Кто не мечтает бросить работу и зажить в свое удовольствие?

Просыпаться от солнечных лучей, наполняющих светом комнату, а не от надсадного звона или пиканья будильника. Без спешки приготовить на завтрак что-нибудь легкое, вкусное и питательное, а затем прогуляться. Или выйти на балкон и, устроившись в кресле, почитать книжку. Собраться с подружками и пойти куда захочется — в театр, кино или на выставку. А затем обсудить все услышанное и увиденное в каком-нибудь уютном кафе за чашечкой горячего шоколада с пирожным. И вволю наговориться о жизни, никуда не торопясь и не спеша. И так изо дня в день, изо дня в день. Скука…

Десять лет назад я работала в центральной библиотеке Невского района и вела литературную колонку в газете «Смена». Рассказывала читателям о новых, переводных, просто интересных книгах и авторах. Каждый день в нашей библиотеке что-то случалось — пропадали и поступали редкие книги, кто-то вырывал страницы из научных изданий, а кто-то дарил раритетные собрания, сотрудники ссорились и мирились, кто-то женился, кто-то разводился, одни покупали дачу, другие проклинали однажды начатое огородничество — в общем, жизнь лилась бурным потоком. Иногда приносила радости, иногда — невзгоды, но радостей было все-таки больше…

— В последнее время участились разбойные нападения на квартиры, — радостно сообщила милая улыбчивая девушка с экрана. — Воры не боятся, даже если хозяева оказываются дома. Отпирают замок и входят. Как правило, жертвы не пытаются им препятствовать, считая, что вернулся кто-то из своих…

— Ох, — недовольно поморщившись, я выключила телевизор.

Раньше новости были оптимистичнее. В любое время включи — там вести с полей. Посмотришь пять минут на однообразные картины всеобщего благополучия и успокоишься, даже в сон клонить начнет. Теперь же! Может сложиться впечатление, что перестройка вызвала цепную реакцию природных катаклизмов. Что ни день — катастрофа! Однако я уверена, что зимние морозы и весенние паводки существовали и в СССР. Просто нам про них не рассказывали.

Прервав мои спокойные размышления, в дверном замке повернулся ключ. От неожиданности я чуть не выронила тарелку, что вытирала. Внук с работы так рано никогда не приходит, а больше некому своим ключом отпереть…

«Грабитель!» — вспыхнуло в мозгу красной лампочкой.

Решил, наверное, что никого нет дома! Ну сейчас я ему покажу! Осторожно взяв с плиты тяжелую чугунную сковородку, доставшуюся мне от бабушки, а бабушке — от ее мамы, я осторожно подкралась к двери. Надо заметить, что сковорода эта не простая, а можно сказать, волшебная. С ее помощью бабушка раз и навсегда отучила дедушку пить. Рецепт прост: с размаху прикладываешь чугун к больному месту пропойцы, голове то бишь, каждый раз, как учуешь, что есть за что.

Замахнулась повыше. Дверь распахнулась настежь и…

— Дзын-н-нь!!!! — звон прямо как у большого колокола во Владимирской церкви!

— Й-ооо!

Незнакомый коренастый мужчина плотного телосложения в мятой рубашке и с татуировкой «Валя» на пальцах, схватившись за голову, выбежал вон!

— Нечего по чужим квартирам шастать! — назидательно выкрикнула я ему вслед, выскочив на лестничную клетку и потрясая сковородой. — Повезло тебе еще, что внука нет дома! Он у меня капитан милиции!

Однако грабитель остановился у лифта, потирая ушибленную голову, и бежать дальше явно не собирался. Тут у меня душа ушла в пятки. Зачем сказала, что Олега нет?! Ой-ей! Что же делать?

— Капитан? Вы уверены? — неожиданно обратился ко мне грабитель. Голос его, как ни странно, показался знакомым. — А то я вот уже начинаю думать, не вернуть ли его обратно в лейтенантское состояние.

От удивления у меня даже сковородка опустилась.

— Хм, — раздался сбоку грозный кашель.

Медленно повернувшись, я уткнулась взглядом в мужскую грудь. Странное дело, кто-то пуговички этому человеку пришивает точно так же, как и я Олежке, квадратиком…

— Познакомьтесь, Федор Игнатьевич, — смущенным, сдавленным и заикающимся голосом изрек обладатель пуговиц. — Вера Афанасьевна Золотова, моя бабушка.

Олег!

Федор Игнатьевич! Майор Пухляков! Это же его начальник! Тот самый, что вечно дергает Олежку на службу по выходным и дает массу сверхурочной нудной, бумажной работы! Тот самый Федор Игнатьевич, что не поручает моему внуку интересных убийств, а сваливает на него всю рутину. Тот самый Федор Игнатьевич, что считает моего Олега «зеленым» и «занудой» за внимание к деталям и безукоризненный подбор улик в доказательной базе!.. А не треснуть ли мне его бабушкиной сковородкой еще раз?

Тут же устыдившись своих мыслей, я сглотнула и принялась извиняться.

— Простите! Я думала, вы — вор! Испугалась, не рассчитала! Проходите, я вас мятным чаем напою с рыбной кулебякой! Сейчас льда принесу!

Олежек смотрел на меня свирепым, не обещающим ничего хорошего взглядом. Ох, что-то мне подсказывает — после ухода гостя будет трудный разговор.

Федор Игнатьевич прошмыгнул мимо меня с опаской, косясь через плечо, но боясь обернуться. К этому моменту меня уже окончательно замучил стыд. Завтра же… Нет, сегодня же пойду и поставлю свечку за здоровье несправедливо стукнутого человека.

Олег проводил гостя на кухню. Я суетилась вокруг, предлагая тапочки, полотенце, фотографии внука, когда он был маленьким. Одним словом, всячески пыталась произвести приятное впечатление. Раз уж Федор Игнатьевич к подчиненному домой пришел — это, наверное, хороший признак.

Начальник разводил руками и нервно косился в сторону сковородки, что я по рассеянности бросила на трюмо.

— Бабушка, не беспокойся, я сам, сам, — и внук вежливо, но настойчиво выпроводил меня в коридор.

Стоя перед закрывшейся дверью, я даже немного обиделась. Так и не узнаю, хороша ли вышла кулебяка. Кажется, я ее передержала. Засмотрелась в телевизор и опоздала. Ладно, как услышу, что есть начали, зайду невзначай на кухню. За чашкой или за чайником. Мне мама всегда говорила, что когда к мужчине гости приходят, надо его слушаться, а то решат, что подкаблучник или маменькин сынок (а тем более уж бабушкин внук!), и уважать перестанут. А с мужиком, которого никто не уважает, жить тяжко. Такие от жены и детей тройного почтения требуют.

Успокоившись на этом, решила скоротать время, но быть неподалеку. Вдруг понадоблюсь. Пожалуй, надо шкафчик в ванной разобрать. Накопилось там всякого. А ванная у нас имеет одну смежную стенку с кухней. В углу этой стенки невесть зачем вентиляционные дырочки. Услышу, если звать будут.

Осторожно, стараясь не греметь, — еще подумают, что подслушиваю, — я вынимала из шкафчика все, что накопилось на его стареньких пластиковых полках. Майор Пухляков что-то мерно бубнил о глухаре. «Надо же, — подумала я, — а с виду не скажешь, что лесными птицами увлекается». Но, похоже, начальник Олега про глухарей знал много. Говорил путано и непонятно. Из его слов получалось, что у нас в соседнем подъезде завелся редкий глухарь, каких раньше на их участке не бывало. Глухарь этот появился при участии некой банды. И теперь, как я поняла, они хотят сбыть незаконно нажитое за границу. Я покачала головой. До чего же некоторые люди бывают жестокими! И не жалко им птичку! Поймали в лесу и теперь хотят сдать в какой-нибудь иностранный зоопарк! По телевизору как-то показывали таких извергов. Возили обезьян в багаже. Те мучились ужасно, не все доезжали. Никогда не думала, что в соседнем подъезде может случиться нечто подобное. Надо же, редкого глухаря поймали и хотят продать! Похоже, это дело Федор Игнатьевич решил свалить на Олега. Что ж, оно, может, и к лучшему. Ему даже и делать ничего не придется. Мы с Марией Гавриловной поможем. Расспросим всех ненавязчиво, не видел ли кто птицу, про людей подозрительных. Нам расскажут. Милиции люди не доверяют, боятся, а от нас скрывать нечего. Интересно, у кого же в квартире может быть этот глухарь? Может, в той, что сдается? Там жильцы меняются постоянно. Месяц поживут — съезжают. Мне это всегда казалось подозрительным.

— Федор Игнатьевич, — раздался голос Олега, — ну не можем мы доказать, что это убийство! Не можем!

Я чуть не выронила пузырек с зеленкой. Какое убийство?! Неужели у нас в доме кого-то убили?! Из-за птицы?!

— Скажут, бабушка разбила градусник, не заметила, шарики под диван закатились, она не все собрала, а куда звонить в таких случаях — не знала, — чеканил каждое слово Олег.

У меня пол под ногами закачался. Неужели у Марфы Андреевны?! Это она на прошлой неделе преставилась, пусть земля ей будет пухом! Ужас. Все в точности, как Олег говорит, было. Оказалось, Марфа Андреевна парами ртути отравилась. Я после этого сразу выписала из «Желтых страниц» в книжечку, что всегда под телефоном лежит, куда звонить, если градусник разбился. А вообще надо со следующей губернаторской надбавки к пенсии пойти и разориться на электронный. Хоть он и четыреста пятьдесят рублей стоит, зато безопасный.

— А ты все равно попытайся доказать наличие умысла! Откуда эти племянники взялись? Братьев-сестер у бабки нет — племянники есть. Как такое может быть? — горячился Федор Игнатьевич. — Дело пахнет организованным преступным сообществом, говорю тебе. В три раза подскочила смертность среди одиноких бабушек! В три! За полгода.

— Я сделал краткую подборку всех дел, связанных с жилищным мошенничеством и преступлениями в отношении одиноких стариков, но этот случай в схему не укладывается, — продолжал упрямиться Олег. — Никаких договоров о пожизненном содержании с иждивением по шестьсот первой статье гражданского кодекса, никаких дарений — ничего! И племянники эти сейчас по архивам справки собирают! Вполне может оказаться, что они на самом деле в родстве состоят. У покойной фамилия мужа — Лукина. Племянники утверждают, что являются детьми старшего брата Марфы Андреевны Лукиной, в девичестве — Маргулис. У парня фамилия Яичников по матери, а у девушки — Мансилья-Гомес по первому мужу, иностранному корреспонденту. Придется попотеть, чтобы доказать родство с Лукиной, но теоретически оснований не верить им нет. Равно как и доверять. Понимаете, что я хочу сказать?

В ответ раздался только напряженный вздох Федора Игнатьевича.

У меня губы сжались. До чего же Олег упертый! Прямолинейный. Хитрости в нем никакой. Весь в отца, сына моего покойного. Надо было согласиться со всем. Сказать: «Да, Федор Игнатьевич, конечно», — а потом все по-своему сделать. Кто ж с начальником так в открытую спорит? Только разозлит сейчас его, и все. Хотя о чем идет речь — вообще непонятно. При чем тут Марфа Андреевна? Тут меня осенило. Вскочив с края ванной, на которую присела, чтобы было удобнее протирать склянки, заметалась от раковины к двери. Какая-то банда держит в пустующей квартире Марфы Андреевны глухаря, а чтобы не вызывать подозрений — притворяются ее племянниками! Ай, ловко придумали! Никто ведь не заподозрит родственников, что на похороны приехали. К тому же могут сказать, что не покойной Марфы Андреевны племянники, а мужа ее, тоже покойного, Михаила Евфстафьевича. Уж как он нас мучил сбором подписей за Зюганова! До сих пор с дрожью вспоминаю. Раз всему подъезду стояк с холодной водой перекрыл, чтобы подписи собрать. Сказал, пока все не распишетесь, вентиль не отдам. Пришлось подписаться, хоть я Зюганова на дух не переношу. Одна была надежда — что все наши подписи никакого значения не имеют. Кого надо, того и выберут.

— Так, — в голосе Федора Игнатьевича появилось усталое раздражение. — Ты опять за свое? Ты пойми, на одних экспертизах и аналитических выкладках далеко не уедешь. У меня предчувствие, что это те самые, о которых на городском совещании говорили.

— Предчувствие к делу не подошьешь, — тихо заметил внук.

Вот упрямец!

— Короче, — вздохнул Федор Игнатьевич, — неделя тебе на сбор информации. В следующую среду все, что имеет отношение к этому делу, пусть даже косвенно или намеком, должно лежать у меня на столе в виде рапорта. Это приказ — и он не обсуждается.

— Но вы могли бы укрепить мной следственную группу Данилова! По делу о махинациях на оборонном заводе! — протестовал Олег. — Им же не хватает аналитика!

— Данилов справится сам. Все. Сиди дома, смотри в окно и разговаривай с соседями. У тебя место преступления из окна видно. Чего еще желать? Никуда ездить не надо, даже на работу можешь не приезжать к девяти. Считай, что я тебя в служебную командировку отправил.

Прежде чем Олег успел ответить, я выбежала из ванной и стремительно распахнула дверь на кухню.

— Кулебяки-то попробуете, Федор Игнатьевич? По моему фирменному рецепту, от бабушки достался. Больше такой ни у кого не встретите.

И ловким движением вырезала самый аппетитный и румяный кусочек из серединки. Положила его на тарелку и поставила перед начальством.

— Бабушка… — начал было Олег.

— И тебе сейчас положу, с корочкой, — поспешно ответила я и как бы невзначай, для перемены темы, добавила: — А у Марфы Андреевны, что ртутью отравилась, муж в «почтовом ящике» работал. Секретное КБ. Чем занимался, никто не знал. Известно только, что за коммунистов сильно переживал. Все надеялся, что советская власть когда-нибудь вернется.

Но Федор Игнатьевич меня не слушал. Он уткнулся носом в кулебяку и сосредоточенно вдыхал аромат. Затем схватил кусок обеими руками и жадно откусил.

— М-м-м! — он замычал, вытаращив глаза и показывая Олегу на кусок. — Вкусно!

— А то я не знаю, — проворчал внук себе под нос и, уныло отковыряв кусочек вилкой, печально принялся его жевать.

— В каком КБ? — неожиданно очнулся от вкусового наваждения майор Пухляков. — Вы что-то сказали про КБ.

— Да так никто и не знает, в каком. Где-то в районе метро «Лесная». Туда он каждый день на работу мотался. На пенсию отказался выходить. До последнего дня чего-то все изобретал.

Пухляков поглядел на Олега долгим многозначительным взглядом.

— Может, твоей бабушке расследование поручим? А? — и подмигнул.

Внук поглядел на меня взором, исполненным скорби, и уткнулся в свою тарелку.

— Ну ладно. Вы тут сидите, а я пойду телевизор посмотрю. Там сейчас «Династия» начнется. Очень интересное кино.

Чувствуя, что сказала или сделала не то, поспешно налила себе кружку чаю, взяла кулебяки и ретировалась. Надо Марии Гавриловне позвонить. Она вроде бы с Марфой Андреевной отношения поддерживала. Может, ей что-нибудь известно, а то из этих милицейских разговоров ничего не поймешь.

Сосредоточиться на телесериале никак не удавалось. То ли серия скучная, то ли про рабочие дела Олега думать интереснее. Рука сама потянулась к телефонной трубке и машинально начала вертеть диск. Номер Марии Гавриловны могу набрать не глядя.

— Алло, Маша? — спросила я, поспешно проглатывая последний кусочек пирога.

— Кто же еще, — сердито ответила Мария Гавриловна.

Ее муж — боевой полковник ВДВ, с которым они прожили без малого сорок лет, — погиб восемь лет назад на Кавказе. Говорят, супруги со временем становятся друг на друга похожи. В отношении Марии Гавриловны и Ивана Степановича это справедливо. До замужества Маша была гимнасткой. Сейчас в это невозможно поверить. Ее мощная фигура, куб весом свыше ста килограммов, низкая квадратная челюсть и спецназовское выражение лица нагоняют ужас даже на нашего управдома. Но в душе Мария Гавриловна тонкий и ранимый человек, хоть и старается чувства свои скрывать. Плачет, только когда никто не видит. Если глаза красные и опухшие, соврет, что лук резала, хотя на самом деле может его кромсать килограммами и слезинки не уронит. Сибирский организм плюс тридцать пять лет скитаний по гарнизонам в смеси дают непробиваемое железное здоровье и крепкие нервы.

— Маша, ты не знаешь, кто сейчас у Марфы Андреевны в квартире живет?

— Никто, а зачем тебе? — тут же насторожилась Мария Гавриловна.

И спустя пятнадцать лет после кончины советской власти бдительность — ее главное оружие.

— Так просто…

— Вера, я знаю тебя двадцать пять лет, — сообщила Маша. — Выкладывай.

— Ну мне для Олежки надо, — уклончиво ответила я.

— Хочешь с председателем, что ли, договориться? Чтоб квартиру пустующую сдал, пока государство в права наследования вступает? — предположила Мария Гавриловна. Тон ее звучал явно осуждающе.

— Нет, что ты! — поспешно отмахнулась я. — В общем, не телефонный это разговор.

— Спускайся, — распорядилась Маша.

Олег с начальником все разговаривали. Судя по громкости их голосов, — спорили.

Наверное, надо предупредить, что ухожу.

— Я к Марин Гавриловне пошла!

— Только не допоздна! Чтобы в десять, самое большое, была дома! — ответил внук через дверь.

Спустившись на два этажа, позвонила в сто семьдесят восьмую квартиру.

Кажется, еще совсем недавно у Маши была «полна коробочка». Она с мужем, дочка, зять, двое внуков, потом брат ее приехал. В квартиру заходишь — оглохнуть можно. Особенно когда Иван Степанович домой приезжал. Голос имел громкий, командирский. Как начнет нашу сборную по футболу критиковать — все соседи слышат. До сих пор вспоминают его выражение: «Они б играли — да мяч под ногами путается и противник мельтешит!» А сейчас тишина. Одна Мария Гавриловна грузно переступает, опираясь на палку. И кот ее, Барсик, за хозяйкой бежит, хвост распушив. Вот и сейчас Маша топает дверь открывать, а рядом «цок-цок», кот коготками по старенькому паркету стучит.

— Проходи, — Мария Гавриловна распахнула свою тяжелую стальную конструкцию с четырьмя замками.

Ее дочка страшно боится, что мама одна живет. Каждый год какое-то новое защитное средство привозит. Некоторые из них явно лишние. К примеру, смысла решеток на окнах квартиры, что на шестом этаже двенадцатиэтажной блочной башни, мне не понять.

По сравнению с нашей квартира у Кондратьевых «шикарная». Хотя мне лично подобное убранство кажется немного смешным. Зачем, скажите на милость, в обычной городской квартире шторы из красного бархата? Да еще Маша зачем-то их золотым шнуром расшила. Хрустальные люстры я ей всегда мыть помогаю. Попробуй-ка одна пятьдесят килограммов ценного стекла сними и обратно повесь. А с коврами так и совсем беда. Маша каждый день их пылесосит часа по два с половиной. На полу, на стенах, на диванах и креслах, и, главное, тот маленький, что перед дверью лежит, не забыть.

— Садись, — сурово предложила Мария Гавриловна, доставая свои позолоченные чашки с эмалевым рисунком.

Когда она накрывает на стол, покрытый вышитой красной скатертью, полагается молчать. Иначе Маша забудет какую-нибудь из десяти хрустальных конфетниц, или вазочку с печеньем, или масленку, или банку с вареньем, шоколадным кремом, сахарницу и так далее. Потом ей придется подниматься с насиженной подушечки на кухонном уголке… В общем, полагается молчать.

Через десять минут, когда на столе передо мной не осталось свободного места и тарелочка с нарезанным лимоном встала вторым этажом, Мария Гавриловна последний раз оглядела стол, вздохнула и медленно опустилась на свое хозяйское место. Приготовления к чайной церемонии завершились.

— Ну рассказывай, что у вас там случилось.

Я вздохнула и начала.

— Понимаешь, какое дело. Олегу хотят поручить расследовать исчезновение одной редкой птицы. Есть подозрение, что люди, которые выдают себя за племянников Марфы Андреевны, к этому как-то причастны. Надо бы вывести их на чистую воду. Соседей расспросить, понаблюдать. Олежке это бы очень, на мой взгляд, помогло. Тем более, что я его начальника сковородкой огрела. Ну случайно… По ошибке.

— Как по ошибке? Или ты по-прежнему за мухами со сковородой гоняешься? — Маша нахмурила свои черные густые брови, но глаза загорелись озорными огоньками. Не поймешь, серьезно она или в издевку.

— Ну сколько можно вспоминать! — взвилась я. — Лет пятнадцать с того случая прошло, а ты все никак не успокоишься!

— Да! А Люся так до сих пор вздрагивает, если видит, что у тебя мухобойка и сковорода рядом лежат!

— Подумаешь, схватился человек по ошибке не за ту ручку, — проворчала я. — С кем не бывает. И кто же мог знать, что та дурацкая муха на голову Люсиному мужу сядет… — тут мне подумалось, что пора менять тему. — Ну так что, Мария Гавриловна, поможешь?

— Угу, — коротко кивнула Маша. — Прямо сейчас чай допьем и сходим к Алевтине. Это Марфы соседка. Если живет кто в квартире, она точно знает. Стены-то картонные. О!

И постучала палкой по стенке у батареи. В ответ тут же раздалась возмущенная дробь сверху с возгласом:

— Хватит стучать! Только ребенка уложила!

Не успела мамаша прокричать последнее слово, как раздался оглушительный младенческий рев.

— Старая сволочь! — подытожила дама свое выступление.

— Чего она на тебя ругается? — возмутилась я. — Ты два раза еле слышно ударила, а она как сирена взвыла. Тут мертвый проснется, не то что ребенок.

— Я внимания не обращаю, — флегматично ответила Мария Гавриловна. — Жизнь у этой бабы тяжелая, заездили совсем. Песню знаешь? Только от жизни собачьей собака бывает кусачей… Вот это про нее. Как ребенок родился — муж запил. Из дома все тащит, работу бросил. Ночью приползет на карачках, она его не пускает. Такие концерты закатывают! Слушай, давай-ка допивай и пойдем. Вспомнила, что Алевтина может на работу уйти. Она тут офис один убирать нанялась по вечерам. Сейчас пять, пока дойдем; пока поговорим. А в шесть ей уходить надо.

Маша на удивление быстро собралась, вытащила из шкафа дежурный вафельный тортик «Крем-брюле» и вытолкала меня на лестницу.

— Алевтине про птицу не говори ничего заранее. Ее если спросишь, слышала ли звон, непременно скажет, что слышала. Внушаемая очень.

— Хорошо, — согласилась я. — Может, позвонить ей сначала? Скажем, что на чай.

— Не надо. Иначе мы пока дойдем, она Раю позовет. Тогда уж точно ничего не узнаем.

Рая — лучшая подруга Алевтины. Хорошая, заботливая женщина. У Олега в школе математику вела. Один недостаток имеет — за столом слова никому вставить не даст. Даже вопрос задать не позволит.

Алевтина явно не ожидала, что мы придем.

— Ой, девочки, извините, мне на работу, и внучку еще надо покормить, — ее глаза с досадой буравили Машу, ясно говоря: «Нашли время прийти!».

«Надо было позвонить!» — я даже толкнула Марию Гавриловну в бок от этой мысли.

— Бабуська, тортик хосю! — раздался снизу гнусавый голос Кристины, внучки.

Кто не в курсе, скажу, что некоторые дети бывают довольно гадкими. Внучка Алевтины — бесспорно из их числа. Кажется, из-за характера ее недолюбливают сверстники, и она вымещает злость на животных. Но Аля от внучки своей без ума и балует самым непозволительным образом. Стоило Кристе заикнуться о торте, бабушка тут же втянула нас в квартиру, приняла угощение и побежала нарезать его кусочками, чтобы дорогая внученька поскорее могла скушать десерт.

— Я бы ей сладкого вообще не давала, — прошипела мне на ухо Мария Гавриловна, — она и так чересчур упитанная, не говоря уж о проблемах с зубами!

Наконец Алевтина вспомнила про нас и, торопливо налив по чашке чая, убежала в ванную переодеваться и разговор вела оттуда.

— Так что вы узнать-то хотите?

— Аля, в квартире Марфы Андреевны живет сейчас кто?! — прокричала Маша.

— Не-а! Светочка только заходила, ключи отдала! Я их снесла председателю! У него ж все ценности хранятся!

— Светочка? Кто это?! — Мария Гавриловна торжествующе мне подмигнула.

— Медсестра, уколы ходила Марфе Андреевне делать! — раздался через секунду ответ. Алевтина пыхтела и что-то бубнила про нескладуху.

— Что за медсестра? Из поликлиники нашей?! — продолжала кричать Маруся, прихлебывая чай. Кристя тем временем, стырив еще три куска торта, самозабвенно чавкала, не отходя от стола и рассыпая крошки по полу.

— Нет! По-моему, она Марфы родственница какая-то! Племянница, что ли? Приятная такая девочка!

Глаза у Марии Гавриловны вспыхнули, как у охотника, заметившего дичь.

— Слушай, Алевтина, мне тут витамины прописали, в уколах! Абы кого звать не хочется. Телефона этой Светочки у тебя нет? Или еще каких координат?!

— Есть, — ответила Аля, входя в кухню. На ней уже был синий сатиновый халат поверх летнего сарафана. Из кармана торчали розовые резиновые перчатки. — Мне Марфа Андреевна давала. На случай, если с ней чего вдруг случится неладное, чтобы Свете сразу позвонить. Она ей какое-то лекарство приносила, немецкое, кажется, от сердца сразу помогает. Ты Марфу помнишь? В больницу ни за что не хотела. Говорила, раз туда попадешь и не выберешься. Щас, погоди. У меня в книжке записано.

Аля быстренько подмела то, что насвинячила Кристя, и помчалась в коридор.

— Вот, на. Я тебе записала.

— Спасибо, Аля. С меня «Рябиновка», — улыбнулась Маша.

— Только не забудь, — Алевтина слегка щипнула Марию Гавриловну за бок. — С черноплодкой у тебя в этом году?

— Для тебя оставлю бутылочку с черноплодкой, — заверила ее Маша.

Надо заметить, что такой рябиновой настойки, как Кондратьева, никто делать не умеет. Все пытаю ее насчет рецепта, но пока безуспешно. Секрет в сочетании трав, а его она никак не выдает.

Схватив листочек с номером, мы поспешно откланялись, помахали Кристе, что запихивала в рот последний кусочек торга обеими ладошками, и вышли.

Выбежав из подъезда, ни слова не говоря друг другу, уставились на листочек, да так резко дернулись вперед, что стукнулись лбами. Алевтина четким каллиграфическим почерком бывшей учительницы вывела: 920 78 67 Светлана.

— Богатая, видать, медсестра, — подозрительно покачала головой Маша. — Телефон у нее мобильный, номер прямой.

— Может, подарил кто, — пожала плечами я.

— Вдвойне подозрительно, — заявила Кондратьева, гарцуя на месте.

Я с удивлением уставилась на Марию Гавриловну. Подобного воодушевления у своей подружки не припомню с девяносто второго года прошлого века. Военная операция по выдаче засидевшейся дочки Златы замуж держала Машу в необыкновенном тонусе. Грудь колесом, глаза горят, щеки розовые, дыхание глубокое, ровное, как у спортсменки. Даже на палку она, по-моему, меньше тогда опиралась. Ну прямо, как сейчас!

— Идем звонить.

И Мария Гавриловна, как развивший приличную скорость буксир, потащила меня обратно к себе. Мои пятьдесят килограммов против ее ста двадцати — сущий пустяк. Если бы она могла передвигаться побыстрее, то при сильных порывах ветра я вполне бы могла лететь, как воздушный змей, привязанный к велосипеду.

— Представляешь, через две недели у Олега день рождения, а мы ему принесем вместо обычных бритвенных принадлежностей — птицу! Думаю, за такое быстрое раскрытие дела ему должны дать повышение, — деловито заметила я. — Он так мечтает, чтобы его зачислили в следственную группу Данилова. Эта группа занимается всякими интересными делами. Олежек очень хочет к ним попасть, а Федор Игнатьевич считает, что ему еще рано. Мол, всего год после академии, не справится. Понимаешь?

— Ясно, — грозно насупилась Маша. Значит, решено. Будет у твоего Олега через две недели ко дню рождения раскрытое дело. Надо еще Люсю подключить. А что? Втроем справимся!

— Точно, — я тоже серьезно насупилась и кивнула головой.

Маша принесла телефон на кухню, и мы, очень взволнованные происходящим, стали набирать номер, по очереди нажимая кнопочки и напряженно перетягивая друг у друга трубку.

Раздались короткие двойные гудочки. Точь-в-точь такие, как у Олега в телефоне.

— Алло? — отозвался через пару секунд высокий, растягивающий слова голос.

— Светлана? — авторитетно пробасила Мария Гавриловна.

— Да, — последовал настороженный ответ через секунду. — А кто говорит?

— Кондратьева, Мария Гавриловна, мне ваш телефон дала одна знакомая. Вы уколы ей ходили делать. Марфа Андреевна Лукина. Помните?

Молчание.

— И что? — мне показалось, голос Светы стал откровенно враждебным.

— Хочу с вами договориться, — Маша бросила на меня растерянный взгляд. — Можете вы мне тоже уколы поделать? Марфа Андреевна…

Тут в трубке раздались короткие гудки.

— Бросила, — торжествующе заявила Маша. — Давай, зови Олега. Кажется, мы ему преступницу вычислили. Они ведь по номеру смогут какие-нибудь ее координаты узнать? А?

— Не знаю, — пожала плечами я.

— У тебя же внук — следователь! — укоризненно скривилась Мария Гавриловна.

— По-моему, опыт и образование вещи не заразные…

— Все остришь, — уперла руки в бока Маша. — Идем, Олега обрадуем. Видишь, как все, оказывается, просто. Эх, надо было мне тоже в следователи податься! Ха! А что? Как думаешь, еще не поздно?

Когда мы вернулись, Олега дома не было. На кухонном столе записка: «Бабушка, не волнуйся, ушел по делам. Буду в одиннадцать».

— Э-эх, — разочарованно вздохнула Мария Гавриловна. — Что же делать?

— Ничего, — пожала плечами я. — До завтра придется все отложить.

— Ну уж нет, — неожиданно уперлась Маша. — Идем к Виталику. Он тут недалеко, в магазине связи работает. Мне его мать, Тамара, вчера только говорила. Договора оформляет. Пошли. Скажем, что нашли трубку на улице, хотим вернуть владельцу за вознаграждение. Пусть он как-нибудь для нас ее координаты вычислит. Не откажет, надеюсь. Моя Златка ему с математикой помогала, когда он еще в школе учился.

Что-то внутри подсказывало мне — сопротивляться бесполезно. Если Маше в голову запала какая-то идея, это серьезно. Пока не добьется своего, не остановится. Как уже было сказано, Мария Гавриловна родилась в Сибири. В поселке Котнево. Училась в лесотехнической академии. Должна была стать профессиональным лесником, но на последнем курсе выскочила замуж за лейтенанта и начала мотаться по просторам Союза. Куда бы ни забрасывала ее судьба, в степи Казахстана или таймырскую тундру, везде Маша становилась председателем женсовета, по-совместительству — завхозом. Натура у нее деловитая и деятельная. Таким людям без загрузки нельзя. Чахнут.

Через двадцать минут, красные и запыхавшиеся, мы влетели в стеклопластиковый павильончик у метро. Возле стеклянных шкафов толпились люди, разглядывая телефоны. Витя, завидев нас, почтительно улыбнулся, встал из-за стойки и подошел здороваться.

— Здравствуйте, тетя Маша, здравствуйте, тетя Вера.

Удивительная покладистость и учтивость. Особенно если принять во внимание тот факт, что Виталику уже тридцать с лишним, он женат и воспитывает двух очаровательных дочек.

— Виталечка, — Мария Гавриловна взяла его за локоть и оттащила в сторону. — Мы тут с Верой Афанасьевной телефончик нашли. Из дорогих. Складной такой, с цветным экранчиком, как по телевизору рекламируют. Хотим владельцу вернуть, вместе с сумочкой. Понимаешь?

Я восхищенно вздохнула. Надо же так врать на ходу! А Маша вдохновенно продолжала:

— Представляешь, зашла сегодня в поликлинике в туалет, а там женская сумочка. Внутри деньги, телефон, рецепты. А написано на рецептах все так неразборчиво, знаешь, как врачи обычно корябают. Сам черт ногу сломит. Только и можно понять, что выписано какой-то Свете. Денег почти тысяча рублей и телефончик. Бедняжка расстроилась, наверное.

— Да, ужас, Я один раз паспорт потерял… — начал было Виталик.

— Погоди ты со своим паспортом, — оборвала его Маша. — У девочки номер телефона этого был записан. Так что мы только его и знаем. Помоги, а? У вас же как-то, наверное, владельцы фиксируются.

— Ну вообще, да, — Виталик покрылся красными пятнами и зашептал: — Только разглашать эту информацию нельзя. Меня с работы выгонят, если узнают.

— Мы не скажем никому, что ты! — замахала руками Мария Гавриловна. — Сумочку только вернем, и все. Ну помоги! Сам же говорил, что ради нас все что угодно сделать готов. Или врал?

В последнюю фразу Маша вложила всю свою едкость и колкость, что иногда в ней просыпается.

— Блин, ну, блин… — заметался Виталик, запустив пятерню в свою редеющую шевелюру. — Ладно, давайте.

Маша тут же сунула ему приготовленную заранее бумажку. Парень схватил ее и исчез в небольшой подсобке.

Я едва сдержала улыбку. Все таки Виталик хороший молодой человек, но уж больно не сообразительный. Даже не подумал спросить, как мы узнали номер этой барышни. Лично мне известен только один случай, когда человек номер своего мобильного записывал на его оборотной стороне. Это наша Люся. Ей сын купил простенький «Сименс», чтобы в случае чего ее всегда можно было найти. А Людмила Марковна Коровкина даже в молодости не могла запомнить телефонов длиннее «01», «02» и «03», да и те путала. Что уж говорить об одиннадцатизначном номере!

Мы прождали Виталика почти полчаса, изо всех сил делая вид, что изучаем аппараты на полках. Маша только удивлялась ценам.

— Жуть! Смотри, этот стоит в четыре раза дороже того, а делает все то же самое! Неужто кто-то берет?

Двое других продавцов бросали в нашу сторону настороженные взгляды, но с угрожающим вопросом: «Вы что-то хотели?» никто не подходил.

Наконец Виталик вернулся и, успев своим заговорщицким видом привлечь всеобщее внимание, передал Марии Гавриловне бумажку.

— Вот, — прошептал он, — здесь адрес. Телефона домашнего нету.

— Спасибо, — Маша, как коршун, схватила свою добычу и жадно спрятала в карман.

— С нас пироги, — виновато улыбнулась я. Не хотелось бы, чтобы у Виталика из-за нас были неприятности.

— Нет, пусть лучше тетя Маша рябиновку готовит, — подмигнул парень.

Когда мы вышли на улицу и завернули за угол, Мария Гавриловна тут же вытащила листочек и прочитала:

— Рябикова Светлана Юрьевна, Кузнечный переулок, дом пять, квартира восемь. Это «Владимирская»?

— Да, — кивнула я.

— Может, прямо сейчас поедем? — в Машиных глазах горел такой авантюризм, словно она собиралась прыгнуть с берега на палубу отходящего в далекие страны сухогруза, распрощавшись с прошлой жизнью.

Странным образом это ощущение внутренней дрожи передалось и мне. Во рту стало сухо и закололи маленькие иголочки.

— А что мы ей скажем? — чуть заикнувшись, спросила я. — У нас же корочек милицейских нету. Нам на вопросы никто отвечать не обязан.

— Поехали, — решительно заявила Мария Гавриловна. — По дороге решим.

Из метро мы вышли, крепко держась друг за друга и стараясь ступать в ногу.

— Значит, так. Ты звонишь в дверь, а я спрашиваю Свету. Как только выйдет, скажу: «Мы все знаем!». Как только она испугается, ты сразу так участливо ей сообщишь, что в ее интересах чистосердечно во всем признаться. Помнишь, мы фильм смотрели? «Секреты Лос-Анжелеса» назывался. Там изображали хорошего и плохого полицейского. Значит, ты будешь хорошей, а я буду плохой. Ясно? Я буду запугивать, а ты проявлять понимание. Она должна захотеть остаться с тобой наедине и все рассказать, — деловито строила планы Мария Гавриловна.

— А… а если она не захочет? — осторожно предположила я.

— Когда не захочет, тогда и будем думать, — Машины брови съехались к переносице, в положение боевой готовности. — Действовать надо по плану, но придерживаясь обстоятельств.

— Хм, чем-то напоминает «в погожий день особенно нужен зонтик, иначе дождь окажется неприятным сюрпризом».

— Английская пословица! — закончили мы с Машей хором.

Ее муж любил так говорить. Умел незамысловатые армейские шутки произносить с такой интонацией, что все катались со смеху. Хотя, напечатанные в газете, они бы казались глупыми и плоскими. Когда к Марии Гавриловне приехал его адъютант со сложенным красным флагом, мы почти год никак не могли поверить, что Иван Степанович уже никогда не вернется домой.

Мы подошли к типичному питерскому двору-колодцу, под завязку набитому машинами. Подъезд традиционно совмещал функции парадной и общественного туалета.

Восьмая квартира находилась на третьем этаже. В старых питерских домах пролеты длинные, а полустертые гранитные ступеньки чрезвычайно неудобны; лифт, естественно, не работает. На двери несколько звонков с разномастными наклеечками: «Сысоев», «Френкель», «Глущенко», «Цыцкис» и так далее. Истертые кнопочки всей гроздью цеплялись за облупившуюся коробку.

Мы застыли в нерешительности. Звонка с фамилией «Рябикова» не наблюдалось.

— Фальшивый адрес дала, — прошипела Маша. — Чует мое сердце, этой девице ни в чем доверять нельзя.

— Может, просто снимает здесь комнату? — предположила я.

Мария Гавриловна уставилась на меня разинув рот. В ее глазах появилось выражение разочарования и какой-то детской обиды.

Чтобы снять возникшую неловкость, я взяла и не глядя нажала пальцем на случайно попавшуюся кнопочку. Потом еще раз. За дверью раздался громкий собачий лай. Затем возмущенный женский голос:

— Да уймите же вы своего кобеля!

— Опять к Глущенке собутыльники нагрянули, никакого житья нету! — возмутился следом какой-то дедушка.

— Блин! Откройте же кто-нибудь дверь! Иначе так и будут трезвонить!..

Питерская коммуналка — это такое же культурное явление и местный колорит, как белые ночи. Кто ни разу не бывал в двадцатикомнатной квартире с длиннющим коридором, общей кухней, устрашающим санузлом и десятью-пятнадцатью совместно проживающими семьями, может считать, что не знает нашего города.

Наконец огромная створка старинной двери пришла в движение. Ее приоткрыла агрессивно настроенная остроносая женщина с поролоновыми бигуди на голове. Увидев нас, она впала в замешательство:

— Вам кого? — удалось ей произнести через секунду.

— Добрый день, — я старалась улыбаться как можно сильнее, чтобы расположить к себе барышню. — Нам нужна Светлана Рябикова. Если вас не затруднит, позовите ее, пожалуйста.

— Дверью ошиблись, — кисло ответила женщина и собралась захлопнуть створку.

Мария Гавриловна подставила свою палку.

— Нет, извините, у нас точный адрес, и вижу я нормально, и с головой все в порядке. Светлана Рябикова прописана здесь! — ее голос прозвенел грозно и уверенно.

У остроносой дамы мгновенно прибавилось вежливости.

— А, прописана… Ну, это еще не значит, что живет, — выдала она загадочную фразу. — Вам к Цыцкису. Четвертый звонок.

И воспользовавшись тем, что Маша на секунду потеряла бдительность, захлопнула дверь.

— Ну ладно, — процедила сквозь зубы Мария Гавриловна и с силой надавила на кнопочку под табличкой «Цыцкис».

Ситуация проигралась сначала. Оглушительный собачий лай, первый недовольный возглас, второй, третий, шарканье тапок, створка чуть приоткрылась. Из-за нее выглянул мужчина, более всего напоминающий анекдотического дистрофика. Жидкие белесые волосы, неестественно глянцевая и натянутая кожа, узловатые пальцы и торчащие ключицы.

— Вам кого?

Почему-то меня даже не удивило, что он задал тот же самый вопрос, что и предыдущая соседка. Мария Гавриловна решительно двинулась в наступление.

— У вас прописана Светлана Рябикова?!

Для пущего эффекта Маша нахмурилась и уперла руки в свои титанические бока.

— Д-да, — субъект предусмотрительно спрятался за дверь и оттуда пискнул, — а в чем дело? У меня все законно!

— Ну, это мы сейчас разберемся, — пробасила Маша, решительным рывком распахивая створку. — Заходи, Вера! Тьфу, темень какая! Лампочку, что ли, некому ввернуть?

— Лампочку ей подавай, — проворчал кто-то в комнате сбоку. — О стране бы подумали…

Гражданин Цыцкис двигался быстрым подпрыгивающим шагом, беспрестанно оглядываясь и протестуя себе под нос:

— Не знаю, что вам нужно, у меня все в порядке. Все документы в порядке…

У порога комнаты он внезапно остановился.

— Кстати, хотел бы спросить, вы родственники Светланы?

— Да, — тут же ответила Мария Гавриловна.

— Нет, — одновременно с ней помотала головой я.

— В смысле я родственница, а она нет, — тут же выдала Маша, сунув мне чувствительного тычка локтем под ребра.

— Понятно… — протянул Цыцкис.

Вид у него сразу сделался чрезвычайно подозрительный.

— И на что вы, позвольте узнать, рассчитываете? — пискнул он, с опаской глядя на Марию Гавриловну.

У меня по спине тонкой струйкой потек пот, а от щек, думаю, в этот момент можно было прикуривать. Маша не знала, как правильно ответить, поэтому молчала. Вернее сказать, многозначительно пыхтела.

— Извините, — я решила переменить тему. — Как вас зовут? А то говорим все, говорим…

— Арнис Борисович, — деловито кашлянув, представился Цыцкис и затоптался на месте, потом протянул мне руку для пожатия, но поспешно отдернул. — Извините, по привычке. Все больше с мужчинами здороваюсь.

— Вера Афанасьевна, — кивнула я.

— Мария Гавриловна, — представилась Кондратьева. — Ну так что?

— Хорошо, документы я вам покажу, — заявил Цыцкис и почему-то обиделся. — Но имейте в виду, если вы хотите получить то, что принадлежало вашей родственнице…

— Как это принадлежало? — уперла руки в бока Мария Гавриловна. — А сейчас что — уже не принадлежит?!

Я окончательно перестала что-либо понимать. Разговор Цыцкиса с Машей напоминал интермедию «Беседа слепого с глухим».

Арнис Борисович провел нас в огромную светлую комнату с шестью окнами.

— Сейчас, — пробурчал он, открывая старинный секретер. — Вот, документы о купле-продаже метра. Теоретически, конечно, можно предположить, что суд вам этот метр присудит… Хотел бы я на это посмотреть! Ха!

Внезапно мне припомнились яркие объявления в бесплатных газетах, один сюжет, что показывали по телевизору, и тут же осенила догадка.

— Вы торгуете пропиской!

— Я торгую жилплощадью, — строго поправил меня Цыцкис. — Это не одно и то же, — и, скорчив необыкновенно жалостливое лицо, сообщил: — Да и то ради искусства. Я ведь поэт. Возможно, один из последних. Увы, ураган московского мещанства вскоре сметет последние ростки культуры в нашем городе. Кстати, как вы относитесь к Москве?

Он поджал губы и пристально на нас уставился. Я поняла, что надо соврать, дабы разговор продолжался в благожелательном тоне. Но простодушная Мария Гавриловна нюансов не разумеет.

— Я Москву люблю, — мечтательно вздохнула она. — Там все такое белое, широкое, блестит! Прямо смотришь, и душа радуется. Люди все говорят громко, коротко и по делу. Не то что…

Тут мне пришлось наступить Маше на ногу. Вместо рокового «вы» она ойкнула и толкнула меня:

— Вера, ты чего? Смотри, куда ступаешь! Чего мнешься? В туалет тебе, что ли, надо?

— Нет, спасибо, — пискнула я, глядя на смертельно оскорбленного в лучших патриотических чувствах Цыцкиса. Мне лично кажется, что различия между Питером и Москвой склонны преувеличивать и каждый город по-своему хорош, но у поэта, очевидно, иное мнение. — Может, вы нам что-нибудь прочтете? Так давно не видела живого поэта!

И восторженно всплеснула руками. Цыцкис капризно наклонил голову и протянул, с сомнением глядя на Машу:

— Ну не знаю… Вряд ли вы будете в состоянии оценить… Хотя, если рассматривать это как культурную прививку, почему бы нет? Возможно, мне удастся немного очистить ваше сознание от пошлости. Входите.

И широким движением распахнул перед нами дверь.

— Внутри я до сих пор ощущаю себя юным эллином, случайно заброшенным в этот жалкий отрезок человеческой истории, — печально сообщил нам Арнис Борисович, роясь в допотопном секретере.

Мой взгляд невольно скользнул по чахлой фигуре Цыцкиса.

— У вас могучее воображение, — пробурчала Маша, которой, видимо, пришли те же мысли.

— Как у всех поэтов, у всех певцов красоты, — скромно согласился с ней Арнис Борисович.

Ожидая, пока хозяин найдет свои вирши в недрах бюро, Мария Гавриловна озиралась по сторонам. И, видимо, для поддержания беседы, задала очередной убийственный вопрос:

— Вы печатаете свои стихи на деньги от продажи прописки?

Цыцкис метнул глазами молнии.

— Я?! Слава богу, нет. Вижу, вы люди девственные, — нахмурился он.

Маша, поперхнувшись, заметила:

— Вообще-то у меня взрослая дочь…

— Девственные в культурном плане, я имел в виду, — строго одернул ее Арнис Борисович. — Хотя… — он чуть скривил губу, скользнув взглядом по нашим лицам. — Не удивился бы, — и сально ухмыльнулся. — Ну да Бог с ним. Садитесь. Так и быть, прочту лекцию: кто есть кто в современной поэзии.

— Что вы! Мы не можем потратить… то есть отнять у вас столько времени! — запротестовала я. В памяти сразу всплыл кошмар третьего курса библиотечного факультета. — Может, вы лучше посоветуете какую-нибудь литературу? Нам так неловко отнимать у вас время! И потом, Светлана Рябикова…

— На культуру времени не жалко! — топнул ногой Цыцкис. — Садитесь!

Пришлось сесть.

Лекция немного напоминала «говорильное шоу», что ведет наш министр культуры. Вначале Цыцкис обрушился на государство, туманно намекнул о заговоре и обругал народонаселение постсоветского пространства за отсутствие художественного вкуса. Обвинительные пассажи вроде: «Вы! Променяли высокую поэзию Зинченко и Ерохина на содомские завывания Ярослава Могутина!» сыпались на наши головы, как молнии Зевса. Мы с Машей не знали, куда деваться. Возможно, я смогла бы как-то оправдаться от имени российского народа, если бы имела хотя бы отдаленное представление, о ком идет речь!

Арнис Борисович постепенно перешел от культурологии к своей жизни:

— Почему я должен вкалывать, если труд как состояние души и тела чужд мне? — задал он нам вопрос и сам же на него ответил: — Да потому, что нынешняя власть не в состоянии даже понять, что все пройдет, а мои стихи останутся в вечности! И ее, эту власть, запомнят такой, какой живопишу ее я! Да где же эта сра… извините, чертова тетрадь?!

Наконец ему удалось отыскать засаленную тетрадку с клеенчатой обложкой. Я такие покупала Володе, отцу Олега, когда он в университете учился. Арнис Борисович страстно начал читать нам свою поэму. Стихотворная речь перемежалась комментариями: «во-во, слушайте!», «о, сейчас будет», «а дальше еще лучше», «обратите внимание на нетравиальность рифмы». Не могу сказать точно, о чем именно была поэма. Что-то о том, как мы все плывем на «Титанике» по канализационному коллектору, навстречу нам движется айсберг Америки, а «спасительные» шлюпки высокой поэзии сброшены за борт революционными матросами «Авроры», но пассажирам это все равно, так как они давным-давно умерли от, извините, сифилиса. Примерно через полчаса «особенно драматический пассаж» был прерван Машиным храпом.

Цыцкис импульсивно захлопнул тетрадь.

— Я всю жизнь писал эту песнь эстетике не для того, чтобы какая-то свинья храпела под ее трубные звуки, — проворчал он.

— Что вы! Было очень интересно! — запротестовала я, испугавшись, что после всех мучений мы про Светлану так ничего и не узнаем. — Просто у нее сонная болезнь. Ее в зоомагазине укусила муха цеце. Везут же люди всякую дрянь из Африки! Она теперь в определенный момент засыпает, и все. Ничего поделать нельзя. Из дома выходит только с сопровождением!

Будем надеяться, что познания Цыцкиса о мухах простираются не дальше моих.

Маша тем временем проснулась и, успев сообразить, что напортачила, обратно зажмурила глаза и, вытянув вперед руки, встала. Медленно, старательно изображая лунатика, двинулась на Арниса Борисовича.

— Что моя родственница? — загробным голосом изрекла она, остановившись прямо перед Цыцкисом.

— Лучше ответить, — прошептала я, разыгрывая ужас. — Она в таком состоянии не может сдерживать своих инстинктов.

Маша весьма натурально прохрипела:

— Откр-р-рой тайну! — и легонько тряхнула Цыцкиса за горло.

Тот моментально засуетился.

— Сейчас, сейчас… О Боже, сонная болезнь! Я думал, от нее давным-давно делают прививки!.. — он вытащил из секретера пухлую папку. — Вот, ваша родственница приобрела полметра жилого помещения за тысячу двести долларов США. Расплатилась сразу. И больше я ее не видел. Судя по тому, что вы пришли выяснять, чем она тут владела, могу заключить, что с ней произошло что-то нехорошее. Впрочем, ничего удивительного. Ваша, э-э… Кем она вам приходится? — последний вопрос был обращен к Марии Гавриловне.

— Племянницей, — проворчала Маша, не открывая глаз. В ее мимике и ритмичном, но едва заметном перетаптывании с ноги на ногу чувствовалась неуверенность.

— Так я почему-то и думал, — печально вздохнул Цыцкис. — В общем, с документами можете ознакомиться, но для обращения в суд вам потребуется оригинальный экземпляр договора купли-продажи, который остался у вашей племянницы. Кстати, а что с ней случилось? Если не хотите, можете не отвечать. Я так, из пустого любопытства спрашиваю.

— Пропала, — горестно вздохнула Мария Гавриловна, схватив протянутые бумажки.

Затем вдруг глубоко вздохнула, замычала и «пробудилась». Нельзя же, согласитесь, читать с закрытыми глазами!

— Ну, может, еще найдется, — философски вздохнул Цыцкис. — А жених ее что говорит?

— Жених… — Маша надула губы и озадаченно глянула в мою сторону. — Что-то не появляется. Она вообще-то скрытная такая. Слова не вытянешь. И про жениха, честно говоря, мы первый раз от вас узнаем.

— Мне кажется, что это только Света думала, будто у нее жених есть, — Арнис Борисович просмаковал эту фразу так, что сразу стал похож на объевшегося суслика, покачивающегося из стороны в сторону. — Видел я их как-то вместе. Мужчина на BMW с блатным номером, три семерки, и ваша, гхм, извините, племянница! Не собирался он на ней жениться, я уверен. Даже не обещал и ни разу не заговорил об этом! Могу спорить! Сама себе что-то напридумывала, прости Господи. Сначала все твердила, что у нее муж, муж. А как стали документы-то оформлять, смотрю, нету в паспорте штампа. Значит, никакой не муж!

Арнис Борисович говорил с таким искренним злорадством, потирая руки и сверкая глазами, что мне стало противно. Кажется, про таких говорят: «на душе тепло, когда у соседа хата горит».

— Большое спасибо, — прервала его Ма-ша. — Ну, давайте прощаться. Как говорят в американских фильмах, до свидания, приятно было познакомиться, увидимся в суде.

— Ага, думаю, Как раз к новому году ваше заявление примут в производство, а еще через пять лет вы станете законной наследницей пятидесяти квадратных сантиметров в моей комнате. Желаю удачи, — Цыцкис вложил в эту тираду столько скептического издевательства, что мне захотелось встряхнуться, как мокрой собаке.

В общем, насколько я поняла, Цыцкис зарабатывает себе на жизнь продажей прописки. Это такой распространенный бизнес простых граждан в Питере. Некто, обладатель такой же большой комнаты в коммуналке, как Арнис Борисович, продает время от времени полметра какому-нибудь иногороднему. Благо что приобретение недвижимости освобождает от всех проблем с пропиской. Похоже, что Светлана воспользовалась этой лазейкой. Стало быть, найти ее теперь практически невозможно. Она может снимать квартиру, может жить с кем-то — вариантов море. И как нам ее в этом море отыскать, совершенно непонятно.

Мы вышли из подъезда, озадаченная Маша спросила:

— И что теперь делать?

— Может, попросим Олега поискать машину? — предположила я. — Как-никак, BMW, три семерки — приметная вещь. Может, что-то и узнаем. Кстати, неплохо бы спросить у Алевтины. Может, помнит, на какой машине приезжала Света к Марфе Андреевне?

— Точно! — воскликнула Мария Гавриловна и, приложив палец к губам, изрекла: — Аут цезар, аут нихиль.

В переводе это означает: «Или все, или ничего». До сих пор гадаю, где Маша могла подцепить эту латынь?

— Давай, может, по мороженому купим? — предложила Мария Гавриловна.

— Давай.

Всю дорогу в метро мы не разговаривали. Маша, в два приема заглотив черносмородиновый стаканчик, что-то писала в своем хозяйственном блокноте. Обычно она заносит на его страницы все свои покупки до копейки, а затем раз в неделю считает, сколько потратила на необходимые вещи, а сколько на «прихоть». Удивительное дело, каждый раз оказывается, что ненужных трат, произведенных под влиянием чувственного порыва, в три раза больше, чем разумных и взвешенных.

Я, откусывая по маленькому кусочку от сахарной трубочки крем-брюле, репетировала сообщение Олегу. Как мне сообщить ему о машине? Что-то подсказывает, что наша инициатива ему серьезно не понравится. Сказать, может, что у знакомых машина пропала? BMW, три семерки. Нет, внук меня тут же раскусит. Ни у кого из моих подруг и бывших коллег по работе нет таких знакомых. Самая лучшая машина у Машиного зятя — новая зеленая «десятка». Цвет так забавно называется — «мурена».

Осторожно повернув ключ в двери, тихонько приоткрыла ее и тут же зажмурилась. На пороге кухни стоял Олег.

— Бабушка, ты знаешь, сколько времени? — сурово нахмурился он.

— Нет, — совершенно честно ответила я.

— Десять вечера. Тебя нет с четырех. Я звонил Марии Гавриловне и Людмиле Марковне; никого не было дома. Можно хотя бы предупреждать, когда вы куда-то уходите?

— Извини, пожалуйста, — придется изображать саму кротость. Надо узнать о машине.

В обычные дни попытки внука следить за мной, как за малым ребенком, раздражают. Я еще в здравом уме, да и чувствую себя отлично. В шестьдесят все зубы целы и на месте. Даже мужчины иногда знакомиться пытаются. Сзади, Маша говорит, вообще за пионерку можно принять. Рост небольшой, фигурка субтильная. А седина — это вроде сейчас модно. Я даже краску в магазине видела специальную. На коробочке улыбающаяся девушка, а под ней уточнение: «седой блондин». А пару недель назад было: бежал за мной в универсаме приличного вида мужчина, догнал, воскликнул: «Девушка!», за тележку мою рукой схватился, а как я обернулась, чуть не поперхнулся. «Извините, — говорит, — где здесь хлеб?»

— Олежек, ты кушать не хочешь? — елейным голосом предложила я. — Вареников с черникой? А?

— Мне через три месяца нормы сдавать, — отрицательно покачал головой внук. — Не могу жир нагуливать.

— Ладно, — я огляделась по сторонам.

Что бы такого сделать, чтобы он взялся узнать про машину? Напряженно думая, я вздохнула и опустилась на нижнюю антресоль древней «прихожки», что стоит у нас в коридоре.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — тут же встревожился внук.

Ненавижу пользоваться страхом за мое здоровье, но иногда он меня к этому вынуждает. Бывают такие люди, которым прямо ничего сказать нельзя, приходится окольными путями, а они на это обижаются.

— Хорошо, хорошо, — поспешно кивнула я. — Переживаю только, а так все нормально.

— Из-за чего сыр-бор? — тут же повелся Олег, присев на корточки и участливо заглядывая мне в глаза.

И тут, сама от себя не ожидая, я соврала.

— Да Алевтина, соседка Марфы Андреевны, говорит, что медсестра к Лукиной приезжала на дорогой машине, с номером три семерки, BMW, кажется, так называется. Я сразу вспомнила, что вы тут говорили, и так мне беспокойно стало за Марфу! Неужто действительно ее… Ну, сам понимаешь. Мы с Марией Гавриловной сейчас гуляли, все говорили про это и совсем обе расстроились.

Олег вскочил, хлопнул руками по бедрам и глубоко выдохнул:

— Делать вам с Марией Гавриловной нечего! — воскликнул он наконец. — И Алевтина Захаровна тоже хороша. Я к ней заходил час назад. Хотел расспросить, кто к Лукиным в последнее время приезжал. Так она даже дверь не открыла. Кричит через нее: «Ничего не видела! Ничего не знаю!»

Да… Могу себе представить, как это было. Звонит Олежек к Алевтине, тыкает в глазок милицейской корочкой и заявляет: «Гражданка Петрова, я капитан милиции Золотов, Олег Владимирович. Прошу вас уделить мне пару минут для дачи свидетельских показаний!» И почему мой внук никак понять не может, что общаться с людьми надо проще? По наивности своей полагает, что сообщение о том, что ты следователь и обращаешься к ним официально, должно действовать успокаивающе. Лично ко мне если подойдет дотошный молодой человек с подобным заявлением, то я, скорее всего, тоже, как и Алевтина, сошлюсь на глухоту, слепоту и склероз. По телевизору только и передают, как преступники охотятся за свидетелями.

В этот момент мой взгляд упал на кухонный стол, заваленный бумагами. Внук что то чертил на карте при помощи циркуля и линейки. Рядом дела в белых картонных панках, на полу разложены ксерокопии. Со штампом в углу, неровные, со следами от брошюровки — заключения. Один раз во время уборки такой листочек куда-то сунула, потом Олег из-за этого на меня долго дулся.

— Чего колдуешь? — спросила я, поднимаясь и как бы случайно двигаясь в кухню, посмотреть, что же там Олег рисует.

— Пытаюсь разобраться с этим делом, — скупо ответил внук. — По-крайней мере, показать Пухлякову, что случай Лукиной в общую схему не укладывается.

И тяжело вздохнул. Потом взял карандаш левой рукой и записал на краешке карты «BMW: 777». Нервничает, значит. Мама Олега, Ирочка, очень переживала, что сын левша. В школе неудобно, учителя требуют, чтобы он стал «праворуким». В общем, она его переучила. С этого времени он одинаково хорошо владеет обеими руками, иногда рисует двумя карандашами сразу, но когда чем-то расстроен или напряжен, всегда пользуется левой.

Раздался телефонный звонок. Я машинально сняла трубку.

— Алло?

— Здравствуйте, Вера Афанасьевна! — бодро прочирикала в трубку Регина. — Олег дома?

— Конечно, — и передала трубку внуку.

Тот спросил одной артикуляцией:

— Регина?

Я кивнула.

Олег замахал руками:

— Меня нет!

Ситуация стала неловкой. Никак не могу понять, — почему Олегу не нравится Регина. По всем параметрам должна нравиться — умница, красавица, строгого воспитания, работает в юридической фирме.

— Он сейчас подойдет, — строго сказала я в трубку и настойчиво сунула ее внуку.

Тот посмотрел на меня глазами загнанного животного, но все же ответил, правда без всякого энтузиазма:

— Привет, Регина.

Девушка что-то возбужденно трещала. Единственный ее недостаток — это, пожалуй, голос. Даже встав к раковине мыть посуду, сквозь шум воды и грохот тарелок, мне были слышны отдельные слова. Когда Олег разговаривает с ней, то предусмотрительно держит телефон подальше от уха. Регина восторженно рассказывает о Вагнере. Наверное, приглашает Олежку на «Кольцо Нибелунгов». Сейчас по телевизору только и говорят, что об этой премьере.

— Нет, я не могу. Извини, много работы. Сходи с Инной. Регина, сегодня никак не получится. И завтра не получится. Ладно… Послушай, я не хотел этого говорить, но не думаю, что вообще когда-нибудь получится. Что? Нет, у меня никого нет! Регина, прекрати… Я не могу… Хорошо, если ты хочешь, чтобы я прямо сказал, слушай. Я никуда с тобой не пойду. Ты хорошая девушка и с кем-нибудь другим тебе наверняка повезет. Еще раз повторяю: нет у меня никого! Но это не значит, что я хочу вступать в какие-то отношения с тобой!

У меня щеки вспыхнули ярким огнем. Как же! Нет у него никого! Это же надо так обманывать! А еще следователь! Нет, не подумайте, что Олежек относится к тем бессовестным молодым симпатичным мужчинам, что беззастенчиво пользуются повышенным женским вниманием. Совсем нет. Просто он однолюб. В двадцать лет его угораздило по уши втрескаться в женщину, которой на тот момент было двадцать восемь. Кажется, ее зовут Ниной, и он ни разу ей не рассказал о своих чувствах. Как это обычно бывает. Сначала думал: «Ну, зачем ей студент? Что я могу ей дать?» А потом у Нины появился ухажер с серьезными намерениями. И два года назад она вышла замуж. Недавно я наткнулась на нее в Летнем саду, но не подошла. Нина была с коляской и с мужем. Солидным таким человеком, кажется, лет на пятнадцать старше ее. Может быть, Олег зря ничего не сказал. Я видела Нину всего два раза, но мне не показалось, что она оценивает людей исходя из того, что они могут ей дать. Была у нее в глазах особая грусть, что появляется у женщин, когда они никак не могут дождаться от кавалера мужского поступка. Не все же такие нахрапистые, как Регина. Хотя чувствуется, что ничего она так не добьется.

Вымыв посуду, я поставила на ночь дрожжевое тесто. Завтра с утра приготовлю фирменные оладьи со свежим сливовым вареньем. Специально для пышных оладушков с хрустящей корочкой покупаю килограмм жесткой кислой сливы. Варенье-пятиминутка из нее выходит, ложку проглотить можно! Если не полениться и еще немного лимонной цедры в него добавить, м-м! Кому-то такой завтрак может показаться чересчур сложным. Но это только так кажется. Четыре оладьи жарить недолго. А с вареньем так и вовсе просто. Накололи сливы вилкой, в эмалированную посуду сложили, сахаром засыпали. За ночь слива сок пустит. Утром кастрюльку на огонь поставить — и все. Как закипело, сразу снимать и вместе с оладьями на стол.

Наконец со всеми приготовлениями было покончено. Я умылась, переоделась в свою «жуткую пижаму» и устроилась в кровати. Ужасной пижаму называют потому, что она темно-сиреневого цвета, украшена белыми кругами, а в центре каждого — играющий плюшевый мишка. Причем игры постоянно меняются, то мячик, то машинки, то книжка. Олег называет эту одежду «психоделической» и просит, чтобы она не попадалась ему на глаза. Уютно подложив под плечи две больших подушки, я рассчитывала еще часик почитать. За время работы в библиотеке мне подарили столько книг, что прочитать их все до конца жизни вряд ли получится. Однако сегодня фантастические пассажи Маркеса про дождь и палую листву в Макондо никак не увлекали. Почему-то захотелось встать, пойти в коридор и достать из тамошнего книжного шкафа учебник по криминалистике. Надеюсь, Олег никому его не отдал.

В этот момент раздался звонок. Удивившись, кто это может быть так поздно, я сняла трубку.

— Алло! Вера? — не дожидаясь ответа, зашептала Маша. — Ты еще не спишь?

— Нет, а что? — я отложила книгу.

— Алевтина в точности описала машину, на которой эта Света приезжала к Марфе! Номер «777»! Они заодно!

— Кто заодно? — мне не поспеть за Машиной мыслью. К тому же когда она успела сходить еще раз к Алевтине?

— Тот, чья эта машина, и Светка! — рявкнула Маша. — Узнай завтра у Олега, не забудь! Надо любыми средствами эту машину отыскать!

После некоторой паузы Кондратьева продолжила заговорщицким тоном:

— Знаешь, что мне еще Алевтина сказала?

— Понятия не имею.

— Что у Марфы и градусника-то не было! Его снаружи принесли! — произнесла Мария Гавриловна.

— Маша, — я потерла рукой висок, — ты хочешь сказать, что Марфу Лукину убили градусником?

— Не градусником, а ртутью из него, — обиделась Маша. — И потом, Алевтина говорит, что Марфа Андреевна каждый раз просила у нее градусник, когда было нужно. А своего у Лукиных не было. Какой-то один неработающий. Марфа же скупая была до жути. Все мастерскую искала, где бы ей градусник починили. Утверждала, будто это возможно.

— Ладно, утро вечера мудренее, — примирительно вздохнула я. — Завтра Олег выяснит про машину, тогда подумаем. И про градусник, — я зевнула, — и про Свету…

— Спокойной ночи, — пробурчала Мария Гавриловна.

Я подумала, что она как пить дать теперь до утра не заснет, будет ходить из угла в угол и строить версии. Кто и как мог убить старушку Лукину при помощи градусника? А главное — зачем? Ведь, как Олег говорит, завещания она не составляла, ничего никому не продавала да и жила бедно. Все, что было ценного в доме, ее муж Михаил Евфстафьевич продал, дабы поддержать любимую коммунистическую партию на выборах. И что могло понадобиться неизвестной девушке в квартире Алевтины? Непонятно…

Надо сказать, что я самый популярный повар среди моего внука. Моя кухня вне конкуренции. Утренние оладьи удались на славу. Олег слопал три штуки, запил их не кофе, а свежезаваренным какао с молоком и поехал на работу в райском расположении духа. Разумеется, на прощание я как бы между прочим напомнила:

— Про машину не забудешь, хорошо?

— Хорошо, бабулечка, — тут же согласился внук и умчался вниз по лестнице. Лифта в нашем доме по утрам не дождаться.

Оставшись одна, я убрала посуду, неспешно приготовила завтрак для себя и вышла на балкон. Августовское утро выдалось поразительно погожим для Питера. Неправдоподобно идеальным. Воздух теплый, но еще свежий. Тополиный пух кружится по двору. Машин во дворе нет — те, у кого они есть, либо на даче, либо на работе. Прямо под балконом качаются зеленые раскидистые кроны деревьев. А ведь эти самые клены, тополя, березки мы сажали пятнадцать лет назад и представить не могли, что они вымахают до пятого этажа! Еще через пару лет и в нашей квартире всегда будет густая тень от их веток.

Мечтательно вздохнув, я подумала, как хорошо было бы иметь дачу. Небольшой домик, садик, огород для души. Так, чтобы одни клубничные грядки. Жмурясь на яркое солнце, я потянулась в удобном кресле. На лоджии у нас некое подобие веранды. Сюда поместилось старое кресло и небольшой круглый телефонный столик. По утрам я устраиваюсь здесь на балконе с чашкой кофе и книжкой. Так хорошо, что даже какую-нибудь песенку хочется мурлыкать.

— Море, море, мир бездонный… — заскрипела я, стараясь, чтобы никто, кроме меня самой, этого не услышал. Уши мне оттоптало, должно быть, целое стадо медведей. Не то чтобы очень большое, так, обычная медвежья семья из пяти-шести особей среднего размера. Но петь, как обычно бывает в таких случаях, люблю. В последнее время даже меньше комплексую. Как ни включу телевизор, там полно таких, как я. Поют в свое удовольствие и не стесняются. — В белой пене…

Внезапно сонный утренний воздух пронзил резкий рев сирены «Скорой помощи».

— Вера! — раздался с нижнего балкона густой флегматичный бас Марии Гавриловны. — Ты там?

— Ага, доброе утро, Маша, — ответила я, не отрываясь от книги.

— Слышишь «Скорую»?

— Слышу.

— Только бы не к нам, — резюмировала Мария Гавриловна.

В отличие от нашего спартанского балкончика у Маши все гораздо основательнее. Двойное остекление, обшивка вагонкой, цветочные горшки. Диванчик выполняет одновременно функцию ларя для овощей, а самодельный балконный столик зимой превращается в дополнительный холодильник.

Однако рев сирены приближался.

— Гляди, Вера, кому-то, похоже, плохо! — Мария Гавриловна показала сверху своей палкой на карету «Скорой помощи».

Я прищурилась. С такого расстояния только по общим очертаниям могу догадаться, что предо мной такое. Близорукость мучит.

— Может, детский врач?

— Не-а, участковый педиатр пешком ходит, ему даже машину не выделяют. Серьезное какое-то дело, — уверенно пробасила Маша. — Ого, смотри, к подъезду Лукиной подъехали. Погоди-ка… Смотри, это же Рая! Дочка Алевтины! Смотри, видишь, в белой футболке?

— Извини, Маша, — я пожала плечами.

— Что-то у меня предчувствие какое-то нехорошее. Идем вниз! Ой, Господи, только бы не Алевтина!

Быстро собравшись и оставив свой кофе на столике, я вышла из квартиры и вызвала лифт. Спустилась за Машей.

— Только что в их квартиру звонила, никто не отвечает! — лицо Кондратьевой покрылось крупными пятнами.

Я пошла чуть быстрее, оставив медлительную Марию Гавриловну позади. Все хочу набраться смелости и предложить Кондратьевой отказаться от обильных ужинов на ночь и ее любимого густого какао. Все-таки лишние пятьдесят килограммов для людей нашего возраста не очень-то полезны. Быстрым шагом приблизившись к карете, увидела, что перед подъездом стоят Рита из пятнадцатой квартиры с коляской и Рая.

— Ой, Вера Афанасьевна, здравствуйте, а я вам звоню, звоню! — тоненьким, надрывным голоском тут же запричитала Рая.

— Что случилось? — во рту неожиданно пересохло, а в ушах возник неприятный шум.

— Только не волнуйтесь, хорошо? — Раиса взяла меня за руку. — Говорят, что у мамы сердечный приступ, но, по-моему, ее кто-то очень сильно напугал! И все вещи! Ничего не перевернуто, а рамочки для фотографий все перепутаны, белье в шкафу как попало свернуто! В квартире кто-то был! Можете Олегу позвонить? Я вышла, хотела сама к вам бежать!

— Что-нибудь украли?

— Вроде нет, — покачала головой Рая. — Деньги на месте, золото тоже, из техники у мамы и не было ничего особенного.

— Алевтина? — раздался за спиной напряженный, прерывающийся хриплой отдышкой голос Марии Гавриловны.

Не дождавшись ответа, Кондратьева пронеслась мимо нас, как баржа на полном ходу.

— Подождите! — крикнула ей вслед Раиса, но Мария Гавриловна уже взбиралась вверх по лестнице.

А я осталась стоять как вкопанная, глядя на красно-белую «ГАЗель» «Скорой помощи». Господи Боже, с Алевтиной мы знакомы уже не знаю сколько лет. С момента постройки дома! Да и молодая она еще совсем! Моложе меня! Всего пятьдесят девять лет! Только вчера с ней говорили, совсем бодрая была! Какой приступ?

Я очнулась, только когда поняла, что Рая тянет меня за собой.

— Идемте, мне одной страшно, — шептала она.

В квартире мы первым делом увидели врача в голубом костюме, торопливо заполняющего какие-то бумаги. На полу лежали носилки с телом, покрытым белой простыней.

Я охнула и схватилась рукой за дверной косяк.

— Мама! — болезненно, чуть слышно охнула Рая и упала как подкошенная.

Вокруг нее засуетилась молодая медсестра с необыкновенно серьезным лицом. Вокруг невидимым облаком распространился запах нашатыря.

— Вы родственница? — сурово уставился на меня врач.

— Нет, соседка, — тихо проговорила я, услышав свой голос, словно посторонний.

— Тогда нечего здесь смотреть, — еще более зло и отрывисто проговорил доктор.

Быстро промелькнули фразы: «сердечный приступ», «скоротечный инфаркт», «невозможно помочь». Совершенно обалдевшую Марию Гавриловну привлекли к описи ценных вещей, найденных в квартире Петровой. Маша, плотно сжав губы, вместе с социальной работницей раскладывала на столе кольца, брошки, документы, деньги, ключи… Я перекрестилась. Знаю, что на людях Мария Гавриловна слезинки не уронит. Хоть они с Алевтиной и не дружили особенно, но и не ссорились никогда. В гости друг к другу иногда ходили. Помогали друг другу свадьбы устраивать. Правда, брак Раисы развалился через год. Муж уехал в рейс, вернулся, но ненадолго. Только чтобы заявление о разводе подать. Встретил в Самаре «женщину своей мечты». Рая удерживать его не стала, хотя ей предстояло вот-вот рожать.

Рая пришла в себя и заметалась по комнате.

— Перевернуто все, перевернуто, — бормотала она, глядя перед собой стеклянными глазами, словно сомнамбула.

— Искали что-то, — уверенно заключила она.

Я подошла к телефону и набрала номер мобильного телефона Олега. Вчера, при нас, Петрова собиралась идти на работу, возилась с Кристиной, пила чай, съела кусок торта и выглядела по-боевому. У меня был инфаркт, и я знаю, как ощущается его приближение. За несколько недель начинает казаться, будто на ребра железный обруч одет, дышать тяжело, давление скачет, устаешь быстро, — в общем, непохоже, чтобы у Алевтины был хоть один из этих признаков!

— Я занят, — отрывисто проговорил в трубку внук.

— Алевтину убили! — крикнула я, чтобы успеть сообщить самое важное до того, как он отключится.

Несколько следующих секунд было слышно, как Олег порывисто сообщает о произошедшем Федору Игнатьевичу. «Соседка Лукиной», «пожалуй, возможно»…

— Через полчаса буду, — ответил он наконец, и разговор прервался.

— Вот здесь! — воскликнула Рая, которая цепким, внимательным взглядом осматривала помещение. — Смотрите!

Мы подскочили к ней.

Возле кровати Алевтины поблескивал странный предмет.

Я осторожно подняла его с пола и чуть не вскрикнула. Это был женский ноготь! Длинный, покрытый ядовито-розовым лаком, прихотливым золотым узором и тремя блестящими камушками в правом верхнем углу.

— Ай, — вырвался у меня слабый крик, но мужества не бросать улику, слава богу, хватило.

Маша зачем-то судорожно откинула край простыни и уставилась на руку Петровой. Неужели она хоть на секунду могла предположить, что этот ноготь принадлежит Алевтине?! Я нечто подобное видела только один раз. По телевизору поздно вечером показывали рекламу какого-то салона красоты. В этом ролике у девушки были ногти, похожие на эти. Квадратные, длинные и неестественно крепкие.

— Подождите, — я перевернула находку и увидела отчетливые следы клея. — Он не настоящий!

— Точно, — кивнула Мария Гавриловна, сосредоточенно глядя на улику. — Отдадим его Олегу. Должны же у них быть какие-то средства, чтобы по этому ногтю вычислить, кто убийца?

Голос ее чуть дрожал и вообще звучал неуверенно.

— Хотя, — продолжила Маша, — я по телевизору ни разу ничего подобного не видела.

— Что же они искали? — Рая будто заведенная носилась по квартире, открывая все новые и новые следы чьего-то присутствия. — Ага, в сервизном чайнике смотрели! Крышечку забыли на место вернуть!

Я покачала головой. Если бы нечто подобное случилось в нашей квартире, мы бы и не заметили. У Алевтины была невозможная тяга к чистоте и, порядку. Она даже белье на балконе развешивала по цвету и размеру. Конечно, Рае было несложно заметить, что кто-то покопался в вещах ее матери. Раиса живет в точно такой же однокомнатной квартире, только этажом выше. Когда она выходила замуж, Аля поменяла свою трехкомнатную на две «однушки». Надеялась, что зять со временем заработает денег, и они с Раисой смогут поменять свою жилплощадь на что-то большее.

Олег с майором Пухляковым прибыли на десять минут раньше, чем обещали, а с ними целая куча народу. Человек с собакой обошел все углы. Ноготь у нас забрали и с величайшей осторожностью поместили в пластиковый пакетик. Всем велели выйти на улицу и давать свои показания там. Мы сели на лавочку с видом двух примерных старушек и сложили руки на коленях.

Услышав, что это Алевтина вчера дала нам телефон Светланы, по которому мы вычислили адрес, Олег схватился за голову.

— Значит, вы туда ходили?! — воскликнул он, а затем обрушился на нас с Машей.

Суть его гневной тирады состояла в том, что двум пенсионеркам, пусть даже таким бодрым и неугомонным, как мы, следует сидеть дома, смотреть телесериалы, кушать клубнику и сплетничать про соседей. Мне от этого почему-то стало так обидно, что на глаза даже слезы навернулись. Закусив губу, чтобы не разреветься, я мысленно решила, что найду Светлану Рябикову, сама до всего докопаюсь! С выходом на пенсию человек не лишается способности двигаться и думать. У него просто становится больше свободного времени. И как это время расходовать — на просмотр сериалов или на добровольную помощь следствию, — сугубо личное дело!

Судя по тому, как вздувались вены на могучей Машиной шее, ее обуревали те же самые чувства. Она не выдержала первой.

— Так! — стукнув своей палкой, она поднялась и быстро затопала в сторону нашего подъезда, бурча себе под нос: — Я ему манную кашу со щек вытирала, а он меня теперь жизни учит!

— Подожди! — вскочив, я побежала вслед за подружкой.

— Вера Афанасьевна! — строго окрикнул меня внук. В присутствии своих коллег он всегда обращается ко мне по имени-отчеству. Как-то, согласитесь, неловко высокому серьезному блондину с очень умным выражением лица кричать на всю улицу: «Бабушка, постой!»

И не подумаю обернуться.

Он догнал меня в три прыжка.

— Кстати, — его тон смягчился и стал деловито извиняющимся, — хотел тебя поздравить, — Олег сунул мне в руку какую-то бумаженцию. — Машина, на которой приезжала сестричка, действительно числится в угоне. Уже год. Хозяин получил страховку и заявление забрал. С ориентировки BMW сняли.

Я тут же остановилась.

— Да ну? — и, схватив бумажку, поднесла к глазам, стараясь прочитать.

Похлопав по карманам в поисках очков, я сообразила, что они остались на балконе вместе с завтраком и книжкой. Кое-как сощурившись, немыслимо напряглась и с трудом разобрала верхнюю строчку, написанную жирными и большими буквами. «Спиридонов А. А., паспорт №… (цифр не увидела)… Конногвардейский бульвар, 12, кв. 7».

Олег забрал у меня листок.

— Ладно, в общем, за данные по машине спасибо, но чтобы больше такого не было. Хорошо?

— Угу, — я кивнула, а пальцы за спиной сами по себе почему-то сложились в фигу.

Между прочим, из всех детективных персонажей самой любимой у Олега всегда была мисс Марпл. Он восхищался ее острой способностью подмечать психологические тонкости и на интуитивном уровне находить закономерности между самыми, казалось бы, мелкими и неприметными деталями. А между прочим, мисс Марпл была намного старше меня!

Глубоко дыша, чтобы снизить уровень внутреннего возмущения, я остановилась перед подъездом и почти нос к носу столкнулась с Машей. Она стояла за раскидистым кустом сирени, что прижился у нас в палисаднике и разросся до гигантских размеров.

— Ну что насчет машины? — глаза Марии Гавриловны загорелись. — Что Олег сказал? Они ее нашли?

Она напрочь забыла свою обиду на Олежку. Маша, на счастье, очень отходчивая, как и все вспыльчивые люди. Проблема только в том, что те, против кого она вспылила, не могут отойти так же быстро от обрушившейся на них, словно внезапное цунами, головомойки. Сейчас, слава богу, Кондратьева стала гораздо мягче и дипломатичнее.

— Владелец — какой-то Спиридонов, — деловито насупилась я. — Живет на Конногвардейском бульваре, это возле Главпочтамта.

— А что туда от нас идет?

Ясно, Маша решила сразу перейти к делу.

— Чувствую, что дело опять в этой девице, — говорила она мне, пока мы поднимались в лифте за сумками и кошельками. — Наверное, ей вчера сказали, что ее приходили искать. Вот она и решила убрать свидетеля! Алевтину то есть. Чтобы та больше никому телефона не дала.

— По-моему, проще другой номер себе завести, — скептически заметила я.

— Не нравится моя версия, придумай свою! — тут же вспылила Маша. — Критиковать все горазды!

«Может, Марфа что-то еще дала Алевтине на хранение? — подумала я, приложив палец к губам. — Рая говорит, искали в квартире что-то, причем весьма настойчиво. Даже ноготь накладной потеряли».

Оказавшись дома, я быстро переоделась в свой любимый индийский костюм. Идеально подходит для жары. Просторная белая юбка и блуза к ней, а на голову — панамка. Схватив плетеную кошелку, наскоро побросала в нее ключи, кошелек, документы и побежала вниз.

Маша уже ждала, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

— А где твоя палка? — не удержалась я от вопроса.

— Ну ее, — отмахнулась Мария Гавриловна. — Мешает только.

Всю дорогу до метро я не уставала удивляться. Откуда в Кондратьевой взялось столько прыти? Ее зеленый балахон с рисунком в виде ярко-розовых долек арбуза развевался на ветру, словно парус.

Добираться до Конногвардейского бульвара пешком чрезвычайно неудобно. Ждать троллейбус означает с гарантией никуда не успеть. Это редкий нынче транспорт, а переполненные маршрутки даже не думали останавливаться. Забитый машинами Невский проспект казался миражом в раскаленном августовском мареве из горячего воздуха, пыли и выхлопных газов. Когда мы добрались до Александровского парка, у меня появилось нездоровое желание искупаться в фонтане. Остановившись передохнуть, мы купили себе по маленькой бутылочке минералки. Все скамейки в тени оказались уже заняты.

Проходя мимо Исаакиевского собора, я невольно залюбовалась его обновленными порфировыми колоннами и свечением над куполом. Если стоять близко от собора, то купол не видно. Кажется только, что откуда-то сверху исходит ослепительное, но мягкое сияние.

Наконец, мы добрались до дома номер двенадцать. Как и везде в центре, шикарные квартиры соседствуют здесь с самыми жуткими коммуналками. Планировка домов тоже иногда заставляет путаться в догадках. Покружив по двору минут пятнадцать, мы обнаружили нужный подъезд. Он был надежно спрятан за гигантским квадратным джипом. Квартира номер семь находилась в нем и была единственной. Массивную стальную дверь украшали домофон и камера наверху. Мы немного оробели. А вдруг не откроют? Вообще откажутся разговаривать?

— Слушай, давай просто скажем, что нашли их машину, — предложила Мария Гавриловна.

— Но мы ведь ее не нашли, — озадачилась я.

— Скажем, что видели в Кузнечном переулке, — в Машиных глазах сверкнул хулиганский огонь. — И адрес дадим этой Светы! Представляешь?!

— По-моему, это плохая идея…

Но было уже поздно. Кондратьева давила на кнопку вызова. Что-то щелкнуло, и приятный женский голос ответил:

— Союз блокадников в следующем подъезде.

— Нет! Нам нужен товарищ Спиридонов! — закричала Маша в переговорник. — Мы по поводу его машины! BMW, семьсот семьдесят семь!

Сверху послышалось мягкое жужжание. Я подняла голову и увидела, что камера повернулась и внимательно на нас смотрит.

— Ну заходите, — в женском голосе прозвучали нотки удивленного любопытства.

Раздался резкий щелчок, и металлическая дверь, чуть дрогнув, открылась. Мария Гавриловна уверенно взялась за ручку и распахнула дверь. Как только мы оказались на узкой, ведущей вверх лестнице, дверь тут же с шорохом закрылась. Мы поняли, что надо подниматься. Через шесть пролетов ступеньки вывели нас на небольшую прямоугольную площадку перед еще одной металлической дверью.

Повторилось жужжание, повернулась камера, и только после этого створка приоткрылась. На пороге стояла девушка. До сего момента я полагала, что такие существуют только в музыкальных клипах и рекламе. Худенькая настолько, что ребра видны даже сквозь белую облегающую майку. Белые волосы, яркий бронзовый загар, пронзительно голубые глаза и по-детски пухлые губы. Она внимательно оглядела нас озорным любопытным взглядом и кивнула головой.

— Проходите.

Оказавшись в прихожей, мы с Марией Гавриловной прижались друг к другу, боясь пошевелиться. Белые стены, на полу черная плитка, такая гладкая, что в нее можно смотреться, как в зеркало, везде стеклянные полочки с подсветкой.

— Проходите, проходите, — поманила нас рукой девушка, — разуваться не надо.

Держась друг за друга, мы робко засеменили за хозяйкой, жутко опасаясь наследить.

За поворотом оказалось просторное помещение. Также все — бело-черное. С одного края — кухня, на которой, похоже, вообще никогда не готовили. Посередине, островком, что-то вроде гостиной, а у окна столик на шесть персон. Напоминает столовую.

— Видите ли, какое дело, — я смущенно попыталась объяснить причину нашего вторжения. — Вы, кажется, потеряли машину в прошлом году. Так вот мы ее нашли…

Девушка уставилась на меня своими глазами-льдинками и чуть заметно улыбнулась.

— И… и… — я замялась, не зная, что говорить дальше.

— И хотели бы вернуть за вознаграждение, — на одном дыхании закончила Маша.

Внезапно из соседнего помещения раздался низкий хриплый мужской голос.

— Оля, кто там?

— Выйди сам посмотри! — ответила девушка.

На кухню через пару секунд вышел суровый нахмурившийся мужчина в черном атласном халате. Нечто среднее между гориллой и человеком.

— Вы кто? — сурово, без всяких приветствий обратился он к нам.

— Мы нашли вашу машину, — пролепетала я, отступая назад.

— Вот как! — озадаченно воскликнул мужчина. — Опять?

Мы с Машей переглянулись.

— Извините? — заикнувшись, переспросила я.

— Мою машину уже находили и возвращали, — заявил мужчина, скрестив руки на груди. Как я поняла, он и есть тот самый Спиридонов. — Ее угнали в прошлом году. Через три месяца позвонили и предложили вернуть за вознаграждение. Треть цены. Я подумал, подумал. И согласился. Страховку тем более на нее уже получил. А сейчас тачка продана. Она вообще теперь не моя.

— Подождите, — перебила его Мария Гавриловна. — Мы в специальном милицейском каталоге угнанных машин видели фотографию вашей и подпись — владелец Спиридонов. Вы ведь Спиридонов?

— Ну и что? — пожал плечами мужик. — Я ее по доверенности продал, через тот же салон, где купил. П-ф! Хотите, сходите к ним, узнайте. Они сделку оформляли, может, имя нового владельца запомнили.

— То есть вы этой машиной больше не интересуетесь? — крякнула Маша, попятившись к выходу.

— Не-а, — Спиридонов замотал головой, открыв при этом рот.

— Как салон называется? — затараторила я. — Мы бы, пожалуй, сходили… Вдруг хозяин машину ищет?

— «Золотое колесо», на Петроградской набережной, — зевнул в ответ Спиридонов, повернулся к нам спиной и удалился.

Быстро, но организованно, чтобы не выдать своих панических настроений, мы с Машей вылетели из бело-черной квартиры и остановились, только когда снова оказались в Александровском парке.

Мария Гавриловна хмурилась, а я пыталась сообразить, что значит «продал по доверенности»? Кажется, слышала что-то такое в новостях. То ли депутат какой-то не указал в списке своей собственности машину, которую продал «по доверенности», то ли кто-то эту доверенность подделал и подсунул машину депутату из вредности… Не помню.

— Вера, может, пива холодного по стаканчику? — прервала ход моих рассуждений Маша.

— Нет, я его не люблю. Ты, если хочешь, возьми себе.

Мы устроились в самом тенистом уголке, за красным пластмассовым столиком. Мария Гавриловна с «Невским», а я с холодным персиковым чаем «Липтон». Единственный баночный напиток, который мне нравится.

— Маша, ты что-нибудь поняла из его слов? — обратилась я к Кондратьевой, которая что-то увлеченно чиркала в своем блокнотике.

— Кажется, ему машину уже возвращали за вознаграждение. А он ее продал потом по доверенности, — пожала плечами Мария Гавриловна, вытаскивая из своей необъятной и бездонной сумки потрепанную брошюрку «Все маршрутки Санкт-Петербурга».

— Что значит «продал по доверенности»? — не унималась я.

— Понятия не имею, — покачала головой Маша. — Мы машин никогда не продавали. Если и катались, то только на служебных. На «козлах» все больше. Смотри, отсюда до Петроградской набережной триста сорок девятая идет. Знать бы только, где там это «Золотое колесо».

— Нет, Маш, мне уже домой надо бежать. Олег скоро с работы придет. Его кормить надо, может, постирать что. Завтра сходим.

— Я и одна справлюсь, — заявила в ответ Мария Гавриловна. — А ты бы подумала, сколько твоему внуку лет. Что ты за ним все как за малым дитем ходишь? Из садика встречала, кормила. Теперь вот из прокуратуры ждешь. Избалуешь парня, как потом его жене придется, не думала? Выберет себе работающую, и пойдет поедет. Олежек твой будет считать, что она его со службы обязана встречать и выставлять обед из трех блюд, да чтобы все свежесваренное. О других бы подумала! Эгоистка. Что, твой внук из холодильника суп себе не достанет? А?

«Достанет», — подумала я и кивнула.

В самом деле, неужели нужно мое присутствие, чтобы разогреть щи, намазать сырники сметаной и налить себе вишневый компот? Нет, пожалуй, работник прокуратуры с академическим образованием и отличной физподготовкой в состоянии справиться с этим сам. Воображение живо нарисовало мне Ирочку, маму Олега, и ее мужа (моего сына Володю). Вовка действительно воспринимал как должное, что его быт отлажен до мелочей. Протягивал руки и доставал чистое белье, глаженые рубашки, садился за стол и получал вкусную еду. Ему даже в голову не приходило задуматься, какие усилия для этого прилагались Ирой. Нет, пожалуй, настало время исправить этот пробел в воспитании Олега. Пусть привыкает к самостоятельности. Понемногу. Начну с мелочей. Пусть научится самостоятельно добывать пищу из холодильника.

Улыбнувшись своим мыслям, я подмигнула Маше.

— Ну ладно. Поедем. А что мы у них спросим?

— Скажем, что увидели объявление о пропаже машины, знаем, где она находится, и хотели бы сообщить владельцу, — без запинки ответила Кондратьева.

— А если они не скажут? Или не вспомнят? — все еще сомневалась я.

— Чего заранее гадать, — пробурчала в ответ Мария Гавриловна, отставляя в сторону свое пиво. — Фу, теплеть начало. Чего-то меня, Вера, опять на горькое потянуло. Не знаешь, с чего?

Ответа на этот вопрос у меня не было. Знаю только, что когда грустно, тянет на шоколад. Но это объяснимо. Вроде там какое-то вещество содержится, которое настроение поднимает. Но думать о таких вещах почему-то не хотелось. Мысли настойчиво вертелись вокруг сегодняшних событий. Алевтина, ноготь, Спиридонов… Машина, которую никак не найти. А мы знаем, что она должна быть у «жениха» той таинственной Светы, что ходила к Марфе Андреевне делать уколы. Стало быть, найдем владельца машины — получим какую-нибудь информацию о медсестре. Хотя, может, и не медсестра она вовсе?.. И вообще, с чего это все началось-то? Ах, ну да. Птица. Глухарь. Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему Олег иногда бывает таким замкнутым и уставшим. Совсем не таким, как обычно показывают следователей в сериалах. Попробуй собери в один клубок такие разные вещи! Девушка, которая приезжает на дорогой машине делать уколы Марфе Лукиной. Не за деньги ведь она их делала! Марфа Андреевна никогда бы за медицину платить не стала. Много раз говорила, что она всю жизнь на государство работала, и оно ей теперь обязано уход обеспечить. Обижалась на власти все время. Вообще Лукины были ужасно желчные и все время недовольные. Ходили всех поучали. Из-за таких вот молодежь начинает ко всем людям старшего возраста плохо относиться. Теперь Алевтина. Эта была совсем здоровая. Жила на одной лестничной клетке с Лукиными, работала, за внучкой смотрела. Никому не мешала. А тут влезает к ней какая-то девица с розовыми накладными ногтями и пугает в прямом смысле до смерти. Потом ищет что-то. Что можно было искать у Алевтины? Столько вопросов, а ответа ни на один нет. Даже предположений никаких! Хотя Олег говорит, что мы обычно о тех людях, что вокруг живут, совсем ничего не знаем. Кажется, что жизнь у всех одинаковая, обычная, заботы одни и те же. Да и неудобно в чужие дела нос совать.

— Вера, уснула, что ли?! — окликнула меня Маша.

— Ой!

Испугавшись, словно меня разбудили, я увидела, что Мария Гавриловна уже залезает в тесную «ГАЗель» и машет мне рукой. Ничего себе! А я даже не заметила, как мы на остановке оказались.

Утром я проснулась и первым делом попыталась потянуться. Ничего не получилось. Снизу что-то упорно мешало. Открыв глаза, поняла, что по-прежнему сижу в кресле, укрытая пледом до самой шеи.

«Завтрак!» — вспыхнуло в мозгу красной лампочкой. Олегу же скоро на работу! И рубашка! Не помню, есть глаженая или нет.

Томик Кристи лежал рядом на столике. Сверху записка: «Ну ты, бабуля, даешь! Поздравляю, вчера провели операцию. «Золотое колесо» взяли с таким поличным, что им теперь никак не отвертеться. Мы с майором Пухляковым приходили тебя поздравить, но ты уже спала. Кстати, чересчур много читать о мисс Марпл, по-моему, вредно. Извини, доел твои сырники. Больше ничего не было. Олег».

— Кошмар, — я приложила ладони к щекам.

Это же надо, проспать уход Олежека на работу! Со мной такого вообще никогда не случалось. Что же мне теперь делать?

Телефонный звонок решил эту проблему.

— Вера, ты сейчас упадешь! — гаркнула мне в ухо Мария Гавриловна.

Я не стала сообщать Маше, что сижу, дабы не испортить сладость изложения сногсшибательной новости.

Примерно полчаса Мария Гавриловна взахлеб пересказывала историю вчерашнего вызволения Златиной машины. Дочка с мужем после нашего звонка пришли в смятение. Затем решили позвонить Олегу. Они поддерживают дружеские отношения. Услышав от них ту же самую историю, что и от меня, внук призадумался. Решил съездить в «Золотое колесо». Просто так, посмотреть. Приехал. Сразу приметил какую-то редкую машину, стоявшую в углу, фотография которой висит на доске информации. Очень хочет владелец этот автомобиль отыскать, вознаграждение предлагает. Наконец на свой страх и риск решил вызвать подмогу и произвести задержание администрации салона для дачи показаний. Пухлякову сказал, что в ходе разработки дела Лукиной случайно наткнулся на банду автомошенников.

— Ты представляешь, что они делали! — воскликнула Маша. — Продавали людям новую машину. Страховали ее. Потом через некоторое время машина исчезала. Владелец в большинстве случаев, надеясь на страховку, особенно не пытался имущество искать! ГАИ не тряс, никуда не звонил. А в «Золотом колесе», похоже, копии ключей нашли от проданных машин. В общем, новенькую машину месяца через два-три угоняют, подкрашивают, что-то еще с ней делают. Боятся, мало ли всплывет, что есть уже у автомобиля законный владелец. Столько пострадавших, наверное! Да, если бы не мы с тобой, представить невозможно, сколько бы еще народу облапошили!

Еще минут двадцать Маша рассказывала, как ее дочка с мужем радовались возвращению «мурены». Конечно, Кондратьева не преминула тяжко посетовать, что зять у нее жуткий бесхребетник, добиваться ничего не хочет, зарабатывает мало, живут они со Златкой от зарплаты до зарплаты.

— Даже на зиму ей приличного ничего купить не может! Ходит моя девочка четвертый год в коротенькой шубке-обдергайке, из моей старой норки перешита. Дело это разве?

Мне уже который год хочется сказать Маше, что мужчина, идущий в ЗАГС, как баран на привязи, под давлением невесты и ее родственников, вскорости непременно всех разочарует, оказавшись размазней и тряпкой. По моему глубокому убеждению, настоящий мужчина тем и отличается от мужа Златы, что выбор делает сам и… несет потом ответственность за его последствия. Как это случилось с моим папой, но эту душещипательную историю следует рассказывать осенью. Когда романтика кружащихся кленовых листьев и темной воды располагает к драматическим зарисовкам.

Я подумала, что, пожалуй, стоит рассказать Маше о вчерашнем разговоре с Аллой и поделиться мыслями, возникшими у меня по этому поводу. Но в последний момент что-то меня остановило. Это все равно что, выслушав охи и ахи подружки, пришедшей похвастаться новым платьем, взять и вытащить из шкафа свое новое и ничуть не хуже того, в котором та пришла. Пожалуй, не буду сейчас лишать Марию Гавриловну ощущения триумфа. Съезжу в институт сама. Хотя без Маши, конечно, страшно.

Быстренько собравшись, я выбежала из дома, прихватив с собой кулинарную тетрадку. Подумаю над каким-нибудь быстрым рецептом. Раз уж из часов, обычно посвящаемых домашней работе, выпадает пара-тройка, надо придумать способ сэкономить время. Пожалуй, с уборкой я знаю, как поступить. Чтобы пол сох быстрее и без разводов, добавляю в ведро стакан паленой водки, что в ларьках по пятнадцать рублей продается. Один Бог знает, что в ней намешано, но пол отмывает феерично. Главное — потом проветрить. Глажка рубашек тоже не займет много времени, если делать это в такой последовательности: ворот, манжеты, рукава, плечи (гладить, надев на угол доски), спина, левая, правая сторонки. Те части, что выглядывают из-под формы или костюма, лучше гладить с изнанки. Наша вода в импортных паровых утюгах оставляет накипь, иногда та высыпается и оставляет на белоснежной поверхности ржавый след.

Здание Военмеха на 1-й Красноармейской улице было окружено плотным кольцом абитуриентов. Вот, а говорят, на технические специальности поступать никто не хочет! Стоят и мальчики, и девочки. Явно не просто так сюда пришли. С трудом пробившись через толпу желающих узнать условия поступления, я оказалась перед дверью с надписью «Приемная комиссия». Длинный ряд столов, к каждому очередь. У кого бы хоть что-нибудь узнать?

— Чем могу вам помочь? — обратилась ко мне высокая симпатичная девушка с папкой в руках. — Ольга, помощник.

Я тут же выложила ей приготовленную по дороге легенду:

— Извините, ищу одну вашу студентку. Она учится на факультете политологии. Понимаете, она снимала у меня комнату и неожиданно съехала. Что не заплатила-то — ладно, как говорится, ничего не поделаешь. Но телефонных счетов оставила на несколько тысяч! Милиция ее искать не хочет, а мне без телефона остаться никак нельзя. Никто не хочет квартиру без телефона снимать.

— Ой, конечно, я вам помогу! — тут же откликнулась Оля. — Идемте со мной!

И она повела меня по коридорам, все время оглядываясь, не потерялась ли я.

— У нас все студенты в компьютер занесены. Имя, фамилию знаете?

— Ага, — кивнула я. — Только это и знаю. Она мне в качестве документа студенческий билет показала. Сказала, паспорт на обмен сдала. Потому к вам и пришла. На вас последняя надежда.

— Не волнуйтесь. Чем можем — поможем, — решительным тоном отчеканила девушка.

Глядя на ее ладную, крепкую, спортивную фигуру, мне тут же представился зал торжественной регистрации бракосочетаний на набережной Красного Флота, теперь она Английской называется. Стоит эта Оля в красивом белом платье, крепкие плечики видно, в волосах цветы. А рядом мой внук. Спины у них очень подходящие, прямо чувствуется, друг для друга созданы. Она военный следователь, он — гражданский, а сыночек у них был бы прокурор…

— Мы пришли, — прервала полет моей мечты Оля.

— Ой, так быстро! — воскликнула я.

Девушка странно на меня посмотрела, но ничего не сказала. Из-за своих мыслей я даже не успела посмотреть, куда захожу.

Помещение походило на хранилище. В небольшом предбаннике за столом сидела ухоженная, тщательно причесанная женщина лет сорока, в строгом костюме и очках, читающая новый детектив Елены Топильской. Похоже, дама была так увлечена, что даже не заметила, как мы вошли.

— Гхм, — кашлянула Оля.

Женщина поспешно спрятала книжку в стол и приняла самый внимательный вид.

— Слушаю вас?

— Наталья Сергеевна, тут вот женщина разыскивает девушку, которая снимала у нее квартиру, сбежала не заплатив, да еще кучу телефонных счетов оставила. Учится в нашем институте, на политологии. Не могли бы вы помочь?

Я свела бровки домиком и приложила руку к груди.

— Помогите, пожалуйста.

Строгое лицо Натальи Сергеевны дрогнуло и выразило сочувствие.

— Вообще-то не положено, но, думаю, можно в таком случае сделать исключение. Только большая просьба, пусть это останется между нами.

— Конечно-конечно, — закивала я. — Вы не беспокойтесь. Никому не скажу.

— Ox, — вздохнула Наталья Сергеевна, поворачиваясь к монитору компьютера. — С этими платниками! Деньги — это, конечно, важно, но так и репутацию потерять можно. Да если бы наш студент выкинул такое пятнадцать лет назад! Исключили бы моментально! А сейчас… Фамилию знаете?

— Светлана Рябикова, учится на политологии, платное отделение, — тут же выложила я почти всю известную мне информацию. Про любвеобильного завкафедрой Валеру здесь рассказывать, думаю, не стоит.

Наталья Сергеевна уверенно пробежала пальцами по клавишам. Через несколько секунд склонила голову чуть набок и вздохнула совсем тяжело.

— Отчислена ваша голубушка. За неуспеваемость. Боюсь, найти ее теперь будет трудно. Из общежития ее выписали два месяца назад. Попробуйте, может, соседку по комнате расспросить. Может, она что-то знает?

Теперь настала моя очередь вздыхать.

— Надо же! Но все равно, спасибо большое, что хотели помочь. Такое сейчас редко встречается, — я сделала шаг к двери.

— Я вас провожу, — предложила Оля. — Спасибо большое, Наталья Сергеевна!

Всю обратную дорогу Олечка возмущалась на предмет Рябиковой.

— Меня такие люди просто бесят! — ругалась она. — Вы адрес нашего общежития знаете?

— Нет, конечно. Откуда?

— До первого этажа дойдем, я вам дам специальный буклетик. Там адрес и карта. Как придете, идите сразу по коридору налево. К коменданту. Ивецкая Людмила Борисовна. Объясните ей все. Она вообще женщина ничего. Думаю, поможет.

— А из преподавателей с ее факультета можно с кем-нибудь поговорить? Может, им что-то известно?

— Да ну! — махнула рукой Оля. — Кто ее помнит?

Я мучительно пыталась вспомнить систему отношений в высших учебных заведениях. Кто кому подчиняется и кто какие решения принимает. Но поскольку учеба моя завершилась порядка сорока лет назад, понятия «декан», «завкафедрой», «научный руководитель» и прочее оказались подзабыты.

— Может быть, заведующий кафедрой? Он же ее, наверное, отчислял? Она часто ругалась на какого-то Валерия… м-м… не помню отчества, извините.

Как хорошо, однако, быть в зрелом возрасте, всегда можно сослаться на склероз, глухоту, маразм и прочие избавляющие от всякой ответственности вещи!

— А, Кавалергардов? Валерий Дмитриевич? — оживилась Оля. — Есть такой. Точно. Кстати, он сейчас в актовом зале. Встречу с родителями абитуриентов проводит. Хотите, можем пойти.

— Хочу, — тут же согласилась я, не веря своему везению.

Говорят, в азартных играх, к коим можно с полной уверенностью отнести и детективные похождения, везет новичкам и беременным. Во вторую группу я уже вряд ли когда-нибудь попаду, а вот к новичкам вполне могу пристроиться. Ой, знал бы Олежек, о чем я думаю. Скандал бы устроил чудовищный. И почему моему внуку так не терпится усадить меня за просмотр сериалов? Мы с девочками регулярно ходим на премьеры Виктюка. Очень нам нравится. Билеты всегда поручаем Люсе Коровкиной. Третьей нашей подружке, которую Маша зовет «культмассовый сектор». Один раз Олег случайно, умываясь после работы, услышал, как мы обсуждаем очередной спектакль. У внука почему-то шок случился. Он вышел и стал объяснять, что нам уже не надо искать острых ощущений, а сидеть дома, как все приличные, извините, бабки, и смотреть телевизор. Дался ему этот ящик…

Мы тихонечко проскользнули в актовый зал. Я надела очки. На сцене или, как раньше говорили, «в президиуме» сидели важные люди в серых костюмах. Один выделялся. Молодой, высокий, пиджак цвета кофе с молоком. Волосы блестят.

— Итак, если вопросов больше нет… — выступавший седой мужчина вопросительно посмотрел в зал поверх своих старомодных очков в роговой оправе.

Родителей было не очень много, и, похоже, все, что их интересовало, они уже узнали.

— Тогда наше собрание можно считать закрытым, — с облегчением констатировал оратор.

Народ стал вяло подниматься с кресел и потек к выходу.

— Вон Кавалергардов! — Оля показала на молодого мужчину в кофейном костюме. — Идемте!

Как только завкафедрой спустился, Олечка тут же подскочила к нему.

— Валерий Дмитриевич, — кокетливо заулыбалась она. — Тут вот женщина разыскивает одну вашу бывшую студентку.

Дальше девушка повторила мою «печальную историю», но с гораздо большей экспрессией, чем для Натальи Сергеевны. Почему-то этим она мне сразу разонравилась. Строит глазки Кавалергардову! А он, возможно, убил Марфу Лукину градусником! Нет, все-таки эта Оля вертихвостка. Хорошо, что она никогда за Олежку замуж не выйдет.

— У несчастной бабушки даже не будет возможности вызвать «Скорую помощь», если она, не дай бог, умрет! — драматично восклицала Оля, заламывая руки. — Представляете, какой ужас?! — и умильно стрельнула глазами на Валерия Дмитриевича.

Я подумала в этот момент, что если вдруг умру, то «Скорую помощь» не смогу вызвать вне зависимости от наличия в квартире телефона. И попутно удивилась, почему многие девушки в присутствии мужчин начинают изображать непроходимых дур? У меня была одна такая подруга. Сидели мы с ней как-то давно в мороженице неподалеку от института и мирно беседовали о японской поэзии. Разговор был примерно следующего содержания:

— Поскольку хайку генетически восходит к танка, то вполне естественно наследует как изящную лаконичность изложения, так и достаточно свободную форму, поэтому переход настолько плавный, что заметить его можно только матема-тиче-ски, по увеличению числа слогов…

Отвечала подружка на мои сомнения относительно того, в какой части антологии «Манъесю» переход от народной песни к нерифмованному трехстишию становится заметен. В этот момент к нашему столику приблизились двое молодых людей с лицами будущих боксеров чемпионов.

— Ой, я вчера в Пассаже видела та-а-акую обалденную юбку! — внезапно завопила, вытаращив глаза, моя подружка. — Ты себе не представляешь! Плиссировка на кокетке, двойная шлица по линии разреза, креп-сатин на винил-атласе!..

Знала бы Оля, с вдохновением разыгрывающая кукольную дурочку, чем это грозит. Моя подружка в результате вышла замуж за одного из тех боксеров и всю жизнь обижалась, что муж ее, дипломированного библиотекаря, за непроходимую идиотку держит. Особенно, кажется, изводила присказка мужа: «Ты б хоть это, книжку какую сперва бы послюнявила…»

Кавалергардов от повествования все больше мрачнел и бросал в мою сторону косые недобрые взгляды.

У меня вдруг появилась мысль, что он может сбежать. Почувствовав опасность такого развития событий, я, отбросив смущение, подошла ближе. Оля тут же вытянула руку:

— Как, вы говорите, ее звали? Ах, совсем из головы вылетело! Память девичья!

— Светлана Рябикова, — четко выговорила я и неотрывно уставилась на Валерия Дмитриевича, стараясь не упустить ни малейшего движения его мимических мышц или глаз.

Однако, к моему полному изумлению, Кавалергардов нисколько не испугался, не смутился, не проявил ни малейшего беспокойства. Со спокойной улыбкой сделал шаг мне навстречу и понимающим голосом изрек:

— Знаете, к огромному сожалению, эту студентку давно отчислили. К тому же она так редко ходила ко мне на лекции, что я даже не помню ее лица. Имя и фамилию запомнил только потому, что документы оформлял об ее неуспеваемости. Извините, ничем не могу вам помочь. Хотя по-человечески — искренне сочувствую. Прошу меня простить, но вынужден бежать. До свидания.

И быстрым, уверенным, пружинистым шагом направился к выходу!

Оля пожала плечами и, как бы оправдываясь, начала объяснять:

— Понимаете, он у нас принципиальный жутко. На экзаменах трясет не по-детски, денег не берет, на жалость его тоже не пробьешь. Тройка — любимая оценка. Многим уже дипломы попортил. Главное, что нам его политология да геополитика нужны, как корове ласты. Одна надежда — дурой прикинуться. Тогда он не сильно зверствует. Грешно ж над убогими измываться.

— A-а… — протянула я и мысленно устыдилась своих поспешных выводов относительно Олиного кокетства, — ну, в общем, мне так сразу и показалось. У него, наверное, комплекс какой-то. Когда я училась, тоже такие попадались, правда, только среди женщин.

— Комплекс! — фыркнула Оля. — Его первую кандидатскую, по физико-химии металлургических процессов, завернули с официальной формулировкой: «Слишком значительное участие руководителя. Самостоятельного научного интереса не представляет». У нас все преподы, что не гуманитары, над Кавалергардовым втихую ржут.

— Хм, странно, что он после такого провала не перевелся в другой институт, — заметила я. Заложив руки за спину, тоном «одинокие старушки любят поговорить» заявила: — У меня был один знакомый профессор, тоже занимался физико-химией металлургических процессов. Лукин, не слышали про такого?

— Слышала! — вытаращила глаза Оля. — Да он тут что-то вроде героя! Ректор в каждом своем выступлении его вспоминает. Вот, мол, говорит, был настоящий ученый и коммунист. Ректор у нас такой, немного того на почве левых идеи, — Оля повертела пальцем у виска. — Кстати, нам Уварова Майя Михайловна, она раньше вместе с Лукиным работала, сейчас нанотехнологии преподает, вроде говорила, что Михаил Ев… Ев…

— Евфстафьевич, — подсказала я.

— Да, что, кажется, он и был научным руководителем у Кавалергардова.

— Мы знакомы с пятьдесят девятого года прошлого века! Если бы вы знали, каким прекрасным человеком был Михаил Евфстафьевич! — пропела я с интонацией, обещающей пространные и подробные воспоминания о дружбе с профессором.

Оля, уловив эти нотки, заметно занервничала.

— Извините, честно говоря, мне надо помогать в приемной комиссии. Там меня, наверное, ждут уже…

— Жаль, жаль, — плаксиво расстроилась я. — Так хотелось бы поговорить с кем-то, кто знал профессора Лукина лично. Многим он казался просто выжившим из ума ретроградом…

— Что вы, что вы! Майя Михайловна всегда о нем говорит как о человеке исключительно прогрессивных взглядов! — Олечка была близка к панике. — Кстати, хотите, я вас познакомлю? Она здесь, недалеко. Должна экзаменационные работы по физике проверять.

И поспешно бросилась к выходу.

— С удовольствием! — я всплеснула руками. — Вы представить себе не можете, что для меня будет значить эта встреча!

Ну вот. Цель достигнута. Девушке не терпится сбыть меня на руки такой же тортилле и ускакать по своим делам. Справедливости ради надо заметить, что ко всем разыгранным мною актам маразма девушка отнеслась с ангельским терпением и пониманием. За это ей, как обещают все мировые религии, а также народные сказки, непременно воздастся.

Открыв глаза, я увидела белый потолок в трещинах. Надо же! Только вчера их еще не было, а сегодня появились! Надо будет срочно заделать… Тут до меня дошло, что потолок этот больничный, и трещины, скорее всего, возникли еще при строительстве, а заделают их только в одном случае. Если кровать, на которой я лежу, станет платной и пребывание на ней будет стоить приличных денег. Тот человек, что сможет их платить, ни за что не станет мириться с трещинами. Закатит скандал и потребует, чтобы за его деньги потолок был целым.

— Ой, смотри, кажется, проснулась, — раздался сбоку чуть слышный шепот.

Надо мной тут же возникли два лица.

— Добрый день, Люся, — я обрадовалась, увидев Коровкину. Наверняка она в курсе дела. — А где Маша?

— Здесь, — пискнул кто-то рядом.

Повернувшись, я заметила еще одну даму. В светлом парике, соломенной шляпе с огромными полями и квадратных черных очках в красной оправе.

— Я ее замаскировала, — сообщила Людмила Марковна. — Народ гудит! Ты себе представить не можешь!

— А что случилось? — я сделала попытку приподняться, но не получилось. Мешали тонкие трубочки капельниц, идущие от рук к двум стойкам.

Маша с Люсей затараторили наперебой:

— Мы за тебя так испугались!

— У меня чуть инфаркт не случился!

Из их эмоционально насыщенного рассказа выходило, что вчера вечером Олег, явившись домой, обнаружил меня без сознания с явными признаками отравления угарным газом.

— Бытовым! — перебила Люся Машу. — Откуда угарный, если ничего не горело! Просто она кран в духовке забыла завернуть!

— Олег сказал угарным! — настаивала Маша.

Естественно, моего внука учили, что нужно делать в этих случаях. Немедленно открыть окна или вынести пострадавшего на воздух. Олег вытащил меня на балкон, усадил в кресло и только после этого вызвал «скорую», милицию и газовую службу.

— Газовщики ничего не нашли, естественно, — развела руками Маша. — Только то, что у тебя в духовке было. Ты, видимо, когда к Люсе пошла, забыла вынуть. Ну и кран завернуть, само собой.

— Я ничего не делала в духовке, — у меня по спине пробежал неприятный холодок.

— Как не делала? — развела руками Люся. — Там нашли твою форму для кексов с угольками. Забыла просто. У меня тоже такое бывает. Поставлю чего-нибудь и забуду начисто. Соображу только, когда уж чад по всей квартире.

— Я ничего не делала в духовке, — мне пришлось еще раз повторить. — И помню это совершенно отчетливо.

— Точно? — нахмурилась Маша.

— Абсолютно.

— Тогда кто открыл кран? — уперла руки в бока Люся. — Дверь у тебя была целая, ничего не украли, ничего не взломали! Кто мог кран отвернуть?

— А-ах! — приложила руку ко рту Маша. — Я поняла! Кто-то теперь пытается убить нашу Веру!

— Зачем? — Людмила Марковна уставилась на Марию Гавриловну. — Что тебе все какие-то шпионские страсти мерещатся, а?

— Она слишком много знает, — многозначительно сверкнула глазами Маша.

— Не могу я с вами! — всплеснула руками Люся Коровкина. — Совсем на старости лет из ума выжили!

— Это Светка, чувствую, что она. У меня против нее такое острое чувство возникло, — проговорила Маша, морща лоб.

— Мария Гавриловна, считаю своим долгом заметить, что у тебя предубеждение против всех молодых девушек в юбках чуть выше щиколотки, — пропела Люся, подкрашивая губы люминесцентной помадой. — Кстати, рекомендую! — она показала нам розовый футлярчик. — В журналах пишут, что блеск придает губам пухлость. А пухлые губы — первый признак молодости.

— Угу, — сердито буркнула Маша, — если тебе удастся надуть губы так, что второй подбородок натянется, то конечно.

— Мария Гавриловна, ты очень злая. Тебе надо есть поменьше жирного на ночь, — беззлобно пискнула Люся. — И вообще! Ты за сутки уничтожила мой недельный запас продуктов.

— Чего у тебя там было уничтожать-то? — презрительно фыркнула Маша. — Три огурца да литр кефира! И вся еда. Я голодная, как собака.

— Куда тебе есть? Ты на себе годовой запас таскаешь! — Люся ущипнула Марию Гавриловну за жирную складку на спине. — Во! Ты хотя бы знаешь, что в одном грамме жира — девять калорий? Следовательно, в килограмме жира — девять тысяч калорий! Представляешь? Это десять твоих дневных норм! А у тебя лишнего веса как минимум пятьдесят килограммов. Одного жира! Четыреста пятьдесят тысяч калорий! Год можно ничего не есть! А то и больше. Накопила сала! Ноги бы свои пожалела. Вены из-под кожи буграми лезут от натуги. Сердце, небось, от холестерина задыхается. Легкие замучились воздух качать на такую массу. Одышка, как у паровоза! Попробуй весь твой жиртрест кислородом обеспечь. Стопы расплющились все…

— Отстань, — коротко отмахнулась от Коровкиной Мария Гавриловна. — У нас тут проблемы есть поважнее твоей диетологии. К тому же будь Вера такая же тощая, как ты, не дотянула бы до прихода внука. Скорость отравления от массы тела зависит.

Я деликатно промолчала, что вешу меньше Люси. Чтобы, во-первых, не травмировать Коровкину, а во-вторых, не обижать Машу. Между тем вероятность того, что кто-то намеренно проник в квартиру с целью меня отравить, навевала ужас. То, что вчера ничего не делалось в духовке, — это сто процентов. К тому же, уходя к Маше, я по привычке завернула общий кран подачи газа. Мы всегда так делаем! Это на уровне автомата. Уходя из дома, и я, и Олег смотрим, выключен ли свет, закрыты ли форточки и газовый кран. Неужели Кавалергардов так был напуган моим появлением?! Уж кто-кто, а он точно знал, что Света Рябикова не снимала у меня никакой квартиры! Точно, это он! Больше некому! Должно быть, он решил, что мне известны какие-то подробности, и почувствовал опасность.

Тут дверь палаты открылась и кто-то вошел. Маша тут же натянула шляпу до самых глаз и поспешно напялила очки.

— Добрый день, дамы! — приветствовал нас бодрый, но явно чем-то обеспокоенный голос Федора Игнатьевича. — Здравствуйте, Мария Гавриловна, — персонально приветствовал он Кондратьеву.

— Фы меня с кем-то путать! — изменившимся голосом неожиданно запищала та, старательно изображая немецкий акцент.

— Ох, простите, фрау… Извините, не знаю вашего имени, — подыграл ей майор Пухляков.

— Мне пора, — Маша вскочила и поспешила к двери. — Ауфидерзейн, попрафляйся, Вера.

И смылась.

Коровкина прыснула в кулак.

— Любопытно, она теперь до конца дней своих будет маскироваться? — спросила я, но вопрос прозвучал риторически. Как долго Маша пробудет в таком состоянии, предположить невозможно.

— Людмила Марковна, — обратился к Люсе Олег, — понимаете, нам надо допросить… то есть поговорить с бабушкой наедине. Вы меня понимаете?

— О да, конечно, — Коровкина деловито встала и направилась к двери. — Я все понимаю. Настоящий друг не лезет в тайны. Он просто приходит в больницу и сидит, ожидая, пока товарищу станет лучше. А как только настает момент, когда в настоящем друге больше нет необходимости, он уходит. И не упрекает, что его выпроводили вон. Он доверяет!

На этой патетической ноте Людмила Марковна величественно распахнула дверь.

— Я ухожу! — и, задержавшись на пороге, обвела мужчин долгим презрительным взглядом. — Шепчитесь сколько угодно.

Когда она наконец удалилась, Пухляков вытер лоб рукой.

— Фу-ух! Ты давно с ними знаком? — обратился он к Олегу.

— Всю жизнь, — усмехнулся внук и подмигнул мне.

Лицо Федора Игнатьевича стало серьезным.

— Вера Афанасьевна, будьте любезны, расскажите нам подробно обо всем, что вы делали в последние три дня, — попросил он. — Только постарайтесь ничего не забыть, не упустить ни одной детали. Это нужно для вашей же безопасности.

Я бросила виноватый взгляд на Олега, но, понимая, что дело серьезное, стала рассказывать. Обо всем. Как мы с Машей ходили к Спиридонову, как потом ездили в «Золотое колесо» и я говорила с Аленой. Упомянула обо всем, что от нее узнала. Потом рассказала, как прошел мой визит в Военмех и про Кавалергардова.

— Вы думаете, меня хотели убить? — спросила я, напряженно вглядываясь в лицо Пухлякова.

— Не исключено, — сухо ответил тот. — Вера Афанасьевна, пожалуйста, послушайтесь того совета, что я сейчас дам. Как только вернетесь домой из больницы, будьте предельно осторожны. Старайтесь без необходимости не выходить из дома. А если выходите, то в светлое время и хотя бы с одним провожатым. Как я только что видел, есть кому вас охранять. Теперь второе. Никому не открывайте дверь. Сантехник, уборщица, потерявшаяся девочка — все равно. Не пускать ни единого постороннего, понятно?

— Угу, — кивнула я.

— И прекратите добровольную сыскную деятельность, — строго наказал майор Пухляков.

— Угу, — продолжать играть в детектива мне и в самом деле расхотелось.

Наше дело — сторона. Преступниками пусть Олег занимается. Раз он теперь везде ходит вместе с Федором Игнатьевичем, можно рассчитывать на повышение. Не стал бы майор Пухляков тратить время на бестолкового сотрудника. Думаю, так.

Дверь снова открылась, и вошли доктор с медицинской сестрой. Оба такие чистенькие и аккуратные, что взгляд радовался. Отглаженные халаты, крахмальные шапочки и голубенькие марлевые повязки на тонких резиночках.

— Ну, гражданка Золотова, Вера Афанасьевна, 1943 года рождения, как мы себя чувствуем? — бодро поинтересовался врач.

— Хорошо, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно бодрее. — Можно мне домой?

— А что у нас дома? Дети малые по лавкам сидят? — доктор деловито записывал что-то в карту.

— За внуком надо ухаживать, — у меня была веская причина проситься домой. Как же Олег там один?

— Который из вас внук? — врач смерил Пухлякова и Олежка с ног до головы оценивающим взором.

— Я, — признался Олег.

— Вера Афанасьевна, как специалист заверяю вас со всей ответственностью, — доктор приложил руку к груди, — ребенок такого возраста и размера уже вполне способен обходиться без бабушкиной помощи.

— Нет, мне надо домой! Я хорошо себя чувствую! — вырвался у меня протест.

— Н-да? А чего же вас, такую здоровую, к нам привезли? — врач посветил мне в глаз фонариком. — Внук, вы, кстати, можете быть совершенно свободны.

— Хорошо, — кивнул Олег. — Ну ладно, бабулечка. Лежи, отдыхай. Я к тебе еще вечером зайду.

— Не надо, — замахала я руками. — Вот еще, поздно уже будет. У нас вечером лучше лишний раз по улице не ходить.

Пухляков недовольно хмыкнул и заложил руки за спину.

— Это, как я понимаю, камень в мой огород?

Не обратив внимания на его комментарий, Олег рассмеялся и чмокнул меня в лоб.

— Бабушка, я же милиционер!

— Тебе вечером на улице особенно опасно, — я нахмурилась, — вон по телевизору только и говорят. Всякая шпана подкарауливает одиноких милиционеров, нападает и отбирает у них самое дорогое!

— Кхм, — Олег покраснел, — ну ладно, я пошел.

Пухляков, попрощавшись знаками, выскользнул вслед за ним.

— Я надеюсь, вы табельное оружие имели в виду? — уточнил доктор.

— Конечно! — я обрадовалась, что нашла понимание. — Чего еще дорогого может быть у простого работника милиции? Знаете, какая у них зарплата? И смех и грех. Меньше только моя пенсия.

Врач задал мне еще несколько вопросов. На сей раз о самочувствии, хронических болезнях, особенно заинтересовался перенесенным инфарктом.

— Ну, могу вас обрадовать, скорее всего, через недельку выпишитесь, — объявил он в результате.

— Только через неделю-ю?! — возмутилась я.

— Нет, если вы настаиваете, могу оставить и на две, — вытаращил глаза врач.

Дав рекомендации сестре, он подмигнул мне и вышел.

Сестричка ласково улыбнулась и освободила наконец меня от капельницы. Потом вынула из кармашка шприц, наполненный чем-то зеленым, и сделала укол. Все это молча, не говоря ни слова. От укола по всему телу пробежал сильный жар. Я подумала, что мне, наверное, выписали хлористый кальций. От него обычно такое ощущение. Но кальций, насколько я помню, белый, да и колют его обычно намного больше. Десять миллилитров как минимум…

В горле началось сильное жжение. Страшно захотелось пить. Тут мне стало ясно — что-то не так. Скорее всего, у меня аллергия на то лекарство, которое назначил доктор. Надо бы его позвать, сказать, чтобы отменил. Я попыталась сказать об этом сестре, но, к своему полному изумлению, не смогла. Язык и губы будто одеревенели. Из горла вырывался только сиплый, чуть слышный хрип. Внезапно на грудь будто надели металлический обруч. Не вдохнуть… О, Господи! Инфаркт! Точно такое же у меня было ощущение и в прошлый раз!

Но почему сестра стоит, ничего не предпринимает?! Она же видит, что мне плохо! Молодая, наверное, совсем, растерялась… Или…

— Свет… Светлана… Рябикова? — попыталась выговорить я.

Сестричка, продолжая все так же ласково улыбаться, отрицательно покачала головой. Затем чуть нагнулась, посмотрела на меня внимательно и, удовлетворенно кивнув головой, направилась к выходу.

— Сто-о-й… — голосовые связки совсем перестали слушаться.

Тело начало быстро неметь. От кончиков пальцев ног вверх до коленей. Внезапно я осознала, что сейчас умру! Внутри все взбунтовалось против этого факта. А как же Олег? Да и не хочу я умирать! Совсем не хочу! Из последних сил я рванулась вбок в надежде добраться до коридора. Могильный холод задержался чуть выше коленей. Организм изо всех сил боролся с проникшей в него отравой. Закружилась голова. Еще немного… Мне удалось свалиться с кровати. Но до двери еще так далеко! Ни одно расстояние в жизни не казалось мне таким большим, как этот метр!

Тут снаружи раздались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и перед моими глазами возникли стоптанные кроссовки и мятые засаленные полы белого халата.

— Как меня достали уже эти больные, — бормотал кто-то. — Это послед… Нина! Нина! Мать твою! Где ты шляешься?! Б…! Быстро! Мы с тобой об этом потом еще поговорим! И очень серьезно!

На мою шею легли два холодных пальца. Рядом с кроссовками беспомощно топтались кокетливые розовые тапочки с пухом.

— Я обедала, Михаил Юрьевич… К ней родственники приходили, они должны были следить…

— Ты должна следить, мать твою! Ты палатная сестра, б…! Нитроглицерин! Каталку! Звони в кардиологическую реанимацию! Господи, Нина! Идиотка! Пошла вон! Оля!! Оля!! Каталку!

Дальше перед моими глазами стремительно пронеслись старенькие, едва работающие больничные галогеновые лампы, пластиковая коробка лифта, ослепили яркие круглые огни…

«Адреналин в сердце!», «Дефибриллятор!», «Разряд!», «Еще разряд!» доносилось откуда-то глухо, будто издалека.

Глаза заволокло белым туманом. Внезапно он рассеялся. Я увидела, что еду в машине. Летний вечер, пустое шоссе. За рулем сын Володя, а рядом его жена Ирочка, мама Олега. И вдруг замечаю, что Володя спит! И Ира тоже дремлет, откинувшись назад! Я кричу, пытаюсь трясти их, но мои руки проскальзывают сквозь их тела, а голоса они явно не слышат. Впереди раздается резкий гудок, будто рев динозавра! Я поднимаю глаза и… Прямо на меня, в лобовое стекло, летит огромный «КаМАЗ», транспортная фура!

— Володя, проснись! — заорала я, не отводя глаз от стремительно приближающегося грузовика. Увидела испуганное веснушчатое лицо водителя, поняла, что он пытается затормозить и не может! Машина слишком тяжелая!..

Бам!!!

Яркая вспышка. Оглушительный скрежет металла. Дикая боль. Меня подбросило вверх, а потом мягко, будто легкую пушинку, опустило вниз.

— Есть пульс, — раздался совсем рядом собранный женский голос. — Прекратить электростимуляцию. Реополиглюкин сто пятьдесят, преднизолон, норадреналин. В палату интенсивной терапии капельницу с контрикалом, сорок единиц в сутки, пантрипин сто восемьдесят единиц первые сутки, по сто пятьдесят вторые…

Перед моими глазами появилось лицо женщины, расплывчато, так всегда показывают миражи в пустыне.

— Поразительно, — сказала она кому-то. — У меня такое ощущение, что мы видели чудо.

С момента моей выписки из больницы прошел месяц. Врачи были удивлены тем, как быстро я пошла на поправку. Они сделали кучу анализов, чтобы определить, что за вещество ввела мне девушка-убийца, но выяснить это так и не смогли. Похоже, оно вызвало резкий спазм сосудов. Было бы похоже на то, что смерть наступила от обычного скоротечного инфаркта. Один из водителей карет «скорой помощи» видел у больницы BMW с номером «777». Запомнил из-за блатного номера. Тех двоих, что приходили ко мне в палату под видом врача и медсестры, ищут. Составили фоторобот. Но толку от него нет. Оба преступника были в масках.

Олег сутками пропадает на работе. Очень боится, что злоумышленники снова предпримут попытку со мной расправиться. Нас с Машей несколько раз вызывали в прокуратуру давать показания. Но, насколько я поняла из разговоров внука с майором Пухляковым на нашей кухне, допросы Спиридонова, его жены, Кавалергардова, Алены, Майи Михайловны Уваровой ни к чему не привели. Федор Игнатьевич теперь регулярно у нас бывает, под разными предлогами. Олег по секрету рассказал мне, что жена майора отвратительно готовит. Поэтому Пухляков всегда рад приглашению у нас пообедать или поужинать. Иногда у нас появляется высокий, болезненно худой человек со впалыми щеками. Круглые желтого цвета глаза и тонкий крючковатый нос делают его похожим на сову. Это капитан Данилов, в группу которого так хотел попасть Олег. Данилов — следователь по особо важным делам. Сказать честно, я его побаиваюсь. К тому же он почти ничего не ест. Говорит, что еда мешает ему думать. Пьет кофе и много курит. После него приходится очень долго проветривать.

В целом жизнь быстро и незаметно вошла в привычное русло. Только Люся свой день рождения перенесла. Не хотела без меня отмечать.

Кроме этого, произошло еще одно знаменательное событие.

— Ума не приложу, что с этой дачей делать, — ворчала Маша. — Я свою-то, после того как Ивана схоронила, сразу продала. На даче мужик нужен. Без него никак. И почему она мне свою дачу завещала? Год назад составила завещание и никому ни слова! Хоть бы посоветовалась! Нет, спасибо Марфе, конечно. От души человек завещал, понимаю. Но мне-то как быть с ее добром?

Пока я лежала в больнице, Марии Гавриловне пришло официальное уведомление, что Лукина Марфа Андреевна завещала ей, Кондратьевой, все свое имущество. В завещании была только одна оговорка. Старую дачу Лукиных, в поселке Васкелово, продавать нельзя и сдавать никому тоже. Только самой жить. Другая странность касалась дома. Марфа категорически настаивала, чтобы дом не трогали. Не сносили и не перестраивали.

— Последняя воля, дело святое, — деловито пробасила Маша в кабинете у нотариуса, когда тот зачитал ей завещание. — Не продам, сдавать не буду, строиться тоже.

Новость о наследстве мы никому не сообщали. Народ у нас хороший, но завистливый. Ни к чему лишний раз повод давать.

— Что такого в этом доме? Была я там несколько раз, видела, — недоумевала Мария Гавриловна. — Натуральная развалюха!

Теперь у Маши только и разговоров, что о неожиданном наследстве. О наших криминальных похождениях она больше не заикается.

Еще раз вытащив из сумки купон с надписью: «Предъявителю скидка — 10 %», я надела очки и сверила название магазина.

— Точно, «Спорттовары». Идем, Мария Гавриловна, нам сюда.

Я быстренько поднялась на ступеньки.

— Да не беги ты так, Вера, — сердита прогудела в ответ Маша, пыхтя и обливаясь потом. — Из-за Люсиной придури можно ходить и помедленней. Будет у нас теперь во дворе цирк бесплатный. Людмила Марковна на коньках. Шестьдесят пять — бабка втрескалась опять! Вот уж точно шарики за ролики!

— Лично я ничего плохого не вижу в том, что Григорий Иванович научит ее кататься.

— Да ты вообще никогда и ни в чем плохого не видишь. Потому тебе на рынке гнилье и суют постоянно!

— Маша, ну что ты! Всего один раз по недосмотру картошки из ящика для отходов насыпали. Так извинились же, поменяли…

— Это после того, как я им твою картошку назад принесла. Слава богу, от покойного Викентия Кузьмича мне его наградной пистолет достался.

Мария Гавриловна наконец взобралась на крыльцо.

Девушка у стойки с роликовыми коньками приветливо улыбнулась. На ее спортивной маечке была табличка с большими буквами «Оля».

— Добрый день. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Мария Гавриловна засмущалась. К вежливым продавцам ей никак не привыкнуть. Вот если какая халда попадется, тут уж Маша не растеряется.

— Нам бы коньки, — несмело проговорила я, надевая очки, чтобы разглядеть ценники.

— На мальчика, на девочку? — уточнила Оля.

Тут возмущение заклокотало в Марье Гавриловне с новой силой.

— На бабушку! Елки-палки!

— Не надо так нервничать, — лицо девушки приняло то милое выражение, какое обычно показывают в кино, когда речь идет о медсестрах в психбольнице. — Понимаете, просто у них есть некоторые конструктивные различия, да и по цвету…

Я примерно сложила руки и стала быстро объяснять:

— Нет, вы ее неправильно поняли. Нам, понимаете, действительно нужны коньки на… м-м… даму нашего возраста. Видите ли, в чем дело…

— Людмила Марковна на свой шестьдесят пятый день рождения пожелала получить от нас в подарок роликовые коньки, — Мария Гавриловна взяла ситуацию в свои руки. — Так что прекращайте на нас смотреть, как на двух маразматичек, и принесите этот срам, чтоб на тридцать девятый шел.

— Подожди, — оторопела я, — у Люси вроде тридцать шестой?

— Это она пусть Григорию Ивановичу свиристит, — пробасила Маша, усмехнувшись в свои усы, — тридцать девятый у нее. А где с носками, там и весь сороковой.

— Точно? — меня терзали сомнения, но тут я вспомнила, как в восемьдесят шестом году просила у Люси туфли, сходить на встречу выпускников своей школы. И лодочки оказались велики. Хотя у меня тогда был тридцать седьмой. Это сейчас, с подагрой, стал тридцать восьмой…

Маша трясла меня за плечо.

— Вера! Ты что, уснула?! Нравятся тебе эти? Смотри. К ним еще пять сменных колес дают.

— Броские такие, — я с сомнением покачала головой. Ядовито-розовый цвет роликовых коньков казался вульгарным. Да еще эти колесики из прозрачной резины с блестками внутри…

— Наоборот, хорошо. Люська наша — как сорока. Что красно и блестит, то красиво. Эти надо брать, точно.

Оля, поджав губы, подвинула нам другую пару.

— Посмотрите лучше вот эти. Они более устойчивые. К тому же на розовых основа пластик, а здесь металлические дужки. Не сломается.

— Извините, вот тут все правильно написано? — я протянула девушке купон.

— Да, предъявите на кассе, — она вежливо указала рукой в угол.

Над кассовым аппаратом нависала огромная женщина в короткой черной маечке. На мой взгляд, ей бы не следовало так одеваться. Огромное загорелое тело колыхалось от малейшего движения. Хотя, впрочем, в новостях как-то показывали, что в Америке толстяки борются за свое право не ограничивать себя в одежде. Чтобы никто не показывал на них пальцем, если вдруг увидит в шортах или коротких обтягивающих платьях. Не знаю, по-моему, только очень смелый человек способен носить такую одежду, зная, что у него настолько крупная фигура.

— Тысяча триста пятьдесят, — нелюбезно буркнула она, с неохотой пробивая чек.

Мария Гавриловна пыхтела и фыркала, всем своим видом показывая, что дама за кассой ей не нравится.

Я положила на тарелочку деньги без сдачи, взяла чек и пошла обратно к витрине.

Продавщица Оля уже успела уложить будущие Люсины ролики в коробку, последний раз их нам показала, приложила запасные колеса, инструкцию. Дала бесплатный пакет и рекламные буклеты со всякими спортивными товарами.

— Большое спасибо, — я улыбнулась.

Так приятно, когда тебе попадается милый продавец. Сразу хочется у него еще что-нибудь купить. Пожалуй, спрошу у Олега, не хочет он гантели или еще какой-нибудь спортивный снаряд? Внезапно у меня в голове появилась безумная мысль. А может, и мне попробовать прокатиться на роликах? Григорий Иванович вон как ловко управляется. На коньках я в молодости кататься очень любила. Не думаю, что колеса так уж сильно отличаются от полозьев.

— Ты видела, какая там жаба на кассе стояла? — дернула меня за рукав Маша. — Жуть. Если бы не эта девчонка за прилавком, ничего бы не купила. Из принципа. Я покупатель, значит, в магазине всегда права!

— Ну хватит, Маша, — мягко притормозила я подругу. — Чего ты так волнуешься? Она же тебе ничего плохого не сказала.

— Ха! Еще бы она сказала! — уперла рука в бока Мария Гавриловна. — Пусть бы только попробовала!

О Люсином дне рождения лучше не вспоминать. Пришел, вернее, приехал Григорий Иванович. Мы сели за стол. Сначала все было хорошо. Мы подарили Коровкиной коньки. Ее «молодой человек» высоко оценил наш выбор, сказал, что эта фирма «самая-самая» и мы правильно сделали, что купили именно такие ролики. Все были довольны. Но потом Маша подняла свой фужер с шампанским и торжественно произнесла:

— Люся, мы с Верой знаем тебя сорок лет…

Людмила Марковна на этих словах побагровела, молча дослушала тост до конца, а затем вскочила и помчалась на кухню. Я за ней.

— Она это специально, специально сказала! Да еще при Грише! — тут же бросилась на мое плечо рыдающая Люся. — Просто она мне завидует! Она всю жизнь мне завидует! Теперь Григорий Иванович подумает, что я совсем старая!

Учитывая, что Людмиле Марковне сегодня исполнилось шестьдесят четыре года, а ее избраннику шестьдесят девять, то причины для расстройства, на мой взгляд, нет. Мне мама всегда говорила, что пять лет — это оптимальная разница в возрасте для брачного союза. Естественно, старше должен быть мужчина. Но Люсина мама, должно быть, считала, что оптимальная разница — это лет двадцать-двадцать пять, раз наша Коровкина так старается убедить Григория Ивановича в том, что ей сорок с хвостиком. В сущности, это почти правда. Никто ведь не знает, какой длины хвостик имеется в виду.

День рождения был безнадежно испорчен. Багровая от возмущения Маша ушла домой, бубня себе под нос, что Людмила Марковна, видимо, считает окружающих или слепыми, или идиотами. В крайнем случае, больными «неспособностью к визуальному определению возраста». Люся захлопнулась в ванной, как мидия в отлив, и Григорий Иванович безуспешно пытался ее из санузла достать.

Я, оставшись за праздничным столом в одиночестве, подумала, что в этой ситуации правых и виноватых нет, так что как-нибудь разберутся. К тому же утешать Люсю Коровкину в моменты ее «личной драмы» — только понапрасну затягивать представление. Чем настойчивей попытки успокоить Людмилу Марковну, тем в больший аффект она впадает. Вариант действий только один — не обращать на Коровкину внимания. Она убежит, поплачет и минут через пять придет обратно, надув губы. Посему, раз большого горя не приключилось, я придвинула к себе салатник и положила на тарелку немного оливье. Хоть и говорят, что наш традиционный рецепт, с горошком и колбаской, на самом деле лишь основа для салата, а в оригинальном рецепте присутствовали еще лобстеры с черной икрой, мне все равно нравится. Видимо, это многолетняя привычка. На столе оливье — значит, праздник, сразу настроение поднимается.

Придя в почти новогоднее расположение духа, я сделала себе бутерброд с «Преображенской», взяла яичко с красной икрой, положила селедки под шубой, ломтик буженины, маринованный гриб и бодро закусила. В лучших традициях брежневского застоя. Были в советской жизни светлые времена. Кабы не приватизировали нефтяные деньги, можно было бы и сейчас так жить.

Электричка, в которой мы тряслись в предвкушении осмотра нашей будущей общей дачи, постоянно дергалась. Должно быть, стажер ведет. От жары, вчерашнего переедания и духоты в переполненном вагоне мне стало нехорошо.

— Мороженого хочешь? — толкнула меня в бок Маша, протягивая купленный у «несуна» стаканчик.

От одного взгляда на сгусток молочного жира к горлу подкатила тошнота.

— Нет, спасибо.

— Не хочешь — как хочешь, — лаконично выразилась Мария Гавриловна и, держа в обеих руках по мороженому, стала попеременно откусывать от стаканчиков.

Завещанная Кондратьевой дача располагалась в поселке Васкелово. Хорошее место недалеко от города. Представить себе не могу, что со мной было бы, окажись домик где-нибудь в Приозерске.

Глядя на меня, Люся вздохнула:

— Вера, ты вся зеленая. С чего бы это? Ты, часом, не встречаешься тайком с каким-нибудь мужчиной?

И хулигански улыбнулась. Обычно ее шутки вгоняют меня в краску и Людмила Марковна долго хохочет, но сегодня ей было не суждено получить удовольствие. Зеленый цвет моих щек сменился белым.

— Дело, видать, серьезное, — нахмурилась Мария Гавриловна, не увидев традиционного пурпура на моем лице. — Ты чего, Вера? Сердце не болит?

— Нет, — я мотнула головой и снова прижалась лбом к стеклу, тупо глядя на проносящиеся мимо зеленые березки.

— Депрессия, — тут же поставила диагноз Люся Коровкина. — Вера, запомни, лучшее лекарство от депрессии — это легкий флирт. Хочешь, я тебя с братом Григория Ивановича познакомлю? Очень импозантный мужчина, кстати. От чистого сердца предлагаю, как лучшей подруге.

— Почему-то мне как лучшей подруге ты за всю жизнь ни с кем познакомиться не предложила, — надулась Мария Гавриловна. — Даже когда я тебя просила. Помнишь свидетеля на твоей девятой, нет, на твоей восьмой свадьбе? На которую я не пошла, а потом фотографии смотрела, помнишь?

— Дмитрий Осипович мне ничего плохого не сделал, — дернула плечиками Люся, — с какой стати мне было вас знакомить? Обещаю, когда у меня появится заклятый враг-мужчина, я обязательно его на тебе женю. Зуб даю!

— Ой, Люсенька, — осклабилась Мария Гавриловна, — всегда знала, что ты ради меня изо рта вынешь последнее!

— Девочки, ну прекратите! — не выдержала я. — Почему нельзя хотя бы один день не ругаться? Люся, хватит всех подначивать!

— Я всех подначиваю?! — вытаращилась Людмила Марковна. — Я?!!

— Ты! — рявкнула Маша.

— Черт меня дернул переться с вами на эту дурацкую дачу, — Люся положила ногу на ногу и скрестила руки на груди. — Воображаю, что будет ночью! Я в компании комаров и двух энергетических вампиров!

Мария Гавриловна тоже надулась и скрестила руки на груди, хоть это было и непросто.

В конце вагона раздался звонкий голос очередного «несуна»:

— Газеты! Журналы! Свежий «Криминал»! Продолжение нашумевшего материала о знаменитых киллерах Химике и Металлурге! Леденящие душу подробности всего за восемь рублей! В городских киосках вы не сможете узнать их дешевле, чем за десять!

Мою руку подбросило вверх само собой. Торговец подошел.

— Мне «Криминал», — я торопливо вытащила из кошелька десятку.

Парень дал газету, еще пачкающую руки краской, сдачу и побрел дальше, гремя тележкой.

— Свежий «Криминал»! Свежий «Интим»! Японские кроссворды! Дешевле, чем в киосках!..

— Чтение желтой прессы — верный признак депрессии, — заметила Люся.

— Никогда ее такой не видела, — вздохнула Мария Гавриловна.

Я отгородилась от подруг газетой.

В центральной статье номера рассказывали о таинственном дуэте наемных убийц. Один по кличке Химик, а второй — Металлург. У меня вырвался печальный вздох. Все-таки есть у прокуратуры и преступности общие интересы. Они болеют за одни и те же футбольные команды! Мой внук с коллегами обсуждает их матчи вместо дела, а киллеры берут себе клички в честь обожаемых футболистов.

Вспомнилось, что папа Володи, мой бывший муж и дедушка Олега, всю нашу недолгую совместную жизнь болел за киевское «Динамо». Сейчас я понимаю, что вышла замуж слишком рано. Не была к этому готова. К тому же моя мама была настолько стеснительной, что подробно рассказала мне только о хозяйственной части брака, а в остальном «положилась на природу». В результате, когда на вторую после брачной ночь муж крепко меня обнял и стал целовать, я испуганно зашептала: «Что ты, Миша! У нас уже будет один ребенок, больше нам пока не надо!» Муж странно на меня посмотрел, но ничего не сказал. На следующий день свекровь закрылась со мной на кухне и стала говорить «ужасные вещи». Я заплакала и убежала обратно к маме. Закрылась в своей комнате и наотрез отказывалась объяснять, что случилось. Через две недели родители при помощи бабушек и дедушек вернули меня в дом к мужу. Свекровь снова попыталась со мной поговорить, уже более осторожно. Это я сейчас понимаю, что она у меня была золотая. Другой такой, наверное, на свете не было и нет. А тогда мне казалось, что она пытается подбить меня на разврат. Муж перепробовал все — цветы, бурные ухаживания, нежные поцелуи… Бесполезно. К тому же через месяц я поняла, что беременна, и окончательно убедилась в собственной правоте. Один раз — один ребенок. Родила Вовку и вся ушла в заботы о нем. Считала, что второго нам пока рано. Муж все больше смотрел футбол и стал вечерами выпивать рюмочку. Я плакала, не могла понять, в чем дело. Дом — как с картинки, еда — пальчики оближешь, сын родился! Чего еще нужно?! Когда Володе было два года, Миша подошел ко мне, взял за руку и сказал:

— Вера, так жить больше нельзя, — и с такой болью посмотрел, что до сих пор слезы на глаза наворачиваются. — Я тебя люблю и уважаю. За спиной твоей ни с кем встречаться не хочу. Так что если тебе так противно со мной… Ну, понимаешь, в общем. Дай развод. Про деньги не думай. Вы с Володькой ни в чем не будете нуждаться.

Я в слезы, по лицу ему хлоп! Кричу: «Так вот зачем ты на мне женился?! Только из-за этого?!» Собрала вещи и к маме ушла. Насилу после развода Мишины родители уговорили меня от них квартиру принять. У них от бабушки осталась пустая. До сих пор помню, как свекровь, качая головой, говорит:

— Дура ты, Вера! Второй такой дуры на свете нет!

Что правда, то правда. Вспоминаю сейчас все это и думаю: «Дура я, дура! Вот уж действительно, дурнее во всем свете не сыскать!» Миша к сыну вначале часто приходил. А через год женился, и новой супруге это не понравилось. Он стал к нам реже наведываться, тайком, чтобы Ирина, новая жена, ничего не заподозрила. Она ко мне ревновала жутко. Один раз пришла, скандал устроила. Я (опять сдуру!) взяла и запретила Мише к сыну ходить. Так и живет он, наверное, до сих пор со своей Ириной. А мог бы со мной остаться. И было бы от этого, наверное, всем счастье.

От нахлынувших воспоминаний по щекам скатились две слезы.

— У-у… — протянула Люся. — Совсем наше золотко расклеилось! Вера, ты скажи хоть, чего случилось? Чего ревешь-то средь бела дня без причины?

— Отстань от нее, — пихнула Коровкину в бок Маша. — Не видишь, мужа своего опять вспомнила. Все из-за тебя! Довыступалась! Знаешь же, что с ней на эти темы очень деликатно надо. Она у нас считай что девушка!

В ответ скрипнули Люсины зубные протезы.

— Молчи, сказала! — глухо прорычала Мария Гавриловна.

Так мы и ехали оставшиеся станции. Я — закрывшись газетой, Людмила Марковна — скрипя зубами в такт стуку колес, и грозная Маша — следя, чтобы Коровкина опять чего-нибудь не ляпнула.

Статью про киллеров я так и не прочитала. Газету сложила в сумку. Завтра, может, будет настроение.

Сойдя с платформы, мы двинулись по главной улице поселка искать «фазенду».

— Второй Советский тупик где, не подскажете?! — кричала Маша через забор каждому попадавшемуся на глаза.

Следуя многочисленным указаниям, мы наконец отыскали наше наследство. Облезлый одноэтажный дом с летней кухней и просторной верандой. Во дворе все густо заросло высокой травой.

— Кхм, — кашлянула Люся. — В целом не так уж и плохо. Немного краски и фантазии…

— Надеюсь, это счастье нам на голову не упадет, — пробормотала Мария Гавриловна, оглядев дачу. — Давайте, девочки. Надо засветло успеть тут все наладить. Иначе придется на последнюю электричку бежать, если к ночлегу не подготовимся.

Внутри дом Лукиных оказался в гораздо большей сохранности. По счастливой случайности его не тронули воры и не эксплуатировали зимой бомжи. В комнатах было пыльно и сыро, но все в идеальном порядке. Так, как оставила Марфа Андреевна, приезжавшая сюда последний раз, наверное, лет пять тому назад. Четыре небольших комнаты и одна общая проходная. Стенные шкафы, забитые старыми вещами. На кухне нашлась вся необходимая посуда и даже исправный газовый баллон.

Мария Гавриловна, освоившая за годы гарнизонной жизни навыки электрика и водопроводчика, взяла на себя все коммунальные вопросы. Нам с Люсей достались уборка, просушка и топка печи. Осмотр чердака решили отложить на завтра.

— Ничего не понимаю, — ворчала Маша, перемещаясь от трансформатора к дому. — Провода зарыты в землю, а куда они уходят? Девочки, помогите-ка мне найти щиток. Должен же он где-то быть!

Мы с Люсей послушно стали заглядывать во все шкафы в поисках рубильника. Примерно через сорок минут нами стало овладевать беспокойство.

— Может, его тут вообще нет? — предположила Людмила Марковна. — Это был бы даже плюс. Можно устроить грандиозный ужин при свечах.

— Ага, остается только их найти, — проворчала Маша.

Я со вздохом решила пока вернуться к уборке. У меня с потерянными вещами всегда получается одинаково. Пока мечешься, пытаешься найти, ничего не выходит. А когда плюнешь на это дело, сразу натыкаешься на пропажу. Причем оказывается, что она все время лежала на самом видном месте. С этими мыслями я подняла нитяной полосатый коврик в проходной комнате, хотела его вынести на улицу, чтобы вытрясти. Уж больно грязный был. Но под ним оказалась… дверь.

— Маша! Люся! — я позвала подруг. — Смотрите!

Мария Гавриловна и Людмила Марковна тут же перестали спорить о свечах (судя по громкости голосов, дело неуклонно двигалось к драке) и поспешили в дом.

— Ух ты! Тут и погреб есть! — восхитилась Маша. — Совсем как у моих родителей в доме! В хорошем погребе можно и ледник устроить, чтобы на холодильник не разоряться. Можно всякие соления хранить.

— Соления ей! Тебе про соленое вообще лучше забыть, — пробурчала Люся, — ты лучше глянь, нет ли там щитка!

— А ты не командуй! — огрызнулась в ответ Мария Гавриловна, берясь за ручку-кольцо.

Ручка, надо заметить, была сделана очень оригинально. Чтобы ее очертания не выступали из под коврика, в доске, к которой она крепилась, сделали штробу, куда укладывалось тяжелое металлическое кольцо.

— Тяжелая, — заметила Мария Гавриловна, поднимая огромную крышку погреба одной рукой. Изнутри дохнуло сыростью и неприятным земляным холодом.

— По-моему, там все покрылось плесенью, — поежилась Люся, прячась за мою спину.

— Глубокий какой, — Маша чуть наклонилась. Вниз вела добротная деревянная лестница с перилами. Низа ее даже не было видно. — Надо бы посветить. Чего ты там, Люся, про свечи говорила?

— У меня фонарик есть, — поспешно вмешалась я, пока они снова не начали ругаться.

Добыв из моего рюкзака осветительный прибор, мы с Коровкиной, не задумываясь, сунули его Маше со словами:

— Ты у нас самая смелая, иди вперед.

Мария Гавриловна что-то проворчала, но фонарик взяла и посветила в погреб. Луч света выхватил из темноты островок земляного пола. Скользнул по краю длинного стола. Собравшись с духом, мы стали осторожно спускаться, прячась за широкой Машиной спиной.

— Холодно как, — застучала зубными протезами Людмила Марковна.

Погреб оказался огромным. По площади — никак не меньше самого дома, а то и больше. Оказавшись внизу, мы поняли, что домик держится на сваях и бетонном фундаменте в форме буквы «П». Вдоль стен тянулись длинные полки, сплошь заставленные какими-то банками, пробирками и ретортами.

— Похоже на лабораторию. Интересно, что здесь Михаил Евфстафьевич делал? — спросила я, разглядывая затянутый плесенью и паутиной стол.

На нем громоздились бумаги, спиртовки, хитроумная конструкция из стеклянных трубочек, аквариумы с металлическими шариками, — в общем, натурально кабинет Фауста.

— А вот и щит! — радостно воскликнула Маша, когда луч фонаря выхватил из темноты серую металлическую коробку.

Мы открыли шкафчик. Внутри действительно обнаружился рубильник. Мария Гавриловна огляделась по сторонам, подняла какую-то тряпку, сложила в четыре раза и, зажмурившись, взялась ею за ручку. Удара током не последовало. Облегченно вздохнув, Маша с силой повернула основной выключатель. В погребе тут же зажегся свет и, чихнув, заговорило допотопное радио. А я и не знала, что «Маяк» до сих пор выходит в эфир!

Даже при тусклом освещении стало понятно, что перед нами совсем не обычный подвал.

— Интересно, почему Марфа Андреевна не хотела, чтобы дом продавали? — Коровкина высказала вслух мысль, которая пришла в голову нам всем одновременно.

Забыв про уборку в доме, мы принялись изучать содержимое погреба. Я схватилась за старые тетради с пожелтевшими листами. Но это было все равно, что древние манускрипты найти. Листы, плотно исписанные многократно зачеркнутыми, исправленными, длиннющими формулами, не сообщали ровным счетом ничего.

Людмила Марковна деловито обнюхивала и разглядывала стеклянные пузырьки.

— Ой, смотрите, какая интересная краска! — воскликнула она, схватив одну пузатую реторту.

Мы с Машей подошли. В руках у Коровкиной была плотно закупоренная емкость с красивой густой жидкостью серебристо-голубого цвета.

— Вот бы такой дом покрасить, — мечтательно вздохнула Люся. — Представляете, какая была бы красота?

— Ты уверена, что это краска? — с сомнением покачала головой Маша.

— Уверена. Цвет «голубой металлик», я такие знаю, ими машины красят, — уверенно заявила Коровкина.

— С каких это, интересно, пор ты у нас эксперт по окраске машин? — съехидничала Мария Гавриловна.

— Давайте ее на свет вынесем, попробуем что-нибудь нарисовать? — глаза Коровкиной загорелись. — Ну пожалуйста!

И запрыгала на месте.

Пришлось подчиниться. Иначе Люся пойдет красить одна. Неизвестно, чем это может закончиться.

Когда мы вернулись на жаркое солнце, мне почему-то сразу полегчало. Определенно, подземелья не для меня. Коровкина бегала вокруг дома, ища, где бы намалевать пятнышко тем небольшим количеством краски, которое у нее было. Малярные кисти она привезла с собой по просьбе Марии Гавриловны. Маша решила потихоньку свозить на дачу необходимое для ремонта.

— Вот! Здесь! — Люся показала на небольшие реечки, закрывавшие края небольшого ромба, вырубленного в двери. Что-то вроде простого глазка, размером четыре на четыре сантиметра, с простым стеклом. — Покрасим краешки, будет красиво!

Она откупорила склянку и сунула туда самую тонкую кисточку.

— Сейчас… — закусив нижнюю губу, Коровкина попыталась набрать краску. — Так…

Сухая кисточка провела по рейке.

— Не поняла? — оторопела Люся. — Чего она не мажется-то?

— Дай мне! — Маша выдернула у Коровкиной склянку и повторила попытку. — Хм, да. Не мажет.

У меня закралось подозрение, что это какой-то розыгрыш. Бывают такие предметы, специально предназначенные для удивления. Внуку как-то подарили рюмку. Смотришь на нее, кажется, что там коньяк. Переворачиваешь, а в рот ничего не льется. Может, и эта краска из той же оперы?

Я взяла у Маши из рук емкость и внимательно посмотрела на нее сквозь свет.

— Смотрите, она по стенкам не стекает, — и взболтнула содержимое.

Действительно, краска не оставила никакого следа! Будто твердая!

— Слушайте, давайте это на место поставим, мало ли что, — встревожилась Мария Гавриловна.

— Давайте, — поддержала я.

Люся протянула руку, чтобы взять у меня склянку, но Маша ее оттолкнула.

— Ну тебя! Разобьешь еще по дороге! Дай мне, Вера.

— Сама разобьешь, — обиделась Людмила Марковна. — Ты же как медведь. Это, может, и донесешь, только еще десять таких по дороге раздавишь!

— Дай мне!

— Нет, мне!

Они обе схватились за склянку, а так как от жары мы все порядком взмокли, ладони стали влажными, и дело закончилось тем, что емкость грохнулась на пол и разбилась.

Мы все как завороженные уставились на серебристо-голубой шарик, который и не думал растекаться. Он спокойно лежал среди осколков стекла, не изменив ни цвета, ни формы, ни глянцевого блеска!

— Ой, — поежилась Коровкина, — девочки, что это?

— Ты меня спрашиваешь? — буркнула Маша. — Ты у нас инженер, вот и скажи.

Но Люся была так удивлена, что даже не подумала ответить.

Присев на корточки, мы склонились над шариком.

— Никогда ничего подобного не видела, — пробормотала я, с недоумением глядя на диковинную штуку.

Коровкина осторожно протянула к шарику кисточку и сунула внутрь. Вынула обратно. Следа не осталось ни на кисточке, ни на странной субстанции.

Мария Гавриловна решилась и, осторожно протянув руку, дотронулась до шарика пальцем.

— Холодный, — поведала нам она. — Но приятный.

Мы тоже по очереди потрогали находку. На ощупь голубой мячик казался металлическим. Будто гладко отполированное серебро. Увидев, что невиданная штуковина не причиняет вреда, Мария Гавриловна осторожно подняла ее и, держа в ладонях, стала искать, куда бы ее пристроить.

— Глядите! — воскликнула Люся, ткнув пальцем в место падения склянки. — Вмятина!

Действительно, в старой доске деревянного крыльца была круглая ямка, будто от падения тяжелого предмета! Но шарик в Машиных руках казался совсем легким, почти невесомым!

— По-моему, это какие-то чудеса науки, — предположила я, вспомнив свой разговор с Майей Михайловной о нанотехнологиях. — Гибрид стали и резины. Давайте его куда-нибудь положим, а в понедельник отвезем в институт, где Лукин работал. Там должны знать, что это такое.

— Нет, давайте не будем его отдавать, — надула губы Людмила Марковна. — А может, это клад! Сдадим государству, и пусть выплачивает нам двадцать пять процентов!

— А мне кажется, что это просто игрушка, — скептически заметила Мария Гавриловна. — Каучуковый мячик.

— И что он делал в этой склянке, как ты думаешь? Зачем Михаилу Евфстафьевичу было такую хреновину в реторту запихивать? — тут же заспорила с ней Люся. — Нет, девочки, интуиция мне подсказывает, что это нечто чрезвычайно ценное.

— Я там внизу видела аквариум с металлическими шариками, — встряла я, чтобы они опять не поссорились из-за ерунды. — Сейчас принесу. Положим пока туда, а вечером подумаем, что с ним делать.

Сказано — сделано. Мы устроили находку в аквариуме, поставили на стол в проходной комнате, а сами бросились обратно в подвал искать еще какие-нибудь интересные вещи.

Люся совала кисточку во все банки подряд, пока не сожгла ее в случайно подвернувшейся серной кислоте. Побежала за другой. Маша открывала большие деревянные ящики, стоявшие внизу у стен. В большей части этих сундуков оказались исписанные тетради, исчерченные ватманы и непонятные фотографии, напоминавшие увеличенные снимки клеток из учебников по биологии.

Я разбирала завалы на столе. Очень скоро мне потребовалась еще одна тряпка. Прежняя, собрав неимоверное количество пыли, больше пачкала, чем вытирала.

— Сейчас вернусь, — предупредив Машу, я пошла наверх.

Через пару минут, когда мы с Люсей возвращались, из подземелья неожиданно донесся сдавленный крик.

— Маша!

Сбежав по лестнице, полные самых нехороших предчувствий, мы увидели Марию Гавриловну, которая, сидя на земляном полу, протирала глаза и осторожно приподнимала крышку сундука, заглядывая в щелку.

— Что там?! — всполошилась Коровкина, прячась за меня. — Ну что?

— Там… там… — у Кондратьевой дрожала каждая клеточка в теле. Она показывала на сундук дрожащим пальцем. — Там мумия!

— Фух, — облегченно вздохнула Люся. — Опять ты со своими криминальными фантазиями. Может, еще раз милицию позовешь? Скажешь, что в своем дачном погребе обнаружила Рамзеса четвертого! Представляю, как они обрадуются!

Мария Гавриловна перевела на меня беспомощный взгляд.

— Может, опять манекен? — пробормотала она синими от испуга губами. — Вера, ты не знаешь, делают муляжи мумий?

— Не знаю, — я растерянно развела руками. — Скелеты — точно знаю, делают. Как наглядные пособия для школ. Из особого пластика. Может, конечно, и мумии… В образовательных целях… Понятия не имею.

Людмила Марковна решительно двинулась вперед и откинула крышку сундука.

В следующую секунду раздался такой вопль, что у меня барабанные перепонки задрожали.

— Там труп в аквариуме! Вера, звони Олегу! Там труп! — вопила Люся, взлетая вверх по лестнице погреба. — Ой, мамочки! Я боюсь!

Мы с Машей переглянулись.

Глубоко вздохнув, я шагнула вперед, чтобы своими глазами убедиться в необходимости звонка Олегу. Вдруг действительно окажется, что это пособие для школьников или, что еще хуже, просто какая-нибудь деревяшка для аквариума. Они иногда бывают самых немыслимых форм.

— Вера, не надо, — предупредила Мария Гавриловна. — Тебя еще родимчик хватит, я себе не прощу.

Мне все же хотелось убедиться, прежде чем звонить Олегу. Второго сломанного манекена его начальство не выдержит. Осторожно, одним пальцем приподняв крышку, я откинула ее назад и застыла на месте. Иногда в фильмах ужасов показывают, как кто-то пытается прорваться через стекло, прижимаясь к нему лицом и руками. Внутри сундука оказался стеклянный ящик. К верхней его стенке припала мумия женщины! На высохшем лице застыло выражение безмерного ужаса. Обнажившиеся десны скалились на меня, а длинные белые волосы, разметавшиеся по зелено-коричневым останкам, создавали ощущение, что она сейчас очнется и начнет рваться на волю.

Рука сама собой хлопнула крышкой.

С трудом переведя дыхание, я мелкими шажками засеменила к выходу, пытаясь унять дрожь в коленках. Мария Гавриловна наконец поднялась с пола и, не оглядываясь, тоже полезла наверх. Мы закрыли погреб, положили сверху коврик и выбежали вон из дома. Всех била дрожь. Несмотря на жаркий летний день, зубы стучали, будто в лютый мороз.

— Как вспомню, так вздрогну, — процедила сквозь зубы Маша.

— Ой, молчи, молчи! — запищала Люся. — Я теперь туда ни за что на свете не войду! Вера, не стой! Звони!

И сунула мне в руку свой мобильный телефон.

С трудом попадая пальцем по кнопкам, я набрала внука.

— Да? — раздалось через пару гудков.

— Олежек, — трясущимся голосом начала я. — У нас тут в погребе труп! Приезжай, пожалуйста!

— Бабушка, ну хватит! — рассердился внук. — Сколько можно? Что вы там сослепу увидели?! Посветите получше, окажется, что это разобранный стол!

— Нет! — я тоже разозлилась. — Мы специально смотрели по очереди при хорошем освещении! Там мумия женщины в аквариуме! Не приедешь, вызову местного участкового! Марфа Андреевна завещала Маше эту дачу с условием, чтобы дом не сносить и не продавать! Это наверняка из-за этого трупа! Точно говорю!

Олег тяжело вздохнул и сказал куда-то в сторону:

— Говорят, мумию нашли в подвале дачного дома Лукиных. Поедем?

Послышался приглушенный смех.

— Ладно, диктуйте адрес и как проехать, — обреченно распорядился внук.

Я передала трубку Маше. Она лучше всякие топографические подробности описывает.

Ожидая Олега, мы расстелили плед, который взяла с собой Люся, и сели в кружок, подальше от дома.

— И почему нам так не везет? — риторически вздохнула я.

Мария Гавриловна, чтобы прийти в себя, сосредоточенно поглощала печенье.

— Как ты можешь после всего этого есть?! — Люся сморщилась, глядя, как Машины челюсти быстро-быстро уничтожают «Юбилейное».

— Да, — впервые за весь день согласилась с ней Мария Гавриловна, тупо глядя в одну точку, — после всего этого надо бы выпить.

Утро следующего дня началось с грандиозного скандала. Думаю, в нашем спальном микрорайоне это был скандал тысячелетия. Мария Гавриловна поутру увидела с балкона, что возле подъезда Лукиных появился грузовик, из которого крикливая семья выгружает вещи. Нехорошее предчувствие шевельнулось в Машиной груди. Она наскоро оделась и побежала проведать квартиру, полученную в наследство от Марфы Андреевны Лукиной. И каково же было изумление Кондратьевой, когда она столкнулась в дверях с отцом этого самого семейства, который, взломав дверь, самовольно вселялся в собственность Марии Гавриловны!

Боюсь, что у меня не хватит словарного запаса идиоматических выражений, чтобы достоверно описать дальнейшие события.

Маша вышвыривала вещи «захватчиков» на лестницу, а те с сизифовым упорством заносили их обратно. Перекричать Марию Гавриловну семья из пяти человек отчаялась на второй минуте.

Соседи, опасаясь, что сейчас произойдет побоище, вызвали участкового.

Участковый с безопасного расстояния попросил Машу предъявить документы на наследство. Мария Гавриловна, потребовав, чтобы на время ее отлучки вселение было приостановлено, помчалась за бумагами.

Представитель порядка, увидев, что с документами у Кондратьевой все в порядке, козырнул.

— Граждане, попрошу очистить помещение! — гаркнул он строго на отца семейства.

— Минуточку! — взревел тот. — Да вы что! Не видите, что перед вами мошенница?!

И показал пальцем на Марию Гавриловну. Жизнь ему спасла управдомша, повиснув на Машином кулаке. Из-за ее веса удар получился неточным и оставил пару легких синяков на правой щеке супостата.

Пока папаша рвался в бой, его жена, как существо разумное, успела куда-то сбегать и тоже принести папку с документами.

— Вот! Смотрите! Мы законно вселяемся! — выкрикнула она, тыча участковому в нос гербовой бумагой.

Участковый пробежал по ней глазами. Это оказался, как и можно было предположить, договор пожизненной ренты. Марфа Андреевна по нему передавала свою жилплощадь в собственность семьи Сидельниковых. Вступить в права они могли после ее смерти при условии, что будут ежемесячно давать ей двести долларов. Говорилось также, что если в течение пяти лет Лукина не умрет, то выплаты прекращаются, но договор остается в силе.

— Так что это наша квартира! — заявила жена.

Маша глянула на дату заключения.

— От жуки! — всплеснула она руками. — Думают, что за две четыреста можно жилье приобрести!

— Вы меня совсем запутали! — вырвался жалобный стон у нашего участкового. — Тихо! Квартиру опечатываю! Идите в суд разбирайтесь, это не моя компетенция!

— То есть как это опечатываете?! — возопили Сидельниковы. — А нам куда прикажете?! Мы, между прочим, из пригорода! С вещами! Живых людей на улицу выставлять!

Тут Маша внезапно расчувствовалась. Действительно, ну не спать же людям на улице из-за выкрутасов покойной Марфы Андреевны. Никто ведь не виноват, что старуха оказалась мошенницей.

Стороны притихли и молча стояли друг против друга на лестничной клетке перед закрытой дверью спорной квартиры.

Тут двери лифта открылись. Из них вышел молодой человек спортивного вида, в шортах, майке, с барсеткой в руках и солнцезащитных очках на лысой голове. Перекатывая меж огромных челюстей жвачку, он спокойно подошел к двери Лукиных и… открыл ее своим ключом.

— Вы куда? — прошелестела ему вслед оторопевшая Маша.

— Домой, — парень уставился на нее исподлобья. — А че? Есть проблемы?

— Вообще-то есть, — кивнул участковый, выступая вперед. — Предъявите документы. И свои, и на квартиру.

Через полчаса на восьми квадратных метрах лестницы стояло уже три законных собственника злополучного жилья.

— Чувак! — грозно мычал парень на Сидельникова. — Бабка тебя кинула! Но это твои проблемы! У меня договор раньше заключен! Я за эту халупу почти полную стоимость выложил, а ты гребаные две штуки! Так что давай не будем устраивать лишних проблем. Чисто как человек я тебе сочувствую. Но тем не менее забирай свой хлам и вали на хрен из моей хаты! Ты понял?! А вас, женщина, я вообще не знаю! — это уже относилось к Маше. — Какое, блин, наследство? Квартира три года как мне в собственность передана! Валите все! Валите, я сказал!

Дети плакали, взрослые размахивали документами, участковый, оказавшись в эпицентре сражения, вопил, что ему надо в туалет, он сейчас сходит и вернется, но его никто не отпускал, подозревая попытку к бегству. В сущности, всем, конечно, следовало разойтись и выяснять отношения в суде, но дело осложняла семья Сидельниковых.

— Да знаю я эти темы! — рычал молодой человек. — Я щас уйду, а ты сюда влезешь, ребенка своего пропишешь, и хрен вас потом сковырнешь! Не войдет никто, я сказал!

Тут лифт снова застонал, заскрежетал и выпустил из своих недр девушку лет тридцати в деловом костюме и при очках. Она, скорчив недовольную мину, обошла толпу и тоже попыталась открыть дверь своим ключом.

— Ну, блин, бабка дает… — только и смог протянуть парень в шортах.

К двум часам дня вся лестница смежных этажей была запружена владельцами квартиры Лукиных. Люди кричали и галдели как сумасшедшие. Самое интересное, что все как один решили не обращаться в агентство для заключения сделки с недвижимостью. Подумали, тихая старушка, на ладан дышит, зачем ей обманывать? Сэкономили на комиссионных, и вот что из этого получилось.

Вторая волна наследников хлынула по окончании рабочего дня. Явилось еще восемь человек. Шесть из них с членами семьи. В общей сложности до конца дня обнаружилось двадцать три законных владельца жилья, включая Машу. Дело двигалось к ночи, но никто не желал уходить. Боялись, что самые терпеливые займут квартиру под покровом темноты. Ситуация приняла катастрофический характер. Очумевшие от непрекращающегося крика на лестнице соседи оборвали телефон в отделении милиции, умоляя принять меры. В качестве апофеоза прибыл микроавтобус «Дорожного патруля» и заснял убойный сюжет о происшествии. Мария Гавриловна выступила в качестве потерпевшей и сразу позвонила нам с Люсей, сообщив, что завтра мы увидим ее по телевизору. После чего Кондратьева плюнула на происходящее, решив, что ей уже все равно, и пошла ко мне. Пить чай и делиться впечатлениями.

— Ну Марфа! Ну сволочь! — горячилась она, жадно обгладывая предложенную ей куриную ногу. — Извини, Вера, я такая голодная! Плакали твои запасы. Ну так вот. Про Марфу. Это она мне отомстила! Помнишь, мы с ней поругались в восемьдесят втором году?! Так это она запомнила! Кто бы мог подумать! Ходила тут, божий одуванчик! Всех жизни учила! К Златке моей все время цеплялась! Кости всем перемывала! Тьфу!

Подумав, что Маше от этого станет немного теплее на душе, я рассказала ей историю с Кавалергардовым. Что Марфа родила в семнадцать лет и отказалась от сына, а потом родить уже не могла.

— Да ну?! — вытаращилась Кондратьева. — И ты молчала?! Как ты могла?! Ну Марфа! Ну курва! Расскажи, Вера, еще раз, ушам своим не могу поверить!

Изругав Лукину последними словами, Мария Гавриловна наконец выдохлась и наелась (на это ушла кастрюля борща, жареная курица, килограмм картошки, омлет с грибами, ветчиной и сыром, пакет печенья «Дуняша» и две шоколадки).

— Ф-у-ух, — она положила руки на живот. — Ну вот, подкрепилась немного. Спасибо тебе, Вера. Завтра приду, помогу тебе с готовкой. У меня в холодильнике парной окорок лежит, поделюсь с тобой. Его запекать милое дело!

Невзирая на Машины протесты, Данилов переехал к нам. Он занял пустующую комнату. Правда, вижу я их с Олегом очень редко. Несколько минут утром, когда они сломя голову бегают по коридору, натягивая вещи, бреясь на ходу и быстро проглатывая кофе с бутербродами. Внизу уже, как правило, ждет служебная машина. И по выходным, после часа дня. Но не каждые выходные. Когда они возвращаются со службы, я уже сплю. Конечно, мне бы больше пришлось по душе, если бы Олег привел невесту. Но вместо милой улыбчивой девушки-помощницы однажды на кухне возник долговязый, мрачный, вечно хмурый майор Данилов.

— Ничего, Вера, — утешала меня Люся. — Главное, что он внуку твоему нравится. Время сейчас не то, что раньше. Зато у тебя двое мужчин в доме. Тоже плюс. Девушка-то неизвестно, как бы к тебе относилась. Ревновать бы еще начала, Олега против тебя настраивать. Может, оно и хорошо, что у тебя внук такой…

— Какой — «такой»? — не поняла я и беспомощно покосилась в сторону Марии Гавриловны. — Маша! Чего она? На что Люся намекает?

Но Кондратьева, как всегда некстати, только кашляла в кулак, хмурилась и говорила, что мне про такое знать рано.

Пухляков по-прежнему ходит к нам ужинать. Иногда привозит отличное парное мясо. Его приятель держит свое фермерское хозяйство во Всеволожске.

Суд из-за бывшей квартиры Лукиных назначили на конец осени. Мария Гавриловна решила ничего не предпринимать. Пусть все идет как идет.

— Что легко в руки приплыло, то и уплывет легко, — заявила она, закатывая банки с черничным вареньем.

Черники мы набрали на даче, в лесу. Привезли три большие корзины. Еле дотащили.

Серебристо-голубой шарик, что Люся нашла в подвале дома Лукиных, лежит у Коровкиной дома. Он съел все металлические шарики, что были в аквариуме, и немного подрос. Натурально, съел! Теперь Людмила Марковна подкармливает подкармливает странный мячик скрепками. Забавно. Кладешь скрепку рядом с ним, он начинает покачиваться, накатывается на нее, а потом, когда его убираешь в сторону, скрепки нет! После двух коробок канцтовара мячик еще немного вырос. Ума не приложим, что с ним делать.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Продавец легких растительных наркотиков.

Марихуана.

Смешанный с другой безвредной, не наркотической, сходной по цвету травой.