В Марину Соколову были влюблены если не половина парней на курсе, то треть – точно. И Артур Астахов не стал исключением. Да как тут станешь, когда она так прекрасна?

Её смех красивее самой дивной мелодии, её походка – воплощение природной грации, её тёмные глаза – утонуть можно. Когда она взмахивала длиннющими ресницами, у бедного Артура останавливалось сердце. Богиня!

Это удивительно, но ничуть, ни на йоту, не портили её умопомрачительную красоту и женственность ни короткая стрижка под хулиганистого мальчишку, ни драные джинсы, ни кеды, ни извечные толстовки. Облачись она хоть в камуфляж и берцы, и всё равно с такими глазами, с такой улыбкой останется всех милее.

Но иногда он всё же представлял её в коротеньком белом сарафане, таком, на тонких бретельках (в рекламе видел) и изящных босоножках. И чтобы она шла к нему навстречу, и лёгкий ветер развевал подол, чуть обнажая стройные ноги.

От этих фантазий Артур буквально выпадал из реальности, в которой, увы, ему ничего не светило. Причин тому несколько, но главная: она его не воспринимала всерьёз.

Нет, сначала Соколова его просто не замечала, целых два года в упор не видела, а потом…

Уж лучше бы не было этого потом. Когда она его не замечала, хоть надежда была…

Впервые Артур увидел Соколову два года назад, в октябре, на посвящении в студенты.

И впервые же тогда возблагодарил мать, которая волевым решением сунула его в этот вуз на факультет иностранных языков.

Английский он знал неплохо в рамках школьной программы, но связывать с ним жизнь не хотел.

Однако мать, будучи директором огромного комбината, привыкла командовать везде и всюду. К тому же за образование платила она. А тут уж, по её словам, кто платит, тот и песни заказывает.

Артур вяло потрепыхался, но подчинился. Что ещё оставалось?

На посвящение он тогда даже идти не хотел. Думал – что он там забыл? Ну, вручат им студенческие билеты, ну речь декан толкнёт торжественную, а потом ведь детский сад начнётся. Все эти концерты самодеятельные, дурацкие конкурсы, глупые шутки… – ну кому это интересно?

Так что намеревался получить свою корочку и незаметно слинять.

Посвящение проходило в актовом зале, ради этого дела даже пары отменили. Всех первокурсников рассадили на первых рядах и вызывали на сцену по группам. Хоботов, декан, раскатистым басом приглашал:

– Сто первая… сто вторая… сто третья…

Вот тогда, когда дюжина студенток из сто третьей группы, взошли на сцену, Артур и увидел Марину.

Она в те дни ещё носила косички чуть ниже плеч, а по случаю надела и юбку, строгую, прямую, как у учительницы. Зато блузка – нежно-розовая с рукавами-фонариками – сводила эту строгость на нет. Да ещё и две косички, которые забавно подпрыгивали, когда она поворачивала голову.

Её одногруппницы и одногруппники неуклюже и застенчиво топтались на сцене, а Марина держалась настолько естественно, будто сцена – её дом родной.

Сам он, когда Хоботов пригласил его, сто девятую группу, шёл с трудом, точно ноги стали вдруг ватными.

А после вручения остался и на концерт, и на конкурсы, и с удовольствием сидел бы дальше, да всё закончилось и все разошлись.

Вот с того дня и началась его болезненная любовь к Соколовой. Хотя это сейчас он так мучается, а первое время наоборот пребывал в какой-то полуэйфории.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На первом и втором курсе они с Соколовой учились в разных группах, но зато на одном потоке. Поэтому иногда встречались на лекциях. Ну и конечно, между парами – в холле, в коридорах, на лестнице, в столовой. И каждая мимолётная встреча для Артура становилась праздником.

Расписание её группы Артур знал лучше, чем собственное. Иногда даже путался и забредал к ним в аудиторию. Во всяком случае, минимум дважды так было, и оба раза он столбенел на пороге, пытаясь сообразить, что не так. И соображал с трудом, потому что при ней почему-то сразу ужасно глупел и цепенел.

Но зато те дни, когда выпадали совместные лекции, Артур любил всей душой. Посещал их прилежно, ни одной за два года не пропустил.

Правда слова преподавателя едва воспринимал. Никак не получалось у него обращать внимание на что-то ещё, когда в поле зрения находилась Марина. Все органы чувств обострялись моментально до предела, но реагировали только на неё. Вот она повернулась, вот что-то шепнула на ухо одногруппнице, вот улыбнулась…

Если бы он умел слагать стихи, он бы посвятил ей целую поэму, если бы природа наградила его музыкальными способностями, он бы сочинил чудесную песню, если бы умел писать портреты, запечатлел бы её тонкий профиль на холсте и любовался бы, и любовался… Но, увы, таких талантов у Артура Астахова не имелось.

Два года он безмолвно любил Соколову, не решаясь подойти к ней даже мысленно. Потому что такие, как она, таких, как он, увы, не замечают. Она красивая, яркая, необыкновенная и немножко дерзкая, а он – даже сказать особо нечего. Просто парень, просто студент.

Хотя, справедливости ради, он вовсе не урод. А некоторые назвали бы его очень даже симпатичным. Но, во-первых, красота не главное достоинство настоящего мужчины.

А, во-вторых, его красота была совсем не такая, какая обычно привлекает женщин. Тонкие черты, светлые кудри, небесная лазурь в глазах. И весь он элегантный, утончённый, изящный, точно принц эльфов. Одногруппницы ласково звали его Артурчиком, опекали, даже любили, но не так, не страстно, а как младшего брата.

Хотя «так» ему и не надо было. «Так» он хотел только с Мариной. Но она была недосягаема.

Дважды недосягаема. Потому что помимо всего прочего, Марину почти постоянно сопровождал её брат. А вот уж с кем- с кем, но с Андреем Соколовым никто связываться не хотел. Высоченный, здоровый, косая сажень в плечах, он любого мог в бараний рог согнуть. И особенно сурово он оберегал свою сестру.

Был случай, когда он одного чересчур назойливого её поклонника отправил в нокаут. Правда и сам потом чуть не вылетел из института. Родители поклонника даже грозились тюрьмой.

Но подключился декан Хоботов: Соколова нельзя отчислять, он идёт на красный диплом, он учится по направлению от государства как сирота, да, он, в конце концов, и есть круглый сирота.

И это правда, у Марины и Андрея не было ни родных, ни близких. Может, поэтому он и стерёг её как ванпанчмен, не подпуская к ней никого из местных кавалеров. Возил её в институт и из института на своём мотоцикле. Ну и в течение дня бдил.

Впрочем, и сама Марина вполне могла постоять за себя. Тех, кто всё же пытались за ней приударить, она отсекала резко и бескомпромиссно. А особо самонадеянных и назойливых могла жестоко обсмеять.

Так что все пути к ней были заказаны…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На третьем курсе, когда пришло время выбирать второй язык в придачу к основному английскому, Артуру неожиданно подфартило: и он, и Марина выбрали один и тот же – французский. Он – просто наобум, а она, как выяснилось позже, обожала французский кинематограф.

И оба оказались в одной группе. Когда Артур увидел список групп, вывешенный на стенде возле деканата, то глазам поверить не мог. И даже ничуть не смутило, что теперь он в новой группе – единственный парень.

Парней вообще на их факультете было раз в пять меньше, чем девчонок. А те, что были на курсе, подались изучить китайский и японский. И пусть. Так даже лучше.

Первое время Артур пребывал в эйфории. Это же то, о чём он два года мечтал – беспрепятственно видеть её каждый день, слышать её голос, иметь возможность поговорить и, может быть, даже надеяться на что-то большее…

Это что-то большее Артур рисовал в воображении каждый вечер. Иногда увлекался настолько, что выпадал из реальности и с трудом возвращался обратно. А порой так смелел в фантазиях, что самому потом делалось стыдно.

Однако счастливым Артур чувствовал себя недолго. Любить Соколову на расстоянии было, оказывается, легче.

Раньше он, конечно, тоже томился и ждал совместные лекции, но поскольку виделись они всё же не часто, то она оставалась просто мечтой, прекрасной и несбыточной. И как-то получалось у него разделять мечту и повседневную жизнь. Он не сходил с ума, не грезил ежечасно, он чем-то занимался, ел, спал, готовился к семинарам, в общем, жил вполне нормальной жизнью.

Теперь же мечта незаметно переросла почти в одержимость. На парах Артур ничего не соображал и пока выезжал исключительно на уже сложившейся репутации прилежного студента. Рядом с ней он изнемогал от жгучего, удушливого волнения. Вечерами не мог ни есть, ни спокойно заниматься обыденными делами. Ночами терзался бессонницей.

Но хуже всего – выходные. Вот где мука. Целых два дня без неё казались невыносимыми, сродни абстинентному синдрому.

«Я схожу с ума», – сокрушался Артур, чувствуя себя совершенно больным. Но ничего с собой поделать не мог.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поначалу они совсем не общались. Артур до дрожи боялся подойти к Соколовой. Не мог даже поздороваться при встрече – язык деревенел, а сердце начинало неистово колотиться где-то у самого горла. Поэтому, завидев её, он тотчас отворачивался. Зато потом, в течение пары, украдкой пожирал её глазами.

Первое время Марина как будто ничего не замечала: ни его смятения, ни потаённых взглядов, ни самого Артура. Это, может, и обидно, но он хоть как-то тогда мог дышать...

Однако позже она стала то и дело подлавливать его взгляды.

Бывало, заходит Соколова в аудиторию за пару минут до начала пары, как обычно, а он её уже заранее слышит по шагам, узнает по голосу, и сразу же отворачивается к окну. Лишь бы она не засекла, как щёки опаляет стыдливый румянец. А на неё он ещё насмотрится во время занятия.

Но насмотреться не получалось. Стоило ему взглянуть на Соколову, и она, как чувствовала, тотчас оглядывалась, чем повергала его в ещё большее смущение.

А однажды зашла в аудиторию, как всегда незадолго до начала пары, поздоровалась с девчонками, обменялась дежурными фразами, а потом вдруг отчётливо произнесла: «Привет, Артур».

Внутри что-то ёкнуло и оборвалось. Это она ему? Она?! И ему?!

Он обернулся, ошалело взглянул на неё и, слава богу, сумел всё же выдавить сиплое: «Привет». И опять отвернулся, сил выдержать её взгляд не нашлось.

За окном простирался старенький сквер, утопавший в багрянце и золоте. За два месяца Артур изучил этот пейзаж от и до, каждую скамейку, каждый фонарный столб, но тут перед глазами всё поплыло жёлтыми, красными, бурыми пятнами...

А потом, уже дома он всё думал и думал: почему Марина с ним поздоровалась? И что это – просто вежливость или нечто особенное? Ну, конечно, просто вежливость! Это ведь обычное дело – здороваться с одногруппниками.

Для неё – обычное, а для него – событие. И как же хотелось, чтобы это что-нибудь означало! Сердце трепетало, но благоразумие брало верх.

«Размечтался, глупец, – говорил себе Артур. – Кто я и кто она!».

Но к себе Артур был всё же не очень объективен. И на него обращали внимание некоторые, та же староста, Зина Шарова, просто он не замечал чужих тоскующих глаз. Вообще ничьих глаз он не замечал, кроме Марины.

Следующее «событие» случилось в пятницу, в конце октября. А началось с того, что Артур проспал и опоздал в институт. Впервые.

А всё потому что мать уехала в командировку, и никто его не разбудил. Не то чтобы Артур так уж любил поспать, просто ночами не мог подолгу уснуть и поэтому затем тяжело просыпался.

Но при матери в кровати не поваляешься, она торопилась сама и торопила его, потому что у неё с утра много дел, всякие встречи, планёрки, собрания, а ей ещё надо было завезти сына в институт.

А тут вдруг её нет, в доме тишина, никто не кричит: «Подъём!», никто не подгоняет… Артур продрал глаза на два часа позже обычного, а потом ещё и добирался своим ходом. Но не поехать совсем он не мог. Ему надо было хоть раз увидеть её перед выходными.

В институт он примчался посреди третьей пары. Бегло взглянул на расписание в холле, проверил – нет ли изменений. Нет. Грамматика у Карнауховой в пятьсот пятой аудитории.

Карнаухова-язва, это знал каждый. Любой другой предпочёл бы вообще не ходить, потому что за опоздание она могла потом изводить несчастного насмешками до конца пары. Но желание увидеть Соколову было в сто крат сильнее страха быть осмеянным, и Артур, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел на пятый этаж. Свернул в коридор, но вдруг его окликнули по имени. Причём окликнули её голосом.

Но это ведь не может быть правдой!

Однако он обернулся и действительно увидел Марину. Она сидела на низеньком подоконнике в конце коридора, почти незаметная за кадками с фикусами, монстерой и ещё какой-то пышной зеленью.

Он сглотнул. На деревянных ногах подошёл ближе. Сердце от волнения, казалось, вот-вот выскочит через горло.

– Привет, – первой поздоровалась она.

– Привет, – ответил Артур, досадуя, что голос прозвучал как-то глухо и надтреснуто.

– Опоздал?

Артур, глядя на неё во все глаза, кивнул.

– На английский идёшь?

Снова кивнул.

– Не боишься, что Карнаухова тебя живьём съест?

Чёртов язык не слушался, и голос мог опять подвести. Да и что тут ответить? Про Карнаухову он вообще не думает. Так что Артур счёл за лучшее пожать плечами, мол, чего там бояться.

Марина улыбнулась, так просто и искренне, что его затопило щемящей нежностью. Ну, какая же она необыкновенная! Какая красивая и женственная!

– Ну, ладно, – всё с той же светлой улыбкой промолвила Марина. – Иди, смельчак. Удачи. Надеюсь, Карнаухова тебя не сильно покусает.

Артур послушался, а что ему оставалось? На негнущихся ногах развернулся и, тяжело ступая, направился к нужной аудитории, проклиная свою нерешительность.

Ну почему он такой? Вот что ему мешало сказать как-нибудь так же запросто: да ну эту Карнаухову с её грамматикой. Пойдём лучше в буфет? Да, ради неё он и в буфет пошёл бы, хотя брезговал общепитом. Ну ладно, мог бы просто постоять с ней рядом, поболтать о том о сём.

Карнаухова, кстати, его почти и не трогала, ну, к нему вообще преподаватели благоволили. Но сейчас для Артура это мало что значило.

Он раз за разом прокручивал в голове недавний эпизод, запоздало придумывал остроумные ответы, смешные шутки, ненавязчивые комплименты, которые мог бы ей сказать, но, увы, не сказал…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В тот день Марина тоже опоздала на занятия, но тому виной был ранний визит их квартирной хозяйки.

Они с Андреем снимали однушку неподалёку от института. Квартирка была тесная, неухоженная, с минимумом старой мебели, гудящими кранами и въевшимся в стены запахом лекарств.

И хозяйка – честная пенсионерка, как она сама себя называла, – была довольно противная. Всюду совала свой нос и постоянно наведывалась во внеурочный час с проверкой. Но зато квартирка обходилась им дёшево, плюс – до института пять минут неторопливым шагом.

Но в этот раз хозяйка заявилась не просто не вовремя, она ещё и отказала им в дальнейшей аренде. Сослалась на внука, который вырос и которому требуется отдельное жильё.

– До конца месяца поживите, – разрешила честная пенсионерка, – раз уж у вас уплочено.

– Оплачено, – на автомате поправила Марина.

Хозяйка обиженно поджала губы, затем ещё раз повторила, что в следующую пятницу придёт за ключами и наконец ушла.

За неделю им с братом требовалось найти новое жильё. Причём как-то самим, потому что оплачивать бешеную комиссию агентства было попросту нечем.

Андрей, конечно, подрабатывал где только можно, пытаясь без ущерба совмещать эти подработки с учёбой, но денег катастрофически не хватало.

– Ничего, – успокоил он Марину. – Что-нибудь найдём и получше.

На грамматику Марина не пошла, потому что и так расстроенная, а для того, чтобы выдерживать нападки Карнауховой требовались стальные нервы.

Она притулилась на подоконнике в конце коридора. Пока идёт пара, можно было пошерстить сайты с объявлениями.

Её внимание привлёк шум на лестнице, кто-то нёсся по ступеням, как на пожар. Вскоре в коридор вывернул её одногруппник. Артур Астахов.

Он был забавный этот Артур. Может, и не красавец, но довольно смазливый и явно богатенький, судя по шмоткам, по последнему айфону, по мерседесу, на котором утром его привозили в институт. Такие девочкам обычно нравятся. Особенно если они ещё и обаятельно наглеют.

А вот Марину, наоборот, подобный тип парней отталкивал. Может, что-то с ней не так. Может, сказалось не самое радужное детство, проведённое в доме скупой и сварливой опекунши. Но от самодовольных и самовлюблённых пижонов её просто с души воротило.

Этот же был не такой. Во-первых, молчун. Никогда не красовался, не пытался понравиться. А, во-вторых, что самое удивительное, оставался равнодушен к девчонкам.

Староста, Зинка Шарова уж и так, и этак к нему подступалась, но он как будто ничего не замечал. Девчонки, хихикая, даже шептались между собой: может он не той ориентации? Вон как следит за собой. Или, может, он вообще мизогинист?

Марина невольно стала за ним наблюдать и обнаружила, что бука-одногруппник явно её избегал. Даже самое обычное «привет» выдавливал из себя через силу. Неужто и вправду ненавидит женщин? Почему-то это забавляло. Иной раз она даже беззлобно поддразнивала его – хотела как-нибудь расшевелить, а то чего он вечно такой замкнутый и равнодушный.

Но нет, позже Марина стала замечать, что этот молчун Артур тоже на неё поглядывает украдкой. Эти его взгляды её веселили и в то же время вызывали странное чувство. Всякий раз, когда он, пойманный врасплох, поспешно отворачивался, в груди разливалось приятное и чуть щекотное тепло. Кажется, ей эти переглядывания нравились…

Или не только переглядывания?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Со съёмным жильём дела обстояли совсем туго. Как будто владельцы квартир вдруг сговорились и разом взвинтили цены.

– Может, на общежитие напишем заявление? – предложила Марина брату.

– Я жил в нашей общаге, пока ты не поступила, помнишь? Так вот тебе я такого счастья не пожелаю.

– Да ну брось, я же не сахарная. На время только, потом найдём что-нибудь другое.

Андрей взглянул на неё серьёзно и так же серьёзно произнёс:

– Тебе учиться надо. В общаге это проблематично, уж поверь. Да и вообще, с моими ночными сменами это не вариант. Там двери закрывают на ночь, придётся потом до утра куковать.

Но удача им всё же улыбнулась, буквально в последний день. Сокурсник Андрея сосватал им свою дальнюю родственницу, которая за сущие гроши сдавала комнату в малосемейке.

Правда, жилище было, прямо сказать, не фонтан.

– Ничего, – не унывал Андрей, – побелим, покрасим, обои переклеим. Будет нормально.

Ремонтом занимались сами в выходные и когда выпадали свободные вечера. Иногда помогали сокрусники Андрея. Так что через месяц комнату стало не узнать.

– Молодцы мы с тобой, Маринка. Теперь можно и новоселье замутить, – предложил Андрей. – Вот сдадим только сессию.

***

Решили позвать ребят из группы Андрея и девчонок – одногруппниц Марины. Однако она в последний момент пригласила и Артура.

– Пойдём с нами окончание сессии отмечать, – обронила она как бы походя, столкнувшись с ним возле раздевалки.

Зачем позвала? Она и сама толком не знала. Просто зацепила вдруг эта его отчуждённость непонятная. Обычно парни липли, надоедали с глупыми шутками. А этот даже не поздоровается первым.

А ведь она нравится ему, это чувствовалось, но тем не менее он не то что не делал никаких попыток познакомиться поближе, но и, кажется, сторонился её. И даже когда она сама с ним заговаривала, он отвечал сухо, односложно, явно нехотя. Буркнет и сразу уходит.

Марина недоумевала. Может, чутье обманывает и вовсе она ему не нравится? Но зачем он тогда так смотрит? Нет, она однозначно нравится ему. Тогда что?

Догадка осенила внезапно. Может, он считает, что она не его поля ягода? Не ровня ему? Слишком проста, слишком бедна. Это у него гардероб из всяких модных домов Италии и Франции, а они с Андреем выбирают что попрактичнее и подешевле.

Конечно, в молодости на это многим плевать, но, может, именно он – сноб?

Вспомнилось вдруг, как недавно перед парой преподаватель попросила Артура стереть с доски. Тот перевёл глаза на тряпку и аж побледнел. Лицо его при этом выражало такую брезгливость, будто эту тряпку ему предложили съесть. Доску он всё же вымыл со страдальческим видом и тут же вылетел из аудитории, наверняка, мыть руки с мылом. Тогда это казалось смешным, а сейчас вдруг сделалось грустно.

И всё же Марина его позвала. Артур на мгновение опешил, сглотнул, потом отвернулся и, не глядя на неё, буркнул, что постарается прийти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Студенческие вечеринки – это совершенно не то, что привлекало Артура.

В подобных мероприятиях он пока ни разу не участвовал, но по чужим рассказам имел представление. Одногруппницы не раз обсуждали всякие подробности, кто что и как делал «по пьяни», и это его ужасало.

Впрочем, один раз наблюдал и воочию – когда заехал в институтское общежитие к одногруппнику, чтобы вернуть случайно прихваченную книгу. Увиденное произвело на него неизгладимое впечатление. И это ощущение, будто побывал в клоаке, осталось у него до сих пор.

Потому все приглашения затусить он отвергал с ходу.

Он бы и сейчас не согласился, будь это кто другой, а не она. Но с ней он готов идти куда угодно. Просто побыть рядом с Мариной – уже счастье, хотя и не особо понял, куда и к кому придётся ехать. Без разницы, в общем-то.

Ничего такого в планах Артур не держал – всего лишь вдоволь насмотреться на все грядущие каникулы. А если повезет, то, может, удастся наконец заполучить её фото. Хотя бы одно.

Вообще-то, у него имелось несколько фотографий Марины в памяти телефона, но их он сделал издали, где она боком или со спины, а хотелось такую, чтобы было видно лицо, глаза, улыбку. И эта вечеринка давала такой шанс. Ведь одногруппницы всегда после гулянок, смеясь, рассматривали фотки.

На деле место оказалось не настолько ужасным, каким помнилось ему общежитие, но тоже далеко не фонтан. Тесная каморка, куда набилось куча народу. Всё какое-то убогое, допотопное. Народ галдел, орал, хохотал. И пил водку.

Артур сел в самый угол, в веселье он не участвовал, а только наблюдал за Мариной. До чего же она красива, замирало его сердце.

Она тоже время от времени поглядывала в его сторону и улыбалась, потом вдруг поднялась, обошла стол и села рядом с ним. Артуру казалось, что комната перед глазами покачнулась и поплыла. А пульс забарабанил так, что в его стуке на несколько секунд потонули и гвалт, и крики, и хохот.

– Тебе скучно? – спросила Марина.

Он мотнул головой.

– А почему ты ничего не ешь и не пьёшь?

Почему он не ест? Артур бросил взгляд на стол, где посередине стояла чугунная сковорода с жареной картошкой, а на нескольких тарелках лежали солёные огурцы, какие-то, наверное, грибы, квашеная капуста, докторская колбаса, накромсанная толстыми кружками.

Гости говорили «У! Какой пир!», а Артур, с детства приученный даже дома обходиться ножом и вилкой, думал: «Какой кошмар». Есть толпой из общей сковородки он бы смог разве что под пытками.

Но Марина ждала ответа. Сказать ей правду, что ему это претит, он не мог – невежливо. Поэтому просто пожал плечами. Но Марина не согласилась.

– Нет, Артур, так дело не пойдёт. Не хочешь водку, давай со мной вина?

Ну как ей откажешь? Артур бы, наверное, и яду из её рук выпил с блаженной улыбкой на устах. Зажмурившись, опустошил стакан. Затем ещё один. Или не один? Артур со счёта сбился.

Опыта возлияния он не имел ровным счётом никакого. И тут сразу же захмелел.

И надо же – робости как не бывало. Язык, который постоянно его предавал, становясь деревянным в присутствии Марины, сейчас молотил без устали. Речь текла рекой. Слова и целые цветистые фразы давались ему легко и просто. И вообще всё вдруг стало нипочём. Он даже осмелел настолько, что обнял её за плечи и, кажется, пытался чмокнуть в щёчку. Это он уже плохо помнил. А что было потом – не помнил вовсе.

Но и этой малости ему хватило, чтобы на следующее утро, вспомнив, похолодеть от ужаса. Как он мог?! Да он же теперь в глаза ей не посмеет взглянуть.

Фотографии, конечно, потом были – скинула староста, удружила. После них ему стало ещё во сто крат хуже, потому что фотки оказались такие, что уж лучше бы их вовсе не было.

Какой же он там был ужасный. Рубашка нараспашку, улыбка во весь рот наиглупейшая, а глаза вообще косые. Зато кадры с Мариной удалось раздобыть, хоть какая-то радость.

Она, наоборот, на всех снимках казалась чем-то очень удручённой. Наверное, ей тоже не понравилась такая разнузданная гулянка, решил Артур.

Хорошо, что после этой злосчастной вечеринки начались каникулы.

Была надежда, что за две недели его позор забудется, и чувство стыда утихнет. Надежда надеждой, но каникулы он провёл в жесточайшей хандре.

Мать допытывалась, что не так. Предлагала поехать в Церматт, покататься на лыжах, подышать альпийским воздухом. Но Артуру не хотелось никуда. Его терзали стыд и тоска. И неизвестно – что больше...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Однако всё рано или поздно забывается.

Правда, как оказалось, не всеми. Одногруппницы над ним больше не подтрунивали, зато Марина резко изменила отношение к Артуру. Она вдруг стала холодна и колюча. А порой и откровенно язвила, стараясь уколоть его побольнее.

Чаще всего она его демонстративно не замечала, а уж если обращала своё внимание, то непременно говорила что-нибудь типа: «Не запыли костюмчик». Ну, конечно, ходить на учебу при параде, оказывается, чистое пижонство. Или «Не надорвись» – это когда по просьбе физрука Артур перетаскивал в спортзале маты. И ещё шмоточником его однажды назвала. А если он приезжал или уезжал на машине матери при ней, она непременно смотрела на него не то с насмешкой, не то с презрением.

Артур ничего не понимал.

Почему она так? Ни он первый, ни он последний, кого забирают на дорогих тачках. Уж с дюжину мажоров на их факультете точно наберётся. Почему она только Артура высмеивает? И главное, с чего вдруг так внезапно, ведь нормально же всё было. Улыбалась раньше, здоровалась, а теперь-то что? Да и вообще, разве он виноват, что его родители не бедствуют?

Артур решительно не понимал Марину. Не понимал и страшно мучился.

Каждый день превращался в ад. Видеть, как голубые, точно весеннее небо, глаза обращаются в холодную сталь при взгляде на него, как любимые губы презрительно изгибаются – казалось пыткой.

Лишь изредка во время лекций он ловил на себе её взгляд, странный взгляд, от которого щемило в груди. А не видеть Марину – ещё мучительнее. Но хуже всего были ночи, когда Артур оказывался со всеми этими думами один на один…

***

Но ведь неспроста же она так, думал Артур. Значит, надо поговорить с ней. Надо всё выяснить. Только вот как? Стоило ему подойти к ней, Марина либо отворачивалась демонстративно, либо отпускала колкость.

Близился международный женский праздник. И на него Артур возлагал все свои надежды. Заранее приготовил подарок: два билета на балет Парижской оперы. Она ведь любит французский кинематограф, сама столько раз говорила. Значит, и французский театр должен ей понравиться. Тем более это не абы что, а легендарный «Комеди Франсез». Уникальные гастроли. Бомарше. "Женитьба Фигаро". Классика, ей не может не понравиться. И билеты достать было не просто, пришлось мать просить.

Но Марина подарок не приняла. Увидела на билетах цену и аж потемнела лицом. Сжала губы и сунула их ему обратно.

Артуру, казалось, что он уже балансирует на грани отчаяния.

Но однажды, в конце апреля, Марина спасла его. То есть спас Андрей, брат Марины, но по её просьбе.

Мать тогда не смогла за ним заехать, и Артур после занятий отправился на остановку своим ходом. Чтобы срезать путь, шёл дворами. Там-то его и окружили трое – далеко не богатыри, но всё же трое! Потребовали сигаретку.

– Я не курю, – буркнул, холодея, Артур, наслышанный про подобный банальный подкат и про то, что за этим обычно следует.

– Ууу, такой большой и «не курю»… Непорядок.

На него наступали, и мысли судорожно заметались, что делать? Бежать – это как-то стыдно. Кричать о помощи – ещё стыднее. Драться – это уметь надо. Стоять столбом, наверное, глупо.

Один из них сделал резкий выпад правой, но Артур чудом успел увернуться. Второй – Артур и не заметил – обошёл его со спины и пребольно ударил в поясницу. Как ещё на ногах удержался!

Хотя видно было, что парни только разыгрываются. В полную силу ещё не бьют, забавляются пока. Может, и правда бежать? Он сроду никогда не дрался, а тут, против троих… Но его уже окружили.

– Эй вы, – вдруг услышал он за спиной знакомый до боли голос. – Отстаньте от него!

Вот теперь он действительно испугался. Глупая! Они же и её могут обидеть. Его побьют, да и ладно, а если тронут её… Нет, он не позволит.

– Ух ты, какая тёлочка, – прогнусавил один.

– Зачётная. Я бы вдул, – подхватил второй.

– Не подходите к ней! Марина! Уходи скорее! Беги! – Артур рванул к ней, но его подсекли, и он грохнулся наземь. И тут же услышал:

– Марин, что за фигня тут творится? Я ж тебе сказал – подожди пару сек. Куда помчалась?

– Андрей! – надрывно воскликнула Марина. – Это же Артур, мой одногруппник. Видишь, к нему пристают… Спаси же его!

Андрей вальяжно подошёл и вклинился меж ними. Высоченный, здоровый, суровый.

– Что за гоп-стоп средь бела дня?

– Какой гоп-стоп? Мы просто сигаретку хотели у паренька стрельнуть, – заюлил первый.

– Я сейчас тебе в глаз стрельну. Валите отсюда, а сигаретки свои надо иметь.

Троица всё поняла и удалилась.

– Спасибо, – поблагодарил Артур, отряхивая брюки. Повернулся к Марине, она стояла чуть в стороне.

– Спасибо, Марина, – прошептал. Голос от избытка чувств перехватило.

Но на этом счастье и закончилось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Марина больше не нервничала. Наоборот, вновь нацепила маску Снежной королевы, смерила его ледяным взглядом и насмешливо произнесла:

– Такие люди и по подворотням ходят. Не боишься изгваздать свои брючки от Армани?

– Бриони, – на автомате поправил сразу погрустневший Артур.

– Да плевать. Лучше попроси папочку с мамочкой, чтобы снова забирали тебя, а то в следующий раз мимо пройдём.

– Я и не просил вступаться, – вспыхнул Артур.

Андрей наблюдал за их перепалкой молча, с лёгкой улыбкой на губах. Потом обнял сестру за плечи и потянул за собой:

– Всё, пошли давай, колючка.

Артур поплёлся к остановке за ними следом, но вдруг в нём взыграла дикая смесь из обиды,  недоумения, пережитого стресса, мимолётной, но оглушительной радости. И весь этот микс подстегнул его к решительным действиям.

В два шага он их догнал и обогнал. Поймал её за локоть. Марина руку выдернула, но остановилась. Андрей удивлённо вздёрнул брови, но пока не вмешивался. Видно было, что происходящее его забавляет. Впрочем, в таком состоянии для Артура и грозный братец не преграда.

– Марина, я не понимаю, что я тебе плохого сделал? Ты ведь нормальная была, так почему ты ведёшь себя теперь как… – Артур осёкся. Сглотнул. И уже спокойнее продолжил: – Ты можешь хотя бы объяснить, чем я тебя обидел?

Марина в первый миг растерялась. Потом, прищурившись, процедила:

– Ничем. Иди гуляй.

– Тогда в чём дело? – настаивал Артур.

– Да ни в чём. Просто терпеть не могу таких, как ты. Богатеньких, изнеженных, обласканных. Живут на всём готовеньком с самого детства, жизни не знают, всём им даётся на блюдечке с голубой каёмочкой, а чуть что – сразу «фи». Посмотри на себя. Разве ты мужчина? Ни черта подобного! Вот он, – Марина кивнула на своего брата, – мужчина. А ты… весь такой холёный-лощёный маменькин сынок. Вот ты кто. Ты вообще держал в руках что-нибудь тяжелее ложки? Ты, лично ты, заработал хоть копейку в своей жизни? Что ты вообще из себя представляешь? Ни-че-го. И ещё смеешь кривиться…

Артур мало что понял из её гневной тирады, кроме того, что Марина не считает его мужчиной. И это его попросту убило.

Не раз и не два Артур прокручивал в уме её слова. И всё-таки что-то не сходилось. Каким бы Марина его ни считала, он ведь и раньше таким был, а она ему при этом улыбалась…

Нет, всё началось именно после той вечеринки.

Может, он там что-нибудь вытворил, о чём не помнит? Так-то он много чего не помнит.

Ужасно не хотелось заговаривать с одногруппницами о том вечере, но раз собственная память подвела – пришлось.

Староста Зина Шарова всегда относилась к нему хорошо, у неё Артур и решил узнать, не было ли чего. Попросил её задержаться в кабинете после пары.

Зина с готовностью откликнулась на его просьбу. Зато Марина послала ему испепеляющий взгляд, выходя из аудитории.

– Слушаю тебя, – с еле заметной улыбкой промолвила Зина, затворив дверь, чтобы шум из коридора им не мешал.

Артур потёр переносицу. Как сформулировать-то свой вопрос? Не спрашивать же: почему Соколова его вдруг так невзлюбила. В конце концов нашёлся:

– Слушай, Зин, а ты не помнишь, я ничего такого не делал ну… на той вечеринке... ну, по случаю окончания зимней сессии?

Зина растерянно сморгнула. Улыбка сошла с лица.

– Да вроде ничего особенного. Напился и уснул.

– Странно, – нахмурился Артур.

– Почему? – не поняла Зина.

– Да так. Просто… Марина Соколова на меня после той вечеринки до сих пор злится, а за что – ума не приложу.

– А-а-а, да, точно, – протянула староста. – Ты там сказанул что-то такое… мол, есть тебе со всеми вместе противно. И ещё... зачем, мол, собрались в такой халупе, когда можно было в нормальном кафе посидеть. А это же их с Андреем комната…

Артур ошарашенно уставился на Зину.

– Я?! Да ну! Не мог я такого сказать!

Шарова пожала плечами.

– Ну, может, не дословно, но смысл такой. Я сама слышала. Маринка тогда и рассердилась.

Вот и приплыли. Почему он не знал, что гуляли они у Соколовых? Потому что он вообще ничего о ней не знает? А как узнавать-то? Не расспрашивать же. Ну вот только краем уха как-то слышал, что они без родителей росли, у какой-то тётки в затрапезном городишке, а здесь снимают квартиру рядом с институтом. Ну да, точно. Марина сама и говорила, что живёт в двух шагах. А гуляли они у чёрта на рогах.

– Она же где-то близко отсюда живёт, а мы где тогда были… вообще же где-то на окраине...

– Так ведь они переехали как раз тогда. Вот мы и отмечали сессию и новоселье в одном флаконе.

Что же получается? Он оскорбил Марину? Она пригласила его к себе в гости, а он повёл себя как неблагодарная скотина? И так вдруг стыдно стало, что аж накатила тошнота.

Та комната уже забылась, но ощущение убогости Артур смутно помнил, особенно после родительских-то апартаментов. И сковородку с картошкой, общую на всех, тоже помнил. Но в любом случае, как он мог оказаться таким хамом? Как мог он проявить подобную беспардонность?! Это ведь вообще ему не свойственно!

Завтра же надо извиниться перед Мариной, пусть и с опозданием в четыре месяца, решил Артур.

***

А на следующий день Марина рассказывала на перемене во всеуслышание, как три дистрофика поймали Артура, и если бы не её брат, Андрей, остались бы от козлика рожки да ножки. И не просто рассказывала, а откровенно высмеивала. Девчонки ухохатывались, даже Зина Шарова смущённо подхихикивала.

А Артуру было больно.

Нет, извинения тут не помогут, понял он. Хотя всё же подошёл после пар и извинился. И был ожидаемо отправлен куда подальше.

И это её «ты не мужчина» так и свербело в голове.

И вот что ему делать? Из дома уйти, поселиться в такой же халупе и одеваться дёшево и неопрятно, чтобы Марина перестала считать его обласканным маменькиным сынком?

«Ну, раз так, уйду, – решил Артур. – Вот сдам летнюю сессию и уйду. Сниму квартиру или комнату. Найду работу. Буду жить самостоятельно».

Сообщил он матери о своём решении заранее. Затем вытерпел, не дрогнув, мамину истерику, не спасовал перед её гневом, не соблазнился на всякие подарки, которые она ему посулила, если останется. И, в конце концов, сумел убедить мать, что так будет лучше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И правда, сразу после летней сессии Артур снял скромную однушку. Мать порывалась сама поучаствовать в этом деле, даже нашла отличные варианты, само собой, все рядышком с родным домом.

Но сам так сам. И Артур стоически отмёл мамину помощь.

Отдыхать тоже не поехал. Работу искал.

Мать всё ждала, что любимое чадо перебесится, но чадо наоборот вошло во вкус. С работой, правда, не сразу срослось.

По неопытности Артур вёлся на каждое объявление, потом еле оттуда ноги уносил: то ему навязывали сначала купить пилюли от всех болезней, а потом их бегать продавать по какой захочет цене, и всё что сверху – ему в карман. То предлагали ходить по квартирам с огромной сумкой, набитой всякой всячиной вроде утюгов и миксеров – ну и тоже продавать. Много всего было.

Но наконец ему неслыханно подфартило. Взяли его на радио. Поначалу он просто зачитывал коротенькие рекламные объявления. Понравился. Взяли погоду читать. Голос у Артура был приятный, дикция чёткая, артикуляция правильная, и с орфоэпией проблем не наблюдалось.

Ему тоже неожиданно пришлась по душе эта работа. Коллектив там подобрался дружный, весёлый, творческий. Так что лето выдалось насыщенное. За два месяца Артур прямо физически чувствовал себя возмужавшим, внутренне, конечно.

Единственное, что омрачало радость – скучал он сильно, порой аж невмоготу становилось. Ну хоть бы раз, мельком встретить бы Марину! Но нет.

Хотя от девчонок он слышал, что Марина в городе, никуда не уехала на лето и тоже, кажется, нашла работу. Интересно, кем?

***

Осенью увольняться Артур не стал, хоть и планировал изначально работать только на время летних каникул. Однако втянулся, и эти эфиры, записи, вечный драйв, постоянный тонус – всё это незаметно стало неотъемлемой частью его жизни.

Так что, решил Артур, будет совмещать – некоторые же совмещают, например, брат Марины. Да и учились они теперь со второй смены, а запись на радио у него аж в шесть утра.

Однако с началом учебного года стало понятно, что ничего не изменилось… для Марины. Она всё так же оставалась холодна, неприступна, ну и порой вставляла шпильки.

Артур, конечно, страдал, но оправдывал её: Марина же не знает, что он уже самостоятельный!

И ведь не подойдешь же и не скажешь: «Привет, а я теперь живу один и ещё работаю». Это как-то тупо. Приходилось молча терпеть.

Правда однажды во время записи вышли накладки, и он опоздал на первую пару. Преподаватель полюбопытствовал, почему он опоздал. Артур сказал как есть: задержали на работе. А сам тайком следил за реакцией Марины. Та удивилась в первый миг, а потом… хмыкнула.

После семинара Марина насмешливо спросила при всех:

– А что, мама урезала содержание?

Артур посмотрел на неё, но ничего отвечать не стал. Ну что он, препираться с ней, что ли, будет?

– И кем же ты, бедный, теперь трудишься? – не отсутпала Марина.

– Артур, между прочим, диктор на радио, – вклинилась Зина Шарова. Кто её только просил!

– Диктор? – усмехнулась Марина. – Ну да, языком трепать, это не мешки ворочать.

Она явно ещё что-то хотела сказать и явно что-то ехидное, но встретилась с Артуром взглядом и осеклась, отвернулась, ушла.

Артур тоже разозлился. Ну сколько ещё можно цепляться? Сказала тоже – языком трепать!

Знала бы она, что если запись в шесть утра, то вставать приходится в четыре, потому что в пять тебя уже ждёт машина, что работа в оперативных условиях крайне сложна, потому что требуется невероятная концентрация, чтобы соблюдать необходимые ритм, тембр и эмфатические акценты. И чтобы чётко, не сбиваясь и не натужно произносить даже трудновыговариваемые слова. И чтобы «играть» голосом, поскольку различные модуляции делают речь выразительнее. А ещё надо уметь правильно дышать диафрагмой, поскольку всякие паузы, чтобы вдохнуть посреди длинной фразы, недопустимы.

Да много всего! Но для Марины, поди, всё это ерунда и мелочь. В её глазах, наверное, почётно у токарного станка стоять или строить мосты. Вот это, по её мысли, наверняка дело настоящего мужчины.

Артур совсем отчаялся, и внутри всё уже изболелось, но ни забыть, ни разлюбить её не получалось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В пятницу в студии царило оживление на грани хаоса. Рекламщики насели на директора – Юру. Юрия Борисовича вообще-то, но его все панибратски звали Юрой за добродушный нрав.

Просились, чтобы отпустил на два дня на Байкал, точнее, в лес, за кедровыми орехами.

Кто-то с кем-то подменялся, всё ещё больше путалось и усложнялось, и от всех этих временных пертурбаций директор психовал. Поскольку он – человек устоявшегося порядка и любое «не по плану» для него – маленькая личная катастрофа. Так что не хотел он никого никуда отпускать.

Но Паша Шергин, креативный менеджер, умел уламывать. Вообще, уникальный он человек, Артур искренне им восхищался. Дар убеждения у того был в крови. Паша интуитивно чувствовал, на какие точки надо давить и всегда получал желаемое.

Скажем, надо ему денег перехватить, а среди коллег сложилось мнение, что Паша долги возвращает очень неохотно, поэтому ему предпочитали не одалживать.

Вот он и начинал издалека: «Пусти пожить на пару-тройку дней?».

Человек пугался, ибо такой гость реально хуже татарина.

А Паша тут же предлагал более щадящую альтернативу: «Ну, или одолжи тогда, я где-нибудь перекантуюсь». Естественно, при таком раскладе ему занимали, даже самые прижимистые.

Вот и теперь он успокоил расстроенных рекламщиков: "Спокойно, народ. Сейчас пойду к Юре и договорюсь".

И правда, всё так обставил, что директор не просто их отпустил на субботу-воскресенье, но ещё и дозволил взять микроавтобус компании. Правда, поставил условие: за такую царскую щедрость привезти и ему кедровых шишек. И ему наобещали, конечно же, целый мешок.

Артур не думал ехать ни в какой лес, ни за какими шишками, он вообще походы не любил. Лес, насекомые всякие, фу.

Но это же Паша, от него не отвертишься. И главное, понимал, что этот чёртов манипулятор рассчитал так: как не выпить-то в лесу? Да ещё такой компанией, одни мужики, жёны далеко, свобода. Но если пить, кто потом повезет? А Артур не пьёт.

И всё равно не смог отказать. Вот и пришлось Артуру в такие редкие, как праздник, выходные, тащиться куда-то с мужиками, которые вроде и рекламщики, работники сферы интеллектуальной, а с виду и по манерам – люмпены во всей красе.

***

Выехали с утра и через час уже были в Листвянке. Там и оставили микроавтобус, на платной парковке придорожного отеля.

Артуру никогда не нравилась Листвянка. Он вообще недоумевал, кто придумал разбить здесь посёлок. На этом участке трасса шла вдоль Байкала. Сразу за леерным ограждением – узкая полоска каменистого берега и вода. С другой стороны дороги – крутой, высокий взъём. Огромный такой холм, покрытый кедрачом и соснами, и промеж деревьев тут и там торчали домишки, которые со стороны казались жучками, карабкающимися вверх.

Они прошли километров пять вдоль дороги, а затем начали восхождение в гору. Взбирались долго, тяжело, до тех пор, пока не скрылись из виду и дома, и озеро.

Наконец остановились на небольшом плато.

– Разобьём палатку здесь, – распорядился Паша.

Мужики сгрузили вещи, развели костерок, соорудили мангал, и пошло-поехало: шашлык, разговоры, водочка.

Артур затосковал. Наелся он быстро, пить он не пил, общаться со стремительно напивающимися коллегами было противно, гулять по лесу – тоже не хотелось. Находился уже по горам вдоволь, да и заблудиться опасался. Вот и сидел на поваленном бревне, одинокий и грустный.

Хорошо ещё додумался взять с собой айпод. Воткнул наушники, закрыл глаза и как будто отгородился от потока матов и дурных выходок пьяных рекламщиков. Можно и помечтать. А мечталось, конечно, о Соколовой.

Где она сейчас, интересно? Чем занимается? О чём думает? Да отдыхает, наверное, как все нормальные люди, вздохнул Артур. Что ещё делать пятничным вечером?

Откуда ему было знать, что Марина как раз таки по выходным и работала. Потому что именно на эти дни приходился наибольший наплыв интуристов, желающих познакомиться с местными красотами и достопримечательностями. Но Артур даже и не знал, что Марина подрабатывает гидом.

Вскоре пьяная возня улеглась, и мужики забылись сном.

Артур занырнул в спальник и тоже попытался уснуть. Но куда там!

Во-первых, из восьми, наверное, семеро храпели. На все лады. Кто булькал, кто рычал, а кто выводил пронзительные рулады.

Во-вторых, пришла подлая мысль, что в спальник может заползти какое-нибудь насекомое, а то и змея. Он не знал наверняка, водятся ли тут змеи, но лес же! И покоя как не бывало. А под утро Артур так вообще продрог, аж зубы клацали.

Первым проснулся Паша Шергин и тут же поднял всех. Такие, как Паша, в принципе не переносят, чтобы кто-то спал, когда сами уже встали.

Мужики тяжело, кряхтя и матерясь, вытряхивались из спальников. Трясущимися руками искали, что бы выпить. Проклинали всё вокруг.

Один Паша выглядел бодрячком. Но вскоре озадачился:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Мужики, а где колуны?

Колунами, как понял Артур, Паша называл внушительных размеров палки с одним утолщённым концом, вроде биты, которыми мужики собирались колотить кедры, чтобы сыпались шишки.

– Блииин, что у меня со щекой? – отозвался Гена, оператор, у которого на скуле расплылся нехилый такой синяк. – Я что, вчера упал?

Артур видел, как вечером, напившись, мужики устроили шуточный бой на этих самых битах, как Паша огрел Гену, правда, совсем вскользь и ненароком. Но тот взвыл на всю тайгу. Потом озверел, стал кидаться на Пашу, грозился в ответ пробить башку. И Шергин, от греха подальше, сам же унёс свои колуны неизвестно куда. Спрятал и, очевидно, забыл.

– Не, так не годится. Где колуны-то? – не унимался Паша. – Чем кедрач трясти будем?

– А может, ну их к едрене фене, эти шишки?

– И правда, что-то голова раскалывается. Мочи нет.

– Ага, Паш, поехали домой?

– Да вы чего? – возмутился Паша. – А Юре мы что скажем? Шишки кончились?

– И то верно, вони потом не оберёшься. Еще и за бензин казённый высчитает. С этого жмота станется.

Мужики порыскали там-сям. Тщетно. Потом Паша уставился на притихшего Артура, тот даже напрягся, пытаясь угадать, какие ещё мысли народились у этого безумного артификатора.

И точно, уже через пару секунд Шергин воскликнул:

– Мужики! Идея! К черту колуны! Вот же бревно! Берём его с двух сторон, разбегаемся и ударяем по кедру. Помните, как в старину тараном крепости брали? Ну, вот так же. Вон, чуть ниже я приметил хороший кедр. Здоровый такой. Разочек шарахнем как следует, соберём шишки и домой. Быстро и эффективно.

– Ты – гений! – подхватили идею мужики. А следом подхватили и бревно, на котором вчера коротал вечер Артур.

Первым поставили Артура, потому что он не пил, а значит, рука крепка, прицелы не сбиты. Остальные встали по четверо с каждой стороны.

– Наша цель – вон тот кедр! – скомандовал Паша. – Поехали!

И… побежали.

Прицелы, чёрт возьми! Артур почувствовал, что бревно как-то само повело в сторону, и уже невозможно было выровнять траекторию.

Мимо кедра они промчались с отборным матом. И дальше понеслись под горку. Но сбросить бревно на ходу не могли – боялись. Еще и инерция эта проклятая с ускорением! Они мчались всё быстрее и быстрее, и становилось всё страшнее и страшнее. Бежали уже с такой скоростью, что ветер в ушах свистел, кусты больно хлестали, раздирали одежду, царапали щёки. Мысли отключились, осталась одна паника.

Бежали и не могли остановиться. Бежали и орали. Орали истошно, как никогда в жизни. Причём орали все: и Артур, и восемь здоровых, бывалых мужиков. И их голоса слились в один жуткий раскатистый рёв.

Каким-то немыслимым чудом они умудрились не впечататься ни в одно дерево. Впереди уже синел Байкал. И Артура пронзило: сейчас они вылетят на трассу. И даже если им повезёт, и никакая машина их не собьёт, то затем они наверняка проломят леерное ограждение и сверзнутся в озеро.

Суббота выдалась насыщенная. Марину отправили сопровождать на Байкал группу туристов-американцев. Те, как дети, любовались по дороге видами из окон и радостно галдели.

Водитель провёз их чуть подальше от Листвянки, припарковал ярко-желтый микроавтобус на обочине, у самого ограждения, и все пассажиры вышли взглянуть воочию на легендарное озеро.

– Look here. You can see a well-known Shaman-stone. There is an ancient legend*… – начала Марина заученный текст, да так и замерла на полуслове.

Перед её изумленным взором открылось странное действо. Американцы тоже перестали радостно галдеть и ошалело уставились в сторону леса, откуда вдруг с диким ором выбежала толпа мужиков с бревном в руках и понеслась прямо на них.

Туристы – врассыпную. Водитель тоже быстро сориентировался, пулей выскочил из машины и бегом прочь. И Марина отбежала бы, но остолбенела от шока.

Бешеные мужики наметились явно на их автобус. И всё с тем же оглушительным воплем взяли его на абордаж.

Раздался грохот, скрип, треск, звон разбитого стекла, стон покорёженного металла. И желтый фирменный микроавтобус завалился набок. Это было неожиданно и очень страшно!

Марина впервые абсолютно не понимала происходящее. Да и как это понять? Это же сюр какой-то! А какие лица были у этих жутких мужиков! Перекошенные яростью, красные, с выпученными глазами.

Стоп! Лица! Одно почему-то показалось смутно знакомым.

Марина пригляделся – нет, нет, нет. Это вообще апофеоз абсурда! И всё же это был Артур Астахов. Но как?! Как?!

Марина таращилась на него и глазам своим не верила: сноб, чистоплюй, белоручка и этот встрепанный, расхристанный парень с диким взглядом и в кровь исцарапанным лицом – один и тот же человек?! И что он вообще делает в лесу? Зачем он напал на них с бревном? Может, это вовсе не Артур? Ну не может же человек быть настолько разным! Может, это его какой-нибудь чёртов двойник? Доппельгангер?

А мужики, между тем, выпустили ярость и успокоились. Протяжно вздохнув, устало уселись на своё же стенобитное орудие и закурили чуть ли не с чувством выполненного долга. От потрясения Марина и слова вымолвить не могла.

– Артур, твою мать… – выпалил вдруг один, отдышавшись.

– Иди в жопу! – огрызнулся тёмный двойник Артура.

Наконец и к Марине вернулась способность говорить.

– Артур, – позвала она нерешительно. – Это ты, что ли?

Артур вздрогнул, повернулся к ней. Марина? Марина!

Глаза его горели огнём. И столько всего было в его взгляде, что дух захватывало.

Они пожирали друг друга взглядом, наверное, целую вечность. Притом без единого слова. Она всё ещё ничего не понимала, но от этого горящего взора внутри всё сжималось.

Однако на смену потрясению постепенно пришли мысли более прагматичные – Марина осознала, что на работе, очевидно, её ждут проблемы. Чёрт с ним с автобусом – это не в её компетенции. А вот за вверенную группу интуристов несёт ответственность их гид, то есть она. А они вон сидят по кустам и трясутся от ужаса. И как их привести в чувство? Как уговорить забыть всё как сон дурной?

– Чёрт, – горестно простонала она, – попрут теперь с работы, наверное. А я с таким трудом туда пробилась.

– За что попрут? Не ты же виновата, – подошёл к ней Артур.

– Ну как за что? Устроила беднягам вместо занимательной экскурсии шоковую терапию. И на чём их теперь назад везти?

– Фигня вопрос! – подал голос энергичный мужик, которого остальные звали Пашей. Поднялся с бревна, потянулся, раскинув руки в стороны. – С ними разберёмся. Автобус у нас есть, на парковке у отеля. И в чувство твоих подопечных сейчас приведём. Гена, у нас ещё осталась водка?

– Угу, – ответил Гена, сверкая синяком.

– Эй! – заорал Паша в сторону кустов. – Мэйд ин зэ ю эс эй, камон сюда!

Марина в растерянности переглядывалась с Артуром:

– Что он собрался делать?

– Не сомневайся. Этот договорится.

Он как будто случайно взял её за руку, а она как будто этого не заметила.

_____________________________________________________

* Look here. You can see a well-known Shaman-stone. There is an ancient legend... – С англ. Посмотрите сюда. Это Шаман-камень. Существует древняя легенда...

***

Паша и правда сумел собрать перепуганных туристов, уговорил их выпить водки, исключительно чтобы снять стресс. Но затем лечение от стресса переросло в развесёлое гулянье. Паша снарядил двоих сгонять в Листвянку за машиной, водкой и омулем. И понеслось.

Марина поначалу стойко выполняла свою работу: переводила восторженные реплики туристов и разухабистые фразочки мужиков, хотя и сглаживала особо пикантные моменты. А спустя пару часов перевод уже и не требовался. Удивительным образом туристы и рекламщики прекрасно понимали друг друга и очень оживлённо беседовали без её помощи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А Артур… он не отходил от неё. И руку не выпускал, словно боялся, что она уйдёт. И смотрел так, будто молиться на неё готов. И это было так одуряюще приятно, но в то же время и стыдно.

– Ты прости, пожалуйста, что я так тебя изводила, – с чувством сказала она. – Уж очень тогда меня те твои слова задели, понимаешь...

– Нет, нет, это ты прости. Я сам не знаю, что на меня нашло. Как я мог такую ерунду ляпнуть. Я просто не пью, не пил никогда, вот, видимо, переклинило. Но это меня не оправдывает. Я не должен был такое говорить… Особенно тебе… Так что это ты прости меня!

– А я не должна была смеяться над тобой и называть тебя не мужчиной…

– А знаешь, мне это, наоборот, помогло. Если бы не ты, я бы так и жил с мамой, – Артур усмехнулся, – на всём готовеньком.

Марина не нашлась что ответить и просто ему улыбнулась.

Уже вечером, после того, как развезли туристов, которые остались в полнейшем восторге от экскурсии и наперебой восклицали: «It was cool! Keen! Swell! Hunky-dory!»* (Это было круто! Потрясающе! Восхитительно!), Артур отправился проводить Марину.

Его буквально распирало от бурливших чувств и эмоций. Столько всего хотелось ей сказать, но они шли молча, взявшись за руки, лишь изредка перекидываясь короткими фразами: Замёрзла? Нет. Устала? Немного. Завтра тоже работаешь? Нет, отдыхаю, а ты? И я отдыхаю…

У её подъезда они остановились. Надо было прощаться, но так не хотелось уходить. Артур лихорадочно придумывал, как бы её задержать хоть на чуть-чуть, как бы выиграть хоть одну бесценную минуту рядом с ней. Марина его не торопила. Стояла напротив, так близко, что он ощущал её дыхание. И Артур вдруг выпалил:

– Я в тебя влюбился. Ещё на первом курсе.

Марина искренне удивилась.

– Шутишь? А почему же ты… Зачем ты тогда избегал меня?

– Я не избегал, – смутился Артур. – Я просто так сильно в тебя влюбился, что боялся к тебе подойти…

Марина улыбнулась.

– А теперь?

– Теперь тоже боюсь, но… вот решил рискнуть.

– И хорошо, что решил рискнуть, – засмеялась она.

– Так это значит что?

– А догадайся, – прошептала она.

С минуту Артур смотрел на неё, силясь поверить и никак не мог. Догадываться – это сейчас не про него. Он вообще думать не мог. Сердце рвалось из груди. В голове плыл туман.

Он выдохнул, чуть подался вперёд и тронул губами её губы. И от одного лишь прикосновения у него перехватило дух. Какие же они мягкие, тёплые, нежные, её губы.

Марина не отстранилась, и он, осмелев, стал целовать увереннее, жарче. А когда она ответила на поцелуй, так и вовсе у Артура помутился разум.

– Люблю тебя… так тебя люблю, – рвано шептал он и снова пылко приникал к её губам.

Он бы так всю ночь простоял, обнимая и целуя свою Марину, но у неё вдруг заголосил телефон, а следом и у него. Марине звонил брат, а Артуру – мать. Пора было прощаться…

Но глаза их говорили намного больше: будет завтра, а потом послезавтра. И вообще впереди у них ещё целая жизнь.