Marc Levy

GHOST IN LOVE

Зал Плейель был пуст, и если снаружи весеннее солнце изо всех сил согревало город после робкой зимы, то здесь сквозь полумрак пробивался лишь один нашпигованный пылинками луч света, освещавший сцену и рояль.

Второй концерт Рахманинова – затейливое сочинение, из тех, при исполнении которых мало одного виртуозного мастерства. Всякий раз, когда Тома́ осмеливался к нему подступиться, все его прежние достижения оказывались под сомнением. Музыканту приходилось искать что-то невидимое, раскалять пережитые раньше эмоции, черпать в своей памяти превратности жизненного пути от самого детства до завтрашнего дня, когда здесь, в этом концертном зале, тысяча людей обратится в слух, а горстка критиков примется искать поводы для осуждения.

После последнего фортепьянного аккорда свет трижды мигнул. У осветителя иссякло терпение.

– Ладно там, я почти закончил, еще разок – и все, ухожу! – крикнул ему Тома́.

– У вас и так прекрасно получается, – донеслось из-за кулис.

Тома́ мог бы прыснуть: свое суждение высказывал всего лишь осветитель; однако он привык доверять слуху Марселя. В сущности, этот человек присутствовал на большем количестве концертов, чем сам Тома́, освещал своими прожекторами оркестры со всего света, почему же он должен верить ему меньше, чем дирижеру, не удосужившемуся явиться на последнюю репетицию?

– Мне пора домой, мсье Тома́. Не хочется вас здесь запирать, хотя, уверен, вы были бы не против. Расслабьтесь, проветритесь. В вашем возрасте должны быть занятия интереснее ночевки в концертном зале. – Произнесший эти слова добродушный толстяк вывалился на сцену. – Говорю вам, вы большой молодец! Уверен, Рахманинов ликует, глядя на вас с небес, можете мне поверить.

– Лучше бы он меня слушал, – проворчал в ответ Тома́, закрывая клавиши крышкой. – И вообще, кто вам сказал, что этот монстр, сочинивший зверски трудную партитуру, заслужил небесное блаженство?

– А я о чем толкую? – Осветитель стал подталкивать Тома́ к выходу из зала. – Допустим, он вас слышит, но я-то еще и вижу из своей будки, как вы играете. Поверьте, музыка струится у вас из глаз, даже когда вы жмуритесь. Если завтра вы выступите так же, это будет настоящий триумф!

– Вы мне льстите, Марсель.

– А вы мне грубите. Какая к черту лесть! Вон отсюда! – И осветитель снова подтолкнул Тома́ к двери. – Меня заждалась жена, если я еще сильнее задержусь, то страшно подумать, какая встреча уготована мне дома. Ступайте к вашей подружке, займитесь чем хотите, главное – чтобы у вас не было времени трусить, в страхе нет ничего хорошего. До завтра, я приду на час раньше, вдруг вам вздумается еще порепетировать.

Одиночество накрывает пианиста на выходе. Тома́ часто ловил себя на зависти к флейтистам, скрипачам, даже контрабасистам, покидающим зал вместе со своими инструментами… Он засунул пустые руки в карманы и побрел по улице Дарю, размышляя, чем себя занять. Можно было бы позвонить верному закадычному другу и позвать его поужинать в какой-нибудь ресторанчик, но Серж недавно развелся, и разговор с ним не обещал большого веселья. Неплохую компанию составил бы Филипп, если бы не снимал сейчас рекламный ролик не то в Польше, не то в Венгрии. Была еще возможность прогуляться пешком до галереи Франсуа, но Тома́ вспомнил, что на прошлой неделе предпочел дольше порепетировать, вместо того чтобы побывать у друга на вернисаже, а тот грешил злопамятностью. Софи с некоторых пор не отвечала на его сообщения – видимо, в очередной раз прервала их эпизодические эпистолярные отношения и не собиралась пускать его к себе в постель, когда ему понадобится чуточку тепла. Или, может, с кем-то познакомилась? Что ж, это ненадолго, рано или поздно она позвонит ему сама.

Проходя мимо ресторана «Ла Лорэн», Тома́ обратил внимание на парочку за одним из столиков. Любоваться с таким восхищением площадью Терн могли либо туристы, либо влюбленная пара с коротким стажем. Он перешел дорогу и направился к цветочному рынку, кольцом расположившемуся в центре площади. Там он выбрал букет фрезий и звездчатого жасмина с сильным ароматом. Его мать предпочитала белые цветы.

С букетом в руках он загрузился в автобус № 43 и уселся у окна. По тротуарам торопливо шагали пешеходы. Когда автобус затормозил на светофоре, рядом с ним остановилась изящная молодая велосипедистка. Чтобы не ставить ногу на асфальт, она оперлась рукой о стекло автобуса и улыбнулась Тома́. Автобус тронулся, Тома́ оглянулся, чтобы посмотреть, как она исчезает в потоке машин на улице Монсо.

Внезапно вспомнилось: ему двадцать лет, они с отцом побывали на выставке датского художника в музее Жакмар-Андре. Выходя на бульвар Осман, Тома́ обратил внимание на шагавшую им навстречу женщину. Миновав их, она продолжила путь. То, как она и Тома́ переглянулись, не ускользнуло от внимания отца, который тут же посчитал своим долгом разъяснить сыну, что улица – неиссякаемый кладезь встреч, место, где нет ничего невозможного. Сколько болванов напрасно надеются соблазнить кого-нибудь в баре, завязать невразумительный разговор в гвалте ночного клуба или ресторана! Сам Раймон был в душе настоящим сердцеедом, полной противоположностью сыну, чья робость часто давала его друзьям повод для насмешек при совместных вылазках.

Тома́ сошел на остановке «Осман-Миромениль» и направился на улицу Трейяр. Там, войдя в подъезд, он нажал кнопку квартиры на четвертом этаже.

– Где твои ключи? – удивленно спросила Жанна, открывая ему дверь в домашнем халате.

– Я вернул их тебе больше десяти лет назад.

– Ты неизменно любезен с матерью. Эти цветы для меня или у тебя в плане романтический ужин?

– Найдется в холодильнике что-нибудь вкусное? – ответил вопросом на вопрос Тома́, проскальзывая в прихожую.

– Значит, для меня. – Жанна забрала у него букет. – Как чудесно пахнут! – похвалила она цветы, унося их в кухню.

– Хватило бы простого «спасибо», – буркнул ей вслед Тома́.

– Не жди благодарности от женщины, которой даришь цветы, лучше обрати внимание на то, насколько заботливо она ставит их в вазу. Неужели отец ничему тебя не научил?

Тома́ распахнул дверцу холодильника и оглянулся на мать:

– Можно взять ветчину?

– Разговор с тобой – сплошная романтика, милый; хорошо, что сегодня ты ужинаешь один! Я серьезно – один: я ухожу и менять свои планы не намерена. Чувствуй себя как дома, оставайся, сколько хочешь, можешь даже здесь переночевать.

Тома́ поставил тарелку с ветчиной на стол и крепко обнял мать.

– Что-то не так? – ласково спросил он ее.

– Ты меня задушишь. Отпусти, щекотно! – Мать со смехом высвободилась из его объятий. – Признавайся, это у тебя что-то не так?

Привстав на цыпочки, Жанна сняла с этажерки вазу.

– Волнуешься из-за завтрашнего концерта? Давай поступим как обычно: чтобы не доставлять тебе лишнего волнения, я сделаю вид, что не иду. Как хорошая мама неблагодарного сыночка, не позаботившегося зарезервировать ей место в первом ряду, я притворюсь в зале невидимкой.

С утомленным и одновременно заговорщическим видом Тома́ достал из кармана два билета.

– Один для тебя, другой для Колетт. Только попроси ее не аплодировать после каждой части, это нелепо!

– Сделаю что смогу, – пообещала Жанна.

Отняв у сына билеты, она спрятала их под халат.

– Ты еще не объяснил, чем я заслужила такие цветы. Великолепный букет! – Она поправила цветы в вазе. – Слишком сильно пахнет, чтобы нести его в спальню, но ты, думаю, не обидишься.

– Сегодня пять лет с того дня, как папа нас покинул. Я не был уверен, помнишь ли ты эту дату, но решил, что мне лучше побыть с тобой…

– Это тебя он покинул пять лет тому назад, мой дорогой, а меня гораздо раньше, так что эти годовщины, знаешь ли, для меня мало что значат.

– Ступай переоденься, – подсказал ей Тома́. – Не знаю, что у тебя за планы, но время-то идет.

– Если разговор со мной тебя утомляет, ступай ужинать в кухню, – ответила Жанна, прежде чем ретироваться.

Тома́ смотрел, как она удаляется по коридору огромной старой квартиры, где он вырос. Потом он набросился на ветчину и заодно, пользуясь тем, что остался один, проверил сообщения на своем телефоне. Филипп рассказывал, как проходят съемки, жаловался на снег и на трудности работы со съемочной группой, не знающей ни слова по-французски и почти ни слова по-английски, зато восторгался Варшавой и еще больше польками. Тома́ не стал бы с ним спорить: в прошлом году его пригласили играть в тамошней филармонии, и у него остались прекрасные впечатления от концерта (хотя от отеля – не очень). Ему нравилось гастролировать, он ценил возможность повидать мир, пообщаться с музыкантами разных воззрений. Но карьера солиста не могла не сказываться на личной жизни. Пример тому – пылкая связь с Анной, сицилийской скрипачкой, с которой он познакомился два года назад в итальянском турне. За полгода им удалось провести вместе один уик-энд в Берлине в декабре – благодаря Шостаковичу, один вечер четверга в Берлине в марте – благодаря Баху, одну майскую пятницу в Стокгольме, где они играли фугу Брамса, чей Первый концерт ре минор, сопровождавший любовников в ночи, они окрестили «своей» музыкой. Любовь под музыку Брамса, когда вы пианист и скрипачка, – источник самых неожиданных чудес. Но июнь отдалил их друг от друга, июль усугубил разлуку, в сентябре Григ тщетно пытался снова раздуть в них пламя страсти, даром что дело было в Вене… Роман угас зимой в Мадриде. С тех пор всякий раз, когда Тома́ исполнял Первый концерт Брамса, дирижер просил его быть посдержаннее в адажио.

– Ты останешься? – спросила его мать с порога.

Тома́ встал и поставил пустую тарелку в раковину.

– Не надо, я сама! Люблю мыть после твоего ухода посуду, это создает у меня иллюзию, что ты все еще живешь здесь.

– Я, пожалуй, вернусь к себе, – ответил он. – Надо поспать, завтра я должен быть в форме.

– Я что-то путаю или ты сажаешь нас в восьмом ряду?

– Это самые лучшие места!

– Так ты меня точно не увидишь, да?

– Ты прекрасно знаешь, в чем дело.

– Всего раз, один-единственный раз во всей твоей жизни тебе показалось, что ты не читаешь в моем взгляде восхищения твоей игрой. Тебе тогда было только шестнадцать лет, ты еще учился в консерватории. Как насчет срока давности?

– Мне не показалось, я четко видел. Из-за тебя я провалился на конкурсе.

– А что, если мой взгляд не лгал и ты провалился с первых же аккордов? Насколько мне известно, с тех пор ты сумел все наверстать.

– Знаешь поговорку: взрослый – это ребенок с долгами.

– Раз так, быть тебе навечно моим должником, мой милый. Но в ожидании расплаты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь.

– У тебя не завалялось пачки сигарет?

– Я думала, ты бросил курить.

– Не ношу с собой сигарет – вот и не курю.

– Поищи в старом письменном столе своего папаши. Колетт пользуется нашими субботними ужинами, чтобы покурить в рукав, – скажи, куда это годится в ее возрасте? Сдается мне, она «забывает» свою пачку в ящике справа, хотя, бывает, и слева, чтобы придать пикантности своему очередному визиту. Ты ничего не сказал о моем наряде, как считаешь, твоя мама все еще привлекательна?

Тома́ уставился на ее узкую черную юбку и белую блузку. Казалось, время не властно как над ее фигурой и изяществом, так и над ее тягой к провокации.

– Зависит от возраста твоего кавалера, – бросил он небрежно.

– Родила негодника себе на горе! – воскликнула она, изображая возмущение. – Ничего, я с тобой поквитаюсь, когда тебе понадобится мой совет. Все, убегаю, уже точно опоздала. Но ты смотри, не переборщи тут с весельем!

Она исчезла, мурлыча себе под нос, – этим проще всего было вывести сына из себя, о чем она отлично знала. Тома́ поспешил к письменному столу и порылся в обоих ящиках. Искомую пачку он нашел под каким-то блокнотом и, открыв ее, с удивлением обнаружил там не легкие сигареты, а шесть мастерски свернутых самокруток.

Тома́ курил траву всего раз в жизни. На заре юности отец затерроризировал его рассказами о катастрофическом воздействии наркотиков на незрелый мозг. При помощи фотографий и устрашающих текстов он предоставлял сыну неопровержимые доказательства того, что употребление запрещенных законом веществ способно необратимо подорвать нервную систему и перечеркнуть все его надежды на карьеру концертирующего музыканта. Отец был не кем-нибудь, а хирургом, это тоже сыграло роль. Нарушение запретов было неотъемлемой частью познания жизни, поэтому Тома́ рискнул. Всего разок. Дело было как-то в выходные, в Нормандии. Тома́ преодолел свой страх только на второй вечер, удостоверившись, что у тех, кто сделал это накануне, не наблюдается серьезных двигательных нарушений. Для пущей верности он сначала упросил Сержа и Франсуа пожонглировать подручными предметами, пробежаться со связанными ногами, сыграть в бильбоке и посоревноваться в метании дротиков. Друзья не остались в долгу и подсунули ему для «огненного крещения» увеличенную дозу. В итоге Тома́ почти всю ночь с дурацкой улыбкой наблюдал за коровами, свившими себе гнездо посреди его комнаты.

Но в этот вечер Тома́ мучило неодолимое желание курить, а так как косяк, оказавшийся у него в руках, оставила Колетт, его крестная и лучшая подруга его матери, уже разменявшая восьмой десяток, то он посчитал, что опасность невелика. Подумаешь, одна, максимум две затяжки!

И он закурил, поднеся к бумажному кончику самокрутки огонек зажигалки. Легкие наполнились дымом, и Тома́, так до конца и не бросивший курить, с наслаждением его выдохнул. Вторая затяжка принесла желанное успокоение, третья должна была стать последней, он дал себе слово, но за третьей последовала четвертая… У Тома́ закружилась голова, и он поспешил раздавить окурок в пепельнице. Встав, он покачнулся, потом шагнул к высокому окну, чтобы открыть створку.

Когда его пальцы взялись за оконную ручку, за спиной у Тома́ раздался голос, советовавший не выходить в таком состоянии на балкон. От этого голоса у него кровь застыла в жилах: отцовский тембр невозможно было спутать ни с каким другим.

Это было не просто ослепление, а ужасающее ощущение головокружения для человека, ни на секунду не допускающего потери самоконтроля, знающего, что от точности движений каждодневно зависит его карьера. Таков пианист, таков – в еще большей степени – хирург, и уж тем более таким был его отец, чей голос донесся сейчас прямиком с того света!

Тома́ прилип лбом к стеклу, вперив взгляд в балкон квартиры напротив в надежде прекратить охватившую его дрожь.

– Да отпусти ты ручку, из закрытого окна никто еще никогда не вываливался, – шутливо произнес голос.

– Ты меня предупреждал… – пролепетал Тома́. – Что я натворил?! Что это за сигареты? Я сжег свои нейроны!

– Успокойся, Тома́, прошу тебя! – прогремел голос. – То, что ты сейчас меня слышишь, не имеет к этому никакого отношения.

– Не имеет отношения? – повторил Тома́, не отлипая от стекла. – Я разговариваю с призраком моего отца! Господи, как кружится голова, я этого не переживу…

– Оставь в покое Господа. Спасибо за призрака, ты очень любезен. У тебя паническая атака, при сложившихся обстоятельствах это простительно. Помнишь хитрость, которой я тебя учил для преодоления страха перед выходом на сцену? Приложи ладони ко рту, вдохни и выдохни, углекислый газ сделает свое дело, и твое самочувствие быстро улучшится. Я бы охотно тебя поддержал, если бы мог, но, увы, это не в моих силах. То, что мне удается говорить с тобой, – уже большое достижение.

Тома́ почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и осел на паркет. Съежившись в клубок, он зажал голову между коленями.

– Брось, Тома́, хватит вести себя как ребенок.

– Сначала крылатые коровы, теперь я слышу призрак отца… Почему я не могу жить как все? Стоит мне выпить – и меня раздувает как кашалота, затянусь косячком – и у меня чувство, что я сейчас подохну…

– Не пори чушь, любой из нас расплачивается за свои излишества, просто одни это признают, а другие блефуют, вот и все.

– Умоляю, пусть этот голос стихнет! – завопил Тома́, зажимая себе уши.

– Я просто хотел тебя подбодрить, зачем грубить?

Но Тома́ не испытывал никакой бодрости, слыша голос мертвеца так живо, как если бы тот оказался в одной с ним комнате.

– Если ты решишься поднять голову, то убедишься, что органы чувств тебя не обманывают, – сообщил голос.

Тома́ набрал в легкие побольше воздуху и приподнял голову. В темном углу в своем любимом глубоком кресле из черной кожи восседал его отец. От этого зрелища в горле Тома́ застряло единственное пришедшее ему в голову слово:

– Папа?..

Годовщина кончины отца, стресс накануне концерта, усталость, косяк, к которому ни в коем случае нельзя было прикасаться, – все это вместе взятое вполне могло наделить смыслом явную бессмыслицу.

– Высплюсь ночью – и завтра все придет в норму, – прошептал он.

– Обязательно объясни мне в следующий раз, что такое, по-твоему, «норма». Нормально ли, чтобы молодой человек твоего возраста, приятной наружности, можно сказать, вылитый отец, виртуозный мастер своего дела, накануне очередного концерта сидел один, да еще в квартире своей мамаши? Если это и есть твоя «норма», то забери ее себе, спрячь и никому не показывай. Подойди, хочу тебя хорошенько разглядеть.

Но Тома́, окаменевший от этого видения, не мог шелохнуться.

– Как хочешь. Попробую сам до тебя добраться, но учти, мои движения пока что немного хаотичны. В ближайшие часы это должно наладиться. Хотя наши с тобой представления о времени не вполне тождественны.

Тома́, вытаращив глаза, следил, как фигура отца, покинув кресло, движется к каминной трубе, оттуда скользит вдоль стены и, добравшись до письменного стола, присаживается на его краешек.

– Гляди-ка, я неплохо справляюсь! – радостно сообщил отец. – Понимаю, тебя это шокирует. Пойми, ты не жертва галлюцинации, перед тобой действительно я, можешь мне поверить.

– У меня такое ощущение, что ко мне обращается Марсель.

– Что еще за Марсель? – осведомился Раймон.

– Осветитель в концертном зале Плейель. Комментируя мое исполнение, он всегда повторяет: «Можете мне поверить, мсье Тома́…»

– Ты веришь какому-то осветителю?

– Да, он страстный меломан.

– А как насчет доверия к родному отцу?

– Маленькая подробность: Марсель жив. Это кое-что значит! – Тома́ поморщился от сильного сердцебиения. – Надо же, я тебе отвечаю! Конечно, это галлюцинация!

– Заметь, я догадывался, что придется запастись терпением, и подготовился к этому, как время ни дорого. Вернемся к твоему детству. Когда я садился вечером в ногах твоей кроватки и рассказывал тебе на сон грядущий сказки про фей и про демонов, существ со сверхъестественными способностями, обитателей далеких краев, ты слышал меня в темноте? Соглашался верить в придуманные мной миры?

Тома́ кивнул в знак согласия.

– Так что же с тобой с тех пор произошло?

– Ты останешься здесь, а я встану, пойду в ванную, умоюсь холодной водой, а когда вернусь, тебя здесь уже не будет. Договорились?

– Ну и упрямец ты! Ты что, не рад меня видеть?

Тома́ не ответил. Собрав все силы, он выполнил свое обещание: встал, вышел и тихо закрыл за собой дверь кабинета. Умывшись, он прилег на диван в гостиной. Голова еще кружилась. Он закрыл глаза и задремал.

Разбудил его звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Он открыл глаза и увидел, что над ним стоит его мать и с нежностью смотрит на него:

– Ты забыл, что у тебя здесь по-прежнему есть своя комната?

– Я не собирался задерживаться, – ответил он, потягиваясь.

Выйдя из оцепенения, он резко повернул голову и испуганно, как загнанный зверь, огляделся.

– Что с тобой? – взволнованно спросила Жанна.

– Ничего, – ответил он, растирая себе затылок. – Ты в курсе, что твоя лучшая подруга хранит здесь у тебя никакие не сигареты? Неудивительно, что она курит втихаря!

Жанна вскинула голову и понюхала воздух.

– Все понятно! – в ее голосе звучало раскаяние. – Ты, должно быть, ошибся ящиком, сигареты Колетт – в том, что справа.

– А в левом чьи?

– Нечего смотреть на меня прокурорским взглядом, в моем возрасте я могу делать все что захочу!

– Успокой меня: это у тебя вместо обезболивающего?

– Зачем столько пафоса? Как у меня мог вырасти такой серьезный сын? Что я упустила в твоем воспитании?

– У нормальных родителей несколько иные заботы…

– Согласись, эти твои «нормальные родители» – невозможные зануды. Я не сразу стала твоей матерью, сначала я была девушкой поколения 1968 года. Мы не пристегивались за рулем, гоняли с развевающимися на ветру волосами, пили, курили, потешались над всем, особенно над собой, не боясь никого задеть, выходили на демонстрации под лозунгами защиты, а не ограничения свободы, а еще мы знали, что такое частная жизнь. Кое-кто умирал молодым, зато какая это была жизнь!

– Что ты кладешь в свои косяки? – осведомился Тома́, стараясь не показывать озабоченности.

– А что я, по-твоему, могу туда класть? Это всего лишь травка, но самая классная. Согласна, без привычки она кажется крепковатой, после нее просыпаешься с тяжелой головой, но не сомневайся, твое исполнение ничуть не пострадает… Но неужели это мой косячок так тебя скрутил? Что это с тобой?

Пришлось Тома́ поведать матери о странной галлюцинации, посетившей его в соседней комнате. Она задумчиво его выслушала и согласилась, что, возможно, превысила при составлении смеси оптимальную дозу.

– Что он тебе наплел? – полюбопытствовала она, садясь рядом. Можно было подумать, что сейчас последует пересказ беседы с соседями по лестничной клетке.

– Что я не выпаду в окно.

– Какие странные мысли! Это все?

– Больше ничего особенного, разве что то, что он, возможно, излишне надо мной трясся, когда я был маленьким…

– Возможно? А то ты не помнишь, как он носился с тобой, как ограждал тебя от любого сквозняка, как кутал тебя – не дай бог простудишься? Сколько раз я видела, как ты возвращаешься из школы весь в поту. Что поделать, как врач, он повсюду видел заразу. Обо мне он тебе, конечно, ничего не сказал?

– Перестань, мама, это была галлюцинация, а не светская беседа.

– Мало ли что… Мне он тоже снился вскоре после… Ну, ты понимаешь.

– Он с тобой разговаривал? Ты его действительно видела? – оживился Тома́.

– Да, видела, я же сказала! И да, он со мной разговаривал.

– Ну и что же он тебе говорил?

– Что он очень огорчен. Но я его извинений не принимала. Признаться, он являлся, когда я была слегка под мухой. Как выглядел твой отец? Он был в хорошей форме?

– Вполне… Сам не знаю, зачем я тебе отвечаю. Абсурд какой-то!

– Тебе было хорошо от этой встречи?

– Я так не сказал бы.

– Жаль, это не каждому дано.

– Лучше бы этой встречи не было, если уж на то пошло, хотя… не знаю. Если бы я не чувствовал себя одурманенным, я бы оценил этот редкий момент.

– У меня гениальная идея! Приходи ко мне после концерта, мы попробуем повторить. Я тебе кое-что расскажу для него, будешь моим посланником. – И она подмигнула сыну.

Тома́ с сомнением вздохнул.

– Мамочка предлагает сынку курнуть с ней травки, чтобы он передал ее послание призраку своего папочки. Ты, кажется, спрашивала, что упустила в моем воспитании?

– А ты предпочел бы, чтобы я предложила тебе сыграть в бридж или заняться макраме? Иди спать, завтра у тебя концерт, обсудим все это в другой раз. Можно будет нам прийти к тебе в гримерную и поздравить после выступления или это тоже неуместно?

Тома́ поцеловал мать в лоб и ушел.

На улице, все еще чувствуя себя странно, он решил взять такси. Шагая к стоянке, он размышлял, стоит ли позвонить Софи. Больше, чем когда-либо, ему сейчас необходимо было ее присутствие, необходимо было поговорить с человеком, который тоже посчитал бы пережитое им ненормальным, с кем-то, кто проявил бы хоть немного сочувствия.

Но он не стал ей звонить из опасения выставить себя сумасшедшим.

Тома́ жил в двухкомнатной квартире в мансарде. Преодолев пешком пять этажей, он пришел в себя. Вернулось душевное равновесие, наркотик, похоже, выветрился, страх прошел.

Прежде чем лечь, он огляделся, встал под окном в крыше и с улыбкой воздел глаза к небу.

– Если бы ты знал, что я пережил сегодня вечером, то первый покатился бы со смеху! Ты здорово меня напугал, но все равно приятно было увидеться с тобой, папа, пусть даже во сне.

Дождавшись, пока Тома́ уснет, Раймон присел на край его кровати. Он тоже улыбался, любуясь сыном.

Шум голосов в зале нарастал, достигая кулис. Так бывает с поднятой ветром зыбью: тем, кто прислушивается к этому звуку, он кажется гораздо громче, чем на самом деле. Оркестр выстроился в очередь в коридоре, ведущем к сцене. Люстры стали тускнеть, музыканты потянулись к своим местам. Поднялась веселая какофония настройки инструментов, заставившая публику притихнуть. Наконец на сцене появился пианист. Колетт крикнула «браво!», публика послушно захлопала. Дирижер встал за пюпитр и повернулся к Тома́, чтобы его поприветствовать, Тома́ привстал с табурета и ответил ему тем же. Марсель занял свое рабочее место, и «Стейнвей» засиял, почти как небесное светило.

Дирижерская палочка взлетела в воздух, Тома́ набрал в легкие побольше воздуха, приподнял кисти и извлек из инструмента медленную восьмитактовую серию аккордов в подражание церковным колоколам, потом его пальцы обрушились на клавиши, извлекая поток восьмых долей. Вступили легким дуновением скрипки – зимние ветры, колеблющие степь. Тома́ зажмурился, он уже перенесся в далекую Россию, в другой мир, в другую эпоху, когда не существовало еще ничего, кроме романтического неистовства. Под бег его кистей к высоким октавам Колетт вскочила с кресла, чтобы проследить за его виртуозными пальцами, трепеща сердцем вместе с ними; Жанна потянула ее за полу и заставила снова сесть.

Играя на сцене, Тома́ испытывал ни с чем не сравнимый восторг. С ним разговаривали скрипки, к их беседе спешили присоединиться гобои. Рахманинов сочинил свой Второй концерт, когда проходил лечение гипнозом, и его партитура получилась повестью о духовном возрождении. В самом начале первой части композитор выходит из оцепенения, потом его посещают величественные воспоминания о пережитых мгновениях. Тома́ и Рахманинов сливались воедино, как будто рядом с пианистом за клавишами сидел призрак композитора, и четыре руки превращались в две…

Тома́ мельком бросил взгляд в зал и увидел в первом ряду отца: тот сидел на коленях у молодой женщины, понятия не имевшей о его присутствии.

Дирижер удивился, когда пианист перепрыгнул через несколько нот. Но на то Тома́ и был виртуозом, чтобы не сбиться с темпа. Оркестр вел мелодию, фортепьяно откликалось нежным пением. В конце первой части Тома́ улучил момент, чтобы вытереть лоб. Началось медленное адажио, исполняемое флейтами и гобоями, к которым предстояло присоединиться фортепьяно. Новый взгляд в зал: там отец с горделивой улыбкой закинул ногу на ногу. Дирижер оглянулся, удивленный новой оплошностью пианиста в напряженном оркестровом эпизоде. Тома́ поправился при могучей атаке, в виртуозном стаккато.

– Что-то не так… – прошептала Колетт.

– Вечно у тебя все не так, лучше помолчи, – шикнула на нее Жанна.

– Он весь мокрый, а в зале арктический холод, – не унималась Колетт.

– В него бьют прожекторы! Замолчишь ты наконец?

– Гляди, какие взгляды он бросает на девицу в первом ряду! Слушай, я пока что в своем уме. Сама видишь, с ним что-то не так.

– С кем что-то не так, так это с тобой. Он в полном порядке и играет божественно!

– Раз ты так считаешь, я умолкаю.

– Давно пора.

Своей болтовней они разозлили соседей. Жанна успокоила их покаянной улыбкой и жестом дала понять, что у ее подруги случаются заскоки.

– Некрасиво выставлять меня чокнутой, на себя бы посмотрела, – проворчала Колетт.

Началась третья часть, и Тома́ простился с русской степью. Во время продолжительного оркестрового аллегро пианист старался сосредоточиться и не смотреть на кресло, в котором Раймон то и дело перекладывал ногу на ногу. Эта отцовская привычка всегда ужасно бесила Тома́, к тому же призраку было просто неприлично делать вид, будто ему неудобно сидеть.

Пианисту предстояло длинное соло, любая ошибка в котором была бы фатальной: ни один инструмент оркестра ему не помог бы. Адресованный ему негодующий взгляд дирижера не предвещал ничего хорошего после концерта. Оставалось дождаться, пока вступят спасительные флейты и гобои. Но как продержаться при таком жжении в пальцах, как заставить себя не утирать стекающий по лбу пот, как унять разошедшееся сердце? Больше не крутить головой, забыть про зал, думать только о матери и о крестной, которые придут потом к нему в гримерную… Это была просто паническая атака, накануне отец все про это объяснил. Нет, что за нелепая мысль! Отец ничего не мог ему объяснить, потому что его уже пять лет как нет в живых.

Тома́ взял четыре завершающих аккорда. Концерт был отыгран, зал неистовствовал. Колетт вскочила с криком «браво!», подхваченным всей публикой, устроившей музыкантам оглушительную овацию. Дирижер вытянул руку в сторону пианиста, признавая, что львиная доза этого одобрения принадлежит ему, но, встретившись с ним взглядом, Тома́ убедился, что на самом деле он рвет и мечет.

Он подошел к краю сцены и трижды низко поклонился. Овация не смолкала, настала очередь всего оркестра встать и благодарить публику за столько шумное признание. Потом занавес опустился, в зале зажегся свет.

Дирижер, положив палочку на пюпитр, направился за кулисы.

– Мне так стыдно… – обратился к нему Тома́. – Что-то мне дурно.

– Я заметил. Ничего страшного, надеюсь?

– До завтрашнего выступления все обязательно пройдет, даю вам слово.

– Хотелось бы надеяться, – высокомерно ответствовал дирижер, исчезая в своей гримерной.

Тома́ закрылся в своей, снял фрак, сменил черные брюки на джинсы, натянул футболку, плюхнулся в кресло и, глядя на себя в зеркало, задумался, не стоит ли обратиться к врачу. Раздался стук в дверь, которая открылась, прежде чем он успел спросить, кто там. Он ждал мать и крестную, но сюрпризам этого вечера не было конца. Перед ним предстала Софи.

– Это, конечно, не Брамс, но ты выкрутился, – сказала она с улыбкой.

В своем длинном черном платье она выглядела ослепительно. Она собрала волосы, как делала на концертах, напомнив Тома́ своим видом об их совместных выходах на сцену.

– Я не знал, что ты в Париже, – ответил он вставая.

– Жизнь полна неожиданностей. Завтра я уезжаю. Не знала, стоит ли к тебе заглянуть, чтобы обнять, собиралась написать тебе уже из Рима, но ты кланялся с таким одиноким видом, что…

– Что ты пришла, само это много значит.

– Я увидела в афише твое имя, когда проходила утром мимо зала. Нет, вру, что за дурацкая отговорка! Я продолжаю следить издали за твоими гастролями, – не спрашивай зачем, у меня самой нет ответа.

– Хочешь, сходим куда-нибудь поужинать? – предложил Тома́.

– Я кое с кем встречаюсь, Тома́. Мне с ним хорошо. Я подумала, что это удобный случай сказать тебе об этом.

– Ты не обязана передо мной отчитываться.

– Знаю, но так лучше. Ты не сердишься на меня?

– За то, что ты счастлива? Как можно на это сердиться?

– Потому что мне и с тобой было хорошо. Ты увлекал меня, не похищая, держал, но не захватывал, любил меня, не желая, – тебе это ничего не напоминает? Не важно, это жизнь, я ни о чем не жалею.

– «Сезар и Розали» [1], мы смотрели этот фильм несколько раз подряд, когда выступали в Стокгольме, фильм был дублирован на шведский, я декламировал тебе диалоги.

– Не догадываясь, что это причиняет мне боль.

– Он музыкант?

– Нет, возможно, как раз благодаря этому у наших отношений есть шанс. Он живет в Риме, у него свой ресторан, это звучит не очень музыкально, согласна, но мы с тобой как два моряка, нам нужен порт приписки, иначе мы пойдем ко дну – правда?

– Не знаю. Может быть, ты права.

Она подошла, прижалась к нему, погладила по щеке:

– Ты тоже заслуживаешь счастья, милый Тома́. Когда ты ее встретишь, не отпускай, как отпустил меня. Наберись храбрости и полюби ее. – Она поцеловала его в лоб, пошла к двери, но на пороге оглянулась: – Ты перепрыгнул в адажио через несколько тактов или мне послышалось?

С этими словами она исчезла.

Немного постояв, Тома́ снова сел и погрузился в задумчивость перед зеркалом.

– Непревзойденная демонстрация женского гения! – воскликнул его отец, появившийся в зеркале. – Она, без сомнения, заранее запланировала месть. Отдаю ей должное: получилось бесподобно. Какая жестокость! Как по-матерински она погладила тебя по щеке! Вот змея! Врожденный талант! – Отец соединил ладони, изображая аплодисменты. – Шах и мат, старина, она отплатила тебе твоей же монетой.

– Оставишь ты когда-нибудь меня в покое? – не выдержал Тома́.

– После того, что я только что видел? И речи быть не может! Я не мог вообразить, что так безнадежно запустил твое эмоциональное воспитание. Надеюсь, ты усвоишь урок, который она только что тебе преподала. Какая-то пара минут, горстка фраз – и ты уяснил, что остался для нее всего лишь воспоминанием. Это как качели: легкий взлет, чтобы ты на миг понадеялся на привычное взаимопонимание, а потом резкое падение, чтобы ты полностью прочувствовал, какое счастье от тебя ускользнуло – в ее лице, разумеется. И ни малейшего шанса отбить мяч. Признаюсь, я в восхищении. Не довольствуясь твоим низвержением, она вдобавок потопталась на твоем трупе, напомнив, как ты сфальшивил за фортепьяно. Ну разве не мерзавка?

– У тебя всё?

– Я сказал тебе то, что должен был сказать. Да, всё.

– Сфальшивил я, между прочим, по твоей вине.

– Надо же! Ну ты наглец! Насколько мне известно, на сцене был ты, а не я.

– Ты восседал в первом ряду на коленях у какой-то блондинки, как будто нарочно, чтобы меня отвлекать.

– У меня в обрез времени, так что не упрекай меня за то, что я пришел послушать сына.

– У тебя были более интересные планы?

– Можно было бы провести вечер в «Лидо» – пользуясь моим несколько необычным состоянием, пролезть там за кулисы.

– Ты не можешь находиться здесь, в этом зеркале, не можешь со мной болтать, вообще не можешь существовать, потому что… потому что тебя не существует!

– Одно из двух: или ты упорствуешь в отрицании происходящего с нами и мы тратим драгоценное время на догадки, или признаешь, что кое-что из происходящего на свете не имеет рационального объяснения. Когда я был маленьким – увы, это было давным-давно, в середине прошлого столетия, – все утверждали, что пересадка сердца невозможна, тем не менее она стала реальностью. Еще раньше все твердили, что человек не способен летать, тем не менее до Сан-Франциско нынче одиннадцать часов лету. Хватит примеров или хочешь еще?

– Призраков все равно не существует!

– Если так, то тибетцы, китайцы, японцы, шотландцы – все цивилизации, веками поклонявшиеся призракам, – не более чем толпа кретинов, одному тебе ведома истина, не слишком ли это самоуверенно?

В дверь снова постучали, и Тома́ раздраженно спросил, кто там.

– Это твоя мамаша и Колетт, – подсказал шепотом Раймон, – кому еще там быть? Про нас с тобой, ясное дело, молчок. Я исчезаю, вернусь, когда они уберутся.

Тома́ встал и пошел открывать. Колетт вошла первой, Жанна выглядывала у нее из-за спины.

– Ты был великолепен! – крикнула его крестная с порога. – Дай поцелую, и мы уйдем, чтобы ты отдохнул, если только не предпочтешь выпить рюмочку с двумя старушками. Твоя мать рассказывает всем подряд, что я впала в детство.

– Как же ты мне надоела, Колетт! – вздохнула Жанна.

– Целых десять минут я не слышала ни одного упрека, спасибо и на этом.

Тома́ обнял мать.

– Ты привел зал в полный восторг, – сказала она.

– Не преувеличивай, – отмахнулся Тома́, – я отыграл отвратительно. Мне повезло, что оркестр меня поддержал.

– А я что говорила?! – довольно встряла Колетт. – Я обратила внимание, что ты не в своей тарелке, но, уверяю тебя, публика ничего такого не заметила. Твоя родная мать и та ухом не повела. В кого ты так впивался взглядом в первом ряду?

– Там оказался кое-кто, давным-давно исчезнувший из моей жизни, – ответил Тома́, не сводя глаз со своего отражения в зеркале.

Жанна и Колетт удивленно переглянулись. Жанна взяла подругу за руку и подтолкнула ее к двери:

– Хватит его мучить, он очень устал, он мой сын, я знаю его лучше, чем ты.

Она послала Тома́ воздушный поцелуй, выставила Колетт и вышла следом за ней.

Из коридора до Тома́ донеслось ворчание его крестной, потом наступила тишина.

В зеркале отражался только он сам. Мать была права, он выглядел не лучше комка жеваной бумаги. Он повесил свой концертный костюм, забрал кожаный портфель и погасил в гримерной свет.

За кулисами он столкнулся с Марселем, коротко пожелавшим ему хорошего вечера. Выйдя через артистический выход, Тома́ увидел отца, сидевшего, скрестив ноги, на капоте автомобиля.

– Как бы мне хотелось пригласить тебя поужинать! Но увы… Могу только составить тебе компанию, если тебе захочется пойти заморить червячка.

– Мне хочется побыть одному.

– Очень глупо с твоей стороны, – молвил отец, кладя руку ему на плечо.

– Зря ты так говоришь.

– Я ничего вам не говорил, – отозвался шедший мимо мужчина.

– Я не вам.

– Вы обратились ко мне на «ты», с какой стати?

– Да, это вышло некстати, – устало сказал Тома́. – Вы довольны?

– Извините, что настаиваю, но, раз вы ко мне обратились, значит, я что-то вам сказал, правильно?

Тома́ пригляделся к незнакомцу.

– Загазованность воздуха это, что ли, или еще какое-то атмосферное загрязнение, превращающее всех в психов? – пробурчал он.

– Повежливее, молодой человек, из нас двоих псих – это явно вы. Только психи разговаривают сами с собой.

Тома́ пожал плечами и зашагал прочь. Оглянувшись на ходу, он увидел отца, не скрывавшего удовольствия.

– Что тут смешного?

– Согласись, это было забавно, прямо как сценка из репертуара Раймона Девоса [2].

– Кого?

– Проехали, ты его не застал.

– Почему ты здесь, почему я тебя вижу и слышу?

– Полагаю, простое «потому что» тебя не устроит. Лучше я дождусь, пока мы окажемся у тебя дома и усядемся, тогда ты сможешь толком меня выслушать. Нам пора потолковать.

– После этого ты оставишь меня в покое?

– Тебе так невыносимо меня видеть?

– Я неудачно выразился. Потерять отца – большой удар. Тем более такого, как ты: тебя всегда было очень много! Мама говорила, что должно пройти время, что будут разные этапы. Но чтобы такое!.. Этого я не мог себе представить.

– Твоя мать часто говорила с тобой обо мне после моей смерти?

– Ты осознаешь, что это совершенно бессмысленный вопрос?

– В моем состоянии сознание – сомнительная категория. Меня другое зацепило: в каком это смысле меня было «очень много»? Я тебя затмевал?

Тома́ толкнул входную дверь, задрал голову и увидел отца, зацепившегося за перила лестницы на верхнем этаже.

– Не думал, что призраки порхают, как пташки! – проворчал он и вздохнул.

Он поднялся к себе в квартиру, повесил портфель на вешалку, достал из холодильника пиво и упал на диван.

Отец разместился в кресле напротив.

– Эта твоя манера все время ерзать, кладя ногу на ногу, страшно раздражает. Когда ты был жив, это отбивало у меня всякую охоту с тобой разговаривать.

– Я ни при чем, просто у меня были слишком длинные ноги, вечно они мне мешали. Были у меня другие неприятные тебе манеры?

– Что привело тебя сюда? Ощущение, что ты что-то недоделал?

– Не дерзи, Тома́, я все еще твой отец.

– Ты мне проходу не даешь, опасность тебя забыть мне не грозит.

– Я вернулся, потому что должен попросить тебя о важной услуге. Если ты согласишься, я обещаю оставить тебя в покое. Но сначала мне надо немного рассказать тебе о себе, если, конечно, тебя не затруднит меня выслушать.

Сын словно набрал в рот воды, и отец обиженно надулся:

– Почему ты молчишь, почему так холоден, почему так тщательно соблюдаешь дистанцию? Я тебя чем-то разозлил? Я недостаточно тебя любил?

– Ты был горой, на которую мне всегда хотелось вскарабкаться, хотя меня не оставлял страх, что когда-нибудь эта вершина будет покорена. Ты был великим хирургом, спасавшим человеческие жизни, а что делал я? Я бренчал на пианино.

– Ну и что? Ты эти жизни украшаешь. Ты видел глаза людей, слушавших тебя сегодня вечером? Я был потрясен и горд тобой. Да, мне довелось спасти жизнь нескольким людям, но при моей профессии не дождешься аплодисментов при выходе из операционной, никто нас не поздравляет после завершения концерта для скальпелей.

– Что это тебя вдруг потянуло на лирику?

– Таков удел ушедших в мир иной, – ответил отец, приосаниваясь.

– Хорошо, я согласен тебя выслушать. А потом ты позволишь мне уснуть, я здорово устал. Договорились?

– Клянусь! – Отец сделал вид, что сплевывает на пол. – Так-так, с чего бы начать?..

– Может, начнешь с объяснения причины своего появления?

– Очень жаль, об этом я как раз не вправе распространяться, это было обязательным условием для получения увольнительной.

– Как в армии, что ли?

– Вообще-то нет, но если хочешь, то да.

– Ты получил увольнение с того света, чтобы повидаться со мной?

Произнеся эти слова, Тома́ согнулся от смеха.

– Может, хватит надо мной насмехаться?

– Какие могут быть насмешки! Я беседую с призраком своего отца среди ночи… Извини, давай продолжим. Как я погляжу, это были еще цветочки, ягодки впереди. – И Тома́ вытер тыльной стороной ладони слезящиеся глаза.

– Ты мне нужен для одного дела, без которого мне не видать вечной жизни.

– Наконец-то все прояснилось! Тебя отправили на Землю для спасения человечества по примеру спасения твоих пациентов, в качестве доброго Дон Кихота. Ты решил, что из твоего сына получится шикарный Санчо Панса.

– Брось валять дурака, дело не терпит отлагательств.

– Какая может быть срочность, когда ты мертв?

– Когда-нибудь ты это поймешь – надеюсь, это произойдет как можно позднее. Ты позволишь мне говорить или и дальше будешь перебивать через слово?

Тома́ согласился умолкнуть. Он не сомневался, что видит причудливый сон и рано или поздно очнется. Эта уверенность позволила ему успокоиться и приготовиться слушать отца.

– Мы с твоей матерью давно перестали быть дружной парой.

– Спасибо за новость – ты ушел из семьи за десять лет до своей кончины.

– Я говорю о более давних временах. Вскоре после твоего рождения наша жизнь превратилась в дружеское сожительство, не более того.

– Благодарю, будь у меня психотерапевт, информация такого рода обеспечила бы ему безбедную старость еще до окончания моей терапии.

– До твоего рождения дела обстояли иначе. В те годы нас связывала искренняя любовь, но потом мы друг от друга отдалились. Отчасти это произошло по моей вине.

– В каком смысле «отчасти»?

– Я повстречал другую женщину.

– У тебя была интрижка на стороне? Нет, серьезно? У тебя всегда был вид и ухватки ловеласа, не пропускающего ничего, что движется. Думаешь, ты открыл мне глаза?

– Ты ошибаешься на мой счет. Мне хотелось нравиться, это верно, но я не волочился за юбками. Между прочим, эта великая любовь так и не состоялась, потому, наверное, она никогда не угасала.

– Ты про анестезиолога в больнице, вечно смотревшую на тебя глазами мангуста? Я всегда подозревал, что между вами что-то было.

– Ты помнишь Виолетт?

– Каждый раз, когда я приходил к тебе на работу, она гладила меня по голове, как пуделя, и млела, щебеча, что я – вылитый ты.

– Ну, так речь не о ней. Даже если между нами что-то было, это не имело последствий.

– Для тебя или для мамы?

– Будешь судить меня на сеансе у своего психотерапевта, когда он у тебя заведется, а пока позволь мне продолжить.

– Зеленоглазая врач-педиатр?

– Прекрати! Я познакомился с Камиллой не в больнице.

– Камилла, значит. Ну и где вы встретились?

– Помнишь курорт, где мы проводили лето за летом?

– А как же! Каждое лето я собирал в грязном песке ракушки, катался на карусели или ездил верхом на пони, играл в мини-гольф и никогда не выигрывал… Пикники на берегу, прогулки вокруг маяка, блины на террасе пляжного ресторанчика, игра в «Монополию» в дождь… Мне пришлось бы впасть в полное беспамятство, чтобы забыть эту бесконечную скуку.

– Ты несправедлив, для тебя это были очень веселые каникулы.

– Ты хоть раз меня спросил, действительно ли я веселюсь?

Раймон осторожно покосился на сына и продолжил:

– Там мы и встретились.

– Страшно рад это узнать. Какое отношение это имеет ко мне?

– А такое, что ловля моллюсков-петушков, карусели, езда верхом и поедание блинов – все это были для нас способы побыть вместе, а ты служил предлогом для наших встреч.

– То есть ты пользовался мной как прикрытием? Какая гадость!

– Уйми свое воображение! Мы не делали ничего плохого, Тома́, мы любили друг друга молча, чтобы вас защитить. Бывало, возьмемся тайком за руки, и тут же наши сердца бьются в сто раз сильнее, бывало, прикоснемся друг к другу – только прикоснемся, не больше; но чаще всего мы только обменивались взглядами и признаниями.

– Избавь меня от подробностей! – взмолился Тома́.

– Тебе уже не пять лет, мог бы постараться меня послушать, не перетягивая, как всегда, одеяло на себя!

– Это какой-то вывернутый наизнанку мир! Тебе любопытно, что мне нравилось в тех каникулах под серым дождливым небом? В отличие от остальных месяцев, когда ты был занят своей операционной и своими больными, тут ты полностью принадлежал мне. Наконец-то мы были вместе, ты и я. Поэтому я не желаю знать, что время, которое ты мне посвящал, было всего лишь предлогом для встреч с любовницей.

– Камилла не была моей любовницей, это было совершенно другое. А ты-то сам, ты хоть раз поинтересовался, хорошо ли мне, доволен ли я, счастлив ли?

– Я был ребенком! – крикнул Тома́.

– Ты вырос, а я подыхал от одиночества! – крикнул в ответ его отец.

– А мама?

– Твоя мать здесь ни при чем, я тоже. Это была настоящая любовь с первого взгляда, Тома́, такие вещи не поддаются объяснению, – проговорил Раймон вполголоса.

– Ну, хватит с меня болтовни с отцовским призраком! Прошу тебя, приставай к кому-нибудь другому, лети куда-нибудь еще, только подальше от моей постели.

– Как хочешь, мы продолжим этот разговор завтра. Концерт вытянул из тебя все силы, сейчас не самый удобный момент, чтоб все это на тебя вываливать.

Тома́ встал и направился в спальню. На пороге он оглянулся на отца и окинул его свирепым взглядом:

– Никакого завтра не будет, потому что этого вечера не было, этого разговора тоже. Мне приснился кошмар, в котором сошлись все мои боли и тревоги: Софи, ты, фальшивые ноты в зале Плейель, негодующий взгляд дирижера, огорченный вид Марселя. Я по-прежнему в доме матери, лежу на диване в гостиной. Проснувшись, я уже всего этого не вспомню. Продолжится день годовщины твоей смерти, встречи с Софи не было, мой концерт еще не состоялся, и у меня самые лучшие воспоминания о летних каникулах с отцом.

Тома́, не открывая глаз, стал ощупью искать звонящий будильник, потом, борясь со сном, сообразил, что его разбудил телефонный звонок. Он вяло потянулся к смартфону и посмотрел на экран. Нажимать отбой было бесполезно, мать не успокоится, пока он не ответит.

Он прижал телефон к уху, и туда хлынул поток слов. Материнский голос действовал на него как успокоительное, оставалось слушать ее в полусне, иногда издавая невнятное бурчание.

– Тебе удалось отдохнуть?

– Ммм…

– Я чувствую себя виноватой в том, что тебе стало так плохо после курения. Пожалуй, я слишком легкомысленно к этому отнеслась. У каждого индивидуальная реакция. У твоего отца была мерзкая привычка смеяться над моей аллергией, он утверждал, что она существует только у меня в голове. По-моему, не важно, где это происходит, в голове или в крови, важен только результат, правда?

– Ммм…

– Вот я, к примеру, реагирую на чеснок. Если в блюдо попадет хоть крохотная частичка, я неминуемо проведу бессонную ночь – мой желудок будет бунтовать.

– Ммм…

– Ты отвратительно выглядел, я так казнила себя за это! Надеюсь, все уже прошло, а если нет, то остаются старые добрые средства от похмелья, самое лучшее – томатный сок после пробуждения, он сразу поставит тебя на ноги, лимонный тоже годится. А вообще-то, невзирая на настроение, ты был настоящий красавчик.

– Ммм…

– Сегодня вечером мы с твоей крестной снова придем послушать тебя, я постараюсь, чтобы она тебя не отвлекала; не переживай, в какой бы ряд ты нас ни посадил, нас все устроит. Не забудь оставить для нас билеты в кассе – две штуки, разумеется!

– Ммм…

– Что-то я заговариваюсь, я сказала, что со мной будет Колетт, а на самом деле это я буду с ней. Мы заглянем к тебе в гримерную. Знаешь, я тобой бесконечно горжусь, мне не хватает слов, чтобы это выразить. Который сейчас час, всего восемь? Боже, какая рань!

– Да.

– Тогда поспи еще, мама тебя любит. До вечера, мой милый.

Тома́ уронил телефон на ковер, разлепил глаза, обвел взглядом спальню. К его облегчению, было тихо, в окно струился золотистый утренний свет. Долгожданное одиночество обострило его чувства.

Раз мать попросила его оставить ей места, значит, она не приходила слушать его накануне, а раз не приходила, то, значит, не выходящего у него из головы вечера попросту не было. Ни концерта, ни ошибки при исполнении, ни Софи. И, главное, никакого призрака! Осознав это, Тома́ испытал приступ ликования. Сев в постели, он для пущей верности позвал отца:

– Папа! Папа, ты здесь? Если прячешься, чтобы меня напугать, это не смешно.

В памяти всплыло странное воспоминание. Игра, в которую они с отцом играли с раннего детства, заключалась как раз в том, чтобы пугать друг друга, прячась и неожиданно выскакивая из укрытия. Это началось, когда ему было лет шесть, и с тех пор не прекращалось. Они прятались друг от друга за деревом у школьных ворот, в факультетском вестибюле, в подъезде, в кабине лифта, за кулисами концертного зала, даже в больнице – там Тома́ с ведома отцовской секретарши прятался у него в кабинете. Для любимой шутки годилось любое место, за исключением собственно операционной и концертной сцены.

– Папа? – еще раз позвал Тома́, резко открывая шкаф, где не оказалось ничего, кроме чемодана и плаща.

Убедившись, что он совершенно один, Тома́ включил кофеварку и уселся в кухонном уголке, чтобы позавтракать. На душе у него было мутновато.

Позже, стоя под душем, Тома́ пришел к мысли, что должен с кем-то поговорить, поделиться своим сном, чтобы окончательно его из себя исторгнуть.

Добрым его приятелем, почти другом, был психиатр и меломан Сильвен. Тома́ часто приглашал его к себе на репетиции, поэтому теперь вполне мог попросить об услуге. Он позвонил Сильвену и предложил вместе пообедать. Сильвен, не будь дурак, ответил, что голос Тома́ свидетельствует о желании поговорить, а не просто съесть в его обществе бифштекс с жареной картошкой. Ресторан представлялся ему не самым лучшим местом для облегчения души. Уж не сердечные ли дела его тревожат, осведомился друг.

– Как тебе известно, психиатр – не советчик по части нежных чувств, – напомнил он.

– Тут другое, – заверил его Тома́. – Но ты прав, нам больше подойдет местечко поспокойнее. Я собрался рассказать тебе одну совершенно сумасшедшую историю.

Сильвену стало очень любопытно, и он назначил Тома́ встречу у себя в кабинете ближе к полудню.

Тома́ предпочел устроиться в кресле, а не на кушетке.

– Даже если это не настоящая консультация, ты все равно будешь соблюдать профессиональную тайну?

– Деликатность – свойство характера, старина. Обещаю, наш разговор не выйдет за пределы этих стен. Ну а теперь расскажи мне, что тебя сюда привело, иначе я не сумею тебе помочь.

И Тома́ обстоятельно поведал о том, что пережил… или о том, что считал пережитым.

Врач слушал его целый час не перебивая, просто делая записи. Когда Тома́ умолк, он попросил его своими словами сформулировать еще не заданный вопрос, заставивший так срочно обратиться за помощью.

– То, что я сейчас тебе рассказал, – полная бессмыслица, при этом все кажется очень реальным. Как ты думаешь, мог один несчастный косяк так сильно повредить мои нейроны, превратить меня чуть ли не в психа?

– Никогда не произноси этого слова на приеме у психиатра, на него у нас наложено строгое табу. Никаких психов не существует, просто у каждого собственное восприятие реальности, а реальность, знаешь ты об этом или нет, субъективна. Когда ты играешь на фортепьяно перед полным залом, твое сознание пребывает в другом месте. Твой дух уносится вдаль, как во сне. При пробуждении наш сон еще не полностью рассеялся, мы пытаемся отделить действительное от иллюзорного, но сон еще какое-то время нас не отпускает…

– Какой сегодня день?

– Среда.

– Выходит, вчерашний день не был сном!

– У каждого дня есть «вчера» и «завтра», это неоспоримый факт, дружище. Но ты мог прожить этот день в подобии гипноза. Так со многими бывает, иногда это продолжается лишь короткое мгновение – как загадочный эффект дежавю, – а иногда затягивается. Бывает достаточно небольшого эмоционального потрясения. Наша мозговая химия обладает огромными ресурсами, о которых мы даже не подозреваем.

– Ты считаешь, что психотропное средство может оказывать настолько длительное воздействие?

– Смотря какое. Твою проблему вызвал не выкуренный косяк, как бы силен он ни был. Виноват гораздо более сильный и стойкий препарат – иудео-христианское чувство собственной греховности.

– Ммм…

– Скажи, отец тебя упрекал?

Тома́ утвердительно кивнул.

– Так я и знал. В чем?

– Точно сказать не могу. В том, что меня никогда не волновало, счастлив ли он, так мне кажется…

– Видишь, достаточно об этом заговорить – и воспоминание начинает рассеиваться. Кто еще навещал тебя в этом сне? К отцовской фигуре мы еще вернемся.

– Говорю же, ко мне приходила Софи.

– Софи, с которой ты расстался, не сумев построить настоящие отношения?

– Да, примерно так… – пролепетал Тома́.

– А она хотела полноценных отношений?

Новый утвердительный кивок.

– Кто еще?

– Моя мать и крестная.

– Две безгранично любящие тебя женщины, которых ты ни за что не оттолкнул бы, с которыми ты никогда не соперничал, не то что со своим отцом.

– Не улавливаю связи.

– Зато я улавливаю. Это все, больше никто?

– Больше никто, не считая уличного прохожего, несшего какую-то дичь, вызвавшую у моего отца смех. Папаша на кого-то намекнул, оговорившись, что я слишком молод, чтобы его знать.

– Молод – не молод, но ты сам видишь, с какой великолепной ловкостью ты воспользовался этим безликим прохожим, чтобы вернуться к детским травмам. Он воплощает невнимание родителей к тому, что им говорят дети. Полагаю, картина тебе ясна. Тебе стало лучше?

– Может быть. Но остается кое-какое сомнение…

– Тогда еще один вопрос, чтобы ты полностью ожил: ты уверен, что всех назвал, никого не упустил?

– Может, дирижера?

– Дирижер – воплощение авторитетной фигуры, причем не любой, а только того, кто способен оценить и одобрить твое исполнение. Я хорошо помню наши школьные годы и твои проблемы с авторитетами. Мы приближаемся к цели, но нам еще кое-кого не хватает, и ты неспроста не спешишь его называть…

– Откровенно говоря, Сильвен, я не знаю, кто бы это мог быть.

– Неудивительно – всем нам трудно анализировать самих себя. Напрягись.

– Марсель?

– Он самый, Марсель, осветитель. Человек, зажигающий и гасящий свет, с его присказкой «поверь мне».

– При чем тут Марсель?

– Марсель – это твоя совесть. Он – твое Я и Сверх-Я, находящиеся в постоянном конфликте. Этот кошмар, кажущийся тебе таким реальным, не случайно разворачивается в годовщину смерти отца, это напоминание твоей совести, нашептывающей: «Малыш Тома́, ты еще не перестал оплакивать отца, и даже если Марсель говорит тебе “поверь”, Сверх-Марсель советует этому не верить, потому что впереди еще долгий путь».

– Все это мне говорит Марсель?

– Он самый, – важно подтвердил психиатр.

– Раз ты утверждаешь, что это он, я тебе верю.

– Вот ты и замыкаешь петлю. Ты веришь мне, веришь Марселю, веришь всем, но сейчас для тебя главное – поверить в себя, согласиться, что цель появления отца – не защитить тебя, а заставить принять мысль, что ты смертен, а главное, перестать бояться связи с какой-нибудь другой Софи. Знаешь, я был бы рад провести в твоем обществе весь день, но меня ждут другие пациенты, и их случаи куда труднее твоего. Хорошо повеселись сегодня вечером, ты уже не сфальшивишь, твоя мать будет на седьмом небе, тебя уже не станет преследовать ни Софи, ни призрак отца.

– Я что-то тебе должен? – спросил Тома́, вставая.

– Как-нибудь угостишь меня обедом. Ну а уж если сможешь раздобыть билетики на Верди в Опера Гарнье в конце месяца, то я по гроб жизни останусь твоим должником.

Сильвен проводил Тома́ до двери своего кабинета, похлопывая его по плечу и уверяя, что уж теперь-то все точно придет в норму, если уже не пришло.

Выйдя на улицу, Тома́ почувствовал, что ему легче дышится. Чтобы побороть остатки сомнений, он достал мобильный телефон и позвонил своей бывшей возлюбленной.

– Тома́? – удивилась Софи.

– Прости, не хочу тебя беспокоить, особенно если ты не одна, но мне срочно нужно задать тебе один вопрос, я тебя не задержу. Ты приходила ко мне в гримерную вчера вечером, после концерта? Никак не пойму, во сне это было или на самом деле! Я склоняюсь к тому, что это был сон, но ты выглядела очень реально, попросту очаровательно, хотя вела настолько нереальные речи, что, проснувшись, я не знал, что подумать. Твой приход не стал главным гвоздем программы этого сюрреалистического дня, но точно добавил в него странности, вот я и решил попробовать устранить сомнения. Ты меня понимаешь?

Не слыша ответа, Тома́ испугался, что она повесила трубку.

– Софи?

– Я слушаю, – прошептала она. – Знаешь, что, Тома́? Возможно, я ужасно сглупила, отпустив тебя, надо было проявить терпение, – сколько еще мне попадется на пути таких сумасшедших гениев, как ты? Я так и не решила, хорошо это для меня или плохо.

На этот раз она действительно повесила трубку.

Тома́ спохватился, что она не ответила на его вопрос. Возможно, он слишком неуклюже его сформулировал.

Шагая дальше, он решил, что лучше обо всем этом не думать, выбросить из головы этот гипнотический день, как назвал его Сильвен, и сосредоточиться на вечернем концерте.

Ему приглянулась залитая солнцем терраса ресторана «Дё Маго», он сел за столик и заказал салат.

Официант отправился на кухню, а Тома́ тем временем отлучился к соседнему киоску купить газету.

Вернувшись за столик, он поблагодарил соседнюю пару, согласившуюся покараулить его куртку и портфель.

Пока он тянул пиво, за спиной у него тихо прозвучало:

– Какой же ерунды способен наплести психиатр! Если твоя совесть такая же пузатая, как этот Марсель, то представляю, насколько у тебя тяжелые мысли! Лучше выбрось из головы все эти его Я и Сверх-Я!

Тома́ не стал отвечать отцу, он оплатил счет, накинул куртку, забрал газету и перешел через бульвар Сен-Жермен к стоянке такси. Сев в «шкоду», он попросил водителя отвезти его в зал Плейель.

На улице Бонапарт справа от водителя появился Раймон. Повернувшись к сыну, он сказал:

– Во-первых, мы с тобой никогда не соперничали, во‑вторых, в школе у тебя не было никаких проблем с авторитетами. Кто, как не я, просиживал штаны на родительских собраниях?

– Не ты, а мама, – возразил Тома́.

– Послушай, какие еще детские травмы? Почему тогда не вывихи юности? Давай я лучше поведаю тебе о струпьях старости, вот это будет рассказ! Недаром я занимался таким осязаемым ремеслом, как хирургия, операция не терпит субъективности, здесь или-или: резать или не резать. Потом зашиваешь – и дело сделано.

Тома́ стал напевать себе под нос, глядя в окно, как мальчишка, не желающий слушать чужое занудство.

– Хотите, включу радио? – спросил озадаченный водитель.

– Нет, не нужно, – отозвался Тома́, – сейчас мне лучше подойдет тишина.

– Ты это мне? – спросил отец.

– Кому же еще? Ты пропустил мимо ушей объяснение Сильвена, что я все еще по тебе скорблю. А уж когда ты толкуешь о соперничестве… Твои слова о психиатрах звучат жалко.

– У вас проблемы с психикой? – испуганно спросил водитель.

– Видишь, что ты устраиваешь! – рыкнул Тома́ на отца.

– Ничего я не устраиваю, вы сами ко мне обращаетесь! – возмутился таксист.

– Кто кого звал сегодня утром в квартире: «Папа, папа»? Я притворился невидимкой, чтобы дать тебе поспать. Тебя разбудила мать, а не я.

– Разбудила – и спасла от кошмара. Я думал, ему пришел конец, но где там…

– Мы как раз на набережной, хотите, поедем в больницу Помпиду? – предложил таксист. – Десять минут – и мы будем там, благо пробок почти нет.

– Благодарю вас, в больницу мне ни к чему.

– Знаете, по-моему, вам не очень хорошо, как хотите, но только чтобы без припадков в моем такси!

– Прошу прощения, просто я разучиваю текст для роли в пьесе.

– Тогда другое дело! – Таксист облегченно перевел дух. – Что за пьеса? Моя жена обожает театр.

– «Папаша-гипнотизер», непростая история о детско-родительских отношениях.

– Валяй, болтай языком, издевайся надо мной дальше, – сказал Раймон. – Если ты хотел убить отца, как выражаются психиатры, то ничего не вышло, я и так уже мертв.

– Очень смешно!

– Это то, что надо, – одобрил таксист, – потому что обычно театр – мрачноватая штука, но жена обожает театр, а я обожаю жену, так что ничего не попишешь. Кто играет вместе с вами?

– Чтоб я знал!

– Вы что же, один на сцене?

– В каком-то смысле да.

Тома́ замолчал, отец тоже. Он хмуро смотрел на дорогу, сложив руки на груди.

Подъехав к залу Плейель, таксист повернулся и, отдавая сдачу, попросил у Тома́ автограф.

Отец проводил сына до служебного входа.

– Ладно, останусь здесь, не пойду на выступление, чтобы тебя не отвлекать, но уж потом изволь меня выслушать. Ты мне нужен, ты мой сын, мне не на кого рассчитывать, кроме тебя. Время поджимает.

Смятение в отцовском взоре смягчило Тома́. Ни разу в жизни он не видел отца таким печальным. Профессор был гордым человеком, умевшим скрывать грусть и при любых обстоятельствах твердившим, что все в порядке, хотя его сын лучше кого-либо другого знал, что это далеко не так.

– Твоя взяла, – смирился Тома́. – Встретимся здесь после концерта и поедем ко мне. В этот раз я тебя выслушаю.

Отец обнял его, и Тома́ почувствовал его нежность. Поколебавшись, он тоже обнял отца – и ощутил непривычную живительную полноту чувств.

Водитель, наблюдавший за ним издали, тронулся с места, бормоча:

– Ох уж эти актеры! Те еще чудаки!

Отец дожидался его у служебного выхода, подпирая уличный фонарь. Тома́ застыл, любуясь неизменным отцовским плащом, из-под которого торчали фланелевые брюки и отменно надраенные мокасины. Раймон вскинул голову и встретил его ласковой улыбкой.

– Как ты отыграл? – спросил он.

– Без единой фальшивой ноты, – заверил его Тома́.

– Как твоя мать?

– Откуда ты знаешь, что она была у меня, если оставался снаружи?

– Я видел, как она входила, – смущенно ответил Раймон.

– Ладно, давай поторопимся, я устал.

В мансардное окно заглядывал свет утра. Тома́ с трудом продрал глаза, еще не понимая, где находится. Воспоминания о вчерашнем дне были смутными. Раймон, стоя у раковины, насвистывал «Цветение вишни», свою любимую песенку. На мгновение Тома́ показалось, будто он снова ребенок, они на кухне их семейной квартиры и отец готовит ему завтрак.

– Ты по-прежнему любишь слабоподжаренные тосты? Я делаю вид, что могу брать предметы в руки… Забавно иногда притворяться, это как напоминание о жизни, ну, ты понимаешь, о чем я. Ты всегда садился за стол, открывал тетрадку и тоже притворялся, что читаешь, а сам за мной подглядывал. Я чувствовал спиной твой взгляд, мне нравилось твое молчание. Я ставил перед тобой тарелку, положив на край немного джема – тебе так нравилось. Ты уже тогда был маньяком по части еды. Я разворачивал газету, наставала моя очередь наблюдать за тобой. Ты уничтожал тосты, залпом выпивал стакан молока и с вызовом смотрел мне в глаза. Потом относил в раковину тарелку, молча целовал меня в лоб, выходил и ждал меня на лестничной площадке. Каждый раз, когда я отводил тебя в школу…

– …я спрашивал, какой будет твоя первая за день операция. Однажды ты рассказал – а я поверил, – что будешь оперировать человека, родившегося с двумя головами, но пока еще не знаешь, какую отрезать, а какую оставить. Ох, как я тогда испугался!

Раймон расхохотался:

– Не такое уж это было вранье, английские коллеги как раз совершили подвиг, разделив сиамских близнецов, сросшихся затылками. Вот откуда родилась та моя нелепая выдумка. Ладно, пошутили, и будет. Ну как, принял решение?

Тома́ открыл холодильник, достал пакет с хлебом для тостов, бросил два ломтика на тарелку, положил на ее край немного джема и сел за стол, подкинув и поймав на лету ноутбук.

Завтракая, он под восхищенным взглядом отца барабанил по клавиатуре.

– Как быстро ты печатаешь! Я печатал свои отчеты двумя пальцами, с ума сойти, сколько времени на это уходило!

– Ты хирург, а я пианист, ничего удивительного.

– Прости за нескромный вопрос: кому ты пишешь?

– «Окейаподо».

– Дальний друг?

– Агентство путешествий. Не делай поспешных выводов, пока что я проверяю, осуществим ли твой проект и, главное, по какой цене. Когда похороны?

– Говорю же, через три дня.

– В эту субботу я выступаю в Варшаве, отменить выступление буквально накануне немыслимо. Если отбыть завтра, – размышлял Тома́ вслух, изучая расписание рейсов, – то при разнице во времени в девять часов мы прилетели бы в тот же день. У меня были бы еще сутки, чтобы найти способ попасть куда следует. Ты знаешь, где пройдет церемония?

– В крематории, где же еще?

– Прекрасно, кто не мечтал побывать в Сан-Франциско при таких обстоятельствах! Итак, в среду… Не могу пока вообразить, что мне придется сделать в среду, но днем в четверг я должен буду сесть в самолет, в полдень пятницы приземлиться в Париже, а в субботу утром вылететь в Варшаву.

– Получается очень дорого?

– Главное, утомительно.

– Тебе это по средствам?

– Тысяча евро, если сидеть рядом с туалетом.

– В экономклассе?

Взгляд Тома́ был красноречивее утвердительного ответа.

– А еще нужно где-то ночевать.

– Об этом я не подумал.

– А мне приходится. – И он с удвоенной скоростью застучал по клавиатуре.

– Кому ты пишешь теперь?

– Ищу комнату на другом специализированном сайте.

– В чем специализация? – испуганно спросил хирург.

– Помолчи немного… Вот разумное предложение: шестьдесят долларов за ночь на первом этаже викторианского домика на Грин-стрит. Надеюсь, крематорий окажется не на другом конце города.

Тома́ подошел к стулу и достал из кармана висевшего на спинке пиджака бумажник.

– Что ты сейчас делаешь? – спросил дрожащим голосом Раймон.

– Хороший вопрос! Я собираюсь провести несколько дней с отцом и стараюсь не думать о том, что он уже пять лет как мертв.

– Последняя просьба, можно?

– Только в рамках приемлемого.

– Как тебе мой наряд?

– Твой обычный вид: я помню тебя именно в таком пиджаке, в таких фланелевых брюках с отворотами, в таких начищенных мокасинах.

– Я не просил подробностей, просто скажи, элегантен ли я.

– Ты всегда был сама элегантность, даже по воскресеньям, на меня это производило сильное впечатление.

– В том и состояла цель, – гордо ответил отец. – Понимаешь, если все пройдет хорошо, то мы друг друга найдем. Поэтому мне нужна уверенность, что я безупречен. Я же не вижу своего отражения в зеркале.

До Тома́ вдруг дошла поразительная вещь: отец выглядел гораздо моложе, чем в день своего ухода, ему можно было дать лет пятьдесят, совсем как на той фотографии, которую берег Тома́, – сделанной однажды летом, на каникулах.

– Прядь волос лежит как-то косо, – сказал он, – но это даже к лучшему, так ты смахиваешь на бунтаря.

– Ты купил билеты? – нетерпеливо спросил отец.

– Я купил билет, – поправил его сын.

– Само собой. Дисконтная карта пенсионера в прошлом, теперь я путешествую бесплатно, у моего положения есть свои преимущества. Так когда мы отбываем?

– Завтра утром. Я сложу вещи и попробую с пользой провести день.

– Извини, что напоминаю, но ты еще должен заглянуть к матери и забрать мою урну.

– Как, интересно, я ей объясню, что мне внезапно понадобился твой прах?

– Ты прав, нам нужен план. У тебя есть дубликат ключей?

Жанна удивилась, что так быстро видит Тома́ снова.

– Разве ты не выступаешь сегодня вечером в Вене? – спросила она, открывая ему дверь.

– Нет, ближайший концерт в субботу, в Варшаве.

– Вена, Варшава… Чего ты хочешь, я путаюсь во всех этих городах и датах. Раньше я следила за графиком твоих выступлений, но теперь у меня нет на это времени.

– Ты так сильно занята? – удивился Тома́.

– Милый мой, начиная с некоторого возраста время принимается капризничать. Когда развлекаешься, оно мчится вскачь, а когда бездельничаешь, оно так тянется, что с ума сойдешь. Поскольку я никому больше не нужна, то я решила получать столько удовольствия от жизни, сколько получится – и пока будет получаться.

– Ты прекрасно знаешь, что нужна мне, – сказал Тома́, заключая мать в объятия.

– Прекрати, щекотно! – игриво засмеялась она. – Ты испортишь мне прическу. У меня планы на вечер.

– Опять?

– И завтра тоже.

– Ты с кем-то встречаешься?

– Почему «с кем-то»? Я встречаюсь с массой людей.

– Вот и славно, дальше можешь не распространяться.

– Чему я обязана удовольствием тебя видеть?

– Разве для того, чтобы сын навестил мать, нужны особые причины?

– Может, ты соскучился по моим сигареткам?

– Нет уж, кури свои сигаретки сама.

– Ты вынуждаешь меня ломать голову, – сказала она, выбирая, в какое из двух кресел сесть.

Выбрав то, что справа, она пригласила сына устроиться в левом.

– Что-то ты неважно выглядишь, хочешь что-нибудь поесть или выпить?

Тома́ отрицательно покачал головой.

– Сердечные волнения?

– Тоже нет, на моем горизонте нет ни одной женщины…

– Мой милый Тома́, ты – вылитый отец, но, видит бог, ты совсем другой. Никак не пойму, почему ты до сих пор холост.

– Откуда эта мания обязательно меня женить?

– Я не прочь уже побыть бабушкой, вот откуда.

– Нам некуда торопиться.

– Тебе, может, и некуда…

– Хватит болтать ерунду, время на вес золота, – прошипел с дивана отец Тома́.

– Не мешай мне поступать так, как я считаю нужным, очень тебя прошу!

– Совершенно необязательно разговаривать со мной таким тоном! – надула губы мать Тома́.

Тот попросил у нее прощения, удивив ее свирепым взглядом, брошенным на ни в чем не повинный диван.

– В былые времена в дни печали или влюбленности ты мне звонил, и мы обсуждали все это ночи напролет. Мне очень этого не хватает.

– Я потерял Софи, и с тех пор моя жизнь – это водоворот, вихрь, переносящий меня из города в город, что далеко от идеала для…

– Займемся историей твоей личной жизни? – нетерпеливо запыхтел Раймон. – Ты любил или не любил эту Софи?

– Да… то есть я не знаю.

– Чего ты не знаешь? – спросила мать.

– Действительно ли я люблю Софи.

– Раз так, ты ничего не потерял, – хором резюмировали его родители.

Тома́ находил ситуацию забавной.

– Наконец-то ты улыбаешься! – обрадовалась Жанна. – А то я уже боялась, что мы кого-то хороним.

– Ты даже не представляешь, насколько точно высказалась! – вырвалось у потерявшего бдительность Тома́.

– Значит, кто-то все-таки умер! Кто же? – заинтересовалась его мать.

– Собственно, никто, то есть, как я понимаю, кто-то где-то все время умирает. Лучше сменим тему.

– Ты сейчас такой странный!

– Знаю, недавно мне об этом говорили.

– Что за старую авоську ты приволок?

– Я собирался сходить за покупками.

– Сколько бесполезной трепотни! – не вытерпел Раймон. – Скажи матери, что проголодался, она упорхнет на кухню, а ты тем временем завладеешь урной. Не хватало здесь застрять!

– Ты не сделаешь мне сэндвич? – промямлил Тома́.

– Обязательно, сыночек, какая мать откажется накормить своего ребенка? Я мигом!

– Марш в кабинет! – приказал сыну Раймон.

Тома́ послушно встал и осторожности ради высунул голову в коридор, чтобы убедиться, что мать за ним не подглядывает. Из кухни доносился успокоительный шум.

– Операция «Библиотека»! – скомандовал отец, как офицер на поле боя.

– Операция «Полный абсурд», если хочешь узнать мое мнение, – пробурчал Тома́.

Кабинет хирурга остался таким же, как раньше. Это была большая красивая комната с выходящей на широкий балкон застекленной дверью. Со вкусом подобранная бежевая обивка стен подходила по тону к дубовому паркету. По обеим сторонам от камина, в котором давным-давно не разводили огонь, громоздились книжные шкафы.

– Последняя секция, у самого окна, – подсказал Тома́ отец.

Тома́ привстал на цыпочки и стал шарить за книгами.

Жанна разогрела в микроволновке кусок пирога и, вернувшись с подносом в гостиную, удивилась, не найдя там сына. Услышав в соседней комнате какой-то шум, она оставила поднос на столике и крадучись направилась в кабинет.

– Ты ищешь какую-то определенную книгу? – спросила она.

Тома́ вздрогнул и обернулся.

– Куда ты подевала прах отца? – спросил он без обиняков.

– Что ж, можно и так, – сказал со вздохом отец.

– Я опробовала на нем мой новый пылесос без пылесборника. Перестань, Тома́, не смотри не меня так, я пошутила! Прах там, где всегда был, я, правда, не проверяла, но вряд ли твой отец снова сбежал. После смерти он всегда дома, – если тебя спросят, в чем преимущество смерти, ты можешь…

– Ты хоть иногда скучаешь по нему?

– Ты не возражаешь отложить разговор такого рода до следующего раза? – запротестовал Раймон. – Дождись, когда меня не будет рядом, тогда и…

– Ну так проваливай! – прошептал Тома́.

– Прости, что ты сказал? – насторожилась мать. – Какой ты сегодня странный! Между прочим, ты ищешь совершенно не там, твой папаша покоится по другую сторону от камина, в последней секции, за «Мадам Бовари». Должна же я была хоть как-то отомстить! Можешь встать вот на это кресло, мне лень тащить с кухни стремянку.

Раймон застегнул пуговицу на пиджаке и, явно уязвленный, исчез.

Тома́ пододвинул к книжному шкафу то самое кресло, в котором ему явился призрак отца, и наконец нащупал искомое: за «Воспитанием чувств», таким же пыльным, как «Мадам Бовари», стояла урна.

– Нашел? Рядом с урной стоит небольшая шкатулка, можешь взять себе и ее. Если ты вознамерился выяснить, не достоин ли твой родитель причисления к лику святых, или хочешь совершить небольшое паломничество, то содержимое этой шкатулки поведает тебе о нем гораздо больше, чем урна.

– Я могу ее забрать? – недоверчиво спросил Тома́.

– Ты собирался унести ее тайком, спрятав в свою авоську? Господи, сколько тебе лет?

У Тома́ возникло неприятное ощущение, будто он снова восьмилетний ребенок и его поймали за воровством сладостей.

– Давай вернемся в гостиную, в этой комнате у меня сразу портится настроение, я никогда здесь не задерживаюсь.

Догадываясь, что сын не намерен засиживаться у нее, Жанна повела его на кухню. Поставив урну на стол, она завернула ее в газету и, улыбаясь до ушей, засунула поглубже в сумку.

– Теперь она полностью в твоем распоряжении. Он просил оставить его прах дома, но не уточнял, у кого из нас двоих. Пришла твоя очередь, я только рада от него избавиться. В конце концов, тебе будет полезно возобновить отношения с отцом. В последние годы его жизни вы мало общались… Опять я сказала что-то не то? Почему такой взгляд?

– Не пойму, кто из вас больше чокнутый – ты или папа.

– Видел бы ты себя с этой авоськой! Нет, серьезно, а чем, по-твоему, мы привлекли друг друга? Не будь твой отец малость чокнутым, тебя бы не было на свете, мой милый. Иди препирайся с ним, мне пора одеваться.

Тома́ отправился домой. За всю дорогу Раймон не произнес ни слова. В квартире Тома́ он подошел к окну и молча уставился на парижские крыши.

– Ты долго будешь обижаться? – спросил его Тома́.

– Завернутый в газетку, в старой дырявой сумке! Как вы посмели? Я вам что, рыба с распродажи?

– По-моему, ты придираешься к мелочам.

Тома́ стал собираться в дорогу. Положив в сумку паспорт, он застыл с туалетным набором в руках.

– Мало ли что… – пробормотал он, беря пульверизатор с туалетной водой.

Порвав на урне обертку, он приоткрыл крышку и брызнул внутрь туалетной водой.

– Что ты делаешь? С ума сошел? – возмутился отец.

– Когда ты последний раз летал на самолете?

– Не помню. И не вижу никакой связи.

– Доверься мне. Тем более что у тебя нет выбора.

– Учти, Тома́, если в обществе Камиллы от меня будет вонять пачулями, я тебе этого не прощу.

– Еще чего не хватало, это аромат ветивера! А теперь отправляйся куда хочешь, главное, оставь меня в покое, я поужинаю не дома, причем один!

– Чувствую, как горблюсь под тяжестью твоих упреков. Но ты только представь, ожидающее нас небольшое совместное приключение может и для тебя стать возможностью осуществить мечту.

– При существующих обстоятельствах, а также учитывая характер твоей просьбы, не могу понять, какую мечту и каким образом…

– Разве ты никогда не мечтал выступить в Карнеги-холле? Почему бы не воспользоваться этим путешествием, чтобы сделать мечту реальностью?

– Просто потому, что Карнеги-холл находится в Нью-Йорке.

Сочтя этот аргумент исчерпывающим, Тома́ схватил куртку, выскочил из квартиры и побежал вниз по лестнице.

Весна наполняла Париж ароматами обновления. Вовсю цвели каштаны. Тома́ задрал голову, любуясь выступающими среди широких листьев красными и розовыми пирамидками соцветий. Продолжая путь, он пересек сквер, заросший сорняками и заваленный мусором. Неприглядность, в которой тонул красивейший на свете город, не переставала его изумлять. Он гулял по улицам Амстердама, Мадрида, Лондона, Праги, Вены, Будапешта, Копенгагена, Стокгольма и Рима, но ни один из этих городов, не считая Рима, не доходил до такой степени неопрятности. Однажды он поделился этим наблюдением с Софи, и что же прозвучало в ответ? Что он преждевременно состарился. Какая связь между любовью к чистоте и возрастом? Тот давний спор напомнил о множестве сообщений Сержа, приятеля Тома́, постоянно ссорившегося и снова мирившегося со своей подружкой. Тома́ позвонил ему и предложил поужинать в бистро – берясь сам выбрать в каком. Вечер не предвещал особого веселья, но в жалобах друга имелась и положительная сторона. Беды близких напоминают, что наша собственная жизнь не так уж плоха, а бури в их личной жизни лишний раз свидетельствуют, что холостяцкий статус обладает своими плюсами.

Тома́ остановил выбор на своем любимом парижском ресторане, L’Ami Jean. Серж нахмурился, когда им пришлось довольствоваться местами за общим столом, как будто не способствовавшим откровенному разговору, но Тома́ его обнадежил. Соседи не представляли опасности: справа сидели японцы, слева – судя по акценту – австралийцы.

За едой Тома́ был вынужден призвать на помощь весь свой стоицизм. Знай соседи, что ему приходится выносить, они бы сбегали в цветочную лавку и завалили бы его букетами; Тома́ выручило его несравненное умение мысленно уноситься вдаль. Этот талант проявился у него еще на школьной скамье. Лентяй из стихотворения Превера показался бы рядом с ним жалким дилетантом [3]. Этот его дар позволил раскрыться еще одному. С раннего детства Тома́ слышал мелодии: они звучали у него в голове так отчетливо, как будто он внимал им в концертном зале. Волшебные созвучия манили его в воображаемые странствия. Пока Серж загибал пальцы, перечисляя доказательства безразличия своей избранницы, Тома́ витал вместе с Шубертом в облаках. Экспромт до минор перенес его в Стокгольм, свое выступление там он запомнил навсегда. Шведы – замечательные слушатели. Экспромт № 2 напоминал об осеннем дне в Париже, о поцелуях студентки юридического факультета – жаль, он запамятовал ее имя…

– Ты меня не слушаешь? – встрепенулся Серж.

– Что ты, я весь внимание! – воскликнул Тома́, в голове которого звучал Экспромт № 3, напоминание об отце.

Он исполнял это произведение на сцене на следующий день после смерти отца, и никто не догадывался, что его фрак – траурное облачение.

Напрасно он расстался с отцом этим вечером; кому еще в целом мире предоставлен такой же невероятный шанс? Но почему с самого появления призрака ему никак не удается завязать с ним толковый разговор? Ему, так упрекавшему себя за то, что мало говорил с отцом, когда тот был жив!

– Не делай такое лицо! – взмолился Серж. – Даже если она от меня уйдет, жизнь продолжится, это еще не смерть.

– В некотором смысле все-таки сме… – Тома́ вовремя прикусил язык.

Спасением стал вовремя зазвучавший Экспромт № 4 – музыкальное сопровождение его приключений в Тоскане в возрасте 20 лет. Ее звали Фабиола, у нее была восхитительная нежная грудь и бесконечно нежные руки. Как сложилась ее судьба?

– Думаешь, первый шаг за мной? – спросил Серж.

– Как сложилась ее судьба? – повторил Тома́ вслух.

– Со вчерашнего дня? Какой странный вопрос!

– Нет, умоляю, хватит «странностей»!

– Не пойму, что ты лепечешь.

– Ничего, – опомнился Тома́. – Продолжай.

– Звонить ей или не звонить?

Зазвучало праздничное «Трио для фортепьяно ми мажор». Однажды утром в консерватории преподаватель опаздывал, и они с приятелями смеха ради заиграли это трио в джазовой манере. Веселье прервалось с появлением профессора, тщеславного дирижера, возопившего, что Шуберт, слушая их, наверняка переворачивается в гробу. Тома́ нарвался на дисциплинарное взыскание, ответив, что Шуберт уже гарантированно перестал вертеться и почил мертвым сном, услышав, как накануне оркестр исполнял Третью симфонию под управлением этого дирижера.

– Лучше позвони, – весело посоветовал Сержу Тома́.

– Можно поинтересоваться, что тебя так развеселило?

– Ужинать с тобой – сплошное удовольствие.

– Вообще-то ты прав, чем я рискую, если сделаю первый шаг?

– Тем, что за первым шагом последует второй, а спустя месяц ты снова мне позвонишь и скажешь, что несчастен. Извини, но десерта, увы, не будет, мне надо бежать, завтра ранним утром у меня самолет.

– Куда летишь?

– В Сан-Франциско.

– Счастливчик! – воскликнул Серж. – Ты так давно мечтал выступить на американской сцене.

– Это не концерт, – сказал Тома́, показывая официанту жестом, что пора нести счет.

– Понятно. Как ее зовут?

– А вот и не угадал. Я везу проветриться моего отца, – объяснил Тома́, ища кредитную карту.

Серж озадаченно уставился на него.

– Фигурально выражаясь, – вывернулся Тома́. – Не смотри на меня как на сумасшедшего. Хочешь, можешь считать это паломничеством.

– Не хочу. Делим счет на двоих?

– Нет, я позволяю тебе за меня заплатить, этот авиабилет меня разорил. В следующий раз угощаю я. Все, побежал, он меня ждет.

Больше не медля, Тома́ попрощался с другом, выбежал на улицу, поймал такси и назвал свой домашний адрес.

Бегом преодолев лестницу, он ворвался в квартиру – и нашел ее пустой.

Раздосадованный, он стал звать отца, даже заглянул в шкаф в дурацкой надежде, что тот решил поиграть с ним в прятки, потом ворвался в ванную, выглянул в окно, но на крышах было пусто.

– Наверное, ты отлучился. Если ты меня слышишь, скорее возвращайся. Я завожу будильник, нам предстоит дальний путь.

Внезапно Тома́ ощутил себя ужасно одиноким. Ложась спать, он задумался, не повредился ли он все-таки рассудком.

Тома́ очнулся от беспокойного сна при первых проблесках зари. Первым делом он помассировал себе затылок и позвал отца, но единственным откликом на его зов стало посвистывание дворника под окном.

Если бы не дорожная сумка на столе, он решил бы, что все это наваждение ему приснилось.

– Не пойму твоих игр, продолжаешь дуться, наверное. Хочешь опоздать на самолет – так и скажи, будет только проще! – крикнул он.

Не дождавшись ответа, он пожал плечами и пошел принимать душ.

Потом, одевшись, он сварил себе кофе и осмотрелся.

– Признавайся, что ты теперь затеял.

Он еще сильнее засомневался в своем душевном здоровье. Его взгляд упал на торчавшую из дорожной сумки урну с прахом.

– Ты снова меня бросил? Хочешь, чтобы я отправился в полет один? Ну как знаешь. – Он вышел и захлопнул дверь. – Я исполню твою последнюю волю, и мы будем квиты.

Внизу его ждало такси. По пути в аэропорт Тома́ раз десять оборачивался, глядя через заднее стекло на удаляющийся Париж.

На стойке регистрации Тома́ спросили, летит ли он один. «Почти», – чуть не ответил он.

Задержавшись у киоска, он купил музыкальный журнал «Диапазон» и полистал его, присев в кафе Ladurée – их пирожные макарон были его маленькой слабостью.

Собравшись с духом, он направился к выходу на посадку. При виде темной массы на экране сотрудница службы безопасности нахмурилась и решила как следует порыться в сумке Тома́.

– Это что? – спросила она, беря в руки урну.

– Курильница с благовониями, – нашелся Тома́. – Я профессиональный пианист, этот запах помогает мне побороть страх сцены.

– То-то я погляжу, вы трясетесь от страха. Можно? – И она сняла крышку.

Тома́ разрешил и испуганно зажмурился. Молодая женщина поднесла урну к носу.

– А что, приятный запах.

Крышка вернулась на место.

Проверив урну с помощью детектора следов взрывчатки, сотрудница отдала ее Тома́.

Тот спрятал урну в сумку, помахал бдительной сотруднице рукой и зашагал дальше. В зале вылета его волнение усилилось.

– Я прямо как ребенок, потерявший в толпе родителей, – пробормотал он. – Бред какой-то!

Он уже был готов махнуть рукой и отменить полет, но возобладала мысль, что все зашло слишком далеко и отказаться сейчас от посещения Сан-Франциско было бы совсем уж непростительной глупостью. Он прошагал по рукаву, вошел в самолет, забросил сумку на багажную полку.

Соседка, листая газету, оперлась о подлокотник и заняла часть пространства Тома́. Он покосился на незанятое кресло через проход в надежде пересесть туда, когда завершится посадка.

Лишь только командир корабля сообщил о готовности к взлету, вожделенное кресло занял его отец.

– Признайся, ты по мне соскучился? – спросил он с широкой улыбкой.

– Не надоело дурачиться? Признавайся, что это за игры!

– Думаешь, это так просто – взять и появиться? Я мелькал там и сям, просто ты меня не замечал – помехи, ну, знаешь, glitch. Здорово ты придумал с благовониями!

– Что еще за «глитч»?

– Это по-американски.

– Хочешь другой «глитч»? Я был на грани того, чтобы отказаться от полета.

– Я заметил. Главное, что ты превозмог малодушие. Я другого не понял: что значит «мы будем квиты»? Должен ли я сделать из этого вывод, что ты готов вернуть мне деньги, которые я потратил на твое образование?

Соседка Тома́ с сострадательным видом сложила газету и заверила Тома́, что у него нет ни малейших причин для паники, самолеты – самое надежное из всех транспортных средств. Чтобы его отвлечь, она осведомилась, чем он занимается.

– Играю на фортепьяно, – ответил Тома́.

– Пассажирам предлагаются к прослушиванию прекрасные музыкальные программы, музыка – лучший способ расслабления. – И она сама надела наушники.

Тома́ ожег гневным взглядом отца, который забавлялся от души.

– Ну и вечерок ты вчера себе устроил! Этот твой Серж – невыносимый зануда. Хорошо понимаю его подружку, на ее месте я бы бежал от такого без оглядки.

Тома́ повторил не слишком вежливую уловку своей соседки, чтобы отрезать себя от дальнейших глупостей. Под музыку в наушниках он закрыл глаза. Самолет взмыл в небо.

Тома́ дремал, отец молча наблюдал за ним. Когда стали разносить завтрак, он наклонился к сыну:

– Я думал, ты не захочешь тратить столько времени зря.

– По-моему, это не лучшее место для пламенного монолога. Или ты хочешь, чтобы на меня надели смирительную рубашку?

– Твоя правда. Но мне ничего не мешает говорить.

– Раньше ты был скуп на слова. Пришлось умереть, чтобы стать словоохотливым. Чудны дела твои, Господи!

– Если бы ты постарался не поминать Его всуе, я был бы тебе очень признателен: мне неведомо, до каких ступеней небесной иерархии дошли сведения о моем условном освобождении… А то, что при жизни я больше помалкивал, имеет простое объяснение: ты никогда ни о чем меня не спрашивал.

Тома́ опасливо покосился на соседку. Та наблюдала за ним с растущим подозрением.

– Раз ты беспокоишься, что подумает эта женщина, можешь писать свои реплики на бумажке.

Это предложение показалось Тома́ глупым.

– Мы крепились тридцать пять лет, давай потерпим еще немного, вывалим все, что накопилось, после прибытия.

– Почему «вывалим»? У меня нет к тебе претензий, а у тебя ко мне?

– Я неудачно выразился.

– Слово не воробей. Ты вздумал корчить из себя проблемного подростка, ныть, что папочка обделял тебя вниманием? Что ж, тогда вперед, но имей уважение к возрасту: начинаю я. Отвечай, какой фильм был у меня любимым, какую я любил музыку, какая книга сильнее всего меня потрясла? Получай, шах и мат одним ходом, ты же ни о чем таком понятия не имеешь? Признай, ты готовил мне ловушку – вопросы как раз такого рода.

– Смерть позволяет тебе читать мои мысли?

– Не смерть, а то, что я – твой отец. У меня годами была эта привилегия.

– Фильм – «Хлеб и шоколад», песня – «Поющие под дождем», ты напевал ее всюду: под душем, в машине, на работе, вечерами, когда возвращался домой в хорошем настроении, книга – «Гроздья гнева» Стейнбека, могу еще назвать Вийона и «Спящего в долине» Рембо. Ну как, съел?

Раймон внимательно посмотрел на сына:

– По субботам я водил тебя в Ботанический сад, а когда мы возвращались, ты спрашивал, где мама; стоило ей войти, ты кидался к ней в объятия. Я водил тебя на футбольную площадку, но ты стремился забить гол в ее честь. Я тебя купал, читал тебе книжки, но укладывать тебя спать должна была она – так тебе хотелось. Когда я заходил утром к тебе в комнату, ты огорчался, что будить тебя пришел я, а не она.

– Мама занималась мной постоянно, а не только по субботам, она каждый день отводила меня в школу и забирала оттуда. Когда мы возвращались домой, я всегда ее спрашивал, когда ты придешь, просто тебя не было рядом, вот ты этого и не слышал. Мама спрашивала, как у меня прошел день, она не утыкалась в газету, когда я с ней разговаривал. Мама была океаном нежности.

– Понимаешь, дело не во времени. Несправедливость в том, что нас неправильно программировали: стыдно было обнять сына больше чем на несколько секунд. Мне самому всю жизнь не хватало ласки. Я был из тех хирургов, с кем сохраняют дистанцию, а ведь я даже оперировал с любовью. Я знавал немало мужчин, хваставшихся, что разбивают сердца, а я их штопал.

– Ага, а также селезенки, печень, аппендиксы и всякие другие органы. Давай обойдемся без таких подробностей.

– Как же меня нервирует твоя соседка! Долго она будет на нас таращиться? Скажи ей, что ты шизофреник, сразу уймется.

– На высоте десяти километров это, конечно, лучший способ ее успокоить!

– Помолчи немного, – попросил Раймон шепотом, – впереди что-то происходит.

– Как ты можешь это знать, мы же сидим в последнем ряду!

– Чувствую, улавливаю волнение. Ты ничего не слышишь?

– Смерть явно пошла тебе на пользу – при жизни, особенно в последние годы, ты был туговат на ухо.

– Выборочная глухота, сын мой, – одна из редких привилегий возраста: слышать только то, что тебе интересно, и делать вид, что больше ничего не замечаешь.

– Ты был симулянтом?

– Правильнее сказать, я отделял полезное от наносного, не говоря о том, что глухота избавляет от кучи неприятностей. Что толку просить вынести мусор того, кто все равно не ответит?..

Из динамиков раздался голос командира корабля: пассажиру бизнес-класса требовалась помощь, если на борту есть врач, просьба обратиться к кому-то из членов экипажа.

– Что я говорил?! – воскликнул Раймон.

– Ты говорил, что был отпетым хитрецом.

– Подними руку! – приказал хирург сыну.

– Это еще зачем?

– Ты видишь других желающих оказать помощь?

– Не вижу, но ведь я не врач.

– Зато я – врач. Подзови стюардессу. Каким же ты бываешь упрямцем, подумай о человеке, которого надо срочно спасать!

Рука Тома́ сама по себе, без его участия, взлетела в воздух.

– Твоя работа? – спросил он отца испуганным шепотом.

– Это у тебя ожила совесть, болван!

Соседка окинула его странным взглядом, в котором сочетались удивление и сострадание.

– Вы, наверное, не расслышали, так бывает при стрессе, – проговорила она с фальшивым хихиканьем. – Им нужен врач, а не пианист.

– Знаю, – пробормотал Тома́.

– Зачем же вы подняли руку? – не унималась женщина.

– А вот этого я не знаю, – ответил Тома́, пожимая плечами.

– Тогда опустите руку, не морочьте людям голову.

– Ничего не получится, я над собой не властен.

– Не будете же вы играть серенаду бедняге, которому нужна помощь врача? – рассердилась она.

– Сомневаюсь, что на борту найдется фортепьяно, и потом, если честно, серенады быстро начинают действовать на нервы.

– Не понимаю, во что вы играете…

– Не во что, а что. Зависит от программы концерта: Брамса, Моцарта, Бруха…

– Вы надо мной издеваетесь?

– Уверяю вас, ничуть не бывало! – воскликнул Тома́ совершенно искренне. – Хватит задирать мне руку, папа, из-за тебя у меня будут неприятности!

Соседка Тома́ вытаращила глаза.

– Само собой, я не к вам обращаюсь, – смущенно заверил он ее.

Она впилась взглядом в пустое кресло, в котором один Тома́ мог видеть наслаждающегося ситуацией хирурга.

Скандал предотвратило только то, что к Тома́ подошла стюардесса. Она поблагодарила его и, объяснив, что одному пассажиру стало плохо, попросила следовать за ней.

Соседка Тома́, видя, что он встает, пришла в ужас.

– Он же пианист! – прошипела она.

Толку от этого не было: Тома́ уже удалялся по проходу. Страх, всегда охватывавший его перед выходом на сцену, был мелочью по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас, приближаясь к первым рядам.

Мужчина лет пятидесяти лежал без сознания в кухонном отсеке, куда его перетащил экипаж.

– Здесь нечем дышать! – крикнул Раймон. – То есть твоему пациенту нужен воздух. Пусть эти двое стюардов вернутся к своим обязанностям, а стюардесса пускай останется с тобой. Спроси ее, как началось его недомогание.

– Здесь не должно толпиться столько народу, – робко начал Тома́. – А вы, мадемуазель, лучше останьтесь, вы мне поможете. Что произошло?

Стюарды удалились. Стюардессе польстило доверие, оказанное ей молодым эскулапом.

– Он попросил воды. Я вернулась с полным стаканом и застала его взволнованным, в поту. Сначала я решила, что у него приступ паники из-за турбулентности. Он бормотал что-то несвязное и агрессивное, требовал свою сумку, ему было трудно дышать, он задыхался. Потом страшно побледнел и отключился. Думаете, это инфаркт?

– Возможно, но я предполагаю другой диагноз, – услышал Тома́ собственный голос, как будто в него вселился отец.

Потом он увидел, как его пальцы щупают у пациента пульс, снова услышал собственный голос, сообщавший, что пульс медленный, но не слабеющий.

– Возьми его руку, – скомандовал хирург. – Скажешь, холодная ли. Сам я не могу.

Тома́ немного неуклюже, как будто в приветствии, стиснул неподвижную руку, удивив этим стюардессу.

– Холодная, – пробормотал он.

– Теперь наклонись к его губам и понюхай, – продолжил распоряжаться хирург. – Скажешь, пахнет ли яблоком.

– Что еще за новости? Мы не в фильме «Дядюшки-гангстеры» [4], – проворчал Тома́.

Стюардесса недоуменно нахмурилась.

– Делай, как я тебе говорю! – прикрикнул Раймон.

Тома́ приник к лицу больного.

– Яблоком не пахнет, – громко произнес он, как бы обращаясь к пристально наблюдавшей за ним стюардессе.

– Значит, это не диабетический кетоацидоз, – заключил Раймон. – Нажми ему на щеку, там, где крепится нижняя челюсть. Не спрашивай зачем.

Тома́ повиновался, и его пациент издал стон.

– Это не кома. Легкий обморок, – объяснил хирург.

Отец велел ему закатать мужчине рукава и поискать на предплечьях следы от уколов.

– Вот оно что! – уверенно произнес Тома́.

Сам себе удивляясь, Тома́ продолжил сыпать чужими словами, как будто за него говорил другой человек.

– Вы говорили, что он требовал свою сумку?

– Совершенно верно, – осторожно подтвердила стюардесса.

– Немедленно несите ее сюда!

Прежде чем подчиниться, стюардесса опасливо спросила:

– Вы уверены, что знаете, что делаете?

– Надеюсь, что знаю, – ответил Тома́ со вздохом, сильно огорчив отца.

– Избавь нас всех от своих дурацких реплик, лучше поройся у него в сумке, там наверняка лежит оранжевый пластмассовый футляр, продолговатый такой, это глюкагоновый набор, он нам понадобится.

Отец оказался прав: футляр нашелся. Внутри лежал шприц с раствором и пузырек с порошком.

– Теперь ты будешь делать так, как я скажу. Увидишь, это нетрудно. Сначала открой крышечку пузырька, потом воткни иглу в пластиковую пробку и нажми на поршень. Вот так, отлично. Теперь встряхни. Шикарно! Дальше все наоборот: втяни смесь в шприц. Великолепно, ты справляешься безупречно.

– А дальше что? – все еще боялся Тома́.

– Дальше задери ему рубашку. Большим и указательным пальцами левой руки зажми кожу, возьми шприц, как дротик, не касаясь поршня.

– Нет, я не смогу сделать укол… – пролепетал Тома́.

– Еще как сможешь!

– Нет, – ответил он, глядя на свои дрожащие руки.

– Все хорошо? – спросила стюардесса, услышавшая его бормотание.

Тома́ уже занес иглу над животом своего пациента, как вдруг за его спиной возникла его соседка по ряду.

– Этот человек не врач, он сам мне признался! – яростно запротестовала она.

Сомнение стюардессы усугубилось, она уже готова была вмешаться, но Тома́ успел воткнуть иглу в складку живота и опорожнить шприц.

Все затаили дыхание. Стюардесса не сводила глаз с Тома́, тот – с пациента, соседка затаила дыхание, Раймон ликовал.

Мужчина пришел в себя и спросил, где он. Соседка Тома́ пожала плечами и с сердитым видом двинулась обратно в хвост лайнера, громко сообщая всем пассажирам, что она не сумасшедшая, но что не обо всех в этом самолете можно уверенно утверждать то же самое.

Тома́ помог стюардессе отвести мужчину на его место и слово в слово повторил рекомендации своего отца.

– Дайте ему попить сладкого. А вы, месье, контролируйте свой уровень глюкозы до самого приземления.

– Спасибо, доктор, – сказали хором стюардесса и пассажир, восхитив Раймона.

Стюардесса даже предложила Тома́ пересесть в бизнес-класс, но быстро выяснилось, что там нет свободных мест.

– Ничего страшного, – успокоил он ее.

Сев в свое кресло, Тома́ наклонился к своей разгневанной соседке.

– Разве нельзя быть врачом и играть на пианино? – спросил он ее.

– Твой старенький папа еще на что-то годен? Видишь, как славно у тебя все вышло!

– Просто повезло. А вот если бы он не очнулся, что было бы тогда? Боюсь, меня вывели бы из самолета в наручниках за угрозу человеческой жизни.

– Он либо очухался бы, либо умер. Ты рискнул, желая его спасти, и преуспел, заслужив всеобщую признательность. За что меня упрекать? – В глазах Раймона читалась ирония.

Немного поразмыслив, Тома́ повернулся к отцу:

– Что именно происходило, когда я помогал этому человеку?

– Когда мы ему помогали. Я, кажется, тебе слегка ассистировал.

– Так я и думал. Мне показалось или ты действительно говорил через меня?

– Тебе показалось. Я бы никогда себе этого не позволил.

– Странно… Я говорил вещи, смысла которых не понимал, произносил неведомые мне слова. Как если бы ты в меня вселился!

– Не пойму, что тебя мучает. Важно то, что ты делаешь, а не то, что говоришь.

– Одним словом, больше не смей так делать. Отвратительное состояние! У меня было ощущение, что во мне пророс ты.

– Мечта любого родителя! Продолжить существование в сердце своих детей – что может быть прекраснее? – насмешливо ответил Раймон. – И вообще, зачем сгущать краски? Когда ты был мал, за тебя всегда говорила твоя мать. Я задавал вопрос тебе и получал ответ от нее.

– Ревность? Это что-то новенькое.

– Что ты болтаешь? Тебе пора отдохнуть. Нам предстоят великие дела.

Под крыльями самолета засинела бухта Сан-Франциско. Когда он завалился на одно крыло, Тома́ узнал выступающие из тумана красноватые башни моста «Золотые ворота».

Выходя из самолета, Тома́ облегченно перевел дух. Его пациент покинул лайнер до него. Стюардесса, прощавшаяся у двери с пассажирами, сердечно поблагодарила Тома́.

Тома́ ответил улыбкой на ее улыбку и гордо зашагал по рукаву.

– Почему бы тебе не попросить у нее номер телефона? Она полетит обратно в Париж только через два дня. Ты вполне мог бы пригласить ее завтра вечером в ресторан.

– Чтобы продолжить врать, корча из себя врача? Как будто в эти два дня у меня не будет других занятий!

– Я предложил это из лучших побуждений. Как рано я ушел! – вздохнул Раймон. – Мне еще столькому надо было тебя научить.

– Вот и мама недавно говорила мне то же самое.

– Вот как? Когда это было?

– Было бы хорошо, если бы ты помолчал, когда я буду проходить таможню, – сказал Тома́ отцу, вставая в очередь, казавшуюся нескончаемой.

– А ты мне прикажи!

– Уже приказал.

Пока сотрудник иммиграционной службы проверял его паспорт, Тома́ пытался побороть волнение. Попросив его открыть сумку, страж границы не удовлетворился бы нюханьем содержимого урны. На вопрос о цели визита Тома́ ответил, что прилетел на похороны. Больше вопросов не было, и уже через час после приземления Тома́ сел в такси и покатил в Сан-Франциско.

Вдали появился небоскреб-пирамида «Трансамерика».

Раймон волновался все сильнее.

– Она там, – бормотал он, – я уже ее чувствую. Уже двадцать лет я не был так близко к ней, как не переживать в такой момент?

Тома́ взглянул на отца, и ему передалось его волнение.

– Да, мы уже недалеко, – подтвердил он. – Я сделаю все, что смогу, даю тебе слово.

– Знаю, сынок, знаю. – Отец потрепал его по колену – памятный сыну жест.

Такси остановилось на Грин-стрит, перед типичным для района Пасифик-Хайтс домиком в викторианском стиле. Тома́ расплатился с водителем, забрал вещи и позвонил в дверь.

На пороге появилась приятная улыбчивая женщина сет сорока.

– Тома́, – представился он, протягивая ей руку.

– Лорэн Клайн. Я боялась, что ваш рейс задержится. У меня через час дежурство, скоро убегать. Пойдемте, я все вам покажу.

– Вы врач? – спросил Тома́, входя следом за ней в дом.

– Да, а что?

– Так, ничего.

– Проблемы со здоровьем? – спросила его Лорэн, спускаясь по лестнице.

– С этим никаких проблем, все в порядке.

– Ну и отлично. Смотрите! – Она открыла дверь. – Справа спальня, слева ванная и гостиная с кухонным уголком.

Тома́ оглядел гостиную. Паркетный пол из широких планок, накрытый пледом диванчик, старинный низкий столик, четыре стула «хикори», цветной ковер. Пестровато, зато жизнерадостно. Два окна выходили на улицу, еще два – на солнечную сторону, в цветущий сад.

– Мы живем над вами, – объяснила хозяйка, – но мы вас не потревожим. Муж сегодня в Кармеле, он вернется к вечеру, а я только завтра утром. У врачей часто бывает сложный рабочий график.

– Знаю, – кивнул Тома́.

– Ваша жена – врач?

– Отец был хирургом.

– Теперь он пенсионер? Какой была его специальность?

– Кардиохирургия. Операции были смыслом его жизни. Жаль, его больше нет.

– Мои соболезнования. Что привело вас в Сан-Франциско? Вы пробудете всего три ночи?

Немного помявшись, Тома́ сознался, что пересек Атлантику, чтобы присутствовать на похоронах.

– Умер кто-то из ваших близких? Наверное, это лишний вопрос, иначе вы не предприняли бы такое дальнее путешествие.

– Как ни странно, я с ней был едва знаком. Она была возлюбленной моего отца.

Лорэн сказала с чуть заметной улыбкой:

– Мы три года назад побывали во Франции. В Париже жил лучший друг моего мужа, мы гостили у него.

– И как, понравилось?

– Очень! Парижане такие откровенные, это делает их неотразимыми.

– Наверняка вы недолго там пробыли. Не хочу вас задерживать, у вас очаровательный дом, можете не беспокоиться, мне здесь будет очень хорошо.

– Если вам что-то понадобится, Артур будет вечером дома и с радостью с вами познакомится.

Убегая, Лорэн предупредила Тома́, чтобы он не пугался пальбы в гараже: ее старый автомобиль сначала возмущается попыткам его завести.

И действительно, вскоре до слуха Тома́ донеслись неблагозвучные трели. Высунувшись из окна, он увидел стремительно удаляющийся зеленый «триумф».

– Ишь, как давит на газ! – прыснул Раймон. – Она мне нравится, характер что надо!

– Докторша или ее машина? – потребовал уточнения Тома́.

– Спасибо, кстати, за изящную похвалу моему хирургическому таланту в беседе с моей коллегой. Желаешь пройтись по городу или предпочитаешь и дальше нести чушь?

Тома́ заглянул в спальню и увидел старый комод, заваленный книгами, глубокое кресло у окна, светлый джутовый ковер, широкую кровать под лоскутным покрывалом, две березовые прикроватные тумбочки. Все вместе выглядело симпатично.

– Ты какую сторону кровати займешь – правую или левую? – шутливо осведомился Раймон.

Вместо ответа Тома́ посмотрел на часы. Его сильно клонило в сон, но он знал, что сонливость лучше побороть, в противном случае разница часовых поясов грозила пробуждением среди ночи.

Он принял душ, переоделся и пошел гулять по главной торговой улице района.

Старый кинотеатр на Юнион-стрит – памятник иной эпохи – сохранил исторический фасад, однако внутри, судя по вывеске, теперь располагался спортивный зал.

Тома́ прошелся по магазинчикам, заглянул в картинную галерею, где выставлялись местные живописцы. Раймон задержался перед небольшой акварелью, на которой был изображен пляж Президио.

– Недурная работа, – похвалил он. – Мастерское владение тушью, тонкое чувство цвета. Если ищешь подарок для матери, то лучше этого не найти: он тебя не разорит, а ей наверняка доставит удовольствие.

Тома́ повернулся к отцу:

– Немедленно уймись!

– Опять я что-то натворил?

– Ты говоришь за меня, читаешь мои мысли. Вот тут, – он указал на свой лоб, – пролегает граница, которую я тебе запрещаю переступать!

– Ты что, параноик? За кого ты меня принимаешь? За ангела со сверхъестественными способностями? Очень лестно, конечно, я весьма тебе благодарен, но ты попал пальцем в небо. Я всего-навсего твой отец.

– А твои проказы в самолете? Это что, нормально?

– Я говорил твоим голосом, но, поверь, я понятия не имею, как это происходит. Наверное, неотложность ситуации придала мне крылья. Если бы пришлось повторить, я бы не сумел. Взгляни, какая роскошная погода, а ты вместо того, чтобы ей воспользоваться, шатаешься по магазинам. Немудрено, что я решил, что ты хочешь что-то купить. Ты холост, значит, кому будет предназначен подарок, если не твоей матери? Необязательно быть привидением, чтобы догадаться. Вот я и реабилитирован. Ну что, покупаешь эту акварель?

Тома́ покинул магазин с картиной под мышкой. Пройдя еще несколько шагов, он уселся на террасе Perry’s, одного из старейших ресторанов Сан-Франциско, и заказал себе пиво.

– Твоя мать будет довольна, – сказал Раймон, глядя на пакет у ног Тома́. – Хотя я бы, конечно, предпочел, чтобы это был подарок для твоей возлюбленной.

– У тебя замшелая терминология.

– Ничего подобного, очаровательное словечко! Ну что за удовольствие в одиночестве? Тоска смертная!

– Не тебе об этом говорить. Тебе никогда не приходило в голову, что развод родителей мог повлиять на мое отношение к супружеству?

– Я тебя умоляю, не изображай передо мной жертву. Если ты боишься серьезных отношений, то только потому, что для тебя приоритетна карьера, музыка, гастроли… Не заставляй обвинять тебя в эгоизме! Закажи еды, нехорошо ложиться спать на пустой желудок.

– Ммм…

– Как мне надоело твое мычание!

– Ты сам спишь ночами? – поинтересовался Тома́.

– Для меня ночь мало отличается от дня, но само понятие вечного покоя – это, конечно, гигантское жульничество.

– Я думал, тебе нельзя так со мной откровенничать.

– Я не выдаю секретов, ты же сам сделал этот вывод. Никто не станет упрекать меня за общение с сыном. Ну а если я оступлюсь, останется одно – уповать на твою сдержанность.

– Кому я могу рассказать о происходящем со мной, не выставляя себя по меньшей мере фантазером или психом?

– Не скажи, рано или поздно ты кого-то повстречаешь, и вместе вы изобретете замечательную историю, вот увидишь; ты сможешь всем с ней делиться, даже самыми безумными своими мыслями.

– Прямо как ты с Камиллой?

– С твоей матерью.

Изучив меню, Раймон посоветовал остановиться на гамбургере: по его мнению, в путешествии следовало отдавать предпочтение местной кухне.

Тома́ тем не менее заказал салат.

– Я понял, в чем твоя проблема, сынок: ты мало смеешься.

– Заранее знаю продолжение: мы живем только раз.

– А вот и нет, это еще одно гигантское жульничество. Правда в другом: это умираем мы только раз, а живем каждый день. Так что советую тебе сменить похоронный вид на жизнерадостный.

– Я репетировал свою послезавтрашнюю роль, мне не хочется тебя разочаровать, – объяснил Тома́, кладя руку отцу на плечо.

На взгляд официантки, этот посетитель вел себя странно: он обнимал пустой стул.

У жителей Кармела, прибрежного городка в полутора сотнях километров южнее Сан-Франциско, принято собираться вечером на пляже для проводов солнца, погружающегося в океан. В самом Сан-Франциско очень зрелищные зори. Ранним утром мост «Золотые ворота» исчезает в тумане, затягивающем залив и город до самой марины – стоянки для яхт, объяснял Артур, хозяин дома на Грин-стрит.

Солнце медленно просачивается сквозь эту пелену, заливая тихоокеанские пляжи медовым светом. Когда его лучи пробиваются к кварталу Кастро, туман начинает отступать вместе с отливом.

Артур посоветовал Тома́ встать пораньше и полюбоваться видами с холмов-близнецов Твин Пикс. Он даже предложил воспользоваться его машиной. Проснувшись при первых проблесках рассвета, Тома́ решил последовать доброму совету.

Он вышел в сад, вдохнул полной грудью сильный запах вспаханной земли. «Сааб» ждал его перед домом. Тома́ достал из кармана полученный накануне от Артура ключ зажигания. Отец расположился на заднем сиденье, заявив, что всегда мечтал иметь личного водителя.

– На свою зарплату врача я не мог позволить себе этой роскоши. А главное, когда тебя везет сын, это радует.

– Если хочешь, можешь разлечься на капоте, мне все равно.

– Сдавай назад медленно, здесь очень чувствительная коробка передач.

– С каких пор ты разбираешься в автомобилях? – удивленно спросил Тома́.

– Представь, у меня был в точности такой же «сааб», ты тогда еще не родился. На нем я возил твою мать в Тоскану. Она была оливковая – машина, а не твоя мать. Жанна терпеть не могла этот цвет, но ценила удобство сидений.

– Если бы ты не повстречал Камиллу, то вы бы не перестали друг друга любить?

– Будь у нас умение так долго любить друг друга, то в моей жизни вряд ли появилась бы Камилла. Не отрицаю, я любил нравиться, кто меня за это осудит, но бабником я не был – слишком уважал женщин.

– Ты говорил, что ваши отношения испортились после моего рождения. Вы расстались из-за меня?

– Нет, из-за себя. Человек ко всему привыкает, в том числе к другому человеку, в этом его роковая ошибка. В твоем теперешнем возрасте я дал себе слово, что никогда не уподоблюсь людям, забывающим страсть первых дней, первых месяцев, первых лет романа. И все же мы с твоей матерью совершили этот грех: мы забыли. Мы понемногу друг от друга отдалялись, не замечая растущей дистанции. Исчезла нежность, а вместе с ней маленькие повседневные жесты, значащие больше, чем люди готовы признать. Иногда, когда ты прощался с матерью на сон грядущий, я замечал, как ты ее целуешь. Какой взрослый может соревноваться с детской способностью любить? Ты совершенно не виноват в том, что с нами произошло. Как ни странно, ты доказал мне мою неправоту. Наша любовь к своим детям вечна, она свидетельствует о нашей способности к безоговорочной любви, я понял это благодаря тебе, без этого у меня не было бы надежды на второй шанс. А это уже подводит нас к Камилле, – заключил Раймон, чей силуэт переместился на переднее сиденье.

– Мотор барахлит? – спросил он.

– Нет, я не слышу никаких сбоев, а что?

– Ничего, странно, почему мы так тащимся.

Тома́ покосился на отца.

– Смотри на дорогу, на такой скорости надо сохранять бдительность.

– Какой была та поездка с мамой в Италию?

– Оставь маму в покое, давай сосредоточимся на том, что нас ждет. Важно разработать метод и следовать ему. Для начала во время церемонии мы проводим рекогносцировку, она понадобится для того, чтобы незаметно сделать фотографии. Надо будет купить дешевый одноразовый фотоаппарат. Или нет… лаборатория, которая будет проявлять пленку, может увеличить кадры, во всяком случае, этим может заняться какой-нибудь ее сотрудник, читавший газетный некролог. Заплати за проявку наличными. Кстати, не забудь поменять деньги. Потом мы нарисуем точный план: двери, окна, форточки, вентиляционные отверстия. И – опля! – вечером мы совершаем кражу со взломом.

– Опля?

– Так говорят.

– Ты возомнил себя Арсеном Люпеном?

– Что в этом плохого? Он был симпатичный и всегда безупречно элегантный.

– Одноразовых камер больше не существует. И никаких краж со взломом! Позволь тебе напомнить, что, когда ты говоришь «мы», подразумеваюсь я. Это я произведу рекогносцировку, о которой ты толкуешь. Я посмотрю, смогу ли вернуться с похорон с твоей урной, чтобы, улучив момент, смешать твой прах с прахом Камиллы.

– Можно действовать и так, в этом меньше романтики, зато…

– Зато больше прагматизма, это ты хотел сказать?

– А как насчет развеивания?

– Напоминаю тебе условия нашего гротескного договора: я только смешиваю и встряхиваю, точка.

Раймон умолк – но совсем ненадолго.

– Представь, что ее муж вздумает держать нас, скажем, у себя на ночном столике… Ты же догадываешься, насколько это неудобная ситуация?

– Много ты знаешь людей, которые спят, водрузив своих жен на ночной столик?

– Нет, но учти, что он был инженером.

– Ну и что?

– Мало ли что взбредет ему в голову? Этот человек во всем идет до конца, утащить ее за девять тысяч километров от меня – если это не перебор, то я не знаю, что это!

– Другой пример перебора – кража урны с еще не остывшим пеплом.

– Не забывай о минимальном уважении, Тома́, я все-таки твой отец.

– Забавно, что ты говорил это каждый раз, когда оказывался неправ.

– Именно поэтому эти слова звучали нечасто.

Они въехали на холм. Тома́ вылез из машины и отправился к уступу. Океан был накрыт, как саваном, густым туманом. Он походил на белую пустыню, находившуюся в непрерывном медленном движении.

– Мечта, а не пейзаж, – сказал Раймон со вздохом. – Но я пойму, если ты решишь оставить меня в латунной банке.

Взгляд Тома́ упал на клумбу с высаженными строго по линеечке красными и белыми тюльпанами, плод труда аккуратного садовника. Природа обходилась с его творением ласково: дорогой его сердцу порядок не был нарушен ни одним сорняком.

– То, что мы сделали в самолете, то, что я благодаря тебе пережил, – это что-то невероятное! – признался Тома́.

– Ты не преувеличиваешь?

– Когда я выхожу на сцену, во мне бушует буря чувств, священный огонь, но это ничто по сравнению с тем, что я пережил, когда тот бедняга пришел в себя.

– Занятно слышать это от тебя. Большинство моих коллег навещали прооперированных уже в палате. А у меня была потребность посещать их еще в реанимации. Мне нравилось заставать момент, когда проходила анестезия. Сколько бы лет ни было пациенту, когда он открывал глаза и что-то бормотал, у меня было ощущение, что я присутствую при новом рождении. Настоящее волшебство! Но это нисколько не обесценивает твои достижения пианиста. Я был на твоем концерте, и свет в глазах твоих слушателей, поверь, был похож на священный огонь, как говаривал твой добрый старый Альбер.

– Ты спутал, его зовут Марсель! Что вызвало приступ у того пассажира?

– Он, должно быть, подслушал твой разговор с соседкой и посчитал жизнь бессмысленной.

– Ты можешь хотя бы раз побыть серьезным?

– Пока я был жив, ты предъявлял мне противоположный упрек. У него диабет. Сделав инъекцию, ты спас ему жизнь. Чем бы ни завершилось это путешествие, ты уже совершил его не зря.

– Твоя взяла, – вздохнул Тома́. – Я согласен развеять твой прах.

– Не мой, а наш, – поправил его отец. – Не забудь побриться перед церемонией, мне хочется, чтобы ты предстал перед Камиллой с иголочки.

– Разве она меня увидит? – испугался Тома́.

– Это вряд ли, но дело в принципе. Сначала усопший мало что видит… На этом я умолкаю, не хочу получить нагоняй.

Вернувшись в свое временное гнездышко на Грин-стрит, Тома́ поступил так, как просил отец: побрился, натянул джинсы и тенниску. Пока он раздумывал, где позавтракать, к нему обратился отец:

– Надеюсь, ты не явишься на похороны в таком виде? Прошу, надень костюм.

Тома́ стал в смущении рыться в своих вещах.

– Боюсь, костюм я забыл дома. Взял две рубашки, полотняные брюки… Я летел не на концерт, поэтому ограничился минимумом барахла.

– Даже галстук не захватил?

– Ни галстука, ни пиджака, есть только замшевая куртка, в которой я прилетел.

– Замшевая куртка? Боже, не на пикник же ты собрался! Придется нам купить для тебя приличный наряд. И обувь тоже: не назовешь же ты то, во что обут, туфлями!

– Думаешь, у меня есть средства, чтобы покупать для любой поездки целый гардероб?

– Темный костюм и пара мокасин – это еще не разорение. Если добавишь к этому галстук, тоже не разоришься. Все возместится, когда уйдет в лучший мир твоя мать и ты получишь наследство! – сердито заявил отец.

– Час от часу не легче! Мама была бы счастлива услышать, что ты торопишь ее умереть, чтобы ее сын был элегантно одет на похоронах отцовской любовницы.

– Зачем такие громкие слова? Что, кредитная карта – не твой путь?

– Мой, только я уже перебрал лимит на своей.

– Разве ты выступаешь бесплатно?

– За плату, но за небольшую.

Раймон плюхнулся на диван.

– Никто не ходит на похороны в джинсах и кроссовках, – простонал он. – О чем ты думал, когда собирался в дорогу?

– Мысли были разные, но все больше бессвязные. Например, такая: как это – лететь в самолете с отцовскими останками в сумке? Зачем в моей жизни объявился его призрак? Думал о том, что я почувствовал, узнав, что мой отец любил женщину, о существовании которой я даже не догадывался. Думал, зачем согласился развеять его прах, гадал, что будет, если меня задержат… Да, чуть не забыл: субботний концерт в Варшаве! Если честно, слишком многое отвлекало меня от мысли о том, чтобы приодеться.

– Какой ты стал дерзкий! – пробормотал Раймон. – Это что-то новенькое.

– Все течет, все меняется. Вопрос стоит просто: либо я граблю в джинсах, либо сижу и не рыпаюсь.

– Есть третья возможность: украсть костюм.

– Я не ослышался?

– Ни в коем случае. Пока ты будешь возиться в примерочной, я отвлеку продавцов, и ты сбежишь с понравившимся костюмчиком.

– Тогда уж лучше угнать катафалк. Это проще, так мы убиваем одним выстрелом двух зайцев.

– Гениальная идея! Тебе останется только подъехать к берегу океана…

– Я пошутил, папа!

– Ты прав, это было бы слишком рискованно, – сказал Раймон как ни в чем не бывало. – Главное, там наверняка будет этот кретин, ее муж, не станешь же ты выпихивать его в дверь. Хотя идея симпатичная.

За окном с визгом затормозила машина.

– Сиди здесь, – велел отцу Тома́, – у меня возникла чуть менее безумная мысль. Ничего не обещаю, но попытка не пытка.

Он поспешил к гаражу, из которого выходила вернувшаяся из больницы Лорэн.

– Как ваше дежурство? – обратился он к ней.

– Утомительно, – созналась она. – Черепно-мозговая травма в три часа ночи, люди гоняют как безумные, а ты их спасай.

– Понимаю, – сказал Тома́, косясь на еще дымящиеся покрышки «триумфа» Лорэн.

Лорэн торопилась домой, к мужу, она заслужила отдых, но Тома́ загородил собой дверь.

– Какие-то проблемы? – нахмурилась она.

– Я пойму, если моя просьба покажется вам странной. Вы не сдадите мне в аренду мужской костюм?

Видя ее удивленный взгляд, он зачастил:

– Знаю, это звучит неожиданно. Я забыл свой костюм в Париже, а та одежда, что на мне, не годится для похорон. – Он указал на свои джинсы. – Покупка костюма мне в данный момент не по карману.

– Понятно, – сказала Лорэн. – Зачем арендовать? Артур может его вам одолжить. Вы примерно одинакового роста. У него их много, некоторые он вообще не носит. Идемте.

Артур, работавший за кульманом – он был архитектором, – при появлении жены и Тома́ привстал. Пока Лорэн рылась в гардеробе мужа, Тома́ смущенно улыбался.

– Я бы предложила вам синий, хотя к случаю больше подходит черный. – Она протянула ему костюм. – Что-нибудь еще?

– Может быть, галстук? – пролепетал Тома́, не поднимая глаз.

– Галстук… – повторила она, возвращаясь к шкафу.

Артур с любопытством наблюдал за происходящим.

– Какой у вас размер обуви? Если хотите, я могу одолжить вам пару мокасин.

– Хочу. Сорок четвертый. Мой отец терпеть не может спортивную обувь.

– Ваш отец тоже здесь?

– Это так, к слову, мой отец давно умер.

– Пойду за мокасинами, – насмешливо сказал Артур жене, выбиравшей для Тома́ галстук.

Получив от супругов все необходимое, Тома́ вернул им ключи от машины.

– Я оказался прав? – спросил его Артур. – Вид вас не разочаровал?

– Такой красоты я не ожидал.

Тома́ рассыпался в благодарностях и на цыпочках ретировался.

– Оригинальный у нас постоялец, – прошептала Лорэн после его ухода.

– Зато симпатичный, – сказал Артур. – Но да, странноватый.

– Провести одиннадцать часов в воздухе ради участия в похоронах – и не захватить с собой костюма!

– Он один там, внизу?

– Приехал, во всяком случае, один, а что?

– Снизу иногда доносится его голос.

– Он разговаривает сам с собой. Со мной это постоянно случается в отделении неотложной помощи. Невозможно сдержаться, когда не открывается упаковка компрессов или не раскладываются носилки.

– Ты у меня малость тронутая, не все же такие, – сказал Артур, обнимая жену. – Ну а он… Наверное, мне показалось.

– Что тебе показалось?

– Мне почудилась вокруг него какая-то аура.

Лорэн уже выходила, но эти слова мужа ее остановили.

– В каком смысле «аура»?

– Сам не знаю. Почему ты так на меня смотришь?

– Просто так.

Она закрыла за собой дверь.

– Значит, проблема устранена, – сказал Раймон со вздохом искреннего облегчения.

– Все, наряжаюсь в пингвина, и отправляемся в траурный зал. Какой адрес? – спросил Тома́.

– Точно не знаю, – ответил Раймон. – Но дорогу укажу.

– Каким образом?

– По запаху, – был небрежный ответ.

Объяснять что-либо Раймон категорически отказался, сославшись на боязнь подвергнуться каре за выдачу секретов, которых живым знать не полагалось. Правда, он пообещал уточнения по мере приближения к месту назначения.

– Ты наорал на меня за то, что я забыл в Париже галстук, а сам, оказывается, не знаешь, где пройдет церемония! – возмутился Тома́.

– Там зелено, – беззаботно молвил Раймон.

– Ты принюхиваешься?

– Стараюсь сосредоточиться, а ты мне мешаешь.

– Зелено… – фыркнул Тома́. – Еще бы ты ориентировался по туману.

– Перестань меня отвлекать! Очень зелено и очень пышно. Я не удивлен, что ее муж выбрал такое место.

– Какое место? Не хочешь – не отвечай, не отвлекайся.

– Вижу мрамор, позолоту, большой купол, уйму психов, как в шикарном доме престарелых.

– Кладбище, что ли?

– Нет, не кладбище. Не могу описать, никогда не видел ничего подобного.

Тома́ схватил смартфон, поискал и показал отцу экран.

– Что-то в этом роде?

На экране красовалось изображение колумбария Сан-Франциско.

– Да, оно самое! Я нашел! – обрадовался Раймон.

– Ты нашел?

– Уверяю тебя, Тома́, в твоем возрасте такая обидчивость производит странное впечатление.

– Лорейн-корт, один. Это адрес. Можешь не благодарить.

– Огромное спасибо. Доволен?

Тома́ перелистывал на телефоне фотографии, чтобы удостовериться, что место выбрано правильно. Больше всего его удивили размеры объекта. Раймон не ошибся: траурный зал находился посреди пышного парка, усеянного помпезными зданиями, самое внушительное из которых напоминало парижский Дом инвалидов.

– Ну и размах! Как я найду Камиллу среди всех этих людей?

– Каких людей?

– Это очень странно, здесь не кладбище, а людей все равно куча.

Тома́ провел по экрану пальцем и остановился на удивившей его фотографии. Во флигелях по разные стороны от купола было множество залов, стены которых представляли собой густые застекленные соты. В каждом алькове красовалась одна или несколько урн в окружении каких-то безделушек, личных вещей, фотографий в рамках. Каждая такая ниша рассказывала историю жизни.

– Действительно, людей в этом колумбарии не счесть, – согласился с отцом Тома́.

– Ну и олух я! – запричитал Раймон. – Мне никогда ее не найти!

– Не торопись сдаваться, я знаю, как быть.

– Как? – уныло спросил Раймон.

– Достаточно вбить фамилию Камиллы в поисковую строку на сайте dignité.com. Таким способом мы узнаем, в каком корпусе состоится церемония. Как ее фамилия?

– Брррттллл… – пробормотал Раймон.

– Не понял.

– Брррттллл, – повторил отец.

– Это не фамилия.

– Бартель, она взяла фамилию мужа, теперь понятно?

– Знаешь, папа, в твоем возрасте такая ревность производит странное впечатление.

Тома́ закрылся в спальне, надел костюм, повязал галстук и снова предстал перед отцом.

– Так гораздо лучше, – похвалил его Раймон. – Остается решить последнюю проблему. Я не заметил в этом районе ни станции метро, ни автобусной остановки, такси из аэропорта стоило уйму денег. Думаешь, попросить у них машину будет совсем уж наглостью? Ступай причешись, волосы торчат во все стороны.

– Я и так злоупотребил их гостеприимством, придется вызвать Uber! – крикнул Тома́, кидаясь в ванную.

– Что вызвать?

– Водителя, – объяснил Тома́, приглаживая перед зеркалом волосы.

– У тебя здесь есть знакомый водитель по имени Юбер? Я думал, ты на мели, – пробормотал Раймон.

Машина промчалась по Скотт-стрит и уже через десять минут затормозила перед решетчатой оградой колумбария.

В центре великолепного парка со свежеподстриженным газоном, аккуратными рощицами и цветущими клумбами высился огромный мавзолей из белого камня с роскошными витражами в окнах, увенчанный медным куполом. От мавзолея тянулись во все стороны не менее помпезные длинные сооружения.

– Камилле здесь не понравилось бы, – сообщил Раймон, входя в ворота.

– По-моему, очень красиво, – возразил Тома́.

– Роскошь была ей не по душе, это место наверняка выбрал ее муж, желая, как всегда, потрафить публике. Когда мы вместе ужинали, он всегда собирал целую толпу, хотя еще не был миллионером. Его излюбленной темой был он сам, его самолюбование было беспредельным. Он никогда не задавал вопросов и не испытывал ни малейшего интереса к другим людям.

– Наверняка у него были какие-то скрытые достоинства, не зря же Камилла за него вышла.

– Ты слыхал об ошибках молодости?

– Не только слыхал, но и сам, похоже, являюсь одной из них.

По сумрачному виду отца Тома́ догадался, что ему сейчас не до юмора.

Раймон приблизился к мавзолею. Тома́ остановился у двери, чтобы пропустить его вперед. Но отец застыл, не желая сдвигаться с места.

– Иди один, я подожду здесь.

Тома́ вошел. Тишина и своеобразное освещение создавали удивительную атмосферу – безмятежную, немного вычурную, даже, как ни странно, приподнятую. Проникавший сквозь витражи свет отражался от мозаичного пола. Под куполом, напротив модерного мраморного алтаря, были расставлены шестью рядами кресла. Стены ротонды были усеяны застекленными нишами с урнами, в альковах восьми крытых галерей тоже поблескивали несчетные урны. На арках, ведущих в галереи, сверкали имена греческих и римских богов ветров: Солана, Эвра, Австра, Нота, Зефира, Олимпия, Аркта, Аквилона.

– Вы осветитель? – раздалось вдруг у Тома́ за спиной. – Зеркальный шар должен висеть посередине, моему отцу это очень важно.

Обернувшись, Тома́ оказался лицом к лицу с девушкой примерно его возраста. Она была в черных джинсах, в белой блузке, стянутой на талии ремешком, и в кремовом жакете-болеро, придававшем ей элегантности.

– Нет, я не осветитель, – ответил он лаконично.

– Звукооператор?

– Тоже нет.

Ее взгляд стал вопросительно-удивленным. Тома́ решил не секретничать и сообщил, что занимается рекогносцировкой.

– Вы француз? – спросила она его на языке Мольера.

– Не стану отрицать очевидное. Вы чудесно владеете моим языком, – ответил Тома́.

– Мои родители французы. То есть мать была… Я выросла в Сан-Франциско, поэтому изъясняюсь на родном языке с некоторым акцентом.

– Уверяю вас, я никакого акцента не слышу, а я, между прочим, музыкант.

– Вы тоже кого-то потеряли?

– Да, отца.

– Вы выбрали какой-нибудь пакет услуг? Их столько, что немудрено растеряться.

– О каких услугах вы говорите? – спросил Тома́ по-прежнему осторожно.

– Я говорю о похоронах вашего отца.

– Он прошли давным-давно, – ответил он, решив не лгать. – Это долго объяснять. Когда ваша церемония?

– Завтра в полдень. Если честно, я очень боюсь этого момента.

– Не буду вас больше отвлекать, у вас наверняка много дел. Очень рад был познакомиться. Извините, это звучит неважно, учитывая обстоятельства.

– Не извиняйтесь, вы первый, кто после смерти мамы не мучает меня своими соболезнованиями. Я потеряла мать, а ее друзья говорят только о своем горе.

– Мне это знакомо, – сказал с улыбкой Тома́. – Помню, я часами утешал секретаршу отца, рыдавшую на моем плече.

– Все, мне пора бежать, – с сожалением сказала молодая собеседница. – Я тоже была рада вас здесь повстречать. Странно, ваше лицо кажется мне знакомым. – На прощание она протянула ему руку.

Тома́ пожал ее и, прежде чем уйти, все же решил кое-что добавить:

– Не бойтесь завтрашнего дня; в таком состоянии не очень соображаешь, что происходит. Понимание приходит потом, когда перестает звонить телефон и когда тебя накрывает чувство потери.

– Вы меня утешили, я признательна вам за откровенность.

Тома́ снова пересек парк. Отец дожидался его за воротами.

– Ты все рассмотрел? – спросил он.

– Я не вправе этим заниматься, – вырвалось у Тома́.

– Чем ты не вправе заниматься?

– Я согласился, не подумав, хотел сделать тебе приятное, но от последствий никуда не деться. Как я мог забыть о ее семье, о ее муже, которого я хотел возненавидеть? А ее дочь? Я не вправе похищать у нее останки матери.

Раймон заложил руки за спину и побрел вниз, к заливу. Тома́ нагнал его.

– Ты меня понимаешь?

– Мы не собираемся красть труп. Это всего лишь пепел, который все равно будет развеян.

– А вдруг ее дочь намерена похоронить его в мавзолее, там, куда приходят помянуть родных и близких сотни людей?

– Ты не можешь так нас подвести, Тома́, тем более в этом скорбном месте! Мы с Камиллой столько ждали момента соединения! У Манон вся жизнь впереди, а наша жизнь в прошлом.

– Манон?.. Ты знаешь ее имя?

– Подожди, я придумал, как тебя приободрить.

– Мне заранее страшно.

– Ты просто пересыплешь прах Камиллы в мою урну, а ее урну наполнишь песком, а еще лучше пылью, благо что в квартире, где мы поселились, ее полно. Немного поработать пылесосом – и ее наберется более чем достаточно. Ее дочь ничего не увидит и ни о чем не догадается. Пусть потом сколько угодно посещает этот дворец из «Тысячи и одной ночи».

– И пусть преклоняет колени перед мешком из пылесоса? Это и есть твоя гениальная идея?

– «Из праха мы созданы, в прах и обратимся» – это не мои слова.

– У тебя нет ничего святого!

– Не забывай, что мое упрямство спасло немало жизней. Ты считаешь, что мы этого заслужили? Растишь, растишь детей, а они потом запечатывают тебя в нише за стеклом. Спасибо, весьма признателен! Сначала хоспис, потом галерея праха.

Тома́ присел на террасе французской пекарни на бульваре Арсико. Он заказал большую чашку кофе и круассан с миндалем, который теперь с аппетитом уписывал.

– Колумбарий… – ворчал Раймон. – Что за гротескное слово? Я что, похож на голубя? Что-то не заметил там голубей.

– Так или иначе, нам нужен новый план.

– Ты прав. У меня их уже целых два, – оживился Раймон. – Всю голову себе сломал. Очень трудно сосредоточиться, ты так шумно жуешь. Начну с плана В.

– Почему не с плана А?

– Знаю я тебя, ты из принципа отбросишь первый план. Слушай! Ты втираешься в толпу приглашенных, дожидаешься конца церемонии, задерживаешься. Там обязательно будет где спрятаться. Дождавшись темноты, ты выходишь, забираешь урну и уносишь ноги. Просто, да?

– Каков другой план?

– Что я говорил? План А начинается так же. Народу соберется много, Камиллу все любили. Ее тщеславный муженек захочет всех угостить. Приглашенные отправятся на прием, а ты, оставшись один, произведешь манипуляцию с прахом, только при этом варианте ты пересыплешь ее прах в мою урну, а пустую оставишь в нише. Дело сделано, никто ничего не видел.

– Меня бесит твой оптимизм. Но ты учел мои возражения нравственного свойства, это отрадно.

– Я думал, что мы с этим разобрались, – сердито ответил Раймон. – Что ж, раз нет, предлагаю тебе компромисс. Оставь немного праха Камиллы в урне, вряд ли это что-то для нас меняет. Ее дочери не придется скорбеть впустую – я, разумеется, выражаюсь фигурально… Хотя, в сущности, так и будет.

Это предложение привело Тома́ в растерянность, но ему хотелось поскорее с этим покончить. Доев круассан, он облизал пальцы и показал кивком головы, что не возражает.

– Ты наставишь пятен на костюм, не забудь, он чужой! – захихикал отец. – Переоденься, мы немного побудем туристами.

Канатный трамвай ехал вниз по Калифорния-стрит. Тома́ отстукивал по деревянному сиденью ритм постукивания трамвайных колес по рельсам, отец остался стоять на подножке со смеющимся лицом, с развевающимися на ветру волосами – с той поправкой, что его волосы странным образом не развевались на ветру. Тома́ долго наблюдал за отцом и пришел к выводу, что тот еще больше помолодел.

Вагон стал тормозить на подъезде к конечной остановке, Раймон соскочил на ходу и поманил за собой сына.

– Что происходит в твоем мире с временем? Оно движется в обратную сторону вместе со стрелкой твоих часов? – спросил Тома́.

– Если ты собирался застать меня врасплох и заставить расколоться, то не надейся: я не спалюсь, когда цель так близка. Почему ты задаешь столько вопросов о моей жизни после смерти и почти не спрашиваешь о моей жизни до нее? Если тебе интересен ход времени, если ты хочешь восполнить утраченное нами за годы молчания, то валяй, сейчас самый подходящий момент. Ныряй! Что тебе хотелось бы узнать о твоем папе?

Этот вопрос погрузил Тома́ в тягостное раздумье.

Мсье Бартель проверил, ровно ли выставлены кресла под куполом колумбария, и поправил одно, слегка нарушавшее ровную линию.

– Вряд ли люди, которые придут проститься с мамой, обратят внимание на такую мелочь, ты напрасно беспокоишься, и потом, ты отлично знаешь, что она любила беспорядок, – сказала ему дочь.

– В этом смысле мы друг друга превосходно дополняли, – ответил Бартель. – Для меня беспорядок как острый нож.

– Тебе больше не придется наводить за ней порядок, – сказала Манон.

Бартель подошел к ней и взял за руку:

– Каждый горюет по-своему. Ты потеряла мать, я – жену. Знаю, ты позаботишься, чтобы завтра все получилось безупречно. Ты договорилась с органистом?

– Его пока не видно, но орган на месте. Я попросила установить пульт с клавиатурой подальше от алтаря, чтобы не бросался в глаза.

– Музыку-то будет слышно? – испугался Бартель.

– Это электронный орган, в случае чего можно будет просто усилить звук.

– Ты не забыла список произведений, который мы составили?

– Слова, ноты, поминутный план всей церемонии, все, как ты хотел. Я могу купить хронометр, если с ним тебе будет спокойнее.

– Это, пожалуй, излишне. Раз все готово, я пойду работать, здесь я ни к чему.

– Еще не готово, но скоро будет, – заверила его Манон, закатывая глаза.

Дождавшись ухода отца, она переставила несколько кресел, воссоздав дорогой сердцу ее матери беспорядок.

К ней подошел работник колумбария. Он представил Манон органиста.

Тому было за шестьдесят, на нем была сорочка с жабо и брюки с широченными штанинами, своим безутешным видом он демонстрировал сострадание горю. Манон вручила ему список произведений для исполнения и поминутный график церемонии. Потом, прислонившись спиной к колонне, она приготовилась слушать репетицию.

Стоило органу заиграть, как ее стали душить слезы. Пришлось выбежать из мавзолея, чтобы прийти в чувство, гуляя по лужайке. Запах свежескошенной травы примирил ее с жизнью.

Вечер после прощания с усопшей пугал ее не меньше, чем сама эта церемония. Если придется ужинать с отцом, то гробовое молчание за столом прикончит ее саму. К черту гордыню, она позовет на помощь подругу. Лучше поужинать в ее компании, может, даже напиться. Маме это понравилось бы в тысячу раз больше, чем похоронные физиономии.

– Теперь, вознесшись на небеса, ты обрела память? – пробормотала она, задрав голову. – Как я хочу, чтобы смерть одолела забвение! Я сяду рядом с тобой и расскажу все, что помню о нас с тобой, как делала все эти годы. Знаю, ты рядом, твое присутствие по-прежнему ощутимо. Я буду вспоминать детство, твои ласковые руки на моем лице, твои поцелуи, такие нежные, полные любви, твои вдохновляющие слова, твои всплески радости, твою непосредственность, озарявшую мою жизнь, наши обеды на террасе, когда мы делились своими секретами, хохотали, бывало, спорили. Теперь мы разлучились, но ненадолго. Завтра я ничего не буду говорить, не хочу и не смогу, слишком нестерпима боль. Главное – то, что я могла бы сказать, предназначено только для нас двоих. До завтра, мама.

Манон с тяжелым сердцем вернулась в мавзолей и стала в одиночестве слушать сотрясавшие колумбарий органные аккорды. Когда воцарилась тишина, она поблагодарила уходившего органиста взглядом, поправила на алтаре цветы и села в последнем ряду.

Тома́ прогуливался по Маркет-стрит. Его внимание привлекла стойка с очками, он взял в руки оправу с затемненными стеклами и вздрогнул: в витрине отразился его папаша, тоже в очках – модели Ray-Ban 40-х годов.

– Как я тебе? Это подготовка к завтрашнему дню.

– Как тебе это удалось? – спросил Тома́, не веря своим глазам.

– Понятия не имею. Я постоянно обнаруживаю у себя новые таланты, мне самому это удивительно. Но, согласись, я должен позаботиться о своей внешности. Только что, перед магазином маскарадных принадлежностей, я вспомнил костюмированную вечеринку – мы с твоей мамой веселились как сумасшедшие… Вот я и подумал: какую рожу ты скорчишь, если я напялю парик или нацеплю бороду? Скажи, мне оставить эти очки?

– Кажется, они уже на тебе.

– Я спрашиваю, идут ли они мне.

– Для свидания в воздухе – в самый раз, в моей замшевой куртке ты вообще был бы неотразим, могу одолжить.

Раймон сдвинул очки на кончик носа и укоризненно посмотрел на сына.

– Красавчик! – похвалил Тома́.

– В таких очках я познакомился с твоей матерью. Рассказать, какие обстоятельства этому сопутствовали?

– Я слышал эту историю раз сто, но с удовольствием послушаю в сто первый.

– Как было на самом деле, ты не знаешь.

И Раймон, не сбавляя шаг, рассказал ему, как покорил Жанну.

– Я был тогда интерном в больнице Бусико. Раз ночью дежурю в отделении неотложной помощи. Привозят парня, краше в гроб кладут: мотоциклетная авария. Лето, врачей не хватает, мне приходится впервые в жизни оперировать без участия более опытного хирурга. Как я ни старался, ничего не вышло, бедняга умер на операционном столе. Мой первый покойник, он наложил отпечаток на всю мою жизнь, что за ирония судьбы! Мне выпало оповестить его близких. Я снимаю перчатки, шапочку, халат и бреду в зал ожидания. Ни одного родственника, обращаться не к кому, вижу на скамейке одинокую женщину. Я тут же обратил на нее внимание: ох и хороша была! Она подняла глаза, и я понял, что должен обратиться к ней. Когда я сообщил ей печальное известие, она не выказала никаких чувств: поблагодарила и была такова. Выходя после дежурства, я застал ее сидящей на каменной оградке и горько плачущей. Она провела так всю ночь. До сих пор не знаю, что на меня нашло. Я подошел к ней и довольно строго скомандовал следовать за мной. Она села в мою машину «симка 1100», напрасно я потом ее поменял, и мы помчались в Трувиль. За всю дорогу не произнесли ни словечка. Я остановился перед рестораном Les Vapeurs, мы заказали блины и пообедали, не спуская друг с друга глаз, но молча. Так же молча мы проделали весь обратный путь. Я отвез ее к ней домой, она сказала «спасибо» – и все. Странное знакомство, верно?

– Странное у тебя представление о «странном», это да. Небанальное знакомство – согласен. Что было дальше?

– Счастлив отметить, что ты наконец проявил интерес к жизни отца.

– Мама тоже имеет к этому некоторое отношение?

– А как же! Прошло три года. Дело было двадцать первого марта, я точно помню – первый день весны. Я давно дал себе слово побывать на благотворительном коктейле, но все время откладывал. А тут совесть так заела, что я взял себя в руки и пошел. Дело было на последнем этаже театра на Елисейских Полях. Я стою, любуюсь видом, как вдруг появляется твоя мама в красном платье чуть выше колен, такая красавица, что дух вон, я так и впился в нее взглядом. Улыбнувшись мне, она смешалась с толпой. Поняла, что я ее не узнал. Не спрашивай откуда, женская интуиция – загадка посерьезнее сотворения мира. В свое оправдание скажу, что она совершенно не была похожа на заплаканную девушку, которую я возил в Трувиль. Наглядное доказательство того, что все течет, все изменяется. Добрый час мы играли в кошки-мышки: я приближался к столику, за которым она болтала с друзьями, она вставала, не подпустив меня, и переходила за стойку; я подходил к стойке, где она сидела, и она пересаживалась за столик. Вдруг я слышу у себя за спиной слова: «Вы понятия не имеете, кто я, правда?» Вообрази, ты не случайно стал пианистом: музыкальный слух ты унаследовал у меня. У меня отвратительная память на лица, а вот голоса я никогда не забывал. Где мне было забыть голос женщины, так изящно и мелодично благодарившей меня целых два раза! Не оборачиваясь, я ответил: «Блины с шоколадным кремом “шантильи” – вам это ничего не напоминает?» Не скрою – и горжусь, – что именно этой дурацкой фразой я покорил твою мать.

– И это по-настоящему странно! – подхватил заслушавшийся Тома́. – Продолжай!

– Мы обменялись телефонными номерами – стационарными, мобильные телефоны тогда были разве что в автомобилях министров. Через день звоню ей – и узнаю, что она уезжает по работе в Биарриц. В то время она работала в «Пари матч». Она обещала перезвонить мне после возвращения, но перезвонила прямо оттуда. Дело было в пятницу, она сочиняла статью, сидя в баре на пляже. Она собиралась вернуться в воскресенье, предложила поужинать. В те времена воскресным вечером рестораны работали только на вокзалах, были еще закусочные – смертная тоска! Поэтому я пригласил ее к себе, в квартирку на рю де Бретань. Воскресным утром помчался за снедью, день посвятил стряпне, в пять часов раздался звонок. Испугавшись пробок в Орли, она решила перенести полет на понедельник.

– Что ты сделал тогда? – спросил Тома́.

– Я поужинал один, сохраняя самообладание, совсем как она в первые наши две встречи, и не сомневаясь, кстати, что этим все и завершится.

– Однако не завершилось…

– Очень проницательное, однако неверное замечание. Назавтра, собираясь в больницу, я поднял с половика под дверью пакет с баскским пирожным в пергаментной бумаге, на которой твоя мама написала, что желает мне хорошего дня.

– То есть она вернулась еще в воскресенье?

– Ясное дело, в воскресенье, не телепортировалась же она в ночи!

– Что-то я не пойму…

– Это доказывает, что тебе предстоит еще многое узнать о женщинах. Она не захотела, чтобы наша первая встреча с глазу на глаз произошла у меня дома.

– Как ты поступил, найдя это пирожное?

– Съел его на дежурстве.

– Да нет, как ты поступил с мамой? Ты ей звонил?

– Я сделал лучше: послал ей в «Пари матч» букет цветов.

– Неплохо, даже романтично.

– Не романтично, а расчетливо. Я жаждал реванша. Букет в редакцию – аккуратный способ заплатить ей той же монетой. Представляешь, какими шуточками встретили букет ее коллеги?

– Расчет-то был в чем?

– В том, что эти самые коллеги всю неделю прохаживались на тему о дарителе цветов. Даже если бы она хотела меня забыть, я лишил ее этой возможности! Моя затея удалась, очень скоро мы встретились, поужинали – и больше уже не расставались.

– До того лета, когда ты повстречал Камиллу.

– Прошло пятнадцать лет, и я не жалею ни об одном дне, проведенном рядом с твоей матерью.

Повернувшись к отцу, Тома́ обнаружил, что тот пристально на него смотрит.

– В чем дело? – спросил он.

– Видишь, что там, у меня за спиной?

Тома́ увидел фасад Дейвис-холла – Симфонического зала имени Луизы Дейвис, одного из красивейших в мире концертных залов.

– Почему, по-твоему, я битый час расхаживаю с тобой, повествуя о своей жизни? Если бы я сказал, куда хочу тебя отвести, ты бы отказался. Зайдем!

– Очень мило с твоей стороны, но в такие места не заходят в роли простых зевак. Это же не мельница!

– Ты что, регулярно бываешь на мельницах? Что ты о них знаешь? Я, например, во всех своих путешествиях с большим интересом посещал больницы, чтобы посмотреть на работу моих коллег. Ты так нелюбознателен, меня это огорчает.

Тома́ подошел к афише на колонне. Дэниел Хардинг, Российский национальный оркестр под управлением Михаила Плетнева, Анн-Софи Мюттер, Жан-Ив Тибоде, Элен Гримо – таков был список музыкантов, которым предстояло выступать в этом зале в ближайшие недели. О том, чтобы играть здесь, можно было только мечтать. Тома́ толкнул дверь.

В холле было пусто, работал только продавец в билетной кассе.

– Сейчас я научу тебя искусству хитрости, – сказал шепотом отец. – Попроси разрешения побывать в зале. Представься, назовись известным французским музыкантом, проездом оказавшимся в Сан-Франциско. Уверен, тебя примут с распростертыми объятиями.

– Я просто пианист, какая там известность! – возразил Тома́.

– У нас с тобой одна фамилия, а я достиг известности. Не посрами меня!

Продавец билетов попросил Тома́ подождать и стал звонить. Вскоре перед Тома́ предстал специалист по связям с общественностью. Отец не ошибся: он с радостью взялся показать Тома́ зал. Позвав пианиста за собой, он стал задавать профессиональные вопросы, чтобы убедиться, что имеет дело не с самозванцем. Тома́ упомянул свои последние концерты, и сотрудник удивил его тем, что был наслышан об его исполнении концерта № 23 Моцарта в декабре в Стокгольме, в присутствии королевы.

– Знали бы вы, как я дрожал перед королевой Сильвией, – скромно заметил Тома́.

Сотрудник отвел его за кулисы, оттуда – на сцену перед залом, в котором могли разместиться десять тысяч семьсот слушателей.

Он с гордостью объяснил, что широкие вогнутые панно на потолке служат управляемыми отражателями, позволяющими регулировать акустику в зависимости от состава оркестра и численности аудитории. Марсель при виде всего этого запрыгал бы от восторга, подумал Тома́.

– Обивка стен с обеих сторон сменная, их звукоотражающими свойствами тоже можно управлять. Я бы с удовольствием позволил вам испытать эти чудеса техники, но инженеры уже готовят зал к концерту, который состоится сегодня вечером. Идемте, я покажу вам кое-что еще.

Тома́ поспешил за своим провожатым, восхищенный Раймон – за Тома́. Они вышли со сцены через противоположную дверь и перешли по коридору в соседнее здание.

– У нас два репетиционных зала. Они тоже достойны посещения.

Экскурсовод остановился перед дверью из светлого дуба.

Приготовленная для Тома́ порция сюрпризов еще не была исчерпана. В огромном репетиционном зале мог разместиться филармонический оркестр в полном составе.

– Правда, впечатляет? Сцена задумывалась для полноценных репетиций целой балетной труппы.

Помещение было не просто огромным, а колоссальным. Под стать сцене был и громоздившийся на сцене рояль «Бёзендорфер». Тома́ предпочитал «Стейнвеям» эту марку – за неподражаемую глубину басов.

– Попробуйте! – предложил экскурсовод.

Тома́ не нужно было предлагать дважды. Уже целых три дня он не прикасался к клавишам. Сев на табурет, он размял пальцы «Игрой воды» Равеля, потом исполнил два этюда Шопена – Первый «до мажор» и Двенадцатый «до минор». Спутник Тома́ не скрыл своего восхищения его мастерством.

С сожалением сняв пальцы с клавиатуры, Тома́ от души поблагодарил его за предоставленную сказочную возможность.

– Ждем вас у себя. У нас выступают музыканты со всего мира. Наша публика обожает делать открытия. Мы принимали множество ваших соотечественников, в конце этого месяца здесь будет играть мадемуазель Гримо.

– Вы серьезно? – Задав этот вопрос, Тома́ получил удар локтем в бок от своего папаши и с трудом устоял на ногах.

– Если вам интересно, вот наши координаты. – Провожатый протянул Тома́ визитную карточку.

Проводив пианиста до артистического выхода, он сердечно пожал ему руку.

– Ну что?! – торжествующе вскричал Раймон. – Кто был прав? Как видишь, от меня тоже иногда бывает польза. Если его предложение обретет конкретную форму, мы с тобой будем квиты.

По дороге домой, на Грин-стрит, Раймон удивился, что их везет не тот водитель, что утром, да еще в другой машине.

У церкви Святого Патрика, перед которой стоял катафалк, Тома́ резко обернулся к отцу:

– С твоим планом возникла серьезная проблема.

– Не пойму, что еще за проблема. План у меня – пальчики оближешь! Но раз ты предпочитаешь план В – валяй, ответственность на тебе.

– Оба плана начинаются одинаково: я должен незамеченным просочиться в толпу гостей.

– Тебе не придется прикидываться кюре, а в остальном я не представляю, как можно поступить по-другому. А главное, не пойму, что вдруг стряслось?

– Трудно будет остаться незамеченным, я ведь теперь знаком с Манон. Она обязательно меня заметит и удивится, что я затесался в толпу приглашенных на похороны ее матери.

– Тебе обязательно надо было с ней знакомиться? – вознегодовал Раймон.

– Это произошло по твоей милости: ты забыл, что отправил меня одного на репетицию траурной церемонии?

– Допустим, вы столкнулись, ну и что? Не сегодня завтра она тебя забудет, ей сейчас совершенно не до тебя.

– Мы перекинулись парой слов…

– Сколько всего было слов? – гневно спросил Раймон, скрестив на груди руки.

– Не знаю, мы болтали несколько минут.

– Надеюсь, ты не позволил себе флиртовать с дочерью Камиллы?

– Как тебе идут такие упреки! Нет, ничего похожего. Она спросила, что я здесь делаю. Я что, должен был вместо ответа сбежать?

– Ты, по крайней мере, не сказал ничего такого, что она запомнила бы? Ограничился банальным трепом? За последние дни у нее было слишком много собеседников: сотрудники похоронной конторы, цветочники, поставщики еды… Уверен, ты зря беспокоишься, она тебя не вспомнит.

– А вдруг? Мало ли что? – возразил со вздохом Тома́.

– Признавайся, что ты ей рассказал? Говори, я тебя слушаю. Выкладывай, Тома́.

– Я посоветовал ей не бояться церемонии прощания, предупредил, что истинная боль накроет ее потом и останется надолго.

Раймон выжидающе смотрел на сына:

– Ты сам это пережил или таким образом выпрашиваешь у меня прощение?

Тома́ отвернулся к окну машины.

– Пока ты размышляешь над ответом, я скажу, что не знаю, что вытворяло твое Сверх-Я, когда ты произносил эти прекрасные речи, но твое Я, уверяю тебя, флиртовало вовсю, причем с большим удовольствием!

У дома на Грин-стрит они увидели Артура, копающегося под капотом своего «сааба».

– Сломалась? – спросил Тома́, подойдя к нему.

– Нет, просто чихает при ускорении, не пойму, в чем дело.

– Я бы рад помочь, но…

– Топливный насос, – шепотом подсказал Раймон.

– Может, свечи загрязнились? – предположил Артур, выпрямляясь. – Отгоню-ка я ее в ремонт. Сейчас, правда, не время, сегодня вечером мы едем в гости, не хотелось бы лезть в «триумф». Простите, что вы говорите?

– …снять трубку насоса, продуть, поставить на место, – уверенно порекомендовал Раймон. – Можешь не сомневаться, я разъезжал на «сааб‑900» невесть сколько лет. Сделай, как я говорю.

Вздохнув, Тома́ повторил слово в слово отеческий совет.

– Трубка топливного насоса? Почему бы нет… А вы не знаете, где он находится? – спросил Артур.

– Вот здесь, – сказал Раймон, тыкая пальцем. – Пустили бы меня, я бы играючи справился и покатил себе с ветерком.

– Вот здесь, – невозмутимо повторил Тома́.

Артур принес из гаража инструменты, отвинтил хомут, сделал, как ему посоветовали, и уселся за руль.

– Пусть нажмет на акселератор, иначе не поедет!

– Нажмите на педаль газа, – посоветовал Тома́.

Артур повернул ключ зажигания, мотор ровно заурчал.

– Замечательно! Вы меня спасли.

– Что вы, ерунда, – изобразил смущение Тома́.

– Спасли-спасли – и вечер, и завтрашний день, который я мысленно уже потерял на ремонт. Кстати, мы ужинаем с друзьями, хотите к нам присоединиться?

Тома́ заколебался, разница во времени уже давала о себе знать, но Артур приглашал его не только из вежливости.

– Тебе полезно развлечься в компании сверстников, – сказал Раймон. – Я охотно побуду один, поразмыслю, как исправить совершенные тобой ошибки. Только не возвращайся слишком поздно, завтра нам нужно быть готовыми к девяти утра: костюмчик, галстучек, причесочка, и чтоб побрился!

Тома́ так и подмывало напомнить отцу, что ему не десять лет, но в присутствии Артура он предпочел воздержаться от спора.

Раймон развернулся и просочился в дом, не открывая дверь.

Артур распахнул дверцу машины, предлагая Тома́ присоединиться к нему.

– Мне надо заехать в больницу за Лорэн, оттуда мы поедем прямо в ресторан. Вы наверняка найдете общий язык с нашими друзьями. Пол был моим партнером, прежде чем заделаться писателем, а его подругу вы должны знать, это английская актриса Миа Барроу. Забавно, они познакомились не где-нибудь, а в Париже. Пол прожил там много лет, так что, как видите, у вас с ним найдутся общие темы для разговора.

«Сааб» выехал на Грин-стрит. Раймон, стоя у окна, дождался, пока машина скроется из виду, а потом поспешил обратно в колумбарий.

За столом собрались давние друзья, радушно приветствовавшие гостя.

Не сказать, чтобы калифорнийцы говорили с каким-то особенным акцентом, но эти повели беседу в таком темпе, что Тома́ трудно было улавливать ее нить. Он, впрочем, не унывал – привык иметь дело с людьми, общающимися на чужом для него языке. Чтобы сохранить лицо, он периодически улыбался, кивал, широко раскрывал глаза, что заодно помогало бороться с накатывавшей сонливостью – последствием разницы во времени.

У стены скучало пианино, на которое упорно косился Пол.

– Вы играете? – спросил его Тома́.

– Да, с ранних лет. Живя в Париже, я арендовал инструмент, но так ни разу к нему и не сел, не было настроения. Зато когда мы переехали сюда, я снова заиграл.

– В каком районе вы жили? – осведомился Тома́ из чистой вежливости.

– На рю де Бретань. Но большую часть времени проводил на Монмартре, черпал там вдохновение.

– До чего тесен мир! На этой улице жил мой отец. Ваш друг Артур сказал мне, что вы писатель.

– Должен признаться, что моя рукопись застряла уже несколько месяцев назад.

– Что мешает вам продолжать?

– То, что я влюблен в Миа. И как будто бы этого недостаточно, мы с ней еще и счастливы.

– Понимаю.

– А тем временем меня терзает издатель. В такой вечер, как этот, мне положено корпеть за рабочим столом, но всегда находится повод отлынивать. Боюсь, что допишу, и еще больше боюсь, что это прочтут! Но хватит обо мне. Вы здесь по делам?

– Не совсем… – Тома́ замялся. – Я прилетел… ради отца.

– Который жил на рю де Бретань! Он сейчас в Сан-Франциско?

– Он на том свете, но ему хотелось, чтобы его прах развеяли на пляже у опор моста «Золотые ворота».

Пол достал из кармана блокнот и стал записывать.

– Продолжайте, – попросил он, грызя ручку. – Вы подали мне хорошую идею…

– Лучше не надо. Вы об этом пожалеете. Никто вам не поверит, за исключением любителей романов про привидения.

– Вы не знаете, с кем имеете дело. Я защитил диссертацию по эктоплазме! Но при чем тут призраки? Вас что, преследует призрак отца? – со смехом осведомился Пол.

– Что-то в этом роде.

– Гениально! – воодушевился писатель. – Отец возвращается с того света, чтобы свести счеты с родней. Уверяю вас, это потрескивающе!

– Потрясающе, – бесстрастно поправил его Тома́. – Ну, я бы так не сказал. Впрочем, вы писатель, вам виднее.

Пол, глядя на него, убрал ручку и блокнот.

– Прошу извинить меня за неудачное высказывание.

– Очень даже удачное, не беспокойтесь. Как я погляжу, вы не сводите глаз с пианино. Садитесь и играйте.

– И сяду! – оживился Пол. – Миа – поклонница моего исполнительского таланта. Чего изволите: джаз, классику?

– Классика не вполне соответствовала бы атмосфере.

Заговорщически ему подмигнув, Пол встал и пошел к пианино. Он сел на табурет, поднял крышку и заиграл регтайм, то и дело оглядываясь на друзей, чтобы проверить, слушают ли они его.

Друзья примолкли, как и другие посетители, привлеченные звуками фортепьяно. В ту сторону не смотрела одна Лорэн: ее внимание было приковано к Тома́.

– Вы тоже играете? – спросила она шепотом, наклоняясь и заглядывая ему в глаза.

– Что заставляет вас так думать?

– Как только Пол заиграл, вы стали перебирать пальцами по столу, как по клавишам.

Тома́ утвердительно кивнул.

– Сыграете нам что-нибудь?

Тома́ отрицательно помотал головой.

– Почему? Вы же среди друзей.

– Именно поэтому. Сейчас выступает Пол, и у него отлично получается.

– Вы тоже одаренный пианист?

Тома́ бросил взгляд на Миа, внимательно слушавшую игру Пола.

– Если я ничего не путаю, не так давно она снялась в английской комедии, забыл название… Четыре-пять лет назад я смотрел этот фильм в Лондоне.

– Вы жили в Лондоне? – спросила его Лорэн.

– Недолго, в профессиональных целях.

– Кстати, вы кто? Чем занимаетесь?

– Как познакомились Пол и Миа?

– Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?

– Не всегда, но часто.

– Почему это вам интересно?

– Согласен, будем отвечать по очереди. Уверяю вас, я не отличаюсь неуместным любопытством. Актеры много гастролируют, музыканты тоже; у меня был роман со скрипачкой, но выяснилось, что отношения на расстоянии – это не мое.

– Пол и Миа познакомились благодаря этому фильму, вернее, из-за него. С ней об этом говорить не стоит, для нее это не самое приятное воспоминание. Ее партнер был верен ей только на экране. Только я ничего вам не говорила, хорошо?

– Я глухая, поэтому тайна останется тайной, – вмешалась Миа, поворачиваясь к ним. – Я сбежала на Монмартр, в ресторанчик моей лучшей подруги, а Пол оказался его постоянным клиентом. Раз уж у нас не осталось секретов, позвольте дать вам дружеский совет: если любите гастролирующую женщину – гастролируйте вместе с ней. Следуйте моему примеру: я разъезжаю вместе с Полом.

– Вы не обидитесь, если я уйду по-английски? – взмолился Тома́. – Я очень устал, а завтра у меня тяжелый день.

Он достал кошелек, но Артур показал жестом, что он его гость.

Вечер был теплый, небо усыпали звезды. Тома́ решил вернуться на Грин-стрит пешком, ему нужно было освежиться и побыть в одиночестве, для этого лучше всего годилась получасовая прогулка.

Раймон расхаживал по колумбарию со скрещенными на груди руками, замечая мельчайшие подробности, как в былые времена при подготовке к операциям.

– Должен признать, как ни мало мне этого хочется, что твой муж отлично тебя знал, – сказал он, понюхав букет шиповника на алтаре. – Вообще не пахнут, так что наплевать, что у меня теперь нет обоняния.

Он ушел вглубь помещения и сел в заднем ряду, чтобы увидеть то же, что будут видеть на следующий день близкие Камиллы.

– Я зря теряю время. Даже если Тома́ придет последним и сядет здесь, Манон его рано или поздно обнаружит. Соображай, старина, либо завтра, либо никогда!

Он перевел взгляд с алтаря на входную дверь, долго изучал кресло для Бартеля, оглядел весь первый ряд, посмотрел на электронный орган, снова на входную дверь.

– Прикинуться кюре – этот будет, пожалуй, чересчур, но решение как будто найдено, – прошептал он, чрезвычайно довольный собой.

Вставая, он разгладил брюки с мыслью, что даже после смерти не избавился от старых привычек.

Радуясь, что вечер прошел не зря, он прошел сквозь стену. Зачем утруждаться и поступать по примеру живых?

Появившись в комнате Тома́, Раймон сел в ногах кровати и уставился на него.

– Ты спишь? – спросил он шепотом.

Тома́ не шелохнулся.

– Наша завтрашняя проблема решена. Надо будет выйти чуть раньше, чем мы собирались, не позже девяти. Хочешь, чтобы я тебя разбудил? – Все еще не получая ответа, Раймон переместился к подушке и зашептал: – Когда я заходил к тебе в комнату, прежде чем идти спать, ты всегда притворялся спящим и так сильно сжимал веки, что я кусал себе губы, чтобы не засмеяться. Разоблачать тебя мне не хотелось, ты так старался! Часто ты забывал выключить под одеялом фонарик, свет был виден снаружи. Я уходил в кабинет, чтобы еще посидеть за своими книгами, а потом возвращался и забирал у тебя, уже спящего, фонарик. Знаешь, Тома́, если бы мне довелось пожить еще, если бы я имел на это право, то я бы заставил Камиллу подождать. В последние годы жизни я ужасно по тебе тосковал. Уверен, ты будешь тосковать по мне еще сильнее.

Раймон поцеловал Тома́ в лоб, потрогал его простыню и пожалел, что не может укутать сына, как в детстве.

– Зачем выходить так рано? – спросил Тома́, завязывая галстук.

– Затем! – отрезал отец.

– Тебя сжигает нетерпение?

– Ждать любовного свидания двадцать лет – по-твоему, это нетерпение?

– Значит, нервы.

– Ты на моем месте не волновался бы? Лучше помалкивай: я не забыл, как ты выглядел, когда к тебе заглянула Софи.

– Пусть так, но церемония начнется только через два часа, околачиваться перед входом – верный способ попасться на глаза.

– О том и речь: я как раз хочу, чтобы тебя заметили. Ты не будешь туда просачиваться, тебя пригласят!

– В каком мире ты живешь? Прости, я не это хотел сказать, просто никто не станет приглашать незнакомца на похороны своей матери, это не танцевальная вечеринка.

– Будешь судить, когда там окажешься. Ты мне доверяешь?

– А что, у меня есть выбор? Знаешь, так мне даже больше нравится. Если твой план провалится, мне, по крайней мере, не будет стыдно за свое дурацкое поведение.

Раймон уставился на сына с чуть заметной улыбкой:

– Дурацкое по отношению к кому?

– Прежде всего – к дочери Камиллы.

– То есть к Манон. Ты забыл, как ее зовут?

– Хорошо, к Манон, если тебе так больше нравится.

– Лично мне ничего не нравится.

– Ну что, идем или продолжим препираться?

– Осталось обсудить одну мелкую подробность, – пробормотал Раймон. – Впрочем, не такая уж она мелкая… В чем ты понесешь мою урну?

Тома́ огляделся. Его большая дорожная сумка привлекла бы ненужное внимание. Он вернулся в спальню и порылся в шкафу.

– Нашел! – объявил он, возвращаясь в гостиную с матерчатой сумкой.

Из-за эмблемы книжного магазина Раймон был готов забраковать этот вариант как слишком простой, лишенный должной уважительности.

– Поверь, это то, что надо, – заверил его Тома́. – Это всего лишь сумка, а не твой траурный наряд.

Раймон проверил, чистая ли сумка внутри. Время поджимало, поэтому он согласился, чтобы его урна была доверена этому вместилищу.

Машина доставила их к ограде парка. Прошагав по аллее, Тома́ остановился в полусотне метров от колумбария.

– Что теперь?

– Ничего, гуляем.

– Гуляем?

– У тебя ранняя глухота? Прохаживайся взад-вперед, неужели это так трудно понять?

– С какой, собственно, стати? И потом, разговаривай со мной вежливо, я мог бы спокойно остаться дома в Париже, я не прохаживаться здесь, как ты выражаешься.

– Мог бы, но это так скучно!

– А это место, по-твоему, кипит весельем?

– Не торчи столбом, еще вызовешь подозрение. Присядь на скамейку, займись телефоном, посчитай овечек, постарайся выглядеть естественно, это все, что от тебя требуется.

Тома́ испепелил отца взглядом и опустился на скамейку посреди лужайки, напротив мавзолея. Достав айфон, он проверил сообщения. Серж сообщал, что его подружка вернулась под их общий кров, но уже вчера они снова поссорились. Филипп делился новостями о съемках. Мать волновалась из-за того, что никак до него не дозвонится, и спрашивала, не отправился ли он на гастроли, не простившись с нею.

– Эти тоже ни перед чем не останавливаются, – усмехнулся Раймон, появляясь рядом с Тома́.

– Ты о ком?

– О создателях скамейки, на которой ты пристроил свой зад. Представь себе, одновременно это погребальная урна. Наверное, они смешали пепел с цементом и вцементировали и беднягу Джеральда в вечность. Я ничего не придумываю, сам полюбуйся на табличку.

Тома́ повернулся и прочел:

Вечная память

Джеральду Фильмуру

(1949–2008),

покоящемуся здесь.

– А ведь он мог за всю жизнь ни разу не присесть, – поделился своим предположением Раймон.

Тома́ поднял голову и увидел Манон, наблюдавшую за ним от входа в мавзолей.

– Кажется, меня засекли, – прошептал он.

– Самое время! – с облегчением отозвался отец.

– Она не сводит с меня взгляд, – испуганно сказал Тома́.

Манон преодолела разделявшее их расстояние, остановилась перед скамейкой и попросила разрешения сесть. Она была настолько взволнована, что сцепила пальцы и не могла произнести больше ни слова. Тома́ тоже молчал, разговор был бы сейчас неуместен.

– Вы нашли свое счастье? – нарушила она наконец молчание.

– Откровенно говоря, я его здесь не искал.

Он думал, что она улыбнется, но ошибся.

– Что-то не так? – спросил Тома́.

– Я хороню мать, в остальном все отлично.

– Это сарказм? Полагаю, да.

– Можно подумать, одного этого мало, теперь я обязана исполнить ее последнюю волю. Она поручила это не моему отцу, а мне! Почему бы родителям хотя бы немного не облегчить нашу участь, готовясь к уходу?

– Кому вы это говорите!.. – лаконично отозвался Тома́.

– Простите за прямоту, но время не ждет. Мне не приснилось, что вы вчера назвались музыкантом? На каком инструменте вы играете?

– Я пианист.

– Вас прислало само небо!

– Уверяю вас, это не так, хотя…

– Не примите меня за авантюристку, но я вынуждена попросить вас об огромной услуге. Я вам, конечно, заплачу.

– Что за услуга?

– У нашего органиста сегодня утром случился приступ. Прямо перед церемонией, это же надо!

– Он тоже умер?

– Нет, до этого не дошло, скорее внезапное помрачение рассудка. Как рассказал по телефону его друг, он, находясь в ванной, вдруг закричал, выскочил, как будто за ним черти гнались, и поскользнулся. Перелом ноги, сотрясение мозга. Короче говоря, смогли бы вы вот так, без подготовки, его заменить? Не пойму, чему вы улыбаетесь.

– Наверное, это нервное. Сломанная нога и сотрясение мозга, надо же!

Тома́ покосился на отца, рассматривавшего свои ногти и с трудом скрывавшего удовлетворение.

– Перестаньте так на меня смотреть! – возмутилась Манон. – Я обратилась к вам, потому что у меня нет другого выхода. Представляю, как чувствует себя мой отец!

– Мой тоже, хотя они в разном положении…

– Я думала, он…

– Где, кстати, сейчас ваш отец? – перебил ее Тома́.

– Присутствует при кремации, – ответила Манон, отвернувшись.

Ее взгляд был устремлен вглубь парка, где за кипарисами виднелась крыша отдельно стоявшего здания.

– Я не смогла, – грустно призналась она.

– Я согласен, – сказал Тома́, – но от платы отказываюсь. Что мне играть?

Манон инстинктивно уронила голову ему на плечо, ее глаза были полны слез. Тома́ принялся ее утешать, не смея взять за руку. Он нашарил в кармане пачку бумажных платков.

– Возьмите.

Манон вытерла глаза и внимательно на него посмотрела.

– В чем дело? – спросил Тома́.

– Ощущение дежавю. Идемте, я покажу, где вам расположиться.

Они направились к мавзолею. Раймон шел рядом, еще более невесомый, чем обычно. Прежде чем уйти, Тома́ захватил со скамейки матерчатую сумку, про которую едва не забыл.

Проводив его к органу, Манон сразу отошла. Появление первых приглашенных не позволило ей рассказать, как пройдет церемония. К счастью, органист оставил на пюпитре партитуру, разложенную в нужном порядке, а также листок с поминутным расписанием произведений. Тома́ не отказался бы порепетировать, но под куполом уже собралось немало народу. Он склонился над клавиатурой, пытаясь сориентироваться во множестве клавиш и кнопок. Электроорган мог звучать как скрипка, как гитара, как кларнет, как ударные, как гобой… как целый оркестр! Тома́ робко коснулся клавиши с изображением рояля и взял звучный аккорд.

– Неплохо… – пробормотал он, подстраивая звук.

Он посмотрел на матерчатую сумку с отцовской урной, которую успел спрятать за алтарем, и продолжил знакомство с инструментом, осторожно трогая клавиши кончиками пальцев.

Зал заполнился. Приглашенные, стоя перед своими креслами, молча склонили головы. Манон сторожила дверь, ветерок шевелил подол ее легкого платья. Повернувшись к Тома́ (он увидел, что глаза у нее красны от слез), она подала сигнал, что можно начинать.

Сначала он играл «Лунный свет» Дебюсси – без партитуры, потому что часто исполнял эту вещь и помнил ее наизусть. Его пальцы легко летали по клавишам, сопровождая внесение в мавзолей праха Камиллы. Бартель вручил урну дочери, та водрузила ее на алтарь. Бартель, встав у пюпитра, торжественно продекламировал строки Ламартина:

Какое дело мне до этих долов, хижин,Дворцов, лесов, озер, до этих скал и рек?Одно лишь существо ушло – и, неподвиженВ бездушной красоте, мир опустел навек!В конце ли своего пути или в началеСтоит светило дня, его круговоротТеперь без радости слежу я и печали.Что нужды в солнце мне? Что время мне несет?Что, кроме пустоты, предстало б мне в эфире,Когда б я мог лететь вослед его лучу?Мне ничего уже не надо в этом мире,Я ничего уже от жизни не хочу [5].

– Давние и верные друзья, вы собрались, чтобы проводить мою супругу в последний путь…

Тома́ воспользовался передышкой, чтобы глазами найти в зале отца. Тот устроился в третьем ряду и в заметном волнении не отрывал взгляд от алтаря.

Пока Бартель произносил надгробную речь, Тома́ разбирал ноты. Следующая часть вызвала у него сильное удивление.

– «Глория» Вивальди на фортепьяно?..

Он вовремя вспомнил, что чудо-инструмент – это скорее синтезатор, чем «Стейнвей», и включил кнопку «скрипки», спеша узнать, что получится.

Его ждал чудесный сюрприз: зал наполнило великолепное пение струнных. Тома́ стал с пылом исполнять произведение, гармонизируя прерывистый, безудержный ритм партитуры. Неожиданности далеко еще не были исчерпаны: в том месте, когда должен был зазвучать хор, гости дружно встали и запели: «Gloria, gloria, gloria, gloria, in excelsis Deo» [6], как будто всю жизнь только это и делали.

Тома́ заиграл с еще большим напором, у него уже было впечатление, что он управляет целым оркестром. Осуществлялась самая заветная его мечта, и с каким великолепным результатом! В конце зал не выдержал и разразился аплодисментами. Исполнитель по своей привычке встал с табурета и под гневным взглядом Бартеля почтительно раскланялся.

Настала очередь старого друга Камиллы сказать о ней несколько слов. Он говорил о ней с нежностью, восхищением и юмором, не сомневаясь, что она наблюдает за ним с небес.

Тома́ не стал слушать дальше и положил на пюпитр третий нотный листок. Прочтя первые строки, он остолбенел. Сначала он подманивал Манон робкими жестами, потом замахал руками.

– Кажется, вас зовет органист, – сказал ей один из скорбящих.

Манон помахала ему в ответ и только после этого сообразила, что надо подойти. Под речь старого друга Камиллы она встала и подошла к Тома́. Тот прошептал ей на ухо:

– Кажется, здесь дальше какая-то ошибка!

– Никакой ошибки, уверяю вас, все идет по плану.

Тома́ бросил взгляд на партитуру:

– Неужели Stayin’ Alive «Би Джиз»?

– Я не успела вас предупредить. Мама хотела веселых похорон, таких же, как она сама. Знаете, как джазовые похоронные процессии в Новом Орлеане, когда в иной мир умершего провожает музыка? «Иной мир, – говорила она, – тот, где осуществятся все наши мечты». От джаза мама не фанатела, зато она была королевой диско. Довольно необычно, печать эпохи… Отец был против, но при поддержке ее друзей я держалась как могла, и в конце концов он уступил. Не волнуйтесь, все будет хорошо – тем более что вы играете блестяще, я под огромным впечатлением!

Когда Манон вернулась на свое место, Тома́, до того не сводивший взгляд с партитуры, заметил, что гости сняли немодные пальто и плащи, оставшись в еще более немодных, попросту невероятных нарядах.

На женщине во втором ряду заблестел комбинезон семидесятых годов, на ее соседе зазеленели брюки клеш, на ком-то пылала оранжевая водолазка и синели гетры, одна женщина натянула платье в стиле буги-вуги, другая – серебряную рубашку, кто-то вырядился в костюм в крупную клетку, кто-то переливался серебряными блестками. В проходе красовались чьи-то ноги в ажурных неоновых легинсах. Там и сям мелькали золотистые перчатки, огромные очки и очки-«бабочки», широкие галстуки кричащих расцветок, шляпы «борсалино» и разномастные фуражки. Карнавал, да и только!

– Так что ты говорил перед началом? Что это будет не танцевальная вечеринка? – насмешливо спросил отец, восседая на алтаре.

Под куполом завращался зеркальный шар, бросая отблески на стены, витражи, урны в застекленных нишах.

– Да, фирма dignité.com ничуть не шутит, заявляя, что предлагает самые разнообразные услуги, – согласился Тома́, качая головой.

В конце концов, его задачей было заменить органиста и сыграть все, что попросит Манон. Но когда все присутствующие, отпихнув стулья, затанцевали под мелодию YMCA группы «Виллидж пипл», он от изумления вытаращил глаза.

Танцевал даже безутешный Бартель, не говоря о Раймоне – тот не пожелал остаться в стороне, присоединился к толпе гостей и скакал как безумный под взглядом ошеломленного сына, которому он радостно подмигнул.

Обстановка была невероятно вдохновляющей, Тома́ играл одну композицию за другой, строго следуя программе: Lets’ All Chant Майкла Загера, Just An Illusion трио «Имаджинейшн», Hang In There Baby Бриджит Мендлер, Ring My Bell Фредерика Найта, Don’t Leave Me This Way Кеннета Гэмбла, Heaven Must Have Sent You группы «Элджинс», I Am So Excited сестер Пойнтер. Вишенкой на торте стала бессмертная I Will Survive Глории Гейнор.

Наплясавшись, гости собрались перед алтарем, увенчанным урной с прахом, и бурно зааплодировали. Вверх полетели головные уборы и шарфы.

Церемония завершилась, гости потянулись из мавзолея в зал, где их ждали легкие закуски. Тома́ неторопливо собирал ноты, дожидаясь, когда останется один.

Раймон решил побыть снаружи, опасаясь, как бы его волнение не испортило весь план, а заодно чтобы нести караул. На самом деле это было позорное бегство: отец не желал присутствовать при действе, которое предстояло осуществить сыну.

Когда стихли последние голоса, Тома́ подкрался к алтарю.

Теперь нельзя было медлить. Открыть урну Камиллы, взять отцовскую, произвести замену праха – и унести ноги…

Он положил ладонь на крышку, раздумывая, как с ней поступить – приподнять или открутить. В следующее мгновение он вздрогнул, ощутив легкое прикосновение.

– Что вы делаете? – раздался голос Манон.

Тома́ подпрыгнул – он не слышал, как она вошла. Он поспешно закрыл крышку, но это вышло у него кое-как, поэтому, обернувшись, он оперся обеими руками об алтарь, чтобы не подпустить Манон к урне.

– Я скорбел по вашей матушке… – пролепетал он.

– Я бесконечно вам признательна, но вы опять мне понадобились.

– Мне снова сесть за орган?

– Нет, теперь вы нужны мне не как музыкант. Мне невыносимо находиться одной среди всех этих людей.

– Хотите, чтобы я проводил вас домой?

– Очень хотела бы, но отец меня убьет, если я уйду. Вы не возражаете составить мне компанию? Вам даже не придется со мной беседовать. Просто побудьте рядом, чтобы ко мне не лезли с соболезнованиями, я наелась их до тошноты.

– Обещаю не отходить от вас ни на шаг, пока приглашенные не доедят все пирожные. Если они слишком задержатся, я что-нибудь придумаю.

– Сейчас я скажу вам странную вещь: меня не оставляет впечатление, что мы с вами уже встречались.

Тома́ хранил молчание.

– Вы правы, слишком пафосно, но… – начала было объяснять Манон.

– Ничего подобного! Идемте, отец вас заждался, а у меня с утра маковой росинки во рту не было. Направление – буфет.

Гости скопились в просторной красочной гостиной. На полке декоративного камина высился огромный портрет Камиллы. На нем ей было лет пятьдесят; Тома́ наконец увидел лицо женщины, которая поразила его отца в самое сердце и с которой он более двух десятков лет поддерживал эпистолярный роман.

Манон набрала полную тарелку и заторопилась к нему, пока ее не перехватила какая-то расстроенная старая перечница.

– Ваша мать была красавицей, – сказал ей Тома́, беря миндальное безе.

– Она была само очарование, что гораздо важнее. Красота вянет, а ее лицо не покидала улыбка, даже когда она уже была не с нами. Мама ушла задолго до физической смерти… В последние месяцы она называла меня «мадемуазель», принимала то за санитарку, то за горничную, в плохие дни – за ребенка моего отца от другой женщины. Она кричала мне, что я не заменю ей дочь, эту неблагодарную девчонку, которая никогда ее не навещает. Но иногда ее лицо светлело, и мне казалось, что она меня узнает, хотя упорно молчит. Ну вот, наконец-то я могу толком погоревать… Простите, у меня получаются какие-то совсем невеселые речи.

– Не беспокойтесь, со мной вы можете говорить как на духу.

– Не думаю, что вы прилетели в Сан-Франциско ради похорон моей матери, тем более ради того, чтобы поддержать меня. Ну и воспоминания будут у вас об этом путешествии! Остается надеяться, что потом вы сумеете над всем этим посмеяться.

– Если только на пару с вами.

– Вы блестящий пианист! Когда вы назвались музыкантом, я решила, что это шутка. Здесь все корчат из себя творческих людей. Хорошо, что на ваш счет я ошиблась.

– Я недостоин похвал, просто это мое ремесло, – сказал Тома́, пожимая плечами.

– Это настоящее волшебство – выражать свои чувства, не прибегая к речи.

– А вот вы не сказали, чем занимаетесь.

– А вы и не спрашивали.

– Теперь спрашиваю.

– Я кондитер. Рада, что вы оценили мои безе, слопали сразу восемь штук – это кое о чем говорит.

– Кондитер?

– Представьте себе. А что?

– Ничего, просто впервые в жизни встречаю кондитера.

– Извините, я пошутила. У меня книжный магазин возле Юнион-сквер. Только умоляю, не спрашивайте, кто мой любимый писатель, это все испортит.

– Что испортит?

– Наш разговор. Он бессмысленный, но он помогает мне забыть, где и зачем я нахожусь.

Раймон, занявший позицию перед буфетом, переминался с ноги на ногу от нетерпения. Тома́ понял, что причина этого – он. Попросив у Манон прощения, он пообещал, что наполнит тарелку и сразу вернется, чтобы продолжить ее охранять.

Поравнявшись с отцом, он наполнил свою тарелку последними, уже заветренными канапе.

– Когда закончишь флиртовать, словосочетание «хозяйка книжного магазина» тебе что-нибудь напомнит?

– Ты подслушивал?

– Я прогуливался. Со мной никто не разговаривает. Я стал было подслушивать Бартеля, но это оказалось выше моих сил. Неудивительно, что Камилла умерла: этот тип смертельно скучен. «Хозяйка книжного магазина» – что-то мне это напоминает…

– Книги?

– Великолепно, мы на верном пути. Куда мы кладем купленные книги? В сумку! А что еще бывает в сумке? Мой прах, забытый тобой в мавзолее!

– Вот дерьмо!

– Ну, это сильно сказано.

– Сейчас принесу.

– Я бы давно попросил тебя это сделать, если бы сторож не запер храм на ключ. Надеюсь, во второй половине дня он его снова откроет. Вот ты и похоронил отца, может дурачиться дальше.

– Я сделал это пять лет назад!

– Да, сейчас самое время дерзить. Короче говоря, на данный момент операция «урна» обернулась фиаско.

– Операция «урна»? – переспросил Тома́.

Но Раймон уже исчез, и ему осталось только хлопать глазами.

– С кем вы разговаривали? – поинтересовалась Манон, подойдя к нему.

– Сам с собой, такая у нас, пианистов, привычка. Одиночество – наш скорбный удел.

Подруга Камиллы подошла налить себе большой бокал белого вина. На ней был парик в стиле «афро» психоделической расцветки. Прежде чем удалиться, она выразительно им подмигнула.

– Полагаю, похороны вашего отца прошли в более традиционном стиле?

– Скорее то была неоконченная симфония.

Прошел час. Гости понемногу расходились. Когда гостиная почти опустела, Тома́ увидел Бартеля, сидевшего в кресле и смотревшего в пустоту.

– У меня впечатление, что вы сейчас нужны вашему отцу, – прошептал он Манон.

Она внимательно посмотрела на него:

– Он не мог себя заставить навестить ее в клинике, куда сам же ее поместил. Наверное, ему была невыносима мысль, что человек его склада сбыл жену с рук. Отец всегда добивался желаемого, не прибегая к жульничеству, лжи, подхалимажу, исключительно упорным трудом и усилием воли. При такой степени успешности это редкое достижение. Он – прямой человек, у него трудный характер, зато я не знаю никого, кто сравнится с ним честностью. Но их супружество осталось мне непонятным. Они любили и уважали друг друга, там даже было взаимное восхищение, но они оставались очень далеки друг от друга: ни тени нежности, а ведь это абсурд, мама была такой жизнерадостной! Жизнь в ней так и кипела. Я часто удивлялась, что у них общего. Разве что правы те, кто говорит, что противоположности сходятся. Ваши родители были прочной парой?

– Я тоже ничего в них не понимал, вернее, понял только недавно. Они разошлись за десять лет до смерти отца, после чего стали прекрасно ладить, часто ужинали вдвоем. Мама любила его общество, папа ее смешил, а она его умиротворяла.

– Кто-то из них устроил свою жизнь заново? Или, может, оба?

– Их жизнь осталась прежней, отсюда проблема.

– Все равно я вам завидую – это то, что я предпочла бы. Уверена, что мама тоже. Отец – заядлый консерватор, развод был для него неприемлем. Но вы правы, займусь-ка я им, – вздохнула она. – Не знаю, как вас благодарить!

– За что? Мне давно не было так хорошо… Я про орган, конечно.

– Ваша неуклюжесть обезоруживает, – сказала Манон с улыбкой.

Она долго смотрела на него, борясь с собой, а потом пригласила вместе поужинать следующим вечером – без всякой задней мысли, уточнила она. Но Тома́ ответил, что в это время он уже будет лететь во Францию. Из Парижа он сразу полетит в Варшаву, где у него концерт в субботу вечером.

– Вот тут я вам всерьез завидую, – призналась Манон.

– Чему? Ночам в паршивых отелях, когда просыпаешься и не понимаешь, где находишься?

– Путешествиям, возможности разделить ваш талант с благодарной публикой.

– Если бы она была такой благодарной, то у меня перед выходом на сцену не сводило бы от страха живот. Не знаю более требовательной аудитории, чем та, что сидит на концертах классической музыки. Каждый раз это похоже на конкурс, как будто у всех в зале на коленях партитура, все водят пальцем по нотам и не прощают исполнителю ни одной фальшивой ноты… Что мешает вам путешествовать?

– В последние годы я была прикована к месту из-за мамы.

– Но теперь-то вы свободны?.. Вы правы, я так неуклюж, что даже удивительно.

– Давайте обменяемся номерами телефонов. Мало ли, вдруг мне придет охота посетить Париж… теперь, когда я свободна? – добавила она насмешливо.

Они обменялись смартфонами и каждый вбил свой номер. Манон снова подняла на него глаза.

– Вы никогда не жили в Сан-Франциско?

– Нет. Где вы жили во Франции?

– На юге, только я была тогда так мала, что почти ничего не помню. Гавань в Больё, греческий домик на мысу, пиццерия в порту… Я даже не знаю, воспоминания это или рассказы. Мы сбегали от летней жары в Бретань, но ее я помню еще хуже. Так, совсем смутно – манеж, куда мама водила меня кататься на пони, еще карусель с деревянными лошадками, которых я отчаянно боялась. Да, чуть не забыла…

– Блинную!

– Именно! Откуда вы знаете?

– Бретань все-таки! Я несильно рисковал, – торопливо объяснил Тома́.

– Я кошмарная болтушка, да?

– Не вижу никакого кошмара.

– Нет, я умолкаю. Надо позволить вам воспользоваться последним вечером, вы и так потеряли много времени в этом невеселом месте. Благополучного возвращения, обещаю позвонить, когда пущусь в паломничество по тропинкам моего детства.

Раймон так замаялся ждать его у двери гостиной, что беспрерывно зевал. Тома́ зашагал вместе с ним в колумбарий.

– Вот говорунья! – воскликнул Раймон.

– Она боялась остаться одна. В такой день ее можно понять.

– А ее отец? Или от него нет толку?

– Я заберу сумку, и мы вернемся.

– Надеюсь, Камилла осталась на алтаре. Решающий момент: сейчас или никогда!

– А если ее там уже нет?

– Тогда мне придется обыскать все помещение, чтобы выяснить, куда они ее подевали.

– Я спрошу у них, разве это не проще?

– И, главное, безопаснее. Когда ты разобьешь стекло, чтобы забрать урну, им не придется искать злоумышленника.

Тома́ молча устремился к мавзолею.

Полицейский, карауливший дверь, преградил ему путь. Раймон наблюдал, как сын, обменявшись со стражем парой фраз, возвращается с пустыми руками.

– Что-то случилось?

Тома́ сообщил отцу то, что выяснил. Во второй половине дня намечались похороны родственника мэра. Готовя зал, работники dignité.com нашли у алтаря подозрительный пакет. В данный момент проверялось его содержимое.

– Никогда еще меня не принимали за бомбу.

– Не спеши себе льстить, сейчас я им все объясню.

Раймон поднял руку, чтобы его задержать.

– Не надо ничего объяснять, пока там работает полиция. С этих ковбоев в форме станется тебя скрутить и выслать с первым самолетом.

– Из-за матерчатой сумки?

– За то, что ты ввез своего отца в Соединенные Штаты, причем после его смерти. Не думаю, что это разрешено законом.

– Ты только сейчас это сообразил?

– Лучше поздно, чем никогда, так, кажется, говорится?

– У тебя есть план С?

– Еще нет, но будет. Ты пока погуляй по городу, я тебя найду, когда созреет предложение.

– Как ты преодолеваешь расстояния?

– Сейчас не до этого.

– Хорошо, встретимся вечером дома.

Директор dignité.com подошел к Манон с удрученным видом. Сначала Манон подумала, что это способ выразить соболезнования, но потом оказалось, что он хочет побеседовать с ними с глазу на глаз у себя в кабинете.

Бартель и его дочь недоуменно последовали за ним. Бартель опасался, что с него потребуют доплату, и готовился отказать: он уже подписал счет, все остальное – от лукавого.

Директор усадил их в кресла и еще больше помрачнел лицом.

– Не знаю, как вам об этом сообщить, – начал он почти что с дрожью в голосе. – У нас такое впервые. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы найти виновных.

– Виновных в чем? – спросил Бартель.

– Кто-то взломал печати на урне вашей супруги и матери, – доложил директор убитым тоном.

– Не понимаю… – пробормотала Манон.

– Кто-то – один человек или несколько – попытался вскрыть урну с прахом. Но вы не беспокойтесь, после тщательного осмотра наши службы пришли к заключению, что попытка была безуспешной.

– Мы были бы вам весьма признательны за большее количество подробностей, – сказал Бартель. – Кто это сделал? Какие такие службы?

– Мы передали урну нашему специалисту по кремации. Он прибег к помощи увеличительного стекла. Восковая печать оказалась нарушена, но уцелела, из чего следует, что крышку не снимали. Имела место только попытка вскрытия урны.

– Просто!.. – повысил голос Бартель. – Кто посмел?

– В настоящий момент нам это неизвестно, но проводится тщательнейшее расследование, можете не сомневаться.

– Вы не считаете, что кто-то из ваших работников мог ее просто уронить? – с надеждой спросила Манон.

– Невозможно! – гневно отверг оскорбительное предположение директор.

– Значит, урну пытались вскрыть?

– Это тоже вряд ли, но даже если представить столь вопиющую некомпетентность, что невообразимо, то печать не сохранилась бы. У нас же, как я вам сказал…

– …печать пострадала, но осталась на месте, – закончила за него Манон.

– Где моя жена? – спросил Бартель.

– В качестве компенсации мы поместили ее урну в лучшем месте колумбария, рядом с моим кабинетом, в великолепной витрине в третьем ряду снизу, напротив окна, то есть с видом на парк. Это, конечно, гораздо дороже, но вся разница, само собой, за наш счет.

– Даю вам сутки на розыск мерзавцев, которые это сделали. Какой стыд! – возмутился Бартель.

– Не исключен несчастный случай, – возразила Манон. – Кому это нужно, для чего? Во-первых, это бессмысленно, а во‑вторых, мамин прах ни на минуту не оставался без надзора.

– У нас есть версия, – продолжил директор, не обращая внимания на слова Манон. – Один из наших садовников заметил человека, слонявшегося без дела поблизости.

– Что происходило после нашего ухода из мавзолея? – спросил Бартель.

– То, что всегда происходит после церемонии прощания. После ухода последнего гостя наш сотрудник явился за мадам Бартель, дабы препроводить ее к месту постоянного нахождения и запереть витрину. Тогда он и обнаружил непорядок.

– Кто из гостей последним покинул мавзолей?

Директор пожал плечами, так как не знал ответа. Манон не стала говорить, что последними были они с Тома́, тем более о том, как застала его рядом с урной своей матери. Человек, любезно заменивший органиста, так прочувственно исполнивший Дебюсси и «Глорию» Вивальди, рыцарственно охранявший ее весь день, ни за что такого не совершил бы… Хотя, возможно, его неуклюжесть проявлялась не только в разговоре, с него сталось бы нечаянно опрокинуть урну. Она представила, как он должен был перепугаться, и не удержалась от улыбки. Эта улыбка была замечена ее отцом и усугубила его волнение.

– Я уверена, что это случайность, – повторила она, вставая. – Недаром говорят, что не бывает преступления без мотива. Какой же мотив может быть здесь? Похищение праха? Абсурд!

– Ты что, детектив? – бросил Бартель.

– Детектив нам ни к чему, он пришел бы к тем же заключениям, что и я. Прошу меня извинить, хочу напоследок побыть наедине с тем, что осталось от мамы, а потом выйти на воздух. Успокойся, папа, сегодня вечером я ужинаю у тебя. Где это премиальное место с видом на парк? – обратилась она саркастическим тоном к директору.

Директор dignité.com спешно вызвал сотрудника и поручил ему проводить мисс Бартель к нише. Сотрудник безмолвно исполнил поручение и удалился.

При виде урны в витрине Манон успокоилась.

– Наконец-то мы одни. Странно, мама, у меня ощущение, что ты еще здесь. В последние месяцы ты была не более разговорчивой, чем сегодня. Как бы мне хотелось знать, что ты снова свободна, что можешь очутиться там, где хочешь, может быть, еще дальше, – главное, навещай меня иногда. Я ничего не пожалела бы, лишь бы знать, что ты меня слышишь… Урну опрокинул мой пианист, вдруг это – знак, что ты меня зовешь? Очередная твоя проделка, чтобы я поняла, что ты снова стала собой? В конце концов ты выиграла: здесь и правда чудесный вид.

Бартель дождался садовника, но тот не смог поведать ничего вразумительного. Все утро в парке прогуливался некто лет тридцати, в черном костюме; потом этот неизвестный присел на скамейку. Садовнику показалось, что он разговаривает сам с собой, что неудивительно, учитывая специфику самого места. Немного погодя к неизвестному подошла молодая женщина.

– Что было дальше? – поторопил рассказчика Бартель.

– Перед самым началом церемонии они ушли вдвоем к мавзолею, – ответил садовник.

– Найдите этого человека! – распорядился Бартель.

– Сидение на скамейке не является нарушением, – напомнил ему директор, – к тому же он, похоже, принадлежал к числу приглашенных.

– Среди наших друзей нет никого, кто подпадал бы под это описание. Дома я первым делом проверю список. Жду от вас разъяснений не позднее завтрашнего дня.

Бартель удалился из кабинета директора, не простившись ни с ним, ни с его помощником, не говоря о садовнике. Вскоре он, впрочем, вернулся и предъявил новое требование.

Тома́ не справился с побуждением снова побывать перед Дейвис-холлом. Он постоял на его ступеньках, мечтая о том, как однажды по ним ринется к входу толпа, пришедшая на его концерт. После этого он направился к Юнион-сквер – большой площади, окруженной пышными торговыми заведениями, художественными галереями, туристическими магазинами и салонами красоты. Этот оазис роскоши находился всего в нескольких шагах от О’Фарелл-стрит, где прямо на асфальте спали бездомные.

Тома́ залюбовался колонной посреди площади, увенчанной статуей греческой богини: стоя на одной ноге, она тыкала трезубцем в небо.

– Ника, богиня победы, – подсказал Раймон, внезапно выросший рядом.

Тома́ вздрогнул и со вздохом уставился на отца.

– Я тебя напугал?

– А ты как думаешь? Как у тебя это получается?

– Она вполне узнаваема, довольно соблазнительна для своей эпохи… И какое чувство равновесия!

– Я говорю о твоих появлениях!

– Сам не знаю. Что бы ты ответил, если бы тебя спросили, как у тебя получается ходить? У каждого свои фокусы. Я появляюсь и исчезаю, когда пожелаю. Эту колонну воздвигли в честь победы адмирала Дьюи над испанцами в сражении за Манилу. Один из кончиков трезубца символизирует президента Мак-Кинли, убитого через полгода после того, как он заложил камень для строительства этого памятника. Зубец посвятил ему следующий президент, Теодор Рузвельт. Вердикт истории неоспорим: может, при жизни Мак-Кинли звезд с неба не хватал, но уж после смерти он рвется в небеса, словно стрела.

– Не знал, что ты такой знаток Сан-Франциско, – удивился Тома́.

– То, что я тебе поведал, высечено на пьедестале. Не могу не задуматься о странном представлении людей о вечности. Статуя – как это грустно…

– Полагаю, не каждому выпадает шанс вернуться к сыну.

– Тут ты прав, этот шанс я ценю. А ты бы прекратил свои попытки выведать у меня тайну, зря стараешься. Если тебе надоело притворяться туристом, присядем на ступеньки, нам надо поговорить.

Тома́ побрел за отцом и уселся рядом с гитаристом.

– Они конфисковали мою урну! Директор dignité.com был ужасно возмущен, что кто-то вот так покинул своего близкого. Послушать его причитания, я – малолетнее дитя, брошенное на паперти. Его помощник выступил в твою защиту, доказывая, что у нуждающихся людей могло не найтись средств на достойное захоронение, вот они и понадеялись на чужую сострадательность. На что директор резонно возразил, что вряд ли эти достойные сострадания люди сперва сожгли бы своего покойника у себя в камине. Ты только подумай – «в камине»! До чего унизительно. Пока что я заперт в директорском кабинете. Хирург с моей репутацией томится в шкафу! Чем я заслужил такое обращение?

– В таких случаях принято вопрошать: «Чем я прогневил Господа?»

– Сказано тебе, не трогай Господа – нечего поминать его всуе. Я говорил, что мы потерпели фиаско, но теперь это уже слабо сказано: нас постигла полная катастрофа.

– Есть и хорошая новость: твой прах найден, завтра я его заберу. Ничего страшного не произошло.

– Настала моя очередь спросить, на каком свете ты живешь. Что ты намерен им наплести? Что отправился в отпуск с папиным прахом под мышкой, не захватив с собой никаких документов на него? Как ты докажешь, что эта урна принадлежит тебе… фигурально выражаясь? Попросишь поверить тебе на слово? Ты хоть представляешь, как поступают с иностранцами в этой стране после того, как они выбрали этого своего пергидрольного мафиозо? В лучшем случае тебя выставят за дверь, в худшем сообразят, что ты замешан в инциденте с урной Камиллы, и в два счета тебя депортируют.

– Что еще за инцидент?

– Похоже, ты не до конца закрыл крышку после своей неудачной попытки в конце церемонии. Я не знал, что урна запечатана, ты сломал печать, и они заметили, что с урной возились. Для этого не нужно обладать проницательностью Арсена Люпена.

Тома́ вытаращил глаза и покраснел, чем сильно удивил отца.

– А ее дочь в курсе? – взволновался он.

– Скорее всего. Раз уж на то пошло, какого цвета у нее глаза? – спросил Раймон.

– Цвета топаза, а что?

– Топаз… Только не делай вид, что забыл ее имя!

– Не забыл. Только я не вижу связи.

– Я твой отец, но в свое время мне было столько лет, сколько сейчас тебе. Если бы она тебя не зацепила, ты бы ничего не знал про ее глаза, уж я-то в таких вещах разбираюсь! Яблоко от яблони недалеко падает, сынок, даже если и пытается откатиться подальше.

– Даже мертвый, ты несешь околесицу. Я успел обратить внимание на цвет ее глаз, потому что провел в ее обществе два часа – между прочим, если ты запамятовал, с целью оказать услугу тебе.

– Неужели?

Гитарист заиграл песню Боба Дилана I shall be free. И Раймон уверял, что он тут ни при чем.

– Ладно, я признаю, что оплошал, и готов исправить свою ошибку. Сегодня ночью я проберусь в колумбарий, найду способ попасть в его кабинет, вскрою шкаф и верну тебя в Париж.

– Слишком опасно, Тома́, я не могу допустить, чтобы ты так рисковал. Напрасно я тебя во все это втянул. Пошутили, и хватит. Главное, я не хочу возвращаться к твоей матери, возраст уже не тот, время упущено. В лучшем случае меня поместят неподалеку от Камиллы, в худшем развеют мой прах. Я согласен, что этот парк – более экзотическое место, чем мой пыльный кабинет, где я провел последние пять лет.

– Я вроде планировал обойтись без трупов.

– Перестань грубить. Так или иначе, это была бы кража со взломом, и к тому же не абы откуда – из ритуального помещения! Если тебя схватят, ты не сможешь объяснить свой поступок и тем более воззвать к снисхождению судьи. Увлекая тебя в Сан-Франциско, я хотел помочь тебе осуществить мечту – выступить в США. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня заперли в шкаф, а тебя в кутузку.

Гитаристу надоел сидящий рядом с ним субъект, разговаривающий сам с собой. Он собрал вещи и перешел на место поспокойнее.

Тома́ стал молча наблюдать за державшейся за руки парочкой туристов.

– Все же не зря мы сюда подались! Помнишь свои слова: «Лучше подохнуть, чем торчать в этом мрачном месте»?

– Что было, то было, но, как ты изящно намекнул, дело уже сделано. У тебя вся жизнь впереди, я не хочу, чтобы ты так рисковал.

– А я отказываюсь оставлять тебя здесь одного. Что мне потом рассказывать твоим внукам? Что я бросил их деда в тот момент, когда был больше всего ему нужен?

– Ты что, беременный?

– Каким же ты бываешь ослом!

– Возможно, зато твою мать я пленил именно своими глупостями. Никогда не упускай возможность удачно ввернуть словечко, особенно в сложной ситуации.

– Надеюсь, кабинет директора хотя бы расположен на первом этаже? – спросил Тома́.

– На первом. Третье окно, первый корпус справа. Признаться, это немного неожиданно, – проговорил как ни в чем не бывало Раймон.

– Я займусь этим после полуночи.

Раймон положил руку сыну на плечо.

– Ты прав, мы верно поступили, что прилетели сюда. Только обещай мне одну вещь.

– Сначала скажи какую, а там видно будет.

– Ты когда-нибудь вернешься в Сан-Франциско и выступишь в Дейвис-холле. После концерта, когда публика устроит тебе овацию, ты вспомнишь отца.

– Я вспоминаю тебя каждый раз, когда поднимаюсь на сцену.

Раймон немного помолчал.

– Нам надо было больше времени проводить вместе, – сказал он. – Оставаться лучшими друзьями на свете. Мне хотелось служить для тебя образцом, лепить тебя по своему подобию, передавать тебе свои ценности, но это требовало соблюдения некоторой дистанции. Грех гордыни со стороны человека, считавшего свою жизнь безупречной. Но то, чего ты достиг, превосходит все мои ожидания. Я не говорил тебе достаточно часто, как сильно я тобой горд. Не только когда ты вырос, но и когда был ребенком. Твоя решительность, смелость, внимание к другим, этот свет в твоих глазах – все это наполняло меня уверенностью, что нет ничего невозможного.

– Хватит, папа…

– Избавься от ложной скромности, мешающей слышать важные вещи. У меня мало времени – я чувствую, что как будто постепенно растворяюсь. Поэтому я хочу, чтобы ты меня выслушал и дал мне это обещание.

Тома́ пристально посмотрел на отца и пообещал.

Тома́ быстрым шагом пересек Юнион-сквер, направляясь к магазинам напротив.

– Куда мы идем? – осведомился Раймон.

– Мне нужно купить одежду на вечер, – ответил Тома́.

– В спортивном магазине?

– Для кражи со взломом требуется что-то черное, как сама ночь, и более удобное, чем то, что на мне.

– У Арсена отлично получалось грабить в костюме, – напомнил Раймон.

Тома́ наскоро переоделся в доме на Грин-стрит, после чего они с отцом высадились в шести улицах от колумбария – предосторожность для заметания следов, которую Раймон почерпнул из телесериалов. Отпустив таксиста и дождавшись, чтобы машина скрылась из виду, они дошли до перекрестка бульвара Гири и авеню Бомон, где Раймон застыл как вкопанный перед заведением под названием Mel’s Drive-in.

– Настоящий «драйв-ин»! – воскликнул он с видом восторженного мальчишки, указывая на синюю неоновую вывеску. – Прямо как в кино пятидесятых годов! Зайдем, неразумно нарушать закон на пустой желудок, не хватало, чтобы ты грохнулся в голодный обморок.

Тома́ посмотрел на часы. Полночь еще не наступила, к тому же отец, говоря о еде, был недалек от истины. Заглянув в закусочную, он убедился, что внутри все соответствует их ожиданиям.

Вдоль витрины тянулся ряд боксов с сиденьями из зеленой искусственной кожи, вокруг пластиковых столов теснились стулья, у барной стойки высились вращающиеся табуреты, у колонны стоял разноцветный музыкальный автомат.

– Ты только полюбуйся! – продолжал радоваться Раймон. – А ведь я танцевал с твоей матерью под Rock Around the Clock! Мелочь найдется?

Тома́ порылся в карманах и опустил в прорезь монету в 25 центов. По залу разнеслась песня в исполнении Билла Хейли, клиенты за стойкой удивленно оглянулись. Тома́ с отцом уселись в боксе. Официантка в розовом платьице и белом фартуке принесла Тома́ меню и чашку кофе.

– Мне снова двадцать пять! – простонал Раймон, гладя ладонью зеленое сиденье.

– Ты часто бывал в драйв-ин?

– Каждый четверг я ходил в кино и во время фильма мечтал поужинать в таком месте. После сеанса мы с приятелями расхаживали по тротуарам, выпятив грудь, – изображали кинозвезд. Мир лежал у наших ног. Ты не представляешь, как я счастлив здесь оказаться. Впервые вижу все это не на экране, а наяву.

Глядя на отца, Тома́ заметил, что тот еще сильнее помолодел. Потому ли, что осуществилась его мечта, или потому, что время, как в звучащей на весь зал песне, потекло в обратную сторону?

Вскоре после полуночи они дошли до ограды парка, и Тома́ убедился, что она гораздо выше, чем он представлял, да и ногу было поставить некуда, одни вертикальные прутья. Подпрыгнуть и зацепиться за острые наконечники, чтобы подтянуться, и думать было нечего – так можно было проткнуть себя насквозь.

– Жаль, что я не могу тебя подсадить, – простонал Раймон. – С ума схожу от своей ущербности!

– На твоем месте я бы не жаловался, – отозвался Тома́. – Но, боюсь, наша авантюра завершилась, не начавшись.

Он подошел к каменной колонне ворот и проверил неровности между блоками.

– Может, и получится…

С этими словами он попытался взобраться на колонну.

– Смотри шею себе не сверни! – причитал отец, ждавший его с внутренней стороны ворот.

Тома́ успешно преодолел преграду и спрыгнул в мокрую траву.

Они направились к административным корпусам. Раймон прокладывал путь, высматривая сторожей, Тома́ следовал за ним по пятам.

– Ты уверен, что это то самое окно?

– Так же как и в том, что прихожусь тебе отцом, а мы с тобой похожи как две капли воды.

Тома́ нагнулся за камнем, намереваясь разбить стекло.

– Надеюсь, здесь нет сигнализации.

Раймон задержал его предостерегающим жестом.

– Подожди! Я слышу какой-то звук. Спрячься! Я проверю, в чем дело.

Спрятаться можно было в единственном месте – за скамейкой посреди лужайки, но, чтобы до нее добраться, предстояло пересечь открытое пространство. Месяц светил в небе достаточно ярко, чтобы Тома́ опасался быть обнаруженным. Ему ничего не осталось, кроме как распластаться между двумя кустами шиповника. При этом он ободрал себе руки и ноги о колючки и прикусил губу, чтобы не застонать от боли.

– Все в порядке, ложная тревога, мне показалось, или мышь прошуршала, – радостно сообщил вернувшийся Раймон. – У меня теперь чрезвычайно острый слух! Ты где?

– Здесь, – проворчал Тома́, вставая.

– Зачем ты валяешься на земле?

– У меня все руки в крови, как, спрашивается, я теперь дам концерт?

Раймон покосился на его царапины и закатил глаза.

– Ерунда! Ну и неженка!

– Как там сигнализация? – спросил Тома́, растирая себе запястья.

– Не могу не ответить на столь вежливую просьбу. Одна нога здесь, другая – там.

Раймон заторопился к главному входу в здание. Тома́ окликнул его, он удивленно взглянул на сына, потом хлопнул себя по лбу ладонью.

– Как я сам не догадался! Зачем усложнять, когда все так просто?

Он вернулся и преспокойно прошел сквозь стену.

Тома́ дрожал от страха пополам с нетерпением. Немного погодя отец высунулся из окна.

– Славная ночка, не правда ли? – произнес он мечтательно, глядя в небеса.

– Не мог бы ты сосредоточиться? Я, кажется, рискую ради тебя своей шкурой.

– Ну и брюзга же ты! Я просто пытаюсь разрядить обстановку. Значит, так: я не специалист, тем не менее все тщательно осмотрел и не заметил ничего, похожего на сигнализацию. Ни датчиков на окнах и дверях, ни детекторов движения.

– Как я погляжу, ты в этом кое-что смыслишь!

– Уйдя от твоей матери, я заказал ей охранную систему. Под конец нашего брака от меня уже было мало проку, но она привыкла на меня полагаться. Мастер-установщик оказался очень разговорчивым. Ты высадишь это стекло или мне сначала составить смету?

Тома́ попросил отца посторониться, чем сильно его насмешил.

Брошенный камень, осколки стекла, немного усилий – и Тома́ проник в кабинет директора службы dignité.com.

– Этот шкаф? – спросил он, указывая на угол рядом с дверью.

– Я покоюсь между пачкой счетов и cтопкой проспектов. И они еще смеют называться dignité! [7]

Тома́ подождал, пока его глаза привыкнут к темноте, потом приступил к делу: с размаху ударил по замку шкафа массивным серебряным пресс-папье, взятым со стола. Дверца распахнулась, чуть не сорвавшись с петель.

– Ишь, как ты разошелся! Директор сразу все поймет, когда придет завтра утром на работу.

– Боюсь, высаженное окно вызовет у него смутные подозрения, – беспечно отозвался Тома́.

Увидев на полке урну, Тома́ испытал огромное облегчение.

– Какой ты странный! При виде моего праха ты радуешься больше, чем при моем появлении в кабинете твоей матери.

– Можешь высмеивать все подряд, если тебе так нравится, но я не шутил, говоря, что не брошу тебя здесь.

– А я шутил без удержу, это неплохой выход, когда не находишь слов, чтобы выразить, что у тебя на душе.

Тома́ поднял с ковра камень.

– Хочешь, убьем одним выстрелом двух зайцев? – задумчиво предложил он. – Рискованно, конечно, но почему бы все-таки не сходить за урной Камиллы? Сразу завершили бы нашу миссию.

Раймон посмотрел в окно на мавзолей.

– Ее там больше нет, – ответил он со вздохом. – Я это почувствовал, как только мы пришли. Отсюда мое немного нелепое поведение, ты уж извини.

– Где же она? – встревожился Тома́.

– Понятия не имею. Наверное, ее муж что-то почуял. Ты слишком похож на меня, возможно, это его насторожило. Этот упрямец привык всегда выигрывать. Один раз он нас разлучил, теперь опять ее похитил. Иди знай, не поспешил ли он развеять ее прах? Словом, это был бы напрасный труд. Идем. Завтра ты отнесешь меня на пляж, и мы простимся – на сей раз навсегда. Не хочу обратно в Париж, предпочитаю остаться здесь, на просторе, там, где жила Камилла. Ты меня понимаешь?

– А какое место в твоем проекте принадлежит мне? Куда мне податься, когда понадобится с тобой поговорить, у кого спросить совета, когда тебя не будет рядом?

– Меня не стало пять лет назад, Тома́. С тех пор ты прекрасно обходился один. Мы будем обретать друг друга в твоей музыке. В один прекрасный день ты сыграешь для своей любимой женщины, дальше ты будешь спрашивать совета у нее. Настанет время, когда ты будешь играть своим детям. Такова жизнь, мне нужно уйти, уступить место тебе.

Раймон отошел от окна, обнял Тома́ и ласково ему улыбнулся:

– Хватит, утри слезы, сынок. Не будем портить то короткое время, которое нам еще осталось провести вместе. Мы отменно развлеклись, пережили много неожиданных мгновений. Разъезжая по конгрессам, я повидал мир, но лучшее путешествие всей моей жизни – это быть твоим отцом.

Манон оставила машину на тротуаре Си-Клифф-авеню. Улица змеилась по одному из красивейших кварталов города. Из окон домов с великолепными садами, один другого больше, открывался великолепный вид на пляж Бейкер-бич и на океан.

Дворецкий, встретив Манон в дверях, проводил ее в столовую, где ее ждал отец в домашнем халате.

– Ты так приоделся перед визитом дочери?

– Не сердись, сегодня мне не захотелось наряжаться. Но от этого мне не менее приятно тебя видеть.

Бартель усадил Манон за стол, ужин был уже полчаса как готов, кухарка уже дважды приходила с вопросом, когда подавать еду.

Манон бросилась к ней с объятиями. Тереза работала у Бартелей так давно, что уже сбилась со счета проведенных здесь лет. Манон, выросшая у нее на глазах, считала ее полноправным членом семьи.

– Он не слишком вас замучил? – спросила Манон Терезу шепотом.

– Сейчас мучается он сам, моя маленькая Манон. У него суровый характер, но меня он щадит. А вы, как всегда, опоздали.

– Выдался долгий денек.

– Знаю, – вздохнула Тереза. – Теперь все позади, вам больше не придется пропадать в том мрачном месте. Мадам лучше там, куда она теперь попала.

– Если она куда-нибудь попала… – возразила Манон.

– Можете не сомневаться!

– У вас особые связи с потусторонним миром? – насмешливо спросила Манон.

– С потусторонним – нет, зато в этом доме от меня ничего не укроется.

– Наверное, я слишком устала. Я совершенно вас не понимаю.

– А я ничего не говорю, не имею права, – ответила кухарка, осторожно переливая содержимое кастрюли в фарфоровую супницу. – Но думать мне никто не запретит. И мысли у меня про то, что дела нехороши.

– Какие дела?

– Никакие! Молчок, рот на замке, таковы распоряжения генштаба. – Так кухарка называла Бартеля, когда тот действовал ей на нервы.

– Какие еще распоряжения? – не унималась Манон.

– Садитесь за стол. Не для того я старалась, чтобы вы ели остывшее. Жалко рыбу, я столько раз вынимала ее из духовки и снова туда ставила, что у нее, наверное, закружилась голова. После еды занимайтесь чем хотите. Будет охота сходить в библиотеку за книгой – сходите, никто вам не помешает.

– Мне охота сходить туда прямо сейчас.

– Ни за что! – Тереза схватила ее за руку. – На войне из вас не вышел бы связной. Прочь из кухни, живо к отцу!

И Тереза изобразила свирепость, как когда-то, когда Манон была маленькой. Даже повзрослев, та не осмеливалась оспаривать ее приказы. Сам Бартель если и позволял себе этот риск, то лишь изредка.

Манон уселась напротив отца и дождалась, пока Тереза поставит на стол суп из зеленого горошка и удалится.

– Тебе бы все здесь поменять. Уж больно мрачные обои и деревянная обшивка.

Она негодующе посмотрела на висевший над камином портрет генерала Шермана, пугавший ее в детстве.

– Тридцать лет он сверлит меня своим сумрачным взглядом. Не мог бы ты подыскать более жизнерадостную картину? А эти вечно задернутые шторы? Что толку жить в таком шикарном квартале, если не видишь происходящего снаружи?

– В своей квартире ты вольна делать все, что тебе заблагорассудится, а мой дом изволь оставить в покое. Кто этот органист, игравший на церемонии? – спросил Бартель.

– Просто органист, – рассеянно ответила Манон.

– У него есть имя?

– Несомненно, только мне оно неизвестно. А что?

– Он выполнил свою работу с душой. Сколько задора, сколько рвения! Друзья твоей матери остались довольны.

– Это именно то, что требовалось, разве нет?

– Возможно, но получился некоторый перебор. У тебя нет догадок, кто это такой?

– А должны быть?

– Где-то же ты его раздобыла. Директор dignité.com утверждает, что музыкой занималась ты.

– Ничего подобного, не я, а они.

– Это сначала, но потом их музыкант не явился, утром с ним произошел несчастный случай. Ты в курсе дела, раз сама решила эту проблему.

– Почему тебя так интересует этот человек?

– Я не каждый день хороню жену, и потом, тебе известна моя страсть к деталям. Я просто хочу знать, кто он такой. Кстати, ты болтала с ним на протяжении всего приема, игнорируя наших друзей. Очень невежливо с твоей стороны.

– Я тоже не каждый день хороню мать. Хватит с меня политеса и соболезнований. Хочешь знать всё – пожалуйста: я сама просила его от меня не отходить, именно для того, чтобы никто из них ко мне не приближался. Он прекрасно справился с этой задачей, и плевать мне, что подумали ваши друзья.

– И он не представился? Очень странно!

– Я не спросила, как его зовут.

– Тем более странно.

– Что ты пытаешься раскопать?

– Ты не ответила на мой вопрос. Этот музыкант не возник на церемонии сам по себе. Где ты его нашла?

– В парке, на скамейке, он сидел и напевал, приятным голосом и не фальшивя, вот я и решила рискнуть. Мне крупно повезло. Теперь ты доволен?

Бартель удрученно смотрел на дочь:

– Ты намерена проводить теперь больше времени в своем книжном магазине?

– А ты – в своем кабинете?

– Советую тебе сменить тон. Как тебе идея открыть еще один магазин, в другом квартале? Ты думаешь о расширении бизнеса?

– Я торгую книгами не ради наживы, просто люблю находиться в окружении книг. Кстати, хочу позаимствовать у тебя одну книжку…

Манон встала из-за стола и выбежала из столовой, оставив отца одного. У нее не выходили из головы намеки Терезы. Их смысл стал ясен, стоило ей войти в библиотеку.

Там, на рояле, красовалась урна с прахом ее матери.

Манон на цыпочках подошла. Тишину нарушил ее отец, вошедший следом за ней.

– Она так любила музыку, лучшего места для нее не придумать, ты не находишь?

– Как она здесь оказалась?! – воскликнула Манон. – Ты никогда не оставишь ее в покое?

– После того, что произошло в колумбарии, я позаботился о ее безопасности.

Манон сменила тактику. Подойдя к отцу, она взяла его за руки:

– Папа, ты отлично знаешь, что причина не в этом. Мама больше не могла оставаться в этом доме, и не по твоей вине. Теперь ей здесь тем более не место. Перестань терзаться. Я тебя знаю, ты всегда гордился, что перед твоим напором ничто не устоит, и все же ни ты, ни кто-либо еще не в силах был помешать развитию ее болезни.

– Я ни разу ее не навестил, я не вынес бы, что она меня больше не узнает. Я проявил непростительную, необъяснимую слабость. Это было выше моих сил, вот и все. Я часто садился в машину и ехал к ней, но перед воротами разворачивался и уезжал. У меня даже не было возможности попросить у нее прощения. Только сегодня, вернувшись, я сел вот на этот табурет и…

– Она простила тебя задолго до смерти, – перебила его Манон, видя, что глаза отца покраснели от горя. – У нее бывали моменты просветления, и мы это обсуждали. Она говорила, что так ей лучше, что она не хочет, чтобы ты видел ее в таком состоянии. Ей не хотелось, чтобы ты запомнил ее такой, она даже ругала себя за то, что не впускает тебя, называя себя эгоисткой.

– Она действительно так тебе говорила? – спросил Бартель.

Манон подтвердила кивком эту ложь во спасение.

– Разреши мне перенести ее туда, где она должна покоиться. Ее место в колумбарии, а не на рояле.

Бартель положил руку на урну.

– Не сейчас, пусть немного побудет здесь. Два-три дня, хорошо?

– Хорошо, два-три дня, – согласилась Манон.

У обоих не было настроения возвращаться за стол, о чем Тереза догадалась, подслушав начало их разговора. Она убрала со стола и принесла им в кабинет чай.

Манон села на диван, ее отец в кресло.

– Что за книга? – спросил Бартель.

– Извини?

– Ты хотела взять какую-то книгу.

Манон встала и сделала вид, будто что-то ищет на полках.

– Странное дело, иногда ты врешь очень достоверно, а иногда из рук вон плохо, – сказал Бартель, успевший взять себя в руки. – Завтра утром у меня будет разговор с Терезой.

– Не упрекай ее, она заботилась о тебе.

– Мне лучше знать, от чего мне хорошо, а от чего плохо.

Манон не спускала глаз с урны, поблескивавшей на рояле.

– Мама провела достаточно времени взаперти, – сказала она. – Завтра я приду за ней, и мы развеем ее прах на пляже, это то, чего она хотела бы – наконец-то обрести свободу.

– Откуда ты знаешь? Твоя мать не позаботилась оставить завещание. По словам одной из ее подруг, она предпочитала кремацию, ты утверждала, что она хотела веселых похорон, на которые я согласился… скрепя сердце.

– Ты несносный! Я запрещаю тебе ее критиковать. Мама не могла предвидеть, что с ней произойдет. Вот ты хочешь все держать под контролем, но понял бы ты, что утрачиваешь контроль над самим собой? Она сумела до последнего момента сохранить достоинство, разве это не лучше завещания?

– Я отказываюсь ее отпускать, – уперся Бартель.

– Ее уже нет. Ни один мужчина не владеет женщиной как имуществом, даже ты.

– Довольно, не хочу, чтобы мы поссорились. Этот день измотал нас обоих. Поезжай домой, я провожу тебя к машине, обсудим все это завтра, на свежую голову.

Отец проводил Манон до ее «тойоты-приус».

– Коллекционируешь ты их, что ли? – С этими словами Бартель снял с лобового стекла уведомление о штрафе.

Манон обняла отца и села за руль. Он наклонился к ней:

– Я уверен, что это дело рук твоего органиста.

– Что «это»?

– Ты отлично знаешь, о чем я говорю. Мне надо знать, как ты с ним познакомилась.

– Не выдумывай глупости! Он гулял вчера в парке, вот мы и познакомились. В короткой беседе он сообщил, что играет на фортепьяно. Я случайно увидела его сегодня утром, узнав как раз перед этим, что мы остались без музыканта. Он как истинный джентльмен согласился оказать мне эту неоценимую услугу. А то, что произошло, – оплошность криворукого сотрудника, случайность, больше ничего.

– Что делал этот джентльмен в парке два дня подряд?

– Ты серьезно считаешь, что только ты кого-то потерял? Наверное, ты прав, он прилетел из Парижа именно с целью вскрыть мамину урну.

– Как это – из Парижа? – встрепенулся Бартель.

– Он француз. Я могу ехать?

Манон помахала отцу, подняла стекло и уехала.

Бартель проводил взглядом «приус».

Вернувшись в дом, он убрал урну Камиллы в библиотечный шкаф, включил сигнализацию и отправился на боковую.

Раймон бодрствовал перед телевизором в гостиной. Тома́ дремал в спальне.

По каналу Showtime показывали сериал «Рэй Донован».

– «Рэй» звучит неплохо, как ты считаешь?! – воскликнул Раймон, пытаясь произнести «р» на английский манер.

– Ты это о чем? – сонно отозвался его сын.

– «Рэй» звучит гораздо моложе, чем «Раймон». Ты только вслушайся: «Хотите вина, Рэй?» Шикарно, да? – радовался он.

– Кстати, сколько тебе лет? – крикнул из спальни Тома́.

– У меня для тебя хорошая новость: я человек без возраста.

Тома́ сел в кровати. Отец пытался отвлечься, но он, его сын, знал, что к чему. Даже если им удалось завладеть его урной, их путешествие кончится неудачей.

Он бесшумно встал, на цыпочках добрался до своего ноутбука и обнаружил письмо, только что присланное Манон:

Дорогой Тома́,

вернувшись домой, я включила компьютер, чтобы разобрать накопившуюся за последние дни рабочую почту. Не помню, говорила ли вам, что у меня книжный магазинчик на Гири-стрит, небольшой, но я очень к нему привязана. Я никак не могла сосредоточиться, вот и позволила себе провести поиск в интернете. Знаю, это очень бестактно, но, что поделать, такие наступили времена. Я ввела ваше имя, слово «пианист», «Франция» – и узнала, кто вы такой. Увидев вас на сцене, я поняла, какой подарок вы мне сегодня преподнесли. Сколько зрителей собралось в зале в Стокгольме, чтобы вас послушать? Тысяча, две? Может быть, даже больше.

Мне стало очень неудобно, что я принудила вас играть для полусотни людей, да еще в мавзолее!

Вы ничего не попросили, ничего не ждали взамен. А ведь я – чужой вам человек, а наша программа очень далека от вашего репертуара.

Я должна была вам написать, должна была вас поблагодарить и, главное, сказать, что никогда не забуду того, что вы для меня сделали.

Я люблю общество книг и ни за что на свете не сменила бы занятие, но то, что я увидела в ваших глазах, когда вы играли, – это что-то уникальное, я не могла вам не позавидовать.

Если я когда-нибудь побываю во Франции, то обязательно приду вас послушать. Догадываюсь, что на гастролях перед вами мелькает столько лиц, что вы неизбежно меня забудете, но я напомню вам день похорон моей матери, когда вы, не зная этого, вернули надежду незнакомке.

Спасибо, что вы там были и проявили столько великодушия.

Манон

Тома́ дважды перечитал письмо, прежде чем на него ответить.

Дорогая Манон,

я не бескорыстен, вы ошибались, когда писали.

Вы для меня не незнакомка, тем более не чужая. Правду очень трудно произнести. Есть ли у меня право приоткрыть для вас хотя бы ее часть?

Мой отец и ваша мать страстно любили друг друга на протяжении более двадцати лет – безмолвно, на расстоянии, уважая обязательства, навязанные эпохой. Я узнал об этом недавно, знакомясь с последней волей моего отца.

Я вам солгал. Я не случайно забрел в этот парк. Моей целью было конфисковать вашу мать прямо в день ее похорон, чтобы исполнить их волю быть навсегда соединенными.

Хотелось бы мне найти слова, которые оправдывали бы мои поступки, но таких не существует.

Вы не должны меня благодарить, это я должен просить у вас прощения.

Знайте только, что мною руководила любовь к отцу и что ради вечности можно и солгать.

Простите меня.

Тома́

Телевизор внезапно стих. Тома́ поспешно захлопнул ноутбук, не успев отправить свое письмо, спрятал его под перину и зарылся головой в подушку.

В двери возник Раймон. Посмотрев на сына, он заулыбался.

– Мне тоже не спится – если можно так выразиться. Ничего, выспишься в самолете завтра вечером. Не буду тебя тормошить, скоротаю ночь в гостиной. Постарайся хотя бы немного отдохнуть.

Тома́ не ответил. Раймон ретировался, предупредив его, что жмуриться так крепко вредно для глаз.

Тома́ дождался, пока стихнут все звуки, после чего спрятал ноутбук в дорожную сумку. Его рука наткнулась на деревянную шкатулку, он вынул ее и долго разглядывал. Потом он сходил в ванную за щипчиками для ногтей и снова улегся.

Прочно заперев для верности дверь, он приступил к чтению.

В два часа ночи Тома́ убрал в конверт последнее письмо Камиллы. Возвращая его в шкатулку, он поймал себя на слабой надежде, что еще не все потеряно.

Инспектор Пильгес поставил свой «форд-универсал» на стоянку колумбария и, ежась, зашагал по аллее к административному корпусу.

На пороге его встретил помощник директора. Трудно было сказать, кто из них выглядит хуже.

Ждавший его в кабинете директор имел еще более потрясенный вид.

– Вот и вы, наконец-то! У нас разбито окно и взломан шкаф, – пожаловался он.

– Зрение меня еще не подводит, благодарю. Неплохой шкафчик! Они сами его заперли или вы испортили отпечатки своими лапами, чтобы затруднить мне задачу?

Тон был задан, директору оставалось неуверенно блеять в ответ. Инспектор сделал из услышанного собственные выводы.

– Что за ценности вы здесь хранили? Деньги, облигации Казначейства?

– Только наши досье.

– Полные компромата, полагаю? Иначе никто не надумал бы вломиться в столь веселое местечко.

– У нас похитили не бумаги. Пропала урна.

– Что пропало? – переспросил Пильгес, щурясь.

– Погребальная урна.

– Больше ничего?

– Достаточно и этого.

– Ну, раз вы так считаете… Из золота она была, что ли?

– Из латуни. Сама по себе она ровно ничего не стоит.

– Значит, ценность представляло ее содержимое?

– То есть прах. Само собой.

– Вот оно что… – протянул Пильгес.

– Посерьезнее, пожалуйста. Похищение умершего – это чрезвычайное происшествие.

– Кто же этот умерший?

– В том-то и беда, что мы не имеем об этом ни малейшего представления.

– Вот оно что!

Повисла неловкая пауза.

– Я слыхал про скелеты в шкафу, но ваш случай посерьезнее. Что делал у вас в шкафу мертвец?

– Кто-то постыдным образом подбросил его нам вчера днем. Найдя его, мы сочли своим долгом оказать ему почтительный прием. Не оставлять же его под открытым небом!

– В некотором смысле заблудшая душа… Признаться, ваше занятие оказалось более занятным, чем я думал раньше.

– Ценю ваш сарказм, инспектор. Предстоит необычное расследование, вы к таким не привыкли, тем не менее я буду вас просить сделать все возможное, чтобы найти…

– Вот именно: кого нам искать? – грубо перебил директора Пильгес.

– Дело в том, что… мы этого не знаем, – сконфуженно признался директор.

– Господи, в чем мое прегрешение, почему мне вечно достаются самые дурацкие дела?! – вскричал Пильгес, заставив директора испуганно перекреститься. – Давайте подытожим: кто-то выбрасывает на кладбище урну, что, если подумать, не так уж глупо…

– Не на кладбище, а в колумбарии, – поправил его уязвленным тоном директор.

– Вы ее прячете, а она среди ночи берет и совершает побег, – невозмутимо продолжил инспектор. – Ни разу с таким не сталкивался за все тридцать лет службы, с ума сойти! Вам не приходило в голову, что в урне могло находиться что-нибудь другое помимо пепла? Например, наркотики.

– Невозможно! Мы ее открывали.

– Вы уверены? Вы же не попробова… ну, нет, это было бы уже слишком. Хорошо, не наркотики. Но тогда зачем похищать то, от чего всего несколько часов назад избавились?

– Полицейский – вы, не я.

– Увы. Вернемся к началу. – Пильгес достал из кармана пиджака блокнот и ручку. – Когда примерно сюда проникли злоумышленники?

– Я ушел с работы в восемь вечера, как раз перед запиранием ворот. Наш сторож ходит по парку всю ночь, но ничего необычного он не заметил. Это все, что я знаю.

– Похищение погребальной урны из директорского шкафа, – пробормотал Пильгес, делая записи. – Мне надо указать примерную ценность пропажи.

– Я бы написал «сентиментальная».

– Сочувствую вашей страховой компании. Как у вас тут с камерами наблюдения?

– Квартал здесь безопасный, да и нашим постояльцам рисковать уже нечем. Вернее, так мы считали до вчерашнего вечера. Теперь мы установим камеры, можете не сомневаться.

– Никаких сомнений. Значит, ни отпечатков, ни камер, ни имен? Маловато, чтобы раскрыть похищение.

– Похищение?! – вскрикнул директор. – Думаете, у нас потребуют выкуп?

– Меня это сильно удивило бы.

– Откуда такая уверенность?

– Не очень понимаю, кого впечатлит угроза похитителей пристукнуть заложника. Что до переговоров о возврате содержимого урны, то никому не известно, кто это был. Предоставляю вам делать собственные выводы.

Директор понуро плюхнулся в кресло.

– Тогда зачем?..

– Хороший вопрос. Признаться, я не улавливаю мотива преступления. Может быть, вы заметили хоть какую-нибудь несообразность, крохотную странность – мне хватило бы и этого? Все что угодно, выходящее за рамки обычного. Я бы потянул за эту ниточку, и…

Директор поскреб подбородок и добросовестно напряг память.

– Как вам такое? С нашим органистом вчера утром случился несчастный случай, и его с ходу заменил неизвестный исполнитель.

– Вот видите! Это то, что нужно! – Инспектор воодушевленно хлопнул себя ладонью по колену. – Теперь вы охнуть не успеете, как я раскрою это дело.

– Правда?! – дружно воскликнули директор и помощник.

– Вообще-то нет. Что стряслось с вашим органистом?

– Поскользнулся в душе.

– Как любопытно! Кто же его заменил?

– Если бы мы знали! Уж точно не кто-то из наших. Может быть, это связанные вещи: позавчера наш садовник видел этого человека гуляющим в парке.

– А урну подбросили вчера?

– От вас ничего не укроется, инспектор. Возможно, он проводил разведку. С ним беседовала дочь господина Бартеля, она даже сама к нему подошла, наш садовник видел их вместе.

– Где бы я мог повидать эту молодую особу?

– У нас есть адрес ее отца.

Инспектор переписал адрес себе в блокнот. Все вопросы были исчерпаны, и ему осталось только удалиться.

Тома́ проснулся поздно, услышал в гостиной какой-то шум и пошел на звук. Его отец сидел перед телевизором.

– Как ты сумел его включить?

– Сам не знаю! Мне очень этого захотелось – и пожалуйста. Пути волн неисповедимы. Прожить жизнь хирургом, чтобы воплотиться в дистанционный пульт – игра стоила свеч, не правда ли?

Тома́ сел с ним рядом. Он много отдал бы, чтобы поменяться с ним ролями, чтобы хотя бы ненадолго оказаться сыном, защищающим и подбадривающим отца. Ему хотелось сказать, что завтра все изменится к лучшему, хотя он знал, что совместного «завтра» у них не будет. Но Раймон, верный себе, опередил Тома́ и сам принялся его подбадривать:

– Не грусти, сынок. Мы попытались. Согласись, это путешествие стало для нас неплохой встряской, а такое не каждому дано. Не хочу, чтобы ты сидел понурый из-за меня. Я прожил великолепную жизнь, твоя будет и того лучше. Подумай обо всем, что тебя ждет, о концертах, о любви, об утренней красоте, о радости жизни, обо всем, чего ты еще не успел пережить. Это прекрасно! Ты осознаешь свое везение? Не порть его печалью о моей участи. Я делал в жизни собственный выбор и ни от чего не отрекаюсь. Да, я много трудился, но зато я воспитал тебя, я тебя любил, я видел, как ты рос, как мужал, как становился мужчиной – и каким! Поверь, я ухожу без сожалений, разве что о Камилле, но, уверен, она поймет. У нас мало времени, поэтому поспеши задать мне все вопросы, какие хочешь, хотя нет, задай один вопрос – самый для тебя важный, и я обещаю ответить на него без обиняков.

Тома́ смотрел на отца с бесконечной нежностью.

– Скажи, папа, каково это – быть отцом?

– Во сколько у тебя вылет?

Манон подняла железную штору на половину высоты, нагнулась и оказалась у себя в магазине. Отключив сигнализацию, она огляделась. Ей нравилось это время перед открытием, когда можно было одной прогуляться между стеллажей, свободно провести инвентаризацию, просто почитать какую-нибудь книжку за столиком или выбрать, что почитать матери во второй половине дня. Поставив на место книгу, взятую раньше, она подумала, что с этого дня жизнь войдет в нормальную колею. Манон была не из тех, кто плывет по течению. Она считала, что унаследовала у Камиллы ее силу и оптимизм. Перейдя в кладовую, Манон принялась распаковывать коробки с летними изданиями. Книгам свойственна сезонность, на читательский выбор влияет погода, и выкладка книг была каждодневным занятием хозяйки магазина. Манон раскладывала их на столиках так же тщательно, как мастер икебаны – цветы, не придерживаясь тематического принципа, чтобы раздразнить любопытство посетителей. Книготорговец, которому не задают вопросов, перестает улавливать смысл своего ремесла. Советовать, помогать делать открытия, разделять восторг читателя – все это наполняло ее радостью, даже если читатель не проявлял любезности. Сейчас, припомнив просьбу соседа-антиквара, она разобрала поступления последней недели и приготовила перечисленные им книги. Потом вернулась к своему рабочему месту за кассой и занялась бухгалтерией. Стопка счетов за последние дни устрашающе выросла, но ей было не до них: на экране ее телефона появилось сообщение.

Под предлогом того, что ему надо собрать вещи, Тома́ улизнул к себе в комнату, оставив отца смотреть энный эпизод его нового любимого сериала. Осталось вылезти в окно, пересечь сад, обойти дом и постучаться в хозяйскую дверь.

Немного погодя он проделал тот же путь в противоположном порядке.

После этого он призвал на помощь всю свою отвагу, позвонил агенту и попросил ее об услуге.

– Что ты делаешь в Сан-Франциско? – спросила Мари-Доминик. – Я была уверена, что ты в Париже.

– Мой отец говаривал, что уверенность, как и вера, – религиозное чувство.

– Оставь в покое отца. Ты собрался провести ночь в самолете, чтобы потом вечером сесть за рояль? Разве это разумно?

– Разумнее, чем отменять концерт. У меня нет выбора, я должен остаться здесь еще на день.

– Ты хочешь, чтобы я занялась твоим билетом? – спросила Мари-Доминик со вздохом. – Ты никогда не изменишься.

– Если бы я изменился, ты бы меня разлюбила.

– С чего ты взял, что я тебя люблю? Ты невыносим!

– Не заставляй тебя умолять, Мари-До. Ладно, умоляю!

– Хватило бы простого «пожалуйста». Найду тебе вариант Сан-Франциско – Варшава. Не обещаю, что он будет прямым, но ты прибудешь вовремя. В твоих интересах выступить божественно, невзирая на усталость.

– Разве бывает по-другому?

– Умерь гордыню! До меня донесся слух, что ты сфальшивил в Плейель в прошлую пятницу. Твой дирижер рвал и метал.

– Знаешь, что мешает плохому танцору?.. Дирижировал бы лучше – не пришлось бы жаловаться.

– Конечно, виноват он – как я могла сомневаться? Раз я, твой антрепренер, заделалась еще и турагентством, придется заняться твоей проблемой, остальная работа подождет. Жди результата по электронной почте. Смотри, Тома́, не опоздай на самолет, Варшава тебя ждет, все билеты раскуплены.

Тома́ пообещал быть паинькой и прервал связь. Прежде чем вернуться к отцу, он набрал и отправил сообщение.

Манон посмотрела на экран своего айфона и с улыбкой прочла пришедшее сообщение.

Я опоздал на самолет. Ваше приглашение поужинать в силе?

Как вам это удалось? Вылет рейса во второй половине дня.

Откуда вы знаете?

Я ясновидящая.

У меня тоже дар: я опаздываю на еще не вылетевшие самолеты.

ОК.

???

Я про ужин!

Куда хотите пойти?

Зайдите за мной в 7 вечера в книжный магазин.

На Гири-стрит?

У вас хорошая память. До встречи.

Тома́ убрал телефон и вернулся в гостиную.

– Собрал вещи? – спросил его отец.

– Я не лечу.

– Что еще за новости? – удивился Раймон.

– Ты еще здесь, и я побуду с тобой до конца. Это мой сыновий долг.

Раймон повернулся и с улыбкой сказал:

– Хорошо иметь сына.

И он стал смотреть дальше, не желая пропустить конец серии.

В полдень Пильгес прикатил к Бартелю. За долгую карьеру он научился обращать внимание на то, как люди реагируют на полицейский значок. Как ни странно, из недоверия или из благосклонности следовали далеко идущие выводы. Поведение его нынешнего собеседника не подпадало ни под одну категорию: он ждал полицейского и воспринял его визит почти с облегчением.

– Надо же, они опередили меня с обращением в полицию. Я тоже собирался это сделать.

– Урна принадлежала вам?

– А как же, это урна моей жены.

– Вы знаете, где она сейчас?

– У меня в библиотеке.

– Вместе с полковником Горчицей? [8]

– Прошу прощения?

– Если это урна с прахом вашей жены, зачем было ее похищать?

– Какое похищение, вы о чем? Директор колумбария отлично знает, почему я отказался оставлять ее там.

– Я только что от него, он не в курсе.

Пильгес огляделся. Деревянные панели, лепнина, резьба по дубу, старинная мебель, полотна прославленных мастеров на стенах – все здесь дышало роскошью. Инспектор прикинул, что его зарплаты за целый год не хватило бы на приобретение даже красовавшейся перед ним пары кресел эпохи Директории.

– Что-то здесь не так. Человек вашего уровня обратился бы к своим адвокатам вместо того, чтоб высаживать стекло. Что на вас нашло?

– Ничего не понимаю! После церемонии кто-то попытался вскрыть урну с прахом моей жены. Сначала я подумал, что это сделал какой-то сумасшедший, и потребовал, чтобы похоронная контора вернула урну мне. Я оставил им расписку и увез Камиллу домой.

– Вы говорите о своей усопшей супруге?

– А о каком высаженном стекле говорите вы?

Вместо ответа Пильгес спросил Бартеля, где его дочь.

– Манон? При чем тут она?

– Ваша супруга – не единственная, кто покинул место упокоения. Этой ночью из похоронной конторы похитили погребальную урну, и моя единственная ниточка – причем в ее добротности у меня есть сильные сомнения – это показания садовника, якобы видевшего в парке некоего незнакомца. Компанию ему составляла ваша дочь.

– Идемте, – позвал его Бартель. – Ваш незнакомец – вполне определенный человек.

Пильгес проследовал за Бартелем к нему в кабинет. То, что он только что посчитал роскошью, меркло в сравнении с открывшейся ему там картиной. Бюро в стиле Людовика XIV, маркизы той же эпохи, персидские ковры, даже обивка стен и шторы выглядели бесценными сокровищами. И это не считая подлинников Пикассо и Ван Гога. Пильгес застыл с разинутым ртом.

– Вы любите живопись? – осведомился Бартель.

– В музеях, – последовало уточнение. – Можно узнать, каковы ваши занятия?

– Если вы полагаете, что это поможет вашему расследованию…

– Нет, просто любопытно. Вы сказали, что знакомы с подозреваемым?

– Я сказал, что вроде бы знаю, кто он такой, это не совсем одно и то же. Но прежде чем продолжить, я бы хотел убедиться, что вы не станете вовлекать во все это мою дочь.

– Я обещаю честно выполнять мою работу полицейского, а дальше видно будет.

Они с вызовом посмотрели друг на друга. Бартель повернул экран своего компьютера.

– Собираетесь на концерт? – спросил Пильгес, увидев на экране афишу.

– Любуйтесь, это ваш подозреваемый.

Пильгес подался к экрану и вгляделся в лицо музыканта, сидевшего за роялем на сцене Стокгольмской оперы.

– Почему вы так уверены? До Швеции довольно далеко…

– Он был вчера на церемонии, я его узнал.

– Разве вы не утверждали несколько минут назад, что не знакомы с ним? Как же вы умудрились узнать этого Тома́ Сореля?

– Невелика премудрость – ввести в поисковик слова «пианист», «французский», «концерты». Я сделаю благотворительный взнос в пользу вашего отделения полиции, чтобы вы там заменили наконец пишущие машинки компьютерами, – небрежно процедил Бартель.

Пильгес прожег его негодующим взглядом.

– Вы высокомерны, как все везунчики, но ваша выставка роскоши меня не впечатляет. Я бы не согласился здесь переночевать, как бы меня ни упрашивали. Смените тон, если хотите, чтобы наш разговор продолжился.

Бартель потупился и попросил прощения, сославшись на огромное горе – кончину жены.

– Кто вам сказал, что он француз? – спросил Пильгес, присаживаясь на край бюро.

– Манон.

– Значит, она его хорошо знает?

– Нет! – спохватился Бартель. – Она случайно повстречала его вчера в парке, он сказал, что музицирует. Сегодня утром, узнав о недомогании нашего органиста, она попросила его нас выручить.

– И он согласился…

– Уверен, что единственно с целью попасть в мавзолей.

– Почему было просто не войти в дверь? Колумбарий открыт для всех желающих.

– Он подбирался к Камилле!

– Допустим. Но зачем известному исполнителю открывать погребальную урну? Какая гнусность!

– Все сложнее… Манон не знает ничего из того, что я намерен вам сообщить. Надеюсь, что вы ничего ей не скажете.

Пильгес терпеливо выслушал рассказ Бартеля о прожитой жизни и о причинах, побудивших его покинуть Францию тридцать лет тому назад.

– Предположим, что все так и есть. Попробуем согласиться, что этому молодому человеку понадобилось взглянуть на любовницу своего отца. Не поздновато ли? Но допустим и такое. Это, конечно, правонарушение, но еще не преступление. Не вижу пока связи с кражей, которую расследую.

– Но это же очевидно! Шельмец позарился на урну моей жены, которая – я настаиваю! – никогда не была любовницей этого плута хирурга. Не добившись цели, он возвращается под покровом ночи, не находит Камиллу там, где думал ее найти, догадывается, что директор похоронной конторы спрятал урну в надежном месте и, верный своему зловещему намерению, вламывается в директорский кабинет. Вот только болван похищает не ту урну.

– Посмертная вендетта, да и только! Вам не кажется, что ваша история несколько притянута за уши? Мне, по крайней мере, как-то в нее не верится.

– Тем не менее это совершенно очевидно: он хотел преуспеть там, где оплошал его отец, похищая мою жену!

– Для чего? Чтобы пригласить ее на бал? Мистер Бартель, я призываю вас к благоразумию. Я уважаю ваше горе, но, согласитесь, все это – полнейшая бессмыслица. Сколько лет молодому человеку? Тридцать? Он выступает перед королевой Швеции, это доказывает, что как пианист он вполне успешен. Стал бы такой человек пересекать Атлантику и рисковать перечеркнуть все, чего достиг, лишь бы отомстить за отца? Причем как – похищая прах? Не знаю ни одного прокурора в городе, который согласился бы возбудить дело на таких абсурдных основаниях.

– Человек пытается похитить у меня жену, его сын заявляется на ее похороны. Вы называете это совпадением?

– Ваша жена – не комод эпохи Людовика XVI. Раз она последовала за вами сюда, значит, ее никто не похищал. Кстати, вы говорите о давно минувших временах. Разве этот молодой человек мог водить с ней знакомство?

– Конечно, он ее знал, Камилла и Раймон использовали наших детей в качестве предлога для своих встреч. Они тайком виделись то на конном манеже, то у пляжных каруселей. Там я их и застал.

– Все это было очень давно, ваша дочь не могла узнать мальчишку, с которым когда-то играла. Что до самого этого ребенка, то разве он был как-то связан с вашей женой? Они продолжали видеться?

Этот вопрос возмутил Бартеля, который решительно отмел все подобные предположения.

– Я предложу вам более правдоподобную версию развития событий. Наш пианист оказывается в Сан-Франциско – кстати, почему не с целью выступления? – и узнает из газеты о похоронах вашей супруги. Допустим, личная жизнь родителей не представляла для него тайны (как мы оба знаем, о вашей дочери этого сказать нельзя), поэтому любопытство гонит его на эту скорбную церемонию. Подружка его детства, не узнавая его, просит его спасти ситуацию, заменив органиста, и он соглашается – возможно, из желания искупить отцовские грехи. Я вижу в этом всего лишь усмешку судьбы, не лишенную поэтичности. Я допрошу его из принципа, но, поверьте моему опыту, урну с прахом вашей жены пытался открыть не он.

– Не знаю, где вы будете его искать, – буркнул Бартель, лишь еще сильнее убежденный в правильности своей версии.

– Достаточно позвонить в иммиграционную службу, и не сегодня завтра я получу его координаты.

Пильгесу надоела напрасная трата времени. Расследование определенно уперлось в тупик. Кто-то похитил неизвестно чей прах, и никто никогда не узнает зачем, хотя можно было предположить, что по семейным соображениям. Наследник, не желавший оплачивать захоронение, сначала избавился от пепла, а потом испытал муки совести и передумал; возможно, за пеплом пожаловал какой-то другой родственник. В любом случае прах, скорее всего, уже развеяли. Оставалось одно – закрыть дело.

Профессиональная добросовестность заставила инспектора позвонить из машины знакомому таможеннику и запросить данные о въезде на территорию страны некоего Тома́ Сореля. Если музыкант ни в чем не виноват, то он проживает по указанному им самим адресу. Дожидаясь результата, он ввел в бортовой компьютер «Манон Бартель», выяснил, что у нее книжный магазин, и поехал на Гири-стрит, чтобы допросить и ее, потому что не сомневался: она наверняка знает гораздо больше, чем думает ее отец.

Манон пригласила полицейского в магазин, не слишком удивленная его визитом. Она знала, кто прислал к ней сыщика. Предложив ему сесть, Манон прислонилась к кассовой стойке.

– Тесновато, но симпатично, как по-вашему? – обратилась она к гостю.

– Симпатичнее, чем дома у вашего отца, не в обиду ему будет сказано.

– Бьюсь об заклад, это он подсказал вам поговорить со мной. Он такой упрямец!

– А вот и нет, вы проиграли пари: наоборот, он запретил мне приближаться к вам на пушечный выстрел. Конечно, после этого запрета я уже не мог вас не навестить.

– Он одержим историей с поврежденной печатью на маминой урне. Но ведь это так просто – наверное, кто-то из служащих похоронной конторы уронил урну. Они поспешили взвалить вину на какого-то неизвестного, чтобы выйти сухими из воды. Это такой абсурд, я удивлена, что решили побеспокоить вас.

– Я тут в связи с немного более серьезным делом.

Инспектор рассказал ей о краже и об обвинении, выдвигаемом Бартелем против некоего Тома́ Сореля. Манон подтвердила, что беседовала с означенным господином, и подчеркнула, что тот поступил по-джентльменски, оказав ей щедрую услугу, учитывая, какого уровня это артист. В тот момент она еще не знала, с кем имеет дело, иначе не посмела бы обратиться к нему с такой просьбой.

– Позвольте, я кое-что вам покажу, – сказала она, открывая свой телефон.

На экране появилось видео концерта Тома́ в Стокгольме.

– Взгляните на выражение его лица, когда он играет!

Но Пильгесу интереснее было следить за выражением лица самой Манон. Фортепьяно было едва слышно, но для того, чтобы оценить виртуозность исполнителя, достаточно было беглого взгляда на экран.

– А теперь послушайте это! – Она включила музыкальный центр. – Это он!

Книжный магазин наполнился звуками «Утешений» Листа. Манон усилила звук. Полицейский инспектор подал ей коробку с бумажными платками, стоявшую неподалеку.

– Сейчас вам лучше не слушать такую музыку, она и из меня способна выжать слезу.

– Скажите, может музыкант, записавший этот альбом, оказаться вульгарным разорителем могил? Не знаю, с чего отец так на него взъелся, неужели из-за дурацкой родительской ревности? Увидел, что я с ним говорю, и…

– Не исключено.

– Сожалею, что он потревожил вас из-за такой чепухи.

– Это ваш знакомый?

– Повторяю, вчера я увидела его впервые в жизни. А что?

– Так, ничего.

Манон заглянула Пильгесу в глаза:

– Вы что-то от меня скрываете?

– Ничего, что я имел бы право вам рассказать.

– У вас есть изобличающие его улики? Нет, какая я глупая, вы вселяете в меня сомнение, чтобы понять, не скрываю ли что-то я сама. Старая полицейская уловка, сто раз видела это по телевизору.

– Не увлекайтесь телевизором. Поговорите с отцом, авось узнаете что-нибудь новенькое.

– Лучше с вами, чем с ним. Сядьте за стол.

– Вы крадете мой текст, это фраза из арсенала копа.

– Я стараюсь сбить вас с толку.

– Все словно сговорились сегодня морочить мне голову! Вы сами не подозреваете, что давно знакомы с Тома́ Сорелем, этим вашим пианистом, – проговорился инспектор.

Манон словно воды в рот набрала, заставив его заподозрить, что обвинения Бартеля на самом деле более обоснованы, чем он думал раньше. Для очистки совести он предложил Манон сделку.

– Я раскрою вам тайну, а вы мне кое-что пообещаете.

– Что вам обещать?

– Я думал, вы спросите, что за тайна. Обещайте ничего не говорить отцу о том, что сейчас от меня услышите. Я не шучу. Если вы меня выдадите, то гарантирую, что ваша машина, стоящая на тротуаре, будет навсегда лишена привилегии такой парковки. Я постараюсь, чтобы мои коллеги затерроризировали вас штрафами, и придется вам пересесть на велосипед. Этот город не для велосипедистов, вам потребуется вся ваша смелость.

– Я заранее в ужасе! Валяйте, даю вам слово, и нечего меня запугивать – я из тех, кто свое слово держит.

Узнав правду о прошлом матери, Манон вспомнила многое из своего детства и поняла наконец, почему ей показалось таким знакомым лицо Тома́.

– Отец рассказал вам о романе моей матери с этим врачом?

– Он утверждает, что это было легкое увлечение без последствий. Но то, что он бросил все и перетащил семью на другой край света, заставляет меня задуматься: от мелкой интрижки так не бегут.

– Готова с вами согласиться. Мама никогда ничего мне об этом не рассказывала, хотя была со мной очень откровенна.

– Мало кто из родителей рискнул бы поделиться со своим ребенком таким секретом. Не представляю, как мать может признаться дочери, что любила не ее отца, а другого мужчину.

Манон онемела. Инспектор дал ей время переварить услышанное. Она погрузилась в раздумья… и пришла к выводу, что дети не вправе судить своих родителей. Если ее мать испытывала чувства к другому мужчине, то эта глава ее жизни принадлежала ей одной, а главное, она перевернула ту страницу, оставила прошлое в прошлом. Манон вспомнила неубедительные объяснения родителей в ответ на ее вопросы о причинах переезда из Франции в Сан-Франциско. Камилла всегда была лаконичной: «Этого требовала карьера твоего отца». Всякий раз, когда Манон интересовалась, страдала ли она, оказавшись вдали от родных и друзей, мать только улыбалась и пожимала плечами. Манон настораживала сухость доводов о «требованиях карьеры». Инспектор, похоже, был прав: за всем этим маячила не легкая интрижка, а что-то посерьезнее; теперь ей оставалось только жалеть, что она не успела проникнуть в материнскую тайну, и мысленно корить мать за скрытность. Она бы сполна оценила ее признание, с замиранием сердца выслушала бы рассказ о страстной любви, и не чьей-нибудь, а своей родной матери! Кто был этот человек, заставивший трепетать ее сердце? Каким он был, что обещал, чем ее покорил? Ограничивались ли они словесными признаниями, или это была любовь в полном смысле слова?

– Думаете, Тома́ все знает? – спросила она.

– На этот вопрос можете ответить вы одна – вы знаете его лучше, чем я. Я его даже не видел. Вы по-прежнему не верите в его виновность? – спросил перед уходом Пильгес.

– Не знаю, – ответила Манон. – Он мог быть немного неуклюжим возле алтаря – это еще возможно, но все остальное… Нет, это немыслимо!

– Мне тоже в это не верится. Впрочем, как и в случайность его появления в колумбарии.

Манон немного помолчала.

– А может, у него возникло желание, чтобы его отец покоился там же?

– Я ничего не исключаю. Он говорил, в каком отеле остановился?

– Нет, но вы опоздали, – ответила Манон, глядя на часы. – Сегодня днем он улетел.

– Будем надеяться, что урна каким-то чудом появится снова, чтобы я мог отправить это дело в архив и не плодить ненужные бумажки. Если снова его увидите, шепните ему об этом словечко, мало ли что…

Пильгес попрощался и, уходя, указал Манон на ее машину, напоминая ей об условиях их сделки.

Тома́ уже долго молчал. Иногда он принимался расхаживать по комнате, поглядывая то на свою дорожную сумку, то на отца, но каждый раз с угрюмым видом возвращался на диван. В конце концов Раймону надоел его траурный вид.

– Да в чем дело-то, скажи на милость?

– Не могу оставить тебя одного, это же наш последний вечер… Последний, понимаешь?

– Сегодня на стадионе матч. Это, конечно, всего лишь американский футбол, но даже он вызвал бы у нас хорошие воспоминания. Не знаю, помнишь ли ты, как сильно болел лет в восемь за «Пари Сен-Жермен». Однажды мне захотелось тебя позлить. Они проиграли три раза кряду, и я, швырнув на пол газету, заявил, что больше за них не болею, впредь моя команда – марсельский «Олимпик». Ты больше недели на меня дулся. Я забавлялся от души, пришлось твоей матери попросить меня уняться и объяснить, что я делаю тебя несчастным. Вечером я приполз в твою комнату просить прощения, но ты долго не хотел меня прощать.

– Мне не хочется на стадион, – скупо отозвался Тома́.

– Знаешь, что ты мне тогда сказал? Что друзей в трудную минуту не бросают, вот когда ПСЖ завоюет кубок, тогда я смогу поступить как захочу, а пока команде нужна наша поддержка.

– Ну и что? Мне было всего восемь лет.

– Вот и храни верность.

– Ты имеешь в виду себя?

– Нет, твою радость жизни. Мне как никогда необходимо ее чувствовать, чтобы не винить себя еще больше.

– Ты действительно хочешь на стадион?

– С еще большим удовольствием я повел бы тебя в кафе-мороженое, но, увы, это мне не по средствам.

– Сколько времени осталось? – спросил Тома́, глядя на отца в упор.

– Я не болен смертельной болезнью.

Шутка отца не достигла цели: Тома́ направился в свою комнату.

– Прости! – взмолился отец, кидаясь ему наперерез.

– Я спрашиваю: сколько у нас осталось времени?

– Несколько часов, а может, целый день, но вряд ли больше. Я чувствую, что меня зовут, у меня уже трудности с перемещением, плохо вижу вблизи, хуже слышу – одним словом, старею!

– У меня впечатление, что все наоборот. И прекрати свой неуместный юмор, никому, кроме тебя, не смешно.

– Я не нахожу ничего смешного в неминуемой разлуке с тобой, просто не знаю ничего изящнее юмора перед лицом несчастья.

– Как насчет сострадания?

– В любом количестве, сынок, только, чур, в отношении других.

И Раймон уселся перед выключенным телевизором.

Тома́ подошел к столику.

– Оставь в покое пульт. Если бы я хотел включить телевизор, то справился бы с этой задачей сам.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты показал мне мост «Золотые ворота». И взял с собой мою урну.

– Я не против прогулки, но твой прах останется здесь, я тебя не отпускаю, ты мне еще нужен.

Раймон покивал, пряча улыбку.

– Вызывай своего друга Юбера. Прокатимся, как принцы!

Манон ходила взад-вперед, не выпуская из рук телефон. Только что она выпроводила покупателя под предлогом раннего закрытия в связи с инвентаризацией. После ухода инспектора ее не оставляли противоречивые мысли. Раз десять она порывалась отменить ужин, но по неведомым ей самой причинам передумывала. Жара казалась ей невыносимой, пришлось включить вентилятор, прежде чем сесть за стол.

Но бухгалтерия, даже простейшее сложение, никак ей не давалась. Испортив бланк, она скомкала его и взяла другой. Зато поиски давно запропастившегося счета завершились удачей: он преспокойно лежал на столике с иностранной литературой. Встав, чтобы им завладеть, Манон попала под струю воздуха из вентилятора, который вдруг напомнил ей про карусель, погребенную под песками времени. Кружащиеся деревянные лошадки повлекли ее в давно забытое лето…

Девчушка, цепляющаяся за неподвижную позолоченную гриву, раз за разом проезжала мимо сидевшей на скамейке матери. Мужчина рядом с ней улыбался до ушей и махал шляпой мальчугану, взгромоздившемуся на пожарную машину.

Машина петляла по шоссе Эль-Камино-дель-Мар, приближаясь к океану. Раймону захотелось задержаться перед виллой, парившей над Си-Клифф-авеню. Прижавшись лбом к стеклу, он залюбовался ее фасадом.

– Чем ты занимался после моего ухода? – спросил он рассеянно.

– Играл концерт за концертом.

– Ты оправдал мои надежды.

– Ты возлагал на меня какие-то надежды?

– Да, и ты оказался на высоте. Прошу тебя, не надо вселенской скорби; поверь, я не хотел тебя огорчить. Ну разве самую малость, надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Представь, нет, не понимаю.

– А потом? Не все же время ты пропадал в концертных залах!

– Потом была Софи.

– Так, Софи. Что дальше?

– Зря ты думаешь, что у меня была куча женщин.

– Я спрашивал, чем была наполнена твоя жизнь.

– Я пианист, пианисты играют на фортепьяно! Чего еще ты от меня хочешь?

– Я открою тебе один важный секрет. Я, будучи хирургом, оперировал больных.

– Ты обещал открыть секрет.

– Какой ты нетерпеливый! Слушай мой секрет: это была полная чепуха! Проводить день и ночь в больнице вместо прогулок с тобой и веселья с тобой и с твоей мамой…

– Советуешь поставить крест на карьере и пуститься в скитания?

– Иногда ты бываешь очень нудным, Тома́. Мне бы хотелось одного: чтобы, обретя наконец счастье, ты постарался больше его не упускать. Вспоминай возможности, упущенные мной, думай о том, сколько времени мы должны были провести вместе, но, увы, не провели.

– Поздновато меня учить, тебе не кажется?

– Излей свои упреки до конца, сейчас самое время. Уверен: после этого тебе станет гораздо легче.

Тома́ поддел носком ботинка валявшуюся на тротуаре пивную бутылку.

– Твой уход по-английски застиг меня врасплох.

– Поэтому я и вернулся.

– Ты вернулся из-за Камиллы.

– Я не успел с тобой проститься, ты метался по свету со своей музыкой, предоставляя мне подстерегать твои возвращения. Где мне было знать, что однажды утром мое сердце возьмет и перестанет биться? Завтра я исправлю эту ошибку, обещаю.

– Почему мы остановились перед этим домом? – спросил Тома́, подавшись к лобовому стеклу.

– Хочу попрощаться, – ответил отец со вздохом.

– Она здесь жила?

– А теперь она здесь покоится. Он отвез ее домой. Мало ему было двадцати лет тюрьмы… Едем дальше!

Машина проехала еще немного и достигла стоянки у спуска к Бейкер-бич. Тома́ попросил водителя подождать: ему, мол, пришла охота подышать морским воздухом, прежде чем снова нырнуть в город.

– Так я и думал! – ответил водитель со смехом. – Может, и для меня немножко найдется? – Он подмигнул. – Покатаю вас бесплатно, еще и подожду.

– Вы это о чем? – не понял Тома́.

– Вы уже минут двадцать беседуете с птичками. Ну и хороша у вас «дурь»! Мне тоже бывает одиноко в этой машине ночами, мне бы очень пригодилось немного вашего классного курева.

– Лучше я расплачусь, – ответил Тома́, открывая дверцу. – «Дурь» за рулем? Ну, вы даете!

Раймон подошел к кромке прибоя и оглянулся. Его взгляд был прикован к стоявшей на холме белой вилле с синими ставнями, перед которой они останавливались.

– Бейкер-бич – место что надо, – сказал он. – Пойду пройдусь, вдруг она заметит меня из окна? Это не совсем то, о чем я мечтал, но нельзя ведь получить все сразу. И потом, согласись, здесь великолепная панорама!

– Это как посмотреть, – пробурчал Тома́.

– Не будь эгоистом. У тебя вся жизнь впереди, тебе решать, как с ней поступить. Приедешь выступать в Дейвис-холле – а я знаю, ты сдержишь обещание, – выдели часок, чтобы приехать прогуляться по этому пляжу. Ты будешь думать обо мне, здесь это будет веселее, чем в любом другом месте.

– Да уж, то еще веселье!

– Ты смотришь в лорнет с неправильной стороны. Ты думаешь о том, чего нет. А ты подумай о том, что было, – обо всем том, что нам посчастливилось сделать вместе. Помнишь наш велопоход по замкам Луары? Дни напролет я заставлял тебя крутить педали, зато вечерами…

– …ты водил меня на светомузыкальные шоу. Шамбор, Шеверни, Блуа, Шомон… Все бы хорошо, если бы не моя натертая седлом задница!

– Ты забыл Амбуаз. Зато никто не заставлял тебя рано ложиться спать, у нас обоих гудели ноги и рябило в глазах. Однажды ты совершишь такое же путешествие с сыном или дочкой, будешь, как я, крутить педали, то и дело оглядываясь назад… Так что видишь – пожалуй, это и есть быть отцом, вот так всё просто: прокладываешь путь и не перестаешь оборачиваться.

Пройдя несколько шагов, Тома́ опустился на песок и уставился на горизонт. Отец, подойдя, слегка толкнул его локтем:

– Смотри, опоздаешь на ужин. Можно мне с тобой?

– Тебе невозможно отказать.

– Я аккуратненько, вот увидишь. Буду паинькой. Могу вообще сесть в баре, буду слушать разговоры соседей, мне полезно потренироваться в английском. Мало ли что ждет меня там.

– Как оно вообще – там?

– Лучше поторопимся, хуже нет заставлять женщину ждать.

Возвращаясь с пляжа по извилистой тропинке, Раймон остановился и хитро улыбнулся:

– Собери с песка сухие водоросли и спрячь в карман. Предложишь их водителю и пообещаешь ему незабываемый вечер.

В городе уже наступил вечер, а Манон не заполнила даже одной странички в своей инвентаризационной тетради. Мыслями она унеслась далеко от своего книжного магазина и от Сан-Франциско.

Деревянные лошадки превратились в настоящих пони, вышагивающих круги по песку в манеже.

Всякий раз, когда Манон оказывалась перед матерью, та ей ободряюще махала. Мужчина, беседовавший с ней на скамейке и не выпускавший ее рук из своих, наоборот, не обращал внимания на своего сына, гордо державшегося в седле.

В витрину постучали, Манон испуганно вздрогнула. На тротуаре стоял Тома́.

– Я не очень опоздал? – спросил он, когда она открыла ему дверь.

– Я не знаю, который час.

– Мы идем ужинать?

Она хотела захватить с собой плащ, но Тома́ рассоветовал, указав на безоблачное небо. Задрав голову, Манон убедилась, что он прав, и ограничилась зонтиком.

– Это все? – спросил Тома́, когда она захлопнула дверь магазина.

– В каком смысле?

– Ни сигнализации, ни железных штор? Что, город поборол преступность?

– Просто забыла! – созналась она, возвращаясь.

Штора уже была наполовину опущена, когда Тома́ посоветовал Манон остановить ее.

– Думаете, заело? – спросила она.

– Нет, просто маленький вопрос. Вы торгуете дамскими сумочками?

– Странный вопрос! У меня книжный магазин.

– Вот и я так подумал. Тогда там в витрине осталась ваша сумочка.

Манон отперла дверь, забрала сумочку и включила сигнализацию.

– Все в порядке? – спросил ее Тома́ на улице.

– Да, конечно. Я заказала столик… вот только где? Ну, конечно, столик на двоих в Greens, это за Музеем современного искусства, на набережной. Вы не против вегетарианской кухни? Молочное, яйца, рыба – я ем все, вот только в последнее время перестала есть зверей: они едят друг друга, если еще и нам подключаться, то их совсем не останется.

– Не знал, что коровы и овцы стали плотоядными, – возразил Тома́, глядя на нее с подозрением.

– Вы правы. Но вы же улавливаете общую идею?

– Вы уверены, что все в порядке?

– Минуточку, я приехала на машине, обычно я оставляю ее перед магазином, но…

Манон развернулась, хотя они прошли уже метров сто.

– Уф! Стоит! Я ничего не сказала, так с чего бы ему осуществлять свои угрозы?

– Вам кто-то угрожает?

– Ничего подобного, я о контрактнике, вам это было бы смертельно скучно.

Тома́ ускорил шаг и нагнал стремительно удалявшуюся Манон.

– Если поразмыслить, то сегодня я не отказалась бы от сочного стейка, один разок не считается.

– Хотите, я сяду за руль?

Не слушая его, она стала рыться в сумочке. После долгих поисков ключи нашлись. Открыв дверцы «приуса», она пригласила Тома́ в пассажирское кресло.

– Вас что-то гнетет? – спросила она, выруливая на набережную.

– Ничего, кроме того, что вы дважды проскочили на красный. Не беда, с кем не бывает.

– Вы про ужин с незнакомым мужчиной на следующий день после похорон матери? Впрочем, совершенно незнакомым вас назвать нельзя, поэтому мое прегрешение можно извинить.

– У вас был неудачный день?

– Денек был полон сюрпризов.

– Хороших или плохих?

– Иди знай… Работа не задалась, поэтому день скорее пропал.

– Сосредоточьтесь на дороге, чтобы мы смогли обсудить все это за столом.

Манон резко свернула и влетела на стоянку перед бывшими казармами.

– Когда-то здесь был форт, – сказала она, выходя из машины. – Теперь музей, театр, рынок натуральных продуктов и наш ресторан.

Тома́ открыл дверь заведения и пропустил Манон вперед. За стойкой уже сидел его отец. Увидев сына, он подмигнул. Тома́ остолбенел и не обратил внимания на встретившую их распорядительницу.

– Вы предпочитаете поужинать с ней? – спросила его Манон.

– С кем?

– С женщиной в баре. Она, похоже, не против.

Тома́, не отвечая, направился к их столику.

Официант предложил им две карты, и они стали молча изучать меню.

Тома́ не понимал ничего из написанного.

– Вы знаете, что такое cheak pea hush pupple? Или urban macro bowl?

Манон заказала салат из авокадо с острым тофу, Тома́ последовал ее примеру.

– Когда умер мой отец, – заговорил он, – я запретил себе плакать, даже на его похоронах. Но через несколько дней я не выдержал. Понимаю, ваши мысли сейчас далеко, не заставляйте себя, мы можем сократить ужин.

– Вы – букет противоречий, – фыркнула Манон.

– Почему?

– То вы безупречный кавалер, то отъявленный наглец.

Тома́ прищурился:

– Я сказал что-то обидное?

– Мама заставляла меня надевать шлем, без него мне нельзя было сесть на пони. Мне было стыдно, ведь другие дети катались без шлемов. Один мальчишка из нашей группы потешался надо мной, дразня «кокосовым орехом». Он же немного погодя поделился со мной блинчиками, потому что моя мать забыла кошелек. В другой раз он растоптал замок из песка, на сооружение которого у меня ушло полдня, а назавтра он же помог мне возвести новый. Однажды я ела мороженое, он толкнул меня локтем, и мороженое забрызгало мне все лицо, ужасно рассмешив присутствующих и, что хуже всего, мою мать. То же чудовище помогло мне встать, когда я упала с качелей, и позвало мою маму, чтобы она занялась моей коленкой. Пока она ее перевязывала, он был рядом, утешая меня. А теперь, Тома́, рассказывайте, что вы делали на ее похоронах и зачем вы мне солгали.

Тома́ посмотрел ей прямо в глаза:

– В другое лето одна девочка стащила мой синий самосвал с опрокидывающимся кузовом, отцовский подарок, которым я ужасно дорожил, и нарочно его сломала. Отец тоже заставлял меня надевать головной убор на солнце, хотя другие дети играли на пляже с непокрытыми головами. Морская фуражка с вышитым на козырьке желтым якорем, которую он мне купил, была вечным моим унижением. Ужасная девчонка, о дружбе с которой я почему-то мечтал, дразнила меня Попаем. Я первым вас узнал, лишь только увидел в парке.

– Браво, только это не ответ на мой вопрос.

– Я прилетел из-за желания моего отца присутствовать на погребальной церемонии.

– Это притом что ваш отец умер. – После этих слов Манон выпила до дна свой бокал вина. – Он внес это пожелание в свое завещание?

– Нет, он сам мне о нем сообщил.

– Отец просил вас представлять его на похоронах моей матери, когда она умрет?

– Не совсем так, ему понадобилось присутствовать на них самому.

– Но он же мертв!

– Да, уже пять лет.

Манон потребовала жестом, чтобы официант немедленно налил ей еще вина.

– Прошу меня извинить, но здесь кое-что не сходится.

– Если я расскажу вам все как есть, то вы сочтете меня сумасшедшим. Будет очень жаль, потому что вы, вероятно, единственный человек в целом свете, с которым я могу этим поделиться.

Манон залпом выпила второй бокал и поставила его на стол. По-пиратски, тыльной стороной ладони утерев губы, она с вызовом уставилась Тома́ прямо в глаза.

Он, выдерживая ее взгляд, поведал ей часть своей истории – только часть, началом которой послужила странная сигарета и еще более странное появление призрака.

– Согласен, во все это нелегко поверить. Я сам себе кажусь умалишенным, – сознался он.

– Отец явился с того света, чтобы попросить вас сопровождать его на похороны моей матери? – спросила Манон, одновременно показывая официанту, что ее бокал нужно наполнить до краев.

– Если хотите знать мое мнение, «тот свет» сильно отличается от нашего расхожего о нем представления. Я много раз пытался выудить у него эту тайну, но он был тверд как скала, если можно так сказать о призраке… Похоже, если бы он раскололся, то его сразу отозвали бы обратно на небеса.

– Как занимательно! – Она покачала головой, цокая языком.

– Это все, что я знаю, клянусь! Смею вас уверить, отец предстал передо мной не в саване и не волочил за собой ядро, – усмехнулся Тома́, чтобы скрыть смущение.

– Каким же он перед вами предстал? – резко спросила Манон. – Вопрос задан, разумеется, из чистого любопытства.

– Говорю же, сидящим в том кресле, в котором при жизни имел привычку читать. Это в первый раз…

– Я спрашиваю про его внешний облик, – с иронией уточнила Манон.

– Он был очень похож на себя живого: белая рубашка, фланелевые брюки, приталенный пиджак. И выглядел гораздо моложе, чем… ну, вы понимаете.

Манон покачала головой, покусала губы, хлебнула вина.

– Он прилетел вместе с вами в самолете?

– Да, и не зря. В полете одному пассажиру стало плохо, и мы его спасли. То есть спас, конечно, он, я только следовал его инструкциям.

– Иначе ничего не вышло бы, вы же не врач, – поддакнула Манон с сарказмом, которого Тома́ от волнения не уловил.

– То же самое твердила женщина в соседнем кресле, но ее никто не слушал. Это ее так бесило, вы бы только видели!

– Могу себе представить. Что было дальше? Вы на пару с папой посадили самолет?

– Нет, но дальнейшее еще невообразимее, я даже не знаю, с чего начать…

– Стоп! Лучше прерваться здесь. У вас такое бурное воображение, что вам лучше сменить занятие и вооружиться пером. Вы произвели бы сенсацию, это я вам как книготорговец говорю! Только, чур, не обижаться, меня среди ваших будущих читательниц не окажется, фантастика не относится к моим излюбленным жанрам.

– Вы ни слову не верите в моем рассказе.

– Хотите, поменяемся местами? Я займу ваше, вы мое; я задам вам тот же вопрос, когда иссякну. Что вы мне, по-вашему, ответите?

– Процитирую место из одной книжки, которую прочел давным-давно.

– О чем же там повествовалось?

– Там было написано, что некоторые сюжеты, кажущиеся невозможными, могут осуществиться, если очень сильно захотеть в них поверить вдвоем. Можно мне тоже задать вам один вопрос?

– Мы так далеко зашли, что…

– Вспомните детство, когда наши родители молча любили друг друга. Вам рассказывали в те годы сказки про фей и демонов? Верили вы в этих существ со сверхъестественными способностями? Мечтали о фантастических мирах?

– А как же, как все дети.

– Что произошло потом?

– Потом женщина, рассказывавшая мне все это, ушла в мир иной. Не далее как вчера, – ответила Манон.

– Ну а мой отец вернулся с другой сказкой, и это напомнило мне, почему я стал пианистом, потому мне и захотелось изо всех сил ему поверить, даже рискуя выставить себя на посмешище. Теперь моя очередь попросить вас об обмене ролями. Только представьте, что сегодня, завтра, через пять лет мать снова предстанет перед вами и попросит об услуге, от которой будет зависеть ее вечная посмертная жизнь. Как бы вы поступили? Рискнули бы прослыть помешанной или отвернулись бы от нее?

Манон попросила налить ей еще вина, и Тома́ напомнил ей, что это будет уже четвертый бокал.

– Мне захотелось проветрить голову, я приглашаю мужчину поужинать – и что же? Он рассказывает, что путешествует в компании призрака своего отца. Если, услышав все это, я шлепнусь навзничь, точно ли в этом будет виновата бутылка бордо? – ответила она уже слегка заплетающимся языком.

Тома́ оглянулся на бар, где Раймон развлекался подслушиванием беседы только что образовавшейся парочки. Это не ускользнуло от внимания Манон.

– А я чуть не закатила вам сцену на входе! – хихикнула она. – Вы конечно же следите за своим папашей!

Тома́ обошел эту ее реплику молчанием. Вскоре он сообщил, что намерен заплатить и проводить ее домой.

– Ничего подобного, вечер в разгаре, я хочу десерт!

И она щелкнула пальцами, подзывая официанта.

– Мне бы чего-нибудь тонизирующего. Шоколадного, с двумя ложечками. И еще бокал вина. Вы любите шоколад? – обратилась она к Тома́.

– Да, я смотрел на него, – ответил наконец он. – Я позволил ему прийти сюда, но с условием, что он не станет нам мешать.

– Ваша убежденность очаровательна, – сказала Манон со вздохом.

– В прошлый раз вы так говорили про мою неуклюжесть.

Она посмотрела на него с любопытством:

– Моя мать и ваш отец… Вы давно про них знали?

– Нет, он открыл мне глаза, только когда вернулся и только потому, что ему понадобилась моя помощь.

– Иначе он так и оставил бы эту тайну у себя в могиле, – иронически подхватила она. – Выкладывайте все, меня это касается не в меньшей степени, чем вас.

– Я мало что могу вам сообщить. Да, они любили друг друга тридцать лет, сначала встречаясь каждое лето, а потом, после того как ваши родители переехали сюда, это была уже любовь на расстоянии.

– Такова версия вашего папаши или ваши собственные фантазии! Где доказательства, что это не было всего лишь мимолетное увлечение?

– Теперь вы понимаете, почему при нашей встрече я избрал молчание? Я вам не солгал. Как бы вы отреагировали, если бы я представился и немедленно все выложил?

– Вы правы, я бы сразу вас прогнала, потому вы и прикусили язык.

– Наверное. Теперь я об этом сожалею.

– Почему?

– Доедайте свой десерт, я вас провожу, в вашем состоянии нельзя садиться за руль, и потом, дальнейшее было бы осложнено прошлым наших родителей.

– Что за «дальнейшее»?

– То, которое дорисовываешь только в голове, а жаль, – сказал Тома́, косясь на соседний столик.

Манон проследила за его взглядом и прыснула.

– Он пересел за столик?

Раймон с лукавым видом заверил сына, что спасет его из передряги, в которой тот оказался по собственной вине, после чего Тома́ снова произнес не свои, а чужие слова:

– Дело было пасмурным днем. На вашей матери было голубое платье в цветочек, вы были одеты так же, вас можно было принять за сестер. Мой отец подарил вам конфеты, ваша мать не возражала. Пока вы играли в классики, они сидели на скамейке и тайком держались за руки. Вы подошли к ним с вопросом, кто этот господин, ваша мать ответила: «Летний друг, милая». Вы убежали играть, радостная и ни о чем не подозревающая. Потом наступила осень, и вы снова спросили мать, что за человек подарил вам тогда конфеты. Тогда она опустилась на колени и открыла вам правду, взяв с вас слово хранить ее в тайне. В тот год, когда вам исполнилось десять лет, у вас были все шансы на победу в танцевальном конкурсе, но вы поскользнулись на уроке спортивной гимнастики на акробатическом бревне и сломали ключицу. Вы были безутешны, мать повезла вас в Нью-Мексико, чтобы отвлечь. Такие путешествия вдвоем с матерью стали традицией, каждый год вы куда-нибудь отправлялись на День благодарения: в Каньон Антилопы в Аризоне, на Большое Соленое озеро в Юте, в Йеллоустонский парк, в Новый Орлеан, на Ниагарский водопад, в Батон-Руж и на Миссисипи, на гору Рашмор. На ваше шестнадцатилетие вы посетили вдвоем Рим и Венецию. Вы хорошо учились, но были дерзкой, за это вас отчислили из городского колледжа Сан-Франциско. Ваш отец сделал щедрый взнос, и вас приняли обратно. В пятнадцать лет вы болели за хоккей на льду, вашей командой была «Сан-Хосе Шаркс», а не «Сан-Франциско Буллз». Мать подозревала, что вы влюблены в нападающего Билла Линдси.

– Тут она была неправа, я сходила с ума не по этому страшиле, а по Тодду Харви, и не в пятнадцать, а в семнадцать лет… Но откуда вы, собственно, все это знаете?

Официант принес счет в кожаной папке и положил его перед Тома́.

– Это я вас пригласила, мы так не договаривались! – И Манон попыталась забрать счет.

Но Тома́ еще раньше незаметно сунул официанту свою кредитную карточку, теперь ему осталось расписаться и забрать ее.

– Не знаю, как вы провернули этот фокус, я ничего не видела! – возмутилась Манон.

– Вот такой я неуклюжий, – ответил Тома́, вставая.

Задержавшись у соседнего столика, он попросил отца вернуться без него. Раймон вздохнул и исчез.

Манон шаткой походкой достигла своей машины, бросила ключи Тома́ и назвала своей адрес.

«Приус» ехал по Калифорния-стрит. Внутри с первой минуты царило гробовое молчание. Наконец Манон его нарушила.

– В конце концов, почему бы нет? Каждый скорбит как может, если вам понадобилось таким способом продлить отцовское существование – валяйте, ваше право. Я, между прочим, вообще не пью, потому меня так и развезло. Завтра проснусь с кошмарной мигренью, она уже дает о себе знать. Этот вечер будет напрочь вычеркнут из моей памяти.

– Я убеждал себя в том же самом – после того косяка…

– Выкладывайте-ка! – Тяжело дыша, она опустила стекло. – Откуда у вас такие познания обо мне?

Они уже приехали, Тома́ затормозил у тротуара, обернулся, взял с заднего сиденья сумку и положил ее Манон на колени.

– Это ваше.

– Что это?

– Шкатулка, отец хранил в ней письма вашей матери. Если вам удастся найти его письма к ней, то я буду очень благодарен, если вы перешлете их мне. Я тоже написал вам один мейл, только не отправил из страха, что после него вы больше никогда не захотите со мной разговаривать. Я его распечатал, страница на дне сумки.

Манон уставилась на Тома́, неспособная вымолвить ни слова и непонимающая чувства, охватившего ее в момент прощания. Ей хотелось побыть с ним еще, хотелось, чтобы он продолжил рассказ об ее детстве, поведал еще что-нибудь о ее матери. Она забросала бы его вопросами, в этот раз уже без заносчивости и без скептицизма, как ни мало все это дружило с логикой, – лишь бы слышать его голос, лишь бы не возвращаться домой одной. Но Тома́ молчал. Она вышла из машины, сделала несколько неуверенных шагов – и вернулась.

– Я тут вспомнила, что это моя машина.

– Конечно, – виновато ответил Тома́ и отдал ей ключи. – Я провожу вас до дверей.

– Сама справлюсь! – отрезала она и направилась к дому.

– Сомневаюсь, – сказал Тома́ ей вдогонку.

В следующую секунду ему пришлось броситься ее спасать: она медленно сползала по фонарному столбу, к которому прислонилась, чтобы устоять.

Тома́ помог ей выпрямиться, подождал, пока у нее пройдет головокружение, и поддержал ее под локоть, пока она взбиралась по ступенькам.

– Доберетесь до постели?

– У меня студия, добираться недолго. Подождите уходить. что вы имели в виду, говоря, что «дальнейшее было бы осложнено прошлым наших родителей»?

Тома́ внимательно на нее посмотрел, подошел и поцеловал в губы.

– Спокойной ночи, Манон.

Пятница, 3 часа ночи

Вернувшись домой, Манон надолго встала под душ, чтобы прогнать хмель. Эта цель была достигнута, но головная боль не прошла.

Натянув длинную футболку, она села по-турецки на ковер и долго смотрела на шкатулку, прежде чем набраться смелости ее открыть. Наконец, сделав глубокий вдох, она подняла крышку.

Вид конвертов, подписанных почерком ее матери, сильно ее взволновал.

Она схватила первое письмо, адресованное Раймону двадцать лет назад.

Любовь моя, такая далекая и такая близкая,

прошел год. Квартира, где мы поселились, невелика. Как же мне не хватает моего французского дома, – не так сильно, как вас, но это связанные воспоминания. Я превратила свою комнату в убежище и собрала в ней оставшиеся у меня памятные вещи. Несколько фотографий, сделанных вами летом. Я смотрю на них в восхищении, как восхищаются летними закатами, в ослеплении и грусти из-за ухода дня, но при этом в надежде на скорое утро.

В маленькой застеленной ковром прихожей я поставила свой черешневый книжный шкаф со всеми моими любимыми книгами, с которыми провела столько вечеров, которые мы обсуждали, сидя на скамейке. Гостиная – большая светлая комната окнами на залив, мебель с патиной времени иногда отражает блеск океанских волн. Диван накрыт разноцветным пледом. Помните его? Вы похвалили его в том магазинчике на Гранд-рю. Назавтра я вернулась туда и тайком его купила. Сидя за письменным столом, я могу любоваться всем заливом Сан-Франциско. Справа Бэй-Бридж, Телеграфный холм с башней Койт-тауэр – смешное название, не правда ли? Представьте, ее завещала возвести после своей смерти одна необычная женщина. Она курила сигары и носила брюки задолго до того, как это стало приемлемо. Она была помешана на азартных играх и одевалась как мужчина, чтобы посещать сугубо мужские игорные заведения. Замечательная женщина, я завидую ее отваге! Свое состояние она завещала городу. Годами люди, стоя на вершине этой башни, приветствовали суда. Я тоже побывала наверху, любовалась оттуда кораблями. Понимаю, я рассказываю малоинтересные вещи, но что еще вам рассказать и при этом не ранить вас? Манон привыкает к новой жизни, я так боялась, что ей навредит поспешный отъезд. Она уже болтает по-английски, то есть справляется, и очень неплохо. Она моя сообщница и лучшая подруга, а мне помогает забыться обязанность быть любящей матерью, которая так ей нужна. Она здорово вымахала, я уже угадываю в ней удивительную женщину, которой она в один прекрасный день станет. У нее нелегкий характер, порой мне приходится ее усмирять, изо всех сил скрывая, как сильно она меня восхищает – день ото дня все сильнее. Она снова занялась танцами, ее преподаватель уверяет, что она очень одарена. Надеюсь, она не захочет стать балериной, это занятие связано с ужасными страданиями, но, если она этого пожелает, я не стану ей препятствовать, потому что перед ее могучей волей ничто не устоит, а уж если взбунтуется ее дух…

Сейчас три часа дня, скоро я поеду за ней в школу. Сегодня приятная погода, окна открыты, я слышу звяканье снующих по городу канатных трамваев. В старинном трамвае можно кататься, стоя на внешней подножке. Ветер треплет волосы, это пьянящее ощущение, немного похожее на то, как чувствовал себя пассажир старого парижского автобуса на задней площадке.

Вечерами, вдыхая запах океана, я мысленно уношусь далеко-далеко, дышу ароматом другого моря, где мы вместе смотрели на уходящий в темную даль полуостров и где вечерами мигали фонарями рыбацкие лодки.

Для меня вы тот, кому можно все рассказать, тот, кто понимает, кто любит. Поэтому я знаю, что вы поймете все, что я пытаюсь выразить словами, порой такими неуклюжими.

Любовь моя, бывшая для меня всем на свете, вы знаете, что я никуда не уехала, ибо память о вас хранится в моем сердце, как песня.

Камилла

Манон сложила письмо и убрала обратно в конверт, чтобы начать читать другое.

Любовь моя, такая далекая и такая близкая,

ваше письмо меня очаровало. Как всегда по четвергам, я пришла за почтой до востребования. Каждый раз в почтовом отделении я чувствую себя разведчицей, забирающей послание чрезвычайной важности. Такое уж ли это преувеличение? Правда, за мной никто не следит. Манон в школе, а он не знаю где, он вечно в разъездах.

Не хочется вас тревожить, но чтобы вы поняли, как мне важно вам написать, признаюсь, что с недавних пор я испытываю легкое недомогание. Честное слово, ничего серьезного. Вас, врача, я не стала бы обманывать. Но, потеряв однажды сознание на улице, я испугалась, что умру. Придя в себя, я испытала жуткий страх, что со мной что-то случится до того, как я успею все-все вам рассказать.

После того как Манон засыпает, мой дом пустеет. Нет вас – вас, который десять лет назад вернул мне мою молодость. К тому времени я была уже только матерью, дочь наполняла мою жизнь, я жила исключительно ради нее. Моей единственной целью и перспективой было сделать ее счастливой. Мои дни были подчинены ее расписанию: утром я отводила ее в школу, потом ждала, когда надо будет ее оттуда забрать. Я вела ее за руку домой, потом она сидела рядом со мной и рисовала, пока я не укладывала ее спать. По средам, если позволяла погода, мы устраивали пикник.

Когда наступали каникулы, по будням мы часто спали вместе, потому что ее отец появлялся только на выходные. Помню один летний день, был полдень, великолепная безветренная погода, спокойное море. На пляже не было ни души, Манон с аппетитом ела сэндвич, сидя в лодке, вытащенной на песок.

Я читала, как вдруг мужской голос у меня за спиной произнес:

– Если бы у этой девочки была не такая очаровательная мамаша, я бы ее отчитал.

Я подняла голову, встретилась с вами взглядом и сердито ответила:

– Это за что же?

– Я все утро чистил свою лодку, а теперь там крошки.

Вы ушли, но немного погодя вернулись с бутылкой розового вина и двумя бокалами. Ваш сын катался на пони в манеже неподалеку, и вы предложили мне записать туда дочь. Вы были так красивы, так прямы. Ваш взгляд возродил во мне давно умершую женщину. У любви свои законы.

Я записала дочь на уроки верховой езды. Каждый день мы сидели на скамейке и смотрели на наших детей. Я молчала, вы уважали мое молчание. Вы деликатно воздерживались от рассказов о своей жизни, как и я. Те мгновения, которые мы проводили вместе, принадлежали только настоящему и нам. Однажды Манон подошла к вам и сказала: «По-моему, мама вас очень любит». Я покраснела.

Дальнейшее вы знаете, любовь моя, но я должна была сказать вам, какой замечательный подарок вы мне сделали. Манон выросла в чудесную молодую женщину, а благодаря вам – и я тоже, навеки.

Но как это трудно – быть благоразумными!

Камилла

Манон читала письма матери всю ночь и прочла все до одного. Уже ложась спать, она вспомнила слова Тома́.

Она бросилась к сумке и нашла его записку.

При первых проблесках зари она распахнула окно и вдохнула запах океанских брызг.

Пятница, 10 часов утра

Тома́ ехал к пляжу Бейкер-бич. Сидевший с ним рядом Раймон ласково похлопал его по руке.

– Нам повезло, погода как на заказ, – сказал он.

Тома́ промолчал.

– Вчерашний вечер закончился хорошо?

– Лучше не бывает.

– Спрашивается, благодаря кому? – подхватил Раймон. – Хотя напоить девушку – невелика наука. Ее я винить не стал бы: ты выбрал вино отличного урожая.

– Это ты научил меня выбирать вино.

– Неужели? Я и забыл.

– Мне так будет тебя не хватать! – не выдержал Тома́.

– Знаю, взаимно. Роли меняются: наступает моя очередь тебя опекать.

– Ты будешь счастлив там?

– Не беспокойся, я профессионал. Всю жизнь я старался ловить мгновения счастья, иногда мне это удавалось, случалось даже срывать банк, так было с твоим рождением. У меня и сейчас неплохо получается. Как, по-твоему, я добился этой увольнительной? Ты знаешь другого такого же ловкача, как твой отец?

– Я знаю твою гордыню, я ее унаследовал.

– Смотри не злоупотребляй ею, сынок.

Машина подъехала к пляжу и остановилась на пустой стоянке Бейкер-бич. Тома́ отпустил водителя. Открыв дверь, он взял свою дорожную сумку и сделал отцу жест следовать за ним.

Они побрели по песку. Раймон огляделся и указал на ближнюю дюну.

– Вон там, наверху, будет в самый раз.

Тома́ уже начал подъем, когда у него в кармане завибрировал мобильный телефон.

– Ты где? – спросила Манон.

– На Бейкер-бич, – ответил он.

– Я приеду максимум через двадцать минут.

– Думаю, мне лучше побыть одному.

– Я знаю, что ты собираешься сделать, я прочла твое письмо.

– Прочла и тем не менее звонишь безумцу, написавшему его?

– Я повстречала пианиста. Он обещал мне, что самая безумная история может осуществиться, если поверить в нее вдвоем. Мне хочется, чтобы он сдержал свое обещание. Ты помог мне ради моей мамы, я помогу тебе и твоему отцу. Дождись меня.

Стоя на вершине песчаной дюны, Раймон восторженно озирал горизонт. Тома́ подошел к нему и сел рядом.

– Нельзя заставлять женщину ждать, а мы всю жизнь только и делаем, что ждем их, что поделать, такой вот у нас дурацкий мир.

– Ты подслушиваешь мои телефонные разговоры?

– Я ни при чем, это все волны… Странное дело, у меня в голове звучит музыка.

– Это мелодия, которую я сочинил этой ночью.

– Ты теперь композитор?

– Я всегда сочинял музыку, но ее еще никто не слышал.

– И напрасно, это очень красиво, похоже на припев песни. Ты придумал для нее название?

– «Влюбленный призрак», – ответил Тома́.

Раймон украдкой улыбнулся, как всегда делал, чтобы скрыть чувства.

Они сидели бок о бок, храня молчание. Тома́ то и дело поглядывал на часы, и всякий раз отец тихо советовал ему не волноваться, она едет. Время шло, Раймон все больше веселел.

– Вот и она! – воскликнул он вдруг. – Встань, встреть ее, не развалишься, только отряхни песок со штанин.

На Манон были черные джинсы и белая приталенная блузка. На плече у нее висела большая льняная сумка, добавлявшая ее облику еще больше изящества.

– Я гнала как сумасшедшая, – сказала она, ставя сумку к ногам Тома́.

Он молча смотрел на нее. Она вернула ему его вчерашний поцелуй.

– Ты был прав, я все вспомнила. Ночью я прочла все мамины письма и твою записку, поэтому…

Она покосилась на две матерчатые сумки у их ног. Ручки сумок переплелись.

– Только я не знаю, как поступить, чтобы исполнить их волю, – призналась она.

Тома́ наклонился и достал урну своего отца. Манон взяла из сумки урну своей матери.

– Я съездила в родительский дом, чтобы забрать ее для их последнего путешествия. Папа ничего не желал слышать, но я не оставила ему выбора. Мы поспорили, он будет на меня зол несколько недель, но потом успокоится. Он никогда не мог долго сопротивляться своей дочери. Может, надо произнести какие-то слова? – взволнованно спросила она.

Раймон дал Тома́ понять, что это лишнее, потому что время поджимает. Но на этот раз Тома́ проявил упрямство.

– Никто не может требовать, чтобы вы хоронили своих родителей дважды, даже они сами. Мы поступим гораздо веселее.

– Он здесь? – спросила Манон.

Тома́ ответил утвердительным кивком. Раймон следил за ними с растущим нетерпением.

– Ты видишь и мою маму тоже?

– Нет, но отец дает мне понять, что она тоже здесь. Откроем урны, время пришло.

Так они и поступили, проявляя бесконечную осторожность. Тома́ пересыпал прах отца в урну Камиллы и громко провозгласил:

– Властью, врученной нам вами, объявляем вас соединенными навеки!

Манон было забавно за ним наблюдать.

– Ты забыл предложить им поцеловаться, не нарушай традицию, – подсказала она.

И тогда Тома́ встряхнул урну, как просил его отец.

В тот момент, когда Манон развеяла пепел, на пляже возникла фигура Камиллы.

Она радостно бросилась к своему летнему спутнику и повисла у него на шее.

– Полагаю, что с поцелуем эти двое справились… – засвидетельствовал Тома́.

Камилла и Раймон повернулись к своим детям. Оба святились счастьем, Тома́ тоже не удержался от улыбки. Манон не сводила с него взгляд.

Постепенно две фигуры растаяли вдали. Прежде чем исчезнуть, Раймон попросил Камиллу подождать, он должен был что-то сказать сыну напоследок, несколько слов, важных для них обоих.

Он подошел к Тома́ и прошептал ему на ухо:

– Я кое-что знаю, тебе нелишне будет это услышать. Это – главное, и ответ на твой вопрос настолько очевиден, что я удивляюсь, почему так долго не мог его нащупать. Долой стыд, пускай проваливает к дьяволу! Я отправляюсь в рай, потому что люблю тебя, сынок. Это и есть «быть отцом», и я – твой отец навечно, навсегда.

День спустя, совершив три авиаперелета, Тома́ вышел на сцену Варшавской оперы и сел за рояль.

В этот вечер он опять играл Рахманинова, но на этот раз Второй концерт увлек его гораздо дальше русских равнин и Сибири – через Тихий океан, на калифорнийский пляж Бейкер-бич.

«Сезар и Розали» – фильм французского режиссера Клода Соте, вышедший на экраны в 1972 г., в главных ролях Роми Шнайдер, Ив Монтан и Сами Фрей. – Прим. ред.

Раймон Девос (1922–2006) – бельгийско-французский юморист, комик и клоун. – Прим. перев.

«Лентяй» (в других переводах также «Шалопай», «Двоечник») – знакомое каждому французскому школьнику стихотворение Жака Превера (1900–1977) о не слишком прилежном ученике, который не слушает учителя и, даже отвечая у доски, мысленно уносится в свой мир. – Прим. ред.

В культовой сцене криминальной комедии Жоржа Лотнера «Дядюшки-гангстеры» (1963 г.) стареющие мафиози пьют на кухне самогон «с нотками яблока и свеклы», и персонаж Жана Лефевра, прослезившись, произносит: «Здесь есть вкус яблока» – слова, ставшие крылатыми для нескольких поколений французов. – Прим. ред.

Отрывок из стихотворения Альфонса де Ламартина (1790–1869) «Одиночество», пер. с фр. Бенедикта Лившица.

«Gloria in excelsis Deo» (лат.) – «Слава в вышних Богу», начало христианского гимна, известного как «Глория» и «ангельский гимн», входящего в чин католической литургии. – Прим. ред.

Dignité (фр.) – достоинство. – Прим. пер.

Полковник Горчица (англ. Colonel Mustard) – персонаж популярной настольной игры Cluedo, в которой имитируется расследование убийства в загородном особняке; библиотека – одно из возможных мест убийства в игре. – Прим. ред.