Тяжелое тело Боинга 767 мягко шмякается о взлетную полосу, и по салону мгновенно разносится шквал аплодисментов. А еще говорят, что русские не умеют радоваться. Двадцать с хером лет я летаю на свою вторую родину, и каждый раз в самолете хлопают и улюлюкают, словно старик Мерккьюри ожил и в костюме стюардессы исполнил Богемскую рапсодию.

— Мы русские — с нами Бог, — подмигиваю своей престарелой соседке по бизнес-классу, которая во время посадки вцепилась свой костлявой витриной от Картье мне в руку и до сих пор не хочет отпускать. Она явно боится летать, потому что большую часть полета молилась, уткнувшись в карманные псалмы. Я вообще и сам не в восторге от воздушных перемещений со всеми этими осадками в виде падающих лайнеров, и даже обрадовался, что бабуля попалась набожной. Если ей и правда удастся разжалобить всемогущего чувака сверху, то его милостью и меня зацепит. Сидим-то мы рядом.

Бабуля медленно расцепляет пальцы и, убрав обесцвеченную прядь за ухо, начинает кокетливо мне улыбаться.

— Кстати, я Анюта.

На Анюту она ну никак не тянет, и даже на тетю Аню с натяжкой. При всех дорогостоящих косметологических инвестициях, кричащий полтинник с ее лица не срезать. Но так как мама с детства привила мне исключительные манеры, которые подпитываются стаканом крови английских джентльменов по бабкиной линии, я посылаю бабе Анюте вежливую улыбку и скромно представляюсь:

— Максим.

По хищным вспышках в ее подтянутых глазницах вижу, что она собирается и дальше практиковать на мне чары Бабы-Яги, но, к счастью, оживший в кармане джинсов мобильный вовремя меня отвлекает.

— Одну минуту, Анюта. — посылаю старухе извиняющуюся улыбку и, бросив взгляд на экран, провожу пальцем по широкой улыбке своего бати.

— Ты и твой прибор приземлились в сохранности, сын? — раздается насмешливая американская речь в трубке.

И пусть я давно не ребенок, приятно, что батя продолжает беспокоится обо мне. Он у меня мировой мужик.

— Мы оба в порядке, пап. — отвечаю ему в тон на английском. — Еще пара минут и будем топтать московскую землю.

— Ты у меня на заднем сидении мешок с оптовой партией презервативов оставил. Решил забить на Айтишные технологии и заняться контрабандой резины?

— Безопасность превыше всего, пап. — ухмыляюсь, разглядывая носы своих номерных Джорданов. Да, с гандонами лажа вышла. — Маме только не показывай.

— Ладно. — великодушно объявляет отец. — Набери, как будешь дома. Всем привет передавай.

— И деду? — спрашиваю с усмешкой, зная об их многолетней мужской привязанности друг к другу. Их беседы за общим обеденным столом во время родительских визитов в Россию — лучшие рэп-баттлы, что я видел.

— Деда обними так, чтобы у него позвоночник хрустнул. — незамедлительно отзывается отец.

— Конечно, пап. Скажи маме «хай» от меня и столицы.

Повесив трубку, возвращаю взгляд к престарелой кокетке, которая вжалась в кресло и теперь смотрит на меня с подозрением. Снова этот взгляд. Нет, бабуля, я не агент Госдепа, прилетевший с целью посеять хаос в рядах мировой державы. Просто двадцать три года назад одна коренная москвичка и не менее коренной житель Нью-Йорка пали жертвами неземной любви с первого взгляда, поженились и на свет появился я, двухметровый красавчик, одинаково владеющий русским и английским наречием. Макс Леджер, верноподданый России и США, к вашим старушечьим услугам.

___________

Небольшая ремарка: автор не считает прекрасный возраст 50 — старушечьим. Здесь речь идет о тридцатилетней разнице в возрасте между ГГ и флиртующей соседкой. 

— Ну вылитый папаша. — ворчит дед, вылезая с заднего сидения своего Гелендвагена. — Аж глаз дергаться начинает. Ладно хоть ростом в меня пошел.

Вообще-то своим баскетбольным ростом я тоже пошел в отца, но вслух об этом не скажу, чтобы пощадить тщеславные седины Игоря Жданова. Характер у старика, конечно, сучий, но меня он обожает.

— Слава России, дед Игорь! — игнорирую протянутую руку и стискиваю его в родственных объятиях. — Никак в криокамере спишь. Двадцать лет знакомы, я а ты все как Нео замороженный.

Расцепив приветствие, мы по очереди ныряем в прохладный салон штутгатрского автопрома, после чего дед делает царственный жест рукой, понукая извозчика трогать.

— В гости заедешь? — спрашивает, когда мы покидаем парковку Шереметьево и выезжаем на оживленную трассу. — С бабкой твоей новой познакомлю.

Меньше полугода назад дед женился в третий раз, и его избранницей стала сорокалетняя молодуха. Седина в бороду, как говорится, но я за него рад. Здоровья в нем побольше, чем во многих моих нью-йоркских приятелях, так что пусть развлекается. Не удивлюсь, если еще и папашей в ближайшее время станет.

— Не, дед. — подхватываю торчащий из подлокотника Боржоми и, открутив крышку, делаю жадный глоток. Вещь. — Давай я завтра заеду. Сегодня дома хочу поваляться и телек повтыкать.

— Еще скажи, что у тебя там цветы на подоконниках не политы. — фыркает дед. — Лет тебе сколько? Год на родине не был, а все задницу поскорее на диван пристроить хочет. Москва — это тебе не Америка твоя вялая. Здесь жизнь бьет ключом.

А вот и сучий характер вкупе с национализмом. Дед ярый русофил и американофоб и то, что его единственная дочь, то бишь моя мама, двадцать два года замужем за американцем ничуть положения не спасает.

Разумеется, я не собираюсь валяться на диване и втыкать местное зомби ТВ. Я по прилету предусмотрительно селфи с геолокацией в инсту запулил, и теперь у меня телефон разрывается от невинных девичьих «С приездом, Максим» до членодробительного «Помнишь, я обещала, что разрешу в задницу». Короче, планов на вечер хоть отбавляй, а я до жути соскучился по московским красавицам. Все-таки русские девчонки — это топчик. Если дома в Нью- Йорке нужно скрупулезно подходить к выбору объекта для спаривания, то центровая Москва — это элитная кондитерская витрина, где можно тыкать пальцем в первое попавшееся пирожное и знать, что не прогадаешь. Такие экземпляры попадаются, что голливудские примадонны на их фоне ущербными крокодилицами кажутся. В общем, мой Макс-джуниор стопроцентный русский патриот. И это еще одно качество, которым я пошел в отца.

— Завтра с цветами приеду челом бить, дед. Мне еще на фирму нужно заскочить и веселых пендалей раздать, чтобы сотрудники не расслаблялись.

Это, собственно, одна из причин, почему каждое лето после учебы я приезжаю в Москву. Прохожу своеобразную стажировку в рашн филиале компьютерной фирмы отца. Ну как стажировку. Вообще-то я и есть босс: кожаное кресло, крутой кабинет, ворох подчиненных и приемная в комплекте с аппетитной секретаршей Аленой, которая третье лето подряд недвусмысленно намекает на то, что не прочь расширить сферу своих секретарских обязанностей и лихо подмахнуть мне на столе. И пусть сиськи у нее что надо, но я и мой Макс-младший — дуэт с принципами: ни к чему мешать работу с удовольствием. Отец должен мной гордиться.

— Правильно, — одобрительно кивает дед. — Не хер лентяям давать расслабляться. Хозяйский пендаль лишним не…

Он не успевает договорить, потому что наш гелик так резко тормозит посреди дороги, что мы едва не бьемся носами в передние кресла, и тонированные стекла моментально сотрясаются грозным гарканьем.

— Миша, мне нового водителя искать, что ли?! Ты ослеп никак? Не видишь, тут корова в сарафане в Пятерочку за сосисками по акции торопится? Так спешит, что жопой своей капот мне помять готова. Светофор же не для нее красным по белому горит.

Дедовский шофер Михаил — дядька кремень. У него на ор либо иммунитет выработался, либо он глухонемой. Я за два года так и не понял.

— Дело у меня к тебе есть, Максим, — уже более спокойно говорит дед, когда мы выруливаем на родную Спиридоновку. — У Любы моей дочь в МГУ гранит науки грызет третий год. Ей практика на лето нужна. Взял бы сам… — тут он брезгливо кривит рот, словно унюхал что-то несвежее. — да баб у себя в офисе на дух не переношу. Пусть лучше с твоими мышами компьютерными постажируется.

Вообще-то я цыпочек на работе тоже не слишком жалую. С мужиками как-то проще что ли. Алену-то нанял в качестве красивой феньки на ресепшен, ну и чтобы не заподозрили в дискриминации по половому признаку. Хотя Раша этим особо не грешит. Это у нас в Америке обязательно нужно тщательно следить, чтобы черных, геев, инвалидов и женщин было поровну. Чуть не досчитаются и полетят тебе на голову яйца общественного порицания.

Но деду я, конечно, отказать не могу. Он меня редко о чем-то просит. Вернее, не просит вообще.

— Пусть приходит в понедельник к восьми. Отстажирую как следует.

— Я тебе, на хрен, отстажирую. — рявкает дед так громко, что у меня на на пару секунд закладывает уши. — Пальцем не смей трогать ее, плейбой заграничный. Не посмотрю, что ты мой наследник. Ноги твои долговязые вместе с кроссовками вырву. Она родственница твоя, понял? Тетя, можно сказать, младшая.

Терпеливо дожидаюсь, пока дед перестанет орать, и, успокаиваще хлопнув его по плечу, поясняю:

— Я персонал не е… Не трогаю. Так что за честь моей так называемой тети вы с новой бабулей можете точно не волноваться. Имя-то у родственницы есть?

— А сам как думаешь? — ворчливо откликается дед, — Ника ее зовут. Ивлеева.

Ни-ка. Милое имечко.

— Доброе утро, Максим, — жеманное контральто Алены рассекает воздух приемной одновременно с подпрыгнувшими из-за стойки четверками. Которые теперь почему-то выглядят пятерками. Апгрейд она, что ли, произвела? — Я так рада тебя видеть.

— Привет, Ален. — целомудренно подмигиваю секретарше и вручаю дютифришный пакет со склянкой парфюма. С нотками фрезии, бергамота и бла-бла-бла. Я как летняя версия Санты, всегда приезжаю в Россию с мешком подарков. Правда, вместо оленей с санями у меня под задницей желтый Камаро. И не бомжацкая трехлитровая версия для понторезов, а брутальный мужицкий шесть и два.

Алена быстро ныряет носом с пакет и выдохнув чересчур восхищенное «Ооо», с размаху врезается в меня упругими телесами.

— Подарок просто супер, Макс, — с придыханием щекочет мне ухо. — Могу ли я тебя отблагодарить?

Ее попытка номер сто пять стать услужливой дыркой для босса.

— Можешь, конечно. Сваргань кофейку, малыш, — с трудом отлепляю от себя крупнокалиберные присоски и одариваю стремительно вянущее лицо Алены утешительной улыбкой: — Он у тебя на пять с плюсом выходит.

Макс-джуниор от ее аппетитной мясной близости даже не дернулся. Он вчера такую длительную аудиенцию с тремя представительницами гламурной московской тусовки провел, что еще дня три в отключке валяться будет. Да и толкательно-пихательные гастроли у него на две недели вперед расписаны.

В течение получаса обхожу свои офисные владения, беседуя с сотрудниками и походя одаривая их подарками от шефа. Это у деда халдеи под себя ходят едва он на пороге появляется, а лично мне приятна атмосфера душевности. Хочу, чтобы мои подчиненные вкалывали не для галочки и не потому что в случае невыполнения их как провинившегося кота в лужу мордой ткнут, а имели понимание, что мы сотрудничаем во имя единого дела. Вот такой я продвинутый шеф.

Возвращаюсь в свой кабинет и, с удовлетворением упав задом на железный трон, открываю крышку ноутбука. Быстро просматриваю отчеты за последнюю неделю, а в голову тем временем назойливой мухой пытается пробиться мысль, что я о чем-то забыл. Впрочем, телефонный звонок по внутренней линии моментально дает подсказку:

— Максим, — говорит напитанный ревностью голос Алены. — Тут к тебе какая-то Ника пришла.

Точно! Я же помимо подарков еще и благотворительностью занялся. Выступаю спонсором стажировки для сводной тети Ни-ки.

— Пусть заходит, — по деловому бросаю в трубку, чтобы зарубить на корню неуместную секретарскую ревность. Если так и дальше пойдет, нужно будет депортировать Алену и ее буфера на просторы ХедХантера. Все эти бразильские страсти в офисе на хер не нужны.

Безукоризненное мамино воспитание заставляет меня встать с кресла и пойти к двери, чтобы обеспечить родственницу царским приемом. Если уж я беру на себя ответственность что-то сделать, то выполняю это с душой. Пусть тетя Ни-ка оценит, какой охеренный племяш ей достался.

Дергаю ручку, чтобы впустить посетительницу и через секунду выясняю, что сделал это зря. Потому что она тоже самое пытается проделать с той стороны, и, как результат, падает передо мной в ниц в коленно-локтевую. Мою любимую, кстати.

В поле зрения попадают юбка шотландского принта, задравшийся подол которой открывает стройные ноги, белая рубашка и темная копна волос. Ничего так тетя.

— Анастейша Стил? — не удерживаюсь от киношного дежавю и под тихое бормотание помогаю тете Ни-ке встать. Родственница выпрямляется и несколько секунд глазеет мне в грудь, после чего задирает нос выше, и мы встречаемся глазами.

Ух, бляя. Вот это глазищи. Словно Блю Кюрасао заморозили в лед и раскололи. Синие с серебряными прожилками. А еще аккуратный нос с россыпью веснушек и крохотное колечко в нем.

— Здравствуйте, Максим… эээ… — .девчонка беспомощно хлопает глазами, явно пытаясь сложить мое имя и отчество. Голос у нее милый и высокий, как у Пикаччу.

Приходится дать себе смачного леща, чтобы перестать на нее таращиться, но с самоконтролем у меня проблем никогда не было, поэтому уже через секунду я вновь бодр и невозмутим.

— Можно просто Максим. — одариваю ее покровительственной улыбкой и немного отступаю. Ну не Максим Гасович же меня называть. Это русско-американское сочетание словно в воздух насрали, честное слово.

— Я Ника Ивлеева. — смущенно говорит тетя Ни-ка и опускает глаза. Ой, да какая она мне на хер тетя. Тети должны быть пухлыми, со следами химзавивки в волосах и яркой помадой. А этот ангелок с…ммм… третьим размером, тонкой талией, длинными ногами и взглядом олененка Бэмби — это верный кандидат на многочасовое свидание с Максом- Джуниором. Конечно, чисто гипотетически. Потому что если один минус в виде служебной иерархии можно вычеркнуть после того, как закончится ее стажировка, то орущий минус в лице разъяренного деда Игоря не сотрешь как ни старайся.

— Рад познакомиться, Ника. — галантно придвигаю для нее посетительский стул и, проследив как новоиспеченная стажерка робко в него опускается, иду к своему железному трону. — Расскажешь немного о себе?

Приняв деловую позу, фокусируюсь глазами на Нике, пытаясь удержать зрительный контакт, но взгляд, словно неудачник-скалолаз, соскальзывает с ее лица вниз, жадно цеплясь за спасительные выпуклости, на которых аппетитно натянулась наглухо застегнутая рубашка.

— Я учусь на третьем курсе МГУ, — журчит тоненькое сопрано, так контрастирующий с Алениной томностью. — На факультете социологии.

Тю. У нас тут няша-социолог. Интересно.

Собравшись, перемещаю взгляд Нике на лицо, от чего она вновь смущенно опускает ресницы и прикусывает нижнюю губу зубами.

Черт знает, в чем дело, но от этого невинного приема Макс-джуниор вдруг решает взять на себя функцию домкрата и пытается приподнять стол. Быстро закидываю ногу на ногу, чтобы его придушить и со всей серьезностью уточняю:

— Опыт составления маркетинговых исследований есть?

В ответ следует кивок переливающейся копны волос и полный готовности взгляд:

— Есть. На втором курсе я делала тестовое исследование для крупной сотовой компании.

— Как с презентациями дела обстоят?

— Я владею навыками графических редакторов, если вы об этом.

«Вы»? Это что за бабуйня?

— Сколько тебе лет, Ника? — слегка подаюсь вперед.

Девчонка снова вскидывает на меня свой Блю-Кюрасао взгляд и быстро хлопает ресницами.

— Мне двадцать один.

Значит, по законам штата Нью-Йорк с голубоглазой Бэмби официально можно делать все, что угодно.

— Я это к тому, что ты можешь обращаться ко мне на «ты», Ника. На первое время предлагаю тебе попробоваться в аналитическом отделе. — представляю, как занервничает эта робкая лань, когда я подсажу ее в стан своих боевых покемонов, и поясняю: — Коллектив у нас мужской, но обижать тебя никто не станет.

Надо будет всех предупредить, чтобы дышать в ее сторону не смели. Если великий полководец на диете, значит и вся конница поститься будет.

— Такое предложение тебя устраивает?

Лицо Бэмби — Ники озаряется такой солнечной улыбкой, и мне вдруг становится неловко за то, что я на короткие несколько секунд представил как поимел ее между сисек.

— Я согласна на все, что ты предлагаешь, Максим.

Оуу. Следи за языком, девочка. С детства страдаю живостью воображения.

— Вот и отлично, — улыбаюсь сквозь зубы и жму на кнопку селектора. — Алена, отведешь Нику в кабинет к Стасу. Об остальном я его сам проинструктирую.

Ника поднимается, а я невежливо остаюсь сидеть. Самое ценное качество для руководителя — умение принимать молниесносные решения в критических условиях. В моем случае, это спрятать под столешницей дубовый стояк. Уж лучше прослыть невежей, чем извращенцем.

Алена появляется на пороге с каменным выражением на лице и вдвое укоротившейся юбкой, из которых выглядывает пояс чулок. Эх, Алена- Алена. Меня порнуха с двенадцати лет не вставляет. А вот красивая эротика в виде слегка задравшегося килта Бэмби очень даже.

— Еще раз спасибо, Максим. — мило кивает Ника и семенит своим стройными оленьими ножками за раскачивающимся бампером Алены.

— Пожалуйста, блядь. — ворчу, когда дверь за ней захлопывается и, выудив из брюк мобильный набираю Владу, своему московскому корешу по самым отвязным тусовкам. Кажется, Макс-Джуниор вышел из отпуска раньше, чем ожидалось и мне срочно нужно его проветрить. 

— Сижу я, короче, в Чайхоне, кальяном пыхаю, — захлебываясь энтузиазмом, рассказывает Влад, когда мы вылезаем из моего мускул-кара на парковке клуба Lookin Rooms, — и вижу, лицо знакомое у телочки. Приглядываюсь, а это Лера из Избы-2, прикинь. Ну я ей за столик сразу бутылку шнапса послал, она мне в ответ заулыбалась, после чего я к ней, естественно, на лавку прыгнул, ну а дальше…

— Изба- 2? — удивленно поднимаю брови. — Так она старуха, поди. Я еще в памперсы гадил, когда они в телеке бабки Иры у костра грелись.

— Так это шоу еще долго не вымрет, потому что дает пинок в красивую жизнь симпатичным мордашкам. Там засветиться — это ж как медаль на собачьей выставке получить. Участницу потом какой-нибудь упакованный носорог замуж возьмет и будет своим приятелям по бизнесу хвастаться, что его карманная чихуа-хуа в прошлом телевизионная селебрити.

Каждый раз, как пообщаюсь с Владом, понимаю, что я ни черта не смыслю в московских понтах. Это прямо целая наука какая-то.

— Кстати, я думал, что ты раньше пятницы не объявишься. — говорит приятель, когда мы минуем зону мышцатого фейс-контроля и оказываемся в грохочущем от басов коридоре.

— Решил проветрится немного. И заодно расширить круг московских знакомств.

— Новое мясо всегда хорошо, — философски заключает Влад, логично угадывая, что я сюда не с мужиками о компьютерных программах пришел болтать. — Зацени, справа по курсу. Блонди на тумбе задницей крутит, видишь. Это Анька — огонь девчонка. Могу познакомить, если хочешь. Гутаперчевая как мармеладный червь из Харибо. Реально во все стороны гнется.

Фу. Во-первых, танцовщица гоу-гоу — это словно клише из бюджетного порно. Во-вторых, ее уже имел Влад, а собирать вторяки за другом — это моветон и дважды фу. А в-третьих, я докторскую степень по дисциплине «Пикап за три минуты» еще в восемнадцать получил, и помощь выпускника-бакалавра мне не требуется.

Сканирую кишащую телами барную стойку в ожидании сигнала от Макса-джуниора, и тот, словно примагниченная стрелка компаса, меньше чем через минуту указывает мне верное направление. Туда, где на высоком табурете восседают песочные часы: изящная спина в коротеньком топе и узкая талия, переходящая в аппетитную джинсовую округлость. Вид слюнособирательный. И это девчонка еще сидит. А если ее поставить в мою любимую, то вид станет десятикратно соблазнительнее.

— Не «если», а «когда»! — требовательно рявкает Макс-джуниор, недвусмысленно сигнализируя о том, что свои предпочтения на сегодня он уже определил. Я с ним полностью согласен.

— Сам справлюсь, бро. — хлопаю Влада по плечу, и оставив его истекать слюной на извивающуюся Харибо, иду к барной стойке. Вернее, это со стороны я просто иду, а на самом деле занимаюсь экспресс-аналитикой: девчонка сидит с подругой, никакого хмыря со взглядом боевого Хатико поблизости нет. Это плюс. Так, пьет она что? Мохито? Секс на пляже? Оу. Шот текилы. Да у нас тут зажигалочка. Кольца на безымянном пальце, обернутого вокруг рюмки тоже нет. Это замечательно. А то в прошлые свои каникулы чуть не вляпался с одной мадам. В приступе рыцарского альтруизма до дома вызвался довести, когда она возле ночного клуба одиноко асфальт топтала. Дорогой ни единого сексуального намека не сделал, потому что спать хотел жутко. А как собрался пассажирку высаживать, она вдруг головой под руль нырнула, да так шустро, что я понять ничего не успел. Вцепилась мне в ширинку как голодная пиранья, не отодрать. К счастью, я еще в трусах был, когда в стекло постучали, и перекошенная мужская рожа стала орать, что я его жену растлеваю. И даже втащить бедолаге рука не поднялась. У него и так горе: суженная — автомобильная шлюха. В общем, с тех пор я стал осмотрительнее.

До песочных часов остается всего пара шагов, когда девчонка рушит наши с Джуниором завоевательные планы. Лихо запрокидывает текилу в себя и тряхнув длинным каштановым хвостом, спрыгивает со стула.

Несколько секунд мы с Максом-джуниором глазеем вслед завлекательно раскачивающейся пятой точке, направляющейся на танцпол, после чего твердым шагом движемся на ней. Он твердым, а я — шагом. Даже хорошо, что она пошла на танцевать. Заценю, как часики двигаются. Если дрыгаются как неповоротливое бревно, то коечной феерии не жди, и лучше сразу дать заднюю.

Протискиваюсь вглубь парфюмированной массы, качающейся в такт музыке, но нужного объекта не нахожу, и когда уже думаю, что он потерялся, нащупываю глазами загорелую поясницу.

Уфф. Младший даже немного вспотел. Потому что согласно моей постельно-танцевальной теории, эта девчонка владеет мастерством гейши. Она так эротично вращает задом, идеально вписываясь в музыкальный ритм, что я секунд на тридцать зависаю на этом зрелище, не в силах пошевелиться. Может, позже удастся уговорить ее на стриптиз. Вокруг моего шеста.

Вообще-то, я не из тех, кто распускает руки, не узнав имени, но сейчас все обстоятельства говорят в пользу оного. Темно, тесно, девчонка дерзко сексуальная и у меня стоит. И пусть я до сих пор не увидел ее лица, но знаю, что и анфас меня не разочарует. Ну не может там в такой прелестной обертке прятаться страшилище. У меня на этот предмет чуйка.

Подхожу ближе и совершаю первый ненавязчивый заход: провожу пальцами по загорелому предплечью. Не переставая двигаться, девчонка слегка поворачивает голову в мою сторону, демонстрируя аккуратный профиль, и задорно скалится. Утиного клюва нет. Это радует. А то, что не отшатнулась, радует вдвойне.

Вдыхаю запах ее ванильно-жасминовый запах волос, и спустившись пальцами до запястья, перемещаю ладонь на обнаженную полоску ее живота. Кожа теплая и гладкая, и даже пресс что надо. Двойной джек-пот.

В ответ девчонка откидывает голову мне на плечо и выпячивает зад, упираясь прямиком в цельнометаллическую башку Макса-Джуниора. Ну здесь я поддаюсь секундной слабости и сильнее прижимаю ее к себе, чтобы дать этим двоим в волю наобниматься.

— Вообще — то я хотел сначала представиться. — наклоняюсь к ее уху. — Но сегодня готов изменить традиции.

И вот с этого момента все идет не по плану. Потому что вместо томного мурлыканья в ответ, жасминовый хвост хлещет меня по лицу и через секунду на меня разъяренно смотрят Блю-кюрасау глазищи.

— Ты совсем охренел, хорек рукастый! Да я твои мелкие яйца…

Злобное верещание обрывается, и я ошалело глазею за шипящую фурию, а она, раскрыв рот, глазеет на меня. Колечко в носу, синие льдины глаз и задорные веснушки. Здравствуй, блядь, тетя Ни-ка.

Ника

Ох, ты ж черт. Вот это ты, Ники, попала. Двойная эпическая лажа. Потереться о стояк смазливого бабуина, который оказался моим временным шефом, и тут же роль блеющей скромницы провалить. Так и знала, что после второй текилы мой гадский темперамент даст о себе знать.

Так, стоп, соберись. Еще не все потеряно. Глаза в пол, робкая улыбка и голос понежнее. С румянцем смущения на лице и так порядок. Ну а кто бы на моем месте не покраснел. Этот орангутанг двухметровый меня через джинсы едва не поимел. Что у него там запрятано, кстати, вообще? Свернутый шланг пожарный?

— Здравствуй, Максим. — несколько раз трепетно поморгав, поднимаю глаза и встречаюсь с пристальным зеленым взглядом. Для чего вообще парню такие густые ресницы? Это же преступление против женщин. — Не понимаю, что на меня нашло. Все эти слова — это совсем не то…

— Не то, что ты хотела сказать? — с ухмылкой перебивает меня парень и начинает широко улыбаться. У него еще и ямочки. Ямочки на щеках, чтоб его. — Нет, именно это ты и хотела сказать, Бэмби. У тебя грязный, очень грязный… — он явно нарочно фокусируется взглядом на моих губах, и заканчивает.: — Рот.

Лицо начинает полыхать как от порции съеденного том-яма, потому что в его голосе и взгляде столько недвусмысленности, будто бы он только что мысленно надо мной надругался.

— Мне бы не хотелось, чтобы у тебя создалось превратное впечатление обо мне, Максим. Мне совсем не свойственны…

Я запинаюсь, потому что в этот момент он придвигается ближе, и мне невольно приходится задрать голову вверх, потому что русско-американский орангутанг чертовски высокий. Его дыхание доносит запах грейпфрутовой терпкости, и в этот момент я некстати думаю, что хочу грейпфрут. Только пленки нужно не забыть снять, чтобы не горчили.

— Я видел тебя в баре, Бэмби. Пьешь как заправская ковбойша, а танцуешь… — он снова делает паузу и окидывает меня взглядом, от которого кожа моментально начинает зудеть как от ожогов крапивы, — словно не вылезаешь их клубов. Добавим сюда грязный язык, и то как ты выразительно терлась об меня задом, и получим совсем не тот образ, с которым ты пришла на стажировку в мою фирму.

Окей, братишка. Уел. Но попытаться все же стоило.

— А немного ли ты о себе возомнил, Максим Гасович? — мысленно торжествую, глядя, как вытягивается лицо красавчика. Да уж, сочетание похлеще огурцов с малиновым вареньем. — Следишь за мной в баре, потом лапаешь меня на танцполе, и трешься своим… что там у тебя кстати? Пронес с собой бутылку вискаря в штанах, скряга запасливый?

Несколько секунд мой, теперь уже не сомневаюсь, бывший шеф ошарашенно глазеет на меня, хлопая выдающимися ресницами, после чего его челюсть расплывается в сияющем оскале.

— Предложил бы распить тебе этот вискарь, Бэмби, вот только с сотрудниками не пью. Хотя твой грязный рот с удовольствием бы им продезинфицировал.

Уфф. То есть он меня пока не уволил и мне не придется лекцию о своей нерадивости от мамы выслушивать. Так, стоп. Чееего?

— Ты это о чем, Максим Гасович? — делаю шаг вперед и нарочно наступаю на его кроссовок. — Чего ты там дезинфицировать собрался?

Его глаза, прищурившись, оглядывают мое лицо, а от аромата грейпфрута во рту собирается слюна. Надо будет в Азбуку Вкуса по пути домой заскочить обязательно.

Ко мне вдруг приходит осознание, что я стою к нему слишком близко, потому я выдергиваю каблук из его ноги и начинаю пятится назад. Но едва я делаю шаг, огромная ручища ловит меня за талию, а лицо обдувают хриплые грейпфрутовые вибрации:

— У тебя линзы?

Меня на несколько секунд парализует от этого беспардонного жеста, а рот сам раскрывается, чтобы сказать:

— Какие, на фиг, линзы. Все натуральное. — И зеленые глаза моего захватчика, как по команде, соскальзывают к моей груди. Ох ты ж кобелюга.

— Руки убери, Максим Гасович, — рычу ему в лицо. — А то отпинаю тебя по твоей чекушке.

— Ты так старательно ублажала мою ширинку, что теперь точно имеешь представление о том, что Макс-джуниор размером с полноценный литр, — усмехается ублюдок, но руку все же опускает. — Домой ехать не пора? Тебе на работу вставать рано, а шеф у тебя, говорят, злюка и терпеть не может, когда опаздывают.

— Спасибо за заботу, Максим Гасович. — сахарно улыбаюсь ему во все тридцать два зуба. — Но насчет моего шефа вы, кажется, ошиблись. Он таким мне… ммм… мягкотелым няшей показался.

Ох, Ники. Вечно твой длинный язык вперед мозгов прет. У красавчика даже челюсть скрипнула как дверь не смазанная. Прощай, стажировка, здравствуй родительский вынос мозга. Давно подозреваю у себя легкую форму копролалии(непреодолимое импульсивное влечение к циничной и нецензурной брани безо всякого повода — прим. автора), но рядом с этим парнем она чрезмерно усугубляется.

— Мягкотелым няшей? — вкрадчиво переспрашивает Максим Гасович и, склонив голову на бок, делает ко мне шаг. Вообще, на няшу он не похож даже отдаленно. Темные бровь нахмурены, челюсть ходит ходуном, а на бицепсах вены вздулись. Ничего так, кстати, бицепсы. Тьфу, Ника, не о том ты думаешь. Похоже этот русско-американский кекс свой альфа — статус собирается передо мной отстаивать. И что я смогу сделать, если он меня к себе на плечо закинет и свою волчью нору утащит, кроме как съездить по его разбухшей Кока-коле?

— Пупсик, вот ты где!

Воздух облегчения покидает мои легкие со звуком спустившегося воздушного шарика. Глеб. Где он вообще все это время лазил?

— Ты кто? — это уже мой красавчик-шеф с угрозой глазеет на улыбающегося Глебасю. Вот странно, мне всегда казалось, что Глеб высокий и плечистый, а сейчас, стоя рядом с Максом Гасовичем, он словно стремительно теряет свои атлетические объемы. Как Человек-Муравей рядом с Капитаном-Америкой.

— Я Глеб. — продолжая улыбаться говорит Глеб и протягивает руку. Он у меня немного простодушный, но это даже ему в плюс. Сейчас простых хороших парней днем в огнем не сыскать. А я нашла. В книжном на Тверской, кстати.

— Это мой парень Глеб, — подхожу к Глебасе и обхватив его лицо руками, смачно клюю в губы. Вообще-то, я не любительница всех этих публичных ми-ми-ми, но надо ж рычащему песику его место указать. Ширинку я его ублажала, видите ли. За кого этот заграничный крендель меня принимает вообще?

Несколько секунд Максим Гасович пытает меня глазами, словно пытается уличить в очередной симуляции, после чего пожимает протянутую руку Глеба и бросает:

— Рабочий день начинается в восемь, Ни-ка, не опаздывай.

А пока я подбираю очередную ответную остроту, разворачивается, скрываясь в дрыгающейся толпе.

— Я тебя потерял, пупсик. — воркует Глеб, поглаживая меня по плечу. Говорит что-то еще, но я его не слышу, потому мой мозг зацепился за какую-то ноту, которая перебивает каждую следующую мысль в моей голове. Как-то смешно это русско-американский метис произнес мое имя. Как будто по слогам. Ни-ка.

Ника

— Как прошел первый день стажировки, Никуш? — ласково спрашивает мамин голос в телефонной трубке, которую я придерживаю одной рукой, пока второй пытаюсь застегнуть молнию на юбке. Я снова опаздываю. Это прямо-таки проклятие, честное слово. Даже если я заведу будильник на пять утра, из дома я выйду ровно во столько, чтобы к месту предполагаемой встречи мне приходилось бежать с риском подвернуть ногу. П-Проскрастинация. Мое второе имя.

— Эээм… отлично, мам. Как раз собираюсь сейчас выходить.

— Как прошло знакомство с Максимом? Игорь им очень гордится, Никуш. Говорит, что мальчик весь в него пошел.

Вот точно. У маминого мужа Игоря нрав как у необъезженного испанского быка. В его присутствии даже в няшу-скромняшу играть не приходится — само выходит как-то. Я даже за маму первое время переживала: вдруг превратит строптивый доминатор Игорь Жданов талантливого инженера Любовь Ивлееву в забитую домашнюю наседку. Но мама ничего так вроде держится. На работу по прежнему ходит, счастьем светится и даже пироги стала стряпать. С мясом. Нашла правильного дядечку, стало быть.

— Ну раз Игорь гордится, значит, есть от чего. — отвечаю уклончиво. — Да нормальный он вроде, мам. Мы толком пообщаться-то не успели.

Тут я скрещиваю пальцы, потому что врать маме очень не люблю, делаю это крайне редко, а когда делаю, каждый раз опасаюсь, что на меня свалится небесная кара в виде непроходящего прыща или приставучего поклонника. Но не могу же рассказать, что ее дочь ненароком потерлась в клубе о выдающиеся причиндалы гордости ее нового мужа, которого по алкогольной случайности спутала со своим парнем, а потом еще в грубой форме пригрозила эти самые причиндалы отпинать.

— Ты уж не обижай его, Никуш. — мягко увещевает мама. — Мальчик хороший, а стажировка же всего пару месяцев будет длиться.

От наивности маминого предположения из меня вырывается непроизвольное лошадиное фырканье. Хороший мальчик? Этот похотливый орангутанг? Да если бы я вовремя не взбрыкнула, он бы меня посреди танцпола поимел. Так что этот Максим Гасович кто угодно, только не хороший мальчик. Вот Глебася хороший мальчик. Интеллигентный, спокойный, надежный, относится ко мне с уважением и никогда бы не позволил себе так фривольно распускать руки.

— Мамуль, созвонимся позже, ладно? — решаю оборвать разговор до того, как придется оптом закупать Clearasil. — Стажировка не ждет.

— Конечно, беги, Никуш. — спохватывается мама. — И да, после работы планов никаких не строй. В семь часов ждем тебя на ужин у нас дома по случаю приезда Максима. Игорь говорил, что он за рулем, вот после работы вместе и доедете. Ты же знаешь, не доверяю я всем этим Уберам.

Охх. Ужин у дяди Игоря. Вот это новости с утра.

Упаковав свой выпуклый трамплинчик в юбку-карандаш и, надев рубашку с кружевным жабо, пышности которого позавидовала бы даже правительница Екатерина, вешаю на плечо сумку и выскакиваю за дверь. Опаздываю как чартер из Турции. Плохо, Ника, плохо.

Две станции по зеленой ветке, триста ступенек бегом вверх по эскалатору, и через пять минут беготни по Садовому я и мои влажные подмышки влетаем в фешенебельный компьютерный офис.

— Ты опоздала. — кривит нос моложавая версия Анны Семенович за стойкой ресепшена. — На целых пять минут. У нас с дисциплиной здесь все строго, мы серьезная фирма, а не шарашкина контора. — смеривает меня таким презрительным взглядом, словно я учредитель, генеральной директор, бухгалтер, и уборщица в этой самой «шарашкиной конторе». — Я вынуждена сообщить об этом Максу.

Вот недаром она меня еще в первый день взбесила, когда три раза пыталась выставить меня из офиса, называя представителем Орифлейма. Я ей тогда, конечно, ответить как следует не смогла, потому что в образе Белоснежки мучилась, а сейчас-то чего мне скрывать.

— Ты конечно можешь ему позвонить, — снисходительно пожимаю плечами. — а я за это на сегодняшнем семейном ужине упомяну, что ты хамишь посетителям. Оу, не знала, что мы с твоим шефом родственники? — с наслаждением наблюдаю как глаза секретарши превращаются в чайные блюдца. Все-таки лавры чиновничьих детей мне всегда покоя не давали. — Зато теперь знаешь.

Подло использовать семейные связи, согласна. Но женская война — она самая беспринципная и жестокая. Либо ты, либо тебя. Пощады не будет.

— Кровь не вода. — подмигиваю ее приоткрывшему пухлому рту и уже разворачиваюсь, чтобы победно прошествовать на свое рабочее место, когда слышу хрипловатый баритон и даже улавливаю в воздухе горечь грейпфрута:

— Зайди ко мне, Ни-ка.

Черт.

*******

— Ты опоздала, — констатирует шеф, с прищуром оглядывая меня с высоты своего исполинского роста. — Ни-ка.

Одного у него, конечно, не отнять. Гасович хорош собой. Глаза как два зеленых фонаря, фигура как у Тора(до последних Мстителей, конечно)и задница как у Капитана Америки. И характер Дедпула. Ох, нужно что-то делать с этой моей одержимостью комиксами.

— Всего на пять минут. В последний момент решила забежать в Старбакс и купить тебе кофе в знак нашего примирения.

— И где же он? — временный шеф тщательно оглядывает мой скромный офисный лук, словно всерьез полагает, что я могу спрятать стакан миндального латте в складках своего жабо.

— Его выбил их рук один прохожий.

Темная бровь ползет вверх, а русско-американский лоб насмешливо кривится в немом вопросе «Серьезно?»

Технически это возможно, поэтому я и не думаю краснеть от этой топорной лжи. Стойко встречаю его взгляд и киваю:

— Ага.

Лицо красавчика- шефа резко становится серьезным, и он, привалившись задом к своему рабочему столу, смотрит на меня уже без тени улыбки.

— Ни-ка, давай сразу кое-что проясним. — вот вроде и голос не повышает, а как-то не по себе становится. — Эта фирма — дело моего отца, которого я люблю и уважаю, и стараюсь делать все, чтобы он мог мной гордиться. О твоей стажировке меня попросил дед, но даже этот факт не помешает мне пнуть тебя под твой милый зад, если ты не начнешь относится к работе с должной серьезностью. Кофе мне варит секретарша, а вранье и опоздания я не люблю.

Он замолкает и сверлит меня тяжелым взглядом, от которого потеют ладони. Черт. Ответила бы что-нибудь язвительное, вот только все мое красноречие меня покинуло, потому что я знаю, что он прав.

— Я тебя услышала, Максим. — цежу сквозь зубы. Ох, как тяжело, когда тебя как неразумную малолетку отчитывают. Особенно тот, кто ненамного тебя и старше.

— Вот и прекрасно. — заключает чертов Гасович и, оторвав свой супергеройский зад, возвращается в кресло. — И кстати, аналитику будешь предоставлять лично мне, а не Стасу.

Ох, а я ведь уже этого Стаса в первые полтора часа пребывания в офисе превратила в своего личного каблука. Думала, стажировка выйдет безоблачной, а тут такая оказия.

Одариваю шефа кислой улыбкой и плетусь к двери. Сегодня придется усиленно трудиться, потому что вчера я полдня на Yoox себе кроссовки выбирала.

— В шесть тридцать встречаемся в приемной. Прокачу до логова деда с ветерком.

— Сама доберусь. — ворчу, берясь за дверную ручку.

— Считай, что это приказ, Бэмби.

Кажется, кто-то в этом кабинете решил, что он босс всея Руси. Посмотрим- посмотрим.

Когда рабочий день подобно хромой улитке подползает к концу, меня посещает мысль, что неплохо бы покинуть офис пораньше, чтобы продемонстрировать красавчику реальное положение дел: что его приказы после шести вечера превращаются в тыкву, а я не его послушная сабмиссив. Но, поразмыслив еще немного, прихожу к выводу, что так я сделаю хуже лишь себе, а я не любительница морозить уши кому-то назло.

Во-первых, я хочу переодеться, потому что эта юбка-карандаш к вечеру ощущается как тазобедренная удавка, а это означает снова трястись до дома в душном метро, после чего заказывать такси, которое влетит мне в кровные две тысячи, ибо мама со своим новым мужем как заправские феодалы обитают в далеких угодьях Новой риги. Машину я не вожу, мой черный Мастеркард с кэшбэком пополняется раз в месяц мамой и отцом вскладчину, а к трате того, чего я сама не заработала, я подхожу в высшей степени экономно. Так что позволю Максиму Гасовичу сегодня побыть моим личным кучером.

В назначенное время выхожу в приемную и застаю секретаршу Алену старательно намазывающей помаду на рот. Рубашка теперь расстегнута не на две, а на четыре пуговицы, а юбка и вовсе исчезла. Не иначе, Максима Гасовича ждет.

— Рабочий день окончен, — буркает она, продолжая придирчиво рассматривать свое отражение в карманном зеркале. — Тебе домой не пора?

— Не пора, — с наслаждением выпускаю в воздух, приземляясь на диван. — Максим просил его дождаться.

Облив меня ведром ревности, секретарша разворачивается ко мне спиной и начинает нервно наносить четвертый слой помады. Ох, я по четвергам такая стерва.

— Вот это уже другое дело. — грейпфрутовый баритон оглашает приемную и в дверях директорского кабинета появляется двухметровая фигура Кэпа(сокращение от Капитана Америка — герой комиксов Марвел, которого играет Крис Эванс — прим. автора) — Поднимайся, родственница, поедем семью навещать.

Под обстрелом злобно-завистливого взгляда секретарши я встаю с дивана и следую за Гасовичем к входным дверям.

— Думал, сбежишь. — усмехается тот из-за плеча, когда мы выходим на офисную парковку.

— Из двух зол нужно всегда выбирать меньшее. — парирую я. — Твоя компания с небольшим отрывом одержала верх над компанией таксиста из Узбекистана и его прокуренного китайского ведра. Кстати, мне домой нужно заскочить переодеться.

— Для чего? Мне твой вид нравится.

Нет, этот парень точно считает, что он солнце, а остальные планеты вращаются вокруг него. Кто-то должен открыть этому Урану глаза.

— Жаль только, что твое мнение в данном вопросе не учитывается. Так ты меня довезешь?

— Довезу, Бэмби. — шеф обходит блестящую автомобильную морду и галантно распахивает пассажирскую дверь. — Тащи сюда свою юбочку.

— Кабриолет? — скептически оглядываю бэтмобиль на предмет отсутствия крыши, — Проблема с привлечением противоположного пола, ковбой?

— Никакой, Бэмби. — ухмыляется Гасович. — Купил, потому что в Москве я бываю только летом.

Целомудренно поправив юбку, опускаюсь на сидение и бросаю в закрывающуюся дверь.

— У богатых свои причуды. Глотать пыль, например.

— Пристегнись, — повелевает Гасович, когда через пару секунд плюхается соседнее кресло, — Люблю погонять.

— Где ты гонять собрался, — насмешливо кривлю рот. — В пробке в час пик на Садовом?

Ответом мне служит широченная стоматологическая ухмылка и в ту же секунду моя спина приклеивается к креслу, потому что говнюк бьет по газам и машина в ревом срывается с места. Вообще-то я не из пугливых истеричек, боящихся быстрой езды, но сейчас мне требуется вся моя выдержка, чтобы не завизжать, когда мы на скорости шестьдесят вылетаем на дорогу, беспардонно вклиниваясь между едущими автомобилями.

— У нас тут камеры везде. — напоминаю пересохшими губами, пока обшариваю салон в поисках дополнительного ремня безопасности. — Разоришься.

— Москва не Нью-Йорк. — беспечно парирует новоявленный Кимми Райконенн. — Здесь даже дисконт на оплату штрафов действует. Неужто думаешь, пяти тысяч пожалею, чтобы родственницу с ветерком прокатить?

— Если мы попадем в аварию, я тебя как бог черепаху отделаю. — шиплю сквозь зубы, на что Макс Гасович лишь ухмыляется и прибавляет музыку. Хмм. Старушка Нирвана? А неплохо.

— Долго не буду. — великодушно обещаю, когда рычащий бэтмобиль заезжает во двор моего детства на Малой Бронной. Берусь за хромированную ручку, но Кэп как настоящий супергерой уже покидает водительское кресло и идет открывать для меня дверь. Пытается меня манерами своими поразить? Не выйдет. Мои московские ухажеры тоже не лаптем щи хлебали, между прочим.

— Так значит, здесь обитают оленята. — выпрямившись, оглядывает реставрированный фасад дома, в котором я выросла. До того, как мама переехала к своему новому мужу, мы жили с ней здесь вдвоем, теперь же я заведую своим центровым бытом одна.

— Меня Ника зовут, — огрызаюсь я. — Хватит уже самодеятельности.

Оставив Гасовича стоять во дворе, быстро ныряю в подъездную прохладу и поднимаюсь к себе на этаж. Соблазн принять душ очень велик, но я все же не настолько стерва, а потому быстро переодеваюсь в легкое хлопковое платье, усыпанное милыми розочками, черные шпильки сменяю на легкие сандалии и, расчесав волосы, покидаю квартиру.

Завидев меня, выходящую из подъезда, мой водитель перестает крутить головой по сторонам и начинает ощупывать мои 85-61-92 с такой бесцеремонностью, что я испытываю несвойственное мне желание покраснеть.

— Ты бизнес-ланчи, что ли, с перловкой и салом в офисе у себя организуй, Максим. — ворчливо говорит дядя говорит Игорь, глядя как мы с Кэпом, лучась фальшивым дружелюбием поднимаемся по мраморным ступеням его дворца. — А то тетя твоя младшая сохнет с каждым днем.

И что за мания у стареющего поколения обязательно раскормить младшее до состояния колобков. Нормальная я и ничуть не тощая. Но вступать в словесные дебаты с грозным маминым мужем все не решаюсь. Не по себе как-то.

— Буду вытаскивать с собой на обеды из трех блюд, дед. — весело откликается Максим и, поравнявшись с ним, крепко сжимает в своих медвежьих объятиях.

Заметив маму, появившуюся на пороге, с облегчением выдыхаю и с разбегу падаю в пахнущие уютом объятия. В маминых руках я всегда чувствую себя спокойнее, а после этой будоражащей поездки с Кэпом мне просто необходима инъекция эмоционального транквилизатора.

— Соскучилась по тебе, Никуш. — мама ласково гладит меня по волосам и быстро целует в щеку. — Может, недельку у нас с Игорем поживешь? Он тебя до работы подвозить сможет.

Одна мысль о нескольких часах, проведенных в машине с маминым мужем и его адским характером, заставляет меня бешено крутить головой.

— Не могу, мамуль. Спатифиллумы твои любимые только зацвели. Боюсь, завянут.

— Это внук мой Максим, Люба. — объявляет раскатистый голос главы дома. — А это бабуля твоя новая Любовь Ивлеева. Прошу уважать и жаловать.

— Здравствуй, Максим, — с улыбкой отвечает мама и, слегка розовеет, когда тот вручает ей букет, который предусмотрительно купил по дороге.

— Очень приятно познакомится, Люба. — услужливо урчит грейпфрутовый баритон. — Прошу прощения, что раньше не заехал.

Мужчины проходят в дом, а мама быстро ныряет носом в разноцветный ворох лепестков и, наклонившись ко мне, заговорщицки шепчет:

— А Максим-то огонь, Никуш. Горячий.

Ох, даже мама пала жертвой этого протеинового бургера. Провожаю глазами удаляющуюся супергеройскую задницу и твердо заявляю:

— Не в моем вкусе, мамуль. К тому же у меня Глеб есть.

— Как у тебя кстати с ним? — приобняв меня за плечи, мама увлекает меня в царственные покои имения Ждановых. — Приезжали бы как-нибудь вместе в гости.

— У нас все отлично, — говорю уверенно, потому что у нас с Глебасей и впрямь все отлично. — Глеб сейчас занят подготовкой к вступительным в аспирантуру, поэтому видимся мы только по выходным.

— О, как. — поднимает брови мама. — Какая железная у твоего Глеба выдержка. Я бы от такой красавицы как моя дочь сутками не отлипала. Как он, должно быть мучается — вссего три месяца вместе, а тут эти экзамены не вовремя.

Вот за что я обожаю мамулю, так это за то, что она всегда деликатна с проявлении материнской заботы и любви. Знаю, что она переживает за мои отношения с Глебом, и все равно не опускается до того, чтобы меня носом тыкать в то, что по ее мнению у нас не так. Разве что намеками.

— Мам, мне ведь тоже сейчас на стажировке надо сосредоточиться, поэтому экзамены Глеба как нельзя кстати. Зато в выходные мы ни на минуту не расстаемся.

— А с сексом-то у вас все хорошо, Никуш?

Ну, у кого лучшая мама? У меня, разумеется. В четырнадцать Любовь Ивлеева сама посадила меня на наш кухонный стул и со скрупулезностью университетского преподавателя поведала мне неотвратимости появления коитуса в моей жизни, его последствиях и самых надежных способов защиты от нежелательной беременности и всякой дряни. Я благодарна ей за это, потому что с тех пор секс не ассоциируется у меня с тем, чего необходимо стыдится и скрывать. Именно поэтому мама узнала первой, когда я потеряла невинность с Витей, с которым встречалась около года, и мы можем с ней по дружески обсуждать подобные темы.

— До секса у нас еще не долшло, мам.

Вообще-то, в тот вечер в клубе, все и должно было случится. И тот эротичный тверк задом предназначался не для того, чтобы польстить Кэповской ширинке, а для того, чтобы подтолкнуть Глеба к более решительным действиям. Мне очень нравится, что Глеб относится ко мне с уважением и не форсирует события, но я в конце концов здоровая двадцати однолетняя женщина. А какая здоровая двадцати однолетняя женщина не мечтает заняться развратным сексом со своим парнем спустя три месяца знакомств?

Мама вновь поднимает брови, демонстрируя легкое недоумение, после чего быстро целует меня в щеку, и тянет в кухню.

— Потом поболтаем. Не терпится дочь собственной кулинарией побаловать. Я сегодня необычный штрудель приготовила.

— С мясом что ли? — кошусь на нее.

— Ага.

*******

— Ну как тебе работается у Максима на фирме, Ника? — дядя Игорь отпиливает стейк и, не донеся кусок до рта, смотрит на меня. — Не пристает?

Я едва не давлюсь красным сухим и машинально перевожу взгляд на Гасовича, которого такие родственные ремарки, кажется, ничуть не смущают, судя по тому что он продолжает вальяжно мять спиной стул.

— Мы не слишком хорошо успели познакомится, но думаю, у Максима есть понятия о рабочей субординации. К тому же он знает, что у меня есть парень.

— А я думал, мы достаточно неплохо пообщались в нашу вторую встречу, Ни-ка. — раздается насмешливый голос. — Ты меня буквально чуть не задушила в родственных объятиях. — с этими словами говнюк демонстративно указывает глазами под стол и начинает широко улыбаться.

— Оу, это ж разве душила? — парирую язвительно. — Так, слегка приобняла. Крепкие обнимашки в моем исполнении ты бы точно никогда не забыл.

Улыбка на лице Капитана Америки меркнет, а глаза темнеют, точь в точь, как в машине. Мама замирает с вилкой в руке и начинает с любопытством разглядывать нас, а ее муж свирепо рявкает:

— Вы Игоря Жданова за идиота что ли держите? Чего тут происходит вообще?

— Никуш, иди чай налей. — нараспев предлагает мама. — Игорь, твой любимый с мятой и мелиссой будешь?

Как по команде, маска воинственности покидает лицо дяди Игоря, и он, сделав стакан воды, уже более спокойно отвечает.

— Буду, Люб. Чудо как хорош этот твой чай.

Ай да Любовь Запашная. Как мастерски льва травяным отваром на лопатки уложила.

Решив не пренебрегать маминой помощью, бесшумно поднимаюсь со стула и, погремев ящиками, нахожу жестяную банку с чаем. Включаю чайник, и пока жду, когда закипит вода, прислушиваюсь к разговору.

— Мама твоя как поживает? — спрашивает миролюбивый голос дяди Игоря. — Совсем родину забыла. Обещала еще две недели назад приехать, а все тянет.

— Ее токсикозит немного, поэтому перелет отложить пришлось.

— Твой папаша вообще когда-нибудь слезет с моей дочери?! — слышится грозное рявканье. — Или у вас там в Америке биткоины за детей давать что ли стали. Чего так старается то он?

— Я об этом стараюсь не спрашивать. — насмешливо отвечает Кэп. — Предлагаю просто порадоваться, что ты дедом в пятый раз станешь.

К тому времени как мамин муж заканчивает говорить, насколько было бы лучше, если семья Максима покинула вражескую страну и купила пять гектаров земли в Подмосковье, мятно-чайный напиток заваривается, и я с видом заправской горничной иду его разливать. По старшинству, разумеется.

Обойдя чайной милостью Игоря и маму, подхожу к стулу Кэпа и невольно морщусь, потому что терпкий запах грейпфрута ударяет в ноздри, а во рту начинается необратимый процесс слюноотделения.

Напомнив себе, что нужно не забыть купить в аптеке витамин С, придвигаю чашку и начинаю лить в нее дымящийся отвар, и едва не расплескиваю кипяток на скатерть, потому что в этом момент здоровая ручища выныривает из под стола и, обхватив колено, бесцеремонно скользит мне под юбку.

— Тони послал Кэпу сигнал о помощи. — доносится низкое урчание. — Не могу оставить друга в беде.

Забыв как дышать, я перевожу ошарашенный взгляд вниз и шумно сглатываю, потому что говнюк бесстыдно заглядывает мне в глаза и гладит мою ногу в критической близости от белья.

К счастью, оцепенение отпускает меня уже через секунду и, переместив носик чайника на джинсовые колени, я с садистской улыбкой опрокидываю на них хорошую порцию кипятка. Лицо говнюка болезненно морщится, но перед тем как меня отпустить, его рука успевает сжать мою ягодицу. Терминатор какой-то, Ей-богу.

Вернув заварочный чайник на столешницу, я, с пульсом как у колибри-сердечника, возвращаюсь на свой стул и, чтобы скрыть свое замешательство, машинально утыкаюсь в телефон. Тычу пальцем в значок нового сообщения и едва не рычу от негодования:

«Передай Тони, что я зайду в гости позже»

Макс

— Ты чего себе позволяешь? — шипит Бэмби, после того как мы с приклеенными улыбками прощаемся с родственниками и выезжаем за ворота дедовского поместья. — Ты, может, в Америке стряпух привык в кабаках лапать, но здесь тебе не кабак, и я не расхаживаю перед тобой с наклейками на сосках. У меня парень есть, ясно? Еще раз ко мне прикоснешься, я твой мини-бар в щепки разнесу.

Признаю, мое поведение на ужине лихо перемахнуло за границу босс-подчиненная, но у меня есть веское оправдание: у меня на эту девчонку неконтролируемый стояк. Я думал, что на первом собеседовании Макс-Джуниор стол домкратил, потому что ее невинными замашками девственницы впечатлился, но оказывается, полыхающие яростью сапфировые глазищи и ядовитое шипение вставляют его еще больше. Даже сейчас, когда Ни-ка смотрит на меня с явным намерением превратить в Безупречного(воины-евнухи из сериала «Игра престолов» — прим. ред), перед глазами не перестают плыть картинки, как я сдираю с нее эти супергеройские трусы и загоняю в нее член на заднем диване своей тачки. Как она обхватывает меня ногами и, не переставая сыпать угрозами, дарит мне те самые тугие обнимашки, которыми дразнила меня за столом. Блядь, Джуниора так раздуло, что впору ему противоотечное выдавать.

И я напрочь забыл о третьем жирном минусе в лице ее парня. Как его там зовут? Глеб? Дебильное имя. И рожа у него дебильная. Ну какой нормальный парень будет пытаться пожать руку двухметровому красавчику, который ошивается в клубе возле его девушки, которая выглядит как ангел Виктории Сикрет, а двигается как худрук Мадонны. Даже мне, как только он клешни свои Бэмби на талию положил, захотелось их выдернуть, а я, между прочим, близко не ее парень. И становится им не собираюсь, потому что слишком ценю свою свободу.

— А ты уверена, что он твой парень? — не удерживаюсь от того, чтобы спровоцировать у Ни-ки новую вспышку гнева. — Потому что помимо того эпизодического появления в клубе, я не заметил признаков его существования в твоей жизни. Он не встречает тебя после работы и за весь сегодняшний вечер я не услышал от него ни одного звонка.

Я явно задел ее за живое, потому что вижу в ее глазах острую злость. Которая, однако, мгновенно меркнет, сменяясь презрительной холодностью.

— Да, Кэп, я уверена, что он мой парень. И Глеб регулярно пишет мне сообщения. Просто он серьезно относится к учебе, и не может отвлекаться от вступительных экзаменов. Не всем, знаешь ли, преуспевающая фирма от американского папы в комплекте с двухуровневыми апартаментами в центре Москвы достаются.

Оуу. Зубастый олененок. Чуть против шерсти погладишь, готова задрать на смерть. А откуда у нее вообще такая осведомленность о отцовских инвестициях в рынок российской недвижимости?

Видимо, этот немой вопрос написан у меня на лице, потому что Бэмби кривит веснушчатый нос, от чего ее колечко задорно поблескивает в темноте и насмешливо тянет.

— А еще говорят, что женщины — сплетницы. Твой тестостероновый офис обожает потрепать языком, особенно если рядом есть уши посимпатичнее.

Стасу что ли яйца оторвать? Не то чтобы он рассекретил важную информацию, за которую мне было бы стыдно, но сам факт того, что он в первые же дни с новенькой девчонкой о чем-то кроме работы треплется настораживает. Надо будет за ними в камеры понаблюдать.

— Так тот протеиновый суслик твой воскресный парень, что ли? По выходным заезжает за тобой с букетом цветов и ведет в Сокольники белок кормить?

— Сколько насмешки в голосе, Кэп. А чем можешь похвастаться ты? Вонью паленых покрышек и умением лапать чужих девушек на семейных ужинах?

Неправильная какая-то у меня реакцию на эту девчонку. Чем больше она шипит и огрызается, тем сильнее трещит молния на джинсах. Блядь, надеюсь, что Дизель(итальянская марка одежды, известная своим деним-изделиями — прим. автора) меня не подведет, и не придется пугать консьержку вывалившейся мачтой.

— Так и знал, что наш тет-а-тет запал тебе в душу, Бэмби. И нет, это лишь малая часть моих умений. Предпочитаю не раскрывать все карты сразу.

Ника закатывает глаза и, вытянув ноги, отворачивается к окну. А я не могу перестать на них пялится. В голове как заезженный рекламный ролик то и дело прокручивается задравшаяся юбка, стройные бедра и эти чертовы марвеловские трусы. Подозреваю, после сегодняшнего дня у меня начнет стоять на трейлер Мстителей.

Завожу ее во двор на Малой Бронной и глушу двигатель. Наваждение какое-то. Последние полчаса мы ехали молча, а Макс-Джуниор даже и не думает обмякать.

— На кофе родственника не пригласишь? — смотрю, как Бэмби перекидывает через себя длинный ремешок сумки, который аппетитно пересекает ее упругие тройки пополам.

В ответ Ни-ка кривит рот и смотрит на меня как на раздавленную подошвой гусеницу:

— Говорящим сиськам с ресепшена позвони. Вроде они тебе кофе варят.

Ах ты ж олененок злопамятный. Все-таки зря я сегодня номер Кристины Минет из записной книжки стер. В моем состоянии ее горловые услуги очень бы кстати пришлись.

С хлопком двери прослеживаю удаляющееся белое пятно Бэмби-сарафана и прежде чем меня останавливает запоздалая мысль о рабочей субординации, орущем деде и зареванной физиономии суслика Глеба, рот сам открывается, чтобы бросить ей в спину:

— Даже номинация на Нобелевскую премию не помешала бы мне трахать тебя трижды в день, Бэмби. И начал бы я прямо в машине.

Ника замирает рядом с подъездной дверью, но уже через секунду из темноты летит ее язвительный голос:

— Сколько несбыточных фантазий в одном предложении, Максим Гасович. Баюшки.

Ну это просто вызов какой-то. Может Нобелевская премия мне в ближайшие лет десять и не грозит, но вот десантировать Макса-Джуниора в штаб Мстителей на одну ночь вполне реально. Нужно всего лишь договориться со своими принципами не трогать персонал, а лучше дотерпеть до конца стажировки. О моих сводных постельных приключениях деду знать не обязательно, а на ученого суслика мне наплевать. Ибо не хрен бросать без присмотра такого олененка. В общем, тут есть над чем поразмыслить.

Макс

Следующим утром паркую тачку возле офиса, и едва захлопнув дверь, упираюсь глазами в бегущую Ни-ку. Вчера когда стояк меня попустил, и мозг снова включился, я решил, что должен быть прежде всего профессионалом и не идти на поводу у пахового помешательства. Но сейчас, глядя на этот сиквел Спасателей Малибу, моя уверенность снова стремительно вянет. Волосы Бэмби развеваются на ветру, на носу красуются солнечные очки, а сиськи под белой рубашкой подпрыгивают соблазнительнее, чем у молодой Памелы. Зрелище залипательное.

Остановившись, Ни-ка бросает взгляд на часы, с облегчением выдыхает и, прижав руку к груди, пытается отдышаться.

— Доброе утро, Ни-ка. — поднимаю ладонь в скромном приветствии и подхожу ближе. Над губой у нее серебрятся капельки пота, несколько темных прядь волос прилипла ко лбу. Тяжело бежать в утренние плюс двадцать восемь.

— Кому оно доброе, а кому не очень. — бормочет родственница, поднимая на лоб солнечные очки. — Ты летом в метро когда-нибудь ездил?

Ездил разок. Когда местный представитель власти к себе дачу на шашлыки торопился, и Можайку на несколько часов перекрыли. Варианта было три: крыть херами немытую Россию в Яндекс-навигаторе, пересесть на вертолет, либо прыгнуть в метро. Я выбрал бюджетное метро, разумеется. Душно, зато быстро.

— В понедельник в семь тридцать утра заберу тебя из дома. — объявляю в нагрянувшем приступе благодушия, и, глядя, как открывается розовый рот в явной попытке возразить, зажимаю его большим пальцем:

— Не благодари. Живем мы рядом, так что мне совсем несложно.

Разобравшись со скопившимися запросами от бухгалтерии, вспоминаю, что хотел понаблюдать, как проходят рабочие будни у Бэмби, и тычу курсором мыши в программу с камерами. Выбираю нужное окно и немного подаюсь вперед. Камера как раз над столом Ни-ки установлена. Стажерка вроде работает. По-крайней мере, лоб морщит сосредоточенно и смотрит в экран. Так, а это что за херня? Предполагаемый наставник Стас ей услужливо чашку с кофе на стол ставит и нависает сверху как похотливый коршун. Бэмби сидит, не шевелясь, но с каждой секундой ее ангельская мордашка становится все раздраженнее. Один, два, три. не выдержала. Задирает голову и зло рычит. У Стаса рожа стремительно вянет, и он плетется на свое место как пес кастрированный. Ты погляди. Сразу следующий подлетает с бумажками. Офисный мачо Эдик. Фанат брендовых лейблов и геля для волос. Стопку бумаг перед ней услужливо плюхнул и топчется на месте в ожидании вкусняшки от госпожи. Снисходительная улыбка, царственный взмах рукой и Эдик со счастливой улыбкой тащит свою задницу с печатью Армани на рабочее место. Блядь, Ни-ка всего три дня здесь, а уже превратила мой тестостероновый офис в свой фемдом(термин, указывающий на доминирующую роль женщины над мужчиной либо другой женщиной, главным образом — в сексуальном контексте. — прим. автора) Вот так и знал, что взять ее на стажировку будет плохой идеей. Мало того, что ее трахнуть нельзя, так она еще и коллектив разлагает. Через неделю сам не заметишь, как окажешься распятым в собственном кресле, а Бэмби будет сидеть у тебя на лице.

Решив принять экстренные меры, тычу в кнопку вызова громкоговорителя и распоряжаюсь:

— Антон, по поводу отдельного кабинета для тебя я передумал. Ноутбук в зубы и дуй обратно к Косте.

Тот что-то расстроенно бормочет, но я его не слушаю. Мне ребят нужно выдирать из лап матриархата. Я такое в последней серии Шерлока видел: как одна шустрая девка, находясь в заключении, всю тюрьму под себя подмяла. Если обезвредить эту Бэмби-бомбу в течение двух ближайших месяцев не получится, то нужно ее хотя бы изолировать.

— Ни-ка, с вещами на выход. — объявляю с порога аналитического отдела. Бэмби вскидывает непонимающий взгляд, а мужские рожи, выглядывающие из-за крышек ноутбуков стремительно киснут. Да, Змеи Горынычи, забираю вашу мамку Дейнерис. Со временем вы поймете, что так будет лучше.

— Ты меня увольняешь? — Бэмби распахивает синющие глазищи и кривит губы. — Но за что?

— Наоборот. Сегодня у меня хорошее настроение, а потому я повысил тебя до отдельного кабинета.

Несколько секунд Ни-ка непонимающе хлопает ресницами, а потом начинает улыбаться, так широко и искренне, что я зависаю ничуть не хуже, чем на утренних сисечных скачках. Красивая у нее улыбка.

— Я могу переезжать прямо сейчас?

Едва я киваю, Бэмби делает короткий взмах рукой, и за ее спиной материализуются Эдик и еще один слюнявчик.

— У меня теперь свой кабинет. — бросает она из-за плеча, и они как по команде начинают паковать провода, бумаги и ноутбук.

Нет, все-таки я все правильно сделал. День промедления и быть беде: расстрел царской семьи и революция.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, и когда берусь за дверную ручку, слышу заискивающий голос Стаса:

— Макс, а корпоратив по случаю твоего приезда в силе?

Точно. Каждое лето в первую неделю моего приезда я тащу наш мужской коллектив для сплочения командного духа в какое-нибудь веселое место. Денег отлетает много, но оно того стоит. Макса Первого должны помнить как щедрого правителя.

— В силе, — говорю в пол оборота, на что тут же раздается просящий скулеж: — А Ника ведь с нами тоже пойдет?

Блядь. Вообще-то я хотел свободный от стояка мальчишник с пивом и мужскими разговорами, а Ника в эту расслабляющую концепцию ну никак не вписывается

— Угу. — скриплю сквозь зубы. — если захочет.

Мысленно ссылаю Ни-ку кормить белок в Сокольниках, но вместо этого слышу восторженный девичий писк:

— Конечно, хочу!

Ника

Глебася галантно открывает для меня дверь гламурной столовой на Патриарших и позволяет мне изящно продефилировать внутрь.

— Я заказывал стол на десять, — вежливо сообщает худосочной администраторше на входе. Вот кому точно не стоит попадаться на глаза дяде Игорю — он бы ей сразу ей литровую клизму с кашей поставил.

Не снимая приветливой дежурной улыбки, девушка провожает нас за столик у окна и, снабдив картонным меню, удаляется. Это наша традиция с Глебом — каждое субботнее утро завтракать в новом месте и обсуждать произошедшее за неделю. Конечно, говорю в основном я, потому что с умением Глеба слушать мой град фекальной словесности приобретает чудовищные масштабы. Я могу часами болтать о самой несущественной ерунде, начиная от того, что я ела на завтрак и заканчивая тем, как хорошо выглядит Риз Уизерспун в сериале Большая маленькая ложь, а Глеб стоически выносит эти разговоры.

— Как проходит твоя стажировка, малыш? — ласково спрашивает Глеб, после того как вы заказываем два больших континентальных завтрака и две чашки капучино. — Справляешь с аналитикой?

Разумеется, я справляюсь. Мне вообще учеба легко дается — с заумными генами моей мамы по-другому и быть не могло. Мне бы еще усидчивости и дисциплины, как у Глеба — стала бы лучшей студенткой на потоке. Вот только и с первым и со вторым у меня проблемы: ну не могу я часами над конспектами корпеть, да и зубрежка — это не мое. Наверное, потому я так и восхищаюсь его выдержкой: поставил цель поступить в аспирантуру и четко идет к ней, не отклоняясь от курса. Меня же вечно что-нибудь отвлекает: то Леся в клуб потащит, а я не смогу отказать, потому что танцы — это моя слабость, то третий сезон Настоящего детектива выйдет, и я перед ноутбуком залипну, то жапанист Акунин про Эраста Петровича очередную книгу напишет, и я заново начну все Азазели с Левиафанами перечитывать. Другими словами, ум Ники Ивлеевой — мутен и неусидчив.

— Со стажировкой порядок. — отмахиваюсь беспечно. — Кстати, о ней. Сегодня вечером мой новый шеф корпоратив собирает в клубе на Столешниковском. Я уточнила — можно прийти парами. — Я и, правда, спросила об этом у моего верноподданного Стаса, и он с кислой миной сообщил, что вряд ли кто-то будет против, если я приду со своим парнем. Так что я планирую весело провести время с Глебасей и заодно подстрелю долговязого мышцатого зайца, насмехающегося над несерьезностью наших отношений.

— Никусь, малыш, — лицо Глеба страдальчески кривится, и он тянет руку через весь стол с явным намерением меня успокоить. Плохой знак. — Ты же знаешь, не люблю я все эти клубы. Может, сходишь одна?

Дракониха во мне полыхает огнем и машет крыльями от того, что Глеб хочет лишить меня законного выходного вместе, но после того, как я раз пять широко раздуваю ноздри, мне удается обуздать гнев и сказать спокойно:

— Там будет человек пятнадцать здоровых парней и всего две девушки, включая меня. Ты уверен, что хочешь, чтобы я пошла туда одна?

Еще одно положительное качество Глеба: он на сто процентов мне доверяет, а потому совершенно не ревнует. Ревнивым был Витя, который меня даже к книжному Фандорину и киношной заднице Кэпа ревновал. Но сейчас, глядя как при упоминании стаи сотрудников-кобелей лицо Глеба остается настолько же гладким и безмятежным, меня впервые начинает это качество подбешивать. Если мне не изменяет память еще час назад в отражении зеркала я видела аппетитную красавицу с длинными ногами, так какого черта?!

— К тебе кто-то пристает на работе? — с серьезным лицом уточняет Глеб. — Потому что если так, то я готов с ними поговорить.

— Никто ко мне не пристает, — со вздохом опадаю на стул, глядя как официант ставит передо мной тарелку с желтыми кудряшками скрэмбла, беконом и помидорами-гриль. — Скажи мне, чем займемся, если я не пойду в клуб?

Вообще, если Глеб даст мне непрозрачный намек на то, что сегодня в его меню есть главное секс-блюдо от шефа, я никуда не пойду. Конечно, я могла бы и сама пригласить его к себе и подвергнуть его сеансу соблазнения в новом белье от La senza, но не хочу выглядеть озабоченной попрошайкой. Кто тут у нас добытчик и охотник: я или он? Хочу, чтобы наш первый раз случился по его горячей лапательной инициативе. Даже номинация на Нобелевскую премия не помешала бы мне трахать тебя трижды в день….А ну, чертов Кэп, брысь из моей головы!

— Сегодня Ночь Музеев. — с энтузиазмом сообщает Глеб. — Ты была в Булгаковском?

Оххх, ну за что мне это, мессир? Официально: у меня ПМС, я сексуально-неудовлетворенна, зла, капучино в этой дорогущей забегаловке полное говно, и я больше не намерена это терпеть.

— Послушай, Глеб, — изо всех сил стараюсь звучать спокойно, чтобы не выглядеть в глазах уравновешенного Глеба визгливой истеричкой, хотя с моим характером это ой как не просто. — Мы с тобой встречаемся уже три месяца, и я со своей стороны стараюсь с уважением относится к твоей ситуации с экзаменами. То есть я терпеливая и понимающая девушка пять дней в неделю. Пять! Признаю, сферы наших интересов разнятся, но мы можем пойти друг другу на встречу, как, например, делаю я, когда часами выслушиваю сплетни твоей мамы о твоей стерве-бабушке по отцовской линии. Предлагаю решить прямо сейчас: а стоит ли нам вообще встречаться. Потому что по ощущениям, тебя помимо моей компании за завтраком и прогулкам в Сокольниках больше ничего не интересует. Я так и с Лесей время проводить могу. Счет за завтраки, конечно, придется половинить, но это я переживу.

Глеб сосредоточенно хмурит брови, очевидно, осмысливая мою изобличительную тираду. Выглядит он немного шокированным, так как еще не имел возможности познакомится со стервой- Никой.

— Наверное, ты права. — говорит медленно. — Подготовка к экзаменам отнимает у меня много времени, и я иногда забываю, что ты предоставлена сама себе. И ты должна знать, что всю неделю, что мы не видимся, я скучаю. Обещаю исправиться, малыш. Во сколько начинается твой корпоратив?

В его взгляде столько готовности и раскаяния, что я невольно начинаю улыбаться. Говорю же, Глебася у меня умница и лапочка. Главное, ему все доходчиво объяснить.

— Договорились встретится в десять возле клуба.

— Я буду, малыш.

Ника

С Глебом мы договорились встретиться возле клуба, потому что как-то глупо ему с Полянки за мной на такси ехать, а машину мой отличник не водит. Стоя перед развороченным шкафом, подумываю надеть ультра-мини, чтобы дать Глебасе возможность погордиться ногами своей девушки, но в последний момент передумываю: потанцевать я хочу, а регулярно одергивать подол, чтобы прикрыть зад, — нет. Так что мой выбор падает на голубые Levi's, а в качестве компенсации за подобную скромность, свою соблазнительную тройку я упаковываю в не менее соблазнительный кружевной-корсет, после чего вызываю Яндекс.

— Глеб, ты где? — мне приходится кричать в трубку, потому что шум толпы, собравшейся возле клуба, перебивает любой другой звук. — Я справа возле входа стою.

Сквозь томное кряканье чикуль по соседству мои барабанные перепонки улавливают какой-то треск и виноватый голос Глеба:

— Никуш, я немного задерживаюсь. Мама на дачу качели садовые заказала, а они какие-то замудренные оказались. Полдня помогал устанавливать. Звонил предупредить, что задержусь, но у тебя телефон был недоступен.

И ведь даже не упрекнешь его. Телефон у меня и правда лежал разряженным, и я лишь в самый последний момент это заметила, после чего в течение десяти минут нетерпеливо прыгала возле розетки, чтобы подзарядить его до жалких десяти процентов. Б — безалаберность.

— Я буду ждать тебя внутри. — говорю со смиренным вздохом. — Стол в ВИП зоне на имя Максима.

— Хорошо, малыш. Извини, что так получилось.

Я вешаю трубку и, обернувшись, оглядываю забитый вход. Если уж Кэп на ВИП разорился, негоже Супер Женщине в очереди с простыми смертными стоять. А потому я, поправив волосы, шагаю ко входу, огороженному красной бархатной лентой, рядом с которым, помимо скучающего охранника, маячат еще два парня.

Заслышав стук каблуков, они словно голодные псы, почуявшие близость сахарной косточки, перестают разговаривать и поворачивают головы в мою сторону.

— Потанцевать идешь, зайчонок? — щерится тот, кто в их паре, очевидно, отвечает за связи с общественностью, и две пары глаз немедленно зарываются в мое кружевное декольте, вызывая жгучее желание навсегда лишить их функции зрения.

— Я тебе не зайчонок, слюнявый. Если закончили мою грудь разглядывать, разошлись в стороны, я тороплюсь.

— А че ты такая дерзкая? — тявкает второй, обиженно расправляя грудь с брендовыми письменами. — Мы вроде нормально к тебе обращаемся.

— Ничего личного, чувак. — успокаивающе похлопываю его по плечу. — Просто не люблю слюнявых.

Все-таки когда-нибудь я за свой беспребойно работающий язык огребу. Знаю, что иногда нужно быть умнее и промолчать, но задиристый нрав моего папаши-боксера регулярно берет верх над маминым интеллектом. А пока эти двое скребут пальцами челюсти, придумывая остроумный ответ, дверь ВИП входа распахивается и на пороге появляется Кэп. Красивый говнюк. На нем нет ничего из того, чем так любят прихвастнуть местные клубные завсегдатаи: ни ультра модных кед, ни дизайнерских барсеток, висящих под кадыком, ни подкатанных узких трикошек, но даже в простой белой футболке и с небрежным бардаком на голове Макс Гасович выглядит круто.

— А я думаю, где ты застряла, Ни-ка. — вздернув темную бровь, он оценивающе пробегается взглядом по моему наряду и хлопает охранника по плечу. — Это моя девчонка, Борь.

Вообще на такое заявление можно и повозмущаться, но, глядя, как вянет боевой дух гопников- плейбоев, решаю перенести возмущение на минуту попозже. Эффектно взмываю по ступенькам, и даже позволяю Гасовичу приобнять себя за талию, пока он заводит меня внутрь.

— Шикарно выглядишь, Бэмби. — горячее цитрусовое дыхание щекочет мне висок, от чего предплечья покрываются гусиной кожей.

Дождавшись пока дверь с тяжелым хлопком закроется за нами, демонстративно смотрю на удерживающую меня руку и учтиво замечаю:

— Руку уже можно убрать. И я не твоя девчонка.

— Ну кто-то должен был заявить права на твою красивую мордашку, если твой воскресный парень снова хлопает ушами. Где, кстати, он? Стас говорил, ты сегодня со своим самоваром на чаепитие пожалуешь.

— Глеб скоро приедет, — говорю холодно. — Сушек тебе в любом случае не достанется, Максим Гасович.

Высвободившись из объятий Кэпа, я с видом уверенной независимой женщины шагаю вперед, но вспомнив, что не знаю, куда идти, незаметно притормаживаю и, поймав в фокус упругую задницу, следую за ней как за путеводной звездой.

— Ни-ку руками не трогать, — объявляет шеф, едва мы входим в ВИП-зону, где по царски накрыт фуршет, а на диванах кучкуются мои верные гномы Стас, Эдик, Сева и еще один парень, который по утрам приносит мне кофе. — Оштрафую.

Щека вдруг начинает зудеть, а глаз слезиться, и скосив глаза, я понимаю почему: на диване справа, сверкая блеском для губ и трусами, на меня зло глазеет Алена Семенович. Рассчитывала на тестостеронововую монополию, ревнивица? Ну соррян.

— Что будешь пить, Ни-ка? — Кэп склоняется надо мной, задевая мою руку плечом, и я машинально отшатываюсь в сторону. Да что ты как хомяк под напряжением, Ни-ка. Он же это случайно.

Моя субботняя концепция отдыха не подразумевает стопроцентную трезвость, но я хочу дождаться Глеба. Вряд ли ему будет приятно, если его девушка встретит его с ошалевшими от текилы глазами и ядовитым амбре, а потому скромно отвечаю:

— Я буду сок.

Брови Максима удивленно ползует вверх, но он, тем не менее, делает знак к щуплому задохлику в белой рубашке с бабочкой и сообщает:

— Один свежевыжатый сок. Тебе какой, Ни-ка?

Я машинально втягиваю носом воздух, и прежде чем успеваю подумать, рот сам произносит:

— Грейпфрутовый.

Получив свою дозу цитрусового наваждения с торчащей из него соломинкой, оставляю Максима разговаривать с приставучим парнем из технического, и, подойдя к перилам, опускаю взгляд на танцпол. Вертлявая обезьянка во мне просит немедленных плясок, но если я сейчас уйду, то Глеб не сможет меня найти.

Ругая себя за непредусмотрительность, оглядываю критические семь процентов батареи и набираю Глебу. Один гудок, три, шесть… нет ответа. В метро он что ли едет? Уже собираюсь вернуть мобильный в карман, когда раздается веселая «Эба» в исполнении группы Хлеб, которая стоит у меня на Глеба.

— Малыш, я приехал домой и меня срубило от усталости… — звучит в трубке заспанный голос. — Я точно тебе нужен?

Я успеваю повесить трубку до того, как ударная волна моего гнева разнесет к чертям сотовые вышки МТС и разорвет барабанные перепонки Глеба. Сжимаю телефон так сильно, что он начинает жалобно хрустеть в ладони. Хлипкий айфон.

Резко обернувшись, окидываю взглядом стол в поисках бодрящего спиртного, и, уткнувшись в изучающий взгляд Кэпа, отталкиваюсь от перил и направляюсь к нему:

— Думаю, я созрела, чтобы выпить, босс.

— Выглядишь решительно, Бэмби. Чего изволишь?

— Текилу.

Кэп услужливо наполняет рюмку пахучей жидкостью, и я, не дожидаясь традиционных снэков в виде соли и лайма, опрокидываю ее в себя.

— Ты в порядке? — прищурив густой лес ресниц, он внимательно оглядывает мое лицо. — Где твой суслик?

И даже поправлять его не собираюсь. Потому что Глеб настоящий лживый суслик. Бросил меня одну. Не сдержал обещания. Мелкий грызун.

— Он не придет. Задержали домашние дела.

Внутренне собираюсь, готовясь парировать усмешки и огрызаться, но Кэп на удивление сохраняет молчание и продолжает разглядывать меня. Мне вдруг становится неуютно и нервно, и будто бы снова хочется покраснеть, поэтому закатываю глаза и чересчур измученно стону:

— Кстати, музыка здесь полный отстой. Интересно, если я станцую на коленях у диджея, он сможет поставить что-то, от чего у меня не будет течь кровь из ушей?

Срабатывает. Кэп перестает выглядеть так, словно я мутант Икс, а у него на голове Церебро, и начинает задорно скалить зубы.

— То есть если сейчас зазвучит то, что тебе понравится, ты организуешь приватный танец для диджея?

Пфф. Да этот лошок за пультом звуковиком в "Голубом огоньке" работает, судя по музыкальной подборке. Ни единого шанса.

— Если сейчас зазвучит что-то хотя бы отдаленно удобоваривамое, я его колени так задом отполирую, что он в них сможет свое отражение увидеть.

— Обещаешь?

Вот тут-то мне бы засомневаться, потому что вид у Кэпа в этот момент, словно он только что единолично Таноса отмудохал. Но так как я девчонка самоуверенная и упрямая, то киваю головой и подтверждаю:

— Слов на ветер не бросаю.

Я с удивлением принимаю в ладонь холодный стакан с виски, который мне бесцеремонно вручает шеф, и наблюдаю, как он быстро идет к узкому проходу, соединяющим ВИП зону и диджейский помост. Жду, что здоровый цербер охранник его остановит наглое вторжение, но он лишь приветливо улыбается Кэпу и отходит в сторону. А дальше происходит уж совсем странное: говнюк делает знак источнику моих слуховых мук, и тот, сняв наушники, радостно машет ему рукой, показывая подниматься. Через несколько секунд они стоят рядом, тискаясь, словно на съемках "Жди меня", после чего чертов диджей снимает наушники и передает их Гасовичу.

От такого неожиданного поворота я машинально отхлебываю виски, который терпеть не могу, и обреченно вздыхаю, когда ловлю на себе взгляд Кэпа и читаю по расплывшимся в улыбке губам:

— Наслаждайся.

Макс

Вообще, я не планировал ничего из происходящего, но магическое «приват на коленях», произнесенное розовым ртом Ни-ки, молнией ударило в голову мне и Максу-Джуниору.

Владелец клуба Лева Хосровян — мой хороший приятель, с которым мы познакомились в прошлом году в Нью-Йорке на концерте Моби. Винилом я с четырнадцати лет увлекался, и мы на фоне любви к старой доброй электронщине полночи в баре проболтали, обсуждая тусовки Burning man и Ибицу. Второе лето обретаюсь у него в клубе, и пару раз даже диджейские сеты играл на безвозмездной основе.

— Только один трек для прекрасной голубоглазой леди, бро, — обещаю Васе, который в клубной московской тусовке больше известен как диджей Грут. К слову, Бэмби права, и плейлист у него — полный кал. Хотя судя по количеству людей на танцполе и то, с каким энтузиазмом они двигают телами — народ устраивает.

— Играй сколько вздумается, бро. — заверяет Вася. — Я пока вискарик хлебну.

Надеваю наушники и перевтыкаю в контроллер флешку, на которой уже много лет хранится моя библиотека электронщины. А жаркий приват мне обеспечит босниец Solomun(известный диджей и музыкальный продюсер- прим. автора), потому что я точно знаю, что Ни-ке его творчество нравится, судя по тому, как ее милую задницу в прошлый раз с барной табуретки смыло на танцпол, едва его трек зазвучал.

Ловлю ее ошарашенный взгляд из ВИП-зоны и с удовольствием выговариваю:

— Наслаждайся.

Да, олененок, вонь паленой резины и развязные руки — это не единственное, чем я могу похвастаться. Родители мне еще в детстве внушили, что я во многом талантливый.

Поставив «Something We All Adore», возвращаю наушники Васе-Груту и, вынырнув из-за пульта, топаю в ВИП за призом. Вон он стоит, кусает губы и сверкает Блю Кюрасау глазищами.

— Кровь вроде остановилась, — не удерживаюсь, чтобы провести пальцем рядом с Ни-киной ушной раковиной. — Чего не танцуешь, Олененок? Только не говори, что трек тебе не нравится, потому что это будет враньем.

Честно говоря, я на зеркальные колени не настолько рассчитываю: просто Бэмби выглядела такой расстроенной, и я захотел немного поднять ее боевой дух. Ее суслик — реальный дебил. Такой раритетный экземпляр как Ни-ка я бы на его месте в охраняемый заповедник поместил и колючей проволокой обнес, чтобы всяким браконьерам неповадно со своими ружьями соваться было.

Ни-ка несколько секунд буравит меня сапфировым свечением, после чего залпом осушает бокал с моим виски и пихает мне его в руку.

— Угадал, Кэп. Я еще в прошлом году на его концерт в Киев моталась. От слов своих отказываться не собираюсь. Я, знаешь ли, как Ланнистеры, всегда плачу свои долги.

А пока у меня перед глазами плывет очередной порнографическая короткометражка, как Ни-ка садится ко мне на колени и ерзает по ним своим упругим задом, она решительно продолжает:

— Выбери, где и когда. Имей в виду, домой я к тебе не поеду.

— Сейчас, — быстро подсказывает затвердевший суфлер из оркестровой ямы. — В комнате чилл-аут.

— Раздеваться не буду и руки тебе запрещено распускать, понял?

— Уверен, что ты хороша, Бэмби, но вряд ли настолько. — усмехаюсь, чтобы немного сбить с нее спесь, на что Ни-ка самодовольно фыркает, вскидывая подбородок.

— Веди.

Под минометным обстрелом ревнивого взгляда Алены и завистливых драконьих, веду Ни-ку в дальнюю комнату. Черт знает, чем обычно занимаются там другие ВИП посетители, но лично я там с Левой пару раз безобидно играл в покер. Идеальная шумоизоляция, полумрак, комфортный диван, мини-бар и дорогая акустика.

— Музыку мне поставить или сама? — смотрю на Ни-ку, ища признаки нервозности, но их нет. Глядя на ее пуленепробиваемое спокойствие, я сам немного нервничать начинаю. Все-таки между нами по-прежнему два минуса маячат: орущий дед Игорь и рабочая субординация. Жалкий минус в виде наличия лоховатого суслика я мысленно запихнул глубоко ему же в анус.

— Расслабьтесь уже, Максим Гасович. — томно воркует Ни-ка, глядя на меня из — за плеча. — Я все сделаю сама.

От таких слов я даже взмок немного, но вида, конечно, не подаю. Плюхаюсь на кушетку и вытягиваю ноги. Стриптизом меня еще с шестнадцати нельзя удивить, а в одежде и подавно.

Ни-ка в течение минуты возится со стереосистемой, после чего приват-помещение оглашается звуками чего-то знакомого и эротичного.

— Супер Майк? — с ухмылкой поднимаю брови. — Серьезно?

— Просто заткнись, — ласково приговаривает Ника, а через секунду начинается полный капец. Я, конечно, имел возможность оценить язык ее тела на танцполе, но сейчас понимаю, что там она, очевидно, сильно стеснялась. Потому что ни одна самая топовая гоу-гоу не умеет так виртуозно двигать задом, одновременно исполняя танец живота. Макс-Джуниор так активно пытается до нее дотянуться, что меня даже с дивана приподнимает.

— Ты вроде на коленях обещала. — сглатываю, глядя как Ни-ка, повернувшись ко мне спиной, выписывает членосводительные восьмерки.

— Вы такой нетерпеливый, Макс Гасович. — бросает она из-за плеча и, опустив ладонь вниз, коротко лупит себя по ягодице. Блядь. Надеюсь, у меня над ширинкой дым не клубится, потому что горит-то в трусах нехило. Никогда не тяготел к пошлым фантазиям «босс нагибает стажерку», но сейчас готов признать, что в этом определенно что-то есть.

Когда Ни-ка сексуальным грузом приземляется ко мне на колени, мне приходится сжать руки в кулаки и на всякий случай засунуть себе под задницу, чтобы ее не облапать. Ее умопомрачительные сиськи в этом корсете — словно с витрина бельевого магазина, ванильно-жасминовый запах пропитывает мозг, и бедра извиваются так словно хотят содрать кожу с моих коленей.

— В МГУ танцевальный факультет что ли открыли? Ты где так…

Я не успеваю договорить, потому Ни-ка прижимает палец к моему рту и, накрыв нас шалашом из волос, мурлыканьем возвращает мне мою же фразу:

— Просто предпочитаю не раскрывать всех навыков сразу.

Не удерживаюсь от того, чтобы прикусить ее палец и заглядываю ей в глаза:

— Звучит как обещание.

Не переставая объезжать мои колени, Бэмби отстраняется и, положив руки мне на плечи, дает обзор на шоу танцующих сисек. Надеюсь, этот трек не продлится слишком долго, потому что штаны у меня не резиновые. А лучше зациклить его на повтор.

— Нравится то, что видишь, Кэп?

Вот что-то есть в голосе Ни-ки, от чего мой и без того зашкаливающий тестостерон достигает критичной отметки, и я, оторвавшись от танцующей ложбинки, хриплю:

— Повернись.

Ни-ка на долю секунды замирает, широко распахнув глаза, после чего ее бедра грациозно отъезжают назад, оставляя на моих коленях дымящийся след. Следующим кадром, татуировкой впечатавшейся мне в память, вижу, как она разворачивается и уже в следующую секунду джинсовые полушария оказываются в опасной близости от моего лица.

Бэмби опускается задом прямиком мне на член и, призывно выгнув спину, замирает. Можно было бы сказать «Сюрприз», но какой это, на хрен, сюрприз. Мы еще в дверь не вошли, а Макса — джуниора разбил паралич.

Ее задница на моем стояке — это больше, чем способны осилить мои манеры. Не помогают и далекие английские гены и даже воспитание мамы. Поэтому я слабовольно даю волю рукам и, сжав в кулаке темные пряди, оттягиваю голову Бэмби.

— Продолжай. — посылаю севший приказ ей в ухо.

Даже сквозь громкий вокал Ginuwine я слышу, как учащается ее дыхание, когда Ни-ка делает умопомрачительное движения бедрами, прокатываясь по все длине одубевшего от восторга ЭмДжея(спасибо за подсказку, Ириша Чайка — прим. автора) Блядь, блядь, блядь. Волосы у нее гладкие и густые, задница упругая, так что у меня окончательно едет крыша, и я даю руками кард — бланш: запускаю свободную ладонь под кружево майки и глажу разгоряченную кожу.

— Ты вроде руки обещал не распускать, — бормочет Бэмби, к ее чести, не прекращая танцевать на моей эрекции. Еще никогда никого мне не хотелось так трахнуть. Разве что Кейт Беккинсейл, когда мне было пятнадцать. Зачетная, кстати, старушка.

— Я соврал. — сильнее сжимаю ее волосы и тяну к себе до тех пор, пока ее голова не оказывается лежать у меня на плече. Бэмби отводит руку назад и, впившись ногтями в мой затылок, продолжает извиваться, доводя мою ширинку до исступления. Она, блядь, дрожит, будто зовет меня к ней прикоснуться.

Я выдергиваю ладонь из-под ее майки и, поднявшись вверх, обхватываю грудь. Идеальная стоячая тройка с затвердевшим соском, который я сжимаю между пальцев.

— Охренел, Кэп, — то ли выдыхает Ни-ка, то ли стонет. Происходящее приват уже слабо напоминает: здесь двое под музыку трахаются друг друга через одежду.

— Поехали ко мне, Бэмби. — зубами оттягиваю ее ухо. — У меня дома есть кровать. Еще стол, пол, стена, тумбочка и стиральная машина. Куча мест, где я хочу тебя трахнуть.

У меня аж искры из глаз сыплются, насколько я готов к скачкам, но только в приват-комнате клуба с толпой сотрудниками за стенкой, это как-то дешево. Да и не хватит мне с Бэмби одного раза.

В ответ на мое щедрое мебельное предложение, Ни-ка бешено мотает головой, и издав жалобный стон, усиливает хватку на моих волосах. И ту меня осеняет: она, блядь, кончает.

— Пиздец, Бэмби, — вырывается из меня, пока она дергается на мне в конвульсиях и, крутя головой, кусает губу. Чтобы ей помочь, и перемещаю руку на джинсовый шов ее ширинки и надавливаю пальцами. Протяжное всхлипывание вышибает мои мозговые пробки напрочь, и мне приходится зажмурится и сжать зубы от адского напряжения в паху.

Спустя несколько секунд Ни-ка расплывается по мне, быстро и рвано дыша. А я смотрю в потолок и чтобы угомонить истерично орущего ЭмДжея, требующего избавить его от страданий, старательно представляю лицо деда, который проклинает меня за то, что я разрушил его брак и лишил любимых пирогов с мясом. Ни хрена не помогает. Я готов к нему каждый день узбека из Деливери — клаб с выпечкой посылать за возможность на одну ночь сделать с Ни-кой все, что вздумается.

— Музыка кончилась, — бормочет Бэмби, соскальзывая с моего трещащего стояка. — Я вроде тебе больше ничего не должна.

Блядь, это как посмотреть.

Макс

— Налей мне еще вина, Макс, — Алена кладет руку мне на колено, поднимаясь выше, туда, где даже спустя полчаса после того, как я вышел от танцевального чилла-аута, над ширинкой все еще клубится легкий дымок.

Цепкую руку я целомудренно снимаю со своей ноги и перемещаю на натертую маслом хозяйскую коленку, после чего плещу Алене новую порцию вина и вручаю бокал. Глаза как приклеенные следят за Бэмби, которая, фонтанируя весельем, на брудершафт опрокидывает в себя четвертую рюмку текилы. Брудершафт у нее с Севой, открытым любителем розовых джинсов и тонального крема, и только поэтому я не спешу их разнимать.

— Кто со мной танцевать?! — радостно взвизгивает Ни-ка, грохая пустой рюмкой об стол. — Гномы мои верные, кто пойдет за королевой Белоснежкой?

Вижу, Эдик очень хочет. Грудь с надписью Gucci расправил, задницу с принтом Trussardi с дивана поднял. Поймал мой взгляд «Кастрирую на хрен» и снова сел. Все-таки, взаимопонимание — важнейшая составляющая в рабочих отношениях.

— Какие же вы унылые, — бормочет Бэмби и, тряхнув темной копной, уносится к лестнице. Меня как пса на поводке подбрасывает за ней, но я даю себе срочную команду «Сидеть» и остаюсь на месте. Потому что если спущусь за ней, то точно танцпол использую не по назначению.

— Кем она тебе приходится? — обиженно гудит Алена из-за бокала с вином. — Ивлеева.

— Тетей, — отвечаю машинально, потому что я и ЭмДжей все еще глазеем в сторону лестницы. Ну и как мне теперь с ней работать? Я на ее вид сзади больше никогда спокойно смотреть не смогу.

— Максим, — Алена наклоняется ко мне, явно ободренная антисексуальным словом «тетя». Она еще не знает, что в комплекте к нему идет горячее «сводная», — Давай поедем ко мне. Вдвоем.

Обычно я стараюсь с ее притязаниями обходиться поделикатнее, но камень с трусах, а также неумолимое желание узнать, чем там внизу занята Бэмби, блокируют мои великосветские манеры. Да и вообще давно пора прояснить эту харрасмент- ситуацию между нами. По законам жанра современной любовной литературы это я должен в приказном порядке заставлять ее с собой спать, а не наоборот.

— Ален, ты эффектная девушка, но ты на меня работаешь. Ничего не будет.

Ожидаю увидеть проблески разочарования и просветления в глазах отверженной секретарши, но не тут-то было.

— Я знала, что только это тебя останавливает, — с удовлетворением заключает Алена, — я могу написать заявление по собственному.

Блядь, вот насколько все-таки проще на корпоративном мальчишнике было. Голова болела всего два раза: когда решали, какой виски брать и с утра. А это что? Объяснить Алене, что даже если она на бирже труда год ошиваться будет, плясок на моем члене ей не видать. Объяснить посиневшему Джуниору, что после зажигательной прелюдии секса у него не будет. И перестать, наконец, представлять, как танцующую Ни-ку трахают глазами собравшиеся в кольцо мужики.

— Одноразовый секс со мной не стоит того, чтобы лишится работы, Алена.

Разумеется, он того стоит, но пусть лучше Алена по-прежнему пребывает в счастливом неведении того, каким пронырливым и напористым может быть Макс-младший.

По округлившемуся блестящему рту вижу, что Алена хочет возразить, а так как отстаивать право на воздержание — совсем не то, чем я планировал сегодня заняться, встаю и иду к лестнице. Ни-ка же моя родственница, в конце концов, и я несу за нее ответственность.

Спускаюсь вниз и в течение пятнадцати минут как ледокол разрезаю просторы танцпола. Чертовой Бэмби нигде нет. Твою мать, вдруг Олененка волки в тайгу увели? Обыскиваю глазами бар и одновременно испытываю облегчение и злость. Ни в какую тайгу Бэмби не увели. Вон она, стоит возле стойки в кругу похотливых шакалов и заливает в себя текилу.

— Домой пора, синьорита, — под раздраженный шакалий рык выдергиваю из ладошки Бэмби рюмку и стаскиваю ее с табуретки. — Прощайся со своими чикос(мальчики в переводе с испанского. — прим. автора)

Синие глазищи не сразу ловят меня в фокус, но когда ловят, на лице Бэмби расползается широченная улыбка.

— Кэп. — радостно бормочет она. — Пришел спасать мой камень бесконечности.

Ни-ка пьяна в стельку, а пьяные девки — это номер два в списке моих «фу». К слову, первое «фу» — это трахаться без резинки. Вот только почему-то сейчас запах алкоголя и рассеянный голубой взгляд меня нисколько не раздражают. Почему-то пьяной Ни-ка кажется милой и непривычно беззащитной.

— Эй, чувак. А ты кто ты такой вообще? — кажется, самый смелый из шакалов решился распробовать мой кулак.

— Капитан Америка я. — для верности придвигаюсь к говорливому ближе, чтобы дать оценить разницу в росте. — Пришел дать тебе пиздюлей. Сразу насыпать или пробовать будешь?

Пока я визуально доминирую над его скуксившейся рожей, Ни-ка заливисто хихикает за моей спиной и тянет меня за руку.

— Пойдем, Кэп. Миссия Альтрон, кажется, завершена.

С коллективом я решаю не прощаться, потому что оставить Бэмби без присмотра не могу, а остальным ни к чему лицезреть ее веселое пьянство. Придерживая ее за раскачивающуюся в такт музыке талию, вывожу на улицу и погружаю в такси.

— Малая Бронная, — объявляю водителю, залезая следом. Для себя я уже решил, что не уеду домой, пока не буду полностью уверен, что она в своей кровати сопит.

— Кээ-эп, — откинув голову на подголовник, сексуально тянет Бэмби, и, поймав в темноте мой взгляд, прикусывает губу. Совсем как в первый день на собеседовании, от чего ЭмДжей снова начинает ныть в трусах. — Хочешь скажу, почему я называю тебя Кэп?

— Скажи, — незаметно одергиваю ширинку.

— Потому что у тебя офигенная задница. Даже лучше чем у Криса Эванса. Я бы ее облизала.

Блядь. Адово пекло, часть два. Я в чистилище для извращенцев что ли попал? Как выключить мое живое воображение?

— Спасибо, — говорю. — большое. Моей заднице очень приятно.

С минуту Бэмби, чудовищно фальшивя, напевает какую-то песенку, а еще через минуту мирно сопит у меня на плече. Поездка до ее дома по пустынной ночной Москве занимает не больше пятнадцати минут, и как мне жаль этого делать Бэмби придется будить.

— Вставай, тетя Ни-ка, — тормошу ее за плечо. — На работу пора.

Слово «работа» не оказывает на Ни-ку должного эффекта — она продолжает безмятежно сопеть. Расплачиваюсь с таксистом и оставаясь заложником амплуа супергероя, вытаскиваю Ни-ку из машины на руках, после чего осторожно ставлю на ноги. Дверь то все равно ей открывать.

Покачиваясь на сонно-пьяных ногах, Ни-ка прикладывает бейдж к домофону и вводит нас в прохладную сырость подъезда.

— Я доведу тебя до двери, — поясняю ей свое лестничное преследование, на что она лишь беззаботно машет рукой. К счастью, живет Бэмби на втором этаже и идти нам долго не приходится. Поглядев как она не слишком уверено тычется ключом в замочную скважину, забираю вязанку и открываю дверь сам.

В прихожей темно, когда я помогаю Ни-ке войти внутрь, и мне приходится шарить рукой по стене, чтобы нащупать выключатель. То ли его нет, то ли я тупой, но мы оба все еще стоим в темноте. И тут выясняется, что мой пыточный сеанс на сегодня еще не окончен, потому что вокруг моей шеи обвиваются две руки, а к груди прижимаются две охеренные сиськи.

— Займись со мной сексом, Кэп. — жарко шепчет Ни-ка и кусает меня за подбородок. — У меня есть кухонный стол, ковер и подоконник.

Меня как-то избирательно парализовало, потому что сам я пошевелиться не могу, но руки при этом жадно мнут упругую Никину задницу. Ее язык так виртуозно танцует на моей шее, у меня ноги начинает ломить от тяжести груза в штанах.

— Станцую для тебя без одежды, — продолжает соблазнительно урчать Бэмби, пробираясь пальцами мне под футболку. — Хочешь посмотреть?

Ясен хер, я хочу. И не просто смотреть, а активно участвовать.

Конечно, я не должен ее трогать. Ни-ка пьяная и плохо соображает, и если это случится, утром умрет от стыда, предварительно выклевав мне глаза. Но попробуй это свихнувшемуся ЭмДжею объясни. Он мне уже второй раз угрожает, что если напряжение не сбросит, то у него атрофическая гангрена начнется, и восторженных девичьих " А он точно в меня влезет?" в моем послужном списке значительно поубавится.

— Ни- ка, — перехватываю ее руки, которые безуспешно пытаются разделаться с пуговицей на джинсах, аккуратно опуская их вниз, — Ничего не будет.

Второй за ночь произношу эту фразу. А мама еще говорит, что я не умею держать себя в руках. Я бы за такую выдержку на месте Путина меня на государственную награду номинировал. Один орден на грудь, другой на ширинку "За уважение к российским женщинам". В Кремле и за меньшие заслуги дают.

Ни-ка отстраняется, и мне сразу же нелогично хочется вернуть ее обратно, а чтобы занять руки я продолжаю шарить по стене в поисках выключателя и, наконец, его нахожу. Он так низко расположен, словно по задумке включать его нужно ногой.

По прихожей рассыпаются брызги диодного света, заставляя жмуриться с непривычки. А когда снова открываю глаза, из легких вырывается измученное:

— Блядь.

Упрямый олененок и не думает сдаваться. Напротив, пускает в ход тяжелую артиллерию: наполовину расстегнула свою кружевную майку и теперь я вижу ее сиськи. Они еще красивее, чем я представлял: розовые и круглые, покрытые мурашками, соски напряженные. А соски — это моя слабость. А соски Ни-ки — это слабость в кубе. Чем больше я на них глазею, тем больше во рту слюна собирается от того, как сильно я хочу коснуться их языком.

— Ты не передумал, Максим? — томно шепчет Ни- ка, пока не сводя с меня затуманенного синего взгляда, продолжает один за другим расстегивать крючки.

Она сказала "Максим", а я услышал "трахни меня жестко". Блядь, Капитан Америка ведь тоже не железный.

Я дергаю ее к себе за руку, и на лету ловлю ртом ее сосок. Почти как дрессированная собака фрисби.

— Черт, черт, черт, — тихо постанывает Ни- ка, пока я глажу его языком. Я бы тоже такое постонал, но у меня рот ванильным десертом занят.

— Трахни меня, Кэп, — тянет меня за волосы. Больно между прочим, но сейчас мне это нравится. — Здесь, у стенки.

Каждое ее слово летит в цель. Чертова Бэмби. Сексуальный снайпер. Выпустила обойму Виагры мне в трусы.

— Завтра ты пожалеешь, — хриплю, с сожалением выныривая из кондитерской витрины, в которой мечтаю слечь с диабетом.

— Не пожалею.

Конечно, она пожалеет. А я себе не прощу, что воспользовался ее состоянием. Путин и маме должен орден презентовать " За российский вклад с американское воспитание" Поэтому я со вздохом взваливаю Бэмби на плечо и тащу в полумрак квартиры.

— Спальня где?

— Направо… Ой, то есть наоборот.

Прикинув, что наоборот, это налево, толкаю светлую дверь и пинаю коленом выключатель. Постер 30 seconds to Mars на стене, большая кровать с розовым икеевским комплектом, белый лифчик и красные кружевные стринги, висящие на спинке, усыпанный наклейками МакБук на тумбочке и куча цветных карандашей рядом. Так я себе примерно комнату олененка и представлял. Великолепный хаос.

Я аккуратно сваливаю Ни- Ку на кровать, и, сцепив зубы, отвожу глаза в сторону, потому что она мгновенно начинает на ней извиваться похотливым ужом. Прижимает ступню к моему колену и, перебирая пальчиками, покрытыми розовым лаком, тянет ее вверх. Если она коснется моей ширинки, ее жителя разорвет как токсический кактус, а потому я перехватываю ее ногу, и, опустив на розовый йэттеваллмо, начинаю снимать с Бэмби джинсы.

Она с энтузиазмом помогает мне, поднимая бедра, и теперь помимо того, чтобы на нее не смотреть, мне еще нужно перестать дышать, потому что мне кажется, что я чувствую запах ее возбуждения.

В последний раз с тоской и слюной взглянув на сладкую тройку и, прикинув, что под полупрозрачным кружевом у Бэмби, похоже, скрывается идеальная бразильская эпиляция, в тысячный раз прошу прощения у ЭмДжея, и накрываю эти сокровища одеялом. Блядь, теперь Бэмби моя стократная должница.

— Эй, ты чего? — обиженно тянет Ни- ка, высовывая веснушчатый нос из-под одеяла.

— Тебе нужно поспать. А мне нужно ехать.

Лицо подвыпившей соблазнительницы мгновенно сменяется маской фурии, и Ни- ка поднимается на локтях.

— И ты туда же, Кэп. Да что, мать вашу со мной, не так? Меня, может, зрение подводит, и на самом деле я уродина? Почему никто не хочет заниматься со мной сексом?

ЭмДжея что ли дать ей подержать, чтобы оценила степень моего "не хочу". Так, стоп. Перематываем назад. Всмысле " никто не хочет"? Этот хорек ее, что ли, не трахает?

— А с парнем твоим ты разве…? — у меня от удивления дале голос сел

— Три месяца, — жалобно хнычет Бэмби, снова падая на подушки. — Три месяца и ничего.

Охх, тупой жалкий мудак. Это где ж такие берутся. Он не из Канады, случайно?

— Тогда зачем ты с ним? — вырывается из меня, потому что я правда не понимаю. Да она же охрененная. Красивая, сексуальная, забавная. Для чего такой бомбе вялый валенок?

— Он хороший, умный и собранный. А я такая… — Ни- ка морщит нос, совсем как дед Игорь, когда говорит о женщинах, — безалаберная. Вечно меня на всяких плохишей тянет…то диджей, то автогонщик. Хочу, чтобы в моей жизни было хоть что-то нормальное.

А пока я пытаюсь понять, что плохого в диджеях и автогонщиках, Бэмби сонно бормочет:

— Ты воплощение всего, от чего мне надо держаться подальше, Кэп. Но у тебя такая красивая улыбка…и задница выше всяких похвал. — и уже через секунду раздается ее мерное посыпывание.

Бэмби снова уснула, оставив меня наедине с недоумением и мучительным стояком.

Я в течение минуты смотрю как она мило сопит, наполняя комнату ароматом жасмина и текилы, после чего со вздохом отворачиваюсь и, щелкнув выключателем, плетусь к входной двери. Была мысль остаться у нее на диване, но у меня дома дел по горло: почистить зубы, посмотреть матч между Рапторс и Голден Стейт, позвонить бате по ФейсТайм, подрочить.

Ника

Ненавижу ремонтные работы в Москве. Какого черта им нужно постоянно долбить асфальт и перекладывать заново плитку? Еще и в воскресенье. Осторожно открываю один глаз, а затем второй. Поддается с трудом, словно его облили клеем. Смотрю в потолок. Кружится. И шума за окном, как выясняется нет. Строительные работы идут в моей черепной коробке: отбойные молотки долбят виски, вызывая желание застонать и закрыть уши, а еще есть ощущение, что кто-то из рабочих грызет семечки, сплевывая шелуху прямиком мне в мозг.

Пытаюсь облизнуть пересохшие губы, но не выходит: язык словно прибили гвоздем к небу. Во мне точно орудует какая-то бригада неумех. Одна за другой ставлю ноги на пол и поднимаюсь. Лицо моего голосистого голубоглазого Иисуса с постера дребезжит и расплывается. По традиции салютую Джареду пальцами-галочкой и топаю на кухню. Вливаю в себя газированный Архыз, пока стенки желудка не начинает саднить и, собравшись духом, подхожу к зеркалу.

Ох, твою…Любовь Ивлееву. Вот это лицо. Это сколько ж я вчера выпила, если не смыла косметику. Это ведь мое бьюти-табу. Кэп прав, сейчас я и, правда, похожа на оленя. Ветвистые рога из спутанных волос и черные пятна вместо глаз. Как я вообще до дома добралась?

Память упрямо отказывается мне подчиняться, обрываясь на последнем связном воспоминании: охрипший баритон Кэпа, его ладонь, сжимающая мою грудь и то, как я позорно кончаю на его выдающемся стояке. И это чертово обещание: тумбочка, стиральная машина, стена, кровать, от которого даже несмотря на похмельный раздрай, у меня мгновенно влажнеет белье.

А дальше темнота. Две рюмки текилы за вечер — моя твердая программа максимум. Как клубный завсегдатай я свою танцевальную дозу знаю. Но предательство Глеба ударило меня по больному. Я могу бесконечно корчить из себя самоуверенную гордячку, перед которой слюнявчики выстилаются в мясной ковер, вот только это не отменяет факта того, что человек, который для меня важен, на меня наплевал. Что не так со мной? Почему мне никак не везет в отношениях? Витя походил на обдолбанного любовным зельем и сводил с ума своей неконтролируемой ревностью, Сашу я напротив интересовала лишь в качестве красивого брелока к его скоростной WRX STI, которым он мог покрутить перед носами приятелей на гонках. И пусть я сама обоих этих дятлов бросила, факта очередного сердечного разочарования избежать все равно не удалось.

Ну а Глеб казался таким надежным, преданным, но и с ним лажа вышла. Я даже начинаю думать, что меня в универе за красивые ноги сглазили.

Слишком много тяжелых мыслей для похмельного утра. Тошнит сильно, но при этом жутко хочется есть. Парадокс.

Меня все же разок выворачивает в унитаз, и я клятвенно обещаю белоснежному другу и заодно пахучим шарикам Bref, что больше никогда не стану пить. На пошатывающихся ногах плетусь в душ и там в течение получаса отмокаю под струями воды, пытаясь вспомнить как добралась до дома. Ничего. Полный ноль. Кротовая дыра, чтоб ее, из который в сотый раз выныривают кадры моего стриптиза на коленях Макса Гасовича. Ох, и как же после такого мне на глаза ему попасться.

Наношу на лицо щедрый слой крема, закручиваю махровый тюрбан на голове и, нацепив банный халат, выхожу из ванной. Собираюсь вернуться в кровать и заказать килограмм вредной еды, но едва оказываюсь в гостиной, в поле зрения попадают темные волосы и широкие плечи. И от неожиданности и похмельного шугняка я начинаю визжать.

— Тссс, Бэмби, стекла побьешь, — Кэп поднимается с дивана и поднимает вверх обе ладони, призывая успокоиться. — Спасителя своего камушка бесконечности не признала?

Мой ор в секунду стихает, замещаясь изумлением и странным смущением. Изумлением того, как он смог проникнуть в квартиру и смущением, что я похожа подарочный комплект полотенец, тогда как говнюк выглядит великолепно.

— Ты чего здесь делаешь? — машинально поправляю полы халата и быстро оглядываю гостиную на предмет разбросанного белья. Вроде порядок.

— Супергерои не могут пройти мимо страждущих, — ослепительно улыбается Гасович, от чего сердце предательски екает и я снова поправляю халат. Он опускает руку вниз и демонстрирует два крафтовых пакета. Судя по характерному запаху картошки фри и фирменному логотипу это желанный Макдональдс.

— Тоской по родине накрыло? — бормочу, тыча пальцем в пакет. — Я такую гадость не ем.

Я и, правда, не ем, но почему-то с похмелья очень хочется. Необязательно Кэпу знать, что приди он на полчаса позже, застал бы меня в размазанным по лицу соусом карри, запивающую жирный Гранд Гурмэ молочным коктейлем. Иногда в кровати я ем как свинья.

— Я из-за слюны в твоем рту половины слов не разобрал. Так ты будешь или мне одному все съесть?

— Буду, — рявкает желудок.

— Буду, — покорно отвечаю я. — Посиди, я сейчас вернусь.

Я быстро щелкаю пятками по полу и забегаю в спальню. На ходу сгребаю с пола комок джинсов и топ, и запихиваю в шкаф. Начинаю дрожащими руками рыться в ящике, ища свой домашний спортивный костюм, а неугомонный рабочий в моей голове тем временем орет: «Кэп у тебя в квартире, жаным(моя душа — перевод с киргизского — прим. автора) В соседней комнате!»

Уфф, да чего я так нервничаю-то. Сердце колотится как у зайца, лицо горит.

— Тебе помочь? — раздается хрипловатый голос прямо за мной. И когда я говорю «прямо за мной» я имею в виду сантиметрах в десяти от моей шеи.

Заорала бы снова, но меня как парализовало. Литр Архыза бесследно испарился, потому что во рту снова становится сухо. Очевидно, выпал осадками мне в трусы, потому что как раз там сейчас очень влажно. Вот только никаких трусов на мне нет.

Хочу выдать какую-то остроту, но вновь заигравшая в голове Ginuwine, под которую я объезжала колени Кэпа, перебивает все.

— Сама справлюсь, — гипнотизирую глазами свисающий из ящика рукав цветастой толстовки.

Вместо ответа, Кэп просовывает палец за пояс моего халата и тянет меня назад. Ginuwine начинает орать громче, потому что мои зад снова упирается в это. В дубовый русско-американский стояк.

— Ты мне должна, Ни-ка, — вибрация слов рассыпается по шее одновременно с горячим дыханием.

— Пятихатку возьми на тумбочке, жмотина. — сиплю, продолжая глазеть пред собой. — А то биг мак, говорят, подорожал.

— Продолжай кусаться Бэмби, — раздается короткий смешок. — Мне нравится.

Я тихо ойкаю, потому что горячие губы прижимаются к шее, и большая ладонь сжимает талию. Хочу разозлиться, послать Кэпа к черту, но не могу этого сделать. Все это чертово похмелье, не затыкающаяся музыка в моей голове и ощущение горячего тела.

— Повернись.

Ох ты ж черт. Ну ничего же сексуального в этом слове нет, так почему оно на меня так действует.

Я вращаюсь по часовой стрелке словно старая карусель до тех пор, пока не встречаюсь глазами с Кэпом. Сейчас радужка у него совсем не зеленая, а черная.

— Кухонный стол, ковер, подоконник, — тягуче произносит он, сжимая в ладонях мою задницу. Ух ты, целиком поместилась. — Показывай, Бэмби.

— Ты чего несешь? — ерзаю, безрезультатно пытаясь высвободиться. Судя по тому как взгляд Кэпа съезжает с моего лица с груди, халат перестает справляться со своей защитной миссией.

— Услуги телохранителя и евнуха в наше время дорого стоят.

В голове брезжит догадка, что это Кэп доставил меня домой, и по лицу мгновенно растекается стыд.

— Я не просила.

— Конечно, не просила. — ухмыляется он. — Ты умоляла.

Игнорировать его дубину, упирающийся мне в живот, становится просто невозможным, а чтобы не выдать тотального смущения, я тоже пытаюсь усмехнуться.

— Кэп, ты явно страдаешь неконтролируемой формой эрекцией. Это все от неудовлетворенности.

— Угадала, Ни-ка. Поэтому я приехал за помощью.

— Тогда ты пришел не по адресу, потому что у меня с сексом все в порядке, — фыркаю я, на что Кэп начинает так издевательски широко улыбаться, что я во второй раз за последние десять минут краснею.

— Ты какого хрена… — выпаливаю я, потому что его лапища на моей заднице начинает собирать в гармошку халат, с явным намерением его задрать.

— Потому что ты моя огромная должница. И даже комод, письменный стол, подъезд и унитазная крышка, помноженные на три, этого факта не исправят.

Нужно будет полистать в интернете, как называется отклонение, когда перечисление предметов мебели заводит. Да этот парень словесный маньяк.

Его рука ложится на мою голую ягодицу и замирает, а я снова превращаюсь в истукана, потому что возбуждена до предела и не могу оторвать взгляд от того, как глаза напротив вспыхивают черным, а губы приоткрываются.

— Если ты мокрая, я тебя трахну, Бэмби, договорились? — предупредительно шепчут чертовы губы.

И моя стыдливость и целомудренность катятся в тартары. Договорились, черт возьми. Потому что я хочу. Пожалуй, больше всего на свете.

Врезавшиеся в барабанные перепонки звук входного звонка словно выливает мне на голову ушат холодной воды, и я отмираю.

— Не открывай, — хрипло произносит Кэп и в подтверждение своих слов сильнее сдавливает ладонью мой зад.

— Нужно открыть, — по тупому повторяю я и, вынырнув их тисков Кэпа и его сообщника шкафа, лечу к двери. В ушах грохочет: божечки, божечки, я же могла с ним переспать. Хотела с ним переспать. Хочу-хочу с ним переспать.

Поплотнее запахнув свой развязный халат, дергаю ручку и, остолбенев, замираю на пороге.

— Привет, малыш, — с виноватой улыбкой произносит Глеб, держа в руках здорового плюшевого медведя и букет цветов. — Можно войти?

Ника

Я несколько секунд глазею на идеальную прическу Глеба, затем перевожу взгляд на пухлую морду медведя, с укором глазеющего на меня черными пуговицами, и неожиданно для самой себя захлопываю дверь. Ноги отказываются куда-либо идти, и я остаюсь стоять, уставившись с линзу глазка. Меня что, бог воздержания от греха бережет? Мне же двадцать один, в конце концов, и у меня есть естественные потребности. Например, прервать годовое воздержание и отдаться выдающемуся эталону мужской привлекательности под укоризненный взгляд Джареда Лето(актер и солист 30 seconds to Mars — прим. автора)

Но по мере того, как я гипнотизирую глазами дверь, мое заведенное либидо получает передышку и кровь вновь приливает к мозгу. И вот тут-то мне становится чудовищно стыдно, потому что ни годичное отсутствие секса, ни двухметровый красавчик с могучей битой в штанах, при одном звуке голоса которого насквозь промокают мои отсутствующие трусы, ни злость на динамо-Глеба не оправдают моей измены. Сначала я должна закрыть вопрос с парнем-кидалой, а потом уже… а потом запрыгнуть на Макса Гасовича, засунуть язык ему в рот и в течение суток в самых извращенных позах отдавать ему долги, что бы он под этим не подразумевал.

При мысли о двадцати четырех часовом сексуальном марафоне, в животе вновь становится горячо, и я поспешно дергаю ручку, слишком поздно понимая, что Глеб, скорее всего, уже ушел. Но нет. Он и его плюшевый спутник по-прежнему ждут за дверью.

— Никуш, я знаю, что ты злишься, — со вздохом произносит Глеб, переминаясь с ноги на ногу. — Я это заслужил. Но давай все же поговорим.

Вот оно, самое сильное оружие Глеба. Его спокойствие и рассудительность, на фоне которого я чувствую себя брыкливой истеричкой. И как бы мне не хотелось проорать «Какого черта тебе вообще от меня нужно, если видимся мы только по выходным, секса у нас нет, а сон в одиночестве для тебя, хорька ученого, в разы увлекательнее, чем совместный досуг?», глядя в гладкое лицо с глазами преданной колли, я не могу.

Очевидно, что и чутье у Глеба собачье, потому что он безошибочно улавливает брешь в моей обороне и переходит в учтивое наступление:

— Можно войти, Никуш? Цветы хотя бы в воду поставим. Гибискусы ведь не виноваты, что я идиот.

Признание себя и идиотом и мои любимые гибискусы подкупают. Ну не в подъезде же нам расставаться.

— Проходи, — кивком головы указываю на приоткрытую дверь и пячусь в нее задом. Ситуация, конечно, полное дерьмо. Во-первых, у меня на голове до сих пор махровый тюрбан, во-вторых, в моей квартире два парня: один — без пяти минут мой бывший парень, другой — без шести минут мой будущий секс.

Пока Глеб неторопливо расшнуровывает ботинки, я с бьющимся сердцем выхожу в зал и беспокойно оглядываюсь. Ну а кто знает, что может взбрести в голову этим американцам? Вдруг Кэп в лучших традициях пошлых голливудских комедий расположился на моем диване голый и успел обмазать причинные места взбитыми сливками.

К счастью, подобной калорийной зарисовки я не застаю и со вздохом облегчения провожу Глеба на кухню.

— Подожди пару минут, — тычу в кнопку на чайнике, — сейчас приду.

Я со всех ног несусь в спальню, на ходу снимая полотенце с волос, и швырнув его в кресло, толкаю дверь. Максим стоит возле окна и задумчиво крутит в руках листок формата А4, в котором я узнаю свой последний набросок.

— Какого черта ты роешься в моих вещах? — возмущенно верещу, выдирая лист их его рук.

— Мне нужно было как-то отвлечься, — Кэп пожимает плечами и выразительно опускает взгляд на ширинку. — Кто приходил?

Он спрашивает это как бы между прочим, но за лесом пушистых ресниц я вижу неподдельный интерес.

— Это Глеб, — от волнения я нарубаю фразы как куски мяса. — И он еще не ушел. Сидит на кухне. Нам нужно с ним поговорить.

Очевидно, остаточные пары текилы и гормоны окончательно лишили меня способности соображать, потому что только сейчас до меня доходит весь конфуз происходящей ситуации. Хорошо же я, наверное, выгляжу со стороны, свихнувшаяся похотливая олениха.

— У тебя, наверное, дела еще есть, Кэп, — изо всех сил стараюсь не выдать навалившегося смущения, — Так что ты можешь ехать.

Гасович красноречиво опускает взгляд в мое махровое декольте и, привалившись задом к письменному столу, сверкает широченной улыбкой:

— Неа. Даже не подумаю.

— Какой настырный коллектор, — разворачиваюсь к двери, чтобы спрятать расплывающуюся улыбку.

— У тебя охрененные сиськи, Бэмби, — огненным кинжалом летит мне в спину, — Жду не дождусь, когда снова увижу их.

Ох, а вот и снова бельевые осадки. Только что, черт подери, означает это «снова»?

Когда я с безумной улыбкой и горящими щеками захожу на кухню, Глеб скромно сидит на стуле. Судя по идеальной чистоте столешницы и барной стойки и тому, как аккуратно висит на краю раковины сложенная вдвое целлюлозная тряпка, он явно успел убраться. За три месяца, что мы вместе я привыкла к его маниакальной тяге к чистоте, но сейчас его порыв уборщицы бесит. Есть что-то в этом жесте… бестактное. Если я не страдаю обсессивно-компульсивным расстройством и не натираю столовые поверхности до кровавых мозолей, еще не означает, что я грязнуля и нужно за мной подтирать.

— Чай с мятой и мелиссой, правильно? — ласково спрашивает Глеб, придвигая ко мне чашку.

Мой пенящееся раздражение мгновенно опускается вниз, как осадок от шипучей витаминки С. Этого у Глеба не отнять: он помнит обо всех моих привычках и пристрастиях до мелочей. Любимые цветы, музыка, любимая еда, напитки.

— Ты хотел поговорить, — опускаюсь на стул напротив и сжимаю пальцами фарфоровый завиток чашки. Вроде я в раздаче поджопников уже тертый калач: в третий раз расстаюсь, как-никак, а все равно нервно. Просто сейчас все как-то по-другому. С диджеем Витей я была доведена до точки сборки и буквально проорала ему о том, что мы расстаемся, ни на секунду не чувствуя угрызений совести, после того, как он стал угрожать расправой каждому моему подписчику пола М в инстаграме. Саше воспринял мое «нам нужно расстаться» как пинок по своему раздутому самолюбию и от обиды стал тренировать на мне свой дилетантский сарказм, после чего был трижды послан на хрен как словесно так и фигурально.

Одно непонятно: где мои глаза были, когда я этими идиотами начала встречаться? Или это талант у меня такой — вытаскивать из парней червивое нутро?

А вот с Глебом все сложнее. Потому что, как не крути, парень он хороший. Вчерашний гнев стих и помимо обиды за то, что так подставил меня с корпоративом и сексуальной неудовлетворенностью, острой причины рубить отношения нет.

— Ты хотел поговорить, — напоминаю.

— Да, Ник, — Глеб слегка откашливается и смотрит на меня прямым честным взглядом. — Я хотел извиниться за то, как некрасиво повел себя вчера. Слабое оправдание, но меня и, правда, срубило. Я зашиваюсь с подготовкой, малыш. На кону стоит слишком много. Поступление в аспирантуру — это то, о чем я мечтал с одиннадцати лет…

Он делает паузу и от волнения трет виски, а я понуро думаю, насколько я примитивна, потому что в этом возрасте мои мечты сводились к тому, чтобы единолично съесть банку сгущенки и чтобы у меня, наконец, появилось то, на что можно было бы напялить бюстгальтер.

— Я просто не могу провалиться. Это важно для моего будущего… — Глеб поднимает глаза и говорит с серьезным видом: — Для нашего будущего, Ник. Ну и ты знаешь мою маму. Она была так рада, что наконец заманила меня на дачу, что использовала меня похлеще любого мужа на час. А потом меня просто вырубило на кровати, и я наговорил тебе этого бреда спросонья. Приехал в клуб, но тебя не нашел.

Мои пальцы застывают на горячей кружке, так что их начинает жечь.

— Ты приезжал?

— Угу. Звонил, но у тебя телефон оказался недоступен. Мне пришлось отстоять в очереди, а когда я нашел столик на имя Максима, какой-то парень в розовых джинсах сказал, что ты уже ушла и предложил выпить на брудершафт.

— Надеюсь, у тебя хватило ума отказаться, — бормочу, пока моя похмельная голова начинает взрываться от полученной информации. Слишком тяжело все это осмыслить прямо сейчас. Всего пару минут назад в моих глазах Глеб был динамо-хорьком, не держащим обещания, а теперь он измученный аспирант, ставший заложником повышенных требований к себе и дачницы-мамы.

— Я знаю, что это слабые извинения за то, что подвел тебя, но я буду стараться. — тихо произносит Глеб и накрывает мою ладонь своей.

— Я тебя заждался, Ни-ка, — слышится из дверей кухни вибрирующий баритон, от которого меня прошибает нервным током, а глаза Глеба немедленно лезут на лоб.

Сглотнув, я смотрю на Кэпа, который подпирает головой косяк, параллельно сверля глазами лежащую на моей руке ладонь. Черт его знает, может, родина Марвел и правда наделяет ее жителей супергеройскими способностями, потому что руку Глеб тут же убирает.

— Медведь? — насмешливо поднимает бровь, кивком головы указывая в расположившуюся на соседнем от меня стуле плюшевую массу. — У вас тут детский утренник, что ли? А тортик и аниматоры где?

— А вы… ты кто такой? — ошарашенно спрашивает Глеб. Все-таки в клубе он Кэпа не запомнил.

Максим Гасович щурит глаза и интересуется тоном, не предвещающим ничего хорошего:

— Сама скажешь или мне представится, Ни-ка?

Макс

Может и не стоило мне загонять похмельную Бэмби в такую патовую ситуацию, но упоминание имени гребанного суслика, вывело меня из себя. Не понимаю я этих нерешительный собак на сене: мало того, что такого сексапильного олененка в волчью тайгу одну отпустил, так он ее еще и не трахает. Ладно бы еще середнячок какой был, чтобы можно было утерпеть, но Ни-ка же красивая и сексуальная как с картинки. Объяснений у меня на этот счет всего три: суслик латентный педик; суслик трусливый девственник; суслик трахает на стороне кого-то другого. И по каждому из предполагаемых пунктов он ее недостоин, а потому и церемониться с его мужской гордостью я не считаю нужным. Зажимаешь оргазмы для своей девчонки? Тогда не мешай другим их доставлять. Тем более, что ЭмДжей щедрый Санта и припас для плохой девчонки Бэмби целый разбухший мешок.

— Это Максим, — решительно выговаривает пухлый ротик, — я знакомила вас в клубе. Внук дяди Игоря и мой временный начальник.

А еще тот, кто еще десять минут назад должен был быть глубоко в тебе, сердито подсказывает ЭмДжей.

— Точно, — лицо суслика заметно расслабляется и он, поднявшись, тянет мне руку. — Сразу не узнал.

Блядь, это парень точно имбецил. Хотя это и так было понятно — он же ей медведя принес.

От чего-то в этот момент мое разгульное воображение быстро рисует картину, как потная Ни-Ка со стонами скачет на моем члене, а этот плюшевый снеговик с подтеками клея возле носа на нас глазеет.

А когда порно картинки исчезают, меня вдруг разбирает такая злость, что я всерьез раздумываю над тем, чтобы выволочь суслика на кулачный разговор. Голден Стейт просрали канадцам, а член уже сутки ноет по вине махровой голубоглазой нимфы, которая в данный момент силой взгляда пытается заставить меня воспламениться, а еще и этот не вовремя приперся.

Одариваю Бэмби улыбкой " Хера с два я уйду" и, скинув плюшевого вуайериста на пол, плюхаюсь с ней рядом.

— Чаю бы, — говорю, в упор глядя на Ни- ку, — с мятой и с мелиссой.

Бэмби окончательно приходит в себя и теперь старательно выжигает у меня на лбу надпись: " Я тебя четвертую и прикопаю".

Я в накладе не остаюсь и демонстративно опустив взгляд ей на грудь вывожу там: " Не раньше, чем я тебя трахну", после чего тихий скрежет стула прерывает нашу зрительную дуэль и молчаливо сопящий все это время суслик поднимается со словами: " Я сделаю".

В глазах Бэмби вспыхивает гнев, когда она тихо рычит " Не надо", ну а меня разбирает смех, который я не пытаюсь сдерживать. Блядь, он еще мне и чай сделать собирается. Надо бы его пожалеть, но мне нисколько не жалко. Не в моих привычках идиотов жалеть.

Вот только внутренности проворачивает как карандаш в точилке от того, что она этого услужливого хорошиста лезет защищать. Дерьмовое какое-то, неправильное чувство.

— С мятой и мелиссой, — услужливо опускается передо мной чашка с отваром.

Пить я его, конечно, не собираюсь, и отодвинув от себя, поворачиваюсь к садящемуся на стул суслику. Тогда в клубе он мне показался совсем мелким и не достойным внимания, а сейчас понимаю, что это, очевидно, знаменательная встреча с Бэмби пошатнула мой глазомер. Суслик совсем не урод и не мелкий. До моих метра девяносто семи ему, конечно, в прокрустовом ложе с месяц суставы тянуть, но и не гном он. А судя по венам на руках даже спортом занимается. Ну или учебники ему тяжелые попадаются.

— Зря ты на корпоратив не приехал, — беру суслика в пристальный фокус. — танцы были закачаешься.

Молчаливый гнев Бэмби вонзается мне в висок, от чего ухо начинает полыхать, словно его облили кислотой, а обтянутое халатом колено пытается ударить меня в бедро. Годы игры в футбол за университетскую команду приходятся как нельзя кстати, и я успеваю его перехватить. А так как сволочь я порядочная, то не переставая смотреть на хорька, отпихиваю махровую тряпку в сторону и сжимаю гладкую кожу пальцами.

— Я приезжал, — начинает оправдываться мудак на Г, но я с трудом различаю слова, потому что в воображении уже плывут картины, как я пробираюсь пальцами выше и вхожу в Бэмби пальцами, потому, черт возьми, прекрасно помню, что на ней нет белья. Присутствие бомбы Ни-ки явно превращает меня в извращенца. То я представляю как за нашим с ней сексом наблюдает плюшевый мишка, сделанный в КНР, а теперь вот у меня зубы сводит от того, как я хочу поиметь ее пальцами на глазах этого ничего не подозревающего дебила.

— Налью себе еще чай, — слышится глухое бормотание Бэмби, которая резко соскакивает со стула, выдирая колено из моих тисков. Она уже вовсю гремит чашками, а мои пальцы, как отброшенный хвост ящерицы, продолжают жить своей жизнью, продолжая гладить воздух.

Когда через минуту она грохает кружкой об стол, в оленячьей мордашке нет ни капли былого смущения, а в Блю-кюрасау глазах горит решимость.

— Думаю, тебе пора домой, Максим. Спасибо за заботу и за картошку фри.

В течение нескольких секунд мы как Волан де Морт и выживший мальчик херачим друг друга невидимыми палочками, после чего я принимаю стойкое мужское решение не доводить ситуацию до абсурда и поднимаюсь.

Треплю суслика по голове на прощанье, с трудом сдерживаясь, чтобы ненароком ее не свернуть, и демонстративно возвращаю на стул медведя. Пусть, блядь, приглядывает за ними.

— Проводишь? — подняв брови, целюсь в застывшую Ни- ку. По глазам вижу, не хочет, но ей придется. Потому что она по самые сиськи в долгах передо мной.

— Провожу, — цедит она с фальшивой улыбкой и, сделав глоток чая, следует за мной в прихожую.

Я нарочито медленно зашнуровываю кроссовки под сдавленное олениное рычание и когда, наконец, выпрямляюсь, встречаюсь с Ни- кой глазами. Даже похмелье и спутанные волосы ее нисколько не портят. Такая красивая, что захватывает дух. И сомнение выгрызает мою голову как голодный червяк яблоко: а вдруг когда я уйду, суслик, осознав какой он дебил, решит олененка трахнуть. От этой мысли ноги прирастают к месту, и я снова не хочу уходить.

— Ты, Кэп, кажется много о себе возомнил, — тихо шипит Бэмби. — Глеб мой парень, ясно? И ты не имеешь права устраивать подобные представления.

— Приди он тремя минутами позже, он бы застал представление гораздо фееричнее, — подмигиваю ей, от чего Ни-Ка еще больше свирепеет.

— Ты больше в жизни ко мне не притронешься, Годзилла похотливая, понял? И ролл Цезарь свой держи от меня подальше!

Постоянно меня провоцирует, дерзкая олениха. Просто, на хрен, измотала меня своими сверкающими глазищами, красивыми сиськами и поганым ртом.

— Достала ты меня, Бэмби, — хриплю, дергая ее за махровые полы халата. — Пиздец как.

Бэмби упирается острыми локтями мне в грудь, а я делаю то, о чем мечтал с того момента как впервые ее увидел: обхватываю ее рот и, раздвинув языком губы, пробую ее на вкус. Теплая мята, влажная мелисса и гладкий металл сережки. Теперь точно без шансов — я обязан познакомить ее рот с ЭмДжеем.

Бэмби на секунду превращается в соляной столб, после чего вжимается в мой возрождающийся стояк и, вцепившись руками в плечи, с тихим стоном проталкивает пирсинг глубоко мне в рот. Запрещенный прием, от которого электричество коробит в мозгу, а по позвоночнику током бьет горячая эйфория. Ее языку явно перепали танцевальные способности хозяйки, потому что через пару секунд такого баттла я едва ли не в большей боевой готовности, чем возле шкафа.

Прикусываю мягкую губу, чтобы унести с собой побольше ее вкуса и, придавив подошвой здравого смысла распухшую башку ЭмДжея, отстраняюсь. Надо заканчивать, потому что если продолжу и дальше, то и правда получится нечаянную кухонную фантазию в жизнь воплотить.

— Бросай этого официанта, Бэмби. Потом позвони мне, и обещаю, ты ни разу не пожалеешь.

— Что значит "ни разу"? — тяжело дыша, Бэмби шарит по моему лицу почерневшими глазищами.

— Значит, ни в пятый раз, ни в восьмой и не в десятый. — и это ни хрена не преувеличение, потому что я сутки с нее слезать не планирую.

Не удерживаюсь от этого, чтобы в последний раз сжать ее упругую задницу и, до хруста стиснув челюсти, выхожу за дверь.

Ника

Через несколько секунд после того, как дверь за Максимом захлопывается, и я убеждаюсь, что если сделаю шаг, то не рухну на пол от жесткого приступа тахикардии, я подхожу к зеркалу и с опаской оглядываю свое отражение. Боже, да я просто ведьма. Волосы влажные и спутанные, глаза безумные, а губы выглядят так словно их облюбовали злобные пчелы. Вот это, блин, похмельное воскресенье. И какого черта я вообще думаю? В прихожую мог в любой момент войти Глеб, а я языком своему шефу гланды шлифую. А я ведь себе тысячу раз говорила, что нужно держаться подальше от плохишей, а по итогу снова встреваю в любимое болото. Только это русско-американское болото глубиной в два метра и торчащей из него огромной корягой куда хуже, потому что до зубовного скрежета нравится мне и я, не думая, готова погрузиться в него с головой: подружиться с его лягушками, наглотаться тины, а из грязи и ила лепить куличики.

Достаю из косметички прозрачный блеск и быстро обвожу им губы, чтобы скрыть следы своего слабовольного преступления. Жутко стыдно перед Глебом, но он, черт возьми, сам виноват. Превратил меня в одержимую белку, не способную контролировать свои инстинкты. Да и хотела бы я посмотреть на ту, которая смогла, когда рядом находится сложенный как бог красавчик, способный воспламенить трусы одним словом: «Повернись».

Захожу на кухню и встречаюсь взглядом с двумя парами глаз: преданными Глеба и пластмассовыми медведя. С детства не люблю я эти плюшевые пылесборники, хоть тресни.

— Максим ушел?

— Угу, — бормочу, нервной массой приземляясь на стул. Ох и тяжелое же это испытание: врать и расставаться с похмелья.

— Кажется, я ему не слишком нравлюсь. — осторожно произносит Глеб. — А вот ты наоборот.

Я едва не подпрыгиваю на стуле от такого заявления. Ко мне несколько раз откровенно клеились парни у Глеба на глазах, но он этого словно не замечал, а тут… Прямо-таки неожиданность. И откуда взялась эта неуместная радость от того, что мой пока еще действующий парень считает, что я нравлюсь Кэпу?

— Думаю, ты ошибаешься.

— Ты главное не подумай, Никуш, что я тебя в чем-то подозреваю. Во- первых, я доверяю тебе, а во-вторых, вы ведь с Максимом этим родственники, пусть и не кровные.

От такого двойного пинка по совести в горле резко начинает першить, и быстро подношу к губам кружку с чаем, чтобы его смочить. Чай оказывается слишком горячим, чтобы смочь его проглотить, и я просто сплевываю его обратно, предварительно превратив язык в паровую тефтелю. Иллюстрация на всю мою двадцати однолетнюю жизнь.

Я морщусь от боли, но именно она приводит меня в себя, и я решаю прекратить свои мучения здесь и сейчас. В конце-концов, то что я готова была отдаться в Кэпу в прихожей, пока на кухне сидит Глеб, о чем-то говорит? Например, о том, что если даже в короткий трехмесячный конфетно-букетный период я заглядываюсь на другого парня, то и продолжать такие отношения не имеет смысла. Ну и еще, возможно, о том, что я похотливая извращенка.

— Глеб, медведь и цветы, это очень приятно, но, думаю, наши отношения на этом стоит закончить, — выпаливаю на одном дыхании и машинально поднеся ко рту чашку, чтобы заглушить волнение делаю еще один глоток. Тефтеля в моем рту мгновенно превращается в запеченный шницель и все что мне остается это ругать себя за идиотизм и беззвучно скулить от боли.

— Почему, Никуш? — медленно произносит Глеб, поднимая брови. Он выглядит точно таким же ошарашенным и растерянным, точно как я после просмотра последней серии Игры Престолов, и сердце прокалывает суровое чувство вины. Надеюсь, что и сценаристам сейчас также стыдно и плохо.

— Думаю, что мы попали на неудачный период в жизни друг друга. Учеба съедает все твое время и пора признать, что я для тебя не на первом месте. Я не обвиняю тебя в следовании за мечтой, Глеб. Просто вышло, как вышло.

Тяжело. Ой, тяжело. Глеб так тихо сопит, что мой зародышевый материнский инстинкт рвется наружу, чтобы погладить его по голове и утешить.

— Ты очень важна для меня, — Глеб так активно вращает в руках чашку, словно заново ее лепит. — Жаль, что я дал тебе повод думать иначе. Я могу попытаться все исправить. Я привык много времени отдавать учебе, а так как у меня нет большого опыта в отношениях, для меня всегда было это естественно. Но я готов пытаться, если ты мне поможешь. Я не всегда чувствую, как правильно, но я готов прислушиваться и стараться.

Черт, ну за что мне это, а? Почему Глеб не может взвизгнуть как истеричная сучка, чтобы меня взбесить, или грохнуть чашкой по столу, чтобы разозлить? А не вот это вот все.

— Глеб, уверена, так будет лучше.

— Думаю, ты ошибаешься. Вернее, ошибался все это время я, будучи эгоистом. Никуш, — Глеб поднимает глаза и смотрит на меня честно и спокойно, хотя голос звучит немного взволнованно. — Я не хочу обвинять тебя в поспешности решения, но дай себе время еще раз все обдумать. Ведь еще вчера ты хотела видеть меня на рабочем корпоративе, и будет неправильно обнаружить, что твое решение отчасти продиктовано под влиянием обиды. Просто подумай еще раз, хорошо? А пока мы можем общаться просто как друзья. Обещаю, я не буду на тебя давить. Если спустя время ты поймешь, что по-прежнему хочешь закончить все между нами, я это приму.

Как ему удается всегда оставаться таким здравомыслящим и рассудительным? Я прямо импульсивным ребенком чувствую себя рядом с ним, ей Богу. Может, он и прав, и мне действительно нужно время все обдумать? Не хотелось бы кусать локти от того, что я рассталась с хорошим парнем ради одноразового секса. «Пяти-десяти раундов секса», заискивающе напоминает внутренний голос. Даже если и так. Хватит быть ветреной клушей, Никуша. Нужно хорошо все обдумать.

— Я подумаю, Глеб, — согласно киваю. — Но буду с тобой честной: свое решение я вряд ли изменю.

Глеб поджимает губы в грустной понимающей улыбке и, поднявшись со стула, нерешительно замирает на месте.

— Я пойду, Никуш. Проводишь?

— Конечно, — спешно киваю. На душе кошки скребут от того, каким подавленным он выглядит. Глеб совсем не похож на парней, с которыми мне приходилось иметь дело и потому сейчас привычное амплуа боевой сучки мне натирает и жмет.

Глеб аккуратно зашнуровывает идеально чистые ботинки и, выпрямившись, посылает мне теплую улыбку:

— Взвесь все хорошо, малыш, — делает шаг ко мне и прикладывается к щеке поцелуем. Я задерживаю дыхание, когда его гладкий как младенческая коленка подбородок соскальзывает ниже, а губы касаются моего рта. Никаких тебе осадков в отсутствующих трусах, ни слюнособирательного аромата грейпфрута в носу, никакой жадной требовательности. Чертов Кэп. Стратег восьмидесятого левела. Он точно знал, что делал, когда напоследок запихнул язык мне в рот.

Я уворачиваюсь от крадущегося мне в рот языка и жестом деловой леди одергиваю на груди халат.

— Маме передавай привет, Глеб, — отступаю назад. — И поздравь ее с новыми качелями.

Ох, Ника-Ника. Даже на прощанье не смогла спрятать злопамятную стерву.

Когда дверь за Глебом закрывается с унылым хлопком, я плетусь в спальню и валюсь на кровать. Джаред на стене вопросительно поднимает брови, недоумевая, для чего он запасался повязкой на глаза и берушами.

— Снова облом, чувак, — вздыхаю и, нащупав на кровати телефон разряженный телефон, втыкаю его на зарядку. Надо немного поспать, чтобы привести себя в чувство, а потом вызвать Лесю на экстренное совещание.

Ника

Я просыпаюсь от жуткого желания пить и в полубессознательном состоянии бреду на кухню за новой порцией Архыза. Заливаю в себя новый литр и, выйдя в коридор, взвизгиваю от ужаса, увидев свое отражение в зеркале. Очевидно, круговорот воды в природе действительно существует, потому бельевые осадки перекочевали мне на лицо. «Никогда больше не буду пить», в сотый раз обещаю и себе, после чего возвращаюсь в спальню и включаю телефон.

Там меня ждет три пропущенных от мамы, четыре от Глеба, восемь от Леси, смс от неугомонного Вити «Свой новый микс «Ненавижу тебя, стерва» я посвящаю тебе», которое я, закатив глаза, тут же удаляю, и последнее, от которого лицевой отек и вся остальная жидкость со звуком унитазного смыва устремляются вниз живота.

Пока доехал до дома, придумал 69 способов взыскать с тебя долги. 29 из них включают твой язык на моей члене.

Уфф. Да что ж творится-то такое? Грязные разговоры входят в обязательную программу образования в США, что ли? Если да, то у нас тут явный отличник.

Я с минуту глазею на экран и даже набираю «Всего 69? Слабовато для супергероя», но быстро стираю. Если с утра мою импульсивность можно было оправдать обстоятельствами, то сейчас ничем. Я ведь дала себе слово обдумать, стоит ли вязнуть в сексуальном болоте, несмотря на то, что интуиция мне безошибочно подсказывает, что захлебываться в нем я буду в компании безупречных оргазмов и стонов.

Поэтому я еще восемь раз перечитываю это сообщение, после чего перезваниваю Лесе.

— Ну ты чего, мать? — с ходу набрасывается она на меня. — Куда запропастилась? Я тут извелася вся от любопытства узнать, как ты на кобелиной корпоративке отжигала.

Олеся переехала в Москву с семьей из Новокузнецка на первом курсе университета, и мы с ней легко нашли общий язык. Наверное, потому что у обеих он как помело, вот только Лесин — помело со штампом провинции. Я не ханжа, поэтому ничего бы не хотела в подруге менять. Главное, что Леська любит меня и любому глотку за меня перегрызет.

— Сел телефон, а потом я уснула. Встретимся?

— А как же! — хмыкает подруга. — Давай в Авокадо. Только, чур, платишь ты. А то моя хундяйка опять в сервисе застряла.

Через сорок минут мы с Лесей сидим друг напротив друга за круглым белым столом: я в свободных джинсовых шортах и неряшливым улеем на голове, а подруга при свежем комплекте ресниц, каблуках и платье.

— Ты меня унижать приехала? — ворчу, делаю знак крошке-официанту.

— Ты даже в эти лохмотьях и с бодуна симпапуля, так что не ной, — по лошадиному фыркает Леся и начинает привычно сыпать вопросами: — Ну, я жду. Как оторвались? Кого видела? Ботан твой фригидный наконец начал тебя ревновать? Почему телефон был выключен? Вы поехали потом к тебе? Он твою мурку лысую уже оприходовал, наконец?

Я много раз просила Лесю не придумывать прозвища Глебу, но она в свойственной ей манере меня игнорировала, и в конце концов я смирилась.

— Не видела никого. Глеб не приехал. Телефон сел. Я танцевала на коленях у своего сводного племянника и по совместительству шефа, а сегодня утром, когда он ко мне заехал с мешком фастфуда, чуть не переспала с ним.

— Сводный племянник-шеф? — Леся таращит глаза и с неприличным шумом втягивает принесенный капучино. — Хера се.

— Пену с губ вытри, — тяну ей салфетку… — И еще сказала Глебу, что нам лучше расстаться.

— Ох, етить твою налево! Это чего это там в клубешнике наливали, что у тебя мозг включился? Я тебе давно говорю: в жопу этого импотента-заучку. В жооопу! Пусть, на хрен, с книжками со своими трахается.

— Лесь, — морщусь от ее звонкого верещания и невольно оглядываюсь. — давай чуть-чуть потише.

Леся придвигается ко мне ближе, укладываясь грудью на стол, и не посчитав нужным снизить тон, гаркает:

— А чего шефу-то своему не дала? Ты вроде говорила, он ничего?

— Потому что в этот момент пришел Глеб с извинениями, медведем и цветами.

— Ну смотри на него, а?! И себе не ам и другим не дам. Сволочь ботаническая.

— Да угомонись ты уже. Все к лучшему.

Говоря «все к лучшему» я сильно кривлю душой, потому что телефон с грязным сообщением в нем выжигает мне карман похуже кольца Мордора. Представляю, как вернусь домой в пустую квартиру и под сочувственный взгляд Джареда буду оптом скупать кошаков на Авито, и рука сама тянется набить:

«Через час жду тебя в штабе. Тони»

Я уже достаю телефон, когда голова по неведомой причине поворачивается назад и в поле зрения попадает компания из двух парней и трех девушек. Один их парней выглядит как разноцветный попугай, собрав все клише нынешней моды, включая виниры, сверкащие унитазной белизной. Девушки тоже как на подбор: наброшенные на плечи пиджаки, идеально гладкие волосы, дорогой курортный загар. И только один из их компании выделяется своим двухметровым ростом и неброскостью образа, который среди местного пафоса как раз и выглядит броским. Чертов Кэп.

— Ты смотри, какой коник пожаловал, — восторженно верещит Леся у меня за плечами. — Мляяяя… Ябдала.

— Вот и я чуть не дала, — бормочу себе под нос, чувствуя как во мне поднимается ядовитая злость. Никогда не думала, что в здравом уме такое скажу, но Капитан Америка — мудак. Шестьдесят девять способов он значит придумал, а сам пиджачниц выгуливает. Вот все таки вовремя ты мозги включила, Клуша-Никуша. Пусть лучше меня Джаред еще год жалеет, чем быть упасть Гасовичу сотой пятирублевкой в копилку.

— Это и есть сводный племянник-шеф, — отрываю взгляд вошедшей пятерки. — видишь, все к лучшему.

— Ну хэээ-зээээ, — тянет Леся, продолжая глядеть поверх моей головы. — охх, вот это у него задница. Видать, коник много приседает.

— Ника, привет, — вклинивается в наш незатейливый разговор третий голос.

Я поднимаю голову вверх и утыкаюсь взглядом в загорелого брюнета в бирюзовом поло с задранным вверх воротником. Еще один моднявый.

— Мы в «Урюке» знакомились, помнишь? Я Стас. Ты мой номер телефона записала, но так и не перезвонила.

Я его совершенно не помню, но то, что я ему не позвонила, скорее повод держаться подальше, чем топтаться рядом с улыбкой.

— Привет, Стас, — говорю немного рассеянно, потому что голова до сих пор занята вероломством Кэпа. Хотя уж какое это к черту вероломство? Все ожидаемо.

— Присаживайся к нам, — великодушно предлагает Леся и зазывно выпячивает декольте, — место есть.

У Леси перманентный статус «в активном поиске», поэтому такое поведение меня не удивляет.

— Я с другом, если вы не против, — оживляется модник Стас, и оглянувшись, делает знак рукой блондину в точно таком же розовом поло с задранным воротником. Ну что за Лелик и Болик. Самим-то не смешно так ходить?

Стас и, как выясняется секунд через тридцать, Игорь садятся за наш стол, и я по направленности кокетливого Лесиного взгляда я моментально оцениваю, что цветом сезона объявлена бирюза. Однако, бирюза так преданно глазеет на меня, что мне остается только гадать, чем я так впечатлила его в Урюке. Вроде кальян я не курю.

— Я пойду пописать, — нескромно объявляю на весь стол, чтобы сдуть с себя романтичный флер в глазах Стаса и заодно дать Лесе возможность блеснуть остроумием и красотой вне моей конкуренции. — Не скучайте, котятки.

По дороге в туалетным кабинкам я все же не удерживаюсь от того, чтобы слабовольно не обшарить просторы Авокадо и не поймать в фокус Кэпа. Он со своей компанией сидит за столом в углу и довольно скалит зубы, пока попугай что-то оживленно вещает. Бедные девки даже посмеяться нормально не могут. Знают, что если дернутся лишнего, то пиджак с плеч упадет и их стильной красоте придет хана.

А еще бесит, что говнюк меня даже не замечает. Ой, да ну его к черту.

Я запираюсь в туалете и критично оглядываю свой тюрбан из волос. Вот не зря говорят, выйдешь из дома непричесанной и не накрашенной, то обязательно встретишь всех. С другой стороны, Стасик слюни пускает и не давится, значит в глазах парней я еще ничего. Да чего я вообще так разнервничалась? Это вообще-то Кэпу нужно локти кусать. Вряд ли хотя бы у одной гламурной крали за его столом есть пирсинг в языке. Профакал свой шанс, лузер.

Подняв себе боевой дух и послав воздушный поцелуй в зеркало, выхожу из кабинки и неожиданно упираюсь носом в серую трикотажную стену. Поднимаю глаза выше и выше, и еще немного выше, пока не встречаюсь с веером густых черных ресниц и не слышу грейпфрутовый баритон:

— Вижу, развлекаешься, Бэмби?

Макс

Я заметил Ни-ку, едва вошел в эту едальню со странным названием, в которую меня затащил Влад с подружками. Вернее, не я, а ЭмДжей, который как стрелка рулетки безошибочно ткнул в красное, на которое я поставил минимум восемь оргазмов и прогадал. Гребанная Бэмби не позвонила. Ответила на поцелуй, оправив ЭмДжея в мир безграничных сексуальных фантазий от неожиданного сюрприза в виде пирсинга, и продинамила. Еле сдержал себя, чтобы не прыгнуть в Камаро и не вытрясти из Бэмби ответ, какого черта она молчит. А я, между прочим, парень уравновешенный. Пока ждал ее звонка, представил, как она прощает суслика и он раскладывает ее на кухонном столе на глазах у медведя, прерывая трехмесячное воздержание. Вместо меня.

Не в моих правилах заморачиваться на девчонках, поэтому я решил долго дома не киснуть и проветриться. И ЭмДжея тоже проветрить — он и так по вине голубоглазого оленя настрадался до закупорки сосудов. Подружки у Влада что надо — хоть сейчас с ними на Оскаровскую дорожку выходи и фотографируйся, но глаза прилипают именно к Бэмби, которая в кафе пришла, словно только что мусор выносила: на голове волосяное гнездо, тельняшка на одно плечо и драные шорты. Черт знает, как ей это удается, но холеные подружки Влада в пиджаках на фоне нее начинают казаться мне скучными восковыми фигурами из музея Тюссо.

И казалось бы надо успокоиться, что Бэмби не с сусликом, а с какой-то размалеванной блонди сидит, но я, напротив, начинаю еще больше злиться, из — за того, что она свидание с ЭмДжеем на посиделки с чаем променяла, оленье динамо. В очередной раз одним присутствием разрушает отлаженное течение моих московских гастролей: я не слышу Влада и на девчонок смотреть не могу, потому что считаю полоски на ее тельняшке. А Ни-ка словно добить меня решила: начинает кокетничать с каким-то хмырем в голубом. Своей кипящей реакции на это зрелище я и сам удивляюсь, но списываю на длительную неудовлетворенность. Даже начинаю думать, что зря не не прижал Бэмби к шкафу и не поимел ее под истерику дверного звонка. Она бы, без сомнения, побрыкалась, но это бы добавило перца. И снова стояк.

— Влад, я сейчас вернусь, — говорю машинально, глядя как задница Бэмби в голубой рванине дефилирует в сторону туалетов. Контента идти за ней особого нет, но я все равно иду. Эта девчонка превращает меня в долбоеба.

— Развлекаешься, Бэмби? — спрашиваю, когда лохматый олененок вываливается из туалета. Тупой вопрос, но лучше я не придумал.

Глаза Ни-ки округляются до размеров голубых елочных шаров, рот приоткрывается в удивлении, демонстрируя манящее поблескивание в языке. Но уже через секунду веснушки на носу угрожающе дергаются, и она больно наступает ногой мне на кроссовок. Уже не в первый раз. А это, между прочим, третьи винтажные Джорданы(линейка баскетбольных кроссовок, выпускаемых фирмой Nike совместно с Майклом Джорданом — прим. автора)

— Развлекаешься здесь ты, а я пришла с подругой выпить чай.

Заметила нашу компанию, значит. Вот и прекрасно.

— Неужто с сусликом чайной церемонии не хватило?

Тут Ни-ка как бы невзначай потягивается, от чего ее тельник задирается, обнажая загорелый живот и со сладкой улыбкой мурлычет:

— Как только ты ушел нам с Глебом не до чаепития было, если ты понимаешь, о чем я.

От этих слов и ее довольного вида перед глазами взрываются яркие вспышки, а в мозги ударяет гарь паленой проводки. Это выдержка моя к херам сгорела. Стерва Бэмби. Носился с ней похлеще бабули Иры с ее вечно пересохшими орхидеями, и все для того, чтобы она свой розовый цветок идиоту с медведем подарила?

— Оууу, Кэп, тебя никогда девчонки не обламывали? — с издевкой тянет Ни-ка и сочувственно постукивает по моему плечу ладошкой. — Все когда-то случается впервые. Но ты не грусти…

Договорить я ей не даю, потому что от каждого ее нового слова кровь шипит и пузырится в венах как вода на раскаленной сковороде. Необходимо, чтобы она замолчала, и я перестал представлять эти чертовы картинки, как суслик по щенячьи и с причмокиванием лижет ее розовые соски, и как она раздвигает перед ним ноги и гладит там себя пальцами, а этот идиот глазеет, пуская слюни. Откуда вообще во мне эти режиссерские порно наклонности взялись?

Толкаю ее к стене и, прижав плечом, проталкиваю между ее ног колено, чтобы не дергалась. Дышу слишком тяжело, потому меня колотит от бешенства, и с каким-то особым садизмом отмечаю, как испуганно округляются ее глаза и розовеют щеки.

— Не будь я дженльменом, Бэмби, ты бы в это гребанное Помело, или как его, своими ногами не дошла. После клуба я мог поиметь тебя куда угодно, потому что ты умоляла меня об этом, так что никакого облома. Вот только теперь я тебя пальцем не трону, так что передавай привет миссионерской позе и трехминутному пыхтению суслика.

К концу моей агрессивной тирады испуг покидает лицо Бэмби, а с розовых губ мне в лицо летит злобное шипение:

— Тогда, будь добр, начни прямо сейчас и убери от меня свой нездоровый стояк.

Он и, правда, нездоровый, потому что меня бомбит от бешенства и логично бы ничего не хотеть. Девушка должна быть мне приятна, чтобы хотеть с ней спать, а этот голубоглазый олень меня бесит. А еще под тельняшкой у нее явно нет лифчика, так что я чувствую твердость ее сосков, и дыхание сладковатое и теплое, кожа ног горячая настолько, что едет крыша.

— Я найду, куда его пристроить, — выдергиваю себя из плена ее тела, прижатого к стене, и отстраняюсь.

Пламя в глазах Ни-ки гаснет, и она смеривает меня таким ледяным взглядом, словно подвергает криодеструкции жидким азотом, после чего одергивает майку и, обойдя, быстро идет по коридору. А я еще секунд тридцать стою на месте, и размышляю над тем, почему вдруг именно сейчас чувствую себя скотиной и дебилом. Такого за мной обычно не водится.

Теперь я уже точно уверен, что трогать Ни-ку не буду. Плохо она на меня влияет. Всего за неделю меня в неуравновешенного типа превратила, готового челюсть расхреначить каждому, кто к ней приблизится. Да и когда такое было, чтобы я за цыпочками бегал и зажимал их возле туалета. Бред какой-то.

Решительно отмираю и быстрым шагом возвращаюсь к своей компании. Карина, Марина и Дарина сразу же оживляются и начинают что-то наперебой вещать о последней коллекции Phillip Plein и очередном ресторане Новикова, чем повергают меня еще в большее уныние. Скучно и тошно. Даже ЭмДжей зевнул и великодушно сказал, что на сегодня никуда его пристраивать не надо, потому что его настиг творческий кризис.

— Влад, я наверное пойду, — кладу на стол кармана пятитысячную бумажку, пока глаза приклеиваются к спине Бэмби как камикадзе-мухи к липкой ленте. По-прежнему сидит в компании голубого и розового. И куда ее недалекий грызун смотрит?

— Макс, побросишь меня до дома? — по-деловому спрашивает Карина или Марина, подбирая со стола клатч.

По-деловому или нет, в пиджаке девчонка ли без, грязный намек я улавливаю на раз-два. Кататься по Садовому вхолостую желания у меня нет, а лимит на джентльменство за последние сутки превышен втрое, и я отрицательно кручу головой.

— Влад подбросит.

А Бог простит.

Звонок деда застает меня у выхода из Авокадо. Авокадо. Дебильное название. И дверь дебильная. Тугая какая-то.

— Слава России, дед.

— Слава, конечно. Занят чем? Баксы свои прожигаешь?

— Как верноподданный инвестирую в развитие пищевой и развлекательной индустрии.

— Ишь ты, инвестор заграничный. Что бы Россия несчастная делала без тебя. — ворчит дед, после чего говорит уже более миролюбиво: — Слушай сюда, Максим. Мы с Любой решили маму твою в бургерной проведать и познакомиться, наконец. В связи с этим задание у меня к тебе партийное.

— На стажировку никого не возьму, — цежу сквозь зубы.

— У меня вагон протеже, по-твоему? Цветов там Любаня в огороде насажала, боится, сдохнут без нее. Два раза в неделю надо поливать. Вопросы есть?

— Надолго вы?

— На неделю. И чтобы никаких гандонов в сауне и под кроватью, Максим, — звучит предупредительный рык.

— Ты чего несешь такое, дед? — не удерживаюсь от смеха, даже несмотря на дерьмовое настроение. — Какие гандоны.

— Потому что знаю я породу твоего папаши. Дочь моя вон выехать на родину не может. Рожает чаще, чем пулемет стреляет.

— Не рычи, дед, заеду. — заключаю примирительно. И правда, неплохо будет пару дней за городом провести. Ребят позвать. Бассейн, шашлык, баня. — Скажи, бабуле Любе, что может за свои цветочки быть спокойна.

Ника

— Ой, ну и что, что ты язык плохо знаешь, — успокаиваю маму в трубку и одновременно втягиваю в живот, чтобы влезть в узкую кожаную юбку, которую покупала на вечеринку Хэллоуин, где я по задумке была распутным сержантом полиции. — «Здравствуйте» и «спасибо» сказать сможешь, и уже хорошо. К тому же дочь дяди Игоря русская. Пирогов мясных настряпаешь и засядете с чаем сплетничать.

— Чего-то разволновалась я, Никуш, как подросток, — вздыхает мама. — Будто на смотрины еду, ей-богу. Вроде и не двадцать уже, а все а ладошки потеют.

— Ты всех очаруешь, мамуль. Если уж такого быка норовистого как дядя Игорь приручить смогла, то с остальными проблем точно не возникнет. Ты у меня классная, это факт.

— Ладно, Никуш. Поныла немного и вроде полегче. На работу, наверное собираешься?

— Ага, — критично оглядываю в себя зеркало, — собираюсь.

Мама прощается, а лезу в шкаф и достаю оттуда черные шпильки, которые до этого дня рискнула надеть всего раза по причине опасной высоты каблука. Надеюсь, высшие силы не покарают меня за то, что я собираюсь использовать это творение итальянских модельеров, урванное с семидесятипроцентной скидкой в аутлете Берлина, во имя неправедной мести, и к конце рабочего дня мои красивые ноги, как и шея, по-прежнему будут целы.

Да, я очень злопамятна. Как вчера сдержалась, чтобы глазными яблоками Кэпа не пожонглировать и не смыть в унитаз, сама удивляюсь. Мог поиметь он меня, куда угодно, видите ли. Напыщенный селекционный индюк. В одном он прав — пальцем ко мне больше не притронется. А чтобы держать свое обещание Кэпу было увлекательнее, я сегодня подходящий лук подобрала, который помимо кожаной юбки и десятисантиметровых каблуков, включает в себя кружевной ошейник, черную подводку, полупрозрачную рубашку и высокий конский хвост. И по понедельникам я тоже, оказывается, стерва.

О выборе юбке жалею сразу, как выхожу из подъезда, потому что зад, обтянутый кожзамом начинает нещадно преть. Хоть за памперсом и присыпкой беги. Я даже думаю вернуться в квартиру и сменить ее на что-то более дышащее и хлопковое, но низкое рычание въезжающего во двор знакомого черного кабриолета заставляет меня передумать. Кэп. Говнюк сдержал слово и действительно приехал меня забрать. Кто бы мог подумать.

Вот и прекрасно. На автомобильном сидении мои ноги в этой юбке будут смотреться еще лучше.

Взмахнув конским хвостом, натягиваю на лицо безмятежную улыбку и походкой Жизель(Жизель Бэндхен — бразильская топ-модель — прим. автора) направляюсь к машине. От приоткрывшегося рта Кэпа в голове начинает победно звучать Satisfaction, и опрелости под юбкой перестают беспокоить. Даже если мне потом неделю придется лечить ягодичный дерматит, его дергающийся кадык и расширенные зрачки того стоят.

— Доброе утро, Максим, — сочусь приветливостью, поравнявшись с водительской дверью. — Приятно, что ты умеешь держать свои обещания.

Удобнее было бы обойти машину со стороны багажника, но я, конечно, предпочитаю капот, чтобы дать Кэпу как следует насладиться видом. И как выясняется зря, потому что он молча выходит из-за руля и идет за мной. Я безошибочно чувствую его взгляд на своей заднице, от чего температура под юбкой мгновенно достигает парниковой. Надеюсь, что к тому времени как я сяду в машину, мне под ноги не вывалится урожай помидоров.

— Ты так всегда по понедельникам одеваешься? — хрипловато звучит над ухом, а рука Кэпа замирает на автомобильной ручке, не предпринимая попытки ее открыть.

— Не нравится? — вздергиваю бровь, развернувшись в пол оборота, но что Кэп придвигается ближе, и теперь его грейпфрутовое дыхание нестерпимо печет мою перетянутую чокером шею.

— Очень нравится, Ни-ка.

— Дверь-то откроешь или мне самой? — говорю со скучающим видом, хотя надо признать, тон Кэпа пробирает до костей. Мог бы запросто состояние себе сколотить на озвучке хрипунов-мачо.

Дверь он все-таки открывает, и я элегантным БДСМ-перышком приземляюсь на кожаную обивку сидения. Кожа ног горит, как будто меня Сандунах(сеть московских бань — прим. автора) дубовым веником отхлестали. Жаркая будет поездочка.

Макс

«Всего два месяца потерпеть, бро, — уговариваю дорогой ЭмДжея. — До четырнадцать лет ведь терпел, а тут каких-то два месяца».

Чертова Бэмби сразу дала мне утро тяжелого понедельника распробовать. Нарядилась словно на кастинг «Сабмиссив 2019» пришла. В кожаной юбке и кружевной повязке на шее. Я даже моргнуть боюсь, потому что даже если на секунду прикрою глаза, то мысленно начну очередную непристойную короткометражку режиссировать. Как просовываю два пальца в этот гребанный ошейник и тяну ее шею к себе, пока трахаю ее сзади. Нет, все-таки моргнул.

Макс

Дворец у деда, конечно, что надо. Пятизвездочная гостиница на со встроенным спа-центром и бассейном внутри дома. И бассейн — не яма размером с коробку из-под стиралки, а нормальный такой, пятнадцатиметровый.

На третьем этаже дед некстати ремонт организовал к летнему приезду нашей многодетной семьи, но и на втором всем должно места хватить. Сашке в этом году семнадцать исполнилось, и в последний их разговор по скайпу я слышал, как она деду выговаривала, что с Машей в одной комнате больше ютиться не будет. Тот, конечно, фыркнул, что Америка и мама с отцом ее совсем избаловали, и что-то еще про коммуналки вспомнил, но результат один — замутил перепланировку. У Саши с детства дар мужской пол на задние лапы ставить. Даже батя перед ней киснет в борщ, хоть и вида пытается не подавать: я на свою первую тачку у него в офисе курьером после школьных занятий больше года пахал, а Саша с неделю заискивающе ресницами похлопала, повздыхала и вуаля: ездит в школу на новой Бэхе.

Цветы я добросовестно из поливалки обрабатываю, чтобы не расстраивать Любу и в немилость деда не попадать, после чего с чистой совестью открываю бутылку Кромбахера и звоню Владу, чтобы узнать, когда они с пацанами приедут.

— Пятнадцать минут, бро, — деловито говорит в трубку Влад, а на заднем фоне я безошибочно угадываю щебечущие женские голоса.

— Это у тебя пиво что-ли разговаривает?

— Бро, я в Азбуке Вкуса Аньку с подружкой в мясном отделе встретил, — поняв, что спалился, заискивающе блеет Влад. — Из клуба, помнишь?

Червяк Харибо, ага.

— Они тоже за город собирались, а тут у них что-то обломалось… Анька расстроилась. Жара же. Ну и я предложил с нами поехать. Они пару часиков посидят, а потом я их домой на такси отправлю.

Я рычать готов от злости. Отправит он, как же. Только после того, как мармеладную Аню согнет во все стороны. С гандонами дед как в воду глядел. И ЭмДжея теперь из-за владовского прицепа в шорты надо будет паковать, а он так голышом поплавать хотел. Влад, конечно, полный мудак, и это я ему припомню.

— Выездную клининговую службу оплачиваешь ты.

— Без проблем, бро, — с явным облегчением отзывается Влад. — Мы уже на повороте к тебе.

Сеня и Борис приезжают на пять минут раньше Влада и, запарковав Форестер на аллее, выходят груженные пакетами. Сеня и Борис — братья, знаком с ними с шестнадцати лет. Подружились мы когда Сеня пытался набить мне морду за то, что на одной из вечеринок его девушка задницей грела мне колени. В ответ я ему, разумеется, тоже втащил, после чего на подмогу брату подлетел Борис. Ему я разбил нос, он мне пару раз лихо саданул по ребрам, а после того как мы остыли, Сеня послал на хер ветреную грелку Оксану, и мы вместе поехали в травмпункт вправлять Боре нос. С тех пор мы друзья не разлей вода.

Пока мы трогательно и по-мужски братаемся, во двор въезжает Порше Влада с торчащими из окон белобрысыми головами. И с каких пор женский пол стал вызывать у меня такое раздражение?

— Аня, — представляется Харибо, кокетливо покачивая бедрами, облаченные в джинсовые стринги, и головой указывает на подругу в идентичном прикиде: — А это Индира.

Судя по томным многообещающим взглядам поездка домой на Яндексе никак не входит в их планы, на что мне, собственно, плевать. Пусть Влад с ними разбирается, а мой интерес на сегодня— это пихтовый веник и пиво.

— Ань, зайка, там овощи в пакете — салатик нам организуй, — весело говорит Влад, по очереди пожимая руки братьям.

По лицам девчонок вижу — не по нраву им такой план. Они же развлекаться ехали к мажорам, если понадобится — в бане дать, а помидоры с огурцами крошить — это ниже их женского достоинства. Только их доступные щели мне даром не уперлись, поэтому я план Влада целиком и полностью поддерживаю.

— Ножи и доски на кухне, — киваю в сторону дома. — Салатницы в шкафах найдете.

Девки скуксились, но поплелись.

Возвращаюсь на террасу и, плюхнувшись в кресло рядом с Сеней, делаю длинный глоток из бутылки. Солнце начинает понемногу садится, жара спадает, пиво торкает, девок не видно и мне становится хорошо.

— В барбершопной как дела идут, Борь? Москва меньше стричься не стала?

— Сплюнь, — ухмыляется тот. — Пятую точку открываю. Мужики сейчас за собой похлеще девчонок следят, а тут еще борода в моде. Храни господь педиков и метросексуалов, — он делает смачный глоток пива и хлопает Влад по плечу. — да ведь, Владес?

Поржать над вытянувшимся лицом друга мне как следует не удается, потому что в этот момент металлическая калитка распахивается, и я от взгляда на вошедших я прикусываю горлышко бутылки. Бляядь. Да что за эпидемия бабской чумы? Перебирая длинными ногами по безупречным дедовским дорожкам, к дому идет Ни-ка и ее размалеванная подружка из Авокадо.

— Вот это образец, — завороженно тянет Влад, отставляя на стол бутылку. — Это кто, а?

— Симпатичные, ага, — поддакивает Сеня. Боря, к счастью, молчит, наверное, потому что у него есть жена и ребенок.

— Брюнетку руками не трогать, — рычу я голосом ЭмДжея, — ты Харибо свою мни и вторую развлекай, если сил хватит.

Грохаю бутылку о стол и поднимаюсь, чтобы выяснить, какого хрена Ни-ка здесь забыла. Проклятье какое-то, ей Богу. Уехал из города, чтобы отвлечься, и здесь она. И трех часов не прошло с нашей последней встречи.

— Бэмби! — гаркаю через залитые мной же заросли пионов. — Соскучилась?

Ни-ка замирает на месте с ворохом пакетов в руках и ошарашенно глазеет на меня. А заодно и ее подружка, только та глазеет не ошарашенно, а с каким-то первобытным восторгом, словно питекантроп, завидевший здоровую палку.

Ни-ка точно не ожидала меня увидеть, и мое раздражение гаснет пропорционально растущему энтузиазмом ЭмДжея.

— Ты чего здесь делаешь, Кэп? — Ни-ка одергивает подол милого теннисного платья и смотрит на меня в подозрением.

— Цветы твоей мамы приехал полить и пива с парнями выпить. А ты чего?

Насупившиеся веснушчатые черты постепенно расправляются, и она говорит уже более примирительно:

— У меня кондиционер дома накрылся, а спать без него невозможно. Починят только в четверг.

Чем-то Ни-ка Сашу напоминает: глазами как бабочка крыльями похлопает и все — ты размяк. Так что я выбрасываю белый флаг и великодушно предлагаю:

— Можете с нами посидеть, раз приехали. Позже баня будет.

Ни-ка прикусывает губу, отчего в штанах ощутимо тяжелеет, и немного смущенно осведомляется:

— Мы вам не помешаем?

— Салат готов! — раздается торжественный вопль с крыльца, и Харибо с подружкой дефилируют в салатницами в сторону беседки, пошло виляя задницами.

Бэмби выпускает из ноздрей невидимый пар, а изо рта — беззвучное рычание, от чего я испытываю гадливое желание пискнуть «Это не я». Но так оправдываться я перед ней ни за что не должен, то со вздохом говорю:

— В общем, я предложил, а остальное — дело ваше.

По синему льду в глазах Бэмби вижу — хера с два она теперь с нами сядет, но тут в разговор вклинивается блондинка-питекантроп, начав ныть.

— Шашлыков хочу до усрачки, Ники. И в баню с веничком. Хрен с ними с этими шалавами голожопыми. Давай посидим с парнями, а после бани спать завалимся.

Девчонка и, правда, питекантроп. Но забавная, я аж заулыбался.

— Ладно, — буркает Ни-ка после секундных раздумий. — Пойдем только спальню займем заранее, пока простыни в автозагаре не испачканы.

Они скрываются в доме, а я снова испытываю желание почесать кулаки о челюсть Влада за то, что не пойми кого в дом деда привез. Но вечер решаю не портить и молча возвращаюсь к столу.

Индира явно меня в кандидаты на спаривание определила, судя по призывному блеску в глазах, а Харибошка мечется между Сеней и Владом. Вот поделом ему будет, если этот идиот один спать ляжет.

Ни-ка с Лесей, как зовут ее подругу, выходят из дома аккурат, когда приготовились шашлыки. Может, из окна следили, черт их знает. За столом сразу возникает оживление: Харибо с Индирой ревниво ерзают на стульях, Влад и Сеня надкусанные шашлыки побросали и глазеют на новоприбывших. Один Боря как нормальный мужик продолжает спокойно пить пиво и рубать мясо.

— Шашлык огнище, — объявляет Леся, вгрызаясь зубами в кусок. — Когда майонеза в маринад не жопишь всегда сочно получается.

Смотрю, Сеня потек. Влюбляется на глазах в питекантропа Лесю: стул к столу придвинул до не могу и соус ей тянет.

— Кетчуп возьми, Олеся. Так еще вкуснее будет.

Я аж пивом от смеха давлюсь: знает он толк в ухаживаниях.

— Ника, а вы сюда на такси приехали? — подает голос Влад, ни на секунду не прекращая широко улыбаться. Как виниры полгода назад поставил, стал самым улыбчивым человеком в Москве.

— Угу, — бормочет Ни-ка, ковыряя неровный обрубок помидора.

— Обратно я могу тебя отвезти.

Ах ты же улыбчивый вероломный мудак. Ведь сказал же русским языком ему: Ни-ку не трогать.

— А мы как доберемся? — обиженно дует губы Харибо. Резонный вопрос, кстати.

— Я с Максом поеду, — мгновенно находится Индира.

— Спасибо, чувак, но мне и такси отлично, — дерзко отвечает Ни-ка. — мне как раз промокод на бесплатную поездку прислали.

Хах. От того, что Ни-ка так бодро отшила Влада настроение у меня резко поднимается, что даже девки бесить перестают.

— Ни-ку и Лесю я сам отвезу, Влад. А ты Аню с Индирой верни туда, откуда взял. В мясном отделе, вроде.

Не слишком деликатно получилось, ну и хер с ним. Зато Ни-ка за куриной ножкой довольную улыбку прячет.

— В баню все идут? — оглядываю нашу нечаянную компанию, и под единогласное «угу» достаю из-под стола упаковку минералки и поднимаюсь. Я даже про пихтовый веник забыл, потому что в голове долбит только одно: Ни-ка в купальнике.

Макс

— Она реально родственница твоя или как? — допытывается Влад, развалившись на пологе, пока я как заправский банщик поддаю пара. Камни начинают шипеть, а я представляю как зашипят владовские яйца, если я опрокину на них ковш кипятка.

— Хватит слюни на Бэмби пускать, бро. Ты со своими вениками приехал, их вот и замачивай. И да, она моя родственница, поэтому руки держи от нее подальше, иначе виниры придется чинить.

— Ладно-ладно, — миролюбиво откликается тот. — Чего нервный-то такой? Спросил же просто.

Круто, Макс. Дослужился до звания нервного. Еще не хватало с Владом из-за девчонки подраться. Хотя какой уж там подраться. Это с Борисом можно подраться, с Сеней на худой конец. А Влада просто отхлестать по роже как сучку и то несильно, а то он расстроится, что синяки остались.

— Маааальчики, а вот и мы, — запуская прохладный воздух и запах приторных духов, в парилку заходят Индира и Харибо. Судя по их виду, когда Влад их в мясном подобрал, они не отдыхать, а работать приехали. Костюмы по крайней мере у них рабочие: веревки в задницах и на сиськах по два нейлоновых плевка, ровно чтобы прикрыть соски. Даже Боря от такого вида шокированным выглядит и глаза отвести пытается.

Мне не нравится. ЭмДжею тоже. Девки вылитые порно-актрисы: нарощенные волосы, много загара, татуировки на спинах. Вроде и фигуры на пятерочку и лица симпатичные, но даже сидеть с ними на одной лавке не хочется. Нет, все таки порно это не мое.

Девки садятся рядом с Владом, а я перебираюсь к Сене и, сделав длинный глоток минералки, гипнотизирую глазами дверь. У меня прямо спортивный интерес проснулся увидеть Бэмби в купальнике. В квартире у нее я как-то урывками все посмотрел, а сейчас хочу сложить полную картину.

Дверь открывается и шесть пар глаз как по команде впиваются в присутствующих. Первой входит питекантроп Леся в ядовито-желтом купальнике, от взгляда на который у меня начинает слезиться глаз. Восторженный Сеня истерично толкает меня локтем, но я не обращаю на него внимания, потому что силой мысли пытаюсь передвинуть Лесю, чтобы заценить Бэмби.

Но предвкушал зрелище я зря, потому что Ни-ка выглядит модель на показе турецкого текстиля: тело в несколько витков замотано в махровую простыню, на голове войлочный вигвам. Потом смотрю на скисшее лицо Влада и думаю, что хорошо, что Бэмби сиськами не светит. В шортах и на душе спокойнее будет.

— Зачетная баня, — провозглашает Леся, плюхаясь ядовитыми плавками на лавку. — Я ваще теку уже вся. Парить умеет кто-нибудь?

— Я умею, — мгновенно находится Сеня. — Тебя сильно или не очень?

Бэмби закатывает глаза, а блондинка-питекантроп окидывает Сеню таким взглядом, что становится ясно, что если спать он сегодня и ляжет, то только в компании Леси.

— Ну давай сильно, если не сдохнешь.

— Не сдохну, — самоотверженно обещает Сеня.

Минут через пять Харибо и Индира начинают ныть, что долго им в бане сидеть нельзя, потому что у них ресницы с волосами могут отвалиться, а еще загар слезет, и вытаскивают Влада к бассейну. Не девки, а конструкторы какие-то. Боря говорит, что тоже пойдет плавать, и мы остаемся сидеть вчетвером.

— Ники, давай я тебя попарю, а потом Сеня за меня возьмется, — предлагает Леся.

— Меня не сильно, — предупреждает Ни-ка и, поднявшись, начинает выпутываться из своей тряпичной упаковки. Мой внутренний режиссер даже музыку поставил. Ту самую, под которую Ни-ка мои колени объезжала. И играет ровно до тех пор, пока она не остается в белом купальнике. На этом моменте музыка обрывается и все что я слышу это гул крови в ушах и ор ЭмДжея о том, что резинка от шорт его душит. Ноги у Бэмби растут прямо из сисек, купальник влажный, а вид проступающих сосков моментально переносит меня в ее прихожую, когда один из них был у меня в рту. Сейчас я впервые в жизни жалею, что у меня не маленький член, который можно легко спрятать. И шорты как назло свободные, так что ширинка теперь напоминает раскрытый пляжный зонт. Сеня уже на меня испуганно косится.

— Ты здесь не при чем, — цежу сквозь зубы.

— Надеюсь, бро. Помочь могу?

— Можешь задницу мне свою показать. А лучше ковш холодной воды и полотенце принеси.

Сеня вылетает из бани, а закидываю ногу на ногу, что прикрыть восставшего ЭмДжея коленом. Выгляжу полным дебилом.

Бэмби тем временем вытягивается на горячих досках как кошка, и я истекая слюной смотрю на ее соблазнительный прогиб в пояснице, переходящий в круглый выпуклый зад.

— Держи, — Сеня плюхает передо мной бутылку Боржоми и белый моток полотенца. Настоящий друг.

Прошу прощения у ЭмДжея и всей Грузии и, стиснув зубы, сливаю ледяные ноль пять себе на шорты, и чтобы закрепить обмякший результат, плотно забинтовываю себя полотенцем. Так уже гораздо лучше.

Банщик из Леси херовый. Неумело хлопает веником по спине Бэмби и дышит как Дарт Вейдер. Знаю, что не стоит этого делать, но я все-таки делаю: встаю, отбираю у нее веник и советую выйти отдышаться.

— Веник отдай и иди отдышись.

Леся, к счастью, сопротивляться не пытается и, с облегчением кивнув, вылетает в дверь. Зато Бэмби начинает ерзать и пытается подняться, но я пригвождаю ее ладонью к лавке.

— Не дергайся.

Тонкая талия, длинные ноги, упругая задница и блестящая от влаги кожа. Из — под узкой спины выглядывают сиськи. Плохая идея, очень плохая. Но заднюю давать уже поздно, поэтому я включаю режим «примерный евнух» и опускаю веник Бэмби на задницу. Надо минут пять продержаться, а потом занырнуть в бассейн. Выпить пива, пойти в дом и позвонить деду, чтобы узнать, как добрались. Завтра надо не забыть со Стаса стрясти отчет за прошлую неделю, Алене сказать, чтобы объявление на второго помощника бухгалтера подала. Диски на Камаро новые заказать. У OZ шикарные пятиспицевые видел. Блядь, все равно встает. И Бэмби ни хера не помогает, цепляется пальцами за лавку и тяжело дышит, словно я не веником ее обрабатываю, а членом.

Раздается скрип закрывающейся двери, и я понимаю, что деликатный Сеня тоже вышел. Я и полуголая Бэмби теперь одни. Адова баня.

— Переворачиваться будешь? — хриплю.

Хочу, чтобы Бэмби отказалась. Потому что рано или поздно моему терпению придет конец, и парить Бэмби будет уже не веник, а ЭмДжей.

— Спасибо, — с глухим бормотанием Ни-ка поднимается. — думаю, хватит.

Двоякое чувство. Облегчение и разочарование.

— Плавать пойдешь? Я собираюсь.

Лицо Бэмби малинового цвета, когда она слезает с полога и старательно отводит в сторону глаза.

— Ты бы отсиделся немного, Кэп. Стриптизерш напугаешь.

И тройной бандаж из полотенца моего разбухшего гулливера не спас. Что поделать.

Остаток вечера проходит погано. Ни-ка весело полощет свои идеальные тройки в бассейне, а я как инвалид, прикованный непрекращающимся стояком к стулу, беспомощно наблюдаю, как вокруг нее нарезает круги плавающий Влад. Куриного говна что ли ему в салон подкинуть.

Наконец, Ни-ке надоедает меня мучить. Она вылезает из бассейна и, туго замотавшись в полотенце, подходит к Лесе, которая на своем питекантропском воркует с Сеней. Посовещавшись с подругой, выпрямляется и объявляет:

— Всем спокойной ночи. Я иду спать.

Влад расстроено скулит, а я облегченно выдыхаю. Отлить хочу уже минут сорок никак и не могу встать.

Финал вечера легко прогнозируем: мы с Борей пьем пиво и разговариваем за жизнь, Сеня влюбленной присоской сидит возле хохочущей Леси, Индира, отчаявшись вызвать мой интерес, перекочевала в компанию к Владу и Харибо. Тот полчаса погрустил без Бэмби, но быстро утешился предстоящим ЖМЖ, судя по его довольной роже.

Через полчаса они втроем уходят на второй этаж, следом за ним идут Сеня с Лесей. Мы с Борей допиваем пиво, делаем последний заход в баню, где безжалостно по-мужски отдираем друг друга вениками, после чего он уходит спать, а я на правах наследника начинаю укладывать пустые пивные бутылки в мусорный пакет.

После того, как спа-зона выглядит более менее прилично, поднимаюсь на второй этаж, в коридоре которого меня настигает дилемма, где спать, потому что, судя фальшивым стонам, в моей спальне в разгаре тот самый ЖМЖ. Мысленно пожелав Владу подцепить герпес, со вздохом направляюсь в святыню, то бишь в спальню деда, которую я клятвенно обещал себе не трогать. Если там Сеня питекантропа на своем вертеле жарит, вытряхну их в коридор.

Но когда я открываю дверь, выясняется, что жареным тут и не пахнет, а пахнет ванилью и жасмином, потому что в королевской опочивальне, высунув длинную ногу из — под одеяла, спит Бэмби.

«Вали отсюда, — услужливо подсказывает здравый смысл. — К Боре ляг, или у Сени свечку подержи. Еще внизу есть диван. Сидения в Камаро разложи, в конце-концов»

«Трусы снимай и под одеяло, — перебивает его ЭмДжей. — даже думать тут нечего»

Трусы я не снимаю, но дверь закрываю и на кровать ложусь. В конце концов, какого черта я должен спать в машине, слушать храп Бори или смотреть на дергающуюся задницу Сени. Я вообще сюда первый приехал.

В комнате щедро работает кондиционер, включенный дорвавшейся до холода Бэмби, а так как она заграбастала все одеяло, мне приходится тактично его отвоевывать. Ни-ка недовольно сопит, но одеяло великодушно жертвует, после чего поворачивается ко мне задом. Мне бы успокоится и уснуть, но какой тут на хер сон, когда у меня перед глазами маячат два упругих полушария, разделенные тонкой полоской стрингов и голая поясница под задравшейся футболкой.

Чувствую себя как в четырнадцать, когда впервые на вечеринке с девчонкой лежал в кровати. Даже пальцы колет от того, как я хочу ее потрогать.

Протягиваю руку и касаюсь дотрагиваюсь до ее бедра. Горячее и шелковистое. Еще бы, я душевно его отхлестал. Чувствую себя извращенцем, который лапает девчонок во сне. Но у меня железобетонное оправдание: я больше недели не трахался, а на Бэмби у меня неконтролируемо стоит.

Мерное дыхание Ни-ки переходит в ускоренное сопение, очевидно от того, что моя рука гладит ее бедро. Это само собой как-то выходит. Я просто не могу остановиться. Бэмби что-то невнятно бормочет, и даже мысленно готовлюсь к пощечине, если она сейчас проснется, но вместо этого она тихо стонет и сильнее отклячивает зад.

Мысленно смиряюсь с тем, что я долбанутый извращенец, я продеваю палец в полоску ее стрингов и несильно тяну. Ни-ка издает какой-то звук похожий на хныканье, от которого я окончательно дурею, и скольжу пальцами по ее животу к груди и глажу сосок, давясь собственной слюной. Я точно больной.

Раздается еще один сладкий стон, за которым следуют тычок локтем и сонный голос очнувшегося олененка:

— Эй… какого черта…

У меня слишком стоит, чтобы смутиться или дать заднюю, поэтому я тяну полоску ткани сильнее и, сжав ладонью ее грудь, целую ее шею.

— Свои, Бэмби. Всего лишь взымаю должок.

На секунду Ни-ка превращается в камень, и я слышу ее утяжелившееся дыхание.

— Говорил, что пальцем ко мне не притронешься.

— Соврал.

— Руки убери, Кэп, — шепчет Бэмби, заведя назад руку, царапает ногтями мою шею и трется задом об ЭмДжея, от чего у меня во второй раз за сегодняшний вечер закладывает уши.

— Еще раз попроси, — протискиваю ладонь между ее ног и, нащупывавю мокрую полоску ткани, которую наполовину загнал в нее, оттягиваю ее в сторону.

— Руки убери, — хрипло стонет Бэмби и отводит ногу, позволяя мне гладить клитор.

Я думал, в дедовской спальне я самый возбужденный, но оказывается нас тут таких двое. Ни-ка так течет и трясется, что я даже о своем дубовом стояке забываю.

— Так? — проталкиваю в ее горячую влагу палец. Блядь, такая тугая и тесная. ЭмДжей будет в восторге.

— Да, так.

В мозгах дымит покруче чем от сгоревшего собора во Франции, пока проталкиваю в Бэмби два пальца. Она сжимает ладонью мое запястье и начинает водить по нему вверх и вниз, чем доводит ЭмДжея до исступления.

— Снимай футболку, — рычу ей в ухо, и Бэмби, задрав руки, послушно скидывает ее с себя. Хочу ее под собой голой, поэтому стаскиваю с нее мокрые кружевные нитки и наваливаюсь на нее сверху.

Ни-ка красавица. Глазищи сверкают в полумраке спальни как два диодных фонаря, губы приоткрыты, волосы разметались по подушке. Больше всего на свете хочу ее трахнуть. И тут я вспоминаю, что у меня нет гандонов.

Ника

В жизни у каждого человека должны быть принципы. Не врать, не пить за рулем, не выплевывать на асфальт жвачку. В моем случае — это не заниматься сексом, не состоя в отношениях. Черт знает, кто мне это внушил. Мама вроде ничего подобного никогда не говорила. А вот сейчас, придавленная стояком Кэпа, я во второй раз по его вине признаю себя гормонально-неустойчивой самкой и бесстыдно обхватываю супергеройскую задницу ногами.

Кэп тяжело дышит, нависая надо мной сверху, и его взгляд мечется от моего лица к груди.

— Я не буду трахать тебя, Бэмби.

Я даже обидеться не успеваю, потому что в этот момент он обхватывает ртом мой сосок, комната начинает бешено кружится, после чего перестает существовать вовсе. Я даже не понимаю, от чего меня прошибает пот, а в животе начинают бурлить горячие пузырьки: то ли от того, что здоровый болт, прикрытый боксерами давит туда, где влажно и ноет, то ли от того, что его язык настолько ловкий, что при желании мог легко связать шарф или свитер. Или довести меня до оргазма, если продолжит делать то, что он делает сейчас хотя бы еще несколько минут.

«Хорошая идея», мелькает у меня в голове, а потому я запускаю пальцы в растрепанные влажные волосы и сильнее прижимаю голову Кэпа к себе, чтобы у него даже мысли не было отстраниться. А чтобы последнее слово осталось за мной, вру:

— Я бы тебе все равно не позволила.

Кэп с пошлым влажным звуком выпускает сосок из рта и, поймав мой взгляд, проводит по нему языком. Между бедер простреливает разряды тока, такие, что хочется закрыть глаза и целиком отдаться им, но я завороженно продолжаю смотреть, как он делает это снова: сжимает ручищей вторую грудь, и, не прекращая гипнотизировать меня глазами, растирает сосок языком.

— Еще как позволила, Бэмби. Если бы у меня были с собой резинки, я уже был в тебе, а ты стонала так, что заставила наших соседей краснеть.

Грязный кэповский язык. Заводит меня. Так же как и обжигающая эрекция, которая начинает толкаться между моими раскрытыми бедрами, от чего становится невозможно думать и тяжело дышать.

— Ты такая мокрая, что я чувствую тебя через трусы, — хрипло сообщает Кэп, скользя по моему лицу глазами. — Я пиздец как хочу тебя трахнуть.

Во рту пересыхает от того, сколько желания в его лице и сексуальной вибрации в голосе, и я, облизав губы, спрашиваю:

— И как бы ты хотел это сделать?

Дыхание на моем лице становится горячее чем банный пар, глаза напротив темнее, а толчки бедрами грубее и интенсивнее.

— Поставил бы тебя на четвереньки и смотрел, как мой член двигается в тебе. Слушал, как ты умоляешь и стонешь. Намотал бы твои волосы на кулак и заставлял просить еще, пока ты не охрипла.

Кровь в венах начинает кипеть, превращая мои мозги в похотливый кисель, и я вправду начинаю просить:

— Еще, Кэп. Скажи еще.

— Хочу твою задницу, Бэмби, — Максим наклоняется ко мне ближе и проводит пальцем по моей губе, заколачивая каждое слово мне в мозг. Ну и еще куда пониже. — Хочу тебя на коленях, трахать твой наглый рот и смотреть тебе в глаза. Они у тебя очень красивые.

— Ох, черт, черт, черт, — все, что способен выдать мой ошпаренный возбуждением мозг. Ощущение, что через ткань черных боксеров Кэп имеет мое тело, и одновременно через уши — мозг. Никогда еще я не испытывала такого. Ревнивец Витя в сексе был очень сосредоточенным: хмурился и вообще выглядел, словно размышляет о бренности жизни в этот момент. Саша к сексу относился скорее как к прокачке ягодичных мышц, то и дело поглядывая на себя в зеркало. А вот Гасович…трахает меня, не снимая трусов.

— Теперь ты, Ни-ка. Он трахал тебя?

— Кто? — сиплю я, ни черта не понимая.

— Суслик твой Глеб. Ты так же раздвигала перед ним ноги, когда я ушел?

Ревнует он, что ли? Аж улыбаться захотелось.

— Ты такой придурок, Кэп.

Кэп себя придурком не считает. Пронзает меня расширенными зрачками, почти так же как долбит между ногами членом и требовательно шипит.

— Отвечай, Ни-ка.

— Нет, идиот, я в тот же день с ним рассталась.

Кэп замирает, что я испытываю отчаянное желание пнуть его пяткой, чтобы он продолжал так же виртуозно двигать супергеройской задницей, подталкивая меня к моему долгожданному оргазму.

— Умница, — хрипло шепчет он и неожиданно накрывает губами мой рот.

Я совершенно точно в него не влюблена, но от того, что его язык у меня во рту, гладит, исследует, в голове шумит, и тело отзывается дрожью. Так влажно, так непередаваемо, что помимо ответного поцелуя, я испытываю огромное желание впиться в его губу зубами и никогда не выпускать.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, Ни-ка? — Кэп отрывается от моего рта и приподнявшись на локтях, просовывает между нами руку. Я жмурю глаза и молчу, потому что его пальцы погружаются глубоко в меня, как кисточки в банку с вязкой краской. — Расскажи мне.

Вообще, я не из стеснительных, но сейчас мне стеснительно. Я не привыкла болтать в постели и вообще говорить о таких вещах.

— Положи руки на соски, — голос Кэпа звучит низко и сипло, когда он скользит глазами по моей груди, — да, вот так. Трогай их и рассказывай, как в твоей фантазии я трахаю тебя.

Его пальцы касаются так, словно точно знают, что нужно моему вопящему телу, и я решаю ни о чем не думать. Закрываю глаза, чтобы спрятать смущение, кончиками пальцев сдавливаю на затвердевшие вершины и выпускаю в воздух то, о чем не раз думала перед сном.

— Сдираешь с меня юбку. Прижимаешь к стене и входишь сзади. Затыкаешь мне рот рукой и кусаешь шею. Трахаешь быстро и глубоко.

Из-за закрытых глаз я не вижу его лица, но слышу звук втягиваемого воздуха и выгибаюсь дугой, потому что пальцы внутри меня начинают двигаться быстрее.

— Блядь, Ни-ка, говори еще.

— Кладешь меня на стол и опускаешься передо мной на колени. Ласкаешь меня языком… там.

— Еще…

— Трахаешь меня снова, так что стол трясется и разбивается любимая мамина ваза. Ставишь меня на колени и заставляешь ласкать тебя ртом, а потом…

Через гудящую пелену, отделяющую меня от мира смущения и стыда, до меня долетает длинная тирада на английском, многократно включающую слово Fuck. Между ног утыкается что-то тугое и очень горячее, от чего глаза распахиваются; длинный толчок, обжигающий внутренности, хриплый стон, смешавшийся с моим вскриком и навалившееся на меня двухметровое тело.

— Блядь, Ни-ка, я трахаю тебя, — измученно стонет Максим и его пальцы совсем не измученно смыкаются на моем горле, пока его член до льющихся слез буравит меня. — Я ненадолго… блядь, я совсем ненадолго.

Вот это, блин, поршень. Не могу не говорить, не дышать, только царапать спину и стараться визжать тише. Но, черт, как же хорошо. Словно воздаяние за все дни воздержания с Глебом. Кэп как сорвавшееся с цепи животное. Хочет меня больше, чем я хотела булку с вареньем после прошлогоднего месячного детокса. Зверюга, щедро одаренный природой. Господи, какой кайф.

Наслаждение закручивается внутри меня как винтовая лестница, в животе становится невыносимо туго, возможно потому, что член Кэпа заставил потесниться все внутренности. Я достигаю оргазма через час или через минуту, вонзившись зубами во влажную кэповскую ключицу, и судя по солоноватому вкусу во рту, без жертв сегодня не обошлось.

— Зубастый олененок, — глухо рычит Максим, после чего резким движением выходит из меня и, прижав тяжелый пульсирующий прибор к моему животу, орошает его полулитрами обжигающей спермы. А потом наступает тишина, прерываемая звуком двойной одышки.

«Легкомысленная. Безалаберная. Распутница», голосом Гариком Харламова гремит в голове совесть. Так и знала, что перелеты «Победой» до добра не доведут. «Пошла к черту», отзывается мое потрясенное либидо, пока я безуспешно пытаюсь восстановить дыхание.

Кэп, по-прежнему нависающий надо мной, несколько раз моргает пушистым опахалом ресниц, после чего встает и, заправив своего аномально большого дружка в приспущенные боксеры, идет в ванну.

Я даже не знаю, что думать. Мыслей пока нет. А что так можно было, да? Все это время? Сердце барабанит в груди, словно хочет порвать кожу, во рту сухо, губу саднит, очевидно, от того, что я ее прикусила. Поворачиваю голову в сторону комода и упираюсь взглядом в порицательный взгляд дяди Игоря и удивленную улыбку мамы. Из-за рамки стекла, к счастью. Глупо улыбаюсь им и пожимаю плечами. Ну, соррян, семья, как-то само вышло.

Кэп появляется в дверях ванной через минуту, держа в руках влажное полотенце. Заботливый русско-американский рыцарь вытереть меня хочет. Надо же.

А пока он молча убирает с моего живота содержимое своих семенников, я его разглядываю. Я, конечно, и в бане украдкой поглядывала, но сейчас могу с чистой совестью. Кэп такой Кэп. Широкие плечи, вздутые вены спортсмена на предплечьях и бицепсах, крепкая мышцы пресса и рельефные ноги. И на ключице темнеет отпечаток моего укуса. Хоть сейчас на съемки Сумерек.

— Я регулярно проверяюсь, — объявляет Кэп, швыряя полотенце на пол. — Тебе не о чем волноваться, Ни-ка.

Мне даже как-то не по себе становится от того, что он за это волнуется, а я нет. Безответственная Ни-ка.

Решив, что лежать в позе вялой звезды как минимум некрасиво, меняю ее на позу лотоса, слишком поздно поняв, что так я похожа на вскрытую устрицу.

— У меня год никого не было. Ты тоже можешь не волноваться.

Брови Максима быстро взмывают вверх, в глазах мелькает подобие триумфального самодовольства, после чего он поднимает с пола огромную футболку и начинает напяливать ее на меня.

— Выдохся, ковбой? — пытаюсь шутить я, продевая руки в пахнущие пряным грейпфрутом рукава.

— Если бы.

Я не успеваю и пискнуть, как меня в головой накрывает одеяло, а тяжелая рука обвивает мою талию.

— А теперь спи, Бэмби. Тебе завтра еще работать.

Ника

Даже будильнику не часто удается меня добудиться, но этим утром я просыпаюсь без его помощи с ощущением, что во мне высверливают дыры. Одну во лбу, другую в животе. Открываю глаза и упираюсь взглядом в Кэпа, который пытается провести сеанс визуальной лоботомиии, пока его крупногабаритное алмазное сверло таранит мой пупок.

— Доброе утро, Кэп, — деликатно прикрываю рот уголком одеяла. Всего несколько часов назад его член был во мне, а я выливала ему в уши свои грязные фантазии, а сейчас переживаю из-за нечищенных зубов. Странные существа женщины.

— Привет, Бэмби, — как-то задумчиво и чересчур серьезно произносит Максим, от чего я неожиданно для себя начинаю смущаться. Пошутил бы что ли. Сказал, что всегда подозревал, что Тони неровно дышит в заднице Кэпа, ну или использовал разбухшее сверло по назначению. Так вообще любых утренних разговоров можно избежать. Ох, Никуша, похотливая клуша.

— Через полтора часа нам нужно быть на работе. Мне еще парней надо проводить и клининговую службу вызвать.

Сейчас мне интересны два момента: для чего Максим все это говорит, и очень ли он удивится, если я ему руку в трусы засуну. Уж очень хочется погладить это его лохнесское чудовище. Да и чего там погладить — я ему уютные апартаменты для проживания готова предоставить на ближайшие полчаса. Но глядя в серьезное лицо Кэпа решаю этого не делать.

Горячий отпечаток двухметрового тела покидает меня, Максим встает и идет к двери в ванную.

— Я ненадолго в душ, а потом вместе поедем на работу, — он берется за ручку и оборачивается. — Тебе домой заезжать нужно?

Я молчу, слишком занятая размышлениями о том, что его член, оттягивающий брендовые боксеры, напоминает шлагбаум, перекрывающий проезд в ванную. Оххх, твою Любовь Ивлееву. А я думала, такие штуки только только в порно бывают. В категории «black». Понятно теперь, откуда такая самоуверенность — Кэпу даже после часового купания в проруби будет, чем похвастаться.

— Бэмби, — с расплывающейся ухмылкой откликает Максим, — я вопрос задал.

— Спасибо, Кэп, — с трудом отдираю глаза от шлагбаума. — Тогда и Лесю возьмем с собой.

При упоминании имени Леси на лице Максима мелькает явное облегчение. Это бесит. Я вроде на его холостяцкий статус не покушалась, так откуда этот вид помилованного висельника.

— Футболку свою не забудь, — стягиваю с себя трикотажный балахон и метко попадаю в свежерасцарапанную спину, после чего начинаю ощупывать кровать на предмет утерянной стыдливости и белья. Белье я нахожу, а стыдливость нет, поэтому преспокойно встаю с кровати и начинаю одеваться. Кэп застывает с футболкой в руке и, приоткрыв рот, следит за моими перемещениями.

Так как по средам я тоже стерва, то нарочно роняю платье с пол и, не сгибая коленей, его поднимаю, давая оценить Максиму Гасовичу идеальную глубину эпиляции и природную эластичность.

Дверь в ванную захлопывается под аккомпанемент глухого рыка, слышится звук включившейся воды и длинная матерная тирада. Ну или, возможно, Кэп напевает что-то из репертуара Скриптонита (рэп-исполнитель и битмейкер — прим. автора) Не знаю, чего я ждала от этого утра, но совсем не этого.

— Охренительные шашлыки были, Ники, — Леся обнимает мою шею руками, когда рычащий кабриолет Кэпа останавливается возле ее дома, — аж синяки на жопе. Позвони после работы, потрындим.

Она, весело раскачивая бедрами, покидает машину, а мы с Кэпом продолжаем наш путь на работу в тишине. Он барабанит пальцами по рулю, хмурит брови и вообще выглядит очень озабоченным. Может у него посткоитальная депрессия наступила? Такое бывает, интересно?

В двенадцать я должна вместе со Стасом идти к Кэпу на отчет, однако, время на часах показывает уже половину первого, но меня никто не зовет. Не хочу думать о причинах, но все равно думаю. И еще воспоминания о самом грязном сексе в моей жизни как голодные комары атакуют голову. Ну и то что пониже тоже. Такое засилье кровососущих неудивительно — я же все-таки вляпалась в болото.

В час я выбираюсь из кабинета, чтобы сделать себе кофе. Пацан из аналитического без суровой руки госпожи вообще нюх потерял и теперь приносить его забывает. Выхожу на ресепшен и, игнорируя ревнивый взгляд Алены Семенович, иду на кухню. Дойти не успеваю, потому что дверь в кабинет Кэпа распахивается и на пороге с увесистой папкой подмышкой появляется Стас, который сейчас больше похож не на Стаса, а на побитую собаку.

— А ты чего меня на отчет не позвал? — смотрю на него с удивлением.

— Макс сказал, чтобы я зашел один.

Сиськи Семенович, словно две головы бегемота с любопытством всплывают из-за стойки, от чего я окончательно свирепею. Какого черта вообще? Может, пинком распахнуть дверь кэповского кабинета и потребовать объяснений? За что он так со мной, коллектор хренов?

Усилием воли гашу гнев, мысленным заклинанием превращаю Алену в два куска силиконовых импланта и беру Стаса под руку.

— Давно не заходила к вам в кабинет. Пойдем что-ли кофе выпьем.

Из побитой собаки Стас вновь превращается в моего верного каблука и, заискивающе улыбаясь, ведет меня в аналитический. Через минуту я уже сижу в его мягком кресле, Эдик угощает меня Риттер Спортом с фундуком, а мой кофейный миньон приносит мне большую кружку капучино. Даже злость на Кэпа немного пропадает от мужской заботы.

— Ник, а Макс тебя и привозит и отвозит на работу? — интересуется Стас, приютившись на соседнем стуле.

— Неа. Так случайно совпало.

— Просто если не хочешь ездить на метро, я бы мог тебя отвозить. Ты ведь на Малой Бронной живешь?

— Окей, — говорю, отхлебывая кофе. — Буду тебе очень признательна.

— А я могу завтра, — живо предлагает Эдик.

— Можешь завтра, — милосердным эхом вторю ему я, а про себя думаю: выкуси, Кэп. Вот такая я злая.

— Стас, тебе разве заняться нечем? — рычит Гасович, который словно джин из Алладина возникает на пороге. — Эдик, а твое рабочее место где?

На меня говнюк в упор не смотрит, словно нет меня.

— Мальчики, спасибо за кофе, и за все, — поднимаюсь с кресла и в приступе сучности пробегаюсь ногтями по рубашке застывшего Стаса. Понижаю голос и шепчу так, чтобы даже Алена Семенович на ресепшене могла услышать меня, не напрягая слух: — Встречаемся у входа в половине седьмого.

Стас согласно урчит, Кэп глухо рычит, а я довольная собой покидаю кабинет.

Вот только я ни черта не довольна. Почему он так себя ведет? Или так себя ведут все парни, с которыми спишь без обязательств? Как будто они тебя не знают. Вот что бывает, когда кладешь кошачий хер на свои принципы.

Когда в половину седьмого я выхожу на парковку, там меня ждут сияющий как начищенный тазик Стас и никакого Кэпа. Его машины нет и меня это некстати расстраивает. Так расстраивает, что я даже не понимаю половины из непрекращающейся трескотни Стаса по дороге домой. Бывает, что я чувствую себя глупой, но дурой никогда. А сейчас я именно такой себя и чувствую. Дурой.

— Увидимся завтра? — Стас смотрит на меня как канарейка на пшено. И даже голову также наклоняет.

— Угу, — говорю. — спасибо, что подвез.

В спальню свою я захожу, еле передвигая ноги. Привычно салютую Джареду, а на ее вопросительный взгляд, где я шарахалась целую ночь, пока он потел без кондиционера в своем бумажном прикиде от Гуччи, признаюсь:

— Да, да, именно этим я и занималась. Помню, что ты хотел посмотреть, но уж получилось как получилось.

Валюсь на кровать и набираю Лесе, с эгоистичной целью отвлечься под ее веселый треп. Леся не берет трубку, поэтому я встаю и плетусь в ванную. Принимаю душ, переодеваюсь в домашнюю футболку и, убрав волосы с лица спортивной повязкой, накладываю корейскую маску со слизью улитки.

Через двадцать минут стягиваю ее перед зеркалом, заказываю доставку пиццы и даю себе слово больше никогда не спать с тем, кто официально не признает себя моим парнем. А Кэпу при встрече высказать все, что я о нем думаю, сунуть в лицо фак и сказать, что у него маленький член.

Через положенных двадцать минут в дверь звонит доставка еды и я, шлепая босыми ногами по полу иду в коридор. Дергаю ручку и застываю. В принципе, прямо сейчас можно начинать воплощать мой план в жизнь: говорить все, что я думаю, совать в лицо фак и врать про маленький член. Но во рту почему-то пересохло, и слов не находится.

Кэп молча шагает за порог и захлопывает за собой дверь.

— Если что, ту картошку фри я выкинула…

Очевидно, моя канцерогенная шутка не заходит, потому он грубо сдавливает мою талию и, опустив руку на задницу, дергает вверх футболку.

И пусть Архыз я сегодня не пила, но это не мешает человеку-пауку на моих трусах вопить о том, что он сейчас захлебнется.

— Ты чего делаешь, Кэп?

— Можешь считать, что сдираю с тебя юбку, — рокочет мне в щеку, пока наглая рука ныряет в мои супергеройские трусы и звонко ударяет меня по ягодице.

— Весь день игнорировал меня… — начинаю верещать я, но быстро замолкаю, потому что утыкаюсь подбородком в стену. Максим наваливается на меня со спины, слышится звук открывающейся молнии, треск рвущейся фольги, рваное дыхание.

— Вхожу в тебя сзади, — предупредительно звучит мне в ухо, и через секунду меня таранит его гигантский шлагбаум. Сидела бы Алена на ресепшене, она бы наверняка услышала мои высокочастотные «Ах» и «Черт». И много чего еще, если бы Максим не заткнул мне рот ладонью.

— Затыкаю тебе рот, — сообщает он с запозданием. Я за это на него не в обиде, потому что занята тем, что достигаю самого быстрого в своей жизни оргазма.

Кэп так сильно вдалбливает меня в стену, что мне остается только молиться, чтобы она оказалась не из гипсокартона, и мы не вылетели хрипящей спаривающейся массой на кухню моих интеллигентных соседей.

Укус в шею он не стал анонсировать. Просто укусил, а я за это прикусила его ладонь.

— Трахаю быстро и глубоко, — глухо вибрирует на моем затылке, пока вколачивающийся в меня член пытается постучаться о мои ребра. — Блядь, какого хера ты сделала со мной, Бэмби.

Максим

Я привык контролировать свою жизнь и то, что сейчас со мной происходит нравится мне и не нравится одновременно. Мама часто говорила, что гордится тем, что я не по годам рассудительный, хоть и трахаю все подряд. Права как всегда. Рассудительный я не по годам. И трахаю все подряд.

На первом курсе универа меня пригласили играть за футбольную команду, и я получал от этого большой кайф. Профессионалом становиться не собирался, но спорт мне очень нравился. Я, Макс Леджер, сплошное клише звезды университета: высоченный красавчик на модной тачке, спортсмен и отличник, которому девчонки с визгами прыгают на член при первом «How are you?» И ЭмДжей у меня тоже красавчик, его показать не стыдно. Короче, на мне от рождения стоит штамп «Made with love».

Когда мои университетские друганы напивались на пятничных вечеринках, я сосал минералку и до двенадцати уезжал домой спать, потому что знал, что завтра мне предстоит игра. О-ответственность — это то, что родители привили мне с детства. С девчонками было тоже самое. Трахаться мне нравилось даже больше, чем футбол и быстрая езда. Секс для меня — уже восемь лет как любимое хобби. Но к этому хобби я тоже всегда подходил ответственно: девчонкам никогда ничего не обещал, на свидания не водил, сразу расставляя все точки над «I». И всегда, без исключения пользовался презервативами. Нет гандона — нет секса, все просто.

По той же причине, я никогда не трахал Алену. О-ответственность. Трахать подчиненную — это все равно, что гадить под себя — рано или поздно дерьмо из штанов выгребать придется. Самому. Секс — это хобби, работа — ответственность. Я умею расставлять приоритеты.

По крайней мере, так я думал, пока в моей жизни не появился голубоглазый олень с охеренными сиськами. Сводная тетя Ни-ка, будь она неладна. Ради нее я за раз убил одним выстрелом двух своих любимых зайцев: принципы и ответственность. Трахнул подчиненную. Трахнул подчиненную без резинки. Если отсутствие гандона на ЭмДжее можно хоть как-то списать на импульс, то куда списать то, что я две недели технично добивался Ни-ку, которую мне по всем параметрам нельзя было трогать?

Секс с ней был охеренным. Пожалуй, лучшим в моей жизни. Объясняю я это тремя причинами: у Бэмби узкая вагина, у Бэмби грязный язык, у Бэмби тело богини. Ну и еще тем, что Бэмби — запретный плод. Трогать мне ее нельзя. Я когда в ванную за полотенцем топал после нашего траха, думал, все, бро, гештальт закрыт. Олененок трахнут, Эмджей как Добби с носком теперь свободен. Вытер Бэмби полотенцем, лег с ней рядом, уснул со спокойной мыслью, что проснусь свободным. Ни хера. Открываю глаза, вижу сопящую Бэмби, член начинает гудеть, и я как долбанный нарик хочу еще. На работу уже положить, и гандоны не нужны. Угрозы деда, заветы мамы и бати, стальные принципы — все в чертям. Ибо как оказалось, стальные принципы ничто против моего дубового стояка.

Бэмби моя бутылка с вискарем перед решающей игрой. Жадно заливаю ее себе в горло, заранее зная, что завтра будет трещать голова, что матч запорю, подведу всю команду и что тренер будет орать. На все по хер.

Впервые на работе я не высиживаю до конца дня — уезжаю сразу после обеда. Бэмби так мастерски Стасу в ухо прошептала о совместной поездке до дома, что от этой раздражающей частоты у меня уши заложило. И мозг, судя по всему, тоже, потому что Стаса мне захотелось уволить, предварительно отмудохав носом об стол Эдика. Именно Эдика, чтобы намек мой усвоил: свою задницу от Дольче нужно держать подальше от Бэмби. А Эдик и Стас ценные кадры, потому я и уехал.

Первой мыслью было ткнуть рандомно ткнуть пальцем в список русских женских имен в записной книжке и вызвать Аню, Валю или Таню на жаркую случку, чтобы наглядно продемонстрировать еще одну русскую мудрость: клин клином вышибают. Выбить упругую задницу Бэмби чужой задницей из своей головы. Я даже номер набрал, но когда слышал жеманное «алло», вызов сбросил. Выжал тапку Камаро в пол и поехал в клинику. Сдавать анализы, блядь, в режиме Cito(срочно — перевод с лат. — прим. автора), чтобы притащить для Бэмби в зубах справку о том, что ЭмДжей стерилен и намерен своей твердой стерильностью глубоко заполнять ее рот. И гандонов я купить не забыл. Мешок еще побольше, чем у бати на сидении оставил. Аптекарша, пока этот килограмм резины пробивала, на меня смотрела с благоговением и испугом. Да, тетя, вот так меня не по-детски накрыло.

Я кончаю в резиновый мешок размера XXL под стоны Бэмби в мою ладонь и уже секунд через десять понимаю, что готов повторить снова.

Рот Ни-ки я отпускаю, Эмджея освобождаю из жаркого плена, давая отдышаться. Выглядит он как жертва гангстерской вендетты, которого пытались убить, завязав целлофановый мешок на голове. Только он как терминатор, ни хера не дохнет. Смачно сплюнул и говорит, что хочет еще.

Ладонь искусана, словно попала на обед к голодным пираньям, в голове шумит от того, что ванильно- жасминовый запах отравляет мне мозг.

— Думаешь, можешь вот так просто прийти и трахнуть меня возле стенки? — глухо шипит все еще прижатая к стене Бэмби, пока моя рука по инерции продолжает ладить ее сиськи.

— Ага, — ухмыляюсь ей в волосы. — Могу даже отклониться от намеченного плана и повторить это снова, если у тебя есть на этот счет сомнения.

Бэмби начинает сопеть тяжелее, после чего севшим голосом спрашивает:

— Что значит намеченный план?

— Положить тебя на стол, — растягиваю слова в предвкушении, — трахнуть языком, расколотить вазу, поставить тебя на колени и заставить мне отсасывать. Ничего не забыл?

— Отличный план, — соглашается Ни-ка и, сильнее прогнув спину, трется об меня задом. Грязный олененок, от которого у меня едет крыша.

И даже здесь мой план летит к чертям, потому что я вдруг понимаю, что до стола я не дойду. Переодеваю ЭмДжея в новую порцию латекса и, дернув повязку с волос Бэмби на шею, зажимаю ее в кулак и оттягиваю назад. Не ошейник, но тоже годно.

— Проси трахнуть тебя, — шепчу ей в ухо.

Я ее и так трахну, но услышать уж очень хочется. Бэмби молчит, только пытается насадиться на мой член задом, от чего в воздухе начинает пахнуть паленой резиной, в голове в очередной раз коротит, и я отключаюсь.

Прихожу в себя уже тогда, когда долблюсь в Бэмби, сжимая в руке ее импровизированный ошейник, под влажное хлюпанье и непрекращающийся рикошет ее зубодробительных стонов: «Трахни меня, Максим», «Трахни меня», «Трахни меня». Сжимаю зубами ее шею, она царапает меня везде, где может дотянуться. Руки у Бэмби оказываются длинными — я по периметру исполосован. Тоже по хер — мне это нравится.

Ника такая влажная, отзывчивая и тесная, что неметь в паху начинает очень скоро. И еще одна дебильная фантазия как сорняк в мозгу проклюнулась: хочу кончить вместе с ней. В прошлый раз за ней было не угнаться.

— Сожми мой член, Ни-ка, — хриплю ей в висок, собирая языком капли соленого пота с ее виска. Сдавливаю ошейник сильнее, трахаю ее глубже. Убеждаю, в общем, как могу.

Ника проявляет чудеса отзывчивости: как разъяренный Росомаха вонзает ногти мне в шею и с протяжным всхлипом начинает душить ЭмДжея во влажных объятиях. Идеально, блядь. Обнимашки, которые я точно никогда не забуду.

Я кончаю так долго, что выработкой мог бы осчастливить целый банк спермы, а когда прекращаю, едва могу стоять на ногах.

Даю себе отдышаться, после чего отдираю Бэмби от стены и поворачиваю к себе. Ни-ка чумовая развратница: волосы растрепаны, губы красные и искусанные, на щеке отпечаток декоративной штукатурки. Опускаю взгляд ниже — на красивые сиськи с твердыми сосками, рельефный живот и то место, которое я планирую в ближайшее время тщательно обработать языком. Со спущенного до колен белья на меня глазеет человек-паук. Невероятно, но факт — у меня снова встает. Надеюсь, не на Питера Паркера(имя человека-паука — прим. автора)

Наступаю кроссовком на его красную башку и прижимаю бесполезную тряпку к полу. Сегодня она Бэмби точно не понадобится.

— Какой план? — сипло интересуется Ни-ка, облизывая губы. Вместо ответа обхватываю руками ее голую задницу и тяну вверх. Бэмби послушно обхватывает меня руками и ногами и тыкается носом мне в лоб. Охренительно.

— У тебя пылесос есть?

— Есть, — отвечает немного удивленно.

— Тогда идем крошить вазу.

Ника

— Я есть хочу, — говорит Максим, упираясь в мой лоб своим мокрым русско-американским лбом.

— Я поняла это, когда лежала на столе, — еле шевелю губами. Сил нет от слова совсем. Кэп и его ручной питон — неутомимые монстры. — Если что, там пицца где-то в коридоре валяется.

— Предлагаешь мне ее погрызть? Три часа прошло.

За время, потраченное на претворения кэповского плана в жизнь, пицца и, правда, превратилась в разделочную доску. А то, что у меня между ног — в тыкву.

— Кээээп… — из-за его плеча смотрю на кресло в углу, в котором, испуганно вытаращив глаза, сидит медведь, подаренный Глебом.

— Да, Бэмби.

— А почему ты попросил достать медведя?

— А почему ты подмигивала чуваку из 30 second to Mars, когда трахала меня сверху?

— Ревнуешь, Кэп? — уточню со смешком.

— Возможно, — Максим запечатлевает на моем соске продолжительный влажный поцелуй, извлекает из меня свой прибор и повозившись в очередным презервативом, которыми усыпан весь путь из коридора в спальню, встает.

— Собирайся, Бэмби. Надо перекусить.

Своей наготы он явно не стесняется, потому что в ванную идет не спеша, давая мне оценить мускулистую задницу. Если бы у Криса Эванса было зеркало как у мачехи Белоснежки, он бы сейчас рвал и метал.

Когда дверь за ним захлопывается и слышится звук включившейся воды, я перевожу взгляд на Джареда и расплываюсь в довольной улыбке.

— Ты видел это, да? И не говори. Сама в шоке.

В глазах Джареда мелькает ревность, и он обиженно бубнит, что его бумажный пенис ничуть не меньше, и он тоже с ним прекрасно управляется. Жаль, я никогда этого не узнаю.

После того, как Кэп выжал из моего тела годовой запас оргазмов, есть и, правда, хочется зверски. Ванная у меня в квартире одна и сейчас занята, поэтому я решаю сэкономить время на сборы: извлекаю из сумки упаковку влажных салфеток и обрабатываю все стратегические важные места. Слаженных мыслей в голове нет, наверное, потому что основные процессы в моем организме происходят гораздо ниже, на искусанных губах играет идиотская улыбка. А самое ужасное, что впервые в жизни мне хочется петь, а с моим слухом и голосом это настоящее преступление против человечества.

Натягиваю свежее белье, расчесываю образовавшиеся колтуны на голове и лезу в шкаф. Думаю надеть джинсы скинни, но передумываю. Моей изрядно натертой ширинке нужно отдохнуть, поэтому я влезаю в платье. От соприкосновения с льняной тканью соски горят словно их терли наждачкой, ну или словно одержимый сосочный маньяк не выпускал их изо рта. Вместе с потоком грязных воспоминаний лицо и новообращенная тыква тоже начинают гореть. Может, завтра я испытаю угрызения совести за свою распущенность, но сейчас я предпочитаю калькулировать в голове число полученных оргазмов. Два в прихожей, три на столе, три в спальне. Какие, к черту, угрызения совести? За мой оргазмический утренник после годичного вагинального уныния? Нет, для этого я слишком эгоистичная.

— Ни-ка, ты обещала раздобыть пылесос, — с довольной усмешкой объявляет появившийся в дверях спальни Максим. Его натруженное лохнесское чудище замотано полотенцем, волосы мокрые и растрепанные, а от вида его влажного торса между ног начинает с новой силой ныть. Красивый говнюк. И сексуальный. Поставщик кипящих оргазмов. Я бы его облизала.

— Бэмби, — Максим подходит ко мне, пока я безуспешно сражаюсь с новым приступом похоти и воспоминаниями о его голове, торчащей у меня между ног, и бесцеремонно запускает ладони мне под платье. Мнет мою задницу словно фанатичный пекарь любимое тесто и проводит языком по шее, выдирая из меня тихое оханье. — Ладно, уговорила, давай еще раз.

— Еще чего, Кэп, — фыркаю, отпихивая его от себя.

И пусть я готова, ему об этом знать не обязательно. От комплекса неполноценности этот парень явно не страдает, так что неплохо будет мне немного козырнуть независимостью моего либидо его эрегированной близости.

— Одевайся, — повелеваю директорским тоном. — Отведу тебя в свою любимую кафешку. Чур, я угощаю.

Натянув футболку через голову, Максим насмешливо поднимает брови и уточняет:

— Ты угощаешь? Собралась превратить меня в продуктовую проститутку, Бэмби?

— Оу, а тебя обижает, когда девчонка за тебя платит?

— Меня это не обижает, потому что девчонки за меня НЕ платят. К тому же я планирую съесть столько, что твоя зарплата стажерки этот ужин не потянет.

— А я то думала, у вас т в Америке процветает феминизм, а мужики жмоты.

— В феминизм я не верю, и к тому же я наполовину русский.

Тут мне приходится отвернуться, потому что Максим выпускает наружу свое перебинтованное чудовище и начинает натягивать на него джинсы, после чего я беру его за руку и, пресекая попытки спылесосить хрустальное крошево на полу, вытаскиваю за дверь.

Наверное, после восьми мебельных бесстыдств я должна испытывать что-то похожее на смущение, но, увы, не испытываю. Максим непринужденно закидывает руку мне на плечо, и мы идем в мой любимый Bro&N, словно давние друзья или пара.

И он не соврал, когда сказал, что моя стажерская зарплата его аппетиты не потянет, потому что бланк заказа у изумленной официантки уже заканчивается, карандаш стерся, а он все продолжает говорить.

— И Кока-колу лайт, пожалуйста, — захлопывает меню и подмигивает застывшей девушке: — К чему эти лишние калории, правда?

Официантка Ирина очарована плейбоем-обжорой. Щеки покраснели, блокнот в руках дрожит, на губах улыбка. Бесит.

Отмерев от супергеройских чар, она уходит, и мы остаемся вдвоем. И вот тут мне, наконец, становится неудобно, потому что Максим, сложив локти на стол, начинает трахать глазами мой рот, недвусмысленно давая понять, что свой грязный план на него он так и не выполнил. Кстати, не по моей вине.

— Так что ты говорил по поводу феминизма? — пытаюсь развеять похотливую ауру между нами. — Не веришь в него?

Рту становится гораздо комфортнее, потому что Максим возвращает взгляд к моим глазам и откидывается на спинку стула.

— Нет, разумеется. Матриархат недаром не прижился. Феминистки могу сколько угодно рвать связки за полное равноправие, но факт в том, что они и сами к нему не готовы.

— Это как?

Я, к слову, тоже считаю феминизм полным бредом, но уж очень хочется послушать, чего Гасович на эту тему думает.

— Ну к примеру, счет мы с тобой поделим и руководящее кресло тоже. Вечером иду я в клуб. Выпиваю. Феминистка напротив меня тоже выпивает. Чем-то я ей не нравлюсь, и она называет меня лохом. Я как гордый американский орел такого не терплю и предлагаю ей выйти на воздух поговорить. Правильно? Равноправие ведь. Там я разбиваю ей нос как равному и ухожу. Спорим, феминистке такое не понравится. Ей ведь пять лет химию нужно жрать и в спортзале торчать, чтобы она удар здорового мужика смогла держать. А все почему? Потому что мудрая мать природа ее другим метаболизмом гормонов наградила, потому что заранее знала, как будет лучше.

Официантка расставляет перед нами блюда с едой и несмотря на то, что во рту скапливается слюна, я хочу довести разговор до конца:

— Так, может, равноправию быть, а мордобою нет?

— Ну это уже наглость чистой воды, Бэмби. То есть права феминистки хотят, а ответственности нет. Как-то нечестно, не находишь?

— Конечно, нахожу, — со смехом признаюсь я, — я точно не из тех, кто будет за феминизм ратовать. С моим неугомонным языком я бы из больниц с сотрясением не вылезала. Боже, храни мужскую снисходительность.

— Язык у тебя и, правда, неугомонный, — низко урчит Максим, мгновенно возвращая мои мысли на орбиту похоти. Которые, впрочем, быстро возвращаются на землю удушливым шлейфом духов, бьющего в нос, и томными женскими голосами.

— Макс…

Ей-Богу, я даже в оргазмическом угаре так простонать его имя не смогу.

— Привет, — Кэп одаривает двух подошедших девиц обворожительным оскалом, а я — вежливым безразличием. Последнее мне их разглядывать не мешает. Типичные пиджачницы с Патриарших на вечернем выпасе, сияющие напудренной кожей и блестящими губами.

— Ты пришел перекусить?

Ясен пень, он пришел перекусить. У нас едой два стола занято.

— А мы вот с Эллиной решили встретится апероль выпить.

Тут Кэп как настоящий джентельмен спохватывается и решает нас представить:

— Это Ни-ка, а это Эллина и….

Второе имя он явно не помнит, как впрочем, и первое, не Эллина краснеет, а мне становится весело.

— Ангелина, — подсказывает смущенный женский голос.

Вот здесь им бы уже уйти, но они почему-то все еще топчутся возле нашего стола. Голодные, может? Еды-то у нас и, правда, много.

— Девчонки, рад был повидаться. Аперолю привет, — доброжелательно говорит Максим, взяв инициативу прощания на себя, после чего Эллина и Ангелина бросают на него финальные голодные взгляды и, по-рекламному взмахнув волосами, уходят.

Вообще-то, это мое любимое заведение и звездой вечера должна быть я. Это я живу в соседнем доме, я коренная москвичка, и это меня должны были облизывать официанты и одолевать надоедливые поклонники. А не вот это вот все.

— Милые девчонки, Мааакс, — выдыхаю я, передразнивая удалившихся.

— Ревнуешь, Бэмби? — довольно улыбается он.

— Чтобы ревновать, нужно претендовать на отношения, а я на них не претендую.

Если я не ошибаюсь, на лице Кэпа снова мелькает облегчение. Оу, кто-то тут трясется за свою свободу и возомнил, что я решила его охомутать?

— Мне сейчас отношения не нужны, Максим, — вживаюсь в роль независимой стервы, которая крутит мужскими пенисами, как любимым брелоком на пальце. — Я ведь только что рассталась с Глебом, да и ты не тот тип парней, который мне подходит.

Спохватываюсь, что могла его обидеть, однако, Максим обиженным отнюдь не выглядит. Ладонью подпер подбородок и смотрит с любопытством.

— А какой твой тип парней, Бэмби?

— Для которого я буду единственной и самой главной, — отвечаю честно. — И на которого проходящие девушки не будут глазеть как на кусок стейка, который нужно если не целиком съесть, то хотя бы разок откусить.

Не то, чтобы я ждала, что Кэп мое утверждение опровергнет, но то, что он молчит, меня почему-то бесит.

— Ты мне нравишься, Бэмби, — негромко говорит он, от чего вилка, которой я пилю скользкую моцареллу с визгом скребет тарелку. — Но в ближайшие несколько лет у меня нет планов заводить отношения и в конце лета я уезжаю.

Он наклоняется через стол и проводит пальцем по моему предплечью, от чего оно слабовольно покрывается ковром из мурашек.

— Мне было пиздец как хорошо с тобой, Ни-ка, и я пока не хочу все заканчивать.

— Предлагаешь спать с тобой без обязательств? — делаю большие глаза и прикрываю рот рукой в притворном ужасе. — Стать твоей продуктовой шлюхой?

Вообще, идея, конечно, заманчивая. Я в него не влюблена, сношается он как бог, неутомим как швейная машинка, и я как раз свободна.

— Стань моей продуктовой шлюхой, Бэмби, — романтично произносит Кэп, и поднеся мою ладонь к губами, прикусывает мой безымянный палец.

Даю себе пару секунд на раздумья, засовываю в рот здоровый кусок маргариты и проникновенно бубню:

— Кэп, я согласна.

Макс

Нашим продуктовым отношениям с Ни-кой я нашел разумное объяснение: мы идеально подходим друг другу в сексе и это глупо игнорировать. Вопрос с дедом в моей голове решился просто: он ни о чем не должен знать. Ни-ка мое мнение разделяет, да и вообще у нас полное взаимопонимание: на звание моей девушки она не претендует, по поводу родственников объяснять ей ничего не нужно — сама соображает, что наш сводный трах лучше держать в секрете. С вопросом субординации вопрос я тоже решил — на работе я ее босс, а Ни-ка моя стажерка, и я ей это озвучил. Она понимающе головой покивала, что показалось мне дико сексуальным, и я трахнул ее, не дойдя каких-то двух метров до ее квартиры. Первый раз у меня был секс в подъезде. В общем, ситуация устраивает меня от и до: я не в отношениях и вопрос с непрекращающимся стояком по Бэмби снят.

«Заеду за тобой. Завтра от меня поедем на работу» — набиваю сообщение Бэмби, поправляя башку оживившегося ЭмДжея. Он к Ни-ке очень благосклонно настроен и даже немного слюны успел пустить перед предстоящим свиданием.

«Я у мамы на Новорижском. На работу меня дядя Игорь отвезет».

Я несколько секунд глазею в телефон, пытаясь побороть расплывающуюся кляксу разочарования. С вечера пятницы Ни-ку не трахал, а сегодня уже воскресенье. Предвкушал, как нагну ее в душе, предварительно намылив сиськи и задницу. Особенно, задницу. И такой облом.

«Оставила меня без сладкого, Бэмби. Всем привет передавай»

«Можешь представлять меня в душе, Кэп»

Прямо-таки экстрасенсорные способности у этого олененка.

«Отработаешь, Бэмби»

Кладу телефон рядом с рычагом коробки передач и едва заруливаю к себе во двор, он разражается знакомой трелью. Влад.

— Бро, подскакивай в Пилзнер на Тверской. Тут я, Андрюха и еще пять цыпочек из «Дианы». Модельное агентство, сечешь?

Секунду взвешиваю все «за» и «против» такого плана и выдаю официальное «против»:

— Мне к восьми утра на работу, бро.

— Чувак, — насмешливо подначивает Влад. — ты же босс.

Угу. Поэтому и не могу опаздывать. Был бы стажером вроде Бэмби, может, и забил бы на все, а так О-ответственность.

С минуту слушаю, как Влад, захлебываясь слюной и предвкушением, вещает о модельных сиськах, после чего вешаю трубку, паркую Камаро и поднимаюсь в квартиру. Соблазн пойти в душ и передернуть, представляя, как я трахаю Бэмби под струями льющейся из-под потолка воды велик, но я этого не делаю, чтобы доказать, что в нашей команде главный не ЭмДжей, а я. Вообще, Бэмби могла и предупредить, что собирается за город — я бы пошел в тренажерку попозже и отвез ее. По дороге свернул куда-нибудь в кусты и романтично засадил ей на лоне природы. Комары кусают задницу, муравьи ползают по ногам, крапива норовит обжечь пятку, а Ни-ка стонет «Трахай меня глубже, Максим».

Окей, ЭмДжей, 1:0. Я иду в душ.

*******

Рычание подъехавшего дедовского гелендвагена сотрясает стекла офиса, и после того как Ни-ка покидает салон, уносится с парковки. Дед мог бы зайти поздороваться, но по опыту знаю, что он не расположен к подобным сантиментам.

Ника

— Так вы с коником, типа, встречаетесь щас? — Леся погружает в рот ложку с тирамису и, издав эротичный стон, жмурится. — Капец, вкусняха. Обожаю все жирное.

— Не, не встречаемся — у нас просто секс. Нам обоим не нужны отношения: Максим уезжает в конце лета, а я только что с Глебом рассталась. Ну и вся эта наша родственная ситуация, сама понимаешь.

Леся перестает стонать и, не вынимая ложки изо рта, таращит на меня глаза.

— Типа, просто потрахушки у вас? Чпокнулись и по домам?

«Секс без обязательств» звучит как-то круче и таинственнее, чем «потрахушки», но крыть мне нечем, поэтому я делаю глоток ежевичного рафа, выплевываю в тарелку зернышко и киваю.

— Именно так.

— Плохая идея, — со знанием дела заключает Леся. — он тебе уже нравится, иначе бы ты на такое не подписалась. Чем чаще его здоровый питон… — на мои вопросительно взлетевшие брови, она поясняет: — заценила его прибор в бане. Поздравляю, кстати. Так вот, чем чаще его питон будет захаживать к твою гостеприимную норку в гости, тем сильнее ты будешь к нему привязываться.

— С чего это? — фыркаю я. — Ты же не привязываешься.

— Не сравнивай нас, Ники. Я девка ветреная, склонная к беспорядочным перепихонам, о которых на следующий день забываю. А твоя щипанная мурка — однолюб.

— Мне кажется, ты меня идеализируешь, Леся.

— Да? То есть ты готова мириться с тем, что у Максима твоего кошачий питомник побольше, чем у Куклачева(дрессировщик и директор Театра Кошек — прим. автора)?

Об этом я не думала. Мы с Кэпом почти каждый вечер проводим вместе у него дома, а днем — в соседних кабинетах, поэтому вопрос о его пристрастиях к другим особям семейства кошачьих снимается сам с собой.

— Я не хочу ни о чем думать, Лесь. Не хочу строить планов. И я прекрасно отдаю себе отчет в том, что отношений у нас не получится. Ради бога, он ведь живет в другой стране! Считай, что у меня двухмесячный курортный роман.

— Лааадно, — примирительно тянет Леся, доскребая с тарелки тирамису. — Со своей елдой-то он хоть обращаться умеет?

Уголки моего рта расплываются в стороны так широко, что задевают уши, а из груди вырывается предательский писк:

— Умеет.

Умеет — это слабо сказано, но я не хочу вызывать Лесину зависть, да и вообще не люблю распространяться о подробностях своей интимной жизни. В этом отношении я очень старомодна.

— Вот и на твоей улице грузовик с бананами перевернулся, Ники, — гаркает Леся, заставляя соседние столы оборачиваться. — Ладно, потрындела бы еще, да надо в спортзал бежать, пока пироженка у меня на пузе не отложилась. Ты сидишь еще?

— Ага. Скоро Максим должен подъехать с тренировки, мы договорились вместе поужинать.

Леся кладет на стол тысячу и, тяжело вздохнув, смотрит на меня, как Усэйн Болт(ямайский бегун на короткие дистанции — прим. автора) на черепаху.

— Трахальщики наивные, емае. Питону привет, — целует меня в щеку и, раскачивая задом, удаляется.

А я беру в руку телефон, чтобы написать Максиму и невольно улыбаюсь, потому что на экране в этот момент вспыхивает:

«Соскучилась? Буду через пять минут, Бэмби»

«Что-нибудь заказать?»

«В меню есть оленятина? Пиздец, как хочу»

*********

Максим

Я захожу в кафе и нахожу глазами Бэмби. Ощущение при взгляде на нее какое-то странное: словно я превратился в лабрадора и меня умело чешут за ухом. Слюни и приятно. Наверное, потому что Ни-ка красивая, а на красоту даже Гитлеру нравилось смотреть.

— Привет, Бэмби, — не удерживаюсь от того, чтобы на секунду не запихнуть язык ей в рот, и сажусь напротив. — Питекантроп уже ушла?

— Леся не питекантроп, Кэп, — моментально свирепеет Бэмби, — Она из Новокузнецка.

Ухх, как мне нравится, когда она злится. Вроде с минуту назад такая няша была, и тут разъяренный цунами. Ни-ка непредсказуемая, и это нас с ЭмДжеем очень вставляет. Хоть прямо сейчас в туалет ее на сексуальный спаринг тащи.

Я заказываю половину меню, потому что после полуторачасового воркаута ноги меня еле держат, а в райдере у меня на сегодня еще много секса, и когда официант уходит, интересуюсь:

— В выходные дед с Любой семейный ужин организуют с баней и пирогами. Поедешь?

— Секс с тобой не повод отказывать себе в маминых пирогах, Кэп, — насмешливо парирует Бэмби.

— Оуу, это было обидно. Думаешь, сможешь сутки держать свои бесстыжие руки вдали от ЭмДжея?

— Да ты и твой пожарный гидрант первыми будете скрестись в мою дверь, — задорно кривит нос Бэмби и поднимается. — Пойду руки помою, чтобы полноправно хватать еду с твоей тарелки.

Я провожаю глазами ее длинные оленячьи ноги и думаю, что жизнь прекрасна. С Бэмби мне легко и весело, и даже ругаться с ней по пустякам необременительно. И главное, у нас нет друг у другу никаких претензий. Для чего вообще пары вешают на себя ярлыки «парень» — «девушка», когда можно так, как у нас с Бэмби? Горячий трах, совместные ужины, веселые разговоры… А это что за лохматый хер улыбается Бэмби?

Я поднимаюсь с места так быстро, словно мне пинка дали под зад и иду к тому месту, где стоит Ни-ка, а рядом с ней пританцовывает татуированный увалень в дранных джинсах.

— Все в порядке? — спрашиваю Ни-ку, но смотрю в этот момент на увальня. Выглядит он как Тимати, до того как тот начал косплеить Рамзана Кадырова: редкие усики, серьга в ухе, из-за ремня от Гуччи торчат трусы от Дольче. Тьфу, блядь.

Ни-ка открывает рот, но мистер Тантум Верде(спрей для горло, который рекламировал Тимати — прим. автора) ее опережает и тянет ко мне свою расписанную под хохлому клешню:

— Александр. Друг Ники.

Его бодрый энтузиазм бесит и вызывает лишь одно желание: выдернуть ему руку. Друг, блядь. Портфель что ли до дома таскать помогает?

— Максим, — его пальцы в моей ладони хрустят как раздавленные чипсы и с удовольствием замечаю, как усатое лицо морщится. Все-таки не зря я в машине вожу эспандер. — Тоже друг Ники.

Сделав вид, что не улавливает моего предупреждения, татуированный выхватывает свою руку и поворачивается к застывшей Бэмби.

— Приезжай на гонки в воскресенье, Ник. Я себе на Субару новую турбину из Япы пригнал, а в дроссель теперь вообще голову просунуть можно. Помнишь, Эдика на Эво? Собираюсь порвать его в мясо.

— Спасибо за приглашение, бро, — перебиваю его скучные понты. — Время будет — обязательно заедем.

Тимати мое вмешательство явно не по нраву, но он сохраняет невозмутимость, чтобы не уронить лицо перед Бэмби. Я понял, кто он. Гонщик, про которого как-то упоминала Ни-ка. Ее бывший, который, судя по ненужным телодвижениям, очень хочет вернуться в статус настоящего.

— Любишь смотреть гонки? — снисходительно интересуется тот, чиркая по моей шее взглядом. Чтобы встретится со мной глазами, ему ведь голову надо задирать. Пенек коротконогий.

— Предпочитаю водить сам, но и посмотреть иногда не против.

— На чем ездишь? — как бы случайный вопрос.

— Камаро, — с удовольствием произношу шесть заветных букв, от которых лицо незадачливого субаровода блекнет как мельхиоровая ложка.

— Трехлитровая? — с надеждой в голосе блеет он.

— Шесть и два, бро, — безжалостно опускаю топор превосходства на его разрисованную шею. — Четыреста семьдесят кобыл.

Умойся слезами, лузер. Даже если ты свою STI всеми Greddy, Blitz и Apexi нашпигуешь, вряд ли выжмешь из своей субтильной японки больше четырех ста.

Но Тимати не сдается: губы в тоске пожевал и отвернулся к Ни-ке:

— У тебя номер мой есть? Я тебе пригласительные достану.

У меня варианта два, либо этого Шумахера ударом в лоб отправить в кому, но это как-то неоригинально; либо… и я выбираю «либо». Обхватываю шею Бэмби рукой и сосу ее рот, словно должен выиграть номинацию «Самый слюнявый поцелуй». Ни-ка отвечает, незаметно щипая меня за косую мышцу, но мне по хер. В срежиссированном в моей голове ролике в этот момент понурый Тимати садится в ладу-седан цвета баклажан и под унылое «Плачут небеса» валит в закат.

— Что это было, Кэп? — бормочет покрасневшая Ни-ка, когда я ее отпускаю. У Тимати и, правда, нервы сдали, и он свалил. Вот и прекрасно.

— Ничего, — говорю. — Накатило что-то. Пойдем уже кушать.

Ника

— Ну что, Бэмби, готова делать вид, что не испытываешь желания залезть мне в штаны? — Максим самодовольно поднимает бровь, словно ни на секунду не допускает такой возможности.

— Я более, чем готова, — в тон ему фыркаю я, — Ты сутки вел себя так, словно завтра наступит апокалипсис, а я последняя женщина на земле, из который тебе непременно нужно добыть огонь. Так что буду счастлива передохнуть хотя бы сутки.

— Мы с ЭмДжеем запасались впрок, — очаровательно скалится Максим, и даже несмотря на наш многочасовой секс на выживание от его улыбки моя упакованная в супергеройское белье мозоль вновь начинает подавать признаки жизни.

Красивый и сексуальный. Но не только. Почти две недели наблюдения дают мне основания видеть в Максиме не только привлекательное юморное мясо, но и его острый ум, тягу к справедливости и ответственность.

— А если я обшарю твои карманы на предмет презервативов?

— Обшаривай, Бэмби, — Максим отрывает руки от руля и поднимает их вверх, — Нарочно не взял ни одного.

— Рули звездолетом, Кэп, — намеренно отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть его с смеющегося лица и не поддаваться соблазну изрядно покопаться у него в трусах. — А то пироги остынут.

******

— А ты не охренел часом, Максим? — грозно рявкает с крыльца встречающий нас дядя Игорь. — за двадцать пять минут с Патриарших домчал, гонщик хренов. Я ведь не посмотрю, что ты жлоб возрастной, ремень достану и зад твой надеру.

— В бане веником сможешь оторваться, дед, — ухмыляется Максим и, легко взлетев по ступеням, сжимает родственника в объятиях. Тот ворчит, но внука в ответ обнимает, плотнее сжимая губы, чтобы не выдать улыбку. Любит дядя Игорь Максима, это видно. Трогательно, блин. Вон и мама расчувствовалась: на льва своего седовласого смотрит с обожанием и в умилением.

— Привет, мамуль, — чмокаю пахнущую пирогом щеку и скидываю шлепанцы с ног. — я соскучилась.

— А ты все сохнешь, Никуш, — озабоченно цокает языком мама, оглядывая меня с головы до пяток. — не ешь что ли совсем ничего?

Высохнешь тут, если каждую ночь с тебя семь оргазмических потов сходит. И пицца с пармой после семи вечера не помогает. Не то, чтобы я жаловалась — грудь и задница-то при этом на месте.

— Она ест, — разносится над темечком задорный голос Максима, — я за ней присматриваю.

— Ты смотри, какой пищевой опекун выискался, — с подозрением хмыкает оттуда же дядя Игорь, и я вдруг резко начинаю нервничать из-за предстоящего вранья.

Я бы, может, маме и рассказала о наших отношениях с Максимом, так ведь нет у нас отношений. А травмировать Любу Ивлееву тем, что ее единственная и обожаемая дочь стала продуктовой шлюхой, не хочется. Если дядя Игорь о нашем сводном совокуплении узнает это вообще абзац. Максиму что: он внук. Зубами своими белыми посверкал, деда обнял покрепче и все, поплыл ворчливый лев. А я? Не купится грозный мамин муж на мои прекрасные голубые глаза, как пить дать.

Короче, мне становится неуютно, да так, что я трусливо отпрыгиваю в сторону, когда Максим незаметно пытается погладить мою задницу.

За столом я тоже чувствую не в своей тарелке: пока мама с воодушевлением пересказывает Максиму подробности визита в Америку и знакомстве с его родителями, от которых она, к слову, пришла в восторг, я кожей ощущаю взгляд дяди Игоря, который как оптический прицел переползает с меня на Максима, будто решая, кому выпустить мозги. Ясен пень кому он их выпустит. Непутевой падчерице.

— Я пойду спать, — поднимаюсь со стула и чтобы польстить маме, надуваю живот и демонстративно по нему похлопываю. — Накормила от души, мам. И как дядя Игорь только не растолстел на твоих вкусных харчах.

— Плаваю я каждый день и педали кручу, — мгновенно отзывается тот и искоса смотрит на маму.

Оууу. Если меня не подводят зрение и интуиция, грозный лев Игорь хочет выглядеть красавчиком в глазах инженера Любы.

— Тебя не раскормить, — фальшиво сокрушается мама, всплескивая кулинарными руками. — Комплекция у тебя больно атлетическая, Игорь… Повезло с генетикой, такие как ты не стареют вообще.

Ай да мама Люба, дрессировщица моя львиная. Если бы не наше с Кэпом присутствие, дядя Игорь бы об ее коленки уже головой терся, судя по его довольному виду.

Я поднимаюсь в гостевую спальню и, быстро приняв душ, плюхаюсь на кровать. Пытаюсь читать новинку от Акунина, но мысли надоедливым бумерангом возвращаются к Максиму. Встречался ли он когда-нибудь с девушкой в своем Нью-Йорке, какой его любимый цвет, и с каких пор он стал для меня не Кэпом, а просто Максимом. И почему, черт возьми, он до сих пор не скребется в мою дверь, умоляя поцеловать его на ночь.

Потому что дед Игорь охаживает любимого внука веником в бане и потому что вы договорились о воздержании, подсказывает занудный внутренний голос. Спи, Ника.

Даю творению Акунина последний шанс, и когда оно этот шанс бездарно сливает, засовываю телефон под подушку и принудительно погружаюсь в небытие, в котором меня снова настигает вездесущий кэпо-бумеранг. Мне снится, что Максим, одетый в войлочную шапку с надписью «Дух парной, дух святой», стучит веником по моей заднице и приговаривает:

— Бэмби, просыпайся.

— Тебе идет эта шапка, — снисхожу до комплимента банщику, после чего решаю открыть глаза.

Ну, положим, никакой шапки рядом со мной нет, как, впрочем, и бани, но сам Максим есть и даже рукоятка веника присутствует.

— Ты храпишь, Бэмби, — хрипло шепчет Максим и, придавив меня собой, раздвигает языком мои губы и жадно целует. Я незамедлительно обнимаю его обеими руками и целую в ответ. Сна словно и не было, а между ног горячо.

— Эй, — опомнившись этак через минуту, отпихиваю его от себя: — Мы же договорились — сутки никакого секса.

— Секса и не будет, — бормочет Максим и, переместив рот на мою грудь, начинает стягивать с меня трусы.

— А что будет? — подаюсь навстречу настойчивым движениям языка, которые стирают грозное присутствие дяди Игоря через три стены от моей спальни и, собственно, совесть.

Вместо ответа Максим сжимает рукой мою талию и перекатывает на себя. От неожиданности я взвизгиваю, на что он тут же качает головой и прикладывает палец к губам.

— Тсс, Бэмби. Сегодня ты должна быть тихой.

Он помогает мне избавиться от пижамной футболки и, разместив на стояке, прикрытом спортивными шортами, проникновенно смотрит в глаза:

— Когда у тебя день рождения, Бэмби?

— Третьего мая, — отвечаю одубевшими губами.

— Тогда давай представим, что сегодня третье мая, — С этими словами кладет ладонь мне на поясницу и надавливает, заставляя двигаться ближе к нему.

— Я так и знала, что в душе ты каблук, — пытаюсь шутить, когда мой голый зад оказывается у него груди.

Уфф, я такое только однажды на видео в контакте видела, когда значок «безопасный поиск» убрала. Правда, там мужик в ошейнике и в латексных стрингах был, а тетка выглядела как мой школьный физрук Денис Андреевич.

— За каблука накажу, Бэмби, — тихо смеется Максим и обхватив руками мои бедра, приподнимает вверх. — А пока наслаждайся.

Я со свистом втягиваю в легкие воздух и вцепляюсь пальцами в изголовье кровати, когда он проводит языком мне между ног. Охх, твою Любовь Ивлееву. Это просто….аааа… Еще, еще, хочу еще.

Наверное, надо испытывать смущение от того, что снизу я выгляжу как распятый цыпленок тапака, но не испытываю — слишком уж мне хорошо. Каждое новое скольжение языка простреливает током в груди и в животе и вызывает приступ головокружения. Сколько я так продержусь? Минуту, две, три? Думаю, что три, и передумываю, когда горячие губы смыкаются на моем клиторе и начинают посасывать.

— Максим…

Ладони крепче сжимают мои ягодицы и толкают вперед.

— Давай, Бэмби, — раздается у меня между ног, — сделай меня своим каблуком.

Не каждый день мне предлагают прокатиться на лице своего босса, поэтому я такую возможность не упускаю: крепче сжимаю спинку кровати и осторожно дергаю бедрами вперед и назад, подбирая подходящий темп. Постанываю, когда влажное касание задевает клитор и, дрожа, сильнее развожу ноги, чтобы получить свой похотливый максимум.

Каблук из Максима так себе, потому что не проходит и минуты, как он обхватывает мои бедра руками и, толкнув к себе, глубоко проникает в меня языком. Звонко лупит ладонью по ягодице, пока жадно целует меня там, и затем лупит снова.

— Да, черт, да, да, да… — лепечу я, больше всего на свете боясь, что он перестанет делать то, что делает и моя финишная прямая прервется. Но Максим не перестает, а лишь всаживает в меня порцию допинга, когда глухо стонет. Оргазм обрушивается на меня ведро снега на голову: в ушах звенит и перед глазами темнеет, и мне приходится прикусить себе руку, чтобы погасить стон. Надкушенная рука — не такая большая плата за безоблачный мир в нашей семье.

Ноги меня не слушаются, и я просто сползаю Максиму на грудь и, тяжело дыша опускаю глаза вниз.

— Пиздец, Бэмби, — хрипит Максим со страдальческим выражением на лице. — Ты же не против посмотреть, как я дрочу? Потому что у меня сейчас, на хрен, яйца взорвутся.

Я поворачиваю голову, наблюдая, как он запускает ладонь под шорты и извлекает свой эрегированный прибор. Несмотря на то, что пульсация внутри меня едва стихла, я чувствую новый всплеск возбуждения, от вида того, как Максим сжимает себя в кулаке и начинает водить рукой.

— Засекай время, Бэмби. Спорим, продержусь минуту.

— Не продержишься, — обещаю я и, соскользнув с его торса, присоединяюсь к спасательной операции самоотверженным волонтером: накрываю член ртом и начинаю двигаться в такт движениям его ладони.

Выдержки Максима хватает секунд на тридцать, после чего он, шепча «Бля, Бэмби, какая же ты охуенная», сжимает волосы и продолжительно извергается мне в рот. Мой личный вклад в благотворительный проект «Чистые простыни».

Вытираю укушенной рукой губы и ложусь рядом с Максимом, пытаясь отдышаться. Он гладит меня по щеке и, прижав к себе, целует волосы:

— Готова спать?

— Тебе нужно вернуться к себе в комнату, — вяло возмущаюсь я, потому что совсем не хочу, чтобы он уходил. Мне и в его мужественной подмышке очень комфортно. — К чему этот риск.

— Я поставил будильник, пугливый олень. Сбегу еще до того, как ты откроешь глаза. В твоей комнате кровать удобнее и подушка лучше.

— Лааадно тогда, — рот сам расползается в широкой улыбке, которую я прячу в пахнущем пихтой бицепсе. — Спокойной ночи.

Ника

Меня будит наглый луч солнечного света, пробивающийся через приоткрытую штору. Не поворачивая головы, ощупываю рукой соседнюю подушку и, убедившись, что взъерошенной головы Максима на ней нет, открываю глаза. Как и обещал, он не проспал. Если бы это я была той, кому нужно было сбегать по будильнику, нас бы обязательно спалили. Хорошо, что Кэп не я.

Натянув спортивные штаны и футболку, чищу зубы, после чего спускаюсь на первый этаж. Судя по слюнособирательному аромату, витающему в гостиной, Любовь Ивлеева приступила к своим мамско-супружеским обязанностям и готовит завтрак.

— Привет, — обнимаю ее сзади, утыкаясь в воротник пушистого голубого халата. И тут же испытываю угрызения совести за то, что мы с Максимом нагло предавались разврату всего лишь в нескольких метрах от ее опочивальни.

— Проснулась, Никуш? — нараспев произносит мама и ласково похлопывает меня руке. — Садись, сейчас блинчики будут.

— Не с мясом хоть?

— Игорю с мясом, а тебе с клубникой. Вот только что с грядки нарвала.

Я наливаю себе фирменный ивлеевский чай и плюхаюсь за стол с блаженной улыбкой на лице. Мне, конечно, по душе вся эта самостоятельность в виде отдельного от родителей проживания, но как же приятно снова побыть под уютным маминым крылом в компании блинов с клубникой.

— А дядя Игорь где? — обжигая пальцы и язык, запихиваю горячий кружок себе в рот.

— Плавает, — с улыбкой отвечает мама. — Уже час почти.

— Поддерживает форму, чтобы быть достойным своей красавицы?

— Еще и на цигун записался, — заговорщицки шепчет мама.

Ну дела. Концентрирует ци, стало быть, дядя Игорь во имя любви и здоровья. Молодец.

— А Максим все еще спит? — спрашиваю тоном "Да что с этого полуамерикоса взять? Привык дрыхнуть до обеда".

— Уехал часа два назад, — мама скидывает перед моим носом новую порцию ароматных блинов и возвращается к плите. — Кто-то ему позвонил, и он сорвался.

От неожиданности рука застывает в воздухе, пальцы разжимаются, и сдобренный маслом блинчик шмякается обратно в тарелку.

— А когда вернется? — непроизвольно вырывается из меня и я, поняв свою оплошность, быстро добавляю: — Он же обещал доставить меня домой.

— Сказал, что сегодня вряд ли приедет. Не переживай, Никуш, тебя Игорь отвезет.

И вот в этот момент со мной происходит какая-то хрень: солнечные лучи в окне начинают слепить и раздражать, блинчики кажутся недосоленными, клубника кислой, а утро паршивым. А еще возникает желание позвонить Максиму и с дотошностью гестаповца расспросить, куда он уехал так рано и почему, черт возьми, меня не предупредил.

Я бы так и сделала, если бы не своевременное воспоминание о том, что требовать отчета в наших продуктово- сексуальных отношениях я не в праве. Это, впрочем, совершенно не мешает мне кипеть и злиться. Мог бы хотя бы смс мне написать.

— Мам, я наелась, — поднимаюсь из-за стола и вымучиваю улыбку. — очень вкусно. Пойду еще немного поваляюсь.

— Все в порядке, Никуш? — повернувшись, мама озабоченно смотрит на меня. — Что-то ты побледнела.

— Живот прихватило от такого чревоугодия. Полежу немного и пройдет.

Стуча пятками, я бегу к лестнице, не обращая внимания на щедрое мамино предложение хлопнуть две таблетки Мезима, и, взлетев на второй этаж, закрываюсь в своей комнате.

Да что, черт возьми, со мной такое? Странное сочетание желания агрессивно молотить кулаками в стену и плакать. Может, ПМС с гости нагрянул?

Рухнув на кровать, я десять минут смотрю в потолок, пытаясь обуздать кипящие эмоции, но они никак не желают обуздываются.

В чем дело, Ника? Чего ты так взбеленилась? Может, у Кэпа квартиру затопило или в офисе чего случилось. "А может, поехал кошатник свой проведать", хихикает мое ехидное Я голосом Леси.

Я хватаю в руку телефон, и пальцы сами набирают Максиму сообщение:

"Какого хрена…"

Стираю и пробую снова:

"Какого черта…"

Тоже не годится. Откладываю мобильный в сторону, считаю до тридцати и набираю Лесе.

— Лесь, — не обращаю внимание на ее хрипло-заспанное "алло", — ты правда думаешь, что Максим — Куклачев?

— Ты че несешь, Ники? — ворчливо откликается подруга, — Говори нормально, а то у меня похмел, и котелок туго соображает.

— Он уехал с утра и не предупредил, — пищу как мышь, которой придавило хвост мышеловкой. — Думаешь, он поехал к другим муркам?

Слышится тяжелый вдох, топот босых ног, Лесино ворчание "Жора, или как тебя там, трусишки натягивай и уебывай", после чего доходит очередь до меня. Судя по журчащим звукам, Леся справляет малую нужду.

— Психуешь?

Согласно киваю головой и бурчу:

— Психую.

— Я тебя предупреждала?

— Предупреждала, — вторю унылым эхом, — Чего делать-то, Лесь?

— Поговорить, ясен хрен. Скажи, что больше не хочешь быть беспризорной мартовской кошкой, и что Куклачеву пора распускать свой блохастый питомник.

— Я не могу.

— Чего это ты не можешь?

— Он уезжает, Лесь. В чем смысл?

Лесино раздраженное" Ой, мля" тонет в звуке унитазного смыва.

— Придумаете что-нибудь. Родители же его как-то состыковались и даже пятерых отпрысков настрогали. А вы чем, кролики, хуже?

Я внезапно чувствую себя воздушным шариком, налетевшим на гвоздь. Истощенной и сдувшейся. Родители Максима, скорее, счастливое международное исключение. Молния дважды не бьет в одно место.

— Ладно, Лесь. Я подумаю.

— Не думай, Ники, действуй, — назидательно произносит Леся, и тут же верещит: — Гоша, блин! Ты еще здесь, что ли?

Узнать, чем закончилось выдворение Жоры или Гоши мне не удается, потому что я вешаю трубку и зарываюсь лицом в подушку. Впервые за долгое время я чувствую себя глубоко несчастной.

Максим

— Пипец, бро, — дребезжащим голосом хнычет Влад, поглаживая раскуроченную морду своей Панамеры, монолитом слившуюся с березой, — я фиг знает, как так вышло. С щеглом одним на Каймане решил погоняться, меня в повороте занесло, крутануло и в дерево.

— Эвакуатор вызвал? — присаживаюсь на корточки, чтобы оценить ущерб, нанесенный штутгартскому автопрому его хреновыми навыками вождения. Три радиатора, турбина под замену, пробит блок, а количеством вытекшего масла можно сбыть на тот свет с десяток Берлиозов. Качественно он свою Эску впечатал.

— Вызвал, но черт знает, через сколько они приедут. Утро раннее, а я на трассе в жопе мира наедине с оравой насекомых.

— А меня вызвал, чтобы нескучно было?

— В машине у тебя хотел эвакуатор дождаться, чтобы муравьи пятки не жрали.

— А твоя разбитая уже для этого не хороша? — уточняю с усмешкой.

На самом деле, мне вообще не смешно. Скорее, я зол на Влада за то, что запорол мне выходной в гостях деда, который включал план трахнуть Бэмби, созревший, едва я обнаружил одинокий Дюрекс ХXL в карманах шорт. Хотел поесть шашлыков и поплавать, а не тащиться за сто километров от Москвы, чтобы развлекать расстроенного Влада. Но не могу же я друга в беде бросить.

— Я в нее боюсь садится, бро. Вдруг взорвется.

Рука-лицо. И из-за этого я просрал выходной.

— А ты, конечно, мастак мостыриться, — хмыкает Влад, когда мы оказываемся на сидениях у меня в машине, и я опускаю крышу, чтобы защититься от назойливого жужжания насекомых. — Говорил, что голубоглазая конфетка твоя родственница, а сам ее пялишь.

Я от неожиданности чуть язык не прикусываю, но быстро прихожу в себя и вопросительно поднимаю брови.

— Ты это о чем?

— Лицо попроще сделай, бро. Я вас в Бонначио видел. Вы так мило друг друга пиццей кормили, что я залюбовался. Мог бы и сказать, что встречаетесь, я бы в дирик к ней не долбился тогда.

— Во-первых, мы не встречаемся, — смотрю Владу в глаза, чтобы у него не возникало мысли, что я не серьезен. — А во-вторых, я тебе зад надеру, если ты к Нике еще раз сунешься. Я тебя уже предупреждал, вроде, насчет нее.

Влад открывает окно и достает из кармана ненавистный мне вейп. Лучше бы сигареты продолжал курить, честное слово. Куда менее вредно, чем от пропиленгликоля кайфовать.

— Да че ты рычишь сразу, бро? Вы с ней сосались на глазах у всего рестика, а потом за ручку вышли. А мои приглашения с девчонками позависать ты уже три недели динамишь. Сева так и сказал, что у тебя кто-то появился, — он выпускает густую химическую струю в окно и, повернувшись, уточняет: — Так чего, выходит, не встречаетесь?

Дерьмовый какой-то расклад Влад обрисовал. Я-то точно знаю, что мы с Бэмби не встречаемся, но рассказывать ему о нашей договоренности о сексе без обязательств почему-то не хочется. Хер знает, что в его столичных мозгах созреет — еще посчитает Бэмби шлюхой, а она не такая. Вернее, такая, но только для меня.

— Мы с ней не парень и девушка, — повторяю хмуро. — А подойдешь к ней, я тебя пожизненным щелкунчиком сделаю.

Обдав клубами яблочного дыма, Влад хлопает меня по плечу и говорит примирительно:

— Да понял я, бро. Но когда ты уедешь, я же могу ее на тусу позвать? Родственница у тебя реально прикольная. В моем вкусе. Глазки такие синие, ножки, да и вообще…

И снова перед глазами режиссируется короткий ролик, как я хватаю Влада за выбритый затылок и провожу краш-тест: с размаху бью его лбом о панель. И еще раз, пока его не постигнет избирательная амнезия, и он не забудет имя Ники.

— Я выйду, подышу, — цежу сквозь сжатые зубы и, с силой толкнув дверь, покидаю машину, оставляя Влада травить свой организм в одиночестве.

Блядь, а. Какого хера меня так бесит то, что он может подкатить к Нике после того, как я уеду? Через три недели мои московские каникулы закончатся, и я вернусь в Нью-Йорк. Учеба, спаринги с батей, футбол, цыпочки — начнется моя привычная жизнь.

Наверное, меня плющит от того, что речь идет о моем друге, который хочет подкатить к девчонке, с которой я сплю. Да и Ника мне совсем не безразлична. Она, в конце концов, моя родственница, хоть и сводная, и к тому же классная девчонка. А Влад, он ведь ни хера не надежный. Сегодня с Индирой, завтра с Харибо, послезавтра сразу с двумя.

Да, похоже дело в этом. Влад Бэмби попросту недостоин.

Эвакуатор приезжает через четыре часа, и к тому времени я уже достигаю до точки кипения: хочется есть, меня раздражает Влад одним своим понурым присутствием и к тому же Бэмби не отвечает на мои звонки. И на сообщения она тоже не отвечает.

В молчании мы наблюдаем, как некогда красивая Панамера, тоскливо глядя на нас уцелевшей фарой, погружается на платформу, и я мысленно прошу у нее прощения, что ее хозяин оказался таким криворуким долбоебом.

— Ты домой, Макс? — спрашивает Влад, плюхаясь ко мне на переднее сидение, — Кинешь меня до Новослободской? К отцу сдаваться заеду.

— На Садовом тебя сброшу, — тычу в кнопку "Старт", выворачивая руль к дороге, — Мне к деду на Новую Ригу надо.

Время на часах показывает половину шестого, и пусть воскресный день загублен, его вечер я собираюсь исправить. Заберу Бэмби к себе, закажем килограмм суши и наверстаем упущенный за сутки трах.

— Ээ, а мне чего, пешком идти? — недовольно бурчит Влад.

— Метро, бро. Привыкай. Твой Порше еще не скоро оклемается.

Оставив Влада глотать пыль на Садово-Поперечной, я вдавливаю педаль в пол и улучшаю свой персональный рекорд: долетаю до поместья Ждановых за двадцать две минуты.

Дед, как обычно, встречает меня на крыльце, еще до того как я успеваю я выйти из машины. К счастью, на этот раз он не знает во сколько я к нему выехал, а то бы уже рычал как взбесившийся тигр.

— А ты чего приперся, Максим? — звучит его гостеприимное ворчание со ступенек. — Люба сказала, что ты сегодня уже не придешь.

— Я Нику должен домой отвезти.

— Экий ты шофер заботливый. Уехала Ника еще в обед. Такси есть в Москве, если ты о таком слышал. Или не дошел еще прогресс до Нью-Йорка?

Получается, и вечер в дерьмо превращается. А я-то думал, олененок не берет трубку, потому что клубнику с грядок у деда лопает или на шезлонге во дворе загорает.

— Понял я, дед Игорь, — пожимаю ему руку, — Тогда поеду я — завтра рано вставать.

Дед в течение нескольких секунд пытает меня взглядом, после чего машет рукой:

— Едь давай, Ромео-извозчик. И чтоб не больше восьмидесяти.

Я выруливаю из дедовского двора и на ходу набираю смс Бэмби:

«Кэп вызывает Тони Старка. Ты где? Хочу тебя к себе забрать».

Ответ приходит лишь, когда я подъезжаю к дому:

«Извини, Кэп, не видела твоих звонков. Сегодня не получится — у меня другие планы».

Я так долго глазею на это сообщение, что едва не повторяю лоховской финт Влада и не врезаюсь в припаркованный Ягуар. Под кожей разливается ядовитая желчь, в голове начинает шуметь, и подобно фейерверкам один за другим вспыхивают вопросы: Где она? Какого черта происходит? С кем? Почему выбрала не меня? И почему, блядь, меня снова так колбасит?

Ника

— У тебя по щеке соус размазался, Ники, — говорит Леся и, плюнув себе на большой палец, начинает его оттуда стирать. — Это ты всегда так жрешь, когда меня нет рядом?

Я окидываю глазами валяющиеся рядом с диваном коробки из-под наггетсов, пустые стаканчики макфлурри и желтые полоски картошки фри, и отрицательно мотаю головой.

— Нет. Только когда осознаю, что в моей жизни что-то пошло не так.

Леся берет с журнального столика остаток недоеденного мной пирожка с вишней, запихивает его в рот и деловито осведомляется:

— Дрессировщик твой кошачий звонил?

— Угу, — киваю на выключенный телефон, валяющийся на диване. — раз десять.

— Не отвечаешь? — получив утвердительный кивок головой, Леся понимающе хмыкает: — Воспитываешь, значит.

— Да ни черта я его не воспитываю. Просто… — в носу вновь предательски колет, я мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы себя успокоить. — Хочу побыть без него.

Плюхаюсь на диван и, придавив задом очередную коробку, закидываю ноги на стол. Сегодня я решила дать себе шанс погрустить и побыть свиньей. А убираться буду завтра. Кстати, еда — неплохая альтернатива сексу. Правда, если увлечься ей так, как сегодня увлеклась я, то через месяц с последним можно будет попрощаться.

— И чего? — Леся стряхивает крошки с дивана и садится рядом, — Будем сидеть на диване как две дуры и оплакивать то, что ты втюрилась в партнера по потрахушкам?

— Я в него не втюрилась. Просто поняла, что мне неприятно то, что Максим может проводить время с какой-нибудь пиджачницей.

— Поговори с ним, говорю тебе! Все проблемы от недомолвок.

— Я в него не влюблена, — повторяю упрямо. Лесе и себе заодно. — Поэтому не вижу в этом смысла. Он совсем скоро укатит с Штаты. Думаю, в понедельник на работе я ему скажу, что наши отношения нужно прекратить.

— Даже тааак, — саркастично тянет подруга. Ее взгляд меня немного бесит: как будто она все знает, а я нет. — Наша обиженная мурка спасается бегством.

На самом деле, про "прекратить отношения" я только что придумала и всерьез осмыслить такую вероятность не успела. Добровольно отказаться от наших с Кэпом многочасовых сексуальных симфоний и последующий посиделок в кафешках под аккомпанемент его шуток? Смогу ли я? Ведь у меня есть еще три недели, чтобы этим наслаждаться.

Должна. Потому что где-то в перерыве между наггетсами и чизбургером я поняла, что не могу смириться с мыслью, что Максим занимается сексом с кем-то помимо меня.

— Чем раньше мы это прекратим, тем лучше, — продолжаю, похлестываемая своей взбунтовавшейся гордостью. — Я просто немного увлеклась сексом с ним, но сейчас у меня мозги снова встают на место.

По выражению лица Леси вижу: не верит она мне. Насмешливо поджимает губы и трясет блондинистым хвостом с видом «Да ты гонишь».

— Чего? — огрызаюсь, уязвленная такой реакцией. — Думаешь, я совсем на почве жаркого спаривания поплыла, и у меня чувства собственного достоинства нет?

На это Леся закидывает руку мне на плечо и притягивает к себе, не обращая внимания на мое ворчание.

— Не рычи, Ники. Делай че хочешь, я тебя все равно любить не перестану, — она вдруг резко отпускает мою шею, и ее глаза загораются азартом:

— Слушай, сегодня же воскресенье? Так че мы дома духовки коптим? Поехали на гонку. Там хер твой бывший тоже гоняется, кстати. Марафет наведи — пусть павлин слюни попускает. Отвлечешься.

— Нее, Лесь, — решительно кручу головой. — Не поеду я. Ты смотайся, если хочешь, а я лучше фильм какой-нибудь посмотрю.

Она оценивающе разглядывает меня в течение нескольких секунд, затем быстро целует в щеку и хватает со столика пульт.

— Нет, уж. Мы, русские, на войне своих не бросаем. Эх, Ники, повезло твоему сводному родственнику. Ты хоть и мурка, а преданная как жучка. Так чего смотрим?

— Медичи, — с улыбкой отвечаю я и даже мое подавленное состояние не мешает мне мечтательно закатить глаза: — Там такой Лоренцо — ваууу.

********

Следующим утром я, пожалуй, впервые встаю без будильника. В половине шестого, чтоб меня. Терапия фастфудом не сильно помогла, потому что настроение у меня по-прежнему дерьмовое, вот только к нему еще добавился прыщ на подбородке и ощущение, что в желудке разлагается кирпич. Мое нарушенное пищеварение — очередное аргумент в пользу того, что нам с Максимом нужно все прекратить.

Я принимаю душ и, старательно замаскировав прыщ консилером, включаю телефон. Ненавижу себя за то, как учащенно бьется сердце, когда я смотрю на загорающийся экран, ожидая сообщений от него. Ну или как минимум еще пятьдесят пропущенных вызовов. Вот только хрен мне с маслом. Подсолнечным нерафинированным. Два пропущенных от мамы, сообщение от Саши «Я все еще надеюсь, что ты приедешь», сообщение от Юры «Признайся, ведь ты мне тогда изменяла», еще одно от Глеба «Никуш, я по тебе скучаю» и ни единого от Максима. То есть, от Кэпа. Очень вероятно, что и громких заявлений делать мне не придется: возможно, что Максим Гасович почувствовал себя оскорбленным и сам решил все прекратить.

Часы показывают семь ноль пять, когда я стою в прихожей при полном рабочем параде: платье, туфли, макияж. Если выйду сейчас, то приеду на работу минут на тридцать раньше. Ну и отлично. Так я избегу возможности встречи с Кэпом. Хотя вряд ли он станет меня забирать, после того как я его продинамила. Ой, да успокойся ты уже, Ника!

С грохотом захлопываю входную дверь и бегу вниз по ступенькам с твердым намерением вычеркнуть Максима и его большой член из своей жизни, но едва выхожу во двор, то сразу упираюсь взглядом в знакомый черный агрегат, стоящий чересчур плотно к моему подъезду. Из-за руля на меня хмуро смотрит Максим.

— А ты чего так рано здесь делаешь? — стараюсь не выдавать своего волнения и невесть откуда взявшейся радости, целиком противоречащей моей установке про вычеркнутый из жизни член.

— Слишком выспался, — недовольно произносит Максим и, толкнув дверь, выходит из-за руля. — Ты удираешь, что ли, от меня, Бэмби?

— Еще чего! — насмешливо фыркаю я, борясь с возникшим желание ткнуться ему в грудь и понюхать. И потрогать. Обнять за шею и поцеловать. Уфф. Дело дрянь. — Будильник случайно на пять поставила, проснулась, и уснуть дальше не смогла.

— Могла позвонить мне. Я здесь уже час сижу.

— Не хотела тебя отвлекать. Вдруг у тебя важные дела, — скромно язвлю, пока в голове крутится: час сидит?ждет меня с шести утра?

— Я тебе звонил вчера, но ты трубку не брала. Влад на трассе в дерево впечатался, и я поехал к нему. Эвакуатор четыре часа ждали.

Объемом воздуха облегчения, стремящего покинуть мои легкие, можно надуть двуспальный матрас Intex, и мне приходится плотно сжать губы, чтобы себя не сдать. Так значит, Кэп не в кошачьем питомнике был, а приставучему vlad_porshe111, который мне в инсте наяривает, ездил помогать?

Максим

— И как тебе фильм? — спрашиваю у сидящей напротив Ники за нашим традиционным бизнес-ланчем. Для этих целей я облюбовал кафе через дорогу от офиса: здесь дорого, а потому никого из подчиненных не встретишь, еду приносят быстро, так что времени хватает и на поесть и на то, чтобы поиметь Бэмби на столе в кабинете.

— Какой фильм? — непонимающе смотрит на меня Ника, не донеся до рта вилку с куском рыбы.

— Тот, на который ты вчера ходила со своей подружкой питекантропом, и из-за которого не смогла поехать ко мне.

— Ааа… — в синих озерах мелькает смятение, но тут же исчезает, заменяясь напускной веселостью. — Классная киношка, да. Брэд Питт красава.

Блядь. Бэмби мне врет. И дело не в ее хромающих актерских способностях, а в том, что позавчера я искал стоящий кинч, чтобы ее пригласить, и теперь на сто процентов уверен, что никаких премьер с престарелым бывшим Анжелины в кинотеатрах нет.

В грудине становится так погано, словно там кусок обеденного стейка застрял, и теперь доедать мне его неохота. Почему Ника мне врет? В чем причина?

Я вытягиваю руку и прошу официанта принести счет. Настроение стремительно ползет вниз, и как я не стараюсь убедить себя, что этой маленькой лжи есть разумное объяснение, помогает слабо. Может, у Бэмби месячные, и она стесняется мне об этом сказать? Нет, месячные у нее были на полторы недели назад, и она исправно компенсировала этот пятидневный простой ртом. А в задницу все никак не дает, олененок упрямый.

— Уже уходим? — удивленно спрашивает Бэмби, оглядывая мою почти полную тарелку. — Даже не доешь?

— Стейк сегодня дерьмо. А ты кушай, я подожду.

Хочется вытрясти из Ники правду о том, где она была, но я напоминаю себе, что это противоречит нашей концепции «НеОтношений», а потому молча оплачиваю счет и жду, когда она расправится со своей дорадо. Надеюсь, что эта странная боль, кислотой плавящая меня изнутри, пройдет, как только я окажусь глубоко в ней.

Я с трудом дожидаюсь того, когда мы дойдем до офиса, и как только дверь в кабинет захлопывается, толкаю Нику к стене и вгрызаюсь в ее рот, как если бы мой язык был сканером и мог считать ее мысли.

— Трахни меня, — бормочет Ника, вцепившись пальцами в пуговицу на моих джинсах.

Вопреки ее горячей просьбе я испытываю необходимость просто ее целовать, чтобы убедится, что эта та же Ника, которую я знаю: страстная Бэмби, не имеющая причины мне лгать, а потому перехватываю теплую руку и снова затыкаю губами ей рот.

— Ты бы дверь закрывал за собой, Максим, — слышится за спиной знакомый голос, от звука которого мне хочется зажмуриться и удариться головой в стену. — Халдеи знаешь, каким любопытными бывают.

Бляядь, я идиот.

Я отрываюсь от рта превратившейся в камень Ники и тихо ей говорю:

— Без паники, Бэмби. Я все улажу.

Я не видел ее такой перепуганной даже когда собирался кинуть восьмую палку за ночь: в глазах паника и неверие, губы дрожат. Она вдруг кажется мне такой хрупкой и маленькой, что на смену шоку приходит немедленное желание ее защитить.

— Привет, дед, — поворачиваюсь к родственнику, стоящему в дверях лицом. — Мои халдеи стучатся, прежде чем войти.

— Правильно делают, — хмыкает тот. — Но я-то не твой халдей.

Тоже верно.

Дед буравит вжавшегося в стену олененка фирменным тяжелым взглядом, и я машинально делаю шаг в сторону, чтобы закрыть ее собой. Я деда никогда не боялся, чего не скажешь об остальных.

— Ника, иди-ка погуляй. Мне с внуком надо поговорить.

Бэмби бесшумно вышагивает из-за меня, пытаясь обойти, но я перехватываю ее руку и притягиваю к себе. Не могу позволить, чтобы дед вышвыривал ее из моего кабинета как провинившуюся преступницу.

Быстро целую ее в губы и провожу рукой по волосам:

— Отчет подготовь мне к пяти, хорошо? Потом со Стасом ко мне вдвоем зайдете.

— Ромео гребаный, — тихо ворчит дед, но сейчас это не важно, потому Ника, кивнув, начинает улыбаться.

Она семенит к выходу, и как только дверь за ней захлопывается, я отрываюсь от стены и иду к рабочем столу, готовясь отражать словесные пули.

— Чтобы ты знал, это я был инициатором. Я к ней подкатил. Ника здесь не при чем.

— Да я даже не сомневаюсь, Максим, — гаркает дед, делая шаг мне навстречу. Довольным он не выглядит, но и шокированным тоже, из чего я делаю вывод, что новость о нас с Никой для него не новость. — Я же тебя черным по белому просил: не лезь к Нике. Девок вокруг тебя мало? Пять миллионов баб в Москве, но ты, хер американский, именно на Любину дочь запрыгнул.

— Я знаю, что тебе обещал, но так уж получилось. На твой брак наши отношения никак не повлияют. Я через две с половиной недели уезжаю, и Ника об этом знает. Мы с самого начала обо всем договорились.

— Ну не пень ты, а, Максим? Договорился он. Баб трахаешь пачками, а ни хрена в них не понимаешь. Не бывает для них просто так, если ты не в курсе. Ты ее только за руку взял, а она себя уже в свадебном мешке вообразила. Ты ей: «Вот из ер нейм?», а она уже от тебя троих спиногрызов родила. Такие они бабы, Максим, и Ника не исключение.

— Дед, ты краски сгущаешь.

— Краски сгущаю? — рявкает тот, да так, что у меня ручки в подставке начинают нервно хороводы водить. — Ты в Америку свою съебешься и дальше трахаться продолжишь, а мне с Любой Нике слюни и сопли подтирать и доказывать, что не все мужики козлы. Козлы, и еще какие, Максим. На тебя достаточно посмотреть.

Тут моему терпению приходит конец, потому что даже из уважения к деду я не собираюсь выслушивать о том, какой я говнюк и урод. С Никой у нас все честно, и мы оба отдаем себе отчет в том, что происходит. И я готов признать, что буду по ней скучать, когда улечу, и она, знаю, тоже будет. Возможно, она бы могла прилететь ко мне в гости на Рождество, например. Не как девушка, а как подруга.

— Дед, я тебя услышал, но вряд ли ты что-нибудь можешь изменить. Мы с Никой уже взрослые, и все самое взрослое между нами тоже уже случилось. Я ее ни в чем не обманывал и надежд не давал. Она это все прекрасно понимает.

Не люблю, когда дед смотрит на меня как на малолетнего дурака, но приходится терпеть. Вряд ли он позволит выгнать себя из кабинета.

— Ты бы хоть к папаше за советом обратился, — в своей манере презрительно кривит губы. — Он борща побольше твоего сожрал и понимает, что к чему.

Я вздыхаю и, отодрав зад от столешницы, иду к креслу. Надо прекращать.

— Дед, если ты закончил, то мне работать надо.

— Ишь, деловой, — слышится немедленное фырканье. — Это же Игорю Жданову делать не хер, как в свой рабочий перерыв к тебе в офис с визитом мотаться. Учти, Нику обидишь, я тебе твои американские яйца оторву. А если дочь моя спросит, почему ее старший сын без яиц ходит, не поленюсь пояснить за что.

Дед берется за ручку, и я не удерживаюсь от того, чтобы не спросить:

— А узнал ты как о нас с Никой?

— Потому что как пес озабоченный на нее смотришь. Аж жена моя за столом краснела. Все, уехал я. И кабинет научись закрывать.

Ника

— Так значит ты давно обо всем догадывалась? — спрашиваю маму, лежа у нее на коленях. С одной стороны мне стыдно от того, что она, скорее всего, догадывается, что мы с Максимом блудили под крышей их с дядей Игорем дома, а с другой стороны, испытываю неимоверное облегчение от того, что мне больше не нужно любимой мамуле врать.

— Я предполагала, что два таких красавца могут состыковаться в ваш первый совместный визит. И сильно подозревала, что уже состыковались во второй.

— А как ты поняла, мам? — по-кошачьи жмурюсь от того, что ласковые руки начинают гладить меня по волосам. — Мы вроде ничем себя не выдали.

— Материнское сердце не обманешь, Никуш. Почувствовала я. Аа, ну и еще я вас застукала в твоей кровати. Ты же вечно себя кондиционером морозишь, думаю, дай позабочусь о дочке и выключу. Захожу, а вы там, голубки, в обнимку спите.

От неожиданности я даже голову поднимаю. Вот это палево. Надеюсь, Максим свой бидон не засветил моей маме, а то он обожает скинуть одеяло.

Спрашивать о таком я, разумеется, не решаюсь — скромно краснею и ложусь обратно на мамины колени.

— И чего делать будешь, Никуш?

— С чем, мам?

— С влюбленностью со своей, — следует деликатное пояснение.

Если себя я еще могу обманывать на счет собственных чувств, то с мамой такое не пройдет. Смысла отрицать нет — в Максима я втрескалась по уши, иначе не ощущала бы себя одновременно как самый счастливый и самый несчастный человек на земле.

— Я не знаю, мам. Мы договорились, что все кончится, как только он уедет. И что мы ничего друг другу не должны.

— Эх, Никуш, — вздыхает мама и ее ладонь в моих волосах замирает, — разве бывает так просто?

— Я думала, бывает.

— Не для тебя. Ты же у меня девочка романтичная, хотя и строишь из себя боевого ежика. А Максим мальчик видный, яркий, такие просто так не забываются. И ты тоже нравишься ему. Может, вам стоит поговорить?

— Я же гордая, мам, — силюсь улыбнуться, но в глазах, как назло, наворачиваются слезы. Наверное, потому что я впервые озвучиваю то, как глубоко я увязла. — Хочу, чтобы он сам ко мне пришел.

— А динамишь его почему? — мама кивает на мою ладонь с зажатым в ней мобильным, — Заметила на экране четыре непринятых вызова.

— Так я сокращаю часы нашего общения. Чтобы когда он уедет, мне не было так плохо.

Я занимаюсь этим всю неделю. Если раньше мы с Максимом расставались лишь для того, чтобы сходить в туалет, то сейчас я то и дело придумываю причины, чтобы побыть без него. Вру, что хожу в кино с Лесей, о назначенном визите к косметологу и о том, что разыгралась мигрень и мне срочно необходимо полежать в темноте и в одиночестве. Так я по тупому защищаю себя. Провожу репетиции к его отъезду.

— Ох, Никуша, — вздыхает мама и, наклонившись, касается губами моего лба. — Так помочь тебе хочется, а чем не знаю.

— Да я справлюсь, мам. У меня же папа боксер — держать удар я умею.

— А Глеб, кстати, чего? Все еще пишет тебе?

— Нечасто. Интересуется, как у меня дела.

— Сойтись с ним снова не захочешь?

Пусть наши продуктовые отношения с Кэпом и не именуются отношениями, за то недолгое время, что они длятся, я испытала гораздо больше эмоций, чем за месяцы, проведенные с Глебом, и планку на счастье опускать больше не готова.

— Нет, мам, — говорю твердо. — Глеб просто друг.

— Очень хорошо, дочь. Парень он, может, и неплохой, но тебе не подходит. Ты у меня девочка темпераментная, горячая. А Глебася твой… Глебася он, одним словом.

— И кто же мне такой горячей и темпераментной подходит? — усмехаюсь от подобных порно-эпитетов.

— Максим очень подходит, Никуш. Так вы мило спали, я прямо залюбовалась. Хотела даже на телефон щелкнуть, жалко под рукой не оказалось.

— Мам, ты меня пугаешь. Дядя Игорь сильно ругался?

— Поворчал немного, но это у него перманентное состояние, так что ничего страшного. Я ему вчера так и сказала, чтобы не лез. Молодежь сама разберется. Он кстати…

Мама обрывается на полуслове, потому что в этот момент экран телефона снова вспыхивает фотографией улыбающегося Максима.

— Может, все-таки возьмешь трубку, — осторожно предлагает мама, глядя на меня сверху. — Хочешь ведь его увидеть. Заодно поговорите. Все проблемы от недомолвок.

— Мам, и что я ему скажу? Признаюсь в любви? Скажу «не уезжай»? Когда Максим чего-то хочет, он себе лоб расшибет.

— Как он расшиб лоб, когда тебя добивался? — прячет улыбку мама.

— Ну типа того. Хотя я, честно говоря, была на редкость сговорчивой.

С долей разочарования замечаю как экран в моей руке гаснет, и вздрагиваю, потому что он вспыхивает вновь.

Поднимаюсь с маминых колен и встречаю ее сочувственный взгляд.

— Делай как знаешь, Никуш, — тихо говорит она и, потрепав меня по щеке, поднимается с дивана с явным намерением оставить в уединении.

Едва я фигура в джинсах и клетчатой рубашке скрывается на кухне, я перевожу взгляд на экран, откуда на меня смотрит Кэп. Улыбчивый говнюк и понятия не имеет, какие сердечные муки я переживаю по его вине.

Моей выдержки хватает ровно на три секунды, после чего я слабовольно тычу пальцем в экран и беззаботно начинаю щебетать:

— Извини, Кэп, не слышала твоего звонка — ко мне мама с гости заехала, и мы с ней заболтались.

— Вы еще долго? — звучит знакомый баритон, от которого руки мгновенно покрываются мурашками. Попала ты, Ники, попала. — Я рядом с твоим домом и у меня есть билеты в кино на последний ряд. Сеанс начнется через….ээээ… полчаса.

Вообще-то мне следует рявкнуть, чтобы он не смел быть таким милым и перестал совершать такие романтичные жесты, но вместо этого я уточняю:

— И какой фильм?

— Шазам, — самовольно отвечает Максим, и я представляю как он в этот момент он улыбается, демонстрируя ямочки на щеках.

Ну как я могу стоять против него и ДиСи?

— Через пять минут спущусь.

— Идете в кино? — из кухонного прохода мама наблюдает, как я начинаю носится по квартире в поисках подходящей одежды.

— Угу.

Я замираю посередине комнаты с ногой, наполовину вдетой в джинсовую штанину и жалобно пищу:

— Мам, я жалкая, да?

— Конечно нет, милая. Ты просто влюблена. И ты бы вдела вторую штанину, а то опоздаешь.

Через пять минут я прощаюсь с мамой и вылетаю за дверь. Пока сбегаю вниз по ступенькам, начинаю жалеть о проявленной слабости и нарушении данного себе обещания провести вечер отдельно от Максима. Вчера я ночевала у него, и сегодня, следуя намеченному плану, должен был состояться день голодовки.

Я даже подумываю о том, чтобы придумать отговорку, почему я не смогу пойти в кино, но вся эта чушь мгновенно вылетает из головы едва я вижу его, прислонившегося задом к капоту и держащего в руках букет цветов. Голубые розы, чтоб меня. Где он вообще такие взял?

— Увидел в витрине и не смог пройти, — Максим сует тяжелую охапку мне в руки, не переставая улыбаться. — Они такого же цвета как твои глаза. Блю Кюрасау.

Я тычусь носом в бархатные синие лепестки и чувствую предательское пощипывание в носу.

Романтичный ублюдок. Как я буду жить без него, когда он уедет?

Максим

— Отвезешь меня домой? — спрашивает Бэмби, когда мы, по глаза набитые попкорном, выходим из кинотеатра, — У меня куча стирки скопилось, боюсь, скоро на работу ходить будет не в чем.

И снова эти неубедительные отмазки. С Бэмби явно что-то происходит, но она продолжает делать вид, что все в порядке. И я ей подыгрываю, хотя и чувствую себя при этом херово: уезжаю через две недели, и хотел как можно больше времени проводить с ней.

Чем ближе мой отъезд, тем чаще одолевает необходимость совершать поступки, которые мне раньше в голову не приходили: дарить Нике цветы, приглашать в кино и делать совместные селфи. Я уже знаю, что буду по ней скучать, возможно, даже больше, чем предполагал, и хочу запомнить каждый оставшийся день, проведенный с ней. Поэтому то, что она моего желания не разделяет, задевает за живое.

— У тебя все в порядке, Бэмби? Ты в последнее время на себя не похожа.

Говорю это и самому становится смешно от хождений вокруг да около. Хочется спросить ее в лоб: какого черта происходит? Почему ты меня избегаешь? Прямо, блядь, потребовать. Впервые в жизни я ощущаю себя заложником собственных слов. Это ведь мне не нужны отношения и обязательства. Меня все слишком устраивает, чтобы одним эгоистичным порывом стереть независимый статус.

— Да, все в порядке, — Ника беззаботно улыбается, однако, в глаза мне не смотрит.

В итоге я провожаю ее до квартиры, а потом еще пятнадцать минут сижу в машине возле подъезда, пытаясь понять, в какой момент все пошло не по плану. Как несколько недель безмятежного удовольствия превратились вот в это… самокопание и желание понять, что я сделал не так.

На часах всего девять вечера. Спать ложится еще рано, а ехать одному в пустую квартиру неохота. Как я вообще раньше проводил время без Бэмби? Звонил Владу и зависал с ним в компании девчонок. И ведь мне это нравилось.

Пусть видеться с кем-либо у меня нет настроения, я все равно заставляю себя достать из кармана телефон и набрать Владу. Надо напомнить себе, что на Марсе все еще есть жизнь.

— Неужто вспомнил про старого друга? — с деланной обидой отзывается его голос в трубке.

— Выдалось свободное время. Чем занят?

— В Кофемании на Тверской сижу.

— Пива выпить не хочешь где-нибудь?

— Не откажусь, раз сам предлагаешь, — мгновенно оживляется Влад, — Заедешь за мной? Ты же помнишь, я без колес.

— Десять минут.

Я завожу двигатель и выруливаю из Никиного двора. Вот уже вроде и планы на вечер есть, а все равно ни черта не весело. И когда все успело так кардинально поменяться?

Влад выходит из Кофемании не один, а в компании Индиры и Харибо. Может, они после дачного тройника подобие шведской семьи создали.

— Я хотел вдвоем посидеть, — игнорирую обиженные лица девок, которые парфюмированной массой грузятся ко мне машину.

— Ты женоненавистником что ли стал, Макс? — ухмыляется Влад, плюхаясь на переднее сидение. — Против компании вроде никогда не был?

Да, не был. Но эти девки мне попросту не нравятся, а Влад уже во второй раз вынуждает меня их терпеть.

— Девчонки, посидите в машине, пока мы с Максом узнаем, есть ли свободные столы, — по-хозяйски распоряжается Влад, когда мы останавливаемся возле Max Beef на Патриарших.

— Я тоже пойду, — подает голос Харибо. — Хочу в туалет.

Мы втроем покидаем машину и дружно топаем к дверям ресторана. Ане, видно, сильно приспичило, потому что она сразу же уносится к кабинкам. Я озираюсь в поисках свободных мест, а Влад, с целью непременно отхватить лучшие, начинает обхаживать рыжую администраторшу.

— Есть стол в дальнем конце зала, — благодушно объявляет она. — Я вас проведу.

Я делаю шаг вперед и застываю словно по голове меня огрели чем-то тяжелым. Наверное, если взглянуть со стороны, то выгляжу я полным имбецилом: хлопаю глазами и рот открыт. Потому что за угловым столом вижу Нику. Ту, которая должна была в данный момент быть дома и стирать свои вещи с кондиционером, или с чем она их стирает, чтобы так вкусно пахнуть. Сидит она в компании улыбающегося суслика, а сбоку на столе лежит букет. Не голубой конечно, но тем не менее.

Надо бы перестать косплеить истукана, но я просто не в силах пошевелиться. Если я раньше что-то там говорил о кислоте, разъедающей внутренности, так то была херня. Спрайт или вода с лимоном. А вот то, что сейчас уничтожает мою нервную систему, так что трудно дышать и челюсть сводит судорогой, — это настоящий яд. Отрава, выжигающая во мне дыру и плавящая мозги.

Поэтому Бэмби обманывала меня? Чтобы встречаться с ним? С этим любителем плюшевых медведей?

— Эй, а это не голубоглазая родственница твоя с каким-то отличником на свидании сидит? — словно из-под толщи воды доносится голос Влада. — А я, прикинь, думал, ты врешь, что вы не встречаетесь…

— Заткнись, — выдавливаю из себя и, стиснув кулаки, подаюсь вперед с намерением отпиздить суслика его же веником за то, что он и Ника вот так спокойно сидят передо мной. За то, что он так улыбается ей. За то, что она в ответ улыбается ему. Блядь, она с ним тоже спала? Один день со мной, а на следующий с ним?

— Бро… — Влад, очевидно, прочухав приближающуюся бурю, перехватывает мой локоть и тянет назад. — Бро, не надо.

Я хер бы он меня удержал, если бы в этот момент Ника не повернулась и не пронзила меня своими Блю-Кюрасау глазищами. Тысячи раз она на меня смотрела, но именно сейчас взглядом будто нож в солнечное сплетение вогнала. Потому что смотрит испуганно и виновато.

— Пойду, — зачем-то говорю в слух и, развернувшись, шагаю к выходу. Перед глазами как в замедленной съемке мелькает лицо Харибо с открывающимся ртом, вопросительный взгляд администраторши, темное полотно двери. Кажется, только когда я оказываюсь на улице, мне удается сделать вдох.

— Так чего? Столики есть? — долетает до меня жеманный тембр Индиры с переднего сидения.

— Столов нет, — отвечаю машинально, берясь за ручку водительской двери. — Трахаться ко мне поедешь?

Повисает короткая пауза, за которой следует скромное «Поеду», после чего я, оставив Влада и справившую нужду Харибо, растерянно стоять у входа, выжимаю педаль газа. Мне просто нужно уехать отсюда. Стереть из памяти. Забыть.

Дорогой Индира в качестве прелюдии пытается со мной разговаривать, но ее голос теряется в алом шуме, долбящем в ушах. Я чувствую себя разбитым и обманутым. Знал, что Бэмби что-то скрывает, но даже представить не мог, что этим чем-то окажется суслик. Получается, она изменяла мне с ним. Секс вне отношений можно назвать изменой? Мы этого не обсуждали, но я просто не думал, что Бэмби может с кем-то еще, кроме меня. Думал, если я не могу, то и она. Потому что она ведь совсем не такая. Ну то есть это же Ника, блядь… моя Бэмби.

Никогда не чувствовал так: словно стал героем Матрицы и узнал, что жизнь — это иллюзия.

На автомате ловлю глазами зеленую вывеску Азбуки Вкуса и резко торможу. Надо купить выпить. Смыть к херам этот день, это сраный букет, суслика и голубую радужку с серебряными прожилками.

— Ты куда? — пищит Индира с пассажирского сидения.

— Скоро, — все, что я могу из себя выдавить.

В магазине я беру первый попавшийся вискарь и возвращаюсь за руль. Желание начать заливать его в себя прямо из горла еще никогда не казалось мне таким соблазнительным, но, к счастью, у меня хватает ума дотерпеть до дома.

Я бросаю машину посреди двора и, наплевав на джентльменские манеры, впервые не помогаю девушке выйти. Индира одиноко переминается с ноги на ногу на своих нелепых каблучищах, явно ожидая моих дальнейший действий, а я вдруг решаю, что так по-скотски оставлять тачку негоже даже в моем состоянии и вновь сажусь за руль.

Втиснув Камаро на отведенное парковочное место, вылезаю с бутылкой Чиваса в руках и вижу, как во дворе останавливается представитель корейского автопрома с шашечками на дверях. А следующим кадром из него выходит Бэмби.

Я во второй раз за день прирастаю к месту, пока смотрю как она быстрым шагом направляется ко мне. Выглядит бледной, волосы растрепаны. Ловит в фокус стоящую неподалеку Индиру и останавливается.

Острая боль, режущая меня изнутри, в ее присутствии притупляется, словно мне вкололи обезболивающее, и на смену приходит холодная злость.

— Максим… — Ника шагает вперед и заглядывает мне в глаза. — По поводу меня в Глебом, ты не так понял.

Может, поэтому я всегда избегал отношений? Чтобы не слышать фразы из сериалов?

Я напяливаю маску невозмутимого спокойствия, которую так много раз примерял за последнюю неделю, что Ника меня динамила, и с иронией осведомляюсь:

— Ты поэтому меня избегала? Из-за него?

— Нет.

— Я говорил, что мы ничем друг другу не обязаны, но не подразумевал, что ты станешь мне врать, — как я не стараюсь, тон обвинителя все равно прорывается наружу, выдавая мою временно приглушенную боль.

— Я тебе не врала. Я просто… — Ника мотает головой и знакомо кусает губу, словно не решаясь что-то сказать. Снова врет?

— Не надо оправдываться, Ника. Я просто немного удивился, тому что твои слова разошлись с делом, потому что вроде как никогда и ничего от тебя не требовал. Мы ведь никогда не говорили о том, чтобы не встречаться с другими людьми, правильно? Так что все в порядке. Ты ничего не должна мне объяснять.

— Но я хочу объяснить! — рявкает Бэмби, вскидывая на меня потемневшие глазищи.

— Максим, мне долго здесь стоять? — вмешивается Индира.

Взгляд напротив вспыхивают яростью, вызывая во мне садистское желание причинить его владелице ту же боль, что и она причинила мне. Поэтому я лезу в карман и, достав ключи, сую их в руки Индире.

— Поднимайся пока. Я скоро приду.

Та что-то бормочет в ответ, но я ее не слышу, потому что ощущаю очередной приступ удушья при одном взгляде на Бэмби: от того, как дрожат ее губы и стремительно краснеют глаза.

«Успокой ее, Максим», — орет внутренний голос, — ты Бэмби до слез довел». Мое истекающее кровью эго к нему не прислушивается, потому что все еще ошарашено тем, что впервые в жизни получило сокрушающий удар под дых.

— Все по-честному, да? — выдавливаю из себя. — Мы ведь ничего друг другу не должны.

— Ты идиот, Максим, — тихо говорит Ника, и мне приходится до боли стиснуть челюсть, потому что по ее щекам начинают катиться слезы. — Никогда не прощу тебе этого, Куклачев гребанный.

Казалось бы, больнее быть уже не может, но именно в этот момент я ощущаю, что такое настоящая боль. Потому что вместе с ней приходит осознание, что в чем-то я очень сильно облажался, а исправить вряд ли смогу.

Провожаю съежившуюся фигуру Бэмби глазами до тех пор, пока она не садится в такси, и скрипящее корейское ведро не покидает мой двор.

— Максим… — долетает из-за спины голос Индиры. — Там консьерж меня не пускает.

Откупориваю бутылку и делаю первый глоток. Я настолько оглушен, что виски ощущаются как вода. Хотя, возможно, это из-за того, что я сгораю заживо.

— И правильно делает.

Легкие жжет, словно в них посыпали перемолотой крошкой стекла от той самой вазы, которую мы с Бэмби расколотили. Стоять больше не хочется, и я побитым мешком опускаюсь на асфальт.

«Ты придурок, Максим, — вновь заявляет о себе внутренний голос. — Думал, все было просто так? Ни хрена не было. С самого начала все было не просто так. Но ты такой тупой, что не хотел этого признавать».

Где же ты, блядь, раньше-то был такой умный?

— Ну мы трахаться-то пойдем? — осторожно уточняет Индира. Вид меня, заливающего в себя виски на асфальте, ее, очевидно, не отпугивает.

— Дождь начинается, — смотрю перед собой и, смахнув со щеки первые капли, лезу в карман за телефоном. — Вызову тебе такси.

— Никакого дождя нет, Максим. Не парься, короче. Сама доберусь.

Ника

— Так, ну почему ты опять в кровати жрешь это понятно, а волосатому для чего очки нарисовала? — вопрошает Леся, стоя посреди моей спальни.

— Достал на меня глазеть, — кошусь на бумажного Джареда, на носу которого красуются круглые черные очки популярной в этом сезоне формы. Даже в своем подавленном состоянии я не смогла отказать ему в следовании моде.

Скинув на пол пустые коробки с логотипом ВьетКафе, который в моем марафоне обжорства заменил опальный, по причине национальной принадлежности, МакДак, Леся плюхается на кровать рядом со мной и сдвигает к переносице татуированные брови:

— Я тебя жалеть не собираюсь, поняла?

— Вот и прекрасно, — вздыхаю я и камнем валюсь на примятые подушки. — Моей жалости к себе хватает с лихвой.

— Ты мне одно скажи: на хрена ты со своим ботаном встречаться-то поперлась?

— Потому что Глеб попросил о встрече. Хотел поговорить.

— Я перефразирую вопрос: а согласилась ты на фига?

— Потому что я к Глебу нормально отношусь и мне было тоскливо одной дома! — из без того зареванных глаз как по команде брызгают слезы и чтобы ими не захлебнуться, мне приходится снова подняться. — Потому что я постоянно думала про этого улыбчивого кошатника и хотела хотя бы немного отвлечься!

— Ээээ, тише, тише, Ники, — Леся успокаивающе похлопывает меня колену и понижает голос, очевидно, поняв, что бодрыми наездами меня не развеселить. А потому переходит к наездам мягким. — Я это к тому, чтобы ты на коника-то все не вешала. Он, конечно, поступил как знатное мудло, но и ты хороша. Наврала, что дома киснуть будешь, а сама мясо трескать с бывшим поперлась. И Глебася твой тоже хорош. Взял и веник с собой притащил, садовник хренов. Лучше б еб тебя в лепестках, когда была возможность.

При упоминании о мудле, цветах и ебле события прошлого вечера ненавистной картиной встают перед глазами, и, беззвучно всхлипывая, начинаю бормотать.

— Я ведь поехала за ним… Хотела поговорить. Сказала, что он не так все понял. А он жабе этой пережаренной ключи от своей квартиры на глазах моих отдал и сказал, чтобы она его ждала… На тех же простынях, которые я ему вот этими руками застелила, — трясу перед Лесиным носом ладонями, — ее трахал, понимаешь?

— Ой, да может и не трахал…

— Хватит его защищать! — рявкаю я, брызгая слюной и слезами. — Сама говорила, что он Куклачев.

— Ой, ты когда влюбленная, такая визгливая, — морщится Леся и трет запястьем свою щеку. Кажется, продукты моей истерики все же на ее попали. — Хочешь мое мнение узнать? Лучше скажи, что хочешь, потому что я все равно тебе его озвучу.

— Нет, не хочу, но ты говори.

— Максим твой придурок, потому что так долго отказывался признавать, у него к тебе есть чувства. А ты дура, потому что так тряслась за свой имидж гордой стервы, что не нашла в себе сил с ним поговорить и признаться, что игра в потрахушки тебя больше не устраивает. Любому, кто видел вас вместе было понятно, что вы пара. Кроме вас самих.

— Все это уже не имеет значения. Я может и дура, но он блядун и кошатник, а это в разы хуже. Максим меня унизил, и он мне изменил. Не знаю, на что я рассчитывала…Я просто думала, что он поймет… ну что… не знаю… придет ко мне сам… скажет, давай попробуем на расстоянии… а он…

Говорить больше не получается, потому что я снова срываюсь в истерику, выплакивая из себя выпитый литр бабл-чая и выдыхая пары жгучей боли, поселившейся в грудной клетке с той секунды, как я покинула двор Максима.

— Капец тебя трясет, Ники, — испуганно смотрит на меня Леся. — Блин, ты реально в него втрескалась. Ну хочешь, я ему тачку поцарапаю ключами? Я так Ромычу делала в Новокузнецке, когда он Люську гулящей шалавой обозвал. Хер ему на капоте нарисовала, ему потом машину красить пришлось.

— Не надо, ради Бога, Лесь, — шмыгаю носом, выдувая из него прозрачный пузырик. — Это же время вспять не повернет и не заставит его меня полюбить.

— А может, он уже в тебя влюбился. Ты же у меня классная такая: и красивая и веселая. Видишь, как его торкнуло не по-детски, от того что ты с этим фригидным ботаном сидела.

— Я не смогу его простить… — опускаю глаза на свои ладони, наблюдая как на них стекают слезы — знаешь, чего себе навоображала… что, может, он улетит и через какое-то время поймет, что не может без меня. И мы попытаемся строить отношения на расстоянии… я бы смогла, правда… с ним бы смогла, потому что еще ни с кем такого не испытывала. Когда смотришь на него, и в груди как будто цветок распускается, солнце светит и птички поют. И понимаешь, что до него всего было не то. Что Витя, Глеб, Саша…они все улыбались неправильно. И разговаривали неправильно и пахли тоже. А Максим, он как будто все делал идеально до мелочи: касался меня, шутил, целовал, смотрел. И я даже стала думать: а вдруг это судьба, хотя ты же знаешь, что я во всю эту хрень вообще не верила. Вдруг и, правда, мир устроен так, что на земле есть всего один-единственный человек, с которым ты можешь быть счастлив до конца жизни. И неважно, во сколько ты его встретил: в пятнадцать или в пятьдесят. Этого уже не изменить.

— Ой, Ники, так ты щас красиво сказала, у меня прям в зобу дыханье сперло, — Леся втягивает носом воздух и начинает быстро обмахиваться рукой. — Я даже завидую тебе, блин. Мне бы так, чтобы цветок в груди. Нет, у меня цветок тоже распускается, но обычно пониже и ненадолго. Максимум часа на два.

Я промакиваю глаза рукавом своей тельняшки и выпрямляюсь. Все-таки если выговориться, становится легче.

— Ничего хорошего в этом нет, Лесь, потому что Максим все испортил. Пусть я совершила ошибку, когда с ним не поговорила, но я бы никогда не стала делать так как он… Разве когда есть чувства, так поступают? Разве можно сознательно делать больно человеку, который тебе небезразличен? Даже если он меня не любит, разве можно вот так.

— Пфффф, — протяжно фыркает Леся, быстро придя в чувство после моего душещипательного монолога. — Можно, конечно. Мужики от ревности еще и не то делают. Они же не выносят, когда их статус крутого самца под сомнение ставят. Жопой чую, Максиму твоему такого пендаля ни разу в жизни не прилетало. Спорим, и ему сейчас херово. Сидит щас где-нибудь с бутылкой вискаря и на твою фотку смотрит.

— Не имеет значение. Он мне изменил, и он улетает меньше чем через две недели. Может, оно и к лучшему, что так вышло. Так бы я еще долго страдала, а теперь я сделаю все, чтобы его забыть.

Леся скептически поджимает губы, явно желая мне возразить, но затем снова делает невозмутимое лицо и произносит:

— Ну тогда надеюсь, что вся эта красивая речь про предназначенного тебе человека — действительно полная хрень, а то забывать тебе придется его очень и очень долго. Тем более, что ты по-прежнему у него в офисе на стажировке.

— По поводу этого проблем не возникнет. В понедельник я позвоню к нему в офис и уволюсь.

— Да ты я, погляжу, серьезно настроена, Ники— присвистывает Леся.

— Да, серьезно. Никогда больше не хочу его видеть.

Максим

Кто сказал, что утро вечера мудренее — явный пиздобол. Больнее и светлее, да, но точно не мудренее. Хотя бы потому, что думать в моем состоянии совсем не получается. Виски ломит, в желудке закручивается кислотная воронка и вставать нет ни малейшего желания. Сколько я вчера выпил и как добрался домой? Начал с Сеней в «Торино», потом, кажется, поехали в «Стейк-Хаус», а дальше провал.

На часах половина девятого утра. Сегодня понедельник и это означает, что я впервые проспал на работу.

Я кое-как соскребаю себя с кровати и плетусь в душ. Делаю воду ледяной, чтобы вернуть себе способность соображать. Вот что ты сделала со мной, Бэмби. В душе творится полное дерьмо, голова трещит — хоть отрежь, я опаздываю на работу, а еще ЭмДжей от горя и холода, как штатив, вдвое сложился.

Одевшись, я спускаюсь во двор и, оглядевшись в поисках тачки, вспоминаю, что бросил ее она парковке «Торино». Вот это капец. Еще никогда я так не терял контроль над своей жизнью.

Вызываю такси и, прислонившись в входной двери, закрываю глаза. Плохая идея: меня штормит и шатает. Сегодня я впервые не забрал из дома Бэмби. Хотя она, наверняка, и не ждала. Кто теперь ее будет возить на стажировку? Кто-то из ее вассалов из аналитического? Впрочем, олененок точно не пропадет.

Такси приезжает через три минуты. Погружаюсь на задний диван и сражаюсь с приступами тошноты до тех пор, пока не доезжаю до работы. Необходимо собраться, чтобы подчиненные и Ника, в том числе, не видели в каком состоянии находится царь. Миную Алену, при виде меня встрепенувшуюся из-за стойки ресепшена, и запираюсь в кабинете. На сегодня это мое бомбоубежище. Включаю ноутбук и, сморщившись от очередного болезненного спазма в висках, открываю намеченный список дел. В десять должна состоятся планерка, но ее решаю перенести на завтра, чтобы не подрывать свой авторитет помятой физиономией. Борюсь с соблазном заглянуть в камеры, чтобы проверить как выглядит Бэмби, так же стойко, как сражался с подкатывающей тошнотой в такси, но если в случае со вторым я вышел победителем, то с камерами проигрываю. Надавливаю пальцем на пластиковое тело мыши и, развернув окно с изображением кабинетов, выбираю крайнее правое, которое за последние две недели часто открывал, чтобы оценить реакцию Бэмби на мои грязные смс. Несколько секунд глазею на статичное изображение пустующего стула, после чего набираю Алене.

— Да, Максим, — звучит с придыханием.

— Ника где?

— Мммм…Ивлеева? Она звонила в восемь с просьбой передать тебе заявление на увольнение. Я перенаправила тебе…

Я сбрасываю вызов, не успев ее дослушать. Похмелье утраивает свою собачью хватку на моих мозгах: я сжимаю ладонями пульсирующие виски, пытаясь унять нарастающий гул крови. Режущая боль, притупленная двухдневным запоем возвращается вновь, растекаясь по артериям и ударяя в голову. Какого черта? Блядь, ааа… какого черта?

Известие о том, что Ника больше не появится на работе без преуменьшения повергает меня в шок. Даже если она меня ненавидит, а я на нее зол, не отменяет того факта, что я хочу, чтобы она была поблизости. Я привык, что она где-то рядом. Мне важно знать, что с ней все в порядке.

Прошу Алену сделать мне кофе и несколько секунд смотрю в потухший экран ноутбука, пытаясь взять себя в руки. Моя жизнь превратилась в полный пиздец, и за это я начинаю злиться на Бэмби. Пусть я и налажал со всей этой херью про отсутствие отношений, но это она была той, кто обманывал. За то время что я был с Никой, я даже в сторону ни разу не посмотрел — для меня просто никого не существовало. Это она бегала за моей спиной к хорьку, прикрываясь Брэдом Питтом и стиркой, лживый голубоглазый олень. А грудина взрывается сейчас у меня.

К черту все. Подпишу я ее заявление, раз она так хочет.

На работе я высиживаю до глубокого вечера, после чего еду забирать Камаро. Я никогда не чувствовал одиночества: в нашей большой семье это попросту невозможно, да и приятелей у меня в Нью-Йорке много, но именно сейчас, кажется, впервые распробовал его вкус. Оказывается, одиночество — это не тогда, когда тебе некому позвонить. Одиночество — это когда ты не можешь позвонить тому, кому хочешь. Даже сейчас, когда я еду по сумеречному Садовому, представляю, что рядом сидит Бэмби. Трясет темной копной, задорно морщит веснушчатый нос с серебристым колечком, объясняя, по какой причине ее раздражает Соколиный глаз и почему она недолюбливает Человека-Муравья. Хочется написать ей сообщение, но не стану. Потому что как бы херово мне не было, у меня есть яйца.

Я торможу возле супермаркета, чтобы купить минералки. С виски и прочей огненной водой я решил завязать до возвращения в Нью-Йорк — длительное саморазрушение никогда не казалось мне привлекательным. Пока пухлая кассирша с забавным именем Гульчачак на бейдже пробивает содержимое моей корзины, взгляд машинально падает за окно, и я в ту же секунду забываю о покупках. Потому что вижу суслика. Одетый в дебильную клетчатую рубашку, он идет за ручку с какой-то черноволосой шалавообразной девкой на двадцатисантиметровых каблуках.

— Мущщщина, а покупки? — несется мне в спину с акцентом. В жопу покупки. Мне нужно с этим разобраться.

— Ты! — рявкаю я так громко, что ботаник и дешевая проститутка замирают на месте. — Можно тебя на пару слов?

Суслик медленно поворачивается, в глазах смятение и испуг. Девка тоже оборачивается, но в ее — удивление и интерес.

— Малыш, мы с молодым человеком отойдем поговорить, — повернувшись к спутнице воркует хорек и ласково гладит ее по плечу.

Тьфу. Девка эта плохая карикатура на Харибо и Индиру. Тонны фальшивого загара, коровьи ресницы, шесть слоев штукатурки, платье вульгарное и безвкусное. Как после Бэмби он может быть… вот с ней?

Перекатывая во рту жвачку, девчонка кивает и, одарив меня кокетливым взглядом, отходит в сторону.

— Кто это? — киваю на ее едва прикрытую тканью задницу.

Суслик расправляет плечи и с достоинством объявляет:

— Это Роза, моя девушка.

— Какая, на хрен, девушка? А к Бэмби ты какого черта с вениками бегал?

— Я не бегал. Я только один раз позвал… хотел поговорить.

Кровь снова начинает долбить в ушах от предчувствия, что я наломал дров. Что зря я не выслушал Бэмби, когда она просила.

— Что значит один раз? — продолжаю допрос и сам не замечаю, как напираю на суслика, так что он начинает пятится назад. — Когда ты с ней в последний раз виделся?

— Тогда в кафе… — кадык на его шее дергается, голос становится тихим. — Когда она за тобой побежала… А до этого на кухне у Ники… ты тоже там был.

Блядь. Я идиот.

— Если у тебя девушка есть, какого черта ты полез к Бэмби?

— Так не было у меня девушки… — блеет суслик, отводя глаза. — Мы с Розой вот только буквально….

Пиздит он. Я, может, и не супер эксперт в отношениях, но эти двое точно не пару дней назад снюхались. У меня была теория на счет него и сейчас она подтвердилась: тихушник эту дешевку давно трахал, поэтому до Ники его крохотному прибору не было дела. Черт знает, как ЭТО можно предпочесть очаровательному олененку, но дебил это сделал.

— Ты Нику для прикрытия что ли держал? Чтобы от мамы поджопник не получить, за то что плохой девочкой связался?

— Роза не плохая девочка! — обиженно бубнит ботан.

Ах ты ж урод. Бэмби мозги трахал столько времени. Такую девчонку в качестве декорации держал. Ну не сука?

— Ты только Нике, пожалуйста, не говори….

Договорить клетчатый пельмень не успевает, потому что я ему с удовольствием вонзаю кулак в нос. Хрустит сочно, наверное, от того, что я вкладываю в этот удар душу и очень много смысла: мщу за то, что когда-то этот мудень в компании медведя своим появлением нас с Никой прервал; за то, что изменял и пудрил моему олененку мозги; и за то, что спровоцировал эту самую неразбериху между нами..

Суслик приземляется на жопу, «Роза по сто» начинает визгливо верещать, а я обещаю:

— Я ей не скажу. И ты, сучонок, никогда не скажешь. А еще раз тебя возле нее увижу, экзамены в аспирантуру ты сдать не сможешь по состоянию здоровья. Сечешь, о чем я?

Хорек промокает кровь, текущую из носа, и трясет головой, дескать, понял. Хочу врезать ему еще, уже просто так, без смысла, но передумываю и иду к машине. На часах почти десять, а мне нужно успеть к Бэмби.

Ника

Вообще, на фоне заоблачного количества калорий у меня должен был появится намек на пузо, но его нет — желудок, напротив, словно прилип к позвоночнику: хоть сейчас в рекламе купальников сниматься можно без обработки фотошопом. Жаль, никто не зовет. Наверное, потому что не знают, что такая прессуха прозябает на Малой Бронной в тоске и обертках от сникерсов.

Мне нужно перестать деприть, но пока не получается. Вернее, я дала себе возможность последний день поныть и пострадать, а завтра решила вновь начать жить. Начать жить — это, наконец, причесаться, почистить зубы, выйти на улицу и купить себе кофе. Дальше мои планы пока не идут, но с чего-то ведь нужно начинать. Вряд ли чистые волосы и триста миллилитров капучино зарубцуют дырищу в моем глупом сердце, но я буду стараться каждый день. У меня ведь, помимо свалившейся любви к изменщику-Максиму, есть так много всего, ради чего стоит жить: мама, отец, Леся, танцы по субботам, учеба в университете, любимая пицца с грушей и горгонзолой, да и Акунин книжку новую выпустить обещал. А еще сериал «Эйфория» вышел: там главный герой — тоже редкий красавчик. В общем, то что Максим уезжает, еще не конец света. Когда-нибудь я смогу его забыть.

Телефон на прикроватной тумбочке начинает надрываться песней «Мама Люба», а это значит, что мне звонит мама Люба. Уже в третий раз за день. Я не говорила ей о том, что произошло между мной и Максимом, но материнское сердце, кажется, и правда не обманешь.

— Да, мамуль, — стараюсь звучать бодро, чтобы не выдать своего поношенного состояния и ненароком не обрушить гнев львиной дрессировщицы на нерадивого кошатника. Не хочу, чтобы случившийся между мной и Максимом кавардак как-то затронул семью Ждановых-Ивлеевых.

— Просто так звоню, Никуш. Как твои дела?

— Ты сегодня уже спрашивала, мам. С обеда ничего не изменилось. У меня все хорошо.

— Да я уж так поболтать. Может, хочешь чего-нибудь? Я могу тебе пирогов привезти. Или сама в гости приезжай, а? Игорь баню затопит, а потом мы с тобой кино посмотрим, как раньше.

В носу и в глазах начинает зудеть от трогательной маминой заботы, и я, смахнув сентиментальную слезу, с улыбкой говорю в трубку:

— Спасибо, мамуль, но поздно уже ехать. Я на выходные у вас заночую, хорошо?

— Конечно, Никуш, как знаешь, — отзывается мама даже слишком ласково. — Но ты мне звони, если что в любое время, ладно?

— Ладно, мам. Но имей в виду, с частотой твоих звонков, ты не даешь мне шансов.

— Просто я люблю тебя и беспокоюсь.

— Я знаю, мам. И я очень ценю. Со мной, правда, все хорошо.

Закончив вызов, я запихиваю телефон под подушку тычу кнопку «play» на экране ноутбука. Будучи в плохом настроении, я всегда пересматриваю старую мелодраму «Обещать не значит жениться». Мой любимый момент — когда отчаявшаяся получить предложение руки и сердца от своего возлюбленного, Дженнифер Энистон(не везет все-таки этой тете с мужиками) находит обручальное кольцо в штанах Бена Аффлека. Она в шоке и в слезах, он на одном колене, и у меня тоже слезы. От того, как красиво все Бенни обстряпал и что ради любимой женщины даже поступился своими дурацкими мужскими принципами не вступать в брак. Все-таки в душе я такой романтик.

От души всплакнув, закрываю ноутбук, продолжительно сморкаюсь в салфетку и зарываюсь с головой в одеяло. Последний день на жалость к себе, Ника. Завтра все будет по-другому.

Однако, долго полежать в луже жалости к себе мне не удается, потому что в дверь звонят. В груди екает, и слипшаяся каша мыслей начинает экстренно взбухать вместе с сердцем. Кто это? Леся? Она бы позвонила. Мама? Она бы тоже позвонила. Доставка еды? Я ничего не заказывала. Проверка колонки? Ее у меня нет.

Я встаю с кровати и шлепаю в двери так осторожно, словно иду по минному полю. Подкрадываюсь к глазку и при взгляде на посетителя пытаюсь продавить пол пальцами ног: облокотившись рукой на косяк, по сторону стоит Максим.

Я отшатываюсь от двери и в панике оборачиваюсь к зеркалу. Боже, я чудовище. Лицо бледное, под глазами круги, прическе на голове позавидовал бы солист группы Kiss, а на старой домашней футболке желтеет пятно от соуса. Мой первый порыв — рвануть в душ, но вряд ли у меня на это есть время. Поэтому лучше вообще не открывать.

Я пячусь назад, и прижавшись, спиной к стене, гипнотизирую глазами дверь. «Пусть валит, — рявкают мозги. — Не хотим тебя видеть, блядский Куклачев».

«Максим, останься, пожалуйста, — всхлипывает мое тупое ноющее сердце. — Хочу грейпфрут и обнимашки»

Звонок повторяется вновь, более продолжительный и настойчивый, и до моих ушей долетает приглушенный дверью баритон.

— Бэмби, питекантроп сказала, что ты дома. Я не уйду, пока не откроешь.

«Вот и пусть сидит, — подсказывает моя оскорбленная гордость. — а ты отлипай давай от стенки и дуй спать».

К гордости я решаю прислушаться. На цыпочках возвращаюсь в спальню и, сев на кровать, глазею на цветастую ширинку Джареда. Сердце работает на износ, учащая пульс до ста двадцати ударов в минуту, руки дрожат. Для чего он пришел? О чем хочет поговорить? И как сделать, чтобы перестало крутить желудок?

Я сижу так пятнадцать минут, ежесекундно напоминая себе о том, как и за что я презираю Максима, и для пущего эффекта воспроизвожу в памяти эпизод во дворе его дома, растоптавший мои достоинство и сердце. Но то ли я плохо напрягаюсь, то ли у моей гордости память как козы, меня тянет к входной двери магнитом. Я высиживаю еще пять минут и, в конце концов, сдаюсь: встаю и иду в прихожую. По пути страстно мечтаю, чтобы Максим ушел и еще страстнее страшусь его ухода. Противоречивая я, этого не отнять.

Вновь заглядываю в глазок и выдыхаю из легких прерывистый звук облегчения. Максим все еще здесь: комфортно обосновался на полу лестничной клетки, прислонившись головой к стене. Это он зря, потому что дня три назад на его месте пропахший мочой бомж спал. Ну а, впрочем, поделом ему, кошатнику.

Поправив ладонью свалявшийся колтун волос, я глубоко вдыхаю и дергаю дверь. Максим быстро вскидывает глаза, заставляя меня неметь, потому что в эту секунду я как никогда остро осознаю, насколько по нему соскучилась. Так скучать не должен никто и никогда. Это слишком больно.

— Привет, Бэмби, — не прерывая нашего зрительного контакта, Максим осторожно поднимается с пола и, убедившись, что я не собираюсь кидаться на него, чтобы выцарапать глаза, делает шаг к двери. Ведет себя словно полицейский, которому необходимо обезвредить спятившего террориста, взявшего сотню людей в заложники: голос тихий, движения неспешные. — Могу я войти?

— Проходи, — киваю в квартиру. — Ты же, наверное, поговорить хотел.

Я невольно отшатываюсь в сторону, когда Максим протискивается мимо меня и не успеваю задержать дыхание. Его грейпфрутовый запах мгновенно проникает мне под кожу, дурманит голову и мешает трезво соображать.

Максим останавливается рядом с зеркалом и молча смотрит на меня. Вернее, пожирает меня глазами вместе с заляпанной футболкой и пушистыми носками.

— Я соскучился, — выговаривает глухо. — Я пиздец как по тебе соскучился, Бэмби.

Слезные каналы снова саднит и я, обхватив, себя руками отшагиваю назад до тех пор, пока вешалки в зимними пуховиками не упираются мне в лопатки. Соберись, е-мае, Ника. Выглядишь ты хреново, так хотя бы веди себя нормально.

— Если это все, что ты хотел сказать, то не стоило пачкать джинсы. Мог бы просто смс написать.

Максим отрицательно мотает головой и делает шаг мне навстречу.

— Это не все что я хотел сказать. Я пришел извиниться.

— За что?

— За то, что был таким идиотом. За то, что все то, что было между нами, сводил к сексу. Потому что ты не была для меня просто сексом, Бэмби, даже на минуту. Я просто отказывался это признавать, потому что для меня это сложно.

Еще минута и я превращусь в хнычущий кисель, поэтому я его перебиваю.

— Я не хочу это слушать, Максим. И все что ты говоришь…

— Подожди, пожалуйста, хорошо… — Максим успокаивающе поднимает обе ладони вверх, подтверждая мои теорию насчет полицейского и террориста с заложниками. — Просто дай мне договорить…. Пожалуйста.

Дождавшись, когда я кивну, он опускает руки и набирает в легкие воздух, словно готовится погрузиться под воду.

— Я хочу попросить прощения за то, что не дал тебе возможности объясниться тогда у себя во дворе. Я знаю, что у тебя ничего не было с сусликом…теперь знаю, но тогда я этого не знал. Ты сказала, что будешь дома, а потом я увидел вас вдвоем и мне просто сорвало крышу. Я никогда никого не ревновал, и совершенно не представлял, что это такое… Ощущение поганое. Я решил, что ты меня обманывала… это было больно, и я плохо соображал. Я бы не стал ни с кем спать — это был тупой порыв. И еще одна вещь, за которую я хочу попросить у тебя прощения. Прости, что я повел себя как скотина и позволил думать, что я могу быть с кем-то кроме тебя. И за то, что сказал, что мы ничего друг другу не должны.

Влажный соленый комок сдавливает горло и все, что я могу — это старательно наполнять легкие воздухом и смотреть на Максима, который, в свою очередь, выжидающе смотрит на меня. Может, и правда, ничего у него не было с той черноволосой кошкой? И, может, правда никогда не ревновал?

— Ни-ка, просто поверь мне, а? — хрипло шепчет он. — Потому что я тебя не обманываю.

Может, я и наивная, но я ему верю. Или мамино чутье мне передалось, потому что я чувствую, что он говорит правду. А потому и в ответ решаю быть честной.

— Я специально не виделась с тобой. У меня не было никаких дел и в кино я не ходила. Я так… привязалась к тебе, что хотела быть готовой к тому, что мы расстанемся. А встреча с Глебом случайность. Он сам мне позвонил.

— Я знаю, Бэмби. Теперь я знаю. Ты прощаешь меня?

— А что теперь, Максим? — озвучиваю то, о чем я думала все неделю, когда была в добровольной отлучке от него. — Допустим, я прощаю тебя и верю, что ты ни с кем не спал все время, что у нас… что мы…

— Думаю, слово «отношения» подойдет, — подсказывает Максим.

— Что если я тебе верю? Что теперь?

— У нас есть еще полторы недели до моего отъезда, и я хочу провести их с тобой.

— Я не об этом. Что будет дальше, Максим? Когда ты уедешь? У тебя в Нью-Йорке своя жизнь, учеба. И у меня учеба и… жизнь тоже.

Внутренности сжимаются в плотный гандбольный мяч, пока я жду его ответа. Что я хочу услышать? «Давай попробуем на расстоянии»? «Я буду хранить тебе верность»? «Я понял, что влюблен в тебя и что-нибудь обязательно придумаю»? Пожалуйста, пусть он скажет это слово на букву «Л». Просто скажет его, а остальное мы как-нибудь решим. Это ведь самое главное, да?

Максим молчит и сосредоточенно хмурит брови. Грудная клетка под черной футболкой вздымается даже сильнее, чем испачканная соусом моя.

— Я думал об этом. О нас… Ты могла приехать ко мне в гости на Рождество. Мы можем вместе подумать… У нас ведь есть еще девять дней есть.

Могла бы приехать к нему на Рождество? Почти через полгода?

От его слов мне снова становится больно. Наверное, потому что я знаю, каким решительным Максим может быть в стремлении добиться своей цели, а сейчас этой решительности не вижу. Вжимаюсь в вешалки сильнее с риском быть погребенной под свалившейся пуховой кучей и обнимаю себя руками. Слезы высыхают, в легких и груди становится пусто и холодно. Я знаю, что со мной. Это все Бен Аффлек, подаривший Дженнифер сказку, отравил меня своим романтизмом. Вот и я тоже хочу сказочной сказки для себя, а не девять дней неизвестности, продляющих мою влюбленную агонию. А Максим уж слишком тянет в моих глазах на принца, чтобы соглашаться на скупую реальность.

— Мне нужно ложится спать, Максим, а тебе нужно идти. Не будет никаких девяти дней у нас с тобой. А на Новый год я к бабушке в Екатеринбург еду.

Максим выглядит так словно я получил пинок в солнечное сплетение: растерянно хлопает ресницами и трет ладонью грудь.

— Ни-ка…

Прежде чем он произнесет что-нибудь, от чего мое сердце с треском разорвется на лоскутки, я хватаюсь за ручку и распахиваю дверь:

— Просто уйди сейчас, хорошо?

Максим стоит на месте еще несколько секунд, после чего едва заметно кивает и делает шаг к выходу. Спотыкается о порог, что-то извиняюще бормочет по-английски и выходит, аккуратно прикрыв дверь.

А я оседаю под вешалкой и пуховики наконец, делают то, на что намекали давно: с шуршанием валятся мне на голову. Я сжимаю в ладони глянцевый синий рукав и, беззвучно всхлипнув, утыкаюсь в него носом. Я все сделала правильно.

Ника

— Вот вроде этот лысый чувак — древний как мамонт, а ниче такой, — говорит Леся, завороженно глядя в экран ноутбука, где Стэтхэм лупит какого-то бугая по морде. — Как думаешь, в пятьдесят хер еще стоит?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Пятидесяти мне еще не исполнилось, да и хера никогда не было.

Леся отрывает взгляд от монитора и смотрит на меня с подозрением.

— Эй, ты вообще на этой планете? Разговариваешь как-будто тебя наркотой накачали.

— Все нормально со мной. Просто я не хотела смотреть мордобой.

— Ага. Ты хотела посмотреть Хатико и утопить меня в слезах и соплях. Ладно, — она нажимает паузу и разворачивается ко мне. — хочешь пореветь, давай реви. Я и моя майка из «Манго» готовы.

— Не хочу я реветь, Лесь, — устало закатываю глаза, — Но и веселья от меня не жди, ладно?

— Стоп. А какой сегодня день?

— Четверг, пятнадцатое августа, — выговариваю ненавистную дату.

— Так вот почему сегодня ты зеленее, чем обычно, — голос Леси смягчается, переставая быть нарочито сварливым. — Он завтра уезжает.

— Да, — отвожу в сторону стремительно намокающие глаза. — В десять утра самолет.

— И что, за эти дни ни разу к тебе не приехал?

Я отрицательно мотаю головой и незаметно скрещиваю пальцы, потому что вру. За прошедшую неделю я трижды видела знакомый черный кабриолет из окна. Он стоял во дворе по несколько часов, а я каждый раз, глядя вниз, молилась голозадому купидону, чтобы его владелец ко мне поднялся. Как Ричард Гир к Джулии Робертс в Красотке. Максиму даже по пожарной лестнице карабкаться не нужно, достаточно и по обычной на четвертый этаж забежать и сказать: Ни-ка, я тебя люблю. Но нет, каждый раз он просто уезжал.

— Ник, — тихо зовет Леся, и я, натянув на лицо маску спокойствия, поднимаю глаза. — Мне жаль, что все вот так получилось.

От таких слов маске не удается продержаться на моем лице даже трех секунд, и я громко всхлипываю.

— Ну давай уже, пореви от души, — бормочет Леся и обнимает меня за плечи. — Че ты все в себе-то держишь.

— У тебя такая туалетная вода вонючая, — со слезами выдыхаю я, уткнувшись носом ей в майку. — Никогда больше ее не покупай.

— Ты мне сама ее подарила, — ласково говорит Леся, похлопывая меня по спине, — Ну ладно, больше не буду.

После пятиминутного срыва, я отлипаю от ее гостеприимного плеча, и умыв лицо холодной водой, возвращаюсь в кровать. Стэтхэм в одиночку при помощи кулаков укладывает сотню вооруженных до зубов бандитов, наступает тотальный хэппи-энд с титрами, а Леся захлопывает ноутбук и поднимается.

— Может, мне все-таки остаться у тебя, Ники?

— Ни за что, — шутливо кручу головой. — Ты закидываешь на меня ноги и воруешь одеяло.

— Будто бы с тобой спать удовольствие. Ты же храпишь хуже бульдожки.

— Иди давай. Тебя наверное Олег ждет.

— По четвергам у меня Камиль, — поправляет Леся, подхватывая сумку со стула. — А ты если что — звони в любой момент. Скину его с себя и приеду.

Когда дверь за ней захлопывается, я подхожу к зеркалу и пытаюсь улыбнуться. Выходит хреново, поэтому я пробую еще. И еще, до тех пор пока жалобная гримаса на моем лице не становится похожей на ухмылку маньяка-шизофреника. Ладно, потренируюсь завтра.

Время на настенных часах показывает только половину десятого вечера. Спать идти слишком рано, но я все равно иду. Сон стал моим главным спасением, стирая грани между днями, которые я провожу без него. На самом деле, у меня все не так уж и плохо: волосы причесаны, одежда чистая, и кофе я пью каждый день. А вчера мне какой-то симпатяга на БМВ пытался свой номер продиктовать. Я, конечно отказалась. Во-первых, я в Максима по уши влюблена, а во вторых, тачка у него красная.

«Хатико» я все же включаю и, уложив ноутбук на соседнюю подушку, разглядываю экран. Почему-то сегодня страдания верного японского пса меня не трогают. Очерствела я, что ли, за неделю.

А потом слышу это. Стук в дверь, от которого тело начинает колоть горячими иглами и трясти. Потому что я точно знаю, кого обнаружу по ту сторону.

Я сажусь на кровать и, закрыв глаза, отсчитываю до пяти, чтобы убедится, что при подъеме не шлепнусь в нервный обморок. Вроде порядок. Голова не кружится и не тошнит. Встаю и нетвердым шагом направляюсь в прихожую.

Дверь я открываю, не заглядывая в глазок. Для чего? Мое натертое восьмидневной разлукой сердце не может ошибаться.

Максим молча шагает за порог, и я не делаю попытки отшатнуться. А когда он перехватывает ладонью затылок и впивается губами в мой рот, я ему отвечаю. Пусть мир рухнет, но сейчас мне нужен его поцелуй. Также как нужны эти жадные прикосновения и горько-цитрусовый запах. Есть что-то правильное в традиции последнего желания приговоренного к смерти. Руки Максима, сдирающие с меня футболку — то самое желание.

Мои движения нетерпеливые и резкие, когда я расстегиваю ремень на его джинсах, его губы — требовательные и отчаянные. Мои, впрочем, тоже, ведь мне нужно украсть для себя как можно больше его вкуса.

Если у жизни и есть такая опция: выпасть из реальности, то сейчас я ей в полной мере пользуюсь. Становится неважно, что Максим улетает, а я остаюсь без него; неважно, что мои чувства к нему, очевидно, сильнее; и что когда он покинет мою квартиру, мне будет в тысячу раз больнее, чем было с утра. Сейчас я плаваю в одноразовом вакууме, где нет места мыслям и правильным поступкам. В этом вакууме я влюбленная и глупая. В нем я просто чувствую.

Мы тяжело дышим в унисон, не прекращая сеанса взаимного раздевания. Вернее, раздирания одежды друг на друге. Пятимся, спотыкаемся, натыкаемся на стены. Я ударяюсь спиной о дверь спальни и едва не падаю из-за шорт, застрявших в щиколотках, но Максим подхватывает мою талию и сваливает нас на кровать.

Его губы отрываются от моих впервые с той секунды, как он вошел, и мы встречаемся глазами. Тело на мне тяжелое и горячее, а эрекция грозиться оставить вечный слепок на животе. Было бы символично.

— Ты мне очень дорога, Ни-ка, — охрипшим голосом шепчет Максим, касаясь меня кончиком носа. — Я не знаю, что мне делать.

Помимо очков нужно было Джареду пририсовать беруши, чтобы не оглох, потому что в этот момент он входит в меня. Отвыкла я от такого размера за две недели. Из глаз текут слезы, потому что на этот раз его прибор умудрился дотянуться до сердца.

Я вонзаю ногти в напряженную спину и жмурюсь, чтобы спрятать свою слабость. Слишком много всего я чувствую, чтобы насухую справиться: каждая клетка накалена до предела, эмоции зашкаливают, возбуждение тоже.

— Царапай сильнее, — глухо требует Максим, глубокими толчками выбивая из меня воздух и новые слезы. — Не сдерживайся.

— Ты еще и мазохист, Кэп, — пытаюсь пошутить и от глубины проникновения захлебываюсь очередным стоном. Заставляет меня.

— Царапай.

Сильнее вдавливаю пальцы в твердые мышцы и удовлетворяю просьбу: рассекаю кожу ногтями, которые благодаря чудо-витаминам с IHerbs по крепости не уступают когтям Логана-Росомахи.

— Еще сильнее.

Царапаю я совсем не на шутку, но Максиму этого мало.

— Еще.

— Шрамы останутся, идиот, — перемещаю ладони на его шею и глажу короткие влажные волосы. Постригся.

— Хочу, чтобы остались.

В груди становится так тесно, что кажется еще немного, и сердце и легкие разорвутся. Может, потому что Максим такой тяжелый, но, скорее, от осознания того, что сейчас он чувствует то же, что чувствую я. Тоскует по мне в моем же присутствии.

Никогда не славилась сдержанностью и способностью хранить секреты, а потому когда распирающая сладость в животе становится знакомо невыносимой, признаюсь:

— Я тебя люблю.

Так, по крайней мере, будет честно. Любовь — не то, чего нужно стыдится, даже если это чувство неразделенное. Наверное, когда-нибудь я от него освобожусь, но пока оно со мной, не хочу прятать в себе. С человеком, которого любишь, хочется делить все самое ценное, а моя любовь к Максиму — самое лучшее, что у меня есть.

Максим заглядывает мне в глаза, за секунду сужая мой мир до расширенной черноты своего зрачка. Жаль, что самые сильные чувства в своей жизни я испытываю к человеку, который живет на другом конце земного шара.

Я рассыпаюсь на части вместе с отчаянием его поцелуя, обрушившегося на мои губы. Влажно и горячо становится везде: в глазах, во рту, в груди и между бедер. Между бедер, потому что Максим впервые кончает в меня без защиты. Надо не забыть про таблетки.

Мы оба дрожим, прислонившись друг к другу лбами. Одинаково тяжело дышим, деля прощальные глотки воздуха на двоих.

— Я что-нибудь придумаю, — беззвучно шепчет Максим. — Я обязательно что-нибудь придумаю, Бэмби.

Безумно хочется дать мечтательному журавлю расправить свои крылья и поверить, что у нас все может сложится. Что Максим и, правда, все придумает, и есть шанс сохранить то, что между нами. Вот только боюсь, что если безрассудно улечу в след за журавлем, то подбитая синица в моих руках окончательно сдохнет.

Поэтому я, не открывая глаз, глажу Максима по щекам и повторяю самую сложную фразу:

— Тебе надо уходить. Прямо сейчас.

Я не вижу его лица, а кивок согласия чувствую лбом. Раскаленная тяжесть тела покидает меня и, несмотря на то, что кожа покрыта горячим потом, в ту же секунду я промерзаю до костей. Слышу легкий шорох поднимаемых с пола вещей и бренчание пряжки, и когда убеждаюсь, что до момента прощания остается не больше тридцати секунд, открываю глаза и, закутавшись в простыню, встаю.

Максим уже в прихожей, наклонившись, зашнуровывает кроссовки. Сердце начинает надрывно ныть, недвусмысленно намекая, что главная боль ждет меня совсем скоро.

Выпрямившись, он пробегается пальцами по взъерошенным волосам и смотрит на меня. Был бы он пострашнее, не таким широкоплечим и высоким, возможно, мне было бы чуточку легче. Но нет, реальность не дает мне не единой поблажки. Максим красив до неприличия.

— Ни-ка, я…

Красивый, даже когда у него глаза красные.

— Хорошего полета, Максим, — одариваю его той самой ухмылкой шизофреника, которую тренировала пару часов назад. — Провожать я тебя не поеду. Надеюсь, ты сам все понимаешь.

Так мы и стоим, секунду, две, три, минуту, пока я не выдерживаю, и развернувшись, не убегаю в спальню. Плотно захлопываю дверь и закрываю ладонями уши, чтобы не слышать, как Максим уходит из моей жизни.

Максим

— Уже перестроился на Нью-йоркское время? — с ухмылкой спрашивает лицо бати в экране моего айфона. — В Москве вроде два ночи, разве нет?

— Мне не спится.

Тупо вот так звонить отцу, когда и сказать нечего. Вернее, сказать мне есть что, но слова отказываются покидать гортань, будто намертво прилипли к стенкам. Потому что, с какой стороны не посмотри, я все-таки мужик, а ныть о том, что окончательно запутался — это, вроде как, не по мужской части. При этом находиться с собой наедине тоже не получается: не могу избавиться от ощущения, что вся моя жизнь летит к чертям, а я со стороны просто за этим наблюдаю.

Лицо отца становится серьезным, и он делает знак кому-то рукой, прося оставить его одного.

— Ты не в настроении, как я погляжу, — замечает он, после того как раздается звук захлопывающейся двери. — От деда заразился?

— Дед по жизнерадостности всем нам фору даст. Ты и представить себе не можешь, как он на мясе повеселел.

— Рад за него, — усмехается отец. — Ну а с тобой что? Неужто вегетарианцем стал?

«Не вегетарианцем, а оленеводом», — подсказывает ЭмДжей.

Я машинально тру шею с попытке освободиться от спазма в горле. Блядь, почему чувства — это так сложно? С каких пор вообще все стало настолько сложно, что я испытываю потребность об этом поговорить?

— Я девушку встретил, пап.

Глаза бати весело вспыхивают и он, откинувшись на спинку рабочего кресла, знакомым жестом засовывает в рот зубочистку.

— Вляпался-таки в борщ. Вполне ожидаемо.

— Для меня — нет. Я не знаю, что делать.

— Макс, я с тобой как всегда, без соплей и по-взрослому, ладно? У тебя вылет через несколько часов, а через две недели начинается учеба. Выпускной год в университете, напомню. Знаю, что тебе непросто, но иногда нужно время и пространство, чтобы понять, что для тебя действительно важно. Поэтому прилетай домой, здесь все хорошо обдумаешь и сделаешь так, как по итогу решишь.

Ну а чего я ожидал? Все правильно батя говорит.

— Я тебя услышал, пап. Что-нибудь привезти? Водку, балалайку, пряники?

— Все самое лучшее из России я уже вывез. В общем, мы с мамой тебя ждем. Никита каждый день о тебе спрашивает.

Образ младшего брата заставляет меня улыбнуться впервые за последние две недели. А я, урод, на фоне Бэмби-ломки даже подарок ему купить забыл. Ладно, возьму Никиту с собой на концерт Фаррелла в следующем месяце.

— Не буду надолго от работы тебя отвлекать, пап. Через сутки увидимся.

Я отключаюсь и падаю головой на застеленную кровать. Я улетаю из России каждое лето, и никогда не испытывал ни тоски, ни сожаления. Словно покидаешь шумную вечеринку, на которой пообщался со всеми, с кем хотел, не беспокоясь, что можешь пропустить что-то важное, потому что на следующей неделе она повторится вновь.

Сейчас же я готов вывернуть карманы, чтобы диджей продолжал играть, а толпа не расходилась. По хер, конечно, на толпу. Главное, чтобы она осталась.

Отец прав. Он выложил кучу денег на мое образование и бросить в один момент все — это, как минимум, легкомысленно. О- ответственность. Я могу приехать в Америку и поддерживать связь с Бэмби: скайп, фейс-тайм, телефон, переписка; могу летать к ней каждые выходные, если она захочет. Проблема в том, что в этом я не уверен, захочет ли.

В Нью-Йорке у меня друзья, спортзал, футбольные тренировки, отец, беременная мама, Никита и сестренки. А еще озабоченные поклонники Саши, которые должны всегда помнить, что они на прицеле ее злого старшего брата. В Москве — дед, фирма и Ни-ка, которая вчера сказала, что любит меня.

Бэмби любит меня, а я не знаю, что делать. Я стремительно отупел до состояния бревна.

По традиции в аэропорт меня вызывается проводить дед. Я выхожу из подъезда сумкой и на секунду прикрываю глаза, по-тупому(ну так я же тупой) надеясь, что когда снова их открою, то увижу Бэмби, которая, передумав, решила поехать в аэропорт, и я смогу всю дорогу держать ее за руку.

Глаза я уже открыл, но Бэмби не вижу. Вместо нее из машины вылезает дед, а из глубины салона машет рукой улыбающаяся Люба. Не пришла, как и сказала. Гордый олень.

Ноги вязнут в асфальте словно в густом болоте, в груди снова печет, но резкий голос деда возвращает меня в трезвую реальность.

— Хреново выглядишь, Максим. Заболел что ли? Мог бы до дома дотерпеть, чтобы дочь мне мозги не выносила.

И, правда, отрезвляет.

— Не выспался просто, — пожимаю деду руку и иду к багажнику, чтобы погрузить сумку. — В самолете отосплюсь.

— Ты никак опять в бизнес-класс билет взял, мажор заморский? — несется ворчливое мне в спину.

— В него.

— В двадцать три и экономом можно летать.

Захлопнув багажник, я загружаюсь на переднее сидение и приветствую молчаливого водителя Михаила.

— Ника очень хотела тебя проводить, но у нее не получилось, — говорит с заднего дивана жена деда.

Все что я могу — это кивнуть и уставится в окно.

По мере того как гелендваген набирает скорость, пейзажи за окном меняются. Мелькают разноцветные фасады, деревья, лица прохожих, рыжие куртки рабочих, в сотый раз перекладывающих брусчатку. С каждой новой секундой картина ускользающей Москвы теряет краски и становится серой, даже не смотря на яркое солнце. Дальтонизм у меня развивается, не иначе.

— Ладно, Максим, — говорит дед в зале аэропорта, во второй раз за утро пожимая мне руку. — Приземлишься — позвони, а не как в прошлый раз.

— Позвоню, — киваю и по традиции его обнимаю. Хороший дед мужик.

— Люба, — поворачиваюсь к матери Ни-ки, — ваши пироги с мясом были супер. Спасибо за все. И извините меня, если я что-то не так сделал.

— Да ну брось, Максим, — дедовская жена по-доброму улыбается и трогает мое плечо. — Что ты мог сделать не так?

Я все сделал не так.

— Береги себя. И помни, что я, Игорь и Ника всегда рады видеть тебя.

— Запомню.

Хорошая у деда жена.

Одарив провожающий дуэт прощальной улыбкой, я поднимаю с пола сумку и иду к дверям досмотра. Упрямое желание обернуться зудит в груди и в шее, но я блокирую его напряжением плечевых мышц. Хватит надеяться.

Тетка на досмотре решает, что сканер не дает стопроцентной гарантии от угрозы терроризма и начинает по старинке меня щупать. Возможно, я ей понравился. Когда ее руки принимаются за мою задницу, от неожиданности теряю концентрацию, и голова машинально поворачивается в сторону выхода. От увиденного сердце меняется местами с легкими, и теперь стучит где-то в глотке, а дышать я и вовсе не могу. Бэмби стоит всего в пятнадцати метрах от меня, за стоп линией дверей предполетного досмотра. В той самой тельняшке, полоски которой я когда-то считал; растрепанная и красивая до треска в ширинке. Смотрит на меня и, обхватив руками плечи, отчаянно ревет.

— Можете проходить, молодой человек, — долетает откуда-то издалека.

Нет, не могу. В левой половине груди ноет, словно невидимый канат натянули до предела. Второй его конец — у Бэмби. Сделаю хоть шаг назад — сердце пробьет грудину и шмякнется на пол бесполезным пульсирующий куском мяса. И можно сколько угодно себя успокаивать, что как только я вернусь домой в Нью-Йорк, то подумаю и решу, как будет лучше. Что никуда Ни-ка не денется. Денется. Она же красивая как миллионы солнц, и таких глаз, как у нее, нет больше ни у кого на земле. Что, если по дороге из аэропорта ей встретится какой-нибудь суслик или автогонщик? Будет рядом с ней вместо меня, каждый день говорить ей то, что должен был сказать я. Водить в кино, лопать с ней пиццу и заниматься крышесносным сексом. Проживать жизнь, которую должен проживать я вместе с ней. Украдет мое счастье, которое я сам проебал.

Я задерживаю дыхание и делаю маленький шаг назад: заплаканные голубые глаза отдаляются, а грудь обжигает острая боль. По-другому и быть не может, потому что я ее люблю. Давно и недавно. Кажется, что целую жизнь. Скоропалительный дальтонизм, невидимые канаты, призрачные дожди и избирательная импотенция — верные признаки. А еще то, что все эти девять дней без нее я тихо подыхал.

— Проходите, молодой человек, — раздается уже более настойчивое. — Вы людей задерживаете.

— Мне обратно нужно, — не глядя на тетку, делаю шаг к рамкам.

— Отсюда пройти нельзя, — возникает передо мной особо непреклонное лицо мужика в форме, — Нужно обойти.

Только в фильмах бывает эффектно и красиво. Когда под нарастающие звуки романтичной баллады служащие аэропорта улыбаются прозревшему герою и любезно пропускают к возлюбленной. Хера с два. Нужно обойти.

А Бэмби, тем временем, может не дождаться и уехать.

Ну, в общем, я срываюсь с места и бегу. Футбольные тренировки сейчас приходятся очень кстати. Был бы тренер рядом — зафиксировал бы мой личный рекорд скорости. Коридор, налево, дверь, еще один коридор, прямо, прямо и теперь направо. Гребаный лабиринт.

Наконец, я выбегаю в зал и быстро оглядываюсь. В принципе, по хер, если сейчас я Бэмби не найду — никуда она уже от меня не денется. Но хочется, конечно, найти именно сейчас. Ведь я изголодавшийся по ней торчок — а она моя ванильно-жасминовая наркота.

Спустя долгих секунд сканирования снующих туда-сюда людей, возле автомата с водой и прочей требухой я, наконец, нахожу взглядом бело-синие полоски. Бэмби стоит в объятиях Любы, которая гладит ее по спине, а рядом с ними свирепым конвоем возвышается дед. По лицу его видно: встретил бы меня сейчас — убил бы. Что ж, будет у него такая возможность.

Я дохожу до семейного монумента скорби за двадцать три секунды. Я знаю это, потому что все это время мысленно считал. Двадцать четыре… Люба смотрит на меня поверх Никиной головы. Двадцать пять… Дед издает ворчливое рычание и закатывает глаза.

— Сказочный ты долбоеб, Максим. Сказал же, билеты бери в эконом.

Двадцать шесть… Время перестает существовать, потому что Ни-ка ко мне оборачивается.

Ника

Я лишаюсь дара речи и просто растерянно глазею на стоящего передо мной Максима, пока слезы продолжают по инерции катиться по щекам. Не получается у меня быстро сложить картину. Он ведь досмотр прошел, а оттуда, как известно, не возвращаются. Вернее, возвращаются, но только в концовках сопливых мелодрам. Может, забыл что-нибудь? Паспорт, наушники, пакет с мамиными пирогами?

И выглядит Максим странно: дышит тяжело, словно только бежал, зрачки расширены, лицо напряженное.

— Мы, наверное, с Игорем пойдем кофе взять, да, Игорь? — раздается сзади мамин голос. — Пойдем, пусть дети посекретничают.

— Я, может, послушать хочу. А то у меня дочь пятерых так насекретничала. И помои шереметьевские я терпеть не могу.

— Тогда чай с мятой и мелиссой поищем, — не сдается мама. — Пойдем-пойдем, Игореш.

Судя по удаляющемуся ворчанию, они все же уходят, и способность разговаривать постепенно ко мне возвращается.

— Ты чего… делаешь… здесь? — смотрю на вышитый логотип на футболке Максима, потому что мне становится стыдно за свой зареванный вид. — Ты вроде водкой должен в дюти-фри сейчас тариться.

Его взгляд я чувствую на лице также отчетливо, как если бы он водил по нему пальцем.

— Я сегодня никуда не лечу.

В голове начинают звучать вступительные аккорды It must have been love(композиция группы Roxette, саундтрек к Красотке-прим. автора) путая мысли, и я невольно вцепляюсь в бахрому наспех натянутых джинсовых шорт, словно они могут помочь удержаться в реальности.

— Почему не летишь?

— Потому что контрабандист из меня получился херовый, и потому что канаты мешают.

От удивления я поднимаю глаза, встречаясь искрящейся темно-зеленой радужкой в обрамлении густых ресниц. Это сленг, что ли, какой-то? О чем он говорит?

— Какие еще канаты? — мой голос тихий и глухой. Сутки непрекращающихся слез все же не проходят даром.

Максим касается ладонью левой половины груди и дергает губы в тихой улыбке.

— Канаты, которые вот здесь.

Roxette прибавляет громкость, а солнечный свет надежды в отсыревшей груди расцветает так, что начинает слепить. Он на сердце сейчас указывает? Подразумевает то, что я хочу, чтобы он подразумевал?

— Я не совсем понимаю, что ты хочешь сказать, Максим, — деловито втягиваю в нос жидкие остатки недавней истерики. Женская интуиция безошибочно подсказывает, что сейчас преимущество на моей стороне, и я могу позволить себе побыть заносчивой стервой.

— Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой, Бэмби, — Максим шагает ко мне, так теперь помимо того, чтобы удерживать себя от желания намертво вцепится руками в его шею, мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ты живешь в Нью — Йорке, а я в Москве, — продолжаю дерзко испытывать судьбу. — Утопично, ты так не считаешь?

— Нет, не считаю. Потому что ты сказала, что любишь меня. А я люблю тебя. Я просто охуеть как люблю тебя, Ни-ка. Главные производные сошлись, а остальное — решаемые обстоятельства.

Мари Фредрикссон(солистка Roxette — прим. автора) берет самую высокую ноту, а я как оглушенная смотрю на Максима, который, не моргая, смотрит на меня. Как будто не он только что произнес то самое слово на букву «Л», которое я так долго мечтала от него услышать. Которое отчаялась услышать, успев смириться с тем, что любовная карьера в моей жизни не задалась.

Он остался сказать, что любит меня, что ли? Профакал ради этого билет в Нью-Йорк? Скосплеил старика Ричарда Гира?

— А что будет дальше, Максим? — задаю свой финальный вопрос, мысленно умоляя, чтобы он ответил правильно. Чувствую себя работодателем, который всей душой болеет за понравившегося кандидата.

— Будет все, что ты захочешь, Бэмби, — скалится Кэп, — Подоконник, стремянка, походы в кино, знакомство с родителями… планов у меня на тебя куча. Не хочу тебя преждевременно пугать.

«Вы приняты! — счастливо пищит внутренний голос. — Договор о найме составлен сроком на восемьдесят пять лет и расторжению не подлежит»

— Ты хорошо подумал, Максим? — мой голос начинает дрожать, а глаза снова намокают. Потому что я уже сдалась, а сейчас все так прекрасно…потому что вот она, моя та самая сказка. И потому что Кэп только что подтвердил звание принца. — Обратного пути не будет, а ты еще можешь успеть на самолет.

Лицо Максима озаряется моей самой любимой улыбкой, от которой у него появляются ямочки, а у меня исчезают трусы. Кладет руку мне на талию и, прижавшись ко мне лбом, заглядывает в глаза.

— По хер на самолет, Бэмби. Я уже успел.

Гас

— Разомни мне ноги, Гас, — хнычет Слава, состроив лицо в жалобную кошачью мордочку. — Затекли, ну просто сил нет.

С каждой новой беременностью у жены свои причуды. С Максом были утки и кабачки, с Сашей — индийские сериалы, с Машей она испытывала потребность делать мне минет дважды в день(замечательное было время), с Никитой ей непременно хотелось какую-то не выговариваемую русскую крупу, которую посылками доставлял папа Карло, а теперь вот круглосуточно необходим массаж ног. Я уже массажиста-тайца пытался в трехмесячное ножное рабство взять, но Слава отказывается — тайские руки не годятся, нужны непременно мои американские.

Я присаживаюсь рядом с ней на диван и, взяв в руку ступню, начинаю разминать. Слава довольно урчит, гладит живот и начинает постанывать, от чего у меня немедленно встает. Вроде столько лет вместе, а я хочу ее как будто мы и недели не прожили. Лучшие решения в моей жизни: выучить русский гимн и жениться.

— Матрешка, — нависаю над ней, расстегивая молнию на джинсах. — Устроишь мне свидание с будущим сыном?

— Ты такой извращенец, Гас, — фыркает жена с насмешкой и похотью во взгляде. Конечно, она устроит. Беременная Слава — это грязная Слава. — Как ты вообще в глаза нашим детям смотришь после такого?

— Никто из них до сих пор не жаловался.

Слава обхватывает меня ногами и, замерев, с паникой в голосе уточняет:

— Так, а где дети?

Правильный вопрос. Когда их у тебя четыре, нужно всегда быть начеку. Забудешь кого-нибудь — потом год придется водить к психологу. Слава до сих пор считает, что Макс страдает от гиперсексуальности, потому что в два года зашел к нам в спальню и увидел, как мы занимаемся сексом. Это чушь, конечно. Просто Макс — мой мальчик.

— Саша на свидании, Маша и Никита в школе. А Макс наверное, занимается сейчас тем же, чем собираемся заняться мы.

— Надеюсь, он презервативами пользуется, — ворчит Слава, расстегивая пуговицы на моей рубашке. — Мне еще рано становится бабушкой.

— Ты будешь очень красивой и молодой бабушкой, матрешка. Да и Нику, напомню, ты великодушно в семью приняла.

— Ничего против нее не имею, но пусть дети доучатся сначала.

— Макс умный парень и сам все понимает. Я за него спокоен. И ты должна больше ему доверять. А теперь раздвигай ноги. Папа Гас хочет сказать «привет» малышу Алексу.

«Привет» мне сказать не удается, потому что в этот момент мой мобильный на столе начинает горланить русской песней «Буратино», которую установила Саша. Она означает, что папа Карло решил осчастливить меня своей кислой рожей и ворчанием.

— Любимый тесть звонит, — усмехается Слава, отпуская ворот моей рубашки. — Надо ответить.

Со вздохом одергиваю задравшийся подол жены и встаю с дивана.

— Твой отец как чувствует, когда момент испортить.

— Когда вы двое признаете, что обожаете друг друга? У вас же настоящий двадцатилетний броманс.

— Никогда, — беру со стола телефон и принимаю вызов. Мог бы по старинке аудио-вызовом отделаться. Нет же, прогрессивный старик по Фейс-Тайм звонит.

— Не отвлекаю? — гаркает лицо Папы Карло с экрана. — Ну даже если и так, ничего страшного — отвлечешься.

Слава тихо хихикает на диване и строит скорбные рожицы. Еще бы, не ей он звонит раз в неделю.

— Я ты соскучился, погляжу? Извини, твои болячки обсуждать времени сегодня нет.

— Ты чего несешь, индюк улыбчивый? Игорь Жданов поздоровее вас, америкосов, будет.

— Хотел чего? — уточняю со вздохом и поправляю неудобно расположившийся стояк в джинсах.

— О внуке о своем поговорить хотел.

— О сыне моем, ты имеешь в виду?

— О Максиме, — рявкает тот. Ревнивый черт. — И о любви его нечаянной. Ты пока там баксы зарабатываешь, я тут о счастье молодых подумал. Не хрен им как говно в проруби туда-сюда мотаться. Одна как зомби вечно с телефоном на расстается, второй деньги на билеты в бизнес-класс просаживает. Прямо несчастные Ромео и Джульетта. В общем, я Максиму место в программе по обмену студентов выбил в нашем МГУ, а то на эту возню мочи больше смотреть нет.

— Заботливый ты, какой. Прямо не дед, а настоящий отец. Опоздал ты немного, правда. Я для Ники место в Нью-Йоркском в деканом обговорил. Может со следующего месяца переводиться.

Краем глаза ловлю изумленный взгляд Славы, которой я еще не успел об этом рассказать, и беззвучно поясняю: «Потом».

— Это с чего же ты взял, что Ника захочет в вашей бургерной учится? Ты к себе весь русский генофонд перетащить решил, что ли? Дочь мою увез, теперь Любину?

Старика становится немного жалко, а я уже более примирительно поясняю:

— Не ворчи, папа Карло. Сам знаешь, у нас образование круче будет.

В общем, зря я его пожалел, потому что уже в следующую секунду едва не глохну от всплеска оскорбленного патриотизма.

— Ты чушь-то не пори! Лучше у него. Вы поэтому кадры наши воруете, янки завистливые? Потому что у вас лучше?

На этом я решаю завязывать, чтобы не вступать в многочасовую полемику на тему величия России и никчемности США, и скромно заключаю.

— Я тебя услышал, папуля. В любом случае решать будут Максим и Ника. Сегодня они к нам на ужин приходят, там все и обсудим.

Папа Карло даже не прощается, до того он возмущен.

*************

— Своди Нику в тот русский ресторан, Макс, — с энтузиазмом предлагает Никита. — Там борщ еще вкуснее, чем у бабули Ирины.

Девушка Макса улыбается ему в ответ, и мой средний сын краснеет. Сильно он от своего старшего брата отличается. Макс в его возрасте уже бы подмигнул и в свою комнату пойти предложил.

— Совет на будущее, бро — не пытайся удивить русскую девчонку борщом, — хмыкает Максим и собственнически целует свою голубоглазую соседку по столу в висок. Наблюдать за ним одно удовольствие. Такой свободолюбивый кобель бегал еще несколько месяцев назад, и вдруг стал стопроцентным русским каблуком. Ну точно мои гены.

— Макс, Ника, — подает голос Слава, и пять пар глаз мгновенно устремляются на нее. — Учебный год длинный, расстояние между Нью-Йорком и Москвой тоже, поэтому папа с дедом Игорем хотят предложить вам кое-что.

— Есть программы по обмену студентами, — Это уже я вступаю. Мы со Славой частенько работаем слаженным родительским дуэтом. — Между МГУ и Нью-Йоркским университетом такие тоже имеются. Поэтому чтобы не мучить себя перелетами и не пропускать учебу, предлагаем одному из вас вступить в такую программу до конца учебного года. Либо ты Ника, — смотрю на порозовевшую девушку сына, — можешь переехать в Нью-Йорк до конца учебного года. Либо ты, Макс, можешь поехать в Москву и несколько месяцев обучаться там. Выпускные экзамены сдавать разумеется будешь здесь. С жильем проблем, у вас, к счастью нет, тут о вас родители позаботились. Остальное решать вам.

Макс в удивлении морщит лоб и начинает улыбаться. Пора бы свыкнуться с мыслью, как повезло ему с отцом. Ника вообще выглядит так словно сейчас кинется мне на шею. Это она зря. Моей пузатой мегере может это не понравится. Вообще, девчонка на вид хорошая. Чем-то матрешку двадцатилетней давности напоминает. Вроде и напоминает, но все равно другая. Потому что второй такой, как моя жена больше нет.

— Пап, мам, — сын переводит взгляд с меня на Славу. Конечно, он выберет Нью-Йоркский. Любой бы выбрал. — Я, наверное, в Москву поеду.

Блядь, вот это удивил. Я аж селедкой под шубой поперхнулся.

— Мы конечно с Ни-кой все еще раз обсудим, но пока так. Там я и за фирмой смогу присматривать, и деда своим присутствием порадую. Я же вроде как его наследник и он меня обожает.

— И меня обожает, — скромно подает голос Маша.

— Ой, да он всех обожает, — фыркает Саша. — Каждый вечер меня фотографиями ремонта закидывает. Намекает, что в гости нас ждет. Давай, Макс, едь в Москву. А машину мне свою отдашь — она мне так идет.

Дети начинают по обыкновению пререкаться, а я поворачиваюсь к Славе. Она тихо вздыхает и понимающе мне улыбается.

— Пусть едет, Гас. Нас тут много, а там папа один с Любой.

Конечно, пусть. Макс уже взрослый, да и мне стакан воды подавать не нужно. Пока есть возможность, буду поддерживать сына в любом начинании.