — Удачи тебе сегодня. И желаю остаться в живых.

Я слышу над своей головой их шаги. Они уходят. Я считаю до шестидесяти. Тишина.

— Шон, — говорю я. — Шон, это я, Бен. Все в порядке, можешь выходить.

В первые секунды никакого движения, но затем он появляется из дальней камеры. Шон едва передвигает ноги, и я понимаю, что он так и не пришел в себя после истязаний.

— Что ты здесь делаешь? — шепотом спрашивает он.

— Сильвио убрал меня с глаз подальше до начала церемонии открытия.

— Ты видел кого-то из остальных?

— Видел Рави. Он продает воздушные шары. Больше никого. Только Чистых в очередях на аттракционы и за сладкой ватой, — говорю я и указываю на ключи, лежащие в конце коридора. — Можешь отпереть мою дверь?

Он поднимает ключи и возится с замком. Его несчастные, израненные руки отказываются его слушаться.

Наконец раздается щелчок. Замок открыт. Я толкаю дверь и выхожу из камеры.

— Спасибо.

— Нет, спасибо тебе, — отвечает он надтреснутым голосом. — За то, что спас от волков.

Мы смущенно улыбаемся друг другу. Затем я протягиваю ему руку, и он пожимает ее своей, сломанной и окровавленной.

Всего пару дней назад я был в его глазах врагом. Теперь мы с ним братья. Нет, не как мы с Фрэнсисом, связанные лишь общим набором генов, а братья, как мы с Джеком. Братья, чей жизненный опыт связывает нас крепче уз крови.

Думаю, в таком месте, как это, иного родства и быть не может. Наверно именно поэтому группа, в которой состоит его брат, называет себя «Братством», потому что они заодно, потому что они сражаются вместе, потому что в своем единстве они во сто крат сильнее.

Если они смогут сюда пробиться, если смогут пронести оружие и свой гнев, то что делать мне? Я встану в их ряды, если, конечно, они мне позволят. Буду сражаться за свободу моих братьев, чего бы мне это ни стоило.

— И что теперь? — спрашивает Шон.

— Они вернутся за мной через час. Я заменяю тебя во время церемонии открытия.

Он печально улыбается.

— Ты уж извини, что из-за моей «смерти» на тебя свалилась такая честь.

— Ты не виноват, — возражаю я. — Знаешь, какая мне была отведена роль?

Он качает головой:

— Нам ничего не рассказывают заранее. Сильвио твердит, что мы должны быть готовы к сюрпризам, потому что Чистые хотят видеть на наших лицах неподдельное удивление.

Он обводит взглядом камеры.

— Погоди, — говорит он. — А что ты вообще до сих пор делаешь здесь? Ты ведь можешь выйти отсюда. Как я понимаю, это связка ключей от всех дверей. Они, возможно, откроют любые замки.

— И куда мне пойти? Меня ведь сразу узнают.

Шон кивает.

— Пожалуй, ты прав, но на твоем месте я бы все же рискнул. Это лучше, чем сидеть и ждать, когда за тобой придут и поволокут на церемонию открытия.

Возможно, он прав. Может, мне и вправду стоит выйти отсюда и испытать судьбу. Впрочем, нет, не могу. Остаться здесь, покорно ждать, когда за мной придут, — это, конечно, ужасно, но выйти туда снова после всего, что я видел? Вряд ли я смогу на это спокойно смотреть.

— А что насчет тебя? — говорю я. — Что мешает тебе выйти отсюда? Ведь сегодня сюда, по идее, должен пробиться твой брат.

Он кивает. Его лицо серьезно.

— Я только об этом и думаю. Феликс и его товарищи должны появиться как раз к началу церемонии. Брат знает, что я должен принимать в ней участие. Если он меня не увидит, то подумает, что меня уже нет в живых.

— Тогда чего ты ждешь? Ты мог бы его найти.

Шон печально качает головой.

— Посмотри на меня. Я едва передвигаю ноги. Меня тотчас же схватят охранники. Ведь меня якобы сожрали волки. Меня пристрелят на месте, когда поймут, что я жив.

— Но рано или поздно они все равно это поймут. Ты ведь не можешь прятаться здесь вечно.

— В этом не будет необходимости, если «Братство» победит.

Бесполезно. То, на что надеется его брат и вся их группа. Здесь на каждом шагу охранники. В лучшем случае они дойдут до главных ворот, а если и войдут внутрь, то не успеют сделать и нескольких шагов, как их уложат на месте. Но я этого не говорю. Я молчу.

— Ты не похож на Отброса, — продолжает Шон. — Даже сейчас. Тебе проще скрыться от Сильвио и охранников, и, если ты не будешь появляться у них на виду, то сможешь продержаться, по крайней мере, какое-то время. Можешь даже попытаться найти моего брата. Мы с ним похожи как две капли воды, ты узнаешь его с первого взгляда. Передай ему мои слова, что ты не такой, как все, что ты хороший парень. Передай ему, что я жив.

— Знаешь что, — говорю я. — А пойдем-ка мы вместе!

— Нет, — качает он головой. — Я лишь привлеку к тебе внимание.

— Какая разница. Все равно дальше охраны мне не пройти. Но в одном ты прав. Пусть они хорошенько побегают, прежде чем поймают нас. И если твой брат все же пробрался внутрь, можешь сам сказать ему, чтобы он и его друзья не стреляли в меня.

Он закрывает глаза и крепко зажмуривается. А когда открывает снова, в них горит огонь, которого не было раньше.

— Уговорил, — говорит он. — Пойдем вершить нашу революцию.

Я быстро бегу через открытое пространство к другому аттракциону. Пару секунд пережидаю, спрятавшись за ним, затем спешу к следующему.

По площади медленно двигается длинная процессия классического оркестра, с певучими скрипками и арфами. Впереди синхронно делают колесо двенадцать маленьких детей, наряженных ангелочками. Я напрягаю зрение, но не узнаю ни одного из них. Наверное, это новички — бог мой, как же быстро их выдрессировали! Они хороши, все до одного. Как слаженно они исполняют свой номер! Позади них шествуют два пожирателя огня. Сначала они изрыгают языки пламени высоко в воздух, а потом глотают их. Они подходят ближе, и мое сердце наполняется радостью. Я их узнаю. Это же Алекс и Арчи! Мои старые друзья!

Мне больно видеть их. Я отворачиваюсь и смотрю перед собой.

И совершаю огромную ошибку.

Высоко над моей головой переливается огнями вывеска со словами «Смертельный удар». Под ней змеится длинная очередь Чистых, желающих со всей силы стукнуть гигантским молотом по резиновой подушке. Каждый раз, когда кто-то из них ударяет по ней, вверх по вертикальной стене взлетает огромное железное ядро. Чем сильнее удар, тем выше оно взлетает.

Я поднимаю глаза. Понимаю, что зря это делаю. Потому что знаю, что там увижу.

Там, наверху, в стеклянном пузыре сидит человек. Чистые стараются как можно сильнее стукнуть по подушке, чтобы шар взлетел как можно выше и разбил стекло. На человеке леопардовая шкура, та самая, в которой он выходил на арену во время номера со львами.

Это Эммануил.

Молот в руки берет какая-то женщина. Взмахнув им над головой, она скручивается и бьет по резиновой подушке. Железный рельс резко взмывает вверх и таранит Эммануила. При этом сама железяка загорается цветными огнями, и раздается сирена. Ему наверняка больно, однако он даже не поморщился. Он по-прежнему гордо смотрит перед собой, пока Чистые внизу беснуются от радости.

Я не свожу с него глаз, но он так ни разу не посмотрел вниз. Тогда я делаю шаг вперед и становлюсь прямо напротив него в надежде привлечь к себе его внимание. Я не знаю, какой от этого толк, но я хочу, чтобы он знал, что я здесь.

Процессия медленно приближается, но я продолжаю стоять посередине площади, на виду у всех. Внезапно я вижу лошадь породы паломино. Я узнала бы его где угодно. Он по-прежнему прекрасен, этот скакун, он таких же благородных кровей, что и Чистые.

На его спине стоит белая фигура, улыбается, машет руками собравшейся вокруг толпе. Люди ахают, взволнованно кричат.

Это призрак. Иначе и быть не может. Тот же рост. Те же жесты. Та же маниакальная улыбка. Разница лишь в том, что он с ног до головы белый. Белый костюм, мертвенно-белое лицо. Лишь глаза по-прежнему горят голубым огнем.

Процессия останавливается. Золотые нимбы на головах у детей начинают светиться, а сами они начинают петь. Звучит хор ангельских голосов, их хрустальные звуки уносятся к ночному небу.

Узрите! Узрите!

Он воскрес! Он воскрес!

Аллилуйя! Аллилуйя!

В окружении хора ангелов, широко раскинув руки и запрокинув голову к небесам, на крупе лошади стоит восставший из мертвых Сильвио Сабатини.

Я осторожно открываю дверь и, высунув голову, оглядываю темное пустынное поле. Через забор просачивается свет тысячи огней и шум огромного луна-парка.

Я крадучись приближаюсь к воротам и пробую ключи. Один. Второй. Третий. Наконец, раздается щелчок, и ворота открываются.

Я маню к себе Шона, нервно поглядывающего на меня с верхней ступеньки лестницы. Собравшись с духом, он, насколько позволяют силы, бежит ко мне, а добежав, складывается пополам и пытается отдышаться. На это уходит какое-то время, но затем он выпрямляется, и я вижу в его глазах все тот же огонек надежды. Я заставляю себя улыбнуться ему. Не хочу показывать ему, что на самом деле чувствую одну лишь обреченность.

Мы проскальзываем на территорию цирка.

Как ни странно, нас не схватили. Я быстро оглядываюсь по сторонам и с облегчением вздыхаю. Похоже, нас никто не заметил. Поблизости вообще никого нет. Насколько я понимаю, все толпятся на той стороне площади и вдоль главной аллеи, наблюдая за процессией. Там есть оркестр, настоящий оркестр, и поющий ангельскими голосами хор. Все дети идут впереди. Одетые в белое, они делают колесо, а среди них, стоя на крупе лошади, движется Сильвио. Никакой трости я не замечаю, никаких признаков травмы. Он, словно Христос, стоит, раскинув руки. Его взгляд обращен в небо.

Я смотрю на Шона и закатываю глаза.

— Что за идиот!

Он смеется.

— Давай лучше, пока они далеко, сделаем отсюда ноги.

Я смотрю, куда бы нам пойти.

Слева в самом конце есть карусель, и на ней заметно тише, чем на других аттракционах. Судя по ее виду, это старая добрая карусель, без каких-то садистских примочек. Похоже, она предназначена для самых маленьких детей и их родителей. Но она пуста. Все Чистые, которые пришли сюда, даже те, что привели с собой детей, объяты одним и тем же желанием — увидеть за свои деньги как можно больше страданий и крови. Безобидная карусель с ее лошадками никому не интересна.

— Вон та карусель! На счет три беги к ней.

Шон смотрит туда, куда я ему указываю.

— Итак, раз, два, три! Беги!

Я как будто приросла к месту. Никуда не бегу. Нигде не прячусь. Я ничего не делаю, лишь стою и глазею на него с широко раскрытым ртом. Его взгляд скользит по мне. Внезапно он резко оборачивается и в упор смотрит на меня.

Я отвечаю ему тем же.

Наконец, с большим опозданием я стряхиваю с себя оцепенение.

Позади меня, у аттракциона «Смертельный удар» еще один Чистый пытается стукнуть по резиновой подушке с такой силой, чтобы железное ядро долетело до Эммануила.

Я выхватываю молот из его рук и со всех ног бегу через площадь. Увы, когда я оборачиваюсь, то понимаю, что уже слишком поздно.

Сильвио слез с лошади и медленно идет через площадь в мою сторону. В его глазах застыл голод.

Где же мне спрятаться?

Впереди, медленно кружась, маячит старомодная карусель. Я забегаю за нее и запрыгиваю.

Это обычная карусель, без каких-либо уродливых пыточных приспособлений. Наверное, именно поэтому здесь так тихо. Похоже, что здесь вообще никого нет. Я пролезаю внутрь и прячусь за лошадкой и каретой, безмятежно покачивающимися вверх-вниз, вверх-вниз. Карусель вращается медленно, я осторожно высовываю нос наружу. Сильвио все еще пересекает площадь, шагая в мою сторону. Он то и дело вертит головой, а значит, не знает, где я. Он идет, опираясь на трость. Возможно, я сумею убежать. Я пристально слежу за ним.

Увы, в самый последний момент он замечает меня.

Прижавшись спиной к центральной колонне, я осторожно перемещаюсь на другую сторону карусели.

Мы укрылись на карусели, притаившись за лошадью с тележкой.

На той стороне площади Сильвио все еще стоит на своем паломино, улыбаясь и что-то крича столпившимся вокруг него людям. Внезапно выражение его лица меняется. Он пристально смотрит куда-то в даль. Он явно что-то заметил, причем это нечто ему не нравится.

Не иначе как это брат Шона и его команда.

Я смотрю туда, куда устремлен взгляд Сабатини, но вижу вовсе не группу вооруженных мужчин. Я вижу девушку. И эта девушка бежит через площадь с молотом наперевес. Она приближается к нам и запрыгивает на карусель.

Это не просто девушка, а моя. Моя Хоши.

Она на другой стороне от нас. Я больше ее не вижу, но она всего в нескольких метрах от меня.

Что она здесь делает?

Я встаю. Я хочу пробраться к ней, но Шон хватает меня за руку и тянет вниз.

— Погоди! — шипит он. — Дождись, когда подвернется подходящий момент.

Прячась за лошадками, я осторожно передвигаюсь на другую сторону.

Где же Сильвио?

Внезапно мне на спину ложится чья-то рука и кто-то резко разворачивает меня. Я смотрю в белое лицо призрака.

— Хошико! — восклицает Сабатини. — Какой приятный сюрприз! — От его голоса в моих жилах стынет кровь, ноги становятся ватными. От его голоса мне к горлу подкатывается тошнота. От страха, шока и омерзения у меня перехватывает дыхание. Этот голос долгие годы преследовал меня в ночных кошмарах.

Я пытаюсь поднять молот, но, увы, слишком поздно. Сабатини заламывает мне руку и резко заводит ее за спину. Я роняю молот, и он с громким металлическим стуком падает. Другой рукой он стаскивает меня за волосы с карусели и швыряет на землю. К тому моменту, когда я поднимаю глаза, вокруг нас уже собралась толпа народа. Все до единого, кто только пришел в цирк, таращатся на нас. Таращатся на меня. Все те люди, которые наблюдали парад, видели, как он спрыгнул с лошади, как хромая поспешил через площадь. Неудивительно, что они бросились следом за Сильвио, а по пути за ними увязались и другие.

Теперь Сабатини не похож на того мессию, что только что возвышался над толпой, стоя на лошади. Нет, сейчас он занес надо мной кулак.

— Это она! — выкрикивает кто-то. — Это Кошка!

Со всех сторон стекаются все новые и новые зеваки. Любопытная толпа напирает вперед, на нас.

— Хошико, где ты пропадала?

— Где Бенедикт Бейнс?

— Что ты здесь делаешь?

Сильвио поворачивается к толпе, затем снова смотрит на меня. На его странном белом лице написан экстаз.

— Да! Да! Кошка вернулась, — восклицает он ликующим голосом. — Вернулась, чтобы участвовать в нашей церемонии открытия!

Пожалуй, это далось мне труднее всего за всю мою жизнь. Но я сижу, притаившись, и жду. Между тем Сильвио, как будто забыв про свои травмы, запрыгивает на карусель.

Я слышу какой-то стук, и вижу, как на пол падает молоток. Затем на моих глазах Сабатини швыряет Хоши на землю, после чего поворачивается лицом к толпе.

Я смотрю на Шона. Тот глазами указывает на молот. Держась, насколько это возможно, позади разноцветных лошадок, я подбираюсь к нему и поднимаю. Он тяжелый, таким легко можно вырубить с одного удара. Да что там! Убить на месте!

Я смотрю на стоящего подо мной Сильвио и, как и сказал Шон, выжидаю удобный момент. Затем пригибаюсь, прицеливаюсь, резко подпрыгиваю и в прыжке замахиваюсь молотом.

Сотни фотоаппаратов мигают вспышками, чтобы запечатлеть нас с Сильвио. Стоя у меня за спиной лицом к толпе, он по-прежнему крепко сжимает мне руку. Откуда-то уже подоспели охранники и стараются сдержать натиск людской массы. Но, похоже, безуспешно.

Внезапно хватка Сильвио ослабевает, и он валится на меня, а потом и вообще боком падает на землю.

Сильвио падает, а растерянная Хоши поворачивается ко мне лицом. Охранники, вскинув пистолеты, уже бегут к нам. Времени на разговоры нет. Его нет вообще ни на что. Хоши хватает меня за руку, мы поворачиваемся и бежим. Над нашими головами свистят пули.

— Нам от них не скрыться! — говорю я, задыхаясь от быстрого бега. — Мы бежим прямо к забору!

Хоши указывает на гигантское колесо обозрения. Колесо Неудачи, как называет его Сильвио. Оно пользуется популярностью у посетителей цирка: вокруг него толпятся сотни желающих. Задрав головы, все смотрят вверх, показывают пальцами.

— Давай туда!

— Почему?

— Там больше народа. В нас не станут стрелять, если мы смешаемся с толпой Чистых.

Наверное, она права. Вот только Чистые не защитят нас, особенно те, что пришли сюда. Скорее всего, они нас убьют. Как и Сильвио. С другой стороны, ничего лучшего я предложить не могу.

И мы бежим к толпе.

Внезапно в вышине вновь вспыхивают огни, и в ночном небе возникают картинки. Это вернулись дроны.

Мы бежим к большому колесу, когда внезапно небо озаряется светом. Толпа народа, в которой ищем спасение, как по команде застывает и смотрит вверх.

В небе вновь появляются голограммы. Сотни моих изображений в разных движениях. На некоторых картинках я взмываю ввысь, на других, низко присев, готовлюсь к прыжку. На третьих кувыркаюсь в воздухе. И все они чертовски реалистичные. Они вообще не похожи на картинки.

Вокруг каждой картинки взлетают фонтаны фиолетовых и золотых искр. Они танцуют и мерцают на фоне ночного неба. Воздух наполняет дым и запах пороха. Картинки ловко настроены так, что они абсолютно синхронны с фейерверком. Когда я делаю сальто, сальто делают и фонтаны огней. Когда я подпрыгиваю, подпрыгивают они. Я лечу, и они тоже летят.

Громко, так громко, что он заглушает собой все другие звуки, раздается мой голос. Это кольцовка. В записи раз за разом повторяются одни и те же слова:

Мы все состоим из плоти и крови. Мы все чувствуем. Мы все люди.

Голосуйте за правду. Голосуйте за перемены.

На несколько мгновений все замирают в растерянности. Даже охранники остановились и озадаченно смотрят, как перед ними танцуют десятки версий Кошки.

При желании Бен сейчас мог бы оставить меня и легко слиться с толпой. Он почти не отличается от остальных Чистых. Неопрятный, мятый спортивный костюм наверняка сейчас в моде, потому что так одеты здесь практически все подростки.

Обычно в глаза бросаюсь я, тем более в костюме Кошки. Но не сегодня. Не в эти минуты. Начни я сейчас выступать с моим номером, никто бы не понял, которая из девушек перед их глазами — настоящая я.

— Вперед! — говорю я Бену и подталкиваю его к колесу. — Затеряйся в толпе.

— Нет, только вместе с тобой. И никак иначе.

— Я найду тебя, — говорю я ему. Это те же самые слова, которые он сказал мне пару дней назад. Они будут искать нас обоих. Порознь нам будет проще скрыться от них.

Бен смотрит на меня. Его прекрасные глаза полны страха и сомнения.

— Доверься мне, — говорю я. — Смотри.

Хоши отходит от меня на пару шагов и начинает проделывать свои трюки — крутится, вертится, кувыркается, делает сальто, скачет то к одной картинке себя, то к другой, которые сейчас заполонили весь цирк.

Ее голос громко разносится во все стороны.

Мы все состоим из плоти и крови. Мы все чувствуем. Мы все люди.

Голосуйте за правду. Голосуйте за перемены.

Разноцветные огни, аттракционы, колесо обозрения — все вокруг тускнеет и отходит на второй план. Ничто не способно соперничать в яркости с этими парящими в небе Хоши.

На несколько секунд время как будто останавливается. Весь Лондон застыл на месте и стоит затаив дыхание, околдованный этим зрелищем.

Наконец охранники стряхивают с себя оцепенение и направляются к ней. Ни один из них даже не посмотрел в мою сторону. С какой стати им это делать, когда прямо перед ними выступает самая красивая девушка в мире?

Если их хотя бы на секунду отвлечь, они потом не поймут, которая из них настоящая.

— Эй! — кричу я. — Я здесь!

Они резко поворачивают головы.

— Он там! Хватайте его!

Резко развернувшись, я бегу к очереди на колесо и ныряю в нее. На всякий случай оглядываюсь через плечо. Они следуют за мной.

Энергично работая локтями, я проталкиваюсь сквозь толпу. Охранники пронзительно свистят. Все тотчас начинают оглядываться, пытаясь понять, из-за чего, собственно, весь сыр-бор. Даже билетеры у колеса отвлеклись от работы.

Впрочем, Хоши была права. Охранники остерегаются стрелять.

В самом низу колеса открытая кабина ждет новых пассажиров, но никто не спешит в нее сесть. Я запрыгиваю в нее, и она медленно плывет вверх.

Я еду на Колесе Неудачи.

Из огня да в полымя.

Какое-то время царит полный хаос.

Люди в панике разбегаются во все стороны. Свистки охранников переполошили всех до единого, и теперь от аттракционов к главному выходу несется настоящее людское стадо.

Я вижу, как сквозь эту толчею прокладывает себе путь Сильвио. Дойдя до середины площади, он останавливается посреди этой давки и неразберихи. Словно крысы с тонущего корабля, люди мчатся мимо него вон из цирка. Он же стоит и стреляет глазами во все стороны, пытаясь понять, которая из этих Хоши — я.

Я не могу остановиться. Я должна и дальше делать свои сальто.

И я кувыркаюсь и верчусь вместе с фейерверком вокруг меня.

Краем глаза я наблюдаю за ним. На миг его взгляд останавливается на мне, пристально меня рассматривая, но затем скользит к следующей Хоши.

Постояв так еще с минуту, Сильвио направляется к большому колесу.

Я смотрю на огромные кабины, медленно плывущие по вертикальному кругу. Нижняя половинка каждой темна, верхняя — освещена. Внутренности кабин ярко светятся на фоне темного ночного неба.

Большинство кабинок пусты. Когда охранники начали свистеть, очередь разбежалась. Прямо над моей головой, медленно уплывая вверх, в одной из кабин сидит юноша. Прижав лицо к стеклу, он смотрит на меня.

Это Бен.

Сначала мне кажется, что я в кабинке один. Я опускаюсь на сиденье и с облегчением вздыхаю. Кабина разделена пополам темным занавесом. Внезапно из-за него слышатся какие-то сдавленные звуки.

Там кто-то есть. Или что-то.

У той половины, в которой сижу я, открытый верх. Посередине есть что-то похожее на руль с двумя кнопками.

«Взгляни одним глазком», — написано на одной. «Выпусти зверя», — на другой.

Я не знаю, что это значит. Мне вообще не хочется об этом думать. Ни на какие кнопки нажимать я не собираюсь.

Кабина медленно плывет вверх, и ее наполняет голос Сильвио. Даже огрев его по голове молотом, я не могу убежать от этого человека.

— Добро пожаловать на наш потрясающий аттракцион! Я рад, что вам хватило храбрости сесть в кабину Колеса Неудачи! Вы готовы к большому сюрпризу? Когда кабина окажется на самом верху, перед вами предстанут сражающиеся стороны! Один Отброс и один дикий зверь! Какие ужасы ждут вашего Отброса? Это лев? Или медведь? Или тарантулы? Прислушайтесь. Что вы слышите? У вас есть догадки? Спустится ли ваш Отброс живым вниз? — Вслед за этими словами раздается его маниакальный хохот и громко завывает сирена. — Дамы и господа! Самое время взглянуть хотя бы одним глазком! Хотите узнать, что там такое, прежде чем окажетесь на самом верху? Не надо стесняться! Вам же наверняка любопытно! Тогда почему бы не взглянуть?

Кнопка «Взглянуть одним глазком» пульсирует красным светом. Некое болезненное любопытство подталкивает к ней мою руку. Там, за занавесом наверняка кто-то из тех, кого я знаю. Да, но кто? Или что?

Нет, я не стану играть в эти дегенеративные игры.

— У вас осталось всего пять секунд! Так вы взглянете или нет?

Я отодвигаюсь от кнопки и закрываю уши. Я сижу, прижавшись к стеклу на другом конце кабины, как можно дальше от занавеса.

С высоты мне как на ладони виден весь цирк.

На дальней его стороне вдоль стены в сторону Аркадии крадутся шесть черных фигур. «Братство». Значит, им удалось проникнуть внутрь.

Внизу подо мной толпы Чистых устремляются к главному выходу. Я пытаюсь разглядеть в этой толчее Шона, но его нигде не видно. Затем мой взгляд выхватывает одинокую фигуру, неподвижно стоящую посреди этой давки. Сильвио. Вокруг него, вокруг всей этой обезумевшей людской массы кувыркаются и порхают десятки Хоши. А вон там, глядя на меня снизу вверх, стоит настоящая Хоши. Я узнаю ее где угодно.

Я совершаю еще одну ошибку: застываю на месте и смотрю вверх на Бена. Он тоже смотрит на меня. Его рот открыт. Он что-то кричит мне и отчаянно указывает куда-то мне через плечо. Я оборачиваюсь. Расталкивая толпу, ко мне направляется Сильвио.

Колесо Неудачи расположено в дальнем конце цирка. Больше пойти мне некуда.

Я подбегаю к нему, запрыгиваю на металлическую раму и начинаю карабкаться наверх, все выше и выше, прямо к Бену.

Я с ужасом смотрю, как Хоши карабкается по металлической раме наверх, ко мне. Почему она это делает? Ведь как только кабина опустится вниз, нас схватят. Сильвио уже там, ждет. Со всех концов цирка к нам спешат охранники.

Хоши уже совсем близко. Я вздрагиваю, когда Сильвио и охранники открывают по ней стрельбу. Но она быстрая и ловкая, и всякий раз пули летят мимо.

Кабина по-прежнему плывет выше, к самой верхней точке обзора. Снова раздается голос Сильвио:

— Вы отказались от возможности взглянуть одним глазком. Время покончить с неизвестностью. Вы готовы?

Черный экран в середине кабины зажигается.

Рядом с моим ухом от стекла со звоном отскакивает пуля. Охранники теперь окружили колесо со всех сторон и их прицел стал гораздо точнее. Я сдвигаюсь вбок и перескакиваю выше.

Я карабкаюсь вверх с левой стороны, мимо медленно плывущих вверх кабин. При этом я не забываю заглядывать в ту их половинку, в которой нет крыши. По идее, Бен уже где-то почти на самом верху. Если я смогу добраться к нему, прежде чем меня настигнет пуля, то запрыгну в кабину и сяду рядом.

Знаю, нас обоих поймают, но сначала я хотела бы оказаться с ним рядом. Я больше не повторю своей ошибки. На этот раз мы встретим судьбу рука об руку.

Зря мы разделились. Мы сильны только тогда, когда мы вместе.

Позади экрана есть толстая стеклянная панель. За ней кабина разделена еще надвое чем-то вроде решетки с дверью. В одной ее половине, в самом углу, сжался в комок Иезекиль.

В другой, разъяренный тем, что его заперли в таком тесном пространстве, хищно скалит зубы огромный тигр.

Неким непостижимым образом мне удается избежать пуль и вскарабкаться на самый верх. Следующая кабина — это та, в которой сидит Бен. Я, цепляясь за жизнь, взбираюсь по гладкому стеклу и спрыгиваю внутрь.

И кидаюсь прямиком к нему в объятия. Но Бен не обнимает меня, как я надеялась. Он вообще никак не реагирует.

Я отстраняюсь и вопросительно смотрю на него.

Он словно прирос к своему месту. Его лицо бледное, как мел, почти как у Сильвио, а сам он дрожит. Взгляд неподвижно устремлен в одну точку за моей спиной.

На что же он смотрит? Я резко разворачиваюсь и вижу Иезекиля.

Он один на один со свирепым тигром.

Дверь между Иезекилем и тигром медленно ползет вверх. Если он и дальше будет сидеть в углу, смерти ему не миновать.

Прошлой ночью он был готов дать волчьей стае отпор. Он хотел стоять рядом со мной, в переднем ряду.

— Вставай, Иезекиль! — кричу я. — Вставай и сражайся. Давай! У тебя получится!

По ту сторону стекла Иезекиль поднимается на ноги. Он смотрит на меня глазами, полными сомнения и страха.

— Молодец! — снова кричу я. — Покажи ему, что с тобой шутки плохи!

Он поворачивается лицом к тигру и, пригнувшись, смотрит ему прямо в глаза. Затем подпрыгивает и приземляется, широко расставив ноги. Машет руками, издает свирепые звуки, как мы делали прошлой ночью. Боже мой, а он и впрямь храбрый мальчишка!

Увы, толку от этого мало. Тигр запрокидывает голову и рычит. Боюсь, номер, который прошел с волками, с ним не пройдет. Он огромен, свиреп, разъярен, и единственная доступная мишень рядом с ним — Иезекиль. Шестилетнему мальчишке его не запугать.

Иезекиль в панике смотрит то на меня, то на тигра. Тот присел на задние лапы.

Я больше не могу это видеть.

Как обычно говорят в таких ситуациях? Борись или беги? Господи, с чего это Бен взял, что мальчонка сможет дать отпор огромному хищнику? Единственный ответ — это бегство.

Потолок в той части кабины, в которой заперт Иезекиль, покоится на перекрестных металлических прутьях.

— Подпрыгни вверх, Иезекиль! — кричу ему я. — Постарайся ухватиться за прутья!

Одновременно я что есть сил колочу кулаками по стеклянной панели, отделяющей нас от тигра. Тигр поворачивается ко мне. Иезекиль тем временем подпрыгивает и хватается за металлические прутья. Затем, подтянув вверх тело, забрасывает на них ноги. Он даже более ловок, чем раньше, когда я впервые увидела его при отборе кандидатов.

Тигр вплотную подходит ко мне. Теперь нас разделяют лишь считаные миллиметры стеклянной перегородки. Я с вызовом смотрю в его желтые глаза. Он совсем рядом, мне даже видны нитки слюны в его пасти, когда он разевает ее, чтобы издать очередной рык.

Я оскаливаюсь и рычу в ответ. Рядом со мной Бен делает то же самое. Нам нужно, чтобы внимание хищника было сосредоточено на нас.

Тигр в прыжке бросается к нам. Я усилием воли не даю себе отпрянуть. Тигр налетает на стекло, и оно сотрясается под его весом. Впрочем, похоже, оно крепкое, на нем ни единой трещинки. Будь здесь вместо нас Чистые, их жизням ничего бы не угрожало.

Иезекиль между тем переполз в угол и повис там, глядя на нас. На его детском личике застыл ужас.

Как долго мы еще пробудем в этой кабине?

Вряд ли у нас получится долго отвлекать тигра, когда прямо перед его носом на потолке болтается свежий кусок мяса. Впрочем, в данный момент хищник все еще пытается напасть на нас с Хоши. Поднимается во весь рост на задних лапах, со злостью стучит передними по стеклу. На вид его когти острее бритвы.

Между тем в кабине вновь раздается голос Сильвио:

— Ну как? Отброс все еще жив? Он одолел хищника и теперь на Колесе Неудачи спускается вниз? Остается всего лишь одна минута! Одна минута, чтобы по-настоящему пощекотать себе нервы!

Рядом со мной Хоши кричит и молотит кулаками по стеклу.

Я делаю то же самое.

Тигр еще разок бросается на стекло. Затем поворачивается и начинает вынюхивать Иезекиля. Сначала он его не видит, однако затем поднимает голову и смотрит вверх. Приседает на задние лапы и подпрыгивает.

Мы с Хоши заходимся в беспомощном крике.

Тигр взмывает в воздух, однако тотчас падает вниз. Только тогда я замечаю, что он прикован цепью к полу. Цепь довольно длинная, что позволяет ему рыскать по кабине, однако когда он подпрыгивает, ему не хватает до Иезекиля лишь пары дюймов.

Тигр повторяет попытку, однако вновь безуспешно.

Для Иезекиля главное как можно дольше продержаться под самым потолком. Думаю, уж кто-кто, а он сможет.

— Держись! — кричу я.

Он подтягивается к стеклянной крыше и прижимается к ней всем телом. Тигр же раз за разом пытается допрыгнуть до него. Увы, силенки мальчика на исходе. Понемногу его тело начинает провисать.

Тигриные лапы вновь тянутся к нему. И на сей раз не промахиваются.

Иезекиль пытается подтянуться выше. Но, увы, огромные когтистые лапы оставляют на его голом боку кровавые следы.

— Не отпускай рук! — кричу я ему. — У тебя получится!

Он смотрит вниз на меня. Его глаза полны боли и страха.

Тигр бросается снова.

Во время следующего прыжка тигр промахивается. Затем еще раз. Мы с Беном кричим, пытаясь вновь отвлечь на себя внимание зверя, однако тигр игнорирует нас, предпочитая висящий перед его носом живой кусок мяса.

Проходит целая вечность, прежде чем вновь раздается голос Сильвио:

— Пять, четыре, три, два, один!

Цепь, удерживающая тигра, тянет его, словно спиннинг гигантскую рыбу, назад, и ворота, отделявшие зверя от мальчика, захлопываются снова.

Иезекиль еще несколько секунд висит под потолком, затем спрыгивает на пол и пытается перелезть через стеклянную перегородку к нам с Беном. Он тянет вверх руки, я дотягиваюсь и прикасаюсь к ним своими.

Он плачет.

— Молодец! — Я пытаюсь подбодрить его через стекло. — У тебя все получилось!

Бен тоже перегибается и кладет свои руки поверх моих.

Затем движение колеса прекращается, двери распахиваются, врываются охранники и хватают нас всех.

Пока мы сидели в кабине, им каким-то чудом удалось заманить убегающих зрителей назад в цирк. На глазах у огромной толпы охранники отрывают меня от Хоши и тащат нас в разные стороны.

Я даже не успел поговорить с ней, даже не успел попрощаться.

Зато Иезекиль жив, а Шон успел куда-то улизнуть в поисках Феликса и «Братства». Они наверняка где-то внутри. Я точно видел их собственными глазами. Что касается голографических картинок Хоши и ее слов — они наверняка скажутся на избирательной кампании моей матери.

Времена меняются. Рассвет справедливости не за горами.

Мы уже один раз бросили вызов цирку и победили. Мы можем сделать это снова, на этот раз все вместе. И мы это сделаем. Теперь мы сильны.

Каким бы пыткам ни подвергнут меня, я не дам им меня сломить. Даже если это означает смерть. Уж лучше умереть, сражаясь.

Умолять или кричать бесполезно. Я даже не пытаюсь.

Охранники тащат меня через луна-парк к задней части какого-то огромного здания, похожего на холм. Затем волокут меня по его коридорам и, наконец, оставляют в какой-то комнате.

Пару секунд я здесь одна. Затем слышны шаги, и внутрь входит странный, обесцвеченный Сильвио вместе с Вивьен Бейнс в сопровождении толпы охранников.

Увидев меня, она закрывает глаза, как будто это зрелище выше ее сил. Положив руку на грудь, она судорожно хватает ртом воздух, как будто пытается подавить приступ рвоты.

Я прекрасно знаю, что она сейчас чувствует. Когда она открывает глаза, они сверкают ненавистью.

— Наконец-то попалась! Маленькая грязная шлюха, околдовавшая моего сына! — шипит Вивьен Бейнс. В следующий момент — бац! — она с размаха отвешивает мне звонкую пощечину.

Моя голова дергается назад. У меня чешутся руки дать ей сдачи. Я делаю шаг вперед, но охранники тотчас плотной стеной становятся между нами.

— Он не ваш сын! — бросаю я ей. — Был да перестал. Он ненавидит вас!

Она с отвращением морщит нос. Она всегда делала так при виде меня.

— Возможно, он передумает, когда мы уберем отвлекающие факторы. При условии, конечно, что он выйдет отсюда живым.

Меня тотчас охватывает страх. Я задыхаюсь. Что она хочет этим сказать?

Вивьен Бейнс поворачивается к Сильвио.

— Ты не часто превосходишь мои ожидания, инспектор манежа. Однако на этот раз тебе это, несомненно, удалось. По моему приказу полиция вот уже несколько месяцев охотилась за этой дрянью, и вот она снова в цирке. Круг замкнулся. В этом даже есть своя поэзия. Думаю, я должна поблагодарить тебя. Ты значительно облегчил мне задачу.

Сильвио прямо распирает от гордости. Ее похвала ему приятна. Мне же приятно видеть огромную шишку размером с куриное яйцо на его голове в том месте, где опустился молот Бена. Жаль только, что удар получился недостаточно сильным и не прикончил этого гада на месте.

Но я не позволю их словам, их угрозам запугать меня. Не позволю одержать надо мной верх.

— Что ты сделал с Иезекилем? — сурово спрашиваю я. — Он ранен. Ему нужна медицинская помощь.

Сильвио закатывает глаза.

— Ах, какая мелодрама! Подумаешь, всего лишь царапина! Она не помешает ему принять участие в церемонии открытия!

Я смотрю на него, и меня невольно охватывает любопытство. Я впервые имею возможность хорошенько разглядеть его вблизи. Сколько раз этот человек являлся ко мне в моих ночных кошмарах, и вот теперь он передо мной в реальной жизни, больше похожий на призрака, чем на человека из плоти и крови. Лишь в глазах все тот же холодный, жестокий блеск, что и раньше, и голос сочится той же убийственной медоточивой вкрадчивостью. А вот все остальное… честное слово, я не ожидала увидеть его таким. Он изменился до неузнаваемости.

— Что с тобой? — спрашиваю я. — Почему ты выглядишь как привидение? Ведь сейчас, кажется, не канун Дня Всех Святых?

Он прищуривает глаза.

— Уверяю тебя, Хо-ши-ко. Я очень даже жив. Такой, как ты, никогда не уничтожить такого, как я. Знаешь, что придавало мне силы все эти долгие месяцы? Что подпитывало меня? Что вернуло с того света? Мысль о том, что я увижу тебя снова. Мысль о том, что я воплощу в жизнь свою месть.

— Мне, конечно, неприятно это говорить, но у тебя совершенно дурацкий вид. — Я поворачиваюсь к Вивьен Бейнс, правда, за миг до этого слышу, как он возмущенно ахает. — Мне только что в голову пришла одна мысль. — Я улыбаюсь ей и хлопаю ресницами. — Раз уж мы с вашим сыном состоим в таких интимных отношениях, думаю, я должна называть вас мамой. Что вы на это скажете, дорогая мамуля?

Кто-то из охранников прыскает от смеха. Вивьен Бейнс резко поворачивается.

— Кто смеялся? — Ее голос звенит льдом и сталью. Молчание. — Я спрашиваю, кто смеялся?!

И вновь молчание.

— Я жду, — говорит она.

Секунда бежит за секундой. Наконец один из охранников подает голос:

— Это был я, мадам. Я всего лишь прочистил горло.

— Убирайся отсюда! — приказывает она. — Прямо сейчас и больше не возвращайся. В понедельник получишь окончательный расчет.

Он покорно уходит. Все молчат. Никто не проронил ни слова.

Она вновь поворачивается к Сильвио.

— Я требую, чтобы эту девчонку казнили, — говорит она. — Немедленно.

Я смотрю на Сабатини, с виду призрачного, но такого реального, ухмыляющегося от уха до уха, и кровь вновь стынет в моих жилах.

— Мадам, — приторным тоном произносит он. — Позвольте мне сделать одно предложение.

Вивьен Бейнс пристально смотрит на него.

— Какое именно?

— Церемония открытия начнется через пару минут. Как вы знаете, ваш сын уже получил роль. Возможно, если жизнь этой девушки оборвется у него на глазах, на глазах у всех зрителей, это произведет на него куда большее впечатление. Он не только станет свидетелем ее смерти, в некотором роде он даже посодействует ей. Публика же увидит, как она понесет заслуженную кару за свои преступления. Это будет победа для нас обоих. Ваш сын, зрители, весь мир раз и навсегда поймут, что цирк, правительство, Чистых невозможно уничтожить!

Бейнс на мгновение задумывается.

— Знаешь что, инспектор манежа, думаю, ты прав. Моему сыну будет полезно увидеть это своими глазами, к тому же это будет прекрасный, оригинальный номер! Ты говорил, что нашей семье отведена специальная ложа?

Сильвио энергично кивает.

— Отлично. Наряжай ее в костюм и выводи на арену. А мы посмотрим, как наш маленький греческий божок попытается ее спасти. Жду не дождусь увидеть его лицо, когда он поймет, что это невозможно.

Я еще ни разу не видела на лице Сильвио такого ликования.

— О, вы не пожалеете, мадам! Я уже придумал для нее идеальную роль! Забудьте ее акробатические трюки из прошлого. То, что зрители увидят на этот раз, они не забудут до конца своих дней! — Он смотрит на часы. — О боже, времени в обрез! Прошу извинить меня, мадам, но я должен успеть сделать необходимые приготовления.

— Да-да, беги, мой маленький человечек. Только дай мне одну гарантию: что бы ни случилось, что бы ты ни запланировал, эта девчонка не должна уйти с арены живой.

Сабатини улыбается:

— О, не волнуйтесь мадам. Есть только один человек, который желает ее смерти больше, чем вы, — это я. Торжественно клянусь вам: сегодня она умрет!

Проходит целая вечность, прежде чем двери вновь открываются и входит охранник.

— Пора готовиться, — говорит он. — Шоу вот-вот начнется.

Он ведет меня по коридору и вталкивает в гримерку.

Здесь сейчас все артисты: Эммануил, Лия, все остальные, причем уже в костюмах. На мужчинах и мальчиках грубые туники из дерюги и коричневые сандалии. Они похожи на пастухов из школьной рождественской постановки. В руках у них посохи, на головах — длинные накидки.

Все девушки и женщины, кроме Лии, в свободных белых платьях. На головах венки из белых цветов, волосы распущены и волнами ниспадают на спину. Лия тоже в белом, но ее платье облегающее, оно слегка поблескивает и мерцает. Волосы собраны на затылке в тугой узел, за спиной подрагивают и переливаются огоньками крылья.

Дверь открывается снова, и внутрь, словно мешок с мусором, охранники швыряют Иезекиля.

Я бросаюсь к нему, чтобы поднять. Кровотечение прекратилось. Следы когтей красные, но неглубокие.

Он обнимает меня.

— Ты спас меня, — говорит он. — Ты и Хоши!

Я поверх его головы смотрю на остальных.

— Он спас себя сам, — говорю я. — Он храбрый и умный. С остальными все в порядке?

— Мы все здесь, — говорит Эммануил. — Все до одного. Но мы все там были. Так что, думаю, травмы есть у всех. Но это не отменяет нашего участия в церемонии открытия. Увы.

Ко мне с моим костюмом подходит костюмерша Минни.

— Думаю, тебе стоит это надеть, — говорит она. — Тебя в любом случае заставят выйти на арену.

Я знаю, что она права, и не хочу навлекать на нее лишние неприятности. Поэтому я надеваю дурацкий козлиный костюм прямо поверх моего спортивного.

Другие артисты таращатся на меня во все глаза.

— Почему тебя нарядили в козла? — недоуменно спрашивает Иезекиль.

— Понятия не имею! — отвечаю я.

Он широко улыбается, и в его черных глазах снова вспыхивает лукавый огонек.

— Скажи честно, у меня совершенно дурацкий вид? — спрашиваю я.

Спустя секунду он кивает и хохочет.

Я смотрю на свои дурацкие козлиные ноги и тоже хохочу, а вслед за мной и все остальные. Несколько секунд мы все смеемся, пока не раздается звонок. Щелкает дверной замок, и входит Сильвио в белой мантии и на босу ногу.

Он указывает на Лию.

— Ты! — командует он. — Быстро снимай свой костюм!

Лия встает.

— Быстро! — рявкает он снова. — У нас нет времени!

Она снимает платье. Мы все отворачиваемся, чтобы ее не смущать. Спустя пару мгновений она делает шаг вперед уже в своей обычной одежде и протягивает платье Сильвио.

Он выхватывает его у нее из рук и передает стоящему позади охраннику.

— Ты знаешь, что делать, — говорит он и снова поворачивается к Лии. — Неожиданное изменение планов. Этот костюм нужен кое-кому другому. Ты будешь в восторге, что получила передышку, по крайней мере сегодня! Ты можешь присоединиться к своим товарищам в массовке, поучаствуешь в самом смертельном шоу всех времен и народов! У меня сегодня есть рыбка покрупнее тебя!

У меня замирает сердце. Не иначе как это для Хоши.

Сабатини с мерзкой улыбочкой смотрит на меня, как будто он чему-то несказанно рад.

— Подите, — призывает он. — Подите сюда.

Не знаю, какую роль он играет, но он явно вошел во вкус. Даже его лексикон изменился. Готов поклясться, что он видит себя этаким Иисусом.

— Кого ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Меня?

Он широким жестом обводит всю гримерную.

— Разумеется, вас всех, кого же еще! — Он широко раскидывает руки. — Представление начинается!

Я сижу в комнате совсем одна и жду. Сердце как будто готово выскочить из груди, с такой силой оно бьется о ребра. Нас обоих выпустят на арену. Так сказал Сильвио. Я не хочу, чтобы Бен видел, как я умру.

Дверная ручка поворачивается, и внутрь входит мужчина. Чистый, на вид лет пятидесяти. Я тотчас узнаю его, хотя до этого ни разу не видела. Это отец Бена. У него такие же светлые волосы, те же глаза.

— Спасибо, — шепчет он охраннику за своей спиной. — Я всего лишь на пять минут.

Он закрывает дверь.

— У меня мало времени, — торопливо говорит он. — Они не знают, что я здесь. Я лишь хочу спросить одну вещь. Ты любишь его? Любишь моего сына?

— Да, — говорю я. — Больше всего на свете.

Отец Бена хватается за стену.

— Он хороший, — говорю я ему. — Храбрый, добрый. Вы должны им гордиться. Вы тоже должны его любить. Не за то, кем он должен быть в ваших глазах, а за то, какой он есть.

Он смотрит на меня сквозь слезы. Его трясет.

— Я горжусь им, — говорит он. — И конечно же я его люблю. Как жаль, что я не могу ему это сказать. Я пытался остановить ее, но она отказалась меня выслушать!

— В таком случае заставьте ее! — говорю я.

Он делает несчастное лицо.

— Она никогда меня не слушает. Она вообще не слушает никого. Она делает лишь то, что хочется ей. Так было всегда.

Бен почти ничего не рассказывал мне про отца. Лишь то, что в детстве тот почти никогда не проводил с ним время. Из рассказов Бена у меня сложилось впечатление, что его отец подкаблучник, что он позволил жене принимать все решения и молча с ними соглашался. Судя по тому, что он говорит сейчас, я была права.

Странно, по идее, я должна его ненавидеть, но сейчас, глядя на этого сломленного человека, шмыгающего носом и заламывающего руки, я не чувствую к нему никакой ненависти. Для этого он слишком слаб и жалок.

Возможно, это не его вина. Он жил с этой стервой долгие годы. Возможно, это она сделала его таким. Не может же он быть от рождения таким бесхребетным. В конце концов, он отец Бена, а тот, похоже, не унаследовал материнской половины генов.

По его словам, он любит сына. Если прошедший год меня чему-то и научил, так это тому, что любовь может быть сильной. Она может быть в разы сильнее ненависти.

Я осторожно кладу поверх его руки мою руку. Он не отдергивает свою, и не стряхивает мою. Он опускает взгляд вниз, затем поднимает его на меня. Его глаза полны сожаления и душевной муки.

— Дайте ей отпор, — говорю я ему. — Защитите то, что считаете правильным. Защитите Бена. Еще не поздно, — говорю я. — Никогда не поздно.

Он издает какой-то странный звук, как будто подавился.

— Я должен поговорить с ней! — выкрикивает он, разрывает контакт наших рук и выбегает в дверь.

Через пару секунд появляется новый посетитель: в комнату с костюмом в руках входит охранница. Это белое платье, все в блестках, переливающееся и искрящееся, с крыльями на спине.

— Надевай! — приказывает она.

Я натягиваю на себя платье. Охранница нетерпеливо ждет, затем щелкает пальцами, и из-за ее спины появляется Минни. Как же я рада ее видеть после долгой разлуки! Мне хочется ее обнять. Она смотрит на меня, и по ее лицу видно, что она чувствует то же самое.

— Поторопитесь! — рявкает охранница. — Представление вот-вот начнется!

Минни быстро протирает мое лицо полотенцем, проходит по моим волосам щеткой и скручивает их в узел на затылке. Затем красит мне ресницы, накладывает на щеки перламутровую пудру, на губы — помаду.

— Живее! — снова рычит охранница и тянет меня по коридору. Впихнув меня в маленькую деревянную дверь, она толкает меня дальше вверх по узенькой лестнице. На самом верху она грубо усаживает меня на стул. Заведя руки мне за спину, она защелкивает на запястьях наручники. Затем то же самое проделывает с моими лодыжками. Прежде чем уйти, она фиксирует мое тело тугой железной скобой, которую пристегивает к сиденью стула.

До меня долетает эхо ее шагов, когда она торопится вниз по лестнице. Затем я слышу, как щелкает замок. Все понятно: она заперла дверь.

Я оглядываюсь по сторонам. Я сижу в крохотной круглой комнате. Из-под двери пробивается свет, слышен гул голосов. Голоса где-то рядом. Совсем близко.

Видимо, я высоко над сценой.

Играет музыка, гул голосов нарастает с каждым мгновением, делаясь все громче и громче. Зрители дружно скандируют:

— Кошка! Кошка! Кошка!

Представление началось.

Подталкивая меня в спину тростью, Сильвио ведет меня к левым кулисам, после чего сам торопится уйти.

Играет оркестр: лес наполняет красивая, элегантная музыка. Огни такие ослепительные, что я не вижу зрителей, лишь слышу их голоса. Да и как их не услышать, если они такие громкие, возбужденные!

Внезапно музыка стихает, и в зале постепенно воцаряется звенящая тишина.

Потолок над моей головой похож на небо. Там даже повисло облако, чьи края подсвечены солнечными лучами. Из его середины появляется группа похожих на ангелочков детей, в белых платьях, с крыльями и нимбами на головах. Они как будто спускаются с небес на землю. Их ангельские голоса наполняют собой притихший зал.

Узрите! Узрите!

Он воскрес! Он воскрес!

Аллилуйя! Аллилуйя!

Медленно-медленно из облака в центре их группы показывается Сильвио и застывает метрах в восьми над деревянной сценой.

— Дамы и господа! Добро пожаловать в цирк! — выкрикивает он. Толпа ревет от восторга и разражается бурей аплодисментов. — Да, — Сабатини широко раскидывает руки, — да, это действительно я, тот самый знаменитый инспектор манежа! Я воскрес! Узрите же! Я воскрес, а тьма рассеялась. Я теперь Чистый, я Чистейший из Чистых!

Кто-то возмущенно шикает, кто-то свистит. Но, похоже, Сильвио это не трогает. Он в молитвенном жесте складывает ладони и улыбается безмятежной улыбкой, спокойно дожидаясь, когда восстановится тишина. Наконец он говорит снова:

— Дамы и господа! Я не единственное знакомое вам лицо в сегодняшнем шоу! К вашему восторгу и удовольствию мы устроили романтическую встречу после долгой разлуки! Если позволите, я расскажу вам одну историю. Вы все удобно устроились на этой лесной полянке? В таком случае я начинаю. Давайте вместе перенесемся в гораздо более простые времена, времена древних греков. Дамы и господа, добро пожаловать в Аркадию, сельский рай, где среди священных рощ предавались своим забавам нимфы и дриады!

Воздух наполняют звуки свирелей и колокольчиков. По одному из-за кулис на сцену выходят остальные артисты. Там они застывают, в растерянности глядя друг на друга. Так вот что означают их костюмы! Это нимфы и дриады, кем бы ни были эти существа.

— Над этим сельским Эдемом, правя им справедливо и мудро, властвовал Пан. Пан, внук Зевса. Пан, наполовину человек, наполовину козел. Пан, бог пастухов, бог плодородия, бог дикой природы!

Охранник выталкивает меня на сцену, к кругу посреди травы. Как только я становлюсь на него, тот начинает приподниматься. В конце концов, я тоже возвышаюсь над сценой, хотя и не так высоко, как Сильвио с его ангелочками, а всего лишь на пару метров. Я озираюсь. Что я теперь должен делать?

Публика приходит в бурный восторг. Мои глаза немного привыкли к освещению. Я вижу, что народ с громкими криками вскакивает с мест. Над ними, на одном уровне с Сильвио есть деревянная платформа, подвешенная между двумя деревьями, а на ней — нечто вроде павильона. Наверно, это и есть ложа для особо важных гостей, потому что оттуда на сцену, на меня смотрят моя мать, мой отец и мой брат. Лицо матери каменное. Лицо отца — несчастное. Лицо Фрэнсиса — довольное.

— В течение долгих веков Пан правил своим царством в мире и процветании, — нараспев повествует Сильвио. — Но в Аркадию пришли перемены…

Огни над нашими головами начинают гаснуть, в небе сгущаются грозовые тучи.

— Где же Кошка? — выкрикивает кто-то с задних рядов. Другие зрители присоединяются к нему. Хлопают в ладоши, топают ногами, скандируют:

— Кошка! Кошка! Кошка!

Безмятежно улыбаясь, Сильвио ждет, когда они успокоятся.

— Всему свое время, мои дорогие, всему свое время. А пока, как я уже сказал, в Аркадию пришли перемены. Однажды утром, придя в лес, Пан заглянул в озеро и увидел в нем прекрасную девушку. Такой красоты он еще никогда не видел! Ему хватило одного взгляда на ее отражение, чтобы он всем сердцем влюбился в нее!

Огни гаснут, тревожно звучат фанфары. Луч софита высвечивает утес над водопадом. Каменные стены постепенно раздвигаются, открывая взорам зрителей пещеру.

Внутри, глядя на меня вниз, сидит закованная в цепи Хошико.

Я ожидала увидеть перед собой брезентовый купол, а вместо этого подо мной раскинулась залитая солнечным светом лесная поляна в окружении деревьев. Она битком набита людьми. Они кричат, вскакивают с мест, толкают друг друга, чтобы лучше увидеть то, что происходит на сцене. Значит, это все-таки цирк, пусть и не такой, как раньше.

Напротив меня между двумя деревьями подвешена платформа. Не иначе, как это ложа для особо важных гостей, потому что в ней, как и было обещано, сидит Вивьен Бейнс и смотрит на меня с торжествующей улыбкой. Рядом с ней похожий на хорька брат Бена, а по другую сторону от нее — его отец. Мне тотчас делается грустно. Зачем он пришел посмотреть на меня? Я отворачиваюсь. Он был моей последней надеждой.

В самом центре зеленой сцены стоит Бен и не сводит с меня глаз. Мой прекрасный, мой замечательный Бен в костюме козла. В иной момент я бы рассмеялась, но не сейчас. Сейчас в его глазах застыл страх. Тот самый страх, что владеет и мной.

Сильвио болтается под потолком, не иначе как изображая из себя ангела. Я невольно фыркаю. Это надо же! Слегка раскачиваясь, он рассказывает какую-то историю.

— Пан просто не мог жить без любви прекрасного создания, околдовавшего его. Он искал ее повсюду, но, увы, тщетно. Он не мог найти даже ее следов. По мере поисков он все больше сходил с ума от тоски по ней. Он перестал заботиться о своих владениях, и те постепенно начали хиреть. В Аркадию пришли упадок и запустение.

На этих словах музыка меняется. Нежные звуки флейт сменяются резкими диссонансами рояля и контрабаса.

Внизу зеленые листья деревьев становятся желтыми, затем оранжевыми, затем бурыми. Цветы, словно снег, начинают опадать с веток. Луговая зелень тоже вянет, трава становится сухой и пожухлой.

— Наконец, спустя много месяцев, высоко над водопадом Пан увидел ту самую деву, которая завладела его сердцем.

Вокруг меня вспыхивают огни. Публика разражается аплодисментами.

— Когда Пан увидел, что эта прекрасная нимфа закована в цепи, он поклялся, что доберется до своей желанной и спасет ее, презрев все страшные преграды на его пути…

Сильвио щелкает пальцами. Среди травы на сцене открывается люк, и оттуда поднимается огромная клетка. Внутри ее, скаля хищные пасти, свирепо щелкая зубами, рыча и воя, заключена стая голодных волков.

Перед сценой опускается стеклянная стена, обеспечивая безопасность Чистой публики. Поднятая из-под пола клетка с волками застывает у водопада, разделяющего меня и Хоши. Волчий вой заглушает все — журчание водных струй, музыку, голос Сильвио.

Эммануил и остальные артисты укрылись среди деревьев в углу сцены. Сильвио шарит в складках мантии и, что-то оттуда вытащив, прикрепляет у себя под подбородком. Это микрофон.

— Пан был полон стремления вызволить свою любовь из цепей, которыми она была так жестоко скована. Но откуда ему было знать, что он околдован? Прекрасная нимфа, укравшая его разум, была всего лишь иллюзией, злыми колдовскими чарами, призванными ослепить его. На самом деле это была злая горгона. Она завидовала Пану и задалась целью уничтожить Аркадию! Даже выйди он живым из всех ловушек, которые она расставила на его пути, его все равно ждала бы смерть. Ибо ее имя… Медуза! Всего один взгляд ей в глаза превратил бы его в камень!

Зрители испуганно ахают. Мое платье из белого становится зеленым, а мерцающие огоньки на крыльях теперь светятся кроваво-красным светом.

— Вы знаете, кто такая Медуза, дамы и господа?

Я понятия не имею, о чем он там болтает, но зрители, похоже, в курсе. Люди истерично выкрикивают одно и то же слово:

— Змеи! Змеи! Змеи!

— Именно так! Смотрю, вы знаете древнегреческую мифологию! У Медузы, кровожадной горгоны, вместо волос были ядовитые змеи!

Над моей головой раздается щелчок, и в потолке открывается люк.

Я машинально пытаюсь отпрянуть в сторону, но бесполезно. Я прикована к стулу.

Закрываю глаза, чтобы не видеть, что там нависает над моей головой. Затем это нечто опускается мне на голову. Меня обволакивает нечто теплое, я ощущаю вокруг себя легкую вибрацию.

Я отказываюсь быть частью этого номера. Если сидеть, закрыв глаза, значит, меня здесь нет. Если не слушать, что говорит Сильвио, мне не будет страшно. Если не реагировать, то я разочарую публику.

Театр исчезает. Все исчезает. Я переношусь в другое место. Я в надежном доме, в спальне, в постели с Беном. Здесь нет никого, кроме нас.

Над головой Хоши медленно появляется нечто непонятное. Зрители дружно ахают.

Я вижу, как она пытается сдвинуться с места, пытается тряхнуть головой, но, увы. Она не в состоянии даже пошелохнуться, а тем временем ей прямо на голову опускается извивающийся комок.

Теперь у нее на голове парик из живых змей.

По обеим сторонам от нее установлены два экрана, так что все это теперь хорошо видно крупным планом. Змеи связаны хвостами и отчаянно пытаются освободиться. Их красно-черные тела извиваются и дергаются во все стороны, то здесь, то там, мелькают раздвоенные языки.

Мое сердце бьется с такой силой, что мне кажется, будто моя грудная клетка вот-вот взорвется. А вот Хоши на удивление спокойна. Ни криков, ни истерики. Ее глаза закрыты, лицо — безмятежная маска.

— Дама и господа. Эти змеи — ядовитые полозы! Это самые опасные змеи в мире! Всего один их укус означает верную смерть!

Всего один укус?

Я должен вырвать ее оттуда.

— Хоши! Я иду! — кричу я, и в следующий миг клетка открывается и между нами на сцену выбегают волки.

Голос Бена проникает в мои мысли, выдергивая меня из того места, в котором я мысленно обитала.

— Хоши, я иду! — кричит он снова и снова.

Я открываю глаза. Он все еще стоит на травянистом подиуме и кричит мне. Публика шумит и волнуется, но я не могу ничего как следует разглядеть: что-то заслоняет мне обзор. Что-то постоянно мелькает и движется перед моими глазами.

Я встречаюсь взглядом с холодными глазками-бусинами в считаных миллиметрах от моей головы, и у меня перехватывает дыхание. Я осторожно кошусь влево. Затем вправо.

На моей голове копошится комок змей.

Волки наскакивают на подиум, пытаясь впиться в меня зубами. Если я сейчас спущусь, они разорвут меня в клочья. Разве мне одному по силам тягаться с волчьей стаей?

Разумеется, нет.

Мне тоже нужна стая.

Я смотрю за кулисы. Остальные артисты по-прежнему там. Волки их пока еще не заметили. Все их внимание сосредоточено на мне.

Эммануил смотрит на Хоши, затем на меня. Его глаза пылают яростью. Я смотрю на остальных. Точно такой огонь пылает и в их глазах. Все как один застыли в напряженных позах, все как один ждут, что будет дальше.

Взгляды всех до единого обращены на меня. Я поднимаю руки и даю им сигнал. Раз, два, три. На счет три они выходят на сцену. Плотной стеной они выдвигаются на ее середину. Я соскакиваю с подиума, чтобы быть вместе с ними. Мы в очередной раз встретим волков лицом к лицу.

Правда, сегодня все не совсем так. В тот раз наши стаи отстаивали каждая свое жизненное пространство. А сейчас нам надо пройти мимо них, пройти сквозь них. Мы должны пробиться к водопаду.

Я делаю решительный шаг вперед. Остальные следуют моему примеру. Шаг за шагом мы движемся навстречу волкам. Они смотрят на нас, готовые к прыжку. Самый большой волк скалит на меня зубы. Я, не мигая, смотрю ему в глаза и скалюсь в ответ. Эммануил первым начинает что-то петь и хлопать в ладоши. Остальные присоединяются к нему. Мы поем, хлопаем в ладоши, воем, топаем ногами, смело смотрим волкам в глаза.

Несколько мгновений те растерянно смотрят на нас, не зная, что им делать. Затем потихоньку начинают пятиться, держась за спиной у вожака стаи. Шерсть больше не стоит на их холках дыбом, в их позах больше нет угрозы.

Мы стеной продолжаем надвигаться на них.

Я по-прежнему не свожу глаз с самого большого волка. Тот по-прежнему скалится. Я набираю полную грудь воздуха и делаю решительный шаг вперед. Тихо проскулив, вожак пригибается и опускает голову к самому полу. Остальные волки делают то же самое, дружно признавая свое поражение. Наша человеческая стая беспрепятственно проходит между ними к Хоши.

Я вновь пытаюсь мысленно перенестись отсюда, но на этот раз у меня не получается. Одна змея изучает мое лицо. Я чувствую, как она медленно ползет по нему. Я сижу, плотно сжав губы, и из последних сил пытаюсь побороть нарастающую внутри меня истерику.

Внизу подо мной на сцену выходят люди. Волки смирно поджимают хвосты, позволяя им пройти мимо их стаи ко мне.

Наверно, мне это мерещится. Или же я уже мертва.

Зрители затаили дыхание.

Сильвио расстался со своим ангельским образом и ушел со сцены. Теперь он высоко на платформе, разговаривает с Вивьен Бейнс. Если вы думаете, что она рада видеть меня в венке из змей, то вы ошибаетесь. Ее лицо пылает гневом, и она что-то с жаром доказывает Сабатини. Со стороны кажется, будто она плюется словами ему в лицо. Он же, наоборот, бледен, бледнее обычного, его голова понуро опущена.

Внезапно над моей головой вновь раздается щелчок, и люк в потолке открывается в очередной раз. Вниз опускается полная змей корзина. Одна из них просто огромная, не менее двенадцати футов в длину. Похоже, что это удав. Он плавно подползает ко мне.

Тесное пространство вокруг Хоши теперь кишмя кишит змеями. Я вижу, как мелькают раздвоенные языки.

Хоши отклоняется назад, пытаясь отодвинуться от них. Но даже будь у нее такая возможность, деться ей некуда. Позади нее тоже змеи, и, сдвигая стул назад, она приближается к ним. Всякий раз, когда это происходит, змеи поднимают головы и подползают к ней ближе.

— Хоши! — кричу я. — Послушай меня. Сиди тихо! Не двигайся. Не произноси ни звука! Они реагируют на вибрацию!

Я знаю, что Бен прав, но ничего не могу с собой поделать. Я не могу сидеть тихо, когда вокруг моей головы, то и дело разевая рты, извиваются змеи. Когда я кожей чувствую их, прохладных, скользящих вверх по моим ногам. Когда огромный удав начинает медленно обвиваться вокруг моего тела. Когда его кольца все сильнее и сильнее сжимают меня.

Времени в обрез. Я должен освободить ее, немедленно. Ее тело кольцами обвила огромная змея, а более мелкие копошатся у ее ног и ползают по ней.

Я хватаюсь за каменный выступ рядом с водопадом и пытаюсь карабкаться вверх. Бесполезно. Это картонные декорации. Они рушатся под моим весом. Я же снова падаю на сцену.

Что теперь? Камни обвивают вьющиеся растения, но они тоже искусственные и не выдержат моего веса. Я обвожу взглядом сцену. Увы, здесь нет ничего, что могло бы стать мне опорой. Как же мне подобраться к Хоши? Я снова бегу к водопаду. Там есть дверь, но она заперта. Ключи остались у Шона. И в любом случае, перед ней стоят два вооруженных охранника.

Я снова выбегаю к краю сцены. Хоши уже вся покрыта змеями. Да-да, с головы до ног. Я в отчаянии смотрю на остальных артистов.

Эммануил делает шаг вперед и произносит всего два слова:

— Человеческая башня.

Сказав это, он нагибается. Еще человек десять, встав в круг, делают то же самое. Их спины образуют что-то вроде плоской платформы в его середине. Другие артисты становятся им на спины и тоже нагибаются, образуя второй этаж.

Башня растет на глазах. Те, кто потяжелее, стоят внизу, те, кто полегче, наверху. При этом башня сужается кверху. Последний уровень состоит всего из двух человек. Макушка башни почти достает до Хоши.

Почти, но не совсем. Нужен еще один человек.

Увы, в пирамиде задействованы уже все артисты, даже Мэгги. Остались лишь маленькие дети. Все они либо плачут, либо глазеют, открыв рот.

Я выхожу вперед. Если честно, я понятия не имею, как я буду карабкаться вверх. В последний момент кто-то тянет меня сзади. Это Иезекиль.

— Сейчас моя очередь, — говорит он.

— Нет, последнему нужно залезть на самый верх. Кто бы это ни был, он должен освободить Хоши. Придется иметь дело со змеями. Это слишком опасно. Так что я сам.

— Ты тяжелый. Башня рухнет, — говорит он и смотрит на меня с виноватой улыбкой. — Ты не доберешься даже до середины. И вообще, ты этому не учился, ты не акробат. Так что это буду я.

Рядом со мной раздается стон. Это невольно простонал Рави. Он стоит в самом низу, образуя вместе с другими силачами основание пирамиды. Их лица красны от напряжения.

Иезекиль прав. Башня не выдержит моего веса. С другой стороны, имею ли я право подвергать его такому риску?

— Времени нет, — торопит меня Иезекиль и, не говоря больше ни единого слова, начинает взбираться по ступеням из человеческих тел.

Должен ли я остановить его? Наверное, должен. Я смотрю вверх, на Хоши. Она отвечает мне сердитым взглядом и качает головой. А ведь ей нельзя двигаться. Я знаю, почему она это делает. Знаю, что она пытается мне сказать.

Но если Хошико не спасти, ее ждет неминуемая смерть.

Поэтому я отступаю назад и смотрю. Смотрю вместе с остальными зрителями в этом зале, как шестилетний мальчонка карабкается вверх по человеческой башне в змеиное гнездо.

Ни на кого в жизни я не была так зла, как в эти минуты на Бена. Он знает, что я хочу, чтобы он остановил Иезекиля. Именно поэтому он отвернулся. Он позволил шестилетнему мальчику, рискуя жизнью, спасти меня.

Это неправильно. Это верх эгоизма. Это ужасно.

Я никогда не прощу ему, если с Иезекилем что-то случится. Никогда.

Не успела я даже глазом моргнуть, как Иезекиль запрыгивает на пирамиду и карабкается вверх. Еще пара секунд — и он уже наверху. Он рядом со мной. Пытается снять с меня мои кандалы.

Змеи уже повсюду. Не успел он забраться ко мне наверх, как они тотчас принялись вертеть головами. Сначала шипит одна. Затем другая. Удав начинает сбрасывать с меня свои кольца.

Они движутся к нему.

Я не могу это видеть. Зачем я разрешил ему забраться туда? Почему не остановил?

Эммануил застыл в основании человеческой пирамиды. Его глаза закрыты, губы что-то шепчут. Наверное, молитву.

Я снова поднимаю глаза. Змеи устремились от Хоши к Иезекилю. Он уже освободил ее от кандалов и теперь отчаянно пытается справиться с металлической скобой, удерживающей ее на стуле.

Уфф, готово! Хоши свободна! Первым делом она сбрасывает с головы венок змей. Затем делает шаг вперед. Увы, слишком поздно.

Иезекиль с криком падает на пол и бьется в судорогах. Его укусила змея.

Я наклоняюсь и, стряхнув с него змей, подхватываю его на руки. Его глаза полузакрыты, дыхание хриплое и надрывное.

— Помогите ему! Ну, хоть кто-нибудь! Помогите ему! — кричит Бен, а вслед за ним и другие артисты. В зале стоит гробовая тишина. Зрители как завороженные следят за развитием событий. Осмелюсь предположить, что с восторгом.

Я смотрю вниз, обвожу взглядом зал. Что я могу сделать?

Внезапно из ложи для почетных гостей раздается крик:

— Бенедикт, у меня есть антидот!

Отец Бена перегнулся через деревянный балкон и что-то кидает вниз. На сцену, вращаясь на лету, падает стеклянный флакон.

Я машинально ловлю флакон и поднимаю глаза на отца.

— Это антидот! — кричит он. — Я сказал им, что ты не должен участвовать в шоу. Они дали его мне, чтобы я молчал, если с тобой что-то случится. Он эффективный, но его нужно влить ему в рот немедленно!

За его спиной мать сидит, разинув рот. Лицо брата — зеркальное отражение ее лица. Сабатини наверху вместе с ним. Похоже, он в шоке и не знает, что ему делать.

Я поворачиваюсь и бросаю антидот Хоши. Одной рукой по-прежнему обнимая Иезекиля, она ловко хватает флакон другой.

Я вновь поворачиваюсь к отцу. Если честно, я от него такого не ожидал.

— Спасибо! — кричу я ему.

В его глазах блестят слезы.

— Прости! — кричит он. Остальные зрители растерянно смотрят на нас. — Прости за все!

Иезекиль весь покрыт испариной. Сначала он бьется в судорогах, затем как будто каменеет у меня на руках.

Времени задавать вопросы нет. Я быстро отвинчиваю крышечку и вливаю содержимое флакона ему в рот. Его тело тотчас расслабляется. Дыхание восстанавливается. Веки начинают подрагивать.

Как будто почувствовав его слабость, змеи начинают заползать ко мне вверх по ногам, подбираясь к нему.

Я использовала весь антидот. Сколько времени пройдет, прежде чем одного из нас снова укусит змея?

Держа Иезекиля на руках, я стою на самом краешке платформы. Увы, человеческая башня под нами уже обрушилась.

Хоши стоит на краю водопада, прижимая к себе Иезекиля.

— Соедините руки, — командую я остальным. — Образуйте страховочную сетку!

И мы так и поступаем. Взяв друг друга за руки и вытянув их, мы выстраиваемся в длинную цепочку.

— Мы поймаем его! — кричу я ей.

Хоши смотрит вниз на нас.

Змеи ползут вверх по ее ноге к Иезекилю.

Она отпускает руки и роняет его. Иезекиль падает в нашу гущу.

Мы ловим его.

Некоторые зрители разражаются ликующими криками. Я смотрю на них сверху вниз. Что они чувствуют? Каковы их мысли?

Внезапно гремит выстрел. Входные двери распахиваются. Зловеще поблескивает металл. В зал устремляются фигуры в черном.

«Братство». Они здесь. Они пришли вызволить нас отсюда. Они пришли нас спасти. У меня в голове звенят слова, брошенные мне Феликсом:

Пора определиться, циркачка. Ты на чьей стороне? Их или нашей?

Внезапно я знаю, что мне делать.

Мы все приготовились ловить ее, но Хоши почему-то медлит. Вместо этого она разматывает с тела змею. Подняв ее высоко над головой, она швыряет ее через сцену в зрительный зал. Тотчас раздаются испуганные крики. Люди вскакивают с мест и, давя друг друга, устремляются к выходу.

Хоши продолжает швырять им вслед змей.

Лишь после этого она приседает на краю платформы и, словно пружина, распрямляется в прыжке. Она взлетает вверх и на лету хватает один из побегов плюща, которые оплетают пещеры. Перелетев через всю сцену, она приземляется по ту сторону стеклянных дверей, в зрительном зале.

Она с силой тянет на себя эти двери и, в конце концов, распахивает.

Волки мгновенно поворачиваются. Теперь между ними и Чистыми ничего нет. В зале царит паника. Чистые истошно кричат, толкают друг друга. На лицах каждого написан ужас.

Волкам нельзя показывать, что вам страшно. Они видят в этом проявление слабости. И тотчас нападают на жертву.

Хоши стрелой отскакивает в сторону. Волки со свирепым рыком прыгают со сцены, устремляясь в людскую массу на зеленой поляне.

Я смотрю на деревья. Моя мать, мой брат, мой отец и Сильвио Сабатини в ужасе смотрят на царящий внизу хаос.

— Бен! — кричит мой отец. Я едва слышу отцовский голос, его заглушают истошные крики Чистых. — Прости меня!

Члены братства уже выбежали на сцену. Хоши тоже внизу, рядом со мной. Она хватает меня за руку.

— Бежим! — кричит она. — Там сзади должен быть выход!

— Всем стоять! — выкрикивает одна из вооруженных фигур, размахивая перед нами оружием. — Где мой брат? Где Шон?

— Он мертв! — кричит сверху Сильвио. — Как и все вы в самом ближайшем времени!

— Если он мертв, то вы тоже мертвы! — Террорист поворачивается к зрительному залу и водит туда-сюда стволом своей винтовки.

— Феликс, прекрати! — кричит рядом со мной Хоши.

— Шон жив! — кричу я. — Твой брат жив!

Но он меня не слышит.

Внизу, двигаясь навстречу рвущейся к выходу толпе и подняв руки вверх, прокладывает себе путь одинокая фигура.

— Феликс! Феликс! Прекрати! Я здесь!

Я слышу, как Хоши истошно кричит рядом со мной:

— Феликс, твой брат. Он вон там!

Феликс смотрит на нее, затем на толпу. При виде брата его глаза лезут на лоб. Рука с оружием безвольно опускается.

Шон смотрит на брата и улыбается ему. Его улыбка светится радостью и любовью.

— Я здесь! — кричит он снова, а в следующий миг улыбка на его лице сменяется испуганным выражением.

На другом конце зала гремят выстрелы. Это цирковой охранник открыл огонь по сцене. Парни из «Братства» повалили его на землю, но, увы, он уже попал в цель.

Рядом со мной Феликс падает на пол, и под ним растекается лужа крови.

Шон запрыгивает на сцену.

— Нет! — кричит он. — Нет!

Увы, слишком поздно.

На пару минут мир застывает на месте. Я смотрю, как Шон обнимает умирающего брата.

Бедный, несчастный Феликс. Мир был так жесток к нему. Он хотел уничтожить всех Чистых, и вот теперь они уничтожили его — цирк, Сильвио, Вивьен Бейнс, все это больное общество, в котором мы живем. Они убили этого озлобленного несчастного парня, который ничего не знал в этой жизни, кроме насилия и душевной боли.

Если я выйду отсюда живой, что я скажу Рози?

— Быстрее! — кричит кто-то из членов «Братства». — Выводите артистов, пока в зале паника. Мальчишке нужна медицинская помощь.

Эммануил держит Иезекиля на руках, словно младенца.

— Пойдемте! — кричу я. — Давайте поскорее выйдем отсюда!

— Сюда! — кричу я. — В костюмерной есть пожарный выход!

Вбежав, я толкаю рычаг на двери. Та открывается, и мы выбегаем в ночь.

Я оглядываюсь на театр. Людей в нем почти не осталось. Основная масса, спасаясь от волков, выбежала через главный вход. Я заглядываю в ложу для почетных гостей, но моей семьи там уже нет. Как нет и Сильвио.

Издали доносится вой сирен. К нам спешат охранники, однако с нами люди из «Братства», а они вооружены. Они берут нас в кольцо, образуя вокруг нас живой щит. Их пистолеты нацелены на охранников.

Кто-то свистит в свисток. Звук резкий, пронзительный. Это полицейский.

— Пусть уходят! — кричит он. — Там на зрителей напали волки. Мы должны спасать Чистых. А Отбросы пусть уходят.

Охранники и полицейские разворачиваются и бегут к главной площади, со стороны которой доносятся истошные вопли.

— Бегите! — кричит кто-то. — Бегите!

И мы бежим. Впрочем, ворота по-прежнему охраняют два охранника.

— Открыть ворота! — рявкает один из членов «Братства». Охранники колеблются. — Я, кажется, сказал открыть ворота! — ревет он снова и направляет на них оружие. Они выполняют его приказ.

Я смотрю на Хоши. Белая как мел, она одаривает меня колючим взглядом. Она все еще зла на меня за то, что я разрешил Иезекилю вскарабкаться наверх, чтобы ее спасти.

— Прости, — говорю я. — Я, честное слово, не знал, что мне делать.

— Хочется надеяться, что он выживет, — говорит она.

— Выживет, никуда не денется, — раздается за нашими спинами сочный бас. Эммануил. Он тоже бежит, держа Иезекиля на руках. — Он спит сном младенца.

Хоши хмуро смотрит на меня. Затем хватает за руку, и мы вместе догоняем других артистов, убегающих из цирка.

Я с удовольствием писала эту книгу благодаря поддержке и мудрым советам моего непревзойденного редактора Лорен Форчун. С того самого момента, как я начала работу, Лорен всегда была рядом и помогала ценными идеями и предложениями. Она вселяла в меня уверенность в моих силах, отчего мне работалось легко, на подъеме. Я горжусь моей новой книгой «Шоу непокорных», но ее бы не было — и уж точно не было в той форме, в какой она сейчас, — если бы не Лорен.

Я также благодарна судьбе, что у меня есть такой прекрасный агент, как Алиса Сазерленд-Хоуз. Ее профессионализм, душевная теплота и юмор служили мне бесценной поддержкой. Благодаря ей я с радостью готова продолжать мою писательскую карьеру. Это был в высшей степени удачный год для агентства Мадлен Милберн, и я горжусь тем, что меня представляют такие замечательные люди, как Мэдди, Алиса, Хейли и вся их команда.

Огромное спасибо всем сотрудникам издательства «Scholastic», особенно Оливии Хоррокс, по которой я страшно скучаю. Спасибо тебе, Оливия, а также спасибо Ройсин О’Ши за ту феноменальную работу, которую вы проделали для продвижения на книжном рынке моей первой книги «Шоу безликих», а также команде, занимающейся продажей прав за рубеж, за их нелегкий труд. Слова благодарности предназначаются также Джессике Уайт и Питеру Мэттьюзу за то, что помогли мне разгладить все складки.

Когда я впервые увидела обложку «Шоу непокорных», у меня от восторга перехватило дух, насколько она была хороша. Спасибо вам, Эндрю Биском и Паола Эскобар, за ваш потрясающий талант.

Эта книга является плодом коллективного творчества во многих отношениях. В прошлом году, когда работа над текстом застопорилась и упорно отказывалась продвигаться вперед, я обратилась за помощью к моим друзьям и подписчикам на Фейсбуке, попросив их придумать какие-нибудь жестокие аттракционы. Как выяснилось, у меня немало друзей и родственников с таким же извращенным воображением, как и у меня! Спасибо всем, кто внес свои блестящие предложения, и в особенности тем — им за это полагается кусочек соавторства, — чьими идеями я воспользовалась: Эллиот и Рейчел Седлер и Фэй Брейвант за их описание Колеса Обозрения; Нассрин Шотт за Шар Смерти; Кэролайн Гордон-Джонсон за мысль о том, что Сильвио исчез из цирка при помощи магии; Дэвиду Гласспулу за идею автодрома. Огромное спасибо также Керри Льюис Грэм за то, что она первой подбросила мне идею генетического тестирования. Без вас эта книга была бы не такой увлекательной!

С тех пор как я написала «Шоу безликих», я благодаря Твиттеру и Инстаграму обзавелась огромным количеством новых знакомых в лице членов Сообщества юных читателей. Спасибо всем вам. Ваше сообщество — самое лучшее. Особые слова благодарности предназначены Зое Коллинз за ее искреннюю поддержку. Благодаря таким людям моя карьера в течение всего года неуклонно шла в гору, что ужасно приятно. Спасибо также Nicola @PrythianBworm за неизменно теплые отзывы о «Шоу безликих». Спасибо тебе, Джош Мартин, за то, что помог мне освоить Scrivener, что намноооооого облегчило мой писательский труд, а также вам, Элис Бродуэй и Лиза Томпсон, за помощь и советы всякий раз, когда я в них нуждалась.

Своим заглавием — «Шоу непокорных» — книга обязана Джею Кеноби и Кирсти Стэнли, которые предложили мне его в 2017 году на конвенте писателей фантастики для молодежи. Кто знал, что косплей по мотивам «Звездных войн» окажется для меня столь полезным?

Я писала эту книгу, когда произошла трагедия, пожар в Гренфеллской Башне. Молли Кер Хон организовала аукцион писателей в помощь пострадавшим. Талантливый детский поэт Пол Минтон (не слышали о таком? Странно. Его книга «Кончина Мисс Зимы» великолепна и стоит того, чтобы ее прочесть) сделал наивысшую ставку и добился возможности дать имя одному из персонажей книги. Лора Минтон, надеюсь, ты оценила отцовский подарок.

И, как всегда, великое спасибо моему прекрасному мужу. Ты не только поддерживаешь меня эмоционально и оказываешь практическую помощь. Ты также давал мне самые проницательные советы на протяжении всей моей работы над обеими книгами.

Что бы я делала без тебя, особенно теперь, когда ты оказался в довольно незавидной роли моего бесплатного неофициального бухгалтера и представителя по связям с общественностью.

Спасибо всей моей прекрасной семье. Моим сестрам, Кейти и Джемме, за вашу готовность поддержать меня. Моим замечательным сыновьям, Уиллу и Адаму, а также моим дорогим родителям, которым я и посвящаю эту книгу.

Мама, особое тебе спасибо за то, что ты всегда была готова бросить все, чтобы прочесть очередной черновик — а сколько их было! — и выискать в нем закравшиеся опечатки. Твоему нюху позавидует даже полицейская собака! Огромное спасибо вам с папой за то, что вы такие замечательные и везде, где бы вы ни были, с гордостью машете флагом (и надеваете футболки) с обложкой «Шоу безликих».

Бонни Элизабет Паркер и Клайд Чеснат Бэрроу — известные американские грабители, орудовавшие в США во времена Великой депрессии.