Июнь 1931 года стал для Германии началом грандиозной политической бури.

Умер Гинденбург. Прославленный фельдмаршал, известный громкими победами на Восточном фронте в Мировую войну, погиб от сердечного приступа после тяжелого разговора с лидером правого крыла НСДАП.

Популярность Гитлера, очистившего своё имя от обвинений досужих писак в гомосексуализме, резко ухнула вниз. Несостоявшемуся архитектору припомнили всё — от излишнего вождизма до обвинений в грязной игре.

Историю со злосчастным поместьем Нойдек[1], раздутую нацистами пару лет назад как эталонный образчик коррупции в верхах, припомнили, рассмотрели… и признали несостоятельной. Если кто-то и засомневался, то момент сочли неподходящим — портить себе карму, раздувая старую историю после трагической гибели национального героя, глупо.

Поддерживающие Шикльгрубера промышленники притихли на время, решив не раздувать шумиху. Решение в принципе верное, хотя и спорное… и в этот раз промышленники прогадали.

Штрассер обрушился на правое крыло НСДАП с жёсткой критикой, обвинив в преступных махинациях. Бил наотмашь, зло, но удивительно точно и адресно.

Все обвинения подтверждались как минимум косвенно, а попытки облить грязью самого политика провалились. Грегору будто ворожил кто… ну не бывает же безгрешных политиков! Или бывают?

Ни одно из ответных обвинений не подтвердилось, и боевой офицер виделся отныне обывателям этаким немолодым, лысеющим ангелом в горних высях. Может, не настолько безгрешным, но для политика на удивление порядочным!

Ситуация эта не могла продлиться долго, учитывая финансовые и политические интересы промышленников, крайне далёкие от социалистических идей Штрассера. Пресса, финансы… всё было на стороне промышленников! Но они опоздали.

Воодушевлённые речами Грегора, в поддержку левых выступили центристы Вильгельм Маркс и Йозеф Вирт. И голоса бывших рейхсканцлеров прозвучали громко!

А это, господа, уже серьёзно. Левые и центристы расправили плечи и поняли, что вместе они вполне способны противостоять опасной политике с правым креном.

Германия, взявшая было правый курс, стремительно свернула прямо. И чуть-чуть налево.

— Я не понимаю, почему наши ветераны и вдовы солдат должны отдавать свои пенсии для финансовых выгод международных стервятников, ограбивших наше казначейство, обанкротивших страну[2]…

Толпа взревела одобрительно, поддерживая своего губернатора. Плавящиеся под жарким солнцем Луизианы, люди стояли, подняв головы вверх и будто не замечая неудобства, глядя на освещённую светом фигуру. Лонг поднял сжатую в кулак руку, успокаивая людей, и продолжил жёстко:

— Я защищаю интересы среднего класса и хочу, чтобы как можно больше американцев могли отнести себя к среднему классу! Законы же, предлагаемые правительством, ведут только к обогащению кучки богатеев, этих финансовых спекулянтов, решивших стать новыми аристократами! Полмиллиарда долларов наше правительство предлагает изъять из карманов бедняков. И я хочу спросить, наше ли это правительство?

— Нет! — Выкрикнул кто-то в толпе, собравшейся на городской площади.

— Не слышу!

— Нет! Нет! Нет! — Начала скандировать толпа. Присутствующие репортёры торопливо делали записи и фотографировали наиболее интересных людей. Полминуты спустя Лонг снова поднял руку, и люди почти тотчас замолкли.

— У большинства из вас на счету каждый доллар, и попытка правительства залезть в ваш карман — ничем не лучше действий карманника, обкрадывающего бедняка! Доллар, всего один доллар, и вы можете купить бобов, чтобы кормить семью всю неделю. Или я не прав?

Риторический вопрос не требовал ответа и, сделав короткую, драматическую паузу, оратор продолжил:

— Накормить семью, купить ребёнку обувь или учебники… нет у вас лишних денег!

— Зато они есть у богачей! — выкрикнул кто-то в толпе.

— Да! Доллар, отнятый у бедняка — преступление. А у богача? Что теряет богач, потеряв доллар, сто или даже тысячу? Быть может, он не накормит своих детей и они лягут спать голодными? Нет, нет и ещё раз нет! Богач всего лишь не сходит лишний раз в дорогой ресторан, не спустит деньги в ночном клубе или на бегах.

— Так почему же правительство так настойчиво лезет в ваши карманы, а не карманы богатеев? Почему отказывается ввести прогрессивный налог? Рузвельт, Гувер и многие другие обслуживают интересы банкиров, спеша на помощь заигравшимся спекулянтам.

— Я не пророк, но могу предвидеть, что меня начнут упрекать за неласковые слова в адрес покойного Рузвельта. Так вот что я скажу… — Лонг усмехнулся зло, — О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды! И от своих слов отказываться не намерен!

Помолчав немного, губернатор продолжил:

— В Мировой войне американские солдаты воевали за интересы банкиров, а в благодарность банкиры сперва наложили вето на выплату законных денег, полагающихся ветеранам, а теперь хотят ещё и обобрать их! Ветеранов! Чего же ожидать простым смертным, не имеющих заслуг перед Барни Барухом? Голодной смерти!?

— Фермеров сгоняют с земель, рабочих выгоняют с заводов… а наше правительство с упорством идиота вкладывает всё новые и новые деньги в поддержку финансовых спекулянтов. Спекулянтов, по чьей вине страна влетела в тяжелейший кризис! Что это, как не предательство интересов народа?!

— Любому здравомыслящему человеку понятно, что деньги нужно вкладывать в реальную экономику! Поддержка фермеров и местных промышленников, строительство дорог и мостов… Прямая поддержка бедняков, наконец!

— В период кризиса бесплатные школьные обеды или простейшая медицинская помощь окажутся спасением для многих семей…

Лонг уже уехал, и собравшаяся на встречу губернатора толпа потихонечку расходилась с раскалённой от солнца площади Джонсвилла, живо обсуждая услышанное.

— Умён… — только и слышалось от проходящих людей.

— Такого бы в президенты!

— А некому больше, Уоррен! Некому! Хью говоритьмастак, но и дело делает! Одни уроды в Капитолии! Рузвельт поначалу нормально…

— Сучара он! — немолодой мужчина с осколочным шрамом поперёк худой обветренной физиономии сжал крепкие кулаки, навек пропитавшиеся машинным маслом, — Перед выборами обещал одно, а как до власти дорвался, совсем другое запел. А президентская гонка началась бы, так снова о народе вспомнил бы! Грохнули, так и не жаль говнюка. Лонга надо!

— Верно! — Влез в разговор худой фермер, пахнущий потом и немного — лошадиным навозом, — в Луизиане ни одна ферма считай не обанкротилась, ни один завод не закрылся! А всё почему? Потому что голова! Это ж надо — в стране кризис, а он налоги сокращает для простых людей! И ничего ведь, справляется. Богатеев налогами обложил, и ведь ни один не разорился!

— За восемь месяцев университет закончил, — важно сказал слушающий разговор пожилой учитель, подняв по привычке палец, будто привлекая внимание класса, — Восемь! Да не абы какой, а на юриста экзамены сдал. А это, я вас скажу…

Учитель покрутил головой, но и всем и так ясно: Хью Лонг — голова! Умник из умников, и ведь за народ. Даже чудно.

— Аркаим, значит, — Сталин тяжело облокотился правым бедром о массивный письменный стол, держа в руках давно погасшую трубку, — настаиваешь всё-таки?

— Да, Коба! — Киров, не вставая с кресла, смотрел на вождя и друга, не мигая, — Я твои аргументы понял и принял… Чёрт, да я по большинству вопросов согласен! Прав ты, во всём почти прав! Не нужен нам великорусский шовинизм, еле-еле задавили. Но…

— Но проклюнулся антирусский шовинизм, — закончил за него Сталин. Вождь замолчал и стиснул в зубах трубку.

— Попробовать надо, Коба! — Не отступал Киров, — Заигрались некоторые наши товарищи с интернационализмом. Поначалу-то оно неплохо было — сильный инструмент в руках понимающих людей. А сейчас? И руки не те ныне этот инструмент держат, да и времена поменялись.

— Вот тут ты я с тобой согласен, — Иосиф Виссарионович сел, и всё-таки начал набивать трубку, — времена поменялись, а не все это осознать смогли. В девятнадцатом году и в начале двадцатых, идея Мировой революции спасла нас от новой интервенции. Опасались капиталисты проклятые восстания в тылах, и не зря опасались. Эх, шени дэда… на волоске было. Думали, Германия вот-вот, а там и по всему миру!

— И сейчас боятся, Коба. Не восстания боятся, а нас. Одни, кто поглупей, всерьёз боятся. Другие, кто поумней да поподлей, просто пугают мелкобуржуазную публику дикими ордами из Совдепии. Мешает нам это, Коба. Санкции… А отказаться если от идеи Мировой Революции, да сосредоточиться на сугубо на внутренних проблемах, да чуть-чуть с национальным креном… а?

— С национальным, говоришь?

Вождь задумался, пуская кольцами дым.

— Просто ослабить контроль у некоторых тем, Коба! Больше ничего не нужно, увлечённых людей хватает, сами всё сделают. Ну и потихонечку подбрасывать будем — Аркаим, пирамиды на Русском Севере… Это надо же, пирамиды!?

Киров крутанул головой, усмехаясь немного растерянно.

— Мне когда Прахин материал на эту тему дал, так чуть не выгнал! А потом ничего… главное, проверяется легко.

— Не провокация? — Сталин остро взглянул на собеседника.

— Коба! — Всплеснул тот руками, — Ну проверил же! Прахин сам говорит, что знает только разрозненные факты. Дескать, натыкался не раз то у итальяшек, то у беляков. А что, почему таятся… бог весть. На руку нам? На руку! Просчитать, конечно, нужно.

— Нужно… — Иосиф Виссарионович снова замолчал, но через несколько минут решительно подвинул к себя увесистую папку, переданную Кировым, — изучу как следует, тогда и ответ дам.

— Всплыл-таки у большевичков, гнида краснопузая, — с ненавистью выплюнул пожилой полковник РОВС, пошевелив босыми пальцами потных ног. Скомкав было советскую газету, мужчина почти тут же опомнился и бережно расправил бумагу. Вытащив нож, он сладострастно вырезал портрет с улыбающимся начальником милиции ленинградской области, царапая лак на старом журнальном столике, и спрятал в старое портмоне.

— Сразу валить надо было, — прошипел белогвардеец, не замечая выступившую в уголке рта пузырящуюся слюну, — матёрый вражина! А как грамотно уголовником бывшим притворялся…

— Олежка! — В комнату вошла немолодая женщина с дряблыми обвисшими щеками и тяжёлыми мешками под выцветшими серыми глазками, — я щи сварила, иди покушай. С головизной, как ты любишь!

— Сейчас, душенька! — Заулыбался мужчина. Воркуя, он подхватил супругу под руку, и они вместе пошли на крохотную кухню. А ведь когда-то… эх, господа!

— Допрыгались?! — Час спустя, полковник, одетый в военную форму, положил на стол газетную вырезку, припечатав мясистой ладонью. Посетители заведения Мацевича вяло покосились на сидящую в углу компанию, но не высказали особого интереса.

Никого из присутствующих не удивить афёрами и политическими интригами, подчас весьма масштабными. Правда, всё больше на вторых ролях.

— Не новость, — Дёрнул щекой один из белогвардейцев, демонстративно достав дамскую пилочку для ногтей.

— А всего-то, что кое-кто, — полковник прищурил маленькие, изрядно заплывшие глаза, яростно уставившись на оппонента, — не выполнил свои обязанности в должной мере!

— Паазвольте! — Ротмистр, такой же немолодой, но болезненно худой, весь будто выцветший и присыпанный пылью, начал вставать из-за стола, и почти тут же офицеров развели, предотвращая скандал. Шума удалось избежать, но громкое шипенье ещё долго раздавалось в тёмном углу, пропахшем плохим табаком и несвежей едой.

— … право слово, господа, — негромко уговаривал ссорящихся средних лет рослый мужчина, одетый в штатское. На него недовольно покосились, неприязненно окинув взглядом новенький, с иголочки модный костюм, стоящий побольше, чем иной служащий зарабатывает за полгода.

… но смолчали.

Поручик не слишком-то успешно проявил себя на фронтах Мировой и Гражданской, зато очень недурственно пристроился в эмиграции. Ныне он служит в одной из крупных корпораций и подкидывает изредка господам офицерам дурно пахнущие, но хорошо оплачиваемые заказы.

— В самом деле, господа, — промокнув губы, сказал самый старый в компании, прекратив жевать остатками зубов скверно сделанный бигос, — разве новость для нас, что один из этой троицы оказался большевичком?

— Нет, но… портрет! — Полковник потряс вырезкой, не в силах подобрать нужных слов.

— Понимаю, — закивал престарелый белогвардеец мелко, — обидно!

— Обидно… — полковник махнул рукой и ссутулился, — это так… Думаю вот теперь, что же это за провокация такая грандиозная у Совдепии случилась? Вышли ведь на документы, на людей… а теперь что? Провокация? Попытка обесценить добытую нами информацию, заставить сомневаться. И ведь никуда не денешься, засомневаешься!

— Допросить бы краснопузого вдумчиво… с огоньком! — Сказал престарелый белогвардеец, и чем-то настолько нехорошим повеяло от него, что компания замолкла ненадолго.

— Да мне бы и тот торгаш подошёл, — вздохнул полковник, потерев ладонями рыхлое лицо, — тоже теперь не достанешь поганца. У итальянцев ныне обретается, а ссориться с ними не с руки.

— Коза Ностра? — Уточнил старик, — Не с руки, говорите… А придётся ведь. Столько информации теперь перепроверять придётся, столько контактов… Вот же гадёныш!

Революция запомнилась для маленького Жени шумом на улицах и рокочущим, радостным голосом отца, вкусно пахнущего хорошим табаком и шустовским коньяком. Коллеги отца, родственники и бог весть кто ещё, кого мальчик запомнил просто как взрослых, радовались свободе и свергнутому царю.

Последнее было непонятным, ведь батюшка буквально за несколько недель до того называл царя не Николашкой, а помазанником божьим и пил за его здоровье. Женя даже спросил, но Александр Аполлинариевич сильно разгневался и лишил его сладкого.

Потом оказалось, что свобода эта неправильная, и быдло тоже получило какие-то права. Взрослые почему-то гневались, страшно ругаясь на социалистов, обвиняя в работе на германские спецслужбы. Одновременно они уповали на Германию, которая должна… Что она должна, Женя не знал, и скорее всего, взрослые сами плохо это понимали.

Эвакуация стала для мальчика воплощением беды. Спешный переезд на юг России — проблемный, с несколькими остановками поезда непонятными людьми, крепко пахнущими потом, луком и порохом. Они рылись в вещах и однажды обыскали маму, сильно напугав её.

На юге отец стал работать… Женя так и не понял толком, где он работал. В памяти остались только бесконечные заседания, совещания и слова о проклятых хамах. Работа, наверное, важная, но явно неприятная.

Отец озлобился, стал пить и приобрёл одышку вместе с нездоровой одутловатость и желтизной лица. Мать преждевременно постарела и подурнела, стала вздрагивать от резких звуков… обычно в присутствии супруга, без него она выглядела намного спокойней.

Потом был Крым… и ещё одна эвакуация, во время которой умерла мать и маленькая сестричка, а отец отошёл ненадолго, да так и не вернулся. Женя помнил только, как он оглянулся и некрасиво скривил полное лицо с красными прожилками, дёрнув щекой. Больше он не оглядывался…

Мальчик оказался на улицах Стамбула, ухитрившись как-то пройти мимо внимания белогвардейских организаций, занимавшихся в том числе подобными потеряшками. Позже Женя прочитал о таком понятии как стресс… но тогда он просто озлобился на отца и ему подобных, виня их в сломанной жизни.

Несколько месяцев жизни на улицах принесли хорошее знание турецкого языка и обычаев османов, а случай перенёс его в трюме старого угольщика обратно в Россию, теперь уже советскую. Потомственный дворянин как родной влился в компанию беспризорников и почти забыл, что он дворянин, что его отец был не последним человеком среди белогвардейцев.

Начав с мелкого воровства у уличных торговцев, Женька быстро стал планировать операции, и их компания стала жить в каком-никаком, но довольстве. Потом была колония Макаренко и переосмысление ценностей.

На рабфак поступал уже потомственный пролетарий… Женька не видел в таком приспособленчестве ничего дурного. Врагом советской власти он не стал, признав за быдлом право на самозащиту… и признавая право на защиту за собой.

В государстве победившего пролетариата потомственному дворянину не слишком уютно. Бывшему беспризорнику по большому счёту ничего не грозило, но и поступление в университет оказывалось под вопросом.

А учиться Женька хотел и главное — любил, обладая нешуточными способностями в гуманитарных науках. Едва ли не единственный привет из прошлого — история и литература, да почти забывшийся немецкий. Невеликие познания в математике как-то быстро исчезли, ни разу не пригодившись в беспризорной жизни.

История государства Российского Карамзина скрашивала жизнь целую зиму, потихонечку переведясь на нужды самые приземлённые. Карамзин, потом Пушкин, Фет… разграбленная квартира бывшего чиновника оказалась щедра на пипифакс[3] в твёрдом переплёте.

Любовь к печатному слову осталась, и появилось желание разобраться — что же такое история? Желание отчасти болезненное, этакая попытка разобраться не только и даже не столько в истории, сколько в себе.

Учёба в университете оказалось сложной, но сложности эти оказались совершенно непредвиденными. Женьку не пугала необходимость запоминать имена и даты, но вот профессионализм некоторых преподавателей вызывал обоснованные сомнения.

Взгляд на историю с классовой точки зрения[4] привёл на кафедру таких же небывалых историков. С классовым чутьём.

Ляпали они порой… но ведь и дельное в их словах было, и немало! Одни только язвительные вопросы оппонентам об армиях древности, насчитывающие сотни тысяч воинов, чего стоили. И действительно, почему же учёные мужи прошлого не обращали внимания на такие несообразности?

Какие, на хрен, армии… их и сейчас-то сложно снабжать! А тогда, без развитой сети морских перевозок и железных дорог… Есть наверное, что-то такое и в классовом подходе к истории. Есть… хотя бы другая точка зрения — дилетантская, подчас нелепая, но зато и не зашоренная.

А теперь вот экспедиция на Кольский полуостров и попытка взглянуть на историю не с набившей оскомину классовой точки зрения, а с национальной. Было ли такое хоть когда-то в России? Да ни разу!

Церковь, Гольштейн-Готторпы-Романовы, норманисты… учитывалась любая точка зрения, но не русская! Потом классовая, да… но тоже ни разу не русская.

Первая экспедиция такого рода! У Женьки дух захватывал от перспектив! И от опаски, не без того.

Получится всё, так станет если не одним из отцов-основателей, то как минимум удосужится нескольких строчек в учебниках! А свернут национальное виденье истории… так может оказаться, что и вместе с историками. Времена нынче такие, что идеология видится властям опасней уголовщины.

Не без оснований, к слову — Гражданская ведь только-только закончилась, и с нынешним положением дел согласны далеко не все граждане. Беляки, царские чиновники и прочие бывшие под присмотром… а вот различить врагов затаившихся в недавних соратниках подчас затруднительно.

Эсеры, меньшевики, анархисты всех мастей, БУНДовцы и прочие, прочие… С проводимой политикой согласны далеко не все партийцы, считая власти предателями дела Революции, а то и вовсе — контрреволюционерами. А за плечами у многих — подполье да Гражданская, да привычка не жалеть крови — ни вражеской, ни своей.

Влететь в чужой замес в такой непростой политической ситуации легко.

Северные лагеря Женьку пугали, но нехватка людей грамотных обещала даже в самом скверном случае тёпленькое местечко лагерного библиотекаря или работника клуба. Не предел мечты, но жить можно немногим хуже, чем на свободе.

Здоровое же опасение… да чёрт с ним! Национальная идея успокаивала мятущуюся душу Женьки — потомственного дворянина и коммунара из колонии Горького[5].

— И это всё… — окончивший седьмой класс Сашка, устроенный в экспедицию разнорабочим, неверяще провёл рукой по огромной каменной глыбе мегалита, — старше египетских пирамид?

Голос подростка[6] сорвался на фальцет и Сашка смутился. Студент сделал вид, что не заметил оплошности, сам ведь ещё недавно…

— Старше официальной истории египетских пирамид — да, — присев на лапник, он закурил, отмахиваясь от мошки.

— А почему… — подросток даже не смог подобрать слова, переполняемый возмущением.

— Потому, — Женя начал загибать пальцы, — Норманисты, слыхал про таких?

— А как же! Это…

— Мне рассказывать не нужно. Потом всё эти Голштейн-Готторпские и прочие… европейцы. Как же! Признать, что здесь была цивилизация, и очень может, что её центр… это же все теории пересматривать придётся! Неполноценность диких славян и всё такое… тьфу ты, зараза!

Женька отмахнулся от мошки и похлопал рядом с собой по куче лапника.

— Не стой, успеешь сегодня ещё набегаться. Да… церковь ещё. Они во все времена пытались показать, что пока они, такие хорошие, не пришли, дикость была и запустение. Дикари в шкурах бегали и друг дружку резали на каменных алтарях.

— А как же… — Сашка повёл рукой, показывая на мегалиты, — ясно же, что дикие племена не могли сделать что-то подобное! Нужна не просто толпа народа, а цивилизация, да не хуже чем в Древнем Риме.

— Так вот, — Женя пожал плечами, — неудобная правда, понимаешь?

— Правда одна!

— Если кому-то мешают памятники, язык, праздники, история, названия городов и улиц — значит, государство построено на чужой территории, — процитировал студент Прахина, — захватчики они, вот и вся правда. Ни церкви, ни феодалам не нужна правда и настоящая история. Нужен был покорный народ, рабы. Государевы, божьи… Отнять историю, это как обрубить корни у народа.

— И что, никто не знал? — Спросил подросток неверяще, — что, людей никогда не было?

— Знали, почему же… знали, а говорить не принято было. Иначе…

— Да царизм, понятно!

— Н-да…

— Максим Сергеевич? — Постучалась секретарша.

— Да! — Прахин оторвался от сводок. После знаменитой чистки Ленинграда, уголовного и около уголовного элемента в городе почти не осталось. Стенания чекистов по поводу порушенных оперативных разработок Макс не принимал во внимание.

Ленинград стал самым безопасным городом СССР. Стерильным. Девственницу с мешком золота пускать по улицам ещё опасно, но… работа ведётся.

Ныне он пытается наладить систему профилактики по недопущению в город уголовного и сомнительного элемента. В принципе получается, сложнее наладить работу с молодёжью, оградить её от блатной романтики.

— Письмо от экспедиции Колычева.

— Давай…

Распечатав нетерпеливо конверт, курирующий экспедицию (ну раз уж сам данные подбросил!) начальник милиции города Трёх Революций вчитался в скупые строчки, потихоньку зверея. Холодное такое бешенство, после которого он не кидался в драку и не скандалил… но делал всё, чтобы уничтожить врага.

— Ступай, Лидочка, — отослал секретаршу и по совместительству любовницу. Да, времена ныне такие, не слишком пуританские. Ответственным работникам многое позволено[7], но и спрашивают ой как много!

— Ожидаемо, — думал он, пока письмо, доставленное по всем правилам подпольной работы (Лидочка не в счёт, всё-таки сержант милиции), сгорало в малахитовой пепельнице, — палки в колёса вставляют, и не побоялись же! Хотя чего это я… для одних диссертации пересматривать, для других — звоночек, что ассигнования на дело Мировой Революции урезать могут. Есть и третьи, десятые… и все кровно заинтересованы в сохранении существующего порядка вещей. Что ж…

Встав, Прахин открыл заветную картотеку, собранную как раз к такому случаю. Возможностей у начальника милиции Ленинграда и области много. Особенно если имеется кредит доверия от властей, и руководство такими организациями, как Бригадмил и ДНД.

Проследить, поговорить осторожно с соседями и сослуживцами… учебное задание, товарищи комсомольцы! Старшие товарищи будут отслеживать незаметно, как вы справляетесь с заданием!

Никто, разумеется, не отслеживал… как правило. Зато материала на ответственных работников и деятелей культуры набралось немало. Полкубометра бумаги, и это только выжимка, остальное в другом месте.

— Что ж, товарищи будущие враги народа, — пробормотал он, читая список любителей вставлять палки в колёса, — есть материальчик… Ага, и на тебя тоже… Враги народа как есть. Русского. Осталось только увязать вас в единую цепочку… а пожалуй, что и несложно будет. И…

Подняв трубку телефона, соединённого напрямую со Смольным, он дождался ответа.

— Александр Григорьевич? Прахин беспокоит. Сергей Мироныч на месте? Ага, ага… есть возможность встретиться сегодня? Минут на пятнадцать разговор, но может и затянуться. В семнадцать тридцать, после Лизюкова? Благодарю.

— Бойтесь меня, бандерлоги, — усмехнулся Макс одними губами, вешая трубку, — Каа вышел на охоту.

— Вожди СССР пересматривают стратегию развития страны! — Истошным фальцетом разорялся знакомый мальчишка-газетчик, перепрыгивая лужи худыми ногами в заплатанных башмаках не по размеру и размахивая экстренным номером на подходе к университету, — Красной угрозы больше нет!

Закрыв дверцу машины, кидаю четвертак и привычно отмахиваюсь от сдачи, разворачиваю газету, встав чуть в стороне от людского потока.

Рядышком, прислонившись плечом к кирпичной кладке дома, угукает мистер Филпс, добродушный рантье, живущий в соседнем доме и числящийся на дипломатической службе. Немолодой грузноватый мужчина небезосновательно считает себя серьёзным специалистом в политических интригах.

От Большой Игры он отошёл… вроде бы, но постоянно что-то лоббирует, кого-то консультирует… Не последний человек в дипломатическом корпусе, пусть формально с недавних пор и в резерве.

— Ну как? — Интересуется Филпс у меня несколько минут спустя.

— А… ясно, что ничего не ясно, — сосед весело фыркает в густые моржовые усы, — советскую газету у посольства куплю, может там понятней. Сенсация, сенсация… в погоне за ней столько словесного мусора и дурных предположений в статью засунули, что понять ничего невозможно.

— Туман над рифами, — важно кивнул Филпс, — так что, Эрик, мне вас сегодня ждать вечером?

— Интересно сказано, — восхитился я мысленно, — вроде как и вопрос задан, но утвердительно.

— Мм… да, мистер Филпс, — киваю решительно, с некоторой неохотой отодвигая мысли о свидании, которое придётся переносить. Служебные и (что важнее) наследственные связи соседа значат немало, народ у него собирается, что называется, с положением в обществе.

Пару раз мелькнул там, попав окольными, и очень сложными путями… а теперь вот и позвали. Пусть как специалиста по русской угрозе, но… мне бы только ухватиться!

В высшее общество я вхож, но как бы сказать точнее… не до конца. Пользуюсь уважением как делец, да и будущая миссис Ларсен придаёт немалую толику респектабельности. Связи с политиками в Вашингтоне… это поверхностно пока. А вот приглашение к Филпсу уже серьёзно, начинают воспринимать как полноценного члена элиты. Пока младшего…

— И ведь никаких намёков, — слышу озадаченный голос удаляющегося соседа, — такую интригу не заметить…

— Нужно признать, что идея интернационализма, верная по своей сути, пошла у нас по кривой дорожке, — вещал Киров со страниц партийной прессы, — Идеология, проповедующая дружбу и сотрудничество между нациями, не может быть ущербной. Однако нашлись нездоровые силы в советском обществе, способные извратить даже такие святые понятия, как дружба и сотрудничество. Пользуясь благодушным попустительством товарищей по партии, они буквально изнасиловали интернационализм.

— Каюсь, я и сам виноват в случившемся! Занятый на хозяйственной и административной деятельности, упустил из виду эту важнейшую часть советской идеологии. Не заметил, как борьба с реально существующим великорусским шовинизмом стала борьбой уже против русской культуры в целом.

— Интернационализм стал каким-то нездоровым, однобоким, за счёт русского народа и против русского народа!

— Поддержка революционных движений важна, но нельзя бросать в топку Мировой Революции русский народ, в слабой надежде на успех!

— Очень похоже, вырезали кусок речи, — остановив перевод, сообщаю джентльменам, собравшимся в гостиной Филпса, — несколько абзацев выкинули.

— Может быть, — шевелит дряблыми губами полковник Паркер, — очень может. И что же они могли вырезать, как вы думаете?

Задумываюсь ненадолго…

— Я бы поставил, что Киров проехался по национальным меньшинствам, — говорю осторожно. Джентльмены переглядываются и несколько минут неторопливо обсуждают статью и мою версию.

Мышление, несмотря на весьма солидный средний возраст собравшихся, цепкое. Не столько даже высокий интеллект, сколько качественное гуманитарное образование, наложившееся на профессиональную деятельность.

— Не отказывая в поддержке революционным движениям, мы отказываемся финансировать проекты откровенно утопические. Структуры Коминтерна начали тянуть из небогатого бюджета страны Советов на откровенные аферы. Хотя к товарищам из Коминтерна и без того накопилось немало вопросов — как по части идеологии, так и по нецелевому расходованию средств.

— Как недавно метко заметил товарищ Сталин, который и поручил мне разобраться с этой проблемой, скоро они будут раздавать деньги вождям племени людоедов, научившимся произносить слова «Ленин» и «Коммунизм».

— Так и написано? — Удивился Филпс, — Сильно, сильно… А ведь скверно дела складываются, господа. Совсем скверно!

Присутствующие джентльмены выглядят не на шутку озабоченными.

— Разгром Коминтерна, — произносит Паркер после короткого раздумья.

— Не разгром, а…

— Какая разница! — Перебивает полковник оппонента, с силой сжав трость мосластой рукой с пигментными пятнами, — пусть реорганизация! Столько денег у Совдепии впустую уходило на этот Коминтерн!

— Инструмент устрашения сломался, — мелькает дикая мысль, — неужели… неужели Коминтерн изначально их проект!? Вряд ли… а вот извратить что-то дельное, втащить на нужные посты своих людей… это да. Или просто подвести к руководителям Коминтерна умелых психологов. Реально? Вполне… даже знаю примерно, как. Несложно в принципе, когда за твоей спиной такие финансы и разветвлённая международная структура.

— Читайте дальше, Эрик, — мягко попросил хозяин дома, позвонив в колокольчик. Вошёл немолодой чернокожий, которого не повернулся бы язык назвать негром — настоящий чёрный джентльмен!

— Сэр?

— Мне виски, а господам…

— Ничего, — отмахнулся Паркер.

— Кофе, — попросил самый молодой в компании, болезненно худощавый сенатор Джефрис, занимающийся перевооружением армии.

— Кофе, — прошу вслед за сенатором.

— … сосредоточится на проблемах внутренних, — говорил Киров, — Нет, мы не отступимся от идеи Мировой Революции, но человечество должно быть готово к ней! Сейчас же у нас полным-полно проблем, и увлёкшись проблемами революционного движения в мире, мы ослабили нажим на врагов внутренних.

— Голод, нищета и болезни. Безграмотность, шовинизм и национализм… не только русский, но и антирусский! Да что далеко ходить — в Туркестане и Закавказье целые сёла и города с большим трудом можно назвать советскими. Все внешние признаки на месте, всё вроде бы благополучно. А присмотришься — феодализм, прикрытый советским флагом!

— И если получится подойти к Коммунизму путём Эволюции, а Революции, партия большевиков…

Неслышно ступая по мягкому ковру персидской работы, чернокожий принёс требуемое, и так же неслышно удалился.

— Что вы думаете о ситуации в Советской России, Эрик? — Поинтересовался Филпс, когда я дочитал статью. По-видимому, решил прибегнуть к морской традиции, когда первым высказывается самый младший по званию.

— Двумя словами — сейчас там интересные времена, а так… Тревожно, господа. Круги по воде от столь резкой смены курса могут пойти очень далеко. И хотя я не слишком-то опасаюсь Россию, но мне почему-то вспомнилась фраза, приписываемая Бисмарку. Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят своей непредсказуемой глупостью.

— Прошу отметить, что это было сказано о России царской, интегрированной в мировую систему и оглядывающуюся на страны развитые. В данном случае непредсказуемая глупость России большевистской усложняет ситуацию как минимум на порядок.

— Умный мальчик, — коротко сказал Паркер после недолгого обмена взглядами с другими собравшимися.

— Мы собираемся здесь по четвергам, — улыбнулся Филпс, заходите.

— Дожал! — Плюхнувшись в кресло, ослабляю узел галстука. Кетнер, встав из-за массивного стола красного дерева, без слов наливает нам по рюмке коллекционного французского коньяка, хранящегося в сейфе его кабинета как раз для таких случаев.

Пьём молча, без лишних слов. Мда… не знать подоплёки, так звучит странно — отдал часть акций кинокомпании братству и городу, и радуюсь!

— Тяжёлые переговоры?

— А… — дёргаю плечом, — с Ларри тяжелее всего — точнее даже, с его родственниками. Как клещи вцепились! Ещё налей… сил не осталось даже привстать за бутылкой.

Хмыкнув, Конрад налил и поставил бутылку мне под руку.

— Мне… а хотя к чёрту, почему бы и не напиться?! Родственники у него… пока объяснил, что нам нужно единство продемонстрировать, пока…

Советский разведчик понимает меня как никто другой: поделившись акциями с Нью-Йорком и братством, я немного обеднел… но какой пиар! Какая крыша!

Теперь каждый из членов самого престижного братства будет воспринимать кинокомпанию Большое Яблоко как отчасти свою. Самую малость… но этого хватит.

Со съёмками на улицах города станет проще, опять-таки. Мало? Это только то, что на поверхности, так-то больше полусотни пунктов набралось — если вовсе уж мелкие полезности считать.

Жалко? Ну… есть немного, но по факту мне не на кого опираться, многочисленная датская родня почти не в счёт. Остаётся братство и родня Дженни, а там тоже не всё однозначно. Теперь попроще станет. Должно.

В конкурентах же у меня не абы кто, а еврейская община, а это ого как серьёзно! Община влиятельная и не слишком дружная… ровно до тех пор, пока в зону интересов не влезает чужак.

В настоящее время аристократия промышленная, представленная в основном англосаксами, ещё не сроднилась с финансовой, иудейской. Шоу-бизнес, как и вся зарождающаяся киноиндустрия, по большей части принадлежит еврейским дельцам, но только потому, что промышленники не успели оценить перспективы нового бизнеса.

Только недавно, поварившись как следует в этом котле, стал понимать — каким же невероятным чудом проскочил я между Сциллой и Харибдой[8] двух группировок. Группировок не полностью антагонистичных[9], но очень близких к тому.

Несколькими годами раньше я ничего не смог бы сделать без разветвлённой сети родственных связей. Несколькими годами позже просто не втиснулся бы в эту нишу. По сути, я вскочил на подножку уходящего поезда. Да и свара банкиров с промышленниками к месту пришлась, не до меня им пока… было.

А сейчас, надеюсь, уже не выпихнут — братство, Дженни… нет, не должны. Свой. Да и знакомство с датскими Глюксбургами чего-нибудь да стоит.

— Новое задание, — Растёкшись в кресле салютую рюмкой Конраду, — раз уж справляешься!

— Эрик! — Маневич возмущён, но вижу… или мне это кажется… предвкушение в якобы сердитых глазах. Пока мои задания — золотое дно для кадрового разведчика, — Я только дела наладил в кинокомпании!

— Наладил! — Делаю крохотный глоток коньяка. Ах, какой вкус… — И молодец. Я тебе больше скажу — работы будет много, денег за неё ты не получишь, и будешь при этом благодарен. Трамплин…

Показываю рукой наверх и снова глоток.

— В высший свет. Акции будешь передавать братству вместе со мной, и заодно вводить в курс дела его представителей. Да-да, не смотри так! Формальность по большей части, но полезная. Глядишь, и начнут золотые мальчики искать работу в кинокомпании… плохо ли?!

— Неплохо, — Соглашается посерьёзневший Кетнер-Маневич, — но это ведь не всё?

— Угу. Фи Бета Каппа на Олимпиаде волонтёрит, вот и подключишься помогать. Братству — лишнее напоминание о кинокомпании, тебе — связи.

— Эрик, — очень серьёзно сказал Маневич, в глазах которого прыгали весёлые чёртики, — я тебя люблю.

Лёгкая поначалу, штанга ощутимо давит на плечи. Всего-то восемьдесят килограмм… казалось бы.

— … сто двенадцать! — Считает Маккормик, — И… недосел, не засчитывается! Сто тринадцать, сто четырнадцать, сто пятнадцать… стоп!

Штанга опускается на стойки, с трудом удерживаюсь, чтобы не сползти обессилено на пол, распластавшись морской звездой. Воздуха отчаянно не хватает, но тренер неумолим, и лёгким отеческим пинком заставляет идти по залу.

— Сам программу составлял, — в хрипловатом голове ни капли сочувствия, — давай, руками мельницу не забывай! Пульс!

Кладу мокрую от пота руку на запястье и сверяюсь с секундомером.

— Сто шестьдесят.

— Быстро в норму приходишь. Отслеживай!

Три минуты спустя я уже иду по залу гусиным шагом. Наверное, тренировки лыжников можно составить более грамотно… но что есть. Я хоть и участвовал в соревнованиях по лыжам, и даже занимал какие-то места, но всё на уровне межшкольных междусобойчиков. В особенностях именно лыжной ОФП разбираюсь слабо.

— Время!

Руку на пульс, дышать… Маккормик немного тиран, но чего уж, сам напросился. Можно было бы тренироваться в составе датской сборной, никто бы меня не попрекнул пропущенным годом, но…

… бизнес, чтоб его. Нужно держать руку на пульсе, а для этого мне нельзя покидать надолго США.

Тренируюсь сейчас у Маккормика, повышая тем самым статус самого тренера и университета вообще. Сливает ли он нюансы моих тренировок? Безусловно! Как и оговорено, к слову — опять-таки политика.

В лёгкой и тяжёлой атлетике я достаточно компетентен, так что могу научить новому, и учу. Креплю американо-датскую дружбу, так сказать.

Ёлки зелёные, даже звучит смешно! Я — компетентный специалист в тяжёлой атлетике! В самые мои железячные времена не сдал бы на третий разряд! А вот поди ж ты… всё-таки компетентный — по сравнению со специалистами нынешними.

Дан Ларсен может подтвердить — как-никак, но именно по моим методикам дальний-предальний родич раскачался настолько, что уверенно вошёл в сборную США. Возрастной спортсмен, между прочим, а уверенно обошёл молодых претендентов.

В США любят громких героев — тех, что на виду. Эпоха комиксов о супермене ещё не началась, но именно такие суперменистые герои нравятся простым американцам… да и сложным.

В Старушке Европе народ несколько более придирчив к героям, но и там нужны зримые истории успеха. Влез… не без труда, между прочим — нефтяные спекуляции прошли на грани приличий.

Можно, разумеется можно… просто приличные люди не бегают с оружием сами, вот в чём штука. Геноцид какого-нибудь африканского или индейского племени… а что в этом такого? Главное, чужими руками.

Мою авантюрность простили, но так сказать — авансом, помня о молодости и недополученном воспитании. В конце концов, все крупные состояния делались схожим образом, хе-хе-хе!

Положительную роль сыграли и датские Глюксбурги, это потом Дженни объяснила.

Вливание денег в датскую экономику придало моему неправедно нажитому состоянию некий флер благопристойности. Вроде как патриот и меценат.

Здесь — как в Европе, так и в Штатах, происхождение денег различают. Старые деньги ценнее новых, потому как это прежде всего связи.

Это-то я знал, но не до конца понимал и… не уверен, что понимаю в полной мере. Знал, что смотрят и на происхождение новых денег. Авантюрность могут простить, но глядят потом — насколько человек понимает и принимает правила игры. Насколько адекватен и договороспособен.

Братство, это конечно замечательно… но это только часть большой мозаики, кусочки которой предстоит собирать не одно десятилетие.

После разговора с невестой прозрел, вложившись в имидж по полной программе.

Как только стало известно, что я стал-таки членом датской сборной, сразу бизнес в гору пошёл. Проще договора заключать, с нужными людьми встречаться, разговаривать иначе стали. Потом подарок акций городу и братству… ещё кусочек положительной известности.

За полтора месяца от начала рекламной компании количество постояльцев в и без того не пустующих хостелах выросло на пятнадцать процентов. И сами гостиницы на порядок проще стало организовывать — бюрократических проволочек минимум, бандиты скромнее себя ведут.

Окупилась компания, сполна окупилась! Так что по окончанию Олимпиады успокоюсь не сразу. Не знаю пока точно, разработал несколько сценариев на все случаи жизни. Какой будет выгодней и удобней, такой и применю.

— Всё! — Маккормик, косясь неприязненно на камеры, гулко хлопает в ладоши, — На сегодня хватит!

Фильм, фильм, фильм… документалка о моих тренировках должна выйти после Олимпиады в двух частях. Реклама себя, любимого и… изобретений в первую очередь.

Запатентовал лыжероллеры[10], как и ряд других полезных мелочей, но в ход пускать не спешу. После Олимпиады, где я обязан выступить как минимум достойно, выстрелит фильм, где будут показаны не только тренировки, но и тренажёры.

Долго думал — стоит, не стоит… не привлеку ли внимание других попаданцев? Решил, что особого риска нет, если не демонстрировать вовсе уж лютое послезнание. Так… опередил время на пять-десять лет, не больше.

Физиономия моя регулярно мелькает в газетах, но опознания не боюсь. Что уж там… стандартно-рубленная морда северянина, четверть Дании и севера Германии такого же типажа.

Надеюсь, что психологию коллег-попаданцев просчитал верно. Сложно, знаете ли, двум прожженным аферистам признать, что их переиграл мальчишка, да ещё и такой… лоховатый, коего я и отыгрывал.

А если и решат проверить биографию вовсе уж пристально, в Латинской Америке связи у меня не самые плохие. Санчесы в должниках, Родригес со своими анархистами. Ну и… интересные ребятишки из ЧВК, с коими познакомился во время нефтяной аферы.

Милое дело в такой компании легенды запускать, если умеючи. А я умею. Человек двадцать из числа внушаемых подтвердят, что пересекались мной в тех краях задолго до попаданчества. Кто краешком, кто плотно… не суть.

Всего-то делов, что обронить как бы невзначай в присутствии нужного человека, что помнишь какое-то событие, знаковое для конкретного городка или человека… Остальное сам додумает.

Потом косвенно, уже в присутствии других нужных людей, подтвердить легенду, и дело сделано. Версии моей биографии пошли в народ… осталось только выбрать понравившуюся и подредактировать новыми оговорками.

Излишнее же любопытство в тех краях не приветствуется. Голову открутят хоть представителю РОВС, хоть Коминтерна. Превентивно.

Ибо чужие тайны дело такое… при тщательных раскопках они могут пересечься с твоими. А тайны в тех местах у всех есть, да обычно грязненькие и кровавые. С тамошними переворотами-то и кровной местью…

Съезд обещал стать скандальным, ну да разве бывало иначе?! Всесоюзный съезд Советов прошёл в марте, ныне декабрь… очень, очень интересные слухи ходят в кулуарах.

Депутаты малого съезда вели себя нервно, выискивая глазами старых знакомцев и не всегда находя. Другие знали за собой грехи и грешки разного рода — от приписок до связей с врагами народа и потому переживали, ведя себя заторможено или напротив — излишне развязно.

Многие выпили в буфете лишку, курят почти все — много, взатяг, стараясь успокоить нервическую дрожь в руках. Иные напротив, демонстрируют показное веселье и безразличие, но сколько там правды, а сколько игры, сказать сложно.

В дымном табачном воздухе гул голосов. Наконец прозвенел звонок и депутаты стали проходить на свои места.

— … вскрылись новые факты преступного сговора, — тяжело говорил с трибуны Андрей Януарьевич[11], нехарактерно медленно для себя роняя слова. Видно, что человек чудовищно устал и держится скорее на морально-волевых качествах, потому как физических сил просто не осталось.

— Назвать контрреволюцией действия этих людей нельзя… это много хуже! Мы можем понять… не простить, но понять белогвардейцев, которые в звериной своей злобе пытаются уничтожить Советскую Россию!

— Враги — открытые ли, затаившиеся ли… мы понимаем их. Люди, не умеющие и не желающие жить своим трудом, не способные к честной конкурентной борьбе. Отняв у них многочисленные привилегии и дав равные права всему народу, мы получили ненависть ничтожеств. Ненависть насильников, привыкших к безвольным и бесправным жертвам.

— Эти же нелюди настолько поразили нас, что столкнувшись с фактами, я не поверил своим глазам, и не я один. Привлекали мы и психиатров… да-да, вы не ослышались, товарищи!

Вышинский повысил голос, перекрывая взволнованный шум в зале.

— Не ослышались! Преступления столь чудовищны, что мы не могли поверить — да способны ли люди в здравом уме на такое!?

— Царские министры-капиталисты бесцеремонно запускали волосатые лапы в государственную казну. Все мы помним преступный сговор военных промышленников в мировую войну, взвинтивших цену на снаряды и патроны в разы. Преступление, стоившее России сотни тысяч впустую загубленных солдатских жизней.

— Страшное преступление, которое невозможно оправдать! Но можно понять… это люди, не считающиеся себя частью народа. Люди, жившие в оккупированной стране как часть оккупационной, по факту, власти Романовых. Коллаборационисты[12], предавшие интересы народа. Люди без чести, без совести… без Родины!

— Ой, что-то будет, — С местечковым акцентом сказал курчавый упитанный военный, сидящий по левую руку от Прахина, — И чует моё сердце, будет это что-то нехорошим, раз уж о людях без Родины заговорили! Говорила мне мама…

Дико покосившись на Максима, военный замолк и принялся грызть ногти, не замечая выступившей крови. Попаданец, как один из авторов сценария, прекрасно знал, к чему подводит Вышинский, но не смог не восхитится драматическим талантом прокурора. Как срежиссировано! А игра?!

— Преступления же, вскрытые советскими следователями, — с явственной болью в голосе вещал Андрей Януарьевич, — ещё более чудовищны по своей сути.

— Мы можем понять действия коллаборационистов и космополитов, набивающих карманы в оккупированной стране… Ещё раз повторюсь — понять, но не простить и тем паче не оправдать!

— Понять же действия преступной клики, действия которой вскрыли советские следователи, мы не смогли, признаюсь как на духу. Воровство, чудовищное по своей сути в государстве победившего пролетариата…

— Всего-то, — выдохнул курчавый, — а я-то думал!

— … как можно воровать у своего народа, нормальный человек понять не может. Деньги, которые идут не на содержание царского двора или несоразмерное жалование сановников, а на школы, больницы, пионерские лагеря…

В зале ощутимо выдохнули.

— Гайки закрутить решили? — Пробубнил кто-то позади с малоросским акцентом, — це дило… давно пора. Поразвелось тут заслуженных, которым давно пора стать засуженными, хе-хе-хе…

— Воры! Да не просто воры… — Вышинский остановился и замолк, обведя взглядом зал, — а… у меня нет слов, товарищи… Вот кем надо быть, чтобы навязывать государству невыгодную сделку — многомиллионную! За холодильник…

— Дело, дело! — Малорос застучал кулаком по спинке кресла Прахина, — извините, товарищ.

— Ничего, — Оглянулся Максим и чуть не отшатнулся, завидя изрубленную сабельными шрамами рожу бывалого кавалериста, прошедшего… если судить по шрамам, так с русско-турецкой — все войны!

— Как можно…

— Вскрыли гнойник! — Шумно радовался Стеценко в перерыве, жахнув в перерыве стопку с Прахиным в буфете и зажёвывая бутербродом с бужениной. Он вправду оказался кавалеристом и заслуженным героем Революции — из тех, кому хватило ума понять, что заслуги не заменят отсутствующее образование и весьма средний интеллект.

Парторг при одном из харьковских заводов — вершина его карьеры, карабкаться по карьерной лестнице дальше Стеценко отказался. Болезненно честный человек, наживший себе множество врагов — Прахин слышал о нём. Не самый умный, но безусловно порядочный.

— … сколько я с такими вещами боролся! — А вот застольными манерами заслуженный герой не обладает, говорить с набитым ртом… — Уму непостижимо! Кто за холодильники, кто за шёлковые чулки для любовницы. Ты ж, сукин сын, за чулки Родину продаёшь! Один за чулки глаза на брак закроет, другой вон — миллионные контракты с Фордом подписывает себе в убыток. За холодильник! Сукины дети!

— Читали?! — Влетев в дом братства, кидаю скомканную в порыве бешенства газету на диван и тяжело валюсь в кресло, — Уму непостижимо, эти комми…

Ругаюсь изобретательно, с огоньком, пройдясь как по коммунистам, так и по неполноценным славянам, не оценившим высокой чести. Нужно же подтверждать репутацию ярого русофоба и антикоммуниста!

На деле же рад, рад до одури! Хочется петь, танцевать, напиться… Наконец-то, наконец эти сукины дети сделали правильный ход! Именно сейчас, в разгар Великой Депрессии, нанесли чётко выверенный удар, и надеюсь, смертельный!

Сотрудничество СССР и США в эти годы достигло максимума, обороты чудовищные. Американцы строят в СССР заводы десятками… добренькие? Хрена там!

Выгода и только выгода! Выкачивая из России сырьё, строят взамен заводы, поставляют станки… втридорога! Или как в случае с заводами Форда — заведомо устаревшую технологическую линию, которую почти невозможно усовершенствовать. Линию, которая в иной ситуации просто пошла бы на слом. А пошла в СССР, и не задёшево!

Условия сделок почти всегда невыгодные — завышенные цены, всевозможные косвенные условия. А деваться СССР некуда, санкции… которые наложило, в том числе, правительство США.

Как это было и в двадцать первом веке, санкции эти существуют больше для того, чтобы навязать свои условия и помешать торговать третьим странам. И американские бизнесмены, вроде как обходя санкции, выторговывают за риск завышенные суммы, навязывают кабальные условия. Не так давно американцы ввели запрет на поставки из СССР пиломатериалов и нефти, которые и ранее приобретали по демпинговым ценам — в два-три раза ниже мировых!

Теперь СССР расплачивается золотом и… зерном. В США зерно сжигается правительством, чтобы не снизились цены… и тут же зерно закупается у СССР! Не потому, что самим нужно, а чтобы грёбаным комми меньше досталось хлеба.

Перед советским правительством встал чудовищный выбор — продолжить индустриализацию, жизненно необходимую для страны, или обречь народ на голод.

В прежней истории Сталин выбрал индустриализацию по жёсткому варианту, проглотив враждебную по факту политику США. Улыбаемся и машем…

Сейчас СССР сильнее, а в США серьёзный политический кризис, усугублённый, помимо Депрессии, отсутствием сильной, и главное — вменяемой власти в Вашингтоне. Русские не стали идти на поводу финансовых воротил Уолл-стрита и лондонского Сити[13]!

Не факт, что это решение окажется более правильным. Эйфория сменяется тревогой: оправдается ли самоуверенное поведение Сталина? Его ставка на Чехию, Италию, Францию… Не факт.

Страны эти промышленно развитые, и с точки зрения чистой экономики сотрудничество с ними выгоднее, чем с США. Более выгодные контракты, возможность расплачиваться не только золотом и зерном.

Наконец, нанести удар недружественной стране и привязать экономически соседей! Получится ли?

В гостиной братства завязывается оживлённая дискуссия, ведущаяся на повышенных тонах. Моё эмоциональное выступление будто стало спусковым крючком.

Удивительно, но многие оправдывают СССР! Оправдывают как теоретики экономики… но всё же! Нет ярого, всеобщего антикоммунизма — беру таких примиренцев на карандаш. Позже под каким-нибудь предлогом солью их Маневичу. Маловероятно, конечно… но они хотя бы в теории могут поддаться социалистической пропаганде и вербовке.

Возмущение всё больше потому, что парни прекрасно понимают концепцию кругов на воде. Ну и потеря вложений, не без того… на меня посматривают понимающе — возмущённый спич восприняли именно со спекулятивной точки зрения, и отчасти они правы.

Вложился недавно в один американо-советский проект. Хорошо, если из двух вложенных миллионов можно будет спасти хотя бы один. Есть некая досада от потери денег, чего уж врать… но отстранённая, вялая.

— Если СССР перестанет брать нашу продукцию — значит, экономическое положение Америки станет ещё хуже, — озвучивает кто-то из братьев глухим голосом.

— Заигрались в Вашингтоне! — Высказался Ливски, — Что?! Если постоянно дразнить русского медведя, так чего ж удивляться, что он взбесится?!

— Это да, — Вскинувшись было (репутация антикоммуниста, господа!), сажусь устало, — Как нарочно всё сложилось!

— На свете нет ужаснее напасти, чем идиот, дорвавший до власти[14]! — Звучит из угла.

Гляжу пристально… а нет, показалось. Не попаданец, цитирующий Филатова, просто похоже вышло и рифмованно, но на английском. Что-то шекспировское или около того… по мотивам, короче.

Разговор окончательно перешёл на Вашингтон и неуклюжую политику последнего — как внешнюю, так и внутреннюю. Все без исключения согласны — нынешнее поколение политиков с ситуацией не справляется и нужно что-то менять. Возможно — кардинально.

— В ближайшие полгода больше не встретимся, — сходу говорю Родригесу, севшему напротив меня.

— Пресса? — Понимающе хмыкает анархист, расправляя салфетку, — Не страшно, каналы связи отработаны.

— Отработаны, это да… — прерываю разговор при виде приближающегося официанта.

— Тошно просто, — вяло ковыряю вилкой спагетти, — ты один из немногих людей, с кем могу быть ну… не полностью самим собой, но хоть человеком себя чувствовать. Маска приросла крепко — так, что сам пугаюсь иногда. Вон с этими… новостями советскими.

— Как же, — оживился камрад, — вот это я понимаю — информационная бомба!

— Бомба… я вот изображал из себя злобного русофоба и антикоммуниста, но это ладно — мелочь по большому счёту.

— С Дженни проблема? — Родригес давно стал не просто знакомым, а… назвать его другом мешала только двойственность наших отношений. Двойственность эта, впрочем, не мешала делиться личными проблемами ни мне, ни ему.

— Угу, — Спагетти вкуснейшие, но с трудом глотаю, апетита нет вообще. Приходится заставлять, ибо спортивная диета и всё такое, а до протеина в баночках ещё далеко, — отложила свадьбу.

— Другой?

— Вроде нет, — я в некоторых сомнениях, — похоже больше, что страшно в семейную жизнь вступать.

— Вы же с ней… — деликатничает анархист, не называя вещи своими именами. Обычно последователей Кропоткина представляют в виде революционных матросов, нафаршированных кокаином по самые ноздри, или истеричного вида псевдо интеллигентов. В действительности же быдла среди анархистов не замечено. Предпочитают называть вещи своими именами — да, но отношение это не навязывают никому.

— Спим? Давно уже, так что не в этом дело. Боюсь, кто из родных в уши отраву льёт, или личные психологические проблемы родом из детства.

— А… — Родригес сам из хорошей семьи и как никто знает, что между быть и казаться порой глубокая пропасть. Для посторонних супруги должны выглядеть счастливым идеалом супружества.

На деле же… да по-разному на деле, такого понарассказывал, что и вертится-то с трудом. Бытовой садизм в семейных отношениях процветает, и порой приличные семьи таят такое, что затошнит и обитателей трущоб.

Что там было у Дженни и её родителей… внешне-то благопристойно, а глубоко лезть опасно. Помимо тараканов в голове любимой, ещё и родные могут подсовывать лучшую партию, притом не только родители, но и всякие там троюродные кузины.

Не всегда из хороших побуждений, к слову — встречаются ситуации, начиная от банальной зависти, заканчивая хитросплетёнными условиями наследства. Слыхал я в разговорах братьев и о таких случаях, когда дочерей и сестёр проигрывали в карты.

Не буквально в рабство… хотя полвека назад встречалось и нечто подобное, притом нередко. Но мало ли возможностей у родителей в патриархальном обществе повлиять на ребёнка? Или у старшего брата, приехавшего на летние вакации[15] с таким расчудесным другом… Ну как тут не влюбиться созревшей девушке, запертой то в частной школе для девочек, то в родительском доме?!

Разговаривали с Родригесом долго, обоих прорвало на откровенность. Что-то вроде синдрома попутчика[16], с поправкой на действительность. Увидимся ещё, и скорее всего не раз, но… миры наши почти не пересекающиеся, и делиться откровениями такого рода с третьими лицами опасно обоим.

Свернув трубочкой записку, Хосе поджёг её и положил на сколотое блюдце, заменявшее им пепельницу. По дешёвой съёмной квартире пошёл запах палёного и взгляды анархистов обратились на Родригеса.

— Сообщение от наших итальянских друзей, — сказал тот наконец, растерев пепел и потушив затлевшие было окурки. По лицам собравшихся пробежали улыбки. Как раз в этот момент солнце выглянуло из-за облаков, осветив комнатёнку сквозь грязное оконное стекло, донельзя засиженное мухами.

— Добрый знак, — Прищурив серые глаза от солнечных лучей, на хорошем, излишне литературном испанском сказал Пепе, типичный скандинав по виду. Кто он на самом деле, знали немногие, остальным достаточно, что хороший и надёжный товарищ, проверенный временем и десятками акций.

— Да и сообщение хорошее, — улыбнулся Родригес ответно, — мафиози Западного побережья планируют сходку, и мы теперь знаем — где и когда.

Физиономия немолодого Джованни расплылась в счастливой улыбке. Этнический итальянец люто ненавидит соотечественников-мафиози. В начале двадцатого века этнические банды стали мерой скорее вынужденной. Понаехавшие защищались от англосаксов, на стороне которых были суды и полиция. Проблем хватало и ирландцами, чёрными, азиатами… до времён всеобщей толерантности далеко, в городах США ксенофобия — норма.

Защитились… и перешли в наступление. К началу Великой Депрессии только недалёкие итальянцы считали донов защитниками своих интересов. Вышли они все из народа… давно уже.

Гастролёры грабят более открыто, свои же… не так обидно разве что, культурней к делу подходят. Большинство утешается этим, хотя находятся терпилы, которые даже гордятся «своими» преступниками.

— До собрания осталось чуть более полутора месяцев, — Родригес встал из-за стола и подошёл к окну, — детали, по понятной причине, нам неизвестны. Но с тем, что есть, уже можно работать. Для начала — место. Достоверно известно, что собираться они будут на пассажирском теплоходике. Вычислить нужные нам в общем-то несложно. Сравнительно небольшой — из тех, что снимают порой компании для проведения досуга.

— Доны старой закваски не любят тратить лишние деньги, — кивнул Джованни, — да и лишнюю публику так проще отсечь без лишней суеты. Два десятка донов с доверенными лицами, да может — один-два телохранителя на каждого. Хотя вряд ли… скорее, доверенные люди будут совмещать функции.

— Пятьдесят-семьдесят человек, — Задумчиво подытожил Хосе, — Далее. Мы можем быть уверены, что теплоходик этот должен принадлежать кому-то из нейтральных донов, в крайнем же случае — кому-то из нейтралов, общающихся с итальянской мафией.

— Банкиры, — Весомо обронил итальянец, — несколько банков… я позже информацию передам, там всё подробно расписано — кто и с кем водится.

— Не больше девяти судов, — Поразмыслив немного, сказал Пепе, знакомый с морским делом не понаслышке, — а вплотную работать начнём, так пять-шесть останется, не больше.

— Вплотную, это проблема… — Джованни достал из портсигара дешёвую папиросу и закурил с мрачным видом, — зная этих койотов, суда будут под плотной охраной на всех уровнях. Одно-два судна можно незаметно обнюхать, а больше… риск.

— Никакого риска, — Родригес усмехнулся и метнул на стол несколько пачек банкнот, — бюджет операции.

— Ты продал душу дьяволу? — Деловито поинтересовался итальянец, мельком пробежав пальцами по пачкам.

— Можно сказать и так, — философски ответил Хосе, — можно сказать…

— Москва? — Пепе привстал, недобро прищурившись.

— Нет… — Испанец хмыкнул, продолжая стоять у окна в расслабленной позе, — помню я про твою нелюбовь к Кремлю и вполне её разделяю. Скажем так… мафия мешает не только нам. Подробности рассказывать не буду, не моя тайна. Никаких обязательств, никаких расписок! Просто сошлись интересы, а как… случай, товарищи. Да, и такое бывает.

— А… тот случай, когда тебя вытащили из перестрелки? — Хитро прищурился Джованни, — как же, как же… Ты хоть и ничего не рассказывал, но и косвенных данных достаточно, что понять.

— Мажор, — хмыкнул Пепе, успокаиваясь.

— Хочется ему то ли конституции, то севрюги с хреном[18], — Едко произнёс на русском доселе молчавший участник встречи и тут же перевёл цитату. Посмеялись негромко и замяли тему — случай не первый и скорее всего, не последний.

Сколько таких… вялые наследники состояний, которым не требуется работать. Вечеринки, кокаин, мистицизм… иные в революционную борьбу ударяются, нередко по совместительству. Что-нибудь такое… поромантичней, и анархизм вполне отвечает их требованиям.

Редко кто из наследничков решается на поступки… но пусть хоть так, давая деньги на революционную борьбу. Причастность к чему-то настоящему даёт силы жить.

Пассажирский теплоход под датским флагом пришвартовался в нью-йоркском порту под звуки национального гимна.

— Нью-Йорк приветствует датских олимпийцев! — Захрипело радио, — Славные потомки викингов…

— Тётушка! — Немного напоказ раскрываю объятия — присутствуют фотографы от полутора десятков газет, плюс фотографы от братства, датского землячества и бог весть от кого ещё.

Обнимаемся и целуемся немного кинематографично… ну да, все детали обговорены. Петер Ларсен держится немного деревянно, хотя и ощутимо попахивает алкоголем. С улыбкой-оскалом жму руки всем членам довольно-таки многочисленной датской делегации, и что характерно — мне искренне рады.

Ну ещё бы… без меня Дания просто не попала бы на Олимпиаду. Дорого… не предусмотрено в бюджете страны таких средств. Фактически, я единственный серьёзный спонсор олимпийской команды — достаточно немногочисленной, к слову.

Зафрахтовав пару месяцев назад пусть и небольшой, но океанский пароход, я несколько… скажем так, увлёкся. Зная вроде реалии этого времени, всё равно держал в голове картинки из двадцать первого века.

Всех олимпийцев, вместе с тренерами, медиками и массажистами чуть больше пятидесяти человек. Хотел было отбить часть средств, продавая билеты со скидкой, но… дорого.

Дания в общем-то благополучная страна, но благополучие это основано на жёсткой экономии, когда каждая крона на счету. Такое своеобразное европейское благополучие, когда одежда донашивается за старшими — притом не только родными, но и нередко — двоюродными и троюродными. Едят каждый день, да по три раза — сытно, и порой даже вкусно. Спят под крышей в тепле… что это, как не благополучие?!

Поездка в соседнюю провинцию к родственникам уже воспринимается как роскошь. Едут третьим классом, нередко со своей едой гостят. А тут другой континент…

Заполнил в итоге свободные места представителями прессы, литераторами, художниками и перспективными студентами. Только проезд! Гостиницы и питание балласт оплачивает сам.

Хостелы! Несколько человек всего сняли номера в нормальных гостиницах, остальные сняли вскладчину хостел!

Волосы хотелось рвать… спортсменам-то я оплатил проживание в нормальной гостинице, а ведь мог просто переоборудовать свой же хостел на время. Насколько дешевле бы вышло!

Дороговато олимпийский пиар мне встал — счёт уже перевалил за сто тысяч, и сильно подозреваю, что может не остановится на отметке в сто пятьдесят тысяч. Частично окупилось, не спорю… да и Кристиан в письме прозрачно намекал на орден и дворянство.

Ну… что сделано, то сделано. Остаётся только использовать пиар до упора, да надеяться, что орден вкупе с дворянством и славой мецената будут чего-нибудь да стоить.

— Речь, — Олав с приклеенной улыбкой больно пихает меня локтём в бок. Ага… взбегаю по лесенке на возвышение, включая внутреннего актёра — помимо фотографов, кинооператоры тоже присутствуют. Сугубо из кинокомпании «Большое Яблоко», но всё же. Будем потом документалку монтировать, а может и не одну.

Одуванчик замахнулся на серию, но что-то сомневаюсь, что у жителей США будет популярна документальный сериал о датской олимпийской сборной. В Дании да… может быть.

— Сограждане! — Начинаю, перекрикивая гуляющий в порту стылый ветер, пахнущий грязной портовой водой и сгоревшим топливом из судовых топок, — сегодня знаменательный день…

Пару минут о славной истории Дании, потом минуту о славных сыновьях и дочерях моей Родины. Речь отрепетирована многократно, Олава я буквально задолбал, как единственного зрителя.

— … с особой гордостью хочу представить вам моих американских братьев! Братьев, которые тепло приняли меня в Америке, которую отныне воспринимаю как вторую Родину!

Братья проходя и выстраиваются перед возвышением — тоже отрепетировано. Возможность заполучить в резюме такие строки, как «Волонтёрская работа на Олимпиаде Лэйк-Плесид» и «Помощь датской олимпийской сборной», будучи всего-то студентами, значит много.

Бесценный опыт, связи… даже при том, что все мои братья из далеко не простых семей, это хорошая возможность проявить именно свои таланты, а не наследственные. Пусть даже у многих формально… но худо ли? С таким резюме любой политик возьмёт вчерашнего выпускника в штаб своей избирательной компании — без опасений быть обвинённым в кумовстве, что важно.

— По зову сердца они работают волонтёрами, обеспечивая всё возможное, чтобы Олимпиада тысяча девятьсот тридцать второго года прошла как можно лучше…

Говорю по сути лозунгами-абзацами — самое то для мероприятий такого формата. Кратко, тезисно и по существу. Пять минут лозунгов, картинные позы… хватит, остальное в завтрашних газетах.

Захотят репортёры, так легко свои размышления вставят, нет — тоже неплохо, читателям такие тезисы хорошо в голову лягут. Газетчики уже прикормлены, так что статьи выйдут в нужном ключе. Что немаловажно — я не республиканец или демократ, да и вообще не янки. Топить потенциального конкурента никому из политиков не нужно.

Стоя у начала бобслейной трассы, хлопаю спортсменов по плечам, напутствуя перед стартом.

— Порвите всех, парни! Вы — настоящие мужики! Датчане!

Нервно оскалившись, родич тычет меня кулаком в грудь и садится в гоночный боб. Радио хрипит, объявляя спортсменов, и после отмашки спортсмены начинают движение.

Сложив ладони перед губами, шепчу что-то матерное… но со стороны, наверное, выгляжу очень благочестиво. Дурацкий, дурацкий спорт!

Два экипажа вылетели с трассы за время соревнований. Японцы отделались лёгким испугом, а вот французам придётся не одну неделю пролежать в госпитале. Хрен бы с ними… но за родича переживаю!

Парни искренне уверены, что я фанат бобслея, но вот ни капельки не интересно. Вот медали, это да! И возможность пропихнуть Петера в состав сборной.

Очередная многоходовочка, чтоб её! Петер как олимпиец получает доступ в такие выси, о каких и не смел мечтать недавний работяга. Для дела нужно, не для понтов!

Дания на первый взгляд лишена сословных предрассудков, но… только на первый. Мелкие, но досадные шероховатости вылезают то и дело в самых неожиданных местах. И реклама, да…

Я представляю не только Данию, но и некоторым образом университет Нью-Йорка. Петер — проект чисто датский. И Дан… тоже всё-таки родич, пусть и в таком дальнем колене, что родство это чисто формальное.

Но если… нет, когда! Фамилия Ларсен трижды прозвучит при награждениях… о, это будет такой задел для рекламы, что хватит на многие годы! Уж я-то постараюсь, что все… вот буквально все знали, что мы родня!

— Датская четвёрка прошла трассу с результатом… — хрипит радио.

— Жив, — Мелькает радостная мысль, — главное — жив!

— Второе время! — Нервно орёт Петер, — Слыхал!? Второе!

— Погоди, — успокаиваю его, — ещё румыны остались.

Сжав кулаки, родич презрительно фыркает и начинает нервно расхаживать, дожидаясь окончания гонок.

— Есть! — Несколько минут спустя орёт один из членов экипажа, — Серебро наше!

В этом времени неприлично слишком ярко выражать свои эмоции, так что сдерживаемся, обменявшись только тычками. Особенно досталось моим рёбрам — спонсор, ети!

Гоночный боб удовольствие недешёвое само по себе. А уж когда конструкция переделывается раз за разом, а к работе привлечены лучшие авиационные инженеры, и подавно. Ещё трасса, проживание… в общем, без меня датского бобслея просто не было бы. Как и самого участия в Олимпиаде.

Петер старается сдерживаться, но его аж трясёт от эмоций.

— Одииин!

Вопль поддерживает вся команда… это тот случай, когда можно…

Пытаюсь напомнить себе, что конкуренции по сути и нет, всего-то восемнадцать стран участвуют в Олимпиаде, притом только одиннадцать из них представлены в бобслее. Но… чемпионы!

Знакомая физиономия протискивается между нами, сбрасывая с плеч громоздкий рюкзак с тремя термосами на утоптанный снег.

— Чай, кофе, бульон? — Светски осведомляется парнишка, доставая из картонных коробочек чашки с эмблемой братства с одной стороны, и эмблемой Олимпиады с другой.

— Бульон, — озадаченно говорит Людвиг, не решаясь притронуться к дорогому даже на вид фарфору чашки, и добавляет несколько опасливо, — только у нас денег… с собой нет.

— Фи Бета Каппа оплатило изготовление сувениров для спортсменов, — успокаивает Хитрый Койот, — Вы же Людвиг Кристенсен?

— Д-да.

— Ваша чашка, берите, — Койот возится с термосом, — именная. Оставите себе на добрую память о США, Нью-Йорке и братстве Фи Бета Каппа!

Людвиг поражён в самое сердце. Выпив горячего говяжьего бульона со специями (пакетик отдельно!), укладывает чашку в поданную коробочку и неловко прячет за пазуху.

— Сильно, — Говорит он, провожая члена братства взглядом, — это что, каждому спортсмену?

— Всем членам делегаций, — Отвечаю я.

— А… — Людвиг кивает заторможено, — ты… ясно.

— Зрителям тоже бесплатно, но уже не именной фарфор, а обычные одноразовые стаканчики, — Добиваю его.

Дженни охотно позирует со мной перед репортёрами, но серьёзных разговоров избегает. Ситуация какая-то подвешенная, и длится это уже третий месяц, что немного поднадоело и начало уже подбешивать.

Период отчаяния и депрессии быстро прошёл, заглушённый заботами и тренировками почти до обморока. Если бы не знания, как именно нужно подводить организм к пику формы и не… кое-какие препараты, давно бы свалился.

Осталось… а вот что осталось от былой любви, я и сам не знаю.

Раздражение, наверное. Дженни по-прежнему числится моей невестой, но мы не спим вместе и почти не общаемся, разве только при посторонних.

Мне всё чаще кажется, что даже общение на публике осталось только потому, что мы чудесно смотримся вместе. Черты лица у меня вполне соразмерны, хотя и несколько топорны даже для германца. Плюс немаленький рост и впечатляющее телосложение. На моём фоне Фарли смотрится совершенно неземным созданием.

Фоторепортёры нас любят — фотографии с мероприятий, где мы появляемся вместе, всегда печатают в газетах. На деле же…

Не знаю даже, осталась ли любовь в моём сердце.

В песцовой шубке Дженни смотрится чудесно. Мех будто искрится и подчёркивает синие глаза и тонкие черты лица. На мне шуба из полярного волка — излишне массивная и жаркая, но я хочу повторить знаменитую фотографию.

Не помню кто, не помню где… помню только, что рослый бородатый полярник стоял, а его миниатюрная красавица-супруга сидела[22]. Бороды у меня нет, но лохматая шуба в наличии, а плечи под шубой вполне широкие.

Присев на лавочку, Дженни опёрлась на правую руку, чуть навалившись на неё — так она кажется ещё меньше. Лёгкая мечтательная улыбка на губах… фея!

Я справа, серьёзный и чуть нахмуренный. Нахмуренный потому, что Фарли настолько избегает общения, что даже эту позу пришлось репетировать по переписке. Точнее, по моим карандашным наброскам.

Не понимаю… не будь она из тех самых Фарли, давно бы объяснился уже — пусть даже со скандалом. А так… пока жду.

Трико и шапочка из кашемира[23], лыжные палки из авиационного алюминия, а не бамбука… мелочей нет! Экипировка датских лыжников вне конкуренции, а на специалиста по лыжным мазям завистливо косятся лыжники других стран.

Идея революционная, без шуток! Каждый лыжник готовит себе мази индивидуально, что не так-то просто. Температура, влажность, структура снежного покрова — всё важно! А тут специалист с десятком мазей на все случаи. Не нужно угадывать, тратить своё время, нервничать. Вставать ночью, чтобы определиться с погодой, наконец!

Особенно выделяются норвежцы. Взгляды недобрые, счёты между норвежцами и датчанами старые. До тысяча восемьсот четырнадцатого года Дания и Норвегия были единым государством, но скажем так… братством народов не пахло.

Датские чиновники относились к Норвегии и норвежцам немногим лучше, чем просвещённые европейцы к своим африканским подданным. Сколько времени прошло с той поры… Норвегия попала под власть Швеции, недавно стала свободной[24], но осадочек остался.

Да ещё и спортивное соперничество — норвежцы традиционно хороши в зимних видах спорта, мощные конкуренты им не нужны. Насколько мы сильны, сказать сложно, но стоимость экипировки оценить можно. Да и специалист по мазям… это они ещё не знают о команде массажистов!

Одиннадцать стран, тридцать шесть человек переминается у черты. Сигнал!

Стартую резко, сразу вырвавшись вперёд. В спину дышит Хаген, за ним Мортен, прикрывая от соперников. Их основная задача — дать мне вырваться вперёд.

Есть! Несколько минут спустя удалился от передовой группы преследователей на полторы сотни метров, и расстояние увеличивается.

— Норвежцы за тобой! — Орёт скороговоркой бегущий сбоку от трассы Петер, — Потом янки и шведы! Наши парни четвёртым и шестым бегут!

Норвежцы идут ровно, не пытаясь догнать меня любой ценой. В принципе, оправданно — подобные рывки съедают силы. Но я-то тренировался именно на рывок! И выносливости у меня побольше, чем у спортсменов, курящих для расширения лёгких… и полностью соответствующих современному понятию олимпийца. Любители, практически физкультурники. Высококлассные, но физкультурники.

Спуск… пригнувшись, не прекращаю работу ногами, экономя силы. Напротив, увеличиваю отрыв ещё на сотню метров.

Поворот и подъём, успеваю заметить увеличивающийся отрыв и сутолоку в рядах преследователей. Янки наступают норвежцам на пятки — порой в буквальном смысле.

На подъём вскарабкиваюсь коньковым ходом, вызывая восторженный рёв стоящих у трассы зрителей. Спорный, очень спорный момент… есть вероятность, что судьи посчитают это за нарушение. Маловероятно, но всё же.

— Миля! Почти миля! — Орёт восторженно Олав, сунув в руки бумажный стаканчик с кофе, — ты опережаешь всех на милю!

Сделав несколько глотков, кидаю стаканчик обратно и пытаюсь влететь в медитативный транс. Сбил-таки дыхание в начале, и пусть выровнял потом, но явно не до конца.

Ничего, десять километров пройдено, осталось меньше восьми… Транс не даётся, лёгкие работают немного неритмично. Ничего…

Финишную черту пересекаю в состоянии зомби, хочется упасть и не вставать. Врач команды подоспел с большой шубой и… снова кофе. Ладно…

— Первый, — радостно тормошит меня Петер, — ты первый!

— Погоди, ещё трамплин[25], — отвечаю вяло, усевшись на раскладной стульчик и укутавшись в шубу. Знобит. Хочется только под горячий душ и на стол к массажисту. Икры аж судорогой сводит, болит поясница.

Первым показался норвежец Йохан Грёттумсбротен, потом… Хаген!? Вскочив, обнимаю датчанина — это ещё не победа, но задел хороший!

Чуть погодя, с отрывом в пару десятков метров, подъёхали остальные норвежцы, потом янки и наконец — Мортен.

— Поломался, — Расстроено говорит он, неприязненно косясь на норвежцев, — если бы не твоя задумка с нашими ребятами, расставленными вдоль трассы, вообще до финиша не доехал бы.

— Сколько интервью ты уже дал? — Вяло поинтересовался забредший на ужин Одуванчик. У Зака сейчас в самом разгаре роман с французской журналисткой, постоянно не высыпается. Замужем, дети, старше на десять лет… а вот поди ж ты. Он вообще тяготеет к женщинам постарше, выбирая в основном по интеллекту и человеческим качествам.

— Под сотню.

— Откуда столько? — Удивляется друг, смешно округляя глаза.

— Никому не отказываю, — Пожимаю плечами, — так и набралось. Вплоть до школьных газет.

— Не надоело?

— Так… поднадоело конечно, но реклама. Да и не так это сложно, по большому счёту — десять минут посидеть в кафе с каким-нибудь мальчишкой, приехавшим на Олимпиаду, а ему впечатлений на всю жизнь. Может, это интервью поможет поступить в колледж или подтолкнёт карьеру.

— А… что у тебя с Дженни? — Покосившись на вставшего из-за стола Олава, поинтересовался Зак, — прости, если не в своё дело лезу!

— Нормально всё, — Отмахиваюсь, — перегорело! Что там за странности, понять не могу, и честно говоря — и не хочу уже. Фотографируемся вместе, улыбается… в остальном глухо. Знаешь, будь она какой-нибудь старлеткой из Голливуда — понятно, славы девочка ищет. Но ей-то зачем?!

— М-да… — Зак допил чай, к которому пристрастился не без моей помощи, — Не могу сказать точно, но похоже — действительно перегорело. Вы же летом разъезжались для проверки чувств? Вот чувства и не выдержали.

— Мать твою! Извини, Зак… Какой же я слепец! Жалко, конечно… но это хотя бы понятно и уважения заслуживает. Скандал точно пришёлся бы не ко времени.

— Угу…

Тильда с детьми гостит у Петера в олимпийской деревне — дети напросились. Условия там достаточно спартанские, зато можно будет похвастаться в школе.

Олав, пользуясь отсутствием матери, прямо с ужина умотал к любовнице — очередной. Он вообще несколько… раскрепостился в последнее время.

Сидели с Заком допоздна вдвоём, беседуя о разном. Он несколько раз порывался уйти, памятуя, что послезавтра я участвую в лыжных гонках, но… так хорошо сиделось!

— Ничего, — Протяжно повторил старый нефтяник, смущённо глядя на Ворошилова, — нешто мы не понимаем? Тяжко стране… ничего, и в сарайчиках можно перезимовать.

В руке старик смущённо комкал шапку, снятую при виде столь высокого начальства. На лысину, обрамлённую венчиком желтовато-седых волос, падали крупные хлопья снега, не сразу тая.

— Сарайчики, — повторил Климент Ефремович тускло, и только прищурившиеся глаза выдавали бешенство первого маршала, — так, значит… Да одень ты шапку, старче! Смотреть на тебя холодно!

Заморгав часто, старик натянул-таки шапку и на всякий случай вжал голову в плечи[26].

— Да не… — Начал было Ворошилов, но махнул рукой и отошёл широкими шагами.

— Когда мы уже эти рабские привычки искореним, — Пробурчал неслышно один из сопровождающих, ступая вслед за начальством.

Московская комиссия разбрелась по месторождению, проверяя условия работы и быта.

… — да мне похуй, что ты сам живёшь так же, — С трудом удерживаясь от крика, ярился Климент Ефремович, нависая над сидящим за столом инженером, — ты зачем сюда старшим приставлен?

— Нефть, — Робко ответил азербайджанец, ещё сильней вжимаясь спиной в стену бытовки.

— Нефть… люди как живут?! Мы зачем революцию делали? Столько лет прошло, а наши нефтяники живут как при царе, а Советская Власть что, не в силах даже сносные условия обеспечить?

— Я писаль, — Заморгал инженер, вытягивая из ящика самодельного письменного стола кипу бумаг, — вот… копии.

— Разберёмся, — Мановением руки Климент Ефремович выгнал Алиева на улицу и уселся с бумагами, — Товарищи, не стесняйтесь!

Члены комиссии разобрали бумаги, устроившись в бытовке главного инженера, служившей ему спальней и конторой одновременно.

— … гляди-ка, — Раздавался время от времени голос, и документ, показавшийся интересным, зачитывался вслух.

— Трижды Оппокову[27] писал, значит, — прищурился Ворошилов, разложив на столе письма, — Перепрыгнуть через непосредственного начальника пороху не хватило восточному человеку. Бывает…

— Так что с Алиевым?

— Снять… — Ворошилов задумался, — успеем. Инженер он, похоже, не самый плохой — по крайней мере, работы идут по плану. Но масштаб явно не его. Тут нужен кто-то… с яйцами. А вот Оппоков дело другое, я бы даже сказал — политическое. Заигрался у нас кое-кто в правый оппортунизм[28]! Терпели до поры… что ж, Рубикон перейдён!

Закурив, Климент Ефремович решительно отбросил бумаги и вышел на крыльцо. Докурив, неторопливо обошёл лагерь нефтяников — уже без гнева, подмечая каждую мелочь.

— Ну-ка… — Забежавший вперёд охранник открыл дверь рабочей бытовки, первый маршал шагнул внутрь… и тут же задохнулся от спертого духовитого воздуха. В дикой скученности сушилась одежда, а у тесной печурки суетился молодой парень.

— Дежурный я, — Светло улыбнулся рабочий маршалу, ничем не напоминая старорежимного дедка, — ногу, стало быть, повредил, вот при кухне пока. Ребята у вышек, а я тут, стало быть.

Бытовки отличались одна от другой лишь незначительными деталями, напомнив Ворошилову не лучшие образцы рабочих бараков, в которых довелось проживать ещё до Революции.

— Практически домашний приём, — Весело щебечет Дженни, озираясь по сторонам с бокалом шампанского в руках, — простенько, но очень мило!

С невестой, теперь уже бывшей, мы объяснились. Пока оставили всё как есть — официальный разрыв в настоящее время неудобен ни ей, ни мне.

Красавица-невеста, да ещё из такой семьи, даёт… да чёрт его знает, как подсчитывать выгоду, но ясно одно — полезностей от неё немало. Одно только доброжелательное отношение клана Фарли чего стоит, с учётом многочисленной родни. А это связи среди политиков, подконтрольные СМИ и прочее.

Фарли наша связь также даёт немало — я сейчас на коне. Олимпиец, красавец… недавно, к своему удивлению, вошёл в число самых интересных мужчин Америки. Некоторые журналы даже пишут — красивых.

Долго разглядывал перед зеркалом свою рожу — может, что-то изменилось? Но нет, всё та же, будто рублённая топором физиономия — рублённая даже по германским меркам. Не урод, чего уж там… но этакий железный дровосек. Фигура — да, отличная даже по меркам двадцать первого века, а по нынешним так и вовсе… Но морда лица?!

Пришёл к выводу, что «интересный» в моём случае — богатый и знаменитый. Немаловажно — холостой и молодой при этом.

В принципе, Дженни этот хайп вокруг нас не очень-то нужен, но что значит потомственные банкиры и политики! Во-первых, умеют использовать любые мелочи себе во благо. Во-вторых… это в Зимней Олимпиаде я выступил удачно — два золота, это очень серьёзно. А впереди летняя, где я также намереваюсь выступить, и перспективы есть. Вряд ли золото, да и не факт, что хотя бы в тройку призёров попаду, но в целом должен показать неплохие результаты.

А тут разрыв… и гадай потом — сам ли я не справился или расставание с невестой поспособствовало. Репутация чёрствой и бессердечной особы после такого Дженни может и не гарантированна, но разговоры точно пойдут. Оно ей надо?

Оставшись со мной, пусть даже вот так формально, она получает статус женщины, способной вдохновлять мужчин на Поступки. На брачном рынке это должно нешуточно поднять её статус.

Объяснились и… забавно, но кажется, будто Дженни осталась разочарованной, что я так легко согласился расстаться. Не любит она меня, в этом могу быть уверен. Но что значит женщина — она меня не любит, а я, похоже, должен… Любить, добиваться и далее по списку.

Неожиданная черта характера и не сказать, чтобы она мне понравилась. Может и перерастёт потом, повзрослеет, но пожалуй — оно и к лучшему, что мы расстались. Я сам влюбился не в Дженни, а в образ улучшенной Одри Хепберн. Это я сейчас понимаю…

— Мистер Ларсен, мисс Фарли…

— Ваше Превосходительство, — Девушка протянула руку для поцелуя, слегка кокетничая с немолодым, но статным датским послом, — удачный приём.

— Вы находите? Руфус, зовите меня просто Руфус, — Любезничает хозяин вечера, надуваясь павлином перед юной красавицей.

— Тогда просто Дженни, Руфус, — Мило улыбается невеста, — Безусловно. У вас хороший вкус и чувство меры, Руфус. Или это общая черта у датчан? Перещеголять избыточную пышность хозяев Олимпиады вам вряд ли удалось бы, да и…

Дженни слегка понижает голос и тянется к послу, привставая на цыпочки.

… вы только никому не говорите, но мы точно перестарались! Пышности и роскоши хоть отбавляй, а вот хороший вкус наличествовал не всегда.

— Что вы, Дженни, — Посол накрыл её ладошку своей… я что, ревную!? — Пышность в данном случае была уместной — тот самый случай, когда хозяевам Олимпиады надо блеснуть.

— Безвкусицей! — Хихикнула в ладошку Фарли.

— Мистер Ларсен…

— Эрик, просто Эрик, — Повторяю вслед за Дженни. Приятельские отношения с немолодым, но очень влиятельным политиком, мне важны.

Приём в родном датском посольстве проводится по случаю окончания Зимней Олимпиады. Не первый и даже не десятый для меня… за последние четыре дня. Кочую с приёма на приём, успевая только переодеться.

Дженни искренне наслаждается, для неё светская жизнь привычна с детства. Сейчас ещё интересней — она уже в роли взрослой женщины, невесты одного из героев Олимпиады. Внимание, толика зависти от других женщин… мужчинам этого не понять.

Мне сложней, спасает только полученная в БФФ[32] закалка и понимание, насколько же полезны такие приёмы лично для меня.

Сотни новых знакомств! По большей части формальных, но и это уже ого-го! Будучи официально представленным, я могу обратиться к ним с какой-то просьбой или идеей, написать письмо, сослаться на знакомство при разговоре с кем-то третьим. Вариантов масса, и все полезные.

Правда, теперь и на меня тоже могут ссылаться, писать письма… Перетерплю.

Люди на таких приёмах статусные, значимые. Политики, предприниматели, значимые журналисты, писатели. Ну и щепотка спортсменов, как десерт к основному блюду.

В киностудии Одуванчик негромко, но очень эмоционально распекал смутно знакомых актёров, замолкнув при моём появлении. Глянув на смутившуюся разнополую парочку, с трудом удержался от циничной усмешки, закрыв дверь кабинета.

Статью за аморалку придумали не советские политруки… или замполиты? Не, не помню. СССР в настоящее время государство достаточно… раскрепощённое. Я бы даже сказал — местами чересчур.

Нудизм с поддержкой на государственном уровне ещё туда-сюда, а вот жизнь на две семьи как почти норма, это несколько… ну да ладно, не мне судить.

США страна пуританская, ханжеская. Блудят, ещё как блудят! А вот попадаться нельзя. Стоят, переминаются… стыдно! И это актёры, для которых такие вот блудняки едва ли не в профессиональные обязанности входят.

Забавно, к слову — в СССР к сексу и внебрачным связям отношение у властей лояльное, а большинство женщин выходит замуж девственницами. Раскрепощают советскую женщину, раскрепощают… а она не хочет раскрепощаться!

В США… нет, многие живут честно, очень многие, но в основном напоказ, а не по велению души. Протестантская этика — важно именно «казаться», а не «быть».

— Ещё раз! — Яростно сказал друг, погрозив кулаком актёрам. — Идите!

— Попались? — Взглядом провожаю симпатичную жопастую актриску. Давно у меня секса не было… С Дженни облом по всем фронтам, одна только видимость отношений. А искать новую подружку сейчас, под прицелами прессы — риск, притом глупый.

— Это моя епархия, — бычится Зак, как нельзя похожий на насупленного ёжика. В киностудии он безусловно главный, как и было оговорено. Приходится, конечно, подчищать за ним, но тут уж никак иначе. Главное — Одуванчик держит руку на пульсе и умеет создать потрясающую атмосферу, когда творчество и рабочий процесс не мешают друг другу.

— Твоя, твоя! Я что пришёл… столкнулся вчера с Гретой Гарбо на приёме, ну и зацепило.

— Хороша? А?!

— Да слов нет, — Легко соглашаюсь с ним, стараясь не показывать бушующих чувств, — хороша. А тут ещё и не спалось. Знаешь — бывает, так устанешь…

Зак кивает понимающе и скидывает пиджак на спинку стула — в киностудии не экономят на отоплении. Мера вынужденная — актёры постоянно то полуголые бегают по павильонам, то переодеваются между съёмками. Проще так, чем потом простой из-за болезней.

— Сценарий накидал вчерне. Ну… скорее идею — именно под Гарбо. Потом разошёлся и ещё парочку. А раз всё равно заснуть не смог, а творческий зуд не отпускал, так и сидел до утра, идеи записывал. Глянешь?

— Давай, — Зак не слишком охотно принял тонкую папку крокодиловой кожи, покосившись на стопки бумаг на столе. Но раз уж компаньоны, приходится иногда вот так вот, на жертвы идти.

— Я пройдусь, — Встаю со стула. Давненько здесь не был… Цель? Хм, поймал себя на мысли, что целенаправленно высматриваю хорошеньких актрис — либидо подталкивает к поиску любовницы. Идея в общем-то неплохая, но… обойдусь.

До конца Летней Олимпиады, похоже, придётся перерабатывать энергию сексуальную в спортивную. Если только не подвернётся вовсе уж удачный и главное — полностью безопасный вариант.

Попадаться на зубок репортёрам именно сейчас ни в коем случае нельзя. Сам ладно… а вот Дженни этим подставлю, и Фарли мне это не простят.

— Ефрейтор! — Презрительно бросил фон Папен[35], кидая раздраженно газету в камин. Один из листов отделился в полёте и спланировал на пол, успев загореться от сильного жара. По каминному залу закрытого клуба полетели клочки сажи.

— Франц! — С мягкой укоризной произнёс Крупп, прервав тяжёлое молчание, давившее на присутствующих здесь единомышленников.

Весьма немногочисленных — всего-то девять человек. Но каких! Элита немецкого общества, имеющая поддержку армии, военной промышленности и дипломатического корпуса. Но не народа… а его мнение нужно принимать во внимание. Хотя бы потому, что часть элиты разделяет интересы народа — в настоящее время они совпадают.

— Прошу прощения, господа, — Выдохнул фон Папен, — зря мы всё-таки ставку на народного вождя сделали. Ефрейтор, он и есть ефрейтор!

Собравшиеся «ястребы» не стали напоминать, что к власти они вели не только и даже не столько Гитлера, сколько военных вообще. Гинденбург, Шлейхер… недоучившийся ефрейтор шёл довеском — этакий народный кандидат. Живой пример для плебса, что власти может добиться каждый.

Умение произносить зажигательные речи, харизма и фантастическая интуиция привели его почти на вершину власти. Почти!

Сперва неудача с Гиндебургом… дьявол дёрнул этого Адольфа давить на старого фельдмаршала! В результате одно из знамён военной партии сгорело от инфаркта, а второе запачкано донельзя.

Вот что бывает, когда вчерашние ефрейторы и неудачливые журналисты планируют операции уровня Генерального Штаба!

Шлейхер, увы, при всех своих достоинствах не имеет значимой поддержки у народа. Всё насмарку из-за идиотской самоуверенности недоучек! Какая изящная была комбинация… и всё прахом!

— Отделению ефрейтора пора на покой, — С профессиональным цинизмом высказался Фердинанд фон Бредов[36], — дальнейшее его пребывание в мире живых только ухудшает ситуацию.

Крупп кивнул молча, дав добро на ликвидацию от лица военных промышленников. Ефрейтор пошёл вразнос, каждый его поступок делает ситуацию только хуже. И без того уже отношение к военным в Германии ухудшилось, не без помощи Адольфа!

— Не можешь предотвратить — возглавь, — Крупп тяжело ворохнулся в кресле, пыхнув сигарой, — А мы не можем…

— Переворот? — Мрачно поинтересовался Шлейхер, — Иначе все договорённости с англосаксами сгорают.

Отмолчался даже верный Бредов, показывая неуместность предложения. Маркс, Эберт и Штрассер ныне на коне. Заключённые договора с Советской Россией стали локомотивом, вытаскивающим экономику страны из затяжной депрессии. Ссориться с Советами сейчас неуместно…

… но ситуация сложилась библейская «Да — да, нет — нет…»[37]

Западные партнёры уже высказали своё недовольство провалом «ястребов», а исправить ситуацию нельзя даже с помощью переворота. Верхушка армии понимает всю опасность сближения с Советами, но за ними пойдут немногие.

Очень уж удачно складывается всё для Германии с этими договорами! Уровень жизни подскочил так резко, что даже завзятые русофобы и антикоммунисты ворчали нынче негромко. Ибо убеждения, это одно… а вот подскочившая почти на четверть покупательская способность марки — совсем другое!

Наголодавшиеся немцы проголосовали желудками. Да и уважение к сильному противнику осталось. Вместе с опаской…

— В принципе… — Бредов задумался ненадолго, — что мы теряем? Коммунистические идеалы не для меня, но по большому счёту, дружба с Советами в настоящее время нам выгодней, чем с англосаксами. Жёсткой экономической и политической привязки к Великобритании и США у нас нет.

— Пока нет… — Заинтересовался Крупп, повернув голову, — простите, продолжайте.

— С экономической точки зрения Советы нам более выгодны. Неисчерпаемый источник сырья и столь же неисчерпаемый рынок сбыта! В ближайшие лет десять наша промышленность может работать на полную мощность только на русский рынок. Вот дальше…

— Решаемо, — задумчиво кивнул Крупп, — Возможность сохранить за собой ряд стратегически важных направлений на советском рынке имеется.

— С военной же точки зрения, — Подключился уже Шлейхер, чуть скривившись, — особой разницы нет, против кого дружить будем. Германии нужна сильная промышленность и сильная армия, чтобы защитить промышленность. Хм… англосаксонский вариант предлагал идти от сильной армии к сильной промышленности. Кредиты…

— Это мы помним, — перебил Крупп.

— Прошу прощения, господа, — Повинился генерал, — привык разжёвывать очевидное депутатам Рейхстага, — Советский вариант предлагает идти от сильной промышленности к сильной армии. Мне, как военному, кажется это несколько более рискованным… с учётом англосаксов и Франции, но промышленники, наверное, имеют другое мнение?

— Нет, вы правы, — Качнул головой Крупп, — но это решаемо. Если мы сосредоточимся на Советах, Великобритания становится нам не слишком опасной — по большому счёту, опасен только её флот. А это…

Промышленник развёл руками, и по лицам присутствующих пробежали горькие улыбки. После поражения в Мировой, флот у Германии остался символическим, а немногочисленные колонии достались победителям.

— Палка о двух концах, — Продолжил Крупп, — Если мы сосредотачиваемся на Советах, экономическое давление англосаксов нам не страшно. Сильный флот нужен для защиты колоний и свободной торговли. Нынче же у нас нет колоний, а свобода торговли целиком зависит от Вашингтона и Лондона.

— Хартленд[38]?

Слово прозвучало, и представители элиты задумались.

— Идея интересная, — Крупп пожевал губами, вытащив сигару и держа её чуть на отлёте, — Единственное, что меня останавливает, так это идея Мировой Революции.

— А вот тут у меня хорошие новости, — Папен улыбнулся впервые за несколько часов, — Советы потихонечку отходят от идеологии Мировой Революции. Дескать, не все народы имеют достаточно развитое самосознание для принятия коммунизма.

— Риторика? — Поинтересовался Шлейхер.

— Не в этот раз, — Папен улыбнулся ещё шире, — Так сложилось, что основные противники нынешнего рейхсканцлера Советов — убеждённые сторонники интернационализма и Мировой Революции.

— А если мы попробуем связать новые кредиты с нераспространением коммунизма в Германии и Австрии? — Резко повернулся Крупп.

— Сталин охотно пойдёт навстречу, — Кивнул Папен, — Поторгуется, конечно… хм. Но в принципе, ничего сложно в этом не вижу — всего-то подобрать правильные формулировки. Задача для дипломатического корпуса вполне решаемая.

— Думаю, Маркс охотно пойдёт нам навстречу, — Шлейхер расправил плечи, — он социал-демократ, но уж никак не коммунист! Если вдобавок пообещать ему нашу поддержку, мы сможем рассчитывать на определённые уступки.

— Политическое единство страны? — Папен на секунду прикрыл глаза, — Да, вы правы.

Весело хихикая и толкаясь бёдрами, по полутёмному коридору киностудии быстро прошла смешливая компания рабынь в полупрозрачных туниках и изящных псевдо греческих сандалиях. Ошейники, призванные продемонстрировать рабское состояние, напоминали больше изящные украшения. Таковыми они по факту и были — кинокомпания «Большое Яблоко» невзначай стала законодателем моды.

Серия фильмов категории «В» на тему Древнегреческой истории оказалась золотой жилой. Декорации, сценарии, актёры… Один раз вложиться нормально, и только тасовать аккуратно, расходов минимум. Фильмы выходили каждый месяц, конвейер как есть! Но высокодоходный и отчасти даже образовательный.

Выходцы из элитной Фи Бета Каппа подошли к делу серьёзно, историческая достоверность и проработка сценариев вызвали похвалу даже у высоколобых эстетов. В копилку киностудии легло несколько премий от министерства образования и ряда общественных организаций, занимающихся просвещением. Случай не самый редкий для кинобизнеса, но уникальный для фильмов категории «В».

Собственно, греческая серия не вполне плотно укладывается в эту категорию. Бюджет скромный, да и актёрский состав из второстепенных актёров, зато никакой халтуры! Критики уже придумали свою оценку таким фильмам — «А-», и это тешит самолюбие основателей киностудии.

— … да я тебе точно говорю, свидание! — Донеслось до задумавшегося Зака, остановившегося в коридоре и черкавшего карандашом пометки на документах, — Сам Андрэ Миллер…

— Сам?! Да ты что?! Божечки, а какие у него плечи…

— Ой! Здрасте, мистер Мартин.

— Здравствуйте, — Рассеянно улыбнулся Зак, махнув рукой с зажатыми листами. Бумага разлетелась, и компания рабынь принялась собирать её. Ситуация совершенно обыденная, скорее даже положительная в глазах сотрудников. Подобная рассеянность главы киностудии говорила, что дела идут хорошо, проблем нет, а проект намечается ну очень интересный!

Вот когда мистер Мартин начинает походить на нормального руководителя, дела плохи!

— А что у нас сейчас интересного? — Выделила голосом болтушка.

— У нас? — Закари поднял голову, — А… романтическая комедия с Гретой Гарбо скоро будет.

— Ой, как здорово! — Болтушка запрыгала, хлопая в ладоши, и её внушительные прелести затряслись в такт, привлекая внимание Мартина.

— Да… здорово, — Сказал он, не отрывая взгляда от груди. В штанах стало тесно, и Одуванчик задумался — это сколько же у него не было женщины? Две недели… да нет же, почти три! — Зайдите ко мне часикам к восьми вечера, поговорим о роли.

— … ой, Саманта, какая же ты везучая… — Донеслось издали, — теперь роль точно дадут!

— … а мне мистер Мартин…

— … лапочка…

— … в следующий раз я тоже…

Вернувшись из съемочного павильона, Конрад Кетнер скинул пиджак на вешалку и тяжело умостил зад в обтянутое шкурой бизона кресло, еле заметно скрипнувшее под ним, поморщившись недовольно — огрузнел он в последнее время, чего уж там. Былая подвижность ушла, как и не было… и ведь не лень, времени банально нет!

Не радует богато обставленный кабинет, с африканскими масками и индейскими луками поверх шкур животных. Для европейца Конрада Кетнера это аргумент, а для советского разведчика Маневича — реквизит!

Работа, работа, работа… Только соберёшься на партию в теннис или поплавать в бассейне, как на тебе: очередной аврал в киностудии или задание от Центра. А с женщинами в последнее время совсем беда!

С другой стороны, дела идут так, что лучше и не придумать — будто ворожит кто-то!

Сперва хостелы, золотая жила для людей понимающих. Сколько агентов внедрили московские товарищи таким образом, даже представить сложно! Сотни, тысячи? А сколько завербовали отчаявшихся людей, посулив (и не соврав!) помощь. Кого втёмную, а кого и… какие же алмазы подчас среди обездоленных людей попадались!

Что может быть естественней бродяги в поисках работы — особенно сейчас, когда скитается по стране едва ли не каждый десятый? А потом бродяги находят потихонечку работу — в порту, на верфях, оборонных заводах, прислугой в домах людей стратегического уровня.

Не все из них начнут приносить данные вот так сходу, большая часть на долгие годы уснёт, ничем не отличаясь от прочих обывателей. До поры…

Теперь вот киностудия, да какая! Одна из трёх крупнейших студий США! Шутка ли, занимать один из важнейших постов в такой организации? Потрясающие возможности для советской разведки!

Значимых агентурных данных от киностудии пока нет, но всё впереди. Что может быть естественней, чем миловидная начинающая актриса в поисках щедрого поклонника?

Джентльмены не разбалтывают в постели государственные секреты, подобное только в дурных шпионских детективах бывает. Зато и не таятся особо от прислуги и любовниц! Ничего особо важно, разумеется — на первый взгляд.

Обычные разговоры о подагре дядюшки Джеффа, покупке акций Юнайтед Фрутс… срочно, прямо сейчас!

И стекаются к резидентам разрозненные обрывки информации, а вот после…

Кетнер усмехнулся едко и вытянул руки, несколько раз крепко сжав и разжав сильные пальцы, будто ломал кому-то горло. Даже выражение лица стало хищным.

… доставленной в Центр информации оказалось достаточно, чтобы сделать вывод — США блефует. Нет у американских властей надёжных инструментов для противостояния Советской России. Сейчас нет.

Экономика в упадке и продолжает пикировать вниз, немногочисленная армия занята подавлением мятежей по всей Латинской Америке и главное — в собственной стране. И не все части надёжны…

Да не коммунистическая пропаганда тому виной, а разваливающаяся экономика и горы продуктов — политых керосином, зарываемых в землю… в то время как люди умирают от болезней, вызванных недоеданием. А то и просто от голода.

В армии США не привыкли думать, но письма от родных получают все, и новости в них порой самые печальные. Случаев прямого неповиновения пока мало, но есть, и это не может не тревожить Вашингтон.

Пойти на уступки комми власти то ли не хотят, то ли уже не могут. Очень уж далеко зашло противостояние.

Не та ситуация в США, чтобы ввязываться в серьёзное противостояние, будь то в сфере экономической или военной.

Надавить на Старушку Европу не вышло, Германия и Чехословакия заинтересовались концессиями и возможность выбраться из экономического кризиса за счёт комми. Вслед за ними, буквально через несколько дней — Австрия, Балканы.

Поодиночке Штаты справились бы с любой страной, а вот со всеми разом, да в период кризиса… Ограничились нотами и незначительными санкциями, отложив проблему на потом — со своими бы справиться.

Спохватилась и Франция — леваки давили на солидарность трудящихся и экономические резоны одновременно. В газетах страны ожесточённые дискуссии.

Одни ратуют за недоверие Советам и ужесточение санкций, потрясая недействительными ценными бумагами царских времён. Сколько почтенных французских буржуа вложилось некогда в высокодоходные русские бумаги! Проклятые большевики…

Другие — возможностью выбраться из кризиса вот прямо сейчас, отложив обиды на потом. Да, с коммунистами сложно иметь дело, но теперь это другие коммунисты, граждане! Термидор[42] повторился, и русские якобинцы удалились со сцены Истории!

Блок антикоммунистических стран разваливается прямо на глазах, и силы на реанимацию в настоящее время есть только у Великобритании. Но Сити привык воевать чужими руками, да и в колониях появились серьёзные проблемы. Блестящая английская дипломатия сделала всё возможное и невозможное… и не справилась. Бывает.

Вассалы кивали друг на друга и потихонечку саботировали приказы Лондона, занимаясь собственными проблемами.

Москва при таких условиях смогла наконец разорвать навязанные невыгодные контракты. Правда, контакты дипломатические тоже оказались на грани разрыва, но это уже не его епархия.

Да и разговаривать вожди стали немного иначе: нет больше пугающих слов о Мировом Пожаре, риторика стала спокойней, более государственной. И национальной… последнее несколько настораживает выходца из местечка, но наверное, отчасти это и правильно. Если в меру.

— Хартленд, — Пробормотал разведчик на английском, покачав головой, — надо же… А ведь интересно может получиться!

Зазвонил стоящий на столе красного дерева внутренний телефон.

— Да?

— К вам мистер Ларсен, — Доложила секретарша, — поднимается.

— Правду, пожалуйста, — Прахин ссыпал газетчице мелочь и отошёл в сторону, развернув газету, прикрыв её спиной от влажного ветра. С некоторых пор он полюбил такие минуты — запах типографской краски, шелест свежих, необмятых страниц, и взгляд мельком на передовицы. Вдумчиво, в своё удовольствие, читать он будет в своём кабинете.

Что-то зацепило попаданца, но что…

— Так-так-так, — Бормотал он полчаса спустя, проглядывая газету, сидя в удобном кресле, — пятилетка за четыре года… да с перевыполнением притом? Чертовски приятно! Впрочем, заметно — получше народ стал жить. Действительно — С каждым днём всё радостнее жить! С жилплощадью пока проблемы, но это-то понятно — война, разруха, индустриализация.

— Выступление товарища Молотова… это стоит прочесть в первую очередь, — Комбриг углубился в статью, — очень интересно, если знаешь подоплёку происходящего, — Маяковский выступил перед студентами, новый цикл стихов… Так-так-так… декадентщина, упадничество, депрессивные настроения… Стоп!

Прахин откинулся в кресле, невидяще уставившись перед собой.

Снится мама, сестра… где-то рядом — не вижу, но твёрдо знаю — брат и отец. Я ещё маленький, сижу с мамой на кухне и неумело леплю корявые вареники, половина из которых развалится в воде, если мама не будет доделывать их за мной.

Она смеётся, и отряхнув руки от муки, ерошит меня по волосам. Улыбаюсь и тянусь за рукой, едва ли не мурлыча, как котёнок. Смех…

Сон, всего лишь сон… но отчаянно не хочу просыпаться. Сознание упрямо отодвигает в сторону мелкие несуразности. Я дома, я с мамой, я счастлив!

Проснувшись, вытираю мокрые щёки о подушку и долго лежу без сна. Как мне не хватает родных!

Стараюсь не думать, что они не просто остались где-то там… а что их попросту нет… Пока нет, а может быть — вообще не появятся из-за «эффекта бабочки». А на другой стороне — десятки миллионов погибших.

Семья… давненько не снились. А ведь теперь здесь тоже есть семья… пусть не полная, но — сын. Уверенно можно сказать, что Джон Гилберт Младший — мой ребёнок, и должен носить фамилию Браун… или Ларсен.

Первым порывом моим было броситься к Гарбо, объясниться! Тем более, что семейная жизнь у неё так и не задалась.

Брак Греты Гарбо с Джоном Гилбертом вышел не слишком удачным. Гилберт оказался болезненно самолюбивым, и так и не смог принять тот факт, что публика воспринимает его как мужа Великой Греты Гарбо, а не Джона Гилберта.

Романы на стороне и проблемы с алкоголем сделали своё дело, и теперь их брак всего лишь формальность. Отчасти потому Грета так охотно приняла предложение сниматься в Нью-Йорке, но…

… меня избегает, а при редких встречах общается строго формально, холодно щуря красивые глаза. Я не герой её романа… а жаль. Попытка объясниться в тот редкий случай, когда мы остались наедине, резко пресечена — не словами даже, а несколькими короткими жестами, мимикой, взглядом.

Давить не стал, не тот случай. Ну, начну я видеться с сыном… дальше что? Отцовские инстинкты будут частично удовлетворены, но вот угроза сломать жизнь и карьеру не только Гарбо и Гилберту, но самому себе, вполне серьёзная. Не говоря уж о ребёнке. Байстрюков здесь не любят — вплоть до травли в школах.

Страна протестантская, со своей непростой спецификой. Пусть ханжеской, пусть! Но учитывать это нужно.

Жаль… с Гретой я вполне мог бы ужиться, ничем не поступаясь. Красивая, умная, талантливая, не склонная к эпатажу… мать моего ребёнка. Не судьба.

— Охо-хо… — Сев на кровати, включаю ночник и сую ноги в тапочки. В доме прохладно, а сплю я голышом, так что накидываю халат, дабы не замёрзнуть и не эпатировать прислугу, и иду на кухню к холодильнику.

— Мистер Ларсен? — Из своей комнаты выползла сонная Элизабет в длинной фланелевой ночнушке.

— Спи, Бетти. Решил вот молока выпить.

— Ох, мистер Ларсен, — Вздыхает служанка и решительно идёт на кухню. Сделав какао, подогревает печенье и подсовывает под нос, — Вот теперь правильно.

Посмотрев с полминуты, удалилась с чувством выполненного долга и собственной праведности. Улыбаюсь, настроение хоть немного, но улучшилось. Повезло мне со слугами!

Не знаю, каким чудом Тильда нашла эту семейную пару цветных, но нарадоваться не могу. Немолодые уже, умные, повидавшие жизнь. Повезло…

— Ещё раз повторяю, — Председательствующий в плохом настроении и не скрывает этого. Короткая апоплексическая шея красная, массивный подбородок упрямо выдвинут вперёд, — выхода у нас нет! Теракт в Хайд-Парке унёс жизни многих достойных американцев и особенно больно отозвался для нас, Демократической партии! Думаю, не нужно напоминать вам, сколько ярких, харизматичных политиков унесло то чудовищное преступление?

— Но Боб… — Простонал один из руководителей Демократической партии, — Лонг! Хью Лонг! Это же буффон, радикал… назовите как хотите, но мы не отмоемся от выдвижения такого человека! Пока он представляет радикальное крыло нашей партии где-то на периферии, всё нормально. Но в президенты!?

— Он прав, Боб, — Пыхнул вонючей сигарой немолодой толстяк с фигурой мешка картошки и глазами серийного убийцы, — Выдвинуть его мы может, но крупный капитал уйдёт от нас! Желание Лонга посадить на цепь монополии не секрет.

— А для этого, — Взгляд председателя стал торжествующим, — нам нужно посадить на цепь самого Лонга! Он безусловно умный человек, но окружение его почти сплошь провинциалы — едва ли не фермеры, пропахшие навозом.

— Ещё идеалисты из интеллектуалов уровня школьных учителей и библиотекарей, — Вставил негромкую реплику молодой сенатор, — и я бы не стал недооценивать эту публику. Жажда признания в сочетании с идеалами — та ещё гремучая смесь.

— И я не стану! — Взгляд стал торжествующе-злым, — Поэтому мы окружим его нашими людьми, не слишком претендуя на главенство в сфере политической.

— То есть… — Толстяк подался вперёд.

— А это может сработать, — Проронил сенатор, но остальным потребовались объяснения…

— … красиво получается, — Толстяк откинулся в кресле, — Наши люди ведут себя подчёркнуто доброжелательно, всячески демонстрируя профессионализм и потихонечку оттесняя от руководства фермеров и идеалистов. Естественным образом, так сказать. Исключительно на пользу дела. И… что я ещё упустил?

— Сильного вице-президента, — Усмехнулся председатель.

— О…

Присутствующие переглянулись.

— Единственная проблема — в наших рядах не осталось харизматика уровня Рузвельта, — Осторожно сказал молодой сенатор, — Профессиональные управленцы есть, политики прекрасные, а лидеров для народа не наблюдается.

— Так, — Кивнул председатель, — всё так! Будем работать на контрасте, выставляя Лонга этаким народным трибуном, на грани буффона.

— А для серьёзных людей — наши управленцы? Дескать, мы вынуждены работать с тем, что есть, и вполне справляемся. Недурно, — Сенатор перекинул ногу на ногу, — Оседлать волну таким образом можно, а вот потом…

Присутствующие переглянулись, но напрашивающиеся слова произнесены не были.

— Главное, объяснить крупному капиталу, что этот социалист от демократической партии ненадолго, — Усмешливо сказал председатель, — для успокоения народа его лозунги хороши. Лозунги останутся, а вот их толкование поменяется.

— Ситуация не самая лучшая, — Чуть покачивая бокалом рассказывает Дюк, — после кровавого преступления в Хайд-Парке наша партия обезглавлена и до сих пор не восстановилась. Самые яркие политики, самые…

Досадливо скривившись, Уоррингтон залпом выпивает шампанское и щелчком пальцев подзывает официанта. Это один из тех знаменитых Нью-Йоркских приёмов, на которых можно встретить именитых политиков, финансовых спекулянтов, актёров и едва ли не дам полусвета.

Интересное сочетание не сочетаемого, и очень полезное, к слову. Публика разнокалиберная, и провести людей по тонкому льду взаимной толерантности, сохранив при этом хороший вкус, может не каждый. Я вот, например, в ближайшие лет пять не возьмусь.

Уоррингтон справляется, он потомственный политик, натаскиваемый с детства, о нём разговор отдельный. Вообще же ситуация у демократов реально скверная, если уж Дюк так заговорил так депрессивно.

Кризису в американской политической жизни я искренне рад. Нет, не тот случай, когда у соседа корова сдохла… Мне нравится США, нравятся люди… а вот привычка лезть в дела чужих стран не очень.

Сейчас тот самый случай, когда «Чем хуже, тем лучше». Кризис в экономике, кризис в политике. Может, пойдут-таки на уступки простому народу? Хотя ради того, чтобы притушить разгорающиеся революционные настроения.

Как бы не называть Лонга, а его программа реально работает. Недаром позже, в куда более сытные времена, американский истеблишмент позаимствовал очень многое из идей луизианского губернатора. Демонизация его в СМИ и кинематографе даже после смерти, это вопрос отдельный и сложный… даже сейчас не вполне могу понять.

Если финансовые воротилы поступятся частью прибыли государству и народу, может получиться вполне социальное государство. И куда более демократическое — по-настоящему демократическое, а не в узких заданных рамках.

Не будет мирового жандарма, не будет источника оранжевых революций и навязываемой толерантности. Будет государство куда более благополучное в социальном плане. Здоровое… только сначала нужно вскрыть нарыв.

— Слуушай, — Перебиваю очередное депрессивное упражнение от Дюка, — ты вот сказал — харизматичных лидеров не осталось.

— Лонг, — Будто выплюнул Дюк, закаменев желваками.

— Прекрасно… то есть ничего прекрасного, — Поправился я под его взглядом, — просто получается, что терять вам в общем-то уже и нечего, так?

— Так, — Подобрался брат.

— Почему бы тебе… именно тебе не взять дело в свои руки? Вслушайся, как звучит — Молодое крыло демократической партии. Или лучше — Молодая гвардия[49]! Пояснить?

Задумчивый кивок… и кажется, меня оценили заново.

— Суть проста — ты идёшь в ногу с Демократической партией, но как представитель её молодёжного, и к тому же неофициального крыла, имеешь право на некоторый радикализм. С одной стороны можно рассчитывать на поддержку партийного аппарата…

— А с другой — старшие члены партии всегда могут сказать, что они тут ни при чём, и это инициатива молодёжи. Молодёжи безусловно хорошей, но иногда по молодости и неопытности зарывающейся, — Подхватил Дюк, — Так?

— В точку! — Поднимаю бокал, — Тут самый цимес в том, что Молодая гвардия может вилять — как вправо, так и влево.

— Цимес, — морщится Дюк, — Слишком часто ты общаешься с Раппопортом!

— И тебе придётся, — Сообщаю ласково.

— Думаешь? — Прищуренные серые глаза смотрят жёстко.

— Я — да! — Парирую жёстко, не отводя глаз, и Дюк прикусывает губу. Евреев он не любит, но не понимать выгодность сотрудничества не может.

Подхватив сейчас знамя толерантности, Молодая Гвардия приобретает мощное лобби в еврейской среде. В тоже время Демократическая партия ничего никому не обещает… это всё инициатива молодёжи. И насколько далеко сумеют влезть евреи в политику, зависит от оказанной ими поддержки во время предвыборной компании.

— Придётся, — Нехотя соглашается брат, глядя на меня с уважением. Чувствую себя неловко, не политик ведь ни разу… хм, был. Для Уоррингтона предложенная мной программа — нечто нетривиальное и свежее. Для человека из двадцать первого века — банальщина. Аж неудобно…

— Спасибо, брат, — Дюк с чувством пожимает мне руку, задерживая её, — не забуду.

— Не получится, — Парирую шутливо… вроде как. Хохоток в ответ, и согласный кивок, — лоббирование интересов кинокомпании и отелей за тобой.

— Согласен, — Чувствую облегчение в словах. Обозначив свой интерес, я показал, что не замахиваюсь на слишком крупную цель… ну это он так думает.

— Потом надо будет подумать, как утвердить это пост за тобой.

— Это всё остальное потом, — Смеётся он открыто.

— Согласен! Если мой брат-президент получит шанс стать когда-нибудь президентом всей страны, я буду рад!

Глаза Уоррингтона темнеют.

— А знаешь, реально ведь, — Пустой бокал ставится на поднос проходящему официанту, не глядя, — Молодая Гвардия… оседлав эту волну, я получаю шанс сейчас… уже сейчас занять не последний по важности пост в аппарате президента!

Интересно… скелет идеи, похоже, начал обрастать мышцами. Если Дюк говорит так уверенно, то шанс в самом деле есть, и не маленький. А это шанс не только для Уоррингтона, но и для тех, кто будет рядом.

Губернатор Луизианы, освещённый полуденным солнцем, стоял у распахнутого окна, заложив руки за спину. Требовалось принять самое сложное решение в его жизни. Решение, способное перевернуть не только жизнь провинциального политика, но и пожалуй — всей Америки.

На границе Луизианы помощники шерифа перехватили большой кортеж из полутора десятков автомобилей и трёх Грейхаундов[52].

Баррикаду соорудили по всем правилам — на повороте, без возможности объехать. А всего-то — несколько не слишком толстых брёвен с обрубленными заострёнными сучками, скреплённые цепью. Легко оттащить и перевезти, а на таран уже не пойдёшь.

— Здорово, парни, — Уоррингтон, улыбаясь, выбрался из переднего автомобиля, нарочито скромного Форда, — вас предупреждали?

— Дюк Уоррингтон? — Немолодой шериф, не подходя ближе, окинул его колючим взглядом, не пытаясь скрыть неприязнь.

— Он самый, — Дюк лихо сдвинул на затылок широкополую шляпу, подставляя бледное лицо южному солнцу. После Нью-Йорка, где зима неохотно сдавала свои позиции, на подъезде к Баттон-Ружу[53] казалось особенно жарко.

— Вся эта свадебная кавалькада тоже ваши?

— Мои, — Заулыбался начинающий политик, — если только не приблудился кто по дороге.

— Мда… и сколько вас?

— Три десятка парней из Молодой Гвардии и сопровождающие. Ну знаете…

— Наёмные щелкопёры, телохранители, парочка медиков…

— Угадали, — Засмеялся Дюк, которого эта ситуация, казалось, только развлекала, — кто ж отпустит такую ораву мальчиков из хороших семей без свиты!

— Смотрите, — Невнятно сказал шериф и дал отмашку. Помощники опустили автоматы и… показалось, или в окно одной из служебных машин втянулся пулемётный ствол? Может быть, может быть… времена нынче неспокойные.

— Уроды, — Охарактеризовал службу шерифа заместитель Дюка, когда шеф сел рядом на заднее сидение.

— Не скажи, — Уоррингтон откинулся назад, разом перестав быть рубахой-парнем, — всё они правильно сделали, шериф большой молодец.

Видя, что навязанный Старшими Братьями зам не въезжает в ситуацию, пояснил:

— Парням дал понять, что в Луизиане всё очень жёстко. Не слишком-то приятно и отчасти обидно, но что — не нашлось бы среди наших пары-тройки дурней, ввязавшихся в неприятности? Это в Нью-Йорке мы знаем границы, которые нельзя переходить, да и копы знакомые. А здесь? Нет, всё правильно. И им спокойней, и парни немного притихнут.

— И местные довольны будут, — Подал голос шофёр, — я сам в такой вот глухомани вырос. Чуть не главная радость — услышать, как наши надрали задницу столичным снобам. Неважно как — хоть в спорте, хоть на кулачках, хоть как-то!

— Слыхал? — Уоррингтон ткнул зама в бок локтем, — Глас народа — глас божий! Молодец шериф.

— Молодец-то он молодец…

— Эй! Я не говорю, что он наш друг! Может, козлина первостатейный и будет нам палки в колёса вставлять. Но ход грамотный.

— Левее устанавливай! — Зак суетился у кинокамеры, капая на мозги оператору, — Да от входа левее, балбес! Лево, это если встать напротив губернаторское резиденции!

Мы приехали чуть раньше основного состава и теперь снимаем — вроде как для истории. Отчасти так… а отчасти нужно дистанцироваться немножко. Показать, что мы приехали с делегацией, но не в её составе. А то мало ли… поговорка «Первый блин комом» не пустом месте родилась.

Уоррингтон безусловно талант, но Старшие Братья не пожелали отдавать многообещающий проект на откуп ему одному. Каждый посчитал долгом внести свою лепту — кто для галочки, а кто-то желая застолбить местечко. Для себя ли, для сына, племянника… ради параграфа в учебнике истории, наконец.

Добрая половина молодогвардейцев Дюку почти незнакома. Или знакома, но считает своим командиром не его, или… Даже не знаю, сколько таких или набралось, но брату придётся тяжело.

Тот случай, когда у победы много отцов, а у поражения оди, определённый заранее.

Наконец, украшенный лозунгами транспорт начал въезжать на площадь перед резиденцией губернатора. Ход чисто рекламный, для съёмок — через несколько минут автобусы и автомобили развезут народ по гостиницам и пансионатам. Некоторых, так и вовсе к окраинам.

Три десятка молодогвардейцев и ещё большее число сопровождающих, среди которых нашлось место не только профессиональным силовикам и медикам, но и корреспондентам. В эту могучую кучку я впихнул и Раппопорта, а то его газета живёт пока всё больше на дотации и в долг.

Пообщается с золотыми мальчиками, заведёт какие-никакие, но связи. Так-то есть… но пока братья воспринимают его как мою креатуру, а не как самостоятельного игрока. Может, в качестве редактора и владельца собственной газеты Дэна будут воспринимать иначе?

Совладельца, если быть точнее… моя вера в Раппопорта не закончилась разовым взносом на открытия бизнеса. Теперь у меня пятьдесят процентов плюс один голос.

— А я тебя знаю, — Уставился на меня чумазый мальчишка из тех, кому можно доверить роль Гекльберри Финна и снимать тут же, не гримируя, — ты Эрик Ларсен!

— Я знаю, что я Ларсен, — Отмахиваюсь, наблюдая за работой Зака. Потом спохватываюсь — ценный же кадр! Может быть… — На тебе четвертак и присмотри тут за порядком.

— Уу… — Четвертак исчез, как и не было, а мальчишка принялся нарезать круги вокруг, шумно отгоняя собак и конкурентов. Время от времени Гекльберри поглядывал на меня — вижу ли его старания?

На крыльцо резиденции вышли чиновники во главе с губернатором, и Лонг вместе с Уоррингтоном сцепили руки в рукопожатии, замерев для кинооператора и фотографов. На лице Дюка энтузиазм и задор, Лонг демонстрирует вежливость и лёгкий, едва уловимый скептицизм.

— Что ж… пройдёмте, — Пригласил губернатор командиров гвардии.

— Эрик! Зак! — Уоррингтон повелительно махнул рукой. Лонг только хмыкнул на такое нахальство, и кивком подтвердил приглашение.

— Мы отдельно, — Сходу пояснил Зак, — Вместе приехали, дружим, но отдельно. Кинокамеру можно? Жаль…

— Зачем? — Коротко поинтересовался Лонг, когда мы расселись в его кабинете, обставленном очень просто и немного провинциально. Зак открыл было рот, но тут же захлопнул — вопрос задан явно не ему.

— Желание сделать мир чуточку лучше, — Начал Дюк.

— Зачем? — Ещё раз повторил Лонг, уже жёстче. Некоторое время они с Уоррингтоном бодались взглядами, и в этот поединок никто не встревал.

— Хорошее начало для политической карьеры, — Ровным тоном ответил наконец Дюк, и только разом вспотевшее лицо показало, как непросто далось ему это мнимое спокойствие.

— Хорошее? — Губернатор усмехнулся кривовато, — Покрасоваться перед камерами и уехать с кучей рекомендательных писем не выйдет, придётся работать. Готовы?

— Да, мистер Лонг, — Голос Дюка всё такой же ровный.

— Посмотрим, — Политик усмехался, уже не скрываясь, — Вечером в ратуше будет дан ужин в вашу честь, так что не смею вас задерживать.

Отпустив молодогвардейцев, Лонг задержал нас с Заком, и беседовал уже совсем по-другому. Оказалось, он прекрасно разбирается в искусстве и полон идей, как сделать кино не только развлекательным, но и назидательным. Ожидаемо от баптиста…

— … нет, нет и ещё раз нет, — Горячился Зак, — мистер…

— Зовите меня просто Хью.

Одуванчик просто кивнул.

… — нет, Хью, ваше баптистское мировоззрение понятно мне, но оно очень слабо вяжется с киноискусством! Развлекая — развивай, вот лозунг кино. Вы же предлагаете сосредоточиться на морали…

Спорили они азартно, но явным при этом удовольствием и симпатией к собеседнику. Я взял на себя роль стороннего арбитра и развлекался, особо этого не скрывая.

— До завтра, мистер Лонг, — Тяну Зака за рукав, — у васещё наверняка встречи на сегодня.

Взгляд губернатора метнулся на настенные часы, и брови чуть дёрнулись вверх.

— Я тут больше за компанию, мистер Лонг, — Задерживаю чуть его руку при прощании, — но если кому будет интересно, завтра с утра проведу на стадионе легкоатлетическую тренировку для желающих.

— Так значит, Джассвел, — Обмахнувшись соломенной шляпой, с непонятной интонацией сказал фермер, привстав со старого плетённого кресла и переглянувшись с такой же немолодой супругой, — Вы погодите, ребятки… Зельда, негоже тебе оставаться наедине с джентльменами.

Женщина непонимающе глянула на мужа — в её возрасте на Юге нянчат внучат, и общение наедине с джентльменом уже не способно испортить репутацию. Глянула… и послушно прошла в дом, ибо патриархат.

Непоседливый Хьюго Джассвел привстал с лавочки и заглянул в мутноватое окошко, сложенное из нескольких крупных осколков.

— Что за… Ларри, драпаем… живо!

Не отличающийся спортивными талантами, Джасвелл рванул так, что секундомер зафиксировал бы очень недурной результат. Ларри, спотыкаясь и недоумевая, бежал, сильно приотстав.

— А… сбежали, сучата! — Выскочивший на крыльцо фермер вскинул дробовик и выстрелил. Ларри споткнулся было, но тут же подхватился и рванул к машине, обгоняя напарника. Несколько секунд спустя автомобиль, пробуксовывая с визгом, выехал на просёлочную дорогу.

— Удрали всё-таки, — Фермер зло сплюнул табачную жвачку на землю и вытащил плитку табака, отрывая новую порцию кривоватыми, жёлтыми, но всё ещё крепкими зубами.

— Может, не стоило, — Начала робко супруга.

— Молчи, женщина! Пристрели я отродье старого Джассвела, меня вся округа бы добром поминала! Ну, сел бы… так поверь, недурно бы сидел, особливо если в тюрьму штата попал бы. Что там, не люди? И тебя с младшенькими народ не бросил бы. Ишь… старик его, значит, фермеров с земель сгоняет, а этот с политическими программами разъезжает? Одна радость, что у старой сволочи сынок дебилом вырос. Это надо же! Поехать туда, где каждый второй пристрелить его за честь посчитает!

— Твою мать, твою мать, твою мать! — Монотонно, на одной ноте подвывал Хьюго, держась за окровавленное бедро, — Ларри, гони в больницу! Не видишь, я кровью истекаю!

— Погоди, сейчас отъедем и остановимся, я тебя перевяжу, — Бормотал тот, вцепившись в баранку побелевшими руками. Через несколько миль Ларри всё-таки остановился, рассудив, что на стареньком тихоходном тракторе фермер их вряд ли догонит, — Что там у тебя… руки убери, не видно же!

С трудом удержавшись от нервного смешка при виде поверхностного ранения (картечина только-только кожу на бедре прошила!), перевязал раненого и направил автомобиль в сторону больницы.

До Баттон-Ружа далековато, и Ларри остановил свой выбор на маленьком городке с крохотной больницей. В конце концов, нужно просто перевязать Хьюго…. так ведь?

Уоррингтона я недооценил. Приняв решение, Дюк не колебался больше, и к началу июня тысяча девятьсот тридцать второго года стал одним из лидеров Демократической партии.

Неожиданно, и это мягко говоря — в США не без оснований считают, что в политику человек должен придти зрелым, а удел юнцов — быть на побегушках у богов политического Олимпа. И может быть, когда-нибудь…

Дюк перевернул все представления о политике. Сперва он мастерски перетянул на сторону демократов Фи Бета Каппа почти в полном составе, включая как нынешних студентов, так и братьев, учившихся ранее.

Результат не то чтобы фантастичный — братство старое, консервативное, и по большей части состоит из отпрысков промышленной, а не финансовой элиты. Были и дети политиков, финансистов, но почти исключительно из числа тех, кто обслуживает интересы промышленников.

А вот то, что в этом змеином клубке амбициозных карьеристов Дюк стал главным… это уже настоящее чудо. Ещё большим чудом стало то, что он вынудил старейшин Демократической партии отнестись к нему всерьёз.

Ныне Уоррингтон возглавляет демократическую молодёжь и пользуется колоссальной поддержкой Прогрессивной Молодёжи Америки. Дюк не боится затрагивать в разговорах и интервью острые темы — взаимоотношение полов, еврейский вопрос, расовый…

Демократическая партия в кратчайшие сроки стала ещё более радикальной.

Глядя на стремительные перемены, я немного пугаюсь… ну не было такого в моей истории, даже близко!

Размежевание финансистов и промышленников первого эшелона происходит стремительно. Наверное, мы с Джокером немного переусердствовали, спровоцировав кризис. С другой стороны, демократы ни разу не дураки, и наверняка что-то накопали и сами? Знать бы ещё, что именно!

Тогда… аккурат в это время власть в США перехватили финансисты — не без помощи Рузвельта. Так что был заговор… или есть? Почему история не повторилась, не знаю.

Скорее всего, замкнуто всё было на личных контактах, а с гибелью Рузвельта ситуация полетела под откос. Не смогли договориться, не захотели… да просто не знали о договорённостях.

Власть в Демократической партии перехватили крупные промышленники. Прежде нейтральный, Форд сделал наконец выбор в пользу демократов. Дела у автомобильного магната шли неважно, и он небезосновательно обвинял в этом Республиканскую партию и президента Гувера лично.

— Добрый день, — Чуть приподняв шляпу, Закария Мартин поздоровался с дежурно улыбнувшимся служащим, — мне…

— Всем оставаться на местах, это ограбление! — В зал влетел налётчик в маске из папье-маше, грубо имитировавшей лицо какого-то киногероя.

Охранник, вскинувшийся было со стула, получил пулю в живот и упал, сжавшись в комок и суча конечностями. Вторая пуля поставила точку в его книге жизни.

— Живо, живо! — Напарник бандита вытащил из-под полы летнего плаща короткий автомат и быстро вставил круглый дисковый магазин, грозно поведя оружием по сторонам. Немногочисленные по буднему дню посетители мгновенно будто выцвели, уставившись на оружие.

Третий из налётчиков запер входную дверь и встал рядом, передёрнув для убедительности короткий дробовик.

— Кнопку!? С-сука! — Первый из налётчиков выстрелил в потянувшегося к тревожной кнопке из пистолета со странным толстым дулом. Выстрел прозвучал почти беззвучно, но затылок банковского служащего кровавыми ошмётками разлетелся по мраморным плитам, а тело безвольно завалилось на стуле.

— Почти не страшно, — С удивлением констатировал Зак, переведя взгляд с убитого на налётчиков и стараясь не шевелиться лишний раз. Он с трудом подавил нервный смешок, опознав в «киногерое» президента Гувера. Автоматчик — тоже Гувер, но уже Эдгар, глава ФБР.

— Молчать! — «Президент» подскочил к пожилому осанистому мужчине, стоявшему под руку с супругой, и ударил под ухо. Тот служился тряпичной куклой, будто разом потеряв половину костей. Немолодая женщина рухнула рядом на колени, прижав руки к губам и с ужасом глядя на бандита перепуганными глазами.

— Профессиональный боксёр, — Машинально оценил Зак специфическую постановку кулака и движения тела, — давно уже не тренировался, но профессионально выступал.

Боксёр, показав готовность примерить силу, вытащил зачем-то нож и оглядел зал. Посетители замерли… явственный смешок из-под маски, и лезвие ножа демонстративно проскользило по рукаву дорогого, но плохо сидящего пиджака явно с чужого плеча.

Вытянув вперёд левую руку с револьвером, президент водил по рукаву лезвием ножа, и эти незамысловатые движения пугали. Больше, чем два трупа…

— … живо, живо!

— Уже? — Вяло подумал Зак, видя служащих банка, идущих с мешками под конвоем автоматчика, — только что ведь… быстро время…

— Камушки, — Хрипловато сказал автоматчик, нагнувшись к женщине и как-то неловко отставив автомат в сторону.

— Полтора метра, — Машинально отметил расстояние Мартин, начиная двигаться — так, как делал это тысячи раз на тренировках.

Страха не было… и может быть, потому всё прошло так же легко, как на тренировках.

Длинный скользящий шаг, правая рука мягко ложится на оружие, а левая на локоть противника, выгибая его от себя. Ноги подбиваются… и удар носком туфли в голову падающего бандита. Перелом правой руки и нокаут разом.

Автомат привычно лёг к правому плечу, и короткая очередь впечатала «Президента» в стойку.

Разворот с уходом в сторону… и половина магазина влетела в обладателя дробовика. Медленного… или это он, Зак, двигается настолько быстро?

Несколько секунд тишины… и начавшийся было переполох прервал спокойный голос Одуванчика:

— Не спешите на выход, господа, на улице могут быть сообщники. Вы… — Кивок в сторону служащих, так и замерших с мешками, — делайте своё дело. Полиция, помощь пострадавшему… ясно?!

В голосе прозвучали командные нотки, и Мартин даже не удивился, когда один из служащих машинально отдал честь, вытянувшись в струнку.

Полиция приехала быстро, и Зак с облегчением отдал автомат. Начался откат и понимание — это же ни хрена! Ни разу! Не тренировка! Его могли убить!

— Храбрый поступок, — Сдержанно одобрил немолодой лейтенант, — побольше бы нам таких граждан. Ох…

Лицо у копа помятое — не просто не выспавшееся, такое бывает от усталости хронической, продолжающейся годами.

Работы у полиции в последнее время становилось всё больше и больше. Война гангстерских кланов, притихнувшая было пару лет назад, почти тут же разгорелась снова. А после взрыва парохода, мафиози и вовсе будто взбесились!

Теперь ещё и политика, мать её… Взаимные улыбки демократов и республиканцев всё больше напоминали оскалы собак, готовых сцепиться в кровавой схватке. Пока улыбаются, но ситуация хуже с каждым днём.

Уголовщина с трупами и стрельбой легко могла оказаться делом политическим. И как тут работать честному копу, если давят со всех сторон? Работать толком не дадут… и не работать нельзя. Слава богу — это, кажется, чистая уголовщина.

— Мистер Мартин, что вы скажете нашим читателям?! — Прорвался вездесущий репортёр уголовной хроники. Крысиное лицо его горит азартом, а модные тонкие усики удивительным образом не идут молодому ещё мужчине семитского типа.

В голове Зака всплыла картинка зала, где они под руководством одного из Ларсенов — Эрика или Дана, снова и снова выполняют связки приёмов. Повторяют связки, моделируют ситуации, которую могут возникнуть на улице и думают, подгонят под себя… под характер, телосложение.

Показалось уместным промолчать… и взгляд метнулся на немолодую женщину, оставшуюся с бриллиантовыми серьгами. Выдох…

— Женщин обижать нельзя, — Коротко сказал он.

— То есть?! — Репортёр почуял сенсацию, но Зак отмахнулся. Наверное, зря…

— … это было что-то, — Поминутно строя глазки, кокетничала с репортёром миловидная армянка лет тридцати. Ещё ребёнком она пережила геноцид[57], бежав из Турции. Потом революция, гражданская, эмиграция…

Случай в банке — эпизод пусть и неприятный, но вполне рядовой в её биографии. Приходилость стрелять и самой и… не только стрелять…

Хотя умная женщина не слишком-то любила вспоминать об этом — мужчинам так важно быть героями… ей не жалко! Она слабая женщина и нуждается в защите, вот!

— … такой храбрый! — До Зака, беседовавшего с лейтенантом, доносились только обрывки фраз.

— … стоял такой спокойный, а потом раз! И бандиты мертвы.

— Lа-да…

— …из-за женщины?

— Видели бы вы! Ангел господень, узревший грешников! Руки к серьгам и…

— … у меня брат такой же храбрый, настоящий мужчина! Всегда на помощь придёт женщине, ребёнку и старику… да, Арменом зовут.

— … держите, вот мой номер телефона — может, я ещё что вспомню.

Неохотно отрываюсь от любимой женщины и снимаю трубку с трезвонящего телефона.

— Да? Полицейский участок? Еду!

— Прости, любимая, — Наклонившись, целую Еву и накидываю на неё одеяло — чтоб не соблазняла! — Зак в перестрелку попал. Жив и вроде бы здоров, но сама понимаешь…

— Конечно, — еле заметное сожаление, — охрану не забудь!

— Угу!

Ссыпавшись по лестнице, тут же возвращаюсь назад — за бронежилетом и оружием. Бронежилет, конечно, тот ещё… эрзац из десятков слоёв шёлка, известный ещё со времён войны Севера и Юга, но в своём роде вполне хорош.

Нацепив бронежилет, секунду медлю, но всё-таки надеваю сбрую с пистолетами. Оно конечно — безопасность и всё такое… но жарко сейчас, а кобуры под мышками только усугубляют.

Надеяться на охрану можно и нужно — парни крутые, и по нынешним временам профи высокого класса. Бывшие копы и вояки, да натасканные по методикам БФФ… но с оружием спокойней. Охрану не везде ещё пропустят — были прецеденты, знаете ли.

Чертыхнувшись, залезаю в бронированный лимузин, стоящий у крыльца. Впереди, рядом с шофёром, садится молчаливый Алан. Спереди и сзади машины сопровождения.

Паранойя? Ну… отчасти. Причастность директора ФБР по меньшей мере к одному покушению на меня несомненна. В суд с этим не пойдёшь, а с «соратниками» другая проблема…

… досье.

Эдгар Гувер как директор ФБР не устраивает многих. Проблема в том, что какие бы вопросы по части профессионализма агентов или директора Бюро не возникали, держится он крепко.

Едва ли не на каждого значимого человека имеется материал для шантажа. Не всегда собранный законными методами и даже не всегда собранное было правдой, но… рванёт, если что, крепко.

Сместить его в такой нестабильной политической ситуации невозможно. Убить можно, вот только — последствия!

И ведь понимают демократы, что директор ФБР по сути играет на стороне республиканцев — против ненавистного Лонга и социалистов, да против опасных иностранцев вроде меня. Понимают.

А сделать шаг не решаются. Или скорее — ждут. Хью Лонг, погибни он аккурат перед выборами — вариант идеальный для большинства демократов. Или вскоре после оных, не суть. Сакральное жертвоприношение.

Отомстим, встанем как один… вариантов хватает. С таким раскладом демократы не просто победят, но и получат повод для масштабных зачисток.

Главное — убрать со сцены опасного политического тяжеловеса, радикала и «почти социалиста» из Луизианы. Но потом.

Проблема в том, что я тоже… жертва. Яркий публичный человек, выказывающий явную поддержку Демократической партии.

Попросить у руководства Демократической партии защиту можно, и мне не откажут. Вот только защитят ли?

Скорее — будут смотреть, выкручусь я или нет, и если да — то как именно? Пока же собирают материал для будущего смещения, суда, очернения… не знаю, что именно будет с Эдгаром Гувером.

Я же… не знаю. Возможно, меня защищает статус «почти своего» и семья Дженни. А возможно и нет. Возможно, им выгоднее статус «почти вдовы», и те, кому надо, давно в курсе — жених я фиктивный.

Шулерская игра. Вот только кто сказал, что методы катал[58] мне незнакомы?

Противодействие Гуверу с моей стороны многослойное. Юристы на первом плане, Рэй на втором… и ребята Родригеса на заднем.

— Да уж, было бы здорово…

— Шеф? — Повернулся охранник с переднего сиденья. Отмахиваюсь молча.

Планы, планы… Размечтался! Да, у меня есть козырь в виде Родригеса и его ребят, и что? ФБР — правительственная структура, способная перемолоть их в труху, едва заметив противодействие.

Если дойдёт до открытого противостояния, разумеется. Пока анархисты тихушничают, всё в порядке. Но в том-то и дело, что против ФБР нужно действовать резко и жёстко!

Остаётся только прятаться, надеясь на телохранителей. Да на тот факт, что Нью-Йорк вотчина республиканцев, и ФБР не может просто арестовать меня.

В противном случае, их не остановило бы даже наличие гражданства другого государства и членства в Олимпийской сборной.

Я сейчас даже за пределы Нью-Йорка выехать не могу…

— Ну и как это понимать, Клим? — Дождавшись, когда сереющий Ворошилов закончит чтение, устало поинтересовался Сталин, — Сиди! Почему я должен узнавать об этом от третьих лиц? Я понимаю — ты мог не знать об операции НКВД…

Ворошилов быстро закивал, дёргая кадыком и не отрывая глаз от стоящего над ним Сталина.

— … хотя на черта тебе такой инструмент, как разведка?

— Коба, я…

— Молчи, — Голос обманчиво мягок, — Бразилия, Клим! Я могу понять твоё незнание, пока поставлялось американское оружие, да через третьи лица. Я даже восхититься готов! Поганцы обставили дело так, что оружие бразильским революционерам поставлялось за счёт американской армии!

Первый маршал улыбнулся несмело.

— Клим, — Сталин чуть нагнулся, обдав Климента Ефремовича запахом табака, — но пушки!? Пушки с твоих складов? Клим, это уже ни в какие ворота.

— Я… разберусь, — Ворошилов вскочил и одёрнул гимнастёрку, готовый действовать. В глазах решимость и чувство вины. Это надо же… так!

— Разберись, Клим, — Отпустил его вождь, — разберись.

Дождавшись, пока первый маршал выйдет, Сталин вздохнул и начал набивать трубку. Несколько минут он сидел в тишине, пуская клубы дыма по кремлёвскому кабинету.

— Эх… шени дэда! И ведь некем заменить!

— Утро красит нежным светом стены древнего Кремля[59], — Подпевал радио Прахин, завязывая галстук перед зеркалом.

— Могём! — Одобрительно сказал он, когда песня закончилась, и подмигнув отражению, вышел из квартиры, запирая за собой дверь.

— Кипучая, могучая… — Напевал он за рулём, — Вот же… привязалась!

— Добрый день, товарищ комбриг, — Сверив документы (служба!), отсалютовал дежурящий на входе милиционер, приставив к ноге мосинский карабин с примкнутым штыком.

— Добрый, Алатузов, — Улыбнулся в ответ Прахин. Алатузов его человек — ДНДшник из второго набора, студент заочник юридического факультета.

Напевая… вот же привязалось! Прахин взбежал по лестнице на второй этаж.

— Леночка… — Улыбка секретарше, — минут двадцать меня не тревожить и… Буфетчик уже пришёл? А то я сегодня не позавтракал, настроения не было. Пришёл и вот, проснулся желудок.

— Буфетчик… ой, нет! А давайте я вам за сайкой сбегаю!

— Будь добра! Возьми тогда с запасом, да Ерохина позови, когда подойдёт. Он вечно с утра поесть забывает, так почаёвничаем вместе, да обсудим дела-делишки.

— Уже! — Леночка засветилась улыбкой и выпорхнула из-за стола.

Улыбаясь, Прахин отпер кабинет и быстро проверил контрольки.

— Не входили, — Негромко пробурчал он, — что ж… неплохой знак. Доверяют!

Жизнь в последнее время становилась всё лучше и лучше — как у СССР вообще, так и у попаданца в частности. Неплохая квартира из дореволюционного фонда — шутка ли, почти двести метров!

Не вполне вписывается в сталинскую концепцию «Не больше комнаты на человека», но Прахин обошёл правило, часто проводя совещания на дому и всячески привечая полезных командировочных у себя дома. А что? Всё веселей, да и опять же — связи!

Одно дело — в гостинице командировочный переночует, пусть и в сто раз ведомственной — очень недурной его усилиями, к слову. И совсем другое — на квартире начальника милиции Ленинграда и Ленинградской области, зачинателя движения ДНД. Другой коленкор!

Да и квартиру он не выбивал и не добивался… сами предложили и даже настаивали! Пусть для этого пришлось провести несколько простеньких интриг и надавить кое на кого… Но право слово, приятно пожить там, где ещё недавно жили только эти… титулованные!

А в его время только новые русские. Русские… ха!

Теперь вот песни… ну и что, что не свои? Хороший поэт и композитор напишет потом другие, а ему, Прахину, важно — чтоб не забывали!

Сперва как основатель ДНД, теперь вот поэт. Попаданец всё-таки — должен быть на слуху. А то мало ли… сдвинется куда-нибудь не туда курс товарища Сталина, и кто тогда советовать вождю будет?

Былые заслуги могут и не пойти в зачёт, а вот если постоянно на слуху, да на хорошем… Ради страны!

Мда… кто бы знал, что старые кинофильмы сороковых-шестидесятых годов, которые показывали в кинозале зоны, окажутся здесь настолько к месту. Столько песен вспомнилось! А сценарии?

Тем более, теперь не нужно особо таиться — пришили Валерьевича, хе-хе… Он через третьи руки получил материал, почти случайно.

Постников там косвенно шёл, как один из белогвардейских агентов, связанных с итальянской мафией… Недоумок! Как есть недоумок! Ну да бывший чиновник, там у каждого второго, не считая каждого первого — профдеформация, хе-хе!

— Максим Сергеевич? — В дверь поскреблась секретарша и тут же зашла, надавив на дверь аппетитным круглым задком, держа в руках поднос, — Сайки и вот… чай. Ерохин скоро должен подойти — видела, как он из трамвая выходил, и Алатузову сказала, чтоб к вам направил.

— Умничка, — Ласково сказал Прахин зардевшейся молодой женщине. А что? Доброе слово и кошке приятно, а ему не сложно. Маленькие подарки, комплименты… мужское внимание, наконец.

— Признаться, меня радуют наши результаты, — Одобрительно сказал Лесли Фаулз по окончанию сеанса, и сняв очки, прикусил конец металлической дужки, задумавшись о чём-то.

— Но… — Осторожно сказал пациент, привстав на обитой бархатом лежанке.

— Но? — Удивился Лесли, — Ах, это…

Юное светило психологии смущённо хмыкнул.

— С вами всё в порядке, даже более чем. Детские психологические травмы, конечно, сказались не лучшим образом, но человек вы достаточно волевой и целеустремлённый. С вами мы действительно работаем, что приятно. Признаться, значительная часть моих пациентов, так сказать… пассажиры.

На лице немолодого мужчины на мгновение появилась самодовольная улыбка.

— Извините, — Повинился психолог, — немного задумался. Это непрофессионально.

— Зная вас… — Многозначительно протянул политик. Пара таких вот «зависаний» с Фаулзом случалась, и однажды он поделился инсайдерской информацией — на правах дальнего родственника и хорошего знакомого семьи. Источник, правда, назвать отказался, ну да и так понятно…

Хотя нет, не обязательно пациенты. Родня, братство… да, концов не найдёшь. Да и племянник рассказывал, что у Джокера потрясающие связи в самых необычных кругах. Джокер, хм… прозвище, которое многое скажет умному человеку.

Может, ещё что-то подскажет? В конце концов, он умеет быть благодарным… Взгляд сам собой упал на изящную нефритовую статуэтку Будды, стоящую на столе.

— Знаете, Джереми, — Лесли смерил политика взглядом, от которого тому на миг стало неуютно, — информация непроверенная и смутная, но несколько…

Психолог щёлкнул пальцами, и напряжение ушло.

— … тревожная. За головой главы ФБР начали охотиться.

— Не сказал бы… — Хмыкнул чиновник и тут же нахмурился, сведя кустистые брови вместе, — Хотя, нарушение равновесия…

— Оно самое. Пусть вы и республиканец, но проблема в том, что директор Гувер, уж простите за откровенность, заебал буквально всех.

— Ёмко, — Негромко рассмеялся политик, весело прищурившись, — и очень точно!

— К сожалению, — Лесли прервался на несколько секунд, потерев переносицу, — в данном случае к сожалению. Он… перешёл черту, что ли. Точнее даже — все мыслимые черты. По крайней мере, такое мнение появилось в разных кругах.

— А… — Политик чуть подался вперёд.

— Ситуацию в Республиканской партии вы знаете лучше меня. Могу уверенно сказать о мнении внесистемных политиков и… мафии. Возможно, есть и другие игроки.

— Даже так? — Политик осторожно сел обратно на кушетку, — А ведь весьма вероятно! Директора Гувера можно уверенно считать «хромой уткой», как и самого президента. При том ситуация достаточно накалена, чтобы предвидеть решительные действия. А вот насколько…

Фаулз перевёл глаза на стену напротив, с экспозицией оружия времён покорения Дикого Запада. Собеседник зябко повёл плечами, поняв столь недвусмысленный намёк.

— Самые решительные, соглашусь с вами, — Выдохнул политик, — Эдгар всегда был сторонником силовых действий, и сейчас всячески демонстрирует, что готов буквально на всё, чтобы остаться наверху. Я бы даже сказал — излишне резко демонстрирует. В таких условиях охота на директора ФБР имеет смысл. Или он, или его… Архивы вряд ли, но и без них покушение на убийство может иметь смысл — он слишком многое замкнул на себя. ФБР будет практически обезглавлена, и знающие люди смогут… многое смогут. Благодарю!

Политик долго прощался, пожимая руки и изливаясь в благодарностях. Напоследок он многозначительно высказался о культурном наследии Азии и наконец ушёл.

Фаулз глянул на часы, до очередного пациента ещё десять минут. Как раз хватит расслабиться и настроится.

— Верчусь, как белка в колесе, — Доверительно сказал он старинному (подарок!) венецианскому зеркалу в тяжёлой бронзовой раме, — трудоголик!

Попытавшись принять вид утомлённого самим существованием человека, засмеялся негромко. В зеркале отражался жизнерадостный молодой парень, только-только переваливший за двадцать. Ну чего уж там… нравится ему такая жизнь!

Нравится быть психологом — лучшим в Нью-Йорке, притом безусловно лучшим! Один из лучших в США, мире… Он и так-то весьма умён, а с учётом полученной от Эрика информации — быть ему, Лесли Фаулзу, лучшим! Отцом-основателем нового направления, известнейшим учёным с репутацией кудесника.

Нравятся и такие вот разговоры на грани фола, с дозированным впрыском информации или дезинформации.

Нравится дёргать марионеток за ниточки.

Немного НЛП, гипноз, препараты… всё в дело идёт! Экспериментирует магистр Лесли Фаулз! Да не на пациентах психиатрических клиник… хотя и на них тоже… а на политиках, предпринимателях, учёных.

Белые мышки. Крыски подопытные. Политики играют в свои игры обывателями, а он — политиками.

И как же это интересно!

Нужные установки у Джереми Вульфа внедрены давным-давно. А потом раз!

Джокер щёлкнул пальцами и эффектно крутанулся около зеркала.

Звучит кодовое слово и набор жестов, и подопытный знает, что сейчас следует максимально серьёзно отнестись к словам… хозяина. Как действовать — тоже. Установки…

И таких Вульфов — больше десятка! И секты, там отдельно.

В каждом кругу своя информация, свои распространители и марионетки. Даже не подозревающие, что они выполняют чужую волю. И это прекрасно!

Бывают и неудачи. Брак. Что ж, даже если человек плохо восприимчив… или же напротив — восприимчив чересчур хорошо, становясь после работы с ним слишком странным… первичная установка работает всегда.

Кодовое слово… шаг с крыши.

— Ларсен! — В домик заглянул боксёр из нашей сборной, — К телефону! Невеста звонит!

Обдав меня запахом табака и многозначительно поиграв мохнатыми бровями, Вилфред захлопнул дверь.

— Да, милая, — Минуту спустя ворковал я у аппарата в домике тренера, — конечно! Жду!

Прижав динамик трубки ладонью, глазами зову тренера.

— Невеста приехать хочет, можно?

Просьба, строго говоря, формальная — в датской делегации де-факто главный я. Кто девушку кормит, тот её и танцует… а главный, и по сути единственный спонсор — я. Но зачем лишний раз подвергать сомнению авторитет тренера?

Выждав для важности секунду, тот кивнул и разгладил полуседые усы.

— Буду рад… да, и ребята… целую…

— Фарли? — Поинтересовался Вилфред, — Дженни Фарли? Везунчик! Такая девица! Мелковата чуть, как по мне, но хороша… чудо как хороша!

Киваю с лёгким, тщательно выставляемым напоказ самодовольством, едва сдерживая раздражение. Дженни… здесь всё сложно.

Я, наверное, пристрастен, как бывает пристрастен брошенный мужчина, но внешность Дженни разительно контрастирует с характером. Эгоистичная, малоэмоциональная, очень расчетливая.

И что самое неприятное — она презирает меня. Прорывается порой — то отражение в оконном стекле, то излишне резкое высвобождение руки, как только мы остаёмся вдвоём.

В принципе, ничего удивительно — женщины часто презирают брошенных мужчин, выискивая настоящие и мнимые недостатки. Но изображать с ней влюблённого жениха… тяжело, и это мягко говоря.

Ворота заброшенного амбара распахнулись с еле слышным скрипом. На первый взгляд внутри обычный хлам, на который не польстятся и нищие, вконец опустившиеся бродяги. Какое-то рваное полусгнившее тряпьё, остро воняющее нафталином и крысиной мочой, вперемешку с ржавыми железяками и гнилыми щепастыми досками.

Дощатый амбар щелястый, крыша дырявая и протекает в десятках мест. Дыры такие, что видны даже днём. Ночью же, наверное, через них можно изучать звёздное небо.

Даже неприхотливые бродяги заночуют в таком вовсе уж от безвыходности, потому как на улице немногим хуже. Не защищает ни от ветра, ни от дождя… и эта вонь!

Стараюсь дышать рот, но даже так носоглотку режет! Приходилось мне во время стажировки в БФФ контактировать с беженцами из Африки и вовсе уж запущенными бомжами, но таких «букетов» почти не встречалось. Ну может, в Индии… в бедных кварталах.

— Питание, — Не совсем понятно, да ещё и гундосо, объяснил Рэй, ковыряясь где-то у стены, согнувшись в три погибели, — электричество подключено.

Ещё минута возни, и часть пола приподнялась вместе с хламом. Открылась бетонированная дорожка, ведущая в такой же бетонированный глубокий подвал.

— Серьёзно, — Уважительно произнёс Джокер, с любопытством поглядывая по сторонам.

— Несколько таких по городу, — С ноткой еле заметной гордости говорит Рэй.

В подвале стоят несколько неприметных автомобилей и ящики, ящики, ящики…

— Там дальше, — Взмах рукой, — спальни и операционная есть. Плохонькая, конечно, но пулю из живота вытащить хватит, проверенно. Вода подведена, электричество.

— Вижу, что не зря деньги потрачены, — Одобрительно говорю техасцу.

В неприметный фургончик почтовой службы отправляется взрывчатка и два пулемёта. Осторожности ради работаем в перчатках. Паранойя наше всё! Не хватает ещё засыпаться на какой-нибудь мелочи, и так порой по грани хожу.

Настроение хреново-ровное, эмоций почти нет — препараты более чем действенные. Джокер едва ли не силой заставил принять, сразу после нашего с ним разговора. Сперва ничего, а теперь вот что-то… вставило.

— Всё, — Закончив маскировку, Рэй довольно отряхивает руки, — как и было!

За рулём Рэй, мы с Лесли сзади. Несмотря на препараты, мысли довольно-таки безрадостные.

Хочется сказать «стоп», и тормозит только понимание, что говорить нужно было раньше, а теперь Рубикон пройден[62].

Как же не хочется делать это… и тем более самому. Будь ситуация не настолько «острой», нашлись бы… специалисты. Собственно, у Рэя таких спецов — вагон.

Но полного доверия нет. Не тот случай. Парни у Эллиота проверенные и решительные, отметившиеся в гангстерских войнах и «острых» ситуациях. Не только стрельба, но и «художественная резьба по горлу» и тазики с цементом в «резюме».

За что и получают очень даже немаленькие деньги. И страховка, да… Вдова единственного (пока) погибшего получила немаленький такой пакет акций из числа особо надёжных предприятий. Дивидендов — разика этак в три побольше, чем заработок у конторского служащего средней руки.

А вот на женщин рука может и не подняться. Не принято здесь такое.

Объяснить, что женщин семьи Фарли нельзя считать «некомбатантами»[63]? Поймут. А вот примут ли? Да и осадочек всё равно останется.

Кодекс чести здесь такой. «Умиротворить» филиппинскую деревню так, что там даже кошек в живых не останется — легко. Участвовать в суде Линча и лично вздёрнуть чернокожего — причём впоследствии выяснится, что повесили зря, и совесть не замучает.

А белая женщина из хорошей семьи — табу!

И Фарли… это не гангстеров резать. Убийц Фарли будут искать всерьёз, без оглядок на политику. Страшно власть имущим, когда убивают людей такого масштаба.

Если кто в коленках слаб, может и польститься на амнистию да награду. Могут и не соврать — исполнители в таком деле мало что значат. Простят. Может быть. Заказчики важнее.

Лучше самим. Спокойней.

На неровной дороге мерно потряхивает, и меня несколько укачало.

— … хорошие таблетки, — Слышу сквозь сон, и вижу лицо Джокера перед собой. Он всматривается мне в глаза и кивает успокоено, — нормально.

Доехав до нужного места, ставим фургончик на обочину, имитация поломки. И… хочешь сделать хорошо, сделай сам!

Пока Рэй долбит мотыгой грунтовую дорогу под лучами клонящегося к закату жаркого солнца, а Лесли вглядывается вдаль, устанавливаю детонаторы. Не то чтобы я сапёр… но за неимением лучших.

Сапёрную подготовку в БФФ ставили на уровне «опознать взрывное устройство и вызвать специалистов», но как водится — пытливый ум, устроенный по русскому образцу, не успокоился. Книга Карлоса Маригелла[64], за ней ещё несколько…

Хотя бы понимаю, что делаю.

Мелькает даже мысль, что мог бы стать признанным специалистом в минной войне, пойди я по накатанному сотнями бумажных попаданцев маршруту. Может, до Старинова[65] не дотянул бы… хотя почему бы и нет?

Технарь я неплохой, несмотря на гуманитарное образование. О войне и диверсионной работе читал, да и на практике пришлось. Интересно? Да пожалуй, что и нет. В грязь лицом не ударил бы, но… не моё. Однозначно не моё.

— Едут! — Кричит Лесли, и добавляет несколько секунд спустя, опустив бинокль, — Не они!

— В кусты, — Коротко командует Рэй, и мы с Лесли ныряем за пулемёт, предварительно подвинув фургончик так, чтобы он встал над ямой.

— Ну-ка… — Бормочу вслух, положив пальцы на гашетку, — не нравится мне этот автомобиль, второй почтовый фургончик на просёлочной дороге, это что-то не к добру.

— Похоже, — С заметным азартом отвечает шёпотом Джокер, лежащий рядом за второго номера, — Огонь!

Машинально нажимаю на гашетку, и длинная очередь скашивает двух рослых мужчин, одетых в форменную одежду почтальонов… виденных в доме Фарли.

Джокер, похоже, тоже видел, то-то так среагировал! Ну да мозги у него дай бог каждому… пусть даже немного набекрень.

— Ходу-ходу-ходу! — Орёт Лесли, выскакивая из кустов, пока Рэй делает контрольные выстрелы. Не то чтобы они нужны… каждый «поймал» не менее чем по полдюжины пуль. Видимо, привычка, — В кусты!

Хватаю друга, начавшего было заталкивать чужую машину в кусты, за шиворот.

— За руль, и вперёд, — Бросаю коротко, — вроде как убедились, что всё в порядке, и проехали дальше.

— А-а… — В глазах Джокера острое нежелание пропустить драчку, но здравый смысл берёт верх, — ладно!

— Не вовремя как! — С досадой говорит техасец, кивая на нашу машину, — Притормозят, как пить дать притормозят! На самой же дороге встали! И яма!

— Машину — в сторону, — Сознание под действием таблеток работает как-то странно. Рэй слушается, отгоняя нашу машину на обочину. Я тем временем закидываю одно из мёртвых тел в яму и заваливаю грунтом. Получается довольно-таки правдоподобно… если не приглядываться.

Второй убитый — за нашу машину, кровь на дороге наскоро присыпается, и я снова за пулемёт.

План побоку, и все надежды на взрывчатку улетели вместе с первыми выстрелами. А ведь взорвать куда как надёжней… и безопасней — с радиодетонатором-то.

— И проще, — Шепчет что-то внутри меня, — переключить рычажок издали, а не стрелять в упор в женщину, которую некогда любил…

Стоя у гроба Дженни вместе с одним из троюродных кузенов Фарли, принимаю соболезнования разной степени искренности. Каменные своды храма давят на плечи всей тяжестью, отнимая тепло и саму жизнь.

— Сочувствую вашему горю…

— …. Соболезную утрате.

— Тяжёлая потеря…

Если бы не Джокер с его волшебными таблетками, давно бы сорвался.

Стоять у гроба девушки, которую сам же и убил, принимая соболезнования… Может быть, и не верх цинизма, но где-то рядом.

А надо. Я официальный жених, принятый в доме Фарли, а значит — должен… Хвала Небесам, я не один.

Организацию похорон взяли на себя родственники убитых, и от моего имени — Уоррингтон. От меня требуется только стоять и кивать, пытаясь не сорваться.

— Такая молодая… — Промокает сухие глаза древняя старушка, одетая по моде конца девятнадцатого века, глядя на убитую с плохо затаённым злорадством. Что уж там… клановая вражда или неприятная, но не такая уж и редкая, нехорошая радость старого человека, обманувшего смерть, не знаю. Не она первая сегодня, и скорее всего, не последняя.

Морщинистая, высохшая практически до состояния мумии, старуха ещё раз жадно всматривается в лицо Дженни, которая с помощью гримёра выглядит сладко спящей. Покивав чему-то, освобождает место пожилому пузатенькому мужчине, живчику и бонвивану. Видно, что он забудет о смерти едва ли не сразу по выходу из церкви.

— Жаль… такая красавица… — Видно, что ему искренне жаль… и по большой части от того, что красавица… — такая утрата для всех нас!

Тяжело… само по себе тяжело, да и звучащие порой весьма двусмысленно слова соболезнования, тоже… не добавляют.

Таблетки, да… помогают, но вовсе уж овощем Джокер не стал меня делать. Поступало и такое предложение, но боюсь сорваться в штопор. Выкарабкаюсь потом, чего уж не выкарабкаться… психика устойчивая, проверенная и натренированная.

Но пока буду выкарабкиваться, держать руку на пульсе событий уже не смогу. Планов же у меня — громадьё!

— Достойно держится, — Слышу краем уха, — серый весь от горя, а ничего, стоит.

— Любил… до сих пор любит.

— Расходились вроде? Или врут?

— Ох, Мисси… будто ты своего перед свадьбой не дрессировала! Такого жеребчика если сразу в стойло не загнать…

Голоса удаляются, и снова:

— Соболезную…

— Обюрокрачусь скоро совсем, — Пробурчал тихонечко Пашка, подтянув ненавистные нарукавники из чёрного сатина. Пару лет назад рисовал карикатуры на совслужей[70], а теперь и сам таким стал. А куда деваться? Сорочка у него одна, и заляпать чернилами рукава не хотелось бы.

— Паш, — Не стучась, к главе Грязинского ДНД влетела рослая, коротко — по комсомольской моде, остриженная девушка, — тут к тебе…

— Лен! — Перебил он её, быстро сдёргивая очки и часто моргая синими глазами, — Я, конечно, всё понимаю, но стучаться-то надо.

— Бюрократ, — Показала розовый язык помощница и вышла за дверь, пробурчав тихонечко… — очкастый…

— Можно, Павел Иванович? — Нарочито-льстивым голосом сказала она из приёмной.

— Можно, можно, — Пробурчал тот, — не издевайся. Что там?

— От бригадмильцев сигнал поступил. Говорят, на танцах много приезжих появилось… — Девушка замолчала с таинственным видом.

— Лен, мы узловая железнодорожная станция, — Терпеливо сказал Павел, потирая переносицу, — много приезжих — это нормально. Давай уже, хватит в таинственность играть. Умная ведь девка, а тянет тебя какой-то ерундой заниматься. То язык секретный придумываешь, то…

— Ну и пожалуйста, — Девушка снова показала язык, слегка обидевшись для приличия, — Неправильные какие-то приезжие, вот. Бригадмильцы говорят — странные. Делают вид зачем-то, что друг с другом незнакомы, а сами — то взглядами встречаются многозначительно так, то ещё что. Милицию предупредили, но сколько той милиции?

От новости у Павла заболела голова. Быть студентом техникума и по совместительству главой ДНД непросто, тем более на узловой станции. То заезжая бригада строителей решит «расслабиться» в ожидании попутного поезда, то цыганский табор, тянущий всё, что плохо лежит… и что хорошо — тоже.

Уголовники — ещё одна неизбывная напасть на крупной железнодорожной станции. «Пощипать» транзитных пассажиров и уехать на товарняке, пока никто не хватился. Вскрыть вагон, а то и не один.

Теракты, опять же… Всего ничего с окончания Гражданской прошло, до сих пор находятся мстители. В основном неудачники, способные разве что на мелкую пакость, но станция дело такое… Стрелку перевёл перед составом, да не туда, вот тебе и авария. Иногда и с жертвами.

Железнодорожная милиция работает, и работает хорошо, но и ДНД с бригадмилом совсем не лишние. Взвод всего милиции, пусть и усиленный, а служебных обязанностей на роту хватит. Одна только протяжённость подведомственных путей — ого!

Приезжие ещё эти на его голову! Вариантов ведь на самом деле немало. Может, встретились на танцах парни из враждующих сёл. Ездили на заработки в разные края, да в Грязях и пересеклись.

Пока переглядываются, а потом как учинят драку с дрекольем и ножами! Частенько такое бывает, и не всегда пресечь в зародыше получается.

Уголовники те же — найдут сообщников, да учинят бузу. Одни драчку на танцах устраивают, а другие вагоны с товарами громят.

Втёмную, что характерно, любят дурней в преступления втягивать. Подсядут, водочкой угостят, задушевно поговорят… и вот уже пусть и не идеальный, но вполне нормальный советский гражданин становится соучастником. Часто — сам того не понимая. Слёзы потом по лицу размазывают, о снисхождении просят.

Бывает, и прощают паразита… не всегда. Да и за что прощать-то? За то, что не умеешь или не хочешь жить во советском обществе? Так границы у нас открыты[71], не держат особо никого. Или чтоб до крайностей не доводить — вон, езжай егерем на глухую заимку, и живи себе бирюком. Мало ли глухих уголков в огромной стране?!

— Так, — Прервал свои размышления Павел, вставая из-за стола, — пойдём-ка, Леночка, на танцы.

— Ой, — Зарделась та, оправляя блузку, — я…

— Дура, — С трудом удержавшись от детского желания закатить глаза, перебил помощницу восемнадцатилетний ДНДшник, — не на свидание зову, а по делу.

— Сам дурак! — Пробурчала девушка, — Ладно, я домой. Платье хоть одену. И ободок! Сиреневый!

Убийство семьи Фарли будто сдвинуло что-то в мозгах власть имущих. Принадлежность к «старым семьям», ранее практически гарантировавшая безопасность, перестала что-либо значить.

Будто разом всколыхнулись в «коллективном бессознательном» старые клановые обиды, и кровь нобилей[77] начала литься. Сперва едва-едва, но чем дальше, тем больше заметны тенденции к ожесточению борьбы.

Свою лепту начали вносить и преступные кланы — пока осторожно, с большой оглядкой… Но не нужно быть провидцем, чтобы предсказать — осторожность эта довольно быстро закончится.

Ситуация постепенно перерастает в какую-то Средневековую вакханалию, полную насилия, жестокости и безумного куража. Молодёжь из нобилитета ещё не режется в открытую на улицах городов, но всё впереди. Первые дуэли со смертельным исходом состоялись вскоре после окончания Олимпиады. Газеты пока помалкивают… надолго ли?

Моралисты из «прекраснодушной интеллигенции» заговорили о падении нравов, но право же, смешно! Какое падение? Чтобы упасть, нужно сперва… возвыситься, не так ли? О каком падении нравов можно говорить, если у каждого политика на содержании банды головорезов, а «Старые львы» из Сената и Конгресса в дни своей юности не чурались одеть кастет и лично вразумить непонятливого выборщика[78]?

Приземлившись на одном из аэродромов[81] Квебека, из самолёта не выходим — ждём, пока пилот заедет в закрытый ангар. Олав хмурый — успел заметить, что саквояж с оружием расстёгнут, и я готов в любой момент выдернуть автомат Томсона.

Минут спустя в полусотне метров от ангара остановился не первой молодости автомобиль фабрики Форда. Крупный, обманчиво грузный мужчина под сорок, вышел, давая себя разглядеть. Опознав одного из ребят Рэя, посылаю пилота, и чуть погодя за нами заезжают прямо в ангар.

Сходу, без раскачки, пересаживаемся в автомобиль и едем в порт в «коробочке» из нескольких машин с наёмниками. Кризис. Людей, готовых без лишних вопросов стрелять, найти легко.

Молчаливые, не слишком молодые мужики, прошедшие Мировую войну. Готовы убивать незнакомых людей и закрывать своими телами нанимателей. Недорого.

Час спустя мы погрузились на весьма затрапезное грузопассажирское судёнышко, курсирующее между Канадой и Англией, и отчалили, оставив дождливый Квебек за кормой.

Из порта выбирались долго. Свободно выдохнул я лишь тогда, когда мы оказались на расстоянии трёхсот миль от берега. Олав, весьма наблюдательный, приметил моё облегчение, сопоставив его с оружием в аэропорту.

— Настолько серьёзно? — Выделил он голосом, обернувшись вполоборота ко мне.

— Эдгар Гувер — психопат, — Опёршись на поручни верхней палубы, отвечаю с внезапно нахлынувшей усталостью, — Самый настоящий. Подробностями поинтересуешься у Лесли, если захочешь. Вероятность проведения спецоперации в чужой стране агентами ФБР мы с Лесли оценивали где-то в семьдесят процентов.

— Хм… — Выдал озадаченно Олав, — то есть вплоть до серьёзных дипломатических осложнений?

— По его мнению, — Пожимаю плечами, оглядываясь на Гретту, в нескольких метрах о нас наседавшую на стюарда с бесконечными вопросами, — моя ликвидация важнее международного скандала и последующих осложнений в дипломатических отношениях.

— А…

— Стоит! — Киваю со злой усмешкой, — Моё существование, как и существование ещё нескольких людей — смертный приговор директору ФБР и ещё целому ряду влиятельных лиц. И наоборот… Что, к слову, не отменяет интеллектуальных особенностей Гувера. Мог бы не только меня ликвидировать, но и вас. Или скажем, в заложники взять. Даже если бы это не принесло никакой пользы.

Загрузив племянника информацией, удалился отсыпаться. Слишком уж напряжённой была ситуация вокруг меня в последние несколько дней, и когда «отпустило», вся эта усталость от недосыпа и сиюминутного ожидания убийц, свалилась разом.

Спал почти сутки, но проснулся свежим и бодрым. И редкий случай, занять себя нечем.

Нью-Йорк покидали мы в великой спешке и с большой конспирацией, о длительности морского путешествия и занятиях во время оного, как-то не подумалось — вырваться бы! Из всех развлечений — несколько колод карт, да почему-то «Энеида» Вергилия[82] — на латыни. Как она попала в саквояж — убей, не вспомню!

Зная хорошо испанский и понимая итальянский, разбираю и латынь, но не так чтобы хорошо. Однако заняться на судне решительно нечем, и сфотографировавшись со всеми желающими, вплоть до последнего кочегара, занялся и Вергилием.

К моменту прибытия «Изабеллы» в Кардифф, карты решительно осточертели как мне, так и Олаву с Греттой, а «Энеида» выучена едва ли не наизусть. И кажется, вместе с латынью… Может, действительно выучить?

Одна только Гретта искренне наслаждалась путешествием, облазив весь корабль и подружившись с механиками. Олав же немного «бука», как и многие люди с математическим складом ума.

В Кардифе пересели на пассажирский пароход, идущий в Данию, дав телеграммы родным.

— Почему не задержались? — Поинтересовался негромко Олав, усаживаясь в такси, — Снова… политика?

При слове «политика» племянник показал, будто держит в руках пистолет.

— Она самая, — Помогаю Гретте влезть в автомобиль, что в современных женских нарядах не слишком-то удобно, — только немного с другого бока. Задержаться, не посетив пару-тройку влиятельных лиц города — невежливо.

— Статус олимпийца, — Кивнул подросток, — ясно. Я так понимаю, это не всё?

— Правильно понимаешь. Первый визит за пределами США должен состояться в Дании. Сперва домашние, потом официальные лица. Если бы мы с официальной делегацией вернулись, то сперва официальные, а потом домашние. А потом уже Лондон, Оксфорд и прочие Кардиффы. Если начнём визитировать с Англии — выйдет так, будто я своим сюзереном признаю короля Великобритании, а не Дании. Немного утрирую, но в общем и в целом именно так.

— А потом? Ну…

— Я понял, но учись чётче формулировать мысли, — Поглядываю на Гретту, докопавшуюся до водителя, сидящего впереди за специальной перегородкой. Вот кто легко с людьми сходится! Может, ей в журналистику податься?

— Потом проще, но всё равно оглядываться придётся на этикет и прочее.

Вздыхаю, и Олав смеётся негромко — знает мою нелюбовь к официальным мероприятиям.

— Два шиллинга и четыре пенса, — С гнусавым акцентом произносит таксист, поглядывая на счётчик. Щедро отсыпаю ему горсть серебра, отмахиваясь от сдачи.

Чуть качнувшись в сторону, Раппорт проводил взглядом автомобиль и перевёл дух, убрав руку из кармана. Стреляют нынче легко, не задумываясь.

Начавшая было утихать, гангстерская война с полгода как разгорелась с новой силой. Бензина в огонь добавили предстоящие выборы, которые многие сравнивали с выборами перед Гражданской.

Слишком велики противоречия Республиканской и Демократической партий, слишком велик накал страстей. Слишком…

Старожилы, помнившие былые времена, едва ли не в один голос говорили, что нынче ситуация куда как хуже. Скорее всего, пессимизма пророкам добавлял весьма почтенный возраст: в молодости редко задумываешься о плохом. А ныне… скверно, леди и джентльмены, очень скверно.

Разногласия двух партий, экономика в упадке, эти чёртовы социалисты… Впрочем, тему социалистов поднимать в Штатах опасно. Как противников социализма, так и сторонников — полным-полно. И даже сторонники… толкует-то каждый по своему, и порой поклонники инфернального Троцкого (не к ночи будь помянут покойник!) готовы терпеть (сцепив зубы, но всё же) фашистов, но никак не коммунистов московского толка!

А южане? Подняли головы, вспомнили былое. Лонг там победит или кто ещё… а идеи Конфедерации вновь пронеслись по южным штатам. Южане не против жить вместе, но… наособицу! И только при выполнении северянами ряда требований.

Добавить в эту похлёбку добрую горсть шебутных техасцев, готовых биться за «Штат Одинокой Звезды» хоть с самим чёртом, и…

… Дэн хмыкнул, прекратив мысленно выстраивать в голове черновик для статьи. Хотя… зайдя в первое попавшееся кафе, он рассеянно махнул официантке и достал большой блокнот. Забрёдшие невзначай мысли стоит записать, право слово! Гладко-то как получается… для черновика, само собой. Переписать потом несколько раз, перечитать наутро, и пожалуйста — не репортаж какой с места убийства, а серьёзная аналитика, претендующая на звание литературы.

— … кофе, — Пробились слова официантки.

— А? Нет, кофе не нужно, — Раппопорт рассеяно почесал кончик носа чернильным карандашом и прислушался к забурчавшему животу, — Супу… есть суп? Куриный?

— Как не быть, — С достоинством ответила женщина, — Может, гренок к нему, да чуть погодя — омлет с сыром и ветчиной?

— Тащите, — Благосклонно кивнул журналист, осознавший, что толком не ел целую неделю. Столько событий… голова кругом! То кусок пирога на бегу, то заветрившийся сэндвич с остывшим кофе. Хорошо ещё, вчера домой заскочил, помылся да поспал нормально, а то и…

… сколько сейчас политических сил раздирают на части США?

Дэн призадумался и нахмурился — по всему выходит, что побольше десятка! И это не считая течений внутри партий и политических движений. Ой, что будет…

— Ваш…

На улице послышалась стрельба, и одна из шальных пуль разбила стеклянную витрину, Дэн машинально, как не раз на тренировках в университете, обхватил за талию подошедшую официантку и повалился на пол, закрыв её собой.

Отпихнув женщину в безопасное месте, сам не заметил, как вытащил из кармана пистолет, нацелив на вход.

Ещё несколько очередей чуть поодаль, визг шин на влажном после дождя асфальте, и… кто бы там ни стрелял, они уехали.

— Вот же… — Покосившись на официантку, Дэн сдержал чертыханье, — Позвольте помочь, миссис…

— Джиневра, — Внезапно засмущалась немолодая женщина, — Ой… да вы весь в курином супе!

Журналист только вздохнул… неловко немного, особенно если учесть, что остальные посетители кафе если и успели среагировать на стрельбу, то с большим опозданием. И не столь выраженными… он снова покосился на истекающий бульоном костюм… последствиями.

И всё же, всё же… правильно Эрик говорит — лучше показаться смешным, чем оказаться мёртвым.

— Не нравится мне это, — Сообщил стоящий в оцеплении капрал полиции, дёргая воротник.

— Толпа, — Кивнул напарник справа.

— Нет, Бобби… толпа и есть толпа. А это… надысь у малого учебник истории полистать взял в сортир, до Древнего Рима аккурат дошёл.

В цепи полицейских, прислушивающихся к разговору, послышались смешки и едкие подначки.

— Небось с каменного века начал? — Сыронизировал приятель.

— Ну да, — Простодушно подтвердил приятель, — зачитался. Интересно ведь до чего, оказывается! На построениях древних эл… эли… тьфу ты! Греков, короче. Вот глянь — один в один!

— Греки, — Фыркнул тучный Фредди Симмонс сзади, обдав запахом лука и больных зубов, — Педики!

Ржание его никто не подхватил, но Фредди это не смутило.

— Гонишь, Ларри. Ну какие это войсковые построения? Толпа и есть. Бабы впереди, тем более.

— Ага, бабы… самые скандальные и немолодые, а за ними мужики, а? Скажешь, нет?! Бабьё как щит, а мужики сзади.

— Щит, — Фыркнул приятель, — такой щит… Мать твою! А ведь серьёзно! Дубинкой такую не отоваришь сходу, а если… суки! Кто же у них такой хитрожопый нашёлся?

Смяв жидковатый полицейский заслон, толпа могучим потоком потекла по Ист-Энду[83]… не вся. Ручейками выплеснулись агрессивно настроенные подростки, анархисты, националисты…

Толпа едина только в ненависти к власть имущим… и полицейским! Прочие ненавидели кто иностранцев, кто…

Витрины магазинчиков и заведений начали сыпаться осколками под градом булыжников. Впрочем, булыжники ещё не самое страшное… они обезличенны, и кто там разбил стекло, понять сложно. А вот когда деловито разбивают витрины заготовленными дубинками, не пряча лица, это уже серьёзно.

— Погром, — Обречённо сказал старый еврей, приехавший в Нью-Йорк из Могилёва ещё до Русско-Японской. Ныне он, не способный работать по ветхости, сидел целыми днями перед своей сапожной мастерской, где заправляли внуки, общаясь с прохожими, и помогал по мере родным, завлекая клиентов.

— Погром, — Прошелестело по улице, когда решительно настроенный люд начал врываться в заведения. Сперва грабить, потом… потом начался пожар.

Зажав в зубах давным-давно погасшую папиросу, Киров сидел вечером в своём кабинете, не включая свет. Думы невесёлые.

— Как же так, товарищ Макс?

Полный ненависти взгляд, случайно замеченный в оконном отражении, а дальше сработало чутьё старого подпольщика. Хрен бы он дожил до Октябрьской, если бы не имел сверх развитую интуицию!

Насторожившись, решил проверить. Серия нехитрых, но продуманных уловок… если есть конкретный подозреваемый, это несложно. Не нужны «железные» доказательства — чай, не документы для следствия собирал.

Ненавидит!

За что?! Он сам тогда пришёл тогда посреди ночи. И это он сказал «Я доверяю только товарищу Сталину и вам!» И ненависть! Откуда?!

Поговорить по душам? Были и такие мысли, но решил отложить их и понаблюдать ещё, и не зря.

Мильдочка… его вторая жена по сути. И Сашенька, сынок… Какими глазами смотрел на них Прахин! Ненависть, зависть, боль… ревность. Не его, Макса, женщина. Не его сын. Вот оно что…

Бывает. Сталкивался с такими ревнивцами, ещё будучи Костриковым[84].

Тяжёлый случай, очень тяжёлый. С осложнениями. Будь Прахин обычным милицейским чином, никаких проблем! Организовать перевод куда-нибудь в Уфу, и забыть.

Глава милиции Ленинграда, глава милиции Ленинградской области, глава ДНД СССР, кандидат в члены ЦК… Слишком много титулов у одного человека. И в чести у Кобы.

Он, Киров, тоже в чести. Но идти против «товарища Макса», можно только при наличии железобетонных доказательств. А как их соберёшь в таком случае? В НКВД обращаться?

Там-то будут рады, да… но Коба не простит. Не тот нынче политический момент, чтобы давать лишний козырь в руки «клана НКВД». Мда… точно их назвал тот японский коммунист… Как его там? Да неважно, впрочем.

Как проверить?! Есть у него свои люди. Верные — случись что, и на смерть пойдут! Но не то, не то… здесь топтуны нужны, опера. Много… или один-два, но высочайшего класса.

— А вот здесь можно поработать, — Пробормотал Сергей Мироныч, попытавшись сделать затяжку, — Что за чёрт!?

С раздражением сломав потухшую папиросу, он утопил её в механической пепельнице, подарке рабочих Путиловского завода. Полюбовавшись, как толстомордый бронзовый буржуй поедает «бычок», смешно щёлкая широкой пастью, немного успокоился и закурил новую, не обращая внимания на кислый вкус во рту.

Опера высокого класса, способные на глазах у наблюдателя раствориться на пустынной улице с тремя прохожими, и найти сведения хоть в логове уголовников, хоть в глубоких недрах скучнейшей, насквозь бюрократизированной конторы… есть такие. Имеются и должники среди них, как без этого.

Без грязи… за кого заступился при очередной чистке рядов, другому дефицитных заграничных лекарств для дочки помог достать. За свои деньги, между прочим!

— Может… — Киров потянулся к телефону, но одернул сам себя, — Шалишь, брат!

В том, что он остался без присмотра «товарища Макса», Сергей Мироныч сильно сомневался. С самыми благими целями, разумеется. По-крайней мере, именно так на месте Прахина он объяснил бы сотрудникам.

И… от этих мыслей похолодел затылок… доверенные боевики у Макса точно есть.

Бывший тот… Мильдочкин… как его, а?! Уголовники! Ха! Может и уголовники… но всё равно люди Прахина. Пусть не сами, пусть чужими руками… но есть связи в этой среде, есть! Из тех, что поосторожней и посерьёзней. Не хулиганьё, а «Иваны», помогающие серьёзному человеку в обмен на покровительство.

А что? Это в Ленинграде тишь да гладь, а где-нибудь… в Петрозаводске, скажем, могут и сидеть неприметные кооператоры. Работают ни шатко ни валко, да выезжают иногда в командировки. На заготовку сырья или… не суть.

А ДНД? Что, мало там людей, едва ли не обожествляющих «товарища Макса»? Полно!

Романтичный и загадочный, да и ещё и… Киров поморщился, неохотно признавая очевидное… образцовый экземпляр мужчины. Прямо хоть сейчас на выставку сельского хозяйства, производителя хренова!

— Телефон, значит, нет. Что тогда остаётся… сигнал? Хм… в подполье работало, так почему и нет?

Оперативник умён и опытен, умеет, и главное — привык читать постоянно «знаки». Профессиональная обязанность, как ни крути. Даже профессиональный перекос, если верить рассказам Старого.

Что, неужели ничего такого не найдётся, что опер расшифрует как очевидную просьбу о встрече? Такое, чтоб Старому очевидно, а вот остальным — не очень.

Самому… Киров задумался — как ни крути, но слежка. Да и странно будет, если глава Ленинграда начнёт рисовать на заборе неприличные слова или загадочные рисунки. Делегировать кому-то? Здесь свои трудности.

В принципе, оба варианта решаемы. Задачка тяжёлая, но что он, не справится?! Справится… кто бы что ни говорил, а Ленинград кому попало не доверят. И ленинградские рабочие, самые передовые в мире, тоже кому попало не поверят. А ему вот верят. И доверяют. Потому как своими глазами видят перемены к лучшему.

Любимчик… ха! Работать нужно уметь, тогда и сами в любимчики попадёте! Хоть Сталина, а хоть и самой партии. Работать!

Зажав свёрнутую в рулон газету, немолодой мужчина отошёл от киоска с печатной продукцией, и как-то очень ловко ввинтился на подножку проезжавшего трамвая.

— Передайте, — Гривенник лёг в протянутую потную руку, — до Хамовников[85].

Двадцать минут спустя он оказался на месте службы, в неприметном двухэтажном здании, стоящем в окружении молодых лип и высокого, давно не стриженого кустарника. Как обычно, чуть раньше нужного времени. Хватит, чтобы полистать газету, поглядывая в окно на потихонечку подтягивающихся сослуживцев, заполняющих кабинеты.

Безвредная привычка… позволяющая «читать» характеры людей.

— Сенцова нет, снова опаздывает, — Мысленно отметил мужчина, — Правда, и задержаться может допоздна.

— Ливанов… явно не дома ночевал — рубашка вчерашняя, хотя манжеты и застираны. Неумело. Значит, не любовница? Так… ясно, пьянствовал у товарища. Застирал манжеты, уже молодец — не хочет опускаться, стыдится пьянства. Надо будет намекнуть потом помягче… или с Зиночкой свести?

— Лопатников… пунктуальный донельзя, до… надо будет психиатру намекнуть о пунктуальности, доходящей до мании. Перфекционизм в ту же кучу. Хороший ведь работник, и человек неплохой. Говорят, купировать можно, если вовремя. Советская психиатрия одна из лучших, да и медикаменты, говорят, неплохи новые. На повышение в таком случае рассчитывать Лопатникову нельзя, но всё лучше палаты в Кащенко.

Проводив взглядом последнего опоздавшего, мужчина перелистнул страницу.

— Мироныч, значит? Так… — Сказал он несколько минут спустя и ещё раз перечитал статью, задумавшись глубоко. Речь Кирова перепечатана дословно или почти дословно, да и незачем за ним править — прекрасный ритор.

Но не сегодня. Вроде бы всё и неплохо, но слишком часто встречалось слово «Старый» и производные от него. Глаза спотыкаются.

Вооружившись карандашом, начал делать пометки, то и дело хмыкая.

— … Российская Империя как полицейское государство?

Выйдя из кабинета, Порфирий Иванович закрыл за собой дверь с табличкой «Отдел кадров» и спустился на первый этаж, отыскав курьера.

— Ленинградскую прессу по дороге купишь, — И опережая вопрос мальчишки, — Не к спеху, хотя бы и к вечеру.

Вернувшись в кабинет, кадровик не стал присаживаться. Напротив, скинув пиджак, проделал ряд гимнастических упражнений. Сторонний наблюдатель отметил бы нешуточную ловкость и выносливость, свойственные больше молодёжи, притом не всякой. Однако сам немолодой спортсмен остался не слишком доволен.

Старею, — Пробурчал он, — может, действительно на природу выбраться?

«Природу» Порфирий Иванович понимал несколько отлично от советских туристов… Всё-таки школа Медникова[86] накладывает свой опечаток. Город стал лесом, а люди — двуногой дичью.

Награждение прошло «камерно», хотя вся нужная пресса присутствовала. Несколько дней уже прошло, а нет-нет, да кошу глазами на шейную ленту командорской степени ордена «Данеброг»[87].

Приёмы, приёмы, приемы… везде нужно засветиться новоявленному придворному и дворянину. Принято так.

Мда… смешно немного, но чувствую облегчение. Вроде как вернулся на «положенное» мне место.

Родился дворянином и никогда особо не задумывался об этом. Настолько не задумывался, что многие из хороших друзей даже и не знали.

Привилегий дворянство никаких не давало, а тыкать окружающим в нос… зачем? А вот оказывается, не хватало.

Остался при этом социал-демократом и ни разу не монархистом, но… приятно. Слаб человек. И фалеристика[88] эта… но приятно, чёрт побери!

Лидеры и активисты Центристской партии потихонечку заходят в небольшой зал для совещаний, наполняя его гулом голосом. Старые товарищи, давным-давно знакомые и чаще всего приятельствующие, они вели себя непринуждённо, без лишнего официоза.

Вильгельм Маркс перемещался в этом хаосе, общаясь со старыми товарищами и ничуть не важничая. Первый среди равных умел учиться на ошибках…

Наконец все расселись за овальным столом из полированного ореха, и рейхсканцлер постучал карандашом по хрустальному графину с водой, прерывая разговоры.

— Успеем ещё наговориться, — чуть улыбаясь в седые усы, мягко сказал он, — на повестке дня всего несколько вопросов, которые в скором времени будут обсуждаться в Рейхстаге. Итак… первым на повестке стоит Рейхсвер. Кто желает высказаться?

— Пожалуй, я возьму слово, — Встал заместитель рейхсканцлера и его товарищ по партии, Йозеф Вирт, — Вкратце — предлагаю не звенеть металлом, пугая соседей и настораживая врагов, а пойти другим путём. Прошу…

Помощник раздал присутствующим бумаги.

— Усилить подготовку резервистов, не усиливая официально Рейхсвер? — Поднял голову от документов немолодой Бюлов, — А есть ли в этом смысл? С подготовкой резервистов у нас всё более чем благополучно, вплоть до подготовки пилотов.

— Отсрочка, — Парировал Вирт, наставив на старого приятеля указательный палец, как пистолет, — Тебе ли говорить, как нервно реагируют наши «заклятые друзья» на усиление немецкой армии? Объявив о создании полноценной армии, мы получим сперва полноценную истерику в Париже, а потом и другие последствия. И я не берусь предугадать, чем нам аукнется эта торопливость!

— С такой точки зрения… — Бюлов ещё раз пробежался взглядом по документу, чуть прищурив изрядно выцветшие серые глаза, — согласен. Мера половинчатая, но с учётом изменения нашей политики, вполне резонная. Лишившись фактического сюзеренитета англосаксов, мы должны играть осторожней.

Резкое высказывание Бюлова о сюзеренитете вызвало недовольный гул голосов, что не смутило немолодого политика. Несколько минут Центристы потратили на препирательства, выясняя — где заканчиваются границы сотрудничеств, и начинаются границы вассалитета.

— Вопрос по резервистским организациям, — Поднял руку, как на уроке, молодой долговязый Ленц. Ветераны с трудом сдержали улыбки… впрочем, не все. Ленц покраснел слегка, но упрямо набычил русую лобастую голову с ранней, но вполне заметной сединой на висках и макушке. Школу он окончил всего пару лет назад, но успел показать себя как опытным агитатором и организатором, так и стойким товарищем, став в итоге одним из лидеров молодёжного крыла Центристов.

— По резервистским организациям, — Повторил он упрямо, — Я правильно понял, что каждая из них станет по сути этакой копией рейхсвера?

— Совершенно верно, — Благожелательно кивнул Маркс, — а части рейхсвера возьмут на себя функции Генерального Штаба и гвардии. Такой подход позволит воскресить армию пусть с некоторой задержкой, зато и без «детских болезней», в виде несогласованных действий между родами войск и несовершенной техники, поступающей в войска.

— В таком случае согласен, — Решительно кивнул Ленц, — В свою очередь, предлагаю продумать агитационную и разъяснительную работу среди молодёжи по вопросам реформы. В этой среде много горячих голов, и нужно толком объяснить политику партии, чтобы не вызвать разочарования.

— А сам-то? — Поинтересовался один из политиков постарше, — Ты же за молодёжь отвечаешь!

— За молодёжь — я, — Кивнул Ленц, — но за политику партии в целом — вы, старшее поколение. Так что определитесь сперва с политикой вообще, чтобы я мог говорить чеканно, а не заниматься словоблудием.

— Резонно, — Успокоился ветеран, и уже тише, обращаясь к соседям:

— Я-то думал, зассал мальчик, ответственность переложить хочет. А он просто умный…

Ленц снова покраснел и сжал тонкие губы, закопавшись в бумаги.

Приняв несколько поправок к проекту о Рейхсвере, Центристы отложили документы в стороны. Короткий перерыв на кофе и сигареты, и снова работа.

— Машенька! — Обрадовался рыбак девчушке лет восьми, приближавшейся по тропинке с холщовым узелком, — Ты как раз вовремя свеженького хлебушка принесла, у меня и уха аккурат поспела! Садись поснедай!

Разлив наваристую жидкость по металлическим мискам, немолодой мужчина выложил на листы лопуха крупные куски вареной рыбы, чтоб остыли, и принялся несколько назойливо потчевать гостью. Как это бывает у мужчин, он суетился вокруг ребёнка, сам не притрагиваясь к миске.

— Ты ешь-ешь! — Суетился он, — С травками! Вы в деревне и не едали никогда такую!

Пятнадцать минут спустя девочка вприпрыжку бежала по тропинке, ведущей в деревню, а Порфирий Иванович смотрел вслед с лёгкой улыбкой. Старый филер с равным успехом мог стать незаметным или выпятить часть внешности или характера так, что цельный образ решительно не задерживался в памяти.

Образ словоохотливого зануды, от общения с которым даже у терпеливых людей начинали ломить зубы несколько минут спустя, хорошо ложился на облик канцелярской крыски.

Сослуживцы не удивятся, случись им выслушать характеристику Иваныча от деревенских. Ну, выбрался в кои-то веки горожанин на природу… он и так-то та ещё зуда. Да и преувеличивают, наверное, мужики — не показался им человек, бывает!

Дополнял образ человека, с которым хочется как можно меньше общаться, старательно подобранное местечко для лагеря, полное комарья. По всей Карелии такое искать будешь, а гаже не найдёшь! Но красиво, это да. И уха… с травками. Редкая гадость на самом деле.

Усмехнувшись, Иваныч выплеснул остатки из котелка.

— Всё для дорогих гостей, — Пробормотал он негромко, — Интересно, чем же девчуля провинилась, что её ко мне послали?

Уверенный, что в ближайшие пару дней деревенские его не потревожат, он за полчаса «расставил декорации» таким образом, чтобы не слишком внимательный следопыт искренне уверился — Иваныч здесь где-то рыбачит, только отошёл ненадолго. Пару «стратегических» проходов он «заминировал» — естественным образом, так сказать.

— Старею, — Вздохнул он, — не нужно ведь всё это, в самом-то деле!

Притопив в прибрежных кустах долблёнку, Порфирий Иванович аккуратно сошёл на берег, ступая сапогами по упавшему древесному стволу.

— Опаздывает, — Пробормотал он, сидя в кустах у железнодорожного полотна, и поглядывая на карманные часы в корпусе из меди. Но тут, как по заказу, послышался паровозный гудок. Длинный состав товарняка, пыхтя, начал заворачивать на повороте.

Только тень мелькнула, и вот Порфирий Иванович устраивается в собачьем ящике[97] под вагоном. Привычно.

Пару часов спустя в предместьях Ленинграда сошёл типичный пролетарий из тех, что берутся за любую, не слишком квалифицированную работу. Умеренно работящий и не слишком умеренно пьющий. Не самый приятный типаж, но несомненно благонадёжный.

— Однако! — Выдохнул Брюнинг, ознакомившись с предложением Ленца, — Растёт смена.

Прикрыв глаза, он отложил бумаги, ненадолго задумался и решительно взялся за телефон.

— Йозеф? Генрих беспокоит. Свободен? Не утруждайся, сам подъеду.

Положив трубку, мужчина сгрёб бумаги и поколебавшись немного, взял пистолет из ящика письменного стола. Зажав папку подмышкой, профессионально проверил наличие патронов, и сунул оружие в карман пиджака.

— Герр… — Начал было вставать личный помощник в приёмной.

— Собирайся, Алекс.

Отставной гауптман коротко кивнул и привычно экипировался, одев под пиджак бронежилет и сбрую с двумя пистолетами. Поколебавшись, посмотрел на серьёзное лицо патрона и подхватил автомат, для которого в автомобиле есть специальная стойка.

Правые в Германии притихли после недавних событий, но народ это резкий и способный на самые решительные действия. Брюнинга они ненавидели особо, почитая предателем, и несколько покушений сорвалось буквально на подступах к политику.

— Со мной, — Коротко бросил Брюннинг, когда автомобиль подъехал к резиденции Вирта.

— Эге, — Подумал отставной вояка, закончивший Великую Войну командиром роты штурмовиков. После демобилизации для него мало что изменилось. Сперва командованием одним из «партийных» штурмовых отрядов, а потом открылся талант диверсанта, — похоже, нужна моя консультация.

И он не ошибся.

— Ознакомься, — Брюнинг передал Вирту документы, — молодой наш отличился.

— Подленько, но эффективно, — Оценил Вирт после прочтения, — Твоё мнение?

Он вопросительно уставился на гауптмана, ознакомившегося с документами ещё в автомобиле.

— Хм… волчонок растёт, — Усмехнулся военный уголком рта, — такого натаскать как следует, и будет прекрасный штабной.

— Хотя… — Он ещё раз пробежал по документам глазами, — скорее офицер разведки. Ну или, хм, политик. Убить этого… Шикльгрубера несложно, но чревато осложнениями. А так… красиво, как ни крути. И главное, просто.

— У вас есть люди в его окружении? — Требовательно уставился Брюнинг на подчинённого.

— Разумеется, — Тот даже немного обиделся, — В близком круге несколько осведомителей. Слабоваты в коленках, но информацию поставляют исправно. Доверить им что-то серьёзнее доносов нельзя, но и… пожалуй, и не нужно.

— И каков будет план? — Осведомился Вирт, встав к небольшому бару, замаскированному под книжную полку, — шнапс?

— На травах, — Согласился офицер, принимая не только стакан с алкоголем, но и ответственность за операцию, — Достаточно простой. Компрометация и наркотики, значит? Прозит!

— Ближнее окружение Адольфа трогать не будем, — Гауптманн, смакуя, отпил глоток, — здесь молодой прав, за каждым из них десятки глаз следят. А на косвенных красиво можно сыграть.

— Где я ошибся? — Напряжённо думал Адольф, обоими руками вцепившись в пивную кружку. Рядом галдели друзья и соратники, количество которых изрядно уменьшилось после той неудачи, — Где?!

Покосившись на окружение с изрядной злобой, сдержал вспышку гнева. В последнее время перепады настроения стали значительно чаще.

Глаза поймали деловитую белокурую официантку, тащившую к соседнему столику десяток кружек, забавно высунув кончик розового язычка, и несостоявшийся рейхсканцлер улыбнулся невольно.

— Да… вот такие милые фройляйн и становятся потом прекрасными жёнами и матерями, рожая и воспитывая настоящих арийцев!

— Славная девица, — Согласился Геринг, проследив за взглядом вождя и друга. Адольф снова погасил вспышку раздражения, в последнее время с языка срываются мысли. Не раз уже… может, стоит принять предложение и подлечиться?

— Дружище! — Потеснив Геринга, уселся на скамью Томас Плютцер, приобняв Адольфа за плечи громадной ручищей, — Отбрось на сегодня все тревоги! Сегодня ты среди товарищей по партии и просто хороших людей. Да, сорвалось… зато ты знаешь теперь цену тем, кто ушёл. С тобой остались те, кто верят в тебя! Те, кто любят тебя!

— Хох! Хох! Хох! — Зазвучало в пивной, партайгеноссе сочли слова Томаса достойным тостом, дружно опустошив кружки.

Кривовато улыбнувшись, несостоявшийся рейхсканцлер поддержал их и почувствовал, что его отпускает это дикое напряжение… Славный всё-таки парень, этот Плютцер! Настоящий ариец!

Поймав взгляд куратора, Мартина чуть улыбнулась, высунув кончик розового язычка. Правое крыло НСДАП она, дочь убитого депутата Баварской Советской Республики[100], искренне ненавидела, и с полным на то основанием считала Гитлера предателем[101], виня его в смерти отца.

Предложение гауптмана о мести, студентка фармакологического отделения приняла с восторгом, и даже подала несколько ценных идей. Помимо банальных наркотиков есть и более интересные вещества…

Куратор еле заметно кивнул в ответ, полезная девочка… и не «красная», что характерно. Скорее «розовая», но больше в память об отце, да отчасти из-за понимания, что на старых имперских идеях далеко не уедешь, а стоять на месте тоже нельзя.

Изображая скуповатого человека, приходящего в мюнхенскую пивную скорее за «фоном», чем за пивом, куратор отпивал время от времени крохотный глоток и пыхал трубкой, попутно отслеживая лидеров и активистов отколовшегося от НСДАП правого крыла. Интересные люди… особенно с препаратами.

Потихонечку, по чуть-чуть… и не вполне адекватное поведение видно всем, кроме самих партайгеноссе[102]. Геринг, правда, что-то там подозревает, но он сам наркоман со стажем, и не видит ничего страшного в том, что товарищи разделяют с ним «небольшой порок». А что отрицают… так он, Герман, тоже отрицает!

Лёгкая неадекватность видна и постоянным посетителям пивной. А ещё кафе, баварского ресторанчика, кегельбана… Плотно обложили, да. В каждом из заведений, любимых вождями нацистов, свои люди.

Кельнер[103], повар, полотёр… Способов донести препараты до адресата полно. Для человека понимающего.

И… куратор усмехнулся… окружение. Новые люди среди нацистов, такие бравые парни… только «слабозадые». Многие педики неровно дышат к военной форме, маршировке и прочим атрибутам мужественности. И к мужественным борцам… за что бы то ни было. Главное здесь — униформа и аура мужественности.

Предпочтения не выпячивают, да и… кого этим удивишь? После Рёма?

А чуть погодя может получиться очень, очень интересно. Куратор усмехнулся… и почти тут же насторожился. Что его напрягло, он и сам поначалу не понял.

— Дружище! — Плютцер придерживал Адольфа, которого изрядно развезло, — А давай ко мне?

Лицо гиганта дышало искренней заботой и симпатией, а голос… воркующий.

Куратор перевёл взгляд на фройляйн, которая смотрела на это торжествующим взглядом.

— Дура… — Простонал он, вспоминая, что девице всего девятнадцать, и понятия о дисциплине у неё нет… Впрочем, как нет и понятия о конечной цели акции. Компрометация? Ну вот она… на глазах.

Что ещё нужно? Подвернулся шанс, она и воспользовалась, ломая тем самым сложную многоходовку.

Резким жестом мужина подозвал фройляйн.

— Тёмного, к нему колбасок! — И уже много тише, — что подсыпала?

— Диу…

— Что будет в результате!? — Рыкнул куратор.

— Педику — возбуждение и снятие тормозов! Предателю, — В голосе звенит торжество, — заторможенность сознания и покорность.

Мужчина простонал сквозь зубы… впрочем, ещё не всё потеряно. Что-то такое они и намеревались сделать, просто чуть позже и не наспех.

Выскользнув из пивной, он подал условленный знак наблюдателям. Наспех, всё наспех…

— Перестарались любовнички, — С суховатой брезгливостью констатировал криминалист, снимая перчатки.

— Вы хотите сказать…

— Я сказал ровно то, что хотел, — Отрезал криминалист, собирая инструменты, — После вскрытия могут всплыть какие-то подробности, но насилия не было, всё по… хм, любви. Сфинктер смазан, во время акта был расслаблен, синяков и царапин нет.

— А от чего тогда подох?

— Скорее всего, наркота, — Пожал плечами криминалист, — Намешали всякой гадости, и вышла передозировка. Или сердце слабое, а его амфетаминами и кокаином подстегнули. Частое явление в этой среде.

— По самоубийце что?

— Застрелился, — Усмехнулся криминалист, поправив перед зеркалом в прихожей седые усы щёточкой, — Точнее только патологоанатом скажет, но предварительно.

— Герр комиссар! — Косясь на вредного криминалиста, доложил сотрудник, установили личность затрах… убитого. Некий Гитлер…

— Дева Мария, — Выдохнул комиссар, представивший себе груз ответственности. Сейчас начнётся… чтобы он ни сделал, а недовольные в таком деле будут всегда. Политик, чтоб его!

Покосившись на искажённое лицо убитого, «поплывшее» от жары, с трудом удержался от ругательств.

— Политическая полиция, Мюллер[104]! — В квартиру вошёл невысокий кареглазый человек, бритый почти наголо. Только небольшой пучок волос, разделённый прямым пробором, «украшал» голову, — мы забираем это дело!

— На здоровье, — Не скрывая облегчения, сказал по-русски комиссар, отсидевший два года в плену, — удачи!

— Твою мать! — Выругался сквозь зубы Дан, сворачивая к обочине, — Извини, милая.

Хорошенькая блондинка чуть смущённо кивнула, принимая извинения. Встречаться они начали недавно, но молоденькой барышне из хорошей семьи отчаянно нравился порой грубоватый, но очень искренний мужчина.

— Подойду поближе, — Сказал он, вылезая из автомобиля, — Посиди пока тут ладно? Гляну, много ли там народа, а то в объезд уж больно долго.

— Здорово, парни! — Сдвинув шляпу на затылок, издали поздоровался он с взвинченными копами, преграждающими путь демонстрантам. Чемпиона Олимпийских игр по тяжёлой атлетике в звании лейтенанта полиции узнали, и немного успокоились.

Поздоровавшись с каждым за руку и рассказав несколько коротких баек для сброса напряжения, Дан Ларсен пробился к лейтенанту Эйбу, возглавляющему полицейских.

— Что там?

— Коммуняки, — Выплюнул Эйб, — глянь!

Дан легко влез наверх импровизированной баррикады, за которой стояли полицейские, и присвистнул. Красных флагов и впрямь избыток… Не то чтобы там сплошь коммунисты или хотя бы социалисты, вот уж нет!

Спасибо университетским знакомым, в политике теперь Дан разбирает недурственно.

Настоящих социалистов там — раз-два и обчёлся. Флаги здесь скорее символ сопротивления ненавистному режиму. Хотя… кто знает!

— Мда… — Шляпа ещё больше сдвинулась на затылок и Дан спрыгнул, — поеду я, пожалуй… или нет.

Вздохнув, Ларсен покосился на Эйба, с ненавистью вглядывающегося в приближающихся демонстрантов. Крови будет много… порукой тому автоматы в руках копов, и хорошо известная жестокость Эйба Винслоу, люто ненавидящего «комми».

— Слышь, Эйб, — Тронул он копа за плечо, — А давай я с ними поговорю? Может, и послушают.

Щека Винслоу дёрнулась, но после короткого раздумья он кивнул. Жестокость и ненависть к комми приветствуется властями… но и меру надо знать!

— Попробуй.

Вразвалочку выйдя за баррикаду, Дан снял шляпу и, обмахиваясь ей, направился к демонстрантам. Завидев переговорщика, да ещё столь именитого, передние ряды остановились.

— Дан…

— Дан Ларсен…

— Тот самый…

— Чемпион…

— Народ, — Начал коп, — все ваши требования я знаю и…

— Что ты знаешь? — Возмутился худой озлобленный мужчина, решительно раздвинувший ряды демонстрантов, выходя навстречу, — А знаешь, каково это, когда детям жрать нечего? Жрать, чемпион! Не мяса купить, а хлеба не на что?!

Худой, почти истощённый мужчина контрастно смотрелся с атлетичным Даном, и толпа начала заводиться.

— Куда ему!

— Гля какой здоровило! Этому и дубинки не нужно, чтобы народ гонять!

Ларсен вспотел… на такое отношение он никак не рассчитывал. Думалось почему-то, что выйдет, расскажет несколько баек, посочувствует немного, да и уговорит разойтись. С менее радикальной публикой это могло пройти, но не сейчас.

— Парни! — Упрямо набычился коп, пытаясь найти слова, и неожиданно нашёл…

— Не нарывайтесь! Сейчас, — Выделил он голосом, — не нарывайтесь.

— А то что?! — Истерично поинтересовались из толпы, — пулемёты? Нам, знаешь ли, всё равно помирать — от голода. Так лучше от пуль сдохнуть!

— Выборы! — Повысил голос Дан, — Выборы, народ! Среди вас найдётся кто-то, кто поддерживает Гувера? Нет!? Я почему-то так и думал!

Он поднял руки, пытаясь отыгрывать баптистского пастора.

— Я не прошу вас прекращать борьбу! Боритесь! Ведите агитацию в пользу кандидатов, которых считает своими. Разъясняйте… А с демонстрациями потерпите. Немного! Выборы скоро, тогда всё и решится!

— Рады приветствовать вас… — Распинался на скверном датском упитанный представитель СССР, то и дело щеривший в улыбке редкозубый рот. И кто ему сказал, что улыбка красит?! Так-то да… но не в его случае, однозначно. Выглядит как лягух, которому студенты зубного техникума смеха ради сделали щербатую вставную челюсть. Противно и самую малость смешно. Вот, опять щерится…

Нацепив отстранённо-вежливое выражение и даже не пытаясь делать вид, что слушаю, гляжу по сторонам, оглядывая знакомый-незнакомый вокзал.

Датская делегация в этот раз представлена максимально широко, почти сотней членов. Советская принимающая сторона пригнала за намиспециальный состав повышенной комфортности. Престиж страны! Кстати, действительно комфортный.

Олимпийцы из «лоялистов»… да, не всех допустили. Заведомо «красных» отмели ещё при отборе в сборную, но и «розовые» в стране Советов оказались не нужны. Леваков умеренного толка в Дании хватает, и сказать что-нибудь «лишнее» в интервью советской прессе могли бы запросто.

Социальные преобразования в СССР служат предметом неустанной гордости советских властей и чего скрывать — тараном для аналогичных преобразований на Западе. Похвалит какой-нибудь простодушный Янсен социалистическую пенсионную систему, да пожалуется на недостатки системы родной, и то-то радости будет советским газетам!

Хуже живут граждане СССР, пока хуже. Но… оптимистичней, что ли. Образование, санатории и пионерские лагеря — козырь мощный, перебить сложно. Даже при наличии коммуналок и карточной системы.

Вот чтобы не случилось неприятного для датских властей «нежданчика», в состав олимпийской делегации вошли кадры проверенные, вполне довольные существующим порядком вещей. В основном либо обеспеченные граждане, либо откровенно недалёкие патриоты, у которых при виде флага и звуке гимна наворачиваются слёзы гордости за страну.

Отдельно политики, экономисты и юристы. Все как один в возрасте, моложе сорока не найти.

Инженеры и технические специалисты вообще, включая десяток высококвалифицированных рабочих. Из тех, кто давно заработал не только на собственный уютный домик, но и детишкам на колледж. Консерваторы из консерваторов — даром, что передовым отрядом пролетариата числятся.

Ну и деятели культуры, куда же без них. Хм… нас. Кинорежиссёр, как ни крути, пусть даже всего один фильм за душой.

А ещё олимпиец, личный представитель Его Величества в делегации от датского парламента…

Правда, много от меня не ждут. Так… связующее звено и этакое воплощение «Датской мечты» на новый лад. Приманка для газетчиков.

— … автобусы отвезут вас в гостиницу, — Заканчивает щербатый, снова улыбаясь.

— Дорожная, — Слышу краем уха на русском бойкий тенорок, — авторства Стального Макса!

— Воины-интернационалисты, — Усмешливо говорит представитель посольства, еле заметно кивая на группу военных, — из Югославии[105] прибыли.

Начал бравый морпех[107] с орденом Красной Звезды на груди, растягивая гармошку.

Не прерывая игры, морпех приложил два пальца на петлицы, подмигивая зареготавшей публике.

— Никакой политики, — Собрав всех в одном купе, одышливо поучал спортсменов глава группы, водя перед собой артритным пальцем, жёлтым от табака, — никакой! На провокационные вопросы не отвечать!

— А если не провокационный, а так… непонятный, — Озадачился недалёкий Флечтли, сдвинув фетровую шляпу на набриолиненные волосы, — то чё?

— Улыбаемся и машем, — Негромко процитировал прижатый к окну Дан дальнего родича.

— Вот! — Мистер Лебовски назидательно ткнул в сторону копа палец, — Золотые слова! Не знаешь, что сказать? Молчи, за умного сойдёшь! Улыбайся и делай вид, что не расслышал или не понял вопроса, а сам отвечай на следующий. Или просто начинай рассказывать, как тебе понравилась встреча, и какие здесь милые девушки.

— А ты, — Выцветшие глаза с желтоватой склерой уставились на Ларсена, — чтобы так и отвечал! Чтоб никакой самодеятельности, вроде той демонстрации!

— Да я…

— Ты! Чудом отвели тебя от статьи за агитацию! Всё понимаю, но и сам ты не маленький. Подставился, и крепко подставился!

Состав начал останавливаться, и спортсмены разошлись по своим купе за чемоданами, натягивая на лица улыбки.

Первым на перрон вышел Дан. Рослый, атлетичный, с правильными чертами лица, да ещё и олимпийский чемпион… Ход беспроигрышный, толпа радостно взревела, а небольшой духовой оркестр заиграл гимн.

Олимпийцы, остановившись где стояли, дослушали его до конца.

— Неувязочка, — Мелькнула мысль у Дана, нахватавшегося в университете левых идей и ставшего несколько циничней, — гимн попозже надо было начать.

— Чарльстон приветствует славных сынов Америки! — Восторженно начал мэр, позируя перед фотографами и оператором, — Славные олимпийцы…

Дан слушал краем уха, только чтобы не пропустить, если вдруг обратятся к нему лично. Что там нового услышит? Одиннадцатая остановка, меняется только антураж, да и то незначительно.

После речи мэра на перрон высыпали девушки с букетами и венками, и пару минут спустя олимпийцы напоминали ходячую цветочную лавку. Коди Брайан привычно расчихался — аллергик чёртов. Привычные извинения со ссылками на аллергию, привычные извинения мэра…

— Ситуация в шахтёрских городках накалена до предела, — Рассказывал Сергей, спрятав усталое лицо за пивной кружкой, — но битва у горы Блэр[120] местным памятна.

— Боятся? — Негромко поинтересовался Родригес, бросая в рот орешек и едва успев придержать пиво на пошатнувшемся столе, — Да тише ты, дурень кривой!

Нетрезвый работяга, расшалившийся с товарищами и едва не опрокинувший стол, смущённо улыбнулся и отошёл. В другое время и с другими людьми он затеял бы драку, но Сергея шахтёры знали как человека, связанного с профсоюзом, а «паровозом» с ним шёл и Родригес.

— Боятся, — Согласился русский печально, — Да и как не бояться-то? Сколько убитых, сколько по тюрьмам… до сих пор аукается.

— Такой народный порыв и… Да что там говорить! — Испанец безнадёжно махнул рукой.

— Оглядываются друг на друга, — Продолжил собеседник, подняв кружку к губам и делая символический глоток, — Взорваться могут в любой момент, но…

— Детонаторы нужны? — Прищурился Хосе, — Да чтоб не только в округе Логан рвануло, а и в других местах?

— Угум, — Снова глоток. Сергей научен горьким, ещё дореволюционным опытом: у властей всегда может найтись человек, способный читать по губам. Каких товарищей тогда потерял…

— Восстать готовы все, — Продолжил он, — только уверенность должна быть, что именно ВСЕ встали. Не шахтёры одного округа, а как минимум в целом штате.

— Но… — Русский постучал пальцами по столу и выдохнул, — колеблются. Терять им нечего, но надежда на изменение к лучшему пока теплится. Многие на Лонга глядят, как на мессию. Дескать, нужно только потерпеть.

— Проходили, — Скривился Хосе, — как там в вас в России было? Добрый царь батюшка? Пока не дошло, что менять нужно всю систему, то на царя надеялись, то на нового министра. Так?

— Так, — Усмехнулся Сергей, — Шахтёры мне крепко русских напоминают. Терпят до последнего, но если уж встали, то всё — цунами, всех без разбора сметут.

— А если… — Заметив краем глаза любопытствующего в углу, Родригес последовал примеру русского, спрятав губы за пивной кружкой, — скоординировать их действия на случай введения военного положения Гувером?

— Эти могут, — Меланхолично согласился Сергей, — я бы даже сказал — точно попытаются. Верхушка армии по большей части откровенно профашистская, а режим чрезвычайного положения для «Защиты от коммунистической угрозы» — манна небесная для высших офицеров. Армия… этот аргумент может оказаться слишком серьёзным при подготовке отрядов. Помнят…

— А если армию не упоминать? — Предложил Хосе, чуть наклонившись вперёд, — Поначалу, по крайней мере. Готовить к битве с охранниками частных фирм и штрейкбрехерами.

— Хм… — Сергей не понаслышке знал шахтёрский труд и понимал хорошо понимал мышление работяг, — в таком ключе можно. Я бы, пожалуй, добавил ещё и помощь законно избранному президенту. В этой среде все за Лонга, но проблема с выборщиками проявится почти наверняка. Это как минимум.

— Значит? — Подтолкнул испанец замолчавшего товарища.

— Да! От нас требуется координация между профсоюзами, — Сергей поскрёб ногтями густо разбавленную сединой щетину на подбородке, — Это я на себя возьму, остались связи с былых времён. Эльзу с её ребятками мне в подчинение и… с Нортоном[121] придётся договариваться.

— Многовато у нас религиозных деятелей получается, — Озадаченно пробормотал Хосе, — но хорошо, других вариантов всё равно нет. Гордыня в данном случае хуже смертного греха. Хотя и соглашательство… бог с ним. Договорились, координация на тебе. С оружием… с оружием много хуже. Доступ в арсеналы есть, но нам не просто доступ нужен, а доставка по местам. С этим плохо. Совсем плохо.

— Москва, — Скривившись, выдавил Сергей, — Надо выходить на Коминтерн. Как бы я к ним не относился, но структуры Коминтерна пронизывают весь земной шар.

— Но, Серж, как же быть с еврейским вопросом?

Русский, не отвечая, потянулся за кисетом с табаков и начал крутить самокрутку[122].

— Не знаю, — Наконец сказал он, ухватив подрагивающими губами цигарку, — Умом понимаю, что нужно как-то использовать структуры Коминтерна, но получается, что вслепую. Блять! Вот поневоле антисемитом станешь! Интернационалист вроде, а как столкнусь…

Сделав несколько затяжек, Сергей замолчал. Ситуация с «еврейским вопросом», как выразился Хосе, стояла остро. Структуры Коминтерна опирались во многом на евреев, с их разветвлёнными родственными связями по всему миру.

Не только, и даже не столько на них, но… Сохранение информации в таком случае почти невозможно. А разобрать, кто там из тамошних евреев истинный интернационалист и борец за правое дело, а кто устроился ради возможности помогать родственникам, не способны, наверное, и сами евреи.

Сольют. Почти наверняка сольют. Шанс, что какой-нибудь комиссар Шломо чисто по-родственному предупредит нью-йоркского финансиста (и по совместительству кузена) Соломона, о грядущих неприятностях, приближается к абсолюту.

Собственно, вся история Коминтерна показала, что вреда для Советского государства от этой структуры чуть ли не больше, чем пользы. Информация «по-родственному» текла не только в Союз, но и из Союза.

— Недаром Сталин прижал их, ох недаром, — Пробормотал Сергей, — Блять! Получается, что нужно выходить либо напрямую на Кремль, минуя Коминтерн, либо договариваться с южанами?

— Я против Кремля! — Рубанул ладонью Хосе, — Москва любит подминать под себя революционные движения, а в нашем случае это скорее минус. Лонг на такой союз точно не пойдёт. Да и не факт, что наш договор с Кремлём пройдёт мимо Коминтерна. А в этом случае всё насмарку.

— Юг не лучше, — Русский мрачно выдохнул струю табачного дыма в сторону, мельком глянув на короткую драку в углу бара, — Лонг, несмотря на все свои христианские закидоны, вполне себе интернационалист, насколько это вообще возможно для южанина. А эти идейные потомки конфедератов сами те ещё фашисты. Замараемся, Хосе. Негры на каждом фонарном столбе висеть будут, да и к социалистам многие из них относятся немногим лучше.

— Здесь бы я поспорил, — Мотнул головой испанец, — Как бы к ним не относиться, но в парламенте Конфедерации заседали представители индейских племён, да и чёрные полки за них воевали, вполне себе добровольческие. Нет, Серж, ты не прав. Клише.

Русский усмехнулся, туша самокрутку в грязном блюдце, но промолчал.

— Проблема с Югом в другом, — Продолжил испанец, — слишком они… конфедераты. Единое командование? Забудь! В каждом округе свой главнокомандующий найдётся! А вот влиться в ряды, так сказать, они вполне способны. Когда… и если начнётся заваруха, они вполне способны взяться за оружие. Главное здесь — подготовить почву и «правильные» лозунги. Подготовить их, и на втором этапе они могут стать союзниками.

— Другое дело, что не хватает сил для первого этапа, — Мрачно подытожил Сергей, — точнее даже — оружия.

Снова воцарилось молчание.

— Значит, никаких союзников, — Задумчиво подытожил Хосе, — слишком ненадёжны. Скверно.

— Н-да… Хотя знаешь, — Мрачновато усмехнулся русский, — может, оно и к лучшему. Что Москва с её Коминтерном, что южане — всё это политическая проституция. Можно соглашаться на любые коалиции, но только до тех пор, пока они не вступают в противоречие с политическими убеждениями. Что Юг, что Москва…

Он усмехнулся молча, и закурив по новой, продолжил:

— История Революции в России показала, что для захвата власти нужна прежде всего революционная ситуация и решительная, боевитая партия с крепкой дисциплиной. Революционная ситуация в США назрела давно, но местные фашиствующие власти умело сеяли рознь в рабочей среде.

— Расовые проблемы не забудь, — Добавил Хосе, — Распоследний белый оборванец уверен, что он всяко лучше какого-нибудь итальяшки или «ниггера».

— Не без этого, — Согласился Сергей, затянувшись, — Революционная ситуация у нас есть, а вот с партийной дисциплиной и агитацией пока проблемы. Помню, сколько было эсеров… и где они? Власть перехватила небольшая партия большевиков.

— Предлагаешь сосредоточиться на агитации и партийной работе? — Подобрался испанец.

— А у нас есть другой выбор? — Вопросом на вопрос ответил Сергей. — С союзниками совсем плохо. Можно сказать — нет у нас союзников. Лонг и Нортон в лучшем случае попутчики, и то… Значит, усиление агитации, не просто вербовка, но и разъяснение политической программы.

— Время… — Родригес откинулся на спинку стула и задумался, — хотя ты прав, выбора у нас всё равно нет. Значит, все силы на агитацию.

— Побольше конкретных примеров, — Предложил русский, — местные любят графики, фотографии и списки. Концентрационные лагеря для беженцев из Оклахомы в Калифорнии[123], к примеру. Фотографии детей, списки людей с адресами, графики. Потом — Чикаго. Помнишь ту историю, когда голодные учителя штурмовали банки? Напомнить.

— И горы гниющих продуктов, закапываемых в землю, — Добавил Хосе, — Власти стравливают горожан с фермерами. А показать реальную ситуацию, так не друг на друга злиться будут, а на власть, на капиталистов. Успеем ли?

— А куда мы денемся? — Философски пожал плечами Сергей, — Нужно сейчас раскачать ситуацию до предела, чтобы Лонг с его христианским социализмом воспринимался обывателями как «меньшее зло». Иначе, дескать, новая Гражданская, только много хуже.

— Осталось только придумать, как нейтрализовать самых активных профашистских вояк, — Пробормотал Родригес, — иначе получим мы на свою голову правый переворот!

— А что тут думать? — Родригесу показалось, что в полумраке грязного бара глаза русского сверкнули красным, — Террор! Индивидуальный террор наиболее активных фашистов. Не только их самих, но и членов их семей! Помнишь? «Блажен, кто…»[124] Только так!

Сергей моргнул, и наваждение пропало… но озноб остался. Родригес понимал дикую, ветхозаветную правоту русского, но не принимал её душой.

Вроде бы и правильно — око за око… да и убийство полковника Эйзенхауэра с семьёй сильно остудило пыл фашиствующей армейской верхушки. Не привыкли они к тому, что чернь может поступать с ними так же — семьями, под корень…

Но…

— Я не могу позволить себе умереть! — Рявкнул немолодой мужчина за соседним столом, жахнув кулаком по дощатому столу, — Я заложил душу в корпоративной лавке!

Такая ярость и боль прозвучала в этих словах, что у Родригеса будто окунули в ледяную воду. Он прекрасно знал суть этих слов…

Можно ли назвать свободными американских шахтёров? Людей, которые не получают денег за свой труд, лишь «заботу» об их быте от угледобывающей компании. Жильё принадлежит компании. Ваучеры, расплатиться которыми можно только в корпоративных лавках по завышенным ценам. Корпоративные врачи, школы… система продуманная.

Работяга, как бы он не надрывался, постепенно влезал в долги и превращался в «угольного раба», не имея возможности даже бросить работу. И долги эти переходят по наследству[125]…

— Я шахтёр, Хосе. Потомственный. — Одними губами сказал русский, глядя ему в глаза, и встал. Подойдя к самодеятельному музыканту с банджо, скучавшего у грубого подобия барной стойки, заказал выпивку.

С минуту они о чём-то разговаривали, потом Сергей засмеялся и хлопнул музыканта по плечу. Встал… и вот уже банджо наигрывает незатейливую мелодию. А русский, прищёлкивая пальцами, пошёл в центр бара, привлекая внимание.

К концу первого куплета шахтёры замолкли, отбивать ритм ладонями по столу.

Стук стал таким, что казалось, они хотят разбить столы вдребезги, лица светлые и злые одновременно.

Песня закончилась… и вот её поют второй раз. Все… да как дружно…

Родригес поймал себя на том, что подпевает, и подумал с весёлым ужасом:

— В кои-то веки газетчики со своей вечной «русской угрозой» оказались бы правы. Русские идут!

— Вопрос непростой, товарищи, — Сталин обвёл присутствующих взглядом, — я бы даже сказал — архиважный! Все мы знаем товарища Прахина, речь сегодня пойдёт именно о нём.

— Стальной Макс? — Слегка удивился Чубарь, принятый недавно в состав Политбюро ЦК, — Не рано ли?

— Действительно, — Поддержал его Куйбышев, — Прахин человек яркий, но вводить его в ЦК, пусть даже и кандидатом, считаю преждевременно.

— Погоди, Валериан, — Остановил его нахмурившийся Калинин, — Кажется мне, что Иосиф Виссарионович имел в виду что-то иное.

— Спасибо, Михаил Иванович, — Сдержанно поблагодарил формального главу Советского государства[127] Сталин, — я бы даже сказал — совсем иное. Сергей…

Киров кашлянул и начал:

— Прахина называют «моим» человеком, что в корне неверно. Знаком я с ним…

История проникновения в квартиру впечатлила бывалых революционеров, не понаслышке знакомых с такими вещами.

— Сильно, — Выразил общее мнение Андреев, — более чем. Значит…

— А никто не знает, — Развёл руками Киров, — Появился человек из ниоткуда, но поскольку принёс уйму ценных сведений, решили закрыть глаза на некоторые несообразности его биографии.

— Не из бывших, значит, — Задумчиво подытожил Калинин, — Не из «Иванов» ли, случаем?

— Очень на то похоже, — На лице Кирова прорезалась кривая усмешка, — Он попросил не копаться в его прошлом, а сведения оказались такими важными, что решили удовлетворить просьбу, надеясь поработать с таким источником подольше.

— Постойте! — Чуть наклонился в азарте Куйбышев, — Технологический прорыв двадцать восьмого, это не он?

— Не только, но в том числе, — Кивнул Сергей Мироныч.

— Да… — Крутнул головой Куйбышев, — понимаю. Сведения действительно ценные и сверхценные, за такое можно глаза закрыть на многое. А после?

— После, — Киров оглянулся на Сталина и покривил душой. Редкий случай, когда Коба ошибся в человеке… — вроде бы проверили, но как оказалось…

— Вроде бы, — Закончил за него Андреев.

— Да. Офицер русского Генштаба, глубокая заброска и всё такое. А оказалось… — Киров снова развёл руками, принимая на себя ответственность, — что мы ничего о нём не знаем. Похоже, что все данные заботливо подброшены самим Прахиным.

— Вражина? — Калинин прихватил бородку в горсть, — Ах ж ты мать твою… красиво как! Как щенков слепых! Кинуть кость в виде ценнейших данных, потом нелепое, казалось бы, внедрение… И карьерный взлёт, сперва на ценных данных, а после на платформе ДНД! Ступеньки наверх!

— А теперь мы вынуждены проверять — сумел ли он внедрить своих людей, — Негромко добавил Киров. Ему было мучительно стыдно за такую выдумку, но… Не говорить же правду?

— Чей? — Деловито поинтересовался Петровский, сощурив серые глаза.

— Потому и проморгали, что похоже — собственный! — Мрачновато ответил Сталин, — Авантюрист, вроде…

Он проглотил слова, но все поняли, что имелся в виду покойный Тухачевский.

— Неожиданно, — Пробормотал Молотов, — Думал, авантюристы такого рода закончились к середине двадцатых, а тут надо же… да ещё и такой талантливый.

— Всплыл, — Подтвердил Киров, — Может, сидел где, может…

— Да не знаем мы, товарищи! — Вспылил он под взглядами партийцев, — В том-то и дело, что не знаем!

— А расспросить… начал было Калинин, — Ах да, Ленинград. Настолько всё серьёзно?

— Мистер Эйвери, — Приветливо улыбнулась хорошенькая секретарша, вставая из-за стола, — ваш плащ…

— Хорошеете с каждым днём, Дженни, — Чуточку покровительственно улыбнулся немолодой мужчина, не оставивший надежды на ни к чему не обязывающий романчик с юной особой.

— Благодарю, мистер Эйвери, — Секретарша, немало научившаяся у своего босса, присела в еле заметном книксене, уместном разве что при приветствии заведомо старшего по возрасту, — Мистер Фаулз ждёт вас.

Хмыкнув чуть расстроено, мужчина снял наконец шляпу с лысеющей головы и самостоятельно повесил на вешалку, глянув мимоходом в зеркало — не сбилась ли прядь волос, прикрывающая плешь?

— Джим! — Фаулз живчиком вскочил из-за стола и заспешил навстречу.

— Лесли!

Обменявшись крепкими рукопожатиями, мужчины расположились в удобнейших креслах друг напротив друга и завели непринуждённую беседу. Несколько минут на разговоры «ни о чём», и Эйвери переместился на кушетку.

Выслушав пациента, делившегося проблемами в личной жизни и неприятностями на работе, Джокер сказал кодовое слово. Внешне не изменилось ничего, и потому последовала проверка.

Насвистев мотивчик из популярного пару лет назад кинофильма, Фаулз с удовлетворением отметил, что подопыт… ну пусть пациент, отозвался, начав подпевать и прищёлкивать пальцами, не вставая с кушетки.

— Замечательно, Джим! Я вижу, что прогресс налицо, — Прозвучала следующая часть кодовой фразы, и мужчина расслабился на кушетке, приготовившись внимать каждому слову, как откровению.

Удобно… но иногда бывают промахи. Фаулз не сразу догадался сделать качественную звукоизоляцию кабинета и отключить радио. А то неудобно вышло… на улице в голос заорали…

— Копы — свиньи!

… и безобиднейший мистер Дженери почти неделю пугал близких неожиданно появившимися анархическими выкриками.

Пришлось «чистить» память не только мистеру Дженери, но и близким. Благо, человек немолодой и одинокий, ведущий фактически жизнь затворника.

— Проблемы ваши решаемы, Джим, — Начал обволакивать сознание подопытного Джокер, — Всё, что зависело от вас, вы решили. Человек вы волевой и сильный — как говорится, правильной закалки. Родись вы лет этак на пятьдесят пораньше, вы бы стали покорителем Дикого Запада или героем Гражданской.

— С вашей супругой немного сложнее, — Продолжил Фаулз, мельком проверяя реакцию пациента, — женщины всё-таки слабее мужчин, в том числе и психологически. Одна из слабостей — нежелание признавать как свою вину, так и неприятную им реальность. Получается так, что в своих проблемах миссис Эйвери обвиняет вас, не желая видеть реальность.

Мужчина на кушетке размеренно кивал, внимая каждому слову, как откровению.

— Реальность же такова, что даже сильный мужчина вроде вас вынужден считаться с другими мужчинами. Правительство, увы, недосягаемо для разумения миссис Эйвери. Там, где нужно винить президента Гувера и директора ФБР, с их жестокосердной и неумной политикой, она винит вас — просто потому, что вы рядом и в досягаемости для её гнева.

Прямые установки Джокер, по некоторому размышлению, давать зарёкся. Некоторая прямолинейность мышления и «марионеточность» поведения в таких случаях нет-нет, да и проскальзывала.

Да и к тому же, кто может лучше знать свои возможности, как не сам человек? Общих установок и ярко выделенных врагов обычно хватало, а там уже сам, сам…

Пока результаты его установок относительно скромные… Впрочем, это как сказать! В нью-йоркском обществе произошёл ощутимый сдвиг в пользу Демократической партии, и он, Лесли Фаулз, сыграл в этом далеко не последнюю роль! Жаль только, похвастаться нельзя.

Колеблющиеся стали голосовать так, как нужно. Другие стали чуть щедрей делиться деньгами с Демократической партией…

Были третьи, и четвёртые… Подозрительно будет, если политик-республиканец внезапно переметнётся в стан демократов после сеанса у психолога. А вот если этот политик станет чуть менее сдержанным на язык в присутствии других, совершенно конкретных людей, то где в этом криминал?

Хотелось иногда рубануть наотмашь… но Джокер останавливал себя. Хотя были, были эксперименты… не с пациентами, разумеется.

Для этого есть метро, где наблюдательный человек легко заметит людей, спускающихся в подземку в одном и том же месте, в одно и то же время. Людей, на лицах которых написаны проблемы.

Пару раз кивнуть таким попутчикам, потом невнятно поздороваться, и вот уже через пару недель он считает тебя едва ли не приятелем, с которым можно поделиться проблемами. А ещё пару недель спустя шагает с крыши, искренне считая, что Бог даст ему крылья, как праведнику.

Пустой был человечек, право слово! Ни жены, ни детей, да и к тому же мужеложец, примелькавшийся в определённых кругах.

Зато его смерть аккурат на капоте машины известного журналиста, на корню купленного республиканцами, дала много поводов для сплетен. Тем паче, что журналиста пару видели в окружении… слабозадых. Скорее всего по служебным надобностям, но… кто знает?

Зато и результат. Одна всего лишь, но яркая смерть ничтожного человечка, и яркая звезда республиканской журналистики в депрессии и запое. Да и репортажам его в ближайшие пару лет отношение будет настороженно-брезгливое. Хоть сто раз оправдается, а осадок останется…

Жаль, не похвастаешься… Разве только Эрику. Тот немного чистоплюй, и пусть методы его работы ничуть не мягче, но эксперименты почему-то не одобряет.

Чистоплюй! Сам же рассказывал, что жестокие эксперименты над заключенным в нацистских концлагерях и американских тюрьмах дали медицине бесценные данные!

… — глава ФБР Гувер… — Донеслось через потрескивающий радиоприёмник, установленный в автомобиле.

Эйвери излишне резко переключил станцию, ругнувшись сквозь зубы.

Республиканцев Эйвери не любил, закономерно обвиняя их в проблемах Америки. Он, сильный человек старой закалки, вынужден плясать под дудку какого-то старого педика! Да весь этот ФБР — сборище лощёных педерастов, все в Штатах это знают!

— Попадись он мне, — Процедил мужчина сквозь зубы и любовно похлопал по подмышечной кобуре. С недавних пор он обзавёлся такой и не жалеет. Неспокойно нынче в Америке, без оружия WASP[134] чувствует себя некомфортно… Благодаря этому педику Гуверу! А может, и президент тоже педик? Попадись он мне…

— Никак, сэр, — Вспотевший от волнения водитель ещё раз тронул ключ зажигания, с тоской глядя в зеркало заднего вида на насупившегося шефа. Джон Эдгар Гувер молчал, и молчание это было красноречивей любых угроз.

Дорогой автомобиль, заглохший в Нижнем Ист-Сайде — не самом благополучном районе Нью-Йорка, успел привлечь внимание местных обитателей, начавших подтягиваться в жажде зрелищ. Ну раз с хлебом напряг, то хоть так…

— Надо пересесть, сэр, — Негромко произнес сидящий рядом с водителем охранник, с ненавистью покосившись на и без того паникующего водителя, — В машине сопровождения не так комфортно, да и потесниться придётся, но ваша безопасность важней.

Гувер кивнул, надвинул шляпу на глаза и открыл дверцу авто, не доживаясь, пока телохранитель подготовит эвакуацию. Всполошившись, тот подхватил закреплённый на дверце автомат с большим круглым диском, и вывалился вслед за шефом, поводя дулом по сторонам.

— Макаронники! — Прозвучал мальчишеский голос, и в директора ФБР влетел огрызок яблока, брошенного из толпы. Телохранитель, будучи на взводе, нажал на спуск, и на телах людей расцвели кровавые точки.

Толпа ахнула и подалась назад. Гувер, оскальзываясь на внезапно ослабевших ногах, поспешил к машине сопровождения. Почему-то ему казалось необыкновенно важным прятать своё лицо от людей, поэтому шёл он полубоком, отвернув голову и по крабьи переставляя ватные ноги.

— Убили… убили! — Раздался многоголосый вой. Толпа отхлынула в тесно стоящие дома-коммуналки, где в одной квартирке проживало по несколько семей, а на тротуаре остались тела, среди которых оказался и кинувший огрызок мальчишка.

Директор ФБР, почтительно поддерживаемый под локоть телохранителем, не осмеливающимся на большее после столь серьёзной оплошности, ввалился наконец в машину сопровождения. Завизжали шины…

… и почти тут же раздался глухой удар.

Один из местных жителей, ставший свидетелем произошедшего, как раз парковался. Он-то и бросил свой старенький «Фордик» наперерез, напрочь перегородив неширокую дорогу.

Телохранители открыли по храбрецу огонь прямо через лобовое стекло, и внутрь салона посыпались осколки стекла и горячие гильзы, остро воняющие сгоревшим порохом. Гувер взвизгнул и начал яростно ворочаться, пытаясь забиться куда-то вглубь.

— Да что ты… — Только и сказал в сердцах один из охранников, не решаясь отталкивать массивную тушу непосредственного начальника.

— Ааа!

Прошло много меньше минуты, а из дома-муравейника уже выкатываются люди-муравьи, вооружённые кто чем. В большинстве своём в руках они держали дробовики и дешёвые дрянные револьверы, покупаемые беднотой скорее ради самоуважения.

В домах начали открываться окна, и по автомобилям тяжело застучали револьверные пули и дробь. Телохранители ответили автоматными очередями, и тел на тротуаре прибавилось.

Почти тут же из окон начали стрелять люди не столь горячие, зато в большинстве имеющие боевой опыт. Эти знали пользу укрытий и умели оценить ситуацию.

Через минуту всё было кончено, малейшее сопротивление подавлено. В живых осталось только два телохранителя, один из которых уже «отходил», суча ногами на тротуаре и держась за простреленное горло.

— Ленни… ты убил моего Ленни! — Безумного вида женщина с всклокоченными волосами и окровавленной одеждой, вцепилась в лицо второго, которого держали крепкие мужчины, — Ленни! Всех, всех! Ааа…

Телохранитель выл в голос и дёргался так, что правая рука сломалась в локте, но женщина выцапарала ему глаза. Ослепшего, его кинули на дорогу, и разъярённые потерей близких и распалённые боем, люди-муравьи забили его ногами.

— Ещё… там ещё! — С восторженной злостью завопил мелкий авантюрный подросток, залезший в автомобиль с телами молодчества ради, — прячется!

Гувера вытащили и опознали, но легче от этого не стало.

— Линч! Линч! — Начала скандировать толпа. Увидев, что его ожидает, директор ФБР с шумом обделался, развеселив народ.

— Как есть слабозадый! — Заулюлюкали мальчишки, — Вонючка!

Так, под смешки, на Гувера насадили автомобильную шину, снятую с запаски его же авто. Шина эта крепко обхватила прижатые к телу руки, а мужчины уже деловито обливали его бензином, норовя плеснуть побольше в район обгаженных штанов.

Гувер завыл… и вой этот стал ещё громче после брошенной спички. Огромный факел, дико воя, начал кататься по тротуару в тщетной попытке затушить огонь. Довольно быстро бензин прогорел, но занялась резина.

Директор ФБР, широко открывая рот, выл обожжёнными лёгкими. На его лицо пузырились крупные ожоги. Умирал он долго… и сожалений никто из толпы не высказал.

— Баррикады! — Раздался женский голос, — К оружию, граждане!

— Ситуация в Нижнем Ист-Сайде продолжает оставаться опасной, — Взволнованно вещал диктор, — Ожесточённые уличные бои не утихают, волнения перекидываются на другие районы Нью-Йорка, поддавшиеся коммунистической заразе.

— Национальная гвардия при содействии Армии США планомерно давит мятеж, но накал боёв так велик, что не спасает даже присутствие лёгкой бронетехники. Командующий войсками…

Вещание прервалось ненадолго, и Фаулз с досадой закрутил ручками настройки.

— … неизвестной судьба тела директора ФБР Гувера. Известно только, что коммунистические изуверы убили достойного человека с жестокостью, поражающей воображение. Прах…

Дослушав до конца, Фаулз отошёл к окну, глядя на разгорающиеся вдали пожарища. Мятеж подавят, в этом он не сомневался.

Рано… случайное, по большому счёту, выступление доведённых до крайности людей. Нехватка оружия, медикаментов, продовольствия… лидеров, наконец. Да и отсутствие единой политической программы скажется самым печальным образом.

— Древо свободы время от времени должно орошаться кровью патриотов и тиранов, — Процитировал он, — Одним тираном и несколькими сотнями патриотов меньше… К добру ли?

Джокеру было жаль восставших. Аж самому удивительно… Впрочем, одно дело — ставить «острые» опыты на людях заведомо бесполезных или даже врагах, и совсем другое — вот так. Эти-то чем провинились?!

— Может быть, Ты всё-таки есть? — Фаулз поднял голову, глядя в сторону закатного солнца, — И если так, то всё мы делаем правильно…

Ломая гусеницами остатки асфальта, в переулок въехал лёгкий «Т1», рявкнув на ходу из кургузой пушки. Мелкокалиберный фугасный снаряд врезался в стену у подъезда, осыпав защитников каменной крошкой и оставив неглубокую выбоину в выщербленных пулями кирпичах. Под прикрытием танковой брони горохом рассыпались по переулку матерящиеся пехотинцы, спотыкаясь о кучи строительного мусора.

Заполошная стрельбы из винтовок куда-то вверх и по сторонам помогла им справиться со страхом, но не с реальными противниками. Из разбитого оконного проёма третьего этажа высунулась на мгновение худая рука, перевязанная грязными окровавленными тряпками, и вниз полетела стеклянная бутылка, заткнутая дымящимся тряпичным фитилём.

Миг, и лёгкий танк вспыхнул, а брызги горючей жидкости зацепили пехотинцев, раскатившихся в стороны. Защитники воспользовались оказией, высунувшись из щелей и подстрелив парочку неосторожных солдат.

— Как вам, суки, Гуверовский коктейль?! — Истеричным фальцетом донеслось сверху, — Досыта накормим, твари!

Пятясь, танк начал выезжать назад, надсадно рыча двигателем, натыкаясь на стены в узком переулке и давя разбегающуюся пехоту. Несколько томительных секунд, и вот люк отрылся, и из заглохшего танка вскочила дымящаяся фигура в комбинезоне, жадно хватая дымный воздух. Одна…

Сверху прилетела связка самодельной взрывчатки, примотанная к наполненной мелким металлическим сором стеклянной бутылке, рванув ещё в воздухе. Осколки мелким дождём просыпались на армейцев, спешно покинувших поле боя.

Такие вот сляпанные «на коленке» гранаты в условиях городского боя оказались эффективным и где-то даже страшным оружием. Редко давая летальный исход, они с почти сто процентной гарантией укладывали нападающих в госпиталь на много недель. Стеклянные осколки начинали блуждать по телу, вызывая неожиданные осложнения.

Среди пехотинцев ходили самые страшные слухи о последствиях, поэтому в плен грантомётчиков не брали принципиально. Или брали, но так… что живые очень быстро начинали завидовать мёртвым.

В переулке остались тела убитых, да агонизирующий танкист, хапнувший ядовитого дыма полной грудью. Он рвал себе горло, пытаясь вдохнуть воздух неработающими лёгкими, но тщетно. Томительные секунды боли и ужаса, и вот он затих навсегда, скрючившись в грязной выбоине.

Городские бои в Нью-Йорке с самого начала стали кровавым кошмаром. Власти, перепуганные и озлобленные страшной смертью директора ФБР, отдали приказ о максимальной зачистке виновных, не считаясь с жертвами среди непричастных.

Возможно… только возможно, что бунт удалось бы погасить на начальной стадии. Провести суд, признать состояние аффекта, осудить открывших стрельбу охранников Гувера. Несколько расстрелянных или повешенных, два десятка каторжан, и спокойствие в городе худо-бедно, но восстановлено.

К сожалению… или как считали наиболее радикальные представители Красного Сопротивления — к лучшему, всё случилось именно так, как случилось. Приказ войска получили и… перевыполнили, в лучших традициях умиротворения колоний.

Американцы, ничуть не протестующие против подобных методов по отношению к «не белым», пришли в ярость после первых же «акций». Скальпированные головы, расчленёнка и изнасилованные с особой жестокостью женщины напугали и ожесточили даже тех, кто не помышлял о сопротивление.

Армия США не делала особых различий между виноватыми, свидетелями и просто жителями соседних домов. Огороженные колючей проволокой импровизированные концлагеря прямо в городе, где фильтровали потенциально нелояльных граждан, и вот уже оружие берут обыватели, в принципе не помышлявшие о сопротивлении.

Бои в городе идут вторую неделю, а подавляемые очаги сопротивления то и дело разгораются уже в других районах. До властей слишком поздно дошло, что они перегнули палку, но попытки успокоить ситуацию пока ни к чему не приводят.

Жестокость породила ответную жестокость и желание подороже продать свою жизнь. А там, чем чёрт не шутит… может, и выгорит!

Подавление восстания осложнял тот факт, что власти Нью-Йорка в массе своей отказались сотрудничать с армией и Вашингтоном. Скорее напоказ перед выборами, да и не все… но коллапс в бюрократических структурах города вышел знатный.

Большая часть чиновников не стала становиться в горделивую позу, массово уйдя в отпуска или на больничный. В некоторых отделах не осталось и четверти сотрудников, всех «скосила эпидемия».

Самоустранилась и полиция, не горевшая желанием участвовать в городских боях, как того требовал генерал Макартур и официальный Вашингтон. Армейские отряды остались без проводников, знающих город досконально.

Винить в сложившейся ситуации можно только саму армию. Полицейские, согласившиеся на сотрудничество, оказались на острие атак. Чужие для армейцев, они не только выполняли роль проводников, но и, подпихиваемые штыками, выполняли роль штурмовых отрядов, а иногда и смертников. Нужно ли говорить, что патриотический пыл прореспубликански настроенных копов быстро закончился?

Полицейские, знающие город, не пытались воевать с армейцами, а просто уходили «крысиными тропами», залегая на дно. Говорят, что некоторые встали на сторону восставших… но вот это точно враки! Разговоры такие ходят, но никто не может назвать ни одного конкретного имени. Известно же — копы!

Прикусив желтоватыми зубами бумажный фильтр папиросы, Артур Христианович мерил шагами просторный кабинет с потёртой ковровой дорожкой на полу и книжными полками у стен. Табачный дым стоял в помещении, несмотря на приоткрытое окно. Бабья осень в Москве выдалась жаркая, душная и безветренная, что сказывалось на работоспособности и настроении.

— Быть иль не быть[139]? — Процитировал он и перекинул папиросу из одного угла рта в другой. Усмехнувшись, Артузов[140] достал из кармана монетку и подбросил, ловко поймав в воздухе, припечатав к ладони.

— Решка. Ну значит, так тому и быть, — Пожал он плечами с видом фаталиста и запечатал бумаги, написав на конверте «Иванову[141] лично в руки».

Несколько дней томительного ожидания, и вот она, долгожданная записка, переданная вульгарно накрашенной продавщицей вместе с горсткой липкой медной мелочи в хлебном. Мельком глянув время и адрес, Артур Христианович кинул монеты в карман, растёр бумажку влажными пальцами и бросил в лужу неподалёку от входа.

В обычной двухкомнатной квартире со скверным ремонтом, его встретил невысокий коренастый мужчина с лицом и повадками типичного интеллигентного рабочего. Впечатление несколько смазывалось из-за плавных движений, присущих опытному рукопашнику с серьёзным стажем, да взгляда, от которого по спине чекиста пробежали мурашки. Охлопав карманы, «рабочий» жестом пригласил пройти на кухню.

— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович[142], — Негромко поздоровался Артузов, с любопытством поглядывая по сторонам. Бедненько. Даже по меркам небогатого Советского государства бедненько. Ни дать ни взять, коммунальная квартира, только что комнат мало. Но и такие бывают, чего уж…

Мало пока жилого фонда, отчаянно мало. Бывает, что и по две семьи в одной комнате живут, разделённые только раскладывающимися на ночь ширмами. А что делать? Индустриализация, вся мощь советской экономики направлена на строительство производственных мощностей, быт отстаёт, и сильно. Потом, всё потом…

— Здравствуйте, Артур Христианович, — Не вставая, ответил Сталин доброжелательно, — присаживайтесь. На товарища Белого внимания не обращайте, ему я доверяю более чем полностью.

— Начну немного не по порядку, — Артузов уселся на табурет, отчётливо скрипнувший под не таким уж и серьёзным весом чекиста, — Действую я через голову Мессинга[143], и основания на то имеются. При всех своих достоинствах, Станислав Адамович обладает, на мой взгляд, очень серьёзным недостатком — не умеет признавать свои ошибки.

— Сделай-ка нам чайку, — Негромко сказал Иосиф Виссарионович ближнику, — Кажется мне, разговор будет долгим.

— Насколько всё серьёзно? — Уже к Артузову.

— Более чем, Иосиф Виссарионович. Более чем. Мессинг обладает хорошим политическим чутьём и умением ориентироваться в политической обстановке. Недурён как администратор, а как организатор — плох.

Артузов не назвал Мессинга «товарищем», а это более чем серьёзный знак, который Сталин не мог пропустить.

— И, повторюсь, не умеет признавать свои ошибки. В результате…

Беленький поставил на стол стаканы в подстаканниках (не забыв и себя), блюдца, фарфоровый заварочный чайник со сколотым носиком и большой, несколько помятый чайник из меди, полный клокочущего кипятка. Чуть погодя на столе оказалась баночка с клюквенным вареньем и баранки. Разговор ненадолго прервался, пока мужчины разливали кипяток, разбавляя заваркой по вкусу.

… — в результате накопилась масса ошибок, — Продолжил Артузов, — Как я считаю — критических.

Сталин спокойно кивнул, и Артур Христианович понял, что недостатки Мессинга не новость для Вождя. Другое дело — политическая необходимость…

— В частности, — Артузов попробовал губами чай… горячий! — решения Мессинга часто опираются на сиюминутный политический момент. В этой связи долговременная политика ИНО ОГПУ[144] оказалась под угрозой.

— Мы слышали другое, — Глаза Сталина полыхнули, на какой-то миг показавшись Артузову глазами крупного хищника.

— Умение ориентироваться в политической обстановке, — Спокойно кивнул Артузов, немного напоказ ломая баранку в кулаке, — качество полезное, но у руководителя должны иметься и другие таланты.

Взгляд Иосифа Виссарионовича стал насмешливо-одобрительным, он уважал сильных людей, способных отстаивать своё мнение.

— Вкратце, — Артур Христианович тронул пальцами лежащие на углу стола бумаги, — здесь. Кто, где, когда, где можно посмотреть весь набор документации по каждому случаю. Я продолжу?

— Продолжайте, — Кивнул Сталин, накладывая варенье.

— Проблем накопилось достаточно, но пока, — Выделил Артузов голосом, — ситуация не стала критической. Большую часть политических, сиюминутных решений Станислава Адамовича можно исправить.

— Что же стало последней соломинкой? — Осведомился Сталин, очень по домашнему облизав ложку.

— Фактический запрет на любые самостоятельные действия ИНО ОГПУ, — По лицу Артузова промелькнула тень раздражения, — «Трест»[145] и «Синдикат 2»[146] прошли успешно, и не в последнюю очередь потому, что отвечал за них непосредственно я, и я же принимал решения.

— В настоящее время… — Щека Артузова дёрнулась, — идёт операция «Тарантелла»[147], и ситуация сложилась парадоксальная. Отвечаю за операцию я… а решения принимает Станислав Адамович!

— Действительно? — Неприятно удивился Иосиф Виссарионович, — Мне докладывали… впрочем, об этом позже.

— Решения принимает Станислав Адамович то самостоятельно, то… — Артур Христианович рванул ворот рубахи, — коллегиально! Ситуация складывается такая, что можно говорить о саботаже.

— Нет, Иосиф Виссарионович, не настаиваю, — Понял он взгляд Вождя, — Может быть, виной тому просто некомпетентность и желание примазаться к настоящему делу. Выслужиться.

— Может быть, — Задумчиво кивнул Сталин, — но это нехороший звоночек. Политический момент… значит, считает это правильным? Англичане? Пора, пора менять Максима Максимовича[148]… Итак?

— Мировая Революция, товарищ Сталин, — Серьёзно сказал Артузов.

— Таак, — Протянул Сталин, — Не успокоились, значит?

Он начал привставать, вцепившись побелевшими руками в столешницу.

— Я договорю? — Внешне спокойно поинтересовался чекист.

— Давай, — Колюче посмотрел на него Сталин.

— Я прекрасно понимаю, что настоящая, — Выделил голосом Артузов, — Мировая Революция невозможна в ближайшие десятилетия. Религиозные, расовые, национальные предрассудки и особенности слишком велики. Но в настоящее время возможно точечное воздействие на США и Бразилию. Возможно — Мексику, но здесь не ручаюсь.

— Цель?

— Вывести из игры, — Откровенно сказал Артур Христианович, — это задача-минимум, где за результат могу ручаться. За несколько лет точно. В идеале — сломать складывающуюся банковскую систему, что сильно ослабит мобилизационные возможности мирового закулисья.

— Шени[149]…— Начал было Сталин, но остановился и мотнул головой, — Мировая, понимаешь ли…

— По результатам — никак не меньше, — Уже спокойней ответил внутренне ликующий Артузов. После такой провокационной встряски Сталин к его словам отнесётся как минимум серьёзно… Нет, очень серьёзно! Риск немалый, но просчитанный.

Сталин, при всем своём интеллекте, вполне предсказуем. Можно быть уверенным, что дело Мессинга будет рассмотрено в самое ближайшее время, а решение принято максимально быстро.

Может быть, Иосиф Виссарионович и положит камень за пазуху после провокации с Мировой Революцией… но дело прежде всего! Нет сейчас времени на раскачку, в противном случае критическая точка уйдёт безвозвратно.

— Для вас приготовлен автомобиль, — С ноткой унылой безнадёги тянул куратор, семеня следом, — Мистер Ларсен, сэр…

— Вам есть что скрывать? — Остановившись, спрашиваю с суровым видом, нависнув башней над низеньким упитанным татарином, — В Москве всё так плохо, что водить приезжих можно только по обговоренным маршрутам?

— Советскому строю нечего скрывать! — Взвился татарин, подпрыгнув, и тут же поправляясь:

— Не считая секретных объектов.

— Московские улицы к ним относятся?

— Нет, но…

Отмахиваясь, иду на остановку общественного транспорта, и надувшемуся куратору не остаётся ничего другого, как спешить за мной. Мы как-то сразу не поладили, так что из вредности иду быстро, широкими шагами, отчего Айдар вынужден бежать за мной трусцой, на ходу давая отмашку приставленной охране.

Московский люд на остановке покосился на богато одетого иностранца, но потеснился, не выказав особого удивления. Эка невидаль, иностранец в Москве! Полным-полно сейчас — интуристы, торговые представители, иностранные специалисты на заработках и свежеиспечённые граждане.

Последние две категории очень многочисленные. Кризис бушует по планете, не думая утихать. Для какого-нибудь спеца, отчаявшегося получить работу, СССР выглядит вполне привлекательно. Условия для иностранных специалистов Советы предоставляют сильно получше, чем своим гражданам. Правда, и требования к иностранным спецам много выше.

Не знаю, как в той… ветви истории, но сейчас в СССР работает порядка ста двадцати — ста сорока тысяч иностранных специалистов[152] и порядка трёхсот тысяч человек получили советское гражданство. В советской прессе со смаком обсасываются злоключения людей в жестоком мире капитализма.

Разница между работающими по контракту спецами и новоявленными гражданами достаточно велика.

Первые в большинстве своём хотят заработать и вернуться на родину, когда минует кризис. Это специалисты высокого класса (а других не нанимают), потерявшие работу у себя дома по самым разным причинам, и не всегда из-за политических убеждений. Получать серпасто-молоткастый паспорт они не спешат, присматриваясь к реалиям. Реалии пока таковы, что выгоднее оставаться иностранным специалистом из-за более высокой оплаты. Своим гражданам СССР платит заметно поменьше, да и условия быта у иностранцев другие.

Новоявленные граждане СССР делятся на две категории. Леваки, получившие гражданство из-за политических убеждений. Это самая проблемная прослойка иммигрантов, так как их взгляды хоть и левые, но часто идут вразрез с политикой ВКП(б). Троцкисты, анархисты, марксисты самых непривычных для СССР течений и бог знает, кто ещё. Настоящий Ноев ковчег… по крайней мере, выражение «Каждой твари по паре» подходит к ним как нельзя лучше. Тварей и тварюшек среди этой публики предостаточно.

Часто лезут со своим «особо ценным» мнением в устоявшуюся жизнь страны… ну и огребают тоже нередко. Впрочем, мнение высказать — одно, и совсем другое — воплощать свои идеи в жизнь, или как минимум, планировать это сделать. А они, леваки эти, в массе своей привыкли действовать без оглядки на кого-либо. Постоянно какие-то междусобойчики, заговоры… В общем, живут активной, хотя подчас и бестолковой, политической жизнью. Революционеры перманентные[153].

Вторая категория — беженцы экономические. Они бы и рады поработать на правах иностранных специалистов, но квалификация не позволяет. Много чернорабочих и… не то чтобы откровенных рукожопов, но где-то рядом. Пролетарии классического образца, с квалификацией «Бери больше, кидай дальше, а пока летит — отдыхай», не составляют большинство, но пожалуй, добрую треть иммигрантов. Таких принимают не от нужды, а ради «хорошей мины». Объявило себя СССР государством победившего пролетариата? Получите!

Большинство — рабочие не слишком высоких разрядов, кустари, мелкие конторские служащие. Много «неблагонадёжных» с точки зрения родных государств. «Засветился» в манифестации, активист профсоюза, побывал в плену во время Мировой, представитель «не титульной» нации. В условиях Великой Депрессии они первые кандидаты на выбывание.

Едут преимущественно представители стран Восточной Европы, привычно тянущиеся к России во времена бедствий. Но есть и представители британского рабочего класса, в основном ирландцы и шотландцы. Неожиданно много итальянцев. Среди итальянских «экономических беженцев» большинство почему-то крестьяне с юга, которых привечают на землях Крыма, Кавказа и Средней Азии. Не то чтобы «золотой фонд», но потомственные виноградари, сыровары и садоводы, да ещё и неприхотливые к условиям быта, они неплохо приживаются в южных колхозах.

Для итальянцев, румын, поляков или скажем, представителей лондонского пролетариата, условия жизни в СССР более чем достойные. Даже с коммуналками, пайками и талонами. По крайней мере, в Союзе к коммуналкам прилагаются пионерлагеря, бесплатные кружки для детей и прочие социальные завоевания Октября.

Рассаживаясь по своим местам, члены Политбюро негромко переговаривались, обсуждая наболевшее.

— Товарищи! — Начал негромко Сталин, сидевший на председательском месте, — Повестку дня вы уже успели изучить, так что не будем тянуть. Слово предоставляется товарищу Молотову[158]!

— Товарищи! — Встал Вячеслав Михайлович, — Для начала отчитаюсь о ситуации в МИДе. Арест Литвинова и его подельников вызвал цепную реакцию по всей стране и далеко за её пределами. Такое развитие событий, такого масштаба мы не могли даже предположить. Справились.

— Едва, — Пробурчал вечно пессимистичный Андреев, сложив руки на животе, — Нам повезло, что заговорщики сделали ставку на элиту. Или точнее…

Он усмехнулся в усы…

… — на тех, кто считает себя элитой. Дипломаты, сотрудники торгпредств, ряд партийных деятелей и совсем немного — чекистов и военных.

— Вы правы, Андрей Андреевич, — Суховато улыбнулся Молотов, — Они считали себя элитой… да просчитались! Матёрые, опасные вражины, окопавшиеся в самых верхах. Перерожденцы. Одна, только одна ошибка! Уверенность, что подчинённые будут выполнять приказы, не вдумываясь в их содержание.

— Нам повезло, товарищи! — Сказал Молотов с волнением, — Мы успели… успели воспитать советских людей! Не бездумных винтиков, а людей. Думающих, умных, болеющих за общее дело! Вдумайтесь… нигде! Ни один гарнизон не выступил в поддержку заговорщиков! Это и есть наша главная победа!

— МИД пришлось взять на себя, — Продолжил Молотов, успокаиваясь, — и в настоящее время это Авгиевы конюшни. Пока ухитряюсь совмещать с работой председателем Совета Народных Комиссаров, но боюсь, хватит меня ненадолго. Так что прошу подыскать кандидатуру преемника, который сможет впрячься в дела МИДа, и через несколько месяцев полностью примет эту ношу на свои плечи.

Политбюро загудело, обсуждая предложение. Только Сталин выглядел слегка недовольным.

— Товарищи, — Начал Иосиф Виссарионович, — пост главы МИДа слишком важный, а Вячеслав Михайлович не разгрёб ещё эти… конюшни. Так предлагаю пока усилить его на этом направлении несколькими толковыми помощниками, а там, как говорит Светик, «Будем поглядеть».

По залу прошли смешки, забавная маленькая Светланка подарила не один и не два «перла» отцу. Атмосфера слегка разрядилась и Политбюро почти единогласно, за исключением самого насупившегося Молотова, проголосовало за помощников.

— Гражданин Дании может получить гражданство иной страны в качестве второго, а вот гражданство Дании в качестве второго, может получить только этнический датчанин, волею Судьбы родившийся на чужбине. Все прочие, желающие принять датское гражданство в качестве второго или же единственного, могут рассчитывать только на милость короля.

Вижу, что Кристиан Десятый сомневается, добавляю:

— Бизнес, Ваше Величество. Вашим подданным станет намного проще вести дела, прежде всего на Американских континентах. Как видите, гражданство построено на системе «ниппель», так что можно не опасаться наплыва нежелательных иностранцев в нашу страну.

— Это настолько важно? — Задумчиво сказал король, глядя мне в глаза. Лукавит, ох лукавит… Проблема второго гражданства обсуждается в Фолькетинге[163] не первый год. Знаю из достоверных источников, что Кристиан сторонник второго гражданства, но скажем так — не явно. По ряду причин ему выгодней оставаться «над схваткой».

— Да, Ваше Величество, — Отвечаю твёрдо, — Здесь выкладки — как общие, так и на моём примере. В ряде стран для ведения бизнеса очень полезно иметь местно гражданство, предпринимательская инициатива иностранцев ограничивается порой законодательно.

Смотрит…

— Есть и культурная составляющая, Ваше Величество, — Выкладываю новый козырь, — тесно переплетающаяся с политикой. Немалая часть этнических датчан достаточно успешны в других стран. Сами ли они покинули Данию по разным причинам, или это сделали их предки, не суть важно.

— Важно то, — Додавливаю короля, — что сама возможность сохранить гражданство Дании или вернуть его, заставит многих из них заинтересоваться Родиной. Ностальгия или что-то другое, нам по сути не важно. Главное — всплеск интереса к исторической Родине. Изучение истории, традиций, языка. И все они, даже забывшие было свои корни, в большей или меньшей степени станут агентами влияния Дании в других странах.

— Как стали им вы, — Чуть улыбнулся Кристиан.

— Да, Ваше Величество, — Отвешиваю лёгкий поклон, — И пользуясь своей популярностью в США, я могу нарастить количество таких агентов влияния тысячекратно.

Приподнятая в лёгком недоверии бровь…

— Я не оговорился, Ваше Величество, — Чуть улыбаюсь, — и не прошу поверить на слово. Вкратце — в одном только Нью-Йорке десятки тысяч этнических датчан. Моя деятельность в датском землячестве города дала положительный результат. Членами землячества стали становится даже те, кто уже почти забыл свои корни.

— Таких сложно назвать датчанами, — Чуть нахмурившись, сказал Кристиан, — а тем более, датчанами этническими.

— Вы правы, Ваше Величество. Датская кровь их часто разбавлено кровью немецкой и шведской. Родственной! И если они хотят считать себя датчанами, то стоит пойти им навстречу.

— Не возникнет ли эффект обратной миграции? — Нахмурился король, — США в настоящее время на пороге Гражданской.

— Незначительный, Ваше Величество. От нас требуется только сделать несколько шагов навстречу землячествам. Хорошо организованные диаспоры, — В голове всплывает сперва Россия… а потом и Германия, — пользуясь опорой на земляков и поддержкой от национальных государств одновременно, успешнее местных.

— Меня вы убедили, — Кристиан Десятый серьёзен, — попробуйте теперь убедить Фолькетинг.

— Эрик, брат… — Глаза Одуванчика на мокром месте, деликатно делаю вид, что не замечаю, но… тронут. Он в самом деле мне как брат, приятно осознавать, что это взаимно.

— Ребята хотели встретить тебя, но я отговорил, — Выруливая из порта, — сообщил Зак, — Советы эти, да потом аудиенцию у короля… и как там?

Смеюсь, Зак такой… Одуванчик!

— Что «как», — Переспрашиваю смешливо и вижу, как тот расплывается в ответной ухмылке.

— Вообще!

— Вообще — неплохо!

Зак хохочет, и я начинаю рассказ о Советской России. Странно немного… там и в самом деле теперь больше именно Россия, пусть и Советская, а не СССР. Непривычно было читать в тамошних газетах о «государство-образующем русском народе». Вроде как всё правильно… но не перегнут ли палку в обратном направлении?

А вообще интересные тенденции намечаются. Республики вроде остаются, но автономных всё больше и больше. Не поручусь, но дело, похоже, идёт к тому, что Республики Союзные станут скорее хозяйственными, чем национальными субъектами. Национальные функции возьмут на себя автономии, а их в Союзе уже сейчас далеко за полсотни.

В одном только Азербайджане обнаружились лезгины, какие-то неведомые мне доселе талыши… национальных меньшинств неожиданно много как в списочном, так и в процентном виде.

Или это политика? Отыскать у себя корни какого-то малого народа и на этом основании претендовать на… чтобы то ни было. Часть налогов себе оставлять — на развитие национальной культуры. Или скажем, подгрести общине «вкусный» кусок сельскохозяйственных угодий, которыми некогда владели настоящие или мнимые предки? Вариантов, если подумать, немало.

С Грузией тоже достаточно весело… только Армения оказалась практически мононациональной. Что, между прочим, весьма неоднозначно.

Впрочем, СССР Закарию Мартина не слишком интересует. Убедившись с облегчением, что воевать СССР не намерен, как и экспортировать Мировую Революции, закрывает тему.

— В Дании как? — Интересуется он, объезжая аварию, — Говорят, ты в парламенте выступал?

Поправив натыканные под сеточку жухлые ветки и пучки травы, нахлобучиваю каску и осторожно выглядываю из укрытия. Снайпера, чтоб их… много здесь хороших стрелков, и не все они на нашей стороне.

Бои идут на подступах к Вашингтону, республиканцы потихонечку пятятся. Здесь и сейчас мы сильней, огромную роль в боях играет нью-йоркское ополчение. Злое… те самые, «умиротворённые» недавно люди, горящие мщением.

Много ветеранов, и что характерно, не только армии США. Среди осевших в городе иммигрантов хватает тех, кто воевал в Мировую на разных сторонах фронта.

Противостоят нам преимущественно профессиональные войска, разбавленные добровольцами. Но честное слово, не будь у них преимущества в танках и артиллерии… нью-йоркцы злы. Знаю случаи, когда ополченцы погибают, но не сдаются, подрывают себя гранатами и стреляются. Массовых случаев героизма, как в Союзе во времена ВОВ, нет, но… Впечатлён.

— Капитан, сэр? — Напоминает о себе вестовой справа от меня.

— Передай Логану, — Поворачиваюсь к итальянцу, — обманка там, нет танков.

— Точно?

Хмыкаю, но не одёргиваю, что взять с человека, который ещё неделю назад был официантом в итальянском ресторанчике? Не трус, не дурак, стрелять умеет на зависть, какое-то подобие дисциплины есть. А это… мелочи, право слово.

— Точно, точно, — Протягиваю бинокль, — Видишь? Левее. Вон фанера стоит раскрашенная, понял? Тракторам «одежду» делают. Так что Логану бояться нечего, танки в другом месте ударят. А вот где… впрочем, это уже не твоё дело. Бегом!

— Капитан! Сэр! — Молодцевато, но очень коряво козырнув, Луиджи на четвереньках покидает опасную зону, матерясь на нескольких языках, и дальше припускает со всех ног.

Неприметный «Локхид Вега» зашёл на посадку и покатился по травяному, кочковатому полю аэродрома, подпрыгнув несколько раз. Пыхнув сигарой, Паттон[169] вскочил в автомобиль, и вышколенный водитель, не дожидаясь тычка в плечо, поехал встречать высокого гостя.

— Президент Гувер, сэр! — Небрежно отсалютовал Паттон, приветствуя сошедшего с трапа высокого гостя, — Добро пожаловать в штаб Калифорнийской армии!

— Генерал! — Неискренне улыбнулся Гувер, протягивая руку, — ну что, показывайте своё хозяйство!

От президента ощутимо разило алкоголем и потом, а щедро используемый одеколон скорее усугублял ситуацию. Сев в открытый автомобиль на заднее сиденье, он старательно удерживал улыбку, время от времени приветствуя военнослужащих базы, мимо которых проезжал.

С самого начала конфликта Макартур встал наравне с президентом, а парой дней позже как-то очень ловко сместил его до положения фигуры сугубо представительской. Власть взяла хунта, оставив Герберту Гуверу возможность произносить речи, да махать людям из окошка автомобиля.

Демократия осталась на бумаге… а впрочем, было ли когда-нибудь иначе?

Президент махал, произносил речи, подписывал подсовываемые документы и… пил. Много пил, а в последнее время пристрастился к кокаину.

Властный и самолюбивый, он бесился от сложившейся ситуации, но выхода не видел. Потому и пил. Самое же парадоксальное, что в сложившейся ситуации виноват оказался сам Герберт Гувер.

Начало Великой Депрессии не застало его врасплох, но чем дальше, тем серьёзней становилась ситуация. Идея привлечь армию к подавлению беспорядков, что называется, витала в воздухе. Неконституционно… но кого это волнует?! Главное — задавить любой намёк на сопротивление.

Армия танковым катком прошлась по митингующим, но не столько напугала, сколько озлобила народ. Списывать армейское командование со счетов оказалось рано, и пришлось закрыть глаза на… многое, очень многое.

Потом суд над уцелевшими митингующими, полностью оправдавший их, несмотря на давление властей. Но Гувер остро нуждался в армейской поддержке, и военные, давившие танками безоружных, были оправданы, получив повышения.

Дальше оказалось, что без армии никуда. Ни сам Гувер, ни верхушка республиканцев не продержатся у власти и недели. Так, потихоньку, власть перешла в руки хунты. А Гувер… пил.

Разложив на столе штабные карты, пытаюсь увязать полученные данные с имеющимися силами. Разведка у меня поставлена неплохо… но к сожалению, только у меня. Данные, поступающие из штаба, обрывочны и подлежат проверке.

Вашингтон пал. Армия республиканцев, лишённая руководства, отступила с боями, рассыпавшись на десятки отрядов. Жестокость солдат при подавлении мятежей породила ответную жестокость, и теперь на милосердие могли рассчитывать только армейцы из частей, не замаранных в крови. Пленных мало, всё больше специалисты из мобилизованных гражданских, да немногочисленные перебежчики из армейских.

— Дорио, Дорио[178]… — Прошелестело в толпе, и на основании Июльской колонны[179] появился совсем ещё молодой, но авторитетный коммунист Жак Дорио, ставший недавно членом Парламента и главой ФКП[180].

Акцентировав внимание партии на своём персональном успехе — при том, что в целом для ФКП выборы оказались неудачными, Дорио поставил вопрос ребром, возложив ответственность за поражение на Тореза[181]. Москва заколебалась… но всё-таки сделал ставку на Дорио.

За Тореза проголосовали коминтерновцы, но за Дорио высказался сам Сталин, и авторитет советского вождя оказался более весомым. Поддержка Сталина не только вознесла Дорио на Олимп ФКП, но и придала значимости в глазах большинства леваков.

— Сограждане! — Начал парламентарий, — Отечество в опасности! Тёмные силы, окопавшиеся в рядах нашего Парламента, хотят втравить нас в войну за чужие интересы, за интересы капитала!

— Нам говорят, — Продолжил он после короткой драматической паузы, — что это война за национальные интересы. Ложь! Ложь от первого до последнего слова! На минутку отбросим в сторону классовую солидарность трудящихся. Задайте себе вопрос: как стратегические интересы Франции могут пересекаться со стратегическими интересами Британии, нашего исконного противника?

— Та, Великая Война, — Опытный ритор раскачивал толпу, сплетая воедино геополитику, экономику и патриотизм, — ставшая трагедией для многих из нас, принесла много горя. Но она всё-таки понятна и отчасти оправданна — мы возвращали свои земли, завоёванные бошами. Сейчас же французам предлагают воевать за абстрактные геополитические интересы.

— Знаете, что стоит за этими словами? — Дорио сделал паузу, — Сговор! Сговор крупного капитала! Кризис во Франции осложнён зависимостью от импорта сырья. Сырья, поставляемого по большей части морским путём.

— Шантаж! — Дорио повысил голос, — Банальный шантаж британских деловых кругов, и наши капиталисты готовы задрать лапки за обещание поставок и возможный выход на британский рынок. Личности недальновидные могут возразить мне цитатами из проправительственных газет. Единая Европа, общее экономическое пространство…

— Ложь! — Дорио едва не срывает голос, — Ложь от первого до последнего слова! Британия никогда не держала своё слово! Вспомните историю, сограждане!

— Меня лично, — Голос чуть тише, — насторожили слова о Единой Европе. Как Франция может быть единой с той же Британией? Мирное сосуществование? Да! Сотрудничество? Безусловно! Но единство… знаете, когда в последний раз Британия начинала речи о Единой Европе? Во времена Революции! Нашей революции! Именно тогда из британского Парламента звучали речи о единстве перед лицом угрозы… нас с вами! Наших предков!

Короткая пауза, дабы собравшиеся на митинг могли осознать сказанное…

— Свобода! Против неё Британия готова выступить единым фронтом, скооперировавшись с кем угодно. История показала, что даже если наши политики и пойдут на поводу британцев, то воевать будет Франция, а выгоду получит — Британия! Как всегда.

— А теперь задайте себе вопрос… — Дорио чуть наклонился, — нужна ли нам эта война? В США прошли законные выборы, власть перешла к всенародно избранному президенту. Президенту, сказавшему решительное «Да!» социализму.

— В чём вина американцев в глазах капиталистов? В том, что президент Лонг и его сторонники пошли против ростовщиков и спекулянтов, сделав шаги навстречу чаяниям простого народа!

— Так в чём же интересы Франции? — Политик раскраснелся, несмотря на довольно-таки холодную погоду, — Их нет! Нам могут снова и снова втолковывать про геополитику и экономику, про импорт сырья… Шкурничество, как по мне! Но, чёрт побери, люди не обязаны гореть высокими идеалами!

— Вы думаете, я сошёл с ума? — Он засмеялся, — Нет и ещё раз нет! Специально для тех, кто не горит высокими идеалами Свободы, Равенства и Братства! Слушайте, французы!

— Франция, — Медленно начал он, — уже выкарабкивается из кризиса. Медленно, очень медленно… Почему так? Вопрос к капиталистическому правительству, которое и занимается экономикой. Плохо занимается, особенно если сравнивать с успехами Советского Союза!

— Выкарабкивается, — Снова повторил, — А знаете, почему? Благодаря СССР! Я не оговорился, граждане. Это не коммунистическая пропаганда и прочий вздор. Всё гораздо проще: СССР заинтересован в качественных французских товарах и готов расплачиваться за это сырьём!

— С Францией, граждане. Не с Британией и не с враждебным режимом бывшего президента США Гувера. С нами. СССР заинтересована в качественных товарах, произведённых французскими рабочими. В наших инженерах, учёных, деятелях культуры.

— Советы протянули руку Франции, но засевшие в Парламенте капиталисты плюют в неё! Выгода страны от сотрудничества со страной победившего социализма для них страшнее бушующего экономического кризиса! Правда в том, что они боятся возрастающей мощи левого движения — как коммунистов, так и социалистов всех направлений.

— Боятся того, что вы начнёте задавать неудобные вопросы. Почему русские стоят дворцы культуры и спорта, а у нас, во Франции, дворцы для жирующих богачей? Почему русские рабочие защищены законодательством и не могут быть выброшенными на улицу?

— Неудобные вопросы, не правда ли? Ради того, чтобы не слышать их, французские толстосумы готовы пойти на невыгодную стране сделку с дьяволом — с Британией.

— Франция — великая страна, пережившая не один кризис. Мы как феникс, способны воспрянуть из пепла. Древняя, но вечно юная нация, берегущая традиции предков, но готовая к обновлениям. Выстоим!

— Я призываю всех французов, независимо от их политических убеждений, к обновлениям. Капиталистам же, вместе с навязываемой нам войной за английские интересы, суждено остаться пеплом, послужив удобрением для новой, обновлённой Франции. Социалистической! Нет войне!

Приостановка боевых действий встречена в войсках с нескрываемым облегчением, хотя в верхах и опасались обратного. Несмотря на разгром Республиканских частей в Вашингтоне, о близкой победе говорили только недалёкие оптимисты.

Удерживаемый Демократами Вашингтон и большая часть штата Нью-Йорк оказались по соседству с Республиканскими Мэном, Вермонтом, Массачусетсом и Пенсильванией, жители которых в массе своей ничего не хотели слышать о «Президенте иммигрантов, итальяшек и черномазых». Республиканские убеждения их, густо замешанные на пуританстве и расизме, опирались на относительное благополучие этих мест, отчего убеждения в «избранности» только нарастали — как выбранного пути, так и собственной.

Развивать в таких условиях наступление, да ещё и при нехватке ресурсов, опасно, и войска на северо-востоке США стали на зимние квартиры. Началось подтягивание тылов, накапливание материальных ценностей, да формирование из сырой массы добровольцев некоего подобия армии.

Республиканцы также не теряют времени, так что решение Лонга выглядит спорным. Казалось бы — ещё одно, последнее усилие…

…но Гражданская война имеет свою логику.

Получив передышку, Республиканцы спешно занялись наращиванием сил, и дела у них, на первый взгляд, начали налаживаться. Британия, не вмешиваясь официально, наладила каналы поставок через Канадскую границу в Новую Англию. Часть поставок шла морем, причём транспортные суда Республиканцев сопровождали порой британские военные корабли. Ненавязчиво так… но военные моряки США получили приказ не вмешиваться.

Техас, Нью-Мексико, Аризона, Невада, Колорадо и Юта в настоящее время заняты своими проблемами. Мормоны снова заявили о Дезерете — уже официально, как о свершившемся факте. Территориальные претензии и чистки инакомыслящих, как водится, вызвали волну недовольства, но…

… мормоны, несмотря на сравнительную немногочисленность, едины. Все мужчины и некоторая часть женщин взялась за оружие, экономика поставлена на военные рельсы, централизовано снабжение и главное — полное, безоговорочное подчинение руководству. К тому же, мормонов нельзя назвать глупцами, вербовка новых сторонников идёт полным ходом.

Другие штаты таким единством похвастаться не могут, да и иных проблем хватает. Ополчение, собранное приграничными Техасом, Аризоной и Нью-Мексикой, разрывается на части, и мормонский Дезерет — не самая большая проблема.

Участились набеги мексиканцев через границу, притом некоторые банды имеют подозрительно хорошую организацию, которой не всегда может похвастаться сама мексиканская армия. Да и официальные власти Мексики начали осторожно высказываться на тему возвращения захваченных территорий. А воинственные и откровенно неумные высказывания ряда техасских политиков о «Америке для американцев», куда включали только англосаксов, привели к тому, что местные «латиносы» стали «пятой колонной» на Западе США, который ещё недавно был «диким».

Южные штаты поддерживают Лонга, формирование воинских частей идёт полным ходом. Значимой военной помощи от них пока нет, если не считать таковой пятитысячный отряд, прибывший в Нью-Йорк к декабрю. Народ там подобрался боевитый, сплошь высокомотивированные добровольцы, но через Теннеси, Кентукки и Огайо пробиться удалось только налегке, бросив обозы и часть тяжёлого вооружения.

Штаты эти «пятнистые», настоящий «салат» из республиканцев, демократов, сторонников собственного пути и разросшихся банд. Серьёзных боёв не случилось, но южане увязли в манёврах, перестрелках и ночных атаках. Решение бросить большую часть артиллерии и боеприпасов далось тяжело, но иного выхода не нашли. Так и получилось, что Демократический Альянс усилился добровольцами, а Республиканцы разжились тяжёлым вооружением.

Радовало только, что тяжёлое вооружение только номинально оказалось у Республиканцев. Командиры ополчений, размародёрившие брошенные обозы, на окрики Гувера «брали под козырёк», но выполнять не спешили. Наличие хотя бы завалящейся пушчонки не только придавало значимости им лично, но и недурственно защищало городок от налётов расплодившихся банд.

К концу декабря Лонг по дипломатическим каналам слил Республиканцам возможность о примирении и… мина заложена. Начавшееся было формирование единого республиканского руководства сошло «на нет» почти сразу.

Республиканцев нельзя назвать глупцами, не понимающими очевидное, но отряды Родригеса начали свою работу. И похоже, не только они.

По косвенным данным можно уверенно сказать, что люди Лонга пошли по такому же пути. Порой озадаченными выглядел как Родригес, так и майор Шеллер, курирующий у Лонга аналогичные операции.

Республиканцы Новой Англии не чужды эстетики «пауков в банке», грызня за власть идёт вовсю. Ну и делёжка финансовых и промышленных активов, куда ж без этого. Придавить конкурента, свалив всё на происки «злобных партизан», оказалось очень удобно.

На огрехи по части документации в условиях военного времени смотрят сквозь пальцы. В пуританской Новой Англии вовсю проворачиваются сомнительные дела, приняв ярко выраженную религиозную окраску. Невнятные документы на право собственности становятся насквозь законными, если новый владелец делает щедрое пожертвование на нужды… допустим, формирующейся армии. Или, что чаще, жертвуя общине некую толику.

Вопреки распространяемым мифам, пуритане никогда не отличались терпимостью, что представители иных общин, в том числе и протестантских, очень быстро почувствовали на своей шкуре. Религиозных претензий им «де-юре» пока не выдвигалось, но в судах выносятся решения почти исключительно в пользу единоверцев. Даже в откровенно сомнительных случаях.

К новому своему положению Артузов никак не может привыкнуть. Звание комбрига по линии НКВД, это уже немыслимый карьерный взлёт для человека, всерьёз примерявшегося к робе заключённого. А теперь, шутка ли — кандидат в члены ЦК ВКП(б)!

А всё почему? «Критикуешь — предлагай, предлагаешь — делай, делаешь — отвечай!» Ответственности Артур Христианович никогда не боялся, и вот…

… в зал совещаний Политбюро ЦК он входил не без внутреннего трепета. Бывал, и не раз бывал, но всегда как гость, с докладом. А тут как равный среди равных… пусть почти равный, не суть. Искорки одобрения в глазах Сталина и его ближайших соратников, сын обрусевшего швейцарца видит явственно. Справится, и быть ему полноправным членом ЦК… а он справится!

Встряхнув затёкшей от долгой писанины рукой, начинаю разминать её левой. Штабная работа достала до крайности, но… а кому?

Армия изначально почти в полном составе приняла сторону республиканцев — настолько, что Лонгу пришлось ставить командующим майора Клея. Дельного, стоит признать, но всё же майора, со всеми вытекающими, вроде отсутствия должного опыта.

Ближе к концу зимы появились перебежчики из числа республиканских офицеров, но веры им мало, а толку ещё меньше. Более-менее толковые давно получили у республиканцев повышение в разросшейся армии Республиканцев, а «вторсырьё»… Спасибо, но лучше сами.

Не могу назвать себя вовсе уж дельным командиром, но всё-таки достаточно успешно командовал полком в боях и, что важней — опыт по административно-хозяйственной части вполне солидный. Хостелы, киностудия, братство опять же. Да и образование, как ни крути, профильное — экономика! Справляюсь и с хозяйством учебной дивизии. Не без огрехов, нужно признаться — то и дело выскакивают какие-то сугубо военно-бюрократические нюансы.

Времени не хватает адски, работаю по восемнадцать часов в день. Чтобы не свалиться от усталости, перешёл на сон «сериями». Ночью два-три часа, да добираю пару раз в день минут по сорок. В общем-то работает, но с огрехами — так, адъютанты теперь после пяти минут, проведённых мной в туалете, начинают осторожно стучать и осведомляться, не заснул ли полковник, сэр? А то бывало…

Недавно то ли вошёл в колею, то ли приучил организм к такому режиму сна, но даже начал снова заниматься спортом. Разминка, круговые, заминка… на всё про всё чуть меньше часа три-четыре раза в неделю, мышцы потихонечку восстанавливается. Хотя похудел я знатно, семьдесят два килограмма осталось после всех перипетий, и это при моём-то росте в сто восемьдесят пять!

Понадеявшись на форты, Республиканцы не выставили в порту сколь-нибудь значимых войск. Всё больше отцы семейств, записавшиеся в ополчение под давлением общества. Не настолько молодые и здоровые, чтобы попасть на передовую, и не настолько образованные и родовитые, чтобы окопаться в штабах и на должностях, далёких от боевых действий.

Сработай артиллерийские форты как надо, ополченцев с лихвой хватило бы для уничтожения отдельных десантных судёнышек, чудом прорвавшихся в гавань.

Когда в порту начали сыпаться бомбы и падать огромные снаряды морских орудий, разрушающие подчас целые здания, ополченцы дрогнули и ретировались. Нам же отступать некуда… Поглядывая опасливо на небо, где развернулось самое масштабное воздушное сражение в новейшей истории, мы двинулись вперёд.

Попытки сопротивления, поначалу разрозненные и неумелые, не остановили нас. Надеясь на пятую колонну в тылу республиканских войск и поддержку с второй волны десанта, я повёл войска вперёд.

Самоубийственная атака… но сколько бы потом не разбирал ситуацию, не пытался переигрывать её со штабными, иного выхода не нашли. Останься мы в порту, попытавшись закрепиться на пятачке, Республиканцы быстро опомнились бы и уничтожили нас. Что такое восемьсот человек для большого, враждебно настроенного города? Пылинка! Дунул, и нет её!

Атаковав и наткнувшись на ожесточённое сопротивление, но не получив ожидаемую поддержку, мы заняли оборону, засев в припортовых строениях. Волна поднявшихся в контратаку Республиканцев разбилась о нас. А потом ещё, ещё, ещё…

Казалось, продолжалось это бесконечно, но на самом деле прошло чуть больше трёх часов, а потом у нас кончились патроны. Сдаваться? Нет уж… слишком велико ожесточение сторон. В плен здесь если и берут, то часто… очень часто живые потом завидуют мёртвым.

Сэр! — Радист возбуждён до предела и сам того не замечает, как постоянно облизывает обожжённые, потрескавшиеся до крови губы, да поправляет повязку на глазу, повреждённом осколком гранаты. Чёрт его знает, как он держится без морфия, ухитряясь ловить связь и оставаясь в адеквате… — Адмирал Скофилд начал высадку десанта!

— Что британцы?

— Отходят!

— Держимся, парни! — Ору я во всю глотку, надрывая связки, — Флот пришёл!

Мои слова передают по цепочке, но…

— Танки! Огнемётные танки!

— Не трусить парни! Танки в городе — добыча, а не охотник! Бронебойные ружья у нас есть, остальное решаемо!

Несмотря на браваду, уверенности ни малейшей. Гражданская породила немало технических уродцев, начиная от самодельных бронепоездов самого футуристического вида, заканчивая не менее дикими моделями танков и бронеавтомобилей, выпущенных в ближайшей мастерской в количестве нескольких штук.

Почти все модели страдают многочисленными «детскими болезнями», имея колоссальные проблемы прежде всего с надёжностью. Но для обороны «здесь и сейчас» всплывали порой очень интересные решения, да и с бронированием у тихоходных, вечно ломающихся уродцев, обычно более чем в порядке.

Сноп осколочных снарядов залетел в окно, и рация окончательно пришла в негодность.

— Целы?

— Да вроде…

— Ааа! — Заорал внезапно капрал Ли, шаря руками по окровавленному паху. С дикими глазами он полез в штаны…

— Суки! Зачем теперь…

Подхватив ящик с гранатами, он вывалился за дверь. Через полминуты в окошке полуподвала я увидел ковыляющую фигурку Ли, едущий навстречу танк… Взрыв!

Огнемётный танк разорвало на части, а вспыхнувшее горючее, разлетевшееся огненным облаком, остановило атаку Республиканцев.

— Боеприпасы! — Заорал кто-то, и бойцы выскочили собирать трофеи.

В 1926 году родовое имение Нойдек, из-за махинаций двоюродной сестры Гинденбурга Лины, разорилось и нуждалось в значительных инвестициях. По случаю 80-летнего юбилея Гинденбурга 2 октября 1927 года, правительство Веймарской Республики на взносы немецких промышленников по инициативе соседа президента, влиятельного восточно-прусского юнкера и консервативного политика Эларда Фон Ольденбург-Янушау, владевшего в том же округе двумя большими поместьями, преподнесло герою Танненберга выкупленный Нойдек в подарок. Получив усадьбу, Гинденбург перестроил её и записал собственность на своего сына. Политические враги, прежде всего нацисты, тщательно раздували скандал из-за истории с имением, утверждая, что имение было куплено на деньги, украденные землевладельцами из государственного фонда «Восточная помощь», а передача его сыну была сделана, чтобы избежать уплаты налогов на наследство.

Отрывок из реальной речи Хью Лонга.

Туалетная бумага.

То есть попытка взглянуть на историю (и историографию) с точки зрения господствующего класса. Даже если принять за аксиому, что исторические факты не искажаются (чего в принципе не бывает), то остаются как минимум точки зрения. К примеру, восстание Пугачёва можно рассматривать как Русский бунт, бессмысленный и беспощадный или… борьба народа за свои законные права. Соответственно, интерпретация фактов будет меняться, да и многие события заиграют новыми красками.

Помимо классового подхода к изучению истории (литературы, науки), есть также религиозный, национальный, расовый и т. д.

Колонией имени Горького руководил Макаренко выдающийся педагог, который не только брался за воспитание малолетних преступников, но и перевоспитывал их! Коммунары Макаренко — золотой фонд граждан СССР. Качество человеческого материала (из бывших уголовников, напоминаю!) было таково, что именно его воспитанники наладили первый в СССР выпуск фотоаппаратов. Супер хайтек в те времена. Марка ФЭД.

В школу в то время шли с восьми лет, то есть Сашке не могло быть меньше четырнадцати, скорее пятнадцать, если не больше. Вполне себе взрослый по тем временам — жениться и выходить замуж, иметь охотничье оружие, можно было с шестнадцати лет. К тому же школа-семилетка по тем временам — образование вполне достойное, мало кто учился дальше.

Многое позволялось не только ответственным работникам, но и гражданам вообще. Государство старалось не вмешиваться в личную жизнь граждан (не считая случаев демонстративного гомосексуализма или вовсе уж вопиющего разложения), и если кто-то жил на две семьи или заводил любовницу… дело житейское. Не были редкостью и романы с секретаршами.

Сцилла и Харибда — два чудовища Сицилийского моря, жившие по обеим сторонам узкого пролива и губившие проплывавших между ними мореходов.

Противодействующих.

Спортивный инвентарь — средство для передвижения по твёрдой поверхности, имитирующее лыжи, использующее для передвижения колёса, закреплённые на платформе, на которой стоит спортсмен.

ГГ немного ускорил время их изобретения, в реальной истории лыжероллеры изобрели в середине 30-х.

Андрей Януарьевич Вышинский, в описываемое время прокурор РСФСР и 21 мая того же года также заместитель наркома юстиции РСФСР.

Коллаборациони́зм (фр. collaboration — «сотрудничество») — осознанное, добровольное и умышленное сотрудничество с врагом, в его интересах и в ущерб своему государству. Термин чаще применяется в более узком смысле: сотрудничество с оккупантами. По Хоффману, понятие разделяется на: вынужденный коллаборационизм (нежеланное признание ситуации); сознательный коллаборационизм (попытка извлечения выгоды из ситуации).

Историческое ядро Лондона, центр деловой жизни Великобритании.

Леонид Филатов. Пьеса «Любовь к трём апельсинам».

Каникулы.

«Синдром случайного попутчика». Это когда вы рассказываете совершенно незнакомому вам человеку свои самые сокровенные тайны, обсуждаете наболевшие проблемы, точно зная, что с ним вы вряд ли когда-либо встретитесь.

Ратификация (лат. ratificatio от ratus — решённый, утверждённый + facere — делать) — процесс придания юридической силы документу (например, договору) путём утверждения его соответствующим органом каждой из сторон.

Салтыков-Щедрин. «Дневник провинциала в Петербурге».

Первые образцы приборов для управления взрывами на расстоянии были созданы в СССР в 1924 году.

В реальной истории Орджоникидзе есть инциденты с рукоприкладством — раз дошло до того, что пришлось подключать Дзержинского) так называемый «Грузинский инцидент»). Кумовство Григория Константиновича (подпольная кличка «Серго») так же вызывало много вопросов и недовольства. Фактически, «Серго» двигал людей на посты по принципу личной преданности и дружеских отношений, часто в ущерб делу. С особой теплотой относился к землякам, поддерживая их даже в случая явной некомпетентности, не обращая внимания на явно антикоммунистические, антисоветские высказывания.

Датский путешественник, антрополог, журналист, актёр и писатель. Биография его так интересна, что по ней можно снять с десяток остросюжетных боевиков и приключенческих фильмов, и даже додумывать ничего не придётся.

Полярник Питер Фройхен с женой в 1947 году.

Кашеми́р (фр. cachemir, нем. Kaschmir, англ. cashmere) — очень тонкая, мягкая и тёплая материя саржевого переплетения; ткётся из гребенной пряжи, сработанной из пуха (подшёрстка) кашемировых горных коз, обитающих в северных регионах Индии, Китая, Непала, Пакистана.

Очень дорого.

Норвегия разорвала унию со Швецией в 1905 году.

Лыжное двоеборье 1932 года сугубо индивидуальное, никаких командных зачётов. Трасса на 18 км., потом 70-и метровый трамплин.

Старшее поколение — те, кто родился и успел пожить при монархии, и правда обладали такими нелепыми на наш взгляд привычками.

Шапку с головы при виде начальства, неловкие поклоны, походка бочком у стен в «казённых» учреждениях, придурковатый вид. В старых (30-х — 50-х) годов фильмах, это хорошо показано.

Такие привычки при царе буквально вбивались. Даже когда отменили телесные наказания (а было это всего-то в 1904 году), пороть (просто избивать) простой народ сразу не прекратили. Слишком гордых, не желающих играть по привычным высшему сословию правилам, ломали.

Он же «Ломов» (партийный псевдоним), в описываемое время — председатель правления «Союзнефти».

1 Ограничение классовой борьбы только областью буржуазных отношений, отрицание необходимости доведения её до уничтожения капитализма и перехода к социализму. Фактически это означает замену теории классовой борьбы теорией социального мира и сотрудничества классов.

2 Отказ от прямых, непосредственных революционных действий и сведение всей деятельности пролетарского движения к достижению возможных в рамках буржуазной законности улучшений положения трудящихся с помощью реформ.

Легендарный советский нефтяник и экономист.

Концессия (от лат. concessio — разрешение, уступка) — форма договора о передаче в пользование комплекса исключительных прав, принадлежащих правообладателю. Передача в концессию осуществляется на возмездной основе на определенный срок или без указания срока.)

Одинокая женщина, не бывшая замужем; старая дева.

Федеральное ведомство по охране конституции (БФФ).

БФФ — внутренняя спецслужба Германии. В его задачи, помимо прочего, входит сбор и анализ информации о действиях и намерениях, направленных против конституционного строя ФРГ. Сюда относится также обеспечение безопасности федеральных учреждений и предотвращение деятельности, угрожающей безопасности страны, в т. ч. разведывательной деятельности в пользу «иностранных держав». Это могут быть, например, экстремистские действия партий и группировок, как немецких, так и зарубежных. Кроме того, БФФ старается разоблачать шпионов иностранных государств, оперирующих в Германии.

Несмотря на название внутренняя, БФФ действует и за рубежом.

Группа Быстрого Реагирования.

Так высокопарно называла себя итальянская мафия.

Франц Иосиф Герман Михаэль Мария фон Папен, Эрбсельцер цу Верль-унд-Нойверк (нем. Franz Joseph Hermann Michael Maria von Papen, Erbsälzer zu Werl und Neuwerk, Franz Joseph Hermann Michael Maria von Papen; 29 октября 1879, Верль — 2 мая 1969, Оберзасбах) — немецкий государственный и политический деятель, дипломат.

В реальной истории стал главой правительства Германии (с 1 июня по 20 декабря 1932 г.) при поддержке Гинденбурга. Не имея поддержки большинства в Рейхстаге и поссорившись с генералом фон Шлейхером (предшественником Гитлера на посту рейхсканцлера и фактическим главой «военной» группировки в Рейхстаге), пошёл на сделку с Гитлером, фактически приведя его к власти

Фердина́нд фон Бре́дов (нем. Ferdinand von Bredow; 16 мая 1884, Нойруппин — 30 июня 1934, Берлин) — немецкий генерал, был главой абвера, а также исполнял обязанности министра обороны в кабинете Курта фон Шлейхера. Считался единомышленником и ближайшим помощником фон Шлейхера, последнего рейхсканцлера Веймарской республики

Да — да, нет — нет; что сверх того, то от лукавого Из Библии. В Евангелии от Матфея (гл. 5, ст. 37) Иисус говорит своим слушателям о ненужности клятв и божбы: «Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а чту сверх этого, ту от лукавого».

Хартленд — массивная северо-восточная часть Евразии, окаймляемая с юга и востока горными системами, однако её границы определяются по-разному различными исследователями. Представляет собой основное понятие геополитической концепции. Данная концепция стала отправной точкой для развития классической западной геополитики и геостратегии.

«Осью истории» (впоследствии Хартлендом) Х.Маккиндер (создатель концепции) обозначил массивную северо-восточную часть Евразии, довольно близко совпадающей с территорией сперва Российской Империи, а затем и СССР.

Х.Маккиндер придавал большую геополитическую значимость Хартленду из-за его огромных запасов природных ресурсов, но преимущественно из-за его недоступности для основы могущества Великобритании и прочих морских держав. Соответственно он называл Хартленд «великой природной крепостью» людей суши. В этой «осевой зоне» располагается «осевое государство».

Политические силы «оси истории» и «внутреннего полумесяца» (морских держав), с точки зрения Х. Маккиндера, на протяжении истории противостоят друг другу и последние испытывают постоянный натиск со стороны первых (гуннов, монголов, турок, русских и других обитателей «оси»).

В Голливуде (американской киноиндустрии вообще) актёры в 20-е — 30-е годы плотно сидели на наркотиках, дети не исключение. Можно (и нужно) ужасаться «их нравами», но не забывайте, что опиум и кокаин перестали свободно продавать в аптеках (в том числе в детских лекарствах!) всего за десять-двадцать лет до описываемых событий.

Иностранный отдел.

Термидорианский переворот — государственный переворот, произошедший 27 июля 1794 года (9 термидора II года по республиканскому календарю) во Франции и ставший одним из ключевых событий Великой французской революции. Привёл к аресту и казни Максимилиана Робеспьера и его сторонников, положил конец эпохе революционного террора, а заодно — и революционных преобразований, и открыл период Термидорианской реакции.

Сукин сын (исп.)

Леер (нидерл. leier, от leiden — вести́) — туго натянутый трос, оба конца которого закреплены на судовых конструкциях (стойках, мачтах, надстройках и т. п.).

Коло́нна Пре́стеса (порт. Coluna Prestes), также колонна Косты-Престеса (порт. Coluna Costa-Prestes) — бразильское вооружённое партизанское формирование, созданное членами военно-политического движения тенентистов, которое в 1925–1927 годы вела борьбу против олигархической диктатуры за демократические свободы. Отряд получил название в честь его руководителей: Мигела Косты и Луиса Карлоса Престеса.

За два года колонна Престеса прошла более 25 тысяч км по 14 штатам Бразилии, выдержав 53 боя с правительственными войсками, за что получила прозвище «непобедимой колонны».

Город в Бразилии, столица штата Амазонас.

Нарочный способ доставки чего нибудь специальным человеком (нарочным), иногда говорят — «с нарочным». Такой способ доставки часто применяется для ускорения процесса доставки важного пакета или посылки, зачастую секретного.

Медные месторождения в районе Норильска известны ещё с XVI века, но полноценное изучение норильского района связано с экспедициями Н.Н. Урванцева в 1919–1926 годах, подтвердившими наличие богатых месторождений каменного угля и полиметаллических руд в восточных отрогах плато Путорана.

Словосочетание «Молодая гвардия» известно ещё со времён императорской России. К примеру — «Старая» гвардия, ещё петровская, и «молодая» — полки, созданные в правление императриц.

Эйдети́зм — особый характер памяти, преимущественно на зрительные впечатления, позволяющий удерживать и воспроизводить чрезвычайно живой образ воспринятого ранее предмета или явления.

В те годы ФБР по сути только-только создавалось, и не могло похвастаться профессионализмом своих агентов. Вообще, американские спецслужбы того времени не выдерживают никакой критики

Автобусы одноимённой компании. На то время считались эталоном скорости и комфорта.

Столица Луизианы.

Пурпурное сердце (англ. PurpleHeart) — военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

Федеральный резервный банк (ФРБ; также банк Федеральногорезерва) — специфичный региональный банк в США, созданный на основе закона о Федеральном резерве. 12 региональных банков составляют основу структуры Федеральной резервной системы США. Банки имеют статус самостоятельного юридического лица, но они отчитываются и подчиняются назначаемому президентом США и одобряемому сенатом США Совету управляющих ФРС.

Структура частная.

Нидерланды долгое время были провинцией могущественной Испанской империи, и пока испанцы завоёвывали колонии, голландцы занимались торговлей и банковским делом. Знаменитые Ост-Индская и Вест-Индская Компании основаны голландцами.

Однако нельзя считать голландцев нацией ростовщиков и торгашей — так, они сами весьма успешно воевали как на суше, так и на море. Успешная торговля опиралась не только (и даже не столько) на испанскую военную мощь, сколько на собственный флот. Флот, который более двухсот лет оставался непобедимым

Геноци́д армя́н — геноцид, организованный и осуществлённый в 1915 году (по мнению некоторых источников, продлившийся до 1923 года) на территориях, контролируемых властями Османской империи. Геноцид осуществлялся путём физического уничтожения и депортации, включая перемещение гражданского населения в условиях, приводящих к неминуемой смерти.

Турция и Израиль не признают геноцида армян по разным причинам.

Ката́ла — один из представителей воровских профессий. В уголовном мире каталы получают доход от игорного бизнеса. Применяют меченые карты и другие шулерские приёмы

Песня с первой строкой «Утро красит нежным светом…» называется «Москва майская». Изначально песня предназначалась для советского документального фильма «Двадцатый май». Так что, написана она была в 1937 году к 20-й годовщине установления Советской власти. Позже, в 1959 году в текст песни была внесена корректировка. Из текста была убрала строка о товарище Сталине.

Авторы песни: Композиторы — братья Дмитрий и Даниил Покрасс; Текст к песне написал композитор Василий Лебедев-Кумач.

Этот появившийся в Америке термин означает, что политик, вступая во вторую половину своего последнего избирательного срока, как правило, не может принимать крупных решений.

Цейтно́т — в партии в шахматы, шашки или иную настольную игру — недостаток времени для обдумывания ходов, которое в официальных соревнованиях регламентируется.

Перейти Рубикóн — крылатая фраза, выражение, означающее готовность к решительным действиям, сделать бесповоротный шаг, совершить решительный поступок, пройти «точку невозврата». Возникло из рассказов Плутарха, Светония и других древних писателей о переходе Юлия Цезаря через Рубикон — реку, служившую границей между Умбрией и Ближней Галлией.

В международном праве некомбатантами признаются лица, не входящие в состав вооружённых сил воюющих государств, а также хотя и входящие в состав действующей армии (в качестве обслуживающего персонала), но не принимающие непосредственного участия в сражении с оружием в руках.

Жуа́н Ка́рлус Мариге́лла (порт. João CarlosMarighella; 5 декабря 1911 — 4 ноября 1969) — политический деятель Бразилии левого и антифашистского толка, руководитель Бразильской коммунистической партии (БКП) до 1967, основатель и лидер «Действия за национальное освобождение» (ALN) (порт. Ação Libertadora Nacional), писатель, «отец городской герильи».

Старинов Илья Григорьевич (родился 2 августа 1900 года в селе Войново в Орловской области, умер 18 ноября 2000 года) — советский военный деятель, партизан-диверсант, полковник, «дедушка русского спецназа».

Отрывок из Бусидо.

Дункан Андерсон Макнотон — канадский легкоатлет, который специализировался в прыжках в высоту. Олимпийский чемпион 1932 года с результатом 1,97 м.

Фосбери-флоп (англ. fosburyflop) — техника прыжка в высоту, разработанная и впервые представленная американским прыгуном в высоту Диком Фосбери, которая позволила ему выиграть золотую медаль Летних Олимпийских игр 1968 года и установить новый олимпийский рекорд (2,24 м). На сегодня эта техника используется подавляющим большинством прыгунов в высоту.

Quod licet Iovi (Jovi), non licet bovi (с лат. — «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку») — крылатое латинское выражение, смысл которого в том, что если нечто разрешено человеку или группе людей, то оно совершенно не обязательно разрешено всем остальным.

После Революции (ещё буржуазной Февральской, а не социалистической Октябрьской) Россию охватила мания на аббревиатуры, подчас самые нелепые. Например — ЗамКомПоМорДе — Заместитель Командующего По Морским Делам. Это не изобретение большевиков, а вполне себе либералов. Большевики же просто подхватили «тренд».

Совслуж — советский служащий. Слово «чиновник» считалось «старорежимным» и отчасти даже оскорбительным.

Я уже давал ссылку, как в Реальной Истории обстояли (примерно до начала/середины 30-х) дела с прозрачностью границ. Выезд достаточно свободный, просто другое дело — куда ехать-то? Депрессия по миру, а в СССР экономика может и похуже, зато на подъёме, да и какая-никакая, а уверенность в завтрашнем дне.

Территориальныевойска (СССР) — воинские формирования вооружённых сил СССР, создававшиеся на основе территориально-милиционной системы в 20–30-х годах XX века.

По сути, ополченцы, проходящие подготовку несколько недель (до трёх месяцев) в году на территории своего или одного из соседних районов. Боеготовность таких частей была неоднородной.

В реальной истории взрывы в общественных местах в СССР звучали достаточно часто вплоть до конца 20-х — начала 30-х. Ситуация не надуманная.

Накануне ПМВ собственных винтовок у Российской Империи было с избытком. Но чья-то «светлая» голова догадалась поправить бюджет, продав в 1912–1914 (аккурат перед войной, которой те годы ощутимо веяло) разным странам 180 000 винтовок Мосина. Так же на складах хранилось до миллиона устаревших, но не самых плохих, винтовок системы Бердана — из также начали распродавать и переделывать в охотничье оружие.

В итоге, пришлось закупать огнестрельное оружие на стороне, в том числе и у Японии — через Англию! Во посредники нажились! Затем была японская оккупация Дальнего Востока.

В общем, на руках у населения скопилось множество оружия, в том числе и японские винтовки Арисака, всплывавшие подчас ну в очень неожиданных ситуациях.

Пулемёт Шоша, состоял на вооружении французской (преимущественно) армии. Один из первых ручных пулемётов 20-го века, и один из худших пулемётов вообще века 20-го.

Обучение, оснащение и сами функции территориальных войск отличались очень заметно, и зависели от множества факторов — начиная от близости к границе, заканчивая мнением местных партийных органов. В некоторых (не таких у и редких) случаях оружие и обмундирование хранилось дома.

В древнем Риме: аристократ, представитель знати, нобилитета.

В США жители не голосуют напрямую, а делегируют свои голоса так называемым «выборщикам». Выборщиком может стать гражданин США, обладающий определенным авторитетом среди сограждан. Это должен быть человек, которому жители штата доверяют представлять свои интересы

Эдвард Патрик Фрэнсис «Эдди» Иган (англ. Edward Patrick Francis «Eddie» Eagan, 26 апреля 1897, Денвер, Колорадо, США — 14 июня 1967, Рай, Нью-Йорк, США) — американский спортсмен, единственный в истории чемпион как летних (Антверпен 1920 г. — бокс), так и зимних (Лейк-Плэсид 1932 г. — бобслей) Олимпийских игр в разных видах спорта.

В ПМВ США вступили поздно, в 1917 году. Добровольцы из этой страны до 1917 года воевали волонтёрами в рядах других армий, в том числе и французской. Эскадрилья «Лафайет» принимала американцев, желающих воевать с немцами в воздухе.

Аэродромом в те годы могло стать любое более-менее ровное поле. Часто — обычный пустырь или выпас для скота.

«Энеи́да» — эпическое произведение на латинском языке, автором которого является Вергилий. Написана между 29 и 19 г. до н. э., и посвящена истории Энея, легендарного троянского героя, переселившегося в Италию с остатками своего народа, который объединился с латинами и основал город Лавиний, а сын его Асканий (Юл) основал город Альба Лонга.

Поэма об истоках римской истории, задуманной как латинский «ответ Гомеру». Вергилий не успел закончить это произведение и хотел сжечь рукопись перед смертью, но «Энеида» всё же была издана и стала для Рима основополагающим национальным эпосом.

Исторический район Нью-Йорка, считающийся «пересечением крайностей». Здесь (по крайней мере, в описываемое время) жили в основном представители рабочего класса и мелкого бизнеса. И здесь же (чуть обособленно, но не слишком далеко) строили свои особняки представители «Высшего Света».

Настоящая фамилия Кирова.

Вплоть до 50-х годов плата за проезд в общественном транспорте взималась за расстояние. Чем больше остановок нужно было проехать, тем больше приходилось платить.

Евстра́тий (Евстра́т) Па́влович Ме́дников (декабрь 1853, Ярославль — 2 декабря 1914, Санкт-Петербург) — деятель российского политического сыска, соратник С. В. Зубатова, создатель школы агентов наружного наблюдения. Работая в Московском охранном отделении, создал лучшую в России школу филёров, которая получила название «медниковской».

Второй (из двух) по значимости орден Дании, имеет шесть степени. ГГ получил 3-ю снизу.

Фалери́стика — коллекционирование орденов, медалей, значков, любых нагрудных знаков (в том числе почётных, юбилейных, ведомственных, об окончании учебных заведений и т. д.), а также наука, вспомогательная историческая дисциплина, занимающаяся изучением истории этих предметов, их систем и их атрибуцией.

ГГ знает о Прахине только информацию из газет, обрывочную и не всегда достоверную. Большая часть достижений «коллеги» прошла «мимо», хотя в заслугу Максу (не одному, но в том числе) можно поставить и критический взгляд на сотрудничество с США, с последующим «переключением» на Европу. Недооценивать движение ДНД (с экономической, политической и социальной точки зрения) так же не стоит.

Нельзя забывать и влиянии Прахина-Парахина на политику страну. Я не пишу о каждой мелочи героя второстепенного, но НЕ влиять на происходящее в стране, наш современник не может. Лавина событий давно сдвинулась.

Цитата из фильма Брат 2.

Маскулинность (от лат. masculinus, мужской) — комплекс телесных, психических и поведенческих особенностей (вторичных половых признаков), рассматриваемых как мужские.

«Ревизор» (1836) Н. В. /Ьгоугл (1809–1852). Слова судьи Аммоса Федоровича Ляпкина-Тяпкина:

Цитируется: как шутливо-иронический символ взяточничества.

Па́йцза, пайза, пайдза — верительная бирка, металлическая или деревянная пластина с надписью, выдававшаяся китайскими, чжурчжэньскими, монгольскими правителями разным лицам как символ делегирования власти, наделения особыми полномочиями. Носилась при помощи шнура или цепи на шее либо на поясе. Верительная бирка выдаваемая монгольскими правителями называлась басма.

Ми́клош Хо́рти, витязь На́дьбаньяи (венг. vitéz nagybányai Horthy Miklós, нем. Nikolaus von Horthy und Nagybánya; 18 июня 1868, Кендереш — 9 февраля 1957, Эшторил) — правитель (регент) Венгерского королевства в 1920–1944 годах, вице-адмирал. Диктатор.

Венгерский политик, премьер-министр Венгрии в 1921–1931 гг.

Дьюла Гёмбёш, граф Якфа (венг. Gömbös Gyula; 26 декабря 1886, Мурга, медье Тольна, Австро-Венгрия — 6 октября 1936, Мюнхен, Германия) — венгерский крайне правый политик и военный, один из лидеров антикоммунистического «Сегедского движения», активный участник свержения Советской республики. Близкий соратник Миклоша Хорти. Премьер-министр Королевства Венгрия в 1932–1936 годах.

В настоящее время там расположены аккумуляторы, но в описываемое время собачьи ящики использовались более широко. В первую очередь там хранился песок — обязательный элемент локомотивов и сегодня, незаменимый при пробуксовках. Так же там могли перевозить собак и наконец, их вовсю использовали безбилетники.

«Иваны, не помнящие родства» — это присловье, означающее оторванность от родовых корней и своего прошлого, не про предтечу нынешних воров в законе — дореволюционных «иванов». Те вершители судеб преступного мира, крепко помнили, что эволюционировали от «бродяг» — еще одной масти стародавних уголовников, для которых криминал стал не просто случайным огрехом, а образом жизни, профессией.

«В 1807 году Англия потребовала от Дании передачи своего военно-морского флота для борьбы с Наполеоном. После того, как наследный принц Фредерик VI дал отказ, на долю Копенгагена выпала доля стать первой в истории жертвой до толе невиданной тактики — вместо военных целей, бомбы посыпались дождем на мирное население города. Копенгаген тонул в огне.»

Баварская Советская Республика — кратковременное государственное образование, провозглашённое советом рабочих и солдатских депутатов 6 апреля 1919 в Мюнхене. По версии БСЭ и Л.Д. Троцкого, провозглашена 13 апреля. Просуществовала до 3 мая 1919 года. Высший орган — Баварский съезд советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (Kongress der bayerischen Arbeiter-, Soldaten— und Bauernräte).

Гитлер принимал участие в Баварской Советской Республике на… стороне «красных» и даже входил в совет роты. После подавления просоветского восстания, ему сохранили жизнь по решению Рёма, руководившего карателями. Гитлер, депутат от батальона при коммунистическом режиме, возглавил комиссию, которая должна была представить сведения о патриотической преданности батальона во время коммунистического режима! Затем ему даже поручили вести политическую работу в гарнизоне.

Товарищей по партии.

ке́льнер. 1. в некоторых западноевропейских странах работник предприятия общественного питания (чаще всего — в пивной), обслуживающий посетителей. 2. устар. слуга в гостинице, в отеле.

Да, «тот самый» Мюллер, несостоявшийся шеф Гестапо. В описываемое время он служил в политической полиции Мюнхена. К слову — человек полностью аполитичный.

Напоминаю, что ГГ «потоптался по бабочкам», и история пошла по иному пути.

Песня группы «Любэ» на слова Шаганова. Небольшие изменения — мои. Сами понимаете, попаданец не обязан помнить, и тем более воспроизводить, текст «придуманной» песни дословно.

Снова изменение истории: в РИ первая бригада морской пехоты появилась в июле 1939, но какую-то массовость этот род войск получил только с началом ВОВ.

Фраза приписывается Сталину, но есть также информация, что её автор является Королёв.

1. устар. связанный, соотносящийся по значению с существительным авантаж; выгодный, благоприятный, предпочтительный. 2. устар. обладающий привлекательной, солидной внешностью.

Именитый советский легкоатлет, стайер.

Известнейший советский футболист, капитан сборной СССР в начале 30-х и основатель спортивного клуба «Спартак».

Ходит байка, что в СССР 20-х годов одну из привезённых западных брошюр по боксу перевели слишком буквально. В итоге «бой с тенью», как «бой с воображаемым противником», получил новый смысл. Позади спортсмена ставили осветительный прибор, и он пытался «перебоксировать» собственную тень.

Встречал в интернете как утверждения, что всё это клевета и наговор, так и обратное — дескать, сами так тренировались ещё в 60-е — 70-е.

Герцеговина Флор (Herzegovina Flor) — папиросы, которые широко известны тем, что их курил Иосиф Виссарионович Сталин, а также набивал табак из папирос в свою трубку. Марка выпускалась с дореволюционных времен на фабрике С. С. Габая (затем — табачная фабрика «Ява»). В 1970-е годы поставлялись на экспорт в социалистические страны. Также были сигареты с этим же названием в твёрдой пачке, выпускались табачной фабрикой «Ява» (Москва).

Сукин сын (арм.). В русском языке мат может быть (в зависимости от контекста) сравнительно невинным, «для связки слов». Армяне же и кавказцы вообще такие выражения используют предельно конкретно, с желанием грубо оскорбить.

В разгар Великой Депрессии сценки такого рода редкостью не были.

Доктрина Монро (англ. Monroe Doctrine) — декларация (доктрина) принципов внешней политики США («Америка для американцев»), провозглашённая 2 декабря 1823 года в ежегодном послании президента США Д. Монро к Конгрессу США. Идея провозглашения американского континента зоной, закрытой для вмешательства европейских держав, принадлежала Джону Куинси Адамсу, государственному секретарю в администрации президента Монро.

США вступило в ПМВ аж в 1918, когда исход войны был ясен. В боях американская армия показала себя отвратительно, многие историки (да собственно, все, не считая американских) считают боевые действия армии США в ПМВ образцом того, как воевать НЕ надо.

В 1930 году Великобритания отказалась обслуживать свой долг Америке в 14,5 миллиарда долларов. Частично она оправдывала свои действия тем, что ряд правительств американских штатов находились тогда в дефолте по обязательствам перед Великобританией, взятым еще в середине XIX века и существенно превысившим к 1930 году английский долг Америке. Последовав примеру Великобритании, долги Первой мировой не вернули Америке также Франция и Италия.

Пи́ррова побе́да — победа, доставшаяся слишком дорогой ценой; победа, равносильная поражению. Возникло выражение «Пиррова победа» в значении: сомнительная победа, не оправдывающая понесенных за нее жертв. Выражение «Пиррова победа» — означает успех, доставшийся слишком дорого. Происхождением это выражение обязано сражению при Аускуле в 279 до н. э. Тогда эпирская армия царя Пирра в течение двух дней вела наступление на войска римлян и сломила их сопротивление, но потери были столь велики, что Пирр заметил: «Ещё одна такая победа, и я останусь без войска».

Битва у горы Блэр — одно из крупнейших гражданских восстаний в истории Соединённых Штатов Америки и крупнейшее вооружённое восстание со времён Гражданской войны в этой стране. В течение пяти дней в конце августа и начале сентября 1921 года в округе Логан, штат Западная Виргиния, от 10 000 до 15 000 шахтёров с оружием в руках сражались против армии частных детективов, полицейских и штрейкбрехеров. Битва завершилась после указа Президента о вмешательстве армии США.

Томас Нортон, американский политик. Шесть раз (с 1928 по 1948 г.) выдвигался кандидатом в президенты США от Социалистической Партии Америки. Пацифист, имел сан священника Пресвитерианской Церкви.

В те годы, да и значительно позже, самокрутки были в ходу не только в СССР.

Пытаясь защититься от наплыва бездомных и безработных, власти штатов ставили заслоны на дорогах, в теплой Калифорнии создавались концентрационные лагеря для голодных беженцев и помогающих им бежать из голодной Оклахомы. Власти штатов принимали законы, вводящие уголовную ответственность к «бродягам и их пособникам».

Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень! — Пророк (Царь) Давид. Блажен, кто разобьет младенцев твоих о камень. Припомни, Господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они говорили: разрушайте, разрушайте до основания его». Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень! (Пс. 136:7–9).

Система пришла из Англии, где шахтёры (да и рабочие других специальностей) работали нередко в железных ошейниках. Поколениями!

Первым песню записал на пластинке в 1946 году американский кантри-исполнитель Мерл Тревис. Авторство большинством исследователей приписывается ему же, но есть и другие версии. Я счёл возможным «выпустить в свет» эту песню несколько раньше. Очень может быть, какие-то ранние её версии имели хождение в описываемое время.

Русский перевод (конкретно эта версия) Иван Шилко.

С 1919 года и до самой смерти в 1946, Калинин занимал посты (в разное время они назывались по-разному) должность главы государства. Должность эта давала немалые полномочия, но в СССР партийные органы стояли выше государственных. Так что говорить, что Калинин был этаким «зиц председателем» (что часто встречается в литературе и кино), неверно, в рамках своих полномочий это был вполне компетентный и жёсткий государственный деятель. Иначе не удержался бы на таком посту столько лет.

Кроншта́дтское восста́ние (также Кронштадтский мятеж— вооружённое выступление гарнизона города Кронштадта и экипажей некоторых кораблей Балтийского флота против большевиков в марте 1921 года.

Прообраз Комитета Партийного Контроля (1934–1952) и Комитета Партийного Контроля в 1952–1990 гг.

Я (в древнерусской азбуке).

Карт-бланш (фр. Carte blanche. букв. «белая/пустая карта») — неограниченные полномочия, предоставленные доверителем доверенному лицу при осуществлении деловой операции от имени доверителя.

Цейтно́т — в партии в шахматы, шашки или иную настольную игру — недостаток времени для обдумывания ходов, которое в официальных соревнованиях регламентируется.

Песня о Москве муз. Т.Хренников сл. В Гусев

Аббревиатура переводится как Белые англосаксонские протестанты.

«Нация ислама» (англ. Nation of Islam) — политическое и религиозное движение американских негров, основанное в 1930 году в Детройте, штат Мичиган, Уоллесом Фардом Мухаммадом. Вероучение «Нации ислама» сильно отличается от традиционного ислама, хотя основано на его ценностях. Основная цель организации — улучшение духовного, социального и экономического положения негров в Соединённых Штатах и всего человечества.

Вероучение «Нация Ислама» хоть и основано на исламской идеологии, но достаточно далеко от ислама традиционного.

За исключением восстания, всё описанное о «Нации Ислама» осталось в рамках реальной истории.

Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа Из статьи «Памяти Герцена» (1912) В. И. Ленина (1870–1924): «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но дело их не пропало.

To be, or not to be («Быть или небыть, вот в чём вопрос…») — название известного монолога (более точно — солилоквия) Акта III Сцены I пьесы «Гамлет» Уильяма Шекспира (написанной примерно в 1600 году). В популярной визуализации произнесение полилога сопровождается фигурой Гамлета, Принца Датского, задумчиво держащего череп Йорика (Yorick, «Бедный Йорик, я знал его, Горацио…»), хотя это происходит совсем в другой части пьесы.

Арту́р Христиа́нович Арту́зов (до 1918 года — Фра́учи или Ренуччи; 18 февраля 1891 года, село Устиново, Тверская губерния — 21 августа 1937 года, Москва) — видный деятель советских органов государственной безопасности. Один из основателей советской разведки и контрразведки, корпусной комиссар (1935). Расстрелян в 1937, реабилитирован в 1956

Один из псевдонимов Сталина.

Напоминаю, что на дворе стоит 1932 г., а не 1938 или 1950 г. Сталин ещё не получил всю полноту власти (и к слову, диктаторских полномочий у него никогда не было), и являлся всего лишь лидером главенствующей (но не победившей!) фракции ВКП(б). Если верить авторам некоторых мемуаров, подобные тайные встречи на конспиративных квартирах имели место быть и в реальной истории.

Станислав Адамович Мессинг (1890, Варшава, — 2 сентября 1937, Москва) — советский партийный и государственный деятель, один из руководителей органов государственной безопасности. Член Центральной контрольной комиссии ВКП(б) (1930–1934).

История СВР начинается с 1920 года. 20 декабря этого года был организован Иностранный отдел (ИНО) ВЧК при НКВД РСФСР. Его возглавил Давыдов (Давтян) Яков Христофорович. 6 февраля 1922 г. ИНО ВЧК переименован в ИНО ГПУ НКВД РСФСР, позже разведывательная структура несколько раз меняла название. 2 ноября 1923 года создан Иностранный отдел Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при Совете народных комиссаров (СНК).

Операция «Трест» — контрразведывательная операция Государственного политического управления (ГПУ) Советского Союза, проходившая в 1921–1926 гг. В её ходе была создана фальшивая организация антибольшевистского подполья «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР), чтобы помочь ГПУ (ВЧК) выявить настоящих монархистов и антибольшевиков.

«Синдикат-2» — разработанная и проведенная ГПУ оперативная игра, направленная на ликвидацию савинковского антисоветского подполья. Интерес знаменитого террориста Бориса Савинкова к участию в подпольной антисоветской деятельности побудил чекистов к разработке плана по вовлечению его в такую деятельность под наблюдением спецслужб, с целью ликвидации всей сети подпольщиков.

Операция Тарантелла проводилась внешней разведкой Советского Союза с 1930 по 1945 годы. Целями данной операции являлись: контроль за деятельностью английской разведки в отношении СССР и продвижение определенной информации в правящие круги Великобритании. Непосредственными инициаторами и руководителями операции были Артур Артузов, Абрам Слуцкий, Матус Штейнберг.

Макси́м Макси́мович Литви́нов, урождённый Меер-Генох Моисеевич Валлах (5 (17 июля) 1876 года, Белосток, Гродненская губерния, Российская империя — 31 декабря 1951 года, Москва, СССР) — революционер, советский дипломат и государственный деятель, народный комиссар по иностранным делам СССР (1930–1939). Член ЦИК СССР 2–7 созывов, депутат Верховного Совета СССР 1–2 созывов. Член ЦК ВКП(б) (1934–1941) гг.

Историки считают его (и документами это вроде как подтверждается) «агентом влияния» Великобритании.

Начало грузинского ругательства. Сталина остановился на «Твою…»

Выговор по партийной линии — вполне серьёзное наказание в те времена. Фактически условный срок, во время которого к человеку присматривались особенно пристально — взялся ли он за ум? Исправляет ли ошибки? И если нет, то следующим ходом становилось как минимум исключение из партии и «волчий билет» с запретом занимать более-менее значимые посты.

Алекса́ндр Никола́евич Поскрёбышев (7 августа 1891 — 3 января 1965) — государственный, политический и партийный деятель СССР. Личный помощник Иосифа Сталина (более 20 лет). Заведующий особым сектором ЦК (Секретариат Сталина, 1928–1952). Генерал-майор. Член РСДРП(б) с марта 1917 года.

Всего в 1930-е гг. в СССР приехало 70–80 тысяч иностранных рабочих и специалистов, среди которых примерно 18 тысяч американских граждан.

Беспрерывные, продолжительные, постоянные, остающиеся в одном состоянии.

В будущем ЗИЛ.

На пике, с 1928–1932, было убито, искалечено и сгинуло в тюрьмах 28.000 японских мужчин призывного возраста, а всего — 34.000. Впрочем, некоторыми историками эти цифры оспариваются, считаясь завышенными.

Маяковский «Бродвей».

Коноплю (без содержания или почти без содержания наркотических веществ) прекратили использовать только при Хрущёве, потеряв на этом много денег. Ткань очень прочна и износостойка, рабочая одежда из неё получалась первоклассной.

Вячесла́в Миха́йлович Мо́лотов (настоящая фамилия Скря́бин; 25 февраля (9 марта) 1890, слобода Кукарка, Яранский уезд, Вятская губерния, Российская империя — 8 ноября 1986, Москва, РСФСР, СССР) — русский революционер, советский политический и государственный деятель. Председатель Совета народных комиссаров СССР в 1930–1941 годах, народный комиссар, министр иностранных дел СССР в 1939–1949, 1953–1956 годах.

Вла́с Я́ковлевич Чуба́рь (укр. Влас Якович Чубар, 10 (22) февраля 1891 — 26 февраля 1939) — советский государственный и партийный деятель. На протяжении ряда лет возглавлял правительство Украинской ССР, а затем работал заместителем Председателя Совнаркома СССР. Член ВЦИК, ВУЦИК, ЦИК СССР и его Президиума. Депутат Верховного Совета СССР с 1937 года. Расстрелян в 1939 году. Реабилитирован в 1955 году.

Сеанс одновременной игры — форма спортивного мероприятия, в котором один человек (сеансёр) одновременно играет в интеллектуальную игру (шахматы, шашки, го) с несколькими противниками.

Доб-ро-хо́т. 1. устар. или шутл. тот, кто желает добра кому-либо, проявляет участие, расположение к кому-либо; доброжелатель. 2. тот, кто по собственному желанию хочет участвовать в чём-либо; доброволец.

Альфредо Рокко (итал. Alfredo Rocco; 9 сентября 1875, Неаполь — 28 августа 1935, Рим) — итальянский политический деятель и юрист, один из главных идеологов итальянского фашизма.

В РИ был министром юстиции Италии с 5 января 1925 по 19 июня 1932 года.

Фолькетинг (дат. Folketinget — «народный тинг») — однопалатный парламент Дании. Состоит из 179 депутатов, избирающихся на 4 года.

В Новом Завете «маммона» (он же мамона) служит олицетворением демона богатства, от служения которому предостерегаются верующие: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить.

Прямая отсылка к «Марсельезе».

Временное повышение в воинском звании — существующая в армиях США, Великобритании, Франции и ряда европейских стран историческая практика временного присвоения воинского звания, обычно без прибавки к жалованию.

Лю́сиус Дюбиньо́н Клей (англ. Lucius Dibignon Clay; 23 апреля 1897 — 16 апреля 1978) — американский генерал (стал в 1942), глава администрации американской зоны оккупации послевоенной Германии.

К описываемому времени показал себя дельным и исполнительным офицером, хорошим управленцем. Во время ВМВ непосредственно в боевых действиях не участвовал. Зарекомендовал себя хорошим штабным офицером, способным стабилизировать самую сложную ситуацию и наладить работу военных и гражданских служб.

Штат Дезерет (англ. State of Deseret) — не признанный федеральным правительством США штат, на территорию которого претендовали с 1849 г. по 1851 г. мормонские поселенцы в Солт-Лейк-Сити во главе с Бригамом Янгом. Есть разные карты предполагаемого Дезерета — от относительно «скромных» (всего-то парочка штатов и чутка соседних) до «шумерских», с претензией двое большую территорию.

Официально мормоны отказались от построения Дезерета в 1869, но именно что «официально». Стоит отметить, что первоначально университет Юты имел название «Дезеретский университет». Мормоны в XIX веке создали даже свою письменность, которая основывалась на дезеретском алфавите.

Джордж Смит Па́ттон, младший (англ. George Smith Patton, Jr.; 11 ноября 1885, США — 21 декабря 1945, США) — один из главных генералов американского штаба, действовавшего в период Второй мировой войны. Во время Второй мировой войны был командиром танкового корпуса, принявшего участие в военных действиях во Франции. Принимал самое активное участие в ходе проведения кампаний в Северной Африке, на Сицилии, во Франции и Германии с 1943 по 1945 годы.

Под руководством Эйзенхауэра Паттон командует войсками при разгоне марша ветеранов первой мировой войны (бонусная армия) в 1932 году

Лесли Ричард Гровс (англ. Leslie Richard Groves; 17 августа 1896 — 13 июля 1970) — генерал-лейтенант армии США, в 1942–1947 — военный руководитель программы по созданию ядерного оружия (Манхэттенский проект).

В реальной истории звание капитана Гровс получил только в 1934, но у меня история уже пошла иначе.

Карболовая кислота, или фенол — это бесцветная, прозрачная жидкость, обладающая своеобразным запахом. Она отлично растворяется в маслах и воде. Данная кислота обладает бактерицидными, антисептическими и противопаразитными свойствами

Второ́й лейтена́нт (англ. Second lieutenant — Секунд-лейтенант) — воинское звание армий, авиаций и другого, в США, Великобритании, государств, входящих в Содружество наций, и некоторых других вооружённых силах государств мира. Примерно соответствует воинскому званию младшего лейтенанта или лейтенанта Вооруженных сил России.

Ре́днеки (англ. rednecks, буквально — «красношеие») — жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США, вначале преимущественно юга, а затем и области при горной системе Аппалачи. В более широком смысле — деревенщины.

Презрительное прозвище итальянцев, португальцев и испанцев в США.

Стереотруба́ — оптический прибор, состоящий из двух перископов, соединённых вместе у окуляров и разведённых в стороны у объективов, для наблюдения удалённых предметов двумя глазами. В отличие от зрительной трубы, наблюдатель, смотря в стереотрубу, видит стереоскопическое изображение, причём стереоэффект значительно сильнее, чем в биноклях. Усиление этого эффекта называется «пластика» или «пластичность».

Акр — 0,4 гектара.

В США можно получить «почётное» военное звание от какого-либо штата. Взнос на благотворительность, и ты уже «полковник штата Кентукки», к примеру.

Жак Дорио (фр. Jacques Doriot; 26 сентября 1898, Брель, Уаза — 23 февраля 1945, Менген, Вюртемберг) — французский коммунистический и фашистский политик. В 1924–1934 — член политбюро ЦК Французской коммунистической партии. В 1936–1945 — лидер ультраправой Французской народной партии. Коллаборационист Второй мировой войны.

Монумент на Площади Бастилии (Париж), поставленный в честь Французской Революции.

Французская Коммунистическая Партия.

Мори́с Торе́з (фр. Maurice Thorez; 1900–1964) — французский государственный и политический деятель, руководитель французского и международного рабочего и коммунистического движения, генеральный секретарь Французской коммунистической партии (1930–1964).

В РИ истории конфликт Дорио с Торезом закончился тем, что Москва (Коминтерн) предпочла динамичному и яркому Дорио более управляемого Тореза. Вскоре возник уже и не межличностный, но политический конфликт — все инициативы Дорио по сближению с другими социалистическими движениями Франции отвергались ФПК.

Пьер Этьенн Фланден (фр. Pierre-Étienne Flandin; 12 апреля 1889, Париж — 13 июня 1958, Сен-Жан-Кап-Ферра, Франция) — французский государственный и политический деятель. Премьер-министр Франции с 8 ноября 1934 по 1 июня 1935. Получил высшее юридическое образование. Занимался адвокатской практикой. В 1914–1940 депутат Национального Собрания, в 30-х лидер парламентской группы «Демократический альянс».

Эдуа́р-Мари́ Эррио́ (фр. Édouard Marie Herriot; 5 июля 1872, Труа — 26 марта 1957, Сен-Жени-Лаваль, департамент Рона) — французский государственный и политический деятель, лидер партии радикалов и радикал-социалистов, писатель, историк, публицист, академик.

А́льфред Эрнст Ро́зенберг (нем. Alfred Ernst Rosenberg; рус. Альфред Эрнст Вольдемарович Розенберг; 12 января 1893, Ревель, ныне Таллин — 16 октября 1946 года, Нюрнберг) — государственный и политический деятель нацистской Германии, один из наиболее влиятельных членов и идеолог Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП).

Доктор Хосе Гаспар Родригес де Франсия и Веласко, 6 января 1766, Ягуарон, Парагвай — 20 сентября 1840, Асунсьон, Парагвай) — парагвайский политик и государственный деятель, многолетний диктатор страны. Известен также как Доктор Франсия, Караи-Гуасу (гуар. Великий правитель), Вождь. Считается «отцом парагвайской нации». В 1814 году стал консулом, затем диктатором Парагвая, правил страной больше 25 лет.

Провёл секуляризацию (изъятие церковной собственности (движимого и недвижимого имущества) в пользу государства. церковных земель), закрыл все монастыри.

После Русско-Японской Сахалин был разделён на две части — собственно русскую и японскую.

Такая версия имеется, европеоиды там жили точно, это установлено археологами. А главное — не забывайте, что в СССР был свой попаданец, со своими идеями. В том числе и такими, вычитанными в интернете, небесспорными.

Я НЕ подыгрываю ГГ. Всё идёт по диковатой, но чётко выверенной логике Гражданской войны, что можно проследить хотя бы по истории Белого движения. На стороне Красных была единая идеология, Белые этим похвастаться не могли. Отсутствие внятной идеологии и подвело белогвардейцев — собачились между собой даже тогда, когда началась эвакуация последних частей из Крыма. Желающие могут почитать историю обороны Крыма, где белых частей в тылу было во много раз больше, чем на фронте. Но даже проигрывая, белые офицеры отказывались подчинять свои части «выскочке» Слащёву. Они предпочитали проиграть, но не поступиться амбициями. Позже, в эмиграции, белогвардейцы тут же разбились на фракции и подфракции, собачась друг с другом с великим энтузиазмом.

Здесь противостояние идеологий выражено не столь сильно, зато у Республиканцев нет ярких «знамён», будь то монархия в любом виде, Керенский или полководцы только что закончившейся ПМВ.

Григо́рий Миха́йлович Семёнов (13 [25] сентября 1890 — 30 августа 1946) — казачий атаман, деятель Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке, генерал-лейтенант Белой армии.

Во время Гражданской выдвинулся не благодаря талантам полководца или государственного деятеля, а склонности к интригам, моральной нечистоплотности и готовности к любой подлости. «Прославился» патологической жестокостью.

Строка из «Интернационала», международного пролетарского гимна. Гимна коммунистов, социалистов и анархистов.

Здесь — штат Вашингтон, находящийся северо-западе США, на границе с Канадой.

Точных цифр на 1932 г. не нашёл, но в 1936 г. численность морской пехоты США — 16 тыс. человек. Где-то половина состава — наземные и авиационные подразделения Морской пехоты Флота. Ещё какая-то часть служила за пределами страны.

Томас Холкомб (5 августа 1879 — 24 мая 1965) — семнадцатый комендант корпуса морской пехоты США (1936–1943), первый морской пехотинец, достигший звания полного генерала.

Выражение приписывается отцу Александра Македонского, царю Филиппу Второму.

Уорент-офицер, англ. Warrant Officer (WO) — группа званий в англоязычных странах, а также в бывших колониях Великобритании. По статусу уорент-офицер занимает промежуточное положение между сержантами и младшими офицерами, и выполняет специальные функции технического специалиста. При этом от уорент-офицера не ожидается, что он будет командовать каким-либо войсковым подразделением, в отличие от младших офицеров в армии и флоте.

Казематы — крепостные помещения, закрытые и защищенные от огня осаждающего, предназначенные для размещения в них орудий и другие. гих средств обороны (оборонительные казематы) или для жилья и хранения всякого рода припасов (охранительные казематы).

Ага́рь — египтянка, рабыня, служанка Сарры во время бездетности последней, ставшая наложницей Авраама и родившая ему сына Измаила. Когда Исаак, сын Авраама от Сарры, стал подрастать, Агарь вместе с Измаилом по настоянию Сарры были изгнаны из дома Авраама (Быт 21:1-21). Агарь ушла на юг, поселилась в Аравийской пустыне, где Измаил впоследствии стал родоначальником арабских племён, прозванных измаильтянами (по его имени) и агарянами.

Вернер Зомбарт приводит интересный факт из истории раннего капитализма: многие иудеи, бежавшие с континента на Британские острова, крестились там и стали ярыми пуританами (разновидность протестантов, отличающихся особым аскетизмом и фанатизмом). А ведь никто их силой не заставлял креститься: в Англии в отличие от Испании и некоторых других континентальных стран инквизиции не было. По мнению Вячеслава Макарцева, костяк первых поколений протестантов в Голландии и Англии составляли не коренные европейцы, а бежавшие из Испании выкресты и их потомки.

Пуританизм имел много общего с иудаизмом, что и объясняет простоту перехода иудеев в эту религию (изучение Пятикнижия Моисеева, почитание субботы, ведение службы на иврите, требования принятия конституции на основе Торы и т. п.). Позднее также легко пуритане переходили в иудаизм.

Напоминаю — США в те годы проводило политику ГОСУДАРСТВЕННОГО антисемитизма. Квоты на приём евреев в университет, отказ во время ВМВ принять корабли с еврейскими беженцами из Европы, и так далее.

Расстрел считался более «благородной» казнью.

Гугенотов во Франции было около 10 % населения, но отличались они невероятной энергичностью и полным отсутствием веротерпимости. В городах и селениях, где преобладали гугеноты, они требовали от католиков либо принять «истинную» веру, либо навсегда уйти — чаще всего БЕЗ имущества. Они разрушали и грабили католические храмы, ломали и жгли реликварии, иконы, разбивали распятия, ломали статуи, пытали и калечили монахов и священников, вешали их.

В Париже, куда прибыла делегация гугенотов для участия в бракосочетании Генриха Наваррского (одного из вождей гугенотов) с Маргаритой Валуа, они так же вели себя крайне вызывающе. Некоторые исследователи считают (аргументировано), что гугеноты во главе с адмиралом Колиньи сами затеяли переворот. Это может показаться диким и маловероятным, но подобных авантюр за ними числится немало.

Баннация — изгнание. Баннация с верёвкой — изгнание, при котором вернувшемуся изгнаннику автоматически «положена» виселица.

Лауреат Пулитцеровской премии за репортаж в 1917 году, считается одним из основателей современной журналистики.

Ру́сская правосла́вная це́рковь заграни́цей[3] (сокращённо РПЦЗ; другие названия Ру́сская зарубе́жная це́рковь.

«Датские деньги» (или данегельд; др. — англ. Danegeld) — поземельный налог в средневековой Англии, введённый в 991 г. для уплаты выкупа датским викингам.

Персо́на нонгра́та (лат. persona nongrata) — дипломатический термин, трактующийся как «нежелательная персона», «нежелательное лицо».

Feci quod potui faciant meliora potentes — латинское крылатое выражение. Выражение употребляют, подводя итог своим достижениям в какой-либо области или представляя на чей-либо суд свою работу. Фраза возникла на основе формулы, которой римские консулы заканчивали свою отчётную речь, передавая полномочия преемникам.