И. И. ШЕИН — член КПСС с 1906 года, бывший член Обской группы РСДРП и боевой дружины в Новониколаевске в 1906–1907 гг. В годы гражданской войны являлся активным участником партизанского движения на Дальнем Востоке. В настоящее время персональный пенсионер.

Осенью 1904 года в поисках более благоприятных условий труда я переехал с Урала в г. Новониколаевск и поступил на работу в торговую фирму Кетова, магазин которого, был расположен на старой площади (Теперь Красный проспект), около собора, а весной 1905 года перешел на службу к Ю. Козлову в винный погреб, находившийся на Вокзальной улице.

Весной 1905 года я познакомился с Василием Ивановичем Шамшиным, служившим в то время в торговой фирме купца Смоленцева. Вскоре Вася Шамшин познакомил меня со своим отцом — Иваном Дмитриевичем, матерью — Анастасией Федоровной, старшим братом — Иваном Ивановичем и сестрой Дусей. С той поры я стал часто наведываться в домик на Логовской, где меня, одинокого юношу, всегда с лаской встречала Анастасия Федоровна, заменившая мне родную мать в далекой Сибири.

В воскресные дни, а порой по вечерам и в будни, у Шамшиных собиралась городская молодежь, иногда приходили ребята из депо. Мы пели народные песни, читали произведения русских классиков, особенно любили поэзию Пушкина, Лермонтова и Некрасова, читали роман Войнич «Овод». Присмотревшись, Василий Иванович начал давать нам и популярную политическую литературу, например, Дикштейна «Чем люди живы», Лафарга «Пауки и мухи» и другие произведения. Так со временем сформировался один из городских кружков молодежи.

События 9 января 1905 года всколыхнули всю страну. Волны народного возмущения докатились и до Сибири. У Шамшиных читали листовки о «кровавом воскресенье» в Петербурге. Мы, молодежь, начинали понимать, что есть какая-то другая, более интересная жизнь.

Как-то Василий Шамшин доверительно сказал мне, что, помимо нашего кружка, в городе проводятся и другие собрания: «Вот в ближайшие дни будет организовано одно интересное собрание — на него я и возьму тебя».

Через несколько дней мы отправились в железнодорожный клуб, где было созвано первое открытое собрание рабочих и служащих, посвященное Первомайскому празднику. Там я впервые услышал ораторов — социал-демократов, которые призывали к свержению самодержавного строя.

После бурного митинга рабочие с красными флагами и революционными песнями двинулись по направлению к городу, но их разогнали казаки.

Собрание, шествие рабочих с красными флагами, боевое настроение демонстрантов — все это произвело на меня неизгладимое, потрясающее впечатление.

^{В. И. Шамшин}

В ближайшие дни, когда я, как обычно, пришел в родной домик на Логовской, Вася меня спросил:

— Как, Ванюша, понравилось собрание, речи ораторов и шествие рабочих? Да, — говорю, — очень понравилось. Я возьму тебя в одно из воскресений на собрание за городом. Приходи к ветряной мельнице, там встретимся.

Так, постепенно время от времени Василий Шамшин брал меня с собой в массовки, устраиваемые под большим контролем патрулей и охраны в густом лесу, чаще всего за второй Ельцовкой, а изредка — на островах — или на противоположном берегу реки Оби.

Вскоре организаторы массовок стали и мне оказывать доверие, назначая по рекомендации Васи Шамшина в патрули, поручали расклейку нелегальных листовок в привокзальной части города, переноску литературы.

Я с нескрываемой завистью смотрел на товарищей, имевших оружие — револьверы системы «Бульдог», «Смит и Вессон», или, как мы попросту называли последние за тяжесть веса, «Смит весит». И вот как-то, еще в середине лета 1905 года, после одной из массовок, Вася познакомил меня с товарищем по кличке Каменотес — Андреем Полторыхиным, одним из руководителей боевой дружины Обской группы РСДРП.

Каменотес предложил мне встретиться в одно из воскресений на загородной прогулке. Встреча состоялась за Сухарным заводом, в густом сосновом лесу. Собралось нас человек пять — это были товарищи, проходившие учебную стрельбу. Потом я был зачислен в один из пятков боевой дружины, а в сентябре получил давно желанный револьвер. В это же время меня познакомили с одним из членов Обской группы, имевшим отношение к боевой дружине. Вскоре я узнал, что в боевой дружине состоял В. И. Бучкуев, слесарь железнодорожного депо станции Обь (Новосибирск).

Время шло. События развертывались одно за другим. Обская группа РСДРП упорно готовила молодые кадры. В сентябре, когда в лесу стало прохладно, занятия в кружках по политическому воспитанию молодежи перенесли в город, на квартиры.

Волна революции неуклонно нарастала. Вот и к нам донеслись раскаты Октябрьской всеобщей политической стачки. Забастовала Сибирская железная дорога. Как и всегда, деповские рабочие подали сигнал к стачке. В депо и в железнодорожном собрании организовывались митинги и летучки, которые я постоянно посещал.

В октябрьские дни в городе состоялось две демонстрации. В одной из них мне довелось участвовать. Это было так: после одного из собраний Каменотес назначил мне встречу в домике Шамшиных. На этой встрече присутствовало около десяти человек — членов боевой дружины из числа городской молодежи. Каменотес информировал нас о том, что в ближайшие дни намечается шествие рабочих из железнодорожных мастерских к центру города. Не исключена возможность нападения на демонстрацию черносотенных погромщиков, поэтому необходимо организовать охрану демонстрантов и знамен — поставить на правом и левом флангах шествия вооруженных дружинников.

Через пару дней состоялась демонстрация рабочих и служащих. Деповские рабочие, среди которых были и дружинники, явились инициаторами революционных выступлений. Дружно вышли они на улицы, снимая по пути с работы рабочих мельниц и других предприятий, а ближе к центру к демонстрации присоединились служащие магазинной и почтово-телеграфной контор.

Солдаты местной воинской команды пытались разогнать шествие, но демонстранты продолжали продвигаться вперед. Однако, пройдя новое здание почтово-телеграфной конторы, они натолкнулись на казачий отряд.

Казачий офицер дал команду разогнать демонстрацию и пытался отобрать Красное знамя, развевающееся в передних рядах колонны.

^{И. И. Шамшин}

Черносотенцы прилагали все силы, чтобы рассеять демонстрантов, разъединить их, учинить над ними расправу, но исключительная сплоченность, дисциплинированность участников и готовность дружинников дать отпор наскокам погромщиков обеспечил организованное возвращение демонстрантов на станцию, где в здании железнодорожного собрания состоялся массовый митинг.

Боевая дружина тогда выдержала суровое испытание — не допустила разгона демонстрации и еврейского погрома. Охрана митингов и собраний входила в обязанность нашей дружины, и мы, юные дружинники, гордые тем, что нам доверялось такое ответственное дело, старались безупречно выполнять задания нашего командира Каменотеса, которому мы глубоко верили и очень его любили.

Революционное движение охватывало все более широкие слои населения. Большая заслуга Обской группы РСДРП состоит в том, что она сумела внести в движение сознательность и организованность, не допустила стихийности и нарушения порядка враждебными революции элементами.

Но вот за радостными днями свободы наступили тяжелые испытания. Реакция поднимала голову. К городу приближалась карательная экспедиция царского сатрапа — генерала Меллер-Закомельского, обагрившего кровью рабочих многие города Сибири.

^{«Обской рабочий» — орган Обской группы РСДРП.}

Но и работа Обской группы в бурные дни 1905 года дала положительные результаты. Молодежь прошла суровую проверку и приобрела опыт революционной борьбы, она была подготовлена для вступления в ряды партии и выполнения ее поручений. В последних числах января 1906 года, после собрания, посвященного годовщине 9 января 1905 года, которая отмечалась в городе однодневной забастовкой, я, по рекомендации Василия Шамшина, Дмитрия Шамшурина и Андрея Полторыхина, был принят Обской группой РСДРП в ряды партии. С этого времени у меня началась новая, кипучая, полная глубокого содержания жизнь. Я выполнял различные поручения по распространению нелегальных прокламаций в воинских эшелонах, шедших с востока на запад, а также в солдатских казармах, расположенных за линией железной дороги. Занимался транспортировкой литературы, много работал в кружках над повышением своего политического уровня, посещал различные собрания, участвовал в охране их.

Обская группа РСДРП (Входила в состав Томского губернского комитета РСДРП, была ему подчинена, с ним держала связь, получала от него директивные указания. Томский комитет РСДРП помогал ей своими работниками, литературой. По просьбе В. И. Шамшина в Новониколаевск приезжал С. М. Киров), несмотря на понесенные потери вследствие арестов, развертывала работу, охватывая все более широкие слои населения. Агитировали не только рабочих на станции железной дороги и служащих в городе, но и солдат в войсках гарнизона.

Для руководства партийной работой в Новониколаевске из Томска и других городов Сибири направлялись квалифицированные профессиональные революционеры, среди которых я очень хорошо знал товарища Игната, прозванного в партийной организации Колесом истории. Весной 1906 года мне частенько приходилось выполнять его поручения, слушать его выступления на митингах и собраниях. В течение этого времени я встречался и получал задания у одного из руководителей Обской группы Бориса Блюма, которого позднее встречал в Томской тюрьме.

Обская группа РСДРП реагировала на все события в политической жизни страны. Листовки прибывали в город в большом количестве. Где они печатались — в Томске, Барнауле, Красноярске, Омске, или в самом Новониколаевске — мне тогда не было известно.

Однажды, примерно в конце марта или начале апреля 1906 года, меня пригласили на квартиру Шамшиных, где, кроме Ивана Шамшина, были еще два товарища. Мне предложили оставить службу в торговой фирме Козлова и перейти на выполнение специального задания Обской группы. Речь шла о том, чтобы создать транзитный пункт для получения, хранения и дальнейшей переотправки прокламаций и другой нелегальной литературы. Для этого на площади около бывшей вокзальной церкви для меня поставили палатку по продаже хлеба и кваса. Оборудование палатки обошлось нашей группе рублей в 30, да на оборот выдали мне рублей 20.

Итак, я торгую хлебом и квасом. Отсюда и возникла моя партийная кличка Буржуй. Внизу, под ларьком, находилось небольшое углубление для хранения кваса, а рядом — другая ямка с вкопанным в нее ящиком, который время от времени заполнялся и освобождался от специального груза, — здесь находился склад нелегальной литературы. О наличии склада в то время знали, очень немногие члены партии. Наиболее тесно я был связан с Дмитрием Шамшуриным и Константином Гедройцем. Функции мои заключались в том, чтобы получать от товарищей литературу. По указанию определенных лиц, я выдавал ее для распространения по городу, в депо и на станции.

Откуда поступала эта литература, я не знал. Иногда я сам заходил за грузом к фельдшеру переселенческого пункта, расположенного за линией железной дороги. Вместе с медикаментами туда приходил аккуратно запакованный и наш груз.

Склад-палатка активно действовал в течение четырех месяцев, и только простая случайность прекратила его существование.

9 августа 1906 года полиция неожиданно произвела повальные обыски в торговых палатках и ларьках в поисках незаконно продававшихся солдатам спиртных напитков и обнаружила в ямке прокламации, брошюры и Красное знамя. Я был арестован, препровожден в полицейскую часть, а в сентябре отправлен в Томск в политический корпус арестантского исправительного отделения № 1.

В тюрьме еще сохранялся довольно «свободный» порядок: на день большинство одиночных камер открывалось, и политические заключенные имели возможность общаться друг с другом.

На следующий день на прогулке я встретил своего учителя-друга Василия Шамшина, руководителя боевой дружины Андрея Полторыхина и других активистов Обской группы.

Здесь же я познакомился с С. Костриковым (С. М. Кировым), арестованным по делу Томского комитета и типографии.

Так как среди заключенных были члены разных политических партий, то зачастую в коридорах тюрьмы происходили горячие дискуссии о дальнейших судьбах русской революции.

Меньшевики и эсеры заявляли, что революция окончена и наступил период перехода к легальным формам борьбы: в Государственной думе, профсоюзных и различных общественных организациях. Большевики, от которых, как правило, выступал С. Костриков считали, что в революцию надо вовлекать новые массы рабочих, крестьян и вести их на борьбу против царизма, используя и легальные возможности; силы народа неисчислимы, лишь необходимо умело организовать их, и тогда успех революционного движения будет обеспечен.

Мы, представители младшего поколения в партии, как тогда назывались, «призыва 1905 года», старались попасть в камеры со старшими, опытными товарищами, которым вменялось в обязанность использовать время пребывания в тюрьме для нашего дальнейшего политического образования.

С. М. Киров, сам много работавший над собой, помогал и другим товарищам. Он частенько говорил мне: «Ваня, учти, мы сейчас пленники самодержавного режима, наше пребывание здесь мы должны максимально использовать для учебы. События в стране развиваются так, что для дальнейшего успешного революционного движения потребуются более опытные товарищи. Учти, что партия и рабочий класс не простят нам бездействия в тюрьме. Нас ждут более подготовленными, способными быстро ориентироваться в политической обстановке, умеющими организовать рабочий класс на борьбу за свержение самодержавия. Учись, дружище, не пропускай ни одного дня».

Начались мои тюремные «университеты». Время с сентября 1906 года по апрель 1907 года провел я в Томской тюрьме. Старшие товарищи помогли мне, как и многим другим молодым заключенным, в освоении элементарных понятий «алгебры революции».

В апреле 1907 года, по просьбе Василия Шамшина, меня взял на поруки его отец Иван Дмитриевич Шамшин, активный член Обской группы. Для этого ему пришлось заложить в банке свой маленький домик на Логовской улице. Я очутился снова в Новониколаевске, в кругу партийных друзей, а Первое мая 1907 года встречал на загородной массовке в лесу.

С наступлением реакции слежка за партийными работниками усилилась. Нет сомнения в том, что томское охранное отделение дало новониколаевским ищейкам соответствующие указания о слежке за мной. Соблюдая осторожность, я все же вернулся к партийной работе.

Чтобы отвлечь внимание охранки, устроился на работу к одному предпринимателю, который имел подряд на окраску крыш железнодорожных зданий станции Обь (теперь ст. Новосибирск-I). Я стал помощником маляра. Это было очень удобно и для выполнения партийных поручений. На квартиру меня устроили к одному польскому товарищу — Бардышевскому. Он заведовал двумя складами пивного омского завода Мариупольского, причем, оба склада находились на Вокзальной улице: основной склад с глубокими подвалами недалеко от железнодорожного переезда, близ депо. Кто знает, сколько нелегального груза перебывало в подвалах, где в больших бочках выстаивалось пиво.

По указанию партийной организации, вместе с младшим братом Бардышевским мы должны были переправлять литературу со склада в город.

Примерно в июне 1907 года группа поручила мне проводить беседы и читки-прокламации среди солдат воинской части, расположенной в красных казармах, между вокзалом и р. Обью.

Встречи наши происходили в сосновом лесочке, за казармами. Связь с сочувствующими поддерживалась через одного вольноопределяющегося, члена партии Миклашевского.

При помощи тов. Миклашевского удалось провести несколько встреч, на которых присутствовало до десятка солдат. Как-то вызвали меня к себе Шамшины и предложили, ввиду усилившихся слежек, временно покинуть город.

Я получил задание съездить на месяц в с. Бердск и выполнить одно поручение группы.

Нагруженный специальными листовками, выпущенными Обской группой, содержавшими призыв к мельничным рабочим, и брошюрами, имея явку к одной учительнице-епархиалке, дочери местного отца-благочинного, отправился я в конце июля в с. Бердск. Здесь установил связи с рабочими крупной мельницы промышленника Горохова и через месяц вернулся в Новониколаевск. Учитывая, что я много лет не видел свою мать и что угроза нового ареста не была устранена, подпольный комитет мне разрешил временный выезд в Европейскую Россию и снабдил явкой в г. Челябинске, а дальше по цепочке: в Уфе, Самаре, Нижнем Новгороде, Москве. Это была весьма поучительная поездка.

В пути я вновь и вновь убеждался, как велика сила партии и ее влияние на трудовой народ. Рабочий класс не считал русскую революцию оконченной.

В Челябинске пришлось подождать пару дней до получения надежной явки в Уфу.

На ночлег меня направили к товарищу, работавшему в прянично-крендельном предприятии. Там меня радушно встретили рабочие и основательно накормили бубликами. Получив явку и бесплатный билет «ходока-переселенца», возвращавшегося в родные места из Сибири, я отправился в Уфу, а оттуда в тот же день выехал дальше.

В Самаре по явке я попал к рабочему мастерских Самарско-Златоустовской железной дороги. Он жил в вокзальном районе в тесной комнатушке, где ютилась его большая семья. К ночи, когда надо было уже ложиться спать, товарища предупредили об ожидающихся ночью обысках. Что делать? Оставаться дальше в этом доме было нельзя, а другого места, где можно бы переночевать, товарищ, не знал, да и время было позднее. Он порекомендовал мне переночевать в общественном саду на берегу Волги, я последовал его совету.

Утром новая явка привела меня в помещение профессионального союза торгово-промышленных служащих г. Самары, в здание на углу Соборной улицы. После основательной проверки секретарь профсоюза, как потом выяснилось, член партии, дал мне явку на пристань к помощнику капитана одного из пароходов акционерного общества «Кавказ и Меркурий», отходившему в тот день в г. Нижний. Так я благополучно доехал до Нижнего Новгорода, повидал свою матушку, побывал в родных и милых с детства местах, съездил к брату в Москву и в декабре 1907 года вернулся в Новониколаевск. Здесь я вновь встретил многих своих друзей, в том числе и Василия Шамшина, вернувшегося осенью 1907 года домой после первого ареста и ставшего профессиональным революционером и одним из руководителей Обской группы.

Многое изменилось за время моего отсутствия в Новониколаевске. За эти полгода партийная организация, несмотря на аресты, очень окрепла, увеличилась численно за счет привлеченной в ее ряды молодежи, прошедшей испытание в годы первой русской революции.

Успешно издавалась нелегальная газета «Обской рабочий» — орган Обской группы РСДРП. Хорошо действовал нелегальный союз железнодорожников, где секретарем был Дмитрий Шамшурин. Большую работу проводила группа РСДРП и в созданном при ее участии обществе взаимопомощи торгово-конторских служащих. Это была самая крупная в то время легальная организация, объединявшая в своих рядах значительную часть торгово-конторских служащих. Общество занимало в центре города прекрасное двухэтажное здание, в котором имелся хороший зал, неплохая сцена, библиотека, а внизу находилась столовая. Помещение активно использовалось группой. Здесь назначались встречи партийных работников. Под флагом кружков самодеятельности проводились легальные и нелегальные заседания. В этом обществе мне, как бывшему торговому служащему, удобно было вести работу, вовлекать в ряды общества молодежь по поручению Обской группы.

Общество взаимопомощи торговых служащих пользовалось среди приказчиков большим авторитетом. Через его посредство и под руководством Обской группы РСДРП в декабре 1907 года была проведена забастовка, окончившаяся успехом. В создании общества взаимопомощи и его дальнейшей деятельности самое активное участие принимал В. Шамшин.

В дни предвыборной кампании в Государственную думу я познакомился с одним из организаторов Обской группы — присяжным поверенным Николаем Ивановичем Самойловичем. Знакомство произошло при следующих обстоятельствах: жандармерия усиленно разыскивала активных участников группы, производя в городе массовые обыски. А в это время на квартиру Н. И. Самойловича была доставлена откуда-то огромная корзина с гектографированной литературой. Опасаясь обыска, Самойлович предупредил Василия Шамшина, чтобы срочно взяли у него литературу. В. Шамшин пригласил меня его сопровождать.

Договорившись с отцом члена нашей организации Ненашева о подаче лошади в условное место, мы отправились на квартиру Николая Ивановича, захватили вдвоем корзину с литературой и поехали к городскому переезду через железную дорогу, где в молодом сосняке в глубокий снег зарыли опасную корзину. Вернуться за ней мы решили через несколько дней, как только минует полоса повальных обысков. В городе было неспокойно, слежки продолжались. Наконец мы нашли подходящую квартиру и отправились с Василием Шамшиным в лес. Но нас постигла неудача. Снег вокруг корзины осел, крышка оказалась открытой, а гектографированные прокламации во время оттепели отсырели, и текст слился в сплошную массу, непригодную для чтения. Пришлось корзину с испорченным содержимым оставить на месте.

В январе 1908 года в Новониколаевске произошел один случай, свидетельствовавший о растущем влиянии Обской группы РСДРП среди трудящихся.

В Обской группе состоял один активный товарищ — банковский служащий по имени Абрам, его очень любила революционная молодежь. Он погиб от случайного выстрела. Обская группа, зная авторитет т. Абрама среди населения, решила организовать гражданские похороны и использовать их для демонстрации своих сил.

Во второй половине дня закрылись торговые предприятия города, торговые служащие направились к месту выноса гроба, а вскоре к ним присоединились рабочие депо. И внушительная процессия направилась на кладбище. На гробе покойного появились венки с красными лентами от Обской группы РСДРП, от друзей и товарищей. На кладбище состоялся многолюдный митинг, на котором выступали ораторы социал-демократы, отмечая заслуги молодого бойца революции, воспитанного в рядах Обской группы, призывали собравшихся, несмотря на наступившую реакцию, продолжать борьбу с царским самодержавием.

Попытки полиции рассеять процессию, отобрать красные ленты и прекратить выступления ораторов не увенчались успехом, так как похоронная процессия и митинг охранялись бойцами боевой дружины.

Выяснив, что судебное разбирательство моего дела еще не закончено, в связи с новой волной арестов, я, по согласованию с группой, в конце февраля 1908 года выехал в Европейскую Россию.

Много странствовал я по необъятным просторам страны и, наконец, в апреле 1908 года остановился в Тифлисе. Там меня вскоре арестовали, препроводили по всем российским этапам по месту судимости в Томскую тюрьму, куда я попал в сентябре 1908 года, и возбудили новое судебное дело — обвинение в принадлежности к Обской группе РСДРП.

В тюрьме я встретил многих друзей новониколаевцев во главе с В. Шамшиным. Тут была группа товарищей, выданная провокатором Петром Струниным: Дмитрий Кофанов — Митяй длинный, Дмитрий Афанасьевич Шамшурин, Николай Ильич Кундашкин, Иван Андреевич Чумаков, Константин Антонович Гедройц и Михаил Иванович Галунов. В эти годы тюремные порядки изменились. Камеры на день не открывались, заключенных всячески изолировали друг от друга. Доступным средством связи являлся «тюремный телеграф» — перестукивание через стену.

Вместе с нами в Томской тюрьме находились два брата Куйбышевых — Анатолий и Валериан, арестованные в Омске. Несмотря на строгий — столыпинский режим, в Томской тюрьме политические заключенные жили своей жизнью, боролись за улучшение тюремного режима. Так, в 1909 году политические заключенные провели четырехдневную голодовку, которой руководил Валериан Куйбышев. Он постоянно заботился о дальнейшем политическом воспитании молодых революционеров — социал-демократов.

Потянулись долгие месяцы следствия, и, наконец, в конце 1908 года состоялся суд по первому моему делу. Приговором Томского окружного суда за хранение и распространение нелегальной литературы я был осужден к 9 месяцам тюремного заключения, а 16 апреля 1909 года тем же судом за принадлежность к Обской группе Сибирского Союза РСДРП — к лишению всех прав и состояния и ссылке на вечное поселение в Восточную Сибирь.

2 декабря 1909 года к этой же мере наказания были приговорены многие мои товарищи по Обской группе. Нас обрили, одели в казенную одежду — в бушлаты с бубновым тузом на спине — и до отправки на поселение посадили в общую камеру, в так называемый Красноярский барак Томской тюрьмы. Хоть и в неподходящем месте, но радостно встретились старые боевые друзья. Но вот и этап. Нас отправляют первоначально в Красноярскую тюрьму, но енисейский губернатор не принимает ссыльных, так как за 1909 год у него заполнена «норма», и нас гонят дальше, в Иркутскую тюрьму, а затем в пересыльную при Александровском централе.

В морозное февральское утро заключенных выстроили во дворе Иркутской тюрьмы, сковали цепями попарно, «чтобы в дороге не разбежались», и погнали в Александровскую пересылку. Мороз крепчал, ручные кандалы, не обшитые кожей, обжигали тело, из рук сочилась кровь. Просидевшим длительные годы в тюрьмах и на каторге, идти трудно, а до ближайшего этапа 30 верст. Конвойные грубо, прикладами подгоняли отстающих. После двухдневного страшного пути — восьмой барак Александровской пересыльной тюрьмы, наполовину занятый уголовными каторжанами, ожидавшими отправки на поселение, показался нам на первых порах чуть не раем.

Новониколаевцы, как и другие политзаключенные, в Томской тюрьме, в арестантских вагонах, Иркутской и Александровской пересыльных тюрьмах держались всегда сплоченно (Сб. Иркутская ссылка, М. 1934, стр. 20) и дружно, давали отпор наглым тюремщикам и уголовным элементам. Еще перед отправкой из Томска наша группа создала коммуну. Все средства, поступавшие от родных, политического Красного Креста, от партийной организации, складывались в общий фонд коммуны и расходовались с общего согласия, в первую очередь на покупку продовольствия больным товарищам и на улучшение общего довольно скудного тюремного питания.

В Александровской пересыльной тюрьме по нашей инициативе также была создана коммуна. Ф. Г. Виноградов (Ягодин) в статье «Борьба за коллектив в Александровской пересыльной тюрьме в 1910 году» писал: «Вскоре в бараке организовалась и стала оказывать влияние на окружающих наша Томская коммуна. Она сложилась из социал-демократов большевиков, имела в своем составе только одного меньшевика-партийца и одного эсера, которые из воли коммуны никогда не выходили. В состав коммуны вошли: В. И. Шамшин (убит белыми в 1918 г.), Д. А. Шамшурин — член ВКП(б), И. И. Шеин — член ВКП(б), К. А. Гедройц, Д. М. Кофанов (Митяй длинный) и автор настоящей статьи. Коммуна томичей сложилась еще в Томске в декабре 1909 года и вновь восстановилась в пересылке. Потом пополнили ее ряды Г. И. Хорошайлов — член ВКП(б) и Г. И. Шпилев — член ВКП(б). Затем к нам присоединился покойный теперь тов. Артем (Сергеев), видный харьковский большевик, и другие. У нас была в полном смысле коммуна: все получаемые средства шли в общий котел, которым до отправки в Балаганский уезд заведовал И. И. Шеин. Жили мы чрезвычайно дружно».

Скоро наступил час разлуки — отправки на места поселения. Первым, вследствие тяжелой болезни, покинул пересылку я. Меня направили на жительство в с. Малышевку Балаганского уезда. В. Шамшина приписали к Карпачанской волости Киренского уезда, расположенной несколько ниже Братских порогов на Ангаре. Однако, несмотря на разлуку, мы поддерживали с Василием переписку вплоть до его побега из ссылки.

Начались годы лишений и мытарств. Как известно, царское самодержавие, лишив нас по суду «всех прав и состояния», отправив на вечное поселение, не платило нам ни одной копейки пособия, а загоняло туда, куда «Макар не гонял телят пасти». Умирай с голоду, да и только.

На первых порах отношение местного крестьянства к политической ссылке было довольно сдержанное, если не сказать больше. Полицейские власти, духовенство вели против нас гнусную агитацию, под влиянием которой крестьяне порой не продавали нам ничего, даже хлеба. А где найти работу, когда в глухой деревушке, куда нас поселили, насчитывалось полтора десятка дворов. Понадобилось немало времени, чтобы завоевать расположение крестьян.

Чем приходилось заниматься в ссылке? В Малышевке, по месту приписки, я два месяца скитался без работы, а затем при содействии местного учителя устроился до осени на землеустроительные работы переселенческого ведомства: копал ямы для столбов, валил лес в тайгу для прокладки просек. От непривычного физического труда с рук долго не сходили кровавые мозоли.

Осенью 1910 года, когда истек положенный шестимесячный срок безотлучного пребывания в волости, мне выдали «волчий» паспорт, разрешавший передвижение по Балаганскому уезду, кроме г. Балаганска. Я ушел в поисках заработка в село Черемхово, расположенное на линии железной дороги, в центре угольного бассейна. Там после нескольких месяцев бесплодных скитаний получил пару домашних уроков у местного купечества. Жил, признаться, впроголодь. Так прошли 1911–1913 гг. Летом 1913 года поступил на службу в торговую фирму «Д. М. Гоголев и сыновья». Служащих у хозяина было четверо. Мне больше приходилось заниматься конторским делом, в котором я имел опыт еще с юношеских лет.

После приезда в с. Черемхово связался с местной партийной организацией, состоявшей преимущественно из ссыльных, и мне дали поручение — вести работу среди торгово-промышленных служащих и шахтеров. В 1913 году в Черемхове создан нелегальный профессиональный союз торгово-промышленных служащих, я являлся его председателем, а членом комитета — Федор Федорович Сисекин, член КПСС с 1903 года. Партийной работой в Черемхове в годы революционного подъема в стране руководил большевик Николай Семенович Атабеков. В 1914 году по его заданию я дважды ездил в Иркутск для связи с Иркутским комитетом партии.

Здесь уместно упомянуть о владельцах фирмы Гоголевых. Сам старик Дмитрий Максимович Гоголев, в прошлом народоволец, в свое время «ходил в народ», работая в Европейской России волостным писарем. В 90-х годах прошлого века его арестовали и сослали на вечное поселение в Сибирь. Как предприимчивый человек, он начал заниматься торговлей, а потом постепенно и богатеть. Детей воспитывал в духе свободолюбия, дал им высшее образование. Старший сын Дмитрий Дмитриевич, руководящий делом, знал о моей нелегальной работе среди служащих, шахтеров и всячески содействовал мне в этом, отпуская в рабочее время для встреч со служащими других торговых предприятий. Так, для характеристики его настроений, можно привести следующий случаи. В 1914 году в Черемхове под руководством социал-демократической организации была объявлена всеобщая забастовка шахтеров. Владельцы копей сначала проявили несговорчивость и не хотели удовлетворить экономических требований бастовавших. В забастовочном фонде имелись весьма небольшие средства, а рабочие и их семьи голодали. Как тут быть? Забастовочный комитет обратился к местному кооперативу об отпуске рабочим продуктов в кредит впредь до окончания конфликта. Такую же просьбу партийная организация через меня передала Д. Д. Гоголеву, имевшему на копях Маркевича шахтерскую лавку. Хозяин дал согласие на отпуск из этой лавки товаров в кредит и предоставил лошадей для перевозки продуктов. После окончания забастовки мы возместили Д. Д. Гоголеву стоимость товаров.

В связи с ликвидацией торговли Гоголевых мне пришлось в 1915 году оставить либерального хозяина и отправиться на сплав, на реку Лену, где я поступил на паузок — торговое судно, которое курсировало от Качугской пристани до с. Витим. Останавливались для торговли в каждом населенном пункте, расположенном на берегу Лены. От с. Витим на буксире мы прибыли в г. Бодайбо, где хозяева продали свои товары лесной золотопромышленной компании «Лензолото». На паузке я работал вместе с политическим ссыльным А. М. Амброзевичем.

В ссылке скитался до самой февральской революции, которая застала меня в с. Тыреть Черемховского района.

Многие боевые друзья погибли в застенках царских и колчаковских тюрем, многие мужественно сражались за установление и защиту власти Советов в годы гражданской войны и в партизанских отрядах, отдавая свою жизнь во имя победы Октябрьской революции. Это было замечательное поколение революционеров-большевиков.

Из 60 активных членов Обской группы, участников борьбы в годы первой революции, в живых осталось всего четыре человека. На их долю выпало великое счастье быть свидетелями и участниками грандиозного строительства коммунизма в нашей стране, успех которого обеспечен семилетним планом развития народного хозяйства СССР под руководством Коммунистической партии Советского Союза.

В Томске царская охранка и полиция в дни черной реакции чинили жестокую расправу над активными участниками революции.

31 марта 1906 года, одновременно с несколькими товарищами по подпольной работе, я был арестован и заключен в тюрьму, именовавшуюся тогда «исправительным арестантским отделением», которая находилась в районе железнодорожной станции Томск-2.

В переполненной тюрьме я увидел много товарищей, знакомых по совместной работе в партийном подполье. Здесь же вторично, в тюремных условиях, мне пришлось встретиться с Сергеем Костриковым (Сергеем Мироновичем Кировым), арестованным 30 января 1906 года (В первый раз я и С. Костриков вместе с другими товарищами были арестованы на подпольном партийном собрании в Томске 2(15) февраля 1905 года).

Среди заключенных было несколько человек из Новониколаевска (Новосибирска), арестованных по делу Обской группы РСДРП, из них хорошо помню Василия Шамшина.

При аресте, во время обыска, у меня и товарищей никаких компрометирующих документов и материалов не нашли, поэтому жандармам не удалось создать судебного дела, но они использовали предоставленную губернатору власть и выслали нас в числе 7 человек из Томска в Туруханский край Енисейской губернии этапным порядком под надзор полиции.

<текст утерян>

графия, мы жили втроем, но вскоре Сара уехала в Каинск.

Все необходимое для работы: оригиналы, бумагу и деньги на содержание доставлял нам Блюм. Ответственность за типографию он возложил на меня, поэтому держать с ним связь и получать от него все указания приходилось мне. Иногда я бывал у Блюма на квартире, где раза два встречался с Василием Шамшиным, которого немного знал по Томской тюрьме.

В этот период в Новониколаевске Василий Шамшин вел большую партийную работу по расширению связей с рабочими. Несмотря на царивший в то время разгул столыпинской реакции, на жестокий полицейский террор и повседневную опасность очутиться в лапах у жандармов, большевики Обской группы самоотверженно боролись за сохранение и укрепление своей партийной организации.

Они смело проводили большую революционную работу среди железнодорожников, рабочих некоторых городских предприятий, военных и приказчиков.

Руководители Обской группы возлагали большие надежды на нашу «технику» и предполагали в ближайшее же время возобновить выпуск ранее издававшейся небольшой нелегальной газеты «Обской рабочий», прекратившей свое существование после провала старой «техники» в октябре 1907 года.

Мы отпечатали еще одну или две прокламации и начали вести подготовку «техники» к предстоящему выпуску газеты, как неожиданно для нас работу в типографии пришлось не только прекратить, но и срочно перевезти «технику» в безопасное место, ввиду нависшей над нами угрозы провала.

Вспоминаются подробности этих событий.

Однажды рано утром к нам пришел Борис Блюм. Поговорили о делах. Собираясь уходить, он незаметно от Степана подал мне знак, чтобы я вышел к нему на улицу. В то утро от него я узнал, что получены очень неприятные известия в отношении Степана Беды, что я должен как можно скорее прийти к Блюму на квартиру и там все узнаю.

Я держался, как и прежде, спокойно, чтобы не вызвать никаких подозрений Степана, придумал какой-то, не вызывающий сомнений, предлог и вышел из дома.

В квартире Блюма я встретился еще с одним товарищем, которого однажды уже видел, но имя его не помню. Оба они были очень встревожены и сразу же мне рассказали, что Барнаульский комитет подозревает Степана Беду в связи с охранным отделением и что необходимо немедленно от него избавиться.

Я, конечно, был страшно потрясен этой неожиданностью, так как, живя с ним вместе в течение 2–3 недель, ничего подозрительного в его поведении не замечал. Он держался скромно, один никуда не ходил, как будто ни о чем не расспрашивал, поэтому и не вызывал как у Блюма, так и у меня никаких подозрений.

Обсуждая создавшееся положение, мы даже высказывали некоторое недоумение. Если Степан действительно является провокатором, то почему, имея полную возможность провалить «технику» вместе с нами, он не сделал этого до сих пор. Но так как сообщение Барнаульского комитета являлось для нас вполне авторитетным, то мы предположили, что он, вероятно, выжидал, пока ему представится возможность собрать больше сведений о составе Обской группы, выявить ее руководителей и тогда совершить предательство.

Над нами нависла самая серьезная опасность, и нужно было немедленно спасать «технику».

Блюм сказал, что руководителями группы намечен примерно такой план: я возвращаюсь в типографию и рассказываю Степану специально для него придуманную историю о том, что за нами якобы следят шпики, в частности, за мной сегодня увязался такой тип, от которого я еле избавился. И что эта слежка меня крайне встревожила, соблюдая большую осторожность, я пошел к Блюму и рассказал ему об этом случае. Блюма обеспокоило мое сообщение, он сделал вывод, что нас выследили, что «техника» находится в опасности и ее надо спасать. Нам предложено немедленно сложить в большие ящики все типографское оборудование: станок, вал, кассы, шрифты, запас бумаги и пр. для перевозки в другое надежное место. Через час-два Блюм приедет на подводе и все увезет. Нам же в городе оставаться опасно, поэтому нам дадут деньги и мы разъедемся в разные города.

Когда я рассказал всю эту историю Степану, он страшно рассвирепел, начал меня в чем-то обвинять, оскорблять и готов был меня избить. Из обычно скромного и сдержанного человека, каким я его знал по совместной работе, он превратился в зверя. По его поведению я понял, что мое сообщение, вероятно, срывало тайные намерения Степана.

Как он ни «бесился», все же ему пришлось принять участие в укладке оборудования в ящики.

Через некоторое время на подводе приехал Блюм с одним товарищем. Они очень спешили, передали нам деньги, и, обращаясь главным образом к Степану, Блюм сказал, что, так как за нами следят, они увозят от нас «технику» и считают, что нам нужно немедленно уехать из города во избежание ареста.

Ящики с оборудованием и некоторыми вещами погрузили на подводу, и товарищи уехали.

После их отъезда Степан еще долго ругался и наконец заявил, что он не сегодня, так завтра уезжает в Красноярск, где раньше работал и где у него есть родные.

Я тоже ему сказал, что уезжаю в г. Омск.

До самого ухода Степана на вокзал у меня были опасения, что он еще может сходить и донести на нас в охранку, поэтому, как только он ушел, я сразу же отправился к Блюму.

Так и осталось для нас неясным, что же помешало Степану Беде нанести предательский удар Обской группе.

Итак, «техника» была сохранена, никто из нас не арестован. Мне предложили остаться пожить у одного из товарищей и подождать, пока будет найдено новое помещение для «техники». Я согласился и остался ждать. Помню, что мне дали временную работу, которую я выполнял дома.

Но вскоре выяснилось, что никаких перспектив на скорое подыскание подходящего для типографии помещения нет, поэтому я получил согласие на выезд из Новониколаевска.

В начале марта я уехал в Иркутск, где тогда жили и работали мои томские товарищи (Башуров, Дробышев и др.).

В Иркутске я жил по чужому паспорту, работал в одной из больших типографий города. Однажды, в конце лета или ранней осенью 1908 года, я зашел к своим старым друзьям и товарищам по работе в Томске — Федюкиным. У них я встретился с только что приехавшим из Новониколаевска Сергеем Костриковым (С. М. Кировым).

Встреча была неожиданной и радостной. Больше двух лет мы с ним не виделись. Он рассказал о себе, о Томской тюрьме, в которой просидел два года, о трудных условиях работы в Новониколаевске, где охранка усиленно следила и производила аресты, в результате чего многие активные работники находились в тюрьмах. Он очень сожалел, что многие мероприятия, в частности возрождение подпольной типографии, намеченные Обской группой во время его пребывания в городе, не удалось осуществить.

Он шутливо заметил, что и ему пришлось оттуда убраться подобру-поздорову из-за усиленного внимания жандармов к своей особе.

Я рассказал ему, что в январе — феврале этого года тоже работал в Новониколаевске, в подпольной «технике» Обской группы РСДРП, о провокаторе Степане Беде. Он подробно расспрашивал меня об этих событиях и высказывал свои соображения.

Здесь, в Иркутске, сказал он, по мере восстановления связей нужно будет организовать подпольную «технику». Причем намекнул, что я как печатник буду в этом деле полезен.

Уже в 1917 году, после февральской революции, однажды, читая какую-то томскую или красноярскую газету (не помню), я увидел опубликованный список тайных агентов и провокаторов охранки, выявленных при разборе материалов жандармских архивов. В числе этих предателей было и имя Степана Беды. Советский народ заклеймил этих презренных людишек на вечный позор.

Г. Е. ДРОНИН — член КПСС с 1903 года, секретарь Новониколаевской организации РСДРП в 1917 г., член Западно-Сибирского продовольственного совета в 1918 году. В годы гражданской войны находился в большевистском подполье в Омске и других городах Сибири. Позднее — на ответственной работе в Омске, Москве. В настоящее время персональный пенсионер.

До 1914 года я жил в Канском уезде Енисейской губернии на положении ссыльного поселенца.

После получения права передвигаться в пределах Сибири мне выдали паспорт, в котором было написано, что «предъявитель сего Дронин Григорий Ефимович, крестьянин из ссыльных Енисейской губернии, уволен в разные города и селения Российской империи, за исключением Европейской России».

Я решил поселиться в Новониколаевске, но сначала заехать ненадолго в Иркутск, Красноярск, Томск, повидаться со своими товарищами, с которыми до ссылки работал в Европейской России.

В городах Восточной Сибири задерживаться мне было опасно, так как при побегах из места поселения я проживал в них по чужим паспортам. В Красноярске, например, занимался партийной работой, где в 1908 году арестовывался как петербургский мастеровой Павел Александрович Малышев. Однако из-за отсутствия улик вскоре меня освободили. Затем я жил на станциях Иланская, Иркутск, Тайшет и других местах по паспорту крестьянина Енисейского уезда Ивана Тимофеевича Ярлыкова.

Регулярных сведений о большевистской работе из-за границы и центральных промышленных районов почти не получали.

В Новониколаевск я приехал примерно в марте 1914 года и рассчитывал встретиться с ранее выехавшим из Канска и поселившимся здесь известным мне по ссылке Николаем Игнатьевичем Левченко, бывшим железнодорожным учителем, сосланным в Сибирь по делу РСДРП из Екатеринославской губернии, и с некоторыми другими товарищами. Конечно, хотелось использовать их опыт по устройству в новом городе и налаживании связи с партийным подпольем.

В Новониколаевске я узнал, что здесь недавно попытались создать с.-д. организацию, но жандармы разгромили ее с первых же шагов. Вместе с тем были закрыты все профессиональные союзы, в том числе один из сильных, — союз торгово-промышленных служащих.

Что представлял собой в экономическом отношении дореволюционный Новониколаевск?

Еще задолго до февральской революции город выдвинулся в первый ряд крупных губернских центров старой Сибири.

Во многом этому способствовало само расположение города, выросшего на пересечении Сибирской железной дороги с Обью, связывающей Новониколаевск с богатейшим югом Томской губернии, — важнейшей частью Алтая, и Монголией.

Судовой грузооборот в 1916 году в Новониколаевске достиг 16 миллионов 274 тысяч пудов. «Такого головокружительного роста, — писала газета „Голос Сибири“, издававшаяся в Новониколаевске, — не знает ни одна пристань округа, не исключая и Омск. Все это с несомненностью указывает на огромный рост коммерческого значения Новониколаевска и на чрезвычайно ускоренный темп его» («Голос Сибири», 1916 г. № 53).

Известный царский сатрап, председатель Совета Министров Столыпин, пытавшийся подвести буржуазную основу под хозяйство России с сохранением царского самодержавия и с выгодами для помещиков, проезжая в 1911 году по Сибири, любовался Новониколаевском, как своим детищем, и предсказывал, что быть ему «сибирским Чикаго».

Он не только предсказывал, а всячески стремился насадить и укрепить в Новониколаевске крупную черносотенную силу. Выросли кулацкие мощные крестьянские хозяйства, главным образом зерновые и животноводческие, на основе их возникло крупное маслоделие, которым славилась вся Западная Сибирь, в особенности Алтай и Барабинский район.

Новониколаевск не располагал большими пролетарскими силами. Мукомольная, лесопильная промышленность, склады сельскохозяйственных машин и орудий не являлись сосредоточением больших пролетарских прослоек. Заводов крупных не было. Имелись только железнодорожные депо да некоторые другие сравнительно небольшие предприятия. В торговых организациях, учреждениях сосредоточивалось большое количество служащих, и до войны 1914 года город выделялся движением служащих — приказчиков. Здесь находилось также много грузчиков, но они оказались слабо организованными.

Когда началась война, Новониколаевск стал крупным военным центром. В его гарнизоне насчитывалось от 50 до 70 тыс. солдат и сотни преданных самодержавию офицеров. Отсюда непрерывно отправлялись на фронт маршевые роты, формируемые из рабочих и крестьян.

В первые же дни империалистической войны в Новониколаевске прошли стихийные выступления мобилизованных в армию. Зимой 1914 года я был свидетелем таких выступлений. В одном из воинских эшелонов, прибывших на станцию, по-видимому, имелись свои агитаторы, за которыми шли мобилизованные. В течение трех дней они останавливали все проходившие воинские поезда, в результате на станции скопилось большое количество солдатских эшелонов. Мобилизованные разгромили вокзал, воинские и винные лавки. Так выражали они свой протест против империалистической войны. Для усмирения их местные власти вызвали вооруженные силы гарнизона. С большим трудом удалось «уговорить и посадить» новобранцев по вагонам и отправить поезда по назначению, на запад. Убитых и раненых на станции осталось много… Эти события нигде в печати не освещались.

Во время войны город становился также крупным кооперативным центром Сибири. Здесь создаются сибирские объединения по линии потребительской и кредитной кооперации: «Закупсбыт», «Сибкредитсоюз», отделение Московского народного банка. Сосредоточиваются здесь также крупные склады сельскохозяйственных машин и орудий международной компании жатвенных машин в Америке фирмы «Мак-Кормик», отделения московских мануфактурных и других торговых фирм и многочисленные транспортные конторы.

В эти годы кооператоры, при поддержке отделения Московского народного банка, в ущерб сибирскому сельскому хозяйству увлекались подрядами на войну. В практической деятельности они доходили даже до того, что становились членами Биржевого комитета — организации чисто капиталистической. В кооперативном аппарате эсеры забаррикадировались от проникновения в него социал-демократов.

В условиях работы на оборону и военно-полицейского режима массовое рабочее движение было крайне затрудненным. Первыми «нарушителями» царско-полицейских устоев явились грузчики. Под руководством социал-демократов большевиков (Кидяев, Соколов, Каширцев, Серебренников и др.) они провели несколько удачных забастовок. Наиболее крупная забастовка грузчиков, охватившая все мельницы и пароходные пристани, произошла 5 июня 1915 года. Грузчики прогнали наряд конной полиции, пытавшейся нагайками выгнать их на работу, и в конце концов добились повышения зарплаты.

В годы войны Новониколаевск пополнился политическими ссыльными. Перебрались сюда на жительство и ссыльнопоселенцы, пришедшие в ссылку в годы реакции и теперь получившие право передвижения в пределах Сибири.

Вслед за мной из канской ссылки приехали тт. А. А. Черепанов, М. М. Загуменных и многие другие.

Местом наших встреч стала маленькая библиотека «Общества попечения о народном образовании». Заведовал этой библиотекой К. Я. Растегаев. Он и его жена оказались хорошими и верными товарищами (Во время колчаковщины. К. Я. Растегаев был арестован, вывезен на Дальний Восток и там, по-видимому, погиб).

К. Я. Растегаев по нашей просьбе выписывал и доставал для библиотеки марксистские книги, журналы, газеты. Так, через него мы получали и читали «Правду», «Просвещение», «Вопросы страхования», «Вестник приказчика» и другие. Через эту библиотеку социал-демократы устанавливали связи и явки. Кроме ссыльных, которых я знал, библиотеку посещали местные большевики-рабочие — Кидяев (железнодорожник), Каширцев (машинист лесопильного завода), Шамшин Иван Дмитриевич (плотник), сыновья его — Иван (тоже плотник) и Василий (служащий), рабочие Пуляшкины — муж и жена, Резниченко, Якушев, Волкомиров, Светличный, Васильев и др. Вслед за нами, ссыльнопоселенцами, появились и жили в городе административноссыльные В. Р. Романов, Ф. И. Горбань (одесский металлист). Ростов (Клименко — питерский рабочий), А. И. Петухов и другие. Затем образовалась целая колония эвакуированных во время войны латышей, среди них — т. Витолин. Они поддерживали связь с нарымской ссылкой. Общение друг с другом было делом нелегким — около нас находились провокаторы, шпионы, но, несмотря на все это, контакты налаживались.

Я долго подыскивал какую-нибудь платную работу, и наконец-то поиски увенчались успехом. Удалось найти заработок в московской чайной фирме. Управляющий О. Я. Бородин и почти все служащие конторы оказались либо в прошлом эсеры, либо социал-демократы и им сочувствующие.

В числе клиентов этой конторы был известный Андрей Деренков, организовавший при своей лавке в Анжеро-Судженске библиотеку, о которой в книге «Мои университеты» упоминает М. Горький.

При зачислении меня возник спор с эсерами, почему управляющий принял меня на вакансию, освобожденную эсером. Эсеры настаивали принять их кандидатуру, но Бородин сумел меня отстоять.

Устраиваясь в разные предприятия, учреждения и организации, мы создавали там двойки, тройки членов нашей партии, старались охватить своим влиянием и те предприятия, где никто из наших товарищей не работал. Так, на военном сухарном заводе существовала группа вo главе с Ф. И. Горбанем, на городской станции установилась связь, кажется, с электротехником Каширцевым (точно не помню фамилию товарища, он погиб в тюрьме).

Но особенно успешно налаживалась работа среди торгово-промышленных служащих, грузчиков, рабочих мукомольных мельниц и лесных складов. Впоследствии хорошей оказалась организация из рабочих и служащих американской фирмы Международной компании жатвенных машин «Мак-Кормик».

Вскоре я был арестован. Томское губернское жандармское управление, получив обо мне из Енисейской губернии информацию и перехваченное мое письмо к М. Н. Вдовину (М. Н. Вдовин — быв. железнодорожник, ссыльнопоселенец Анциферовской волости, Енисейского уезда, мой товарищ со школьного возраста), прислало за мной в Новониколаевск жандармского офицера. Но так как при обыске ничего «предосудительного» обнаружить не удалось, меня освободили.

Как известно, в 1914 году, с начала империалистической войны, стали создаваться военно-промышленные комитеты, такой комитет биржевики образовали и в Новониколаевске. При нем необходимо было существование рабочей группы, так как без нее «по закону» договора, заключенные военными органами и капиталистами о поставках на армию, считались неправильными. Поэтому биржевики-капиталисты всячески стремились привлечь рабочих и служащих в рабочую группу промышленного комитета.

Зная большевистскую тактику, мы с участием пролетарских масс провели бойкот выборов в «рабочую группу» военно-промышленного комитета. Тогда биржевики при помощи служащих и руководителей биржевого комитета, эсеров, с участием соглашателя Сушкина, «рабочую группу» организовали явочным порядком. Секретарем в нее назначили бывшего социал-демократа Е. Крутикова, состоявшего вместе с другим бывшим социал-демократом Ивановым членами частнопредпринимательской мастерской. В «рабочую группу» входил также мелкий торговец Пахтусов — член черносотенного «Союза русского народа».

После февраля 1917 года стало известно, что Крутиков — Егорка, как его называли рабочие, — провокатор, агент жандармского ведомства.

Одним из благоприятных условий для развертывания нашей массовой работы явилось то обстоятельство, что в Новониколаевске задержалось много безработных, ехавших в Сибирь из Европейской России.

«Отцы города», владельцы торгово-промышленных предприятий жадно хватались за дешевую рабочую силу, принимали их на работу за пониженную зарплату.

Мы проводили беседы с рабочими и служащими, ходили в городскую управу к «отцам города», доказывая им необходимость профсоюзов, организацию которых губернские власти запрещали. К этим нашим мероприятиям привлечены были служащие и рабочие ближайших к Новониколаевску больших торговых сел, например, при ст. Чик и других.

С начала империалистической войны 1914 года мы проводили массовую работу под знаком обследования положения семей мобилизованных в армию торгово-промышленных служащих, водили нуждающихся в городскую управу за помощью, потом включились в обследование всех семей мобилизованных и беженцев из районов войны.

Через членов семей мобилизованных в армию мы сносились с отдельными солдатами, а через них проникли в военные казармы.

Развертывая массовую работу, мы старались создавать легальные профсоюзы, но ни одной профсоюзной организации оформить и зарегистрировать до февральской революции так и не удалось. Наиболее активно и упорно в этом направлении действовали торгово-промышленные служащие. Администрация Томского губернского центра раз пять возвращала им представленный для регистрации Устав союза, затем в выдаче разрешения на объединение торгово-промышленных служащих в профсоюз окончательно отказал и губернатор. Даже рабочие клубы тогда открывать не разрешалось, терпелась только работа больничных касс.

Однако наша массовая работа развила сознание трудящихся, что сказалось при создании профсоюзов после февральской революции 1917 года, которые большевики организовали и возглавили.

В Новониколаевске до второй половины 1915 года издавалась в единственной типографии газета «Алтайское дело», но она бойкотировалась массами как штрейкбрехерская.

В 1915 году из иркутской ссылки приехал известный литератор социал-демократ Н. А. Рожков и приступил к изысканию средств для издания ежедневной газеты. Почва для выхода газеты оказалась благоприятной. Мы приняли участие в организации ее. Рожкову было трудно найти подходящего «благонадежного», с полицейской точки зрения, официального редактора. Тогда мы выдвинули К. Я. Растегаева. Газета стала выходить под названием «Голос Сибири», фактически редактировал ее Рожков.

Мне, И. Б. Резникову, старому большевику С, И. Канатчикову и другим были известны уклончивые выступления Н. А. Рожкова в годы столыпинской реакции. В условиях того времени мы могли тормозить его попытку по изданию газеты, но тогда он мог опереться на меньшевиков. Чтобы не допустить этого, мы, большевики, сами помогли организовать газету и приняли участие в ее работе и редактировании, тем не менее отдельные соглашатели, меньшевики примазывались к Рожкову и использовались им.

Помимо работы в «Голосе Сибири», мы не оставляли самостоятельную работу и в массах. Надвигалась экономическая разруха, вызванная войной. В городе с каждым днем все острее ощущался недостаток хлеба и мяса. Рабочие и их семьи голодали. Перед магазинами выстраивались очереди женщин и детей. В то же время на станциях лежали в ожидании подачи вагонов большие запасы заготовленных на вывоз из Сибири мяса, хлеба и других продуктов сельского хозяйства.

К концу 1916 года в Новониколаевске вновь начались массовые выступления мобилизованных. Заволновались солдатки, они требовали хлеба, громили продовольственные лавки. Усиливались организованные протесты рабочих и служащих; активизировалась и учащаяся молодежь.

Перед февральской революцией купить хлеба в Новониколаевске было просто невозможно. В то же время прибыль некоторых мукомольных предприятий увеличилась за войну в 15 раз. Новониколаевские дельцы от хлебных операций наживались. Например, известный по Новониколаевску крупный скупщик хлеба Коган за счет хлебных операций перед революцией купил за 500.000 рублей у руководителя синдиката «Алтайские мукомолы» Туркина находившуюся в Новониколаевске мельницу. Туркин являлся одним из руководителей биржевого, военно-промышленного комитетов и членом городской думы, т. е. одним из вершителей хозяйственных и общественных судеб города.

Городская дума, биржевой комитет, военно-промышленный комитет — это три центра, в которых действовали мукомолы, руководители банков и цензовики-домовладельцы. «Общественные деятели» разделялись на две группы: так называемых прогрессистов и членов единственной открыто существовавшей политической черносотенной организации «Союза русского народа». Во главе тех и других стояли мукомолы, владельцы крупных торговых предприятий и руководители местных отделений банков. В городской думе, биржевом и военно-промышленном комитетах эти дельцы держались такой тактики, что трудно было определить между ними какое-либо различие. Прогрессисты составляли большинство, но они всегда шли на соглашение с черносотенцами.

Первые телеграфные известия о революции получила местная власть. Февральская революция застала нас врасплох, так как сношений с центральными партийными органами мы не имели. Жандармерия готовила ордера на обыски и аресты, в первую очередь членов редакции «Голоса Сибири» и наших активистов. Но на этот раз планы жандармерии расстроились, телеграммы о революции начали поступать также и в редакцию «Голоса Сибири»; о них узнавало быстро население.

Жандармерия, не успевшая развернуть против нас свои операции, растерялась и струсила. Растерялись и вожди новониколаевской либеральной буржуазии. Они собирались на бирже, в городской управе, читали и обсуждали телеграммы.

Вот как описал первые дни революции соглашатель Г. Г. Сушкин, работавший при военно-промышленном комитете: «2-е марта (ст. ст.) в 12 часов дня я зашел в военно-промышленный комитет. Там проходило какое-то заседание. Через несколько минут туда же пришел полицмейстер. Он пошептался с некоторыми из членов комитета, в результате чего был объявлен перерыв заседания, а президиум комитета уединился с полицмейстером… Минут через десять стало известно, что в Питере крупные волнения. Скоро у меня в руках очутилась телеграмма, которую принес полицмейстер. Я не помню сейчас ее дословного содержания, помню, что говорилось в ней о крупных волнениях, носящих характер восстания. Слова „революции“ в телеграмме не было. Но оно блеснуло у меня в сознании, когда я читал ее.

Поступали все новые и новые телеграммы, сообщавшие о совершившемся перевороте, об отречении Николая II и проч. На бирже, в военно-промышленном комитете общая растерянность. Что это такое? — спрашивал председатель биржевого комитета. Что-то серьезное, — ответил кто-то».

В городе проходили массовые митинги и собрания. О Временном правительстве, Учредительном собрании говорили много, горячо, до поздней ночи. Кроме проведения митингов, нам, членам РСДРП, приходилось выступать на предприятиях и в учреждениях.

В городской думе шло заседание, собралось 25 гласных и много горожан. Меньшевик Каменский уговаривал председателя военно-промышленного комитета — директора Новониколаевского отделения Русско-Азиатского банка Пименова, — чтобы тот «возглавил новониколаевскую революцию».

Читали телеграммы от Председателя Временного Комитета Государственной думы и аплодировали. Городской голова Беседин говорил о необходимости спокойствия и о достойной встрече событий. Принимали обращение к населению и текст телеграммы Петроградской городской думы о присоединении к новому правительству. В 11-м часу вечера в зал заседания явилась многочисленная публика из военно-промышленного комитета. Городской голова уже успел закрыть заседание, и все начали расходиться. Но здесь вновь принял энергичные меры Герман Каменский, призвав руководителей городского самоуправления «возглавить революцию». Все члены думы с городским головой возвратились на совместное объединенное заседание с прибывшими участниками митинга в биржевом комитете. Председателем избрали Пименова, товарищем председателя — Жернакова (служащего Русско-Азиатского банка) и секретарем — Стечника — плехановца. Заслушав информацию Пименова, председатель огласил текст телеграммы на имя Чхеидзе. Заседание проходило оживленно. Речи прерывались аплодисментами горожан.

На объединенное заседание явился полицмейстер и на поставленный перед ним вопрос, с кем он, заявил: «Буду служить, подчиняясь новой власти». Он театрально опустился перед столом на одно колено и сдал свою шашку. Присутствующие заявление полицмейстера встретили тоже бурными аплодисментами.

На другой день, 3 марта, на заседание сформировавшегося органа Временого буржуазного правительства — Комитета общественного порядка и безопасности, вбежал возбужденный полицмейстер с телеграммой в поднятой руке, крича: «Получил, получил телеграмму от губернатора с приказанием подчиниться новой власти!» Выходило, что свое ночное заявление в городской управе полицмейстер до получения губернаторской телеграммы считал далеко не твердым. В этот же день под давлением масс он был подвергнут домашнему аресту, а потом и отправлен на фронт в действующую армию.

3 марта происходили выборы отдельно в Советы рабочих и солдатских депутатов, объединившихся позднее в Совет рабочих и военных депутатов, а в апреле он переименовался в Совет рабочих и солдатских депутатов. От большевиков в Совет прошли А. А. Черепанов, я, Ф. И. Горбань и другие товарищи. И хотя председателем Совета был меньшевик Герман Каменский, а большевики в нем составляли небольшую группу, часто в решающие моменты по важнейшим вопросам мы получали большинство. Работа в Совете организовывалась по секциям.

4 марта состоялся торжественный парад войск, заявивших свою преданность Временному правительству. Жандармы были арестованы, провокатор Крутиков скрылся.

В Новониколаевске создается легальная объединенная социал-демократическая организация. «Голос Сибири» стал официальной ее газетой. Меня избрали секретарем первого легального партийного комитета в Новониколаевске.

На партийном организационном собрании, состоявшемся 6 марта 1917 года, присутствовало всего 18 старых партийцев-подпольщиков из 27, но уже в апреле в партийной организации состояло до 300 человек, в большинстве рабочих. Эсеры же в это время, широко вербуя в свою партию интеллигенцию, солдат и всех без разбора обывателей, насчитывали в организации тысячи человек. Кроме социал-демократов и эсеров, в Новониколаевске народились еще две партийные организации — это социалисты-федералисты (небольшая интеллигентская группа крайних оборонцев и сибирских областников), которые выпускали свою газету «Алтайское дело», и республиканцев-демократов (недавние буржуазные монархисты, кадеты).

На апрельских выборах в Городское народное собрание эсеры получили 68 мест из 80. Офицерство шло за эсерами, увлекая за собой солдат. Лозунги эсеров о земле поддерживало большинство солдат гарнизона, слабо еще разбиравшихся в текущих событиях. Влияние эсеров стало преобладающим в Совете рабочих и солдатских депутатов и в возникшем отдельно Совете крестьянских депутатов.

До апрельской Сибирской конференции, созванной в Красноярске, в лозунгах у нас была путаница.

Регулярная связь с Питером отсутствовала, сообщения оттуда мы получали с большим запозданием.

В первое время, несмотря на то, что гарнизон состоял в большинстве из эсеров, милиция и вся железнодорожная охрана находилась в наших руках. Во главе милиции стоял меньшевик Холкин, железнодорожную охрану возглавлял молодой офицер Лебедев — он был предан делу пролетарской революции и работал самоотверженно. Ошибкой являлось то, что мы не сумели закрепить за собой и усилить эти командные высоты. Здесь нас обошли руководители военного командования и эсеры, они сделали так, что всю воинскую часть, во главе с Лебедевым, назначили в маршевую роту и отправили на фронт. По-другому сложились дела в томской организации. Там работали Н. Н. Яковлев, В. Косарев, Звездов и многие другие. Они, будучи в рядах армии, еще до февральского переворота взяли гарнизон в свои руки. Хотя в Томске меньшевиков находилось немало, но большевистское ядро организации всех вело за собой. В Новониколаевск приезжали Косарев, Кулинич и другие товарищи, помогали нам советами. Из нашей организации на работу в Томск были взяты большевики Канатчиков, Кузовлев и другие.

Новониколаевские эсеры и командный состав гарнизона, опасаясь томских большевиков, не осмеливались открыто, грубо теснить нас, а мы, в свою очередь рассчитывая на возможную помощь революционно настроенного Томского военного гарнизона, выступали смелее.

Но главное внимание большевиков Красноярска и Томска направлялось на Омск, который имел весьма важное значение как Западно-Сибирский военный центр. Там же располагался Западно-Сибирский Совет рабочих и солдатских депутатов, поддерживаемый всеми меньшевиками и бундовцами. На II Западно-Сибирский съезд Советов в Омск, во главе красноярской делегации, ездил А. И. Акулов. Он говорил: «Еду штурмовать оппортунистические позиции омичей», но, должно быть, фактически его били.

Перед III Западно-Сибирским съездом выделили и послали в Омск на усиление большевистских рядов крупных работников из Томска — Н. Н. Яковлева, В. М. Косарева и других.

Наша организация — РСДРП, отмежевываясь от крайнего оборончества, выставила большевистский лозунг: «Демократического мира без аннексий и контрибуций». Этот лозунг поддержала часть эсеров, в среде которых произошло размежевание, выделились группы оборонцев и интернационалистов. Интернационализм новониколаевских эсеров и меньшевиков был далек, конечно, от революционных большевистских лозунгов. Интернационалисты-меньшевики ограничились требованием к Временному правительству — обратиться с предложением мира ко всем воюющим странам. Это требование, принятое Новониколаевским Советом, являлось одним из основных лозунгов первомайской демонстрации. На деле меньшевики и эсеры только прикрывали интернационалистическими лозунгами свой оппортунизм. Они, например, «делали все, чтобы работа на оборону не принесла ущерба от „непредусмотренного первомайского праздника“». Совет рабочих и солдатских депутатов призвал этот «прогульный день» отработать в ближайшее воскресенье.

С первых же дней в профессиональных союзах и в совете профсоюзов преимущество получили большевики. Наш партийный комитет находился в одном помещении с советом профессиональных союзов (в полуподвале дома Янкилевича по Воронцовской улице № 22).

Там находился и наш штаб. Первым председателем совета профессиональных союзов избирался т. Клименко, после его отъезда на Украину председателем совета работал до отъезда в Омск я, а секретарем — большевик А. Клеппер (После отъезда Г. Е. Дронина работал председателем профСовета).

В профдвижении первоначально наблюдались организационные непорядки. Так, конторщики не хотели состоять вместе с продавцами. Маляры организовывались отдельно от плотников и т. д. С трудом Центральному Бюро Союзов (Профсовету) удалось навести порядок в организовавшихся 14 союзах. Успешно налаживалась работа среди женщин, работающих по найму. Возглавляла союз т. Пуляшкина.

^{А. Ф. Клеппер.}

Городская учащаяся молодежь комсомольского возраста прислала в нашу парторганизацию большую группу своих представителей с просьбой принять их в РСДРП или под свое руководство. Нужно правду сказать, что развернуть как следует работу среди молодежи мы тогда не смогли, не хватало сил.

Восьмичасовой рабочий день в городе был проведен постановлением Совета, но систематически предпринимателями нарушался под видом работы на оборону. Фабрично-заводские комитеты на предприятиях при регулировании расценок натолкнулись на упорное стремление предпринимателей сжать производство как бы по причине недостатка сырья. Фабрично-заводские комитеты активно подхватили выдвинутый большевиками лозунг рабочего контроля, но в ряде случаев осуществить его не удалось.

Все конфликты профсоюзы старались разрешить при содействии Совета рабочих и солдатских депутатов, а эсеро-меньшевистское большинство в Совете часто проваливало революционные мероприятия.

Городское народное собрание пыталось регулировать ставки зарплаты своими постановлениями, но они значительно отставали от ставок, которых профсоюзы и фабрично-заводские комитеты добивались по сепаратным соглашениям с предпринимателями.

Биржа труда возникла в марте, путем перестройки бюро труда, существовавшего при военно-промышленном комитете еще до революции, но служащим биржи городская управа задерживала жалованье по три месяца, больничная же касса так и не была организована. Понятно, что рабочих не могли удовлетворить такие «завоевания».

Так сложилась обстановка, когда большевики организовали рабочие массы на борьбу за рабочий контрольна производстве и за переход всей власти к Советам.

На первый Всероссийский съезд Советов выбрали меньшевиков. Возглавляя Совет, Каменский мало считался с Комитетом общественного спасения, он все брал на себя. Но под влиянием большевиков в Совете — Горбаня, Клеппера и в целом организации, Каменский вынужден был от имени Совета выделить группу, которая потребовала отчет от Комитета общественного спасения. Получилось так, что Совет рабочих депутатов на какое-то время был фактически органом власти в городе, проверял деятельность всех общественно-городских организаций.

Медленно, упорно мы отвоевывали у социалистов-революционеров солдатские массы при содействии бывших в армии наших товарищей, сначала Лебедева, Клеппера, а потом Староверова, Семахина, Резниченко, Генералова, Клевцова, Ив. Волкова и других.

Парторганизация все еще оставалась не очищенной от оппортунистов.

В дальнейшем нам в организации стало работать легче, потому что значительное количество меньшевиков и примыкавших к ним оппортунистов спешило уехать из Новониколаевска, так как становилось очевидным, что массы отворачиваются от них и все больше и больше воспринимают большевистские лозунги.

Как случилось, что в первое время после февральской революции в организацию попали соглашатели вроде Сушкина Г. Г., от которых мы до революции отмежевывались в массовой и в идейной работе? Организация оказалась объединенной, и не ставился резко вопрос о быстрейшей очистке ее от меньшевиков. После революции произошло засилье эсеров. Лозунгом «Земля и воля» они приобрели авторитет среди мелкобуржуазного крестьянства. При поддержке контрреволюционного офицерства эсеры захватили Городское народное собрание и объявили, что в Сибири они построят социализм с крестьянами без рабочих, без социал-демократов; что Совет рабочих депутатов не нужен, когда в народном собрании заседают они, а не буржуазия. Это выступление эсеров вызвало ответную реакцию всех социал-демократов, не исключая открытых, как Сушкин, и скрытых меньшевиков, как Герман Каменский. Таким образом, в борьбе с эсерами как бы образовался единый фронт.

Большевики, воюя в Городском народном собрании против эсеров, в Совете рабочих и солдатских депутатов против все более выявляющего свою физиономию соглашателя Германа Каменского, опирались на профсоюзы.

С приездом В. И. Ленина в Петроград мы получили сведения о его знаменитых тезисах. Начался период отрезвления.

Перед Сибирской апрельской конференцией в Новониколаевск приезжал товарищ от ЦК нашей партии. Он объезжал сибирские организации и от нас направлялся в Барнаул. Он указал, что партийные организации надо переводить исключительно на большевистские рельсы, очищать их от оппортунистических элементов.

Западно-Сибирская апрельская партийная конференция состоялась в Красноярске в те дни, когда Милюков послал телеграмму в Англию: «Мы за выступление». Она всколыхнула все демократические силы в Москве, Ленинграде и в других городах. Я хорошо помню эти события: телеграмма обсуждалась на конференции.

На конференции я был делегатом от Новониколаевской социал-демократической организации. При опросе я назвал себя большевиком, а нашу организацию — большевистской (Новониколаевская организация РСДРП в апреле не была большевистской, она существовала как объединенная до и сентября 1917 г.).

От Новониколаевска на Всероссийском совещании Советов и мартовском (27/III — 2/IV 1917 г.) совещании партийных работников участвовал С. И. Канатчиков. По возвращении Канатчикова на общем собрании нашей парторганизации был заслушан его отчетно-инструктивный доклад.

Теперь солдаты все больше стали прислушиваться к нашим выступлениям, выражая свое недоверие офицерам, засевшим в полковых и ротных комитетах.

Во время июльских событий черносотенцы и эсеры развернули бешеную агитацию против большевиков, они всячески старались нас дискредитировать.

В связи с июльскими событиями в Томске состоялось широкое партийное совещание (созывалась губернская конференция, но собрались не все организации, конференция состоялась позднее). Я присутствовал на этом совещании от новониколаевской организации. Был выработан и утвержден план дальнейшей работы. Я хорошо помню, что Томский комитет получил письмо ЦК нашей партии за подписью Е. Стасовой об условиях работы партии в связи с июльскими событиями.

Письмо прочитали на узком собрании делегатов, затем составили и приняли по текущему моменту резолюцию и немедленно стали разъезжаться по местам, чтобы начать работу применительно к новым условиям.

Эсеры продолжали чувствовать себя господами положения только в Новониколаевске, в открытую борьбу с томичами они боялись вступать. В это время проходила полоса всероссийских совещаний и съездов, устраиваемых Временным правительством и Советами. Из Новониколаевска головка эсеров разъезжалась на совещания в Питер и Москву. После их отъезда нам стало легче вести работу среди солдат, к тому же эсеровскую организацию явно раздирали противоречия: выявилось левое течение, которое не прочь было работать с большевиками. Вот эти настроения мы и использовали, усилили работу в Совете рабочих и солдатских депутатов и в гарнизоне. Кроме того, большую помощь оказали нам (август 1917 г.) делегации от рабочих Черемховских копей и от Совета рабочих и солдатских депутатов. Они объезжали все города Сибири в агитационных целях, выступали в Новониколаевске на солдатских собраниях, в Совете рабочих и солдатских депутатов. В состав делегации входило три товарища. Эту тройку мы использовали больше всего на митингах в казармах. Они призывали к борьбе за передачу всей власти Советам.

После Томской конференции в сентябре окончательно оформилась наша организация как большевистская. На общем собрании 14 сентября из присутствующих 125 только 27 голосовало за оставление парторганизации объединенной.

С получением известий об Октябрьской революции в Петрограде новониколаевские большевики повели решительное наступление против единого соглашательского фронта эсеров и меньшевиков прежде всего по линии профсоюзов и фабрично-заводских комитетов. Совет профсоюзов на заседании 1 (14) ноября признал, что «интересы рабочего класса всецело связаны с судьбой борьбы за власть Советов», и потребовал переизбрания Совета рабочих и солдатских депутатов, совершенно не отражавшего действительных настроений рабочих и солдатских масс, высказавшегося против Октябрьской революции.

Профсовет на заседании 7(20) ноября призвал все союзы содействовать «советской революции». Под давлением рабочих масс 14 (27) ноября был распущен созданный 4 (17) ноября по почину старого Совета «нейтральный» комитет охраны революции с центристско-соглашательским большинством.

Стал вопрос о созыве Западно-Сибирского съезда Советов. От Новониколаевского Совета в г. Омск поехали в большинстве сторонники Советской власти. Председательствовал на съезде Н. Н. Яковлев. Председателем большевистской фракции съезда был член ВЦИК Звездов, а я — его заместителем. Тов. Звездову часто приходилось выступать на рабочих и солдатских митингах г. Омска. Во время его отлучек на съезде выступал я. Фракция наша была большая, и работали мы согласованно и дружно.

Съезд принял решение — всю власть в Западной Сибири взять в свои руки.

Съезд обсудил много важных вопросов и поэтому несколько затянулся. Тогда от новониколаевских солдат и рабочих приехала делегация и заявила нам:

— Товарищи, в Новониколаевске вас заждались. Мы уже в гарнизоне сняли с офицеров погоны. Приняли полковые кассы. Надо заканчивать дело!

Эти слова нас обрадовали. Солдаты Новониколаевского гарнизона окончательно пошли за большевиками.

Перед Западно-Сибирским съездом Советов встала задача — взять власть в Сибири в свои руки и заготовить продовольствие для Петрограда, Москвы и других промышленных центров страны. Съезд сформировал краевой продовольственно-экономический совет.

Еще в начале работы съезда я заинтересовался продовольственным вопросом и включился в работу продовольственной секции. Может быть, поэтому меня и избрали на съезде в состав Западно-Сибирского краевого продовольственного совета.

После съезда я вернулся в Новониколаевск, принимал участие в установлении там Советской власти, а затем уехал в Омск для работы в краевом продовольственном совете.

Власть к большевистским Советам в Новониколаевске перешла только после перевыборов президиума Совета в декабре 1917 года, когда большевики получили в президиуме Совета подавляющее большинство и председателем Совета стал большевик В. Р. Романов.

После февральской революции в Новониколаевске, как и в ряде других городов Сибири, на гребне революционной волны оказались прихвостни буржуазии — эсеры. Их лозунг «земля и воля» в то время имел благоприятную почву среди солдат, в большинстве своем состоящих из крестьян. Крестьянская масса еще не понимала, что эсеры и меньшевики, не признававшие пролетарской революции, не верившие в творческие силы рабочего класса, прямо и косвенно поддерживали капиталистов, особенно по вопросу о продолжении империалистической войны.

В силу этих обстоятельств выборы в новониколаевский городской Совет рабочих и солдатских депутатов, проходившие в первых числах марта 1917 года, дали большинство голосов эсерам. От рабочих в Совет были избраны большевики Дронин, Романов, Серебренников, Кидяев, Черепанов, Канатчиков, Никитин, Якушев, Каширцев, Мирошниченко, Шамшин, Неборский, Кошелев, Жиляков, Горбань, от воинской части большевик Клеппер и другие. Председателем исполнительного комитета Совета избрали меньшевика Германа Каменского, которого вскоре сменил эсер Омельков. В состав исполнительного комитета вошло несколько большевиков — Кидяев, Горбань, Дронин, Черепанов.

Новониколаевский Совет рабочих и солдатских депутатов сконструировался 4 (17) марта.

В марте 1917 года в Новониколаевске организуются профессиональные союзы: металлистов, деревообделочников, рабочих мельниц, железнодорожников, кожевников, торгово-промышленных служащих, избирается городской совет профсоюзов, председателем которого стал большевик Дронин, а затем А. Клеппер, руководивший горпрофсоветом по день чехословацкого белогвардейского мятежа.

Совет профсоюзов выступил за введение восьмичасового рабочего дня, создал конфликтную комиссию для разбора трудовых конфликтов с предпринимателями, для установления новых ставок зарплаты.

После февральской революции в Новониколаевске образовалось двоевластие. С одной стороны — Комитет общественной безопасности, созданный из представителей от городской думы, товарной биржи, кооперации, предприятий, торгово-промышленных и других организаций. С другой стороны — Совет рабочих и солдатских депутатов. Городская организация РСДРП также послала своих делегатов в Комитет общественной безопасности. От заводов и торгово-промышленных предприятий в Комитет были избраны большевики. Комитет общественной безопасности на первом заседании вынес решение о роспуске в городе царской полиции и охранки, об аресте начальника охранки и уездного исправника. Но замену полиции народной милицией и арест жандармов провел Совет рабочих и солдатских депутатов.

По решению Совета рабочих и солдатских депутатов 3 (16) апреля 1917 г. проводились выборы в Новониколаевское Городское народное собрание на основе всеобщего, равного и тайного голосования, списками (бюллетенями). Большинство в народном собрании получили эсеры — 67 мест, меньшевики — 3, кадеты — 3, большевики — 9 мест.

Фракцию большевиков в народном собрании возглавлял А. И. Петухов — энергичный и твердый большевик.

Большевики, несмотря на свою малочисленность в народном собрании, проявляли инициативу и ставили на разрешение городского собрания вопросы о введении восьмичасового рабочего дня, о повышении заработной платы рабочим, о борьбе с дороговизной и спекуляцией. Но эсеры и меньшевики урезывали или отвергали эти предложения.

Руководствуясь «Апрельскими тезисами» В. И. Ленина и решениями седьмой Всероссийской конференции

^{А. И. Петухов}

РСДРП(б), новониколаевские большевики решительно разоблачали соглашательскую политику меньшевиков и эсеров. 14(27) сентября 1917 года на собрании Новониколаевской городской организации РСДРП произошел окончательный разрыв с меньшевиками. Мы создали самостоятельную организацию РСДРП (большевиков). Это повысило наш авторитет в массах.

Городская организация большевиков Новониколаевска повела агитационную работу среди солдат гарнизона и рабочих на предприятиях за переход власти к Советам. К октябрю 1917 года в воинских частях города произошли изменения, численность гарнизона значительно уменьшилась.

В ночь на 14 (27) декабря 1917 года пленум новониколаевского Совета рабочих и солдатских депутатов по предложению большевиков принял резолюцию о переходе власти в городе к Совету и избрал исполнительный комитет в составе большевиков В. Р. Романова, А. И. Петухова, Ф. П. Серебренникова, А. Клеппера, Ф. И. Горбаня, А. А. Черепанова, П. Коваленко, В. С. Кидяева, В. И. Шамшина и других. В исполком вошло несколько левых эсеров. Председателем Совета был избран Василий Романович Романов, его заместителем и председателем ревтрибунала — А. И. Петухов. Исполнительный комитет распределил обязанности среди членов президиума: Серебренников — заведующий продовольственным отделом; Черепанов — председатель совета коммунального хозяйства, Клеппер — председатель горпрофсовета, Горбань — заведующий отделом труда, я (Никитин) — секретарь отдела труда.

^{Ф. П. Серебренников}

Исполнительный комитет Совета вынес постановление о роспуске эсеровского городского народного собрания. Выполнение постановления поручили заместителю председателя Совета А. И. Петухову и члену президиума исполкома А. А. Черепанову. Они с отрядом Красной гвардии прибыли в помещение городской управы. В кабинете городского головы Скворцова, в присутствии члена народного собрания Хламова, тов. Петухов объявил решение Совета о роспуске городского народного собрания и предложил сдать все дела и ценности. Скворцов и Хламов заявили, что дела сдавать не будут, но, подчиняясь силе, покидают помещение управы.

В зале заседания городской управы тт. Петухов и Черепанов созвали общее собрание служащих управы и сообщили им о переходе власти в городе к Совету, о роспуске народного собрания и призвали служащих к добросовестной работе под руководством Совета. Врач Станкевич пытался протестовать против решения Совета депутатов, но его никто не поддержал. На другой день шел прием дел в отделах.

Рабочие активно помогали в налаживании работы Совету.

Местная буржуазия — торговцы и промышленники на роспуск городского народного собрания ответили саботажем: прекратили уплату городских налогов, арендную плату за землю и торговые помещения.

Президиум Совета депутатов постановил обложить неплательщиков единовременным налогом в размере двух миллионов рублей, поручив членам президиума тт. Серебренникову и Черепанову составить список лиц, подлежащих обложению налогом, определить сумму взносов и послать извещение торговцам и промышленникам. Всю сумму обложения передали в кассу коммунального хозяйства. В дальнейшем налоги и сборы стали поступать аккуратно.

В конце декабря 1917 г. Новониколаевский городской Совет провел большую работу по организации Советской власти в уезде, по созданию волостных и сельских Советов, по выборам делегатов на уездный съезд Советов крестьянских депутатов. С этой целью в деревню были посланы агитаторы. В результате проведения агитмассовой работы в уезде избрали сельские и волостные Советы и делегатов на уездный съезд Советов. В первой половине января 1918 года открылся уездный съезд крестьянских депутатов. Работой съезда руководили тт. Романов и Коваленко. Председателем Совета крестьянских депутатов был Шаргородский — левый эсер, солдат. На съезде правые эсеры пытались выступать против Советской власти, но успеха не имели. Съезд вынес решение о переходе власти в уезде в руки Советов и тут же постановил слить Совет крестьянских депутатов с Новониколаевским городским Советом рабочих и солдатских депутатов в единый орган Советской власти города и уезда.

20 января 1918 года состоялось слияние обоих Советов, которое укрепило Советскую власть в городе и уезде. Советы возглавили борьбу с продовольственными затруднениями, оказывали помощь инвалидам войны и семьям мобилизованных солдат.

В первых числах мая 1918 года меня избрали делегатом на Всероссийский съезд комиссаров труда от Новониколаевского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Съезд состоялся 18–25 мая в Москве на Солянке, в здании, ныне занимаемом Академией медицинских наук СССР.

<Страница пропущена>

пись, полученную мною на родине для сына 1912 года рождения. Очевидно, старая форма метрической выписки с церковными печатями возымела соответствующее действие. Но в Новониколаевске ночью 21 июня 1918 года меня арестовали. Обыск и арест производили белогвардейские офицеры коменданта города (чехословацкий офицер и эсеры местной организации), допрос вели в здании реального училища, где в то время помещалась канцелярия контрразведки Временного правительства. После допроса перевели в тюрьму.

Возникло подозрение, что меня кто-то выдал, так как белогвардейцы точно знали подробности пути, по которому я добирался до Новониколаевска. Только после выхода из тюрьмы удалось узнать причину ареста. При освобождении из тюрьмы мне выдали отобранные при аресте документы; среди них находился рапорт коменданта военного городка г. Новониколаевска, который доносил, что по заявлению Татьяны Богомоловой из Москвы возвратился Никитин Михаил Филиппович, ездивший в Центр по профсоюзным делам. В Томске несколько человек было задержано правительственными войсками, а ему удалось бежать. Необходимо задержать, сообщалось дальше, Никитина, как вредного элемента.

Татьяна Богомолова, жена подрядчика Осипова, у которого я до революции работал арматурщиком, оказалась агентом контрразведки. Она и донесла о том, что я возвращаюсь в Новониколаевск, узнав об этом от моей жены.

Богомолова скрылась из города до прихода советских войск.

После выхода из тюрьмы я уехал на Алтай, где прожил до мая 1919 г. В тюрьме и на Алтае я все узнал подробно о чехословацком мятеже в Новониколаевске, об участии в нем эсеров, меньшевиков и о зверском убийстве членов местного исполкома Совета депутатов.

В мае 1918 года англо-французские и американские империалисты в Челябинске, Новониколаевске и других городах на Сибирской железнодорожной магистрали организовали мятеж солдат чехословацкого корпуса, состоящего из военнопленных, которым было разрешено Советским правительством выехать к себе на родину через Сибирь и Дальний Восток.

24 мая из Омска по прямому проводу передали Новониколаевскому Совету депутатов, что в Челябинске чехословацкие войска подняли восстание против Советской власти, предлагали немедленно принять меры к разоружению чехословацких воинских частей, находящихся в эшелонах на станции Новониколаевск.

В это время председатель исполкома Совета т. Романов находился на совещании в г. Иркутске.

Командир чехословацких воинских частей Гайда заверил членов исполкома, что они не собираются выступать против Советов и что оружия в их эшелонах нет, но к осмотру вагонов не допустили. Таким образом Гайда обманул представителей Совета.

Тов. Петухов и Ботко на заседании исполкома сообщили членам Совета о результатах переговоров с Гайдой. Члены Новониколаевского Совета допустили роковую ошибку, доверившись заверениям Гайды, и не приняли необходимых мер к защите советских организаций в Новониколаевске.

В распоряжении Новониколаевского Совета находился отряд Красной гвардии из 70 человек. Основная часть Красной гвардии в количестве 300 человек месяц тому назад была отправлена в г. Читу для участия в подавлении восстания атамана Семенова.

Для Новониколаевского Совета было непосильным разоружить три эшелона чехословаков. Около 12 часов ночи 25 мая чехословацкие отряды, окружив здание Дома революции, ворвались в помещение Совета, арестовали членов исполкома во время их заседания. Только двум товарищам удалось скрыться. Одновременно чехословаки пытались окружить и уничтожить отряд Красной гвардии у станции железной дороги, но отряд отступил в военный городок. Все красногвардейцы из военного городка и вообще из города стали отходить в направлении к Бердску и далее — к Барнаулу.

В Новониколаевске эсеры и меньшевики активно участвовали в контрреволюционном перевороте. Вместе с белогвардейскими офицерами и черносотенцами они разыскивали, арестовывали и избивали большевиков.

В аресте и зверском убийстве выдающихся большевиков, членов исполнительного комитета Совета депутатов А. И. Петухова, Ф. И. Горбаня, А. Ф. Клеппера, Ф. П. Серебренникова, В. И. Шамшина, а позднее В. Р. Романова, В. С. Кидяева и многих других, целиком повинны эсеры. Именно их руки обагрены кровью лучших представителей рабочего класса, преданных большевиков.

После контрреволюционного переворота в Новониколаевске буржуазия и ее свора — эсеры и меньшевики, при помощи обнаглевшей белогвардейщины организовали Временное сибирское правительство, а в ноябре 1918 года вся власть в Сибири была передана ими ярому монархисту, ставленнику англо-французских империалистов Колчаку, который чинил зверские расправы над трудящимися Сибири до конца декабря 1919 года.

Память о погибших верных партии большевиках и выдающихся борцах за создание власти Советов будет вечно храниться в сердцах всех людей нашей Советской страны.

* * *

В мае 1919 года, работая на постройке мыловаренного завода кооперативной организации «Закупсбыт» в Новониколаевске, я поддерживал регулярную связь с подпольной организацией РКП (б) и вел политическую работу среди рабочих завода.

15 августа в числе пяти товарищей, работавших на заводе, я был арестован. Дело передали на рассмотрение военно-полевого суда и перевели нас в тюрьму на Александровской улице. Военно-полевому суду подлежали тт. Бобылев, я, Никулин, Дунаев и Нефедов. Судить, по полученным сведениям, должен был адъютант Колчака — Степанищев. От него можно было ждать только смертной казни. Но ввиду срочного выезда Степанищева, как мы после узнали, на восток наше дело повел офицер — юрист Кощеев. В связи с тем, что улик в противоправительственной политической работе у них не оказалось, нас обвиняли только в уклонении от военной службы. 4 октября Кощеев за недоказанностью преступления вынес оправдательный приговор, и нам удалось выйти из тюрьмы. Я немедленно уехал на Алтай и возвратился в Новониколаевск только перед вступлением Красной Армии в город.

В декабре 1919 года войска Красной Армии с боями подходили к Новониколаевску. Армия Колчака в беспорядке отступала на восток по железной дороге, на крестьянских подводах, пешком, кто как смог спасался от народного возмездия.

За несколько дней до прихода Красной Армии я пробрался в Новониколаевск. Город был забит отступающими частями колчаковской армии. Войска их, деморализованные, не знали никакой дисциплины. Большая часть солдат не имела орудия. По Иркутской улице разместилась какая-то артиллерийская часть, от всего снаряжения которой остались одни походные кухни да тесаки, последними солдаты разрубали мясо и разрезали хлеб.

За день до вступления передовых частей Красной Армии в Новониколаевск командование отступающей белой армии, для задержки советских войск, взорвало береговые фермы железнодорожного моста через реку Обь. Взрыв моста вызвал еще большую панику среди находившихся в городе частей колчаковской армии. Они в течение всего дня и ночи бежали в страхе по всем улицам города в разные стороны.

В ночь на 14 декабря 1919 года передовые части Красной Армии с двух сторон вошли в город. Кучка офицеров пыталась оказать сопротивление, в отдельных местах города открывали беспорядочную стрельбу по проходящим передовым частям Красной Армии, а с колокольни церкви у вокзала открыли стрельбу из пулемета, но Красная Армия быстро навела в городе порядок.

Утром по улицам города уже ходили военные патрули Красной Армии. Жители города свободно вздохнули и возвращались к нормальной жизни.

Немедленно были созданы революционный комитет и городской комитет Новониколаевской организации РКП (б).

За один год Колчак нанес огромный ущерб народному хозяйству страны, особенно Сибири. Банды контрреволюционеров загубили сотни, тысячи людей.

В Новониколаевске после колчаковщины остались сотни трупов замученных и зверски убитых советских работников. В казармах военного городка лежали трупы солдат колчаковской армии, умерших от тифа. Город содержался в ужасных антисанитарных условиях. Среди населения свирепствовал тиф, занесенный колчаковскими солдатами. Железнодорожные пути были забиты поврежденными вагонами и паровозами.

Не многим колчаковским извергам удалось скрыться, большинство из них подверглось аресту и суду, в том числе Колчак и его адъютант Степанищев.

20 декабря 1919 года Новониколаевский городской комитет большевиков поручил мне, тт. Степанову и Егорову организовать отдел труда. 5 января 1920 года сибревком утвердил Новониколаевский уездный комитет труда (укомтруда). В состав комитета труда вошли: Грей Владимир Павлович — председатель, я и Фугенфиров М. И. — члены коллегии.

На комитет труда возлагалась задача — организовать работу по очистке города, военного городка и привести их в хорошее санитарное состояние, а также оказать помощь железнодорожному и водному транспорту в восстановлении подвижного состава.

Для выполнения этих заданий комитетом создается трудовой полк. Трудовой полк в количестве двух тысяч человек разместился в военном городке. Для трудармейцев организовали питание, политическую и культурную работу.

Чтобы ускорить очистку города до наступления весенних дней, мобилизовали все нетрудовое население.

Проработав в Новониколаевском укомтруде более трех лет в должности члена коллегии и заместителя председателя, в августе 1923 года я выехал совсем из Сибири по путевке ЦК партии и работал в Москве в советских и партийных органах.

(Начало вырезано каким-то вандалом)…Работа на предприятиях и особенно на таких крупных, как Сормовский завод, в больших рабочих коллективах, научила его с ранней молодости разбираться в причинах тех лишений и той нужды, которые он наблюдал вокруг себя и переносил сам. Этому способствовало и то, что ему удалось связаться с существовавшими тогда политическими кружками и кружками самообразования. Будучи по натуре человеком настойчивым, Василий Романович даже в тяжелых условиях царского режима много и упорно занимался самообразованием. Каждую свободную минуту старался отдать книге, особенно много читал технической литературы. Плоды этой упорной учебы не замедлили сказаться: отец стал рабочим довольно высокой квалификации, достаточно развитым в культурном отношении, хотя в школе сидеть ему почти не пришлось.

Уже в молодости Василий Романович примкнул к революционному рабочему движению. По рассказам матери, еще в 1900–1902 гг. на нашей квартире собирались рабочие, читали запрещенную литературу. Уже тогда отец попал под надзор полиции. Несколько раз его арестовывали.

По рассказам самого Василия Романовича, с 1903 г. он стал членом РСДРП. Будучи большевиком, принимал участие в революции 1905 года, в стачках и демонстрациях, в вооруженной борьбе сормовских рабочих. Из личных впечатлений раннего детства и рассказов матери я помню, что в конце 1907 года и в начале 1908 года за участие в революции 1905 года отец сидел в Нижегородской тюрьме. После выхода из тюрьмы оставаться в Сормове из-за преследований полиции и жандармерии стало невозможным. Василий Романович с семьей переезжает в Киев. До конца 1912 года он работал надсмотрщиком котлов на электростанции Киевского политехнического института, не прекращая своей революционной деятельности. В этот период в нашей квартире часто появлялись жандармы. Некоторые из обысков заканчивались кратковременным арестом Василия Романовича, а в 1912 году ему пришлось провести в тюрьме несколько месяцев. Мы всей семьей ходили к отцу на свидания.

После освобождения из тюрьмы дирекция института, как неблагонадежного, уволила Василия Романовича. Найти постоянную работу в Киеве так и не удалось. Состоящий под надзором полиции не внушал доверия хозяевам. В 1913 году Василий Романович уезжает в Сибирь и поступает экспедитором (приемщиком грузов) в товарищество «Работник».

С этого времени Василий Романович безвыездно живет в Новониколаевске. С 1916 года по октябрь 1917 года состоит председателем правления Новониколаевского общества потребителей «Экономия» и активно ведет партийную, революционную работу.

После Октябрьской социалистической революции Василий Романович избирается председателем Новониколаевского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. С декабря 1917 года вплоть до эсеро-чехословацкого мятежа он оставался бессменным председателем исполкома.

Работа в Совете поглотила его целиком, не оставляя ни одного часа времени для личной жизни. Рабочих насчитывалось в городе не особенно много. В то же время в Новониколаевсе имелось довольно большое число торговой буржуазии, тесно связанной с кулацкими слоями деревни. Так что всякое мероприятие Совета встречалось буржуазией буквально в штыки. Буржуазия старалась всячески помешать Советской власти, вплоть до применения террористических методов. Одним из таких актов явилось покушение на Василия Романовича, организованное в мае 1918 года. Удалось ли найти организаторов покушения — не знаю, так как вскоре произошли новые события. Вспыхнул чехословацко-меньшевистско-эсеровский мятеж и Советская власть в Сибири временно пала.

Белогвардейско-чехословацкий переворот в Новониколаевске произошел в конце мая 1918 года. Василий Романович находился в г. Иркутске на совещании председателей исполкомов. Белогвардейцы ознаменовали переворот расстрелами революционных рабочих и повальными обысками по всему городу. Они расстреляли заместителя председателя Совета Петухова и других большевиков.

Василия Романовича белогвардейцы схватили на ст. Канск в тот момент, когда он возвращался из Иркутска. Арест его был осуществлен, как мне известно из рассказа матери, провокационным путем.

На второй день после белочехословацкого мятежа Василий Романович еще из Иркутска пытался разговаривать с Новониколаевском по прямому проводу и выяснить, что произошло. Некий Пославский, эсер, по профессии, кажется, адвокат, имевший прямое отношение к мятежу и получивший в новом «правительстве» какой-то большой чин, назвал себя по прямому проводу Петуховым, т. е. заместителем председателя исполкома, заверил Василия Романовича, что якобы в Новониколаевске все спокойно и слухи о мятеже безосновательны. После этого отец немедленно выехал в Новониколаевск.

Вплоть до дня своей трагической гибели он уже больше не видел свободы, беспрерывно находясь в белогвардейских застенках. Василия Романовича держали в заключении в Мариинской, Красноярской, Новониколаевской тюрьмах, в Александровском централе. Несколько раз мне с матерью удалось получить свидания с отцом и слышать его рассказы об избиениях, которым подвергали белогвардейцы политических заключенных.

Была ли у отца возможность вырваться на свободу, уйти в большевистское подполье и оттуда бороться за свержение колчаковщины? Наверное, такая возможность объективно имелась. Не помню, в каком месяце 1919 года удалось совершить побег крупной группе политических заключенных из Александровского централа. К несчастью, незадолго до побега Василий Романович заболел сыпным тифом, и его увезли в Новониколаевскую тюрьму.

Второй случай для побега представился накануне изгнания колчаковцев из Новониколаевска. Один из находившихся в городе полков колчаковской армии, Барабинский полк, сделал попытку вооруженного восстания. Но плохо подготовленное и неорганизованное, не связанное с большевистским подпольем, восстание не увенчалось успехом, и его подавили в ту же ночь. Передавали, что участники восстания намеревались освободить политических заключенных, содержавшихся в одном из тифозных бараков местной колчаковской конвойной команды (там в то время был и больной отец). Но последние якобы в момент, когда им предложили выйти на свободу, отказались, сочтя это провокацией. Впрочем, если бы они и воспользовались случаем, вряд ли кто-либо из них, еще не оправившихся от болезни и обессилевших, сумел скрыться.

Буквально в этот или на следующий день всех политзаключенных из бараков под сильным конвоем перевели в центральную тюрьму по Ядринцовской улице.

Озверевшие колчаковские банды за несколько дней до своего бегства учинили над политзаключенными расправу.

Однажды утром, в начале декабря, жители Ипподромского района Новониколаевска увидели страшную картину: в крутом овраге, в конце Вагановской улицы, было свалено более сотни изуродованных и уже окоченевших трупов. Весть распространилась по городу быстро, но немногие решались подойти к месту расправы. Я оказался в числе этих немногих, так как чувствовал, что здесь находится и мой отец. Многие трупы лежали с размозженными черепами, изуродованными конечностями, не имели огнестрельных ран, так как убийство производилось холодным оружием. У некоторых, в том числе и у отца, на теле виднелись глубокие ожоги от раскаленного железа.

С приходом Красной Армии освобожденный город предал погребению тела погибших борцов, организовал мощную демонстрацию, отдавая им свой последний долг.

В заключение хочется добавить несколько слов о замечательных личных качествах большевика Романова.

Это был человек прямой души и неподкупной честности, вплоть до мелочей, отличался убежденностью в правоте дела, за которое он боролся. Отец с большой любовью относился к людям, к семье и особенно к детям, видя в них будущее. Будучи самоучкой, он очень ценил образование и делал все для того, чтобы дать его нам. Личное обаяние Василия Романовича в сочетании с замечательными качествами революционера вызывает особое уважение к его памяти!

Перед самой февральской буржуазно-демократической революцией 1917 года я вышел после тяжелого фронтового ранения из петроградского военно-клинического госпиталя и поехал в свое родное село Верх-Ирмень (теперь эта территория входит в Ордынский район Новосибирской области). А осенью, после Великой Октябрьской социалистической революции, по мобилизации вернулся домой и мой брат Евгений, старший унтер-офицер. Во время февральской революции он был избран солдатами членом полкового комитета.

Евгений привез с фронта большевистские листовки, которые тогда распространялись среди солдат. Несколько листовок посвящались выборам в Учредительное собрание. Одну листовку он дал мне, а остальные роздал односельчанам.

Листовки, насколько я помню, заканчивались призывами: «Долой войну!», «Земля крестьянам!», «Контроль над производством!», переходили из рук в руки, зачитывались до ветхости, вызывали споры. Мне часто приходилось беседовать с односельчанами. Большевистские лозунги были близки и понятны народу. Беседы проходили всегда активно.

Уже после Великой Октябрьской социалистической революции, примерно во второй половине января 1918 года (дату точно не помню), я присутствовал на съезде Советов Верх-Ирменской волости. Мне захотелось выступить и напомнить делегатам съезда о большевистских листовках, призывающих к прекращению разрушительной войны и передаче земли крестьянам. Это заинтересовало делегатов. В зале раздавались одобрительные возгласы.

И не удивительно, ведь делегатами и приглашенными съезда являлись в основном бывшие фронтовики и крестьяне-бедняки, сочувствующие большевикам.

Я говорил об установлении контроля над производством в волости. Но получилось у меня не совсем ладно. В то время я сам еще неясно представлял себе, как и где этот контроль надо устанавливать, а на производстве никогда не работал. По-видимому, неуверенность мою почувствовал эсер Иван Гавриленко, зажиточный крестьянин из деревни Плотниковой. Чтобы сбить меня, он ехидно задал вопрос:

— Скажите, гражданин Морозов, где это и как в нашей волости надо проводить контроль над производством?

Признаться, к ответу на этот вопрос я тогда не был готов, но не растерялся и начал опять настойчиво уверять, что необходимо ввести контроль над производством, например, у нас в волости на паровой мельнице Жеребцова и в артельной кузнице.

Можно установить твердый порядок и цены на кузнечные работы и помол. В кузницах и на мельницах не допускать такого положения, чтобы в первую очередь выполнялись работы тем, у кого «толстая мошна», т. е. кто побогаче, или «по кумовству». Ведь бедняку, чтобы отклепать лемех к плугу или размолоть мешок зерна, приходится ждать в очереди по 2–3 и более дня.

Потом выступил делегат села Понькино, фронтовик Зотей Фурцев, который настаивал на введении рабочего контроля и на турбинной мельнице Кайманакова, что на реке Караюн, недалеко от деревни Завьялово (В 18 км от Верх-Ирмени, через реку Обь). Эта мельница в основном обслуживала население ближайших волостей: Тулинской, Битковской, Ордынской и Верх-Ирменской, но на ней мололи и казенное (государственное) зерно.

Все предложения о рабочем контроле делегаты съезда выслушали внимательно и постановили включить этот вопрос в повестку дня съезда. В конце работы съезда меня избрали от нашей волости уполномоченным по установлению рабочего контроля.

Начали проводить решение съезда в жизнь. Верх-Ирменский волисполком взял на себя инициативу — составил и разослал обращение Ордынскому, Битковскому и Тулинскому волисполкомам, а сельским Советам волости — письмо о введении рабочего контроля над производством.

Письмо и обращение обсуждались на сельских собраниях, где избирались уполномоченные по рабочему контролю: от больших сел — по два человека, от малых — по одному. Собрания уполномоченных решили провести на каждой мельнице отдельно и в первую очередь на мельнице Кайманакова.

В назначенный день, примерно во второй половине марта 1918 года, на территорию турбинной мельницы Кайманакова съехалось около 76–78 уполномоченных с мандатами сельских Советов и волостных исполкомов сел и деревень четырех волостей.

На собрание явились также по приглашению владельца мельницы человек 20–25 крестьян близлежащих селений. В основном это были кулаки и зажиточные крестьяне из сел Завьялово, Понькино, Мышланово и Атаманово, встретили нас молча, мрачными взглядами. Сразу чувствовалось, что явились они не с добрыми намерениями.

Сначала все думали, что собрание долго не затянется, и поэтому коней никто не выпрягал. Под навесом больших амбаров (завозней) Кайманакова делегаты разбились на группы и тихо беседовали. Поскольку инициатором собрания явилась Верх-Ирменская волость, все потянулись к нашей делегации. Здесь же сразу договорились о проведении совместного собрания уполномоченных всех волостей. Выделили группу товарищей, чтобы подыскать и подготовить подходящее для такого собрания помещение.

По требованию делегатов владелец мельницы отвел нам одно из свободных помещений. Там мы поставили для сиденья скамьи из дровяных чурок и плах, найденных во дворе мельницы, достали стол и даже колокольчик для президиума.

Пригласили делегатов.

Законно выбранные делегаты вошли в «зал» и заняли свои места. Пришли и крестьяне, сторонники владельца мельницы. Около стола президиума, на своем стуле, пристроился Кайманаков, а его сын, перепачканный в муке, подделываясь «под рабочего», сидел прямо на полу рядом.

Группа уполномоченных Верх-Ирменской и Ордынской волостей еще до собрания поручила мне зачитать списки делегатов волостей и открыть собрание. Крестьянам не делегатам собрание разрешило присутствовать с правом совещательного голоса. Для голосования делегаты с решающим голосом получили красные бумажки. Покончив с организационными делами, я как председатель собрания объявил, что на повестке дня стоит один вопрос — «Установление рабочего контроля на мельнице Кайманакова». Повестка дня собранием единогласно была принята. Затем определили состав комиссии рабочего контроля из трех членов и двух кандидатов к ним. Мне задавали много вопросов организационного порядка, помню, например, такие: Кто будет контролировать этот рабочий контроль? Из скольких человек должна быть ревизионная комиссия? Кто будет хозяином над контролем и Ревизионной комиссией, т. е. кому они будут подчиняться?

На все эти вопросы я отвечал, руководствуясь Уставом и практикой кредитных товариществ. Такое товарищество у нас в Верх-Ирмени раньше существовало. Помогло мне и то, что, находясь на госпитальном излечении в Петрограде, я окончил счетоводные курсы кредитных товариществ.

Кайманаков и его сторонники начали волноваться и переговариваться между собой. Призывы президиума к порядку тонули в нарастающем шуме, чувствовалось, что они что-то затевают. Вдруг поднимается Кайманаков и задает вопрос:

— Скажите, гражданин, а что будет делать хозяин мельницы?

Я не мог на этот вопрос ответить сразу, посмотрел на делегатов, переглянулся с членом президиума Горенковым. Он тоже не нашелся что сказать. Чтобы выйти из затруднительного положения, объявили перерыв.

Собрание затягивалось.

Президиум собрания и еще несколько товарищей из более активных делегатов обсуждали вопрос, заданный Кайманаковым. В конце концов все пришли к общему мнению, что хозяин мельницы нам больше не нужен, так как им теперь будет общее собрание уполномоченных и избранный народом рабочий контроль, или, как мы его тогда называли, «Комитет турбинной общественной мельницы».

Правда, кто-то из делегатов предлагал Кайманакова оставить на мельнице счетоводом и выплачивать ему соответствующее жалованье, но это предложение было всеми отвергнуто.

После перерыва нам стало ясно, что «гости» Кайманакова договорились между собой сорвать наше собрание. Они уже во время перерыва вели себя с делегатами вызывающе. Установив относительный порядок, я начал отвечать на вопрос Кайманакова: «А что же будет делать при существовании рабочего контроля хозяин мельницы?».

Заявление о том, что хозяин мельницы нам больше не нужен, Кайманаковым было встречено, как удар грома в ясную погоду. Он что-то прохрипел и повалился на пол.

«Гости» повскакивали со своих мест и кричали:

— Это что же такое, человек наживал, наживал, трудился, не покладая рук, а тут, нате вот, нашлись новые хозяева! Мы этого не допустим!

Посыпались оскорбления, ругательства в адрес президиума и делегатов.

Когда усилия президиума установить на собрании порядок ни к чему не привели, я внес предложение лишить «гостей» права совещательного голоса и удалить их с собрания.

Предложение было принято. Проголосовав, делегаты быстро поднялись со своих мест и попросили скандальных «гостей» освободить не только помещение собрания, но и вообще территорию мельницы.

Почувствовав, что сопротивляться бесполезно, многие подчинились решению, а других пришлось посадить в их кошевки, подать в руки вожжи и пожелать всего хорошего.

После этого работа собрания протекала уже спокойно, и вопросы решались быстрее. Избрали комитет рабочего контроля над производством и ревизионную комиссию. Разработали и утвердили «Положение», в котором конкретно указали обязанности председателя комитета и его членов, установили цены на помол по сортам муки и сроки помола для каждой волости. Последнее имело особенно большое практическое значение для населения Ордынской и Верх-Ирменской волостей, расположенных по другую сторону Оби (во время весеннего половодья и рекостава осенью оно не могло приезжать на мельницу). Установили также и сроки деятельности ревизионной комиссии, созыва очередных и внеочередных собраний уполномоченных и т. д.

Мельница Кайманакова фактически была национализирована, и делегаты — представители народа, — хоть и не имели еще опыта, по-хозяйски разрешили все первоочередные вопросы управления производством.

Первые дни работы комитета по управлению мельницей показали, что он неплохо справляется со своими обязанностями — прекратились простои мельницы из-за частых поломок, отсутствия запасных частей, материалов или воды. Раньше, во время простоев, крестьянам приходилось ждать на мельнице по 5—10 дней и часто, не размолов зерно, уезжать обратно.

После национализации мельница работала бесперебойно, удовлетворяя полностью нужды населения ближайших волостей.

Учтя опыт самостоятельного управления на мельнице Кайманакова, решили национализировать и другие крупные мельницы.

Владелец паровой мельницы Жеребцов систематически саботировал распоряжения Советской власти, он дошел до того, что в целях вредительства вывел из строя паровой котел — основу основ этого производства. Тогда Верх-Ирменский волостной Совет национализировал мельницу и организовал там выборы мельничного комитета рабочего контроля, который являлся там вершителем всех дел.

Волисполком Совета навел соответствующий порядок и в артельной кузнице и на других предприятиях в волости.

Так, в трудных условиях в первые же дни существования Советской власти Верх-Ирменский волостной Совет установил рабочий контроль над производством в сельской местности и национализировал некоторые крупные предприятия.

В подпольной большевистской организации в Новониколаевске я начала работать с июня 1918 года, т. е. вскоре же после чехословацкого мятежа.

В городе происходили повальные обыски. Арестовали А. И. Петухова, Ф. П. Серебренникова, В. И. Шамшина, Ф. И. Горбаня и много других руководящих партийных и советских работников; арестовывали красногвардейцев и просто по всякому доносу — рядовых рабочих и служащих, сочувствующих Советской власти.

Люди в одиночку и группами уходили кто куда, лишь бы не попадаться на глаза озверелой белогвардейской военщине.

Профсоюзы, где я тогда работала, оставались единственной легальной организацией. Они объединяли лучших рабочих города. Профсоюзами руководили большевики, стремившиеся использовать все легальные возможности для связи с широкими массами.

Профсоюзы не бездействовали. Для оказания помощи политическим заключенным, большевикам, профсоюзное руководство поручило мне и А. П. Столярову создать Красный Крест. Из представителей всех союзов мы образовали группы содействия, которые стали собирать по подписным листам деньги. На них мы покупали для заключенных продукты питания и одежду.

В конце июня пьяные белогвардейские офицеры застрелили рабочего Акулинкина. Этот случай возмутил весь город. Профсоюзы созвали летучие митинги и собрания.

Похороны Акулинкина вылились в политическую демонстрацию. Многие рабочие организации пришли с красными знаменами. В похоронах участвовало около 10 тысяч человек.

Власти, встревоженные таким размахом политических событий, встретили похоронную процессию с оружием, стянули войсковые части. Не успели похоронить убитого, как белогвардейцы начали громить профсоюзы. Многие работники вынуждены были тогда перейти на нелегальное положение.

После разгрома профессиональных союзов я всецело отдалась работе в подпольной большевистской организации в Центральном районе и в организации Красного Креста. Со мной находились моя сестра Екатерина Овечкина, Васса Николаевна Жданова и представитель от польских частей — товарищ Иосиф. Работали мы в исключительно тяжелых условиях: сбор средств был сопряжен с большим риском, но никто из нас не остановился бы даже перед смертельной опасностью.

В нашу организацию Красного Креста вошла Анастасия Федоровна Шамшина, мать расстрелянного белогвардейцами большевика Василия Шамшина. Несмотря на личное горе и преклонный возраст, Анастасия Федоровна являлась активным и преданным работником.

Осенью заключенных в тюрьмах большевиков стали отправлять дальше на восток — в Иркутск, Благовещенск. Требовалось снабдить их теплой одеждой, обувью. Не хватало средств, сборы по подписным листам давали небольшие суммы. Тогда мы решили в нашем доме открыть пошивочную мастерскую, а у Вассы Ждановой — «пивное производство». На вырученные средства от продажи пива и шитья покупали по недорогой цене шапки, поношенные полушубки, валенки, варежки и передавали в тюрьмы товарищам, которые в этом крайне нуждались.

После произведенных повальных арестов весной 1919 года наша группа подпольщиков-большевиков осталась без руководства, связи с партийным комитетом также оказались порванными.

Однажды в начале апреля после работы ко мне зашел А. П. Столяров, он жил тогда в нашем доме, а вместе с ним и молодой человек лет 28–30, высокий, стройный, брюнет. Это был Алексей Степанович Павлов. Представляя его мне, Столяров, как бы шутя, сказал:

— Вот этот молодой человек ищет Мотю. Хочет с ней познакомиться.

Я тоже шутя ответила:

— На белом свете много Моть. Может быть, человек не по адресу попал?

Павлов протянул мне руку и, улыбаясь, сказал:

— Вот вы какая! Совсем девчонка. А я почему-то представлял себе Мотю пожилой солидной женщиной. Ну, будем друзьями.

Павлов возглавил нашу подпольную районную группу. По условиям конспирации мы о нем ничего не знали. Это был смелый и энергичный человек. Работа в районе сразу ожила. Начал он с поисков старых связей — ведь не все же провалились, но ничего не нашел и заново стал создавать в районе подполье.

Вскоре Павлов сумел установить контакт с товарищами в частях колчаковской армии, в военном городке. Он организовал там большевистские ячейки — пятерки. Труппы содействия были созданы и в частях польского легиона, стоявшего в городе.

Не раз мне приходилось выполнять задания Павлова по связи с Новониколаевским полком, расквартированным в Бердске. Туда я ездила с листовками и документами и вместе с товарищами Черным и Знакомым (партийные клички) проводила работу среди солдат. Листовки разбрасывались нами не только в казармах, но и в офицерском клубе. В результате этой деятельности участились случаи дезертирства солдат из колчаковской армии. Проверенных, надежных солдат вместе с их оружием мы переправляли в партизанские отряды тт. Зверева и Быкова, оперировавших в окрестностях Новониколаевска.

Летом мне поручили работу в польских частях. Связь там я держала с товарищами Иосифом и Юзефом. Польские товарищи настойчиво начали ставить вопрос о вооруженном восстании в городе. Но на расширенном совещании большевиков решили, что такое выступление преждевременно, и по требованию командиров партизанских отрядов тт. Быкова и Зверева восстание назначили на сентябрь.

Начался новый этап борьбы. Уже через несколько дней А. С. Павлов и двое офицеров в квартире В. Ждановой разрабатывали конкретный план восстания: намечали объекты, которые предполагалось захватить в первую очередь.

Хорошо помню, как Павлов вместе с военными в развернутом на столе плане города ставил значки в тех местах, которые должны быть взяты в первую, во вторую и третью очередь. Не раз в хорошем настроении Павлов говорил мне:

— Мы с тобой, Мотя, будем встречать Красную Армию в освобожденном Новониколаевске.

Однажды на нашу квартиру т. Столяров привез ящик с оружием. Мой брат Григорий целый день чистил, смазывал и проверял наганы. Все это оружие мы передали в партизанские отряды.

Павлов стал обучать меня реставрации паспортов и разного рода документов для снабжения ими подпольщиков. Этим занимались мы в квартире Олениных, на Садовой улице. Помню, перед самым его арестом мы с ним обработали 10 паспортов, и все вышли хорошо. В порыве радости он схватил мою мать и стал, вальсируя, ее кружить. Каждую удачу и неудачу он глубоко переживал и по-детски умел радоваться малейшему успеху.

Партизанские отряды усилили боевые действия, частенько захватывали у белых подводы с продовольствием и фуражом, нападали на их разъезды, вылавливали предателей. Все это серьезно тревожило колчаковское командование Новониколаевского гарнизона. В июне 1919 г. они бросили большие силы на ликвидацию партизанских отрядов.

Павлов строго соблюдал конспирацию и без конца требовал от нас: «Будьте осторожны! Будьте бдительны! Проверяйте друг друга делом и исполнением».

Но, несмотря на все предосторожности, в нашу среду пробрался враг. Помнится, на одном из совещаний впервые я увидела так называемую тетю Варю. Сначала она вела себя, как и подобает подпольщику, затем ее поведение всех стало возмущать и вызывать тревогу. Тетя Варя без всякого повода в любое время дня и ночи приходила на конспиративные квартиры со своей приемной дочерью, девочкой лет двенадцати. Тогда решили переменить квартиры и всех товарищей предупредить об изоляции этой женщины. Подпольную типографию поместили в квартире Федора Кузьмича Васина, по улице им. Кольцова, а паспортный отдел от Олениных переселился ко мне.

В июне 1919 г. контрразведка арестовала Анастасию Федоровну Шамшину и ее сына Ивана (впоследствии мы узнали, что они были зверски замучены и расстреляны). В этом же месяце арестовали и Алексея Степановича Павлова.

Помню, я и Павлов обрабатывали у меня на квартире документы: я смывала, сушила, гладила, а он делал подписи и печати. Мать дежурила у окна. Когда дело было сделано, я проводила его. Прощаясь, он сказал:

— Уж два вечера меня преследует какой-то тип.

Утром на другой день, в воскресенье, я, по заданию Павлова, уехала в Бердск. А с ним в этот день случилась беда. В 4 часа дня к нему на квартиру пришли белогвардейские контрразведчики. Убедившись, что Павлова дома нет, они устроили ему засаду. Из дома никого не выпускали. Вскоре пришел Павлов, сразу у калитки его и схватили. При обыске в карманах у него нашли два паспортных бланка с подписями и печатями. Павлова увезли в колчаковскую контрразведку, откуда на третий день передали чехословацкой, — там он и был расстрелян.

В районе начались повальные обыски и аресты на квартирах подпольщиков. Нашу связистку Шуру схватили 9 июля утром. Ее избивали до потери сознания, но девушка устояла, никого не выдала. Она умерла в Томской тюрьме. В тот же день арестовали и меня.

Мне хочется еще поподробнее рассказать о наших помощниках — товарищах, содержавших явочные квартиры. Эти скромные люди жертвовали всем ради победы Советской власти.

На берегу Каменки по Ядринцевскому спуску находилась явочная квартира в доме многодетной семьи Нефедовых. Глава семьи Григорий Нефедов был рабочим, плотником, его жена — домохозяйкой. В их квартире мы встречались с командирами партизанских отрядов тт. Зверевым и Быковым. Здесь укрывались дезертировавшие из колчаковской армии солдаты. Нефедовы с открытым сердцем принимали каждого большевика. Хранилось у них и оружие, предназначавшееся для партизан.

Григорий Нефедов для оружия сделал в доме тайник, об этом тайнике никто в его семье не знал. В саду было устроено место для ночлега наших товарищей и предусмотрено, как быстрее скрыться в случае налета контрразведчиков. Нет нужды говорить о той огромной опасности, которой подвергали себя и детей Нефедовы, но они никогда не знали страха. Мальчики и девочки Нефедовых часто выполняли роль дежурной охраны. Родители и дети умели свято хранить тайну дома. Помогая подпольщикам, Нефедовы вносили свой вклад а общее дело героической борьбы народа против Колчака. Григория Нефедова арестовали контрразведчики по доносу провокатора тети Вари.

Среди многих активных участников подполья, боровшихся за освобождение Новониколаевска, мне хочется особо отметить Вассу Николаевну Жданову. Она включилась в работу подпольной организации Красного Креста еще в июле 1918 года и работала в ней по день ареста.

У Вассы Ждановой был порок сердца, но, несмотря на тяжелую болезнь, она безотказно посещала рабочие организации, собирала средства по подписным листам, ежедневно подвергала себя опасности. Много делала эта женщина для подпольщиков и всегда беспрекословно, без лишних слов, жалоб и страха.

В доме Ждановых находилась наша явочная квартира, где укрывались преследуемые товарищи. Муж Вассы Николаевны, столяр Аким Андреевич, для удобства и безопасности сделал в доме второе подполье, куда поставили кровать. Чтобы проникнуть туда, надо было поднять две доски во весь пол. Доски он хорошо подогнал, и они ничем не отличались от других.

В. Н. Жданову арестовали 10 июля 1919 г. Находилась она в тюрьме до прихода частей Красной Армии и вышла оттуда с подорванным здоровьем. В марте 1920 года Васса Николаевна умерла.

Наша подпольная типография все лето 1919 года помещалась в доме по улице имени Кольцова, где жил со своей многодетной семьей Ф. К. Васин. В типографии регулярно печатались листовки, которые распространялись по городу. Федор Кузьмич Васин и его жена Агафья Олимпиевна занимались огородничеством. Вместе с детьми они с утра до вечера трудились на своем огородишке, выращивали лук, помидоры, огурцы. Овощи продавали на базаре, тем и жили.

Федор Кузьмич и Агафья Олимпиевна искренне, сердечно и бесстрашно укрывали у себя бежавших из колчаковских тюрем товарищей и всячески помогали им избежать новых арестов. Эти скромные люди хотели одного — как можно скорее сбросить ненавистное иго колчаковщины.

— Скоро ли наши придут? Скоро ли прогонит колчаковцев? — часто задавала мне вопросы Агафья Олимпиевна. Ныне Ф. К. Васина нет в живых, он умер в 1933 году, Агафья Олимпиевна и сейчас живет в Новосибирске у своей дочери.

Иван Прокопьевич Оленин и его жена Мария Ивановна жили за рекой Каменкой, на Садовой улице. У них в доме находилась явочная квартира, где часто происходили совещания подпольщиков и до появления в нашей организации тети Вари помещался паспортный отдел. В дни повальных обысков Олениных сумели предупредить о том, что они попали в списки контрразведки, и семья вовремя успела уехать из города.

Много было таких простых, порой незаметных, бескорыстных людей, которые с чистым сердцем помогали большевикам, шли за ними и сыграли большую роль в победе над Колчаком.

Осенью 1918 года, когда в Сибири хозяйничали колчаковцы, в Новониколаевской городской типографии возникла подпольная большевистская организация. Инициатором ее создания явился наборщик Журинов. Кроме него, в организацию вошли наборщики Василий Леонтьев, Александр Лаврентьев, Вениамин Шамонтьев и я. Это была одна из многих «пятерок», действовавших в городе по заданиям подпольного комитета большевиков.

Журинов представил и познакомил нас с одним товарищем, назвавшимся Павловым. По соображениям конспирации, мы не расспрашивали, где он живет и работает. В моем представлении Павлов был одним из руководителей большевистского подполья в Новониколаевске.

Павлов собирал нашу «пятерку», на старом кладбище (ныне стадион «Спартак») или в каком-либо другом укромном месте города, информировал о положении на территории, занятой белыми, о событиях за пределами фронта, в центральных районах России, где жила и боролась с белыми и шла на освобождение Сибири Красная Армия. На этих встречах мы получали инструктаж, что делать, предупреждались о провокаторах, о том, как вести себя в случае провала.

Павлов вручал нам тексты листовок. В обязанность нашей «пятерки» входило набрать и отпечатать их. Обычно оригинал листовки мы дробили на несколько частей и по частям набирали, тщательно маскируясь. Затем, улучив удобный момент, верстали и ночью печатали на тискальном станке.

Появление в Новониколаевске большевистских листовок встревожило белых. Усилилась слежка за типографией. В ней все чаще стали появляться офицеры контрразведки, вокруг завертелись шпики. Это заставило нас насторожиться. К тому же колчаковцы организовали в типографии выпуск своей газеты «Военные ведомости». Весь состав ее редакции, от корректора до редактора, был укомплектован из колчаковского офицерства. Типография наводнилась военными.

Возникли серьезные затруднения с печатью нелегальной литературы. Продолжение работы в этих условиях грозило провалом. Встал вопрос: что делать?

По предложению Павлова решили организовать свою подпольную типографию. Поручили это дело нашей «пятерке». В несколько приемов мы вынесли из типографии шрифт, материалы. Большие трудности составила выноска в разобранном виде тискального станка. Но и его по частям, по винтику вынесли, а более крупные части станка под видом лома выбросили из типографии.

Все это «оборудование» постепенно перетаскали на квартиру к Журинову. Журинов жил с сестрой в домике, расположенном на тихой и незаметной в то время улице (теперь ул. Журинская). Его квартира и была определена под типографию. Но вскоре стали замечать, что колчаковской контрразведкой установлена слежка за квартирой. Пришлось перенести типографию к одному из членов нашей группы, печатнику, жившему на улице Кольцова. На этой улице типография действовала до апреля 1919 года.

Выполняя поручения подпольного комитета, мы выпускали воззвания, призывавшие рабочих и крестьян к свержению колчаковской власти, обращения к молодежи с призывом не идти в белую армию, листовки с информацией о международном и внутреннем положении Советской республики. В подпольной типографии было отпечатано несколько тысяч экземпляров различных листовок и воззваний.

В марте-апреле 1919 года в Новониколаевске начались массовые аресты. Пребывание подпольной типографии в городе становилось небезопасным. По предложению комитета, типографию решено было перебросить в село Малые Чемы к крестьянину-бедняку т. Рябчикову, бойцу партизанского отряда Быкова. Там все наше хозяйство хранилось замаскированным в стоге сена.

В село М. Чемы мы выезжали под видом проведения отдыха и продолжали печатать листовки и воззвания. Впоследствии в М. Чемы в отряд Быкова для работы в типографии направились по очереди на месяц Г. Постников, А. Лаврентьев и В. Шамонтьев.

Работа с выпуском листовок снова наладилась. Расширились связи с солдатами частей Новониколаевского гарнизона. Большевики-подпольщики усиленно готовили вооруженное восстание. Через бывших красногвардейцев, оказавшихся в польском кавалерийском дивизионе, расположенном в казармах за вокзалом, доставали оружие, которое переотправляли к партизанам. В дивизионе действовала большевистская ячейка, созданная из бывших красногвардейцев.

В июле солдаты-подпольщики собрались в лесу, около лесозавода. Присутствовали на этой сходке и печатники Шамонтьев, Лаврентьев, Леонтьев, которые по поручению подпольного комитета держали связь с большевистской ячейкой дивизиона. Был разработан план дальнейших действии, но осуществить его не удалось. Всех участников совещания арестовали и позднее расстреляли, в том числе погибли наши товарищи Шамонтьев, Лаврентьев и Леонтьев.

Из участников подпольной типографии остались только мы с Журиновым. Но работать нам пришлось после этого недолго: типографию обнаружили. Позднее выяснилось, что предателем оказался П. Варлаков, хозяин явочной квартиры на Нерчинской улице, где происходили встречи с солдатами польского кавалерийского дивизиона. Варлаковым были выданы контрразведке командир партизан Быков и хранившаяся в М. Чемах подпольная типография.

После допроса и следствия в контрразведке нас, в числе одиннадцати человек, погрузили в вагон и отправили в Томск, в штаб чешской дивизии. Там, в штабе, после повторного допроса всех передали в русскую комендатуру. Комендант, не вдаваясь в подробности, направил нас прямо в тюрьму.

Вот тут-то и произошел «казус». Чехи подсунули в нашу группу своих помощников по доносу и предательству П. Варлакова и В. Сазонову (по кличке тетя Варя).

Вместо обещанной им свободы они очутились в тюрьме, в одной камере с теми, кого предали. Там, в тюрьме, состоялся суд над провокатором Варлаковым. Он признался, что не вынес пыток в контрразведке и, польстившись на посулы получить свободу, выдал подпольщиков. Приговор за предательство был суровым.

В декабре 1919 года Красная Армия заняла Томск и освободила нас из тюрьмы.

Партизанское движение в селе Нижний Чулым и прилегающих к нему селах и деревнях началось в августе 1919 года. До этого уже было слышно, что в Славгородском уезде поднялись крестьяне, что там действуют карательные отряды Колчака против восставшего народа. В конце августа в наше село Нижний Чулым прибыл отряд красных партизан. Вооружение оказалось незавидное: простые дробовые ружья, берданки, револьверы и шашки.

Командиром этого отряда являлся представитель подпольной большевистской организации г. Камня Городецкий (Городецкий-Кадыков А. — коммунист, член Каменской подпольной большевистской организации и депутат Каменского Совдепа в 1918 г., умер в 1920 г. от тифа).

Он созвал общее собрание крестьян села и выступил с докладом, в котором призывал крестьян к вооруженному восстанию против власти Колчака. Большая часть собравшихся крестьян согласилась с Городецким и стала выступать за вооруженное восстание, за свержение власти Колчака. Были и противники восстания — это зажиточная часть села и кулачество. Но влияния в крестьянской массе они уже не имели, и народ решил: всем крестьянам вооружиться, организовать партизанский отряд, уничтожить земскую управу и колчаковских управителей.

^{П. Р. Семенихин}

Командиром партизанского отряда общее собрание крестьян сначала избрало Н. И. Гостьева, которому поручили мобилизовать людей, собрать лошадей, повозки, седла и немедленно организовать отряд. Гостьев с этой работой не справился, и вскоре же руководителем восстания назначили меня.

Население, озлобленное колчаковским произволом, шло на восстание против власти Колчака сознательно. И в первый же день восстания организовалось революционное ядро из преданных Советской власти людей. В это ядро вошли и приступили к работе тт. Д. И. Власов, А. Б. Михеев, И. П. Михеев, Ефим Заборец, Карп Бондаренко и другие, объединяя вокруг себя лучших людей села. Мы стремились прежде всего расширить территорию крестьянского восстания.

Вооруженное восстание перекинулось в другие села. Наскоро оформлялись небольшие конные отряды и посылались по деревням для организации восстания. Командирами отрядов по организации восстания были назначены Ситников Алексей, Курлов Иван и Власов Дмитрий.

В августе был созван крестьянский съезд восставшей местности. На съезде присутствовало до 70 делегатов, на котором решили такие вопросы: об организации революционной власти, расширении восстания.

В с. Н. Чулым создали центральный руководящий орган восставшей местности — военно-революционный совет. Председателем военно-революционного совета избрали меня, а членами — Юрченко М. Н., Козлова, Илью Михеева и других. На местах, в каждом селе назначили военных комиссаров.

Развернулась большая кипучая работа. Настроение было у всех крестьян боевое. Население несло в отряд все оружие, боеприпасы, мобилизовывали лошадей, собирали седла, повозки. Формировали отряды, велась разведка, устанавливалась связь военно-революционного совета со всеми селами, ежечасно посылали донесения военно-революционному совету, а последний давал нужные распоряжения отрядам.

Но враг тоже не дремал, вся кулацкая свора, находившаяся в селах, сбежала в город Каинск и там подняла тревогу. Против восставших крестьян из разных пунктов стали направляться колчаковские карательные отряды. Первое появление колчаковцев было со станции Убинской, затем со станций Купино и Каргат, а также из города Каинска. Продвигались они на село Н. Каргат, которое являлось центром вооруженного восстания.

Каратели имели хорошее вооружение, вел их владелец нижнекаргатской мельницы прапорщик Каршен. Несмотря на плохое вооружение, крестьяне не хотели сдаваться, все села выступили на позицию у реки Сарайки, но отсутствие единого военного руководства и хорошей организации позволило врагу нанести восставшим сильное поражение. Колчаковцы заняли и сожгли с. Н. Каргат, ограбили население и в пытках замучили многих повстанцев и их руководителей.

Нашлись и паникеры среди восставших крестьян. Так, часть отряда повстанцев Н. Каргата поддалась уговорам провокатора, служившего раньше на мельнице Каршева. Больше 110 человек сдалось колчаковцам, и каратель Каршев заставил окружить, раздеть их и колоть штыками; из 110 человек удалось убежать только двум — Коренкову и Ложкову, все остальные погибли и похоронены в братской могиле у реки Сарайки.

Противник дошел до села Н. Каргат, которое было дотла им сожжено, а население в панике бежало от дикой расправы колчаковцев. Кулачество снова подняло голову, начало вести агитацию за прекращение восстания. Банда Колчака из Н. Каргата вернулась обратно в Каинск, а через 3 дня пришла в Н. Чулым.

После сараевского поражения ряды партизан значительно уменьшились и революционному ядру восставших, около 50 человек, пришлось отступать до села Волчанки.

Там в течение суток удалось поднять жителей окрестных деревень, организовать отряд в 500 человек конницы и 1000 человек пехоты. Командиром объединенных партизанских сил назначили меня, а моим помощником — т. Власова Д. И. Партизанский отряд с новыми силами выступил в село Н. Чулым, но каратели, быстро сделав свое подлое дело, расстреляли троих повстанцев, разграбили дома руководителей восстания, приказали собрать крестьянам скот и гнать его в город Каинск.

Отряды партизан прибыли в с. Н. Чулым и, не застав колчаковцев, спешно восстановив революционную власть в селе, в 8 часов утра двинулись вдогонку колчаковцам. Часть наших партизан, имевшая на вооружении винтовки, дробовики, ружья и револьверы, была сформирована в одну боевую роту, командиром которой назначили Кузьмина Ефима. Командирами других рот были тт. Лозарский, Карцев (ныне председатель Убинского райисполкома), Бондаренко Степан, Кузьмин Ефим и Прошин. Конными частями командовали Ситников Алексей, Гребельный и Курлов Иван.

Штаб двигался вместе с отрядом и, когда прибыл в деревню Кукуй, за селом провел митинг партизан. В выступлениях призывали партизан «драться до конца»: «Или банда, хорошо вооруженная, уничтожит нас, или мы, крепко сплотившись за власть Советов, задушим колчаковскую свору». Все решили биться до последнего, другого выхода для партизан не должно быть. Под Кукуем, около поскотины, отряд окопался. Штабу удалось узнать, что колчаковцы будут двигаться из Кукуя обратно в Н. Каргат, т. е. мимо расположения нашего отряда.

Колчаковцы, расстреляв в селе Кукуй нескольких крестьян, выступили из села. Вперед они пустили конную разведку, а за ней — конный обоз, нагруженный награбленным у крестьян добром. Часть наших партизан не выдержала и до общей команды дала залп по колчаковцам.

Колчаковцы соскочили с подвод, начали беспорядочно стрелять, обоз же вернулся обратно в деревню. Затрещал колчаковский пулемет, с нашей стороны тоже открылась стрельба. Но броситься в атаку мы не решились потому, что до противника оказалось около версты.

И бежать по открытому месту под пулеметным огнем не было никакого смысла. Банда в ту же ночь ушла на ст. Купино.

Наш штаб повел борьбу за твердую дисциплину в отряде. Через некоторое время второй отряд колчаковцев начал наступать со станции Карасук, отряду пришлось срочно двигаться навстречу противнику. В Чернокурьинском встретили мы карателей. В двух верстах от села завязался ожесточенный бой. В этом бою мы потеряли командира роты т. Лозарского, политического руководителя т. Учайкина и несколько партизан было ранено.

В упорном бою, длившемся с 9 часов утра до самого вечера, противник понес большие потери и отступил на станцию Карасук.

Через некоторое время поступило донесение, что колчаковцы выступили со станции Каргат и идут через село Таскаево. Для морального воздействия я послал Таскаевской, волостной колчаковской земской управе предписание, в котором требовал: «Сделать распоряжение о заготовке населением печеного хлеба, сухарей не менее трех пудов с каждого двора, чтобы обеспечить продовольствием движущиеся красные партизанские корпуса. Ответственность за выполнение настоящего распоряжения возлагается не только на власть, но и на все население». И подписал это распоряжение так: «Командующий авангардом красного партизанского отряда Копейкин». Узнав об этом распоряжении (чего мы и добивались), карательный отряд не пошел дальше. По всей вероятности, они решили сделать разведку, выяснить наши силы.

Через 2–3 недели карательный отряд из Каинска выступил по направлению с. Н. Чулым, но из деревни Крысиной он повернул на В. Каргат (Дурманку) и занял это село. Нашему отряду пришлось из Н. Чулымского выступить на село В. Каргат. Утром завязался бой в самом селе. Колчаковцы уже успели ночью арестовать 17 человек крестьян села, которых в острастку всему населению хотели расстрелять. Людей заперли в доме местного кулака Каюковникова. В результате поражения в бою колчаковцы бежали, оставив заключенных. В селе Сельнягино, нами была организована оружейная мастерская, через которую мы пополнили запас винтовок (простые сибирские винтовки приспосабливали к военным патронам, делали их однозарядными), отливали пули и заряжали винтовочные патроны.

Вскоре разведка донесла, что около линии железной дороги идет передвижение противника на Восток, что около Убинска расположилась учебная телефонная команда колчаковцев. Наш штаб послал конный отряд с заданием взять эту команду, что они и выполнили: 10 колчаковцев взяли в плен со всем телефонным имуществом.

В ноябре 1919 года нашему отряду пришлось встретиться у деревни Гандичевой с отступающей армией Колчака. В результате боя мы взяли: батальон колчаковской пехоты в количестве 800 человек, с полным вооружением, походными кухнями и канцелярией — двумя пишущими машинками, вместе с колчаковцами были захвачены 42 попа.

Когда армия Колчака стала отступать полностью, нашему партизанскому отряду пришлось от этих полчищ отойти на юг, отбиваясь авангардом от колчаковцев.

С Красной Армией партизанский отряд вскоре встретился в селе Плеханово.

Наш отряд все время имел связь с партизанами Каменского уезда, в конце 1919 года все партизанские отряды переформировались в полки. Нашему отряду присвоили название 2-го батальона 9-го Каргатского полка.

До революции Каинск (ныне Куйбышев) являлся небольшим купеческим уездным городом Томской губернии. Уезд объединял тридцать волостей, охватывавших нынешнею территорию Куйбышевского, Барабинского, Венгерозского, Северного и частично Здвинского, Михайловского и Убинского районов. Большее экономическое значение имел город Барабинск с его железнодорожным узлом. Барабинские железнодорожники составляли основное ядро рабочего класса Каннского уезда. Они явились главной революционной силой, которая в союзе с беднейшим крестьянством боролась за утверждение и укрепление Советской власти. Руководителями этой борьбы выступали коммунисты.

После февральской революции в Каинском уезде возникли Советы рабочих и крестьянских депутатов. Но в первых Советах было большое засилие эсеров и меньшевиков, которые проводили предательскую, соглашательскую политику в интересах буржуазии против рабочего класса и беднейшего крестьянства.

С победой Великой Октябрьской социалистической революции началась большевизация Советов. Барабинцы в феврале 1918 года сумели образовать большевистский городской Совет во главе с председателем т. Кухтериным и членами тт. Папшевым, Салита и др. В марте 1918 года стал большевистским и Каинский уездный Совет, председателем которого избрали М. С. Здвинского.

Но не успела еще окрепнуть Советская власть, как вспыхнул чехословацкий мятеж и при помощи иностранных штыков контрреволюционная буржуазия захватила власть в свои руки, а в ноябре в Сибири установилась военная диктатура Колчака. В ожесточенных боях рабочие, руководимые большевиками, защищали в уезде Советскую власть. Первый отпор чехословакам дал красногвардейский отряд, которым командовал т. Макаров. Но мятежникам удалось захватить Барабинск и Каинск. А через неделю объединенные силы красногвардейских отрядов под командованием т. Закриевского освободили оба города и продвинулись до ст. Чулым. Однако численное превосходство белогвардейцев вынудило отряды Красной гвардии отступить. Началась зверская расправа над большевиками, красногвардейцами, членами Совдепов.

Позднее крестьяне поняли свой проигрыш и стали давать отпор белым, летом 1919 года появились крестьянские партизанские отряды, действовавшие на севере и на юге уезда.

Вооруженное восстание крестьян в Каинском уезде приняло массовый характер, в конце 1919 г. сформировался 9-й Каргатский партизанский полк.

Первого декабря 1919 года части 27-й дивизии Красной Армии при поддержке местного населения освободили гг. Каинск и Барабинск от белых. Походным ревкомом Сибири был назначен Каинский уездный революционный комитет в составе председателя И. В. Смышляева — плотника из деревни Мошнино, меня и М. М. Фукса, работавшего портным в Каинске. Из этих же товарищей образовался Каинский уездный комитет РКП (б).

Большевистская партийная организация в Каинске в первые месяцы восстановления Советской власти насчитывала всего 10 человек, партийная организация Барабинска — до 50 человек. В нее входили преимущественно рабочие-железнодорожники.

Более многочисленными, чем партийные, являлись комсомольские организации. Комсомол с первых дней своего зарождения показал себя верным помощником партии. Комсомольцы шли добровольцами в части особого назначения (ЧОН) и в Красную Армию, активно участвовали в субботниках, помогали собирать продовольствие для Красной Армии и рабочих центра страны.

Чтобы ускорить восстановление нормальной жизни в уезде, ревком решил послать своего члена т. Фукса в центр за денежными знаками и инструкциями. Одновременно шла организация аппарата советских учреждений — уездного продовольственного комиссариата, совета народного хозяйства, отделов народного образования, здравоохранения и других.

Но основной работой ревкома в первые месяцы после освобождения от белых оставалась военная. В уезде находилось еще много колчаковцев. Часть из них разоружали сами крестьяне, но для ликвидации крупных банд приходилось выезжать подразделениям ЧОН. Экспедиции, особенно на север, были далекие — на р. Тару, километров за 150–200. Колчаковских солдат, как правило, разоружали и отпускали, а белых офицеров направляли в местные органы ВЧК.

Очистка уезда от белых банд проводилась успешно. В 1920 году Каинский уездный ревком оказывал военную помощь соседним уездам, когда эсеры и колчаковские офицеры пробовали поднимать восстания против Советской власти. Так, при активном участии барабинских железнодорожников подавили кулацко-эсеровское восстание в Колывани весной 1920 года.

Не менее важной и неотложной работой являлась борьба с тифом. Была создана чрезвычайная комиссия по борьбе с эпидемией, которую возглавлял т. Бочкарев. Эта очень трудная работа выполнялась в основном силами комсомольцев.

В конце декабря 1919 года вернувшийся из командировки член ревкома т. Фукс привез из центра советские деньги, декреты, инструкции. В уезде стал налаживаться рынок, на котором до этого шел только продуктообмен. Ревком получил возможность проводить заготовки сельхозпродуктов, выплачивать заработную плату рабочим и служащим.

На хозяйственном фронте тогда выдвинулись две основные задачи: восстановление железнодорожного транспорта и изыскание продовольствия. На железнодорожной магистрали почти сплошь стояли поврежденные составы поездов, а депо представляло кладбище искалеченных паровозов. Во все это надо было вдохнуть жизнь. Много труда пришлось затратить барабинским рабочим, чтобы восстановить железную дорогу. Сверхурочный труд, субботники, помощь окрестных крестьян — все приводилось в действие, и работа транспорта улучшалась с каждым месяцем.

Одержали победу и на хлебном фронте. Из тридцати волостей Каннского уезда производящими хлеб считались 17, и на них распространялась продовольственная разверстка. На остальные волости, преимущественно северные, накладывалась разверстка только животноводческих продуктов.

Сильное сопротивление хлебозаготовкам оказало кулачество, подстрекаемое эсеровскими элементами, которыми был засорен аппарат кооперации. Кулацко-эсеровское сопротивление удалось сломить, и хлебная разверстка шла успешно.

Вспоминается эпизод, очень характерный для политического настроения рабочих и их отношения к партии и к В. И. Ленину. Весной 1920 года уездный ревком получил телеграмму за подписью В. И. Ленина, в которой говорилось о голоде среди рабочих Москвы и Петрограда, о необходимости в связи с этим форсирования продовольственной разверстки и немедленной отгрузки хлеба в центр. Но хлеб, собранный по продразверстке, у нас уже отгрузили, и в распоряжении ревкома имелось только несколько вагонов зерна для снабжения местных рабочих и служащих. Месячная потребность городского населения Каинска и Барабинска тогда составляла примерно 15 тыс. пудов. Как поступить? Распоряжение за подписью Ленина считалось безоговорочно обязательным для каждого. Но, с другой стороны, отгрузить все наличие зерна означало лишить местных рабочих хлебного пайка до нового урожая.

Ревком решил вынести этот вопрос на обсуждение самих рабочих. На митинге, состоявшемся в Барабинском депо, рабочие единогласно проголосовали за немедленную отгрузку в Москву всего наличия хлеба. Рабочие закупали сами для себя хлеб у окрестных крестьян, помощь ревком оказывал только отдельным остро нуждающимся семьям. Так высок был авторитет партии и Ильича среди трудящихся.

Тяжелое наследие оставили гражданская война и вызванная ею разруха. В Каинском уезде в 1920 году насчитывалось 22 тысячи детей школьного возраста, не охваченных учебой. Не хватало школ и учителей. Не было тетрадей, карандашей, учебников. Борьба с тифом поглощала все силы и средства. Но все же и на культурном фронте одерживалась победа за победой. Шло преобразование школ в единую трудовую. Росло количество школ и медицинских пунктов. В уезде было открыто шесть детских домов. Пострадавшим от колчаковщины оказывалась материальная помощь.

В те годы существовал такой порядок. Ревкомы на освобождаемой от белых территории создавались походным Сибревкомом и подчинялись ему. В апреле 1920 года в Каинск прибыла комиссия ВЦИК. Уездный ревком отчитался перед ней, и 24–29 мая 1920 года состоялся первый съезд Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Барабинского уезда (Каинский уезд был переименован в Барабинский).

На съезде присутствовало 233 делегата, в том числе 78 членов РКП(б), 46 сочувствующих и 109 беспартийных. Основная масса делегатов съезда твердо шла за партией и Советской властью, но отдельные кулацко-эсеровские подголоски еще были. Особенно сильным нападкам с их стороны подвергалась работа чека, упродкома и усовнархоза. Приходилось прибегать к закрытым заседаниям. В конце работы съезда эсеро-кулацкие элементы сделали даже попытку противопоставить списку членов исполкома, намеченному фракцией РКП (б), другой список — от «корпорации беспартийных». Но после проведенной среди делегатов съезда разъяснительной работы о рабоче-крестьянской основе диктатуры пролетариата и руководящей роли Коммунистической партии кулацкие подголоски были разбиты, и съезд единогласно, при 12 воздержавшихся, избрал большевистский уездный исполком.

После этого жизнь в уезде вошла в свою мирную колею.

В конце 1917 года председатель ротного совета Томашев С. С. через полковой совет заготовил мне документы для отъезда домой, в Сибирь. Он провел со мной задушевную товарищескую беседу об укреплении Советской власти на местах, о необходимости объединения вокруг Совдепа лучших людей села, особенно из фронтовиков.

Проезжая через Петроград, я увидел, как жители этого замечательного города голодали.

Не хватало продовольствия по всей дороге вплоть до самой Сибири. В городе Вологде мне удалось купить один фунт черного хлеба и с ним я доехал почти до Сибири. Но когда приехал домой в с. Суздалку (с. Суздалка Андреевского района Новосибирской области) и осмотрелся, — хлеба здесь оказалось больше, чем достаточно, через каждые 5–6 дворов у крестьян имелись самогонные аппараты, и они из хорошей пшеничной муки гнали самогон. А кулачье злобно нашептывало: «А что нам Россия? Она сама по себе, а мы сами по себе. Мы хлебушко приготовили, скотинку нарастили и живем слава богу, а они пусть себе наживут!» Некоторые крестьяне шли на эту кулацкую удочку, попадали под их влияние и задерживали продажу хлеба для отправки в промышленные центры страны.

В январе 1918 года вернулся из армии и мой старший брат Павел, член РКП (б). Погуляли мы с мужичками, поговорили и их послушали. Нашлись хорошие товарищи. С ними можно было не только откровенно говорить, но и посильное дело делать. Среди них находились в основном бедняки, полукрестьяне, полумастеровые. Мы решили взять под свое влияние бедноту и середняков.

Еще задолго до революции лучшую пахотную землю в селе скупили зажиточные кулаки, на худшую землю оттеснялись маломощный середняк, беднота, а на подсолонках ютились новоселы, где и половины урожая не снимали против урожая на хорошей земле у богачей. Почти такое же положение с землей осталось здесь и после Октября. С этого мы и начали, с разъяснения людям закона Советской власти о земле. Скоро почувствовали за собой преобладающую силу, хотя кулаки тоже не дремали.

Зимой 1917 года мы собрали на площади села сход. От имени бедноты мой старший брат Павел выступил и потребовал передела земли по закону. Стали выступать и другие крестьяне. Разгорелись страсти. Собирали сход несколько раз. Богачи при голосовании старались криком взять. Тогда мы разделили людей на две группы, разошлись направо и налево и только тогда смогли подсчитать правильно голоса.

На стороне бедноты оказалось абсолютное большинство. Постановили переделить всю землю. Для проведения этой реформы выбрали комиссию. Павла избрали председателем, а так как не было землеустроителя, то этой же комиссии пришлось сделать замер всего земельного участка, в границах нашего общества, и произвести раздел на участки.

Весной 1918 года все крестьяне сеяли хлеб на новых наделах. Но сколько зла и угроз затаили кулаки! Ведь до этого мой сосед по пашне, кулак С. Пономаренко, имел больше ста десятин лучшей земли, а теперь оставили всего 14 десятин.

Однако мало пришлось нам порадоваться. После чехословацкого переворота кулачество, разогнав Совдепы, установило свою кулацкую земщину, а с ней и белогвардейскую милицию. Но мы продолжали агитацию среди крестьян нелегально.

Что было делать? Ночью собрались на первое собрание: Белоглазов Евтифей Васильевич, Работа Антон, Спирин Дмитрий Федорович, я и Павел. Обсудили каждого кулака в отдельности и решили предупредить всех, что смерть мгновенно постигнет каждого предателя в селе, сотрудничавшего с белогвардейцами. Так и сделали, а колеблющимся крестьянам разъяснили, что эта власть ненадолго.

Много дум передумали. Одна пропаганда мало удовлетворяла. Что-то нужно было еще предпринять, а что — не знали. Но вот стало слышно — в Семиречье население сопротивляется этой власти. В начале 1919 года узнали о появлении партизанского отряда Щетинкина.

Потом наладили связь с солдатами запасных частей, путем личных встреч и с помощью писем убеждали молодежь уклоняться от белогвардейской мобилизации, а в случае мобилизации — получать оружие и при первой же возможности переходить к красным. Результаты получились хорошие — в середине лета 1919 года из армии бежало 96 человек молодежи нашего села.

Большую помощь в дезорганизации белогвардейских частей оказал нам член нашей подпольной организации Спирин Д. Ф., очутившийся в армии по мобилизации.

Важно было узнать настроение населения не только у нас, в селе Суздалке, но и в других местах Сибири. В этих целях меня командировали под Славгород. На обратном пути я встретился с интересным человеком. Он ехал на плохонькой лошаденке, впряженной в телегу на деревянном ходу, и с небольшой поклажей в мешках. Поравнялись с ним, придержав коня, я поздоровался.

Он пытливо взглянул на меня из-под козырька старой солдатской фуражки. У спутника оказались красивые темные глаза, кажется, раз взглянешь на них, и никогда уж не забудешь. Мне сразу пришла в голову мысль, что человек отрастил себе бороду, вероятно, для маскировки под деревенского мужика. По лицу и вообще по осанке и даже по слову «здравствуйте» видно было, что это не деревенский мужик. Хотелось поговорить, но завести откровенный разговор с незнакомым человеком опасно. Кто его знает, чем он занимается и что у него на уме?

Но так как ехали мы степью один на один, то я решил начать разговор. Спросил его, издалека ли он едет? Он ответил, что по нуждишке житейской ездил под Славгород. Окинув взглядом моего коня, он спросил в свою очередь:

— Вы, как видно, тоже немало проскакали.

Я ответил, что был в той же стороне у друга в гостях. Разговор плохо вязался.

— Вы моряк?

— Нет, — ответил я.

— А похоже.

— Может быть.

Тогда я решился на откровенность.

— Послушайте, товарищ! Здесь степь — и мы одни. Своей фамилии и местожительства я вам не скажу, да и от вас не требую. Но скажите мне, что вы видели и слышали в кулундинских степях, в особенности вокруг Черного Дола. Мне кажется, мы с вами одно и то же хотели там видеть. — Он окинул меня взглядом и не спеша ответил:

— Что вы узнать хотели, так об этом уже многие мужики заявляют, да кое-где уже и громко.

Двигаясь потихоньку степной дорогой, мы о многом с ним поговорили. До села оставалось уже не более 6–7 верст, и я пожелал ему счастливого пути.

Приехал домой, мне сообщили и радостные и печальные вести. Мои друзья детства и юношества Иван Амбурцев и Василий Диманов были взяты фельдфебелями в армию Колчака. На фронт они выехали вместе, и роты их находились в одном батальоне. В удобное время Амбурцев увел свою роту в Красную Армию. Диманов хотел сделать то же самое, но его выдал в последнюю минуту какой-то предатель. Васю Диманова расстреляли. Вот так, порой неумело, но с огромным желанием, мы действовали в глубоком тылу Колчака и помогали Красной Армии.

А партийный подпольный центр Сибири, чувствовалось, крепко работал. По Кулунде загремели дробовики и деревянные пулеметы — трещотки партизан армии т. Мамонтова. Под Барнаулом и Камнем поднялись партизанские полки и громили колчаковцев.

Настал час и для нашей организации перейти к более крупным делам. Мы решили поднять людей на вооруженное восстание.

13 августа 1919 года из Довольного к нам приехал Иван Пургин-Нестеров со своим другом Андрияновым. Договорились поднять крестьян на восстание одновременно. 15 августа на верховых конях мы рассыпались по всему селу, чтобы оповестить людей о немедленной явке на сельскую площадь. Вскоре все собрались на площади. После коротких выступлений решили: «Объявить село повстанческим, выйти из подчинения колчаковской власти, организовать Совет. Отряду добровольцев ехать во все окружающие села и там восстанавливать Советскую власть».

Моему старшему брату Павлу поручили заняться организацией отряда. К помещению ревкома понесли винтовки, охотничьи ружья, берданки и даже шомполки дробовые, патроны, дробь, куски свинца.

Выбрали сельским комиссаром А. В. Драчева. В целях охраны села установили по всем дорогам заставы. Отряд в 40 человек конников под командой Павла пошел в с. Ильинку. В этом отряде находился и я. Ильинка — богатое село, и нам пришлось долго доказывать крестьянам о необходимости присоединиться к вооруженному восстанию.

В это время из объезда прискакал конник и сообщил, что по волчанской дороге сюда двигается какая-то конная группа. Павел приказал узнать, кто они.

Через несколько минут, поднимая по улице пыль, показалась небольшая конная группа. Впереди ехал человек в шинели защитного цвета, ловко облегавшей его небольшую плотную фигуру. Руководитель группы подъехал к Павлу и отрекомендовался:

— Командир Волчанского отряда Учайкин Кузьма!

Тут мы встретились глазами. Учайкин соскочил с коня и обнял меня. Вот и встретились снова, но в другой обстановке.

Это был тот самый случайный мой спутник, ехавший «по нуждишке житейской под Славгород».

С Учайкиным приехал представитель деревни Шагалки. Теперь общими силами мы добились решения ильинцев выйти из подчинения колчаковской власти. Организовали там ревком, комиссаром избрали Ровинского. В отряд к нам записалось 8 человек. Создали дружину для охраны села.

Тов. Учайкин попрощался и со своей группой отбыл в с. Волчанку, а мы расквартировались в Ильинке на ночлег. С утра нам предстояло двинуться дальше — организовывать села на восстание.

Утром 15 августа в Ильинку прискакал вестовой от Суздальского ревкома с пакетом. Ревком сообщил, что в д. Утянку входит карательный отряд. Быстро делаем сбор и выезжаем.

Не доезжая пяти верст до Утянки, остановились. Деревня стояла на степной возвышенности, лишь в одном месте кусты, но и они в полверсте от деревни. Численность и вооружение противника мы не знали, произвести разведку днем не представлялось возможности.

Что делать? А спасти людей от гибели и деревню от пожара необходимо. По неопытности нашей, мы пришли к заключению, что карательные отряды из местной волостной милиции, знающие расположение сел, всегда разъезжают человек по двадцать-тридцать, вооруженные винтовками, ручными гранатами и холодным оружием. Карательные же отряды чехов, поляков, литовцев вдалеке от железной дороги были не так-то смелы. И мы решили, не ожидая ночи, ворваться в село и смять колчаковцев.

Отряд разделился на две группы. Первая должна была наступать в лоб и войти на площадь села, где находился противник, а вторая — пойдет в обход. Первую группу повел я, а вторую Павел.

До деревни мы скакали во весь опор, с криками «Ура!» ворвались в ближайшую улицу. Только выскочил я из-за горки, каратели открыли огонь из двух пулеметов. Не видавший боев, конь мой взвился на дыбы и отскочил назад. Я дал команду спешиться. Коней отвели вниз к плетням, а сами залегли на гребне горки.

Тогда Павел повернул свою группу, вышел из низины и, оставив коней, влился в нашу цепь, приняв на себя командование. Каратели, как видно, не знали наших сил и, к нашему удивлению, снялись и, отстреливаясь, поскакали в направлении села Ярки.

Из Утянки мы отправились в с. Довольное. Там находился небольшой отряд, который возглавлял П. Твердохлебов.

Приехал Павел. О совместных действиях или слиянии отрядов с Твердохлебовым мы не договорились. У того зрела думка: иметь свой маленький летучий отряд, не связанный с населением через ревкомы.

Ярки — красивое волостное село. Договорились общими силами собрать больше подвод, посадить на них людей и поднять вокруг села как можно больше дорожной пыли. А небольшими группами кавалеристов демонстрировать обход села.

В телеги, брички посадили больше трехсот человек. В общем небоеспособный отряд оказался полезным нам. Поднялась такая пыль и блеск от вил, кос, пик, что можно было подумать — едет не меньше двух батальонов пехоты. Каратели, даже не отстреливаясь, спешно выехали из Ярков в с. Каргат.

Но хуже сложились дела в дер. Кротово. Туда пошла группа наших людей и группа Учайкина. При подходе беляков партизаны обстреляли их, но держаться было нечем, и пришлось отступать вброд через реку Чулым. В наших рядах произошло замешательство. Некоторые товарищи не успели отойти… На другой день нашли замученными Дорожкова, Емельяна Рековского и Григория Семенова. Гурьян Нечеухин больной лежал в доме крестьянина, его сильно избили шомполами, но он остался жив.

После этих первых неудач встал вопрос об объединении всех мелких отрядов в один, с установлением твердой дисциплины, организацией учебных заведений и т. д.

Для помощи при слиянии отрядов приезжали к нам два представителя от Новониколаевской подпольной организации, фамилий я их не помню.

Слились отряды: наш, Измайловский, Волчанский и тов. Учайкина. Присоединились к нам и люди из отряда Твердохлебова. Создали районный партизанский штаб с отделами: комиссариат с функциями управления отрядом, политического воспитания его, контроля и прочее, судебный отдел: по рассмотрению контрреволюционных и гражданских дел; отдел помощи семьям погибших партизан. Отдел сам занимался изысканием необходимых средств для этой цели путем обложения хозяйств зажиточной части населения через сельские ревкомы; хозяйственный отдел — в его ведении находились все мастерские: ружейная, сапожная, пошивочная, пимокатная, обозоремонтная (кузница), шорно-седельная. Тут же склады продовольствия и фуража. Был организован отдел пропусков для проезда по территории партизанского района.

Командиром объединенного отряда назначили Королева Поликарпа Ивановича, тов. Учайкина — начальником штаба. Брат Павел ведал разведкой в тылу врага.

Булдакову Тарасу из с. Ильинки и мне вменили в обязанность работу по расширению района партизанских действий.

Вскоре мы создали сельские ревкомы, принимали и направляли добровольцев в отряд, организовывали местные дружины для охраны сел. Оружие и боеприпасы, какие находились в селах, собирал Карсаков Виктор Брониславович из Волчанки и посылал в районный штаб.

Перед отрядом стояла задача — не допускать колчаковцев в пределы нашего района, расширять свою территорию, выводя село за селом из-под власти Колчака.

Так стал расти наш отряд, разбивая и отгоняя мелкие группы колчаковцев, уничтожая белогвардейскую милицию. Отряд креп и вооружением. Случайные люди из отряда отсеивались, мародеров расстреливали, и отряд день ото дня становился все дисциплинированнее и крепче. Занятия вырабатывали у бойцов ловкость и военные знания.

Разведка работала, и врасплох колчаковцы захватить нас не могли. Численность и вооружение врага мы узнавали своевременно, народ был за нас, и наша разведка довольно свободно оказывалась в тылу у врага.

Так, мы узнали, что со стороны Каинска движется отряд белых примерно до тысячи штыков с пулеметами. Отряд наш залег в кустах: пехота — по р. Баган, кавалерия укрылась за березовой рощей.

Беляки шли осторожно.

Обстановка напряженная. Броситься нам в атаку при таких огневых средствах противника было нельзя, и мы ждали подхода противника, чтобы вступить в рукопашную и своей людской силой его смять.

Как только мы дали первый залп, вражеские цепи залегли и открыли сильный огонь. Мы почти не имели патронов и ответный огонь дать не могли. Оставался для нас один выигрышный шанс — противник оторвался далеко от города, около сотни километров, и вряд ли располагал большими запасами боепитания.

Перед собой мы ставили цель — стрелять только по видимому противнику и без промаха, всеми средствами наводить страх на противника и этим вызывать с его стороны огонь, усиливать расход боеприпасов. Израсходовав значительную часть боеприпасов и не зная нашей численности, да к тому же получая слабый ответный огонь, враг должен был бы перейти в штыковую атаку. Но прошло уже около суток, а противник только вел огонь с места.

Тогда командование решило: одновременно всем отрядом дать залп по противнику, крикнув ура, сделать за лесом на конях круг по стерне окошенного хлеба и поднять пыль.

Нам удалось хорошо провести этот маневр: поднялся страшный грохот. Противник дрогнул и отступил. В это время поднялись партизаны, они кинулись грозной лавиной, крича и стреляя на бегу.

Противник пришел в смятение, партизаны ворвались в его расположение. Били прикладом, кололи пиками, вступали в жестокую рукопашную схватку. И когда уже не стало видно ни одной колчаковской шинели, люди собирали оружие, патроны, даже гильзы.

К обозу подъехал бледный, как полотно, наш начальник штаба т. Учайкин. Он попросил помочь сойти с коня. И когда его сняли, он охнул и повалился на землю, его поддержали, расстегнули туго затянутый ремень и сняли шинель. Гимнастерка оказалась в крови. Он был смертельно ранен.

Раненого т. Учайкина мы поместили в бричку, сверху прикрыли брезентом и тихонько повезли в с. Волчанку, чтобы сдать в госпиталь. Сообщили его жене, но когда она встретила бричку, Кузьма Учайкин был уже мертв. Погас его орлиный взгляд. Похоронили тов. Учайкина в с. Волчанке. Под залп команды опустили в могилу гроб с телом боевого партизанского начальника и друга. Мы потеряли подпольщика-большевика, первого начальника партизанского штаба Кузьму Учайкина, павшего за Советскую власть.

Так, с большими жертвами, в жестоких боях, зарождался 9-й Каргатский партизанский полк.

Падение Омска в ноябре 1919 года приближало конец колчаковской авантюре. Нам, бойцам 5-й Красной Армии, было ясно, что белогвардейщине в Сибири долго не протянуть. Но мы также понимали, что и смертельно раненный зверь может больно кусаться.

Мне, как военному комиссару 4-й Вяземской батареи 27-й Омской дивизии, приходилось часто разговаривать с бойцами, и, помнится, впечатление от этих бесед оставалось всегда одно: люди рвутся вперед, уверенные в окончательной победе. В батарее еще оставалось много ветеранов, которые хорошо помнили тяжелые бои в междуречье Тобола и Ишима весной 1919 года.

Красноармейцы знали обстановку на фронте не только на своем участке, но и у соседей. В курсе событий нас держали армейские газеты «Красный стрелок», а также «Солдатский вестник».

27-я Омская дивизия наступала вдоль Сибирской железной дороги прямо на Новосибирск (Новониколаевск), слева от нас на Томск продвигалась 30-я Иркутская дивизия, справа — 35-я Сибирская. Это были вполне надежные соседи, испытанные уже в совместных боях. 35-й дивизией командовал бывший командир одной из наших бригад К. А. Нейман, а 30-й — А. Я. Лапин, бывший командир нашей бригады, 26-й Златоустовской дивизии. Нейман воевал с нами от самой Казани, был отважным, инициативным командиром. Он принимал участие в освобождении Уфы зимой 1918 г. и Златоуста — летом 1919 г. Лапина мы знали по челябинским боям, его 3-я бригада не раз нас выручала. Пожалуй, это был самый молодой начальник дивизии — ему тогда едва исполнилось 20 лет. В 30-й дивизии служил тогда бывший каргапольский драгун, а ныне маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский.

Наш командный состав был также известен каждому бойцу. О командире дивизии Блажевиче мы много слышали еще в 1918 году, когда он командовал лучшим в дивизии 242-м Волжским полком, а затем — 3-й бригадой. Будучи помощником начальника дивизии, Блажевич организовывал переход через Урал, принимал участие в освобождении Омска. Бывший подполковник царской армии, он с первых дней революции безоговорочно встал на ее сторону и честно сражался за революцию. С виду несколько суровый, Блажевич обладал сильной волей и был популярен в массах своей справедливостью: «Тверд и справедлив, требователен и отзывчив», — говорили о нем бойцы.

Не меньшей любовью бойцов пользовался и комиссар дивизии старый партиец из подпольщиков А. П. Кучин, один из руководителей Уфимской большевистской организации, еще юношей участвовавший в революции 1905 года. Огромный опыт партийной работы, теснейшая связь с бойцами делали его авторитет среди красноармейцев непререкаемым.

Вот такие руководители вели бойцов трех наших дивизий на Новониколаевск. Нам пришлось преследовать остатки 2-й армии Войцеховского и 3-й армии Каппеля. Каппелевцев мы знали еще по Казани, а «войцеховчиков» — по Челябинску. До нас доходили слухи, что к Томску вышла 1-я армия Пепеляева. Всех этих «китов» колчаковского войска мне пришлось увидеть при любопытных обстоятельствах. Как-то мы заняли одно село недалеко от Татарска. Я с разведчиками батареи остановился на ночлег у церковного старосты. Как водится, отогревшись, сели чаевничать. На стене я заметил три лубочных портрета, подошел полюбопытствовать. Гляжу — в полной славе и во всех регалиях Каппель, Войцеховский и Пепеляев. Ну, посмотрел — и к столу. Но хозяина мое любопытство, видимо, встревожило. Он незаметно вылез из-за стола, подошел к стене, на которой висели портреты, прислонился к ней и начал потихоньку, по-за спиной, срывать генералов с гвоздиков. Этот нехитрый маневр заметил наш батарейный весельчак Петя Суздальцев.

— Папаша! Ты зачем там генералов трогаешь? Нехай на стенке повисят, мы их в Новониколаевске на фонарях повесим, как они наших вешали.

В районе Омска пришлось задержаться на несколько дней. Нам, артиллеристам, надо было ставить орудие на сани: на колесах по снегу двигаться стало уже невозможно. За это время белые успели оторваться от нас, и мы догнали их только 19 ноября. 3-я бригада шла с первой линии вдоль железной дороги, непрерывно преследуя белых.

На подходах к Татарску пришлось выдержать серьезный бой с белыми, которых поддерживали два бронепоезда. С одним из них померилась силами и наша Вяземская батарея. Мы заняли огневую позицию недалеко от железной дороги в перелеске. Голые ветки берез, конечно, были плохой маскировкой, но все же кое-как перелесок нас укрывал. Подход поезда был замечен издалека: его выдавал пар, отчетливо видный в сухом морозном воздухе.

Мы не открывали огня, желая подпустить белый бронепоезд поближе. Командир батареи Гордеев разделил огонь батареи: один взвод вел огонь по бронепоезду, другой — фугасными снарядами по железнодорожному полотну, сзади него. Этот маневр огнем принес хороший результат. Белый бронепоезд принял бой с нашим взводом. Но как только белые заметили, что другой взвод накрыл у них в тылу железнодорожное полотно, — бронепоезд пустился наутек: белые побоялись оказаться в ловушке, если бы нам удалось разбить рельсовый путь.

Татарск мы заняли без боя 23 ноября.

По нараставшему сопротивлению белых чувствовалось, что они попытаются нас остановить. А карта подсказывала место, где можно было ожидать серьезного столкновения. Командовавший тогда 3-й бригадой Р. И. Сокк еще в Калачинске, постукивая пальцем по карте, пророчил:

— Вот попомните мое слово: встретят нас колчаковцы где-нибудь у Барабинска огнем.

В самом деле, узкое дефиле между озером Чаны и Васюганьем представляло удобный рубеж для обороны. Здесь именно, на узком участке ст. Тебисская — Юрты Тебисские, и встретили нас 29 ноября колчаковцы. Белое командование стянуло сюда свежие силы — отборную егерскую дивизию и морскую пехоту. Эти части в основном были укомплектованы кулацкими сынками, а морская пехота — юнкерами и гардемаринами военно-морских училищ, сбежавшимися к Колчаку еще в 1918 году. Колчак берег «морскую гвардию» до последнего момента. «Последний момент» настал — и в бой пошли самые отпетые колчаковские головорезы. Дрались они отчаянно, понимая, что для них возврата назад уже нет.

Наши полки, шедшие в наступление на колчаковскую гвардию, отличались необыкновенным мужеством, твердой революционной дисциплиной. Полки 3-й бригады: 241-й крестьянский, в свое время сформированный на Волге из крестьянских партизанских отрядов и добровольцев — членов комитетов бедноты, 242-й Волжский и основном состоял из московских красногвардейцев Замоскворецкого района, 243-й Петроградский — из питерских печатников, этот полк у нас так и звали: «полк питерских печатников». Боевые традиции сражений на Волге, на Урале, под Челябинском были живы в этих полках.

Завязался горячий шестичасовой бой. Обычно колчаковцы редко принимали штыковой удар — показывали спину. Здесь они сами не раз ходили в штыки. В этом бою произошел редкий в боевой практике случай: нашей батарее привелось бить по боевой артиллерии прямой наводкой. Дело обстояло так. Лихой атакой петроградцы захватили Юрты Тебисские. Наша батарея, как обычно, сопровождала свою пехоту «огнем и полозьями» (мы уже успели поставить орудия на сани). Мы с командиром батареи, ткачом Иваном Гордеевым, прискакали на окраину деревни и обмерли: прямо перед нами стояла тоже вырвавшаяся вперед белая батарея и вела беглый огонь по наступавшим с запада цепям волжцев. Сломя голову, полетел наш разведчик к пушкам с приказанием немедленно, на полном ходу, выйти на окраину деревни. Мы не стали дожидаться подхода всех орудий. Как только показалась первая пушка, которую вел орудийный начальник, вяземский бараночник Ляхов, мы сразу же развернули орудие и открыли огонь прямой наводкой по белой батарее. Промахнуться было просто невозможно — и на белогвардейской батарее поднялась паника: номера начали разбегаться кто куда, рубили постромки, вскакивали на коней и удирали. А мы им вслед били и били. Разведчики не выдержали, поскакали на батарею, захватили несколько не успевших бежать беляков. Пленные рассказывали, что первым же снарядом был убит командир батареи и выведен из строя весь расчет правофлангового орудия. Огонь оказался настолько неожиданным, что на батарее поднялась паника, и ее захватила не пехота, а батарея же. Пехотинцы потом любовно подшучивали над нами:

— А мы и не знали, что вы тоже в атаку ходить умеете, думали, что вы только сметану по хатам кушаете…

В этом бою участвовал и комиссар нашего артиллерийского дивизиона латыш Барбар, появившийся на батарее в самый горячий момент. До своего ухода в дивизион он был комиссаром Вяземской батареи, и я именно от него принимал батарею в Петропавловске.

— Понимаешь, — говорил он мне, — не мог усидеть в штабе, ведь дерутся мои ребята, с ними шел от самой Казани…

Его присутствие подняло дух красноармейцев, и подчеркивало значение боя: раз сам комиссар дивизиона на батарее, значит, дело не шуточное.

У нас в батарее бойцы в подавляющем большинстве являлись старыми артиллеристами. Естественно, что захваченные у белых новенькие пушки вызвали самый живейший интерес. Но, к сожалению, они оказались английскими, с нарезом прицела в ярдах и незнакомыми по системе. Правда, мы быстро нашлись: заставили пленных, пока еще тех не отправили в штаб полка, показать нам хотя бы наскоро, что к чему. Помню, интерес вызвала упаковка снарядов: не в лотках, как у нас, а в плетенных из прутьев на каждый снаряд футлярах.

— Непрактично, — резюмировал общее впечатление орудийный техник.

Ожесточенность сопротивления белогвардейцев объяснялась не только специальным подбором личного состава частей, дравшихся у ст. Тебисской, дело было и в том, что у них в тылу — от ст. Каргата и до самого Новониколаевска стояли десятки эшелонов, застывших без топлива. 3-я бригада наступала вдоль железной дороги. Батарея двигалась по тракту, шедшему безотрывно от нее. Нескончаемая лента перемешанных между собой теплушек, платформ, товарных и классных вагонов — все это наглядно показывало развал колчаковского режима.

Вот платформы, груженные новенькими английскими пушками, на которых застыла еще заводская смазка. Дальше — вагон со снарядами, патронами, винтовками. Еще дальше украденные колчаковцами с уральских заводов станки. А там пошли вагоны с крупой, сахаром, мукой, готовым платьем, мехами, валенками, мебелью и колчаковскими деньгами…

Наблюдались и страшные вещи. Подъезжаю к распахнутой настежь теплушке, заглядываю: вокруг давно погасшей печки скрючились трупы целой семьи — закоченели от мороза.

Вот мчится навстречу наш разведчик, аж побелел с лица.

— Ты куда так торопишься?

— Товарищ военком, только я открыл дверь, а он как ударит меня по лицу…

— Кто он?

— Мертвец.

— Какой мертвец, говори толком…

Оказывается, вся теплушка набита трупами мертвых колчаковцев: куда собиралось колчаковское начальство увозить трупы, кто его знает. Открыл наш разведчик дверь, застывшая рука белого солдата высвободилась и стукнула бойца по лицу.

Но были случаи и комические. Подходим мы, кажется, к Чулыму. Вечерело. Видим, плетется по дороге крестьянин с огромным мешком за плечами. Увидел, что мы на конях, взмолился:

— Товарищи, дозвольте с вами подъехать, мне бы только вещички положить…

— Какие вещички?

— Да колчаковцы угнали меня в подводы, конь подох, так вот пешком иду домой, хомут там несу, седелку, кое-что из домашности…

— Валяй, клади.

Добрались до деревни, на отдых по знакомству завернули к этому попутчику. Втащил хозяин свой мешок в избу.

— Ну, кажи, хозяин, какой такой твой хомут? Что-то больно тяжелый…

Вытряхнул хозяин из мешка одну пачку: кажется, теплое белье. Развязал — солдатские набрюшники — такие стеганые куски фланели с завязками, которые Колчак выдавал своим солдатам, чтобы они не простужали животы, лежа на снегу в цепи. Тащит вторую связку — набрюшники. Третью — тоже набрюшники… Только на самом дне нашлась одна-единственная пара новеньких солдатских американских ботинок. Красноармейцы хохотали так, что пламя жировика колыхалось, а хозяин отчаянно ругался:

— Черт бы взял этих колчаковцев, десять верст эту дрянь тащил, умаялся…

— Не жадничай, хозяин, не тащи чужого.

Быстрыми темпами мы приблизились к Новониколаевску. Бои шли за железнодорожные станции и населенные пункты.

Стояла суровая сибирская зима с морозами, метелями и буранами. Хотя сибирские старожилы и говорили, что «зима нынче мягкая», но сибирский мороз есть мороз.

Командовавший тогда 5-й армией Г. X. Эйхе поставил задачу: 27-й дивизии 16 ноября овладеть Новониколаевском, 30-й выйти к ст. Пузыревой через Колывань, 35-й занять с. Медведское. Начальник дивизии И. Ф. Блажевич решил сократить эти сроки, чтобы не дать колчаковцам опомниться от тебисского разгрома. Способность дивизии к быстрым маршам уже проверялась не раз, кроме того, люди испытаны в боях, их командиры опытны в военном деле. Командир 3-й бригады Р. И. Сокк служил в дивизии с 1918 года, славился горячностью и дерзостью в бою. Командир 1-й бригады В. А. Степанов — человек большой отваги, настойчивый и упорный. Командир 2-й бригады И. Д. Гусев долгое время командовал у нас же полком и отличался невозмутимым хладнокровием.

В других полках имелись тоже замечательные люди. В 1-й бригаде были 235-й Невельский, 236-й Оршанский и 237-й Минский толки. Минский полк являлся по существу первым регулярным полком Красной Армии: он формировался прапорщиком-большевиком Ремневым еще летом 1917 года в минской тюрьме, куда Керенский сажал солдат-большевиков и сочувствующих им со всего Западного фронта. Освобожденные из тюрьмы 25 октября заключенные солдаты сразу же выступили как организованная боевая единица. Полк участвовал в ликвидации духонинской ставки в Могилеве, вел бои с гайдамаками в Киеве, бил белочехов в Пензе и Сызрани, под Казанью и на Урале. Во 2-ю бригаду входили 238-й Брянский, 239-й Курский и 240-й Тверской полки — полки, отбившие 10 сентября 1918 года Казань от белочехов и белогвардейцев. Между прочим, в период новониколаевской операции в 240-м Тверском полку у И. Н. Хабарова инструктором пулеметной команды служил теперешний Министр обороны СССР, Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский.

Обычно боевой порядок дивизии строился у нас на Восточном фронте так, что две бригады держались на линии фронта, а третья шла за ними в качестве дивизионного резерва. Такой же порядок соблюдался и в бригадах: два полка в первой линии, а третий в бригадном резерве. Так как бригады и полки «ходили» в резерве поочередно, то они могли передохнуть и «освежиться». Хуже приходилось нам, артиллеристам. Наши артиллерийские дивизионы оказались недоукомплектованными: вместо трех батарей в них находилось всего по две. Таким образом, отдыхать в резерве удавалось реже, чем пехоте. Когда же бригада шла в первой линии, батареи передавались от одного полка к другому и не имели возможности «перевести дух». Но это красноармейцев не смущало: бой так бой.

Во время крупных операций обычный порядок менялся — в переднюю линию выводились все три бригады. Участки бригад сокращались, а насыщенность их войсками увеличивалась — пробивная сила дивизии возрастала. Это позволяло нам создать в нужном месте необходимый перевес сил.

Так было и с новониколаевской операцией. До Новониколаевска оставалось 125 верст. Начальник дивизии Блажевич решил покрыть это расстояние в три дня, то есть делать в сутки по 40–45 верст. Такой темп движения был очень высоким. Теперь, конечно, когда вся армия у нас передвигается на автомашинах, пройти в сутки 40–50 километров не проблема. А тогда единственным средством передвижения служили солдатские ноги да «моторы в 1 HP», то есть безответные сибирские лошадки: невзрачные на вид, мохнатые, низкорослые, но чрезвычайно выносливые. Наш ветеринарный фельдшер вполне серьезно уверял, что у сибирских коней «двойное дыхание» — объем легких больше, чем у «расейских» лошадей. 3-й бригаде, с которой шла наша батарея, было приказано 13 декабря занять Новониколаевск; 1-й бригаде — выйти на линию Нижняя Ельцовка — Березовка, 2-й бригаде, шедшей в резерве, — выдвинуться левее и выйти на линию Жеребцово — Локтинская. Простой взгляд на карту раскрывает практический смысл приказа: для проведения такой крупной операции, как освобождение Новониколаевска, вводятся в дело все силы дивизии с тем, чтобы после ее завершения перейти снова к обычному порядку — две бригады в первой линии Нижняя Ельцовка — Локтинская, а наша 3-я бригада, которой приказывалось решать главную задачу, переходила в Новониколаевске в резерв.

В ночь на 11 декабря 3-я-бригада взяла ст. Дупленскую, захватив более 500 пленных, 20 пушек, более 30 паровозов и до 1000 вагонов. К Дупленской мы подошли ночью и начали с того, что открыли сильный артиллерийский огонь по поселку. Били шрапнелью на высоких разрывах, чтобы не вызвать в селе пожаров. В селе у колчаковцев началась паника. Пехота атаковала село, а конные разведчики всех трех полков бригады пошли на захват станции. Мы с командиром батареи увязались за разведчиками — на батарее вполне управлялся помощник командира старый фейерверкер конной артиллерии поляк Корженевский, опытный артиллерист. На станции горели подожженные отступающими колчаковцами эшелоны. Потрясающее зрелище представлял зажатый между двумя пылавшими эшелонами с обмундированием и сеном горевший колчаковский санитарный поезд: в нем горели и люди. Как выяснилось, поджег его колчаковский поп — духовник поезда.

Мы с командиром вскочили на перрон и наткнулись на любопытную сцену. Вид у нас обоих был внушительный: косматые папахи, барнаульские полушубки, шашки наголо, наганы, по паре гранат на поясе. А тут, на перроне, сидит на чемодане закутанная в платки женщина, а рядом — какая-то мужская фигура. Пригляделись — офицер: на плечах светлеют полоски погон.

— Бросай оружие! Айда в поселок, в крайнюю хату. Там явишься к коменданту полка.

А туда уже от станции брели понурые фигуры колчаковцев — без оружия и без конвоиров. Для них война была уже кончена.

И вот, бывают же в жизни случаи! Уже под Минусинском весной 1920 года я встретил в одном из полков нашей 2-й бригады этого самого взятого на Дупленской колчаковца в качестве командира взвода. Его после проверки в тыловых органах послали в дивизию заслуживать доверие боевой работой, что он и сделал уже на Западном фронте, воюя вместе с нами против белополяков.

На другой день, 12 ноября, бригада уже дралась на улицах Казакова, где действовал 243-й Петроградский полк Н. М. Уварова. Здесь тоже взяли несколько сот пленных и 3 пушки. Горячий бой разгорелся на ст. Коченево, где 242-й Волжский полк С. С. Вострецова встретился снова с колчаковскими егерями. Ожесточенные схватки кипели на улицах поселка. Нашей батарее, которую послали на поддержку пехоты, пришлось бить вдоль улицы прямой наводкой. Особенно трудно было взять вокзал, где засели белогвардейцы. Укрывшись за стенами, они били на выбор, а их пулеметы не давали подойти к зданию. Пришлось пустить в дело пушки, развалить угол здания — лишь тогда они начали выбегать с поднятыми руками. К утру 13 декабря в Коченево подтянулась резервная 2-я бригада и развернулась влево, на Крохалевское направление.

С рассветом 13 декабря вся дивизия двинулась вперед. К вечеру этого же дня 3-я бригада Сокка, совершив глубокий обход с северо-запада, вошла в город. Боевой пыл колчаковцев значительно остыл, и они оказывали слабое сопротивление. Правда, при встречах с нами вспыхивали короткие перестрелки, но скоро затихли: колчаковцы бросали оружие. Серьезную стычку пришлось иметь только батальону волжцев под командой Андерсона у железнодорожного моста, который белые пытались взорвать. Смелая атака волжцев спасла мост. Нам, артиллеристам, не пришлось даже и пострелять: мы просто въехали в город.

14 декабря Новосибирск стал снова советским. Больше 30 тысяч солдат и около 2 тысяч офицеров, штабы 2-й и 3-й колчаковских армий почти в полном составе остались в городе безоружными в качестве пленных. Захваченные нами трофеи трудно и подсчитать: более 200 орудий, в том числе вся тяжелая артиллерия Колчака, 2 бронепоезда, 5 броневиков, около 1000 пулеметов, более 50000 винтовок, 5 миллионов патронов и 3 миллиона снарядов. Были также захвачены все интендантские артиллерийские и инженерные склады фронта, огромное количество разного имущества. К большой радости, досталось нам и значительное количество медикаментов. Эти трофеи для нас представляли огромную ценность: начиналась эпидемия сыпного тифа, оставленная колчаковцами.

Характернейшую, прямо-таки символическую, сцену пришлось мне видеть на Новониколаевском железнодорожном узле. В распахнутой настежь теплушке, на целой горе ценных бумаг, высится фигура нашего красноармейца в валенках, полушубке, папахе и с винтовкой. Это — теплушка из эшелона с фондами колчаковского министерства финансов. Красноармеец, согнувшись, перебирает разноцветные акции и облигации — лианозовские, манташевские, волжско-камские: буквально миллионы попирает своими валенками!

— Ты что тут делаешь, товарищ?

— А вот гляжу, не попадется ли тут какой завалящей газетки на самокрутку.

Вот каков был символический финал крушения колчаковского режима: миллионные фонды в одну ночь превратились в груду разноцветных бумажек, не стоящих больше ни гроша.

В тот же день, 14 декабря, 1-я бригада нашей дивизии уже занимала линию Нижняя Ельцовка — Березовка, а 2-я — линию Жеребцово — Локтинская. 3-я бригада остановилась в Новониколаевске, выйдя в дивизионный резерв. Приказ начальника дивизии бойцы выполнили в точности и в срок.

Колчак и на этот раз успел удрать, предусмотрительно, как и в Омске, прихватив с собой эшелон с награбленным золотом. Как-никак, а 29 вагонов золота и 7 вагонов серебра представляли солидный капитал. Но Колчак ехал на восток уже навстречу своей гибели. В Иркутске его ждало восстание трудящихся, суд и расстрел.

Последнюю серьезную попытку сдержать наступление колчаковцы сделали на ст. Тайга. Они хотели прикрыть беспорядочное бегство колчаковского воинства и дать возможность остаткам разгромленной в Томске пепеляевской армии выйти на железнодорожную магистраль.

Здесь 1 и 2-й бригадам пришлось столкнуться с дивизией белополяков полковника Рымши и Боткинской дивизией из калпелевского корпуса. Эта дивизия, как и Ижевская, представляла в армии Колчака весьма своеобразное явление. Начало ее было положено на Боткинском заводе в 1918 году, когда эсерам удалось увлечь отсталую часть рабочих и поднять их на защиту Учредительного собрания. Дело в том, что Боткинские казенные заводы находились в несколько особом положении, рабочие обеспечивались лучше, чем на других уральских заводах. Многие из них имели крупные земельные наделы, сдававшиеся часто в аренду окрестным малоземельным крестьянам. Царская администрация, состоявшая почти целиком из бывших офицеров, старательно удаляла с заводов мало-мальски ненадежных в политическом отношении рабочих, заменяя их покорными и малосознательными людьми. За время войны кадровый состав рабочих сильно изменился — сюда нахлынули кулацкие сынки, спасавшиеся от мобилизации на фронт. Нельзя также забывать и того, что в момент восстания летом 1918 года большевики Боткинской партийной организации были почти поголовно мобилизованы в Красную Армию. Вот почему некоторая часть рабочих ушла к белым.

В ходе боев воткинское ядро дивизии таяло, но в нее вливались на пополнение колчаковские головорезы, запятнанные тяжкими преступлениями перед революцией. Уцелевшие в дивизии воткинцы тоже понимали, что за измену рабочему классу им не простят. Поэтому Боткинская дивизия дралась с отчаянием обреченных.

Бои за ст. Тайга (ст. Тайга Томской железной дороги, на территории Кемеровской области) длились два дня — 22 и 23 декабря — и носили ожесточенный характер. Руководил ими только что назначенный начальник нашей дивизии В. К. Путна — человек большой воли, широкой инициативы, недюжинного таланта. В дивизии его хорошо знали и как боевого командира славного 228-го Карельского полка.

Бои за Тайгу были горячие и упорные. Вспоминая о них, теперешний Министр обороны СССР Маршал Советского Союза, а тогда пулеметный инструктор 240-го Тверского полка, Р. Я. Малиновский говорит: «Жарковато было под станцией Тайга — там нам пришлось серьезно подраться».

Тайгу освободили 23 декабря, а 28 декабря дивизия заняла Мариинск (Мариинск входит в Кемеровскую область), в районе которого она и остановилась, будучи выведена в армейский резерв. Дальнейшее преследование колчаковцев было передано 30-й и 35-й дивизиям.

Преследуя колчаковцев, мы выполняли не только боевую работу. Приходилось попутно вести и большую политическую и организационную работу, помогать оформлению органов Советской власти на освобождаемой территории. Правда, мы, политработники боевых частей, поневоле ограничивались только митингами и беседами с крестьянами. Но комиссары тыловых частей и особенно политотдел дивизии, имевшие в своем распоряжении больше времени, брались за работу основательно: создавали сельские и волостные революционные комитеты, организовывали деревенскую бедноту, а кое-где и прямо проводили выборы в Совет.

В политотделе существовала так называемая «крестсекция» — крестьянская секция, главной задачей которой и было работать с населением. Правда, опыта не всегда хватало. Помню, когда мы уже свернули от Тайги к югу и фактически вышли из боя, на место стоянки нашей батареи приехал инструктор крестсекции. Собрал я крестьянский сход, открыл собрание и дал слово инструктору. Тот вытащил довольно большие печатные тезисы и от слова до слова прочел их крестьянам. Так как этот документ предназначался для политработников, то в нем содержались и методические указания. Инструктор читал все подряд, и у него получилось:

Политотдел обильно снабжал нас такими тезисами — и своими, и армейскими, напечатанными в типографии и на пишущей машинке — на самые разнообразные темы. Политической работой в дивизии руководил ее военный комиссар А. П. Кучкин. Он прекрасно понимал значение печатного слова в агитации и пропаганде. Бывая в частях, он всегда расспрашивал, регулярно ли мы получаем литературу, как часто проводим «громкочтение газет», как используем присылаемые тезисы.

Был и еще один — чисто походный — способ политработы: передача наиболее важной политической информации из политотдела комиссару бригады, а от него комиссарам частей. Ночью, когда боевая работа связи ослабевала, начиналась информация о наших успехах на фронте, о боевых действиях на других фронтах, о наиболее важных фактах из жизни страны. Такая информация была, конечно, предельно короткой, но от этого ее действенность не уменьшалась.

Зимняя стоянка в районе Мариинска оказалась для нас очень тяжелой: в частях вспыхнула жесточайшая эпидемия сыпного тифа. Сыпнотифозные заболевания начались еще в Омске. Когда же мы перевалили за Обь — эпидемия разразилась со всей силой. Колчаковцы, отходя, бросали на произвол судьбы огромное число своих сыпнотифозных больных, не имевших сил двигаться. Помню, когда мы заняли Тайгу, я с командиром батареи зашел на вокзал, погреться чайком в буфете. На полу лежали тифозные больные вперемежку с уже умершими. Больные стонали, бредили, просили лить. Хоронить умерших просто было невозможно — их жгли. В Мариинске я видел такой страшный костер. Клали ряд бревен, потом ряд трупов, потом опять ряд бревен — и так до конца, обливали керосином и зажигали. Даже теперь вспомнить об этом страшно.

Тиф косил людей беспощадно. Однажды мне пришлось одновременно выполнять обязанности военного комиссара, командира и начальника хозяйственной части батареи, да еще с помощью ветеринарного фельдшера лечить больных красноармейцев: комбат, начхоз и лекпом в это время лежали в жесточайшем тифу. Эпидемию удалось остановить только к весне 1920 года, когда наша дивизия перешла в Минусинский уезд, где сразу получила крупное пополнение за счет молодых бойцов — не старше 35 лет — из партизанской армии Кравченко и Щетинкина. Восточный поход дивизии закончился. Тогда, сорок лет назад, мы не занимались глубоким анализом событий, не задумывались над тем, как и почему огромная хорошо вооруженная, отлично снабженная армия Колчака так быстро рассыпалась под нашими ударами. Думать об этом не приходилось — мы дрались. Сейчас причины стали для нас вполне ясны. Главной из них была высокая политическая сознательность наших бойцов, знавших, за что и почему они воюют. А высокую сознательность несла в красноармейскую массу наша Коммунистическая партия. Коммунистов у нас в дивизии по тем временам было много — более 600 человек. В нашей батарее партийная ячейка состояла из 11 бойцов и командиров — именно они являлись цементом, связывающим весь коллектив. Партия сделала Красную Армию непобедимой.

Коммунистическая партия создала неразрывный союз рабочих и трудящихся крестьян, который и сейчас является опорой Советского государства. На своем горьком опыте крестьяне тогда убедились в том, что только рабочий класс может защитить их от эксплуатации богачей. Весь трудовой народ поддерживал Красную Армию. Наша дивизия пришла в Новониколаевск сильно поредевшей — ее ряды пополнили трудящиеся города и крестьяне окрестных деревень, влившиеся к нам добровольно в ходе боевых действий.

Вот откуда росла мощь красных полков, разгромивших колчаковскую армию.

Декабрь 1918 года. Прошли тяжелые бои с объединенными силами белогвардейцев и интервентов. Но войска 3-й армии смогли сохранить основное ядро из уральских рабочих и уже во второй половине января 1919 года на отдельных участках перешли к активным действиям.

Широко задуманная операция белогвардейского командования была сведена к успехам местного значения.

Общее зимнее наступление армий Восточного фронта, начавшееся в ноябре — декабре 1918 года, не приостановилось, несмотря на временный отход в декабре 3-й армии и сдачу Перми. 2-я армия Восточного фронта успешно переправилась на левый берег Камы и значительно продвинулась в Кунгурском направлении.

На фронте 5-й армии, куда я был командирован комиссаром полка, в первую половину декабря шли бои с переменным успехом.

Самарской группе белых удалось на время захватить Белибей. Но уже с середины декабря 1918 года инициатива целиком перешла в руки советских войск.

Попытка командующего Самарской группой белочехов и белогвардейцев генерала Войцеховского с помощью подошедших резервов частей 12-й уральской дивизии и французской артиллерийской части задержать продвижение советских войск в районе станции Чишмы была безуспешна.

Части 5-й армии, несмотря на усталость и острый недостаток в снабжении, сбили белогвардейцев и интервентов с занимаемых ими позиций и устремились к Уфе.

В боях под Уфой меня ранили в спину, и я лежал в госпитале до эвакуации Уфы. Среди солдат белых участились случаи сдачи в плен. За несколько дней на Уфимском направлении 5-й армии сдалось около 8 тысяч солдат. Попытка Колчака пополнить войска мобилизованными в прифронтовых районах Урала рабочими и крестьянами не дала ожидаемых результатов. Многие призывники отказывались вступать в армию Колчака и группами уходили в лес.

31 декабря 1918 года части 5-й армии освободили Уфу, а через несколько дней — Бирск. Взятие 5-й армией Уфы обеспечило защиту левого фланга 1-й армии и создало выгодное положение для наступления на Оренбург не только от Бузулука, но и со стороны Стерлитамака. 22 января 1919 г. Красная Армия освободила Оренбург.

Командующим 1-й армией тогда был т. Тухачевский. Уральские белоказаки оказались отрезанными от колчаковской армии. Большую помощь советским войскам Восточного фронта оказало партизанское движение, развернувшееся к осени 1918 года под руководством подпольных коммунистических организаций в тылу Колчака. По уполномочию ЦК нашей партии на Урале и в Сибири создавалось большевистское подполье, которое возглавлял старый подпольщик-большевик Урала Сергей Фомич Баранов, позднее секретарь Саратовского обкома ВКП(б).

При активной помощи подполья в момент занятия города Златоуста мы имели уже полную более или менее информацию о состоянии колчаковских белогвардейских банд.

В Златоусте 1-я бригада 27-й стрелковой дивизии пополнилась рабочими Южного Урала. В наш 236-й Оршанский стрелковый полк пришло до 200 человек, в том числе 60–70 членов ВКП(б).

Дальше мы продвигались вдоль Южно-Уральской железной дороги на г. Челябинск. Сопротивление в основном оказывали части чехословацких отрядов и польских легионов.

Бои за Челябинск продолжались 10–12 суток. Около станицы Долгодеревенской мы получили самый сильнейший тыловой удар. Не хватало снаряжения, питания, не совсем удачно оказались подобраны в отдельных частях командиры.

Но Челябинск мы уже больше Колчаку не отдали. В обороне города огромную помощь оказали рабочие Челябинска и пригородных угольных копей. В наши полки влилось до 700–800 рабочих. После взятия нами Челябинска и его пригорода белогвардейцы стали быстро, без боев, отступать до р. Тобола. Белые успели укрепиться и держали нас около тобольского участка. Начались поиски, разведка в лагере белогвардейских частей, определение их боеспособности. Мы прочно укрепились на Тоболе.

На Тоболе были случаи, когда белые сдавались нам в плен с тем, чтобы внести разложение в наши части.