Эта книга написана сердцем. В ней все правда, от первого и до последнего слова. Пережить опасности, выпавшие на мою долю, было нелегко, однако описать их на бумаге стало для меня не менее трудной задачей. Я должен выразить огромную благодарность и тем, кто поддерживал меня в путешествии по Аляске, и тем, кто оказал мне неоценимую помощь в создании этой книги.

В первую очередь, я хочу сказать огромное спасибо Кэйт Эпштайн, литературному агенту, которая сразу поверила в мой успех. Спасибо редактору Эмми Пайл за ее благожелательное и очень доброе отношение и за ту огромную работу, которую она проделала, чтобы превратить мою рукопись в достойное издание. Спасибо Бобу Беркли за его поразительное умение проникать в самую суть дикой природы и за те советы, которые он давал мне по ходу работы, особенно тогда, когда я в очередной раз приходил в отчаяние и пытался в корне переделать материал.

Я чрезвычайно признателен семье и друзьям. Спасибо моим родителям, Валерии и Дарреллу Метц, которые никогда не делали из мухи слона и всегда разрешали мне ходить туда, куда я хочу. Спасибо моему старшему брату Майку за его неисчерпаемые познания в ходьбе на лыжах и охоте и за то, что он взял меня в турпоход по штату Орегон, когда мне было всего шестнадцать лет. Спасибо брату Рику и его сыну Майклу за то, что они снабжали меня продовольствием. Благодаря им я всегда знал, что в каждом населенном пункте меня ждет огромная посылка со съестными запасами. Спасибо брату Стиву за то, что, когда я отправлялся в очередную поездку, он всегда разрешал мне оставлять свою машину на его стоянке… Да я даже не могу припомнить, сколько раз это было! Спасибо Джеффу Корделлу, неутомимому охотнику, ставшему для нас словно родным, пятым, братом. Двадцать пять лет назад он поверил в меня. Всегда защищал мой «походный» и даже несколько жалкий образ жизни, словно чувствовал, что так и должно быть. И, наконец, я хочу выразить огромную благодарность Джулии Фирман за то, что она неустанно поддерживала меня и в экспедиции, и при написании этой книги. Без нее ничего бы этого не было.

Кроме того, должен поблагодарить Дона Хадрика за его поднимающие настроение комментарии во время моей первой поездки, Фрэнка Хэгана — за пару лыж, благодаря которым была преодолена добрая половина пути, а также Боба и Ванду Фирман за их письма, полные добрых слов, которые я не уставал читать.

Среди жителей Аляски также есть несколько человек, которые мне очень помогли, но чьих имен, к сожалению, не запомнил. Я должен поблагодарить классного пилота из Коцебу, сбросившего посылки с провиантом у реки Ноатак, неизвестного рыбака, угощавшего меня пойманной им тридцатидюймовой рыбой и Гленна из Кайаны, который в трудный момент уступил мне свой снегоход.

Также мне хотелось бы выразить огромную признательность приветливым и гостеприимным жителям Аляски и всем Вам — тем, кто сейчас читает мою книгу.

Привести точные названия географических объектов мне помогли журналы, которые я взял с собой. Конечно, то, что было сложным для меня, для кого-то могло не составить никакой трудности, точно так же, как и то, что мне кажется совсем легким, кого-то может привести в ужас.

Эту книгу я писал, ориентируясь только на свои внутренние ощущения, ни в коей мере не намеревался преувеличить или преуменьшить препятствия, которые стояли на моем пути. Я просто хотел, чтобы, читая эту книгу, Вы поняли, чего Вам следует ожидать, если когда-нибудь вы решитесь отправиться в подобное путешествие по дикой, но такой притягательно-прекрасной Аляске.

Да, еще спасибо Джимми и Уиллу. Не уверен, поймут ли они, что я их благодарю, но я обязан это сделать. Их хорошее настроение и жизненная энергия передавались мне и поддерживали моральные силы. Также не могу не упомянуть моего дорогого Джонни. Твоя память пребудет с нами вечно.

Я сижу на вершине покрытого льдом холма. Голая земля, пронизывающий ветер и ни единой души вокруг. Мы — я и две мои собаки — находимся в самом сердце хребта Брукса. Бескрайние просторы, окружающие нас, захватывают дух. Но одновременно они наводят на мрачные мысли о том, как идти дальше, имея такие скромные запасы еды. Снег в основном стаял, и благодаря этому горы предстают передо мной во всей своей красе. Взору открываются маленькие пруды и речушки, которые наполняют каждое ущелье. Я смотрю на северо-восток. Далеко внизу простирается долина реки Киллик. В течение четырех дней мы шли вдоль нее, а когда повернули на север, она исчезла среди изрезанных горных вершин и понесла свои воды дальше, в огромное поле Арктики.

За моей спиной река Алатна. Она течет на юг. Я тоже иду на юг. Еще три невыносимо тяжелых дня, и я, наконец, достигну хвойного леса, который покрывает большую часть этого района Аляски. До ближайшего населенного пункта еще целых 100 миль, но пока у меня осталось немного пищи. Возможно, придется сделать плот и сплавиться вниз по реке.

Это решение дается нелегко. Я ужасно похудел. Шутка ли, каждый день проходить по восемь часов да еще с огромным рюкзаком за спиной. Но вместо того, чтобы идти на юг, туда, где природа более приветлива, где уже зазеленела травка и распустились цветы, я выбираю намеченный изначально северный маршрут. Судя по шуму самолета, я нахожусь в восьми милях от деревни Анактувук. Мне предстоит пешком преодолеть открытое пространство, лишенное всякой растительности. Чувствую себя абсолютно не защищенным. Кажется, что ветер вот-вот поднимет меня и унесет на самую далекую и высокую вершину. Оглядываясь на оставшиеся позади меня горы, отчетливо ощущаю, как от них веет холодом. Они выглядят настолько ужасающими, что невольно отвожу взгляд. Теперь я смотрю только вперед. Выбор невелик: или двигаться дальше, или умирать от голода.

И я иду по этой безучастной к человеческим страданиям земле, чувствуя, как мое тело пылает огнем. Вокруг меня горы, которые нужно покорить, овраги, в которые надо осторожно спуститься, болота, которые следует по возможности избегать, океаны кустарников, через которые нужно пройти, и мили надоедливого дерна, который я проклинаю каждый день. Из еды осталось лишь немного чечевицы и горстка овса. А впереди еще около двенадцати дней пути (это если идти целый день без перерыва). Истощение наступит очень быстро, и мое тело ищет дополнительную энергию для поддержания сил.

Около шестидесяти дней назад, 26 марта, я покинул Коцебу. Я шел на лыжах и «на собаках», миновал бухту Хотхэм, поднялся по реке Кобук к деревеньке Амблер. Затем повернул к реке Амблер и отправился к ее верховьям. Бросил лыжи и санки и пошел пешком к реке Ноатак. Далее держал путь к реке Алатне, точнее к ее верховьям. Вот так я оказался здесь, и положение мое удручающее. Я смертельно голоден. Свою еду отдаю собакам. Пока что не принял решение, просить ли о помощи. Я намереваюсь идти на восток к деревне Анактувук-Пасс, запастись провиантом, а далее отправиться в городок Вайсмен на шоссе Далтон. Сейчас явственно ощущаю, как усиливается чувство голода. Признаки уже налицо. Передо мной маячит страх голодной смерти. Меня приводит в ужас одна мысль о том, каким кошмарным может стать мой конец.

Мои верные товарищи, красивые чистокровные длинноногие эрдельтерьеры, поддерживают друг друга. Они родные братья, каждому из них едва-едва исполнился год. У меня с собой есть старое ржавое ружье и два неиспользованных патрона. Никогда не думал, что мне придется охотиться, как, впрочем, и не предполагал, что когда-нибудь буду умирать от голода. Увидев зайца, прихожу в неописуемый восторг. Отстегиваю рюкзак, он тут же падает на землю. Первый раз за эти дни я спускаю собак с поводков. Они стремглав пускаются по следу зайца вдоль берега. Мне даже не нужно им приказывать — охотничий инстинкт делает свое дело. Я знаю, что заяц еще не один раз пробежит здесь, пока не устанет. Отступаю подальше от ивняка и забираюсь на камень, чтобы лучше видеть берег. Заяц пробежал туда-обратно уже семь раз, но шанса выстрелить наверняка у меня не было. Я уверен, что собаки не потеряют след. Они учуют запах мяса даже в воде.

Наконец заяц останавливается около куста, не подозревая, что я нахожусь совсем рядом. Осторожно прицеливаюсь и спускаю курок. Раздается выстрел, пуля летит через долину, и заяц падает. Со всей мочи бегу к месту, где он упал. Голод буквально съедает меня. В предвкушении скорого обеда я торжествую. Через полчаса нам удалось подстрелить другого зайца. Это все благодаря собакам. Итак, сегодня вечером мы будем есть.

Утром я выбрасываю ружье. Без патронов оно превратилось в бесполезный кусок железа, который не имеет смысла нести дальше. От лишнего груза необходимо избавляться. Задерживаться я не могу, сюда никто никогда не придет, а еды все равно недостаточно. С тех пор как покинул деревню Амблер, около сорока дней назад, я не видел ни одного человеческого лица. Сейчас, ощущая прилив сил, я даже могу немного поиграть с собаками. После достаю оставшиеся чечевицу и овес и внимательно их рассматриваю. Затем надеваю рюкзак, а все ненужные вещи сжигаю. Готовлю отдельные порции себе и собакам и аккуратно раскладываю еду в пластиковые контейнеры. Получается совсем понемногу на каждый день. Тем не менее мы будем есть, и это главное! На последний день у нас останется только чашка чечевицы, которую мы по-братски поделим на троих.

Надев рюкзак, подтягиваю ремни, привязываю собак, чтобы они не расходовали больше энергии, чем нужно. Оглядываюсь на реку Киллик, однако ее исток я не вижу. Зато проделанный путь виден как на ладони. Отворачиваюсь и смотрю вперед. Чувствую необычайный прилив сил и понимаю: что бы ни случилось, я буду идти дальше, пока не упаду в полном изнеможении. Через двадцать минут пересекаю Истер-Крик и почтительно, но с некоторым страхом смотрю на восток. Меня охватывают два противоположных чувства: восхищение открывшимся передо мной величием пространства и страх, что я не сумею его преодолеть. Земля такая огромная и такая прекрасно-пустынная… Солнце уже высоко над горизонтом, оно освещает горные вершины, просторы тундры, которые кажутся частью иного, гигантского мира. Я иду осторожными неспешными шагами по земле, покрытой дерном в глухую, дикую пустоту, и подбадриваю собак: «Мы справимся, ребята! Мы справимся!»

Если есть на земле рай, то это, без сомнения, заповедник Дрифт-Крик, небольшой клочок земли, покрытый древними густыми лесами. Он расположен в штате Орегон, в десяти милях от океана. Воздух здесь всегда прохладный и влажный. Необъятные деревья, за которыми скрываются запутанные тропы, проложенные животными много лет назад, манят и завораживают. Люблю гулять по этим тропам. Здесь можно почувствовать себя частью чего-то большого, не доступного человеческому пониманию. Величественная и строгая красота первозданной природы пробуждает во мне самые сокровенные мысли и желания. В городе это невозможно. Здесь же я словно преображаюсь. Объяснить, почему это со мной происходит, я не могу, наступает своего рода просветление. Возникает ощущение необыкновенной внутренней гармонии. Я чувствую связь с окружающим миром, полностью сливаюсь с дикой природой.

Кедры и ели шириной в несколько футов устремляются ввысь подобно восхитительным остроконечным соборам. Вокруг горы и овраги. Часто встречается красная ольха. Это неприхотливое дерево способно выдержать самые суровые условия. Я подбираю упавшую ветку ольхи и опираюсь на нее в дороге. Когда я чувствую, что моя прогулка приближается к концу, то возвращаю эту палочку лесу — кладу ее на землю.

В долине растут и необыкновенно прекрасные клены. Они живут своей особой растительной жизнью. Некоторые из них покрыты таким толстым слоем мха, что сквозь него невозможно даже разглядеть кору. Иногда я с удовольствием отдыхаю под сенью раскидистых кленов. Их широкие пушистые ветви, словно огромный шатер, спасают меня от нежданного дождя. Листья намокают, а вот земля всегда остается сухой даже при ливне.

Заманиха достигает восьми футов в длину. Из-за нее в лесу царит вечный полумрак. Аборигены издавна использовали этот кустарник в медицинских целях. Красные ягоды, придающие ему неповторимый вид, сначала имеют форму пирамиды. Я всегда стараюсь идти осторожно, чтобы маленькие плоды не цеплялись к моей одежде и коже, однако все равно умудряюсь унести с собой несколько.

В июне оранжево-розовые ягоды становятся размером с теннисный мячик. Я стараюсь собрать их все, пока бурые медведи меня не опередили. Зимой в отсутствии лесной пищи настоящим спасением для путника становятся папоротник и зеленый щавель, хотя они и не имеют достаточной пищевой ценности. Для того чтобы сорвать побеги папоротника, требуется приложить немало усилий. В щавеле же содержится кислота. Если вы съедите слишком много щавеля, у вас может разболеться живот, как если б вы съели, например, слишком много зеленых яблок. Осенью практически весь лес усыпан лисичками. Но издалека их очень трудно отличить от опавших оранжевых листьев. Ваш глаз должен привыкнуть к ним.

Некоторые виды растений и животных в Дрифт-Крике настолько ядовиты, что даже в небольшом количестве способны вызвать сильнейшее отравление и даже смерть. Вот, например, воронец. Его яркие блестящие ягоды не могут ввести в заблуждение никого из лесных обитателей леса, в том числе медведей, несмотря на то что выглядят они чрезвычайно аппетитно, даже напоминают ягоды в райском саду. А в одной саламандре содержится столько же яда, сколько в огромном количестве иглобрюхов — ядовитых тропических рыб, которые могут раздувать свое тело до шаровидной формы. Даже если вы только слегка дотронулись до нее, следует тщательно вымыть руки, — настолько она ядовита. Весной и осенью становятся особенно активными многие земноводные, в том числе саламандры. Нужно быть очень осторожным и внимательным, чтобы случайно не наступить на них, когда они обходят лес своей тихой неспешной поступью.

По дну реки ползают тысячи ярко-оранжевых раков, за которыми охотятся еноты. Часто можно видеть, как последние вразвалочку прохаживаются совсем не далеко от вас и оставляют раковины, чтобы выстелить ими дно. В бурных водах водится форель. Каждую осень сюда приходит чавыча, чтобы оставить потомство и умереть. Просто удивительно, как такая крупная рыба может плавать в такой маленькой речке. После смерти она разлагается и, таким образом, служит для леса своего рода «удобрением», благодаря чему жизнь в нем продолжается.

Я провел в Дрифт-Крике очень много времени, поэтому прекрасно ориентируюсь здесь без карт и дополнительного освещения. Бывает, что вечером, когда на лес опускается совершенная тьма, а до тропинки остается миля или две, я могу выйти к ней, полагаясь лишь на звуки леса и собственную память. Чаще всего я спускаюсь к подножию гор с южной стороны, пересекаю реку и иду по дороге к самой северной точке заповедника. Затем пробираюсь сквозь заросли к реке, которая кишмя кишит форелью. Приходится постоянно цепляться за различные лианы и осторожно обходить упавшие бревна. Иногда я останавливаюсь и забираюсь на высокое дерево, чтобы узнать, есть ли где-то еще дневной свет. Дрифт-Крик — это превосходное место, чтобы испытать себя и научиться ориентироваться в лесу. Я с большим удовольствием вспоминаю те свои походы. Обычно меня сопровождал мой верный друг — пес Джонни, вместе мы с легкостью преодолевали все препятствия. Казалось, что ничто не заставит нас отступить.

Я скучаю по Джонни. Он умер у меня на руках два года назад, когда мы как раз возвращались из Дрифт-Крика. Многие воспоминания о нем стерлись из моей памяти, к сожалению, это происходит довольно часто. Однако есть один эпизод, который я никогда не забуду. Мы совершали одну из наших традиционных ежедневных прогулок. Ему было десять лет, и все эти годы, начиная с того времени, когда он был еще щенком, мы ни разу не разлучались. Джонни бегал на своих тонких длинных лапах, смотрел на меня теплыми карими глазами — его взгляд был совсем не таким, как у большинства собак. Джонни не моргая смотрел прямо в глаза, как будто хотел узнать, о чем я думаю, заглянуть мне в душу, изучить меня. Зная, что собаки живут недолго, я старался запечатлеть этот образ в памяти. Джонни навсегда остался для меня именно таким — сильным, в прекрасной физической форме и с изумительным, совсем не собачьим взглядом. И он всегда улыбался и вертел хвостиком. Такую собаку можно встретить только раз в жизни, потому я никогда не смогу забыть его.

Джонни был со мной все время, пока я жил в Портленде. Мы часто ходили и бегали по горам и лесам. Иногда я ехал пару миль на велосипеде со спущенными шинами, а он бежал рядом со мной. Как правило, мы совершали недельные походы «местного масштаба». Порой отправлялись и в более дальние путешествия. Когда ему было два года, месяц путешествовали по западной Аляске, а когда ему исполнилось три, сплавлялись по реке Юкон. Я собственными руками с помощью обыкновенной пилы сделал для него специальное отверстие в своем каяке[1]. Мы предприняли несколько пеших походов в Айдахо. Обычно мы путешествовали в августе, когда ночи были теплыми, а небеса — усыпаны звездами. Я всегда лелеял надежду, что прежде чем Джонни постареет, мы с ним вместе посетим «Ворота Арктики» — национальный парк, который находится на западе Аляски, на хребте Брукса. Чтобы преодолеть его, может уйти немало времени и сил. Когда Джонни было восемь, мы совершили путешествие вокруг Аляски. Мы ходили по лесам, жили там летом и даже намеревались организовать лагерь для будущих экспедиций. Однако это был наш последний дальний поход. Я планировал отправиться в национальный парк как раз в тот год, когда ему исполнилось десять, но Джонни заболел. В течение месяца он чувствовал себя неплохо, но когда мы ходили по Дрифт-Крику, у него случилось внутреннее кровотечение. Спустя два часа, когда мы одолели последнюю оставшуюся не покоренной вершину и отправились назад, он умер.

Я горевал так, словно потерял близкого человека. Целых три дня я не мог есть, сидел, уставившись в окно, и всякий раз, когда делал глубокий вдох, мои глаза наполнялись слезами. Когда рядом со мной не было родных и друзей, Джонни заменял их мне. Он всегда поддерживал меня в трудную минуту, например, когда я жил в маленькой душной квартирке и занимался скучной, рутинной работой по изготовлению деталей для компьютеров. Руководство корейской компании, на которую я работал, относилось к своим сотрудникам как к людям второго сорта. Я ненавидел каждый день, проведенный там, потому что работа казалась мне абсолютно тупой, бессмысленной и была никак не связана с тем, чем я интересовался по-настоящему — с миром дикой природы. При этом она отнимала все мое свободное время, и бывать в лесу так часто, как мне того хотелось, не получалось. Даже не было возможности выглянуть в окно: в высоком сером здании, где я работал, окна попросту отсутствовали. Здесь не было места даже мечтам о неизведанных лесах и непокоренных вершинах. Двенадцать часов в сутки я проводил без дневного света: его заменяло искусственное освещение. Я чувствовал себя словно забытый раб, обреченный влачить однообразное существование в антропоцентрическом обществе. И каждый день, идя по дороге, огороженной холодным стальным забором, думал, что делаю очередной шаг навстречу скорой кончине от невыносимых условий. Я шел медленно, осознавая, что эта монотонная работа убивает меня, мою способность думать, и что жить так просто невозможно. Находясь в постоянном стрессе, я ходил на работу против своей воли, просто потому, что иных средств к существованию на тот момент у меня не было.

В маленькой ненавистной квартирке каждый день меня ждал Джонни. Когда я приходил с работы, он всегда был счастлив видеть своего хозяина. Думаю, он и не представлял себе, что можно вести себя по-другому. У него был огромный запас рвения и энтузиазма, поэтому я всегда хотел походить на Джонни — быть таким же счастливым, беззаботным и уметь одним прыжком преодолевать самые широкие и глубокие овраги. Я мечтал, что стану именно таким, когда отправлюсь исследовать дальние уголки нашей планеты.

Проработав на той фабрике год, я решил уволиться. Оставил квартиру и отправился вместе с Джонни покорять Аляску. Товарищи по работе интересовались моими дальнейшими планами. Я отвечал вполне разумно: хочу продолжить обучение в колледже и найти новую работу в Корвалисе. На самом деле, я намеревался жить, просто жить.

Итак, в запланированное путешествие по Аляске мы с Джонни так и не отправились. Два месяца я не мог оправиться от его смерти. Слава богу, в то сложное время меня поддержали друзья. Они предложили взять сразу двух щенков, рожденных от одной матери, чтобы не разлучать братьев. Я обратился к женщине, у которой десять лет назад купил Джонни. В ответном письме, написанном детским почерком, сообщалось, что она умерла. Это заставило меня задуматься о хрупкости человеческого бытия и моей собственной жизни. И это еще больше подтолкнуло меня к мысли о необходимости полностью посвятить себя делу, которое приносит не деньги, а удовольствие.

Для начала нужно было купить собак. Именно с этой целью мы с моей любимой девушкой Джулией отправились в Дойл, штат Калифорния. Я назвал их Джимми и Уилл. Так же как и Джонни, это были крупные эрдельтерьеры, ростом не ниже, чем те, что входят в Американский клуб собаководства и не менее миловидные. Это настоящие охотничьи собаки, сильные и энергичные, активно борющиеся за внимание хозяина. Нужно всегда быть готовым играть с ними. Ведь они будут носиться вокруг, чуть ли не сбивая тебя с ног, они считают, что это весело.

Каждый день мы с Джимми и Уиллом гуляли, а по выходным уходили в горы. Я привязывал их к велосипеду, чтобы они научились тащить санки. Мы приезжали в Дрифт-Крик, в то самое место, где умер Джонни. Пока они росли, я вновь начал думать об Аляске. Да, пожалуй, Джимми и Уилл заменят мне Джонни.

Когда я был маленьким, то часто бродил по горам Розенбурга. Меня привлекали дубовые рощи и маленькие уединенные долины каньона Рамп. Здесь я провел почти треть своей жизни и был по-настоящему счастлив. Я вел наблюдение за самыми разными представителями фауны: серыми белками, оленями, енотами, змеями, древесными лягушками. И рядом со мной были двое верных друзей. Казалось, что лес и собаки имеют какую-то связь, хотя собаки сильно отличаются от своего дальнего предка — лесного обитателя волка. Я тоже совсем не походил на своих предков — первобытных людей. Представить себя в лесу без собак просто не могу, а вот вместе с ними себя никогда не чувствовал одиноко.

В конце марта 2007 года я покинул Орегон ради Аляски. Мы летели на Боинге 737, Джимми и Уилл — в багажном отделении. Выглянув в окно по пути из Анкориджа на север, я как завороженный смотрел на белую сияющую пустыню. Аляска была полностью покрыта снегом и льдом. Едва взору открылась эта кристальная чистота, как я почувствовал неописуемую радость. В Ноуме, где мы производили дозаправку самолета и пережидали плохую погоду, прежде чем отправиться в Коцебу, один из пилотов объявил по громкой связи, что мы еще можем вернуться в Анкоридж. Услышав это предложение, Джимми и Уилл завыли так, словно от этого решения зависели их жизни. Это может подтвердить каждый, кто находился в самолете. Я никогда не слышал, как воют собаки в багажном отделении самолета и был потрясен этими неожиданными звуками, которые сразу напомнили о том, что в прошлом собаки были дикими животными. На генетическом уровне охотничий инстинкт у них явно сохранился. Они словно пытались громко заявить, что смогут преодолеть огромные пространства. Их пронзительные голоса заглушили даже шумный двигатель Боинга. Я знал, что дома Джимми и Уилл скулят, когда хотят поздороваться. Как же им должно быть холодно там, внизу. Я надеялся, летчики помнят, что на борту собаки. Беспокоясь за Джимми и Уилла, мне не хотелось возвращаться в Анкоридж только потому, что на следующий день надо будет лететь снова и им заново придется пережить такой ужасный холод. В самолете у меня не было возможности их видеть, но на земле, в Коцебу, я наконец мог о них позаботиться. Убедившись, что им тепло и настроение у них как и всегда игривое, я успокоился. Через полчаса мы снова поднялись в воздух и полетели в Коцебу, откуда и началось наше путешествие по Аляске.

В течение многих лет я старательно изучал карту Аляски, которую повесил на стене в своей комнате. Это не обычная карта с названиями городов и рек. На ней во всех деталях изображены прекрасные долины и бескрайние скалистые горы. Для обозначения географических объектов использовались разные цвета в зависимости от высоты, на которой они находятся. Так, болотистые низменности обозначены темно-зеленым, постепенно, по мере появления холмов и гор, он переходит в желтый, а далее, там, где горные вершины приобретают максимальную высоту, преобладающей становится золотисто-коричневая окраска. Хребет Брукса почти полностью окрашен в этот цвет. Он простирается на много миль, и кажется, будто на нем заканчивается известный нам мир. Чтобы перейти хребет Брукса, вам придется постоянно прислушиваться к себе и земле и приложить немало усилий. Горы необычайно широки. Они образуют своего рода подкову: западная и восточная части «смотрят» друг на друга, а выдающаяся северная находится посредине. Это очень опасный край, главным образом из-за сурового климата. Нужно быть ненормальным, чтобы отправиться туда зимой, когда дует сильнейший ветер и холод пронизывает тебя насквозь или летом, когда становятся активными комары и другие кровососущие насекомые. Я постоянно смотрел на карту, мечтая о диких просторах Аляски и воображая, как буду покорять хребет Брукса.

Немногим смельчакам удалось преодолеть его. Большинство шло с востока на запад. Лишь некоторым удалось совершить переход с первого раза, а уж преодолеть это пешком и вовсе смогли единицы. Изучив большое количество журналов, я выяснил, что никто из моих предшественников не шел по тому маршруту, по которому собирался пойти я. Выбор пал не из-за того, что мне хотелось стать первопроходцем. Может быть, кто-то уже путешествовал так и до меня, только я об этом не знал. Такой маршрут показался очень удобным с точки зрения обеспечения едой. На моем пути часто встречались населенные пункты, где можно было запастись продовольствием. Я не мог позволить себе оплатить большое количество чартерных самолетов, пилоты которых сбрасывали бы мне пищу. В качестве отправной точки было выбрано Коцебу. Там довольно большой аэропорт (особенно учитывая маленькие размеры самого городка), и потому мне не пришлось нанимать маленький самолет, как если б я выбрал Анкоридж или Фэрбэнкс. Кроме того, благодаря авиакомпании «Авиалинии Аляски» я мог лететь туда напрямую, не совершая пересадок. Так собаки не подвергались дополнительному стрессу от холода и долгого пребывания в незнакомом месте.

Мне было интересно узнать, кто же все-таки смог покорить хребет Брукса. Первое документально зафиксированное путешествие датируется 1959–1979 годами. Его предпринял Дик Гриффит. Свой путь он начал в деревне Кактовик, а закончил в Коцебу. Он шел на лыжах, пешком (с тяжелым рюкзаком за спиной) и плыл в каяке. Роман Диал был первым, кому удалось завершить поход менее, чем за год. Это было в 1986 году. Он шел из Кактовика в Коцебу на лыжах, пешком, плыл в каяке и сплавлялся на плоту. В 2006 году он повторил свой поход. Двигался на восток из Кивалины к автомагистрали Далтона, и на этот раз ему потребовалось всего двадцать три дня. Кейт Ньютрей, чье имя появилось на страницах журнала «Нэйшнл географик» в 1993 году, совершил первый длительный переход через Скалистые горы. Его путь начался в форте Макферсон, что на северо-западе Канады, затем он двигался на запад по направлению к Коцебу. Поход продолжался десять месяцев. Он покорял Аляску на собачьей упряжке, санях, каноэ и плоту, на реке Ноатак чуть не умер от голода. В течение двух месяцев Кейт не видел ни одной живой души. Я перечитывал эту статью раз за разом, а журнал, в котором она была напечатана, перед сном клал на ночной столик. Конечно, покорение хребта Брукса может и не столь притягательно, как, скажем, экспедиция на северный полюс или в Гренландию, но во-первых, это не такое далекое и долгое путешествие, а во-вторых, не придется подвергать себя опасности, преодолевая огромные массивы снега и льда. Однако разнообразие цветов на моей любимой карте говорило о том, что рельеф там достаточно сложен и может стать серьезным препятствием даже на пути целой армии. Одинокий путешественник и вовсе может прийти в отчаяние. Маловероятно, что по окончании экспедиции вы проснетесь знаменитым. Вы просто вернетесь к нормальной жизни, и вряд ли многие ваши знакомые будут бросать на вас восхищенные взгляды. Но меня это не волновало. Я хотел побыть наедине с природой и с самим с собой, а лучшего места, чем хребет Брукса, для этого не найти.

Можно упомянуть еще несколько знаменательных экспедиций. По мне, все они лежат за гранью человеческих возможностей. Я не представлял, что совершу подобное путешествие всего за один год. Понимал, что посылки с провиантом мне будут сбрасывать нечасто, поэтому идти нужно будет быстрее. Еще я знал, что в районе хребта Брукса есть всего несколько деревень, где возможно пополнить свои пищевые запасы. Мне предстояло нести рюкзак весом в сто фунтов. Но я отправился в поход с единственной целью — на несколько месяцев слиться с дикой неизведанной природой. Мне нужна была такая большая, настоящая цель, которая позволила бы мне бороться с трудностями в течение долгого времени (а не каких-нибудь нескольких недель), продержаться до конца и не сойти с дистанции. Составляя план, я сначала думал о финальной точке своего путешествия, но потом понял, что для меня вовсе не важно, куда в конце концов я приду. Я просто хотел постичь тайны дикой природы и собственной души. Мне предстояло преодолеть огромные расстояния, и каждая пройденная миля должна была приблизить меня к духовному совершенству.

К покорению хребта Брукса и Национального парка Аляски я готовился долго. Но все равно не мог представить себе, каким длинным будет мой путь. С тех пор как мне исполнилось десять лет и я узнал, что на Земле есть место, которое называется «Аляска», все мои мечты и надежды были устремлены к ней. Местные леса — это пылинка по сравнению с настоящей дикой неизведанной Аляской. Я хотел овладеть всеми навыками, необходимыми для совершения дальнего похода. Чтобы развить скорость, я бегал на короткие дистанции. Бег на длинные расстояния позволил мне стать выносливым. Самым важным для меня было научиться до такой степени чувствовать лес, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не заблудиться.

До экспедиции я побывал на Аляске более десяти раз. Впервые отправился туда, когда мне исполнилось восемнадцать. Эта земля притягивала меня, словно магнит. Я просто не мог остановиться. Компанию мне составил друг моего дедушки. Мы поехали в Национальный парк Денали. Он хотел стать летчиком, а я думал сопровождать его до поры до времени, а потом «затеряться» где-нибудь в глуши. Как только мы добрались до Денали, я наконец увидел настоящую Аляску и вот тут и начал постигать красоту и величие этой земли. Прочувствовав необъятность ее просторов, увидел, как мало людей здесь живет. Аляска покорила меня, однако покорять ее в ответ тогда было еще рановато. Убеги я тогда, никто не пришел бы мне на помощь, если б со мной что-нибудь случилось. Достать еду также было негде. В первую ночь мне было очень страшно, потому что я знал, что неподалеку живут медведи гризли, а я совсем беззащитен. Я все время ждал, когда в мою палатку ворвется какое-нибудь чудовище и порвет меня на куски. Я не понимал, что медведи вовсе не так опасны и что эти кошмары — всего лишь плод моего больного воображения. В лесу подобные видения случаются очень часто, особенно ночью и особенно, когда ты один. Убедившись в том, что Аляска — это именно то место, куда я хочу вернуться; довольный собой, несколько дней спустя я вернулся домой, в Орегон, с последними тремя сотнями долларов в кармане. Я был очарован Аляской еще сильнее, чем мог себе представить.

Я решил как можно чаще ходить в лес. Мне всегда нравилось ходить по опавшей листве. Казалось, что так я становлюсь ближе к природе. Я был абсолютно уверен, что когда-нибудь отправлюсь в далекий и прекрасный край, где еще не ступала нога человека и где нет никаких следов цивилизации. Поэтому нужно было готовиться. В свободное от лесных походов время я самозабвенно занимался спортом: бегал, катался на велосипеде, поднимал тяжести, лазил по деревьям. Мне нравилось жить на пределе сил. В лесу вместо гирь я поднимал бревна. Думаю, что все, кто когда-либо покорял Аляску, много времени и внимания уделяли физической подготовке. Трудно представить, что человек, не обладающий отменными физическими и морально-волевыми качествами, которые воспитываются в ходе тренировок, может в принципе решиться на такое рискованное путешествие. Иногда меня охватывали сомнения, стоит ли столько времени проводить в лесу, но я просто не представлял себя вне природы.

К тридцати годам мечты о путешествии на хребет Брукса захватили меня еще сильнее. За эти годы я изучил множество карт, обдумывая всевозможные маршруты, мысленно проходил каждую милю своего воображаемого пути. Конечно, в первую очередь, маршрут должен быть удобен с точки зрения снабжения провиантом. Однако я думал не только об этом, а старался включить в него те места, которые мне особенно хотелось посетить.

Наконец оптимальный вариант был найден. Я выбрал поистине необычный путь. В то время как большинство моих предшественников шли с востока на запад, я решил идти в противоположном направлении. Больших рек на моем пути практически не предвиделось. Путешественники, двигающиеся с востока на запад, в конце экспедиции около двухсот миль сплавлялись по рекам Кобук или Ноатак — это помогало им сэкономить много времени и сил. Такой роскоши я себе позволить не мог. Да-да, легкие пути — это не для меня.

Большую часть времени я намеревался провести в густых лесах тундры, которые занимали южную часть хребта Брукса. Мое желание оказаться там было нестерпимым. Итак, я решил отправиться в путь в конце марта 2007 года из деревни Коцебу, что на северо-западе Аляски. В это время там еще очень холодно, и можно будет пройти по льду реки Кобук на лыжах и санках. На мой взгляд, так путешествие станет более полным и насыщенным, и я смогу подготовиться к тяжелому, мучительному летнему походу на своих двоих. При этом идти на лыжах по льду реки намного быстрее, чем пробираться через густую чащу, особенно учитывая то, что со мной будут верные помощники — собаки. Это расстояние необходимо преодолеть до того, как растает снег. Я решил, что пройти хотя бы какую-то часть пути на лыжах и санях будет лучше, чем пытаться покорить всю Аляску пешком. Мне очень не хотелось сплавляться по рекам, складывалось ощущение, что это будет нечестно. Ведь я хотел именно идти, а не плыть.

Я мог бы выбрать реку Ноатак, но она протекает на севере штата, где нет никакой растительности и погодные условия весьма суровы. А самое главное, поскольку Ноатак находится далеко от побережья, там не встретишь ни одного населенного пункта. Поэтому я решил, что безопасней будет идти по реке Кобук. Кроме того, там есть лес, благодаря которому можно чувствовать себя почти как дома.

После перехода по реке Кобук я планировал пополнить свои запасы в деревеньке Амблер, а затем повернуть на северо-восток и идти по одноименной реке. Мне нужно было во что бы то ни стало достичь ее истоков до конца апреля, чтобы успеть до таяния льдов и начала весеннего половодья. И вот тогда я наконец отправлюсь в путь на своих двоих. С этого момента мое путешествие будет быстрым и легким. Я очень рассчитывал на это, но, когда ты находишься в таком суровом и непредсказуемом крае, как Аляска, предусмотреть все возможные варианты развития событий невозможно. Ты ни в чем не можешь быть уверен до конца.

Далее мой путь пролегал через Накмактуак-Пасс, потом должен был выйти к реке Ноатак и пересечь ее. Затем я должен попасть к маленькой речке под названием Мидас и продолжить свой путь к рекам Нигу и Киллик. Несколько дней придется идти вдоль Киллика, а затем свернуть к Восточной реке. Так я смогу добраться до реки Джон и выйти к Анактувук-Пасс. Там, в одной из местных деревень, мы договорились встретиться с Джулией, братьями Стивом и Майком, племянником Аароном и двумя старыми друзьями. И тогда все вместе отправимся к деревне Вайсмен, которая находится на шоссе Далтон.

Путь от Амблера до Анактувук-Пасс составляет триста миль. Это самое большое расстояние между населенными пунктами не только в штате, но и во всем мире. И мне предстоит преодолеть его в одиночку. Я пытался собрать информацию о своих предшественниках, однако ничего примечательного, кроме привычных сведений о турпоходах по Аляске и рассказов об экстремальных приключениях, мне не удалось найти. Большинство смельчаков, решившихся покорить хребет Брукса или отдаленные районы штата, нанимали частный самолет, который доставлял их на место и сопровождал в течение всего похода. На этом же самолете они летели домой. Так было гораздо безопаснее. Безусловно, огромные пространства Аляски могут напугать любого, но не меня. Поэтому частный самолет не входил в мои планы. Я собирался идти как можно дальше, зная, что в национальном парке «Ворота Арктики» на моем пути будет неизвестный участок земли и я понятия не имел, как его преодолеть. В связи с тем, что этого места нет ни в одном путеводителе, мне предстояло самому прокладывать маршрут и поэтому надеяться приходилось только на себя.

Я предполагал, что мое путешествие закончится, когда мне удастся выйти к шоссе Далтон. Однако втайне лелеял надежду на то, что, возможно, останется чуть-чуть времени для того, чтобы пройти еще немного на восток, к Арктической деревне, а далее к Канадской границе. Но это был бы настоящий подвиг. Я был уверен, что добравшись до Анактувук-Пасс, буду похож на мешок костей. Итак, необходимо было сосредоточить свое внимание на первой половине Аляски, от Коцебу до шоссе Далтон, на преодоление этого расстояния в лучшем случае уйдет месяца три.

Три месяца перед путешествием мы провели вместе с Джулией. Мы жили в ее доме, она изучала мои карты, пыталась усовершенствовать выбранный мною маршрут, копалась в Интернете, искала для меня лучшее снаряжение, укладывала вещи и еду в гараже. Я приготовил специальный журнал, чтобы описывать в нем все, что увижу на своем пути, каждую пройденную милю, каждый изгиб реки. Учился пользоваться GPS и компасом, которые помогут мне довести навигацию до автоматизма.

Мои первые сумки были большими и неподъемными из-за тяжелого снаряжения. Кое-что, самое необходимое для того чтобы выдержать холода, я отправил в Коцебу. В одной из сумок была только теплая одежда. На сбор вещей ушло около шести месяцев. Мне всегда казалось, что тратить много денег на покупку одежды неразумно. Однако цены на некоторые предметы экипировки превзошли все мои ожидания. Пара толстых шерстяных носков были куплены в Портленде за доллар. Там же я приобрел специальные рейтузы для дальних походов, чтоб надевать их под зимние штаны. В магазине «Гудвил» в Корвалисе нашлась куртка с подкладкой из ворса и с высоким воротом, который может защитить от пронизывающего ветра, а в магазине Армии спасения в Розбурге — несколько свитеров по три доллара за каждый. Только футболки, которые я планировал надевать в июне, были хлопчатобумажными. Остальная моя одежда была из шерсти или каких-нибудь синтетических материалов, которые не пропускают влагу. Вообще специально для экспедиции я приобрел совсем немного нового оборудования. Большую часть удалось выпросить у друзей, одолжить или же купить в секонд хэнде. Из нового пришлось приобрести палатку, которую можно использовать круглый год, а также пару лыжных ботинок. Я знал, что мне понадобятся самые лучшие ботинки, чтобы не отморозить пальцы ног. А такая вероятность есть, так как пальцы ног — самая уязвимая часть тела, на холоде кровь к ним поступает с трудом. Поэтому необходимо было позаботиться о них. Для этого я купил ботинки сверхвысокой прочности, предназначенные специально для экстремальных путешествий, с утепленной подкладкой внутри и пластиковым покрытием снаружи, чтобы ни одна, даже самая маленькая, частичка влаги не проникла внутрь. Поверьте, когда вы каждое утро просыпаетесь в палатке посреди ледяной Аляски, ни одни ботинки не покажутся вам слишком теплыми.

Мой брат Майк дал мне две пары лыж — одну про запас. Это были качественные лыжи старого образца со свободной пяткой, что помогает двигаться более свободно и создает ощущение, что ты идешь не на лыжах. Если лыжи слишком тонкие, то при ходьбе лодыжки будут сгибаться, поэтому очень важно подобрать правильную ширину лыж. Для совершенно ровной поверхности можно выбрать и узкие лыжи, но не было уверенности, что там, куда я направляюсь, условия будут такими идеальными.

Поскольку основное место в моем багаже занимали пищевые запасы, нужно было проявить изобретательность. Я взял очень много чечевицы, а вот от готовых обедов решил отказаться. Во-первых, они очень дорогие, а во-вторых, их упаковка слишком тяжелая, а я не мог позволить себе ни одного лишнего грамма. Как только начнется пешая часть моего путешествия, мне предстоит тащить рюкзак с запасом еды на месяц, а собаки будут нести на себе по двадцать пять футов каждая. Итак, вот какие продукты составили основную часть моего багажа: чечевица, овсяные хлопья, большие головки сыра, лапша, какао, кофе, сухое молоко и разнообразные закуски. Кроме того, я уложил туалетную бумагу, спички, карты, необходимые для следующего этапа путешествия. Средства защиты от солнца и комаров я убрал в самый дальний карман рюкзака, ведь они понадобятся только летом, когда будет тепло. Также я взял зубную пасту, зубную нить, леску для ловли рыбы и нитки, чтобы заштопать дырки в случае необходимости, а еще запасную рубашку и тренировочные брюки (их я также убрал подальше).

Пока я собирался и смотрел на карту, то все время думал о том, что мои запасы все равно недостаточны. Даже на моей раскрашенной цветными красками карте, она выглядела слишком необъятной. Расстояние между двумя населенными пунктами мне приходилось измерять не с помощью двух пальцев, а посредством обеих рук. На карте было очень мало названий географических объектов. Она пестрела самыми причудливыми оттенками, изображавшими складки и кольца гор. Итак, на моем пути лежат участки, где еще ни разу не ступала нога человека. Вероятно, я столкнусь с неожиданными для себя препятствиями, на преодоление которых мне придется потратить драгоценные силы и время. И еще мне предстоит сражаться с бесчисленными милями жесткой травы под названием туссок, это будет задерживать меня и вызывать раздражение. Я прекрасно понимал, что мне придется пережить мучительное одиночество и неимоверные физические нагрузки. Хотелось взять с собой ружье, но при этом очень надеялся избежать встречи с крупными животными. Просто так спокойнее спалось бы ночью: я боялся лосей и волков, которые могли напасть на собак. И, конечно же, опасался здешних медведей — самых больших в мире. Мне обязательно нужно было узнать, что делать в случае неожиданной встречи и как не оказаться у них на пути. Все остальные маршруты были моими. У меня загорались глаза, когда я видел, что даже на такой маленькой карте есть столько всего неизведанного! Чем больше неизвестных участков на карте, тем больше их будет в реальности, когда начнется путешествие. Ждать я больше не мог.

В марте на северо-западе Аляски дует пронизывающий ветер и стоит сильнейший мороз. Из-за этого жизнь здесь практически невозможна. Когда самолет приземлился и я сошел на землю, арктический холод тут же сковал мое тело, и только тогда по-настоящему почувствовалась вся суровость местного климата. Кроме песцов и нескольких белых медведей, блуждающих по льдинам, крупных животных здесь не было — они не могли перенести такую стужу. Я не увидел даже ворон. Да, здесь чересчур холодно.

Коцебу — это маленький городок, расположенный на полуострове Болдуин, на северо-западном побережье Аляски. Участок земли, на котором он стоит, вдается в залив Коцебу как раз в том месте, где он переходит в Чукотское море. Город словно обласкан волнами. Он был основан инупиатами[2] и имеет достаточно богатую культурную историю. Слово «коцебу» вовсе не эскимосского происхождения, однако именно эскимосы составляют основную часть его населения города. Вообще свое наименование город получил от одноименного залива, названного в честь российского мореплавателя Отто Коцебу, который открыл его в 1816 году. Хотя большинство жителей — инупиаты, я просто уверен, что здесь можно встретить и представителей других этнических групп, которые переехали сюда из разных районов Аляски и из расположенных южнее остальных 48 штатов Америки, в том числе уроженцев Кавказа или иных аборигенов Аляски, скажем эскимосов юпик. Любопытно, что в самые крепкие морозы местные жители не носят головных уборов и за все берутся голыми руками, даже за обледеневшие предметы, сделанные из стали. Если бы не удивительная способность терпеть холод и ветер, люди (которых здесь и без того немного) уже давно покинули бы Коцебу. Но жители этой части Аляски, несмотря на все трудности, сделали ее своим домом. Как и другие аляскинцы, в основном они передвигаются на снегоходах, причем на полной скорости. Молодежь гоняет по ледяным дорогам так, будто это самое важное в их жизни занятие. Интересно, не приведет ли эта бешеная скорость к тому, что они потеряют связь со своей самобытной культурой? Забавно, но представители оседлых народов намного шустрее кочевников. Думаю, это объясняется страшными морозами и ошибкой природы.

Кажется, что местные жители вовсе не ощущают пробирающего до костей холода. Они согреваются в своих новых современных домах. Да-да, наш промышленно развитый и технически совершенный мир коснулся и этого края, который находится так далеко на севере Америки, что, кажется, вот-вот исчезнет в водах океана. Отдавая дань достижениям цивилизации, я взял с собой спутниковую связь на случай, если со мной вдруг случится беда.

Мы приземляемся. За бортом минус 10 °F[3]. Моим собакам сейчас приходится несладко, поэтому сразу же отправляюсь к ним: они ждут меня в своих домиках у входа в багажное отделение аэропорта. Подойдя к ним, чувствую, что они очень напряжены, видно, как сильно они дрожат. Я отношу их в небольшой отсек, где, по крайней мере, на 10° теплее. Затем забираю сумки с багажной ленты и заказываю передвижной фургончик. Чувствую, что во мне просыпается боязнь толпы, ведь зал очень маленький, а людей в нем много. Все они терпеливо ждут багаж, в то время как я изо всех сил стараюсь пробраться сквозь них со своим весьма внушительным снаряжением. Рядом с ними я ощущаю себя сбитым с толку от холода новичком. Стараюсь не смотреть на них, хотя большинство ниже меня ростом. Кажется, что все эти люди внимательно изучают меня, и тут я начинаю понимать, какое путешествие мне предстоит. Действительно экстремальное. Не думаю, что окружающие меня люди способны на подобные приключения. Врожденная непоседливость и постоянное желание идти вперед заставляют меня ощущать себя ребенком.

Наконец подходит наш экипаж, и мы с Джимми и Уиллом уютно устраиваемся на задних сиденьях. Водитель помогает мне погрузить собачьи домики, но выпускать собак я не спешу. Ведь как только я сделаю это, они захотят побегать, и будет очень трудно заставить их вернуться назад. Лучше подождать несколько лишних минут до тех пор, пока мы не прибудем на место отправления. Прошу водителя ехать по другой, менее шумной дороге. И хотя речь идет всего об одной миле, водитель начинает слегка волноваться и высаживать пассажиров. Сами пассажиры разговаривают будто хорошие знакомые и так тихо, что я не могу разобрать не только, о чем они говорят, но и на каком языке: родном или ломаном английском. Пожилая местная жительница сидит на переднем сиденье и с видом мудреца что-то тихо нашептывает на ухо водителю, наверное, дает ему какой-нибудь ценный совет. Она смотрит не на него, а на лобовое стекло, но мужчина ведет себя так, как будто он все понимает. Не знаю, что говорит эта женщина, но они произносят слова так тихо, что я постепенно успокаиваюсь. Это не праздный разговор, в нем нет никакой скрытой агрессии, простая монотонная речь, смысла которой мне и не нужно понимать. И вот мы уже далеко за городом. Все остальные пассажиры уже вышли. Я прошу водителя остановиться. Высаживаюсь, вынимаю сумки и собак. Снег скрипит у меня под ногами. Отвязываю собак, чтобы они согрелись и немного отдохнули.

В пятидесяти ярдах от главной дороги я ставлю палатку. Это двухместная палатка от Мармота, которую можно использовать в любое время года. Она рассчитана на экстремальные погодные условия, и без нее я не смог бы выжить. Дует легкий ветерок, и я опасаюсь последствий, если он вдруг усилится. Для укрепления палатки использую несколько толстых веревок. Дыры и иные повреждения ткани недопустимы. Я не могу позволить себе так рисковать. Конечно, можно было бы переночевать и в мотеле, чтобы оправиться от температурного шока и постепенно привыкнуть к холоду, но с собаками туда не пускают. А бросить Джимми и Уилла одних на смерть от холода я не могу — их шерсть не настолько густая, чтобы выдержать такие сильные морозы на открытом воздухе без палатки. Конечно, скоро они привыкнут к местным погодным условиям и будут легче их переносить. Пока же они ночуют со мной в палатке — в тепле и уюте. Успех первой части экспедиции во многом зависит от них, от их здоровья и сил. Именно они должны стать моей главной движущей силой, ведь каждому из них предстоит везти сани с 200 фунтами еды и зимним оборудованием. Еще до начала путешествия было понятно, что я не смогу обойтись без них. Конечно, я мог и сам тащить санки, но это было бы намного медленнее. Я взял с собой столько разных приспособлений для борьбы со снегом и льдом, что мои сумки были слишком тяжелыми. Например, специальная лопатка для снега, чтобы каждый день делать отверстия в том месте, где буду разбивать палатку, и топорик для льда, чтобы колоть лед на реке, измельчать его и пить. А еще до начала похода я получу одежду и огромное количество съестных запасов.

Я передвигаю свою палатку поближе к городу и устанавливаю ее под мостом. Это позволит защитить ее от ветра. Кроме того, отсюда мне ближе до почты, куда в скором времени придется отправиться за едой. Еще не совсем привыкнув к холодам, я недооцениваю их жестокость и, будучи уже совсем близко от города, начинаю дергаться. С ужасом приходится осознавать, что твоя беспечность может обойтись слишком дорого и что через несколько минут твоей жизни может угрожать опасность. На обратном пути я чувствую, что мерзну и пальцы ног начинают болеть. Теперь-то понимаю, что переставлять палатку вовсе не было необходимости, все равно это место слишком далеко от города, и до того, как мне удастся до него добраться, может случиться беда. Я не могу действовать адекватно. Чувствую, как нестерпимо жутко болят пальцы ног, пытаюсь идти быстрее, чтоб немного согреть их, но это не помогает. Мне нужно собраться и преодолеть холод, чтобы разбить палатку. Пальцы рук меня не слушаются. Приходится переставлять столбики и заново привязывать их к ткани. Натянув перчатки, сжимаю пальцы в кулак, чтобы немного согреть их. Так получаю возможность поработать еще несколько минут, пока они окончательно не онемели. Наконец палатка установлена, и мы с собаками тут же забегаем внутрь, чтоб согреться. Только закрыв палатку, я начинаю чувствовать себя лучше.

Чуть позже, зная, что у меня есть домик, где можно согреться, я рискнул отправиться в продуктовый магазин. Пол в магазине уложен бревнами, и Джимми с Уиллом могут полежать на сухой поверхности. Поднявшись по металлическим ступеням, оказываюсь перед двойной дверью. Открыв ее, я очутился в холле. В помещении градусов на сорок теплее, чем на улице, поэтому мои очки сразу запотели. Чувствую, как меня обволакивает приятное тепло. Перед тем как распахнуть дверь, стаскиваю с себя вязаный шлем и подшлемник и расстегиваю куртку. Магазин очень большой, и я хожу туда-сюда между полками, выбирая нужные товары. Чувствую, что начинаю потеть, и решаю снять куртку.

Я покупаю два баллона с газом для горелки, буханку дешевого хлеба и галлон молока.

— Собираюсь в поход, — сказал я кассиру, но он даже и ухом не повел, как будто не слышал меня или ему просто все равно.

Не хотелось бы мне целыми днями работать в этом магазине потому что так в полной мере я не смог бы познать дикую природу, которая меня окружает. Оплатив покупки, надеваю куртку, головные уборы и выхожу за дверь. Как только я вернулся, собаки тут же начали обнюхивать мои сумки.

— Вставайте, ребята, — сказал я. — Мы уходим!

Мы возвращаемся к своему лагерю и залезаем в палатку. Оставить молоко на ночь я не могу, оно обязательно замерзнет, поэтому большую часть приходится налить собакам сразу. Сейчас очень холодно, около 10°.

Сегодня я отлично выспался, уютно свернувшись в клубочек в двух теплых спальных мешках, проспав не менее двенадцати часов. Мне так тепло и комфортно, что я с удовольствием бы пролежал в такой позе до самой весны. Совершенно нет желания оказаться один на один с пронизывающим холодом в палатке и тем более на улице. Висящий на обледеневшей стене градусник показывает около 20 °F Значит снаружи еще холоднее. Днем на солнышке температура поднимается до 40 °F. Однако углы палатки по-прежнему покрыты толстым слоем льда. Он образовался в результате замерзания пара, который мы выдыхали всю ночь. Наконец решаю, что пора вставать. Даю себе еще несколько минут потянуться, сажусь, счищаю наружный мешок от льдинок и собираюсь на почту. Все это время собаки не шевелятся. Пока я готовлюсь к выходу, они как ни в чем не бывало лежат в своих мешках. Между тем холод усиливается. Да, если к такому путешествию не готовиться заранее (и физически, и морально), то оно может убить вас.

Укутавшись потеплее, я беру две пары саней и тащу их на почту. Моя поклажа уже ждет меня. В одном ящике лежат чечевица, овсяные хлопья и немного готовых обедов, во втором — шесть футов корма для собак, в третьем — самая разнообразная еда, включая воду, в четвертом — шоколадные плитки и батончики для поддержания энергии, а в пятом — теплая одежда. Я очень рад специальным рейтузам с высокой талией для турпоходов. Они защитят кожу и спасут меня от переохлаждения. Кроме того, благодаря им моя терморубашка будет плотно прилегать к телу, что поможет сохранить драгоценное тепло.

Я спешу на задний двор почты, где привязал собак. Мне очень не хотелось, чтобы они находились на самом ветру. Они стоят там не шелохнувшись, ждут моего возвращения, но завидев меня, начинают радостно вертеть хвостиком и прыгать. Джимми кивает головой, как щенок. Это его манера здороваться, а вот Уилл поприветствует по-другому. Он начнет высоко подпрыгивать так, словно на батуте.

— Спокойно, ребята, все хорошо, — говорю я им. — Мы идем. Не волнуйтесь!

Они прыгают на меня, и я глажу их, чтоб они успокоились. Погрузив ящики на сани, перевязываю их веревкой и везу в палатку. Я иду не торопясь по льду залива, а собаки тем временем играясь борются друг с другом. Они играют, и когда стоят, и когда проходят по несколько миль в час, и даже когда бегут с бешеной скоростью. Для них не имеет значения, где они находятся и чем занимаются. Таких отчаянных шалунов я еще не встречал!

Мои четвероногие друзья неплохо справляются с холодом. Кажется, что им всегда тепло и они полны сил. Я привязываю их на длинный поводок, чтобы они смогли свободно побегать и пошалить, но при этом не убежали за другими собаками. Их задорный нрав, кипучая энергия и игривость приходятся мне по душе, кажется, что их ничто не может выбить из колеи. Когда они видят других собак, то тут же бегут им навстречу и, если те не привязаны на цепь, начинают прыгать вокруг них так, словно дружат всю жизнь. Правда, есть одна проблема. Дело в том, что некоторые собаки пугаются эрдельтерьеров и отворачиваются. И тогда Джимми с Уиллом, которые хотели всего лишь поиграть, начинают не на шутку драться. Раньше эрдельтерьеры помогали людям охотиться на медведей и горных львов. Отсутствие страха перед хищниками — это одна из причин, почему я взял их с собой. Однако данный факт может навлечь беду. Эрдельтерьеры словно созданы для драки и охоты: огромные острые зубы и морда, более вытянутая, чем у представителей других пород. Они гибкие, обладают молниеносной реакцией. Кроме того, это очень сильные для своего маленького роста собаки. Их голова выглядит непропорционально большой по сравнению с туловищем. Бросаясь в атаку, они пытаются сделать так, чтобы соперник потерял равновесие, а уж потом пускают в ход зубы. Эрдельтерьеры практически не чувствуют страха. Догнав другую собаку или дикое животное, они не теряют ни секунды и сразу пускаются в бой. Бороться с ними довольно трудно, и очень часто на моей руке оказываются следы их зубов.

Вернувшись, я разворачиваю свои запасы и укладываю их в тепло. Растапливаю снег на горелке и даю попить собакам. Это приходится делать не менее двух раз в день, потому что вода очень быстро замерзает. После того как собаки удовлетворяют свою жажду, оставшуюся воду наливаю в бутылку и до утра убираю в спальный мешок, чтобы она не замерзла. Точно так же я прячу горелку. Если этого не сделать, то частички воды в ней затвердеют, и наутро она не будет работать. Спросонья, да еще в таком холоде, мне будет некогда с ней возиться. В условиях, когда на улице от -5 до -20 °F, испорченная плитка мне не нужна, особенно тогда, когда я пытаюсь проснуться.

Около десяти вечера становится темно, и мы укладываемся спать. Однако абсолютной темноты здесь не бывает даже ночью. Тонкие лучики света издалека напоминают о том, что в июне начнется недолгий период под названием «полярный день», когда целый день светло, потому что солнышко не заходит за линию горизонта. Всю ночь я слышу шум снегоходов. Многие местные жители не спят просто потому, что на следующее утро им не надо идти на работу, а погода выдалась тихая и спокойная. Какая-то очень шумная машина проезжает мимо моей палатки каждые пятнадцать минут! Это единственное место, где жители могут перебраться на другую сторону дороги, не проезжая по асфальту; здесь же они ездят по чистому льду. В принципе, я ничего не имею против. По крайней мере, если вдруг что-нибудь случится, вокруг будут люди, которые смогут оказать нам первую помощь.

Перед сном я делаю записи в журнале. Приходится писать в перчатках, потому что даже в палатке настолько холодно, что снять их и не отморозить пальцы просто невозможно. На мне три слоя термобелья и три пары шерстяных носков, толстый подшлемник и шапка из овчины. Даже в жилете и куртке с подкладкой из ворса мне все равно холодно. Собаки тоже одеты в теплые курточки, которые специально для путешествия сшила моя мама. В специальной спальной сумке им весьма уютно. Через несколько недель, когда потеплеет, я отдам ее кому-нибудь из жителей деревни, как и остальную зимнюю экипировку. Вход прикрыт двумя слоями ткани, чтобы не оставалось ни одной щели, через которую холод мог бы проникнуть в палатку. Когда стоят такие морозы, вопросы безопасности приобретают решающее значение. Даже от одного случайного дуновения ветра тело может потерять огромное количество тепла. Думаю, что сегодня ночью температура на улице опустится ниже -20 °F, а в палатке будет около 13–15 °F. Когда собаки ночью пытаются перевернуться на другой бок, они не нарочно стаскивают с себя покрывала. Чувствуя, что они сидят у моих ног и трясутся от холода, я просыпаюсь и снова укрываю их. Эти собаки очень редко скулят, и догадаться, что они замерзли, можно только по дрожи. Если их не укрыть, то они будут мерзнуть всю ночь, и тогда дальнейший путь будет для них более трудным, чем мог быть. Хочется, чтобы они провели долгое путешествие весело или хотя бы большую его часть. В ближайшие дни они будут нужны мне свежими и полными сил. Все это очень важно, потому что я собираюсь покорить не что-нибудь, а Аляску.

Надеюсь, что благодаря путешествию Джимми с Уиллом станут сильнее и физически, и морально. Под моим присмотром они должны чувствовать себя свободно, им необходимо научиться ориентироваться на дикой пустынной местности. Я думаю, что, пройдя все предстоящие испытания, они станут еще более живыми и добродушными. Сидеть на одном месте мы не сможем — ни я, ни они.

Я пытаюсь зажечь горелку на улице, но у меня ничего не выходит. Холодный ветер задувает пламя свечи еще до того, как я успеваю поднести его к горелке. Пытаюсь воспользоваться охотничьими спичками, которые не должны затухать от ветра. Чиркаю одной из них, подношу к конфорке, но она даже не загорается. Я беру еще одну спичку, и потом еще одну, и еще, но мои усилия так и не увенчались успехом. Потратив на это бесполезное занятие около часа, пришел к выводу, что моя горелка никуда не годится и не стоит полагаться на нее в дороге. Было огромное желание сломать ее и выбросить куда подальше, но все же рассудок взял верх над эмоциями, и я вернул ее в палатку. Пришлось идти в город, чтобы позвонить Джулии и попросить прислать мне новую горелку с зажигающим противоветровым устройством, напоминающим маленький паяльник. Подобное приспособление в условиях суровых холодов просто необходимо, чтоб я мог зажечь горелку и согреться. Механизм довольно прост: пламя загорается от простого соприкосновения с воздухом, точнее с содержащимся в нем кислородом.

Вся организационная работа лежит на Джулии. Она делает для меня то, что сам я сделать не могу. Вообще даже в своих самых смелых мечтах я не мог представить, что мне посчастливится встретить такую женщину. Джулия для меня словно огонек надежды. Она — цель моего путешествия, которую я достигну, когда преодолею опасности, стоящие на моем пути. Без Джулии мне будет трудно завершить экспедицию. Я не могу отправиться в путь, пока у меня не будет двух газовых горелок. Их потеря или поломка будет означать конец, так как я лишусь источника воды и тепла. Выжить без огня, когда дует такой пронизывающий ветер, невозможно. Тем более, что первоначально на моем пути не встретится ни одного дерева, поэтому единственное место, где я смогу согреться и перетерпеть суровые условия Арктики, — это моя палатка.

На почте я немного согреваюсь, делаю жизненно важный для себя телефонный звонок и медленной походкой направляюсь к выходу. Здесь тепло, и торопиться мне совсем не хочется, но, с другой стороны, потеть тоже нельзя. Влага рано или поздно замерзнет, и холод проберет меня до костей. По-прежнему чувствую тепло в пальцах ног, значит, я могу идти медленно и не замерзнуть. Но выйдя на улицу, первые 20 минут мне приходится идти быстро, чтобы мои конечности не замерзли, и только после этого я смог перейти на медленный шаг.

Зная, что этой ночью вновь будет ужасно холодно, вытаскиваю спальные мешки, чтобы проветрить их на сухом арктическом воздухе. Пока дует ветер, влажность воздуха достаточно низкая, и благодаря этому мешки высохнут, даже несмотря на отрицательную температуру. Вообще низкая влажность дает немало преимуществ. Влага на одежде и коже быстро испаряется, а я не становлюсь очень грязным. Мои очки не запотевают, спальные мешки остаются сухими, и внутри моей палатки не так много испарений. К тому же ветки деревьев, когда я начну с их помощью разводить костер, будут достаточно сухие и легко загорятся.

Разломав ящики из-под еды, укладываю доски на пол и под подушку, чтобы создать еще одну преграду между собой и покрытой льдом землей. После этого сооружаю вокруг палатки снежную стену высотой в два фута и кладу глыбы снега с той стороны, где, судя по флюгеру, дует ветер. Это поможет защитить палатку от ветра и, кроме того, подарит пять дополнительных градусов тепла.

— Просто рай! — хвалю себя, заканчивая работу.

Одиннадцать лет назад я завел Джонни, чтобы вместе с ним совершить этот или подобный поход. Он прилетел из Алабамы, молчаливый и угрюмый, оттого что его разлучили с семьей. Вообще мне нужно было самому поехать за ним на машине и провести с ним несколько дней, чтобы как следует познакомиться, перед тем как забрать его из тех мест, где все было ему так близко и знакомо. Ему исполнилось всего одиннадцать недель, и он весь был почти черный, но по мере роста его шея и лапы постепенно приобретали желто-коричневый цвет.

В те годы, пока со мной был Джонни, я сменил не одну работу и предпринял несколько дальних поездок в те места, где природа еще сохранила свою дикую первозданную красоту. Отправляясь на север, брал Джонни с собой, а при путешествии на юг, в жаркие тропики, приходилось оставлять его в Орегоне у родственников или друзей. Я побывал в тех местах, о которых до меня мало кто слышал, например, на хребте Тама Абу в штате Саравак на острове Борнео и в горах МакКензи на севере Канады. Главная трудность заключалась в том, что, достигая цели своего путешествия, приходило осознание, что мне этого недостаточно. Места, в которых я побывал, не казались мне по-настоящему дикими и неизведанными. Лесных обитателей там не столь много, а люди были слишком зависимы от капиталистической экономики. Традиционный способ добывания пищи — собирательство — уходил в прошлое. Три раза был в Перу, сплавлялся по Амазонке в районе Икитоса[4], путешествовал в районе реки Мадре-де-Диос в поисках индейцев Йора.

Я пытался найти кочевое племя индейцев Пенан на острове Борнео, для чего в течение нескольких недель в одиночестве ходил по горам, по девственным, первобытным лесам, которые чуть было не изменили мое отношение к природе. Вьющиеся лианы с острыми шипами цеплялись за одежду, а когда я пытался вырваться, множество пиявок впивались в кожу. Идя по следам индейцев Пенан, видел заросшие тропы, по которым они ходили, заброшенные жилища мне так и не удалось найти. На следующий год я вернулся сюда, чтобы отправиться в еще более отдаленный район в горах Борнео. Пробыл там три дня, скитаясь по горам, покрытым густыми, непроходимыми джунглями, недалеко от истоков реки Аданг. Чтобы понять, где я нахожусь и хорошо осмотреть местность, приходилось забираться на высокие деревья (так я делал еще в Орегоне). Иногда я настолько дезориентировался, что даже казалось, будто мой компас сломан.

Я отправился в Венесуэлу, чтобы побродить по высокогорьям Гвианы, втайне надеясь встретить представителей кочевого народа Хоти. Но насилу добравшись до реки Ориноко, повернул назад. Я плыл на лодке по Бразилии, от Перу в сторону океана, надеясь в конце путешествия найти племя Ава, но в Белеме на меня напали двое молодых людей. Это стало последней каплей. Вообще в путешествии по джунглям Амазонки в компании назойливых бразильцев и так было мало приятного, а тот факт, что мне не удалось достичь намеченной цели и вовсе привел меня в бешенство. Обычно я очень спокоен, но тогда был словно бомба, готовая взорваться в любой момент. Одного из нападавших я ударил кулаком в челюсть. Тогда-то они и потеряли всякое желание грабить меня, ну а я в свою очередь потерял всякую охоту продолжать путешествие по Бразилии, где так много «гостеприимных» и непредсказуемых людей.

Несколько раз мы с Джонни путешествовали по Аляске. В конце концов, я решил, что однажды отправлюсь туда надолго, буду покорять дикие земли и пытаться выжить самостоятельно, как это делали наши далекие предки миллион лет назад. Я хотел ловить рыбу в реках и озерах, собирать ягоды летом, но больше всего я мечтал бродить по неосвоенным дебрям, день за днем, куда захочу и когда захочу. Мне казалось, что Аляска — это моя последняя возможность познать красоту земли, с головой окунуться в дикую природу. В течение двадцати лет в общей сложности я провел там около двадцати месяцев, и предстоящая экспедиция должна будет подвести своеобразную черту моим приключениям.

В 1980 году Джимми Картер подписал Закон об охране национальных богатств Аляски, согласно которому двадцать миллионов акров земли должны находиться под защитой государства. Это огромнейшая территория, равная по площади нескольким маленьким штатам или даже государствам. Чтобы преодолеть все это расстояние, мне понадобились бы годы. Я собираюсь путешествовать по национальным паркам «Ворота Арктики», «Кобук-Валли» и национальному заказнику «Ноатак», которые входят в число охраняемых территорий. Закон, принятый Картером, был весьма спорным. Конечно, развитие региона принесло бы неплохую прибыль, но статус государственной собственности означает, что эта земля принадлежит каждому гражданину США и единственный способ обеспечить заботу о ней — призывать к ее охране. Я свято верил, что Аляска — это первозданная территория, не тронутая цивилизацией, и не важно, находится она под защитой закона или нет. Однажды мне пришла в голову мысль, что если отъехать от Анкориджа, Фэйрбэнкса и основных трасс подальше, то куда бы я ни отправился, вокруг меня будет прекрасная непорочная земля. Таким было мое мнение, когда мне исполнилось всего восемнадцать, и мне было абсолютно все равно, какая ее часть охраняется законом, а какая нет. Я считал, что Аляска прекрасна везде. В принципе, никакая защита ей не нужна была, это всего лишь своеобразная дань моде, последним тенденциям развития современного мира.

Температура воздуха на улице по-прежнему не поднимается выше 0 °F, а ночью становится значительно холоднее. По мере того как утро сменяется днем, в палатку проникают лучи солнца, и маленькие кусочки льда, образовавшиеся за ночь, падают, словно снежинки. Но они настолько хрупкие и сухие, что сразу тают. Благодаря холодному воздуху, я не страдаю от нехватки кислорода, поэтому могу спокойно полностью закрыть палатку, чтобы сохранить тепло. Мне очень уютно. Я начинаю кипятить воду на горелке с изобутановой смесью, прекрасно понимая, насколько это опасно. Хорошо зная ее механизм, никому другому пользоваться ею я бы не посоветовал, разве что в случае крайней необходимости — если вы будете замерзать до смерти и другой возможности не предвидится. Необходимо внимательно следить за тем, чтоб она не упала, и вообще включать ее только на очень короткое время. Чем дольше она работает, тем меньше кислорода остается в палатке. Но все же у изобутановой горелки есть свои преимущества. Она устроена проще, нежели газовая, и меньше по размеру. Кроме того, работает на баллоне, находящемся под давлением, и поэтому дополнительной подкачки не требуется. Содержимое баллона представляет собой легко воспламеняющуюся на воздухе жидкость, поэтому зажечь изобутановую горелку легче легкого, даже если ваши пальцы почти онемели.

Следующей ночью я снова замерзаю. Просыпаюсь с настолько застывшими пальцами ног, что даже не могу ими пошевелить. Не знаю, сколько времени нахожусь в таком состоянии, и очень боюсь, что мог их отморозить. Я сплю в двух спальных мешках, накрываюсь брезентом и надеваю четыре пары шерстяных носков. Что еще можно сделать, чтоб не замерзнуть, просто ума не приложу. В течение двадцати минут, не вылезая из мешков, изо всех сил пытаюсь тереть пальцами о пол, но это не помогает. Тогда я снимаю носки и смотрю, не изменился ли цвет кожи. Слава Богу, все в порядке. Благодаря массажу ступней чувствую, как им передается тепло моих рук. Затем прочищаю межпальцевые зоны от грязи и влаги. Мне кажется, это самое важное, что можно сделать, чтоб защитить их от замерзания. Я делаю это как минимум два раза в день: утром, когда просыпаюсь, и вечером, перед сном.

Итак, я сижу, полностью одетый и варю себе кофе без кофеина с добавлением какао. Этот ароматный напиток приносит мне истинное наслаждение, хотя вообще я не пью какао. Но здесь любой теплый напиток идет на ура, и меня совершенно не беспокоит тот факт, что я могу поправиться или повредить зубы. Меня заботят только испытываемые мной сейчас трудности и то, как их преодолеть. И вот я начинаю чувствовать ноги, то, как к ним возвращается жизнь, как тепло достигает кончиков пальцев, и огромная радость переполняет меня. Еще удалось выяснить, что для лучшего сохранения тепла желательно сидеть, наверное, в таком положении кровь циркулирует быстрее. Я выключаю изобу-тановую горелку на две минуты позже, чем это было нужно, потому что уж очень приятно находиться в тепле. Заставить себя выйти на улицу до того, как окончательно не отогреюсь, я просто не могу. Невозможно не замерзнуть, отправившись в путь с холодными ногами. Для того чтобы тело начало вырабатывать тепло от физических усилий, требуется время, поэтому перед выходом нужно как следует согреться. А вообще только пешие прогулки по-настоящему спасают пальцы ног от замерзания. Если бы я сидел без движения, то давно бы уже остался без них. Ботинки убираю во внешний спальный мешок, чтобы к утру они совершенно оттаяли. По этой же причине мне приходится хранить там многие вещи: головной фонарик, ботинки, бутылку с водой, часы и горелку. В принципе я не обращаю на них особого внимания, зная, как они помогут мне утром, но все же, откровенно говоря, это мне слегка поднадоело.

Моя новая горелка доставлена, и мы наконец можем покинуть город Коцебу с его шумными снегоходами. Я складываю еду и собираю палатку. На это уходит довольно много времени. Два раза я возвращаюсь в палатку, чтобы погреться. Это мое последнее испытание перед дальней дорогой. Приступив к сбору палатки, начинаю действовать очень быстро. Как только все готово, сразу начинаю двигаться в заданном направлении. Это помогает разогнать кровь и согреть пальцы ног. Если через тридцать минут ничего не выйдет, то придется остановиться, разбить палатку и уже согреваться в ней. Путешествуя в одиночку, нельзя рисковать. Обморожение — это не шутка. Будь чуточку потеплее, может быть, я еще хорошенько поразмыслил бы о том, в какую сторону идти и чем грозит холод. Почему я не делаю этого? Да только потому, что у меня элементарно нет времени. Слишком холодно сидеть на одном месте и рассуждать о будущем. Слишком холодно, чтобы ждать. Слишком холодно, чтобы раздумывать.

Выбранный способ передвижения называется скиджоринг (буксировка лыжника собакой). Наверное, это слово имеет скандинавские корни. На каждую собаку я надеваю шлейку, к их спине привязаны петли, именно к спине, а не к плечам, как в дешевом снаряжении, а к ним пристегивается амортизационный шнур. Другим концом прикрепляю шнур к специальному поясу у себя на бедрах. Джимми с Уиллом идут на несколько ярдов впереди меня, а позади тянутся двое саней, прицепленных к поясу с помощью двух алюминиевых палок. Так я в любой момент могу остановиться, не боясь столкновения.

Мой груз очень тяжелый, и меня немного укачивает. В этом году я еще ни разу не ходил на лыжах. Раньше каждые выходные катался в Орегоне, в Каскадных горах и достиг весьма неплохих результатов. Я даже принимал участие в нескольких соревнованиях, а больше всего мне нравятся маршруты в сельской местности. Скиджоринг — очень своеобразный спорт. Пара часов у меня уходит только на то, чтобы привыкнуть к амортизационным шнурам: они то натягиваются до предела, то вновь ослабевают в зависимости от собак. Сейчас они в хорошей форме и у них достаточно сил тащить сани. Каждый раз, когда они отбегают на достаточное расстояние, шнуры сильно натягиваются, тогда я иду вперед, чтобы чуть ослабить натяжение. Собаки пока не умеют бежать равномерно: сначала бегут что есть сил, пока шнур не натянется, и только когда это происходит замедляют шаг. Я увеличиваю скорость, натяжение ослабевает, и собаки снова со всех сил мчатся вперед.

— Полегче, ребята, полегче! — кричу я, но они не слушаются.

Так повторяется первые несколько дней в течение 15 минут с начала пути, но постепенно собаки привыкают и даже координируют усилия, чтобы тянуть сани равномернее. Так им становится легче. Мне нравится наблюдать за Уиллом, когда он оказывается совсем рядом. Мне кажется, что на морде отражается весь мыслительный процесс, пока он тащит санки. Ему очень нравится, когда шнур натянут несильно, тогда он может убежать на несколько метров вперед. И пока Уилл смертельно не устанет, то даже не оглянется. Запах животных на снегу или доносимый ветром приводит собак в неописуемый восторг. Они устремляются вперед, точно ракеты, и вовсе не думают о сохранении скорости и энергии. Собаки становятся просто сумасшедшими, и продолжается это до тех пор, пока они не настигают добычу или пока она не уходит от них. Я позволяю им резвиться, пока они вдоволь не насладятся, но как только вижу, что они начинают отклоняться от курса, иду в противоположном направлении и тем самым возвращаю нас на правильный путь. По заледеневшему снегу передвигаться непросто, поэтому порой шнур натягивается очень сильно. Но собаки быстро учатся преодолевать трудности.

Мы идем вдоль трассы для снегохода в четырех милях от полуострова Болдуин — это большой участок земли, находящийся в ста милях от основной части Аляски. В это время года он выглядит точно заброшенный ледяной пустырь с одиноким кустарником, который будто нарочно воткнули, чтобы я знал, что все еще нахожусь на земле. Куда ни глянь, везде видна лишь замерзшая земля и линия горизонта. Я планирую обогнуть полуостров, выйти к дельте реки Кобук и пройти вдоль реки сотню миль до деревни Амблер.

В первый день, где-то на середине пути, нас неожиданно настиг гонщик на собачьих упряжках, совершавший ежедневную тренировку. У меня нет времени, чтобы отреагировать должным образом, и я просто уступаю ему дорогу. Его собаки подбегают сзади, и Джимми с Уиллом оказываются посредине. Поворачивая, они теснят меня к краю. Мне приходится сложно, поскольку я привязан к саням. Я жду от мужчины извинений за то, что он так нетактично перешел мне дорогу. Занятый распутыванием запутавшихся на лодыжках веревок, я не вижу, что происходит сзади.

— Следи за собаками! — кричит мне мужчина.

Я падаю, и это падение вдвойне неудобно из-за того, что я по-прежнему привязан к снаряжению. Чувствую себя очень неприятно.

— Следи за собаками! — кричит он снова, и сейчас это по-настоящему заводит и злит меня. Видимо, он хочет, чтоб я извинился за то, что попался ему на пути.

— Это вы столкнулись со мной! — кричу я в ответ и сурово смотрю на него.

Жду ответа, но он ничего не говорит. Пока я придерживаю Джимми и Уилла, он проходит мимо нас со своими псами. Затем он останавливается примерно в сорока футах впереди нас, распутывает веревки, за которые привязаны собаки и вновь трогается в путь. Джимми с Уиллом вовсе не могут стоять на одном месте и смотреть, как мимо них проходят чужие собаки.

Ведь Джимми и Уилл — большие терьеры, а терьеры не будут пассивно наблюдать за тем, как мимо них пробегает десяток тяжело дышащих хаски. Ведь они всегда хотят быть в гуще событий, быть ближе к другим собакам. Через некоторое время мы следуем по следам гонщика, и Джимми с Уиллом бегут изо всех сил, поскольку чувствуют впереди запах хаски.

Ввиду отсутствия специальных подставок с роликами у моих саней, скорость передвижения у нас значительно меньше. Но меня утешает мысль, что в тех местах, куда я направляюсь, снег глубокий и свежий и мои сани более приспособлены именно для таких условий.

Перед отправлением в этот поход я повредил спину, что сильно сказалось на моей физической выносливости. Из-за этого я очень быстро устаю, к тому же опасаюсь повредить спину вновь. Пытаясь научить собак тащить сани, я привязывал их к велосипеду и однажды не заметил, как веревки закрутились вокруг пояса. Собаки сильно дернулись, и вот тогда, мне кажется, я и потянул мышцы спины. На следующий день мы бродили по Дрифт-Крику. Переправляясь через реку вброд, я потерял в воде один ботинок. На дворе стоял январь, было довольно холодно, и чтобы пройти еще минимум пять миль до выхода, ботинок был мне просто необходим. Оставшись в одном ботинке, я бежал за его «братом» больше мили. От этого бега по реке шерстяной носок на необутой ноге намок. Он шлепал и шкворчал, как блин на сковороде. Я споткнулся о камни и почувствовал боль в спине, но ботинок все же был далеко. Вообще это были дешевые кроссовки, и я очень удивился, что они оказались такими плавучими.

Случайно я оказался у подножия скал на берегу реки, где парочка молодых влюбленных устроила пикник. Первым делом я, конечно, извинился за то, что нарушил романтическую атмосферу своим мокрым носком, хлюпающим по земле. «Простите меня, пожалуйста, я потерял ботинок в речке», — прокричал я им на бегу. Они были очень вежливы и сказали, что все нормально, даже несмотря на то что Джимми с Уиллом в своей привычной манере полезли к ним ласкаться. Наконец, я догнал ботинок, и, чтобы вытащить его, мне пришлось зайти по пояс в воду. Именно тогда я понял, что очень сильно повредил спину. В течение двух часов я вынужден был лежать: когда я садился, боль становилась просто невыносимой. Я понял, что мне предстоит лежать еще как минимум несколько дней. Возвращение домой стало для меня настоящей мукой. Но все-таки я шел, медленно, стиснув зубы, но шел.

Первую неделю после этого я приходил в себя. Спина болела сильно, и меня волновало только то, смогу ли я возобновить тренировки. О путешествии по Аляске я старался не думать. Я пытался заниматься, каждый день увеличивая нагрузку, и, к счастью, боль постепенно начала утихать. Уже через месяц я катался на велосипеде и поднимал тяжести, готовясь к поездке. Я ездил на медленной скорости, а через день совершал пешие прогулки по лесу вместе с Джимми и Уиллом, чтобы они не потеряли форму (да у них с этим и не было проблем). За две недели до начала экспедиции я увеличил вес тяжестей, которые поднимал, и стал чаще ездить на велосипеде, чтобы как следует накачать мышцы ног. Но вернуть свою форму, такую же как до несчастного случая я так и не сумел. Раньше я тренировался по несколько дней подряд. Тренировки вошли в привычку. Я не мог жить без них так же, как без природы и собак.

Останавливаясь на ночлег, первым делом мне приходится с помощью лопаты делать углубление в снегу, чтобы поставить палатку. Корочка снега очень твердая, но тем не менее все равно слишком хрупкая для того, чтобы можно было стоять и не проваливаться. Сухой снег крупинками похож на чистый белый песочек, и утрамбовать его невозможно. Поэтому мне приходится копать очень глубоко, чтобы установить палатку на что-то более менее твердое. Даже если провести на одном месте достаточно долгое время, снег не станет более мокрым и, соответственно, не утрамбуется, как вам надо, вы просто будете проваливаться в землю все глубже и глубже до тех пор, пока не достигнете твердой поверхности.

Я тружусь уже около получаса. Сначала необходимо разбить ледяную корочку, но моя дешевая лопатка, сделанная из пластика, совсем не предназначена для борьбы с арктическими льдами. Первые пять минут я пытаюсь расколоть лед. Конечно, надо было бы потратиться и купить что-то получше, но я думал, что вполне могу обойтись и этой. Справившись с корочкой, начинаю выгребать снег руками, выбрасывая его между ног. Наконец заканчиваю работу, сохранив лопатку целой и невредимой, устанавливаю палатку и готовлюсь ко сну.

Ночью очень долго не мог согреться — в течение дня я много потел. Думаю, что влага скопилась на термобелье. В условиях таких жестоких холодов у меня нет права на ошибку, поэтому осматриваю ноги и, обнаружив влагу между пальцами, вытираю их насухо, проверяю, не появились ли на коже пигментные пятна или волдыри. Малейшая оплошность с моей стороны может привести не только к обморожению пальцев, но и к смерти от переохлаждения и омертвления тканей. Так как рядом со мной никого, кто мог бы сказать мне, как я выгляжу и веду себя со стороны, признаки обморожения трудно заметить сразу, поэтому я внимательно слежу за своим самочувствием и поведением. Поскорее бы покинуть этот полуостров и оказаться в лесу, где не будет такого сильного ветра и опасности переохлаждения.

Ночью даже в спальных мешках мне бывает так холодно, что иногда меня охватывает паника. Я не могу согреться. Конечно, в крайнем случае можно зажечь горелку, но долго она не прогорит. Свернувшись калачиком, пытаюсь привыкнуть к холоду. Так можно провести несколько часов, если не будет дуть ветер и я останусь сухим. Переодеваюсь и неплотно застегиваю мешки сверху, проверив, чтоб лицо было полностью спрятано и холодный воздух не обдувал ни одну часть моего тела. Жду. И дрожу. Не знаю, сколько я пролежал так до восхода солнца, но, почувствовав, как на палатку попали первые лучи солнца, прекращаю дрожать и начинаю согреваться. Эта палатка очень хорошо поглощает солнечную энергию и преобразует ее в тепло, чем я не премину воспользоваться.

Мы с Джонни уже бывали здесь девять лет назад, в июне. Я хотел пройти по этому району Аляски до хребта Брукса, что сейчас и делаю, но мы начали наш путь слишком поздно. Я не представлял, как трудно будет идти по такой гористой местности, покрытой дерном. Мы переходили через Болдуин в то время, когда озера, которых там было очень много, уже растаяли. Земля там неприветливая, болотистая, а многочисленные комары стали настоящим бедствием. Казалось, им просто не будет конца. Целых двадцать семь дней мы шли из Коцебу до деревни Селавик, в то время как я рассчитывал, что у нас уйдет на это не более двух недель. Чувство голода не покидало нас ни на секунду, и к концу пути мы были истощены. Чтобы сплавиться по двум каналам и таким образом добраться до Селавика, необходимо было построить плот. Материал нашелся у берегов озера Инленд. Я преодолел оба канала, но перед тем как достичь второго, пришлось шесть миль идти по пояс в воде и тащить за собой плот. Прибыв на место назначения, я был твердо уверен, что через год повторю попытку, но только в марте или апреле, когда еще стоят сильные морозы — идти будет куда легче. Благодаря приобретенному опыту я понял, что по земле, расположенной ниже уровня моря, нужно путешествовать только тогда, когда еще достаточно холодно.

Мы заканчиваем путешествие по полуострову Болдуин, в конце дня достигаем бухты Хотэм. Я останавливаюсь и внимательно смотрю на лед, а в это время легкий ветерок обдувает мое лицо и «жалит» нос. Меня терзают смутные сомнения.

— Чтобы попасть на материк, необходимо пересечь ее, — говорю я собакам.

Река Кобук, которая находится на противоположной стороне, приведет нас в глубь Аляски, а там мы повернем на северо-восток, к хребту Брукса. Меня очень пугает необходимость переходить бухту на лыжах, при этом не видя противоположного берега. Вокруг меня мили голого пространства, а все, что в пределах видимости, — клубы белых облаков и глыбы льда под нами и впереди нас. Если идти вдоль полуострова и обойти его, придется преодолеть двести миль. Конечно, это не вариант. Учитывая, что я собираюсь покорить Аляску за один сезон, до того, как осенью снова начнет холодать, задерживаться не представляется возможным — зимнего снаряжения у меня не будет, и придется возвращаться домой не солоно хлебавши. Остается только надеяться, что изображенная на карте местность полностью соответствует реальной. Определяю направление с помощью компаса, ориентировочно представляя свое настоящее местонахождение на этой Богом забытой земле и смотрю на карту, а затем нахожу конечную точку пути. «Просто иди по маленькой красной стрелочке, — говорю я себе, — и все». Я всегда предпочитаю видеть цель, и пусть это всего лишь маленькая точка на линии горизонта, тогда можно просто навести стрелку в ее направлении и придерживаться этого курса. Но когда земля находится так далеко, всецело полагаться только на маленькую стрелочку и в одиночку идти по бескрайнему замерзшему океану сложно и безрассудно. Для этого требуются стальные нервы, а я уже нахожусь на грани срыва. Но холод заставляет меня отправиться в путь. «Где-то должна быть земля», — убеждаю я себя, делая еще несколько шагов вперед по льду замерзшего моря. Остановившись передохнуть, размышляю над тем, стоит ли сейчас ставить палатку, чтобы переночевать здесь и отправиться в путь утром. Погода сейчас хорошая, а вот утром может подняться ветер, могут набежать облака, и тогда придется задержаться на полуострове еще на неопределенное время, тем более что я уже собран и готов к походу. Поэтому вместо того, чтобы раздумывать над опасностями, с которыми мы можем столкнуться, я трогаюсь в путь вместе с бегущими вперед собаками. Мои мысли заняты только одним: быстрее бы покинуть это место, где жестокий ветер не утихает ни на минуту.

Местные жители разметили дорогу с помощью высоких ивовых прутьев, которые вводят в сомнения относительно правильности выбранного маршрута. Собаки сначала идут довольно бодро, но, почувствовав всю серьезность положения, они убавляют пыл. Они то и дело оглядываются на меня, и в их глазах читается неуверенность, которую я редко замечал прежде.

— Хорошие мои, — говорю я, — вперед, вперед!

Это придает им смелости, и они продолжают бежать. Без собак я бы смог двигаться со скоростью одна миля в час.

Я знаю. Пытался. А работая с ними в связке, мы проходим около пяти миль в час.

Небо затянуто облаками, но не настолько сильно, чтоб я не мог разглядеть, что происходит на расстоянии в одну милю. Однако неприветливая погода очень беспокоит меня. Мы с трудом движемся вперед, а встречный ветер лишь усугубляет обстоятельства. Осматриваюсь, кажется сумасшествием идти в безызвестную пустоту морских льдов. Чем дальше уходим от берега, тем сильнее ощущение, что мы находимся в открытом океане, а земля, остающаяся позади, приобретает весьма отчетливые черты. Позже я узнал, что дистанция, которую мы преодолели (а мы шли по диагонали), составила двенадцать изнурительных миль, а вовсе не четыре, как я предполагал.

Уилл начинает уставать. В первой половине дня он работает больше, чем Джимми, его амортизационный шнур обычно натянут сильнее. Теперь же Джимми выглядит более свежим, и вскоре бремя лидерства переходит на него. Я никогда не привязываю их за одну веревку, нагрузка должна распределяться равномерно между ними.

После двух часов перехода по льду собаки замедляют ход. Нам непременно нужно идти, чтобы не пришлось разбивать палатку в опасном месте: не хочется останавливаться на открытом пространстве, там, где дует особенно пронизывающий ветер и очень трудно добыть воду — на ледяной поверхности очень мало свежего снега, который можно было бы размельчить. Я очень замерз, появляется желание сделать привал и одеться потеплее, но, с другой стороны, перегреваться и потеть тоже не хочется, поэтому предпочитаю идти дальше не останавливаясь.

Различить что-либо на ледяной поверхности становится все труднее. На ней кристально белой, не освещенной яркими лучами солнца, неровности совсем не видны, поэтому периодически я натыкаюсь на них. Стараясь идти быстрее, я трачу много лишних усилий для того, чтобы не потерять равновесие и не упасть — это здорово выводит меня из себя.

— Вперед, вперед, — кричу я собакам.

Они увеличивают скорость, но это ненадолго. Несмотря на то что собаки очень сильные, они все же иногда устают, точно щенки. Все-таки им нет еще и года. Мы идем изо всех сил, но наконец начинаю уставать и я.

— Давай, Джимми, давай, Уилл! — кричу им.

Собаки вновь прибавляют скорость, но это ненадолго, до тех пор, пока они не исчерпают свои ресурсы, а это может произойти в любой момент. Вот тогда я буду вынужден или везти сани сам, или устанавливать палатку и устраиваться на ночлег. Собаки мучаются от жажды и наверняка напуганы тем фактом, что мы движемся в зловещий белый мир, а впереди не видно ничего, что могло бы хоть как-то обнадежить. Я знаю, что земля там есть и пытаюсь убедить их в том, что все будет хорошо, хотя и сам сомневаюсь в этом. «Все хорошо, ребята. У нас все хорошо», — мой голос должен звучать спокойно, но это очень трудно, потому что я в отчаянии. Начинаю думать о холодной воде под слоем льда. Море под ногами очень опасно, находится в постоянном движении и достигает невероятной глубины. Летом это море превращается в настоящее чудовище с волнами десять футов в высоту. Только лед спасает нас от ужасающей морской бездны.

Преодолев половину пути, мы подходим к небольшому горному хребту, у которого лед дал трещину и делаем несколько осторожных шагов. Мне не нравятся мысли о том, что я нахожусь один в открытом океане, но прогнать их не получается. Спустившись ниже, обнаруживаю, что разлом достигает в ширину шести дюймов, образуя с обеих сторон трещину длиной почти в фут. Остановив собак, смотрю на трещину, которая, словно змея, расползается в обоих направлениях. У меня нет никакого представления о длине, глубине и прочности льда вокруг, но, судя по следам, здесь недавно проезжали снегоходы, а значит, никакой опасности нет. Но все равно один вид расщелины посреди океана приводит меня в ужас. Я делаю едва заметное движение губами, и Уилл натягивает веревку, Джимми следует за ним. Мы осторожно движемся вперед, преодолеваем трещину и вновь увеличиваем скорость.

— Вперед, вперед, — говорю я с нескрываемым удовольствием в голосе.

Собаки устремляются прочь, подальше от этого раскола. Слава Богу, никакого треска мы не слышим. Кругом стоит какая-то необычайная тишина северных вод, нарушаемая лишь прерывистым дыханием собак, бегущих впереди меня. Некоторые эскимосы говорят, что толщина льда в бухте достигает нескольких футов, но меня это слабо успокаивает. Они говорят, что лед такой толстый, что можно ездить на грузовике и не бояться провалиться. Мы уже зашли слишком далеко, и обратного пути у нас нет. Вернуться туда, откуда начали путь, засветло уже точно не успеем, а идти по скованному льдом океану в абсолютной темноте нельзя ни в коем случае.

Через час — другой я чувствую, что впереди нас земля. Сначала она кажется лишь маленькой тоненькой полосочкой, которая тянется сверху вниз. Потом мне начинает казаться, что она находится слегка левее, появляется желание сменить курс. Несколько раз я меняю направление, только чтобы одуматься и прийти в себя. Из-за прибрежных насыпей создается впечатление, что земля довольно близко, но это далеко не так. Однако выстроившиеся в длинный и узкий ряд указатели свидетельствуют о том, что прямо по курсу будет земля, и очень трудно убедить себя не отклоняться от него. Прошел по меньшей мере час, и только тогда я поверил, что мы приблизились к цели.

Спустя еще час я замечаю снегоход, катающийся вдоль побережья. Мои верные друзья, тоже заметив его, словно оживают, с удвоенной энергией бросаются вперед и бегут несколько минут. Теперь они понимают, что впереди нас действительно есть земля, а не голая ледяная пустыня, где постоянно дует ветер. Я очень рад, что скоро под нашими ногами будет твердая земля, появляется уверенность, что мы преодолеем эту бухту и все у нас будет хорошо.

Около десяти вечера наступает темнота, и, ужасно истощенные, мы наконец добираемся до берега. Я направляюсь к ивам и ставлю около них палатку, чтобы хоть как-то защититься от ветра. Чтобы дойти сюда, мне понадобилось целых пять часов. В счастливом порыве присаживаюсь и глажу засыпанную снегом землю. Одно из самых опасных препятствий на моем пути осталось позади. Мы тратим немного времени на установку палатки и защиту от холода, учитывая, что под нами не зыбкий снег, а твердая земля. Я могу спокойно спать, не опасаясь, что ночью лед уйдет вниз.

Растопив снег, готовлю обед, а собаки в ожидании еды и питья мирно посапывают в своем углу. Они не шевелятся и терпеливо ждут. Я столько с них всего требую, а это совсем не влияет на их дружеские чувства ко мне, только благодаря этим собакам я смог победить ледяную гладь, и, если все пойдет по плану, они также помогут мне покорить реку Кобук за несколько недель до того, как придет весеннее потепление.

Утром я выбираюсь из палатки, чтобы осмотреться. Со вчерашнего дня меня переполняет чувство выполненного долга. Вместе со мной выходят собаки, и я треплю их по шерстке, а они увертываются и сопят. Смотрю на полуостров Болдуин, сейчас его границы вполне различимы. По периметру полуострова снег практически отсутствует, вдоль белоснежного побережья тянется коричневая линия, как будто кто-то нарисовал ее маркером посреди безмятежного, абсолютно белого неба. Только эта линия помогает обнаружить полуостров. А так кругом чистейшая белизна. На этой стороне бухты на севере и юге я вижу горы. Они находятся довольно далеко от меня и, кроме того, покрыты снегом, поэтому их очертания неясные, призрачные, словно скрываются за тучами. Судя по карте, эти горы простираются вдоль реки Кобук, куда я намереваюсь держать свой путь, а в некоторых точках даже соприкасаются с ее берегами.

Со стороны реки показывается мужчина, которому по виду около шестидесяти лет. Он подъезжает на снегоходе к моей палатке, чтобы поздороваться. На нем столько теплых зимних вещей, что он напоминает астронавта. На ногах у него большие белые пластиковые ботинки, известные также как меховые унты. Из предметов туалета также отмечу теплые штаны и парку[5], а также кожаные перчатки с мехом на отворотах, которые доходят аж до локтей. Капюшон его куртки отделан чем-то, что напоминает мех росомахи. Он очень похож на зеленую подушку и надежно защищает его голову от ветра, который дует со скоростью несколько миль в час. У него два головных убора: вязаный шлем, который прикрывает голову и ветронепроницаемая шапка, защищающая уши. Единственные открытые участки кожи — это нос, подбородок и глаза, которые из-за жестокого мороза приобрели красноватый оттенок. Его растянутая речь невольно наводит на мысль, что он каджун[6] из забытой Богом болотистой местности. Кажется, произносить слова нечетко — это для него вполне обычное дело. Да и почему нет? У него вовсе нет необходимости говорить четко, ведь и разговаривать здесь особо не с кем. Он очень приятный человек. Его простая, открытая манера поведения говорит о том, что в нем нет ни капли самолюбия или торопливости. Он все делает не спеша: не спеша двигает рукой, не спеша разговаривает. Даже когда он смотрит на вас, перед тем как заговорить, кажется, что и это он делает не спеша.

Мужчина сбрасывает скорость, выключает мотор, останавливается на минутку прямо напротив палатки, не выражая никакого намерения поприветствовать меня. Он улыбается. Его взгляд устремлен на скованный льдом океан. Человек не изучает океан, ведь он уже прекрасно знаком ему. Я думаю, он пребывает в восхищении.

— Доброе утро! — наконец говорит он мне.

— Доброе утро, — отвечаю я. — А Вы оделись как раз по погоде.

— О, да, — эти два слова он произносит так, будто рассказывает целую историю. — Вот собираюсь немного порыбачить.

С этими словами показывает мне небольшую удочку. Она представляет собой довольно крепкий деревянный брусочек, длиной всего лишь дюймов десять. Но привязанный к нему крючок поистине огромный, с очень острыми зубцами.

— Какую рыбу Вы ловите?

— Белорыбицу, — отвечает он. — Думаю, для улова здесь места хватит, — говорит он, оборачиваясь и указывая на привязанный к снегоходу прицеп.

Сперва я сомневаюсь в его словах, но он уверяет меня, что это нормально и что хороший улов ему гарантирован. Затем показывает мне бензопилу, с помощью которой просверливает отверстие в толстом слое льда. Диаметр лезвия около фута, длина — около пяти, а наконечник сделан из чистейшей стали.

— А рыба крупная? — спрашиваю я. Он отмеряет в воздухе расстояние, равное приблизительно трем футам. — Серьезно?

— Ага, — произносит это так, будто это вполне нормально. — Думаю, к концу дня я поймаю с десяток, а то и с дюжину.

— Ого, это невероятно.

— На обратном пути занесу Вам одну, — обещает он.

— О, это было бы просто замечательно! — говорю я.

Мы разговариваем еще несколько минут. Человек рассказывает мне, что в такие суровые холода предпочитает не ездить далеко. Если снегоход сломается, ему придется идти пешком. Поэтому надо успеть вовремя вернуться и не замерзнуть, а он сейчас уже не в такой хорошей форме, как раньше. Еще минуту смотрит на меня и улыбается так, будто в мире нет никаких тревог и забот.

— Думаю, я поймаю для Вас рыбу, — говорит он, поворачивая ключ зажигания, трогается в путь, обдав меня снежной волной, устремляется в море и исчезает вдали.

Река Кобук занимает несколько сот миль. Она берет свое начало в центре Аляски и несет свои воды до самого предгорья хребта Брукса. Недалеко протекают реки Ноатак и Селавик. Их воды очень богаты питательными веществами, и в том месте, где они впадают в океан, образуется очень благодатная среда обитания для рыбы. Она достигает огромных размеров. Три главных реки дают людям выход к океану. Идеальное расположение Коцебу на берегу океана делает его прекрасным транспортным узлом для живущих на побережье эскимосов, индейцев — жителей центра, торгующих мехом, а также исследователей со всей округи.

Спустя несколько часов мужчина возвращается. В его прицепе пятнадцать рыб, самая маленькая — длиной около тридцати дюймов. Внешне они напоминают гигантские леденцы. Он протягивает мне рыбину. Я просто в шоке. Беру ее руками в перчатках и кладу на свои голубые пластмассовые сани.

— Возьмите еще одну, — предлагает он.

— Не могу, — отвечаю я. — Мне надо еще очень много пройти, и я не могу нести слишком много.

Кажется, он разочарован моим отказом. Гостеприимство буквально переполняет его. Да, у него есть жена, но тем не менее недостаток социального общения налицо. Это привело к тому, что мужчина готов совершить акт доброй воли и поделиться со мной уловом. Еще несколько минут он не трогается с места, надеясь, что сможет мне чем-нибудь помочь. Рыба, которую он мне дал, в длину практически такая же, как и сани. Я благодарю мужчину, и спустя еще несколько минут он заводит снегоход и направляется вверх по реке Кобук, в надежде продать рыбу немногочисленным местным жителям.

Я смотрю мужчине вслед и восхищаюсь его абсолютным смирением со своим образом жизни. Он не пытается, подобно мне, спрятаться от холода. Такое впечатление, что для него это вовсе нетрудно. Я думаю о том, чтобы стать таким же, и в моих глазах появляются слезы. За исключением снегохода я так представлял самого себя, ведущего независимое существование в тяжелых условиях крайнего севера. Отпилив у рыбы голову, выбрасываю ее в кусты, подальше от палатки. Тушу укрываю пластиком и прячу, чтобы, не дай Бог, ей не заинтересовались белые медведи. Это маловероятно, но небольшие меры предосторожности все же не помешают.

Я завтракаю рано и, хотя на улице еще довольно холодно, начинаю собираться в путь. У меня нет никакого желания засиживаться на побережье, где дует такой сильный ветер, и я мечтаю уйти подальше от постоянного холода, в глубь материка. Я начинаю свой путь к устью реки Кобук, а затем несколько миль иду вдоль нее. Это даже еще не сама река, а небольшой канал под названием Рилей. Дельта реки Кобук очень широкая, она состоит из большого количества озер, речных каналов и болот. Если бы сейчас не стояли морозы, то преодолеть пешком эту территорию я бы никогда не сумел. Около тридцати миль тянется равнина, по которой протекают три больших потока, впадающих в океан. Чем дальше я иду, тем отчетливее вижу горы, но кажется, что они так далеко, что никогда не станут выше. Я держу путь на восток в Нурвик, хотя и не отправлял туда посылку с пищей. Так или иначе, эта деревня все равно по пути, и если со мной случится беда (что вполне вероятно при таком холоде), я смогу обратиться за помощью.

Сначала я с большой неохотой иду по следам, оставленным снегоходами. Их водители часто пересекали реку, чтобы сократить путь, а я очень настороженно отношусь к необходимости идти по льду, зная, что под ним бурный водный поток. Придерживаясь левого берега, стараюсь не отдаляться от него. Но так получается намного медленнее. Ведь приходится сперва разрушать ледяную корочку и самому прокладывать лыжню.

Преодолев несколько миль, мы вышли к сухопутному пути, где река делает крутой поворот. Кажется, так мы пройдем, по меньшей мере, на пять миль меньше, чем если бы продолжали идти вдоль берега. Остаток дня мы шли по застывшим озерам. Это намного быстрее, чем идти по земле: поверхность более гладкая и твердая. Санки моментально привыкают ко льду, а ветер чистит их до блеска. Почувствовав, что натяжение ослабевает, собаки тут же устремляются вперед. Благодаря этому мы проходим большое расстояние за совсем небольшой промежуток времени. Иногда посреди озера встречаются участки, где лед прозрачен, как стекло. О его хрупкости говорит легкий треск под ногами, и если он треснет, меня, должно быть, окутает кромешная тьма. Пресный лед по сравнению с соленым менее прочный. Я вижу, как подо мной плещутся волны, и это наводит на мысли о том, что в тех местах, где снега нет, лед еще тоньше. Но это совсем не так. На таком морозе лед очень крепкий, и я могу спокойно по нему пройти. Участки, где лед прозрачный, собаки по моей команде преодолевают быстрее. Временами они пускаются рысью и немного уклоняются от маршрута. Но веревки достаточно длинные, и я могу спокойно ехать до тех пор, пока они сами вернутся на верный путь. Они всегда идут в одном направлении со мной. Это необъяснимое чувство благодаря их огромному желанию ослабить натяжение еще больше обостряется. А натяжение зависит от меня.

Наконец озера остаются позади. Я выхожу к северному берегу. В этом районе вдоль побережья совсем нет хвойных деревьев, а вот на той же широте, но в глубине материка они растут в большом количестве. Несколько миль я иду по следам снегоходов и прохожу по небольшим холмам. Начинает падать небольшой снежок. Я подхожу к маленькому ущелью, ставлю палатку так, чтобы еловые ветви укрыли ее от снега. Приходится воспользоваться своей лопаткой. Затем ставлю на землю печку и растапливаю снег: очень хочется пить. Температура около 30 °F, достаточно тепло, чтобы я мог остаться на улице, пока собаки напьются. Затем наполнил флягу и взял ее в палатку.

Где-то через час, к моему удивлению, я услышал, как к моей палатке подошли двое мужчин.

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — спрашивает один из них.

— Есть, — отвечаю я, — одну секунду.

Я надел ботинки, открыл дверь и вышел.

— Наш снегоход сломался. У Вас случайно не будет воды? — спрашивает мужчина.

Его напарник лежит в снегу, в сорока ярдах от меня, нога закинута на ногу, опирается на локоть. Создается впечатление, что он отдыхает, хотя по виду не очень-то и устал. Они выглядят так, как будто некоторое время прогуливались. Я показываю свою флягу, наполненную водой, но в ней плавают еловые колючки, поэтому она им не подходит. По мне, очень странно, что мужчины отказываются от воды только потому, что в ней плавают частички живой природы. В этом холодном мире для меня хороша любая вода, ведь здесь гораздо важнее напиться и согреться, нежели заботиться о чистоте.

— Я могу вскипятить для Вас воду, — предлагаю я.

— Не нужно, все в порядке, мы продолжим путь, — говорит он. — А что Вы тут делаете? Вы инспектор? — спрашивает он.

— Нет, я просто иду на лыжах из Коцебу в Амблер.

— А, — произносит он и, судя по его взгляду, не понимает, как нормальный человек может захотеть сделать то, что делаю я.

— Сколько еще до Нурвика? — спрашиваю я.

— Около шести миль, — отвечает мужчина.

Он очень крепкий. Должно быть, это настоящий эскимос. Наверное, устойчивость к морозу у них в крови. Их твердость заставляет меня чувствовать себя новичком. Мужчины не выглядят очень подтянутыми, но я думаю, что они без труда выдержали бы снежный и ветреный поход просто потому, что они привыкли к таким условиям.

— Если что, Вы можете переночевать в моей палатке, — говорю я.

— Спасибо, все будет хорошо. Мы лучше пойдем дальше, чтоб не замерзнуть.

— Удачи! — говорю я им.

Мужчины трогаются в путь, не обращая внимания на погоду, которая меня заставила остановиться. Поскольку я их больше не встретил, думаю, они отправились в Нурвик.

Сегодня День Дурака, но снег и ветер — это не шутка. Несмотря на погоду, я продолжаю путь, но как только становится немного теплее, лыжи начинают тормозить. Комья снега на лыжных подошвах заставляют меня остановиться. Я не могу продвинуться ни на дюйм до тех пор, пока не очищу лыжи и не натру их воском. Снег я выскребаю при помощи лыжной палки. Для натирания воском требуется довольно много времени, но выбора у меня нет. Через час воск сходит, они опять начинают приклеиваться к снегу. Вновь приходится делать вынужденную остановку. Ветер и снегопад усиливаются. Около полудня начинается метель, и из-за белизны вокруг с трудом различаю следы снегохода. Нужно остановиться на ночлег и дождаться улучшения погоды.

На следующий день небо такое же мрачное и температура близка к критической. Я стараюсь идти как можно быстрее, но во второй половине дня очень сильно устаю от того, что так часто приходится натирать лыжи воском. Я иду по небольшим рекам и каналам, перехожу через невысокие холмы, попадаю на другие каналы — все зависит от следов, оставленных снегоходом. Вдоль каналов выстроились в ряд высокие ели. Из-за них и из-за холмов довольно трудно различить вдалеке горы, поэтому приходится определять направление по компасу. Стараюсь придерживаться восточного направления в надежде на то, что местные жители знают верный путь до деревни. Санки очень тяжелые, и есть опасность, что при спуске по крутым склонам, они перегонят меня, поэтому на самых сложных участках я возвращаюсь и сам наклоняю их.

В конце дня мы идем через березовую рощу и подходим к главному каналу, который ведет в Нурвик. Мороз начинает отступать, и я могу продолжать идти на лыжах. Прошел час, и я очутился в миле от Нурвика. В этом месте все маленькие каналы сливаются и образуют один большой канал. Здесь, в сени ив, я разбиваю палатку. Как только отвязываю собак, они пускаются в бега — их манит запах животного, возможно, лося. Вообще лосиные следы привлекают их больше, чем чьи бы то ни было. Я боюсь, как бы они не попали в ловушку. С другой стороны, мы очень устали за целый день, и они вряд ли смогут убежать далеко, да еще по такому глубокому снегу. Поэтому я их не окрикиваю и не пытаюсь их догнать. Эрдельтерьеры рождены для охоты. Они не похожи на типичных представителей северных пород, которые любят странствовать и делают это при первой возможности, но зато, почувствовав запах дичи, способны развивать молниеносную скорость. Вот поэтому мне и нравятся эрдельтерьеры. Из их числа был Джонни. Променять эту породу на другую я не смог.

В ожидании собак я ставлю палатку и вынимаю кое-какое снаряжение. В течение пятнадцати минут иду за ними по снегу двухфутовой толщины, пробираясь сквозь густые заросли кустов. Оказавшись в снегу по колено, я понимаю, что не найду их и мне нужно ждать, пока они сами не захотят вернуться. Спустя час они возвращаются и виновато виляют хвостиками. Они ложатся и пытаются очистить лапы от снега.

После благополучного возвращения собак я приступаю к разжиганию костра, чтобы пожарить подаренную десятифунтовую рыбу. Даже зимой развести огонь на Аляске совсем несложно. Благодаря сухому воздуху дрова здесь тоже всегда сухие. Однако, если стоит очень ветреная погода, нужно сделать так, чтобы ветер не погасил пламя. Самый лучший и простой способ — собрать прутья, которые обычно валяются на снегу под елями. Я никогда не обрываю деревья. Это очень вредно для них, да и горят свежесорванные ветви довольно посредственно. Если бы поблизости росли березы (к сожалению, не могу найти ни одной), я бы обязательно содрал с них кору. Березовая кора прекрасно подходит для розжига. Содержащиеся в ней вещества горят почти так же хорошо, как бумага, облитая бензином, и при этом намного дольше. Я вынимаю картон и кладу его на снег. Не хочу, чтобы он отсырел. Затем рву его на три или четыре части — чем меньше кусочки, тем легче разжечь огонь. Он горит лучше, чем кора деревьев, потому что в состав последней входит смола. Я проделывал это столько раз, что сейчас все делаю буквально на автомате. Чем больше времени вы потратите на подготовку хвороста, тем выше вероятность, что первая же попытка развести огонь будет успешной. А если случается, что в двадцатиградусный мороз вы оказались без пристанища или с вами, не дай Бог, произошел несчастный случай, лучше сделать это с первого раза. Пока вы будете готовить повторную попытку, вполне может произойти еще какая-нибудь неприятность. К счастью, у меня есть палатка, и температура всего лишь около 25 °F, поэтому я могу позволить себе уложить прутья довольно хаотично. Если я потерплю неудачу, хотя просто уверен, что этого не случится, то вполне смогу спрятаться от холода в палатке. Если же вдруг по рассеянности или по какой-нибудь иной причине я потеряю ее, то мне придется укладывать хворост очень аккуратно, веточка к веточке, прежде чем чиркнуть хоть одной спичкой. Некоторые добывают огонь с помощью трения. Я знаю, как это делать, но повторять совсем не хочется — для этого нужны идеальные условия, по крайней мере, тепло, поэтому мне так дороги спички, и я не собираюсь их терять.

Я ломаю около дюжины еловых веток и выкладываю их на картон в форме маленького вигвама. Это занимает около трех минут. Теперь остается на несколько секунд поднести к ним огонь. В принципе, я мог бы использовать и бумагу, но необходимости в этом нет. Разломанные прутья горят прекрасно, и пламя распространяется очень быстро. Постепенно я начинаю подкладывать в костер большие ветви, затем палочки и, в конце концов, дрова. Ключевую роль в разведении костра играет время, потраченное на подготовку первой партии веток. Они должны быть маленькими и совершенно сухими. И нужно уложить их так, чтобы между ними оставалось достаточно пространства. Как только пламя как следует разгорится, вы можете подбрасывать в него ветки любой величины, какой вам только нравится.

Я сижу по-турецки очень близко к огню, но так, чтобы искры не попали на одежду. При виде сочных, аппетитных кусочков у меня текут слюнки. Рыба готовится уже достаточно долго, и я, не удержавшись, отделяю мясо от хребтовой части и отправляю его себе в рот. Готовые части отходят очень легко. Затем я переворачиваю рыбу. Она висит низко, всего лишь в нескольких дюймах от огня. Обнаружив еще один замечательный кусочек, я тут же отрезаю его. Куски, которые не очень хорошо прожарились, отдаю собакам. Так спустя два часа вся рыба была съедена. От нее практически ничего не осталось, за исключением косточек, которые я прячу подальше от собак. Думаю, другим животным они пригодятся больше. На них осталось немного мяса. Дикие звери иногда тоже нуждаются в помощи. Я не всегда веду себя в соответствии с известным выражением, набившим оскомину: «Никогда не кормите диких животных». Только вот к медведям это не относится. Я абсолютно уверен, что они еще в зимней спячке, иначе не пожалел бы времени и сжег бы все кости, чтобы уничтожить даже запах. Мне вовсе не хочется, чтобы хотя бы один здоровый медведь бродил ночью около моей палатки. Я готов на что угодно, чтобы это предотвратить. Видеть поблизости лосей мне тоже не хотелось бы, но запах рыбы их точно не привлечет. А другие представители фауны в Аляске меня не волнуют. Некоторое беспокойство могут доставить волки или росомахи, но не думаю, что они подойдут близко ко мне или собакам.

Я просыпаюсь в два часа ночи от громкого протяжного визга. Это нечто среднее между скрежетом по металлу и детским криком. На улице по-прежнему темно. Возможно, это рысь. Я включаю лампу: надеюсь, зверь поймет, что я в палатке и не станет подходить слишком близко. Ведь собаки тогда просто сойдут с ума и попытаются убежать прямо через стенку. Я глажу их по спине, чтобы успокоить. Дикая кошка ходит вокруг палатки и воет каждые несколько секунд, но меня этот вой не пугает. Рыси небольшие по размеру и обычно держатся друг друга. Единственный, кого я действительно опасаюсь, — это крупный лось. Беспокоюсь, что его напугает ярко-оранжевый цвет палатки и он будет топать и мешать нам спать. А рысь, должно быть, кричит, чтобы напугать зайцев и выманить их из укрытий или хотя бы заставить их пошевелиться и тем самым выдать свое местонахождение. Слух у нее очень острый. Но всякий раз, когда визг возобновляется, я просыпаюсь. Не думаю, что лоси издают такие же звуки. Кроме того, полагаюсь на нюх Джимми и Уилла. Верю, что они обязательно почуют запах лося, если только он подойдет близко, и, даже если будут спать крепким сном, в тот момент, как только мне надо будет предпринять незамедлительные меры, сразу проснутся. Мне необходимо дождаться, чтобы лось подошел на достаточное расстояние, тогда я смогу или успокоить его, или отступить назад. Но я убеждаю себя, что лоси смирные животные и не станут нападать. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Джонни обладал таким острым нюхом, что при соответствующем направлении ветра он мог почувствовать медведя на расстоянии в пятьдесят ярдов. При этом он крепко спал в наглухо закрытой палатке. Однажды это случилось на реке Юкон. Джонни внезапно проснулся и начал истошно лаять. Благодаря этому сигналу у нас было время выбраться из палатки и посмотреть, как к ней подошел одинокий медведь гризли. Думаю, он просто хотел прогуляться по берегу, где я установил палатку, но мы уговорили его выбрать другое место для прогулок. Для этого мы просто наблюдали за ним, а сами сохраняли спокойствие. Я не хотел взволновать его. Нужно было просто немного отогнать животное. Я присел с ружьем наизготовку, придерживая собаку за поводок, и ждал. Прежде чем окончательно уйти, медведь несколько раз фыркнул. Если бы Джонни вовремя не залаял, медведь, вероятнее всего, вышел бы прямо на нас. Поэтому я тогда решил перестраховаться и забрал его на ночь в палатку. С Джимми и Уиллом я тоже чувствую себя в безопасности, хотя им всего лишь год от роду. Их бесстрашие не подвергается никакому сомнению. Может быть, они даже чересчур смелые, но все равно я скучаю по Джонни. С ним у нас была настоящая связь. Он понимал меня с первого же звука или взмаха руки, словно читал мои мысли, и выполнял все абсолютно точно.

Я открываю глаза в половине десятого утра. Солнышко ярко освещает стену палатки. Мое тело уже привыкло к активной работе, поэтому просыпаюсь рано и без труда. Теперь я менее раздражителен по утрам и не ощущаю никакой боли. Но я никогда не вскакиваю с постели и не встаю на лыжи сразу. Мне нравится немного понежиться в постели, помечтать о путешествиях, в которые когда-нибудь отправлюсь. Думаю о Джулии, о том, как мы встречаем вместе каждое утро, завтракаем в теплом уютном доме, я пью ароматный кофе (Джулия его не любит), а вокруг просторно и уютно, и мы можем пойти куда угодно. Теперь, чтобы привести себя в порядок, я выхожу из палатки, и собаки сразу бросаются за мной. Когда они выходят, то задевают все, что встречается им на пути, в том числе опоры палатки, и тащат за собой мою одежду.

Я захожу обратно, и собаки следуют за мной точно таким же образом. Кажется, они абсолютно уверены, что в дверь нужно не входить, а прямо-таки влетать. Им кажется, что входить и выходить необходимо обязательно вместе и обязательно в то же время и что они вдвоем, большие и неуклюжие, непременно пройдут в узкий проем. Если бы это не угрожало устойчивости палатки, я бы нашел их поведение забавным. Они покидают палатку с большим удовольствием, нежели возвращаются, словно бросают вызов новому дню и всему миру. Когда со мной был Джонни, по утрам он выскакивал из палатки и громко рычал только тогда, когда это было необходимо.

Как только мы познакомились с Джулией, я познакомил ее с Джонни. Она сразу же ему понравилась, как позднее понравилась и Джимми с Уиллом. Когда она рядом, собаки не замечают моего присутствия. Они души в ней не чают и делают все, что в их силах, дабы привлечь ее внимание. С первой же нашей встречи я восхищаюсь Джулией. Мои чувства не угасают. Я знал, что она обладает докторской степенью, но это меня совсем не испугало. Джулия заставила меня почувствовать себя иначе. С ней мне свободно и хорошо. Я увидел ее необыкновенный ум и какую-то сверхъестественную способность понимать людей. С помощью всего нескольких слов она может сформулировать идею, которую я обсуждаю с ней часами, и благодаря этому рядом с ней мне очень спокойно. Иногда она знает, что я хочу ей сказать, даже когда я сам до конца не уверен.

Днем я приближаюсь к предместьям Кайаны. За два часа пройдено девять миль, и сейчас я пребываю в очень хорошем настроении. Немного уменьшаю скорость и позволяю собакам поиграть. Прошло восемь суток, и надо отметить, я полностью придерживаюсь своего графика. Сегодня Джимми с Уиллом отмечают свой день рождения, поэтому я разрешаю им есть столько, сколько они пожелают и развожу для них их любимое сухое молоко. Я взял с собой его побольше на тот случай, если они поймают дикобраза и у них во рту останутся иглы. Как-то, когда Джонни напал на большого дикобраза в долине реки Юкон, мне пришлось отпаивать его молоком в течение нескольких дней. Пока я не извлек из его пасти все колючки, молоко было его единственной пищей.

Наконец я удаляюсь от покрытой льдом реки и приближаюсь к городу. Ко мне подходит мужчина, по имени Гленн, школьный учитель и охотник. Это очень шумный человек, который говорит так громко, будто пытается перекричать огромную машину. Он проверяет ловушки и хвастается, как на днях поймал рысь.

— О, я все сделал по законам нашего жестокого мира, — говорит Гленн и в красках описывает, как подстрелил попавшуюся в ловушку кричащую рысь из двадцатидвухкалиберной винтовки. — Когда она увидела, что мы приближаемся, то так закричала, словно поняла, что пришел ее последний час.

По словам Гленна, он знает лес как свои пять пальцев и слывет самым упрямым и грубым человеком в округе.

— Я здесь самый жестокий мужчина, — гордо заявляет он.

Понимая, что в этой деревеньке от силы всего двенадцать здоровых сильных мужиков, я вовсе не пугаюсь. Вообще его дружелюбие мне нравится, а вот хвастовство совсем не привлекает. Но все равно в его поведении чувствуется какая-то искренность. Он служил в «зеленых беретах»[7], но никогда ни перед кем не заискивал — «в отличие от многих я никому не целовал задницу, чтобы продвинуться по службе». Сейчас он обучает пятиклассников и разговаривает с ними, как командир с новобранцами.

Я поднимаюсь на небольшой холмик и иду в магазин, чтобы купить еду. Затем схожу на почту, чтобы забрать свою посылку Мой младший брат Рик и его четырехлетний сын Майкл передали мне готовые обеды, батончики и огромное количество корма для собак. Еды, которую я отправляю сам, увы, всегда не хватает. К счастью, меня спасают Рик, Джулия, мои родители, старший брат Майк и родители Джулии. Дни и ночи напролет я могу обходиться совсем небольшим количеством пищи, зная, что энергетические запасы помогут мне продержаться. Но временами их все равно нужно пополнять, чтобы восстанавливать силы. Поэтому очень хорошо, что здесь есть продуктовый магазин.

Деревенские собаки, точно старые сломанные снегоходы, привязаны у входа в дом. Когда мы проходим мимо, они начинают скулить и лаять, но это все напоказ. Вот что происходит с собаками, если их не дрессировать. Такую картину можно наблюдать практически в каждой деревне на Аляске. Не понимаю, зачем люди заводят собак, если с ними не занимаются. Несчастные животные превращаются в маленьких монстров, которые находятся в чрезвычайно возбужденном состоянии от переизбытка энергии. Вот так они и проводят зиму — посаженными на цепь, и единственное место, где они могут спрятаться от холода, — маленькая деревянная конура. Наверное, это для них настоящая пытка. В Коцебу Джимми с Уиллом обычно подбегали к таким собакам, пытались с ними поиграть, сейчас же они уже не обращают на них внимания. Кажется, такая реакция только раззадоривает привязанных собак. Джимми с Уиллом помечают дворы, иногда всего в нескольких футах от свирепых «товарищей», и уходят прочь, гордо подняв голову.

Я прихожу в класс к Гленну, чтобы поговорить с ним о деревне и подзарядить фотоаппарат и телефон. Здание школы — одно из самых красивых и высоких в округе. Новое, сияющее, с колоннами, оно возвышается над вечной мерзлотой. Вход загораживают широкие, покрытые сталью решетки. В течение нескольких следующих месяцев точно такие же здания я увижу в любой деревне, встречающейся на пути.

Я захожу к Гленну в класс.

— Заходи, — говорит он. — Сейчас я распечатаю тебе кое-какие карты.

— О, да это здорово! — откликаюсь я.

В это время Гленн повышает голос на одного из своих учеников.

— Керри, подбери этот мусор и захлопни дверь! — приказывает он, но девочка игнорирует его и продолжает идти к выходу. Гленн возвращается к своему компьютеру.

— Куда ты направляешься? — уточняет он у меня.

— Сначала я хочу проехать вдоль реки Амблер, а далее отправлюсь к Анактувук-Пасс.

— Это долгий путь. А как ты будешь перебираться через горы?

— Я планирую перейти через Накмактуак-Пасс.

Гленн распечатывает карту местности и изучает ее так внимательно, как будто он сам собрался в путешествие.

— Хм, похоже, тебя ждет немало препятствий. Вот здесь очень крутые склоны, а тут будет очень много воды, — говорит он, указывая то на одну, то на другую точку.

— Да, знаю. Если понадобится, я могу переждать недельку, — отвечаю я, хотя знаю, что сидеть и ждать точно не буду. Я буду продолжать путь.

— Чтобы обогнуть эти ущелья, тебе придется забраться на эту гору и спуститься по вот этому склону, — говорит он.

Тут в дверь заглядывает другая преподавательница. Пока они разговаривают, я тихонько отхожу и смотрю в окно. Когда она уходит, Гленн возвращается к столу и мы заканчиваем работу с картой.

— Она меня не любит. Здесь меня вообще никто не любит, потому что я не участвую в интригах, — говорит он и снова обращается к карте.

— У тебя есть ружье? — спрашивает Гленн.

— Да.

— Какое?

— Дробовик.

— О, двенадцатикалиберный? — интересуется он, в глазах появляется блеск.

— Ага, с патронами и трехдюймовыми снарядами с выемкой в головной части.

— Сойдет, — говорит он. — Никогда не знаешь, когда появятся медведи. Всегда нужно быть готовым. Скоро они проснутся.

Я заканчиваю заряжать батарейки и благодарю Гленна за карты, хотя я дважды предупреждал его, что они у меня есть. Он дает мне свою карточку, чтоб я смог позвонить домой Джулии. Я хочу поговорить с ней несколько минут, просто чтобы узнать, как дела.

— По голосу у тебя все нормально, — говорит она.

— Правда?

— Да. Чувствуется, что ты уверен в том, что ты делаешь.

Я не признаюсь, что на самом деле почти каждый день меня посещают сомнения. Но я заставляю себя идти до конца и выполнить обещание, которое дал себе до путешествия. Я прекрасно знал, что если вернусь домой раньше срока, то буду очень сожалеть.

— Я действительно чувствую себя прекрасно, — отвечаю я. — Вот прикупил еды и сейчас буду отдыхать. — Не хочу спрашивать ее о том, чем она занимается, пока нахожусь в экспедиции. Мы еще немного разговариваем, но времени все равно мало. — Что ж, я, наверное, пойду. Я взял карточку у одного парня. Не хочу, чтобы из-за меня он влез в долги.

— Хорошо. Береги себя, — говорит она. — Я скучаю по тебе.

— Я тоже очень скучаю по тебе, — и мы оба вешаем трубку.

Жестокие морозы и затраченные в течение последних двух недель физические усилия словно притупили мои чувства. Все, о чем я теперь мечтаю, — поесть, отдохнуть и укрыться в каком-нибудь уютном теплом месте. Я как будто отупел. И даже не в состоянии думать о наших отношениях. Обычно дома одна только мысль о предстоящей встрече с Джулией приводила меня в восторг. Я представлял, как буду радовать и удивлять ее. Сейчас все совсем по-другому. Может быть, она принимает мою физическую усталость за душевную, но это всего лишь способ выживания. Ночью я не вижу ее в своих снах. Я вижу какое-то теплое место и женщин, но не каких-то конкретных, это собирательный образ.

В этой прекрасно обустроенной школе я, грязный и небритый, чувствую себя не в своей тарелке. Здесь все сверкает чистотой. Благодарю Гленна за гостеприимство, затем возвращаюсь за батарейками. На выходе я поскользнулся и чуть не упал. В это самое время молоденькая учительница ведет своих учеников осваивать лыжи. Не думаю, что они заметили меня. Я немного наблюдаю за тем, как они тренируются и даже машу им рукой. Интересно, можно ли жить в этой деревушке и при этом иметь нормальный доход? В какой-то момент мне захотелось поселиться здесь, но, сразу понял, что это не для меня. В этих местах нормально жить могут только учителя, индейцы и пенсионеры. Если бы у меня было немного денег в кармане, я бы предпочел поселиться в самом сердце дикой природы, а не влачить жалкое существование на опушке леса, надеясь на то, что его скрасят остатки общества. Понаблюдав еще немного, я обхожу школу, отвязываю собак и иду к своей палатке, которую установил у реки.

Вечером небо довольно чистое. Я сижу на береговой насыпи. Здесь уже совсем нет снега. Отдыхаю на твердой, замороженной земле, даже вытягиваю ноги. Ветра нет, но очень холодно, и мое дыхание превращается в клубы пара, как будто я курю. Гляжу на противоположный берег, на леса, раскинувшиеся у подножия гор Уоринг, насчитываю около двенадцати вершин. Большинство из них круглые, а склоны довольно пологие. Ели растут повсюду до перевалов, которые выходят к реке Селавик. Я представляю себе, как бреду по одному из перевалов, изучаю девственные территории вокруг меня и изумляюсь открывающемуся мне совершенству. Горы, горы, везде горы, кажется, они никогда не кончатся. Но я упорно держу свой путь на восток, в необитаемый центр Аляски, и твердо знаю, что добьюсь своего.

Около полудня я покидаю Кайану. Санки невыносимо тяжелые. Необходимо дважды проверить карты, чтобы случайно не выйти к реке Скуиррел. У реки Кобук есть несколько притоков, и к тому же она делает очень крутой поворот. Именно здесь берет начало Скуиррел, напоминающая Кобук. По невнимательности я могу перепутать реки и пройти несколько миль на север к горам Бэрд, прежде чем пойму, что выбрал неправильное направление.

Если бы не следы, оставленные снегоходами, я бы вряд ли смог проходить более трех миль в день. Я хочу во что бы то ни стало успеть до начала весеннего половодья, поэтому ни в коем случае нельзя тратить время зря. В некоторых местах лед уже настолько прозрачный, что под ним видна зеленая бездна. Я вижу ее настолько ясно, что кажется, будто и нет никакого льда. Однако точно знаю, что он есть — причем толщиной несколько футов. Но все равно я волнуюсь.

Ближе к середине реки мое волнение усиливается. Мышцы напряжены так, словно я стою на отвесной скале у берега моря и готовлюсь к прыжку.

— О, Боже мой, Боже мой, во что я ввязался? — вопрошаю я сердито.

Чтобы вернуть хладнокровие, спешу к берегу, но на поворотах все равно возвращаюсь. Если бы я все время придерживался берега, то проделал бы двойной путь. Трудно идти по такой извилистой реке — приходится то пересекать ее, то обходить, из-за этого тратится много времени. Вообще мне это не очень нравится, но таким же путем шли снегоходы.

На очередном повороте я все время беспокоюсь, что лед слишком тонкий. Лучше придерживаться берега, хоть там и образовались огромные сугробы. С каждым шагом мои лыжи проваливаются на фут. Таким образом мы идем около двух часов, пока собакам не становится совсем невмоготу тащить повозки по такому глубокому снегу. Мы устаем, и я принимаю решение вновь идти по центру реки, по следам снегоходов. Убеждаю себя, что до того, как лед станет слишком тонким, чтобы удержать нас, есть еще как минимум пара дней. Я не могу провалиться. Ведь вытащить себя я точно не сумею. Тяжелые сани обязательно потянут меня ко дну, и бурный поток тут же унесет меня. Кобук — очень большая река, ее огромные волны сметают все на своем пути. Боюсь, все мои попытки спастись будут напрасными. Я очень надеюсь на появление снегохода, чтобы пойти по следам, которые он оставит, но чем дальше я отхожу от Кайаны, тем слабее становится моя надежда.

Ночью мне приснился кошмар. Больной и уставший, я лечу домой, так и не закончив свое четырехмесячное путешествие. В прошлом у меня бывали случаи, когда по этим причинам приходилось возвращаться раньше. Лишь некоторое время спустя я осознавал весь ужас произошедшего и жалел, что не могу вернуть все назад. В этот раз я не хочу наступить на те же грабли. В этом моем сне я вновь захотел вернуться на Аляску, чтобы продолжить экспедицию, но уже не мог. У меня не было денег, и мне снова пришлось выйти на унылую, однообразную работу. Проснувшись и убедившись, что я по-прежнему один на один с арктическим холодом и неприятностями, а вокруг меня тот же белоснежный пейзаж, я почувствовал облегчение. Если со мной или с собаками не произойдет что-нибудь серьезное, я буду продолжать путешествие, пусть даже проходя по одной миле в день.

На следующий день снег становится более глубоким. На поиск подходящего места для привала я трачу на два часа больше времени, чем предполагал. Прежде чем отправиться в дальнейший путь к хвойному лесу, до которого еще около пятидесяти ярдов, мне необходимо немного отдохнуть в тени ив. Под ними меньше снега, что для меня значительно удобнее. Но ивняк здесь очень густой и занимает почти несколько миль. Чтобы установить палатку на рыхлом снегу, потребуется время, поэтому я продолжаю придерживаться ранее выбранного направления, надеясь, что найду какой-то проход. Вечером, за час до захода солнца, я сдаюсь и принимаю решение остановиться у залива Тринити, но он покрыт льдом, и я даже не могу его найти. Не буду терять время на поиски. Вместо этого я выбираю местечко в нескольких футах от реки, где ивы или вырублены, или сожжены. Удивительно, что здесь, на берегу, снег настолько глубок. Я утопаю в нем по колено. Снимаю лыжи и трачу еще час на подготовку места для палатки, работаю до ночи. Абсолютной темноты здесь не бывает, поэтому вижу я достаточно хорошо. Спускаюсь к реке, убираю снег и колю лед. Полученной воды мне должно хватить на вечер и завтрашнее утро. Я использую речной лед, потому что снег здесь отвратительный. Поскольку температура все еще держится ниже нулевой отметки, других источников воды больше нет.

На следующий день я различаю на снегу следы медведя гризли. Однако морозы по-прежнему сильные, и я думаю, сейчас, когда нечего есть, медведь не покинет свою берлогу окончательно. Вдоль берега промелькнула лисичка. Джимми тут же ее замечает и приходит в возбужденное состояние. Он натягивает веревку как сумасшедший. Уилл следует его примеру. Так они пробегают около ста ярдов до тех пор, пока лиса не скрылась от нас в лесу. Мы продолжаем путь. Порой кажется, что у этих собак одни мозги и чувства на двоих. Иногда, когда кто-то из них замечает животное, другой тут же оглядывается на товарища, чтобы выяснить, на что же тот смотрит. Второй пес внимательно изучает позу первого и почти мгновенно чует тот же запах, который привлек его внимание. Это очень похоже на то, как птицы в стае одновременно меняют курс, реагируя на особые сигналы, которые они посылают друг другу с молниеносной скоростью. Собаки приходятся друг другу родными братьями, они вместе с самого рождения, поэтому между ними и существует такая тесная связь.

Лыжи и санки немного съезжают в сторону: на середине реки лед не совсем ровный. Думаю, не будет ли мне лучше идти вдоль реки по земле. Довольно странно, что лед здесь такой покатый. Я боюсь, что в некоторых местах он может быть очень тонким, поэтому нужно подъехать поближе к берегу. Лед необычайно скользкий. Он стал таким за последние несколько дней в результате того, что лежавший вдоль берега снег растаял, а потом снова застыл. Чтобы не скользить, втроем пытаемся идти по ивовым ветвям, которые торчат в нескольких местах, но боюсь, что скоро их не будет, и весь оставшийся путь нам придется проделать, полагаясь только на себя. Мы остались на берегу, но этот участок пути заставляет меня понервничать. Если я потеряю опору, то мы будем катиться сорок или пятьдесят ярдов. Поверхность льда кажется мне довольно странной — шероховатая, переливается на солнце, из-за чего я не могу различить на ней возможные трещины или дыры. Это вовсе не белый плоский лед, к которому я привык. Думаю, он может не выдержать нашего веса. Я стараюсь держаться как можно ближе к берегу, к раскидистым ивам. Через несколько минут мы проходим опасный участок, и лед снова становится гладким и белым.

Должно быть, пару дней назад здесь проходили соревнования на собачьих упряжках. Примерно каждую милю мне попадаются ботинки для собак. Они намного меньше, чем у моих псов. Я использую их, чтобы защитить лапы, ведь очень тяжело столько миль бежать по твердой ледяной поверхности. Снегоход, сопровождавший гонку, сломался. Его прицепили к другому, который пришел ему на помощь, и теперь два снегохода направляются в Кайану. Мимо меня идут трое мужчин. Они останавливаются около палатки.

— Куда путь держите? — интересуется один из них, плотный и круглолицый. У него в снегоходе есть магнитофон и маленький обогреватель. Сама машина новая и довольно большая. Мужчина одет во все черное и по виду новое.

Мужчина вовсе не городской житель, его развязность и манера постоянно жевать жвачку здесь совсем неуместны.

— Я еду в Амблер, — отвечаю я, предпочитая не упоминать о втором этапе маршрута. Не уверен, что они мне поверят.

Человек в черном смотрит на меня с усмешкой.

— Вам встречались какие-нибудь животные? — спрашивает другой.

— Только лиса.

Они нахмурились. Должно быть, они рассчитывали, что я расскажу про какого-нибудь более крупного зверя. Думаю, они охотятся даже тогда, когда сезон еще не открыт.

— Кажется, на днях мы видели Вас в Кайане, — говорит один из них.

— Возможно. Я покупал там еду.

— За такое короткое время Вы прошли довольно много.

— Наверное. Но если бы не снег, я бы потратил еще меньше времени, — говорю я, пожимая плечами.

Засовывая конфетку в рот, круглолицый мужчина поворачивает к снегоходу. Они желают мне удачи и продолжают свой путь.

Я приближаюсь к национальному парку Кобук-Валли. Снегоходов здесь больше не видно. Дует сильный ветер, идет снег, и я принимаю решение идти на лыжах только четыре часа. К концу дня начнется метель, и нас заметет с головы до ног. Восточный ветер дует прямо в лицо, обжигая нос и щеки. Единственный выход — найти какое-нибудь пристанище. Вдоль берега реки тянутся двадцатифутовые насыпи, но мне удается отыскать более менее пологий участок. Я нахожу местечко около берега, под елями, где снег не такой глубокий. Отвязываю санки и, поднимаясь по заснеженному склону, постепенно переношу наверх свою экипировку Устраиваться на привал — дело нелегкое. Я с каждым шагом утопаю в снегу. Нормально идти не получается. Я падаю и вновь поднимаюсь, а иногда оказываюсь в снегу чуть ли не по пояс.

Разобрав снаряжение, приступаю к установлению палатки. На это уходит час или два. Как только все готово, мы без промедления заходим внутрь. Когда стоят такие суровые холода, как сейчас, приходится готовить еду в палатке. Я кормлю собак, пью немного какао и ем колбасу, полученную в Кайане. Джулия послала мне ее вместе с другими закусками и несколькими журналами. Один из них, «Спорт в картинках», я, пожалуй, использую для костра.

Сегодня я весь день провел в палатке. Дуют такие неистовые ветра, что кажется, будто это шумят волны океана, прибиваемые к берегу. Только шум длится несколько дольше. Снег прекратился, но небо по-прежнему затянуто тучами. Облака нависли над рекой на высоте около двух сотен футов. Кажется, они так и ждут того момента, когда я начну собираться. Но сегодня я никуда не пойду. Такой сильный холод мне совсем не по душе, и вряд ли мне понравится сейчас идти на лыжах. Я прихожу в отчаяние при мысли о том, что моим единственным возможным пристанищем может стать только палатка. Иногда я даже останавливаюсь и проверяю, не потерял ли ее. Если это случится, то обреку нас на верную гибель. Не знаю, спасет ли меня укрытие в снегу. Да и вообще не уверен, что сумею его построить и не отморозить при этом руки и ноги. Пробовать мне совсем не хочется, хотя я уже не раз прокручивал в голове возможный сценарий: представлял, как буду его строить, где, с помощью каких материалов, какого оно будет размера, что послужит дверью и полом. Когда решается вопрос жизни и смерти, нужно все продумывать заранее. А еще лучше заранее проделать все необходимые действия. К сожалению, укрытия из снега я не строил — у меня просто не было сил. Но я все время об этом думаю, обращаю внимание на подходящие для строительства места. Там, где я нахожусь сейчас, боковое укрытие не организуешь. Лучше выкопать яму, дно укрыть еловыми ветками. Сверху положу подушки, возможно, ткань от палатки. Если же я потеряю ее, то, чтобы спастись от холода, придется использовать что-то еще. А сверху накрыть ветками. Надо будет обязательно загородить вход от ветра. Надеюсь, что этот сценарий так и останется только в моих мыслях. Поэтому я очень берегу свою дорогую палатку.

Наступает вечер. Завывания ветра не прекращаются. Деревья и палатка очень сильно раскачиваются. В такой ветер собираться в путь опасно. Не думаю, что смогу уйти отсюда, если погода не изменится. Ураган может продолжаться несколько дней, а мне нужно прибыть в Амблер до таяния льда. Если я опоздаю, то придется идти не по реке, а по берегу, что значительно увеличит путь. Все это очень неприятно. Готовлю на обед суп из колбасы и чечевицы. Варю его на несколько минут дольше, чем нужно, чтобы избавиться от подгоревших иголок, прилипших ко дну кастрюли. Возможно, они попали сюда вместе со снегом, упав при очередном порыве ветра. Их тут же присыпал свежий слой снега, поэтому я их и не заметил.

Сейчас утро. Ледяной ветер по-прежнему не прекращается. Он берет свое начало в горах с северной стороны реки Кобук и доходит до самого Кобук-Валли. Никаких признаков того, что ветер скоро прекратится, нет, но я все-таки решаю начать сборы. Чуть раньше я слышал белку. Говорят, это хорошая примета, которая свидетельствует об улучшении погоды. Но белка убежала. Ветер здесь более холодный и дует намного сильнее, чем на побережье у бухты Хотем. Температура воздуха, должно быть, около 0 °F, а скорость ветра — 30 миль в час. Вообще сам по себе мороз не страшен, но ветер, даже самый слабый, делает путь еще более трудным и опасным. Пальцы рук и ног можно отморозить буквально за несколько секунд.

Через некоторое время я выхожу из палатки и пробую начать собираться. Снимаю с санок покрывало и аккуратно вычищаю снег. Отцепляю алюминиевые дуги от пояса. Затем наклоняю санки таким образом, чтобы было удобно сразу же съезжать к реке, разворачиваю их и начинаю грузить. Уже через десять минут чувствую, что продрог до костей. Бросаю свое занятие и возвращаюсь в палатку. Некоторое время пальцы очень сильно болят. Сегодня все-таки слишком холодно, чтобы трогаться в путь. Лучше я проведу остаток дня в размышлениях. Кроме того, мне нужно время, чтобы набраться сил и приготовить побольше еды. Вынужденная двухдневная остановка заставила меня лишний раз подумать о людях, которых мне не хватает. Я беспокоюсь за Джулию. Сможет ли она дождаться моего возвращения? Иногда я звоню ей по мобильному, но это довольно дорого, и мы все равно не можем нормально поговорить. Обычно я слишком устаю, чтобы скучать, да и времени, как правило, у меня нет. Сейчас совсем другое дело. Наверное, Джулия тоже думает обо мне, о том, чем я занимаюсь изо дня в день.

Еще я вспоминаю Джонни, особенно тот день, когда он умер. Мог ли я что-то сделать, чтобы спасти его? Вряд ли. Стараюсь по возможности не думать о его смерти — для меня это слишком тяжело. Вспоминаю, как во время нашего путешествия по Аляске Джонни поймал дикобраза. Вся его пасть была в колючках. Сначала я пытался вытащить их, но Джонни не позволял мне даже притронуться к ним. Приходилось ждать, пока он уснет. Тогда я тихонько закрывал его закрытые глаза большим пальцем и одним быстрым резким движением выдергивал колючку. Он тут же открывал глаза и поднимал голову, в полном недоумении, что же сейчас произошло. Он вряд ли понимал, что причиняло ему боль и заставляло проснуться. Минуту спустя он снова засыпал, и я выдергивал еще одну. Таким образом за одну ночь я вынимал по четыре колючки. После он становился слишком беспокойным, и продолжать я не мог. Чтобы вытащить все колючки, понадобилось четыре ночи. Но если Джонни просыпался, он набрасывался на меня со всей силы так, что мало мне не казалось.

Затем мои мысли вновь устремляются к Джулии. Интересно, что она сейчас делает: участвует в соревнованиях по гребле, катается на велосипеде или как всегда много работает. Больше всего меня волнует вопрос, будет ли она со мной, когда я вернусь. Конечно, сейчас я ничего не могу поделать. Думаю, для нас обоих это проверка чувств. Джулия понимала, как я мечтал об этом путешествии, и это еще один стимул выдержать уготованные мне суровые испытания до конца. Благодаря ее поддержке я чувствую себя непобедимым и смотрю в будущее с оптимизмом. Вспоминаю ее улыбку, заразительный смех, то, как она понимает меня с полуслова, разбирает мое бормотание. Я скучаю по тому необъяснимому чувству, которое вселяет в меня одно ее присутствие, — чувству удовлетворенности. Почему я рискую одним, чтобы получить другое? Может, потому что я жадный и всегда хочу большего? Наверное, мы все такие. Может быть, желание получить все сразу относится к числу базовых человеческих желаний? Может быть, удовлетворение наступает не сразу? Наверное ему нужно учиться. Наверное, те, кто родился поблизости от дикой природы не сталкиваются с подобной проблемой, ведь с детства они не видят ничего другого. Может, местная атмосфера вселяет в них это особое спокойствие? А может все люди появляются такими спокойными на свет? Думаю, последний вариант верен. Однако наша бурная жизнь приводит к тому, что мы становимся более активными, деятельными. О себе же, о своей душе мы забываем. Общение с природой помогает нам познать самих себя.

Я начинаю нервничать из-за слишком большой задержки. Оставаться здесь дольше мне совсем не хочется. Я устал сидеть здесь один, словно запертый в клетке. С другой стороны, мне страшно продолжать путешествовать, когда температура опустилась до опасной отметки и когда непонятно, что ожидает меня впереди. Больше всего пугает неизвестность. Чем больше времени я проведу здесь, тем труднее будет продолжить путь. Временами желание идти дальше становится всеобъемлющим. Оно пересиливает мое намерение остаться. Думаю, это тоже свойственно человеческой натуре. Наверное, это чувство берет начало еще с тех времен, когда люди вели кочевой образ жизни — это было около миллиона лет назад. А в одиночестве оно усиливается. Я начинаю думать, что хочу идти вперед только ради встречи с другими людьми, ради возможности общения с ними. Я абсолютно уверен, что не захочу возвращаться, буду идти только вперед, даже если придется провести здесь еще две недели. Очень хочу наконец преодолеть эти неровные горы и путешествовать дальше, но при этом знаю, что лучше подождать, пока погода улучшится. Лучше перетерпеть и не совершать опрометчивых поступков.

Днем немного потеплело. Я смазываю лыжи и санки, чтобы они лучше скользили, когда мы вернемся на реку. На это уходит довольно много воска. Кроме того, с помощью специального материала длиной около четырех дюймов я убираю все зазубрины. Когда вокруг ни души, тратить слишком много энергии и пищи нельзя: это путь навстречу голодной смерти.

Я просыпаюсь около восьми часов, чтобы к часу уже быть в пути. Сборы в такой холод — процесс долгий и мучительный. Белка снова издает пронзительный крик. Я различаю крики двух белок, значит, погода сегодня точно наладится. Дует слабый ветерок, совсем не такой, как вчера. Теперь я буду идти каждый день без остановок, пока не дойду до Амблера. Когда стоят такие холода, обычно я иду два дня, а на третий отдыхаю. На то, чтобы разобрать вещи, требуется очень много времени. Порой на это уходит полдня. Четыре часа я занимаюсь снаряжением и четыре часа иду. Вот так проходит мой восьмичасовой рабочий день. Если же у меня день отдыха, то после полудня я могу позволить себе немного полениться, а потом приступаю к сборам, чтобы завтра утром не тратить много времени. Чем быстрее я соберусь, тем быстрее тронусь в путь.

Сегодня я встретил полную женщину, которая везла свору собак из деревни Кобук в Кайану. Судя по ее спокойствию, по тому, как она себя ведет, она отлично знает свое дело. На ней длинная фиолетовая парка, которая чем-то напоминает толстое платье. На поясе у нее висит нож, он привязан к широкому кожаному ремню. Эта женщина — двойник Даниэля Буна[8]. Она отводит собак ярдов на сто подальше и возвращается, чтобы пообщаться.

— Нельзя, чтобы мои собаки находились рядом с Вашими, — говорю я.

В это время Джимми с Уиллом усиленно лают в сторону хаски.

— Они сразу устремляются в погоню, да? — уточняет она.

— Боюсь, что да. При первой же возможности.

Из-за непрекращающегося лая я с трудом слышу ее голос. Сколько их не уговаривай, Джимми и Уилл перестанут лаять только тогда, когда сами того пожелают. Но это едва ли произойдет до тех пор, пока хаски не уйдут.

— Куда вы идете? — спрашиваю я.

Чтобы перекричать собак, приходится повышать голос. Однако женщину этот лай абсолютно не беспокоит. Она ведет себя так, словно не замечает его. Наверное, просто к этому привыкла.

— В Кайану из Кобука. А Вы?

Я улыбаюсь. Не знаю, какую реакцию вызовет мой ответ.

— Я просто иду на восток. У меня есть четыре месяца, и за это время я хочу пройти как можно больше.

Показываю рукой направление и слегка усмехаюсь. Когда я произношу это вслух, мое путешествие приобретает какую-то особую важность. Оно кажется невероятным даже для меня самого.

— Я хочу добраться до Анактувук-Пасс. Надеюсь встретиться там с братьями.

— Bay, это ж просто великолепно, — говорит она.

Я благодарю ее за такой ответ. Ее голос в мою поддержку добавляет в мою, по большей части, мужскую «семью» единомышленников нового члена. Чтобы чего-то достичь в этой жизни, я могу полагаться только на собственную упрямую натуру.

— А сколько времени Вы в пути?

— Всего две недели. Я иду немного побыстрее, чем вы, не так ли?

— Это правда, — отвечаю я.

Мы разговариваем еще несколько минут.

— Они очень быстро растут, — говорит она, оборачиваясь к своим собакам.

— Буквально не по дням, а по часам.

Затем женщина вынимает из снега специальный металлический крюк, с помощью которого она удерживала собак, и идет туда, откуда я только что пришел. Очень радостно встретить такую отважную искательницу приключений. Я наблюдаю за ней до тех пор, пока она не скрывается за поворотом реки и не исчезает в деревьях. Я хочу, чтобы таких людей, которые не боятся неизведанного и идут вперед, полагаясь только на себя, было как можно больше. Но, наверное, большинство из нас тратит слишком много времени на работу. Вот Джулия чересчур много работает. Поэтому на себя у нее остается очень мало времени. Я бы хотел, чтобы у Джулии оставалось больше времени на то, что ей действительно интересно, чтобы она наконец смогла воплотить свои мечты в жизнь. Хочется, как можно чаще выбираться на природу и чтобы прогулки были более длительными. Хочу пожить с ней в шалаше на побережье Орегона, совершить путешествие по Мексике, хочу просто гулять по Дрифт-Крику без всяких обязательств возвращаться в определенное время. Да, я бы хотел, чтобы она была рядом и сейчас, но, думаю, этот этап путешествия был бы для нее слишком тяжелым, как и в принципе для любого нормального человека.

Я стараюсь идти быстрее и к концу дня подхожу к небольшому пустому домику в национальном парке Кобук-Валли. Внутри темно и грязно, но это меня не смущает, и я с радостью прячусь там от ветра. Прибравшись, ставлю палатку, чтобы было теплее. Как же здорово разложить еду и снаряжение на сухом полу без необходимости раскладывать дорожные сумки! А еще здесь совсем нет ветра, и я даже могу снять перчатки.

Пока мы устраиваемся на ночлег, со стороны деревни Кобук на снегоходе подъезжают двое местных жителей. Они везут прицеп, в котором полным-полно хаски. Лица мужчин более смуглые, с четкими контурами, нежели у представителей народов, которых я встречал раньше. Они робкие и немного замкнутые. Складывается впечатление, что они не очень хотят разговаривать, но это не так. Они рассказывают, что возвращаются с соревнований на собачьих упряжках.

— Как Вы выступили? — интересуюсь я.

— Последние, — отвечает тот, что повыше, наполняя бак бензином.

— Вы будете здесь ночевать? — я задаю этот вопрос, потому что мне показалось, что они начинают разбирать снаряжение.

Надеюсь, они не захотят остановиться в домике. Я уже разложил там свои вещи так, как мне нравится, и надеялся провести спокойный тихий вечер в уюте и тепле. Не хочу, чтобы кто-нибудь нарушил мое одиночество.

— Нет, мы идем к верховью реки.

Он выглядит несколько обеспокоенным. Я же облегченно вздыхаю, узнав, что они уходят. Прошло больше двух недель с тех пор, как я ночевал не на снегу, и с нетерпением жду, когда же мы с собаками останемся втроем. Если в домике больше никого не будет, я могу спать с откинутой дверцей, а собаки так и вовсе лягут на пол, если не будет слишком холодно.

Несколько собак выпрыгивают из прицепа, и одна из них подходит к Джимми. Пока я обустраивался внутри, пришлось привязать его к дереву. Я думал, что люди захотят зайти, чтобы погреться. Но тут хаски начинает рычать на Джимми. Боюсь, если я уйду в дом, они могут подраться. Джимми и ожидающая ответной реакции хаски становятся друг напротив друга. Находящийся внутри Уилл слышит, как недруг рычит на его брата и в ярости выскакивает наружу. Я знаю, что он, ни минуты не сомневаясь, набросится на другую собаку, и вовремя обхватываю его руками. Уилл очень сильный, пару футов он тянет меня за собой. Если хозяева хаски ничего не предпримут, надо будет отпустить его. Единственное, что меня останавливает, — мысль о том, что эрдельтерьеры могут быстро получить серьезную травму. Закончив заправляться, мужчины наконец загружают собак обратно. Подхожу к ним поближе.

— Ребят, не хотите чайку на дорогу? — спрашиваю я.

Они качают головой и, не произнося ни одного слова, направляются к деревне Кобук. Интересно, что они думают о бледнолицых. Я наблюдаю, как они уходят и затем возвращаюсь с собаками в теплое помещение.

Не знаю, были ли это индейцы, атабаски или эскимосы. Я и не поинтересовался. Атабаски — коренной народ Америки, представители которого проживают в основном во внутренней Аляске и в субарктической зоне, поблизости от лесов. Они разделяются на несколько групп: ингалики, проживающие в низовьях рек Юкон и Кускоквин, ко-юконы, занимающие территорию средней части Юкона и Коюкука, кучины, живущие в верховьях Юкона и Поркупине, и хан, также живущие в верховьях Юкона. Атабаски и эскимосы зачастую охотились на разных животных, строили жилье и шили одежду из разных материалов, поэтому их культуры также различны. У них совершенно разные охотничьи ритуалы. Атабаски чаще, чем эскимосы, охотятся на лосей. В отличие от эскимосов, они не охотятся на таких обитателей океана, как киты и моржи, но зато они ловят лосося. Но, как и все индейцы и эскимосы, в течение года они кочевали в поисках пищи. До того как их культура была разрушена бледнолицыми, у атабасков существовало одно поверье, возможно, сохранившееся до сих пор: они верят, что духи животных и людей неотделимы. Мне нравится это предание. Думаю, оно поможет мне лучше узнать дикую природу и животных.

В течение многих лет люди делали друг другу зло. По моему мнению, судьба аборигенов по существу очень тесно связана с отношением к окружающей среде. Защищая индейцев, вы защитите землю, хотя бы на какое-то время. Меня часто преследовала мысль о том, чтобы подобно индейцам поселиться в бескрайних джунглях. Наверное, только немногочисленные кочевые индейцы Амазонки не разучились по-настоящему понимать и чувствовать природу. Может быть, это единственные оставшиеся на Земле люди, которые по-прежнему живут в полном согласии с собой. Я думаю, это дает им ощущение полной свободы и позволяет сохранять спокойствие в практически не обитаемой местности. Им никогда не приходилось выполнять тяжелую рутинную работу, чтобы обеспечить себя. Думаю, большинству из нас, живя в современном мире, приходится противопоставлять себя природе, бороться с ней. Но наша цивилизация невечна: она возникла после того, как мы поставили себя над природой. И неизвестно, как сохранить современный мир, в котором мы каждый день сталкиваемся с нетерпимостью.

Благодаря слабому свету, проникающему сквозь спальный мешок, я понимаю, что наступило утро. Чтобы защититься от холода, плотно застегиваю капюшон, а лицо прикрываю курткой. Я стараюсь спрятать от мороза каждый дюйм своего тела, но все равно чувствую ледяное дыхание пронизывающего ветра на шее и спине. Мне нужно в ванную, поэтому я накидываю куртку, обуваю ботинки и выхожу на улицу по-прежнему в полусонном состоянии. Собаки выбегают вслед за мной, сметая все на своем пути. Кого-то из них придется посадить на цепь. Если я этого не сделаю, они убегут вместе и вернутся не раньше, чем через несколько часов. Боюсь, что капкан для росомахи может оказаться для них смертельным. Капкан представляет собой вставленное в снег ведро из пластика. Сверху лежит приманка. А сама ловушка, тяжелая, сделанная из стали, около двух футов в ширину, достаточно большая, чтобы одним сокрушительным ударом раздробить голову росомахи, находится за ведром. Собаку или волка она убьет еще быстрее. Охотники на росомах очень часто об этом забывают и расставляют ловушки вдоль трассы для гонки на собачьих упряжках. Одну ловушку я обнаружил у берега реки за милю отсюда, когда искал, где установить палатку. Я шел по единственному следу от снегохода в надежде, что он приведет меня к уединенному и уютному местечку. Вместо этого обнаружил страшный металлический капкан-убийцу. Я не стал подходить близко и сразу же ушел.

Я спешу обратно в палатку вместе с собаками и привожу в порядок все, что они опрокинули. Складываю в кучу все свое снаряжение и прислоняюсь к нему, пока готовлю завтрак. Собаки сворачиваются калачиком и снова засыпают. Они очень хотят чуть подольше отдохнуть в теплой палатке. Я аккуратно потягиваю свой напиток и читаю Эдварда Эбби[9]. Оказывается, у него был брат по имени Джонни. Это вновь заставляет меня вспомнить моего любимца. Я очень скучаю по нему, иногда зову его среди ночи. Но теперь его заменяют Джимми и Уилл.

Перед смертью Эдвард Эбби сообщил одному из близких друзей, что мечтает быть похороненным в пустыне. Он не хотел, чтобы представители правительства различных ассоциаций и широкая общественность решали, где должны лежать его косточки. У него не было никакого желания провести вечность на кладбище рядом с множеством прогнивших трупов. Эдвард считал, что люди — это враги живой природы, которую он так любил. Возможно, Эбби чувствовал, что это будет его последним единением с природой. И когда он умер, его друг погрузил тело на грузовик, отвез в пустыню и сжег — так хотел Эбби.

Сквозь ужасный утренний холод доносится шум снегохода. Он едет вдоль реки, вовсе не по самому короткому пути, который я выбрал, чтобы перейти на другой берег. Первый снегоход за два дня. Может быть, его водитель направляется на охоту, а может быть — в соседнюю деревню навестить родных или друзей. В любом случае, он знает, в каком направлении двигаться. Наконец дымящая машина исчезает вдали. Снова наступает тишина, и я даже слышу, как снежинки тихо ложатся на верх палатки, как пронзительно каркает ворон.

От этих звуков тишина только усиливается. Я снова остаюсь один на один со льдом, собаками и природой. Красота!

Днем солнце наконец пробивается сквозь тучи и температура начинает подниматься. Я иду наверх от реки Кобук и останавливаюсь, чтобы немного посидеть самому и дать отдохнуть собакам. Достаю бутылку с водой, делаю несколько глотков и оглядываюсь. Стараюсь пить как можно осторожнее — если я буду пить слишком много и быстро, то вода может обжечь горло. Это то же самое, если есть мороженое большими порциями. К сожалению, вид открывается мне не полностью. Двадцать минут пытаюсь как следует рассмотреть, что же происходит вокруг меня. Я просто не в силах отвести взгляд. Приходится даже привстать. Куда бы я ни взглянул, везде видны небольшие холмики и растущие на них хвойные деревья. Холмы достигают в высоту около ста футов, их вершины вытянуты. Они чем-то напоминают дюны пустыни Сахара. Их очертания видны очень ясно. Я даже могу отчетливо представить свой маршрут на протяжении около десяти миль. Холмы простираются примерно на двадцать миль в каждом направлении, а потом они постепенно сливаются с горами, макушки которых покрыты снегом и льдом. У подножия гор возвышаются хвойные леса. Но чем ближе к вершинам, тем реже они становятся, пока наконец и вовсе не обрываются. Между горными цепями видны огромные расщелины. В них протекают реки, которые плавно несут свои воды в Кобук. Сами реки, за исключением Кобука, я различить не могу. Хорошо видны только их долины. Мне очень нравится смотреть на реки, скрывающиеся за горами и представлять себе, что это таинственные ворота, которые приведут меня к первобытно-прекрасному миру дикой природы.

Я глубоко убежден, что место за национальным парком Кобук-Валли поразит мое воображение. Думаю, там гораздо больше неосвоенных участков, чем можно представить. Отсюда я вижу лишь бесчисленные мили неизведанной земли. Время от времени там проезжают снегоходы, направляющиеся в деревни, расположенные вдоль берега Кобука, но если я не буду следовать их маршруту, то останусь совершенно один. Меня очень привлекает возможность провести там четыре месяца, странствуя по рекам и горам. При этом, чтобы продолжить путь, я должен встретиться с братьями в Анактувук-Пасс 26 мая. Мне придется преодолеть пешком огромное расстояние. Реки и горы, которые я сейчас разглядываю, не изображены на карте. Но на севере я вижу несколько известных рек — Китлик, Ни-кок, Салмон и Тутуксук, горы Акиак и многие другие, не имеющие названий. А за ними простираются иные реки, далекие и неизвестные.

Трогаемся в путь. Мы идем по холмам, спускаемся к реке в том месте, где течение снова становится прямым. Затем направляемся на восток. Здесь река покрыта глыбами снега, что весьма затрудняет наш путь. Собаки просто рвутся вперед. Мы замечаем волчьи следы размером с блюдце. Кажется, волки шли по следу лосей. На снегу я вижу помет с частицами меха. Почувствовав запах волка, собаки становятся более радостными. Я позволяю им натянуть веревки до предела: все равно нам нужно пройти здесь как можно скорее. Пару минут они бегут настолько быстро, что мне приходится воспользоваться лыжными палками. Я даже чуть-чуть подпрыгиваю и наклоняюсь: чувствую напряжение в бедрах и во всем теле. Тут дорогу перебегает заяц, и собаки и вовсе приходят в полный восторг. Вспоминаю о рыси, которую я слышал несколько ночей назад. Интересно, удалось ли ей кого-нибудь поймать?

Вскоре я вижу лося. Слава Богу, волка рядом с ним нет. Лось стоит неподалеку от реки в глубоком снегу. Не представляю, как волки могли передвигаться по такому глубокому снегу. Лоси очень осторожно передвигаются по льду. Если они сомневаются в его прочности, то предпочитают обойти опасный участок стороной. Они скорее сделают большой крюк, нежели позволят себе рискнуть. В отличие от лосей волки не боятся льда, а медведи гризли так и вовсе не ведают страха. Более того, покрытые льдом реки и озера довольно часто встречаются на их пути, даже в мае. Они обязательно проверяют треснувший лед, но все равно идут вперед, ни в коем случае не меняя изначально выбранного направления. Медведи могут двигаться вплавь, при необходимости забираясь на льдины. Для этого им вовсе не нужно прикладывать сверхусилий. Если лед продолжает ломаться, они спокойно плывут и карабкаются на льдины, и так до тех пор, пока они не достигнут своей цели. В том месте, где рельеф местности очень сложный, медведи понимают, что идти прямо, не обращая внимания ни на какие препятствия, будет лучше, чем искать обходной путь. Думаю, в ближайшие дни у меня появится отличная возможность узнать медвежьи повадки. Я буду изучать их следы.

На другой день мы идем вдоль реки по следам, оставленным снегоходами. Прошлой ночью выпал снег, землю припорошило, и шумные машины уложили землю ледяными комьями. Такое впечатление, будто я еду по полю для гольфа. Но тем не менее так все равно намного легче, чем идти по свежему снегу без какой-либо лыжни. Мы подъезжаем к приречью Анион Портэйдж. Здесь только одна дорога, ведущая к деревне Амблер. Нефритовые горы устремляются ввысь на севере. Я прекрасно вижу их, даже продолжая идти на лыжах. Одна за другой появляются пять или шесть вершин, которые аккуратно выстраиваются в ряд. Они крутые, покрыты льдом, с коричневыми скалистыми хребтами и четко очерченными углами. Вообще эти горы очень напоминают Гималайские, за единственным исключением — они намного ниже. Иногда, засмотревшись на них, я забываю о дороге и спотыкаюсь на неровном снегу.

По времени мы идем очень хорошо. Поскольку мы подошли к Амблеру довольно поздно, я принимаю решение устроить привал в трех милях от него. Мне вновь нужно выкопать довольно глубокую яму, чтобы установить палатку. В качестве лопатки я использую голубые пластиковые сани, так как настоящую лопатку сломал еще несколько дней назад. Глубина ямы — около трех футов. Чтобы выкопать ее, мне понадобилось около часа. Пришлось копать аж до самой земли, потому что снег сухой и рассыпчатый, и его невозможно утрамбовать. Солнышко садится, температура воздуха начинает падать, и собаки ждут не дождутся, когда же я наконец закончу.

Наконец, пробираясь сквозь густые заросли хвойных деревьев, мы постепенно приближаемся к Амблеру. Собаки очень спешат. Они бегут с такой скоростью, что я даже несколько раз падаю на крутых поворотах. На особо опасных участках я снимаю лыжи и иду спиной вперед. Изо всех сил натягиваю веревки. Приходится все время следить, чтобы собаки шли рядом и не опережали меня. Поначалу делать это было очень трудно — собаки все время порывались убежать, словно понимая, что я пытаюсь ограничить их свободу. Но на отвесных склонах они наконец поняли, что мне от них нужно и как себя вести.

Но вот поверхность земли снова становится ровной и гладкой. Я немножко ослабляю хватку. Мои верные спутники, словно ветер, несутся вперед. Они чувствуют, что наступает новый этап нашего путешествия. После столь долгого пребывания в лесу, собаки радуются скорому прибытию в деревню, как радовались бы и люди. Не дойдя до деревни около двух миль и оказавшись около мусорной свалки, я понимаю, что, должно быть, ошибся на повороте. Это очень жестокое разочарование. Кажется, будто земля уходит из-под ног. Свалка просто огромная. До меня доносятся весьма неприятные запахи протухших и сгнивших остатков пищи. Приходится натянуть на нос вязаный подшлемник. Видимо, недавно кто-то сжег большое количество мусора, тлеющие остатки которого источают ужасно неприятный «аромат». Противный едкий зловонный дым обвевает мое лицо, и до меня доносятся запахи испорченных продуктов. Кажется просто невероятным, что в такой крошечной деревушке может быть так много мусора. Это наводит меня на мысли о том, насколько же велика простирающаяся вдоль горных вершин свалка в моем собственном городе. Я вижу старые холодильники, детали компьютеров и автомобилей, совершенно неузнаваемые куски стали, каминные решетки, изношенные передники, потертые канаты, разобранные шкафы, сломанные кухонные стулья, продырявленные ведра, груды пластиковых упаковок, пищевые контейнеры и много-много одноразовой посуды, от которой люди избавляются в первую очередь.

Чтобы выйти на главную дорогу, я меняю направление и ухожу прочь от свалки. Еду на лыжах через березовую рощу и хвойный лес. На еловых ветвях замечаю капельки воды — становится заметно теплее. Спустившись с холмов, мы постепенно выходим на нужную нам тропинку. Дыхание собак учащается: чем ближе мы к городу, тем больше в воздухе новых, незнакомых им запахов. Чтобы чуть-чуть успокоить их, мне приходится немного притормозить. А вообще мы передвигаемся со скоростью около десяти миль в час. Для этого я увеличиваю шаг и при этом ставлю лыжи как можно ближе друг к другу, так, что они почти соприкасаются. Затем внутренней стороной стопы я делаю движение, как будто жму на тормоз. Этот изощренный маневр, в конце концов, помогает остановить собак. Мне понадобилось несколько попыток. При этом еще пришлось несколько раз крикнуть: «стоп». Сегодня воскресенье, и магазин наверняка закрыт. Однако я все равно внимательно изучаю объявление, которое висит на двери, чтобы выяснить, когда он откроется. Затем продолжаю свой путь и пытаюсь отыскать почту, чтобы прийти туда завтра за своей посылкой. Далее мы держим путь к реке, там, недалеко от главного порта, я и разбиваю палатку.

Ниже по течению воды Амблера соединяются с Кобуком. Двигаясь на север вдоль реки Амблер, мы постепенно выйдем к горам. Начнется наиболее сложный отрезок нашего пути. Преодолев Кобук, мы повернем к малому Амблеру и окажемся у национального парка «Ворота Арктики».

Следы от снегоходов, которые так помогали мне, вскоре исчезнут. В той стороне нет ни одной деревни, поэтому людям незачем ездить туда. От Амблера до следующего населенного пункта, находящегося в Анактувук-Пасс, около 300 миль, и я почти не сомневаюсь, что должен буду их одолеть в полном одиночестве. По сравнению с тем, что мне предстоит, все те трудности, которые я уже преодолел, кажутся парой пустяков.

Амблер — довольно тихий городок. В отличие от Кайаны и Коцебу здесь совсем не слышно гудения снегоходов. Это спокойное, уютное местечко нравится мне все больше и больше. Город находится довольно высоко над уровнем моря (выше, чем все те населенные пункты, в которых я уже побывал), но при этом он расположен в горах, которые служат надежным укрытием от воздействий окружающей среды. Кругом возвышаются холмы с хвойными лесами и березовыми рощами. Вдоль реки леса становятся более густыми, к елям и березкам прибавляются еще и огромные тополя. В центре города находятся магазин, почтовое отделение и что-то вроде конференц-зала для местных жителей. Одну из окраин занимают протянувшиеся длинной цепью жилые дома. Большинство построек имеют довольно современный вид и ничем не отличаются от большинства зданий в сельском Орегоне. Но здесь есть также и старые рубленые дома, строительным материалом для которых послужили близлежащие леса. В другой стороне городка расположена школа с большим двориком, который сейчас весь в снегу. Заметно, что покрасили ее совсем недавно, также как и медицинский центр, расположенный через дорогу. При этом ни в школе, ни в клинике стены не потрескались от холода, в отличие от многих других зданий на Аляске. В городке нет лишнего мусора и суеты. На улице я встречаю всего лишь несколько человек. Они идут очень медленно, так, как будто просто гуляют. Они не останавливаются, не глазеют на меня, не хихикают, не смеются и не корчатся от хохота, а просто вежливо улыбаются. У них много своих дел, и они вовсе не собираются лезть в мои. Их вежливость я ощутил сразу. Эти люди не знают, что значит пребывать в состоянии стресса, пить, употреблять наркотики, драться. Думаю, они всегда спокойны и прекрасно знают свое место в этом мире. Им нравится жить там, где они живут, здесь они чувствуют себя комфортно. В других местах люди редко выходили на прогулку. Кажется, они просто бродили без цели. Вдоль реки Кобук и за городом среди хвойных деревьев были расположены несколько хижин. Они напомнили мне домики, которые я видел в курортных районах Каскадных гор в Орегоне. После необыкновенно приятных людей и лесов эти хижины были для меня наиболее привлекательными в этой местности.

Сейчас я опережаю намеченный график практически на неделю. Но мне еще предстоит преодолеть реку Амблер и «Ворота Арктики». На моем пути около десятка рек, горные цепи и земля, площадь которой сопоставима с площадью нескольких штатов. Поэтому мне дорог каждый день. До самого Анактувук-Пасс я собираюсь ограничивать себя в еде. Да, придется уменьшить порции. Но эта перспектива кажется мне более привлекательной, чем перспектива умирать от голода в конце пути.

Ночью мне удалось прекрасно выспаться. Может быть, это объясняется близостью людей и ощущением безопасности. Но в полночь меня разбудил пронзительный крик рыси: она кралась где-то неподалеку. Вообще, чтобы выдержать суровые условия Аляски, кошачья живучесть просто необходима. У обыкновенной рыси непропорционально длинные ноги, благодаря чему животные легко передвигаются по глубокому снегу, чего не скажешь о рыжей рыси, у которой ноги намного короче и маленькие ступни. Рыжая рысь менее разборчива в еде, но более агрессивна, чем обыкновенная, но в этой местности она не может конкурировать со своим длинноногим сородичем.

Обыкновенная рысь охотится на зайцев и, как правило, весьма в этом преуспевает. Если популяция зайцев будет уничтожена, рыси придется изменить место обитания. Как и все представители семейства кошачьих, она обладает прекрасным слухом. Длинные кисточки на ушах делают его еще более острым. Я уверен, что ночью рысь не видит, а в первую очередь именно слышит зайцев, слышит, как те осторожно перебираются по снегу.

Я все больше проникаюсь уважением к этим диким кошкам, которые живут уединенно и охотятся по ночам. Теперь, едва почувствовав их приближение, я мысленно здороваюсь с ними и желаю им успеха. Я всегда надеюсь, что их охота будет удачной, и у них будет достаточно еды. Когда рысь рядом, на душе у меня очень хорошо и спокойно. Почему так происходит, ума не приложу. Может быть, потому что я понимаю: если поблизости рысь, значит, медведей и волков здесь точно нет.

Перед уходом, раз уж я вторгся во владения рыси, обязательно оставлю для нее немного собачьего корма. Правда, я совсем не уверен, что она его съест. Но это единственное, что я могу для нее сделать. И потом здесь есть магазин, поэтому собаки так и так не останутся голодными.

На Аляске совсем не встречаются пумы. Думаю, они не выдержали бы конкуренции с волками. Пумы не могут охотиться на северных оленей и лосей: первые для них чересчур быстрые, а вторые — слишком крупные. Волк, в отличие от пумы, обладает огромной выносливостью, которая и помогает ему догнать оленя. Пума способна развивать огромную скорость, но только на короткий промежуток времени. Вряд ли это возможно в условиях Аляски. Мне кажется, что волк и пума могут сосуществовать только в районах, покрытых густыми лесами, как, например, горы Айдахо. Там пума спасается от стаи волков, забираясь на высокие деревья. Вообще встреча с волком один на один не представляет большой опасности. Но, как правило, где один волк, там и другие. Наверное, рыси также приходится искать деревья, поскольку ее среда обитания граничит со средой обитания волков.

Я надеваю три пары носков, специальные ботинки и отправляюсь на почту с пустыми санками. Перед тем как войти, вытираю ноги о металлическую решетку Меня приветствует мужчина лет пятидесяти.

— Чем могу Вам помочь? — спрашивает он с улыбкой.

— Мне нужно забрать посылки, — отвечаю я и называю свое имя.

— Ах, да, — говорит он таким тоном, как будто уже давно ждет меня. — Для Вас тут приготовлены несколько ящиков.

Затем он заполняет какой-то бланк и уходит, а вскоре возвращается с одной из посылок. Так постепенно, один за одним, он приносит все пять ящиков. Они довольно громоздкие и с трудом умещаются в крохотной приемной. В это время появляется другой мужчина, который спокойно встает в очередь и не делает вид, что он очень возмущен и торопится по важным делам. Пытаясь как следует упаковать свои вещи, поворачиваюсь к нему и неловко улыбаюсь.

— Совершаю небольшую лыжную прогулку, — оправдываюсь я.

При этом сообщать ему, откуда и куда направляюсь, мне совсем не хочется. Думаю, далеко не каждый способен понять, по каким причинам человек решил отправиться в такое длительное путешествие, в течение многих недель проходить сотни миль и преодолевать тысячи опасностей. Большинство считают, что я зря теряю время.

— Откуда Вы идете? — интересуется он.

— Из Коцебу. Я отправился в путь три недели назад.

— Ого, это здорово! — восклицает он.

Но я все равно не хочу рассказывать ему, куда держу путь. Я не скажу, что собираюсь дойти до Анактувук-Пасс и до хребта Брукса. Он все равно мне не поверит. Почти все мои друзья и родные поверили в это с трудом, все, за исключением Джулии и Джефа, друга детства. Джулия очень поддерживала меня. За несколько месяцев до начала экспедиции я посвятил ее в свои планы. Мне казалось, что она скажет что-то вроде «О, Боже мой» или «Ты уверен, что тебе это под силу?». Именно так реагировали многие. Многие, но не моя Джулия.

Один из ее родственников написал по электронной почте: «Не могу поверить, что кто-нибудь в принципе на такое способен». Прочитав это, я ощутил некоторое замешательство, но ни на секунду не усомнился в своих возможностях. Чье-то скептическое отношение не могло поколебать моей уверенности. Это путешествие я обдумывал в течение многих лет и морально был абсолютно готов к нему. Я прекрасно осознавал, что значит перейти Аляску. Многочисленные тяготы и лишения, опасности, которые будут лежать на моем пути, совсем не пугали. Положительное отношение Джулии к тому, что я задумал, придало мне немало сил. Она сразу стала моим верным союзником. Когда я обсуждал с ней возможные маршруты, она всегда улыбалась и говорила: «Прекрасно, здорово». Джеф также очень быстро встал на мою сторону. Перед тем как отправиться в путь, я разыскал его, зная, что могу положиться на него. Я был уверен, что для него мое путешествие не станет чем-то из ряда вон выходящим. Как никто другой, он понимал, что ничего важного и стоящего в современном мире нет и я ничем не рискую. Да, Джеф всегда так думал. Его отличал очень широкий взгляд на самые сложные обстоятельства. Неприятности и даже бедствия не пугали его, казались ему жалкими и ничтожными. Всякий раз, когда я начинал сомневаться в себе, я обращался к нему.

Спасибо Вам, мой дорогой брат Рик, племянник Майкл и Джулия. Благодаря Вам у меня есть девяносто фунтов собачьего корма, который я сейчас отвезу в палатку. Собакам сейчас дорога каждая крошка. Погружаю ящики на санки и иду обратно. По пути захожу в школу, чтобы подзарядить телефон и фотоаппарат, как в Кайане. Недалеко от входа заметил женщину, которая сидит за столом и что-то пишет.

— Добрый день, — здороваюсь я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и вежливее. Не хотелось бы, чтобы она мне отказала. — Я путешествую на лыжах. Не позволите ли Вы подзарядить фотоаппарат и телефон?

В это время заходит мужчина, должно быть, директор. Женщина передает ему мою просьбу. Думаю, школьные учителя и представители администрации больше остальных жителей привыкли к путешественникам.

— Да, разумеется. Вы можете воспользоваться вот этими розетками, — отвечает он.

— Замечательно. Спасибо Вам огромное, — говорю я.

Директор выходит. Я ставлю на зарядку телефон и фотоаппарат, сообщаю женщине за столом, что вернусь через пару часов, и направляюсь к выходу. Навстречу мне идут трое учителей — женщина и двое мужчин. Они справляются о том, кто я и куда направляюсь. Отвечаю, что к Анактувук-Пасс. Учительница очень добродушно воспринимает мои слова и утверждает, что это просто прекрасно.

Мужчины же, напротив, относятся ко мне с недоверием. Они задают скептические вопросы, типа «А как Вы собираетесь переходить через горы?» или «А Вы хоть представляете, как это далеко?», как будто я ни разу в жизни не смотрел на карту или это моя первая экспедиция.

— Мне понадобится много времени и терпения, — из вежливости отвечаю я на первый вопрос. — Да, отлично представляю, — таков мой ответ на второй вопрос.

Учитель взглянул на меня с таким удивлением, будто кто-то выстрелил в него из винтовки. Пытаюсь представить ситуацию более правдоподобно.

— Просто у меня есть целых три месяца, и перед возвращением домой я хочу узнать, какое расстояние мне под силу преодолеть.

Провести четыре месяца на дикой природе — вот истинная цель моего путешествия. Для меня это намного важнее, чем покорить «Ворота Арктики». Ну и кроме того, я уверен, что полет из Далтона обойдется мне намного дешевле, чем откуда-либо еще. А может быть, я смогу добраться до Фэйр-бэнкса автостопом.

В конце дня, полностью зарядив фотоаппарат и телефон, я вернулся в палатку. Температура установилась на комфортной отметке в 32 °F, и я могу разбирать свежие запасы еды прямо на улице в одном только свитере. Сперва я раскрываю все ящики и внимательно изучаю их содержимое. Тут же поглощаю несколько шоколадных батончиков (на это уходит не более десяти минут) и с помощью досок от старого деревянного шкафа и упаковочной бумаги развожу костер. Он разгорается очень быстро. Упаковку, которая не годится для разведения костра, перед уходом нужно выбросить в мусорный ящик, я видел его неподалеку от бакалейной лавки на окраине города. Вообще один вид мусорной свалки весьма красноречиво свидетельствует о том, сколько отходов оставляет человек. Эти отходы необходимо перерабатывать.

С таким количеством еды чувствую себя настоящим богачом. В палатке я постоянно ем, так как знаю, что могу купить еду в магазине. Для меня очень важно как следует поесть перед дальней дорогой. Чем больше калорий мы с собаками потребим сейчас, тем легче нам будет потом. И чем больше еды я смогу увезти из Амблера, тем легче будет преодолевать Анактувук-Пасс. У меня есть два десятка бубликов, которые я намереваюсь уничтожить за пару дней. Они довольно большие и занимают много места. Лучше я возьму с собой побольше чечевицы. Хотя она тяжелее, ее удобнее упаковывать: она более «компактна», но при этом по калорийности не уступает выпечке. Впереди у меня путь длиной 300 миль, и необходимо как следует запастись драгоценными калориями. Да, у меня с собой много еды, и поначалу я не смогу развить высокую скорость. Но в то же время благодаря этому я смогу хорошо продумать дорогу к Анактувук-Пасс. Если честно, я до конца не знаю, что именно ждет меня и с какими опасностями могу встретиться. О маршруте я могу судить только по картам, но они не дают достаточно точного и всеобъемлющего представления. Я вовсе не уверен, что вообще смогу добраться до Анактувук-Пасс. Кроме того, если буду передвигаться слишком быстро, то прибуду к горам до того, как стает снег, а это совсем нежелательно. Да, конечно, прежде чем я начну идти пешком, мне понадобится немало снега, чтоб добыть из него воду. Но все-таки я хотел бы пройти некоторое расстояние по реке Амблер до того, как она начнет таять. Ведь моя поклажа действительно очень тяжела, поэтому везти ее на лыжах будет намного легче. Разумеется, я сделаю все возможное, чтобы идти быстрее, но если мне не повезет, то, по крайней мере, у меня будет достаточно еды, чтобы можно было переждать, пока снег и лед не исчезнут окончательно.

Утром я внимательно осматриваю аккуратно сложенные накануне узлы. Хм, интересно, как уместить всю эту еду в санях. Выглядываю наружу. На иве, стоящей неподалеку от палатки, уже набухли почки, а на одной из ветвей сидит птица ореховка. В воздухе чувствуется запах весны.

Одна из моих сумок целиком заполнена бобами — она весит около тридцати фунтов. В другой, весом пятнадцать фунтов, лежат энергетические батончики, шоколадки и разнообразные закуски. В третьей — пятнадцать обедов-полуфабрикатов. Еще одна, «смешанная», сумка весит тридцать фунтов. И это я еще не говорю о девяноста фунтах собачьего корма. Да, и все это надо как-то уложить в сани. Сейчас задача кажется абсолютно нереальной, но, путешествуя по Аляске, я не могу пожертвовать ни граммом еды. Кто знает, какие трудности меня подстерегают впереди и сколько пищи мне может понадобиться.

Выкатив сани к берегу, в течение нескольких часов укладываю их. Они должны стоять ровно и по направлению движения: ведь нагруженные сани поворачивать будет намного труднее. Я стараюсь заполнить каждый дюйм. Как могу, утрамбовываю сумки, чтобы уместить все свои запасы.

Поскольку температура заметно поднялась, кое-какие зимние вещи придется оставить. Старый спальный мешок, свитер и запасные лыжи отнесу на свалку и сложу в контейнер, на котором висит табличка: «Доступно всем». Другие предметы, менее важные и нужные, поставлю за коробкой с остальным мусором — не хочу, чтобы они привлекали внимание.

Закончив собираться, я надеваю лыжные ботинки и привязываю собак к саням. Они уже готовы отправиться в путь и подпрыгивают от нетерпения. Пока я собираюсь, они забывают о примерном поведении и начинают выть. Они знают, что мы уходим, но даже не догадываются о том, что ждет нас впереди. Я кладу лыжи прямо перед санями, обращенными к верховью реки и опираюсь на лыжные палки.

— Стойте, ребята, стойте, — говорю я собакам, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более твердо.

Сейчас они уже не тронутся в путь без моего разрешения. Пока собаки не почувствуют, что я тащу сани, они ни на дюйм не сдвинутся с места. Это требует от них немалой выдержки. Время от времени они натягивают упряжку, чтобы проверить вес саней. При желании собаки могут начать движение без моего разрешения, как они поступали в первые дни, и сейчас я бы не смог их остановить, потому что у меня заняты обе ноги. Но они ждут меня. И вот наконец я надеваю лыжи, беру палки, осторожно трогаюсь в путь и шепотом даю команду: «идем». Они только и ждали этого сигнала: тут же припали к земле. А ровно через секунду я услышал, как двухсотфунтовые санки сначала заскрипели, а затем медленно покатились вперед. Красивые тела собак напрягаются от огромных усилий. Мы держим курс к верховью реки, преодолеваем ледяной склон, затем проходим несколько домов, стоящих на берегу, и где-то через час поворачиваем налево и выходим к реке Амблер.

По реке Кобук по-прежнему ездят снегоходы. Полагаю, будет лучше и безопаснее пройти по ней хотя бы еще одну милю до того места, где Амблер сливается с Кобуком. Я стараюсь придерживаться следов снегохода и несколько раз перехожу через Амблер. Стало намного теплее, снег начинает таять, и поверхность совсем нетвердая. Да, начиная с завтрашнего дня, я, скорее всего, больше не буду срезать на поворотах. Не хочу рисковать: ведь вероятность провалиться под лед возрастает с каждым днем. Возможно, где-нибудь высоко в горах глубина составляет всего несколько футов, и идти по льду будет не так опасно. Несколько раз я замечаю на реке волчьи и лосиные следы. Невольно закрадывается подозрение, что в этом районе я не встречу ни одной живой души, и, несмотря на легкое волнение в связи с предстоящим пребыванием на пустынной земле, мое сердце начинает взволнованно биться в предвкушении начинающихся приключений.

Для меня природа — это все. Она делает возможной саму жизнь на планете Земля. Именно благодаря биологическому разнообразию наш мир просуществовал столько лет. Но это далеко не все. Передо мной возникают прекрасные древние леса, а цепи непокоренных гор манят узнать, что же находится за ними. Природа — это бесконечный мир, в нем я могу выбирать любое направление и следовать ему, при этом я абсолютно свободен и самостоятелен в своем выборе. Никакие механические шумы цивилизации еще не проникли сюда. Здесь спокойно, чисто и очень просторно. Это мир диких животных и отважных людей, которые хотят только дышать, есть и жить, а больше им ничего не нужно.

Ночью температура заметно повышается, и впервые за время моего пребывания на Аляске начинается дождь. Бешеный ветер дует с такой силой, будто мимо проносится товарный поезд. С каждым порывом все кругом дрожит. Едва успев прилечь, просыпаюсь.

— Что за черт?! — ругаюсь я вслух.

Мне жарко, я вспотел, и мне кажется, что начинаю задыхаться. Раздеваюсь. Приходится снять целых три слоя одежды, и наконец на мне остаются только термобелье и пара носков. Теперь я могу пошевелить пальцами ног, чувствую, как к ним приливает тепло. Ощупываю свое тело. Перед экспедицией я специально набрал несколько лишних фунтов, зная, что стратегический запас жира мне просто необходим. Сейчас мои ребра торчат наружу.

— Хм, выходит, я потерял несколько фунтов.

Утром ветер все еще дует, правда, не так сильно, как ночью. Температура поднимается выше нулевой отметки. На льду образовались небольшие лужицы. Конечно, я могу их обойти, но стоит ли вообще идти по реке? Думаю, теперь нужно передвигаться только по земле. Да, это намного медленнее и сложнее, но я не могу подвергать себя и собак риску провалиться под лед. Выбираюсь из палатки и разрешаю собакам вдоволь напиться из лужи. Тратить время на растапливание льда уже не нужно. Небо затянуто облаками, и я принимаю решение не трогаться в путь, пока оно не прояснится. Мой план таков: осторожно идти вперед к верховью реки и постепенно уничтожать имеющиеся запасы провианта. У меня с собой очень много еды, поэтому могу преодолевать большие расстояния. Постепенно я разгружу сани и перейду на пеший шаг. Поклажа станет значительно легче, и я начну идти быстрее.

Следующий день я пережидаю мокрый снег, принесенный южным ветром. Сегодня трещины на льду становятся просто огромными. Они появляются даже у берега. Я уже слышу журчание реки. Придется вернуться на полмили назад, туда, где я могу идти на лыжах. Но перед этим я сделаю небольшой марш-бросок вдоль Амблера до того места, где в него впадает Редстон. По всему маршруту растут деревья, пройти сквозь которые будет очень сложно, практически невозможно. Редстон — очень широкая река, и у меня есть предчувствие, что, если я попытаюсь ее пересечь, она непременно треснет. Поэтому я возвращаюсь к своему лагерю не солоно хлебавши.

Ночью выпало около восьми дюймов снега. Небо по-прежнему темное и серое, но я и так уже задержался на целых два дня и потому чувствую, что должен двигаться вперед. Через несколько часов, когда погода немного улучшается, я начинаю укладывать вещи. Вообще, сборы в условиях мокрого снега — довольно неприятное занятие. Кое-какие предметы экипировки намокли. Постепенно нагружаю санки и укрываю их брезентом. Затем укладываю еду, пытаюсь действовать очень быстро, чтобы она не слишком намокла.

Мы отправляемся в путь днем и, как я и планировал, идем около полумили в обратном направлении. Достигнув северной точки, мы меняем маршрут и движемся на северо-восток по открытому пространству. Надеюсь, наш путь будет легким и мне не придется укрываться от раскидистых деревьев. Сейчас я буквально утопаю в глубоком, рыхлом, только что выпавшем снегу и могу проходить в час не более четверти мили. К подошве лыж я прикрепляю специальные приспособления, что-то вроде альпинистских кошек. Они представляют собой длинные полоски ткани. Одна сторона полоски смазана клеем, а другая, та, что соприкасается со снегом, имеет шершавую поверхность. Эти приспособления помогают мне забираться на холмы и везти тяжелую ношу, не заваливаясь вперед. Кроме того, с их помощью я могу замедлить ход, когда спускаюсь по крутым склонам или когда Джимми и Уилл слишком резво бегут по скользкому льду.

Собаки ужасно устали, но просто стоять передо мной для них настоящее мучение. Периодически им приходится подпрыгивать, потому что снег слишком мягкий и глубокий и идти по нему обычным шагом они не могут. Но отпустить их с цепи я боюсь. Вдруг они убегут далеко, туда, где лед совсем тонкий, и провалятся. Хотя, может быть, я и преувеличиваю опасность. Гладкая, ровная ледяная поверхность манит собак, и они хотят побегать. Но река слишком глубокая, чтобы так рисковать.

Идти по снегу ужасно трудно. Каждый раз приходится прикладывать немалые усилия, чтобы сдвинуть сани с места. Первые сани, большие, служат своего рода опорой для привязанных к ним более легких санок. Чтобы сдвинуть их с места, нужно сперва расколоть сковывающую снег ледяную корочку льда. Необходимо каким-то образом толкать передние сани по узкой лыжне глубиной около двух футов. Я чувствую себя спокойно только на тех участках, где корка льда достаточно тверда и нет риска провалиться. Как бы я хотел, чтобы сани шли ровно и легко! Но они постоянно проваливаются, и сейчас мы можем проходить только одну милю за три часа. Это очень выматывает и наводит ужасную тоску. От отчаяния я ломаю лыжную палку, запихиваю ее под ремни, стягивающие поклажу, и беру запасную, которая длиннее старой приблизительно на три дюйма.

После часа нечеловеческих усилий мы оказываемся на более менее твердой поверхности. Да, мы по-прежнему проваливаемся, но уже не на каждом шагу, а примерно через каждые двенадцать ярдов. Сначала собаки все время спотыкались. Чтобы помочь им, стараюсь идти как можно ближе к краю, но это мало помогает. Иногда я сам падаю, и санки оказываются в той же яме. Им требуется некоторое время, чтобы полностью остановиться. Я очень хочу вытащить сани и пытаюсь увеличить скорость, но мои усилия тщетны. Устраиваю долгий, мучительный перерыв. Затем, в попытке сдвинуть сани с места, снова делаю движение вперед. Основная нагрузка при этом ложится на мышцы брюшного пресса. Думаю, в ближайшие дни пресс будет болеть очень сильно.

Чтобы вернуться к изначальному маршруту и предпринять очередную попытку выйти к Редстону, мы поворачиваем на восток. Подобно большинству рек, он берет начало на севере, в горах, и течет на юг. Чем ближе мы к нему подходим, тем гуще становится лес. Из-за этого собаки несколько раз путают направление. Мы все трое пока еще не научились обходить деревья, и я опасаюсь, что, пробираясь сквозь чащу, могу потерять, по меньшей мере, одну собаку. Они не умеют читать мои мысли, однако Уилл обладает прекрасной интуицией, и я могу вполне довериться ему.

К концу дня мы преодолеваем еще только одну милю и подходим к месту, где можно пересечь Редстон и продолжить путь к Амблеру. Река достигает в ширину не более сорока футов и служит прекрасным каналом. Но она может быть достаточно глубока, и поэтому я все-таки побаиваюсь идти по льду, особенно учитывая, что его покрывает свежий слой снега, который скрывает неровности. Я не вижу ни трещин, ни даже самого льда и не могу судить о его прочности. Оставляю сани, привязываю собак к дереву и направляюсь вперед налегке. Лыжи не снимаю, ведь без них я точно провалюсь. Снег на льду намного тверже снега на земле. Я стараюсь придерживаться берега, иду маленькими шажками и с помощью ледоруба проверяю, нет ли где отверстий. Сначала я очень нервничал, но немного погодя понял, что лед здесь прочный, и успокоился.

Возвращаюсь туда, где оставил сани и привязал собак. Вместе мы идем вдоль реки. Я удерживаю Джимми и Уилла только ценой огромных усилий и благодаря тому, что сейчас решился-таки снять лыжи. Со временем они понимают, что, если я иду медленно, им также следует замедлить ход. До противоположного берега около тридцати ярдов. Я очень надеюсь, что лед выдержит меня, сани и собак. Достигнув цели, снова надеваю лыжи и быстро говорю собакам:

— Приготовьтесь, ребята.

Они оборачиваются, видят, что я готов продолжать путь, и снова отворачиваются.

— Вперед, вперед, — повышаю голос и начинаю тащить сани.

Для них это сигнал, что они могут бежать быстрее. Мы набираем скорость и осторожно ступаем по снегу, при этом не рискуя провалиться.

— Отлично, ребята, молодцы, — перейдя через реку, я чувствую большое облегчение. Теперь нам не придется обходить ее — мы сэкономили несколько драгоценных миль.

На противоположном берегу Редстона я нахожу несколько деревьев, под сенью которых устанавливаю палатку. Под хвойными деревьями снега скапливается меньше, нежели под ивами. Вообще около ив снега всегда больше, чем под другими деревьями, поэтому я стараюсь их избегать. Однако это не всегда удается, ведь именно ивы в основном растут у рек, встречающихся на моем пути.

Ночью меня будит вой волков, раздающийся на той стороне Редстона. Я боюсь, как бы они не подошли ближе, поэтому на всякий случай достаю ружье и кладу несколько пуль в специальное отверстие в палатке. Днем я ношу ружье разряженным, а пули держу в кармане рубашки. Просто не хочу случайно прострелить себе ногу. В случае чего мы сможем справиться с одним, максимум с двумя волками, но не с целой стаей. В моем ружье нет патронника, в нем может находиться только одна пуля, поэтому его нужно перезаряжать после каждого выстрела. Я слежу, чтобы ствол был пуст. Меня совершенно не напрягает спать с заряженным оружием. Однако держать его спросонья я боюсь. Выбирая ружье, предпочел однозарядное, потому что оно намного легче по сравнению с теми, у которых есть патронник. При выборе оружия его вес, наряду с мощностью и универсальностью, является главным критерием. Я купил его несколько лет назад в магазине спортивных товаров. О нем нужно заботиться, точно о маленьком ребенке. У меня с собой маленькая бутылочка масла, и каждые несколько дней я смазываю стальные детали с помощью кусочка хлопчатобумажной ткани, чтобы предотвратить появление ржавчины и грязи. Они могут оказать губительное действие на ствол, на курок или спусковой механизм. Хотя я и старомоден, это современное оружие когда-нибудь может спасти мою жизнь.

Я затаился в ожидании волков. Мне кажется, что вот-вот около палатки раздадутся их шаги, но они не приходят. Наверное, они убежали, как только поняли, что я человек. Ведь люди на Аляске любят охотиться на волков. Те это знают и по возможности сторонятся людей, но если им на пути попадаются собаки, оставленные без присмотра, они непременно убьют их, даже если это большие собаки, как мои. Если волки чувствуют, что поблизости есть собака, они обязательно подойдут к палатке. Стая волков непременно расправится с чужаком, будь то пес, койот или даже представитель их семейства из другого региона. Вот почему на Аляске вы не встретите койота или волка-одиночку.

Однажды мы с Джонни (тогда ему было шесть лет) столкнулись с волками по пути в Канаду. Это случилось в горах МакКензи, на южных склонах. Я как обычно установил палатку в тени деревьев и всю ночь слушал, как грустно и протяжно воют волки. Они не давали мне уснуть. Думаю, таким образом они сообщают друг другу, что поблизости есть добыча. Для них это особый сигнал.

Я затаился и через десять минут после того, как их вой прекратился, отчетливо услышал их шаги. Они передвигались осторожно, но при этом очень быстро, быстрее, нежели бегущая рысью собака. Я начал немного нервничать и распахнул палатку, чтобы Джонни посмотрел, что происходит вокруг. Это была его работа. Если он истошно лаял, это означало, что поблизости есть опасность. Но он пролаял только один раз. А затем, к моему огромному удивлению, Джонни сделал то, чего никогда раньше не делал. Он испугался и пулей вернулся в палатку, как будто почувствовал приближение какого-то грозного посетителя. Естественно, вслед за Джонни и я ужасно испугался. Мало, кто способен до такой степени напугать эрдельтерьера, потому я и ощутил приступ паники. Мое сердце бешено колотилось, а руки дрожали. На минуту я замер не в силах пошевелиться, а потом полуодетый выскочил из палатки и что есть мочи бросился через лес. Я бежал до своего грузовика около двенадцати ярдов. Джонни запрыгнул аккурат передо мной и расположился на переднем сидении. Мы провели в грузовике пятнадцать минут и покинули его только тогда, когда убедились, что волки ушли и нам ничего не угрожает. Их вой раздавался вдалеке, и я понял, что они удалились на безопасное расстояние. Тот страх, который испытал Джонни, столкнувшись с волками один на один, стал одной из причин, почему я решил взять с собой не одну, а двух собак. Вместе они справятся с любой опасностью. В критической ситуации они обязательно помогут друг другу. А если что-нибудь случится со мной, то, по крайней мере, они будут вдвоем.

Ночью температура опустилась ниже нулевой отметки, потому корка льда стала более прочной и идти по снегу поначалу было намного удобнее. Мы с легкостью покоряем несколько холмов. Однако днем потеплело, снег немного подтаял, и я снова начинаю проваливаться. Вскоре мы подходим к Кросс Крик. Он весь занят ивами, которые нам предстоит преодолеть. Снег глубокий и рыхлый. Мне приходится разгружать санки и на себе тащить снаряжение и еду. Река целиком покрыта снегом. В некоторых местах я утопаю по пояс. За сорок пять минут я проделываю полдюжины шагов и прохожу порядка пятидесяти футов. Затем я нагружаю сани, в течение двадцати минут иду на лыжах и наконец выхожу на ровный участок, на котором снега практически нет. Устанавливаю палатку на сухой траве, по сравнению со снегом кажущейся мне ужасно привлекательной. Собаки предоставлены сами себе, они с удовольствием резвятся, обнюхивают каждый кустик, который встречается на их пути. У меня прекрасный обзор, и ничто не мешает мне следить за ними, а спустя полчаса они возвращаются к палатке.

Сегодня трудный и какой-то долгий день. Я преодолеваю десятки участков, покрытых сухой травой. Снега там уже совсем нет. Перехожу через несколько речек и слышу, как подо льдом шумит вода. Однако трещин нет, и это самое главное. Вообще лед на реках остается довольно долго, даже после того, как на земле стает весь снег. Переходя через вторую реку, я набираю текущую из-подо льда воду, а собаки жадно ее лакают. С помощью кофейной чашки наполняю до краев бутылку и присаживаюсь отдохнуть на солнышке. На низменных участках снега практически нет. Ведь они полностью освещены солнцем, и деревьев здесь намного меньше. А вот на вершинах гор и на равнинах, в тени густых лесов снег лежит дольше — и именно по такой местности мы идем. Драгоценную бутылку с водой я оставил на льду. Вспоминаю о ней лишь час спустя, но необходимости возвращаться не чувствую. Я прохожу всего две мили в день, стараясь выбирать наиболее заснеженные участки. Там же, где снега нет, приходится в буквальном смысле слова идти на лыжах. Сани я тащу ценой огромных усилий.

Я устанавливаю палатку и даю собакам возможность немного побегать на воле. Нас окружают горы и холмы, а кое-где возвышаются немногочисленные ели и сосны. Река Амблер находится довольно далеко от нас, ловушек для росомах здесь нет, поэтому собакам ничто не угрожает. Но они отсутствуют уже более часа, солнышко садится, и я начинаю беспокоиться. Опускающаяся на землю темнота приводит меня в трепет. В это время я предпочитаю находиться в палатке и морально готовиться к чувству страха, которое неизбежно посещает меня по вечерам. Это чувство оправдано, ведь ночью становится холоднее, видимость ухудшается, поэтому очень легко заблудиться, и, кроме того, волки становятся более активными.

Где-то около десяти на западе, на расстоянии полумили, я слышу, как воет Джимми. По его голосу совершенно ясно, что он потерялся и не знает, как добраться до палатки. Его протяжный вой постепенно сходит на нет. Нельзя сказать, что он пронзительный, резкий или имеет определенный тембр. Но в нем ясно чувствуется одиночество, страх быть всеми покинутым. На протяжении нескольких миль местность абсолютно одинаковая, поэтому неудивительно, что Джимми заблудился. Я стараюсь действовать очень быстро: надеваю теплую одежду и беру ружье — на случай если столкнусь с волками — и бегу изо всех сил. Проходит пятнадцать минут, через каждые двадцать ярдов по пояс утопаю в снегу, но тем не менее я стараюсь не сбавлять скорость и останавливаюсь только, чтобы по его голосу точнее определить, где он находится. Кроме того, я и сам не хочу заблудиться. Ночь на холоде я не вынесу. Снова слышу вой Джимми, причем совсем близко. И тут я вижу его: он стоит в снегу, слабый и растерянный. Я немедленно бросаюсь к нему, и он тут же оживляется. В первый момент я решил, что он ранен, но, слава Богу, он всего-навсего сильно устал — все-таки он потратил много сил, пытаясь найти палатку. Разумеется, потеряться во второй раз Джимми не хочет, поэтому старается идти как можно ближе ко мне. По пути мы встречаем Уилла. Он ведет себя так, словно мы играем в веселую игру, подбегает к Джимми и радостно его обнюхивает. Пару раз он вертит головой, словно призывая Джимми поиграть с ним, но тот слишком устал.

— Эй, Уилли, как ты? — спрашиваю я.

Должно быть, он вернулся в лагерь, и не застав меня там, пошел по моим следам.

Несколько лет назад, когда я путешествовал по Орегону в окрестностях гор Три сестры, я остановился у подножия холмов, разделявших реки Хорс-Крик и Юджин-Крик. В течение целого часа я не видел Джонни и с нетерпением ждал его, устремив взор в том направлении, откуда я только что пришел. Джонни всегда чувствовал мой запах и следовал за мной. Деревья там росли высокие, но листвы на них практически не было, поэтому они мне не мешали. Землю устилали зеленеющие низкорослые кусты орегонского горного винограда и папоротник. Лишь некоторые старые деревья с толстыми стволами, расположенные на расстоянии нескольких футов друг от друга, немного ухудшали обзор. Тут я услышал затрудненное дыхание Джонни, но увидел его не сразу, а лишь спустя некоторое время. Должно быть, он долго бежал, пытаясь найти меня. По его дыханию я сразу определил, где он находится. В лесах Орегона я научился ориентироваться по звукам. Ведь видимость там не всегда бывает хорошей, а вот акустика просто замечательная.

Иногда, когда Джонни останавливался, пытаясь понять, где я, на несколько секунд его тяжелое дыхание замирало, и наступала абсолютная тишина. Я мог позвать его, зная, что он будет прислушиваться к звукам ломающихся веток. Ведь прислушиваясь к чему-либо, он на время замирал, а если я окрикну его, он, желая показать, что идет за мной, снова начнет дышать.

Однако на этот раз я еще ни разу не позвал его. Он шел, ориентируясь на мой запах, и мне не хотелось мешать ему. Вообще он больше напоминал призрак, нежели настоящую собаку. Поскольку тропинки не было, ему приходилось идти наискосок. Когда он оказывался в поле моего зрения, я наблюдал за ним. Это было очень красиво. Аккуратными, ровными шагами он пробирался по лесу. Нос он опустил к земле. Примерно через каждые двадцать футов он менял направление и снова нападал на след. При этом он не испытывал ни малейшего сомнения. Джонни чувствовал, когда он ошибался, и точно знал, куда ему идти. Об этом я мог судить по его осанке. В течение десяти минут я смотрел, как он шел вперед и назад, пытаясь найти меня. Он выглядел очень уверенным в себе. Его зигзагообразный путь был прекрасно спланирован. Только когда он оказался на расстоянии примерно около тридцати ярдов от меня, то наконец оторвал взгляд от земли, а затем, подняв голову и вертя хвостом, бросился прямо ко мне. Однако Джонни все равно больше полагался на свое обоняние, нежели на слух.

«Молодец, парень!» — сказал я ему, когда он подошел совсем близко и упал, уставший и обессиленный. Казалось, ему не хватает воздуха, он хватал его ртом, но делал это с улыбкой. Такие случаи помогали лучше раскрыть таланты Джонни, понять, сможет ли он отыскать меня в лесу. Именно по этим дням я скучаю больше всего. Вспоминая о них, я очень часто забываюсь. Вот например, как сейчас.

Я принимаю решение двигаться на север от Амблера, по направлению к реке Калуривик-Крик. Надеюсь, что смогу идти на лыжах. В верховьях Калуривик-Крик делает поворот на восток. Там же есть узкая дорожка, которая ведет обратно к реке Амблер, — только там она течет на север. Я надеюсь обойти густые леса в низовьях Амблера. Не хотелось бы также идти по нетвердому льду. Между тем речка с обеих сторон окружена непроходимыми лесами и сугробами. Некоторое время я пытаюсь проехать сквозь деревья, а затем объезжаю их в надежде найти более свободное пространство. Наконечники лыж то и дело разламывают тонкую ледяную корочку, сковывающую снег. Мне приходится постоянно останавливаться и вытаскивать лыжи. Так проходит несколько часов, по истечении которых я наконец понимаю, что мои старания тщетны, и, окончательно деморализованный и уставший, останавливаюсь и устраиваю привал. На противоположном берегу возвышаются сосны и ели, благодаря которым участок, на котором я расположился, достаточно тенистый. Для палатки снова нужно выкапывать яму. Вообще я совершенно не представляю, как идти среди деревьев, да еще по такому мягкому, рыхлому снегу. Наверное, отправлюсь в путь ночью, когда температура понизится и корочка станет более прочной.

Вечером мы снова услышали волков. Думаю, они идут по нашему следу. Скорее всего, они почуяли запах собак. Я очень надеюсь увидеть их и сделать парочку фотографий. Сколько себя помню, мне всегда очень нравились животные. Если я увижу волка, это будет одним из самых ярких эпизодов моего путешествия.

Проснувшись и почувствовав себя уставшим и слабым, я решаю сегодня никуда не ехать. Причина не только в том, что ужасная боль сковывает мои плечи, бедра и пресс. Просто трудная дорога, необходимость в течение многих часов везти тяжелые сани и постоянно вытаскивать проваливающиеся под снег лыжи, а также пробираться сквозь густые заросли деревьев морально подкосили меня. Я понимаю, что если сегодня позволю себе отдохнуть, завтра мне станет намного лучше. Это вполне обычное дело. Я никогда не принимаю важные решения, если чувствую хотя бы малейшую боль в мышцах. Это очень большая трудность, которую мне нужно учиться преодолевать.

Я провожу целый день у палатки. Все мои занятия сводятся к отдыху и приему пищи. Хвойные леса здесь густые, поэтому снег под деревьями достаточно глубок. Развести костер не получается, поэтому нахожу участок, где снега поменьше, и развожу костер там. Собираю сухие опавшие ветки, они отлично подходят для этой цели. Лед на реке настолько тверд, что костер не проваливается, как это происходило бы на снегу. Когда же, через час или два, он наконец уходит вглубь на несколько дюймов, я всего лишь сдвигаю угольки, и после одного удара костер разгорается с новой силой.

— Эй, ребята, подходите к огню, — громко кричу я собакам. Занимаясь костром, никогда не надеваю хорошую экипировку. Если я немножко подпалю поношенные ботинки или дешевые штаны, то могу просто смочить их в снегу. Вообще возможные ожоги меня совсем не беспокоят. Я считаю, что это боевая травма, полученная в результате пребывания на необитаемой земле, которой следует гордиться. В том месте, где маленький приток впадает в Калуривик-Крик, бьет небольшой источник. Несколько раз я набираю воду в чашку и таким образом наполняю кастрюлю. Через несколько часов я спускаюсь вдоль замерзшей речушки и вновь выхожу к Калуривик-Крик. Здесь река делает поворот, поэтому я возвращаюсь за лыжами и около полумили иду на север по более короткому пути. Я еду на лыжах по замерзшему озеру и открытой земле. Этот лес напоминает мне сосновый бор в Каскадных горах Орегона, с которым я знаком не понаслышке. Только вместо 6000 футов он достигает в высоту всего около тысячи, и вместо сосен здесь растут ели. Довольный выбранным на следующий день маршрутом я по своим же следам возвращаюсь к палатке. Я очень рад, что пришел в себя, и счастлив от того, что теперь точно знаю, где находится Калуривик-Крик и сколько времени мне понадобится, чтобы дойти до этой речки.

Сегодня я иду на лыжах. Мои собаки предоставлены сами себе. Они пользуются тем, что ледяная корочка выдерживает их вес, и с самого утра носятся по лесу взад и вперед. К концу дня солнышко пригреет землю, и поверхность уже не будет такой прочной, но пока собаки об этом не задумываются. Они то появляются, то исчезают за деревьями, а если и останавливаются, то только на мгновение и только для того, чтобы убедиться, что я их догоняю. Затем они вновь пулей срываются с места. Мне же остается только надеяться на возможность хотя бы одним глазком время от времени взглянуть на них. Река по-прежнему скована льдами, и собаки бегут по ней свободно, словно по проселочной дороге. По сравнению с вынужденным путешествием по вязкому, рыхлому снегу для них такая прогулка — истинное наслаждение. Однако на обоих берегах снега довольно много, поэтому собаки стараются не удаляться от центра. Первое время я окрикиваю их, опасаясь, что они могут провалиться, но Джимми и Уилл не обращают на меня никакого внимания. Они молодые, сильные и жаждут идти вперед и только вперед.

Наблюдая за собаками, я, в конце концов, понимаю, что трещин на льду нет и решаю перебраться на реку. Поначалу я очень боюсь упасть и по возможности придерживаюсь берега. Однако через час становлюсь более смелым и иду точно вслед за собаками. Мне кажется, что на этом участке я смогу сэкономить немало времени. Для пущей верности надеваю альпинистские кошки, которые спасут меня, если вдруг на нашем пути встретится яма. Еще через час я убеждаюсь, что речка мне по колено, поэтому без зазрения совести снимаю их — это помогает мне увеличить скорость аж до шести миль в час. Этот факт приводит меня в полный восторг. Собаки просто счастливы бежать по твердой земле. Лед переливается на солнышке, а горы величественно возвышаются по обе стороны от нас. Мы же направляемся прямо в сердце гор и при этом тратим совсем немного усилий.

Неожиданно для себя я наткнулся на медвежьи следы. За последние несколько дней температура повысилась почти на пять градусов, и животные наконец очнулись от зимней спячки. Наверное, медведь бродит в поисках какой-нибудь еды — засохшей травы или бузины. Эти маленькие красные ягодки (вообще я не совсем уверен в их названии) зимой защищены толстым слоем снега, благодаря чему сохраняют свои ценные свойства и служат отличным источником питания весной. Я уверен, что обязательно обнаружу их, когда буду разделывать куропаток.

Я иду по медвежьим следам в противоположном направлении. Их количество поражает воображение. Ими усеяна вся река до самого леса. Натыкаюсь на них буквально на каждом повороте. Видно, что медведь точно знает, в каком направлении двигаться и не тратит на дорогу много сил. Вообще животные от природы прекрасно ориентируются в пространстве. Этой способностью обладает и человек, но в современном мире она, к сожалению, почти не востребована. Вообще если вы живете полной жизнью, обращаете внимание на то, что происходит вокруг вас, а не смотрите на мир только из окна консервной банки под названием «автомобиль», то возродить это чувство будет совсем несложно.

К концу дня я продвигаюсь вперед на семь или восемь миль, но из-за многочисленных поворотов проделанный мною путь примерно в два раза больше. Чувствую, что выжат как лимон. Подхожу к участку, где совсем нет льда, устанавливаю палатку и провожу остаток дня, размышляя о том, как проведу следующий. Скорее всего, мне снова придется пробираться сквозь многочисленные заросли по рыхлому снегу. По мере того как мы приближаемся к горам Шуотко, становится заметно теплее. С обеих сторон возвышаются остроконечные, покрытые снегом вершины. Куда бы я ни взглянул, повсюду расстилается прекрасная, величественная панорама, которая поражает воображение своей красотой.

На следующий день мы продолжаем свой путь к верховьям Калуривик-Крик. Временами я иду на лыжах. Но на тех участках, где лед уже стаял, я их снимаю, перехожу на шаг и затаскиваю сани на берег — поднимаюсь на пятифутовую высоту. Кроме того, приходится проходить сквозь заросли ив, которых здесь видимо-невидимо. Но едва увидев ледяную поверхность, я тут же спускаюсь, надеваю лыжи и снова начинаю идти по реке. Иногда сани застревают из-за того, что я спускаюсь по диагонали, но зачастую это единственный возможный способ передвижения (идти прямо мешают многочисленные деревья и кустарники). Как правило, я чувствую, что начинаю падать и делаю все возможное, чтобы удержаться на ногах. Временами я сам удивляюсь, как мне это удается. Если поверхность кажется мне опасной, я снимаю лыжи и передвигаюсь пешком. У меня нет абсолютно никакого желания повредить колени.

Я продолжаю идти по следам, оставленным животными. Они представляют собой маленькие ямки, расположенные в шахматном порядке. Вообще они напоминают следы какого-нибудь великана. Внимательно изучив их, я узнаю задние лапы медведя гризли. Поскольку следы передних лап отсутствуют, я делаю вывод, что медведь наступает задними лапами точно на следы передних. В горах он вряд ли найдет много пищи, поэтому и направляется в тот край, где она более доступна, в солнечную долину Амблера. Здесь шли несколько медведей. Один из них, судя по всему, проделывал этот маршрут, по меньшей мере, раз двадцать. Ему знаком здесь каждый закоулочек, он знает, где срезать и куда повернуть.

Как-то раз я заметил, что следы отклоняются от основного курса. Ориентируясь на них, я сворачиваю к притоку и иду сквозь густой лес, но затем снова выхожу к реке. Это позволило мне серьезно сократить путь. Медведя не смутит ни одно препятствие. Он совершенно спокойно идет по льду, не останавливаясь и не пытаясь найти другую дорогу. Его не пугают даже трещины — он идет вперед как ни в чем не бывало, словно ничего и не случилось. Медведь, по следам которого мы идем, огромный. Он опережает нас примерно на один день. Собаки тщательно обнюхивают каждый след. Запах медведя им не знаком, но у меня такое чувство, будто они все понимают.

В течение дня следы постепенно исчезают, и дорога становится более крутой. Я неоднократно перехожу реку вброд, чтобы избежать обрывов и отвесных берегов. Вода ужасно холодная. Ботинки я не снимаю — на то нет необходимости. Из-за снега они и так уже промокли насквозь, кроме того, я не могу тратить свое драгоценное время. Приблизившись к берегу, тут же выбрасываю экипировку. Меня переполняет желание как можно скорее выбраться из воды, поэтому я помогаю себе и коленями, и руками (чтобы перчатки мне не мешали, снимаю их заранее). Выбравшись на берег, я некоторое время сохраняю неподвижность, дабы отдохнуть перед очередным заплывом. Мои вещи идут ко дну, словно к ним привязаны несколько камней. По мере того, как отогреваются пальцы, я чувствую сильную боль. Хочется стонать от боли. Однако после того как я пройду по ледяной воде еще десяток футов, пальцы заболят снова, и это несмотря на две пары шерстяных носков и непромокаемые лыжные ботинки. Я, как могу, увеличиваю скорость, но все равно иду недостаточно быстро, и брызги время от времени попадают на меня. Сквозь кристально чистую воду прекрасно видно усыпанное галькой дно. Температура воздуха явно не очень высокая, и я не могу позволить себе долго думать о том, как преодолеть эти трудности. Вообще я никогда не переходил такие реки в зимнее время. Но я не зацикливаюсь на этом и представляю себе, что дело происходит летом в Орегоне.

На моем пути также встречается еще несколько речек поменьше, в ширину не более трех футов. Их я перехожу легко, без остановок. Перебравшись на противоположную сторону, одним резким движением я притягиваю к себе санки. При этом задействованы мышцы спины, рук и ног. Вещи при этом не намокают, и это намного удобнее, нежели останавливаться, разгружать сани и совершать несколько ходок. Сани слишком тяжелые. «Черт с ним», — решаю я в конце концов.

Еще я увидел низвергающуюся лавину. Тащу сани вверх и вниз по скалам. Мне снова приходится возвращаться и изо всех сил тянуть за веревку, к которой привязаны вторые сани. Чтобы преодолевать огромные каменные глыбы, я прикладываю огромные, нечеловеческие усилия. Поскольку всего через пару дней я оставлю санки, ущерб, который я могу им причинить, меня абсолютно не волнует. Мышцы спины получили отличную нагрузку. Я чувствую, что за эти дни они стали сильными и крепкими, как хорошо сплетенный канат.

Чем ближе мы подходим к устью Калуривик-Крик, тем уже становится река. В конце концов, она превращается в маленький горный поток. Расстояние между горными вершинами составляет около сотни ярдов. Сооруженные бобрами плотины и запруды образуют естественный барьер между скалами. Воображение поражает то, что эта огромная сеть каналов создана усилиями маленьких грызунов. Передние зубки бобров растут и не прекращают расти в течение всей жизни, поэтому их необходимо постоянно разрабатывать. У бобров при малейшем шуме воды появляется незамедлительное желание возвести дамбу, чтобы отделиться от сородичей. Они не хотят делить территорию ни с кем, даже с представителями собственного семейства. Они дружно работают, а на развлечения и игры у них просто не остается времени. В строительстве норки принимают участие все члены семьи. Однако я не вижу ни одного бобра. Должно быть, они все еще сидят внутри, защищаясь от сильного ветра и холода. Посреди двух озер по характерной насыпи я узнал две огромные, покрытые снегом норы, которые служат естественной плотиной.

Я внимательно осматриваю подножия гор в надежде обнаружить там плотину, но безрезультатно. Бобры не просто перегородили плотиной реку целиком, они соорудили еще несколько дамб, одну за другой через каждые четверть мили. Некоторые дамбы расположены по диагонали. У меня нет иного выхода, кроме как тащить сани по заснеженным плотинам. Первую, которая составляет около сорока футов в длину, я миновал вполне удачно, практически не замочив ноги. Следующие пять минут проходят в борьбе с раскидистыми и ветвистыми елями, после чего я выхожу к целой группе плотин. Они сдерживают воды нескольких маленьких озер. Я иду по левой стороне первой плотины, а с правой стороны от меня остаются крутые склоны. Снимаю лыжи и перехожу воду вброд. Затем снова надеваю их и пробираюсь сквозь ивы по мокрому рыхлому снегу. Передвигаться медленнее, кажется, просто невозможно. Лыжи то и дело проваливаются, а ивы под тяжестью снега склонились очень низко к земле и пройти через их заросли становится еще труднее. Мне неоднократно приходится снимать лыжи, чтобы вытаскивать их из очередной ямки, а также отвязывать застрявшие в кустах сани. Сани не могут ехать в обратную сторону из-за специального стального бортика, который этому препятствует. Этот тормоз был мне необходим, когда я поднимал сани в горы: благодаря нему они не скатывались вниз, даже при остановке на передышку. Но в данном случае тормоз работает против меня. Иногда мне нужно отойти немного назад, а сани тем временем глубоко увязли в снегу, и сдвинуть их с места не получается. Расчищая дорогу от веток, я ломаю вторую лыжную палку. Теперь у меня две сломанные лыжные палки различной длины. Мне и в голову не могло прийти, что я могу сломать обе палки. Теперь мне приходится держать одну палку чуть ниже рукоятки. Конечно, это неудобно, но в целом сойдет. Вряд ли это может серьезно мне навредить. Думаю, у меня будет масса иных трудностей.

Я нахожу еще один участок, где могу перейти еще одну плотину. Рядом с обрывом есть еще несколько дамб. За ними река снова начинает течь свободно и устремляется дальше в лес. Не веря своим глазам, я оборачиваюсь назад и с радостью осознаю, что все осталось позади.

По мере того как я приближаюсь к верховьям Калуривик-Крик, поверхность земли становится более ровной. Сейчас мы находимся на сравнительно небольшой высоте приблизительно 1000 футов над уровнем моря. Однако из-за толстого слоя снега, который все еще лежит на земле, создается ощущение, что эта величина намного больше. Мы начинаем спускаться на лыжах по другому склону. Как обычно (к этому я уже привык), мне приходится бороться с высокими раскидистыми елями. Постепенно горы исчезают из нашего поля зрения, а вместе с ними пропадают и заросли ив. Лес становится менее густым, и благодаря этому я наконец могу увеличить скорость. Перед тем как начать спуск, отвязываю собак и тащу сани сам. Когда на нашем пути лежит чаща, я поступаю так всегда. Теперь снова можно воспользоваться помощью Джимми и Уилла. Останавливаюсь на пару минут, чтобы подождать собак. На земле замечаю кости животного, скорее всего, лося. Я беру их с собой, чтобы чуть позже дать собакам, но мои верные друзья разглядели косточки до того, как я успел их завернуть, и бросились к санкам, словно они были доверху заполнены свиными отбивными. Они с надеждой смотрят на меня, но спустя несколько минут понимают, что сейчас им ничего не достанется, и снова убегают от меня. Они дружны и неразлучны, словно малые дети. Озорные и энергичные, они несутся друг за другом, и кажется, ничто не сможет их остановить.

На дороге в огромном количестве встречаются лосиные следы. Видимо, снежные сугробы и заросли ив позволяют лосям чувствовать себя в безопасности от волков. Последним действительно пришлось бы здесь очень трудно. Их следов я не видел ни разу. Волки предпочитают открытые пространства в долине Амблера. Снег там не столь глубок, и они вполне могут передвигаться по льду или по насыпи. Но вообще я нисколько не сомневаюсь, что, будь у волка хотя бы малейшая возможность, он обязательно отправился бы за лосем и никакой снег ему бы не помешал. Все животные, которые являются объекта ми охоты, стараются не показывать, что им плохо. Если он проявят слабину, хищники тут же набросятся на них и растерзают. Волки научились безошибочно распознавать слабость в своих потенциальных жертвах, поэтому последним приходится тщательно скрывать свою боль и вести себя так, будто ничего не происходит. В принципе, с чем-то подобным мы можем столкнуться и в мире людей. На самом деле, люди похожи на диких зверей больше, чем мы думаем. Правда, иногда мы поступаем наоборот — чтобы привлечь внимание, притворяемся, что нам плохо, в то время как в реальности чувствуем себя нормально. Но в моей семье это не срабатывает. Если у меня что-то заболит, особенно в поездке, то я только рассмеюсь, но не по причине собственной слабости, а из-за того, что это никогда не трогало членов моей семьи. Быть круглым отличником в школе, забраться на гору, переспорить учителя — вот это могло вызвать у них эмоции, а не болезнь или тем более симуляция.

Я подхожу к большому озеру. Оно находится примерно в миле от основной дороги. Уилл и Джимми появляются одновременно. Уилл показывается за деревьями в том месте, откуда я только что пришел, а Джимми выходит с восточной стороны озера, в сторону которого мы как раз направляемся. Но на его пути есть преграда — озеро шириной в двадцать футов и протяженностью около мили. Джимми выглядит весьма озадаченным. Я никак не могу понять, каким образом он умудрился туда забраться. Около минуты Джимми оглядывается по сторонам, а затем начинает аккуратно спускаться к воде. Не знаю, достанет ли он до дна. На первый взгляд, овраг достаточно глубок, но на проверку оказывается, что это не так.

Его глубина составляет всего один-два фута. Джимми ненадолго останавливается и начинает жадно пить. Уилла тоже мучает жажда, потому я подхожу к берегу и с помощью моей походной кастрюльки набираю воды для него и для себя. Я пью первым, а затем даю напиться Уиллу. После этого убираю кастрюльку, и мы снова трогаемся в путь. Озеро обходим с северо-восточной стороны.

— Эй, Джимми! Вперед! — кричу я.

Джимми выпрыгивает из озера и присоединяется к нам.

Дойдя до края озера, сворачиваем на восток и, пробираясь сквозь заросли елей, выходим к реке Амблер. Палатку мы устанавливаем прямо на берегу ее притока Уланик-Крик. Как же здесь чудесно! Ели, ольхи и тополя украшают речную долину, воздух очень чистый и теплый. Так уютно и хорошо мне еще нигде не было. Мы находимся на несколько ярдов севернее того места, где в Амблер под прямым углом впадают два притока — с разных сторон, — это и создает такой великолепный природный пейзаж. Его обрамляют прекрасные горы. Вполне возможно, что до меня сюда не ступала нога человека. Амблер берет начало на севере среди пугающих остроконечных горных вершин. На обоих берегах реки, несущей свои воды к югу, расположены отвесные скалы. Думаю, я шел через горы с запада по единственному возможному пути — по узкой горной тропе. У меня такое чувство, словно я обнаружил тайную дорогу, которая привела меня к северному раю.

Перед тем как снова отправиться в путь, я погружаюсь в воспоминания о Джонни. Вообще, глядя на Уилла, я очень часто думаю о Джонни. Он похож на него гораздо больше, нежели Джимми. Вообще большинство моих знакомых воспринимают Джимми и Уилла как одно целое и совсем не различают их. На самом деле, если внимательно присмотреться, они абсолютно разные. Уилл глядит вам прямо в глаза. Его взгляд столь же пристальный и спокойный, как у Джонни. Создается впечатление, что он словно заглядывает в вас, пытаясь определить, в каком вы сейчас настроении. Мне кажется, мысли о Джонни вызывают неприступные горные вершины, которые лежат на моем пути. Они словно предупреждают, что мне предстоит совершить. Глядя на них, понимаю, какое необычное и даже выдающееся предприятие — покорить ранее не покоренные земли — я затеял. Правда, иногда я забываю об истинной цели моего путешествия — познать природу и себя. Для меня это еще и дань уважения Джонни, символ моей любви к нему.

Вспоминая Джонни, я чаще всего думаю о том, как он умер. Я чувствовал себя так, будто подвел его, будто должен был вовремя понять, что ему плохо и отвезти в больницу. Даже ветеринар позже сказал мне, что уже ничего нельзя было сделать, но чувство вины все равно не покидало меня. Без Джонни я чувствовал себя очень одиноко. Мне кажется, что это я в какой-то мере виноват в его смерти. Я должен был попытаться спасти его.

Помню, как он смотрел на меня в Дрифт-Крике, когда у него случился приступ. Он дрожал, теряя контроль над собой, через несколько минут затрясся и упал, а я не знал, как ему помочь. Его глаза были широко открыты и наполнены страхом и ужасом, но он не шевелился и не издавал ни единого стона. Я испугался, что у него началось внутреннее кровотечение, потому что его десны стали белыми, как снег. Все что я мог сделать — взять его на руки (часть снаряжения несла Джулия). Но моя интуиция говорила, что уже слишком поздно. Джонни весил около семи футов, а мой рюкзак — примерно двадцать. Я нес его в гору, запутываясь в ветвях елей и доисторических папоротниках. В тени деревьев заметил небольшое стадо лосей. Толстые бревна, которые лежали на дороге, мне нужно было перейти или держа Джонни на руках, или же положить его, перебраться самому, а потом снова поднять его и продолжать путь. Я нес его целых семь миль и при этом нисколько не сомневался, что буду нести его до тех пор, пока он или не встанет на ноги, или не умрет. Я был перед ним в долгу — за его верность. Вообще именно это качество я очень ценил и искал в людях в перерывах между походами. Наверное, мы все его ищем. У меня не было никаких сомнений в том, что не дикая природа и не дальнее расстояние вызвали смерть Джонни.

Отвязав ремень, усаживаюсь на берегу и смотрю вдаль. Передо мной открывается прекрасная картина: величественные горные вершины с ровными каменистыми склонами сменяются мрачными ущельями. Кажется, подойди я поближе, горы обнимут меня. Я совсем не уверен, что через них смогу выйти к каналу, но это не имеет значения. Как говорится, что есть, то есть, и я буду продолжать свой тяжелый путь до тех пор, пока горы не остановят меня. Если же они откроют передо мной ворота и впустят меня, то счастью моему не будет конца.

Судя по карте, сначала нужно идти вдоль реки, а затем вдоль узкого горного хребта. Так я выйду на другую сторону к северным равнинам. Но я вовсе не уверен, что сумею туда попасть. Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы во время этого трудного перехода через горы Джонни был рядом со мной. Сама мысль о нем согревает меня и заставляет двигаться вперед.

До выхода из Дрифт-Крика нам оставалось пройти еще семь миль. Я нес на себе практически бездыханное тело Джонни, стараясь не обращать внимания на собственные муки. Ведь я переходил через горы, которые в принципе нельзя преодолеть без дополнительной нагрузки. Все мои мысли были только о Джонни. Пока у меня есть хоть какие-то силы, я буду продолжать путь, — это мой долг, и иначе поступить не могу. Сначала я нес его прямо перед собой с помощью специального приспособления, которое сделал из палатки, однако позже пришлось пересадить его на плечи. Точно так же я носил его тогда, когда он был щенком и быстро утомлялся от наших долгих и дальних походов. Да, по иронии судьбы я нес его на плечах тогда, на заре его жизни, и сейчас, по прошествии десяти лет, когда он доживает свои последние часы, вновь несу его на плечах.

Путь в гору отнял у меня несколько часов. Несколько раз я останавливался, чтобы положить Джонни на землю и дать ему передохнуть. Одновременно хотел убедиться, что с Джулией все в порядке и что она догоняет нас. Выглядела она мрачнее тучи. В тот момент я пожалел, что все это происходит на ее глазах. Я аккуратно уложил Джонни в небольшую ямку, которую еще вчера он сам выкопал, чтобы передохнуть. Он очень любил вот так вот лежать — приникнув к холодной земле.

Когда мы добрались до пика водораздела, у Джонни начались судороги, поэтому я вновь был вынужден остановиться и опустить его на землю. Не в силах отвести глаз от Джонни, я присел около него. Между нами был всего один шаг. Я видел и слышал, как тяжело он дышит. Это были его последние вздохи, мучительные, пронизанные ужасом приближающейся смерти. Все умирающие животные издают такие звуки. Я неоднократно слышал их, когда пытался спасти змей и млекопитающих, попавших под машину. Наверное, предсмертные судороги — это одно из отличий высокоразвитых живых организмов от простейших. Это наша последняя отчаянная попытка ухватиться за жизнь.

Не думаю, что умирать — это просто. Я не верю, что есть на земле существо, которое действительно хочет умереть. Недаром ведь животные перед смертью так широко разевают пасть — они словно хотят по крупинкам собрать жизнь, которая все еще теплится в их теле, в надежде на то, что она вернется к ним.

Наконец судороги прекратились, и Джонни перестал дышать. Я до сих пор слышу, как стучало тогда его сердце — с каждым мгновением все слабее и слабее. Я начал было делать дыхание рот в рот, но его пасть оказалась чересчур длинной, и мое дыхание не доставало до его горла. Я пытался придвинуть к себе его пасть, но не мог вдохнуть с достаточной силой, поэтому воздух, выходивший из моих легких, не достигал горла и легких Джонни. Я чувствовал, что начинаю сходить с ума и одновременно ощущал чудовищный страх за него.

— Воздух не попадает в легкие! — крикнул я Джулии. — Господи, что же делать?

Джулия рыдала. Она тоже не знала, что делать. Никто из нас не знал, что делать. Я еще раз попробовал обхватить его пасть обеими руками, но тщетно. Достать до горла не получалось.

— Боже мой, у меня не выходит.

Я был в панике и никак не мог поверить в то, что Джонни, мой любимый Джонни, покидает меня.

Он ушел очень быстро. Вряд ли я бы смог сделать хоть что-нибудь, чтобы его воскресить. Не думаю, что в его жилах еще текла кровь, но все равно я пытался возвратить его к жизни. Это продолжалось несколько минут. Склонившись над ним, мы с Джулией рыдали, не в силах сдержаться. Даже когда его сердце остановилось, я делал все, чтобы спасти его, вернуть с того света. Джонни ушел от нас мгновенно, но я осознал это слишком поздно. Длинная череда походов и путешествий, в которых он сопровождал меня, была прервана. Теперь нужно было учиться жить без него. Вообще за те десять лет у меня накопилось очень мало воспоминаний, которые так или иначе бы не были связаны с Джонни. Я постоянно думаю о нем. Вот он сидит на переднем сидении моего грузовичка и внимательно смотрит в окошко. Его глаза широко открыты, а взгляд напряженный, оттого что он пытается познать новый мир, который открывается нам. Кажется забавным, что мы так сильно привязываемся к собаке, что ее потеря становится для нас настоящей трагедией. Сама мысль о том, что придется провести остаток жизни без верного друга, порой кажется нам невыносимой.

Я смотрел на него и плакал, не переставая. Затем поднялся на ноги и начал спускаться вниз. Слезы все еще катились по моему лицу. До этого момента я не плакал очень долго, но смерть Джонни потрясла меня. Мне кажется, что даже собственный конец я приму легче. Джонни лежал там, неподвижный и безжизненный, но его черная и желто-коричневая шерсть развевалась на ветру. Казалось, она жила своей жизнью. Мне даже пришлось несколько раз дотронуться до Джонни, чтобы удостовериться, что он действительно мертв. Ведь он был такой живой… Я едва мог поверить, что это Джонни лежит сейчас на земле. Теперь он больше напоминал неодушевленный предмет, нежели собаку.

Я собрал остатки смелости и последние силы, поднял Джонни и побрел к перевалочному пункту, где стоял мой грузовик. Я уложил Джонни в кузов и бережно накрыл его. Мы ехали домой в полной тишине. Желая хотя бы как-нибудь поддержать меня, Джулия положила руку мне на плечо и не снимала ее на протяжении всего пути. Мы оба были убиты горем и не могли вымолвить ни слова. Еще два дня я был не в силах кремировать Джонни. Мне казалось, что он вот-вот проснется и станет самим собой, таким, каким он был всегда. Эти два дня я несколько раз заходил в гараж и откидывал покрывало — проверял, что Джонни действительно мертв. Всякий раз я видел знакомые черты, но в них не было жизни. Мне не хотелось, чтобы Джулия знала о том, что я делал в гараже, но она наверняка догадывалась о моих посещениях Джонни. Я горевал так, словно потерял родного брата. На протяжении десяти лет мы вместе покоряли неизведанные земли, отныне познавать прекрасный мир природы придется без него.

Во влажной рыхлой земле я вырыл яму и убедился, что она достаточно широкая даже для длинных ног Джонни. Завернув своего верного друга в спальный мешок, аккуратно положил его внутрь. Казалось, будто мельчайшие частицы его тела все еще шевелились. Наверное, мы еще не все знаем об этих молекулах. Я откинул мешок, чтобы в последний раз взглянуть на Джонни, погладил его и наклонился поближе — хотел, чтобы его черты навсегда запечатлелись в моей памяти. У меня есть несколько изображений Джонни при жизни. Его яркая личность поражала меня. Его любовь к жизни освещала мое существование. Затем я снова накрыл его мешком и приступил к кремированию.

— Прости меня, Джонни, — просил я. — Прости меня за то, что дал тебе уйти. Я очень хотел тебе помочь. Ты навсегда останешься в моей памяти. Верю, что однажды мы встретимся снова и станем одним целым. — Тут я почувствовал, что к горлу подступают рыдания, поэтому мне пришлось прерваться на пару секунд. — А может быть, мы с тобой уже одно целое. Прощай, дружок!

После этого я бросил горсть земли на его могилу, чтобы оставить знак того, что мой верный Джонни нашел здесь вечный покой.

Несколько дней я провел в доме Джулии. Я часто смотрел в окно, наблюдая за тем, как на смену зиме приходит весна. Джулия занималась домашними делами. Желая поддержать меня, она дотрагивалась до моего плеча, как будто бы зная, о чем я думаю.

Я старался отогнать скорбь и улыбнуться ей, но в большинстве случаев не мог этого сделать.

Травка и деревья снова стали зелеными, малиновки запели — природа вступила в очередной жизненный цикл. Иногда я проводил у окна по несколько часов, каждый раз глубоко вздыхал, вспоминая о Джонни. Таким образом пытался стереть тяжелые воспоминания. Я учился жить заново, так, словно ничего не произошло, но это было невозможно. Ведь не думать об Аляске и о других уголках земли, в которых мы побывали вместе с Джонни, я не мог. Все, на что я был способен в тот момент, — грустить, вздыхать и время от времени пускать слезу. Через некоторое время я вернулся к пешим прогулкам и тренировкам. Это помогло мне немного оправиться и притупить чувство вины перед Джонни. Всю свою жизнь я думал, что способен на все, но со смертью Джонни начал осознавать, что есть вещи, которые мне неподвластны. Я понял, что никогда не смогу вернуть Джонни. У меня был единственный способ снова обрести покой — позволить Джонни уйти. И я это сделал.

Очнувшись от воспоминания, поднимаюсь с твердым намерением продолжать путь. Собаки носятся вокруг меня, но их ретивость сдерживают ремни. Вообще каждый раз, когда они видят, что я собираюсь идти, даже после короткой пятиминутной передышки, они приходят в полный восторг и ведут себя так, будто забыли, что прошли уже не один десяток миль, а может им просто нравится путешествовать. Джонни вел себя точно так же. Я говорю им: «Пошли, ребята», — и они устремляются вперед, навстречу необъятным горным цепям. Я стараюсь не думать о плохом и не задерживаться. Все мои мысли заняты борьбой, которая нам предстоит.

Я прислушиваюсь к тому, как лед, сковывавший реку на протяжении многих месяцев, разламывается на куски, которые тут же уносит течение. Звук чем-то напоминает топанье по земле или стук барабана. Да, лед тает, но намного медленнее, чем я думал. Я предполагал, что весь снег стает примерно за семь дней, как это происходит в других, более южных, районах Аляски. В горах же все иначе. Кажется, что снег здесь будет лежать еще много-много недель. К полудню солнце начинает светить очень ярко, и снег, лежащий на склонах гор, превращается в капельки воды, которые, после того как солнце скрывается за горизонтом, снова замерзают. По утрам образуются огромные, пугающие меня своим внушительным видом сосульки.

Мне предстоит преодолеть еще одну реку, которая гораздо шире, чем Калуривик-Крик. Мне казалось, что дорога будет более легкой, но, к сожалению, я ошибся. Днем я проделал очень большой путь на лыжах по льду реки. Те же участки, где появились трещины, пришлось обходить по снежным сугробам. Вообще лед тает очень неравномерно. Кое-где его уже нет совсем, а всего через какую-то сотню футов он появляется снова, словно дыхание теплого ветра сюда вовсе и не проникало.

Я подхожу к огромной зияющей пропасти, которая тянется вдоль реки. Перейти реку не получится, так как она слишком глубока и течение чересчур стремительное. Если честно, я ужасно озадачен, понятия не имею, как продолжать путь. В настоящий момент я нахожусь на высоте около ста футов. Кажется, что пропасть совсем рядом. Во всяком случае создается впечатление, что преодолеть ее вполне реально. Но что ждет меня после? Я старательно всматриваюсь в даль и обдумываю все возможные маршруты. В итоге я прихожу к выводу, что у меня есть только один вариант. Я принимаю решение выяснить, что же все-таки находится на равнинной части склона, потому тащу вещи вниз, оставляю их у подножия горы, а сам налегке забираюсь на гору. Около полумили я поднимаюсь по крутым склонам, расположенным вдоль реки, и пытаюсь отыскать дорогу. Мне нужно обойти пропасть и снова выйти к скованной льдом реке. При этом я должен быть весьма осторожным и осмотрительным, чтобы не упасть и не потерять сани. Чем дальше я продвигаюсь, тем больше трудностей возникает на моем пути. Горы становятся слишком высокими. Придется переходить через них или же искать иной маршрут через реку. На это уйдет как минимум день, и все усилия, которые я предпринимал в последние два дня, сойдут на нет. Иду обратно, к тому месту, где оставил сани, при этом делаю все возможное, чтобы не утонуть в снегу.

Я отвязываю поклажу и делаю несколько шагов вверх по крутому склону высотой примерно в сто футов, который покрыт огромными остроконечными камнями. В скалах снег очень рыхлый, и я постоянно проваливаюсь, причем очень глубоко. Да, пожалуй, участки, подобные этому, — «самое слабое звено». Я стараюсь шагать как можно шире, но иногда сугробы настолько огромны, что, несмотря ни на что, все равно проваливаюсь, нередко аж по пояс. Снег, лежащий у подножия, тает быстрее, ведь скалы отражают тепло. Уилл и Джимми зачастую перепрыгивают через подтаявшие зоны, но если они слишком широки, собаки переплывают их как ни в чем не бывало. У них свой, особый стиль плавания: передними лапами они загребают воду, а задними отталкиваются. Они передвигаются довольно быстро, практически под прямым углом и не обращают на меня никакого внимания. Такое впечатление, что эта парочка учуяла вдали какой-то интересный запах и в поисках его источника устремилась вперед, оставив меня с моими проблемами один на один. Правда, один раз они оглянулись, видимо, желая выяснить, почему я иду так медленно. Скалы и ущелья вокруг их совсем не пугают. Собаки не считают их опасными для жизни. Что ж, я разрешаю братьям немножечко порезвиться — они этого заслужили.

Я иду дальше, мимо очередной отвесной скалы. Одни сани тащу прямо перед собой.

На то чтобы перенести всю экипировку, у меня уходит около часа. Я забираюсь на довольно крутой склон, укладываю вещи и отправляюсь в путь, при этом тщательно слежу за тем, чтобы сани не опрокинулись. Достигнув места, с которого можно спуститься вниз по реке (я обнаружил его ранее), снимаю лыжи и спускаю их вниз, туда, где поверхность довольно ровная. Вообще я очень беспокоюсь, что лыжи будут скользить, потому надеваю на них альпинистские кошки, увеличивающие трение и, как следствие, уменьшающие скорость. Эти приспособления очень помогают мне, когда я спускаюсь с горы или когда собаки бегут по ледяной реке слишком стремительно, и мне нужно чуть-чуть притормозить. Думаю, без них собаки завели бы меня туда, где лед достаточно тонок, а с ними я могу хотя бы как-то им противостоять. Кошки были придуманы специально для альпинистов, чтобы им было легче покорять самые крутые склоны, они помогают не провалиться в снег. Наверное, их создатели и представить не могли, что их изобретения помогут одинокому путешественнику в борьбе с парочкой быстрых терьеров, которые ради добычи готовы на все.

Я подхожу к почти отвесному склону. Преодолеть его можно только двигаясь спиной вперед, что я и делаю. Прямо перед собой я везу сани. Это очень непросто — наклонять их голыми руками и одновременно спускаться по неровной поверхности, покрытой мокрым снегом. Пару раз я чуть было не потерял равновесие, но, слава Богу, все обошлось. Стараюсь держать ситуацию под контролем. Я увяз в снегу примерно на два фута, но в этом нет ничего страшного, даже наоборот, снег позволяет мне почувствовать себя в безопасности. Вообще если бы не сугробы, этот склон мне бы ни за что не покорился. Глубокие следы, которые я оставляю, очень мне помогают. Наконец моя цель достигнута. Собаки давно уже поджидают меня — преодолеть это препятствие для них не составило труда, впрочем, как и любое другое. Я возвращаюсь за вторыми санями и вновь проделываю этот нелегкий путь. Так я постепенно переношу все свои вещи и аккуратно складываю их на льду, который все еще сковывает речку. Далее мне приходится тянуть сани через неглубокую, но довольно каменистую канаву. Наконец я снова оказываюсь на земле, покрытой снегом, чему несказанно радуюсь, ведь это значит, что можно спокойно идти вперед в течение довольно долгого времени, слегка передохнуть и морально подготовиться к преодолению новых препятствий.

Однако мои надежды были напрасными. Не успел я пройти даже одну милю, как на моем пути встретилась еще одна скала. Она не кажется мне очень опасной. С помощью простых зигзагообразных движений я довольно легко забираюсь наверх и без проблем спускаюсь, надев альпинистские кошки. Чтобы снова выйти к реке, приходится изрядно помучаться. В это время Уилл неожиданно устремляется вперед, наверное, учуял добычу. Вот он уже примерно в полумиле от меня. Я с трудом могу разглядеть его. Издалека он кажется таким крошечным… Господи, забраться на такой крутой склон вряд ли под силу даже профессиональному альпинисту! Может быть, он идет по следу росомахи. В поисках пропитания эти животные часто отправляются в горы. Я очень беспокоюсь, что Уилл может провалиться в какую-нибудь расщелину или же начнется сход лавины, которая подхватит моего бедного пса и унесет на верную гибель. Я отчетливо вижу несколько покрытых свежим снегом вершин, поэтому последнее более чем вероятно. Слава Богу, спустя полчаса Уилл возвращается. Он цел и невредим, тяжело дышит и приветливо вертит хвостиком.

На том берегу, где река делает небольшой изгиб, растут прекрасные ели. Это место очень напоминает парк. Именно там я устанавливаю палатку и устраиваюсь на ночлег. Мне очень повезло, что сегодняшний день прошел без травм и неожиданных падений и что я справился со всеми трудностями. Но что ждет меня завтра, я не знаю. Тревожные мысли о завтрашнем дне меня не отпускают. Конечно, волнуюсь, но надеюсь, все будет хорошо и я смогу продвинуться вперед. Да, за весь день пройдено всего две мили, но самое главное — чрезвычайно опасные участки остались позади, поэтому я доволен.

Чувствую ужасную боль в правой лопатке — наверное, из-за того, что не один раз затаскивал сани наверх. Как правило, там, где река делает поворот, поверхность земли ровная, но труднопреодолимые скалы все же встречаются. Чтобы миновать их, приходилось сворачивать и идти сквозь чащу. Конечно, это не доставляло мне большого удовольствия, но другого выхода все равно не было. Большинство я смог обойти, однако две последние стали для меня серьезным испытанием. Поскольку река очень длинная и почти все время скована льдом, правильнее и легче будет обходить горы, а не идти напрямик. Я буду счастлив, когда наконец избавлюсь от уже порядком надоевших мне саней и отправлюсь в путь с одним рюкзаком за плечами. Но, к большому сожалению, у меня осталось огромное количество еды, да и снега пока еще слишком много.

На следующий день я обнаруживаю на берегу каменные плиты, скованные льдом. Это истинное удовольствие — идти по идеально ровной поверхности. Река становится все шире, ее узенькие притоки уже совсем растаяли. Преодолеваю милю за милей, и путь дается легче, чем я мог себе представить. Стараюсь придерживаться правой стороны. Я вижу, что впереди Амблер поворачивает направо, вижу прекрасные горы, поражающие своим величием. Они достигают в высоту тысячу футов и издалека напоминают гигантскую каменную глыбу. Склоны настолько круты, что на них совсем нет снега. От этого их цвет неестественно серый. Такое впечатление, что река устремляется прямо в далекие горы. Сложно понять, что в действительности она поворачивает направо и несет свои воды совершенно к другой горе, которая находится совсем рядом. С левой стороны река разделяется на небольшие каналы. С того места, где я нахожусь, невозможно различить путь, однако карта говорит, что горы преодолимы, и у меня нет основания ей не доверять. Но я вижу только нескончаемую горную цепь. Кажется, горы повсюду. Я проведу среди них как минимум день, а может и больше, в зависимости от того, с какой скоростью буду передвигаться, но у меня уже захватывает дух при виде этих гор, которые кажутся какими-то нереальными. Да, я неоднократно испытывал страх. Меня нередко посещали сомнения. Я не раз думал о непрочности льда, о том, как опасно все-таки путешествовать в одиночку. Но даже несмотря на все это, я уже загипнотизирован этим открывшимся передо мною величием гор и необъятностью земли. Господи, почему же я не был здесь раньше? И как же счастлив, что я здесь сейчас.

Я преодолел очередной большой поворот. Столь полюбившиеся мне каменные плиты остаются позади, поэтому приходится пробираться сквозь лесную чащу. Это, мягко говоря, не очень приятно. Больше всего меня раздражают небольшие кустики, которые пробиваются сквозь тонкий слой снега. Я то и дело наступаю на них. Такой способ передвижения больше напоминает обычную ходьбу, а вовсе не ходьбу на лыжах. К тому же он значительно уменьшает скорость, из-за чего я сержусь еще больше. Сани приходится тащить, используя только грубую мужскую силу. Иногда на то, чтобы сдвинуть их с места, уходит несколько попыток. Река, которая становится все уже и уже, почти полностью покрыта льдом. Только на берегах лед постепенно начинает таять. Через каждую сотню ярдов река делает очередной поворот, и всякий раз я встаю перед выбором — деревья или лед. Обычно отдаю предпочтение деревьям, мне кажется, что это все-таки меньшее из двух зол. Я никак не мог допустить, чтобы мои ноги промокли, да и перенести снаряжение через реку было бы ой как непросто.

Приближаюсь к скале высотой в тысячу футов, которая должна вывести меня к Накмактуак-Пасс и реке Ноатак. До них еще около пятнадцати миль. Думаю, что от саней и лыж нужно избавляться. Иначе вряд ли смогу одолеть этот подъем.

Уже добрую половину дня я иду на лыжах сквозь густую чащу. В основном здесь растут ели, которые изредка чередуются с одинокими ивами. Я передвигаюсь очень медленно. Мне настолько тяжело, что всерьез подумываю о том, чтобы уже сейчас бросить лыжи и продолжить путь пешком, но есть опасность увязнуть в снегу. Только это меня останавливает. Даже не знаю, откуда берутся силы, чтобы идти дальше. Деревья стоят настолько близко друг к другу, что я буквально протискиваюсь между их толстыми стволами. Я трачу чересчур много сил и осознаю это. Но надежда на то, что со дня на день снег растает и я смогу двигаться с нормальной скоростью, все равно не угасает. Идти так, как иду сейчас, — это каторжный труд. И потом я волнуюсь, что собакам это порядком надоест и они убегут от меня.

Один раз за сегодняшний день приходится делать вынужденную остановку и целый час ждать пропавшего Джимми. Наконец я слышу его протяжный вой, это значит, с ним все в порядке. Я отправляюсь на его поиски и нахожу его на противоположном берегу в зарослях еловых деревьев. К этому времени я научился различать, что собаки заблудились, по вою — протяжному и жалобному. Обычно Уилл быстро нападает на след Джимми, но бывает, что он и сам теряется.

Хуже всего, когда теряются оба, они бродят по лесу и воют с разных сторон. Иногда находятся на большом расстоянии друг от друга, и обнаружить их местонахождение трудно. Бывает так, что я направляюсь туда, откуда доносится вой, но тут же я слышу их голоса в совершенно другом месте. Вообще в таком случае правильно было бы не искать их вовсе и подождать, пока они сами поймут, что заблудились, и встретятся в одном месте, где и будут ждать меня.

После полудня я пересекаю реку. Слава Богу, она все еще скована льдом — это очень успокаивает. Но выйдя к устью, разветвляющемуся на отдельные рукава, обнаруживаю, что маленькие притоки практически растаяли, поэтому единственный способ преодолеть их — перейти вброд. В этом у меня нет абсолютно никаких сомнений — за время путешествия я научился понимать такие вещи сразу. Не медля ни секунды, снимаю лыжи и перепрыгиваю на противоположную сторону, а затем рывком притягиваю сани. Вторые, меньшие по размеру, я решаю с собой не брать. Прикладывая огромные усилия, везу сани по скалам до следующего притока и проделываю то же самое. Таким образом, в общей сложности я преодолеваю все шесть извилистых речушек. В этом месте солнышко светит постоянно, именно поэтому здесь так быстро растаял лед, да и снега осталось очень мало. Вода шумит повсюду. На высоте 200 ярдов под сенью раскидистых елей я разбиваю палатку. К моему огромному удовольствию, снега здесь практически нет. У меня под ногами голая земля, чему несказанно радуюсь. Вечер довольно теплый, ветра почти нет. Повсюду валяются сухие ветки, и я получаю истинное наслаждение, занимаясь разведением костра. Кроме нескольких луж, образовавшихся в результате таяния снега, на протяжении нескольких сотен ярдов земля абсолютна сухая. Устраиваться на ночлег в таких условиях — очень приятная перемена по сравнению с тем, что было раньше. Я могу свободно гулять, дышать воздухом, и это прекрасно.

Лес в долине Амблера вполне соответствует канонам Аляски. В ширину он занимает приблизительно три-четыре мили. Устремляются ввысь пушистые мохнатые ели, а на обоих берегах возвышаются величественные горы. Река, которую я сегодня перешел, осталась вне зоны видимости. В том месте, где она впадает в Амблер, земля совсем ровная. Наверное, этому не в малой степени способствуют осадочные горные породы. Их здесь огромное множество, из-за чего даже остатки снега и льда приобретают коричневый оттенок. Вообще у меня такое впечатление, будто я попал в настоящий оазис. Здесь можно было бы установить еще сотню палаток, а хвойные деревья послужили бы вполне надежным укрытием от возможных бурь и ненастий. Вместе со всеми притоками извилистая река достигает в ширину около ста ярдов. Лед по-прежнему сковывает и саму реку, и каждый ее приток. Если пройти немного дальше по песчаной поверхности, то можно увидеть небольшую бухту. В том месте тоже есть долина, правда, она намного меньше той, что образует Амблер, имеет прямоугольную форму и не такая пологая. На расстоянии примерно полумили вверх по течению горы точно сжимаются и образуют непроходимое ущелье. Далее открывается и вовсе необыкновенный вид: очень высокие и почти отвесные горы с белоснежными склонами устремляют свои вершины к яркому голубому небу.

В такие уютные теплые вечера, когда разведен костер и на душе хорошо и спокойно, меня неизбежно охватывает какой-то благоговейный трепет. Сейчас при мысли о величии экспедиции, которую я предпринял, об абсолютной свободе, которую мне дарует окружающая меня дикая природа, я прихожу в дикий, неописуемый восторг. Я могу отправиться куда угодно, невзирая ни на какие общественные запреты. Единственное, что ограничивает мой путь и время, которое я готов на него потратить, — это еда, которую мне под силу нести на плечах, найти или же убить. Я думаю о том, что чувствовал Даниэль Бун, когда он впервые покорял впадину Кумберленд, пытаюсь вообразить мысли Джима Бриджера, стоявшего на берегу реки Йеллоустоун в Скалистых горах. Несмотря на все те трудности, которые уже преодолены и которые мне только предстоят, в этом момент духовного просветления я всерьез задумываюсь, а стоит ли вообще возвращаться в Орегон.

Тут, как обычно, начинаю вспоминать друзей и свою домашнюю жизнь. Из-за того, что я оставил Джулию одну на такой долгий срок, она забудет меня. Эта тревожная предательская мысль часто приходит мне в голову. Возможно, она переедет в другое место и научится жить без меня. Мы познакомились больше двух лет назад в Орегоне. Это было свидание вслепую. У нее слегка выдающийся подбородок, темно-каштановые волосы и завораживающие голубые глаза. Спустя несколько месяцев я поведал ей о своем желании в ближайшие годы отправиться на Аляску и провести там довольно много времени. Она честно призналась, что ей не очень нравится эта идея. Жить без меня не менее четырех месяцев ей совсем не хотелось. Это был как раз тот ответ, которого я ожидал. А ведь я даже не сказал ей, что на самом деле мечтаю прожить на Аляске целый год, в хижине, которую возведу своими собственными руками. Я был уверен, что это станет камнем преткновения, ведь Джулия очень любит находиться среди людей и ни за что не пожелает отпустить меня одного. Вы почти не встретите на Аляске женщин (да, впрочем, и мужчин), живущих в одиночестве. Но мы продолжили встречаться, и постепенно я пришел к мысли, что смогу принести эту жертву и продолжить жить в Орегоне. Я был уверен, что она здесь счастлива, а для меня это самое главное. В конце концов, в Орегоне немало лесов, а летом я смогу посещать Аляску или другие далекие уголки Земли, где мечтал побывать.

Прямо сейчас звоню ей домой и прошу ее сделать так, чтобы у реки Ноатак мне передали новые запасы еды. В противном случае есть два варианта — или повернуть назад к Амблеру, или же обречь себя на голодную смерть. Естественно, ни один из них меня не устраивает. Кажется, Джулия очень рада услышать мой голос, но разговаривать долго мы, к сожалению, не можем. Вообще эти краткие, лаконичные беседы могут разрушить наши отношения — мы ведь даже толком не общаемся. Джулия обещает все устроить. Через некоторое время я перезваниваю ей (еще раньше мы обсуждали возможность привлечения к этому делу частного самолета), и она подробно объясняет мне план. Ко мне навстречу на маленьком самолете к реке Ноатак вылетит мужчина, который работает на небольшой фирме недалеко от Коцебу. Если лед озера Матчарак покажется ему достаточно крепким, он попытается приземлиться прямо на него. Если попытка окажется неудачной или если я собьюсь с курса и не смогу выйти к озеру, он спустится как можно ниже, максимально уменьшит скорость и сбросит драгоценные пищевые запасы на землю. Я почему-то нисколько не сомневаюсь, что все это он уже неоднократно проделывал раньше, поэтому совсем не беспокоюсь. С помощью GPS я определяю место, где Нушралутак-Крик впадает в Ноатак. Судя по карте, местность здесь равнинная, поэтому, если я не сумею переправиться через реку, все, что мне нужно будет сделать, — просто показаться.

Уже через несколько недель навстречу мне отправятся мои братья. Интересно, радуются ли они этому обстоятельству и, если да, то насколько сильно. Очень жаль, что с нами не будет Рика, но у него двое маленьких детей, которых он не может оставить. Майк мечтал о путешествии в национальный парк Арктики с тех пор, как ему исполнилось семнадцать. Думаю, мое путешествие помогло ему решиться и его заветное желание наконец осуществится. Очень надеюсь достичь Анактувук-Пасс 26 мая и встретиться с ним и Стивом. Будет просто здорово увидеть их спустя столько времени! Вместе с ними приедет и Джулия. С ее стороны это огромная жертва. Я очень надеюсь, что дорога не будет для нее слишком изнурительной.

Майк каждое лето предпринимает десятидневный поход. Один раз мы с ним отправились в заповедник Боба Маршалла в Монтане. Однажды после тяжелого трудового дня, половину которого мы провели на охоте, а половину занимались рыбной ловлей, Стив, Майк, Джеф, армейский приятель Майка Хедрик и я, уставшие, но довольные, покуривали сигары и пили текилу. Был тихий теплый вечер. Майк взял с собой переносную печку и вот уже больше часа пытался заставить ее заработать. Он возился с ней целыми днями, и тут его нервы не выдержали. Майк буквально пришел в ярость — вскочил, бросил печку на землю и начал неистово втаптывать ее в грязь, так, будто бы убивал кобру. Он был ужасно рассержен, а мы, глядя на него, покатывались со смеху. Мы просто не могли удержаться — настолько забавно было смотреть, как Джеф пытается убить печку. Тридцать секунд спустя он пришел в себя и стал хохотать вместе с нами. Мне бы очень хотелось, чтобы, когда мы встретимся в Анактувук-Пасс, случилось что-то подобное.

Я ненавижу оставлять после себя мусор. Возникает такое чувство, будто осквернил священно чистую землю. Но несмотря на это, сегодня я выбрасываю лыжи, сани, толстую парку, лыжные ботинки, альпинистские кошки, запасной котелок и красивый шерстяной свитер, который приобрел в магазине Армии спасения. Приходится избавляться от всего этого, чтобы продолжить путь налегке. Теперь я могу идти пешком, и эти вещи мне не нужны. Я аккуратно складываю их в полной уверенности, что через какое-то время вернусь сюда, отыщу вещи и воспользуюсь ими снова. Обычно стараюсь не слишком тратиться на экипировку, зная, что все равно ее придется выбрасывать. Сэкономленные деньги пригодятся для покупки билетов на самолет — авиаперелеты сегодня дороги. Бережливость и простота придают путешествию естественность. Становясь частью дикой природы, я должен приобрести ее черты — уравновешенность и стойкость. Только обладая этими качествами, я смогу покорить неизведанные земли, пусть даже на мне будут одни лохмотья. Я бы хотел уйти, не оставляя следов. Для меня это означает вернуться к идеалам Генри Дэвида Торо[10]. Чем меньше денег я потрачу на какую-то вещь и чем дольше буду ею пользоваться, тем меньший ущерб я нанесу природе и, следовательно, больше времени смогу путешествовать и не возвращаться к скучной работе.

Я так устал тащить сани по земле, на которой уже не было снега и переправлять их через реки, что с радостью надел на плечи рюкзак. Однако он оказался невообразимо тяжелым, поэтому передвигаться приходится очень маленькими шагами, практически не отрывая ног от земли, и по возможности избегать гор. Впереди лежит большой каньон, чтобы обойти скалы, приходится несколько сворачивать с курса и идти сквозь густую чащу. Это приводит меня в отчаяние, и я то и дело посылаю проклятия, обращаясь к огромному молчаливому синему небу над моей головой. В течение нескольких часов ломаю ветки (иначе не смогу пробраться через лес) и иду по сугробам, куда то и дело проваливаюсь. Мой рюкзак постоянно задевает деревья. Я делаю все возможное, чтобы сохранить равновесие и удержаться на ногах. Собаки выглядят очень озадаченными. Мне кажется, наступил критический момент. Я хватаюсь за голову, совершенно разбитый, опускаюсь на землю и почти рыдаю.

В этом Богом забытом месте я абсолютно один, и никто, никто не поможет мне. Чтобы выбраться отсюда, нужен месяц огромных, нечеловеческих усилий. Ко мне подходит Уилл. Он прижимается к моей груди и смотрит прямо в глаза, боясь шелохнуться. Наверное, он пытается сообразить, что со мной происходит, а может быть, уже обо всем догадался. Мельком взглянув на него, я понимаю: его не сломят никакие трудности. Моральный дух Уилла непоколебим, значит, и я смогу выдержать все испытания. Путешествие явно пошло собакам, и особенно Уиллу, на пользу — они расцветают на глазах, с каждым днем становятся все более сильными и воодушевленными. Для меня они настоящий источник сил.

Я уверен, что любой нормальный человек на моем месте не стал бы продолжать путь и отправился обратно или попросил бы, чтобы за ним прислали самолет. Любой, но не я. Впереди меня ждет что-то поистине необыкновенное, прекрасное и невообразимое, что-то даже более величественное, чем можно себе представить. Самообладание и уверенность в себе мне сейчас просто необходимы. Видно, что собаки тоже очень устали, но при этом довольны и с надеждой смотрят на меня. Наконец я окончательно прихожу в себя. В конце концов, если мне станет слишком тяжело, я в любой момент могу остановиться и уехать отсюда домой. А еще я могу разбить палатку и провести в ней пару недель. Меня ведь никто не заставляет делать то, что я делаю. Я сам себе начальник. Обдумав все это, поднимаюсь, собираюсь с мыслями и принимаю решение изменить курс. Только это поможет справиться с многочисленными деревьями, кустарниками и сугробами. Свернув направо, иду вдоль реки, там, где нет зарослей. Так я выхожу на противоположную сторону. Место здесь очень просторное, открытое, просто создано для того, чтобы установить палатку. Вообще это верхняя граница лесной полосы, которая проходит через всю Северную Америку. Как утверждает мой брат Майк, Боб Маршалл в свое время объяснил, почему деревья не растут на севере. Это связано с тем, что они пока не привыкли к новому климату, установившемуся после ледникового периода, а вовсе не с тем, что, как полагает большинство, здесь слишком холодно и дует сильный ветер.

Наконец я останавливаюсь. Мне намного лучше. В конце дня, когда уже проделана большая работа и все препятствия остались позади, всегда становится легче, но поскольку сегодня день был особенно сложный, контраст ощущается намного сильнее. Я отдыхаю, нежась в лучах вечернего солнышка, и наблюдаю за собаками. Они бегают вверх и вниз по склону и пытаются выгнать грызунов из их норок. Они тщательно обнюхивают каждую ямку и, если чувствуют свежий запах, начинают копать. Не знаю, откуда у них берутся силы. Глядя на них, я чувствую себя намного увереннее и спокойнее и понимаю, что должен продолжать путь.

Завтра придется преодолевать крутой подъем. Отсюда я прекрасно вижу гору, которую мне предстоит покорить. Это задача кажется очень сложной, практически не выполнимой. Я не слышал, чтобы кто-нибудь делал это до меня. Если бы у меня с собой не было карты и я не имел бы возможности осмотреться, то решил бы, что выбранный мною путь нереален. Впереди, кроме узкой полоски тундры, протянувшейся на тысячу футов, не было ничего, кроме остроконечных скал и ущелий. Я никогда не видел такого огромного количества отвесных гор, склоны и вершины которых были покрыты снегом. Никогда еще я не видел такой бесплодной земли. Мне понадобились недели, чтобы прийти сюда, но, поверьте, это того стоило.

С большим трудом и с огромной осторожностью я забираюсь на очень высокую, почти отвесную гору, вершина которой вонзается в спокойное небо над бассейном реки Амблер. Медленно-медленно поднимаюсь все выше и выше, сгибаясь под тяжестью своего неподъемного рюкзака. Останавливаюсь на минутку, чтобы чуть ослабить натяжение лямок. В это время раздаются пронзительные крики тетерева. Он довольно быстро улетает. Эта первая птица, которую я увидел здесь и за которой к тому же могу понаблюдать. Вообще эти птицы не любят залетать так далеко. Чтобы преодолевать большие расстояния, им приходится усиленно работать крыльями, поэтому они такие сильные. Тетерева летают довольно низко. Они не ловят потоки воздуха налету, подобно хищным птицам, потому что набирать высоту им не нужно. Ведь вся их пища в лесу, в тундре, и они не перелетают с места на место.

Я оборачиваюсь и смотрю туда, откуда только что пришел, на каньон, который, слава Богу, остался позади. Чем выше поднимаюсь, тем более глубоким и опасным мне он кажется. Я иду еле-еле и по возможности сдерживаю дыхание, чтобы не тратить чересчур много сил. Если впереди долгая дорога, лучше идти равномерно и ни в коем случае не переходить на быстрый шаг. Последнее приведет к большим затратам энергии. Поверьте моему опыту — двигаясь медленно, но верно, за день вы пройдете намного больше, нежели если будете пытаться увеличить скорость. И вот я уже наверху. Оказывается, здесь берет начало огромное плато, которое простирается на много миль в длину и ширину. Мне приходится идти по скользкой тропе рядом с вершиной. Конечно, это не очень приятно, но вполне терпимо. А вообще я стараюсь избегать снега, находясь на скале высотой в тысячу футов, нельзя позволить себе поскользнуться. Но главное я почти уверен, что река Ноатак совсем близко.

Думаю, что самое страшное осталось позади. Права на ошибку у меня больше нет. Я стою на высокогорном плато. Дух захватывает при мысли, что мне предстоит его преодолеть. Вокруг бескрайняя пустыня, повсюду лежат каменные глыбы, а горы давят, сжимают меня с обеих сторон. Мой путь на север напоминает гигантскую траншею — глубоководный каньон окружен отвесными скалами, покрытыми снегом. Такое впечатление, что они существуют с доисторических времен. А может я вовсе попал в другой мир, где царствуют древние млекопитающие или космические пришельцы. Это жуткое, зловещее место. Здесь негде спрятаться от опасностей. Единственное возможное укрытие — это моя маленькая палатка, которая то и дело наклоняется под порывами сильного ветра. Однако, мысль о том, что я познаю такой одинокий, необитаемый край вовсе нисколько не занимает меня и отнюдь не поднимает мне настроение. Наоборот, я прихожу в отчаяние, когда думаю, что мой путь к Ноатаку пройдет по этому скалистому ледяному коридору. Наверняка дорога будет длинной и займет несколько дней.

В первой половине мая на северной стороне Накмактуак-Пасс царит предательский холод. Местность то и дело прорезают глубокие овраги и скалистые горы. Кроме того, осталось еще довольно много покрытых снегом участков, которые нередко достигают около ста ярдов в ширину и трех футов в глубину. Примерно через каждые десять шагов я по пояс проваливаюсь в сугроб. Чтобы ехать на лыжах, снега явно недостаточно, но когда идешь пешком, кажется, что его слишком много. Единственная мысль, которая придает мне сил, — это мысль о том, что скоро у меня будет еда и я наконец получу возможность отдохнуть. Осталось пройти всего каких-то двенадцать миль.

Путь через перевал лежит параллельно верховьям Амблера. Я вижу глубокое, практически вертикальное ущелье, которое занимает несколько миль. Затем оно как бы делает поворот на девяносто градусов и оказывается на моем пути. Получается, чтобы выйти к Ноатаку, мне нужно сперва как-то обойти его.

Первый день на плато я иду пешком и постоянно проваливаюсь на тех участках, где корочка льда слишком тонкая. Я стараюсь быть очень аккуратным, передвигаться маленькими шажочками, но все равно то и дело оказываюсь по пояс в снегу и шлю проклятия скучному серому небу. Причем каждый раз это случается так неожиданно. Я не успеваю скоординироваться и падаю как подкошенный. Это очень опасно, ведь так можно повредить колено. Дело в том, что воздух очень сухой и морозный, поэтому так трудно удержать равновесие. Каждый раз мне приходится вновь натягивать рюкзак, который весит около шестидесяти фунтов (он такой тяжелый, потому что я несу зимнюю палатку весом семь фунтов, ружье в шесть фунтов, пули и еще кое-какую зимнюю экипировку). Я поднимаюсь и продолжаю путь, однако через минуту картина повторяется. Иногда пытаюсь обходить опасные участки, но на это уходит слишком много сил и времени, потому что, как правило, они довольно длинные и по форме чем-то напоминают пальцы. В итоге на моем пути встречается другой такой же участок, через который приходится идти напрямик. Таким образом, я «пробурил» здесь около сотни лунок.

К этому времени я понял, что в том месте, где из-под снега показывается зеленая травка, снег неглубокий и лучше идти именно там. Да, я все равно буду падать на каждом шагу, но, по крайней мере, я точно знаю, что не провалюсь. Еще я учусь «читать» снег. Его блестящая гладкая поверхность, в отличие от рыхлой и неровной, говорит о том, что здесь корочка еще очень твердая и выдержит мой вес. Думаю, что наиболее опасны участки, освещенные солнцем, — там корочка быстро тает. Все это я понял не сразу, а некоторое время спустя, и то благодаря Уиллу. Я долго наблюдал за ним и думал, почему он бежит не прямо, а как-то зигзагообразно, словно пьяный или сумасшедший. Оказывается, он всего-навсего не хотел провалиться в снег и выбирал оптимальный путь. Итак, я стараюсь идти только по «правильным» участкам, но, к сожалению, они встречаются не очень часто, и я то и дело проваливаюсь.

Порой, прежде чем выбраться на землю или другую твердую поверхность, приходится идти по пояс в снегу не менее сорока ярдов. После очередного падения у меня уходит несколько минут на то, чтобы прийти в себя и сделать хотя бы один шаг вперед. Это самые ужасные моменты. Я прихожу в бешенство и начинаю сыпать ругательства, точно пьяный матрос. Мне и в голову не приходит прервать свое путешествие. Просто сейчас стало совсем очевидно, что оно будет более экстремальным и сложным, чем все предыдущие.

Я очень беспокоюсь за собак. Сейчас их нельзя вести на привязи. Будучи предоставлены сами себе, они бегают, где им вздумается. Несколько раз они приближались к ущелью реки Амблер. Я кричу что есть мочи, зову их обратно, но они не откликаются. А ведь стоит им хотя бы на миг потерять опору, они поскользнутся и упадут в пропасть. Иногда собаки оказываются в опасной близости от ущелья, но сразу несутся обратно. В конце концов, я понимаю, что они не упадут, но тем не менее мне страшно. За Уилла волнуюсь сильнее, поскольку он любит рисковать. Неподалеку от каньона можно увидеть множество маленьких овражков. Если подойти чуть поближе, их очертания станут более ясными и отчетливыми. Они очень крутые, и если я провалюсь, то вряд ли смогу выбраться. Поэтому необходимо проявлять осторожность. Падение в овраг будет означать верную смерть. Если бы я вовремя это не осознал, то, наверное, меня бы уже не было.

Один раз я громко позвал Уилла. Он показался у одного из таких овражков.

— Иди сюда, Уилл, — кричу я. — Уилл, немедленно возвращайся! Немедленно!

Я звал его несколько раз. Каким-то таинственным образом он наконец слышит меня и понимает, что ему угрожает опасность. Уилл поворачивается и аккуратно уходит прочь от оврага. Я успокаиваюсь, но в голову лезут мысли о том, что могло случиться, если бы я вовремя не предупредил его. Я еще раз внимательно рассматриваю овраги и убеждаюсь, что лучше держаться от них подальше. Хотя, с другой стороны, если я вдруг оступлюсь, то, вероятно, все-таки смогу удержаться от падения. По опыту я знаю, что собаки, даже провалившись в овраг, смогут зацепиться за уступ и вылезти обратно. У этих собак потрясающее чувство равновесия и просто блестящие способности к лазанию. Но вряд ли я смогу помочь им, если овраг будет почти отвесный. Мысль о том, что нужно каким-то образом преодолеть этот неприветливый участок, приводит меня в отчаяние. Мне нужно собраться с силами, чтобы продолжить путь. Собакам придется позаботиться о себе самим. Я устал, да и несколько деморализован, поэтому не могу приглядывать за ними как следует.

На плато можно встретить совсем немного растительности. В основном это лишайники и дерн, который обычно растет в защищенных от ветра низменностях. Если начнется шторм, то несколько дней я буду вынужден провести в палатке, прячась от сильнейших порывов ветра и жесточайшего холода. Вообще я не хотел бы здесь задерживаться, поэтому очень стараюсь ускориться, но это просто каторжный труд. В первый день я смог преодолеть всего две мили, идти напрямик не получается, потому что необходимо миновать сугробы, успевшие мне порядком надоесть. Между тем они встречаются очень часто, а все вместе занимают почти половину общей площади.

В первую ночь на этом пустынном, открытом плато я устанавливаю палатку чуть ли не на единственном участке земли, не покрытом снегом. Не хочу лишний раз копать в снегу яму, если на то нет необходимости. Все-таки это трудная работа, требующая немало сил, а энергию мне сейчас нужно экономить. Я устраиваюсь на ночлег всего в пятидесяти ярдах от каньона, откуда ощутимо веет холодом. Пока мы на привале, я привязываю собак. Ночь они проводят со мной в палатке. Я очень боюсь, что они случайно упадут в овраг, поэтому прицепляю поводки к собственным рукам. Мы отдыхаем в тепле, не обращая никакого внимания на свирепый ветер на улице. Ветер дует с такой силой, что кажется, будто мимо нас проносится локомотив. Только бы он не повредил палатку. Я ничего не могу сделать, кроме как терпеливо пережидать ночь и молить Бога, чтобы с палаткой все было в порядке. Если ветер ее унесет, то мы вряд ли сможем пережить эту ночь.

Вообще здесь очень легко встретить свою смерть. Можно придумать не менее ста способов. Однако я стараюсь вести себя спокойно и даже немного легкомысленно. Знаю, что мне нельзя терять бдительность и надо тщательно планировать каждый свой шаг. Я всегда должен думать о своей безопасности. Я могу упасть со скалы, замерзнуть, свалиться в снежную яму, угодить под камнепад, провалиться под лед, лишиться палатки, умереть от истощения, голода или обезвоживания. Однако больше всего я боюсь, что окажусь в каком-нибудь ущелье, из которого не смогу выбраться. Когда ты путешествуешь в одиночестве, опасность увеличивается во много раз. Рядом не будет человека, который смог бы протянуть руку помощи и спасти меня, если бы мне это понадобилось. Мне бы очень хотелось, чтобы со мной был кто-то, кто мог бы мне помочь. Например, через час я могу отморозить пальцы, и никто не поможет собрать палатку. Если упаду в пропасть, никто не поможет мне выбраться оттуда.

Свои мокрые ботинки я оставил на ночь в предбаннике. Они затвердели от холода, словно кирпичи. Около часа уходит на то, чтобы они оттаяли. Только после этого удается их надеть. Я ставлю ботинки рядом с лежащими собаками, чтобы использовать тепло их тел, а затем кладу сверху и куртку. Собаки не возражают. Они сворачиваются клубочком, чтобы поспать немного подольше, и я тем временем аккуратно вынимаю ботинки и кладу их сверху Позже я поворачиваю их, чтобы лед растаял со всех сторон. В конце концов, я натягиваю пару шерстяных носков, засовываю ноги в ботинки и зашнуровываю их. Я вижу яркие лучи солнца, пробивающиеся сквозь горы. Надеюсь, день будет солнечный и ноги не замерзнут.

Второй день оказывается еще более трудным, чем первый. Мы снова сумели пройти только две или три мили. Как в страшном сне, мы идем по заснеженной дороге и вот наконец достигаем того места, которого я так боялся, когда вчера изучал карту. Это участок, где Амблер поворачивает направо и разделяет долину пополам, создавая зловещее препятствие на моем пути. Чтобы его преодолеть, придется как следует поломать голову. Река здесь размером с ручеек, но от этого не легче, потому что течение все равно очень бурное. Сейчас я нахожусь на восточном берегу. Перейти на другую сторону раньше было невозможно из-за слишком большой глубины. Эта река, несущая свои воды к остроконечным горным вершинам на востоке, напоминает огромную зияющую рану. Вряд ли в том направлении будет подходящий участок для переправы. Искать его я не собираюсь — точно уверен, что это бесполезно, а тратить силы понапрасну не могу. Придется придумать другой способ. Выход должен быть. Ведь безвыходных положений не бывает.

Оказавшись у самого края каньона, я внимательно изучаю поверхность, чтобы как можно аккуратнее спуститься вниз. Обращаю внимание на участок, который занимает сорок ярдов в ширину и простирается до самого дна. Я также осматриваю противоположную сторону. Путь наверх я тоже хочу предусмотреть заранее. Выбраться оттуда сперва кажется невозможным, но пара подходящих вариантов все-таки есть. Стены каньона практически вертикальные и очень неровные, покрытые мелкими зазубринами. Я чувствую себя ужасно подавленным, но обратного пути у меня нет. Я должен перейти ущелье, причем именно здесь. В противном случае мне остается только повернуть обратно к Амблеру. Но это, по меньшей мере, три недели изнурительной дороги, и я совсем не уверен, что мне хватит запасов еды. Не знаю, придется ли мне так поступить, но, пожалуй, это будет лучше, чем упасть в пропасть и разбиться насмерть. Ведь тогда никто не сможет найти меня и позаботиться о собаках.

Я спускаюсь очень медленно, стараясь сохранить равновесие. Полететь кубарем вниз и удариться головой о камни мне совсем не хочется. Но если на этом склоне еще есть снег, то избежать падения мне вряд ли удастся. Не буду даже пытаться. Спустившись на самое дно, я ищу способ перебраться через небольшой канальчик шириной в десять футов, покрытый льдом и снегом. Однако, я точно знаю, что под толстым слоем льда шумит бурный поток. Кое-где видны трещины, сквозь которые вода пробивается на поверхность. Такие водоемы наиболее опасны. О глубине канала я судить не могу, поэтому даже не знаю, смогу ли в случае чего перейти его вброд. Я наблюдаю за Уиллом. Он, как всегда, счастлив оказаться на новом месте. Вместе с Джимми они переходят через канал по самому узкому участку. Я делаю глубокий вдох и отправляюсь за ними. Мои ботинки сильно промокли — что ж, это вполне нормально, учитывая, что день клонится к вечеру. Ходить в резиновой обуви очень тяжело и неудобно, поэтому я надеваю кожаные походные ботинки. Вообще я уже привык ходить с мокрыми ногами. Я могу высушить и согреть их, только когда прихожу в палатку и снимаю ботинки.

Я выхожу на противоположную сторону и начинаю подниматься наверх. Первые пятьдесят футов, благодаря отсутствию снега, я преодолеваю без проблем. Затем делаю поворот и иду прямо, чтобы обойти стоящую на моем пути скалу. Прямо в нее упирается участок, покрытый снегом. Как раз на него я и выхожу. Выбираю место, где поверхность, как мне кажется, наиболее ровная, и аккуратно иду по нему. Но под снегом неожиданно обнаруживается обрыв величиной около пятидесяти футов. Одно неосторожное движение, и я окажусь в пропасти. Я делаю несколько крошечных шагов поближе. Увидев обрыв, сразу чувствую, как напрягся каждый мускул моего тела. Он настолько глубок, что даже невозможно разглядеть дно. Прежде чем окончательно замерзнуть, поворачиваю обратно, чтобы найти другую дорогу. Нет, подвергать себя такому риску я не хочу. Собаки уже преодолели это опасное место. Для них это просто земля, покрытая снегом, не более. Не знаю, осознавали ли они всю опасность, которая им угрожает, или даже не задумались об этом. Если бы они упали, то получили бы очень серьезные травмы. Иногда я думаю, что они больше напоминают диких овец, а не собак.

Я иду вниз по течению, по возможности выбирая участки, все еще скованные льдом. На моем пути попадаются горы, которые возвышаются прямо над поверхностью воды. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающего твердую поверхность, к большому сожалению, не наблюдается. Создается впечатление, что эта река везде, даже по краям, имеет одинаковую глубину. Сначала я делаю несколько маленьких шагов по так называемому берегу, но вскоре понимаю, что лед там очень тонкий, и решительно отказываюсь от этой затеи. Как мне кажется, ближе к центру слой льда толще, и я быстро перемещаюсь туда. При этом меня не покидает надежда, что за поворотом река станет хотя бы чуть-чуть мельче и, если лед треснет и я начну тонуть, то сразу коснусь ногами дна. Однако надежда была напрасной. За поворотом меня ожидают те же самые горы (их оказывается еще больше, чем на пройденном участке), сквозь тонкую ледяную корочку видна вода. Я почти на сто процентов уверен, что достать до дна я не смогу. От этой мысли меня снова бросает в дрожь. Я ужасно боюсь провалиться под лед, а сейчас это реально как никогда. Может, и не стоит идти дальше. У меня наступает приступ паники. Я поворачиваюсь кругом и быстро отступаю по льду, моля Бога о том, чтобы лед не треснул. Если я упаду, тяжелый рюкзак сразу потянет меня ко дну, и тогда моя смерть будет неминуемой. К счастью, все обошлось благополучно, правда, лед пару раз скрипнул под ногами. Непременно нужно найти другой путь. У меня начинается паника, смогу ли я выбраться отсюда, остаться здесь навеки совсем не хочется.

Этот каньон — всего лишь первая преграда на пути к Анактувук-Пасс. Сначала мне предстоит каким-то образом преодолеть его, а затем в течение многих дней двигаться по направлению к реке Ноатак, увязая по пояс в сугробах. И это будет только середина пути. Впереди еще сотня миль изнурительного пути. Я разговариваю сам с собой вслух — это помогает успокоить нервы. В глубине души я знаю, что этот поход мне вполне по силам, потому и не очень встревожен. Я не особо религиозен, но тем не менее произношу несколько молитв, мысленно возвращаясь в католическую школу, где я воспитывался. В течение дня раз двенадцать прочитываю «Отче наш» и столько же «Радуйся, Мария». Я просто не знаю, что еще можно сделать в моей ситуации. Молитвы помогают мне успокоиться. Это наводит на мысли о том, что люди всегда обращаются к религии, когда наступают трудные времена, и им кажется, что другого выхода нет. Но выход всегда можно найти. Я напоминаю себе об этом всякий раз, когда бросаюсь в очередное рискованное предприятие.

Еще один путь через каньон кажется более сложным и опасным, чем тот, который я выбрал сначала. Первые пятьдесят футов я должен буду подниматься вверх по отвесному склону. Затем я выйду на заснеженный участок, расположенный под небольшим наклоном. Правда, после десяти футов он приобретает большую крутизну, а наверху становится совсем вертикальным. Этот путь — действительно мой последний шанс. Я просто обязан его использовать. Сначала иду не торопясь, пытаясь немного отдохнуть. Добравшись до снега, опираюсь на носки. Так я создаю для себя опору — в противном случае, особенно учитывая тяжесть рюкзака у меня за плечами, есть опасность, что я не удержусь и упаду. Сейчас мне не помогут ни веревки, ни воск.

И вот я подхожу к самому сложному участку. Я оглядываюсь назад, пытаясь определить, насколько серьезную травму можно получить в результате падения. Только правильно измерив расстояние, я пойму, есть ли риск погибнуть. Я смотрю вниз, в пропасть. Она довольно узкая, кроме того, склон внизу довольно пологий (угол наклона всего лишь шестьдесят градусов, не более). Поэтому я убеждаю себя, что даже в случае падения, смерть мне не грозит. Но я могу получить серьезную травму, которая при отсутствии необходимой помощи может стать смертельной.

— Я должен это сделать, — говорю вслух, чтоб немного успокоиться, — это мой единственный шанс.

Затем, решив более не оглядываться, поднимаюсь вверх. «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое… — слова молитвы я произношу почти бессознательно, — да приидет царствие Твое… Господи, помоги мне выдержать это». Прежде чем сделать очередной шаг, я наступаю на снег и давлю что есть силы, чтобы мой след имел глубину хотя бы пару дюймов. Но делать это совсем не просто. Проделав это десять раз, я почувствовал, как сильно напряглись мышцы, но страх падения заставляет меня идти дальше. И вот я подбираюсь к выступу. Сейчас я должен двигаться особенно аккуратно, но в то же время очень быстро. Одно неверное движение, и, пролетев пятьдесят футов вниз, я приземлюсь на скалы. Преодолеть снежный выступ — отнюдь не легкая задача. При других обстоятельствах я бы даже не пытался делать это в одиночку и без специального троса. Приходится согнуться на шестьдесят градусов. Я иду не останавливаясь и по истечении пятидесяти минут, чтобы не потерять равновесие, хватаю снег голыми руками. Это самый опасный момент моего восхождения. Несколько секунд я висел над пропастью, держась за снег руками. Падение отсюда было бы наиболее болезненным. Но мои руки спасают меня, чему я несказанно радуюсь.

Тяжело дыша, я начинаю крайне осторожно и медленно подниматься. Я вытягиваюсь на несколько дюймов и переношу вес тела и рюкзака на ладони, по-прежнему крепко держась за снег. Это уберегает меня от падения. На сто процентов уверен, что, если бы не смертельная опасность, этот трюк бы мне ни за что не покорился. Я осторожно карабкаюсь и вот уже почти касаюсь ногами пальцев рук. Затем что есть силы упираюсь ступнями в снег, надеясь, что это поможет мне обезопасить себя. Между тем до выступа, где поверхность становится более менее ровной, остается целых тридцать ярдов, поэтому пока я очень боюсь выпрямиться. Я буквально вцепился в снег пальцами — мне кажется, только это спасет мне жизнь. Руки ужасно замерзли, однако нахлынувший страх перекрывает все остальные чувства, поэтому боли я не ощущаю. Я отдаю все силы, но боюсь, что мои мышцы скоро не выдержат такое напряжение. Даже когда я не двигаюсь, на меня накатывает огромная усталость. Но вот, кажется, дело сделано. Я отхожу от выступа футов на двадцать и только тогда перестаю осторожничать, выпрямляю спину и перехожу на обычный шаг. Мои ноги дрожат. Такое впечатление, что совсем скоро я потеряю остаток сил, но присесть и отдохнуть пока еще не могу. Сделав еще несколько шагов, я наконец выхожу на твердую поверхность и совершенно изможденный падаю на грудь, радуясь тому, что я в безопасности.

Тут ко мне бросаются собаки и с радостью меня облизывают. Они выбрали другой участок, более пологий, нежели тот, по которому шел я. Однако им грозила не менее серьезная опасность — в том месте овраг был очень глубокий и практически отвесный. Если бы они упали, то наверняка бы разбились. Одно время я наблюдал за ними, пытаясь сосредоточиться, но довольно быстро понял, что ничем не смогу им помочь. Кроме того, я слишком сильно беспокоился за себя. Собаки шли друг за другом. Они не показывали виду, что им страшно. Маленькую цепочку замыкал Уилл. Одна из его задних ног то и дело проскальзывала, но остальные три помогали ему удержаться. Вообще они настолько шустры и проворны, что падение вряд ли доставило бы им значительные хлопоты. Кроме того, сейчас они путешествуют налегке (всю экипировку отныне несу я), поэтому у меня не было никаких сомнений в том, что с ними все будет хорошо.

Несколько минут я неподвижно сижу на земле. Господи, как же это здорово — чувствовать себя в безопасности. Как, оказывается, мало надо для счастья!

— Хорошие мои, — говорю я собакам. Таким высоким голосом обычно разговаривают с маленькими детьми. — Да, мои дорогие, вы прирожденные альпинисты.

На следующий день путешествие по сугробам продолжается. Я по-прежнему стараюсь обходить сложные участки и также падаю через каждые десять метров. Если склоны возвышающейся на моем пути горы не покрыты снегом, я предпочитаю подниматься в гору, а не по-умному ее обходить. Иногда это намного легче, чем идти по глубокому снегу. Тем не менее чаще я все-таки выбираю сугроб, потому что на подъемы и спуски уходит очень много сил.

То и дело мне приходится переходить небольшие реки и каналы. Один раз на моем пути оказывается ров шириной около ста футов. Там же лежит довольно толстый слой снега, под которым бурлит вода. Я иду прямо за Уиллом. Приблизительно двадцать минут мы шагаем по снегу, который становится все более мокрым. Не дойдя до противоположного берега порядка двадцати футов, Уилл резко останавливается. Это наводит на тревожные мысли — он очень редко ждет меня. Может быть, Уилл не уверен в том, что нам угрожает скрытая опасность, а может и не придает ей должного значения. Но поворачивать обратно и искать иной путь я не хочу. Все равно это бесполезно — местность здесь абсолютно одинаковая. Поэтому уныло бреду вперед, надеясь перейти реку в том месте, где остановился Уилл. Незаметно приблизившись к собакам, я отстегиваю поводок и слегка похлопываю их по спине.

— Что случилось, ребята? Все нормально? — обращаюсь я к ним.

Они все равно не двигаются с места. Снег доходит до груди, а у Джимми — еще выше. Но как только я прохожу мимо них, они стремглав бросаются за мной, не делая никаких дополнительных движений и не издавая ненужных звуков. Они довольны, что я покажу им дорогу.

Вскоре я оказываюсь по пояс в снегу, вернее даже не в снегу, а в грязи, что вдвойне неприятно. Я чувствую, что под ногами у меня твердая поверхность, и потому обреченно иду вперед по ужасной, отвратительной слякоти. Я готов кричать от смертельного холода и чувства неизвестности. Ведь я совсем не знаю, что ждет меня впереди. В одном уверен точно — я не смогу помочь себе руками. Приходится быть особенно осторожным. Я делаю все возможное, чтобы сохранить равновесие и в буквальном смысле слова не упасть в грязь лицом. Кроме того, из-за тяжелого рюкзака я могу упасть навзничь. Чувствую, как мои ноги, особенно голени, начинает сковывать холод. Но я стараюсь как следует сосредоточиться, и это спасает меня от гибели. Спустя пару минут грязь становится более мелкой. Вставая на камни, я даже могу чуть-чуть согреть ноги. Уже благодаря тому, что они не в воде и не в снегу, я перестаю дрожать. Собаки подпрыгивают и выбираются из грязи, а поравнявшись со мной, стремительно бросаются на берег и сразу начинают активно изучать местность.

Вот таким образом, в результате двухдневной монотонной борьбы с сугробами, скалами и реками я наконец выхожу к Нушралутак-Крик, которая ведет прямо к Ноатаку. Поскольку высота здесь значительно ниже, снега становится намного меньше. При виде долины реки Ноатак я чувствую себя значительно спокойнее. Появляются тетерева и сухая трава, а вместе с ними — жизнь. Последнюю ночь я провожу на участке, где нет снега. Здесь даже тундра становится ласковой. Все мои страхи постепенно угасают. Я понимаю, что преодолел тот ужасный перевал и никакие опасности пока мне не угрожают. Двадцать один день, проведенный в горах Шуотко, превращается в воспоминание. Я очень надеюсь, что никогда больше не окажусь здесь, по крайней мере, не в это время года.

Я трогаюсь в путь. Если верить карте, до реки Ноатак остается не более четырех миль. Определить дорогу на севере не составляет никакого труда — точное местонахождение легко узнать с помощью GPS. Я могу разглядеть ближайший перевал, который мне предстоит преодолеть, или гору, которую нужно будет обойти стороной, еще за несколько дней до того, как достигну предполагаемого препятствия. Благодаря этому у меня остается куча времени, чтобы как следует изучить местность и спланировать маршрут. Изредка нормальному обзору мешают деревья. На этой стороне Накмактуак-Пасс их практически нет, за исключением нескольких маленьких ив, которые можно пересчитать по пальцам. Это настоящая тундра, распахнувшая свои широкие объятия. Если бы местность была равнинной, отыскать дорогу было бы намного сложнее, ведь горы и возвышенности являются лучшими ориентирами.

Проходит совсем немного времени, и я оказываюсь совсем неподалеку от Ноатака. Не скажу, что потратил много сил, скорее наоборот, этот путь был для меня легкой и довольно приятной прогулкой. Последние холмы остаются позади, и я выхожу к речной долине. По берегу замерзшего озера неуклюже бредет медведь гризли. Даже после того как на земле стаял весь снег, водоемы еще очень долго остаются скованными льдом. Я нахожусь на высоте примерно в 100 футов, поэтому могу хорошо разглядеть медведя. Я решаю передохнуть минут двадцать и заодно посмотреть, куда он направляется. Куда ни бросишь взгляд, повсюду поражающие своим великолепием необъятные просторы северной тундры. Медведь тяжело шагает вдоль озера, не останавливаясь ни на секунду, затем некоторое время идет по укрытой травой земле по направлению к Нушралутак-Крик и постепенно исчезает за горизонтом.

Я поднимаюсь на ноги и продолжаю свой путь к реке Ноатак. Иду той же дорогой, по которой минутой ранее прошел медведь. За все время путешествия я первый раз сталкиваюсь с ним. Не знаю, как они ведут себя в этих местах, поэтому стараюсь быть очень внимательным и держу собак при себе. В случае чего я в любую минуту готов достать ружье и быстро его зарядить (пули находятся в кармане брюк). А вот идти с заряженным оружием мне отнюдь не по душе, есть опасность споткнуться и случайно выстрелить в себя — это более вероятно, чем быть покалеченным медведем. Я разговариваю сам с собой, делая все, чтобы мой голос звучал как можно громче и приятнее, особенно, проходя сквозь густые заросли ив. Возможно, медведь уже учуял мой запах, если ветер дул в его направлении. Больше я его не видел, но, думаю, он знает, что мы с собаками находимся поблизости, поэтому держит дистанцию.

Наконец я добираюсь до реки, но переходить ее прямо сейчас страшновато. Мои ноги уже и так достаточно промокли, к тому же утром воздух еще не прогрелся, мышцы сильно болят. Поэтому я решаю сделать себе приятное — начать день в сухих ботинках. Я отправляюсь к озеру Матчарак. Оно достаточно широкое, поэтому, думаю, самолет, который доставит мне продукты, вполне сможет там приземлиться. Если же возникнут проблемы, то пилот просто сбросит сумки, чтобы я их подобрал. Приземлиться в другом месте вряд ли получится — земля здесь слишком неровная. Между тем пополнить пищевые запасы просто необходимо, потому что имеющейся сейчас еды до Анактувук-Пасс точно не хватит. Даже не представляю, что делать, ведь в этом случае я обречен на голодную смерть. Но в данный момент меня беспокоит мысль о том, как переправиться через реку. Громадные плиты льда плывут по реке, и от этого создается впечатление, что и вода в ней ледяная. Я смотрю на реку и прямо чувствую исходящую от нее прохладу. Меня буквально бросает в дрожь при виде нового препятствия, возникшего на моем пути. Оно действительно пугает меня, однако если я действительно хочу выбраться из этой бесконечной пустыни, то просто обязан это сделать. Мне нужно не просто пройти сотню миль, но и по ходу справляться вот с такими, казалось бы, безвыходными ситуациями. Постоянные трудности могут поколебать мою уверенность в себе, но этого нельзя допустить ни в коем случае.

Чтобы разом избавиться от терзающих меня страхов и сомнений, я решаю проявить силу воли и переправиться через реку прямо сейчас. Ведь тогда серьезное препятствие останется позади, и завтра утром я со спокойной душой тронусь в путь. Рюкзак я не снимаю. Река не очень глубокая, уровень воды в ней чуть выше колен, перейти ее вброд мне будет вполне по силам, даже если вода окажется ледяной. Так оно и есть. Слегка дотронувшись до воды, я чувствую, как мою руку пронзает жгучая острая боль. Отдернув ее, надеваю перчатку, чтобы окончательно не отморозить. Без конца дует холодный ветер, который может усугубить ситуацию. Иду вниз по реке около сотни ярдов и выбираюсь на участок, где всего в нескольких футах от берега на обеих сторонах лежат огромные валуны. Они внушают мне надежду. В конце концов, я ведь неоднократно переходил через ледяные реки, путешествуя по США, вряд ли эта будет какой-то особенной. На случай возможного падения я снимаю тяжелый ремень и начинаю переправу. Чтобы не чувствовать боли от холода, стараюсь двигаться как можно быстрее.

Как бы хотелось справиться с рекой Ноатак так же легко, как и со всеми предыдущими, и продолжить путь на север. Однако интуиция подсказывает, что нужно быть осторожнее, поэтому я решаю на секунду остановиться и обдумать имеющиеся варианты. Вообще-то их немного.

— Да какого черта я медлю, — сердито говорю себе.

Внимательно смотрю на собак и вижу, что они тоже готовы ринуться в бой. Они чувствуют, что я готов, и идут следом без промедления. Я понимаю, что необходимо увеличить скорость. Провести в реке больше времени, чем я предполагал изначально, совсем не хочется. До камней на противоположной стороне остается еще около пятидесяти ярдов. Дорога кажется вполне безобидной.

— Вперед, — с этой мыслью я спускаюсь в реку Сначала я оказываюсь в воде по щиколотку, затем по колено. «Просто иди, — успокаиваю я себя, — скоро опять будет мелко».

Но тут происходит что-то подозрительно странное. Я начинаю подскальзываться. Такое впечатление, что под моими ногами лед.

— Вот черт, — ругаюсь я вслух, и есть от чего. Я действительно иду по ледяной глыбе. Оказывается, дно реки покрыто льдом. Меня уносит вниз по течению, и я начинаю паниковать. Предпринимаю отчаянную попытку шагнуть обратно к берегу, но тут мои ноги подкашиваются, меня разворачивает на 180°, и я с головой погружаюсь в ледяную воду.

Встать на ноги после подобного падения сродни настоящему подвигу. Это довольно трудно и отнимает немало времени и сил. Каким-то чудом я поднимаюсь всего через несколько секунд. До сих пор не приложу ума, как мне это удалось. Прежде чем я успел осознать, что со мной произошло, я уже был на ногах. Со скоростью приблизительно миля в час меня уносит течением. Но я очень боюсь пошевелить ногами, потому что из-за этого могу потерять равновесие и упасть еще раз. Я парализован страхом и не в силах что-либо предпринять. Ледяная вода, доходящая до груди, перехватывает дыхание. Пытаюсь закричать, но вместо этого издаю слабый стон. Мне кажется, что я не двигаюсь очень долго, однако на самом деле проходит всего несколько секунд. Жду очередного падения, не сомневаясь, что оно уже не за горами. Уилл уже прыгает у берега. В те мгновения перед моими глазами промелькнула одна ясная картина. Я живо представил себе, как выбирался бы из реки: быстро снял бы рюкзак, доверился ледяному потоку и начал бы плыть, точнее барахтаться, с помощью одной руки. Другой рукой я бы тянул рюкзак. Чтобы ни случилось, я не должен его потерять, потому что с ним потеряю жизнь. Я готов. И знаю, что могу поскользнуться и упасть в любой момент.

Я уже совсем уверен, что падения не избежать. И тут под моими ногами наконец-то оказывается что-то твердое. Кажется, это галька. В ту же секунду я делаю полшага к берегу, а затем еще два шага, и вот я уже ясно чувствую под ногами камни. Полминуты спустя я окончательно выбираюсь из воды и подзываю собак. По понятным причинам я вымок до нитки.

— Эй, ребята, на ночь мы устроимся здесь.

Я поднимаюсь на берег, разбиваю палатку и развожу костер, чтобы высушить одежду до того, как сядет солнце. Да, нам придется искать иной путь.

Едва приземлившись в Коцебу, я надеялся, что подобные несчастья обойдут меня стороной. Конечно, было несколько тревожных звоночков — шагая по тающим рекам, слышал, как под лыжами трещит лед, или, обходя скалы, знал, что под слоем льда огромная толща воды. Да что там скрывать, львиную долю времени и сил тратилось именно на преодоление рек, и в последнюю мне суждено было упасть. Мне повезло, что я успел выбраться из воды до того, как окончательно замерз. Вообще это происшествие помогло мне по-новому взглянуть на то, как я путешествую и как живу. Все не так, как кажется. Иногда нужно идти быстро и без оглядки, не действовать по заранее продуманному плану, а слепо довериться интуиции. Решение пересечь замерзшую реку на Аляске в первые дни мая нельзя считать обдуманным. Слава Богу, я цел и невредим. Слава Богу, что температура воздуха сейчас тридцать пять, а не минус десять, как это было шесть недель назад, когда только отправился в путь. Слава Богу, что все осталось позади и что я довольно легко отделался. Слава Богу, что мои собаки не получили травм. Кажется, им даже понравилось такое «купание». Все хорошо, поэтому я почти спокоен. Сейчас думаю лишь о том, что ожидает меня впереди: о самолете, который доставит мне продукты. Вот тогда у меня начнется настоящий праздник.

Развести костер здесь совсем несложно — у меня на это уходит всего несколько минут. Воздух в этой части Аляски очень сухой, поэтому полно сухих ивовых прутьев, которые прекрасно подходят для хвороста. Мне нужно только собрать их, связать в кучку и поджечь. Это секундное дело.

Я греюсь около огня и замечаю лисицу, которая опрометью несется к реке и разом запрыгивает на льдину, а затем разом перепрыгивает на другую, так, словно для нее это самое привычное дело. Я при всем желании не смог бы повторить этот трюк. И вот от противоположного берега лису отделяет только полоска воды шириной в десять футов, но ей ничего не страшно. Отважный зверек не допрыгивает всего один фут и шлепается в воду. Раздается плеск, и почти сразу лиса выбегает на берег, а еще некоторое время спустя исчезает вдали. Да, вот бы и мне научится преодолевать реки так же легко!

Утром я первым делом звоню Джулии и рассказываю ей о падении в ледяную реку. Кроме того, я хочу удостовериться, что самолет с продуктами действительно летит мне навстречу Джулия очень хороший организатор. Она здорово помогает мне даже из дома.

— Как идут дела, дорогая? — спрашиваю я.

— Прекрасно, а как ты поживаешь? — говорит она, делая упор на слове — поживаешь.

— Неплохо. Я звоню, чтобы узнать, как там дела с посылкой.

— Самолет будет у тебя завтра.

— Превосходно. Если он не прилетит, не уверен, что смогу выжить.

На другом конце провода повисла долгая пауза. Наверное, мои слова прозвучали слишком резко. Позже Джулия призналась, что в тот момент она очень испугалась. Порой я забываю, что родные и друзья сильно волнуются за меня, что путешествие, на которое я отважился, заставляет моих близких сжиматься от страха. Однако, мысль о том, что кто-то за меня переживает, придает мне сил. Я привык рисковать и поэтому, если мне действительно грозит опасность, говорю об этом прямо. Я хочу быть на сто процентов уверен, что завтра посылка с едой будет у меня, и Джулия должна понять, как она мне нужна. Чтобы выбраться отсюда, мне потребуется не одна неделя, если, конечно, я не умру от голода раньше.

На данный момент еды у меня практически не осталось. Полагаться в данной ситуации только на самолет и пилота — довольно большая авантюра с моей стороны. Наш разговор с Джулией длится не более пяти минут, и, как всегда, мне кажется, что мы прощаемся чересчур быстро. Я даже не успеваю как следует расспросить ее, как она живет, чем занимается, о чем думает. Сначала необходимо обсудить проблемы, требующие немедленного решения, и только потом мы можем позволить себе немного поболтать. Именно такие разговоры ни о чем делают нас еще ближе друг к другу и заметно укрепляют наши отношения. Но я просто не смогу расслабиться, пока не проясню все детали, касающиеся путешествия. Грозящие мне опасности заставляют меня быть бдительным и осторожным. Я выясняю точное время прилета самолета и немного успокаиваюсь. И вот у нас остается немного времени, и, пока не прервалась связь (а такое иногда случается), мы начинаем разговор не о делах.

— Как успехи в гребле? — интересуюсь я.

— Отлично. Вчера первый раз работала на лодке «А».

— Я не сомневаюсь, все прошло замечательно.

— Ну, не уверена, — скромничает она. Вообще Джулия очень хорошая гребчиха, это мне известно абсолютно точно.

— Но тренеры-то знают, чего ты стоишь! — говорю я.

— Возможно…

— Не возможно, а точно. Ты прекрасная спортсменка, поверь мне.

— Может быть, — отвечает она.

Мы разговариваем совсем чуть-чуть, чтобы не села батарейка. Я не хочу лишиться возможности регулярно слышать голос Джулии. Время от времени я разговариваю и с родителями. Да, у меня есть запасная батарейка, но до Анактувук-Пасс еще далеко, и я не буду искушать судьбу. Мне обязательно нужно иметь какой-то запас энергии, чтобы в случае чрезвычайной ситуации сделать экстренный звонок. Если батарейка сядет, то я не смогу позвонить домой и буду чувствовать себя еще более беззащитным и одиноким.

— Мне бы так хотелось поговорить подольше, — говорю я.

— Знаю. Мне тоже.

— Береги себя, — с этими словами я вешаю трубку.

После таких коротких разговоров тоска по дому ощущается намного острее. Но я не позволяю себе раскисать и стараюсь отключиться от таких мыслей. Все, что со мной происходит сейчас, смогу осознать только в конце путешествия. Осознание всегда приходит позже. Но уже в эту минуту я понимаю, что подвергаюсь таким опасностям не зря. Меня ждет ни с чем не сравнимая награда — увижу кусочек земли, который никто, ни один человек до меня, никогда не видел.

Я понимаю, что уже сильно истощен, сегодня отдыхаю впервые за десять дней. Еле-еле передвигаю ноги неподалеку от палатки. Чувствую ужасную слабость и боль. Спускаюсь к реке и закидываю удочку, естественно, не забыв о приманке. Однако спустя несколько минут, почувствовав, как ледяной ветер обжигает мои руки, я отказываюсь от своей затеи. Все равно у меня нет поклевки. На этих северных реках или клюет сразу, или не клюет вообще. Пытаться все равно бесполезно. Даже не знаю, с чем это связано. Возможно, во время прилива течение становится слишком бурным, а вода мутнеет. В таких условиях рыбе очень сложно ориентироваться в поисках еды, поэтому вряд ли она обнаружит вашу приманку. Когда же вода убывает, течение замедляется и рыба собирается в стаи. Кажется, ее даже чересчур много. Кроме того, в таких условиях ей легче найти пищу, ее аппетит возрастает, и поймать ее можно чуть ли не голыми руками.

Большую часть дня я провожу у костра — пеку печенья. У меня осталась целая коробка. Первым делом ставлю на огонь крышку от походной кастрюли, которую я использую в качестве противня. Для приготовления не требуется ни капли масла. Все что нужно, — развести водой специальную сухую смесь и придать печеньям форму. Затем я выкладываю их на крышку и жду, когда они немного поднимутся. Ждать, пока они приготовятся полностью, я не собираюсь — слишком голоден. Съедаю сразу двенадцать штук, чтобы просто набить желудок. Я бы не съел столько, не будь уверен в том, что самолет с запасами еды прилетит очень скоро. Пару печений я отдаю собакам. Они жадно проглатывают их, даже не успев как следует прожевать.

Сейчас у меня есть время, чтобы как следует отдохнуть и отойти от пережитого стресса. Сколько опасностей осталось позади! Но мысль о том, какие огромные расстояния еще предстоит преодолеть, приводит меня в отчаяние. У меня нет сил идти дальше. Было бы здорово, если б я мог отправиться в путь, когда окончательно приду в себя. Но позволить этого себе не могу. Очень часто мне приходится проходить милю за милей через не могу. Как же надоело нести этот убийственно тяжелый рюкзак! Я смертельно устал тащить его на спине, но оставаться здесь не намерен. Если я задержусь в этих местах надолго, то еды мне точно не хватит — ближайший населенный пункт находится не менее чем в ста милях отсюда. Я должен сделать сложный выбор, который мучил кочевые народы севера с давних времен: идти дальше нет желания, но и оставаться на месте тоже не могу. В душе любого кочевника всегда боролись два противоположных начала — стремление остаться на обжитом месте и необходимость постоянно перемещаться в поисках пищи. От того, какое начало в тот или иной момент возьмет верх, зависела его жизнь, права на ошибку у него не было.

Куски льда, плывущие по реке Ноатак, были огромного размера и чем-то напоминали грузовые автомобили. Сталкиваясь друг с другом или раскалываясь на несколько частей, они издавали звук, напоминающий погрузку цемента. Этот звук заставляет меня подумать о людях, по которым я начинаю тосковать. Но поблизости нет ни одной живой души, и мне это прекрасно известно. Чтобы как-то забыться, начинаю разговаривать сам с собой.

— Это просто ломается лед, — успокаиваю я себя.

Внимательно смотрю на реку. Единственный голос, который могу здесь услышать, — мой собственный, а живое общение или хотя бы его подобие мне сейчас просто необходимы. Собаки, естественно, не понимают моих слов, поэтому я делаю вид, что на мои вопросы отвечает кто-то другой.

— Как же перейти через реку? — спрашиваю я себя и, немного подумав, отвечаю: — Пойду вверх по течению и найду подходящее место для переправы. Проблемы-то в общем нет. Если понадобится, обвяжу рюкзак веревкой и поплыву.

Как только я начал озвучивать свои мысли, желание поведать их кому-то еще только обострилось. Тогда я начинаю представлять, будто обсуждаю проблемы с каким-то вымышленным попутчиком.

Я никогда не придавал важности простой дружеской болтовне, но когда пытаешься выжить в одиночку, она пришлась бы весьма кстати. Американские индейцы меня поймут. Меня поняли бы и жители американского запада, и иши — последний индеец племени яхи в Калифорнии. Я сам с каждой секундой убеждаюсь в этом больше и больше. Товарищ может дать вам ценный совет, ответить на интересующие вас вопросы. Кроме того, звук чужого голоса дает надежду. Чужой голос подтвердит, что вы еще живы и что вовсе не собираетесь умирать, и вы непременно поверите ему. Когда вы совсем один, вы непременно начнете разговаривать сам с собой. Совершенно естественно, что человек, привыкший к обществу, старается таким способом хотя бы как-нибудь заполнить образовавшуюся пустоту. Вообще я не особенно шумный человек и не люблю бросать слова на ветер. Но здесь, посреди этой бескрайней пустыни, моя жизнь во многом зависит от того, сумею ли я убедить себя в собственной непобедимости, и разговор на повышенных тонах этому поспособствует. Я должен убедить себя, что эта земля — моя. Мой голос должен звучать подобно раскатам грома. Я должен стать великаном. Даже если вы всего лишь притворяетесь, вы очень скоро поверите, что вы такой на самом деле. И точно так же, если вы озвучите свое желание, весьма вероятно, что очень скоро оно сбудется. Если вы поверите в себя, это будет уже половина успеха.

Ширина речной долины реки — от пяти до десяти миль. Ее практически плоская поверхность покрыта сухой прошлогодней травой. Повсюду виднеются небольшие овраги. Их склоны довольно пологие и немного влажные, а камней практически нет. Это, пожалуй, самый ровный, открытый и оттого самый светлый участок на побережье Амблера. Он буквально купается в теплых лучах ласкового солнышка. Настроение у меня сразу улучшается. Земля уже совсем сухая практически везде. Если бы не было так холодно и вдали не виднелись покрытые снегом горные вершины, я бы подумал, что нахожусь где-нибудь в африканской саванне. Земля выглядит такой приветливой и теплой, что я просто не могу удержаться и ложусь на нее, свернувшись клубком. Джимми с Уиллом сразу прыгают на меня — просят, чтоб я поиграл с ними.

— Вы просто сумасшедшие, ребятки, — говорю я.

Жесточайшая борьба со снегом и льдом, продолжавшаяся не одну неделю, научила меня ценить сухую голую землю. Воздух по-прежнему очень холодный, но одно то, что я вижу почву, заставляет верить, что на самом деле на улице гораздо теплее. Снега практически не осталось, только лед все еще сковывает реку. Горы здесь очень мягкие и пологие. Можно пройти целую милю по прямой, прежде чем начинается небольшой подъем под углом в сорок пять градусов. Эта неожиданная «доброта» гор, к которой я отнюдь не привык, также несколько приуменьшает мое волнение. Земля уже не кажется такой грозной. Но если постепенно я выйду на большую высоту, то на моем пути вновь появятся горные вершины, покрытые снегом. За исключением долины реки Ноатак, преодолевать горные перевалы здесь в несколько сот раз тяжелее, чем где бы то ни было. Покорять практически отвесные скалы ой как непросто.

К вечеру мои ботинки промокли практически насквозь, как и три пары шерстяных носков, которые я надел сразу, как выбрался из реки. Когда я буду укладываться в свой спальный мешок, нужно будет надеть новую пару, а эти снять и хорошенько высушить. Расстегиваю рюкзак, чтобы внимательно изучить его содержимое и проверить, сколько еды у меня еще есть. Я очень надеюсь, что, может быть, ошибся и у меня остались какие-нибудь неучтенные запасы, но зря. Ничего лишнего не нахожу. Вещей у меня не очень много. Больше всего места занимает палатка весом в семь фунтов, но я намереваюсь вытащить ее и нести отдельно, как и ружье. (Будь я поумнее, взял бы с собой еще одну более легкую палатку, которая сейчас, когда стало теплее, была бы очень кстати.) Еще я несу специальную экипировку на случай дождя, перчатки, термобелье, головной убор с москитной сеткой, спасательный жилет, бейсболку, маленькую цифровую камеру, телефон, который весит около фунта, журнал и книжку в мягкой обложке с вырванными страницами, которые я использовал в качестве туалетной бумаги и затем сжег. Еще у меня есть зубная щетка (правда, зубная паста закончилась, но это не беда), маленькая расческа длиной всего в два дюйма, перочинный ножик, рыболовная сеть, четыре или пять крючков (но без удочки), несколько зажигалок, непромокаемые спички, подушка длиной в три фута, облегченный спальный мешок, запасные очки, солнечные очки, карты, GPS-устройство, бальзам для губ, пули, пластмассовая ложка со сломанной ручкой, маленькая походная кастрюлька, кофе, чечевица и готовая смесь для печений. Чего мне не хватает — это фляжки с водой. Я ее где-то потерял. В принципе, это все.

Целый день дует такой пронизывающий ветер, что все речки и озера, которые растаяли на прошлой неделе, вновь покрываются корочкой льда. Я готовлю печенье и греюсь у костра. Иногда позволяю себе прилечь, и ветер обдувает меня с головы до ног. В эти два дня, пока стоит холодная погода, занимаюсь тем, что собираю сухую траву и набиваю ей специальные мешочки из ткани. Позже я кладу их в спальный мешок, чтобы немного его утеплить. Если вы помните, у меня был еще один мешок, но я оставил его в Амблере, а теплую одежду выбросил на той стороне Накмактуак-Пасс. Просто я не предполагал, что здесь будет так холодно.

На следующий день около полудня я решаю немного пройтись, чтобы слегка размять мышцы. И тут случается то, чего я ждал с таким нетерпением, — прибывает долгожданный самолет. Он застиг меня врасплох: самолет уже совсем близко, а я даже не догадывался о его приближении, потому что сильный ветер заглушал все остальные звуки. Чтобы пилот заметил меня, я бросаюсь к своей ярко-оранжевой палатке что есть мочи, но мои ноги не слушаются меня. Самолет уже один раз кружил над палаткой, и как раз, когда я наконец добрался до нее, он пролетает там второй раз. Тяжело дыша, я машу ему рукой. Самолет находится на высоте не более пятидесяти футов. Наверное, пилоту было бы интересно узнать, что я тут делаю в полном одиночестве и как меня вообще занесло в этот бесконечно холодный край. Он поворачивает и летит по направлению ветра. Это даст ему время, чтобы решить, куда лучше сбросить посылки с едой. Он удаляется на такое большое расстояние, что я даже перестаю слышать шум мотора, однако его очертания, благодаря ясному северному небу, все равно прекрасно различимы. Самолет находится дальше, чем я думаю. В какой-то момент он полностью сливается с ландшафтом, но, несмотря на это, я-таки вижу его. Он напоминает огромную крылатую точку, которая кружит над устремившимися ввысь горными вершинами. Такое впечатление, что они находятся примерно в десяти милях отсюда. Однако оно обманчиво — самолет не мог улететь более чем на милю. Пилот разворачивает машину, и после перерыва, который длился не более двух секунд, я вновь отчетливо слышу шум двигателя. Сначала летчик направляет самолет по дуге, а затем летит прямо, снижая скорость, и медленно приближается к палатке, в то время как я, стоя внизу, внимательно наблюдаю за ним. Теперь самолет издает звук, чем-то напоминающий мурлыкание. Встречный ветер не позволяет ему снижаться слишком резко.

Первые две коробки он сбрасывает примерно в сотне футов от палатки. Они сделаны из очень плотного картона и крепко обтянуты скотчем. Они подпрыгивают и вращаются так, словно приземлились на луну, — таково следствие высокой скорости. Затем пилот снова разворачивается и кидает еще две коробки, которые падают еще ближе. Одна из них чуть-чуть раскрывается, и часть собачьего корма оказывается на земле. Но я вижу, где это произошло, и обязательно соберу выпавшие гранулы, все до единой. Наконец пилот сбрасывает последнюю коробку и слегка наклоняет самолет в разные стороны, показывая, что он выполнил свою миссию. Я с благодарностью машу ему рукой, понимая, что смогу нормально поесть сегодня, а завтра продолжу свое путешествие, не опасаясь смерти от голода.

Самолет взлетает над озером Матчарак и направляется обратно к реке Ноатак. Сначала он летит достаточно низко, но постепенно набирает высоту. Очень скоро я перестаю слышать гул самолета, но еще долго наблюдаю за ним. И вот он исчезает, оставляя на небе след, но ненадолго. Когда самолет окончательно скрывается за облаками, мне становится очень грустно и одиноко. Я стираю грязь с ботинок и в это время думаю о том, как было бы здорово продлить эту радость — радость от близкого контакта с человеком. Пожалуй, именно сейчас мое путешествие становится осмысленным. То, как я воспринимаю трудности, которые мне приходится претерпевать, значит не меньше, чем сами эти трудности. Я понимаю, что я вновь совершенно один среди этой бесконечной тундры, вдалеке от цивилизации, и ни один человек не придет мне на помощь.

После полудня я кормлю собак. Моя задача — дать им столько пищи, сколько они в состоянии съесть. Дело в том, что такое огромное количество еды мы не сможем унести даже втроем. Кроме того, уничтожая съестные запасы, мы можем вернуть потерянные килограммы и нарастить мышечную массу. Однако слишком сильная прибавка в весе за короткое время тоже не допустима. На что я очень надеюсь (и это вполне реально), так это восстановить запас гликогена. Я практически сразу съедаю полфунта шоколада и шесть булочек. Никакого вкуса я не ощущаю — такое впечатление, что проглотил воздух. Мой желудок напоминает бездонную бочку. Я поглощаю целый галлон макарон с тертым сыром на обед, а на ужин у меня снова шоколад и шесть булочек. Как же это прекрасно — иметь вдоволь пищи и есть столько, сколько захочется. Дома мы постоянно переедаем. Да, мы едим гораздо больше, чем нам необходимо для нормального существования. Но если вы ведете активный образ жизни, каждый день занимаетесь тяжелым физическим трудом, то потребность в энергии, которая поступает в организм с нищей, многократно увеличивается. Соответственно, пищевая ценность ежедневного рациона возрастает с 1500 ккал аж до 8000. Причем есть можно, что угодно. Вот вам и ответ на извечный вопрос: почему одни люди толстые, а другие едят, что захотят и сколько захотят, и при этом остаются стройными, как тростиночки. Надо больше двигаться — вот в чем весь секрет.

Заставить себя встать с насиженного места и пройти двести миль теперь еще сложнее. Да, мне предстоит главное испытание, посложнее, чем суровые морозы и одиночество. Мне нужно бороться с самим собой. Если бы у меня не было выбора, я мог бы целую неделю провести безо всякой пищи. Но сейчас выбор у меня есть: остаться здесь и ждать помощи. Еды хватит дней на тридцать, это абсолютно точно. Да, самый важный вопрос, которым рано или поздно задается любой путешественник, сродни гамлетовскому «Быть или не быть?» — «Остановиться и успокоиться или продолжать путь?» Если я не пойду, то, возможно, у меня будет больше сил и я продержусь дольше. Но вряд ли кто-нибудь придет сюда, к верховьям Ноатака, и поможет мне.

— Ты зашел слишком далеко, — говорю я себе. Мои глаза обращены к линии горизонта. — Ты сошел с ума, если думаешь, что можно встретить здесь человека.

Я был абсолютно уверен, что сюда никто не придет. Поэтому мой единственный шанс выжить — идти вперед. С самого начала я знал, что мне неоткуда будет ждать помощи. Это не Орегон, где каждый час появляются охотники в нейлоновых штанах. Это пустыня, и я в ней совершенно один, как мне и хотелось. Нужно идти вперед.

Сегодня я трогаюсь в путь с неподъемным грузом за плечами. Я запихнул в рюкзак огромное количество еды, поэтому кое-что из экипировки пришлось вытащить и нести отдельно. С одного боку я привязываю палатку, с другого — брезент и подушку с завернутой в них пилой. Сверху я прикрепляю зимние штаны, парку и ружье. Рюкзак настолько тяжел, что его невозможно поднять с земли. Я иду на небольшую хитрость: сажусь на траву и перетягиваю его ремнями, а затем, напрягая пресс, встаю на четвереньки. При этом нужно быть осторожным, чтобы не травмироваться и не потянуть мышцы. Затем я прислоняю колени к груди, благодаря чему мои ступни оказываются на земле, и, оттолкнувшись обеими руками, постепенно начинаю принимать вертикальное положение. При этом, чтобы не потерять равновесия, я что есть силы упираюсь в землю ногами. Наконец я полностью выпрямляюсь, и вся тяжесть приходится только на ноги. Слава Богу, они у меня достаточно сильные. Часть еды я доверяю собакам. Джимми с Уиллом тащат на себе по двадцать пять фунтов каждый, однако это нисколько не портит им настроения. Они ведут себя так, словно никакого груза, в общем-то, и нет. Правда, бежать с такой же скоростью, как раньше, они не могут и частенько задевают друг друга. Из-за этого тюки на их спинах немного сдвигаются, но они не обращают на это внимания и бегут как ни в чем не бывало. Я не приложу ума, как объяснить им, что беззаботно резвиться, как они привыкли, у них пока не получится.

По утрам, перед тем как тронуться в путь, я очень люблю побездельничать и посвятить некоторое время самому себе. Я пью кофе, готовлю овсянку, пишу и размышляю о днях прошедших и днях грядущих, о своей жизни и о близких людях, которые ждут меня дома. Еще я читаю книгу, которую взял с собой, — это «Человек-невидимка» Герберта Уэллса. Интересно, почему главный герой решает остаться среди людей, хотя у него есть возможность уйти от них навсегда? Зачем ему нужно слышать голоса? Почему он не хочет жить в деревне один? Он ищет дружеского общения, но при этом не может признаться в том, что он невидим. Чтобы никто не разгадал его секрет, он вынужден носить маску. Он скрывает свою невидимость, потому что хочет, чтобы люди приняли его. Не знаю, почему жители города так сильно боятся человека-невидимку Ведь он не сделал им ничего плохого. Интересно, почему же он начинает сходить с ума? Есть люди закрытые, которые мечтают уйти в себя, скрыться от общества. Люди открытые, экстраверты, не могут представить, как они будут жить в одиночестве. Пожалуй, человек-невидимка относится к категории последних. Именно эта невозможность быть увиденным и превратила его в безумного убийцу. Иногда я думаю, что мы все рождаемся спокойными и немного замкнутыми в себе, но недостаток общения с природой делает нас слишком агрессивными. В современной жизни мы забываем о том, что действительно важно и уделяем чересчур много внимания мелочам, которые нас сильно расстраивают.

Я скучаю по дому, но покину Аляску только в том случае, если моей жизни или жизни собак будет грозить реальная опасность. Аляска стала моим вторым домом. Второго такого края в мире не найдется. Для меня истинное удовольствие путешествовать по нему, преодолевать трудности, выживать. Здесь нет следов, по которым я могу идти, нет ни одного населенного пункта с бакалейной лавкой, где можно было бы купить еду. Сейчас я в основном готовлю и пишу внутри палатки, но когда станет теплее, непременно буду делать это на природе, около костра, созерцая пылающий огонь, северное небо и скалы. Думаю, что, только оказавшись в сложных обстоятельствах, можно научиться по-настоящему радоваться жизни. Если мне хорошо здесь, в таких некомфортных условиях, то как же прекрасно я буду чувствовать себя дома. В пьесе под названием «Проклятье голодающего класса» есть одна очень яркая фраза: «Чтобы вернуться к реальной жизни, нужно сперва поспать на досках». Кроме того, вы наносите серьезный удар по вашему самолюбию и гордости. Когда вы преодолеваете трудности, этим чувствам просто нет места, иначе они только помешают вам выжить.

Около шести вечера мы достигаем Ипнеливик и переходим его без всяких проблем. Вода в этом маленьком притоке реки Ноатак едва доходит мне до икр. Думаю, что, когда снег стает окончательно, он станет гораздо глубже. Затем мы приближаемся к заполненному водой, довольно протяженному участку тундры длиной в милю и глубиной примерно в полтора фута. Дует холодный ветер, из-за чего на поверхности образовалась ледяная корка. Лед очень хрупкий, как только я ступаю на него, он тут же раскалывается. Однако перейти через реку нужно обязательно. Это самый подходящий маршрут, и искать другой просто нет времени. Придется пройти пару миль наверх и попытаться пройти там. По возможности я должен придерживаться Ноатака, на случай если заросли туссока станут чересчур густыми, а холмы — слишком высокими. Тогда мне надо будет быстро отыскать более пологий берег.

Заприметив стадо оленей, собаки тут же бросаются в погоню. Я, естественно, не успеваю удержать их, накинув поводки. Но у меня не было сомнений, что с таким тяжелым грузом они не смогут убежать далеко. Но собаки несутся что есть мочи, и мешки с едой подпрыгивают у них на спинах. На такой равнинной местности олени, безусловно, имеют огромное преимущество над собаками, как и, впрочем, над волками. Поэтому, как мне кажется, они и находятся здесь сейчас. Поскольку ноги у них длинные, вода им совсем не мешает. У волков лапы тоже не маленькие, в принципе, как и у большинства млекопитающих на Аляске, но ростом они ниже оленей, поэтому весьма вероятно, что на некоторых участках они могут коснуться воды телами, и тогда брызги значительно уменьшат их скорость. Олени пускаются рысью со скоростью двадцать миль в час и оглядываются на собак. Джимми с Уиллом устало плетутся за ними, но едва они чуть-чуть увеличивают скорость, олени вновь переходят на рысь. У собак нет ни единого шанса даже приблизиться к ним. В полном отчаянии наблюдаю за ними, утешая себя мыслью о том, что если они уронят поклажу, я буду точно знать, где ее найти. Я не могу позволить себе потерять еду, даже собачий корм. Думаю, что волки нападают на свою жертву только там, где поверхность земли плоская и относительно сухая. Здесь же очень много мелких водоемов, поэтому лоси и олени могут легко укрыться от волчьей стаи. Однако, в условиях открытого пространства, когда волки могут развить максимальную скорость, они без сомнения догонят любого зверя (за исключением, может быть, антилопы), хотя олени, возможно, и будут на первых порах их опережать. Если волки по каким-то причинам не откажутся от погони и земля будет достаточно ровная, они наверняка вернутся за добычей. Однако подходящих участков пока что не видно.

Спустя полчаса собаки возвращаются. Мешки у них на спинах промокли, а мешок Джимми и вовсе отцепился. Я прихожу в ярость, и меня можно понять. Я стою в ледяной воде, пальцы ног практически онемели от холода, и пытаюсь поправить мешок Джимми. Но собаки не могут стоять спокойно и все время ерзают. Мне мешает рюкзак, но снять его не получается, потому что повсюду вода и его попросту некуда положить. А еще начинается дождь, да и ветер дует со всех сторон. Такое впечатление, что ветер, дождь, вода и холодный воздух объединились, чтобы сломить меня: и физически, и морально. Я чуть не плачу от боли. Наконец привожу в порядок мешок Джимми, и милю за милей мы шлепаем по реке. Я слежу за тем, чтобы собаки шли рядом, как только мы выйдем на более менее сухую землю, то сразу устроим привал. От бушующего ветра нас укроют кусты, которых здесь множество.

Утром я встаю пораньше, чтобы побыстрее собраться, но у меня очень сильно мерзнут руки, и постоянно приходится делать перерыв, чтобы их согреть. С трудом верится, что до сих пор так холодно. В основном я работаю в перчатках, но они не всегда помогают, и, кроме того, иногда их просто необходимо снимать, например, чтобы как следует перевязать вещи. Такое впечатление, что зима здесь обосновалась надолго и вовсе не намерена уступать место весне.

— Когда же уже наконец потеплеет? — спрашиваю вслух, щурясь от ветра.

Внимательно рассматриваю обступившие меня со всех сторон снежные вершины и обдумываю свое нынешнее положение.

Перейти через Ноатак — весьма сложная задача. Его глубина достигает уровня груди, а ширина — около двадцати футов. Более узких участков я не вижу. Для начала попробую пройти вверх по течению и отыскать участок, где река разделяется на несколько мелких притоков, а дно укрыто большими камнями. Значит, идти на север к реке Нигу вдоль Мидас-Крик мне не нужно. Вместо этого я попытаюсь преодолеть перевал в районе Портидж-Крик, который выведет меня к верховьям Алатны.

На дне реки все также лежат ужасные льдины, а на побережье лед образует гигантские монолитные плиты. Даже когда я только пытаюсь представить, что перехожу через эту реку, мне становится дурно. Перспектива упасть во второй раз меня вовсе не радует.

Из-за прохладного ветра уже было совсем растаявшая река вновь покрывается корочкой льда, которую тут же разрушает бурное течение. Дух захватывает при виде того, как тонкие льдины ударяются об огромные айсберги и раскалываются на мелкие кусочки, точно хрусталь. Столкновение сопровождается громким звуком, который эхом разносится по долине, очень напоминая раскат грома. Собаки весьма озадачены, поскольку не могут точно определить происхождение звука. Пожалуй, они решили, что его издает какое-то животное, которое вот-вот выберется из воды, и тогда они бросятся за ним в погоню. Собаки сидят рядом со мной и пристально смотрят на реку, боясь даже моргнуть, — они затаились в ожидании. Им кажется, что сейчас что-то произойдет, и они хотят быть к этому готовы. Мне прекрасно известно, что погоня у них в крови. Любой громкий непонятный звук они воспринимают как знак того, что рядом есть какое-то живое существо, которое они могут преследовать.

Сегодня я решаю немного передохнуть, привести себя в порядок и высушить собачий корм, который стал влажным. Я никак не могу допустить, чтобы он испортился. Тщательно отбираю влажные кусочки и складываю их горкой на пластиковой тарелочке. В первую очередь надо накормить ими собак. Мы не имеем права разбрасываться пищей. Нам дорога каждая крупинка, пусть даже и слегка намокшая. Получив посылку с провиантом, я стал кормить собак дважды в день. Хочу, чтобы они набрались сил перед тем, как отправиться в Анактувук-Пасс, до которого еще около ста миль. Я немного отстаю от графика и потому отнюдь не уверен, что встреча с братьями состоится в то время, которое планировалось изначально. Если я опоздаю, Майк будет долго мне это припоминать. Он обожает трудные коллективные походы и, я уверен, очень хочет, чтобы я скорее к ним присоединился. А вот Стив, пожалуй, отнесется ко мне более снисходительно. Он не столь откровенен, как Майк. Кроме того, он очень вынослив. Бывает, что мы все валимся с ног от усталости, а Стив может пройти еще целую милю. Он идет вперед даже тогда, когда мы не в состоянии сдвинуться с места.

Около шести лет назад мы с Майком, Стивом и несколькими старыми друзьями отправились в поход в Норт-Каскейдс, а точнее на Ледяной Пик. Нам осталось преодолеть двадцать четыре мили, и мы со Стивом приняли решение пройти их за один день. Мы очень хотели вернуться домой в субботу, чтобы сэкономить один день на отдых. Однако для меня идти вперед оказалось очень трудно. Когда мы добрались до перевалочного пункта, я ощутил пронзительную боль в ногах. Конечно, если бы от этого зависела моя жизнь или если бы я был один, то, невзирая ни на что, продолжил бы путь, но в тот момент мне не хотелось рисковать, и я отправил Стива одного. Он должен был пройти еще три мили и привести машину, которую мы оставили в начале пути. Изначально предполагалось, что преодолеть эти три мили должен буду я, но когда дошло до дела, то я сказал, что больше не могу и он должен забрать машину. Сначала Стив, как обычно, отказался, но увидев, что я не в силах сдвинуться с места, поднялся на ноги и вышел на дорогу. У него от природы сильные ноги. Он ходит медленнее, чем мы все, но при этом способен выдерживать высочайшую нагрузку. У Стива несгибаемая воля, ему удается быть сильным и беззаботным одновременно. Я понял это именно тогда, в конце того длинного двадцатичетырехмильного дня. Да, подобная сила воли дорогого стоит. Сейчас она бы мне очень пригодилась.

Шесть миль — это максимальное расстояние, которое я могу преодолевать за день с таким тяжелым рюкзаком за плечами, особенно учитывая, что заросли туссока становятся все гуще и гуще. Кроме того, я трачу много сил, чтобы не поскользнуться и не упасть. Вскоре, чтобы идти быстрее, придется освещать дорогу. А мне есть, куда торопиться, — меня ждет встреча со старым приятелем Джефом. Он старинный друг всей нашей семьи. Когда мы учились в университете, Джеф постоянно приходил к нам в гости, и мы вместе обедали. Я не видел его целый год. В юности мы часто путешествовали по Каскадным горам в Орегоне. Я ужасно скучаю по нашему братству, по той веселой атмосфере, которая царит в нашем кругу, когда мы отправляемся в очередной поход. Но больше всего я люблю вечера, когда мы вместе отдыхаем, пьем текилу, курим сигары и от души смеемся по любому поводу. Майк всегда берет с собой алкоголь и сигары. Это стало традицией. Мне не терпится ввести в наш круг Джулию. Не думаю, что она хотя бы раз в жизни курила. Надеюсь, мои братья не доведут ее до слез своим плоским юмором. Она говорила, что это вполне возможно, правда, в шутку. Интересно, как она воспримет их манеру общения, столь сильно отличающуюся от ее собственной. Она от природы очень вежливый и деликатный человек. Пожалуй, мне не стоит волноваться. Пусть она общается с ними так, как сочтет нужным. У нее сильный характер, и она наверняка возьмет ситуацию под контроль. Наверное, это слабость с моей стороны — так беспокоиться о ее воспитании и о том, что моим братьям этого воспитания недостает. Иногда я думаю, что слишком груб и неотесан для нее и не могу ей нравиться. Еще я бываю рассеянным и вместо того, чтобы уделить внимание ей, говорю только о себе и о своих приключениях.

В эти дни я позволил собакам идти без поводков, но они частенько отстают, поскольку слишком много времени уделяют поиску грызунов. Верхний слой земли практически сухой. Именно там сурки вырыли свои норки. Заставлять собак двигаться вперед очень утомительно — приходится постоянно возвращаться и отрывать их от копания.

Джимми неожиданно угодил в маленькую канаву. Пытаясь выбраться из холодной воды, он отчаянно скулит. Я иду назад целых двести ярдов, ориентируясь только на его жалобный вой. Наконец я вижу его. Передними лапами он уцепился за берег, однако тяжелый мешок с едой все равно тянет его ко дну. Я наклоняюсь, хватаю его за шкирку и быстро вытаскиваю.

— Ты ненормальный пес, — говорю я, а он тем временем отряхивается как ни в чем не бывало и вообще ведет себя так, словно ничего не произошло.

В другой раз Джимми теряет мешок, и мне приходится возвращаться и искать его. Слава Богу, что я не доверяю собакам жизненно важные предметы, без которых не смогу обойтись. Я постоянно ругаюсь, но это ни к чему не приводит. Я устал. В конце концов, они охотничьи собаки до мозга костей. Они принюхиваются, идут по следу, копают ямки в земле, бросаются в погоню, и ничто не может им помешать. Но когда они оба прибегают ко мне без мешков на спинах, я тут же понимаю, что сейчас нужно держать их на привязи постоянно. Один мешок находится сразу, а вот на поиски другого я трачу около часа. Ищу его рядом с холмиком, где видел их в последний раз (они, естественно, копали). В какой-то момент я даже подумывал бросить поиски, но в том мешке было целых двадцать фунтов собачьего корма. Я чувствую, что впереди сложные времена. Что-то внутри меня настойчиво говорит, что я должен найти этот мешок, если хочу выбраться отсюда, точнее если хочу, чтобы мы втроем выбрались отсюда. Мы трое — одно целое, и корм для собак — это все равно, что еда для меня. Я ни в коем случае не брошу их, скорее сам буду голодать, слишком многим им обязан.

Второй мешок оказывается рядом с первым. Просто сначала я прошел мимо, потому что был очень расстроен. Забавно, как порой мы не видим то, что лежит у нас прямо перед носом.

Сегодня я подстрелил куропатку. Разумеется, это не доставило мне удовольствия, но, с другой стороны, эта вынужденная мера поможет хотя бы на время спасти собак от истощения. Пока у меня есть возможность добыть еду, я должен ее использовать. Весьма вероятно, что через некоторое время я буду умирать от голода, а никаких источников пищи не будет. Я только ранил птицу, поэтому она улетает и падает на землю на расстоянии многих ярдов от меня. Я внимательно слежу за ней и запоминаю место, где она упала. Чтобы не тратить пуль, бегу по тундре, незаметно подкрадываюсь к птице и добиваю ее. Вечером ощипав перья, бросаю птицу в огонь, даже не выпотрошив ее. Ем только грудку — это самая мясистая часть, и ножки, правда, они более костлявые. Остальное бросаю собакам. Они едят все, даже кости, которые, кстати сказать, довольно мягкие и тонкие, и собаки с легкостью разгрызают их. Чтобы накормить их в другой раз, кладу остатки в кастрюльку с чечевицей. Бульон поможет сохранить запасы жидкости в организме и, кроме того, способствует насыщению. Они будут лучше спать и быстрее восстановят силы, а если они здоровы, то я могу быть спокоен.

В долине реки Ноатак появляются десятки куропаток. Дело в том, что в начале мая у них начинается брачный сезон и они начинают подыскивать себе пару. Самец крупнее самки, и его окраска остается белой даже тогда, когда снег уже стаял. Самка же сразу приобретает коричневую окраску, которая позволяет ей полностью слиться с природой. Белый цвет самца привлекает к нему внимание, в то время как самка остается незамеченной. Когда я приближаюсь к паре, первым улетает самец. Он хочет найти участок, где снег еще остался, на расстоянии пятидесяти футов, не более. Самка же остается там, где была, надеясь, что я ее не трону. Если я подойду слишком быстро, она сразу улетит. Тогда самец вновь покажет себя, чтоб опять отвлечь мое внимание от самки. Защищая ее, он становится очень смелым. Как правило, многие самцы приносят себя в жертву в июне, когда на свет появляются потомки. Когда самец одинок, он всегда ищет участок, покрытый снегом, для конспирации. Если же самец и самка находятся рядом с гнездом, он, как порядочный отец семейства, не будет скрываться, а самка полностью сольется с тундрой. Так они спасают своих птенцов. Думаю, именно самцы чаще всего попадаются хищникам. Я уже неоднократно видел разбросанные по земле белые перья. А может быть, это всего-навсего дрались самцы.

Ставлю палатку неподалеку от устья притока Ипнеливик. Здесь дует легкий ветерок и идет легкий снежок. Когда я выхожу, пальцы сильно мерзнут, но на земле снега нет, и это радует. Тот, что падает, тает в одно мгновение.

Каждые десять минут над нами огромными стаями V-образной формы пролетают сотни гусей. Эти шумные, крикливые птицы держат путь на запад, правда, я не уверен, куда именно, — на побережье или же дальше, на север. Они ни разу не остановились даже для того, чтобы принять пищу и передохнуть. Видимо, они очень торопятся в теплые края. В том месте, где мы сейчас находимся, немало живописных озер и взору открываются необъятные просторы тундры. В принципе, гуси вполне могли провести здесь лето, однако они летят мимо. Видимо, у них свои планы.

Несколько часов я иду по зарослям туссока, которые доходят мне до колена. Лед между холмами еще не растаял, поэтому я часто поскальзываюсь и теряю равновесие и два раза падаю с тяжелым рюкзаком за плечами. Конечно, я пытаюсь обходить ледяные участки, но все мои попытки тщетны. После полудня мы наконец приближаемся к реке Игнинг и переправляемся через нее, разумеется, намочив ноги. Это еще один маленький приток Ноатака, который впадает в него с юга, как раз с той стороны, куда я держу путь.

В тени высоких ив я разбиваю палатку и устраиваюсь на ночлег. На том берегу, откуда мы только что пришли, открывается чудесный вид — величественная тундра во всей своей красе. Я снимаю с Уилла поводок и позволяю ему немного побегать. Через двадцать минут я увидел его у подножия горы. Издалека он кажется маленькой точкой. Я наблюдаю за ним около получаса, пока он не скрывается за холмами и восхищаюсь про себя его невероятным, ни с чем не сравнимым бегом. Он развивает огромную скорость и удерживает ее на протяжении долгого времени. Он пускается галопом, а голову склоняет так, будто преследует добычу. Еще через полчаса он возвращается тем же самым путем, хотя быстрее было бы бежать напрямик, и падает, тяжело дыша. Я привязываю его и даю речной воды. После я также отпускаю Джимми, но он вернулся намного быстрее.

Первый раз за все путешествие я чувствую, что стало по-настоящему тепло. Проснувшись, я не дрожу, и мои руки не сводит от холода. Радостно поют птицы, среди которых узнаю дрозда. Как это напоминает тихий зимний денек в Орегоне! Ветра совсем нет, солнышко ярко светит и согревает землю своими теплыми лучами. Все это поднимает настроение и вселяет надежду на лучшее.

Я вытаскиваю вещи из палатки, чтобы немного проветрить их перед дорогой и начинаю укладываться. Пейзаж, открывающийся передо мной, поистине великолепен. Я прогуливаюсь между ивами и спускаюсь к реке, придерживая ветки, чтобы они не задевали мое лицо. Собак я привязал, однако ошейники несколько свободноваты, поэтому при желании им будет легко освободиться. Наконец я выхожу к берегу и тщательно обдумываю возможные направления.

В это время суток весьма вероятной становится встреча с медведем. Ведь всю ночь вы себя никак не проявляли, и, кроме того, ранним утром обоняние притупляется, и он, обычно внимательный и осторожный, просто не заметит вас. Да и вряд ли медведь думает, что может столкнуться здесь с человеком. К счастью, на этот раз все складывается хорошо — и для медведя, и для меня. После завтрака я мою кастрюлю и сажусь на берег, не отрывая взгляд от реки Игнинг. Она течет на юг, а на обоих ее берегах возвышаются горы. В принципе, можно потратить несколько недель на изучение маленьких речушек, но даже этого будет маловато. Через пару дней я приду к другому притоку и буду точно так же исследовать его. Здесь полным-полно таких заброшенных речек, не известных ни одной живой душе. Представить это невозможно, это нужно видеть собственными глазами. Игнинг просматривается только на одну или две мили, а дальше исчезает за ивами и каменными глыбами. Передо мной открывается речная долина, которая постепенно сужается и поворачивает направо, где аккуратно выстроились три горы, вершины которых покрыты снегом. Их разделяют труднопроходимые перевалы. Чтобы узнать, куда они ведут, нужно внимательно изучить карту. Сейчас долина видна только на пятнадцать миль вперед. У подножия гор она исчезает. Думаю, что чуть позже, когда окончательно сойдет снег, можно будет пройти к верховьям следующего притока и отправиться далее на юг.

Уложив вещи, я кладу мешки на спины собакам и привязываю их. Не хочу, чтобы они бегали столько, сколько раньше. Им нужно беречь силы — они очень пригодятся в ближайшем будущем.

Как только я трогаюсь в путь, откуда ни возьмись появляется стая волков. Собаки тут же начинают лаять, и это выводит меня из задумчивости. Обычно в дороге я погружен в свои мысли и смотрю вниз. Бросив на них быстрый взгляд, я сперва решил, что это олени, но уже секунду спустя с ужасом понимаю, кто бежит мне навстречу Они осторожно приближаются прямо к тому холму, на котором мы сейчас находимся. Издалека я чувствую их силу и на несколько мгновений оказываюсь в их власти. Они двигаются не торопясь и то и дело оглядываются друг на друга, обмениваясь знаками. Думаю, они решают, что делать: напасть на нас, понаблюдать за нами или уйти. Скорее всего, им нужны собаки. Я стараюсь побыстрее вытащить ружье, привязанное к рюкзаку Волки уже так близко, что могут налететь на нас сию же секунду. Слава Богу, не добежав всего тридцать ярдов, они останавливаются. Собаки тем временем впадают в бешенство, они лают и пытаются наброситься на волков. Немало сил уходит на то, чтобы их удержать. Слегка обескураженные громким лаем, волки стоят как вкопанные, но при этом ведут себя невозмутимо, так, словно им ничего не угрожает. Если бы у меня не было ружья, а волки все-таки решили бы напасть, то они убили бы нас на месте. Они огромные и при этом очень быстрые и умные. Если бы собаки не были привязаны, то они, невзирая на мои отчаянные крики, наверняка бы бросились на волков, и я точно не смог бы их спасти. Вообще крупные эрдельтерьеры имеют наиболее предпочтительные шансы в борьбе с волками, но все равно они намного слабее. Сейчас я очень рад, что они постоянно убегали, потому что именно это вынудило меня привязать их сегодня. Один старик в Фэйрбэнксе рассказывал мне об эрдельтерьере, который однажды вступил в схватку с волком.

— Какое-то время он даже ни в чем не уступал, — между делом проронил он. — Он был столь же быстр и силен, как волк, и неплохо держался.

— Он жив? — спросил я и с нетерпением стал ждать ответа.

— Нет, он умер. Волк убил его, — ответил он. В его голосе я услышал безразличие.

— Ого. Мне очень жаль.

— Понимаете, эрдельтерьеры, конечно, бесстрашные и сильные, но волки… Они профессионалы. Они убивают, чтобы жить. В борьбе один на один у собак нет шансов. Даже у эрдельтерьеров.

Если Джимми с Уиллом убегут от меня, то девять волков их тут же растерзают. Я что есть силы держу их за поводки и делаю резкое движение одной рукой, чтобы повернуть голову Уилла к себе. Это поможет ему успокоиться. Уилл смелее Джимми, хотя Джимми на пять фунтов больше и, вероятно, сильнее. К тому же он зависит от Уилла. Если Уилл успокоится, Джимми сразу последует его примеру. Уилл никогда не сдастся на милость волкам, пока они не убьют его. Таков характер настоящего эрдельтерьера.

Волки внимательно разглядывают нас еще пару минут, а затем дружно разворачиваются, точно взвод солдат, и не торопясь направляются к реке Игнинг. Они пробегают около двухсот ярдов до того места, где я недавно ставил палатку, и ненадолго там останавливаются, затем перебираются через реку и устремляются к перевалу. Их силуэты становятся все меньше и меньше. Вот они уже превращаются в едва различимые точки, а несколько минут спустя и вовсе исчезают за горизонтом. Они отлично знают, куда держат путь, поэтому бегут очень размеренно, не прибавляя шаг.

Естественный отбор значительно повышает выживаемость тех видов, которые обитают в естественной среде и приспособлены к ее условиям. Домашние животные, например, собаки, в отличие от диких размножаются свободно и беспрепятственно. Однако будет ли их потомство жизнеспособным в долгосрочной перспективе? Смогут ли они когда-нибудь освободиться от довлеющей над ними человеческой воли? Скорее всего, так или иначе им придется это сделать, если они хотят сохранить свой род. Сможем ли и мы дальше существовать отдельно от природы или же разрыв, который начался сотни лет назад, приведет к нашей неизбежной гибели? Уничтожая природу, не убьем ли мы самих себя?

Сравнение волка и собаки служит ярким доказательством того, что природа способствует развитию более сильных особей с более высокими навыками к выживанию. Ни одной собаке, пусть даже она будет огромных размеров, не под силу догнать северного оленя, а волк с этой задачей справится легко. Возможно, собаке бы это тоже удалось, но только той, что выросла в условиях дикой природы, бок о бок с волками, хотя и в этом я не уверен. Может быть, окружающая среда играет более важную роль в формировании способностей животных, чем мы себе представляем. Может быть, никакого особого гена, необходимого, чтобы убивать оленей, вовсе и не существует. Может быть, собака и выжила бы в условиях дикой природы, если бы столкнулась с такой необходимостью. А может быть, из-за того что она слишком много времени была животным домашним, какие-то важные гены, отвечающие за умение выживать, просто-напросто мутировали.

Полагаю, что сейчас я спокойно выживу в условиях дикой природы Аляски. Ведь мое тело и душа уже привыкли к такой среде и к постоянному физическому напряжению. Когда мне было двадцать, я не выдержал бы и семи дней подобного путешествия, не говоря уж о четырех месяцах. Я готовился к этому путешествию двадцать лет, разумеется, не подряд. Чтобы добыть свой кусок хлеба, приходилось работать на то самое общество, члены которого отводят природе второстепенную роль. Они считают, что экономика и чашка кофе латте намного важнее. Природа многое нам прощает, но, я думаю, в конце концов, придет понимание того, насколько мы микроскопичны и ничтожны по сравнению с ней. Нас становится все меньше и меньше, но наши глаза по-прежнему закрыты, и мы не замечаем ее истинного величия. Большинство из нас окончательно утратили связь с природой, и этот разрыв увеличивается с каждым днем. Я не хочу следовать примеру индустриально развитых стран, а предпочитаю идти по собственному пути — вернуться к истокам, к тому, откуда мы пришли — жить рядом с волками и медведями и большую часть дня посвящать поискам пропитания. Наши предки миллион лет назад умели так жить, и это качество мы должны были сохранить на генетическом уровне. Ведь мы точно так же стараемся выжить, как и они. Но зачастую мы забываем о своей связи с природой, что приводит к возникновению огромного количества проблем: мы впадаем в депрессию, становимся озлобленными. Если, не дай Бог, случится стихийное бедствие, мы будем обречены на гибель, просто потому что забыли, как добывать себе пищу. Я точно знаю, что несмотря на все мои усилия, никогда не научусь выживать на природе, как, например, дикий волк или индеец племени Пенан. Но, по крайней мере, я пытаюсь воспитать в себе необходимые для этого качества. Если наступит день, когда не останется и следов дикой природы, то и человечество потеряет свою силу. Если природа исчезнет, то мы наверняка последуем за ней.

Дома в Орегоне я буду гулять по дикому лесу, может, как раз в том самом месте, где умер Джонни. Я возьму с собой только кусок пластика, одежду, хлеб и три дня проведу под сенью высоких деревьев. Там я ощущаю себя по-настоящему живым. Чем больше времени я провожу на природе, тем лучше узнаю самого себя, узнаю о чувствах, которые спрятаны в глубине моей души. Это помогает мне привести мысли в порядок и стать гораздо сильнее. Я не хочу, чтобы дикая природа была разрушена, ведь мы неразрывно связаны с ней, и именно эта связь помогает нам выжить.

Рельеф местности, по которой я сейчас иду, очень сложен. На дороге то и дело встречаются густые заросли туссока, кусты, которые доходят до пояса и многочисленные лужи — все это очень мешает. Я оглядываюсь в надежде отыскать более удобный участок, но местность везде одинаково отвратительна. «Что ж, наверное, ничего не поделаешь», — думаю про себя и направляюсь к Портидж-Крик. Он выведет меня к перевалу, преодолев который, я смогу продолжить путь к реке Алатне. Главная проблема заключается в том, что я все еще нахожусь не на том берегу Ноатака. Как обычно, ставлю палатку в тени высоких ив, а Джимми тем временем находит ногу оленя и, пока я думаю, как перейти Ноатак, потихоньку обгладывает ее и, в конце концов, съедает целиком: все кости, хрящи и даже черное ороговевшее копыто.

Целый день я пытаюсь найти переправу через Ноатак. Уровень воды в реке за ночь вырос примерно на шесть дюймов, и это существенно усугубляет мое положение и снижает шансы на успех. Тем не менее я всерьез подумываю перебраться вброд, и только мысль о возможном падении останавливает меня. И все-таки я снимаю экипировку и захожу в воду, пытаясь двигаться аккуратно и плавно. Я не прошел и четверти пути, а вода уже доходит мне до пояса. Конечно, это очень обескураживает меня, но, поднявшись немного вверх по течению, я предпринимаю еще несколько попыток. Перед тем как сделать очередной поворот, я всякий раз надеюсь, что именно в этом месте смогу перебраться на противоположный берег. Я искренне верю, что дно здесь ровное и покрыто большими камнями, но, к сожалению, всякий раз обманываюсь в своих ожиданиях.

Река, которой я стараюсь держаться, очень извилистая. Раз в полчаса мне приходится останавливаться и устраивать перерыв. Стоя на высоком берегу, я внимательно изучаю поверхность реки. Иногда я даже снимаю рюкзак и хожу по песчаной поверхности вдоль и поперек, пытаясь разглядеть под водой твердую ровную поверхность или хотя бы небольшой каменный хребет, по которому можно было бы напрямую добраться до противоположной стороны, но дно скрыто за туманными речными глубинами. Тогда я придумываю иной способ — бросаю в реку маленькие камешки и по звуку пытаюсь определить, не ударились ли они о другие камни. Кое-где посреди реки возвышаются огромные ледяные глыбы, которые омываются быстрым течением. Если бы я только мог, перепрыгивая с глыбы на глыбу, перебраться на другой берег… Но, к несчастью, их мало, и стоят они далеко друг от друга. В одном месте река вовсе превращается в зеленое болото, такое глубокое, что я даже не достаю до дна. В ширину оно достигает не менее девяноста футов. Реку покрывает тонкая ледяная корочка, но из-под нее уже видна вода. То, что раньше было слоем льда, превращается в какую-то причудливую кашу. Я раздумываю, а не попытаться ли мне переплыть… Рюкзак сниму и привяжу к нему веревку. Одной рукой я буду грести, а другой — тащить рюкзак за собой. Но едва ступаю в воду, как леденящий холод пронзает все мое тело. Потом мне приходит в голову мысль сделать плот изо льда и переправиться на нем, однако вскоре отказываюсь и от этой идеи.

Спустя некоторое время я удаляюсь от реки. Из-за колоссального количества поворотов и так прошел уже в два раза больше, чем мог бы, если бы шел по тундре. Я отступаю примерно четверть мили и иду прямо. Река остается слева от меня, а справа возвышаются горы. Отсюда очень трудно судить о том, возможна ли переправа, но вновь возвращаться к реке мне совсем не хочется. Пытаюсь отыскать взглядом каменные выступы посреди течения или участок, где река делится на несколько мелких ручейков. Однако ничего стоящего я не замечаю и потому принимаю решение идти дальше, к верховьям Ноатака. У меня есть, по крайней мере, еще пара дней, когда я могу быть относительно спокоен. Но за это время мне кровь из носа нужно преодолеть реку, пусть даже вплавь. В противном случае, я отстану от графика и обреку себя на голод в конце путешествия.

Вот уже несколько часов я иду к Твелвмайл-Крик. К сожалению, мне так и не удалось переправиться на противоположный берег. Я предпринимаю отчаянные попытки перейти на ту сторону, но все они оказываются неудачными. Преодолевать реку здесь весьма опасно. Стремительное течение разрушает тонкий слой льда в прибрежной зоне, но я надеюсь постепенно добраться до середины, где лед кажется довольно крепким. Но дно оказывается не таким пологим, как я думал. Напротив, оно резко обрывается, и я вижу темно-зеленые бушующие волны. По моей оценке, вода здесь дойдет до уровня груди, а то и выше. Мне предстоит пройти не менее двадцати ярдов, но я боюсь, что если снова поскользнусь и упаду, то меня непременно унесет бурным течением.

Я готов рискнуть, поэтому начинаю торопиться. Но мысль о том, что я могу упасть и оказаться под водой или удариться об лед, вовремя останавливает меня. До опасного участка оставался всего один шаг. На берегу один за другим отламываются крупные куски льда, и я отхожу назад, одновременно уговаривая собак последовать за мной. Они чувствуют опасность и понимают, что лучше меня послушаться.

Мы возвращаемся в то самое место, откуда пришли, и держим путь к верховьям реки. Сначала приходится идти в гору около двухсот футов. Это весьма непросто, потому что подъем здесь довольно крутой. Через час мы снова спускаемся к реке и пересекаем очень ровный участок длиной в милю, где маленькие речушки становятся гораздо шире, да и течение в них тоже набирает силу. Мы переходим не менее дюжины таких речек. Кажется, это никогда не кончится. Вода в некоторых из них достает мне до бедер. Реки поднялись так высоко, что даже заросли туссока оказались затопленными. Идти здесь — все равно что идти по озеру, расположенному на небольшой высоте.

Преодолев этот сложный участок, я снова сворачиваю к Ноатаку и сразу замечаю какие-то, пока мне еще самому не совсем понятные изменения. Чем ближе я подхожу, тем сильнее убеждаюсь в том, что что-то не так. И вот, поломав немало кустов, преграждавших дорогу, я наконец подбираюсь к берегу и не могу поверить своим глазам. Появляется надежда на спасение, и мое сердце начинает радостно биться. Первый раз я вижу на реке участок, полностью покрытый льдом. Привязываю к дереву собак, а рюкзак снимаю и кладу на лед, который, к несчастью, сразу начинает ломаться, и на этом месте образовывается огромная дыра, через которую тут же хлынул сильнейший водный поток. Приходится пройти еще двадцать ярдов вниз по течению в поисках места, где лед твердый.

Цвет льда постепенно меняется — от голубого до ярко-белого, такой лед — самый безопасный. Трещины, конечно, есть, но, как это ни странно, идти вдоль них будет лучше и правильнее. Ведь они образуются из-за того, что тонкий лед опускается на несколько дюймов. Значит, тот, что остался на прежнем уровне, достаточно прочный, и по нему я могу идти, не опасаясь падения. Кроме того, здесь встречаются камни, которые также могут стать надежной опорой.

Еще месяц назад я бы ни за что не пошел по такой поверхности, но тогда я еще не понимал, как определять, выдержит ли лед мой вес или нет. Радостный и довольный, я возвращаюсь за собаками и рюкзаком. Медлить нельзя: день сегодня теплый, и совсем скоро лед начнет таять, поэтому нам дорога каждая секунда. Чтобы найти переправу, я потратил уйму времени и сил. Использовать эту возможность необходимо во что бы то ни стало.

Мы идем на противоположную сторону по тем следам, которые я оставил. Тщательно изучаю трещины, встречающиеся на моем пути, проверяю лед на прочность, а затем маленькими быстрыми шагами устремляюсь вперед. Я чувствую, что нужно торопиться, — даже несколько секунд могут иметь роковое значение. В ближайшее время уровень воды в реке будет все выше и выше. Секунда промедления — и шанс перейти реку будет потерян навсегда.

И вот мы перебираемся на ту сторону, и меня охватывает ликование. Внимательно осматриваю местность, чтобы лишний раз удостовериться, что это действительно противоположный берег, а не просто ледяной остров посреди реки.

— Отлично, ребята! — обращаюсь к собакам. — Мы сделали это. Господи, я просто не могу поверить!

Маленькие победы, подобные этой, доставляют огромную радость, которая, как правило, тускнеет после нескольких часов изнурительной ходьбы. Поэтому стараюсь не предаваться восторгу, а сосредоточиться на тех испытаниях, которые ждут меня впереди.

Река делает поворот налево под углом девяносто градусов. Чтоб слегка срезать его, нужно забраться в гору, что мы и делаем. С вершины холма я вижу лося, мирно жующего траву. Он тоже замечает меня, но не двигается с места, он совершенно невозмутим, словно уверен, что находится в полной безопасности. Интересно, как лось вообще оказался здесь. Он не мог провести здесь зиму, потому что для него здесь слишком холодно. Сначала я было решил, что он пришел по Гулл-Пасс, но совсем скоро убедился, что этот перевал очень коварный и лось бы не смог его преодолеть.

Волки, которые охотятся на лосей, частенько преследуют их по рекам, озерам, кустам или болотам. Им приходится совсем несладко. У лосей же такие длинные сильные ноги, что они с легкостью могут проложить себе дорогу в любой местности, даже с самым сложным рельефом, и это дает им большое преимущество в борьбе с хищниками. А еще они могут попросту затоптать волка, который на свое несчастье оказался слишком близко. На болотистой местности у волков нет шансов. Я продолжаю придерживаться определенного курса, стараясь не напугать лося. Впечатление о его необыкновенной силе и скорости, на самом деле, обманчиво. Главная сила лося — в его ногах. На первый взгляд они кажутся непропорциональными и оттого некрасивыми. Но когда на пути лося возникают кусты, становится ясно, для чего им нужны такие длинные ноги. Я случайно наткнулся на убитого волка. Кроме громадного количества меха и разбросанных повсюду костей, от него ничего не осталось, и моим собакам нечем поживиться.

За поворотом открывается вид на реку Тупик. Если двигаться вдоль нее в южном направлении, то рано или поздно я выйду к горам, которые, в свою очередь, приведут меня к реке Рид. Здесь еще лежит довольно много снега, и, естественно, это большой минус, но в то же время сама долина ровная и широкая. Если бы у меня осталось мало еды, то я бы непременно отправился по ней, что позволило бы мне раньше времени завершить путешествие, но пока с оптимизмом смотрю в будущее и потому со спокойной душой прохожу мимо.

Вместо этого я направляюсь к верховьям реки в надежде преодолеть Гулл-Пасс и выйти к Алатне. Оттуда я буду держать путь на юг, а отнюдь не на север и далее на восток к реке Кутук. Достигнув реки Джон, мы постепенно выйдем и к Анактувук-Пасс. Ноатак становится все уже и уже, а вскоре уменьшается до размеров небольшого ручейка. Исток реки находится высоко в горах, покрытых снегом. Как правило, реки берут начало гораздо ниже, в каком-нибудь ущелье, но Ноатак не таков. Мы поднимаемся все выше и преодолеваем несколько пустынных плато. Ничего даже отдаленно напоминающего расщелину, там нет. Если я хочу пересечь этот перевал, то мне придется забраться еще выше.

Если вы намереваетесь путешествовать в долине реки Ноатак и не желаете при этом умереть от голода или холода, то вам необходимо заранее все хорошенько продумать. Дело в том, что здесь всего несколько перевалов, которые в принципе возможно преодолеть. Окружающая вас повсюду ослепительная белизна завораживает и одновременно ужасает. Чтобы пройти эти поистине огромные расстояния, нужно обладать необыкновенной выносливостью. Пересечь любой из этих перевалов — это не просто подняться на гору и спуститься с нее. Вершин там пруд пруди, а склоны очень крутые, и чем дальше ты идешь, тем более отвесными они становятся. А к речной долине на противоположной стороне ведет очень долгий и неудобный спуск. При этом видимость оставляет желать лучшего, и то, что впереди вас поджидает практически вертикальный склон, вы узнаете, только вплотную подобравшись к нему. Конечно, я ориентируюсь на карту, но даже ей нельзя доверять полностью.

Название «Гулл-Пасс»[11] подобрано очень правильно. В это время года здесь уйма чаек, которые все время проводят около воды и при малейшем дуновении ветра взмывают в воздух. Эти отважные птицы ведут себя так, словно им не может грозить опасность. Если бы вы были птицей, то, оставив позади Гулл-Пасс, вы могли бы отправиться на север к Северному Ледовитому океану или же на юг, туда, где растет ель и ольха и где как минимум на десять градусов теплее. Для них это вполне привычное дело. Думаю, что и я смогу преодолеть Гулл-Пасс, но не потому что это делают птицы. Просто я уже убедил себя, что должен это сделать, ну или хотя бы попытаться. Если попытка будет успешной, это позволит мне сэкономить много дней, если нет, то я на целую неделю отстану от графика и, возможно, буду обречен на голодание.

Лаки-Сикс-Крик[12] — это небольшая речка, которая связывает Гулл-Пасс с рекой Ноатак. Она впадает в Ноатак под прямым углом как раз в том месте, где Ноатак сворачивает на юг и начинает подниматься словно по ступенькам. Вскоре выяснится, что Лаки-Сикс-Крик — не совсем корректное название, хотя, пожалуй, тот, кто назвал ее так, в отличие от меня смог-таки ее преодолеть.

День подходит к концу. Я устанавливаю палатку на твердой земле, покрытой ровным слоем невысокой травы. Почва практически сухая, но речка довольно бурная, и, отправляясь за водой, я стараюсь быть осторожным и внимательным, чтобы не поскользнуться. Собак держу на поводке, опасаясь, что они, как обычно, зайдут в воду и их унесет течением. Оно действительно очень стремительное. К тому же вода имеет какой-то странный шоколадно-коричневый цвет, и это вдвойне пугает меня. Я даю собакам утолить жажду, стараясь держать поводки как можно крепче.

Сухая мягкая земля стала для меня великолепной подстилкой. Пожалуй, эта ночь стала одной из самых приятных за все путешествие. По близости нет никакого снега. Мы находимся на северной стороне Ноатака. Сюда падают прямые солнечные лучи, а горы не отбрасывают тень. Вдали виднеются ослепительно белые вершины. Гулл-Пасс достигает в высоту более 3500 футов. Это выше, чем любой другой перевал, который встречался на моем пути. Подъем, по моей оценке, займет не менее 10 000 футов. На такой высоте в условиях севера можно найти только лишайники.

В настоящий момент мы находимся примерно в пятидесяти милях от того маршрута, который планировался первоначально и который должен был вывести нас к Мидас-Крик. У меня даже нет нормальной карты этого района. Масштаб имеющейся карты — 1:250 000. Конечно, можно использовать и карту дорог. По ней можно определить широту и долготу, но, к сожалению, масштаб слишком велик, и из-за этого я могу ошибиться и пойти по неверному курсу. С помощью GPS я также могу узнать долготу и широту. Все, что мне остается сделать, — найти точку пересечения этих линий — это и есть мое местоположение. На моей крупномасштабной карте эта точка может быть размером с футбольное поле, а когда я прохожу мимо очередной горы, мне необходимо точно знать, что эта за гора и насколько она отвесная. Переходить Гулл-Пасс, не имея нормальной карты, очень трудно. У меня с собой есть карта верховьев Алатны на той стороне Гулл-Пасс, на расстоянии тридцати миль отсюда. Все, что от меня требуется, — пересечь перевал, достичь Алатны, повернуть налево и отправиться к ее верхнему течению, и тогда я снова смогу воспользоваться более подробными картами. Однако то, что у меня нет карты этого сложного участка, вызывает сильное беспокойство. Можно провести здесь целую вечность и, в конце концов, узнать, что выхода отсюда нет. Мне придется вернуться и начать все заново. Да, это большая авантюра. Непременно нужно позвонить Джулии и обсудить с ней сложившуюся ситуацию. Попрошу ее посмотреть мой маршрут на карте с масштабом 1:63 000, который кажется мне наиболее оптимальным, чтобы ориентироваться в условиях хребта Брукса. Если вы решите немного уменьшить масштаб, то вам придется использовать много-много карт вместо одной-единственной.

— Привет, Джулия!

Естественно, она рада меня слышать. Спрашивает, где я сейчас.

— Назови свое местоположение, Дэйв.

— Где ты есть? — отвечаю я шутя. Это наша привычная шутка.

— Ты можешь просто сказать, где ты или где я. Добавлять «есть» вовсе не обязательно, — объясняет она.

— А мне нравится говорить «Где ты есть». Прямо как в Розбурге, — я посмеялся над собственной простотой. — Представляешь, я наконец перешел Ноатак.

— Отличная новость, — отвечает она.

Я в двух словах рассказываю ей о переправе, а затем прошу определить по карте, возможно ли преодолеть Гулл-Пасс.

— Я должен попытаться это сделать.

— Подожди минутку, — говорит она, включает компьютер и открывает программу, которая содержит все карты Аляски в двух разных масштабах. Она тщательно изучает рельеф в районе Гулл-Пасс. — Ммм… Не знаю, Дэйв.

— Ну что там?

— Знаешь, я бы, наверное, вернулась.

— Ну нет. Я не могу все время идти в обратном направлении. — Сейчас я поймал кураж и не хочу отступать. Я должен использовать эту возможность и сократить путь.

— На твоем месте я бы точно повернула назад.

Джулия знает, сколько трудностей мне пришлось претерпеть в ущельях Накмактуак-Пасс. Она изучала ту карту столь же внимательно и может сравнить местность. С ее точки зрения, Гулл-Пасс выглядит намного опаснее.

— Не думаю, что могу пойти обратно. Я зашел слишком далеко, — говорю я, чувствуя себя немного деморализованным. — На это уйдет много времени.

— Знаю, — отвечает она. — Но он почти вертикальный, пойми, тебе все равно придется повернуть рано или поздно.

Мне ужасно хочется выйти из этой ситуации победителем, и хотя мои сомнения стали гораздо сильнее, я все-таки решаю предпринять отчаянную попытку перейти Гулл-Пасс.

— Я преодолею Гулл-Пасс, — произнося эту фразу, стараюсь, чтоб мой голос звучал как можно тверже.

Джулия все понимает и не отговаривает меня. Она всегда уважает чужое решение. Несколько минут спустя мы прощаемся.

— Береги себя и держи меня в курсе, — говорит она.

— Обещаю. Позвоню тебе, когда все будет сделано.

На следующее утро мне навстречу попадается стадо овец, правда, я не очень уверен, что они пришли с противоположной стороны перевала. Чтобы добраться до вершины, им нужно пройти целых шесть миль. Они пощипывают травку, греются на солнышке и мечтают добраться до водопоя. Сначала мне показалось, что эта встреча — хороший знак. Раз овцы сумели пересечь перевал, то и мне будет вполне по силам это сделать. Однако, как вскоре выяснится, ориентироваться на овец — занятие неблагодарное. Среди крупных животных они единственные, кто может справиться с опасными подъемами и почти вертикальными спусками. К сожалению, я понял это далеко не сразу. Первое время я веду себя так, словно путешествую где-то в Альпах — спокойно иду по объеденной траве и голой земле, как будто здесь пасутся милые домашние овечки. И тут передо мной неожиданно возникает ущелье с отвесными стенами, по дну которого течет река. Я нахожусь на высоте около пятидесяти футов. Склоны, конечно, нельзя назвать пологими, но все-таки они не столь крутые, как те, что находятся ниже и выше меня. С каждым шагом мне становится все труднее. Наверное, уже тогда мне следовало бы повернуть обратно, но я был твердо намерен перейти на ту сторону и добраться до Алатны. В случае неудачи мне придется потратить целых два дня на дорогу к Портидж-Крик.

Вскоре я подхожу к небольшой речушке, еще более узкой, чем предыдущая. Она течет по дну оврага, который преграждает дорогу к Лаки-Сикс-Крик. Сейчас я нахожусь приблизительно на сто футов выше уровня воды. Мне во что бы то ни стало нужно сначала спуститься, а затем подняться на противоположную сторону. Спуск, в принципе, не доставляет больших проблем, чего нельзя сказать о подъеме. Противоположный склон практически вертикальный. Слава Богу, что там хотя бы есть трава. Она не только укрепляет почву, но и служит мне своеобразной опорой — забираясь в гору, я могу зацепиться за нее. Скалы имеют уступы, но держаться за них неудобно, поскольку в результате того, что на протяжении многих лет почва постепенно оседала, они стали влажными. Я то и дело хватаюсь за кусты — это помогает сохранить равновесие. Если б не они, то вряд ли бы я выбрался отсюда.

Собаки идут позади меня. Я специально не отцепляю поводки, поскольку боюсь, что они могут сорваться и упасть в пропасть. Забираться в гору — занятие, которое отнимает колоссальное количество сил. Мое дыхание становится отрывистым и тяжелым, на лбу выступает испарина, а очки запотевают. Мне удается прокладывать дорогу вверх только благодаря кустам. Уцепившись за них, я буквально тяну вперед собственное тело, а затем делаю остановку и, дергая за поводки, даю собакам понять, что они должны последовать за мной. Для них это отнюдь не просто, но все-таки они довольно сильные и могут карабкаться вверх даже с мешками на спинах. Да, за это время они превратились в настоящих спортсменов. Я не перестаю удивляться их силе и выносливости. Несколько раз Джимми теряет свой мешок, и мне приходится спускаться за ним на несколько футов. Спустя двадцать минут мы наконец достигаем вершины и садимся отдохнуть. Я никак не могу поверить, каких огромных усилий стоил нам этот подъем. Наверняка на нашем пути будет еще немало таких оврагов, а я совсем не уверен, что сумею преодолеть их. Я даже не уверен, что в принципе хочу рисковать и тратить на это столько сил.

Поднимаюсь на ноги и вновь отправляюсь в путь, наивно полагая, что дальше рельеф будет не таким сложным. Полчаса спустя я подхожу к другому оврагу, который выглядит еще более коварным, чем первый. Он очень глубок, его поверхность каменистая, а на противоположной стороне нет абсолютно никакой растительности. Чтобы не пропустить начало камнепада, я долго и внимательно осматриваю склоны. Мне не раз попадаются следы овец. Просто не приложу ума, каким образом им удалось забраться на такую крутую скалу и при этом не упасть и не разбиться насмерть. Склоны оврага практически вертикальные. Вокруг него выстроились в ряд высокие остроконечные горы, поэтому обойти его нереально. Я принимаю решение спуститься прямо к ущелью Лаки-Сикс-Крик. Это мой единственный шанс, правда, я совсем не уверен, что у меня получится его реализовать, но попытаться все-таки стоит. В глубине души теплится надежда, что река Алатна, к которой я выйду, как только преодолею перевал, встретит меня менее сурово. А еще я ужасно боюсь остаться без еды, и этот безотчетный страх гонит меня вперед.

По краю оврага я аккуратно спускаюсь к Лаки-Сикс-Крик. Приходится идти по узкой полоске земли, которая к тому же очень скользкая. В ширину она достигает не более десяти, а в некоторых местах даже одного-двух футов. Но другого пути через это огромное ущелье нет. Слава Богу, я нахожу более менее пологий участок между двумя небольшими речками. Видно, что по этой же дороге шли и дикие овцы. Другие склоны настолько крутые и каменистые, что даже они не сумели бы их преодолеть.

Между тем страх нечаянного падения становится все сильнее. Я испытываю огромное перенапряжение — и физическое, и моральное. Мне необходимо собрать волю в кулак, поэтому я ненадолго останавливаюсь и стараюсь привести мысли в порядок. Нужно быть крайне осторожным. Я не могу допустить, чтобы силы оставили меня в самый ответственный момент. В этом случае я точно упаду в пропасть. Необходимо идти вперед. Минуту спустя, сделав несколько глубоких вдохов, я-таки набираюсь смелости и продолжаю опасный спуск, естественно, выбирая наиболее пологие участки и избегая участков, которые находятся прямо над остроконечными скалами. Однако это удается не всегда. Пространство для маневра здесь очень маленькое. Иногда всего несколько дюймов отделяют меня от края обрыва. Я стараюсь держаться за выступ руками — мне кажется, это поможет удержаться на ногах, если я вдруг потеряю равновесие. Собаки медленно и аккуратно идут чуть позади меня.

Через несколько минут я достиг цели и самообладание вернулось ко мне. Я планирую ходить по ущелью до тех пор, пока не найду дорогу к противоположному склону Лаки-Сикс-Крик. Оказавшись у речки, я неожиданно для себя спугнул несколько диких овец. Они тут же бросаются к верховьям реки и быстро исчезают. Когда я подошел к реке вплотную и огляделся, то не увидел ничего, кроме голых скал и огромных камней, поэтому не мог даже предположить, куда они направились. Дикие овцы — превосходные альпинисты, то, что они делают, — настоящее чудо.

Чтобы достичь края реки, мне придется ползти вниз по восьмифутовому уступу. В первую очередь я аккуратно спускаю на веревке свой рюкзак, а затем бросаю мешки собак. Надеюсь, что в случае необходимости сумею сюда вернуться. Следом за мной вниз прыгают собаки. Чтобы они благополучно приземлились, приходится их страховать. И вот мы уже идем вдоль речки рядом с абсолютно отвесным склоном. Его высота около ста футов, состоит он из грязи и камней, и складывается такое впечатление, что каждый день он понемногу разрушается. Я очень спешу пройти эти опасные участки, и, не дай Бог, мне задеть какой-нибудь камень. Поверхность здесь зыбкая — одно неловкое движение, и мне конец. Временами всего несколько дюймов отделяют меня от стены, которая, кажется, вот-вот начнет обваливаться, и тогда мы будем погребены под горными руинами, чего мне совсем не хочется. Чем больше времени я проведу в этих скалах, тем меньше у меня будет шансов выжить. Через несколько минут я нахожу участок, по которому можно забраться на другую сторону. Задерживаться здесь слишком рискованно. Я почти уверен, что или зайду в тупик, или буду раздавлен обломком скалы.

На обратном пути нам предстоит преодолеть еще один крутой склон, на котором, к счастью, практически нет камней. Он покрыт землей и травой, поэтому карабкаться по нему очень удобно. Правда, попадается несколько довольно скользких участков. Дело в том, что лежавший наверху снег растаял и по капле стекал по склону, а внизу эти капли замерзли и превратились в лед. Эти участки мы, естественно, обходим стороной. Приходится постоянно держать ухо востро. Если я поскользнусь и упаду, то с огромной долей вероятности получу серьезную травму, поскольку склон слишком отвесный. Проходит около двадцати минут, и вот я уже стою наверху и оттуда оглядываюсь на ужасную пропасть, из которой только что выбрался. На этой стороне Лаки-Сикс-Крик склоны еще более крутые, но несмотря на это, я упорно продолжаю идти дальше, надеясь, что, словно по мановению волшебной палочки, передо мной возникнет легкий спасительный путь. Конечно, умом понимаю, что не найду его, однако продолжаю поиски в течение, по крайней мере, получаса. Наконец окончательно прихожу в себя. Лучше потратить несколько лишних дней на обратную дорогу к Портидж-Крик, чем упасть в наводящую ужас бездну и разбиться насмерть. Как бы то ни было, я хочу жить. Меня ожидает нелегкий путь сквозь густые заросли туссока, но я готов к трудностям. В любом случае это лучше, чем смерть.

Я возвращаюсь к устью Лаки-Сикс-Крик. На этом берегу снега гораздо больше, но у меня нет никакого желания переходить на противоположную сторону, к стене, которая вот-вот обрушится. Я преодолеваю целых два оврага, радуясь, что их склоны отнюдь не каменистые, хоть и достаточно крутые. На дне оврагов лежит мокрый снег, и мне приходится постоянно проверять, нет ли под ним какой-нибудь ямы. Для этого я делаю в нем небольшие углубления одной ногой, а всю тяжесть своего тела переношу на другую. А вокруг меня только вертикальные склоны, буквально падающие вниз. Маленькая узенькая речушка течет вниз по скалистому склону прямо в ущелье Лаки-Сикс-Крик. Снег в этом месте выглядит довольно ровным, но я все-таки опасаюсь какой-нибудь коварной впадины и потому, прежде чем сделать очередной шаг вперед, каждый раз проверяю, выдержит ли он мой вес.

Спустя еще два часа я, целый и невредимый, наконец-то покидаю ущелье Лаки-Сикс-Крик. Поверхность, к моему огромному удовольствию, выравнивается, и вот я уже вижу берега реки Ноатак. Никаких оврагов на моем пути нет. Достигнув Ноатак, начинаю идти вдоль реки. Только сейчас я отчетливо понимаю, какая серьезная опасность мне угрожала. Это была настоящая игра со смертью, которая упорно заманивала меня в свою ловушку. Теперь я уже не обращаю внимания на диких овец. Надежными ориентирами для меня служат только следы, оставленные лосями или оленями, например, клочья шерсти в кустах или помет. Только тогда, когда Лаки-Сикс-Крик полностью исчез из виду, я останавливаюсь и разбиваю палатку. Хочу полностью стереть это место из моей памяти, не желаю даже видеть его.

Я точно знаю, что уже сейчас отстаю от графика и очень волнуюсь, что запасов еды, которые у меня есть, просто не хватит. Поэтому на следующий день делаю все, что в моих силах, чтобы хотя бы немного наверстать упущенное. До Портидж-Крик я добираюсь всего за один день (а на дорогу туда мы потратили целых два дня). За восемь часов мы прошли пятнадцать миль и при этом присели отдохнуть лишь два раза, да и то всего на несколько минут, чтобы чуть-чуть перевести дух. Собаки неоднократно спотыкались и замедляли ход — такая дорога была утомительной даже для них. К концу дня мои ноги буквально гудели, да и собаки ужасно устали. Они даже опустили головы, чего с ними до этого не случалось.

Наконец Портидж-Крик предстает перед нами во всей своей красе. Я уже начинаю подыскивать место для палатки, как вдруг на нашем пути попадается медведь гризли. Он находится совсем рядом — аккурат на той тропе, что и мы — и спокойно жует корешки и растения. Медведь не видит нас, и собаки его тоже не замечают. На мое счастье, ветер дует не в ту сторону, поэтому они не чувствуют запах друг друга. Я снимаю рюкзак и мешки со спин собак на случай, если им придется защищаться. Еще я вытаскиваю ружье и вынимаю из кармана пулю. Если понадобится, я ударю медведя по голове. У меня есть оружие, и это значит, что есть шанс выжить. Правда, он стал бы еще больше, если б я мог свернуться клубком и не двигаться или если б бросил в медведя камнем. По крайней мере, камень уж точно не выведет его из себя. Если гризли станет защищаться, он не кинется наутек, как подавляющее большинство других животных, а набросится на человека и сильно покалечит его.

Прежде чем медведь заметит меня, мне нужно прийти в боевую готовность. Мой план таков: пока мы не приблизимся к медведю на расстояние выстрела, держать собак на поводке и отпустить их буквально за секунду до того, как медведь нападет на меня. В этом случае они тут же накинутся на него. Эрдельтерьеры — это, пожалуй, единственные собаки, у которых хватит на это смелости. У меня их две, и они наверняка устроят своего рода соревнование, пытаясь показать, на что они способны, поэтому будут сражаться в полную силу. Потом, если понадобится и если я буду в состоянии, настанет время пустить в ход ружье. На самом деле медведи очень редко причиняют людям вред, и я очень рассчитываю, что все обойдется.

— Хороший маленький мишка, — приговариваю я, но мое дыхание дрожит, а руки трясутся, и я ничего не могу с этим поделать. Знаю, что это может привлечь внимание медведя, насторожить его и потому то и дело бормочу себе под нос: «Спокойно, спокойно».

Итак, взяв в руки ружье и освободив собак от тяжкой ноши, я издаю мягкий протяжный звук — нечто среднее между криком и воем. Чтобы не казаться агрессивным, я слегка наклоняю голову к земле. У медведя огромная квадратная голова, он тяжело сопит и несколько секунд внимательно наблюдает за мной, пытаясь понять, кто я такой. Он стоит не шелохнувшись и не сводит с меня глаз. Его взгляд очень мощный, и на мгновение мне показалось, что сейчас он набросится на меня, однако слабая надежда меня все-таки греет. И тут он начинает медленно отворачиваться, а секунду спустя устремляется прочь в противоположном от меня направлении сквозь густую чащу вдоль небольшой речушки. Когда он наконец останавливается, его грузное, неповоротливое тело коричневого цвета настолько сливается с пейзажем, что я даже не могу его различить. Наверняка он затаился, иначе я бы заметил его на противоположной стороне. Кусты не очень высокие, но медведя за ними не видно — он меняет свою окраску, точно хамелеон. К этому моменту я чувствую, что мои силы уже на исходе, поэтому продолжать путь я просто не могу. Не торопясь, я прохожу около сотни ярдов, тихонько разговаривая сам с собой и не оглядываясь — не хочу вспоминать о только что пережитой опасности. В устье Портидж-Крик я устанавливаю палатку. Мы находимся на расстоянии всего в четверть мили от тех кустов, за которыми прячется медведь. Я их отлично вижу, но, слава Богу, медведь ни разу не показывается. Вообще я уже не беспокоюсь. Теперь я точно знаю, что медведь не сделает нам ничего плохого. Его страх был заметен, и я ему искренне сочувствую. Поскольку палатка у меня ярко-оранжевого цвета, он обязательно ее заметит и не сломает, даже не нарочно. Я провожу теплый вечер у костра, готовлю чечевицу и то и дело поглядываю на кусты, однако медведь ни разу не показался.

Мы начинаем путь с Портидж-Крик и отходим от него примерно на тридцать ярдов. В отличие от Лаки-Сикс-Крик ущелья здесь нет. Речка целиком равнинная. На берегу ее стройным рядом выстроились горы. Их склоны довольно пологие и не каменистые, потому кажутся совсем неопасными. Я уверен, что здесь невозможно поскользнуться. Радость переполняет меня, но все равно держу ухо востро — на вершине водораздела есть перевал, до которого остается всего несколько миль. Чтобы преодолеть его, придется потрудиться. Даже внимательно изучив карты, я не могу представить, что ждет меня за этими горами. Иногда стремительные горные речки образуют овраги, через которые невозможно пройти. Они не изображены даже на топографических картах, потому заранее догадаться об их существовании невозможно. Не самые высокие скалы удостоились всего нескольких бледных штрихов, однако это не означает, что преодолеть их будет легко.

Собаки сильно похудели. Это вызывает тревогу, потому что через пару дней корма для них не останется. Тогда я начну делиться с ними своими запасами, им вполне подойдет чечевица. Ее хватит на пару недель, а то и чуть больше. Девять лет назад мы с Джонни целый месяц путешествовали по полуострову Болдуин, и тогда я кормил его чечевицей целых две недели. Чечевица — отличная еда для любого туриста. Она небольшого размера, довольно компактная, недорогая и очень быстро готовится, кроме того, она сухая и потому легкая. А еще в ней содержится немало ценных калорий.

За один день я прохожу около десяти миль и, естественно, ужасно устаю. Чувствую, что выжат как лимон. К счастью, иду по твердой земле, покрытой травой, кустов там практически нет. И вот мы выходим к берегу Алатны. Здесь явно были лоси и олени, я определяю это по многим знакам, например, по сломанным кустам, а также оставленным ими следам и помету. Это успокоило меня. Вряд ли они лазают по горам лучше, чем я. Значит, раз они смогли преодолеть это препятствие, то и мне это вполне по силам. Лоси и олени знают местность благодаря своим родителям, которые научили их выбирать оптимальный путь. Это помогает им выжить.

Льда на реке уже не осталось, а вода достает мне только по щиколотку, поэтому я могу спокойно обходить скалы, периодически возникающие на моем пути. Далее мы идем по узкой тропе между двумя озерами, которые все еще скованы льдом. Однако на южной стороне он уже растаял, и в образовавшейся полынье весело плещутся утки. Я останавливаюсь на несколько минут и делаю пару снимков. Просто не могу удержаться. Долина Алатны находится гораздо ниже, чем долина Ноатака, но саму реку я не вижу — сложный рельеф каменистого склона прячет ее от меня. Вдали от речки возвышаются темные скалы. Они совсем не похожи на те, что мне пришлось преодолевать в Гулл-Пасс. Там меня постоянно преследовало ощущение, что они вот-вот обрушатся, настолько хрупкими и неустойчивыми они казались. Здесь же, по моим ощущениям, скалы очень твердые. Они представляют собой цельные каменные глыбы. Одно время я рассчитывал увидеть здесь диких овец, но потом понял, что они наверняка предпочтут участки с более мягкой поверхностью. А вот для горных козлов такая местность вполне приемлема, но я не уверен, что они обитают в этом районе Аляски. Темно-серые скалы выстроились в ряд по обоим берегам Алатны, из-за чего вся долина приобретает мрачный и угрюмый вид. Мне кажется, что я нахожусь в совсем другом месте, уж очень сильно долина Алатны отличается от освещенной яркими лучами солнца долины реки Ноатак.

Внизу нас поджидают заросли кустарника, пожалуй, самые густые и труднопроходимые из тех, что встречались нам за все наше путешествие. Сначала я пытаюсь пройти сквозь них, но вскоре понимаю, что занятие это неблагодарное и ничего хорошего мне не принесет. Стволы довольно толстые и очень тесно переплетены. Остается только перешагивать через них. Это зверски тяжело, особенно учитывая, что приходится помогать собакам. Речка, которая ведет к Алатне (на карте ее название не обозначено), покрыта льдом. Здесь я уже перепрыгиваю через кусты, порой демонстрируя чудеса акробатики. Это напоминает мне, как мы с братьями перепрыгивали через соседский забор, когда были детьми. Наконец мы подходим к последнему кустарнику, который тянется вдоль всего берега. Вес моего рюкзака сильно давит на меня, но несмотря на это, я точно приземляюсь на обе ноги в воду, которая достает мне до щиколотки.

— Ну как я вам? — обращаюсь к собакам.

Я очень горжусь той ловкостью, которую только что продемонстрировал и счастлив, что наконец вижу перед собой Алатну. Собаки ведут себя так, словно ничего особенного не происходит. Но они чувствуют новые запахи — запахи животных, которые могут стать потенциальными объектами охоты, и это не может их не радовать.

Через несколько ярдов мы уже можем идти по ледяной поверхности речки, не боясь нечаянно провалиться. Конечно, я уже порядком устал ото льда, но сейчас очень рад ему, поскольку он значительно облегчает мой путь. Речка не растаяла благодаря тому, что спрятана от солнца большую часть дня. По этому белому и, без сомнения, прочному льду я спускаюсь около трех миль к реке Алатне. В отличие от Портидж-Крик эта речушка скована льдом полностью. Если в ней и встречаются отверстия, то совсем небольшие, не более одного фута в ширину, и я могу легко их перепрыгнуть. А уж для собак они и вовсе не представляют никакой трудности.

Прямо у Алатны я решаю немного сократить путь и сворачиваю налево, туда, где кустарника практически нет. Этот участок напоминает пойму реки. К моему величайшему удовольствию, здесь нет противного туссока и густых зарослей.

Правда, на моем пути к берегу Алатны стоят высокие ивы, выстроившиеся в стройный ряд. Я иду через них около пятидесяти футов. Это не доставляет мне особых проблем, так как мой рюкзак, слава Богу, почти не цепляется за деревья. Правда, иногда мне все-таки приходится наклоняться чуть ниже, но в конце концов я к этому привыкаю. Самая большая неприятность для меня — это когда застревает ружье. Я привык класть его на рюкзак, но сейчас приходится прикреплять его вертикально по центру спины, чтобы не повредить ствол. К счастью, это ненадолго.

И вот я наконец выхожу к берегу. Перед моими глазами предстает ровное, открытое местечко, надежно защищенное от ветра стройными высокими ивами. Оно прекрасно подходит для того, чтобы установить палатку. В отличие от рек, встречавшихся ранее на моем пути, Алатна кажется очень приветливой и гостеприимной. Мы находимся на опушке хвойного леса, который простирается вдоль всего берега. Река растаяла не полностью, но все равно чувствуется, что стало заметно теплее, и благодаря этому мое настроение поднимается.

Отсюда у меня есть два пути. Первый — через лес на юг, к низовьям Алатны, в деревню с одноименным названием. Иначе говоря, это дорога к цивилизации. До деревни всего восемь миль, и моих весьма скромных запасов еды вполне хватит. Примерно на середине пути меня ждут горы Арри-гетч. На языке эскимосов их название буквально означает «растопыренные пальцы». Одним из первых, кому пришла в голову мысль исследовать эти горы, стал легендарный путешественник Боб Маршалл. Свою экспедицию он предпринял еще в начале XX столетия. Пожалуй, это самая опасная горная цепь хребта Брукса. По форме она действительно напоминает человеческую кисть. Только ее «пальцы» представляют собой устремленные ввысь остроконечные гранитные скалы. Боб Маршалл активно боролся за сохранение уникальных памятников, созданных самой природой, подобных хребту Брукса.

Боб Маршалл вырос в Нью-Йорке. Он воспитывался в уютной домашней атмосфере, получил прекрасное образование. Его притягивала Аляска. Слава Льюиса и Кларка не давала ему покоя[13]. Он мечтал покорить один из последних неизведанных районов Америки и посвятил этому делу всю свою короткую, но очень яркую жизнь. Он не только выступал за защиту природы, но и был горячим сторонником социального равенства, а также активно боролся за права бедных. Он считал, что любой человек, независимо от общественного статуса и материального положения, должен иметь возможность общаться с природой.

Боб Маршалл в основном исследовал как раз ту территорию, где я нахожусь в настоящий момент, до дороги, которая позже стала называться шоссе Далтон. Также он проложил маршрут к Северному Коуюку (это в ста милях к востоку). При наличии подробной карты местности у вас уйдет неделя, чтобы добраться до него из Вайсмена. Еще он изучал реку Джон, к которой, если все пойдет по плану, я подойду через пару недель. Во времена Маршалла не было карт. Как он обходился без них — для меня загадка. У них с товарищем был свой особый метод: в качестве отправного пункта они выбирали довольно известный в то время населенный пункт, например, Беттлес или Вайсмен, брали лодку, запасались едой и плыли по главным рекам, таким как Алатна, Джон или Северный Коуюк. Как только река становилась слишком узкой, они шли пешком. Боб Маршалл был превосходным туристом. И по сей день едва ли можно отыскать такого же неутомимого путника. Он никогда не жалел себя, мог преодолевать за один день около тридцати миль. Еще он любил забираться на горы и не потому, что это было необходимо, а просто ради удовольствия. Такой метод, который условно можно назвать «поход с возвращением по тому же маршруту», был очень удобен в то время, когда путешественники не имели никакого понятия о том, что их ждет впереди, не знали рельеф местности и даже не предполагали, как далеко они могут зайти. Когда запасы пищи подходили к концу, то они поворачивали обратно и возвращались тем же путем. Кажется просто невероятным, как они могли заходить так далеко в глубь дикой природы, не имея нормальной экипировки и карты местности. Одна мысль об этом приводит меня в дрожь.

Сейчас я нахожусь на пятьдесят миль дальше, чем когда-либо проходил Боб Маршалл, а скоро это расстояние увеличится до семидесяти миль. Если бы не точнейшие карты и навигатор, то я ни за что бы не добрался сюда и не нашел выхода отсюда и был бы обречен на голодную смерть.

В 1935 году вместе с Альдо Леопольдом и другими активистами Боб Маршалл организовал Общество дикой природы. Всю свою жизнь он боролся за неприкосновенность дикой природы Соединенных Штатов Америки. Он умер в возрасте всего тридцати девяти лет, предположительно от сердечной недостаточности. А всего через два десятилетия после смерти Боба Маршалла его мечта воплотилась в жизнь — был создан национальный парк «Ворота Арктики». И те места, которые открыл Боб Маршалл, с того времени практически не изменились.

Если я пойду на юг, то мне нечего опасаться. Это абсолютно безопасный путь. Едва я почувствую, что мои силы на исходе, перестану идти пешком и буду сплавляться по реке. Еще я смогу ловить рыбу, поэтому без еды точно не останусь. Такая дорога, без сомнения, будет очень приятной и доставит мне огромное удовольствие. Но если я отправлюсь по ней, то это будет означать неминуемый конец моего путешествия. Ведь чтобы повернуть на восток, придется сделать немалый крюк. На нашем пути будет слишком много широких и глубоких рек и густых труднопроходимых лесов. Дорога на юг — это мой последний шанс избежать тех опасностей, которые поджидают меня в неизведанных, необитаемых северных краях. Передумать и вернуться на это же место у меня не получится — я буду уже слишком далеко, и моих пищевых запасов явно не хватит.

Нет, на юг я не пойду. Я не дурак и не сумасшедший. Просто я привык доводить начатое дело до конца и не умею останавливаться на полпути. Сейчас я как никогда близок к достижению своей заветной цели — стать первооткрывателем, исследовать новые земли, оказаться там, где еще не ступала нога человека. Из последних сил я буду идти к Анактувук-Пасс. В этом я непреклонен. Я отправлюсь на север, к горам Эндикотт и обогну их с запада (на это уйдет несколько дней), а затем вдоль их северной границы мы начнем двигаться на восток. Перейти непосредственно через горы нереально — даже отсюда мне хорошо видны отвесные скалы и глубочайшие ущелья. Идти в обход намного быстрее и безопаснее, и я сам буду чувствовать себя значительно увереннее. Реки там берут начало на другой стороне горного хребта и текут по направлению к Северному Ледовитому океану. Поэтому, если что-то пойдет не так, шанса на спасение у меня не будет. Я буду должен полностью довериться своему инстинкту и неустанно молиться, чтобы все закончилось благополучно.

Надеюсь, что мне не придется умирать с голоду. Может быть, мне посчастливится найти хотя бы какое-нибудь подобие еды. Пусть это будет даже косточка какого-нибудь оленя, да что угодно — я и этому буду рад. Тут мимо палатки проносится кролик, и мысль о еде становится еще более назойливой. За последние два дня я сжег колоссальное количество калорий и похудел прямо на глазах, чувствую, что стал тоньше. Это очень беспокоит меня. Я понимаю, что если при таких огромных физических нагрузках буду питаться недостаточно, то совсем скоро от меня ничего не останется. За два дня я сжег не менее двадцати тысяч калорий и практически ничем их не восполнил. Такой неравномерный энергетический обмен не приведет ни к чему хорошему. Долго так продолжаться не может. Не знаю как, но я должен есть больше.

Увидев кролика, собаки сразу начинают вырываться из поводков. Я отпускаю их — пусть они немного разомнутся. В конце концов, они немало потрудились и заслужили эту скромную награду. Месяц назад, когда я был в меру упитанным мужчиной в самом расцвете сил, надеялся не причинить вреда диким животным. Я придерживался благородного мнения, что охота — это неоправданное вторжение в мир дикой природы, которое ведет к его разрушению. Мое воспитание не позволяло мне и помыслить о том, чтобы убить живое существо и употребить его в пищу. Сейчас я уже не столь категоричен. Чувство голода, которое я постоянно испытываю, заставляет меня пересмотреть свои взгляды. Ситуация меняется — меняются и убеждения. Я тихонько даю собакам команду поймать кролика. У каждой есть всего одна попытка. Как только они вернутся, я вновь надену на них поводки. Учитывая наши ограниченные съестные запасы, я не могу допустить, чтобы собаки тратили слишком много энергии. И вот они возвращаются. На их мордах я замечаю оскал, который чем-то напоминает улыбку. Они ложатся на землю так, словно давно живут здесь и это для них дело привычное. Однако пойманного кролика нигде не видно. «Ну что ж, тем лучше», — решаю я.

Впереди возвышается величественно-прекрасный пик Крэй-вена. Я просто не в силах отвести от него взгляд. Я смотрю на него, и в моем воображении возникает сцена из научно-фантастического фильма ужасов. Мне представляется, будто на склоне горы громоздится старинный особняк, вокруг ее вершины летают злобные горгульи, таинственные люди-ящеры маршируют вверх-вниз по извилистой тропе. Остроконечная вершина устремляется ввысь, в серое, туманное небо. Эта гора заставляет думать о пустоте и одиночестве. Она обладает какой-то неземной притягательностью. Кажется, будто она не создана на Земле, а занесена сюда какими-то потусторонними, темными силами.

Поднимается ветер, холодает, сумрак окутывает горы, и начинается сильнейшая гроза. Косой дождь что есть мочи барабанит по земле. Пик Крэйвена вплотную примыкает к Алатне, вместе с еще одной скалой, которая находится на противоположной стороне, они образуют подобие гигантских ворот, точно так же Северная гора и Холодная скала, соединяясь друг с другом, создают знаменитые «Ворота Арктики» (отсюда и название). Если все будет в порядке, то уже в следующем месяце они предстанут передо мной во всей своей красе.

Чтобы скорее достичь северного склона хребта Брукса, обойти эти две вершины нужно как можно скорее. Сначала я боялся, что это невозможно. Однако в конце дня, установив палатку и немного отдохнув, понял, что ошибался и сделать это мне вполне по силам. Местность между рекой и скалой равнинная. Итак, я отбрасываю свой суеверный етрах и подхожу к скале. С близкого расстояния она уже не выглядит столь зловещей. Мое первое впечатление оказалось обманчивым. Сейчас оно уступает место восхищению открывающимся передо мной горным великолепием. Вершины выстраиваются друг за другом стройными рядами, к которым ведут многочисленные узкие проходы. Эти горы слишком внушительны. Покорить их в одиночку нереально. Кроме того, сейчас моя цель — пройти как можно дальше, а не забраться как можно выше. В любом случае, у меня нет сил, чтобы покорить эти горы. Когда я думаю об этом, меня трясет, и без всякого сожаления я отбрасываю эту мысль.

На следующий день я принимаю нелегкое решение остаться на месте, чтобы отдохнуть и восстановиться перед тем, как предпринять финальный рывок к Анактувук-Пасс. Да, запасы пищи у меня более чем скромные, но я верю, что этот выходной стратегически важен. Я не имею права доводить себя до изнеможения, особенно сейчас, когда мы еще так далеко от людей. Это заставляет меня идти медленно, но почти каждый день, и при этом преодолевать как можно большее расстояние и тратить как можно меньше еды. Необходимо немного отдохнуть и как следует подкрепиться перед дорогой. Благодаря этому я уменьшу вес своего рюкзака и хорошенько подготовлюсь к «свежему» старту. Отдохнувшее тело способствует силе духа, а ведь именно она и только она в условиях нехватки еды и жуткого физического истощения заставит меня двигаться вперед. К тому же погода холодная и дождливая, и это еще один хороший предлог, чтобы взять «выходной».

По сравнению со вчерашним днем я набрал определенную высоту. Река здесь меньше, быстротечнее и наполовину покрыта льдом. Большую часть дня я отдыхаю в палатке. Дочитав «Человека-невидимку», я все еще задаюсь вопросом: когда же человек более одинок: когда он остается один во всем мире или когда он становится невидимкой среди людей?

Мое колено снова начинает болеть. Это все из-за того, что я так долго ношу тяжелый рюкзак, да еще и хожу по неровной поверхности. Мне часто приходится ставить ноги в неудобное положение, из-за чего мои колени деформируются. Когда ветер утихает, я выхожу наружу вместе с собаками, которые как всегда сбивают все на своем пути. Делаю небольшую растяжку для ног, развожу костер и слоняюсь вокруг с таким видом, как будто меня в этом мире ничто не заботит. Я чувствую себя умиротворенно, думаю о том, как я люблю мою простую и милую жизнь. Кажется, ничто не сможет разрушить мою душевную идиллию.

Мы находимся на открытом пространстве. Растительности здесь очень мало, но к счастью, я все-таки нахожу несколько ив и ставлю рядом с ними палатку. Они хотя бы немного защитят ее от пронизывающего ветра, который дует с низовьев реки. Чтобы разжечь костер, подбираю с земли сухие опавшие прутья. Их всегда можно найти в зарослях ив. Людей здесь не бывает, так что весь хворост достается мне. Неожиданно для себя я нахожу частично погруженную в землю крышку от консервной банки. Этой старой железяке, должно быть, лет двадцать, не меньше. Никакой ценности она, конечно, не представляет, но я рассматриваю ее так, словно передо мной какое-нибудь раритетное ювелирное изделие. С 17 апреля я не видел ни одного живого человека, не встречал даже ни одного признака существования живых людей. Я чувствую себя одиноким и забытым. Мне ужасно не хватает общества, компании, поэтому любой предмет, когда-то принадлежавший человеку, пусть даже такой, делает меня счастливым. Я вновь начинаю верить, что люди существуют и что они не так уж далеко от меня. А там, где люди, там и еда, а где еда, там и радость. Да, во мне необыкновенным образом уживаются два совершенно противоположных желания: я хочу пересечь Ворота Арктики в одиночку и одновременно мечтаю о компании друзей, которые поддержали бы меня сейчас в такую тяжелую минуту. В глубине души все-таки надеюсь, что какой-нибудь человек, не важно, какой именно, вот-вот появится на горизонте, и я буду не один. Но мои надежды напрасны. Здесь не летают даже самолеты. Последний раз я слышал характерный гул в середине апреля: это был самолет, который сбросил мне еду. Все что слышал за последнее время, — это ветер и звуки собственных шагов. Иногда мне кажется, будто вдали раздается неотчетливая речь или рев мотора, но это самообман. Вокруг меня лишь дикая природа и кристально чистый арктический воздух.

На следующий день я несколько часов иду по льду реки. Это намного легче, чем идти по тундре. Стараюсь двигаться быстрее и не думать об опасности. В зависимости от прочности льда иногда я подхожу ближе к левому берегу реки, а иногда — к правому. Один или два раза я перехожу реку вброд (здесь не так глубоко, как на Ноатаке), но большую часть времени я все-таки передвигаюсь по льду. Мне не грозит перспектива оказаться не на той стороне, потому что я иду по течению реки к ее верховьям. Но вот чуть впереди показывается небольшая, но весьма стремительная речка, которая течет с запада. Меня это отнюдь не радует, ведь чтобы обойти ее, нужно сделать огромный крюк. Преодолевая реки, я никогда не иду напролом. Напротив, я всегда тщательно обдумываю маршрут и стараюсь выбрать для переправы наиболее подходящие участки: или где течение не столь бурное, или где слой льда достаточно прочен и нет опасности провалиться, или там, где дно устилают камни. Идти против течения в корне неверно.

Когда я подошел к притоку на расстояние, равное примерно одной миле, то обнаружил, что он еще шире, чем казался издалека. Он таинственно шумит за темной, квадратной скалой и чем-то напоминает змею, которая, шипя и извиваясь, ползет по тропам каменистой тундры. Поток оказывается таким бурным, что я сразу начинаю искать покрытый льдом участок, чтобы вернуться на восточную сторону Алатны и обойти приток. Но лед уже сильно подтаял, во многих местах появились заметные трещины. Из-за этого и без того стремительное течение еще больше усиливается. Чем ближе перевал, тем более открытой становится местность. Тень от гор сюда уже не падает, и на солнце лед тает намного быстрее, даже на такой большой высоте.

Я стою на ледяной глыбе и пытаюсь спрыгнуть с нее, но тут она начинает двигаться. Такое ощущение, будто земля уходит из-под ног. Я теряю равновесие и падаю в реку с тяжелым рюкзаком на спине. Оказавшись в воде, я осторожно ступаю по дну, которое состоит из мелкой гальки, к покрытому льдом островку, который посередине реки. Одновременно я призываю собак двигаться быстрее. «Вперед, ребята», — командую я. Не хочу, чтобы они долго находились в воде с поклажей. Их корм может промокнуть и испортиться. В принципе, мои слова для них не столь важны, ведь они сами не хотят оставаться в воде дольше, чем нужно.

По другую сторону острова речка достигает примерно пятидесяти футов в ширину. Она покрыта льдом, но поверх него течет вода. В нескольких местах лед обрушивается вовнутрь, и образуются впадины. Я избегаю этих участков и прохожу наверх ярдов сто, чтобы перебраться на противоположный берег. Постепенно меня охватывает неописуемый страх. Перво-наперво, чтобы не намочить мешки с собачьим кормом, я освобождаю от них собак и несу их в руках. На переправу у меня уходит несколько попыток. Оказавшись на более менее подходящем участке, я бросаю оба собачьих мешка на противоположный берег, на который хочу перебраться. Я немного поскальзываюсь, поэтому приходится возвратиться на остров, чтобы сделать еще несколько попыток на пару футов выше или ниже. Последняя попытка окончательно расшатывает мои нервы. У противоположного берега поток стремительнее и глубже, поэтому приходится искать такой участок, где я могу преодолеть последние несколько футов, оставшиеся до противоположной стороны, одним прыжком. И я вовсе не хочу в самый последний момент поскользнуться и упасть. Смертельная опасность мне вряд ли грозит, но меня однозначно подхватит бурное течение, и надо будет срочно искать какую-нибудь опору, чтобы выбраться. Однако остается мизерный шанс, что я окажусь подо льдом. Это беспокоит меня больше всего. В принципе, сейчас я стал достаточно сильным и наверняка сумею выдержать натиск самого стремительно потока (когда у меня есть точка опоры), но последствия могут быть катастрофическими. Поэтому мне необходимо быть бдительным и проявлять осторожность.

Наконец я набираюсь храбрости и осторожно передвигаюсь по намеченному пути по льду в воде. Причем чем дальше я иду, тем глубже становится река. Один раз, чтобы устоять на ногах, мне даже приходится зацепиться за дно рукой. Я выхожу к самому глубокому участку. Осталось самое легкое — преодолеть его. Я наклоняюсь, делаю два быстрых шага и перепрыгиваю последние три фута и уже на суше падаю на колени. Опираюсь на руки, чтобы не поскользнуться, а спустя секунду или две понимаю, что в воде это невозможно, поднимаюсь на ноги и крохотными шажками постепенно удаляюсь от реки. У собак все идет отлично. Кажется, что на своих четырех лапах они справятся с любым, даже самым сложным рельефом. Я внимательно слежу за ними, чтобы в случае чего быть готовым спасти их.

Итак, позади остается еще одно серьезное препятствие. Я вновь иду через тундру. Этот путь, как мне кажется, таит намного меньше опасностей. На реке я сильно замерз, не столько даже из-за холода, сколько из-за того, что все время дрожал, думая о возможном падении и вынужденном пребывании под водой. Конечно, это более медленный способ передвижения, но во всяком случае здесь я могу не бояться совершить роковую ошибку. Узнать, сколько миль остается до Анактувук-Пасс, мне помогает мой верный помощник GPS. К сожалению, значение получается больше, чем я предполагал, и это весьма обескураживает, чтобы обойти горы Эндикотт, мне придется потратить несколько лишних дней. Каждый раз, когда я смотрю на увеличивающиеся показания навигатора, думаю о том, что какое-то расстояние мне придется идти без еды, и эта мысль меня ужасает.

Я иду по восточному берегу реки. Навстречу мне попадаются олень с годовалым олененком, несущиеся к северу арктической равнины. Несмотря на большие расстояния, дорога здесь прямая и легкая. Я ужасно хочу есть и прицеливаюсь в большого оленя, однако в последнюю секунду все-таки приподнимаю ружье на несколько дюймов вверх. Пуля вонзается в холм, как раз там, где они только что пробежали. Убей я взрослого оленя, то маленький олененок, вероятнее всего, заблудится. Лучше уж подстрелю белую куропатку. Пока я еще, слава Богу, не дошел до такого отчаяния, чтобы убить что-то большое. Возможно, пожалею об этом после, но сейчас позволяю им уйти и наблюдаю, как они, постепенно набирая скорость, исчезают за следующим холмом. То расстояние, на которое у меня уйдет целый час, они преодолеют за пять минут.

Сегодня я не буду завтракать и обедать, благодаря чему смогу сэкономить еду. Человек может умирать с голоду когда угодно и где угодно, но при покорении Ворот Арктики питание приобретает особую важность. Эта мысль преследует меня. Изо дня в день я думаю только об этом, с тревогой наблюдая, как мы теряем вес. За пару дней я израсходовал гораздо больше калорий, чем употребил в пищу, поэтому сейчас реально «умираю» с голоду. Именно это делает мое путешествие таким тяжелым. В горах очень трудно поймать сигнал, чтобы позвонить по телефону, а звонок в службу спасения может потребоваться в любую минуту. Будь у меня больше денег, я бы мог чаще получать посылки с едой с самолета. Чтобы посылку сбросили здесь, потребовалось бы около $2000, что мне, к сожалению, не по средствам. Но это не мешает совершать такие путешествия, как это, наслаждаться ощущением абсолютной свободы. Это приносит мне истинное удовольствие. Слиться с миром дикой природы намного важнее, чем работать, предоставляя какие-то незначительные услуги или создавая какой-нибудь совершенно бесполезный продукт, который будет функционировать только в современном мире. Я прежде всего чту интересы дикой природы, а не интересы надоедливого светского общества — природа реальна, а человеческая цивилизация может погибнуть в любой момент. Ей вы можете полностью довериться. А вот полагаться на всесилие денег недопустимо, да и еда растет вовсе не в магазине.

Мы, люди, делаем много вещей, которые приносят пользу только в краткосрочной перспективе и часто причиняем ущерб дикой природе, этой естественной среде обитания, которая всегда будет поддерживать жизнь на земле. Каждый день я все более отчетливо понимаю, как важно, что сейчас у меня есть съестные запасы. За это я очень благодарен, хотя сейчас и не живу среди людей. В тундре есть еда, но добыть ее одному сложно, нежели группой. Намного лучше ощущать себя частью маленького сплоченного коллектива и знать, что в любой момент можно положиться на товарища, чем быть частичкой огромной страны, живущей по непонятным законам, которые никогда не помогут людям выжить. Я тоже являюсь частью системы, разрушающей дикую природу. Но я выступаю против этого деструктивного уклада жизни, к которому мы привыкли просто потому, что родились в таких условиях. Зачем собирать крапиву и угощать ею ваших друзей, когда можно просто пойти в магазин и купить какой-нибудь экзотический сыр и брокколи, которые выглядят гораздо вкуснее? В любом случае, большинство моих друзей не захочет есть крапиву. Иногда я спрашиваю у них: «А вы хотя бы представляете, что это такое?» И, как правило, люди, которые отказываются от угощения, никогда даже не пробовали ничего подобного. «Эх, вы не знаете, от чего отказываетесь».

Они делают удивленное лицо и говорят: «А зачем это есть?» Зачем есть местные фрукты, когда можно есть импортный швейцарский шоколад? Зачем использовать здравый смысл, если больше никто им не пользуется? Почему не позаботиться о своем весе и здоровье заранее, пока ты еще не стал походить на борова, и позволить потомству и планете позаботиться о самих себе? Мы часто громко и во всеуслышание заявляем, что необходимо заботиться о планете ради наших детей. И это правильно. Но, к большому сожалению, многие из нас действительно задумываются об экологическом благополучии мира только на закате дней. Именно тогда желание жить становится особенно острым. Если законы природы изменятся, то мы не сможем мирно сосуществовать с системой. И неизвестно, сможем ли мы также собирать крапиву, если понадобится, или охотиться, собирать ягоды или выращивать пищу нам придется в каком-нибудь маленьком саду. Это нанесет непоправимый финансовый ущерб, а в жизни нищего приятного мало.

Из-за постоянного чувства голода у меня сильно болит живот. Из-за этого я даже не могу заснуть, но и превысить суточную норму, которую определил для себя, не могу. Собаки стали совсем тощими, поэтому я стараюсь кормить их получше. Их порции, как правило, намного больше моих. Они всегда съедают их целиком, естественно, не задумываясь о том, что впереди нас ожидают суровые времена. Ведь с каждым днем ситуация будет становиться все хуже и хуже. Еще я всегда оставляю для собак воду, остающуюся после приготовления чечевицы. В ней остается немало питательных веществ, которые жалко терять. В моем положении чечевица — настоящая палочка-выручалочка, ее можно есть просто так, а можно добавлять в суп, чтобы усилить его аромат. Ее должно хватить на все оставшееся время так, чтобы есть понемногу каждый день. Чтобы пройти как можно дальше, нужно четко рассчитать количество еды. Пытаясь заснуть рядом с мирно похрапывающими собаками, я все время думаю о мягком овсяном печенье и толстом куске пиццы с сыром и колбасками. Иногда я начинаю разговаривать о порядком надоевшем дискомфорте с сам собой: «Господи, как же я голоден, в это невозможно поверить». Я могу повторять эту фразу много раз подряд. Но, по крайней мере, сейчас у меня все в порядке, в целом я чувствую себя нормально, и у меня по-прежнему есть четкий план действий.

Чувство голода с каждым часом становится все сильнее. Я уже с сожалением вспоминаю об олене и олененке, которых так милостиво отпустил. Сейчас принимаю осознанное решение, что если судьба даст мне еще один шанс и я увижу еще одного оленя, то точно выстрелю в него. У меня остается всего один патрон, а значит, права промахнуться я не имею. Мне нужно проявить твердость, моя рука не должна дрогнуть из-за жалости. На самом деле в душе я совсем не охотник и очень люблю животных, мне нравится наблюдать за ними, изучать их повадки. Но сейчас при встрече со зверем я просто обязан буду в него выстрелить, чтобы мы остались живы. Голод начинает подавлять чувство сострадания к животным. Я мечтаю о шоколадных батончиках и сочных стейках из оленины для себя и о нескончаемых запасах качественного корма для собак. Грустно смотреть, как они тают на глазах. В данную минуту их здоровье для меня важнее всего. Если я увижу, что их жизни угрожает реальная опасность, то без всякого промедления вызову службу спасения. За них я готов отдать последнее.

Успех любого похода во многом определяется количеством и качеством съестных запасов. Передвигаться долгое время в условиях жесточайшего дефицита еды просто нереально. Ведь вы тратите очень много энергии и сжигаете огромное количество калорий. В таких условиях еда — это все. Дома при малейшем желании я всегда могу достать любую еду и в любом количестве, но здесь это непозволительная роскошь. Через неделю израсходуются все оставшиеся жировые запасы. На Аляске нет легких путей. Рельеф местности очень сложен, и следы здесь не встречаются. Но именно это делает ее такой удивительной и притягательной. Мой главный союзник в путешествии — моя решительность. Я иду по маршруту, который разработал сам, у меня есть своя программа действий. В этом смысле я ощущаю себя отважным исследователем, подобным тем, что в прошлых столетиях отправлялись в опасные путешествия, просто для того чтобы открыть новые, неизведанные земли.

Спустя пару часов мне улыбнулась удача — я подстрелил трех куропаток. Охота — это самая отвратительная часть моего путешествия, о которой я даже вспоминать не хочу. Еще живыми я ударил их головами о землю. Я складываю тушки в пластиковый пакет и прикрепляю его на рюкзаке сверху, чтобы съесть их вечером. Сейчас не осознаю этого до конца, но, возможно, именно это убийство в конечном счете спасет наши жизни от голодной смерти.

На пути к верховьям Алатны встречается множество глубоких канав, вокруг которых лежит снег. В течение двух часов я преодолеваю около десятка. Для меня это намного труднее, чем переходить через болота и идти по неровной местности. Под тяжестью огромного рюкзака я погружаюсь в воду по пояс. Приходится наклоняться вперед и поочередно передвигать ногами, а руки в это время оказываются в снегу. Один раз меня так сильно зажало снегом, что даже пришлось снимать рюкзак. Пока я шел к краю канавы, вынужден был нести его за плечами, словно это мертвое тело. На это уходит огромное количество сил, которые и без того постоянно отнимает тяжелая утомительная ходьба по пересеченной местности. Я трачу очень много энергии, которую нужно восполнять.

Ближе к концу дня мы подходим к перевалу у верховьев Алатны и присаживаемся на берегу, чтобы немного отдохнуть на пологом холме. Сегодня я прошел больше миль, чем за другие дни, а съел при этом намного меньше. Кажется, во мне открывается второе дыхание. Путешествие становится все более трудным, но я забываю об этом и с открытым забралом иду вперед, преодолевая все новые и новые препятствия. Это комплимент не мне, а в целом человеческим возможностям. Наш организм способен адаптироваться к новым условиям и находить силы для выживания. Я пришел сюда сам, но выживаю вопреки, так, как будто оказался здесь против собственной воли.

Такое впечатление, что Космос совсем рядом и до него можно дотянуться рукой. Он словно освещает землю. Повсюду светлые травы, окутанные мягкой дымкой горные вершины и арктическое летнее солнце. Я мельком замечаю небольшую реку, которая впадает с запада в реку Нигу. Отсюда становится видна река Киллик, которая течет вниз с покрытых снегом вершин на юго-восток. Я преодолеваю перевал и спускаюсь к Киллику, без лишних проблем перехожу ее вброд и устанавливаю палатку. Кажется, что с этой стороны перевала открывается вид на весь мир. Даже горы здесь какие-то более мягкие, добрые и ласковые, а не такие дьявольски коварные, как те, с которыми я имел дело раньше. Можно спокойно идти по ним, не опасаясь неожиданного падения.

В двадцати футах от реки я развожу костер и поджариваю подстреленных днем птиц. Вокруг меня бесконечная тундра, а за моей спиной горы. Кажется, что они внимательно наблюдают за мной. Съев почти все мясо, что было на грудках и ногах, отдаю кости собакам. Они заглатывают все без разбора, включая головы, ноги и крылья. Пытаясь заполнить голодный желудок, они перекусывают кости, словно это тоненькие веточки. Еще мы съедаем котелок, доверху наполненный чечевицей (в этот раз я положил больше, чем обычно), приправленной двумя пакетиками готовой заправки для супа. Этот гарнир прекрасно сочетается с куропатками. После еды я чувствую себя намного лучше. Слегка откидываюсь назад, чтобы насладиться пламенем костра.

Я слишком сильно отстал от намеченного графика и боюсь, что не успею встретить братьев и Джулию у Анактувук-Пасс. Я понял это еще две недели назад, а сейчас эта мысль меня вовсе деморализует. Ведь встреча с родными должна была стать ключевым моментом всего путешествия. Я звоню Джулии, чтобы предупредить ее о задержке и чтобы они соответственным образом скорректировали свои планы.

— Ты должна сказать всем, чтобы они придерживались своих планов, — говорю я мрачно. — Раньше 26-го я точно не прибуду.

Разговор все время прерывается, дважды сигнал вовсе пропадает, и мне приходится перезванивать. Надо узнать, сможет ли Джулия изменить дату вылета, чтобы мы вместе могли дойти до Вайсмена.

— Как ты думаешь, ты сможешь изменить дату вылета на 8 июня? — спрашиваю я.

Ей нужно некоторое время, чтобы позвонить в авиакомпанию. Чуть позже я перезваниваю ей и с радостью узнаю, что это возможно, билеты еще остались. Теперь я точно знаю, что она встретит меня, и от этого мне становится гораздо легче. Мне непременно нужно сказать Джулии что-то теплое, от души поблагодарить ее за все, что она делает для меня, что-то вроде: «Спасибо тебе за все. Надеюсь, все пройдет отлично». Но я молчу. Не об этом я думаю сейчас. До Анактувук-Пасс осталось 85 миль, и преодолеть их к 26 июня вряд ли возможно. Сейчас я прежде всего должен думать о том, как сохранить собственную жизнь, а не волноваться о каких-либо сроках. Мне необходимо сохранить твердую память и трезвый ум, чтобы идти максимально эффективно, не меняя изначально намеченного курса. Это не должно зависеть от количества съестных запасов. Если я встречу какое-нибудь животное, то должен убить его во что бы то ни стало. Эта вынужденная жестокость поможет мне выжить.

Если на протяжении пятидесяти дней вы не встретили ни одного живого человека, но зато на пути вам попалась стая волков, которые подолгу рассматривали вас, определяя вашу дальнейшую участь, если вы шли по абсолютному бездорожью и не видели человеческих следов, если вокруг вас тянутся нескончаемые горные цепи, а до ближайшего населенного пункта несколько сот миль, я могу точно сказать — вас окружает дикая природа. Чтобы прокормить себя, мне придется убивать животных. Это единственный выход. С другой стороны, преодолевая такие большие расстояния каждый день и затрачивая такое громадное количество энергии, я все равно буду оставаться голодным. Даже если мне удастся подстрелить крупное животное, то большую часть добычи мне придется оставить, потому что съесть все сразу я не смогу. Если у меня не будет еды, то покинуть это место я не смогу — голодная смерть настигнет меня раньше. Я надеюсь, что той еды, которая у меня есть сейчас, мне все-таки хватит. В любом случае благодаря этой ситуации я научился по-настоящему ценить пищу. Отныне буду относиться к ней гораздо бережнее.

Я подстреливаю двух кроликов. Пытаюсь снять с них шкуру, но у меня ничего не выходит. В обычной жизни мне ни разу не приходилось разделывать кроликов. В принципе, снимать шкуру с них вовсе не обязательно, но я не хочу, чтобы мне или собакам вместе с мясом случайно попались клочья шерсти. Такая предусмотрительность поможет избежать расстройства желудка и иных подобных неприятностей. Потрошить кроликов я не буду. Лучше избавиться от внутренних органов уже после приготовления. Я кладу куски в костер переворачиваю их каждые пару минут. Кусочки очень мясистые, жира на них практически нет. Я ем отборные части — спинку и ляжки, остатки, как всегда, отдаю собакам. Они съедают их в одночасье, в том числе ноги, головы, потроха и кости. Единственное, что они не едят, — это желудок, кишки и их переваренное содержимое.

Еще пару дней мы идем вдоль Киллика, переправляемся через речку под названием Эйприл-Крик. В поисках подходящего участка мне приходится то подниматься вверх по течению, то спускаться вниз. Наконец я нахожу место, где река распадается на несколько притоков, которые текут с меньшим напором и силой. К тому же там друг за другом выстроились в ряд несколько небольших островков, и это весьма облегчает мой путь. На противоположном берегу меня встречают запутанные заросли ив. Я должен пробраться через них, чтобы вновь выйти к тропе, ведущей вдоль реки Киллик. Можно обойти Эйприл-Крик с востока и выйти к реке Джон через Кутук-Пасс и гору Шиверинг. Но это намного выше, и я уверен, что рельеф там более трудный. Судя по карте, этот путь короче, но если я пойду через ущелье и снег, это может занять больше дней, а я совсем не уверен, хватит ли мне еды. Поэтому переправляюсь через Эйприл-Крик и оставляю ее позади.

Часто мне попадаются небольшие, но довольно глубокие реки, впадающие в Киллик, которые необходимо переходить вброд, а также заросли ив в десять футов высотой, сквозь которые мне приходится пробираться. Одна речка, у которой на карте нет названия, находится на пару миль севернее Эйприл-Крик и протекает между двух скал в миле от Киллика. Скала на северной стороне от Эйприл-Крик темно-коричневого цвета и по форме напоминает пирамиду. Другая имеет форму четырехугольника и на 500 футов возвышается над протекающей на несколько миль южнее рекой Киллик. На обеих скалах лежит снег, за исключением четырех склонов, которые ведут в ущелье. За горным хребтом расположены скалы и лишайники, которые тянутся на сотни миль юго-восточнее реки Джон, куда мне нужно попасть. А вообще мне нужно двигаться дальше на север, поэтому я могу повернуть направо к Истер-Крик и следовать по более ровному маршруту, расположенному ниже.

Истер-Крик огибает горы, затем мгновенно разворачивается, пересекает тундру и впадает в Киллик. Поворот занимает в длину примерно одну милю. На берегу речки раскинулись густые заросли ивняка. Это дремучий лес, в котором нет ни единой тропы, и потому пройти сквозь него практически нереально. Такое впечатление, что ивы повсюду — и у подножия гор, и на их склонах, и даже на вершинах. После всех тех долгих утомительных дней и ночей, что я пережил, после всех опасностей, что преодолел, эта новая преграда повергает меня в отчаяние. Я просто теряю дар речи. Мне всегда казалось, что идти через ивняк легче, чем, скажем, через сосновый бор. Приближаясь к ивовому лесу, внимательно изучаю его, исследую внешнюю границу, что тянется вниз к реке Киллик и пытаюсь определить, что находится внутри. Моему взору предстает достаточно грозное зрелище, которое впечатляет и ужасает одновременно. В густых зарослях ивняка нет ни одного просвета, которым я мог бы воспользоваться. Чтобы пройти сквозь деревья, мне приходится ломать ветки на уровне груди. Если бы не огромный рюкзак у меня на спине, я бы, как кошка, проскользнул сквозь этот запутанный лабиринт. Ветки постоянно цепляются за рюкзак, и приходится сгибать их, чтобы образовался проход. Если они не поддаются, то я наклоняюсь и отталкиваюсь со всей силы, чтобы «продавить» чащу весом тела. Если же и эта попытка оказывается неудачной, я просто проползаю под ними на четвереньках. Иногда я перешагиваю их, а бывает, даже возвращаюсь и ищу другой способ преодолеть препятствие. Чтобы пробраться между стволов, часто приходится снимать рюкзак и тащить его за собой.

В одном месте из-за застоявшейся в реке воды образовалась довольно большая канава. Она слишком глубока, чтобы перейти ее вброд и слишком широка, чтобы перепрыгнуть ее. Однако преодолеть ее нужно во что бы то ни стало. Бывает, я с большим трудом продираюсь сквозь заросли, но все мои усилия оказываются напрасными, потому что прямиком выхожу к этой канаве. Тогда мне приходится возвращаться, чтобы попытать удачу снова и найти более удачный маршрут.

Иногда попадаются участки, где деревьев практически нет. Земная поверхность там, как правило, покрыта туссоком, она довольно зыбкая и неустойчивая. Я прямо чувствую, как она колеблется под тяжестью моих шагов. Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы земля стала более ровной, но в любом случае этого не случится. Я постоянно спотыкаюсь. Много времени уходит на то, чтобы всего лишь поставить ногу между зарослями туссока, но зачастую он настолько густой и высокий, что нормально опереться невозможно. Если я пытаюсь перешагнуть их быстро, то обязательно теряю равновесие.

В том месте, где река поворачивает налево, тропинка, протянувшаяся вдоль нее, упирается в заросли туссока. Быстрее обычно срезать поворот и идти по лесу напрямик, но не в данной ситуации. Иногда стрелки туссока доходят мне до пояса, и с этим приходится считаться. Туссок, с которым я сейчас имею дело, совсем не похож на ивовые деревья. Его кисти то и дело цепляются мне за колени, и я запутываюсь в них. Сквозь ивовые заросли я мог идти напролом, грудью наваливаясь на деревья. Но кисти туссока состоят из веточек, диаметр которых очень мал, даже меньше, чем диаметр карандаша. Они гнутся, но не ломаются и постоянно впиваются в мои штаны. Приходится делать широкие шаги, но беда в том, что кустов очень много. За одним кустом тут же растет второй, третий, поэтому я передвигаюсь таким непростым способом по пятнадцать минут на каждом повороте, что мне встречается.

Здесь необычайно красиво. Этого нельзя не признать, даже несмотря на все то напряжение и мучительную тревогу, которые я испытываю. Земля становится все более величественной и прекрасной. Она словно раскрывает мне свои объятия. А повсюду вокруг меня устремляются ввысь горы, на вершинах которых лежат снежные шапки. Такое впечатление, что природа чувствует меня. Она знает, что я никогда не перестану восхищаться ее красотой и великолепием. Усталый, я с большим трудом иду по равнине, на которой, к счастью, нет деревьев. Никто в целом мире не видит и не слышит меня, за исключением чирикающих птичек и пары шустрых зайцев. Антигерой без права на победу — вот кем я себя ощущаю в данную минуту.

Если вы достигли того места, где Истер-Крик соединяется с Килликом, это значит, что вы забрались в самое сердце дикой природы. Сейчас вам как никогда нужно собраться, иначе не выжить. Ваша плоть и кровь, мышцы и кости могут исчезнуть в одно мгновение, подобно тому, как испаряется туман над вершинами гор или как скрывается от опасности волк, обладающий огромной скоростью. Если вы совсем одни и у вас не хватает сил, чтобы тащить тяжелейший рюкзак и преодолевать невообразимые расстояния, вы умрете от голода раньше, чем выберетесь отсюда. Рельеф здесь необычайно сложен, а местность абсолютно пустынная, необитаемая. Никто никогда не бывал здесь и, естественно, не проложил дорогу. Между тем, приходится преодолевать сотни миль по нехоженым тропам. Вы сможете выжить, только если не будете поддаваться панике и сохраните хоть какие-то силы.

Какое бы направление я не выбрал, меня будут окружать горные вершины и чистый небосвод. Такое впечатление, что это никогда не закончится. Этот район абсолютно необитаемый. Люди никогда здесь не жили и даже не останавливались на время. До ближайшего населенного пункта или временного поселения очень далеко. Ни один житель Америки — выходец из Европы — никогда не был здесь (а если и был, то очень недолго) и потому не имел возможности дать названия географическим объектам, которые встречаются на этой земле. Многие горы и речки остались безымянными. Те названия, которые все же приведены на карте, например, Сулуак-Крик и Агьяк-Крик, а также река Киллик, наверняка придумали коренные жители, которые иногда переходили через это место. Эскимосы побережья, как известно, поднимались к верховьям реки Киллик и на некоторое время поселялись там. Эскимосы нунамиут, или эскимосы Анактувук-Пасс, пересекали этот регион, чтобы наладить отношения, в том числе торговые, с племенами, селившимися у реки Киллик. Кроме них, на эти земли больше никто не ступал, но даже они никогда не проходили так далеко. Это всего лишь мое предположение, в пользу которого говорит хотя бы то, что здесь нет никаких признаков человеческого присутствия. Я надеялся хотя бы услышать гул самолета, но за все дни, что я провел здесь, этого не случилось. Ни один самолет не опустился достаточно низко. Здесь никогда не были даже такие прославленные путешественники, как Боб Маршалл, — эта мысль заставляет мое сердце биться чаще. Я все серьезнее задумываюсь, что вообще делаю в этом безлюдном сердце дикой природы, в сердце необитаемой земли. Чувствую, что на пределе своих возможностей, в любой момент что-то может пойти не так. В то же время сейчас я абсолютно не зависим от любых ограничений современной цивилизации, и благодаря этому меня переполняет удивительное ощущение легкости и полноты жизни. Первый и единственный раз я чувствую себя абсолютно свободным.

Я быстро поворачиваю направо от реки Киллик к Истер-Крик. Вода поднялась довольно высоко, да и течение весьма бурное.

Вот оно, настоящее весеннее половодье. При всем желании я бы не смог перейти реку. Первоначально я думал пересечь ее по пути на север вдоль Сулуак-Крик, но сейчас я склоняюсь больше к иному варианту — идти вдоль Истер-Крик к его истоку. Я понимаю, что иного пути у меня нет. Истер-Крик не такой глубокий, и поэтому даже если я наткнусь на скрытую под снегом полынью и упаду, это будет не так опасно. Эта речка более предсказуема, а учитывая, что у меня не слишком много еды, я не могу позволить себе лишний раз рисковать. А переходить через бурные высокогорные реки — это в любом случае риск. Истер-Крик течет по открытой широкой долине, и я могу увидеть, что меня ждет впереди в ближайшие несколько дней. Правда, поросшие травой кочки и болота несколько затрудняют мое передвижение и делают его напряженнее. Я знаю, с какой скоростью буду идти, и поэтому могу точно рассчитать, сколько времени мне понадобится, чтобы добраться до реки Джон. Далее я надеюсь совершить марш-бросок и дойти от Джона до Анактувук-Пасс всего за три дня. Знаю, что к тому времени буду ужасно голоден, а мои съестные запасы практически закончатся, но я верю, что земная поверхность не будет хуже той, по которой я иду сейчас.

На одном из склонов я замечаю медведя, который, кажется, ест. Только когда медведь сдвинется с места, я смогу разглядеть, какой он породы. Он находится примерно в полумиле от меня. Я слежу за светло-коричневым пятнышком — на фоне холма он прекрасно различим. Этот мишка даже не подозревает, что я поблизости. Он семенит по склону, останавливается и начинает копать землю в поисках сочных кореньев или грызунов. В эту минуту все его мысли сосредоточены только на еде. Один из самых крупных млекопитающих хищников в мире (который также не брезгует и растительной пищей), медведь гризли, может позволить себе не обращать внимания на окружающий мир. Ни одно животное не пожелало бы столкнуться с ним, возможно, за исключением более крупного медведя.

Чуть позже мне навстречу попадается одинокий волк, поднимающийся со стороны реки. В отличие от медведя, волк сразу меня замечает. В первую минуту на меня находит ступор. Но вот я прихожу в себя и вижу, что волк остановился на середине пути, застыл без движения и смотрит прямо на меня. Затем он резко поворачивается и потихоньку убегает. Он несется вдоль речки, регулярно оглядываясь на меня, — проверить, не преследую ли его. Но я чувствую себя слишком слабым и усталым и, естественно, не собираюсь угрожать волку. Я очень хочу есть, поэтому сразу начинаю думать о том, как волки добывают себе еду. Они удивительным образом могут скрыться от человеческих глаз даже там, где нет ни деревьев, ни кустарников. Ему помогают серая окраска и не очень хорошее зрение охотника. За все путешествие я ни разу не видел волка, который бы несся опрометью без остановки. Волк должен уметь рассчитывать свои силы. Это помогает преследовать добычу и одновременно ускользать от хищников, которыми чаще всего бывают или люди, или другие волки.

Как и медведь с волком, я не пытаюсь бежать. Просто не хочу тратить слишком много сил. Дома я никогда не задумываюсь, сколько энергии отнимает утренняя пробежка или езда на велосипеде. Здесь же приходится постоянно рассчитывать, сколько энергии уйдет на то, чтобы сделать хотя бы шаг. Я не знаю, как мой организм может сохранять питательные вещества, полученные из еды, столь длительное время. Если вы находитесь на грани жизни и смерти, если вам действительно грозит смерть от голода, то заниматься спортом — плохая идея. Сейчас если я и решусь на бег, то только в том случае, если от этого будет зависеть моя жизнь. А вот добравшись до города, немного отдохну, наберусь сил и, может быть, сделаю легкую пробежку, устраивая несколько коротких перерывов (не более двадцати секунд, чтобы сделать небольшую растяжку). Но не здесь, когда запасы еды так малы, об этом не может быть и речи, так рисковать я не могу. Мои ноги совсем худые, и сил для пробежки не осталось. Мой организм перешел на другой, энергосберегающий, режим обмена веществ, пытаясь сохранить хотя бы каплю энергии. Чтобы заставить мои усталые ноги передвигаться быстрее, мне понадобится большая волна адреналина. Я всю жизнь был помешан на занятиях спортом и теперь думаю, что в этом году, пожалуй, тренировался чересчур интенсивно. Гораздо полезнее были бы более длительные тренировки в медленном темпе. Дома я постоянно работал над собой, чтобы быть физически готовым к подобным путешествиям. И во многом именно занятия фитнесом позволили мне увидеть дикую природу во всей ее красе, спокойную и даже словно подвластную мне, без шума моторов, взрывающих тихое небо и вызывающих головную боль. Иногда я думаю о том, каким был бы наш мир, если бы в свое время не изобрели двигатель внутреннего сгорания. Мне кажется, что тогда вместо токсичных отходов, бензина и канцерогенов на земле появилось бы больше мыслящих людей, которые умели бы по-настоящему ценить природу и свою жизнь. Простая прогулка по магазину или по саду в поисках еды была бы для них вершиной блаженства, самым ярким событием дня. И у них было бы больше времени, чтобы чаще философствовать, размышлять о жизни.

До Анактувук-Пасс остается около шестидесяти миль, и я надеюсь, что с каждым днем буду преодолевать все большие расстояния. Возможно, мне придется пройти около ста двадцати или даже ста восьмидесяти миль, ведь двигаться по прямой я не смогу, потому что в этом случае на моем пути будет слишком много препятствий. Меня пугает огромное количество ущелий. Каждый день я должен буду преодолевать не менее десятка. Поскольку мостов здесь нет, придется их обходить, а для этого нужно скорректировать курс.

Коренные жители этого региона — эскимосы нунамиут. Это кочевники, приспособленные к выживанию в самых суровых условиях. В 1949 году в районе Анактувук-Пасс проживало племя, состоявшее из 65 человек. Их потомков можно встретить там до сих пор. Эти стройные, подтянутые люди обладали необычайным мужеством и превосходной выносливостью. Их основным занятием была охота на оленей. Еще им, как и мне сейчас, очень помогали собаки. Зимой они тащили сани, а летом несли на себе мешки, вес которых зачастую превышал сорок фунтов, жили впроголодь и постоянно находились на грани жизни и смерти, но несмотря на это, им удалось сохранить такие замечательные качества, как дружелюбие и гостеприимство по отношению к другим людям. Чем дольше я странствую по их землям, тем сильнее становится мой интерес к ним, к их истории и культуре. Сейчас я как никогда ощущаю истинную ценность пищи. Для эскимосов нунамиут поиск пищи сводится к охоте на оленей. Для меня найти еду — значит перейти Анактувук-Пасс и купить ее в продовольственном магазине или встретить какого-нибудь человека, который согласится продать мне немного мяса. Я начинаю понимать, что это такое — идти вперед в поисках еды, невзирая на груз у тебя за плечами. В тяжелые времена, когда олени уходили из этих мест, эскимосам приходилось охотиться на диких овец. Но мяса в них было недостаточно, чтобы прокормить каждого. Эскимосы нунамиут знали, что если они не поймают оленей, то будут обречены на вымирание.

Эскимосы досконально изучили свои земли. Они знали, какие растения и ягоды пригодны в пищу, какие можно использовать в медицинских целях. Они могли сделать лук из ели, а стрелы из ивы. Именно с помощью такого оружия эскимосы и убивали оленя. Они возводили специальные сооружения — каменные пирамиды, чтобы загнать потенциальную жертву, скажем, в озеро или овраг, где ее удобно будет подстрелить. На вершинах этих пирамид могут быть кустарники, развевающиеся на ветру Олени не любят такие пирамиды и всячески избегают случайного столкновения с ними. Когда видимость снижена из-за тумана, они стараются быть особенно осторожными. Вряд ли они догадываются, что их специально загоняют в ловушку. Эскимосы строят пирамиды специально, чтобы снизить бдительность оленей. Они прекрасно изучили их повадки и великолепно ориентируются на местности. В этом залог успеха эскимосов нунамиут. Если они и выживают, то только благодаря оленям.

Мне вспоминаются фотоснимки, сделанные в тех местах, где эскимосы нунамиут умерли от голода. На них изображены черепа, лежащие рядом друг с другом, точно камни. Эти черепа не были покрыты мхом и даже частично погружены в землю. Возможно, прямые потомки некоторых из этих людей, чьи останки запечатлены на фотографиях, живут сейчас в Анактувук-Пасс. На снимках вы никогда не увидите ни одного черепа, который лежал бы в одиночестве — рядом с ним всегда находятся другие. Об этом заботятся члены племени, к которому принадлежал умерший. Вся тундра усеяна кучками черепов. Эти люди вместе боролись за жизнь, и даже смерть не смогла их разлучить. Они умирали от голода и от истощения. Видимо, расстояние было слишком велико, а оленей, как назло, не было. В условиях нехватки пищи эскимосы не могли преодолеть его и теряли последние силы. То же самое, видимо, происходило и с их собаками. Даже они не могли ничем помочь людям. Подобные несчастья случались довольно часто, но эскимосы нунамиут сами выбрали такой образ жизни. Из покон веков они жили в условиях такой неопределенности, не чувствуя уверенности в завтрашнем дне. Их жизнь целиком зависела от того, поймают ли они оленя. Иногда его появления приходилось ждать очень долго, а это непросто, особенно учитывая малый запас еды. Чтобы ситуация не становилась еще хуже, нужно было что-то срочно предпринимать. Только так можно было спастись от смертельного голода. И нунамиут выбрали кочевую жизнь на земле своих предков. Они не променяли свою свободу на комфорт и прочие радости оседлого образа жизни.

Сейчас ни в коем случае нельзя снимать поводки с собак. Если я это сделаю, они стремглав бросятся вперед, позабыв о том, насколько сильно они голодны. Мы не можем потратить ни одной лишней калории. Собаки худеют на глазах, как и я, но все равно надеюсь, что нам удастся выжить. Благодаря этому мы станем намного сильнее и выносливее, научимся ценить еду, такую доступную дома и понимать коренных жителей, которые обитают в этих землях. Они заслуживают уважения просто потому, что всегда уважали земли, на которых живут.

Иногда собаки меня очень расстраивают. Они идут за мной прямо по пятам. Знаю, это не их вина. Нужно, в прямом смысле, держать их на коротком поводке, чтобы они не запутались и не отстали. Но беда в том, что мне никак не удается подобрать нужную длину. На нашем пути по-прежнему встречается много препятствий, которые нужно преодолеть, и иногда нам приходится уменьшать скорость, чтобы пробраться через какой-нибудь кустарник. Поводок Джимми я немного удлинил по сравнению с поводком Уилла, чтобы первый мог следовать за Уиллом сквозь кусты. Но из моей затеи ничего не выходит, и тогда мне самому приходится замедлять темп. Это настоящее испытание нервов. Я становлюсь раздражительным и постоянно путаюсь в зарослях туссока, пытаясь продвинуться вперед хотя бы чуть-чуть. То и дело приходится останавливаться и вытаскивать поводки, застрявшие в кустах, или выручать собак, когда они сами запутаются в привязи. Но отпустить их я все равно не могу. Наверняка поблизости бродят волки, и я не хочу, чтобы они напали на собак. Если они убегут на большое расстояние и угодят в ловушку, то прийти им на помощь я уже не смогу.

Несмотря на нескончаемые заросли непроходимого туссока, я стараюсь идти прямо. Но примерно через каждые десять шагов на моем пути возникают канавы, высокие кустарники или лужи, которые нужно обходить. Повернув направо от реки Киллик, чтобы срезать угол, около полумили я двигаюсь по направлению от Истер-Крик. Думаю, лучше выбрать точку на горизонте и направиться прямо к ней, чем двигаться зигзагообразно и тратить лишние силы в поисках лучшего пути. Повсюду рельеф очень сложен, и если я буду отклоняться от курса, то к концу дня явно не успею пройти намеченное расстояние. Но зачастую у меня просто нет выбора.

Где-то высоко в небе раздается шум двигателя. Это приводит меня в полный восторг, ведь я так давно не видел даже признака живого человека. Иногда мне становится очень интересно, нет ли здесь еще людей. Я уверен, что есть. Наверное, скоро мне захочется вернуться сюда, но в эту минуту мне ужасно не хватает общества, домашнего комфорта, а еще чистоты и самое главное — здоровой пищи.

Я по-прежнему иду вдоль Истер-Крик на восток, к реке Джон. Из-за измороси, столь характерной для раннего утра, встать еще тяжелее. Шум воды напоминает человеческий крик, но я точно знаю, что здесь никого нет. Просто так привык жить среди людей и так давно их не видел, что мое воображение иногда играет со мной злую шутку. К тому же я очень голоден и устал до изнеможения. Тщательно ощупываю живот. Никаких выпуклостей, он плоский, я боюсь, даже чересчур. В панике начинаю щипать кожу, оттягиваю ее пальцами. Слава Богу, следы на ней остаются. А что если это только кожа, а плоти уже нет? Но надеюсь, что тоненький слой жира еще остался. Сейчас каждый его грамм становится буквально на вес золота. При мысли о том, насколько быстро исчезает подкожный жир, действительно становится страшно. Страшно каждый день смотреть на свое тело и видеть, как быстро оно тает. Я раздеваюсь по пояс и фотографирую себя с голым торсом. На мониторе цифровой фотокамеры можно в деталях рассмотреть, насколько худым я стал, и узнать, насколько далек от критической точки. Сейчас я уже неприлично тощий. По моим подсчетам я трачу около семи тысяч калорий в день, а потребляю всего около полутора тысяч. Каждый фунт подкожного жира содержит десять тысяч калорий, поэтому, чтобы исхудать до состояния скелета, много времени не потребуется. В течение дня я иду медленно, но долго. Думаю, в условиях острого дефицита еды это самый правильный и эффективный способ передвижения. Именно так обычно путешествуют медведи.

Вчера я шел по мокрой земле, и мои ботинки еще не высохли. Сейчас они всегда влажные, и это действует мне на нервы. Обычно я успеваю высушить их на солнце вечером. Но вчера было пасмурно, поэтому сегодня вынужден идти в мокрых ботинках. Мои запасные носки промокли в одно мгновение. Даже собаки не хотят вылезать из палатки. Я выхожу и пью кофе. Когда котелок становится пустым, у меня не остается повода задерживаться. В палатке мне казалось, что идет сильный дождь, но выйдя наружу, увидел, что все не так страшно. Я буду идти вперед и остановлюсь, только если начнется ливень или станет невыносимо холодно.

В дороге у меня есть достаточно времени подумать о том, как двигаться максимально эффективно. С каждым днем я все сильнее ощущаю необходимость идти быстрее. Месяц назад я думал, что облегчил свой рюкзак, насколько это возможно, но после стольких дней напряженного пути, я изменил свое мнение. Хотя это изначально и не входило в мои планы, сегодня выбрасываю мыло, зубную пасту, зеркало и ружье. Мне не хотелось оставлять следы своего пребывания на этой земле, но я чувствую, что умру, если не облегчу свою ношу. Чтобы нести такую тяжелую поклажу, нужно очень много сил, которых у меня нет. То, что можно сжечь, я сжигаю, а то, что не горит, — аккуратно складываю на земле. Чтобы уменьшить вес рюкзака, я даже отламываю половину зубной щетки. Мне нужно двигаться постоянно, и все время думаю о том, как облегчить путь, но на самом деле это вряд ли возможно. Необходимо сохранять трезвость ума, не забивать его всякой ерундой и продолжать путь на автомате. Я не имею права выйти из себя и совершить какую-нибудь глупость. Не могу впадать в панику или жалеть о вещах, которые выбрасываю. Каждый шаг должен приближать меня навстречу цивилизации. Думаю, что даже если еды совсем не останется, я смогу продержаться еще как минимум неделю. Только для этого нужно хорошо отдыхать ночью и пить много воды. По моим предположениям, когда запасы подкожного жира иссякнут, начнут разрушаться мышцы. Вообще человеческий организм удивительным образом приспособлен к выживанию в самых суровых условиях, в том числе когда вы чувствуете сильнейший голод. Обмен веществ замедляется, и вы впадаете в состояние, подобное летаргическому сну. Возможно, это случится и со мной в самое ближайшее время. В критической ситуации организм старается тратить на обмен веществ как можно меньше энергии. Когда силы на исходе, вы сами не захотите идти с большой скоростью. В любом случае ваш организм этого не допустит. Все, что я могу сделать, — накопить силы для медленного, но продолжительного передвижения. Иногда чувствую какой-то подозрительный запах изо рта. Пожалуй, это следствие ацидоза — изменения кислотно-щелочного баланса в пользу увеличения кислотности, которое случается в том числе в результате длительного голодания. Мозг не может поддерживать свои функции за счет подкожного жира, и чтобы подкрепить его, организм начинает вырабатывать кетоновые тела. Обычно для этого нужен гликоген, который наполняет клетки мышц после еды. Поскольку я питался недостаточно, запасов гликогена у меня в организме не осталось. Наверное, кетон необходим специально для работы мозга и формируется при недостатке гликогена. Но я в этом не уверен. Голод не позволяет мне сейчас рассуждать достаточно здраво.

Сейчас мне все чаще снятся люди, что очень странно. Так прошлой ночью я видел во сне двух старинных друзей, которых не встречал многие годы. Мне снились дома, где меня окружали люди, приключения и природа — эти сны повторялись многие годы. Я видел себя высоко в горах, покрытых густой растительностью. Мне казалось, что я ищу какое-то неизвестное племя, укрывшееся от нашей жестокой цивилизации на лоне дикой природы. Чтобы найти их, я и отправился в те далекие края, где мог в одиночестве бродить вокруг леса. Проснувшись, в течение часа размышлял о том, как было бы здорово в реальности оказаться в каком-нибудь необитаемом крае, подобном тому, по которому я путешествую сейчас. Я думал и о коренных жителях, обитающих в том регионе. Теперь же, в одиночестве, все перевернулось — в мои сны проникли люди и города. Наверное, мне снятся те предметы, которых в данный момент нет вокруг меня.

Утром сам я не завтракаю, но собак кормлю. Слой подкожного жира у них еще тоньше, чем у меня, и я просто не в силах видеть их голодными. Они норовят понюхать и съесть любую необычную вещь, которая попадается им на пути, в надежде на то, что это будет еда. После того, как я покормил их, они уставились на меня в ожидании добавки. Видно, что они совсем не наелись и поэтому весьма раздосадованы. Но еды у меня больше нет.

Я вижу огромную лосиху с двумя лосятами. Они несутся по тундре на полной скорости и скрываются за холмами близ ручья. Лосята бегут за лосихой настолько быстро, насколько позволяют их тонкие ножки, но все равно не успевают. Мать внимательна к своим детенышам и постоянно останавливается, чтобы лишний раз оглянуться на меня. Может быть, она догадывается, что я голоден и ищу еду везде, где только возможно. Я никогда не причиню боль детенышу или взрослому животному. Или все-таки причиню? Как только лосята догоняют мать, лосиха увеличивает скорость, чтобы ускорить темп передвижения.

В течение дня я перехожу несколько болот, которые наверняка бы пришлись по нраву лосям. Переправы были очень тяжелыми. Одно из болот было особенно глубоким. Сначала я искал обходной путь, но скоро понял, что это бесполезно. Я иду не той дорогой и потому трачу слишком много энергии. Чтобы пересечь Аляску, надо идти прямо на восток. Наконец я перехожу болото. У меня уходит на это около пятнадцати минут, но при этом я промокаю по пояс.

Надеюсь, что в течение часа, пока буду идти под ярким арктическим солнцем, моя одежда высохнет. Главное успеть до того момента, когда небо затянется дождевыми тучами. Действительно, высыхает практически все, кроме ботинок. Повсюду земля напоминает влажную губку, и когда я делаю очередной шаг, она словно сжимается и примерно на шесть дюймов из нее выступает вода. Наверное, под землей столько же водоемов, сколько и на земле.

После полудня на горизонте появляются грозовые тучи. Кажется, будто они уже близко, но на самом деле еще достаточно далеко. Они формируются в одночасье и быстро заполняют пустое голубое небо. Иногда вдали я вижу ливень, падающий на землю темными волнообразными потоками. Но он так далеко, что создается впечатление, что это какая-то замедленная съемка. Еще он чем-то напоминает серую вуаль, которая развевается рядом с крутой горой. Я всегда думаю, что ливень вот-вот накроет меня с головой, но, как правило, он быстро заканчивается. Мне достается лишь легкая изморось. Иногда даже хочется, чтобы дождь настиг меня, ударил тяжелыми каплями. Кажется, что так смогу забыть о зверском голоде. Иногда я мечтаю о том, чтобы мне не пришлось больше идти. Но основную часть времени любуюсь открывающейся передо мной дикой природой, с каждым днем проникаясь к ней все большим уважением.

Сегодня я хочу попробовать целый день продержаться без еды. Однако после полудня на меня нападает такой острый приступ голода, что я не могу удержаться и начинаю есть сырой овес, предварительно промытый в реке. Мои ноги становятся ватными. Мне необходимы как минимум четыре дня отдыха и тонна еды. Я знаю, что здесь, в Истер-Крик, водится арктический хариус. Просто поразительно, как рыба длиной в двенадцать дюймов может жить в такой маленькой речке и не умирать зимой. Я пытаюсь заняться рыбной ловлей, и это заставляет меня на короткое время забыть о голоде. Бросаю в реку яркую приманку под различными углами, но рыба на нее не реагирует. Пробую использовать в качестве приманки муху, но все равно ничего не выходит. Тогда из прутьев ивы я делаю нечто, напоминающее трезубец. Я обрезаю их таким образом, чтобы каждый из них был не менее шести дюймов в длину, а затем сдираю с них кору и затачиваю концы, чтобы они стали достаточно острыми. Касаюсь их пальцем — они почти протыкают кожу. Как раз то, что нужно. Я прикрепляю эти три «зубца» к ивовой ветке на расстоянии шесть футов друг от друга и крепко связываю их веревкой. Этот трезубец я опускаю в воду в тех местах, где плавает рыба, но я не могу наколоть ни одну, если зайду в реку, то спугну ее. И тут я замечаю одинокую рыбу, которая отдыхает в поросшей травой отмели неподалеку от берега. Стараясь как можно аккуратнее подобраться к ней, ползу лежа на животе на расстоянии фута от того места, где она может обнаружить мою тень.

Медленно опускаю руку в воду, около минуты держу ее неподвижно и вот уже касаюсь плавника. Меня будоражит близость еды, и я пытаюсь поймать рыбу руками, но при первой попытке схватить ее она ускользает сквозь пальцы. Близость удачи заставляет меня пробовать снова и снова. На эти попытки у меня уходит час или даже больше, но ни одна из них не завершилась успехом. Наконец проходит два часа, и я чувствую, что стал еще более голодным, чем когда начал.

Тут я слышу гул самолета. Судя по всему, он пролетает довольно низко над землей, и это возрождает во мне надежду. Последний раз подобный звук я слышал, когда мне сбросили провизию, а это было несколько недель назад. К сожалению, мое счастье длилось недолго — через несколько секунд самолет исчезает вдали. В любом случае я не собирался давать сигнал, чтобы сообщить о моем присутствии. Но когда-нибудь, пожалуй, все же сделаю это. Высоко в небе появляется реактивный самолет. Он летит на север к Барроу, и я внимательно провожаю его взглядом.

Если верить карте, в устье Агьяк-Крик должна быть хижина, но, скорее всего, ее здесь уже нет. Все-таки карта с масштабом 1:250 000 сейчас устарела. Иногда я смотрю на нее, чтобы проверить маршрут, но обычно я полагаюсь на карту масштабом 1:60 000. Завтра я планирую идти целый день, пока силы не иссякнут. Мне необходим хороший день. Местность повсюду сложная, усеянная высокими зарослями туссока, с отвратительно-солоноватой водой между ними. Большую часть своего пути я занят тремя вещами: то утопаю во влажной земле, то запутываюсь в туссоке, то налетаю на какую-нибудь корягу. Иногда все это случается одновременно. Я теряю последние силы, но мне приходится продолжать путь.

Я уже думаю о том, чтобы выкапывать мышек. Вся земля испещрена их норками. Правда, совсем не уверен, что калорийность мышей компенсирует усилия, которые будут затрачены на то, чтобы их достать. Возможно, у меня не останется сил, чтобы продолжать путь. Не знаю, как это удается медведям, но вряд ли они преодолевают большие расстояния ежедневно. Там, где они проходили, земля всегда перевернута, и иногда нахожу в тех местах свежие коренья. Иногда борозды тянутся на сотни ярдов, и я иду вдоль одной из них, чтобы посмотреть, не оставили ли медведи хотя бы какой-нибудь еды, но безуспешно. Сила этих животных впечатляет. У них между лопатками есть дополнительные мускулы, благодаря чему медведи могут передвигать семисотфунтовые валуны одной лапой.

Сегодня я опять не завтракаю, но собаки едят немного чечевицы. Я охотнее не поем утром, нежели вечером. Пусть приступы голода терзают меня целый день, но лучше я оставлю что-нибудь на ужин. Для крепкого сна еды всегда недостаточно, и сейчас просыпаюсь позже и еще более голодным, чем когда-либо. Постоянное урчание в животе мне порядком надоело. Да, долго так продолжаться не может.

Сегодня я планирую идти настолько долго, насколько смогу. Хочу отправиться в путь в 10 утра и идти до 9 вечера, но, возможно, мое тело не выдержит такой нагрузки. Мне нужно или преодолевать как можно больше миль, или обречь себя на долгие дни голода и страданий. Сегодня я планирую добраться до Одинокого озера, а затем пересечь низовья Агьяк-Крик, который течет от вершин к северу. Далее я проследую вдоль Агьяк-Крик на восток к реке Джон. Несколькими милями севернее Джона я перейду Экокпак-Крик. Думаю, из-за тающего снега уровень воды поднялся, а поток стал более стремительным. Наверняка переход будет проблемным. Но не думаю, что у меня хватит еды и энергии, чтобы подняться к верховьям реки.

Дома, в Орегоне, я учился преодолевать большие расстояния с малыми запасами еды, правда, надеялся, что необходимости применить полученные навыки у меня не будет. Я делал это лишь для того, чтобы потренироваться перед предстоящим путешествием, отправлялся в путь без еды и преодолевал около тридцати миль за два дня, питаясь только одной черникой. Местность была мне хорошо знакома, и я хотел лишь выяснить, сколько у меня уйдет времени и сил. Здесь же маршрут мне неизвестен. Я никогда прежде не бывал в этих местах и не имею ни малейшего представления, сколько времени потребуется на преодоление пути и есть ли поблизости проходимая земля. Эта ситуация меня беспокоит. Смерть от голода — далеко не лучший конец. С каждым часом я убеждаюсь в этом все больше. На протяжении месяца я становился все более тощим и изнуренным, а сейчас и вовсе на пределе сил. По сравнению со всеми предыдущими экспедициями, которые я когда-либо предпринимал в своей жизни, это на грани возможностей. Я не имею права даже на малейшую ошибку — не могу получить травму и потерять способность к передвижению, не могу взять ложный курс и вернуться назад. Сейчас каждое мое решение должно быть взвешенным и правильным, иначе я умру от голода. Мне нужно преодолеть намеченное расстояние во что бы то ни стало. Но самое главное, я должен отыскать в себе скрытые резервы, чтобы двигаться дальше. Я обязан идти из последних сил.

В верхнем течении Истер-Крик достигает в ширину всего лишь четыре фута, поэтому я спокойно иду прямо по воде и срезаю изгибы. Чтобы обойти глубокий участок, выхожу на берег, и тут в нескольких футах от меня из кустов вылетает самка куропатки. Я сразу догадываюсь, что осталось в том месте, откуда она вылетела, и пытаюсь запомнить эти кусты, чтобы не спутать их ни с какими другими. Какое-то время я слежу за куропаткой самым внимательным образом, а затем, немного покопавшись в траве, нахожу гнездо, в котором лежит целых пять яиц. Без малейших колебаний беру три яйца, аккуратно и бережно, будто это настоящие драгоценности, заворачиваю их в лоскут ткани и кладу в кастрюльку, чтобы чуть позже съесть. Начинаю уходить, но тут осознаю, насколько я голоден, и возвращаюсь за двумя оставшимися яйцами. Будь я твердо уверен, что доберусь до Анактувук-Пасс, не взял бы ни одного. Но сейчас не та ситуация. Понимая, что мне грозит самое страшное, забираю все пять. Да, это нечестно и неправильно, но умереть от голода я не хочу. Может, в этом сезоне куропатка больше не сможет отложить яйца. Но сейчас думаю только о том, как выжить, и угрызениям совести не извести меня.

Чтобы сберечь силы, передвигаюсь в воде. Идти по дну из гравия — это самый удобный способ путешествовать по тундре, покрытой туссоком. Снова начинается дождь, правда, не сильный, это скорее туманная, грязная изморось. Из-за нее мои очки запотевают, и мир делается расплывчатым и мрачным. Чтобы прикрыть очки от дождя, я надеваю шляпу с полями, но это не всегда помогает, и я то и дело протираю очки руками.

Остановившись немного отдохнуть, замечаю вдали ярко-красный объект. Чтобы убедиться, что мне не показалось, я даже всматриваюсь дважды. А вдруг это чей-то лагерь, и я смогу найти там еду? Я направляюсь прямо к нему, чувствуя огромный прилив сил. Однако на то, чтобы пробраться сквозь заросли туссока и перейти болото, у меня уходит на полчаса больше, чем я рассчитывал. Земля здесь очень обширна, и создается впечатление, что объекты, сотворенные руками человека, находятся ближе, чем на самом деле. Они слишком ярко выделяются на фоне окружающего пейзажа и торчат, словно инородное тело. Но как только я приближаюсь к объекту на расстояние нескольких ярдов, моя радость тут же исчезает. Оказывается, это просто старый бензиновый бак, к верху которого привязаны старые прогнившие сани. В нескольких футах от саней я замечаю скелет. «Что это, черт побери?» Осторожно подхожу к нему, внимательно изучая его и остерегаясь ловушек. Первое, что меня интересует, можно ли позволить собакам погрызть косточки, чтобы хотя бы как-нибудь поддержать их силы. Труп практически не разложился, и я нахожу это весьма странным. Местами на нем остались большие куски плоти. «Почему животные не съели ее?» Наверное, это труп собаки, которая была истощена до такой степени, что ее оставили здесь умирать. Все четыре ноги были отрублены, как будто здесь поработал серийный маньяк. Увиденное повергает меня в такой ужас, что почти сразу ухожу отсюда и забираю собак. По каким-то причинам дикие животные не подходили к этим ужасным останкам, на скелете нет ни одного следа от зубов, поэтому я не разрешу собакам прикоснуться к нему, вдруг там содержится яд или что-нибудь в этом роде. Мы будем искать еду в каком-нибудь другом месте или же просто постараемся выжить с теми запасами, что у нас остались.

Поверхность земли за Одиноким озером и в низовье Агьяк-Крик удивительно прочная. Мне кажется, что в низовьях озера все-таки есть хижина, но мы отошли уже на целую милю, и точно сказать я не могу. Она выглядит как маленькое пятнышко. Присев на землю, в течение нескольких минут изучаю его, а затем начинаю спускаться к Агьяк-Крик. У меня нет запасных калорий, которые я могу потратить просто так, а ведь в том, что это действительно хижина, не уверен. А даже если это и она, то не факт, что там есть пища. Но при мысли о еде мой рот тут же наполняется слюной. Упустить этот шанс я не могу. Удаляюсь все дальше и дальше, но то и дело оглядываюсь назад в надежде увидеть людей, идущих вдоль озера. Смотрю на крошечные точки, передвигающиеся с места на места, точно так же, как смотрел на медведей, но никого не замечаю. Надежда достать еду и увидеть людей исчезает так же быстро, как появилась.

Я преодолеваю перевал между верховьями Истер-Крик и Агьяк-Крик. Он почти столь же широк, как и тот, что расположен вдоль Истер-Крик, и на каждой стороне долины так же возвышаются горные цепи. Я иду около двух часов, прежде чем понимаю, что у Агьяк-Крик земля наклоняется. Я обхожу холм в том месте, где земля более менее твердая, с каждым шагом спуск становится все более крутым. У меня под ногами только зазеленевшая травка. Некоторые растения достигают фута в высоту, а между ними летают щебечущие птички. Такое впечатление, что я попал в другой климатический пояс — из бесплодной, пустой, холодной тундры в пышный оазис.

Рядом с Агьяк-Крик расположены несколько ущелий, преодолеть которые будет весьма непросто, наверняка мне придется приложить немало усилий. Глубина некоторых больше ста футов. Как правило, спускаясь в такие ущелья, я стараюсь держаться подальше от Агьяк-Крик, потому что в противном случае мне нужно будет преодолеть большее расстояние. Иногда мне попадаются ущелья поменьше, всего пятьдесят футов в глубину. Их я преодолеваю обычным способом. Иногда внутри ущелий встречаются новые ущелья. Это приводит меня в отчаяние и подрывает мою силу воли. Но я все равно буду продолжать путь, несмотря ни на какие трудности.

Я слишком нервничаю и из-за этого не могу подолгу любоваться пейзажем. Я меняю направление — поворачиваю от Агьяк-Крик налево и двигаюсь к склонам горы Урсус, которая возвышается прямо перед Волкараунд-Крик и иду на север к реке Джон. Тут раздается раскат грома, в одну секунду небо закрывают широкие, темные тучи, и земля, по которой я иду, орошается дождем. Мы прячемся среди елей, которые, на мое счастье, растут на горе. Слава Богу, дождь заканчивается через час, а то и раньше. Облака слегка расступаются, и солнечный свет вновь пробивается сквозь них. Вокруг журчат ручейки, и я опускаюсь на колени, чтобы напиться из одного из них. Местность по сравнению с той, по которой я шел два дня назад, намного лучше, но тем не менее по-прежнему передвигаюсь медленным шагом. Совсем рядом раздаются крики белок, взволнованных нашим появлением, охотиться на них я не собираюсь. Мяса в них очень мало, а сил на то, чтобы их поймать, уйдет предостаточно. Елей здесь не так уж много, но всего в нескольких милях есть более густой лес. То, что я вижу белок, вовсе неудивительно, — они встречаются в любом хвойном лесу. А вот в пустынной тундре они мне не попадались. Видимо, им обязательно нужны деревья. Они используют их как укрытие и для добычи еды.

Если бы у меня было больше времени и еды, я бы устроил здесь привал, но сейчас позволить себе подобную роскошь не могу. Мне во что бы то ни стало нужно продолжать движение. Я выхожу к Хант-Форк, притоку реки Джон. Следуя этому маршруту, скорее всего приду к Анактувук-Пасс. Он находится на северо-востоке. Однако, как оказалось, Хант-Форк ведет к юго-востоку. К тому же здесь растут деревья, в том числе высокие раскидистые ивы, сквозь которые мне придется пробираться. И я делаю это, естественно, без особого желания. В течение нескольких минут смотрю вниз на Хант-Форк, туда, где должна находиться хижина, на пологий холм рядом с Кевук-Крик. Спуск вниз займет пару часов. Этот еловый лес самый густой из тех, что я видел за эти недели. Я очень внимательно вглядываюсь в местность, но никакой хижины не вижу. Мне открывается прекрасный вид на гору Каирн, расположенную в устье Хант-Форк. По форме она действительно напоминает большой курган[14], вершина которого покрыта травой. Такую гору трудно пропустить, и я использую ее как ориентир, чтобы найти маршрут, который находится севернее.

Спустя час лес обрывается, и снова начинается полоса тундры. Приветливая «внешность» горы оказалась обманчивой. У меня уходят часы на то, чтобы ее преодолеть. Кажется, чтобы подняться на вершину и спуститься, уйдет целая вечность. Только теперь я начинаю понимать название речки, которая находится восточнее[15]. Может быть, чтобы добраться до этой горы и преодолеть густые заросли, нужно было выйти к Волкараунд-Крик. Я поднимаюсь к кустарникам, которые достают мне до пояса. Чтобы пробраться через них, необходимо то и дело продвигаться налево и затем направо. На это у меня уходит остаток сегодняшнего дня. Тянуть собак сквозь кусты — весьма утомительное занятие, зато теперь я понимаю, как это нужно делать. Они делают все возможное, чтобы сохранить темп и тратят последние силы, но чем больше устаю я, тем меньше обращаю внимание на их страдания.

Проходит около трех часов, и вот заросли остаются позади. Я разбиваю палатку на вершине холма. Там есть большие серые камни, на которых можно посидеть, и вода, пригодная для питья и готовки. Я пью воду прямо из луж, которые только что растаяли. В ближайшие дни у меня не будет такой возможности, потому что вода, скорее всего, протухнет. Вообще я привык пить воду из ручьев Орегона с самого детства и никогда не травился. Но здесь я не рискую, не сейчас, когда я совсем один и никто не придет мне на помощь.

Сегодня мне предстоит самый сложный этап моего путешествия. Я снова пропускаю завтрак. Конечно же, очень хочется есть и большую часть дня меня шатает от голода. Несмотря на это, иду вперед, не пытаясь ускорить темп. Я настраиваюсь на долгий путь пешком. Сейчас единственный способ преодолеть большое количество миль — идти медленно, но долго. И вновь земля усеяна туссоком, стрелки которого доходят мне до колена. Как обычно, приходится идти по воде. Несколько раз я посылаю в небо ужасные проклятия. Я сильно изнурен физически, и мне приходится бороться, чтоб не сойти с ума. Покачиваюсь на ногах, и мне хочется плакать от боли и отчаяния.

Около двух часов пополудни я останавливаюсь и снимаю рюкзак, не в силах двигаться дальше. Падаю на землю, словно труп. Я устал даже больше, чем мне кажется. Прямо на туссоке я собираюсь вздремнуть хотя бы часок, стараясь не обращать внимания на то, что подстилка не самая удобная. Собаки сразу засыпают, свернувшись калачиком. Это самая удобная для них поза. Вообще в последние два часа Джимми заваливался спать каждый раз, как только я останавливался. Обе собаки отощали до такой степени, что потеряли присущие им качества гончих. (Эрдельтерьеры, действительно, наполовину гончие. Это учитывается при их выведении. Возможно, они самые счастливые и беззаботные собаки на свете, способные к тому же преодолевать большие расстояния, словно на автомате. В этом они почти не уступают бладхаундам.) Когда Джимми с Уиллом улыбались, они еще больше напоминали гончих. Сейчас каждое новое препятствие повергает их в шок. Должно быть, они не понимают, почему я не останавливаюсь и не кормлю их.

Не знаю, что мне снилось, но просыпаюсь очень взволнованным. Я немного окреп и готов двигаться дальше. Я много читал о путешественниках XX столетия, и больше всего мне запомнился Роберт Фалкон Скотт. Думаю о последних записях, которые он сделал в своем дневнике во время путешествия по Южному полюсу, о том, как он страдал от ужасного голода, усталости, холода и обезвоживания организма. Вместе с тремя товарищами они шли на лыжах и тащили сани, и каково же им было узнать, что норвежский исследователь Рауль Амундсен опередил их. Тогда им пришлось повернуть обратно и идти на базу. Они только что преодолели восемьсот миль, и им нужно было преодолеть еще столько же. Все четверо были истощены, а еды у них осталось очень мало. Несмотря на их стойкость, жестокие ветра и суровые холода все же остановили их. За одиннадцать миль до того места, где они оставили еду, у них закончилось топливо, и они не могли растопить снег, чтобы превратить его в воду. Скотт писал, что их шансы остаться в живых были близки к нулю. «Ампутация — это лучшее, на что я могу надеяться», — написал он ранее, тогда, когда они еще были способны передвигаться. Позже он написал следующее: «Как всегда, свирепствует буря. Уилсон и Боуэрс не в состоянии идти. Завтра будет последний шанс, но топлива нет, а запасы провизии близки к концу. Пусть все идет своим чередом, так или иначе мы должны двигаться к нашему складу, пусть нам суждено умереть в пути». Через пару дней Скотт собрал волю в кулак и сделал последнюю запись: «Каждый день мы готовились проходить по одиннадцать миль, но едва мы выходим из палатки, нас тут же подхватывают вихревые потоки бури. Вряд ли мы можем надеяться на что-то лучшее. Мы должны идти до конца, но слабеем с каждым часом, и потому конец не за горами. Мне кажется, что я не смогу больше писать». Эти записи вошли в историю путешествий как лучшие, когда-либо сделанные человеком. Все четверо мужчин погибли, а этот дневник был найден в ноябре 1912 года в истерзанной ветром палатке, где они умерли от голода и истощения.

Умереть от голода и истощения — сейчас я понимаю, каково это, поскольку сам как никогда близок к такому концу. Это заставляет меня задуматься. Нет, ни за что в жизни не допущу, чтобы мои собаки или я умерли от голода. Пытаюсь позвонить по мобильному телефону, но по каким-то причинам он не ловит сигнал, и я волнуюсь, как бы не кончилась зарядка. После нескольких неудачных попыток я убираю телефон и продолжаю движение. Мне нужно проявить настойчивость, чтобы побороть усталость и изнеможение. Это все, что я могу сделать.

Сегодня вот уже девять долгих часов пробираюсь по зарослям туссока. Я ужасно голоден. С утра не держал во рту и маковой росинки, и мой желудок постоянно урчит. В течение последнего часа каждые сто ярдов наклоняюсь и опираюсь руками о колени, чтобы отдохнуть, в противном случае я упаду. Малейшее продвижение причиняет боль. Спина нестерпимо болит, и из-за этого рюкзак кажется еще тяжелее. Впереди на много миль кругом простирается долина. Она должна повернуть направо и соединиться с рекой Джон, но этот участок пока не различим. Я вижу только изогнутую долину, которую с обеих сторон окаймляют горы. Но у меня нет ощущения, что я хоть на сколько-нибудь приближаюсь к ней. В моем усталом мозгу сейчас только одна мысль — бросить рюкзак на землю, чтобы двигаться как можно быстрее. Наверное, точно так же измученный альпинист, покоряющий Эверест, умирающий от отека мозга, захотел бы спрыгнуть, чтобы оказаться внизу — это была бы его последняя попытка спастись. Я не намереваюсь воплощать эту идею в жизнь, но, возможно, мне придется так поступить, если я пойму, что достиг крайней точки и по-любому обречен на смерть.

Я начинаю понимать, что происходит и произношу вслух только одну фразу: «Я не умру. Я не умру». Еще до похода на Аляску понимал, что голод ужасен, что мне придется терпеть его, но я не осознавал, что это будет столь мучительно и что земли вокруг меня будут столь обширными и необитаемыми. Мыслить в одиночку становится сложно. Душевная тоска достигает точки кипения, а физические силы тем временем тают. Сосредотачиваясь на ходьбе, начинаю испытывать острую боль, даже собаки не хотят больше играть.

Я нахожу пару оленьих костей и позволяю собакам немного погрызть их. Они разгрызают их на кусочки и быстро проглатывают. На это у них уходит менее часа. Может быть, им удастся получить хотя бы какие-то питательные вещества. Собрав кости, перетираю их в порошок, чтобы съесть самому. Я чувствую себя настолько голодным и несчастным, что даже не могу полюбоваться здешним пейзажем, мне жаль, но ничего не поделаешь. Тем не менее я все равно уделяю внимание окружающей природе. Чтобы запомнить ее, делаю несколько фотографий. Я никогда не представлял себе, что горы могут быть настолько невероятными, пока не увидел их собственными глазами. Они обрамляют реки и долины, обидно, что не могу остаться здесь чуть подольше, но я счастлив, что все-таки сохранил способность к передвижению.

Как только я прибыл к реке Джон, ветер резко усилился. Словно тростинка, шатаюсь от каждого его порыва. Пока я спускался сюда, мне показалось, что здесь стоит прицеп. Я видел его настолько четко, что был просто уверен: здесь есть люди, и даже начал надеяться, что они дадут мне немного еды. Я иду дальше, протирая глаза, чтобы видимость стала чуть-чуть лучше. И по мере моего приближения трейлер постепенно превращается в комок снега, который до сих пор не растаял и спокойно лежит на земле на другом берегу реки. Мои надежды вновь не оправдались. Посмеявшись над этим и немного поворчав, я продолжаю путь.

Разбиваю лагерь, подбодрив себя и собак приготовленной чечевицей (из полутора чашек сырой чечевицы в готовом виде получается целых три). Несмотря на то что ветер чуть не сносит палатку, я чувствую себя намного лучше. Думаю, нам под силу преодолеть оставшийся путь. Главное сейчас — переправиться через Экокпак-Крик. Я знаю, что уровень воды в нем высок, поэтому не уверен, что смогу перейти его. Мне нужно пройти семнадцать миль, и это займет два, а в худшем случае, если мне придется обходить реку, — три дня.

Я никогда не планировал заканчивать путешествие в далеком эскимосском городке посреди хребта Брукса, но на деле получилось именно так. Да, после этого мы с Джулией прошли еще сто миль и провели на Аляске целых шесть недель, но такого одиночества, отчаяния и голода я больше не испытывал ни разу. Я не чувствовал себя на грани жизни и смерти, наоборот, ощущал себя живым, как никогда. С этого момента в моей жизни начался новый этап — этап анализа. Мне нужно было тщательно обдумать события, случившиеся со мной за последние три месяца. Наше совместное путешествие стало для меня периодом душевного спокойствия. Я наслаждался своей победой и предвкушал скорое возвращение домой. Как это часто бывает после длительных путешествий, я чувствовал огромное удовлетворение от того, что мне удалось совершить.

Конечно, за эти шесть недель бывало всякое. На смену радости приходили минуты отчаяния. Но мне не нужно было спешить во избежание смертельной опасности. С братьями мы так и не пересеклись. Они закончили поход за два дня до того, как мы с Джулией покинули Анактувук-Пасс. Но мы не раз видели их следы, и благодаря этому создавалось ощущение, будто я слышу их голоса. Можно даже было подумать, что мы идем все вместе.

Нам с Джулией удалось увидеть великолепнейшие пейзажи. Такого я не видел за все мое путешествие. Мне показалось, что это была моя награда. В верхнем течении Норт Форка реки Коуюк перед нами предстали две прекрасные вершины, которые образуют своеобразный вход в национальный парк «Ворота Арктики». Это Северная гора и Холодная скала. Эти названия придумал Боб Маршалл еще несколько десятилетий назад. Кажется, в этом месте сосредоточены самые лучшие черты дикой природы, познанию которой он посвятил всю свою жизнь. Именно этого искал и я. Горы темные и величественные, они резко выделяются на фоне более низких гор и холмов. Мы с Джулией увидели Ворота за три дня до того, как подошли к ним вплотную. Мы столько говорили о них, и вот наконец они предстали перед нами во всей красе. Обе горы имеют форму усеченного конуса. Такое впечатление, что по речной долине бродил какой-то великан, который случайно сломал их. Аккуратные очертания гор врезаются в чистое северное небо и мою память. Именно там, у этих потрясающих воображение вершин я собирался поговорить с Джулией, сказать, как много она для меня значит, что именно с ней я хочу связать свое будущее. Я задумал это давно, еще несколько месяцев назад, но долгий утомительный поход притупил наши чувства, и я решил отложить это признание до лучших времен.

Мы с Джулией не только любовались прекрасными видами. На нашу долю выпало немало серьезных бедствий: сильнейшие ливни, ненасытные слепни, назойливые комары, густые заросли туссока, занимавшие несколько миль. Мы переправлялись через реки, сбивались с пути, голодали, болели, преодолевали горные ущелья и пробирались через непроходимые кустарники, не раз встречали медведей и долго-долго шли по суровой и неласковой земле. В результате наши отношения стали очень натянутыми. Мы отдалились друг от друга. Все кругом было против нас и предвещало наш скорый разрыв.

Джулия покинула Аляску, а я решил остаться с собаками еще на месяц. Я все еще был слишком худым, но вместо того, чтобы идти на восток к Канаде или отправиться домой, как хотела Джулия, я спустился к Миддл Форк реки Коуюк, чтобы хоть немного продлить свои странствия. Думаю, в следующем году я обязательно вернусь сюда и продолжу исследовать хребет Брукса. Несмотря на то что мое путешествие подошло к своему логическому завершению, я не мог заставить себя уехать. Как хорошо, что до Колдфута всего один-два дня пути. Я босиком бродил вдоль реки и пробирался сквозь заросли высоких ив. Греясь в лучах теплого летнего солнышка, я рассматривал сияющие скалы и случайно нашел на берегу клык мамонта. Я спрятал его в кустах неподалеку от палатки. Унести его с собой не мог — он был слишком тяжелый и, кроме того, принадлежал этой земле. Некоторые вещи принадлежат природе так же, как и некоторые люди. Клык был размером с мою ступню и весил не менее десяти фунтов. Интересно, как выглядела земля тысячи лет назад, когда по ней бродили мамонты, которые сейчас канули в Лету. Должно быть, у них было особое чувство сопричастности с природой, которая их окружала. Они ощущали себя частью чего-то огромного, великого и прекрасного. Мы с Джулией расстались в тот день, когда я покидал Аляску. Я все понял в тот самый момент, когда раздался международный звонок.

— Наверное, нам не стоит больше встречаться, — сказала она.

Интересно, почему счастье не может длиться вечно. Почему мы не можем сделать просто хорошее прекрасным?

В самолете я сидел, уставившись в окно, охваченный благоговейным трепетом, как и тогда, когда только летел сюда. Размышляя о своем путешествии, вспоминал, что всего пару месяцев назад мне приходилось бороться за каждую милю, цепляясь за жизнь. Посмотрев на Аляску в последний раз, почувствовал огромное облегчение оттого, что тяжелое путешествие подошло к концу и что для тех, кто отправился вслед за мной, все завершилось благополучно. Слава Богу, что все мы живы и не получили серьезных травм. Я уверен, что для каждого из нас это путешествие не пройдет бесследно. Теперь мы точно знаем, какова она, дикая природа, какова Аляска. Возможно, Джулия или Майк когда-нибудь скажут что-то вроде: «Нет на земле места прекраснее, чем хребет Брукса».

Вернувшись домой, я сразу отправился в свою небольшую квартирку, расположенную прямо в лесу в нескольких милях от города. Я снял ее, чтобы слушать птиц и насекомых, а не автомобильные сирены. На следующее утро немного прогулялся и присел рядом с собачьей будкой. Собаки как ни в чем не бывало боролись друг с другом. Они вели себя так, будто наша экспедиция была не более чем забавной игрой. Если не принимать во внимание их лай, вокруг было тихо. Я мог спокойно думать и писать о путешествии, я мог мечтать, мечтать об абсолютной свободе не только для себя, но и для всего человечества. Я убежден, что ее можно достичь лишь на природе. В одиночку или небольшими группами мы можем бродить по лесам, рекам и горам и черпать силы исключительно из земли, первобытной земли. Пожалуй, это и есть самое важное — добывать еду в необходимом количестве, не уничтожая при этом природу, не нанося ей непоправимый вред. Я думал не только об Аляске, но и о других уголках дикой природы, которые мне бы так хотелось посетить. Но до поры до времени я останусь в Орегоне. Здесь можно наслаждаться лесом и планировать следующие путешествия, возможно, даже более дальние и опасные, нежели то, что совершил. Я буду вести простую и чистую жизнь, напоминающую в этом жизнь моих четвероногих друзей. Обдумав все это, поднимаюсь с земли, выпускаю собак, и мы вместе отправляемся в лес на нашу ежедневную прогулку. 

Эскимосская лодка (прим. пер.).

Инупиаты — малочисленная группа эскимосов (прим. пер.).

Около -23 °C. При переводе из шкалы Фаренгейта в шкалу Цельсия необходимо из исходной цифры вычесть 32 и умножить на 5/9 (прим. пер.).

Порт на левом берегу Амазонки, на северо-востоке Перу (прим. пер.).

Эскимосская куртка (прим. пер.).

Каджуны — представители этнической группы, проживающие в основном в штате Луизиана; говорят на французском языке.

Десантно-диверсионные войска США (прим. пер.).

Даниэль Бун (1734–1820) — американский охотник, один из первых народных героев США (прим. пер.).

Эдвард Эбби (1927–1989) — известный американский писатель, видный философ, идеолог и практик радикальной охраны природы.

Генри Дэвид Торо (1817–1862) — американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель, аболиционист.

Гулл-Пасс — в дословном переводе «Перевал чаек» (прим. пер.).

Лаки-Сикс-Крик — в дословном переводе «Счастливая шестая речка» (прим. пер.).

Мэриузер Льюис и Уильям Кларк в 1803–1806 гг. впервые совершили экспедицию на Дикий Запад Америки для поисков речного пути к Тихому океану.

Термин «каирн» — искусственное сооружение в виде груды камней, часто конической формы, используется как синоним слова «курган» в областях, где насыпи состоят из камня (прим. пер.).

Волкараунд-Крик — в дословном переводе «Круговая река». (прим. пер.).