Замок щелкнул, дверь отворилась, и Аня очутилась в теплом безжизненном полумраке пустой квартиры. Не включая света, она скинула тесную обувь и с облегчением ощутила ступнями толстый ворс ковра. Прислушалась. Ей вдруг показалось; что стук сброшенных ею новых туфель из белой лакированной кожи — не единственный звук в квартире, где она уже почти полгода жила одна. Аня затаила дыхание и прислушалась к приглушенному шуму за закрытой дверью гостиной.

— Стой! — раздался вдруг громкий и отчетливый голос. — Не двигайся!

Аня вздрогнула от неожиданности и замерла.

— А теперь ложись на пол! Быстро!

Аня задохнулась от испуга и возмущения и распахнула дверь в гостиную. Из комнаты на нее пахнуло увядающими цветами, охапки которых ей надарили позавчера, в честь дня рождения.

«Напоминаю, что вы смотрите передачу «Несчастный случай», — сообщил Ане телеведущий, захлебываясь от гордости за собственную передачу. — Только что мы видели репортаж о взятии банды вооруженных…»

Аня убрала звук телевизора до нуля, опустилась на диван и тихо рассмеялась. На экране беззвучно сменялись взрывы, выстрелы и погони.

Аня положила ноги на подлокотник кресла, стоявшего напротив дивана, провела рукой по скользкой поверхности колготок, погладила колени. Жизнь начала возвращаться в уставшие стопы.

Кровавый телевизионный калейдоскоп не трогал ее. Как и всякий житель большого города, она привыкла к сообщениям о ежедневных авариях и трагедиях, происходящих на улицах мегаполиса, словно он был кровожадным божеством и ежедневно требовал себе жертвы. Средства массовой информации регулярно сообщали о несчастных случаях — деловито и без эмоций отчитывались о ритуале жертвоприношения перед остальными жителями, облюбовавшими себе для жизни чрево чудовища. Но остальных и их близких несчастье не касалось — они доедали свой ужин и ложились спать, забывая сегодняшние жертвы, чтобы завтра услышать о новых.

Рассеянно глядя на экран, Аня думала о своем. Она отлично помнила, как, уезжая рано утром в Александрово, чтобы навестить родителей, выключила телевизор и положила пульт на диван. У родителей все было хорошо. У Ани тоже. Про мужа они не спросили. Зато хотели навязать котенка. Аня рассмеялась:

— Мне еще рано, мама. Не родился еще тот Маленький Мук, который будет кормить моих кошек.

У родителей Аня поспала пару часов, съела с ними фаршированную щуку и сырный салат с чесноком.

— Чеснок — эликсир долголетия, — сказал отец.

Возможно, так оно и есть. «И отличное средство от вампиров», — добавила Аня мысленно.

Аня рада была увидеть, что они оба ничуть не постарели со времени их последней встречи, выглядят веселыми. Ни на что не жалуются.

Аня задула на бисквитном тортике шестнадцать свечей — в шестнадцать лет Аня впервые сбежала из дому. И с первым намеком на сумерки поехала обратно. От Александрово до Аниного дома ровно два часа езды.

У родителей телевизор был сломан, но отец и не думал вызывать мастера. Ему хватало фильмов с Бельмондо в местном маленьком кинотеатре на сотню мест, с пивным буфетом и джазовым оркестром — в Москве такого не встретишь. А мама всегда засыпала под жужжание телевизора, как под действием гипноза. Они не нуждались в «ящике».

С Аниным телевизором могло бы произойти следующее — собака запрыгнула на диван и случайно нажала на красную кнопку. Аня слышала об одном пуделе — он в отсутствие хозяев пристрастился звонить по номерам, которые были занесены в память телефонного аппарата. Пудель просто забирался на стол, сбрасывал трубку, нажимал лапой на кнопку и угрожающе дышал в трубку. Все выяснилось, когда одна из абоненток обратилась в милицию по поводу телефонного хулиганства.

Все могло случиться похожим образом. Вот только у Ани не было собаки. И от кошки она только что отказалась.

И мужа теперь у нее тоже не было — вчера она поменяла оба замка, чтобы Толик со своими пьяными приятелями больше не мог попасть в квартиру, сорвать занавески в комнате, разбить вазу, вывернуть ящики комода в поисках денег и разрезать Анино белье от обиды, что денег нет.

Позавчера Толик высунулся из окна и, рискуя вывалиться, орал «Ненавижу!», ни к кому конкретно не обращаясь, а затем, не раздеваясь, уснул в ванной.

Позавчера у Ани был день рождения — ей исполнилось тридцать лет.

В разгар вполне светской, более или менее пустой болтовни с Аниными голландскими партнерами появился Толик в сопровождении приятеля-автомеханика. Он открыл дверь своим ключом, не дав себе труда позвонить, хотя не жил с Аней уже почти полгода.

— Знакомьтесь, пожалуйста, это мой муж, — пришлось объяснить Ане.

Толик обвел собравшихся довольно мутным взглядом и спросил:

— По какому случаю гуляем?

Один из голландцев хихикнул в свой аккуратный кулачок. Аня сжала зубы.

Теперь она даже боялась вспоминать, чем закончилась вечеринка. Выпроводить незваных гостей без скандала она не могла, а потому следила, чтобы пили они как можно меньше, и одновременно отвлекала голландцев. А Наташа — дорогая подруга Наталья, вместо того чтобы помочь ей, весело наблюдала, как Толик надирался.

Напряженная, как пружина, Аня не слушала тостов, невпопад улыбалась и не сводила яростного взгляда с Толика. Когда напряжение стало невыносимым и Аня готова была разрыдаться, Толик выручил ее — сдернул со стола скатерть, обернулся ею и принялся исполнять танец живота. Пока не запутался в складках и не рухнул на пол под ноги вконец сбитым с толку иностранным партнерам.

Голландцы хохотали в полный голос, и на лицах их не было написано ничего, кроме удовольствия. Удачная сделка, балетный спектакль в Большом театре и на десерт — настоящая русская пьянка. Чего эти чопорные, скованные своими голландскими условностями иностранцы могли еще пожелать?!

Ане надо было бы попросить кого-нибудь вывести пьяного мужа, пока он сражался со скатертью, но она совершила роковую ошибку — бросилась ему на помощь.

Осознав, что над ним смеются, и оскорбившись, Толик полез в окно. Пока Аня с Натальей держали его за ноги, гости разошлись. Особенно благодарили за все голландцы.

Спутник Толика в это время спал в кресле, свернувшись в уютный клубок и посвистывая носом. День рождения удался на славу.

Глубоко за полночь мокрый и сонный Толик был извлечен из ванной и увезен куда-то его молчаливым приятелем. Аня пообещала себе, что больше никогда в жизни не станет жалеть мужа. На утро по ее звонку явился хмурый похмельный слесарь и сменил замки.

Толик работал в автомотоклубе кем-то вроде стартового флажка, но выдавал себя за великого автогонщика, не понятого толпой. Когда-то, лет сто назад, возможно, он и был автогонщиком, бравым парнем в сверкающем шлеме. Но когда Алик, муж подруги Натальи, познакомил Аню с ее собственным будущим мужем, Толика скорее всего и к капоту не очень-то подпускали.

История, старая как мир, — большие надежды, первые медали. Мечты о сокрушительной победе в каком-нибудь «Париж — Дакар». Мечты дерзкие, но исполнимые. Потом нелепая случайность — авария. Травма, которая потребовала долгого лечения — был поврежден позвоночник. Скептические взгляды врачей и тренеров, вранье в глаза и снисходительный шепот за спиной. И наконец, водка — главное лекарство амбициозных неудачников.

Аня влюбилась в этого робкого, на первый взгляд, не расстающегося с застенчивой улыбкой шатена с ласкающим и завораживающим взглядом серых, почти бездонных глаз. Влюбилась сразу же и вышла замуж едва ли не в три дня. Научилась делать лечебный массаж позвоночника и часами слушала, как Толик вот-вот соберется с силами и станет звездой мировых автогонок.

Застенчивая улыбка помогает целеустремленным людям творить чудеса. Пока муж, сидя на Аниной шее, готовился стать звездой, им обоим нужно было как-то жить, и Аня зарабатывала на двоих своими массажами, одновременно заканчивая химфак университета. Возвращаясь домой, она чувствовала себя как рабочий-многостаночник после смены.

Толик обычно полулежал на диване и потягивал коньяк — клиенты часто благодарили Аню бутылками. Аня становилась к плите. К полуночи ей делалось хуже, чем выжатому лимону. Но предстоял еще массаж будущему победителю.

Ане ни разу не пришло в голову упрекнуть мужа в чем-то. Толик и сам думал, и Аню умел уверить, что был и остается кристальной чистоты алмазом, не приспособленным для жизни на этой маленькой, грязной планете.

Сейчас Аня и поверить не могла, что так они прожили несколько лет.

В конце концов Толик проявил беспримерное смирение и вернулся в родной клуб, чтобы устроиться механиком. Такая жертвенность не была в привычке у Толика, организм его не выдержал нагрузки, и он стал возвращаться домой очень поздно и не очень трезвым. Или не возвращался вовсе по нескольку суток.

Вытянутый грязно-серый свитер со следами машинного масла Толик не снимал с себя неделями. И этим проявлял свою независимость.

Кого еще Толику было обвинять в своих несчастьях, как не жену?

Полгода назад Толик заявил, что жена сломала ему жизнь и разбила сердце. Он собрал вещи, не забыв Анину песцовую шубку и золотые сережки с агатами, которые подарил ей к свадьбе.

Эти сережки никогда не нравились Ане, они были слишком, что ли, «дамскими». Сплетение из розовых лепестков и усов душистого горошка. Такие серьги отлично пошли бы молодящейся старушке с голубыми буклями на голове и пекинесом на коленях. Но Ане было неловко в этом признаться даже самой себе. Свадебный подарок есть свадебный подарок.

А напрасно. С этой маленькой лжи началась их семейная жизнь. Теперь она заканчивалась отвратительным фарсом. Хотя в самые отчаянные, черные минуты Аня пугалась, что до конца еще далеко.

Через неделю после своего бегства с разбитым сердцем и Аниными вещами под мышкой Толик появился — небритый, с синяком под глазом и с протянутой рукой — ему не на что было опохмелиться.

Визиты Толика повторялись с определенной регулярностью — примерно раз в неделю он отпирал дверь своим ключом и крадучись пробирался в кухню. Хлопал дверцей холодильника, гремел крышками кастрюлек, а завидя жену, с набитым ртом начинал канючить:

— Десяточку, а? Завтра верну, клянусь!

Аня молча следила за его жующими челюстями. Жалостливые интонации Толика сменялись на агрессивные:

— Что, не стоит мой погибший талант твоей десятки? Жадная, черствая, эгоистичная женщина. Я всегда говорил: гений и злодейство — две вещи несовместные. Орел свинье не товарищ. И зачем я женился? Ведь ты обобрала меня. Ладно, если бы только материально, а то — морально. Я — психический инвалид и требую компенсации!

Толик размазывал по небритым щекам фальшивые слезы и знал уже, знал, что на телефонном столике в прихожей его ожидает заветная десятка.

Ане давно надо было перестать его пускать и уж тем более не позволять устраивать эти балаганные представления. Но всякий раз она следила за Толиком, будто завороженная, — какая новая версия их неудавшегося брака прозвучит из уст мужа? Впрочем, виновник всегда был один и тот же — Аня.

После его ухода Аня подолгу проветривала кухню — ждала, пока уйдет дым дешевых сигарет, запах вокзальных чебуречных, бездомных кошек, обшарпанных подъездов. Запах неудачника, которым за версту разило от Толика. Аня не смогла бы описать его, но узнавала всегда — запах несостоятельности не только материальной, но и моральной, как выразился бы Толик.

Такова была неутешительная история второго Аниного брака. А ведь был и первый.

Едва окончив десять классов, Аня переехала жить к своему бывшему однокласснику, чем в самое сердце поразила остальных одноклассников и его мать. Мальчика звали Максим, для домашних — Марсик. И эта кошачья кличка была все, что Аня сегодня способна была вспомнить о нем.

На полгода жизнь их превратилась в каникулы. Они спали до обеда, валялись в постели до вечера, а вечером отправлялись в кино или куда-нибудь потанцевать. Поздний ужин в ресторане. Шампанское и мороженое. Возвращались далеко за полночь и ложились спать.

Марсик прифарцовывал у одной из интуристовских гостиниц, деньги хранились у него в карманах кучей смятых бумажек: Каждый вечер он заводил один и тот же разговор, предлагал Ане оформить их отношения. Но Аня тогда была настроена по-молодежному экстремистски. Регистрация брака, считала она, разрушает любовь.

Через полгода мать спровадила Марсика в армию. Ане стало скучно и неловко жить с его матерью, и она вернулась к себе домой. Еще полгода они переписывались, а потом и переписка заглохла, не говоря уже о чувствах. Аня даже не могла теперь вспомнить, кто первый на чье письмо не ответил.

А потом она поступила в университет, жизнь ее резко изменилась.

Однажды она увидела Максима на автобусной остановке, и в страхе, что придется с ним о чем-то разговаривать, а разговаривать было совершенно не о чем, Аня отправилась до метро пешком. Она шла быстро и не оглядывалась. На эти праздные полукриминальные полгода своей жизни ей не хотелось оглядываться.

От школьных подруг, которые изредка позванивали Ане, она узнавала, что Максим поехал в Германию за подержанными автомобилями, чтобы здесь их перепродать. Что Максим передает ей привет. Что он сидит в берлинской тюрьме за какие-то паспортные нарушения. И снова передает Ане привет.

Вскоре Аня переехала жить в другой район города и всех своих школьных друзей, включая первого мужа, окончательно и с облегчением потеряла из виду. Прошлым своим Аня не дорожила. Настоящее и будущее всегда казались ей более привлекательными.

Не реже чем раз в полгода Аня кардинально меняла прическу, гардероб, знакомых, места, где можно поужинать. Муж Толик и подруга Наташа были единственными, кто задержался в ее жизни надолго. Но Толика из этого короткого списка можно уже вычеркнуть.

Если Анин первый брак был похож на неудачный анекдот, то второй претендовал на звание затянувшейся сентиментальной мелодрамы.

Позавчерашний визит Толика сыграл роль катализатора в долгом процессе накопления брезгливости. В день своего тридцатилетия Аня выгнала мужа навсегда, в том числе — и из своего сердца. А также навсегда избавилась от матримониальных иллюзий. На работе ей хорошо с коллегами, в кафе — с подругой Натальей, а дома — одной. И незачем нарушать это равновесие. Следующие тридцать лет жизни можно наконец посвятить себе.

Дождь стучал по жестяной крыше, за окном в саду деревья шумели ветвями. Где-то недалеко лаяла собака, звенел велосипедный звонок. В двух-трех километрах прошла электричка, пронзительно и тоскливо сигналя. Хлопнула форточка, потянуло теплой сырой землей, прелыми листьями. Запах небольшой уютной могилы.

Аня открыла глаза.

Незнакомые стены из светлой вагонки, запах свежего дерева, лампочка без абажура слегка раскачивается на сквозняке. Никакой мебели, кроме стула, на спинке которого висят Анины светлые чулки и абрикосовая блузка. И кровати, на которой лежит сама Аня.

На полу среди смятых пустых пачек из-под сигарет и шоколадных оберток валялось Анино белое пальто.

«Где я? — Аня отбросила одеяло и спустила ноги на прохладный дощатый пол. — И почему я здесь?»

— Внимание, — услышала она, и дверь в комнату распахнулась. — Идет кофе в постель.

В проеме стоял худенький светловолосый парень лет двадцати пяти, не больше, и держал поднос с дымящимся кофейником и тарелкой, полной яблок.

— Что произошло? — Аня поправила растрепанные волосы. — Я ничего не помню.

— Я Женя, фотохудожник. Мы познакомились с тобой вчера на вечеринке у Наташи. Ты помнишь, что у тебя есть подруга Наташа?

Аня немного расслабилась:

— Ох, как же это хорошо. А я было испугалась, что замужем, живу в деревне, но ничего этого не помню. Представляешь?

Она чувствовала определенную неловкость, потому что действительно не помнила, как попала сюда. И что могло произойти ночью? Что связывает ее теперь с едва знакомым человеком?

— А я не спал всю ночь, — понял ее замешательство Женя. — Печатал снимки. Хочешь посмотреть?

— Да, конечно. Но сначала кофе, если можно.

— Ох, извини, сейчас. Сливки, сахар?

— Нет, черный, пожалуйста.

— Ну и отлично, потому что сливок и сахара, откровенно говоря, нет. — Женя налил кофе Ане и себе в разнокалиберные чашки. — Яблоки мытые.

Аня впилась зубами в свежий, отдающий медом плод и почувствовала себя гораздо лучше. Значит, она так перебрала вчера, что согласилась ехать с этим юнцом к нему на дачу. Очень разумно. Поступок, достойный настоящей деловой женщины.

Аня тихо улыбалась самой себе. Какой-то непредсказуемый ветер, неудержимый поток занес ее сюда, в незнакомый, полный новых запахов и звуков мир.

— Как же я здесь оказалась? — пробормотала она себе под нос.

— Ты сама попросила увезти тебя куда-нибудь в дальние страны. — Женя придерживался своей забавной манеры разговаривать в нос, которая очень смешила Аню. Все, что он говорил, звучало как пародия.

— И насколько эти страны дальние?

— Часа полтора быстрой езды. Не беспокойся, я отвезу тебя домой, как только ты пожелаешь.

— Ладно. Вымыться здесь можно?

— Конечно, — засуетился Женя, — есть душ, но придется подождать, пока я нагрею воду.

Допив кофе, Аня спустилась на первый этаж просторного деревянного дома и через террасу прошла в небольшую душевую, где обнаружила коллекцию шампуней, бальзамов и гелей, пестрые махровые простыни и розового резинового утенка величиной с настоящего раскормленного гуся, каких держат в сетке на весу ради их разбухшей печени.

Ане забавно было представить, как взрослый мальчик Женя плещется под душем и играет с утенком.

Аня попыталась запереться в душевой, но у нее ничего не вышло.

— Здесь нет замка, — крикнула она в глубину дома.

Женя появился откуда-то из подвала:

— Чего ты боишься? Я художник. И потом, обнаженной я тебя уже видел. Я ведь фотографировал тебя вчера. Не помнишь?

— Что-о? — У Ани перехватило дыхание. Она наморщила лоб. Нет, она не помнила. — Ты воспользовался чужой беспомощностью, негодный мальчишка? — За иронией Аня пыталась скрыть стыд.

— Но я только выполнял твои желания. Тебе не стоит пить, если ты теряешь память.

— Ты прав, художник. Думаю, ты что-то мне подсыпал в бокал с шампанским. Чтобы заманить меня сюда. Полагаю, я должна была вчера чудовищно выглядеть.

— Ты выглядела так, как мне подходит, — успокоил ее Женя и удалился.

Аня прикрыла дверь душевой и повернула один из кранов. Смесителя не было, поэтому ей ничего не оставалось, как принять контрастный душ. Говорят, это полезно для нервной системы.

События прошедшего вечера весьма озадачили Аню. Действительно, алкоголь, или накопившаяся усталость, или мрачные посетители ее аптеки, или просто судьба сыграли с ней странную шутку. Она оказалась в незнакомом месте, с чужим человеком, и при этом ей не хотелось ничего предпринимать. Оставить все как есть. Довериться судьбе. Словно что-то парализовало ее волю.

Душ взбодрил Аню. Она вытерлась насухо и решила посмотреть, что будет дальше. Посмотреть хотя бы, как она получилась на вчерашних снимках.

Аня едва узнала себя на еще непросохших черно-белых фотографиях. Первое, что бросилось ей в глаза, — руки и ноги, скрученные толстой веревкой, неестественные позы модели и бессмысленный взгляд расширенных глаз. Даже не глаз, а темных провалов. Контуры тела размыты, словно снимали в движении. Лица почти не видно за спутанными волосами, но кажется, что черты его искажены ужасом.

— Это что? — произнесла она дрожащим от ярости голосом. — Ты связывал меня.

— Но ты сама попросила. Притащила веревку из сада. Было очень весело. Ты хохотала без умолку.

— А потом?

— А потом начала икать, извини. Я уложил тебя в постель.

Аня отложила снимки.

Все новые и новые сюрпризы поджидали ее. «Это происходит не со мной», — попробовала она уговорить себя, но безуспешно. Кровоподтеки на руках она обнаружила еще в душе, но не придала этому значения. Теперь объяснение нашлось. Может быть, она сходит с ума?

— И что ты собираешься делать с этими снимками?

— Пристрою в какой-нибудь иллюстрированный журнал. Если ты не возражаешь, конечно. Не надо думать, что для меня гонорар важнее самой работы.

Аня отвернулась и произнесла усталым голосом:

— Мне все равно.

Ей было неуютно во влажной простыне, и Женя отыскал для нее старые, но чистые малиновые вельветовые джинсы и толстый пушистый свитер цвета небесной лазури с рыжим кенгуру, вышитым на груди. Джинсы сидели на Ане в обтяжку. Желтый кенгуру улыбался беззубым ртом.

Одежда наводила на мысли об ушедшем лете. О лете, в которое Аня разрывалась между растрепанными нервами Толика, ремонтом в квартире и аптекой. Это лето пахло не морем и цветами, как положено, а перегаром, клеем для обоев и лекарствами, лекарствами…

Аня вспомнила, как Женя шептал ей о полупрозрачных развевающихся одеждах, и обрадовалась — что-то она все-таки помнит из вчерашнего праздника.

Дождь кончился, и выглянуло ослепительное солнце. Несмотря на первый календарный день ноября, воздух был теплым. Тучи рассеялись.

В саду Аня разыскала старый продавленный шезлонг и села, запрокинув лицо вверх, ловя слабые лучи остывающего осеннего солнца.

Главное, думала Аня, не дать себя уговорить, что ее поступок — это безумие. Она побудет здесь, пока мальчишка не прогонит ее, подышит, погуляет, и все вернется на свои места. Говорила ей Наташка: «Возьми летом отпуск, пока ум за разум не начал заходить».

Женя притащил ей большую картонную папку со своими работами, а сам снова пропал где-то в подвале, сообщив, что у него полно работы.

Аня развернула папку и принялась разглядывать ее содержимое.

Это были завораживающие картинки в духе графики Бердслея — тонкие линии, четкие границы между светом и тенью, изысканные в своей изможденности тела, не разобрать — мужские или женские. Разные, но у всех на лицах одна и та же печать — какая-то предсмертная мука.

Где, интересно, Женя подыскивает своих моделей? И что говорит им, чтобы вызвать наружу накопленное в каждом человеке страдание? Может быть, глубоко в его подвале скрыта комната Синей Бороды, где он мучает свои жертвы, чтобы фотографии получились такими, как «ему подходит».

Аня захлопнула картонную папку и аккуратным бантиком завязала на ней шелковые тесемки. «Тоже мне, певец любви и смерти».

Солнце, багровые листья яблонь, сочная зелень хвои начинающегося сразу за домом леса — все яркие краски реальности быстро разогнали сумрачную черно-белую тоску фотоснимков. Такого теплого конца октября и начала ноября на Аниной памяти еще не было. Каприз погоды наводил на мысли о надвигающейся всемирной катастрофе, приближающейся к Земле комете, Третьей мировой войне и тому подобных несчастных случаях. Аня не заметила, как задремала.

Ночь потянулась за днем, а за ночью — еще один день. Погода не менялась.

Аня вспоминала про город, аптеку, пустую квартиру, бывшего мужа со все большим равнодушием. Она вставала все позже и ложилась все раньше. Ей ничего не снилось. Есть не хотелось.

Женя изводил метры пленки и шлепал свои снимки. Аня замечала, что черты лица ее на фотографиях становятся все тоньше, словно она таяла, изменялась, принимая неведомые, пока еще идеальные формы. Интерес Жени к ее персоне больше никак не проявлялся.

Аня не смогла бы объяснить, что побудило ее однажды утром проснуться до рассвета, надеть свою одежду и заглянуть в подвал, где располагалась лаборатория.

Жени нигде не было, на дверях лаборатории была приколота записка: «Буду вечером».

Аня выбралась в сад и замерла пораженная. Багровые листья дружно упали с яблонь и лежали серой трухой, покрытой инеем. Холодный злой ветер копался в этих мусорных кучах. Голые черные ветки расчертили опустившееся за ночь свинцовое небо.

Третью мировую войну удалось отсрочить, комета прошла мимо. Наступила ранняя зима.

Некоторое время Аня слонялась в одиночестве по пустой даче. Ей не сиделось и не лежалось. Заняться было нечем, поговорить не с кем. Она завернулась в плед и все равно мерзла.

Отсутствие Жени или внезапное наступление зимы — не важно, по какой именно из этих причин Аня сбросила с себя дремоту и апатию, разыскала в большой картонной коробке свои негативы, снимки, бросила все это в печку. Тлеющие угли с жадностью приняли новую пищу.

Как только пленки и снимки занялись огнем, Аня отряхнула свое пальто, завязала пояс потуже и выбралась за ворота дачи.

— Как мне пройти на станцию? — спросила она у сгорбленной старухи в неуместном для наступившей зимы цветастом платьице с коротким рукавом, надетом поверх заношенного свитера. К подолу платья пристали комья сухого рыжего репейника, но старуха не замечала их. Она была занята тем, что выгоняла из лесу черную без единого пятнышка козу с помощью длинной хворостины. Вид у козы был измученный и чем-то неуловимо напоминал Жениных моделей.

Старуха встала на месте как вкопанная, молча разглядывая Аню и не замечая, что коза бросилась со всех ног назад в лес.

Аня пошла куда глаза глядят и, как ни странно, через двадцать минут оказалась на маленькой железнодорожной станции.

Из-за поворота выскочила электричка и со скрежетом начала тормозить. Уже в электричке Аня выяснила, что сейчас не утро, а наоборот — вечер.

Толик был из тех мужчин, которые нравятся всем и с первого взгляда. Невысокого роста, чуть ниже Ани, но крепкий. Танцующая забавная походка. Густые темно-русые волосы, всегда пушистые, будто их растрепал ветер. Большие блестящие глаза. Застенчивая улыбка, не сходящая с уст. Короче, олененок Бэмби, беспроигрышный вариант.

Толик ходил как кот, которого сильно дернули за хвост, — мягко подергивая задними лапами.

Когда Аня с Толиком прогуливались — в воскресный день по парку или в субботний за покупками, Аня немного отставала и наблюдала за Толиком со спины. Походка Толика веселила ее, и она улыбалась, прикрывая рот ладонью.

Однажды Толик поймал ее за такой улыбкой, мгновенно понял, чем она вызвана, и лицо его потемнело от ярости и обиды.

Немного позже Аня узнала причину странной танцующей походки Толика — травма позвоночника во время аварии на соревнованиях.

Она перестала смеяться над Толиком, и с тех пор ее не оставляло чувство вины. Иногда приглушенное, а иногда мучительно явное, так что Ане хотелось застонать, чтобы избавиться от него. В конце концов, это не она была тем разукрашенным рекламными объявлениями щитом перед зрительскими трибунами, в который на полной скорости врезался Толик, потеряв навсегда возможность стать чемпионом.

Аня познакомилась с Толиком, когда гостила на даче у Наташи и ее мужа Алика, несколько располневшего и начавшего лысеть к тридцати годам синхронного переводчика, обладателя неподражаемого обаяния. Голос Алика был знаком половине любителей пиратского видео в стране.

Теплый летний день, свежесть с ручья, шашлыки, белое венгерское вино… Толик был другом детства Алика и пользовался правом появляться в его жизни без предупреждения. И в тот день он выбрался из камышовых зарослей так же внезапно, как молодой фавн.

— Знакомься, Аня, знакомься, — засмеялся Алик громким и довольным смехом. — Ты все в облаках витаешь, сейчас Толик тебя развлечет.

Была откупорена еще одна бутылка.

Аня не отрывала глаз от вновь пришедшего и ей хотелось протянуть руку, чтобы вытащить зеленый листок, запутавшийся в волосах Толика. Невероятно, но ей хотелось позаботиться о нем.

Взглянув мельком на Наташу, Аня удивилась — та хмурила брови.

— Что, красавица, не рада? — поинтересовался Толик, налегая на вино.

— Стихийное бедствие. Кто же ему обрадуется?

— Наташа, — подшучивал Алик, — сколько мы с тобой живем, Толик в любой момент имеет право порадовать меня своим приходом. Мы ведь договаривались.

— Что-то не помню я никакого Толика во времена, когда ты за мной ухаживал.

— А разве я за тобой ухаживал? — веселился Алик.

— А зачем же ты на мне женился? — Наташа едва сдерживала улыбку, продолжая хмуриться для порядка.

— Это просто. Смотрю, женщина страдает, и думаю — осчастливлю хоть кого-нибудь в жизни.

Эту забавную песенку двух любящих супругов Аня знала наизусть, но благодаря новому участнику в ней появились неожиданные нюансы.

— А ты бы, интересно, женился на мне? — обратилась Наташа к Толику.

— Ни за что, — ответил Толик.

— Это почему же? — возмутился Алик.

— Наташа слишком умна и властна. А я свободолюбив.

— Какой двусмысленный комплимент, — сердиться Наташа больше не могла.

Аня видела, что эти трое вели свою партию как по нотам. Она вмешалась неожиданно для самой себя.

— А на мне вы бы женились? — Она посмотрела Толику в глаза.

Он замолчал, наморщил лоб. Все затаили дыхание. На дереве, в тени которого происходил пикник, завела свою скрипучую брачную песнь цикада. Аня закинула голову, и солнечный свет ударил ей в глаза, ослепил. Цикада заходилась прямо над Аней.

Когда раздался взрыв всеобщего хохота, Аня поняла, что прослушала ответ. Это ее нисколько не опечалило. Все было так хорошо в тот день, что Аня могла назвать себя счастливицей.

Через три или четыре дня Аня с Толиком подали заявление в загс.

На их свадьбе подруга Наташа хмурилась, но молчала. Влиять на кого-то в момент принятия решения было не в ее правилах.

Телефонный справочник «Желтые страницы», который хранился в прихожей на тумбочке под телефоном, оказался прошлогодним. Но раздел «Детективные агентства» там все равно имелся.

Аня провела пальцем по странице вниз. «Актеон. Слежка, розыск пропавших», — читала она и попутно вспоминала сведения, почерпнутые из детских книжек: Актеон — страстный охотник. Антей — неуязвимый великан. Что за странное пристрастие к древнегреческой мифологии? «Аргос. Охрана физических лиц, сопровождение грузов». Аргос — неусыпный страж. Вот это уже ближе к Аниным заботам. Аякс — кажется, это воин времен Троянской войны. Кто же такой Алад?

По странной логике Аня решила звонить именно сюда, в агентство «Алад», а что означало это слово, она даже представить себе не могла.

Она воткнула провод назад в розетку и набрала номер. На том конце трубку сняли мгновенно.

— Я не уверена, что обращаюсь по адресу, — выпалила Аня, — мне необходимо с кем-то посоветоваться…

Ее перебил автоответчик, который приглашал заходить в любое удобное для звонившего время. Агентство, как выяснилось, находилось недалеко от Аниной аптеки.

Боясь, что она передумает, что решимость ее иссякнет, Аня бросилась в душ. Немного прозрачного с травяным запахом геля на мочалку, шампунь для нормальных волос, бальзам для тела.

Она так спешила, что не пожалела волосы — включила фен на полную мощность. В этой спешке было что-то истерическое. Немного свежего грима на лицо. Тщательно расчесанные волосы рассыпаны по плечам — необходимо собрать их в аккуратный пучок. Платье длиной чуть выше колена, цвета спелой сливы на маленьких пуговках впереди. Главное — не забыть ключи от машины.

Аня собралась необыкновенно быстро и уже через сорок пять минут находилась на полпути к агентству со странным названием «Алад».

Секретарь, а может, охранник, внушительной комплекции молодой человек на входе, попросил Аню присесть и подождать минутку. Полистать журналы. При желании — выпить кофе. От кофе она отказалась.

На маленьком столике в холле лежала стопка «Вашего телохранителя», «Мира оружия» и подобных изданий в глянцевых обложках, которые Ане даже в руки брать не хотелось. Она обратила внимание, что все журналы были потрепанные, зачитанные.

«Должно быть, агентство процветает, — решила Аня, — здесь бывает много клиентов». Присмотревшись, она поняла, что журналы позапрошлогодние. Здесь же стояла стерильной чистоты пепельница.

Напротив немного протертого, но мягкого рыжего кожаного кресла, в которое опустилась Аня, она увидела свое отражение. Светлые волосы выбились из пучка и растрепались романтическими прядями. Голубые глаза излучали отчаянную решимость. Лицо порозовело.

Она замечала, что похудела и побледнела в последнее время. Но сейчас выглядела просто отлично. Перемены всегда сказывались на ней благотворно.

Молодой человек, встретивший Аню, вышел из холла в одну из дверей. Но Аню не покидало чувство, что она в холле не одна.

Аня задрала голову и увидела свое искаженное отражение в стеклянном зеркальном шаре, украшавшем потолок вместо люстры. Освещался холл маленькими боковыми светильниками, вмонтированными в стены.

Одна из дверей открылась, и кто-то невидимый пригласил Аню проходить. Она поправила воротник блузки, в волнении облизала губы и вошла в комнату.

— Извините, что заставил вас ждать, но мне нужно было закончить телефонный разговор, — вежливо произнес хозяин кабинета и обворожительно улыбнулся.

Лицо его показалось Ане знакомым. Аккуратно зачесанные назад темные, почти черные прямые волосы, прямой нос с легкой горбинкой, сливочной белизны кожа, едва заметная ямочка на гладко выбритом подбородке. Уверенный и располагающий взгляд зеленых с медовым отливом глаз. Мягкие и точные жесты. Белоснежный воротничок дорогой рубашки и безукоризненно сидящий костюм из мягкой светлой шерсти. Он словно сошел с телеэкрана и улыбался Ане с видом человека, который хочет ее осчастливить. В руках преуспевающий детектив вертел авторучку, и если бы Аня присмотрелась, это наверняка оказался бы «паркер» из самых дорогих моделей.

Аня села напротив него и улыбнулась в ответ:

— Не знаю, покажется ли вам серьезной моя проблема…

— Он вам муж или любовник? — перебил Аню красавчик, не сводя с нее зелено-медовых глаз. Во взгляде читалась едва заметная ирония.

Аня опешила:

— Вы о ком?

Сыщик откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и вздохнул:

— Тот человек, за которым я буду следить.

— Почему? — продолжала недоумевать Аня.

— Потому что он вам изменяет.

— О нет. — Аня рассмеялась. — Мне никто не изменяет. Мой муж погиб.

— Простите, — смутился сыщик и вернулся в прежнюю рабочую позу, положив ручку на стол. — Я, должно быть, ошибся. Вы совсем не похожи на обманутую жену, как я сразу вас не разглядел! Простите еще раз. Возможно, вам покажется это странным, но женщины ни за чем другим к нам не обращаются.

— Да нет, ничего. — Аню развеселила эта маленькая сценка посрамления самоуверенного красавца. Хотя отчасти он был прав — Аня успела, пусть на короткий срок, почувствовать себя обманутой женой после признаний Ларисы. Но сейчас это было уже неактуально.

— Хотите кофе или чаю? — Сыщик пытался загладить свой промах. — Меня зовут Виктор.

— Если можно, воды, — попросила Аня. Она не знала, поможет ей Виктор в ее неприятностях или нет, но он определенно начинал ей нравиться. Человек, который способен признать свою ошибку, всегда симпатичен. Это значит, он в состоянии двигаться дальше. С ним можно иметь дело.

— Так что у вас за проблема?

Аня сделала несколько маленьких глотков.

— Как я уже сказала, мой муж погиб. Он погиб около двух недель назад в автокатастрофе.

Лицо Виктора сделалось серьезным и внимательным.

— В милиции мне сказали, что это был несчастный случай, — продолжила Аня. — А несколько дней спустя мне начали звонить по телефону и угрожать. Они звонят каждый день и говорят, что это я виновата в смерти мужа.

— Вас пытаются шантажировать? — осторожно спросил Виктор.

— Да нечем меня шантажировать. Признаюсь вам сразу, что я не убивала мужа.

— Приятно это услышать. Голос по телефону мужской или женский?

— Кажется, мужской. Но я не уверена. Говорят почти что шепотом. Это изводит меня. Мне и так пришлось не весело. Но надо жить дальше. У меня есть работа, друзья. Но в голову ничего не идет, кроме этих звонков.

— Я понимаю. Что за отношения у вас были с мужем? Не обижайтесь, если вопрос покажется вам бестактным, потому что иначе мне трудно будет помочь вам.

— Да в том-то и дело, что в последнее время и не было никаких отношений. Я даже не знаю толком, где он жил. Ко мне приходил за деньгами.

— И вы давали?

— Это тот самый бестактный вопрос, о котором вы предупреждали? — Аня усмехнулась. — Да, давала. Что мне оставалось делать? Если он не получал их, то не отставал, мог явиться ко мне на работу. Но это была мелочь. Он и не просил больше, чем на бутылку-другую.

— Если я правильно понимаю, причиной вашей размолвки был алкоголь?

— Не только, но и алкоголь в том числе. Мне сказали в милиции, что в тот день он сел за руль нетрезвым. А еще сказали, что у них нет целой армии, чтобы охранять каждую мнительную аптекаршу в городе.

— Аптекарша — это вы? — уточнил сыщик.

— Да, у меня собственная аптека.

— Понятно. — Виктор молча размышлял некоторое время, а затем попросил: — Теперь вспомните, пожалуйста, поточнее, что именно они говорят вам по телефону.

— Почему «они»? — переспросила Аня.

— Вы сами сказали «они».

— Должно быть, я оговорилась. Что это я виновата. Что смерть ждет меня повсюду. И как я буду защищаться. В общем, бред какой-то.

— Подумайте, были ли у вашего мужа враги. Или у вас. Не напоминает ли вам этот голос о чем-то. Может быть, вы кого-то подозреваете?

Аня замялась.

— Может быть, вы кого-то подозреваете? — повторил вопрос Виктор, но Аня отрицательно помотала головой. Виктор протянул Ане листок бумаги и ручку: — Запишите мне свой адрес. Я приеду с аппаратурой. Мы запишем звонящего на магнитофон, попробуем определить номер и найти этого хулигана. Все это несложно, если вы были достаточно откровенны со мной. А когда мы найдем его, я попробую его уговорить оставить вас в покое.

— Как?

— Эту заботу предоставьте мне. — Виктор многообещающе улыбнулся.

Пока Аня писала адрес, Виктор смотрел на нее выжидательно, как будто она могла что-то добавить к уже сказанному.

И был прав в своих ожиданиях. Но они не оправдались, потому что Ане не хотелось оказаться подозрительным посмешищем в глазах такого неуязвимого красавца сыщика, и она не торопилась пересказывать ему всю свою жизнь.

Когда Аня покинула контору детективного агентства, на улице уже смеркалось. Ей нужно было успеть прогулять Близнецов, а потом бежать в аптеку.

Ане приснился сон — человечество гибнет в с результате глобальной катастрофы. Это мог быть гигантский метеорит с Марса, нападение армии пришельцев — все что угодно. Во сне для Ани это не было важно.

Причиной катастрофы мог стать — первое, что приходит на ум — взрыв Александровской атомной станции, тем более что источник всеобщей гибели находился как раз в Александрово. Оттуда, как от неведомой чумы, жители Земли разбегались во все стороны, уезжали прочь на грузовиках, электричках, велосипедах, уходили быстрым шагом, с мешками и чемоданами. И оттуда, из Александрово, дул во все стороны холодный плотный ветер, подталкивая беглецов в спину.

Чемоданы у всех были старыми, картонными — времен последней мировой войны.

Одной Ане надо было в сторону, противоположную движению всего человечества, навстречу этому едва позволяющему отрывать ноги от земли ветру. Ей надо было повидать родителей. Узнать, как у них дела.

Ветер, беженцы, их чемоданы и локти не пускали Аню, но она упорно прорывала сопротивление. Она одна знала, что бегство бесполезно, что их жизнь обречена. Как и ее собственная. Но ей непременно нужно было навестить родителей. Иначе все вокруг обернется к Ане в сто раз худшей своей стороной.

Хотя куда уж хуже? История нелогичная, как это всегда бывает в снах. Сны о внезапно наступившем конце времен, о Страшном Суде порой снились Ане. Такие сны снятся всем — кому чаще, кому реже. Аня проснулась от сильного сердцебиения. Щеки ее были мокрыми.

Похожий сон может присниться любому, но мало кто будет так напуган, что начнет действовать в первую секунду после пробуждения. Аня и сама раньше думала, что не принадлежит к этому меньшинству.

Пасмурный рассвет застал Аню на пятидесятом километре Симферопольского шоссе. Она не смогла заснуть снова — неотвязное чувство тревоги не позволяло ей отключить сознание, а воображение в союзе с памятью рисовали ужасные картины всеобщего панического бегства, как только она закрывала глаза. Но сегодня Аня выспалась. Теперь ей необходимо было повидать родителей.

В семь утра Аня села в машину и, выехав за город, двинулась в сторону Александрово. Она не стала звонить родителям, предупреждать о своем приезде, чтобы не будить их слишком рано.

Александрово — небольшой городок на пятнадцать тысяч жителей в ста двадцати километрах к югу от Москвы. Город будущего, город-мечта, который строился вокруг первой атомной электростанции — для людей, обслуживающих электростанцию.

Анины родители перебрались в Александрово из Москвы еще в восемьдесят седьмом году, в разгар кампании против атомных электростанций, спровоцированной взрывом реактора в Чернобыле. Тогда люди уезжали из Александрово целыми семьями, бросали работу, жилье, напуганные газетными разоблачениями, в страхе за детей.

Отец Ани, ныне инженер-атомщик на пенсии, в свое время участвовал в разработке проекта Александровской станции и был в ней уверен, как в самом себе.

Отец говорил тогда:

— Здесь тихо, свежий воздух, зелень. Рядом лес. Мы будем жить в городе, который я сам построил, если он больше никому не нужен.

Аня понимала, что отговаривать отца бесполезно, но сама не поехала с ними. Она училась тогда на втором курсе университета.

В половине девятого Аня свернула с шоссе на местную дорогу. Слева от нее тянулся густой непролазный сосновый лес, справа — бескрайнее заснеженное поле. Снег сливался вдалеке с небом, границу между ними различить было невозможно. Снег и небо были одного, серого цвета.

Если убийце ничего не стоило достать ее мужа, думала Аня, нервно сжимая руль, и смерть мужа ничего не изменила в его планах, почему бы теперь убийце не испытать Аню на прочность, используя ее родителей.

Вдоль леса потянулась частая цепочка фонарей, которые горели, несмотря на то, что уже рассвело. Круги электрического света яичной желтизны плавали в сыром воздухе. В Александрово электричество не экономили, и Аня поняла, что город уже близко.

Из глубины леса вынырнул городской автобус и остановился у обочины. Человек пятьдесят пассажиров вышли из него и побрели в сторону неразличимой линии горизонта. Аня знала, что где-то там и находится атомная электростанция, а пассажиры — ее работники.

Сосны поредели, и Аня, как всегда, неожиданно для себя оказалась в центре городка, на площади Курчатова. Обогнула памятник мирному атому посреди площади, оставила справа от себя однотипные двухэтажные здания магазинов «Все для дома», «Сладкоежка», «Мужские сорочки».

Манекены в витрине «Мужских сорочек» стояли в одних сорочках — Аня впервые обратила на это внимание, и ей стало не по себе. Розовые пластиковые неживые колени манекенов полыхнули отраженным светом, когда Аня скользнула по ним фарами.

Город выглядел пустым, в спешке брошенным жителями. Ничего, кроме яичного света фонарей, не свидетельствовало о том, что в городе живут люди. Аня знала, что все — на атомной электростанции.

Она выключила фары, свернула на улицу Кюри, переехала по каменному мостику через взявшуюся непрочным льдом речку Александровку и затормозила у невысокого одноэтажного коттеджа под черепичной крышей.

У Ани отлегло от сердца, когда она увидела отца, который стоял во дворе, прижимая одной рукой красный пластмассовый таз к животу, а другой рукой пытаясь развешивать мокрые простыни.

Мама стояла на пороге, стягивая на груди концы шерстяной шали, и контролировала ситуацию:

— Прошу тебя, на четыре прищепки, а не на три.

Аня улыбнулась про себя и вышла из машины. Отец обернулся, услышав хлопок дверцы и чуть не выпустил мокрое белье из рук.

Аня бросилась к нему, распахнув калитку, и подхватила таз с простынями.

— Мама, вернись в дом, ты простудишься!

— Анечка! — обрадовалась мама. — Я же говорила, сначала белье, потом завтрак.

Через открытую форточку Аня слышала, как мама в кухне ставит чайник, достает тарелки. Теперь они могут позавтракать вместе.

— Что это вы — вдвоем стирали всю ночь? — спросила Аня у отца.

Тот хмыкнул, бросил короткий взгляд в сторону открытой форточки, но ничего не ответил.

— Ну как у вас дела? — задала Аня обычный вопрос.

— Все хорошо, — услышала она обычный ответ. — А у тебя как?

У отца всегда было все более или менее хорошо, как это часто бывает с хорошим человеком.

— Хорошо все, — ответила Аня.

Она забрасывала край мокрой простыни на веревку, а отец насаживал сверху прищепки. Анины руки быстро замерзли и онемели на ветру, но и таз с мокрым бельем почти опустел. Она готова была всю жизнь провести с мокрыми руками на морозе, лишь бы услышать от отца этот почти ничего не означающий ответ: «Все хорошо».

— Выглядишь, как загнанная лошадь, — сказал отец, не глядя на Аню. — Надеюсь, ты не собираешься уезжать сегодня? Погуляешь по лесу, отдохнешь.

— Работа, — пожала плечами Аня.

Отец пристально посмотрел на нее.

Она знала, что он сейчас думает и о ее работе, и об истории с Толиком, и о неустроенной личной жизни. Она никогда не могла убедить отца в том, что семейное счастье — не единственный вид счастья на земле, что одной ей лучше, спокойнее. Может быть, потому, что ее отцу исключительно повезло в семейной жизни.

Отец взял пустой таз, и они вошли в дом.

В доме пахло свежесваренным какао и пончиками. Мама ждала их в кухне, сидя за столом перед расставленными приборами.

Аня почувствовала, что проголодалась.

За завтраком они разговаривали о погоде, о соседях родителей, которые держат в доме петуха, начинающего петь в три часа утра. О том, что на Марсе, оказывается, миллионы лет назад была жизнь. О всякой ерунде, но эти разговоры были для Ани дороже многого на свете.

— Как прошла встреча выпускников? — спросила мама неожиданно.

— Каких выпускников? — удивилась Аня.

— Университетских. Неужели ты не ходила на нее?

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Куда я должна была пойти?

Мама бросила на отца немного растерянный взгляд.

— Твои однокурсники с факультета собираются раз в год, в последнее воскресенье октября. Ты никогда нам не говорила об этом.

— Потому что я сама не имею об этом понятия. И вообще терпеть не могу эти встречи выпускников — твоя соседка по парте все время списывает у тебя, а через пять лет одалживает у подружки бриллианты и пыжится в них, сидя за столиком в дешевом кафе, стараясь убедить тебя, насколько большего она в жизни достигла.

На лице отца появилось заинтересованное выражение, в уголках рта затаилась ироническая улыбка.

Мама принялась собирать посуду со стола.

— Посиди, мама. Я сама попозже вымою. С чего ты взяла, что я пойду на встречу выпускников? И откуда вообще ты об этих встречах знаешь?

Мама вернулась за стол.

— На этот раз они готовили для тебя специальный сюрприз. У тебя ведь совсем нет теперь друзей — ничего, кроме работы.

— У меня есть ты и отец. — Аня накрыла своей ладонью мамину сухую прохладную руку. — И о каком сюрпризе ты говоришь?

— Твой однокурсник, организатор встречи, приезжал сюда к нам, смотрел альбомы с твоими детскими фотографиями. Расспрашивал о студенческих увлечениях. Хотел знать, чем тебя по-настоящему можно удивить.

— Однокурсник? — Аня изумленно посмотрела на маму, потом на отца. — Кто это был? Как его зовут?

— Петр Иванов, — уверенно ответила мама. — Вы учились с ним в одной группе по английскому языку. Высокий такой, веселый. Сказал нам, что ты была в группе самой лучшей студенткой.

— Чем еще можно купить родителей, кроме как похвалой их детям, — ухмыльнулся отец.

В глазах его Аня увидела предчувствие, что история с однокурсником не так проста, как кажется на первый взгляд. Но у нее и у самой появилось такое предчувствие.

— Я не помню никакого Петра Иванова, — сказала Аня, разыскивая в памяти это имя и не находя его там.

— Неужели не помнишь? — улыбался отец, а взгляд его говорил: «Знаем мы этих однокурсников».

— А что за фотографии ты ему показывала? — спросила Аня у мамы. — Вот так любой проходимец может прийти к вам в дом, представившись моим однокурсником или сослуживцем, и будет разглядывать меня голую, затравленным взглядом смотрящую сквозь прутья решетки.

— Какой решетки? Тебе же там не больше полугола, Аня, — всплеснула мама руками.

Когда мама вышла из кухни, отец рассмеялся.

— Расскажи мне о нем, — попросил он.

— Я не знаю никакого Иванова! Вы что, разыгрываете меня?

— Не хочешь — не рассказывай, — отец спрятал улыбку в глубине глаз.

— Как он выглядел? — спросила Аня.

— Высокий такой… — повторила мама, возвращаясь в кухню с тяжелым альбомом для фотографий.

— Веселый, — добавила Аня и вздохнула. Какой еще вечер выпускников?

Мама положила альбом на стол и открыла его. На первой же странице Аня увидела свадебную фотографию родителей и пустое место прямо под ней. Место, которое всегда занимал тот самый снимок Ани в пятимесячном возрасте, где она испуганно глядит в объектив фотоаппарата сквозь прутья детской кроватки.

— А где же фотография? — смущенно сказала мама и перевернула страницу, затем другую. Почти на каждой странице один из снимков был вырван — остались только пятна старого клея на уголках.

Аня помнила последовательность фотоснимков почти наизусть.

Здесь не хватает фотографии, где она в тесных туфлях с растрепанным букетом астр шагает в первый класс. Туфли жмут, и она болезненно сморщилась. Там вырвана фотография, где она впервые заняла первое место на соревнованиях. Она помнит, как вспышка тогда ослепила ее, она покачнулась на пьедестале и чуть не рухнула с высоты первого места.

— Странно, — произнесла мама растерянно и посмотрела на Аню, словно ожидая от нее объяснений, которых та дать не могла. — Если бы он попросил, я бы сама выбрала для него фотографии.

— Почему ты не позвонила мне и не спросила, можно ли этого Иванова пускать в дом?

Мама перевела беспомощный взгляд на отца, потом снова взглянула на Аню.

— Но ведь он сказал, что это будет сюрприз. Просил ни за что не говорить тебе.

У Ани сжалось сердце. Что она делает со своими родителями? Зачем она так переполошила маму? Нужно было сразу притвориться, что она припоминает и Петра Иванова, и встречу выпускников. Она не имеет права расспрашивать у мамы подробности внешности самозванца.

— Ладно, не будем расстраиваться. Я разыщу кого-нибудь из наших, кто был на этой вечеринке, и верну фотографии. Все будет хорошо. Что тут у нас с посудой?

Аня встала и принялась складывать в раковину тарелки, чашки.

Она понимала, что разыскивать ей некого. Исключая Наталью, она не поддерживала связей с бывшими однокурсниками с тех пор, как получила на руки диплом и значок выпускника университета. Но ей необходимо было успокоить маму, сгладить насмешливую подозрительность отца.

Отец догадывался, что неведомый Ане высокий и веселый Петр Иванов не имеет отношения к ее студенческому прошлому. Отец полагал, что это Анин поклонник. Но сама Аня понятия не имела, кто он такой на самом деле. И какое отношение к мифическому Петру Иванову могут иметь все остальные ее неприятности. Аня боялась, что самое прямое.

А что, если она ошибается? Ее бывшие однокурсники решили встретиться спустя много лет, арендовать кафе, выпить, потанцевать. Похвастаться взятыми у подруги на один вечер драгоценностями. Наклеить на лист ватмана детские фотографии друг друга, подписать их дурацкими самодельными стишками и потом с хмельных глаз попытаться угадать, кто есть кто. Такая самодельная газета всегда является частью обязательной программы встреч выпускников. Может быть, зря она испугалась и встревожила маму?

Она позвонит Наташе и попробует что-нибудь узнать завтра же.

Ночь Виктор провел у Ани в квартире. Она постелила ему на диване в гостиной.

На утро Виктор отправился в редакцию журнала «Искусство для искусства» — его адрес и выходные данные были указаны мелким шрифтом на обратной стороне Аниной изуродованной фотографии.

Ане не стала его отговаривать. Пока Виктор узнает в редакции, кто бы мог запечатать в конверт картинку, она увидится с этим человеком сама. Ей хотелось съездить на дачу к великому художнику одной.

В сердце ее бушевала ярость. Как посмел этот мальчишка направлять ей подобные послания? Да что он воображает о себе — великий художник!

Аня позвонила Наташе и поинтересовалась, как идут дела. Дела, по словам подруги, шли отлично. Алик изучает проспекты туристических агентств.

— Как мне разыскать твоего приятеля Женю?

— Какого Женю? — Наташа отвечала откуда-то из-за облаков.

— Фотохудожника.

— Ах, этого Женю. Постой, так он же сам тебя разыскивал. Сказал, что ты что-то у него забыла. Ну да, с неделю назад он позвонил и потребовал твой адрес.

— И ты дала?

— Зачем это? Домашнего не дала. Но он так настаивал, что я упомянула о твоей аптеке. А он разве к тебе не заезжал?

— Мне ничего не передавали.

— Странно, очень-очень странно, — произнесла Наташа мечтательным голосом.

— Наташа, дорогая моя. Я очень рада, что дела у тебя идут отлично. А вот у меня не очень. Поэтому, пожалуйста, спустись на минутку ко мне на землю и скажи, где я могу найти Женю.

— А при чем здесь этот Женя?

— Где он?

— И ты мне ничего не расскажешь? — в голосе Наташи послышалась детская обида.

— Нет, — отрезала Аня.

— Вообще-то у меня есть его телефон. Можешь записать. Но работает он обычно на даче. Адрес ты знаешь. — Наташа обиделась.

Записав телефон, Аня с досадой повесила трубку. На примере Наташи она имела возможность лишний раз убедиться, как счастье оглупляет людей.

По означенному номеру Ане вкрадчивым и нежным голосом Жени пропел автоответчик:

— Привет, крошка. Подойти никак не могу, у меня полно работы. Если тебе не с кем поболтать, дождись длинного гудка.

Аня еще раз хлопнула трубкой по корпусу телефонного аппарата. Тот жалобно звякнул. Сначала Наташино праздное любопытство, потом механическая фамильярность автоответчика вывели Аню из себя.

Из дому она выбралась во второй половине дня. Езда по мокрой дороге заставила ее успокоиться и сосредоточиться. Она не могла не признать, что Женя имел все основания отомстить ей — ведь она сожгла его негативы, его работы. Между прочим, если она их сожгла, откуда же взялась эта фотография?

Когда Аня въехала на территорию небольшого дачного поселка, повалили хлопья снега. Ее ветровое стекло мгновенно залепило, дворники почти не справлялись с мокрыми белыми комьями. Аня сбавила скорость и до боли в глазах всматривалась в снежную пелену. Впору было пожалеть о своей горячности. Лучше бы ей сидеть дома, в тепле и попытаться простить Женину мальчишескую выходку.

В окнах домов, мимо которых она проезжала, свет не горел. Ни одной живой души по дороге ей не встретилось. Аня ощутила себя затерянной среди снежной бури.

Точно так же никаких признаков жизни не было заметно в деревянном доме, где она провела последнюю солнечную неделю осени. Где она словно впала в странную дремоту и где у нее появилось впечатление, что крови в ее теле все меньше и меньше.

Аня остановилась у калитки. Та была распахнута и скрипела на ветру.

Ане стало не по себе. Когда цель ее была уже почти достигнута, ей внезапно расхотелось пожинать плоды своих усилий.

Ну что такое она может сказать Жене, чтобы это его поразило? Кажется, внешний мир совсем не заботит его, проявления реальности — только материал для его черно-белых картинок. Тем более что сделанного не воротишь. Фотография напечатана, а глупую выходку с проколотыми глазами можно простить. И потом, разве она сама нисколько не виновата? Пора научиться нести ответственность за собственные поступки.

Аня шагнула за калитку во двор. Снег проваливался у нее под ногами, налипал на подошвы сапог. Ветер беспрестанно менял направление, снег валил как из ведра, падал Ане на лицо, забивался под воротник пальто.

То, что в окнах дома света нет, еще ничего не значит. Женя скорее всего в лаборатории, среди своих проявителей и закрепителей. У него же полно работы.

На стук никто не ответил. Из лаборатории стука скорее всего не слышно.

Аня отворила дверь и вошла в дом. Из-под двери лаборатории, куда вела крутая лестница вниз, видна была красная полоска света.

Еще не успев как следует испугаться при мысли, что осталась совершенно одна в безлюдном заснеженном дачном поселке, Аня вздохнула с облегчением при виде этого признака жизни.

— Женя! — позвала она, но никто не откликнулся. Ей не хотелось врываться в лабораторию без предупреждения, гнев ее сменился смущением.

Она постучала в дверь. За ней стояла тишина.

Может быть, Женя заснул, подумала Аня.

Спал он или нет, но ей ничего другого не оставалось делать, как войти в маленькую подвальную комнату, заполненную пленками, химикатами и прочими аксессуарами быта фотохудожника.

Резкий запах фиксажа ударил Ане в ноздри. В комнате царил беспорядок. Ванночки с растворами были опрокинуты, повсюду растеклись лужи.

Под беспорядочно сваленными в кучу фотографиями, скорчившись в неестественной из-за связанных рук позе, лежал Женя. Голова его была запрокинута, волосы падали на лицо. В безжизненных глазах отражался свет красной лампы. Великий художник был отчетливо мертв.

Машинально Аня попыталась разыскать пульс на хрупком запястье. Кожа была теплой, но пульс не прощупывался. Аня потрогала фотопленку, прикрепленную к веревке для просушки. Она была еще влажной.

На мгновение Аня потеряла ориентацию. Если пленка еще не высохла, значит, она разминулась с убийцей в несколько минут. А что, если убийца все еще в доме?

Аня задержала дыхание и прислушалась. В доме стояла гробовая тишина.

«В контейнере для мусора появилось еще кое-что, — понеслись Анины мысли со скоростью снежного вихря, — новые поступления. Сначала муж, теперь фотограф». Чего этот маньяк добивается от нее?

«Маньяк» — вот она и сказала это слово. А «маньяк» в первую очередь означает длинный список жертв. Кто следующий?

Снаружи громко хлопнула на ветру калитка.

Чувства внезапно вернулись к Ане, и с ними пришел страх, животный ужас перед покойником, принявшим насильственную смерть, перед пустым чужим домом, глухим темным поселком, перед миром, который оказался заснеженной пустыней.

Аня схватилась обеими руками за шею — воздух отказывался проходить в горло. Она застонала, делая усилия, чтобы вдохнуть. На полу стоял стакан с водой, не допитой покойником наполовину. Аня нагнулась, подхватила стакан и вылила воду в горло. По вкусу жидкость была похожа на выпустившую газ минералку. Легкие заработали. Еще минуту Аня пыталась отдышаться, делая судорожные вдохи. Сердце пульсировало на кончиках пальцев рук.

Она выбежала на улицу. Снегопад прекратился так же неожиданно, как и начался. В глаза светила луна. Аня бросилась к машине.

Ключ никак не желал попадать в нужное отверстие, мотор упрямо не заводился. Аня почувствовала, что продрогла, пальцы ее озябли от холода. Но главное — ужас сковывал ее движения.

Она пыталась завести машину и спиной чувствовала — что-то темное, необъяснимое надвигается на нее. Главное — не оглядываться, говорила она себе, пока не потеряла смысл этих слов.

Она стукнула в отчаянии по рулю, и одинокий тоскливый рев клаксона огласил пустынные, залитые светом луны окрестности. Двигателю словно этого и надо было, он завелся с пол-оборота, все в машине ожило, загудело и завибрировало, и Аня рванула с места. Страх покинул ее, вместо него пришло осознание дела, которое нужно сделать — исчезнуть из этого места.

Дорога назад была тяжелее и опаснее из-за снежных заносов. Пока Аня выбиралась из поселка, ни одна машина не попалась ей навстречу и ни одна не обогнала.

Спустя десять минут после выезда с проселочной дороги на шоссе в зеркале заднего вида блеснули фары следующей за Аней машины. Машина быстро приближалась, но сигналов на обгон не подавала.

— Это еще кто такой? — спросила Аня вслух саму себя.

Не снижая скорости, она перебралась ближе к обочине, чтобы уступить дорогу бесстрашному водителю, который гнал по снегу со скоростью, превышающей Анину раза в полтора.

— Да обгоняй ты на здоровье!

Бесстрашный рванул вперед, поравнялся с Аней, и в ту же секунду Анину машину тряхнуло от сильного удара. Затем еще от одного.

Никаких панических мыслей вроде «что он делает!» не посетило Аню. Она четко поняла, что ее пытаются столкнуть с дороги.

Шоссе было по-прежнему пустынным. Сквозь замерзшее боковое стекло Аня не могла ничего разглядеть, кроме темного силуэта, зловещей тени. Руль рвало из ее рук.

Не отрывая взгляда от дороги, Аня увеличила скорость. Если она рухнет сейчас в кювет, машину будет вертеть не меньше километра. Может быть, у нее и есть шансы выжить в этом случае, но подсчитывать их Ане не хотелось.

Стрелка спидометра, подрожав на ста двадцати, отправилась дальше, к ста сорока. Сердце Ани восторженно замирало, когда колеса отрывало от скользкой дороги и машина неслась по воздуху, словно собираясь взлететь.

Сняв правую руку с руля, Аня включила радио и поискала что-нибудь бодрящее. Американская группа «Дорз» — «Давай, детка, зажги во мне огонь!». Аня принялась подпевать во все горло. Безудержное веселье захлестнуло ее. Она твердо знала, что победит в этой гонке, придет к финишу первой. Вот она несется на крыльях своего отчаянного бесстрашия, несется, не разбирая дороги, и весь мир стелется ей под колеса. Собственно, для того он и создан.

Дорога изменилась, начала забирать круто вверх, прямо в небеса, закручиваться свитком. В безумном упоении Аня неслась прямо в центр этого свитка, где ее разорвет на множество ликующих частей.

Удары прекратились. В зеркало заднего вида Аня заметила, как замелькали в беспорядочном вращении фары преследовавшей ее машины, потом машина плюхнулась на спину и беспомощно замерла, словно большой железный жук.

— Да! — выкрикнула Аня. — Получай!

Она с визгом затормозила и вышла из машины. Медленно, на цыпочках, зажимая рот, чтобы не рассмеяться, она подкралась к перевернутому железному жуку, который все еще перебирал лапками.

Боковое стекло со стороны пассажира пересекала трещина. Аня ударила по трещине ногой, и стекло, не рассыпаясь, провалилось в салон. Она заглянула внутрь.

Лицо водителя было облеплено маской. Приглядевшись, Аня поняла, что это завязанная на затылке узлом майка, какие носят подростки, с портретом Джима Моррисона. Вместо глаз у портрета были дыры, сквозь которые Аня увидела зажмуренные от боли глаза водителя.

— Ну что, детка? Что ты мне на это скажешь? — тихо спросила Аня. — «Угощай или напугаю»? Ты перепутал дату, дружок. Хэллоуин был месяц назад.

Ткань импровизированной маски быстро напитывалась черной кровью. Водитель слабо застонал. Вслед за его стоном Аня услышала сирену приближающегося автомобиля Государственной автоинспекции. Аня попятилась к своей машине.

«Он, наверное, решил, что это будет веселая предновогодняя шутка», — подумала Аня со смешанным чувством удовлетворения и досады. Если, конечно, не догонял ее от самого Жениного дома. Если он не тот человек, который побывал в доме сразу перед Аней. А если так, то у Ани есть все основания принять на себя обязанности духа мести.

Аня не заметила, как преодолела расстояние до дома. Она выбралась из машины и весело хлопнула дверцей. На дверцах, на крыле, на всей левой поверхности машины не было ни одной вмятины. Аня отошла подальше, пытаясь разыскать повреждения при помощи слабого света уличного фонаря. Потом провела рукой. Поверхность была абсолютно гладкой. Обошла автомобиль кругом и вернулась к исходной позиции. Машина была как новенькая. Аня заперла дверцу.

Уличный фонарь погас.

Одновременно кто-то словно нажал на кнопку выключателя внутри Ани. Улыбка сползла с ее лица. Коленки ослабели. Липкая рука страха принялась медленно и с наслаждением перебирать Анины внутренности.

Она огляделась. Из темных окон за ней следили тысячи глаз.

Аня бросилась домой. Ее охватила такая паника, будто она узрела самого бога Пана.

Из дома она анонимно сообщила по телефону о дорожно-транспортном происшествии на Дмитровском шоссе и перевела дух. Только что Аню чуть было не отправили следом за Женей туда же, куда Орфей спускался за Эвридикой. Ее хотели убить.

Ане необходимо придерживаться этой версии хотя бы для себя, иначе она сойдет с ума.

А отсутствие следов покушения на ее собственной машине как-нибудь само объяснится. Она просто не разглядела их от ужаса. Завтра навестит автосервис.

Ей нужно было срочно связаться с Виктором. Только он один мог теперь привести ее в чувство, вернуть ощущение реальности.

Набирая номер Виктора и стараясь не прислушиваться к собственным чувствам, Аня несколько раз ошиблась, какой-то мужик ей нахамил, но нахамил интеллигентно, обращаясь к ней «любезная».

Наконец она услышала знакомый спокойный голос.

— Добрый вечер. Как поживаете? А я как раз собирался вам звонить, — сообщил Виктор. — Я побывал в очень любопытном месте, в журнале, который издают настоящие художники. Хотите расскажу?

— Приезжайте, пожалуйста.

— У вас измученный голос, — встревожился Виктор. — Что-нибудь случилось?

— Да. Я жду вас, — выдохнула Аня. «Вы нужны мне», — хотелось ей сказать.

— Буду минут через пятнадцать.

Аню знобило. Чтобы согреться, она натянула на себя два теплых свитера и сверху укрылась толстым пледом, но это не помогло.

Виктор приехал раньше, чем обещал. Он взглянул на свою клиентку пристальным взглядом:

— Вы заболели?

— Нет. То есть да.

Аню трясло как в лихорадке.

— Вы на себя не похожи. Я думаю, вам надо лечь. Где у вас градусник?

Аня видела, что Виктор растерян и не знает, как ему следует себя вести. Лечить клиента, поить его горячим чаем с малиной, изучать показания градусника — разве это не превышение служебных полномочий? Но Ане было все равно. Пусть выкручивается как хочет.

С градусником под мышкой и чашкой горячего чая в руках Аня слушала его отчет об утренней работе.

Аня проснулась от запаха свежего кофе с гвоздикой, от тихого звона фарфора в кухне, от ощущения чужого присутствия в ее квартире.

В первую секунду она испугалась. В следующую — обрадовалась. Виктор, уверенный в себе и в том, что все загадки в этом мире поддаются расследованию, красавец Виктор, звезда телепередачи «Несчастный случай», остался ночевать у Ани в гостиной, как и в прошлую ночь.

Не потому, что этой ночью Ане что-то реально угрожало. А потому, что она вернулась неизвестно откуда напуганной, бледной, дрожащей. Потому что у нее поднялась температура и ее некому отпоить горячим чаем с молоком. Аня осталась довольна собой.

В окно бил яркий солнечный свет, за окном пели какие-то веселые зимние птицы, домашний запах отличного кофе плыл по квартире, и этот кофе Аня при желании могла получить в постель.

Все было хорошо и со вкусом продумано в этом гармоничном мире.

Один только фотохудожник Женя лежал сейчас в уродливой птичьей позе, со связанными руками, под грудой фотобумаги, в пустом доме, в заснеженном дачном поселке — в контейнере для мусора.

На душе стало тоскливо и гулко, как в пустом цинковом ведре. Что за странный тошнотворный сон ей приснился нынче ночью?

Аня пошевелила правой ступней. Неужели это она вчера выбила ногой стекло чужого автомобиля?

У Ани даже зубы заныли от тоски. Придется все рассказать Виктору. И самое неприятное, придется признаться, что присланная ей открытка в конверте из плотной коричневой бумаги — не просто вырванная страница из журнала. На фотографии изображена она сама.

Если не изучать фотографию детально, то понять это невозможно. Свет и тень падают так, что лица на фотографии не разобрать. Глаз на лице нет. Но это не отменяет того факта, что на фотографии изображена сама Аня. От стыда у нее мурашки забегали по спине.

В дверь спальни постучали.

— Входите, — сказала Аня, и Виктор внес горячий кофейник.

Был он свежим, бодрым и полным сил, и вообще Ане казалось, что выглядит Виктор все привлекательнее и привлекательнее — как распускающийся цветок мухоловки. Его работа, возня с клиенткой, даже такой сумасбродной, как Аня, прибавляли ему жизни.

Пока Аня делала маленькие глотки горячего напитка, она раздумывала, с чего бы начать. Но Виктор завел этот разговор первым.

— Аня, — спросил он, — вы по-прежнему хотите узнать, кто послал вам страницу, вырванную из журнала? Или вы все-таки полагаете, что кроме Евгения Рыкова это сделать было некому?

— Да, — выдохнула Аня.

— Вы думали, что я смогу убедиться в этом методом исключения, хотя сами подозревали фотографа и раньше.

— Это так. — Аня отвечала, не поднимая глаз от чашки с кофе. У нее появилось предчувствие, что ее сейчас будут отчитывать как провинившегося ребенка. И предчувствие оправдало себя.

— Вы же взрослый человек, — произнес Виктор назидательным тоном. — У вас ответственная работа, определенное положение в обществе. Как вы могли согласиться на такую съемку? Что вас заставило?

Аня вяло улыбнулась:

— Не разговаривайте со мной голосом господина Матросова, а то у меня кровь стынет в жилах.

Но Виктор ждал от нее ответа.

— Как давно вы узнали меня на этом снимке? — спросила она, чтобы оттянуть время.

— Как только получил в руки экземпляр секретарши Ирочки в редакции и рассмотрел страницу целой, неповрежденной. Меня не могло не интересовать, почему именно эту страницу прислали вам. Вы согласны?

— Конечно. Я должна была догадаться. Я как раз собиралась вам все рассказать вчера, но заснула.

— Не пытайтесь обманывать меня. Иначе наша с вами совместная деятельность лишается всякого смысла.

— Вы правы.

Аня рассказала Виктору, как познакомилась с Женей и очутилась у него на даче. Как, пока Женя был рядом, ее словно парализовало. Она выполняла все его желания и теряла с каждым днем представление о реальности, о своей собственной жизни. Женя лишил ее воли. В этом смысле он был настоящий художник.

— Вы читали что-нибудь о верованиях диких африканских племен? Они не позволяют себя фотографировать или изображать в любой форме, потому что изображение, копия отнимает у них часть их собственной жизни.

— Но вы-то не дикая африканка.

— И это очень жалко и скучно. Я и поехала-то на эту дачу в поисках приключений, чтобы развеять однообразие моей жизни.

— Значит, дело происходило на даче. Он работает на даче.

— Да.

— Постойте, я знаю, откуда вы вчера вернулись так поздно. Вы были уверены, что снимок вам прислал ваш знакомый, Евгений Рыков. И сломя голову помчались к нему на дачу выяснить отношения.

— Не сердитесь на меня, Виктор. Мне так не хотелось посвящать вас в эту дачную историю, неужели непонятно почему? Снимок послал Женя, обидевшись, что я устроила пожар в его лаборатории. Вышло очень глупо, потому что я сожгла какие-то другие пленки. Мои фотографии все равно всплыли. Я наказана, вы сами это видите.

Сказать о том, что Женя мертв, у Ани никак не поворачивался язык.

— Не все так просто, Анна. Когда вы вчера рассказывали мою же собственную историю с походом в редакцию и в мэрию, вы угадали почти все. Угадали даже про пожилую секретаршу, в которой проснулся материнский инстинкт. Но в одной детали вы ошиблись. Нужной нам страницы не хватает в экземпляре Василия Петровича Матросова. В коричневом конверте из плотной бумаги Матросов прислал вам свое очередное приглашение на ужин.

— Подождите, — перебила Аня, — но ведь секретарша сказала, что Матросов не прикасался к журналу.

Виктор уставился на Аню во все глаза. Казалось, он ушам своим не верит.

— Аня, да ведь это по вашей версии Матросов к журналу не прикасался.

— Ах, да. — Аня почувствовала, что краснеет.

— Пластиковый пакет, в который запечатывают номер для чиновника, был разорван. Задняя обложка вырвана с мясом. Хотите приложить вашу фотографию к экземпляру Матросова? Она вырвана именно из него.

— Не понимаю, зачем ему это понадобилось.

— Стареющие чиновники перед увольнением на пенсию могут оказаться такими авантюристами. Сам факт издания «Искусства для искусства» говорит о многом. И вообще, я встречал эксцентричных стариков чаще, чем молодых людей. Старикам терять уже почти нечего. Я однажды разыскивал по поручению одного клиента его несовершеннолетнюю дочь. Вы знаете, что такое сквот?

— Это по-английски? Кажется, это значит «поселяться», «заселять».

— Вот именно. Дом, выселенный под снос или капитальный ремонт, не сразу отключают от воды и электричества. И ремонтировать начинают тоже далеко не сразу. Такой пустой дом может пару лет простоять без дела. Просторные комнаты с высокими потолками и широкими окнами как нельзя лучше подходят для художественной мастерской. Никаких родственников или соседей, никакой платы за коммунальные услуги. Дом занимают, как правило, художники, музыканты, устраивают там свои выставки, вечеринки. Да и просто живут, старую и самую необходимую мебель всегда можно найти, побродив по дому. Кто захочет привести на новую квартиру старых коммунальных тараканов?

— И милицию эти сквоты не беспокоят?

— С милицией можно договориться, если речь не идет о торговле наркотиками или о чем-то похожем. Гораздо больше проблем бывает с фирмой, которая взялась ремонтировать дом. Торговцы недвижимостью в конце концов и разгоняют сквот, не пренебрегая в случае необходимости даже самыми рискованными методами. Так вот, в одном таком очаровательном сквоте я и нашел девочку в голубых клубах марихуанового дыма. Самое удивительное, что я там видел — это восьмидесятилетняя глуховатая старуха в белой балетной пачке, этакий умирающий лебедь. Старуха имела здесь собственную квартиру и не желала выселяться. Она рисовала и танцевала не менее охотно, чем молодые незаконные обитатели дома, и выглядела по-настоящему счастливой. Риэлтеры к ней на поклон каждый день ходили, но ничего не помогало. Я не удивлюсь, если ремонт там до сих пор не начался.

— Вот как, восьмидесятилетняя глухая старуха, — протянула Аня. Смутная догадка, мимолетное воспоминание проскользнуло у нее в мозгу и исчезло, растворилось без следа. — И что же нам теперь делать?

— Ничего особенного. Просто смириться с последствиями всего, что вы сами натворили.

— Так, значит, астарол здесь ни при чем?

— Астарол? — Виктор наморщил лоб, пытаясь вспомнить, о каком астароле речь.

— Лекарство от страха. — Аня не ожидала такой забывчивости от детектива. Он все еще сомневается, принимать ли ее всерьез. Он по-прежнему относится к ней, как к обманутой жене.

В Ане вновь проснулась бессильная обида.

— Ах, лекарство. Вот именно. Картинка из журнала — такая же злая шутка, как и звонки подружки вашего мужа, Ларисы. Как и ночной визит к вам мелкого грабителя Прохорова. Три этих события ничего не связывает, кроме того, что объект шуток один и тот же — вы.

— Я… — повторила Аня.

— Скажу вам еще одну вещь голосом, как вы выражаетесь, Василия Петровича. До определенного момента мы можем совершать самые дикие и невероятные с точки зрения здравого смысла поступки. И они безнаказанно сходят нам с рук. А потом вдруг словно вино из бокала переливается и течет через край. Даже невинная на первый взгляд шалость наказывается самым роковым образом, вызывает лавину неприятностей, вино заливает стол, обрушивается на пол и водопадом смывает тебя самого в пропасть. Универсальный закон причинноследственной связи. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, пожалуй. — Аня была подавлена.

— Извините меня за эту громоздкую метафору с бокалом вина. Я знаю, о чем говорю. Случаи из моей практики позволяли мне много раз убеждаться, что я прав, — причина настойчиво тянет за собой упирающееся следствие, и наоборот. Подумайте об этом как-нибудь.

— Значит, вы полагаете, причина кроется во мне самой, в моем отношении к тому, что происходит. А если я подумаю и переменю отношение, мои неприятности кончатся, — сказала Аня, а про себя подумала: «В психоаналитики я тебя не нанимала, красавчик».

— Скорее всего. Хотите, я поставлю вам возле кровати кофейник? Мне надо идти.

— Вы уже уходите? — Аня собралась с духом. — Не хочу я никакого кофе. Не спешите, у меня для вас приготовлен еще один сюрприз.

Виктор обернулся и посмотрел на нее взглядом терпеливого родителя.

«На что это ты намекаешь? Может быть, ты еще думаешь, что я сама проделываю все эти штуки с фотографиями и скалолазами, чтобы привязать тебя к себе? Это ты называешь дикими сумасбродными поступками? Ничего, самоуверенный красавчик, сейчас я расстрою твое педагогическое настроение. Будешь знать, как поучать беспомощную женщину, попавшую в переплет», — со странным злорадством успела подумать Аня, а вслух выпалила:

— Вы не спросили меня, виделась ли я с фотографом, разговаривала ли с ним.

— А зачем? И так все ясно.

— Боюсь, что не все так ясно.

Виктор посмотрел на Аню долгим взглядом. Аня заговорила быстро, чтобы наконец отделаться от своей тайны, перевалить часть тяжести на Виктора и заставить его поверить в то, что она про себя назвала «контейнером для мусора».

— Когда я приехала на дачу, свет горел только в лаборатории. На стук никто не отзывался, и я вошла туда сама. Фотограф мертв. Возможно, его до сих пор не нашли, потому что поселок совершенно пуст, я не видела там ни одной живой души.

Виктор замер на месте от неожиданности.

— И вы молчали до сих пор?

— А вы не спрашивали. Пленки, которые висели для просушки, были еще влажными.

И Аня рассказала Виктору все, что приключилось с ней вчера.

— И вы трогали пленки голыми руками?

— А что? — не поняла Аня сарказма Виктора.

— Вы что-нибудь слышали об отпечатках пальцев? — Виктор снова сел на стул рядом с постелью своей беспечной не по возрасту клиентки.

— Да ладно вам с вашими формальностями. Они же не могут меня арестовать по подозрению в убийстве. Им просто в голову не придет. Никто, кроме моей подруги Наташи, не знает, что мы были знакомы с Женей.

— А фотографии?

— Ой, про них я и не подумала. Но с другой стороны — фотографий там миллион, я одна из множества, кого он фотографировал.

— Когда вы жили на даче, кто-нибудь приезжал к фотографу и мог вас увидеть.

— Никто не приезжал. А я не выходила за пределы сада. Сад за высоким дощатым забором. Снаружи видны только конек крыши и верхушки яблонь.

— И никто из местных вас не видел?

— Никто. Кроме старухи с козлом.

— С каким еще козлом?

— С черным. — Аня сохраняла невозмутимость, хотя в глубине ее души началось какое-то волнение.

Стараясь заглушить беспокойство, Аня разглаживала складки на цветном одеяле, которым укрывалась, чтобы выровнять рисунок и заставить маленьких красных жирафов мчаться по песчаной пустыне стройными рядами. Но складки возвращались на свое прежнее место, жирафы сбивались с пути и путались среди барханов.

— Вот видите, Аня, вас видели сразу двое. А вы говорите, никто.

— Вы еще шутите, — собралась было обидеться Аня, но передумала, потому что новый вопрос отвлек ее. — Как бы там ни было, почему должны подозревать именно меня?

— Попытаюсь вам объяснить, насколько безрассудный поступок вы совершили. Вы говорите, что, когда вышли из дома, снегопад прекратился.

— Да.

— Это значит, что на снегу остались следы вашей машины и ваших ног.

Аня вспомнила, как в ночь пропажи одного из Наташиных сеттеров она вышла на улицу и увидела белую, абсолютно гладкую поверхность только что выпавшего снега. А затем четкие следы лап Братца.

— Но я то все равно не убивала фотографа, они не могут заподозрить меня, — уже не так уверенно возразила она. Упрямые жирафы на цветном одеяле начали злить ее, и Аня бросила их на произвол судьбы.

— Вы были на месте преступления и не сообщили об убийстве в милицию. Это самая подозрительная оплошность из всех, которые вы совершили вчера, начиная с самой поездки в одиночку на эту злосчастную дачу. Для милиции это будет аргумент номер один, а уж свежие отпечатки пальцев на пленке — просто новогодний подарок.

— Что же мне теперь делать, как вы думаете? — задала Аня свой любимый вопрос. «Реплика сезона», — подумала она про себя.

— Теперь, дорогая моя, если вы хотите выпутаться, будете во всем слушать меня. И ни шагу без моего ведома. Вы согласны?

Аня молчала и думала. Хотя думать особенно было не о чем. Оставалось вцепиться в руку Виктора как утопающий и надеяться, что он ее вытащит.

— Вы, должно быть, очень испугались вчера там, на даче? — расценив молчание Ани как согласие, Виктор сменил энергичный тон на участливый.

— Вы же не хотите, чтобы я вам сейчас рассказывала, как у меня дрожали коленки, струился холодный пот по спине и пропал дар речи? — съязвила Аня.

Виктор хмыкнул и снова встал.

— Вы куда? — спросила Аня.

— Дайте мне адрес, по которому вы вчера ездили. Мне нужно разведать, как обстоят дела на данный момент. Если тело еще не обнаружено, я вызову милицию.

— А как вы объясните свою причастность к этому делу? — спросила Аня на прощание.

— Пусть вас это не беспокоит.

И Виктор исчез, захлопнув за собой дверь.

Виктор без затруднений нашел загородный дом, в котором накануне побывала его клиентка, по одной простой примете — отпечатки ее шипованной резины оказались одной из двух пар отпечатков автомобильных колес во всем пустом, брошенном на зиму поселке. И оба этих следа вели к даче убитого фотографа.

Анина машина остановилась прямо у калитки, а ее коллега по страсти путешествовать на автомобиле по заснеженной сельской местности проехал метров на сто вперед. В снежной буре Аня могла не разглядеть эту вторую машину, а когда буря утихла и она в панике выскочила из дому, ей было не до чужих машин.

«Так поступают все женщины, мог бы подумать Виктор, — комментировала Аня про себя его отчет о поездке. — Нет чтобы разглядеть номер или, того лучше, вытащить водителя из машины, скрутить его и отвезти в милицию…»

Однако Виктор и виду не подавал, что думает так, — приехавший на этой машине чуть раньше Ани не обязательно должен быть убийцей.

Хотя человек в окровавленной маске, который преследовал Аню, пока его машина не перевернулась на скользкой дороге, подходил на эту роль по всем параметрам. Со стороны убийцы было бы разумно избавиться от свидетеля. Со стороны торговцев астаролом — запугать Аню до полусмерти. И водителю в маске это чуть было не удалось.

Стройную картину Аниных подозрений портила одна деталь — даже при ярком дневном свете дня она не обнаружила на своей машине ни малейших следов соприкосновения с чужой машиной. Оставалось только отнести это на счет мистики. И счет этот день ото дня рос.

Виктор и Аня достигли высоких чугунных ворот, отделяющих Александровский сад от Красной площади, и повернули обратно. День выдался сырой и теплый, снег на глазах превращался под ногами прохожих в грязное месиво. Аня сама предложила прогулку, а теперь придерживала воротник мехового пальто, чтобы не дать промозглой сырости пропитать ее всю, вплоть до мозга костей.

Виктор рассказывал, Аня его слушала. Легкий, но холодный ветер синхронно раздувал полы их пальто.

Человеческих следов рядом со вторым автомобилем не было. Его водитель успел сесть в машину до того, как снежная буря прекратилась. Но некоторое время, прежде чем тронуться — предположим, тронуться вслед за Аней, — машина буксовала в снегу.

Никаких других следов, включая милицейские, вокруг дачи фотографа не было. Пройдя через сад и стараясь ступать след в след Ане, Виктор вошел в дом и спустился в подвал, где размешалась лаборатория. Все осталось на тех же местах, как описывала Аня. К телу никто не прикасался. Фотографий никто не разглядывал.

Поверхностный осмотр не позволил Виктору установить причину смерти.

Пленка на прищепке давно высохла. Виктор аккуратно снял ее, свернул и засунул в карман собственного пальто. А это, между прочим, с юридической точки зрения преступление.

Аня умоляюще смотрела на Виктора и не перебивала его ни единым вздохом.

— Знаете, Анна, — говорил Виктор, — я ведь не специалист по розыску убийц. Мое агентство занимается вещами попроще — возвращение украденного, поиск свидетелей несчастного случая, разоблачение шпионажа в пользу фирмы-конкурента, и даже уличение в супружеской неверности. Плюс охрана. Но если клиента все-таки убивают, никому в голову не приходит продолжать сотрудничать с нами. Все отправляются в милицию. Не знаю, добиваются ли они желаемого эффекта, но в этом положении вещей есть какая-то справедливость.

— Вы хотите снова меня отправить к жадному лысому следователю с его допотопным подстаканником? И к его приятелю в мокром пальто?

Виктор раздумывал.

— Маленькая девочка не хочет к злым дяденькам. Удивительно, что дяденьки в мокрых пальто — я имею в виду Лавку — до сих пор не подали о себе вести. Если я начну искать убийцу фотографа…

— Да не нужен мне ваш убийца, — взорвалась Аня, — я, лично я хочу оказаться как можно менее причастной к истории с убийством и прошу вас об этом позаботиться. Пленку с моими отпечатками вы уже украли — отлично. Теперь будете консультировать меня, если вдруг меня все-таки вызовут в милицию. А что вы собираетесь сделать с пленкой? Давайте ее сожжем!

Перед глазами у Ани медленно проявилась фотография — землистой бледности лицо Жени с глазами без зрачков, освещенное марсианским светом красной лампы. А на Марсе, как известно, жизни нет.

Аня передернула плечами и туже стянула у горла воротник.

Мимо них, громко смеясь, прошла компания подростков в спущенных чуть не до колен джинсах. В зубах у каждого зажата сигарета.

— Тетенька, не дадите прикурить? — обратился один из них к Ане, игнорируя «дяденьку».

— Не дам, — ответила Аня.

Подростки заржали хором, как дрессированные цирковые жеребята.

«Веселитесь пока, — неожиданно зло подумала Аня. — Встретимся через годик в моей аптеке».

— Не сердитесь на них. Это всего лишь дети. И не торопитесь с пленкой.

Виктор пристально посмотрел на Аню. Она сжалась под этим взглядом, ожидая неприятностей. И неприятности оказались тут как тут.

— Кража улик — это одно, а их уничтожение — несколько другое. Почему вы так торопитесь избавиться от пленки? Чего вы боитесь?

Аня нахмурилась:

— Неужели непонятно? Я просто боюсь. Я не хочу быть замешанной в убийстве.

— Но вы уже в нем замешаны. Влипли по уши.

— Почему по уши?

Виктор остановился и потопал ногами, чтобы сбить грязный мокрый снег со своих блестящих черных ботинок. Занятие совершенно бесполезное, пока они бродят здесь. Разве могут у такого суперпарня замерзнуть ноги? Он же у нас из стекла и стали.

Несмотря на ветер, Виктор мял свои черные замшевые перчатки в руках и таким образом подтверждал Анины догадки о его неземной неуязвимости. Разговор становился все более серьезным.

— Попробуйте сейчас отвлечься от ваших страхов и пофантазировать вместе со мной. Представьте себе молодую женщину… Ладно, чтобы помочь вашему воображению раскрепоститься, пусть это будет молодой мужчина. В личной жизни у него все рухнуло. Работа настолько ответственна, что граничит с преступлением — в моральном смысле. Распределяя среди населения наркотики, он ходит по краю пропасти. За ним установлена слежка — таковы особенности его профессиональной деятельности. Начальники донимают его непристойными предложениями. Любовница погибшего мужа пытается его отравить. Неприятности сыпятся на него как из рога изобилия.

— Постойте-ка, любовница чьего мужа? Этого воображаемого молодого мужчины? — Аня криво усмехнулась.

— Пусть будет любовник жены, не важно. Для придания остроты нашей истории вообразим, что этот человек не пренебрегает широтой своих профессиональных возможностей и изредка — пусть изредка — дегустирует свой товар.

«Куда это его, интересно, понесло?» — подумала Аня, но промолчала.

— Медленные, но верные изменения в психике нашего гипотетического героя неизбежны. А тут еще его фотография с выколотыми глазами и вульгарной надписью. И человека накрывает волна. Он идет и убивает первого, о ком вспоминает. Первого, кого можно обвинить. И возможно, что многие на месте нашего с вами героя поступили бы так же. Возможно, что и я сам поступил бы на его месте так же.

— Синдром «мусорного контейнера».

— Что? — не понял Виктор.

— Я это называю синдромом «мусорного контейнера». Сначала убивают твою кошку, потом — лучшего друга, далее поджигают дом, в расчете что ты станешь как шелковый — хоть шелковые шнурки из тебя вей. А ты вместо этого идешь и взрываешь весь мир.

— Не вижу связи, — нахмурился Виктор.

— Ерунда. У вас, должно быть, нервы пошаливают. Перчатки мнете, поступили бы так же.

Виктор остановился и повернулся к Ане. Странная горькая улыбка блуждала по его лицу.

— Попробуйте настой валерьяны, — продолжала Аня, пытаясь как можно больше досадить человеку, которого сама же и наняла, — три раза в день по двадцать капель. Главное — пейте регулярно.

Виктор покивал головой.

— Целый детектив вы мне тут сочинили, — произнесла Аня саркастически.

— Вам не понравилось?

— Реализма маловато, а так ничего — увлекательно. Герой — молодой мужчина, мне жаль его. Я бы на его месте обратилась в частное детективное агентство.

— Он так и сделал.

— Нет, Виктор, вы запутались. Он пошел и решил свои проблемы сам. Убил первого, кто пришел ему на память, кого он обвинил в своих несчастьях. А теперь, дорогой Виктор, самое время заподозрить меня в том, что я вас подставляю. Так, кажется, это называется.

Виктор развернулся на сто восемьдесят градусов и с шумом выпустил воздух из легких.

— Анна, вы должны быть готовы к тому, что милиция на моем месте станет фантазировать примерно в том же направлении. Считайте, что наш разговор был генеральной репетицией. Вы очень хорошо держались, твердо. На их месте я бы поверил вам.

— Ну спасибо. — Аня перевела дыхание. Ее заполнило чувство облегчения.

— Я осмотрел вашу машину. На ней ни одной царапины. Значит, не вы подтолкнули ту машину, которая кувыркалась по Дмитровскому шоссе в сторону Москвы. По крайней мере за это я могу быть спокоен.

Аня вспыхнула. Она не ожидала от Виктора такой дотошности.

— Признайтесь, вы очень испугались тогда, на дороге? — спросил Виктор.

Аня покорно кивнула. Испугалась до того, что ей почудилось, будто ее пытаются сбросить в кювет. И от животного ужаса орала песни вместе с радио.

Хотя она отлично помнила, что никакого страха не было — был восторг от скорости, с какой мчался ее автомобиль, и упоение собственным могуществом.

— До того как вызвать милицию, я разыскал в лаборатории фотографа еще две вещицы.

Виктор полез в карман пальто и извлек оттуда ловким движением фокусника нарезанный белый хлеб, запаянный в пластиковый пакет.

— Подержите, — передал он пакет Ане. — Впрочем, это для голубей.

«Какой предусмотрительный», — успела ехидно подумать Аня, разрывая пакет замерзшими пальцами.

Хлеб неожиданно вывалился из пакета и рассыпался белыми ломтиками на грязном снегу. Голуби, почуяв запах еды, стали планировать один за другим к Аниным ногам, урча, как разболтанный мотор старого холодильника.

Аня с оглушенным видом вертела лопнувший пакет в руках. Круг замкнулся, история вернулась к своему началу — все у нее валится из рук. Жизнь ужасна.

Фантастический рассказ Виктора о мужчине, который сорвался с цепи и некоторыми деталями биографии походил на Аню, напомнил ей об одной вещи, которую Виктор либо выпустил, либо не счел нужным обсуждать.

Слежка. Если Матросов понятия не имеет, кто следит за ней, если ее до сих пор не арестовали и если этот человек ведет себя, по мнению Виктора, непрофессионально — значит, следят не милиция и не прочие органы охраны правопорядка. Ни одной машины, кроме той, что перевернулась в снегу, она на заснеженной дороге не видела и была уверена в своей правоте на сто процентов.

Что, если водитель преследовавшей ее машины и следящий за ней человек — одно и то же лицо? Но тогда почему он появился у дома Жени раньше Ани? Он предполагал, что она там появится? Но это безумие какое-то. Никто не знал и не мог знать.

Разве что Наташа. Но позволить себе впутывать в круг подозрений еще и Наташу означает обзавестись манией преследования.

Одно и то же лицо. Лицо, которое не может одновременно оказаться в двух местах. Значит, это лицо — частное, инициативы его частные, и действует оно из личных побуждений. Тюбик из-под астарола намекает, что лицом этим был тот самый «Максим Горький» с накладными усами.

Но зачем ему понадобилось убивать фотографа? А что, если Женя сам принимал наркотики из ее аптеки?

Нет, этого никак не может быть. Где бы фотограф их раздобыл?

Аня не так уж хорошо знала психологию наркоманов, но предполагала, что делиться своей дозой, добытой к тому же посредством регистрации в милиции, — это выходит за пределы любого альтруизма.

Но он мог купить их.

Аня терялась в догадках. Предмет, который Виктор выложил перед Аней как козырную карту — коробка из-под морфина с печатью ее собственной аптеки, — этот предмет неумолимо привязывал к убийству Аню, указывал на нее, свидетельствовал против нее.

Виктор прав, она увязла в этом убийстве по уши. Жизнь ужасна.

Когда Аня вошла в аптеку, на посту охраны никого не было. Анатолий Георгиевич и Митя отсутствовали оба. Кто хочешь заходи…

На стуле Анатолия Георгиевича страницами вниз лежала развернутая книга. Название ее пряталось под газетной оберткой.

— А где Митя? — спросила Аня у Даши. Маша обслуживала клиента — двухметрового чернокожего в приспущенных джинсах, клетчатой куртке, из которой Маше вышло бы полдюжины курточек, и в капюшоне, надвинутом на глаза.

«Ничего себе, — подумала Аня, рассматривая эту удивительную картину. — Прямо как в Южном Бронксе».

— Митя вернется через минуту, — объяснила Даша. — Пошел за гамбургерами.

Аня вернулась к стулу Анатолия Георгиевича и еще раз посмотрела на развернутую книгу. Она лежала здесь, словно ее хозяин выглянул вместе с Митей на минутку за — как там их — гамбургерами. Газета, скрывающая название, была старой, пожелтевшей и обтрепанной на уголках. Аня наклонилась над книгой, пытаясь разглядеть дату. 1992 год.

Анатолий Георгиевич читал эту книгу не в первый раз. Или вообще не читал никакой другой.

Она подняла книгу со стула и обернулась к девочкам. Чернокожий наркоман налетел на Аню и принялся извиняться, глотая гласные:

— Извнте пожалста.

По лицу его, коричневому, как тропическая ночь, гуляла умильная улыбка. «Мавр сделал свое дело…», раздобыл свою дозу и теперь может уйти. Скоро ее аптека станет точкой на карте наркотуризма наряду с каким-нибудь «кофейным магазином» в Амстердаме, где продают марихуану всем желающим, или курильней опиума в Гонконге.

Аня кивнула, потирая ушибленное плечо. Парень вышел за дверь и быстро растворился в темноте позднего декабрьского вечера.

«Как быстрорастворимый кофе», — подумала Аня, но собственная шутка не развеселила ее.

— И у него тоже справка из милиции? — спросила она у девочек.

— Да, все в порядке, — ответила Маша и хихикнула. Вот кому было весело.

«Это все ушибленное плечо», — разозлилась Аня на собственную раздражительность и сразу же забыла о Маше.

С чужой книжкой в руке она прошла в кабинет. Сняла меховое пальто и переобулась. Села за стол и положила перед собой книжку.

От книги шел запах — острый запах лекарств, болезни, смерти. Впрочем, все они здесь пропахли этим делом.

Книга была брошюрой в газетной обложке, которую хозяин уже приклеил однажды скотчем. Аня сняла с обложки газету так осторожно, словно разворачивала преподнесенное ей обручальное кольцо на глазах у Взволнованного жениха.

Раймонд Моуди. «Жизнь после смерти», — гласило название. Оно ровным счетом ничего не говорило Ане. Она принялась листать книжку.

«Я чувствовал себя великолепно. Ничего, кроме безмятежности, спокойствия, легкости…»

«Я ощущал лишь теплоту и невероятное спокойствие…»

«Со всех сторон к месту аварии спешили люди… они попросту проходили сквозь меня!»

Это была книга о современном американском опыте умирания. Собеседники автора покидали тело в момент клинической смерти и по возвращении делились впечатлениями.

Их впечатления показались Ане до предела наивными. Умерший непременно встречал «светящееся существо», которое принимал за ангела. «Светящееся существо» могло развлекать и веселить его. Оно даже не было лишено чувства юмора. Оно было «забавным». Забавным, как кролик Багз Банни или дятел Вуди.

Автор был почему-то уверен, что все то ангел, что выглядит как ангел. Автор вместе со своими собеседниками считал, что «сатана» приказывает своим слугам следовать исключительно путем ненависти и разрушения.

Но автор выпустил из виду людей психически нездоровых, сумасшедших, маньяков, которые убивали всегда и единственно во имя «блага». И это в Америке, где серийные убийцы скоро начнут учитываться статистикой как новая социальная прослойка.

Все герои книги прямиком попадали в то место, которое они называли «раем» — и это был какой-то курорт счастья, комфортабельный отель наслаждения, зеленый лужок с удобной ямой для барбекю. Никакого суда или мытарств, тем более никакого ада.

Аня боялась, что те, кто видел после клинической смерти что-то мрачное и омерзительное, были настолько испуганы, что моментально позабыли свой опыт, вытеснили его за пределы сознания.

Что за подростковое чтение, удивилась Аня. Она была разочарована. Надеялась, что под истрепанной газетной обложкой скрывается что-нибудь посерьезнее, чем набор анекдотов из жизни (и смерти) образцовых американских налогоплательщиков с их бескрылыми и однообразными представлениями о тайнах жизни и смерти.

В дверь кабинета постучали, Аня накрыла взятую без спроса книжку своей сумочкой.

Вошел Митя, держа на вытянутой руке коричневый бумажный пакет с едой.

— Гамбургеры — настоящие горячие гамбургцы, жители города Гамбурга! — выпалил он свою традиционную незамысловатую остроту и шутовски поклонился.

Если бы в пакете у него были хот-доги, он бы сказал — настоящие горячие собаки.

Эта сцена была у них до мелочей отшлифована за несколько месяцев совместной работы.

Аня не ела гамбургеров и всей этой «мусорной» еды из закусочных и бистро. Берегла желудок, а заодно фигуру. В столе у нее всегда лежало завернутое в бумагу яблоко или апельсин. Фрукты и чай — вот все, что она могла употребить в пищу, находясь на работе. Текущих дел всегда было слишком много, чтобы думать о еде. О том, что голодна, Аня вспоминала только по дороге домой, в машине.

Митя ожидал какого-нибудь ответа вроде: «Человечины не употребляем». Тогда бы он спросил: «Находите эту пищу тяжелой для печени?» И так далее.

— Спасибо, — сухо отказалась Аня и нарушила ритуал подношения пищи начальнику. — Проходите, Митя, мне нужно поговорить с вами.

Митя приподнял брови, но ничего не спросил.

— Садитесь, — кивком головы Аня указала ему на стул против себя.

Митя сел и водрузил пухлый пакет со съестным на колени. Жирные пятна уже начали проступать сквозь оберточную бумагу, но, кажется, судьба брюк больше беспокоила Аню, чем их хозяина.

— Это касается Анатолия Георгиевича, — произнесла Аня, завороженно глядя, как масляное пятно подбирается к штанам Мити.

— Его снова нет, — ответил Митя, преданно глядя на начальство. В его преданности никогда не было ничего от служебной собаки, и это очень нравилось Ане.

— Я знаю. А вас это не беспокоит?

Митя пожал плечами:

— Приболел человек. С кем не бывает.

— За пределами аптеки вы общаетесь с ним, перезваниваетесь?

Митя отрицательно помотал головой:

— С ним …э-э… затруднительно общаться, я бы сказал. Да просто невозможно. Он молчит как пень. Есть такие люди — ничего из них не вытянешь. Ему бы в шпионы пойти — отличный шпион выйдет.

Аня помолчала. Ничего неожиданного в ответе Мити она не услышала.

— Анатолий Георгиевич действительно сейчас в больнице. Помните аварию рядом с киноконцертным залом «Пушкинский»? Он был в том троллейбусе.

— Ух ты! — Митя присвистнул.

— Но ничего страшного с ним не произошло. Сотрясение мозга. Думаю, через пару дней его выпишут.

— И он снова вольется в наш маленький, но дружный коллектив, — закончил Анину реплику Митя с дурацкой радостью в голосе.

— Не думаю, — оборвала его Аня. — Об этом я и хотела с вами поговорить. Я собираюсь уволить его. Рассчитать, когда он выпишется, чтобы оплатить ему больничный, — и избавиться от него.

— Ух ты! Почему?

— Полагаю, мне не обязательно вам объяснять это, Дмитрий. Мы обсуждаем этот вопрос не на собрании трудового коллектива.

Митя смущенно кивнул и захрустел оберточной бумагой, перекладывая пакет со снедью на другое колено, чтобы запачкать и эту штанину — для общего равновесия в природе.

— Единственное, что я хотела узнать у вас, — не будете ли вы возражать против его увольнения. Все-таки он ваш напарник, вы сработались.

Митя опустил глаза.

— Да мне что за дело… «Сработались!» Толик мне не брат и не сват.

Аню резануло по сердцу имя Толик. Впервые в ее присутствии так назвали кого-то еще, кроме ее погибшего месяц назад мужа.

— Так, значит, вы не возражаете? Отлично. Можете идти работать.

Митя поднялся, аккуратно пододвинул стул на место и открыл дверь.

— Подождите, Митя. Я совсем забыла.

Митя обернулся:

— Сейчас, только девчонкам гамбургеры отдам. А то они совсем остынут.

Настоящие горячие жители города Гамбурга. Аня испытала укол стыда, потому что гамбургеры совершенно точно уже совсем остыли.

Митя вернулся через минуту с пустыми руками. На коленках его расплылось по небольшой жирной Австралии, если вспомнить, как Австралию изображают на картах. Ничего австралийского на своих брюках Митя не замечал. Садиться он не стал.

— Я прошу вас, чтобы вы навестили Анатолия Георгиевича, — обратилась к нему Аня, не в силах оторвать взгляда от испорченных брюк.

Грязь, прорехи, пятна на одежде разбивали ей сердце. Если бы Митя заметил этот взгляд, он имел бы полное право обвинить начальницу в сексуальном домогательстве. Но ничего такого Мите в голову не могло прийти. Секс — это одно, а начальство — совсем другое, и вместе им не сойтись. Аня, загипнотизированная пятнами, едва не выпустила из головы причину, по которой позвала Митю.

— Кажется, у Анатолия Георгиевича никого нет, кроме нас с вами.

— Ладно, — согласился Митя.

Аня полезла в сумочку за бумажником. Достала оттуда одну купюру достоинством пятьдесят рублей и пять бумажек по десять.

— Купите ему икры, фруктов, какой-нибудь хорошей рыбы — это для мозга хорошо. Думаю, ста рублей хватит?

— Конечно, не беспокойтесь. А где он лежит?

— В Институте скорой помощи имени Склифосовского. Знаете, где это?

Митя подмигнул:

— Кто ж из нас, самоубийц-неудачников, не знает Институт имени старика Склифосовского! А в какой палате?

Аня поморщилась от Митиной шутки.

— Не знаю. Спросите в регистратуре.

Митя взял деньги и вышел.

Анина сумочка по-прежнему лежала поверх книжки Анатолия Георгиевича. Аня снова обернула книжку газетой и сунула в верхний ящик стола. Отдаст, когда будет рассчитывать охранника.

Ей до смерти хотелось поговорить с кем-нибудь, кто видел, как убивали ее мужа. Растравить раны, насладиться горьким напитком затухающего горя и одновременно подпитать свою жажду мести. Поговорить с кем угодно. Но только не с Анатолием Георгиевичем.

Пусть с ним разговаривает заслуженный следователь Орешин.

Как ответили Ане по телефону районного отделения, следователь Орешин из отпуска еще не вернулся. Но как только он вернется, думала Аня, дело об убийстве, по логике вещей, отправится в прокуратуру.

15 декабря выдался днем пасмурным и ветреным. Вернулись заморозки. Ветер гнал низкие рыхлые облака к югу, а над облаками стояло неподвижное небо цвета грязного городского снега, без всякого намека на солнце.

Чтобы отправиться на кладбище, Ане нужно было одеться потеплее.

Сегодня исполнилось сорок дней со дня гибели Толика. Аня сначала было решила пригласить с собой Наталью и Алика, чтобы разделить с ними тяжесть поминок и вообще поболтать — об их поездке, о планах на будущий год. Они давно не виделись. Но потом раздумала. Поездка на кладбище — это не увеселительная прогулка.

Как только Аня миновала распахнутые навстречу всем скорбящим о потере ворота кладбища, ветер утих и взамен посыпался сухой мелкий колючий снег, словно здесь была невидимая граница между миром живых и всех остальных. Да она здесь и была.

Шорох снега, который валился, как манная крупа из дырявого мешка, был единственным звуком, нарушающим тишину в месте вечного упокоения.

Аня нашла свой участок — она так и думала про него: «Где же мой участок?», — почти не запутавшись среди свежих, промерзших холмов и запорошенных снегом искусственных букетов.

Прошла внутрь ограды, присела на корточки, уперевшись спиной в обледеневшие металлические прутья, которые уже успели поверх лазурно-голубой краски покрыться местами рыжеватой патиной ржавчины. Присела, чтобы оказаться глазами вровень с именем мужа, выбитым на камне.

Вытащила из пластикового пакета бутылку водки и бумажный стаканчик. Развернула бутерброд с холодной телятиной. Налила в стакан водки на два пальца, прислонила бутылку к ограде и выпила из стакана не закусывая. Воробьи уже терзали рядом с ней беззвучно кусок мяса, хлеб их не интересовал.

— Мне так жаль, Толик, — произнесла Аня хриплым шепотом и погладила ладонью твердую, сморщенную корку снега перед надгробным камнем, которую покрывала сверху снежная крупа. — Мне так жаль. Ты прости меня, если можно.

Один из воробьев уселся прямо на горлышко бутылки, та пошатнулась и опрокинулась. Водка с утробным бульканьем полилась на снег, не оставляя на нем никаких" следов.

Аня поднялась с затекших ног, вышла за ограду и отряхнула пальто.

Покинув кладбище, Аня побрела куда глаза глядят. Машину она оставила у подъезда, так как предполагала сегодня употреблять алкоголь. Не напиваться до беспамятства, чтобы иметь возможность разрыдаться на плече у незнакомого соседа по барной стойке. Но все же немного выпить.

Начало смеркаться. Сквозь снежную крупу в двадцати шагах впереди Ани замаячили огоньки, складывающиеся в безыскусное название «Бар».

Внутри было светло и накурено. Четверо из пяти посетителей повисли как приклеенные на игровых автоматах. Пятый наклонился, сидя за стойкой, над своим почти пустым бокалом пива. Звуки синтетических взрывов и выстрелов переполняли кафе и вырывались наружу вместе с дымом через распахнутые форточки.

Аня заказала пятьдесят грамм «смирновки» и банку тоника. Выпила горькую водку и запила горьким тоником. Затем купила жетон у бармена и с недопитой банкой в руке направилась к автомату «Формула-2». Села на высокий табурет, недопитую банку тоника поставила рядом с собой на консоль и опустила жетон в прорезь.

Автомат приветливо замигал и издал хриплую мелодию. «Выберите режим». Аня выбрала модель автомобиля, тип трассы, дождалась, когда кто-то невидимый за пределами экрана махнет флагом в красно-белую шашечку. И сразу же набрала максимальную скорость.

Несмотря на выпитую водку, Аня избегала одного подвоха трассы за другим, ловко вписывалась во все повороты, обгоняла соперников и одновременно успевала разглядывать проносящийся за окнами ее автомобиля пейзаж: леса, поля, даже краешек моря на одном из поворотов, который мелькнул вдалеке за желтой песчаной полоской берега.

Из-под колес летели камни и сыпались искры, двигатель гудел, как рой разъяренных ос.

Маневрируя между двумя машинами, проскользнула под эстакадой, обогнала их. И разорвала лобовым стеклом черную финишную ленточку.

Автомат разразился механическим торжественным маршем. По химической зеленой траве к Ане бежали люди, потрясая венком победителя.

Аня глотнула тоника и огляделась по сторонам. Все посетители бара не сводили с нее глаз.

Она слезла с табурета. Сигаретный дым начал жечь и выедать глаза. Ей захотелось уйти отсюда.

Экран автомата на мгновение погас и снова зажегся, воспроизводя мелодию «Тореадор, смелее…» и сияя предупреждением «Призовая игра».

Аня отвернулась и направилась к выходу.

— Эй! Дамочка! Вы позволите доиграть за вас? — услышала она вопрос, обращенный к ее спине.

Аня обернулась.

— Да, конечно. — И замерла, словно обледенела.

Кожаная куртка, спортивные брюки с вытянутыми коленками, нечищенные ботинки. Сонный взгляд из-под низкого лба. «Не может такого быть», — Аня пыталась ухватиться за эту жалкую, неуверенную мысль, хотя она уже знала, что может. Что это произошло.

Ее ответа дожидался приятель «безумного профессора» с накладными усами, его телохранитель, поверенный его преступных и гибельных тайн.

Аня попятилась.

— Так можно или нет? Эй!

Не дожидаясь ответа, «кожаная куртка» уселся на табурет и принялся лупить по клавишам.

Аня выбралась наружу.

Если он узнал ее, то не подал ни малейшего виду. А может быть, наоборот, он хотел ей дать понять, что всегда поблизости. Напомнить о своем покровителе и об астароле. Еще одна небольшая порция страха в наказание за непокорность. И еще один намек на сделку, которая не состоялась, но еще может состояться.

Если так, то момент они выбрали самый подходящий — сорок дней со дня убийства Толика. Дождались, пока она выйдет с кладбища, и подмигнули: «Помнишь о нас?»

Аня пятилась, пока не наткнулась спиной на телефонную будку.

Войдя внутрь, она принялась набирать номер детективного агентства. Диск был холодным как лед, обжигал пальцы, соскакивал. Аня путала цифры, пока не набрала нужные. Чтобы убедиться, что трубку на том конце никто не снял и через десять гудков. Да что это агентство, разорилось, что ли?

Аня оглянулась по сторонам. Если молодой помощник Сева, как всегда, приглядывает за Аней, он должен быть неподалеку. Но в вечерних сумерках, дополненных снегопадом, ей Севу не разглядеть.

Дверь бара распахнулась, и оттуда вывалился Анин знакомый, об обстоятельствах первой встречи с которым Аня хотела бы забыть навсегда. Вернее, его вытолкали пинками. Он шлепнулся на колени и громко выругался, обращаясь к кому-то невидимому, кто уже захлопнул дверь бара.

Аня следила за происходящим сквозь стекло телефонной будки. Должно быть, ему повезло сегодня. Выиграл кучу денег на игровом автомате. А хозяева заведения не пожелали с деньгами расстаться. Или он как-то смошенничал — если, конечно, возможно обмануть автомат.

Аня вспомнила, как странно смотрели на нее все, кто был в баре, когда автомат выдал призовую игру. Возможно, призовая игра выпадает здесь раз в сто лет.

Парень встал и отряхнул брюки. Затем повернулся лицом к двери и пнул ее изо всех сил ногой. Дверь задрожала, и толстое стекло со звоном посыпалось на снег.

Дверь тут же снова открылась, и на улицу выскочил бармен. Но парня — Аня изумленно заморгала — уже и след простыл.

Идея проследить за ним отпала сама собой.

Но тот факт, что парень в кожаной куртке существует, что он не плод игры ее переутомленного воображения, лишил Аню всякой надежды, что история с астаролом сама собой, потихонечку сойдет на нет, рассосется. К Ане вернулось ощущение тесноты и духоты от мысли, что она пребывает в одном городе с двумя торговцами астаролом, словно ее заперли с ними в одной телефонной будке.

Аня выскочила наружу и посмотрела на часы. Потом сунула в рот пару подушечек мятной резинки. Хмеля в ее голове не было и в помине, но запах алкоголя мог иметь место.

Ей пора было на работу — знакомиться с новым куратором ее ночной аптеки.

Аня сообщила Ивану Ивановичу, что едет. О том же самом предупредила Машу с Дашей и Митю. Двадцать третьего все ее подчиненные отправляются на каникулы до конца года.

Нужно повесить на входе объявление, чтобы предупредить тех, кого Иван Иванович стыдливо называет «пациентами».

Нового охранника новый куратор еще не подыскал.

Аня вручила каждому подарок. Маша и Даша заулыбались, зашуршали обертками, принялись обнюхивать флакончики. Митя тут же откупорил подаренную ему бутылку португальского портвейна.

Чуть позже Маша с Дашей и Митя устроили какую-то возню под прилавком. Потом вытащили оттуда большую белую коробку. На крышке был нарисован танцующий пингвин в спортивной шапочке.

Аня открыла коробку и ахнула от восторга и неожиданности.

— Как вам в голову пришла такая волшебная идея?

Аня обвела испытующим взглядом Машу, Дашу и Митю. Было заметно, что они довольны эффектом, который произвел их подарок.

— Это Анатолий Георгиевич придумал первым.

— Спасибо! — Аня была растрогана до самых неподдельных слез.

В коробке лежали коньки — настоящие фигурные коньки. Высокие белоснежные ботинки с таким же серебристым пингвином на внешней стороне голенища, как на коробке, и привинченные к ботинкам сверкающие острые лезвия.

Ане и во сне не мог присниться такой сказочный новогодний подарок. Завтра же она отправится в новых коньках на каток.

По случаю разрушенного рабочего настроя Аня закрыла аптеку рано, в полвторого ночи, и всех отпустила.

Кого же ей захватить с собой в Амстердам? Не знакомиться же прямо сейчас с одним из своих клиентов, чтобы в разгар поездки выяснилось, что у него полная голова тараканов.

Аня бросала взгляды на коробку с коньками, и коньки не позволяли ей сосредоточиться на поездке.

Завтра на катке она решит, как быть.

Среди всех городских катков Аня выбрала Парк культуры. Туда ей удобнее всего было добраться на машине.

На катке играла музыка. Роберт Майлз, «Children» — «Дети». Самая популярная мелодия уходящего года. Дети катались отдельно от взрослых, мальчики с клюшками — отдельно от девочек.

Взрослые уже не демонстрировали такой принципиальной сегрегации. Разнополые подростки катались, взявшись за руки. Девушки болтали ногами, обутыми в коньки, сидя на ограждении. Парни топтались вокруг них на своих двоих, пили подогретое пиво.

Аня переоделась и встала на лед. Она не позволяла себе этого более пятнадцати лет. Тело само вспомнило, что нужно делать, и отдало команду ногам. Она заскользила в общем счастливом потоке.

Когда Ане исполнилось ровно четырнадцать лет, тренер заявил ее родителям, что Аня должна наконец сделать выбор между льдом и любой другой почвой под ногами. Между коньками и всей остальной жизнью. Тогда он посадит ее в интернат под замок, год будет тренировать и, может быть, отправит на чемпионат Европы. А там, глядишь, и до победы на зимней олимпиаде недалеко.

Родители забрали Аню домой и определили в обычную школу. Аня даже не знала, что отец принял такое решение за всех троих. И надо сказать, что после она всегда была ему благодарна.

Если бы она осталась на льду, ничего другого в ее жизни бы не было. Ни коллекции джазовых пластинок, ни английских и американских романов на языке оригинала. Ни тем более целого года счастливой жизни с Толиком. Победа на зимней олимпиаде не стоила целого года счастливой жизни.

Уже гораздо позже, не в этот счастливый год, Толик завел привычку плаксиво приговаривать во время их ссор: «Ты понятия не имеешь, что такое спортивная гордость, что такое азарт. Какие слезы проливаешь над серебряной медалью, когда у кого-то другого — золотая».

К тому времени Толик забыл, что у Ани кандидатский разряд. К тому времени он вспоминал о ней только в тех случаях, когда нужны были деньги.

Как Анатолий Георгиевич мог догадаться про коньки? Это только Дед Мороз способен на такие чудеса.

Краем глаза Аня успела заметить, как стремительно на нее надвигается тень. Она попыталась изменить свою траекторию, взять правее, чтобы избежать столкновения. Но поворот был слишком резким, отвыкшие от коньков ноги отказались слушаться. Кто-то темный врезался в Аню на полной скорости, и она спиной плашмя рухнула на лед, успев в последний момент приподнять голову.

Но сила столкновения была такова, что затылок с глухим звуком стукнулся о ледяную поверхность, голову пронзила боль, и Аня провалилась в черноту, успев подумать: «Только бы не сотрясение!»

Она открыла глаза. Деревья, люди кружились вокруг нее в замедленном хороводе. Она снова зажмурила глаза и, когда раскрыла их во второй раз, увидела над собой склоненное жалостливое и растерянное лицо. С минуту Аня пыталась вспомнить, где она и что с ней произошло. Музыка укачивала и не давала сосредоточиться.

Лицо было женским и как будто знакомым. Из-под черной вязаной шапочки выбивались короткие волосы цвета лесной фиалки.

Аня узнала — это была та самая девушка, у которой воры прятали Наташину собаку. Или ее сестра-близнец, потому что у той девушки волосы были длинными, растрепанными и естественного цвета.

— Привет, я Мышка. Помните меня? Как голова? Извините, я немного не рассчитала. Второй раз на коньках. Так приятно было увидеть вас. Как поживает ваша собака? Все так же жует полотенца?

Девушка обрушила на Аню поток вопросов и одновременно пыталась помочь ей подняться. Но опять не рассчитала, поскользнулась и рухнула рядом с Аней.

Аня то ли рассмеялась, то ли застонала. Боль начала утихать. Нет ничего ужаснее, чем хлопнуться затылком об лед, — это Аня усвоила еще в детстве.

К ним подъехал служащий катка в ярко-красной форме. На лице его была написана озабоченность.

— Может быть, позвать врача?

— Спасибо, нет, — выговорила Аня и прислушалась к своим ощущениям. — Мы в порядке.

Она поднялась первой и подала руку девушке, которая представилась Мышкой.

— Только пообещайте мне, что мы не шлепнемся еще раз. Надо мной и так весь каток потешается. Бесплатная клоунада, — сказала Мышка, не трогаясь с места.

Аня рассмеялась:

— Обещаю. Что случилось с вашими волосами? Я не сразу вас узнала.

Мышка встала, отряхнулась и стянула шапочку. Лиловые волосы дыбом встали вокруг ее бледного лица с тонкими, хрупкими, немного кукольными чертами.

— Шикарно, да?

Аня не ответила. Ее вдруг посетила захватывающая идея. Что, если взять с собой в Амстердам для отчетности эту девушку? Она, кажется, добрая, веселая. Не похоже, что ее сомнительный вороватый приятель Троекуров оказывает на нее сильное влияние. И выглядит она достаточно экстравагантно, чтобы понравиться учредителям фонда и репортерам. К тому же они с Мышкой немного знакомы.

Аня осторожно прикоснулась к ушибленному затылку. Он саднил и обещал шишку. Хорошо бы Мышка согласилась, а с болью в затылке Аня как-нибудь справится — похоже, никакого сотрясения нет.

Она предложила девушке выпить кофе или сока в ближайшем павильончике. Мышка согласилась и с облегчением сбросила коньки.

Анина симпатия к ней возросла, когда Мышка походя обронила, что поссорилась с Гришей, когда он признался, что изменял ей с ее подружкой.

Аня и ее знакомая стояли, прислонясь к стойке в холодном кафе, и пар шел у них изо рта.

Теперь Гриша требует у Мышки деньги за «амортизацию» — он так это называет. За то время, что Гриша возился с Мышкой, он мог бы горы своротить, а теперь поезд ушел, корабль уплыл. Даже подружка выскочила замуж, и он остался ни с чем. Но Мышка не обижается на Гришу, потому что жизнь у него не сахар. Его выгнали с торгового флота за контрабанду, чуть не посадили в тюрьму. У него мать болеет — она почти сумасшедшая. Гриша закрывается от нее на ключ, а она лупит по двери топором. Мышка сама видела следы на двери.

Аня могла бы задать ей вопрос, что такая милая девушка нашла в пьянице и скандалисте, если бы сначала ответила на подобный вопрос сама.

Аня потирала затылок, а Мышка выбалтывала все о себе малознакомому человеку. Она была доверчива, как ребенок, выросший среди хороших людей. С лица ее не сходила оживленная улыбка, а глаза жили все той же отдельной от лица жизнью — исподлобья дремотным взглядом изучали мир.

Мышке двадцать один, но она еще нигде не учится и не работает — не решила, чем бы ей хотелось заниматься. Мама уговаривает ее поступать в мединститут, но Мышка ненавидит белые халаты и анатомичку. Папа хочет пристроить ее в Академию экономики, но у Мышки всегда была тройка по математике.

Подружка Юля Валеева — та, с который изменил ей Гриша, — уговорила записаться на курсы Дизайнеров прически, хотя сама выучилась на литературного переводчика. Но Мышка думает, что это как-то обидно — всю жизнь стричь чужие волосы, зная, что через месяц самая красивая прическа теряет форму.

К тому же подружка Юля вместо курсов вышла замуж за теннисного инструктора и укатила в Финляндию. Одной Мышке ходить на курсы скучно.

Зато два ее рассказа напечатали в «Юности» и велели приносить еще. Может быть, ей заделаться писателем? В восьмом классе она ходила в школу юного журналиста. Это так возбуждает — представлять себя где-то на озере в Карелии, в стенах арендованной на все лето дачи. Ты встаешь в шесть утра, выпиваешь чашку кофе, выкуриваешь сигарету и садишься за машинку. Стол у тебя стоит у окна, окно выходит на озеро, а за озером лес. Ты не встаешь из-за машинки, пока не сделаешь страниц пятнадцать, потом ужинаешь и идешь гулять — придумывать, что там будет дальше, кого тебе сделать убийцей. Вокруг ни души…

Мышка сладко потянулась.

А в девятом классе она год прозанималась на ипподроме — выездкой, и до сих пор дрожит, когда видит на улице лошадь. Что, если вернуться на ипподром?

Или лучше выйти замуж и нарожать десяток детей. Один будет писателем, второй врачом, третий художником по прическам…

Ни к чему толком не привязавшись в Москве, Мышка успела попутешествовать — объехать всю страну и пол-Европы. В Праге она чуть не сошла с ума, перепившись абсентом — его не продают женщинам, поэтому она переоделась мужчиной. Кажется, бармен так и не поверил ей, но продал абсент в награду за находчивость. После абсента галлюцинации совсем другие, чем после «кислоты» или грибов.

А в Амстердаме абсента не найти, зато через каждые сто метров к тебе подходит негр и спрашивает: «Вам килограмм, два?» — имея в виду кокаин. Килограмм кокаина, но по цене пятисот грамм.

Аня слушала Мышку и убеждалась, что та ей подходит во всех отношениях. Нужно только попросить ее не впадать в забытье во время их поездки.

— А вы… — начала было Аня, но замялась, не зная, как сформулировать вопрос.

— Вы хотите спросить, не наркоманка ли я? — легко подхватила вопрос Мышка. — Да в общем-то нет. Я могу без них обходиться. Была по молодости пара контактов с героином, я быстро спохватилась. Но без гашиша по крайней мере сейчас ни одна порядочная вечеринка не обходится. К гашишу не привыкаешь — разве что, как к хорошему другу. Зачем отказывать себе в общении с хорошим другом? Но без друга можно обходиться, а без препарата на основе опия — нет. Поэтому я никакого опия к себе не подпускаю. Да вы не беспокойтесь, я не кусаюсь.

— Послушайте, Мышка. Как вас зовут на самом деле?

— Вообще-то Матильда. Но не вздумайте меня так называть. Это папочка мой постарался. Думаю, он назвал меня в честь кошки фрекен Бок. Помните домомучительницу из «Карлсона»?

Аня сдержала улыбку.

— Как бы вы отнеслись к возможности повторить вашу поездку в Амстердам?

— А я и собиралась ее повторить — после Нового года, когда отец пришлет мне деньги. Специально сделала себе мультивизу.

— Тем лучше. А ваш отец…

— Он посол, в Словакии. И мама с ним, так что я сейчас живу одна. Это очень удобно, когда тебе двадцать один. Можно выбирать свое будущее на свежую голову, без постороннего давления.

— Послушайте, я предлагаю вам съездить в Амстердам до Нового года, через пару дней и за счет одного щедрого голландского фонда. Билеты туда и обратно уже заказаны. Мне как раз нужен кто-нибудь вроде вас. Но не бойтесь, ничего противозаконного или противоестественного я от вас не потребую. Как вы на это посмотрите? Я должна объяснить, в чем тут дело…

— Да ладно, потом как-нибудь объясните. Я согласна. Но при одном условии.

— Что это за условие?

— Если мы перейдем на ты. Годится?

Аня растерянно улыбнулась. Она не ожидала такой легкости на подъем у девушки.

— Годится. Тогда и у меня условие — не курить в моей спальне.

Ане приснился сон, до тошноты неотличимый от яви.

Самолет сел, и она спустилась по трапу на землю. Взяла такси и поехала домой.

Дверь ее квартиры оказалась открытой. Она на цыпочках вошла внутрь и заглянула к комнату.

Все в гостиной было вверх дном — книги валялись на полу, вырванные из переплетов, из внутренностей телевизора торчал топор. Битое стекло, осколки пластинок, разорванная одежда, запачканный красной краской ковер. На стене той же краской пылала надпись — «Угощай или напугаю».

Пахло горелым тряпьем, пылью, запустением. Вообще Анина квартира выглядела заброшенной, как квартиры в давно выселенном доме.

На полу, поверх осколков, жженой бумаги и тряпья в нечеловеческих позах лежали слесарь Гриша Троекуров, бывший приятель Мышки, и его собутыльник Прохоров, сосед снизу. Оба были мертвы.

Под обеденный стол они приспособили стопку Аниных словарей. Книги были залиты водкой и испачканы чем-то вроде томатного соуса.

Пустая бутылка валялась рядом, откатившись к вывернутым ногам Троекурова.

«Должно быть, они выпили метилового спирта вместо этилового», — пришло Ане правдоподобное, но бесполезное объяснение. В квартире стояла оглушительная тишина.

Аню разбудила тишина. Едва осознав, как тихо вокруг, Аня сглотнула комок ужаса, подступивший к горлу. На лбу выступила испарина.

Она открыла глаза и увидела, что Мышка достает с багажной полки свою куртку. Пассажиры толпились у выхода из самолета.

Аня перевела дыхание. Опять она попалась на этот дешевый трюк своей трусости. Самолет вовсе не падал оттого, что у него заглохли моторы. Просто они приземлились. Аня почти дома.

Сон врал, он отличался от действительности хотя бы тем, что она вернулась в Москву не одна, а с Мышкой. И такси ей не нужно, потому что на крытой платной аэропортовской стоянке ее ожидает собственная машина.

Аня предложила Мышке отвезти ее домой.

— Спасибо, — отказалась та. — После такого сказочного путешествия меня мутит от мысли оказаться сейчас одной в пыльной пятикомнатной квартире.

— Куда же ты поедешь? — спросила Аня. — Ты разве не устала с дороги?

— Как раз туда, где смогу отдохнуть. Прямо сейчас отправлюсь за город, в теннисный клуб. Моя подруга Юля Валеева, та самая, с которой изменил мне Гриша, — помнишь, я рассказывала?..

Аня помнила.

— Она вчера вернулась из Финляндии и сейчас, — Мышка посмотрела на часы, — наряжает трехметровую живую елку рядом со зданием ресторана. Ее муж — один из владельцев клуба. Не хочешь поехать со мной? Мы как раз успеем водрузить звезду на верхушку елки.

— Спасибо, но боюсь, что нет. Я устала. Ног не чувствую.

— А там никого чужого не будет. Ну разве что человек двадцать — двадцать пять близких друзей.

Аня благодарно улыбнулась:

— Мне хотелось бы и свою елку нарядить. А она еще не куплена.

— Тогда сделаем так. — Мышка была полна энергии, и Аня рядом с ней выглядела бледным, замученным узником, сбежавшим из тюрьмы строгого режима. — Ты едешь домой, отдыхаешь, наряжаешь свою елку. А тридцать первого садишься в машину и отправляешься вот по этому адресу.

Мышка порылась в многочисленных карманах своей черной куртки, выкладывая на капот подвернувшегося пустого такси поочередно мятные пастилки, бумажные салфетки, презерватив в надорванной упаковке, одноразовый пакетик жидкого мыла с телефоном и адресом гостиницы «Бельведер» в Амстердаме, откуда они сбежали.

Наконец она нашла то, что искала. Это была визитная карточка: загородный «Теннис-отель». Адрес такой-то, проезд такой-то. Рядом с названием была нарисована игривая избушка на курьих ножках, которая приподнялась с гнезда и с изумлением обнаружила, что снесла и высиживает десяток теннисных мячей.

— Мне бы очень хотелось встретить этот Новый год с тобой в одной компании. Что ты об этом думаешь?

Аня была польщена и не понимала, чем вызвана такая любовь Мышки. Визитную карточку «Теннис-отеля» Аня спрятала в бумажник.

— По крайней мере я обещаю тебе, что постараюсь. Если буду выбирать из нескольких приглашений — твое будет самым весомым. Но до тридцать первого еще дожить нужно.

— А никто из нас и не собирается умирать, — пошутила Мышка.

Тут подошел ее автобус, и она, распихав свои мелочи назад по карманам и крикнув на прощание «Ну отлично!», исчезла за захлопнувшейся дверью точно так же неожиданно, как при их первой встрече.

Аня помахала замерзшему заднему стеклу отъезжающего автобуса. Она надеялась, что Мышка видит ее и сейчас отвечает тем же жестом.

Внутри подземной стоянки было не так холодно, как снаружи, но Ане все равно пришлось долго прогревать двигатель, прежде чем она смогла испытать облегчение, покинув территорию аэропорта.

Москва ничуть не изменилась за время ее отсутствия: все те же грязноватые сугробы, хмурое небо, порывистый ветер. Невесело одетые пешеходы и скользкая проезжая часть. Только флажков на столбах и цветных фонариков на вывесках прибавилось.

Но Аня была дома, и ей все нравилось вокруг, вызывало тихую глубокую радость.

Пока она пробиралась, протискивалась сквозь пробки, быстро стемнело. Аня включила фары и старалась не обращать внимания на излучающий зеленоватое фосфорное свечение циферблат на приборной доске, когда в очередной раз застревала на перекрестке.

Ее соседи по пробкам на лимузинах и малолитражках яростно сигналили, только усиливая общую нервозность, но ничего изменить не могли.

За два квартала до дома Аня притормозила и зашла в универсальный магазин. Купила свежемороженой еды в коробках, овощей, йогуртов, тюбик зубной пасты. В отделе спиртного выбрала бутылку шампанского «Асти».

Хотя до Нового года еще нужно было дожить.

С большим, тяжелым бумажным пакетом, готовым в любой момент лопнуть, Аня осторожно пошла к машине по скользкому тротуару.

За три метра до цели ее чуть не сбили с ног двое мальчишек лет десяти-одиннадцати в новогодних масках волка и ягненка.

Ягненок преследовал волка, размахивая прозрачной пластиковой тростью, полной конфет. Когда волк наткнулся на Аню, ягненок с размаху треснул волка тростью. Трость лопнула, и во все стороны брызнули конфеты.

Аня чуть не выронила бутылку шампанского, но удержалась, схватившись рукой за воротник пальто мальчишки-ягненка.

С облегчением сбросила груз на заднее сиденье и поехала домой.

Отправив продукты в холодильник, Аня залезла в горячую ванну. И поняла, что если сейчас же не заставит себя выйти, то заснет. Сделав над собой усилие, выбралась из воды, вытерлась и прошла в спальню.

Поменяла постельное белье, легла и накрылась одеялом. Приятнее всего оказаться в собственной постели после нескольких дней путешествия.

Никаких осколков, пятен, тряпок и кровавых надписей, а тем более трупов в своей квартире Аня не обнаружила.

Сквозь сон она слышала, как надрывается телефон, но только натянула одеяло на голову.

Разбудили Аню те же самые надрывные звонки. Она потянулась в кровати и зажмурила глаза.

Из-за неплотно задернутых занавесок в комнату пробивался пыльный слепящий солнечный луч. Это было первое солнце за неполные два месяца, которые Аня прожила в невеселой компании страха.

«Двадцать девятое декабря», — вспомнила Аня. Еще на одну ночь ближе к Новому году.

Аня резко отбросила одеяло и вскочила с кровати, как вскакивают только в детстве, ожидая, что впереди полный приятных сюрпризов день. Она подошла к окну и отдернула штору.

Солнце заливало все пространство двора. Его свет отражался от снежного покрова и слепил глаза. Аня зажмурилась. Детские крики во дворе отдавались звонким эхом, разлетались между просторно стоящими домами микрорайона. У детей начались каникулы.

Аня отправилась в ванную. Ее тело казалось ей невесомым, в нем не было ни малейших следов усталости. Она чувствовала себя так, будто проспала неделю. Или даже нет — заново на свет родилась.

Несмотря ни на что, поездка пошла Ане на пользу. Она развеялась и отдохнула.

После душа Аня села пить чай и впервые за долгое время сделала это не торопясь, смакуя каждый глоток английского напитка, приправленного бергамотовым маслом. Она выпила три чашки.

А ведь у нее до сих пор нет елки. Покупка елки — самая приятная покупка в году.

Аня оделась и вышла на улицу. День был морозным и солнечным — таким, в какой лучше всего покупать елку.

Ближайший елочный базар находился в пятнадцати минутах неторопливой ходьбы от ее дома — рядом со станцией метро.

Всем высоким и тощим елкам Аня предпочла низенькую, не выше одного метра, но широкую и пышную. Аня разыскала ее под многими другими, немного придавленную. Но как только продавец вытащил ее на свет — она раздалась в стороны, раскинула свои густые колючие ветки.

Продавец посмотрел на Аню с видом человека, который одобряет чужой правильный выбор.

Аня заплатила за покупку. Продавец подвязал широкие нижние ветки, чтобы они не поломались по дороге, и Аня направилась с покупкой домой.

Еловые иголки приятно покалывали через перчатки. Если бы Аня умела насвистывать, она бы сейчас непременно делала это.

Аня вошла в лифт и нажала на свою кнопку. Когда створки почти сомкнулись, между ними показалась нога в черном остроносом блестящем ботинке, и створки поехали назад.

Аня стояла в углу просторного грузового лифта, выставив впереди себя колючие еловые ветки, и любовалась ими. Она не имела привычки рассматривать своих попутчиков в замкнутом пространстве лифта.

Дверь закрылась, и лифт с жужжанием поехал вверх.

Он открылся на восьмом этаже, и Аня подняла глаза на обладателя элегантных черных ботинок, чтобы узнать, каковы его намерения — он стоял ближе к двери.

Ане показалось, что острый нож мягко вошел ей в сердце и там повернулся — это был Виктор.

На лице Виктора было написано чувство глубокого удовлетворения, в уголках рта затаилась едва заметная улыбка.

Аня выронила елку. Виктор нагнулся и поднял ее.

— Самое время наряжать елку. Если хотите — могу вам помочь установить ее — совершенно бесплатно.

Аня словно проглотила язык. Двери лифта начали закрываться, но Виктор снова вмешался с помощью носка своего ботинка.

Аня вышла вслед за ним. Виктор все еще держал на отлете Анину елку — держал осторожно, бережно, как хрупкую игрушку.

— Так что начет установки елки? — спросил он.

— Да, конечно, — пробормотала Аня. — Крестовина у меня в кладовке, сейчас достану.

— А кладовка у вас в квартире?

— Д-да…

Аня полезла в сумочку и зазвенела ключами. Пока она открывала дверь, ключи подрагивали у нее в руке.

Она не знала, что делать, что говорить. Виктор застал ее врасплох. Все мысли трусливо разбежались и попрятались по углам. Единственное, что было определенным, — как Аня ни напрягала интуицию, она не чувствовала опасности с этой стороны.

Может, он и проходимец, но не убийца.

Аня открыла дверь, вошла первой. За ней последовал Виктор, закрыл дверь и прислонил елку к стене в углу между шкафом и тумбочкой для телефона.

— А у меня для вас подарок, — сказал Виктор, расстегивая пальто. В голосе его Аня услышала все то же чувство сдержанной гордости за свои, неизвестные ей, успехи и достижения.

Аня судорожным жестом пригласила Виктора проходить в комнату, что он и сделал. Аня по-прежнему не способна была вымолвить ни слова, а только молча следила за тем, как Виктор убирает раскрытый еще неделю назад журнал с кресла, как усаживается в это кресло и достает из внутреннего кармана своего нового с иголочки пиджака свернутые в трубочку бумаги.

— Вот мой подарок. — Виктор небрежно бросил бумаги на журнальный столик, и они упали полураскрытым веером. — Я принес вам свободу.

Аня провела рукой по волосам, овладела собой и смогла наконец говорить:

— Вас очень долго не было. Я не могла до вас дозвониться.

— Как? Разве Сева вас не предупредил?

— О чем он должен был меня предупредить? — Аня говорила хриплым голосом.

— Так он не передал вам, что я буду отсутствовать несколько дней? Вот маленький ленивец. Я лишу его новогодней премии.

— Не понимаю, о чем вы.

— Все эти дни я провел в Нижнереченске. Слыхали о таком городе?

— Кажется, нет.

— Нижнереченск — это закрытый академгородок с населением в три с половиной тысячи жителей. Он находится в тридцати километрах от Москвы, если ехать в юго-восточном направлении. Одна школа, один детский сад и десяток-другой многоэтажек, включая учреждения. Кругом сосновый лес, в котором, наверное, полно грибов. Воздух восхитительный, рядом, как вы догадываетесь, речка. Жители — в основном молодежь, молодые ученые. Там у меня бывало ощущение, что я попал в город будущего. Особенно если вспомнить, над какими многообещающими проектами эти ученые трудятся. Я имею в виду штуки наподобие «Астарола-4».

— Причем здесь грибы? — спросила Аня сухо. Пока он наслаждался воздухом в Нижнереченске, она нервно названивала автоответчику в его агентстве.

— Сейчас узнаете, немного выдержки.

— Вы сказали, это закрытый город? — Ане не терпелось понять, куда клонит Виктор.

— Закрытый — это не означает, что он обнесен колючей проволокой, сквозь которую пропущен ток высокого напряжения, а по периметру ограждения бегают голодные овчарки. Просто население там имеет ограниченное количество.

— То есть?

— Если бы вам вдруг захотелось поселиться в этом тихом маленьком городке, вам пришлось бы стать сотрудником, например, Химико-фармацевтического института, филиал которого расположен в Нижнереченске. Его и еще нескольких других институтов. Теперь понятно?

— Да. И что же дальше?

— В первый же день моего пребывания в Нижнереченске выяснилось, что в приглядывании за вами моего помощника Севы нет больше надобности. Я отпустил его на каникулы до четвертого января. Но прежде чем уйти на каникулы, он обязан был дозвониться до вас и предупредить, что я буду несколько дней отсутствовать. И чтобы вы больше ничего не боялись. Опасности нет.

Виктор развел руками, как фокусник, которому удалось незаметно избавиться от кролика.

— Нет, ваш Сева мне не звонил. Хотя в какой-то момент мне показалось, что я должна задать вам или ему пару вопросов. А причем здесь тихий городок Нижнереченск? И как он связан с моей свободой?

— Посмотрите бумаги. Мне позволили снять ксерокс с некоторых документов — в основном это статьи из прошлогодних научных специализированных изданий. А из протоколов экспериментов я кое-что сам выписал. Это мое досье на «Астарол-4». На лекарство, которое больше не существует.

Аня взяла бумаги, полистала их. Текст был испещрен научной терминологией. «Мотивационный патерн объекта эксперимента», «система ретрансляторов внушаемого императива», — выхватывала Аня глазами отдельные куски, которые ей о чем-то напоминали. О жестоких фантастических рассказах Ричарда Бахмана.

— На чтение уйдет много времени. Лучше расскажите сами, — попросила она.

— Хорошо, слушайте. В девяносто втором году четвертая лаборатория Химико-фармацевтического института, которая расположилась в городе Нижнереченске, начала проводить исследования вытяжки псилоцибина. Четвертая лаборатория специализируется на разработках для Лавки: сыворотка «правды» и тому подобные вещи.

— Что такое псилоцибин? — Слово было знакомо Ане, но подробностей она не знала.

— Активное вещество, которое содержится в некоторых видах грибов. Выглядят такие грибы, как обыкновенные поганки, но они тверже на ощупь, не рассыпаются, если их помять в руках. Такие грибы довольно популярны среди ищущей молодежи. И у нас, и в Америке. Я даже знаю одну толстую американскую книгу, посвященную путешествиям, которые совершал автор, питаясь псилоцибином. Тем более что грибы доступнее, чем любые другие галлюциногены.

О таких грибах Аня слышала от Мышки.

— Помните берсерков из древних скандинавских сказаний? — спросил Виктор.

— Непобедимые мифические воины?

— Не такие уж и мифические, но непобедимые — это точно. Они могли разогнать небольшое вражеское войско одним видом своей ярости. А уж если вступали в сражение… Но на поле боя они выходили только после того, как принимали порцию таких грибов. В более поздние, рыцарские времена псилоцибиновыми грибами кормили лошадей перед боем. Странно, что идея обзавестись целой армией берсерков не пришла в чью-нибудь безумную голову раньше. — Виктор умолк, как будто что-то припоминая. — По крайней мере в документах, которые я пролистывал, нет никаких ссылок на предшественников. А эти документы составляют распухшую папку с черной полосой на обложке — эксперимент прекращен, информация по результатам эксперимента закрыта…

— Почему вас к ним допустили, если информация такая закрытая?

— Некоторые личные связи, немного обаяния и настойчивости — все расходы будут отражены в моем счете. Вы все еще хотите знать маленькие профессиональные тайны частных детективов?

Аня махнула рукой:

— Продолжайте.

— Если бы эксперимент не был прекращен, меня бы не подпустили к этим документам ни за какие деньги. «Астарол-4», — неторопливо рассказывал Виктор, — это синтетический аналог вытяжки псилоцибина, усовершенствованный, пролонгированного действия.

Виктор вполне достоверно предположил, что субсидировались эти исследования по настоянию ребят из Лавки — кого в первую очередь могут интересовать возможности непобедимой армии?

Испытания сначала проводились на крысах, потом на кроликах.

— Представляете себе разъяренного кролика? — усмехнулся Виктор. — Потом набрали добровольцев. Но действие препарата вышло из-под контроля испытателей. Люди начали демонстрировать неожиданные, непредсказуемые реакции, поворачивать, так сказать, оружие против своих генералов.

Попытки подобрать режим, в котором «берсерком» можно управлять, не увенчались успехом. То с одним, то с другим добровольцем происходили осечки. Один из них под воздействием препарата просто всадил себе остро отточенный карандаш в сердце на глазах у руководителей эксперимента.

— Мне кажется, под влиянием препарата каждый делает не то, что от него требуют, преодолевая на своем пути те барьеры, которые перед ним воздвигают, — произнес Виктор задумчиво. — Нет, человек совершает то, чего он сам в обычной жизни боится больше всего.

Испытания закрыли как бесперспективные. По крайней мере на данный момент развития отрасли. Потому что человеческой психикой еще никто не научился управлять.

Чтобы оправдать затраты, был синтезирован «Астарол-3» — тот, о котором писали все научные издания, а позже — и бульварные.

Он был задуман как мощный антидепрессант для стационарного лечения. Но пытливые любители галлюцинаций быстро выяснили, что удвоенная доза в считанные секунды погружает тебя в мир сказок и снов.

Кроме того, «Астарол-3» вызывал постепенное, пусть медленное, но привыкание. Его сняли с производства, изъяли из больниц и аптек и уничтожили.

На сегодня астарол оказался во всех смыслах ошибкой, напрасной тратой времени и денег. В институте не любят говорить о нем, и это понятно. Кому приятно обсуждать свои неудачи? Да и вообще большинство сотрудников с неприязнью отзывается о деятельности четвертой лаборатории. Но институт живет на деньги, которые лаборатория зарабатывает. Конец первой части, — произнес Виктор и улыбнулся. — Продолжение следует.

— Должно быть, мне пора предложить вам выпить что-нибудь? — спросила Аня.

Виктор встал и расправил плечи.

— Я сварю для нас обоих кофе. А вы пока полистайте мои записи.

Виктор скрылся в кухне. Аня пролистала документы, не читая.

Рассказ Виктора увлек ее, но она хотела скорее перейти к той части, которая касалась ее лично, гибели мужа и всех остальных несчастий.

— А можно подробнее о разъяренных кроликах, — попросила Аня, когда Виктор вернулся в комнату с подносом в сопровождении кофейного аромата.

— Забавный эпизод, — улыбнулся Виктор. — Слух из тех, что бродят по коридорам.

Он сел в кресло, расставил на журнальном столике приборы, сделал глоток из своей чашки и продолжил рассказ:

— Когда экспериментировали с дозой и составом астарола, кроликам давали препарат и потом, так сказать, загоняли их в угол — клетку раскаляли, выход из клетки был под током — давали разряд, способный оглушить любого кролика. Выбор у животного состоял из двух возможностей — погибнуть в клетке или на выходе из нее.

Кролик, попрыгав на раскаленном полу клетки, направлялся к выходу, получал разряд тока и умирал от разрыва сердца. На разных животных пробовали разные варианты препарата, но все кролики погибали.

Там был на практике один студент-лаборант, который следил за оборудованием, делал дежурные записи и выносил дохлых кроликов в мусорный контейнер. Содержимое контейнера позже сжигалось.

Так вот однажды он открыл крышку контейнера, чтобы бросить туда мешок с не прошедшими испытание животными. На него оттуда бросился один из тех, кто, казалось, сдох, и вцепился ему в горло.

— Я думаю он орал как резаный от ужаса, — поежилась Аня.

— Кролика отцепили от студента, рану продезинфицировали и дали ему выходной, — продолжил Виктор. — А заодно сравнили номер, отпечатанный на задней лапке животного, и номер варианта препарата. Так появился на свет астарол.

Пострадавший студент-лаборант в шутку назвал поведение почти мертвого кролика, выброшенного на помойку, синдромом «контейнера для мусора».

— Как вы сказали? — вздрогнула Аня, услышав знакомое ей выражение.

— Что-то случилось? — Виктор посмотрел на Аню пристальным взглядом.

Аня чувствовала, как кровь отливает от ее лица.

— Я знаю этого студента. У него до сих пор шрам на шее. — И Аня провела рукой по своей шее. По тому месту справа, где был шрам у «безумного профессора», который предлагал ей астарол.

— Ах да, я вспомнил, что впервые услышал это выражение от вас… В списке добровольцев я, к своему изумлению, отыскал Губина Анатолия Георгиевича.

— Что? — Аня мгновенно забыла о студенте со шрамом на шее.

— Губин был первым, чьими галлюцинациями попытались управлять. Ему подобрали достойного врага в горных ущельях Афганистана.

— Вы хотите сказать, что боевое прошлое моего охранника — выдумка?

— Только не для него. Хотите, расскажу вам его историю? Он сирота — добровольцев старались выбирать из людей, у которых нет близких родственников. И это разумная практика, потому что родственники Губина Анатолия Георгиевича могли бы поднять большой шум, если бы они у него оказались. Астарол превратил Губина в инвалида.

Суворовское училище, потом Воздушно-десантное в Рязани, откуда его отчислили за пару пьяных драк.

Вернувшись в Москву, Губин работал шофером в милиции — возил начальство. Что-то в нем начальство не устроило, и его уволили.

Некоторое время Анатолий Георгиевич сидел без работы. Устраивался грузчиком в магазин, охранником в пункт обмена валюты. Но нигде не задерживался долго — рано или поздно начальство замечало за ним какие-то тихие, но неприятные странности.

В досье нет ничего о том, как лаборатория нашла Губина, но он был для них золотым вариантом. Без родных и близких, без претензий. Задержка эмоционального развития, заниженная самооценка, отсутствие личной жизни, привязанностей, минимальная психическая активность — ни горяч и ни холоден. Почти как чистая доска, на которой исследователи собирались писать золотыми буквами историю астарола. Его легко было контролировать.

Несмотря на свою очень среднюю успеваемость в военном училище, он мог бы стать тем идеальным солдатом, о котором мечтала Лавка.

Когда эксперимент закрыли, против его фамилии в бухгалтерии появилось слово «выбыл», вот и все. Я думаю, он просто собрал вещи и ушел, — предположил Виктор, отодвигая пустую чашку в сторону, — вернулся в свою квартиру, снова начал искать работу. Никто не интересовался его судьбой на фоне новых научных горизонтов.

Губин был для лаборатории фамилией в папке с черной полосой — «эксперимент закрыт». А человек остался жить с вывернутыми наизнанку мозгами, и вдобавок астарол продолжал действовать.

— Я была у него в больнице, — перебила Виктора Аня. — Он выглядит похудевшим, но бодрым. Врач сказала, что он может умереть в любой момент. Она вообще шокирована тем, что он до сих пор жив.

Виктор кивнул. Он и сам был в больнице, разговаривал с врачом и знал об этом.

— Я думаю, его должны мучить адские головные боли. Но по нему не скажешь.

Виктор помассировал свой затылок, словно головные боли Губина могли оказаться чем-то заразным.

— Тот человек в мокром пальто и со стальным взглядом — человек из Лавки — уверял меня, — припомнила Аня, — что всю опытную партию «Астарола-4» уничтожили. О чем подписан соответствующий акт.

— Уничтожили то, что осталось в лаборатории. Что не вывез на своем пикапе студент-лаборант, когда его практика закончилась. Должно быть, он не мог допустить, что какой-то кролик прокусил ему горло задаром. К тому времени студент мог захотеть на собственной шкуре испытать, в чем тут дело. Попробовать астарол. Его фамилия Мересьев, забавное совпадение, правда?

— Еще бы. Он убил моего мужа.

— Вы ошибаетесь.

— Что это значит?

— Мересьев был арестован 2 ноября по обвинению в умышленном поджоге. Эти два месяца он провел в Бутырке. Он не мог убить вашего мужа. Его ночные угрозы и смерть вашего мужа — несчастное совпадение.

— Нет! — выкрикнула Аня.

— Да, и не вижу для вас причин расстраиваться. Могу узнать дату суда над Мересьевым, если хотите.

— Не хочу, — ответила Аня едва слышно. Ее сознание отказывалось вместить то, что она сейчас узнала.

— Мересьев поджег пустой шкафчик в камере хранения на Киевском вокзале, когда убедился, что не может открыть соседний. Там просто заел замок — ящики старые, замки разболтанные. А у него не выдержали нервы. Что, вы думаете, он хранил в том соседнем шкафчике?

Аня не ответила, но по глазам ее было видно, что она догадалась — в шкафчике Мересьев держал неизрасходованные запасы краденого астарола.

— Теперь астарола больше не существует — последняя пара коробок расплавилась в раскаленном шкафчике камеры хранения. Поджог на вокзале — это тянет на терроризм. Думаю, Мересьеву светит принудительное лечение в закрытой психиатрической больнице. Полагаю, нервы у него изрядно расшатаны — судя по его действиям.

— Постойте, — вновь перебила Виктора Аня. Мысли ее перескакивали с пятого на десятое, — охранник сказал мне, что история с хлебным фургоном и бутылкой водки, влитой в горло моему мужу, — неправда.

— Конечно, неправда. Чтобы убедиться в этом, мне стоило лишь сходить на место, где все могло произойти, в то же самое время. Анатолий Георгиевич Губин не мог видеть в темное время суток всего того, что он так подробно мне описал. Тем более что хлебный фургон заслонял ему обзор. Это была его фантазия, думаю, он большую часть времени проводит в мире фантазий. Но фантазии Губина уже давно неагрессивны, так что не стоит его осуждать — ему и так пришлось не сладко.

— Но разве это не Анатолий Георгиевич привел Мересьева в мою аптеку?

Аня вспомнила, как Губин описывал Мересьева — черное пальто, черная шляпа и усы, как у Максима Горького. Небось Губин сам ему усы подклеивал.

Виктор покачал головой.

— Они даже не знакомы. Мересьев сбежал с партией астарола раньше, чем Губин там появился. Когда астарол принялись отрабатывать на добровольцах, дохлые мыши и кролики исчезли. В Мересьеве больше не было нужды, тем более что срок его практики подошел к концу. Я специально сверил даты по журналу.

— Но почему не хватились целого ящика такого серьезного лекарства?

Виктор ухмыльнулся:

— Вы что, не знаете, как это бывает?

— В моей аптеке ничего подобного произойти не могло, — сказала Аня, нахмурив брови, и тут же чуть не прикусила себе язык.

Она вспомнила неопределенные намеки уволенного чиновника Матросова — ее старого куратора — о высоких покровителях и их интересе к Аниной деятельности на посту директора специализированной аптеки.

Решено, она будет торговать в аптеке косметикой. Больше никаких наркоманов в ее жизни. После передозировки Мышкиными таблетками счастья Аня не хотела даже слышать разговоры о наркотиках.

— Ваша аптека — исключение, — пожал плечами Виктор. — Люди, которые работают в четвертой лаборатории в Нижнереченске, живут там же и почти не покидают пределов города. Все они — добросовестные и преданные своему делу ученые, преданные иногда до фанатизма. Это тот тип личности, который проявляет рассеянность или наивность, когда дело касается отчетности. Особенно в то время, когда испытания приближаются к своему пику.

— Человек рассеянный с улицы Бассейной… — горько пошутила Аня. Чужая рассеянность могла бы встать ей довольно дорого.

— Может быть, — продолжал Виктор, — позже пропажи и хватились. Ничего не нашли и просто замяли дело. Никому из института не пришло бы в голову, что один из промежуточных результатов — неудачных результатов — их исследований может кому-то понадобиться за пределами лаборатории.

— Значит, Мересьев уже почти два месяца как арестован. А его напарник? Я видела его пятнадцатого декабря, встретила в баре и оставила об этом сообщение на вашем автоответчике. Вам известно об этом?

Виктор кивнул:

— Сева разыскал его и побеседовал с ним.

— И что? — Ане не терпелось все поскорее узнать.

— Это случайный человек, он понятия не имеет об астароле. Его тоже было прихватили, но потом отпустили. Он убедил милицию, что знаком с Мересьевым всего три дня и согласился пойти с ним к вам за пятьдесят рублей — ни больше ни меньше. Мало того, он был тогда в подпитии. Помнит, что стоял, держась за стену, и боялся пошевелиться, чтобы не грохнуться на пол. Он был пьян, вот так.

Аня вспомнила о своем кофе и отпила из чашки. Кофе был почти холодным.

Она никак не могла собраться с силами и смириться с мыслью, что рассказ Виктора — правда. Что ее страхи были напрасны. Что она сама оказалась способна напугать себя больше, чем любой страшный разбойник.

— Этот парень, — пояснил Виктор, — работает носильщиком на Киевском вокзале и проигрывает все деньги в игровых автоматах. На вокзале его Мересьев и нашел, а потом прихватил с собой в вашу аптеку — для презентабельности. Собственно, это носильщик и сдал Мересьева милиции.

— Вот как?

Аня задумчиво вертела в руках бумаги, которые принес Виктор. Листы были гладкие и тонкие на ощупь, исписанные его твердым мелким почерком.

— Если милиции известно о визите Мересьева ко мне в аптеку, — медленно произнесла Аня, — разве мне не должны были сообщить, что он арестован? Вместо того чтобы заставлять меня обивать милицейские пороги и упрашивать мне поверить. Разве не так?

Виктор пожал плечами:

— Конечно, вы правы. Вас обязаны были поставить в известность. Но мелким хулиганством и террористической деятельностью занимаются разные ведомства. Возможно, тот следователь, к которому вы ходили и который сейчас в отпуске, и сам не знает, что Мересьев арестован.

Анины щеки запылали от возмущения и бессильной обиды. Она стала жертвой чужой рассеянности. Понять это было так унизительно.

— Помните, я говорил вам, когда мы составляли список, — что между всеми событиями есть какая-то связь?

— Помню. Какая?

— Абсолютно никакой. Ваш муж погиб по собственной небрежности, как это ни прискорбно. Несчастный случай со смертельным исходом. Вам звонила его любовница, чтобы как-то выместить обиду. К вам вломился в дверь ваш слесарь, и вашу собаку украл ваш сосед. Конечно, эти два месяца нельзя назвать самыми счастливыми в вашей жизни. Но они кончились. Начните новую жизнь с нового года.

— Так говорят в телерекламе, когда хотят навязать ненужную вещь.

— Пускай говорят. Похороните своих покойников и начните жизнь сначала.

Виктор смотрел теперь Ане в глаза. Его взгляд был спокойным и немного усталым. Добрым. И в нем не было ни капли насмешливости.

— Астарол нашел вашего охранника Губина как человека с минимальной психической активностью. Точно так же и ваши несчастья вцепились в вас, когда вы поверили, что виновны в них, — убеждал Виктор Аню, а она все никак не хотела расстаться со своими иллюзиями.

Она свыклась с ними, срослась с ними, как привитый дичок срастается с яблоней в месте надреза. Ей было больно расстаться с ними, потому что они давали ей повод чувствовать себя несчастной. А что может быть слаще, чем чувствовать себя несчастной, когда тебя есть кому утешить?

— Освободитесь от своей вины. У ваших несчастий не было никаких реальных причин. Зло, которое окружает вас, только в вашем воображении.

— Ну да, и после смерти все попадут в рай.

— Почти так.

Аня вздохнула:

— А смерть фотографа?

— А при чем здесь вы? Наш фотограф крутился в полукриминальной среде, не пренебрегал наркотиками. Милиция найдет его убийцу. Но вы ничем помочь ей не можете как свидетель, вы ведь ничего не знаете о фотографе, даже о круге его общения. Верно?

— Да, — ответила Аня.

Ей приходилось признавать все свои ошибки по очереди — одну за другой.

— Вы хотите, чтобы теперь я вас убеждал, что вы не убивали фотографа?

Что-то еще не давало Ане покоя.

Она опустила на журнальный столик бумаги, которые все это время нервно теребила. Посмотрела на них задумчиво и снова взяла, чтобы разорвать в клочья.

— Надеюсь, вы не против? — спросила она у Виктора.

— Ни в коем случае.

— Тогда занесите мне ваш счет завтра. Давайте покончим с этой историей в старом году.

Виктор встал:

— Завтра тридцать первое. Вы никуда не уезжаете на праздники?

— Как — тридцать первое? Завтра тридцатое. Сегодня двадцать девятое. Вчера, двадцать восьмого, я прилетела из Амстердама.

— Ошибаетесь, — улыбнулся Виктор. — Сегодня тридцатое декабря. Завтра в полночь начинается новый год.

— Значит, я проспала двое суток? — Аня ошеломленно посмотрела на Виктора.

— Видите, Аня, вы уже начинаете выздоравливать. До завтра.

И Виктор ушел.

Аня собрала клочки бумаги со стола, распахнула окно и выпустила их.

Легкий ветер разметал ее несчастья, они вертелись в воздушном потоке, пока не скрылись из глаз, растворились на фоне белого зимнего неба.

Надо же, подумала Аня, какой дурой она была, когда позволила себя запугать до полусмерти какому-то сумасшедшему Мересьеву.

Потом она вспомнила похудевшее лицо Губина Анатолия Георгиевича, и ей впервые стало жаль его.

Но Аня не могла сегодня долго испытывать тяжелые чувства. У нее стало так легко на душе, словно все зло мира унеслось по ветру вместе с белыми клочками бумаги прочь от нее.

В полдень позвонила Наташа — не хочет ли Аня пойти с ними в ресторан, втроем.

Аня отказалась, соврав, что едет к родителям. Она не могла позволить себе нарушать уединение нового медового месяца Алика и Наташи.

В час тридцать позвонил отец — не приедет ли Аня к ним в Александрово.

Аня соврала, что хочет посмотреть новогодний концерт по телевизору. Врать родителям — скверное дело. Придется теперь смотреть этот концерт, чтобы не чувствовать себя последней свиньей.

Виктор позвонил в три часа и, извинившись, сообщил, что сможет добраться до нее не раньше девяти вечера. Аня сказала, что все в порядке. Она будет дома, пусть приезжает в удобное для него время. В конце концов, для нее лично — дело принципа покончить с астаролом в ее жизни как можно быстрее.

Аня не собиралась никуда идти и никого приглашать к себе встречать Новый год. Она впервые могла не бояться остаться одной и захотела сделать это.

Она предвкушала надвигающуюся полночь с таким же трепетом, как в детстве. С первым ударом курантов начнется ее новая жизнь.

Аня боялась, что, если поддастся на чужие уговоры и отправится в компанию, она прозевает этот удар и не сможет насладиться им.

В четыре Аня выбралась в магазин. На улице уже начало смеркаться, и это усилило ее предпраздничное волнение. Мимо пробегали шумные молодежные компании, спешили отцы семейств с елками под мышкой. Но Аня одна знала, какой замечательный праздник вот-вот наступит у них у всех.

Она выбрала самый крупный ананас в отделе фруктов и пару авокадо. Купила свежих креветок и кусочек копченого лосося, поверх всего этого нагрузила несколько разных коробочек со сладостями — пастилой, пирожными.

Вернулась домой, сделала салат из креветок и убрала его пока в холодильник.

Настроение улучшалось с каждым часом. Она почти простила себя за то, что так испортила сама себе целых два месяца жизни.

В ванной Аня провела не меньше сорока минут. Она лежала в пенной горячей воде и ни о чем не думала. Могла теперь позволить себе ни о чем не думать.

Выйдя из ванной, она взглянула на часы — часовая стрелка приблизилась к цифре «шесть». Спохватилась, что елка до сих пор не наряжена.

Вчера они с Виктором совсем позабыли о его любезном предложении установить Анину елку. Придется теперь делать это самой.

«Виктор», — вспомнила Аня, и теплая волна пробежала по ее телу. Она чуть не обозвала его проходимцем, и вымогателем вчера в лифте. Аня тихо рассмеялась.

Аня поиграла с собой в игру «загадай желание» — подумала, не подыскать ли место для Виктора в ее новой жизни. Если, конечно, он сам не будет возражать. Она больше не его клиентка. А значит, ему не придется нарушать профессиональную этику.

«Что за фантазии, — одернула себя Аня, — когда елка еще не наряжена».

Она поставила на проигрыватель пластинку Диззи Гиллеспи — ноктюрн Шопена в исполнении дерзкого, но нежного саксофона.

Это была мелодия ее юности, нерастраченных надежд и сбывающихся желаний.

Аня полезла на антресоли и разыскала там запыленную крестовину. Заодно вытащила и ящик с игрушками. Чуть не свалилась вместе с ящиком с табуретки, но удержалась, а потому осталась очень довольна собственной ловкостью.

Елка долго капризничала и не желала становиться прямо, Аня вся искололась и запыхалась. Пусть это будет ее последняя, самая сложная в этом году проблема.

Наконец, после того как Аня решилась подрезать одна ветку, елка обрела равновесие. Теперь ее можно было наряжать.

Аня достала красные и синие большие шары, золотистые шишки, прозрачные сосульки. Нет ничего лучше Нового года. Мишура последовала на елку вслед за игрушками. Елка показалась Ане красавицей.

Ни одного шара не разбилось в Аниных руках, а это — хорошая примета.

Полчаса Аня сидела в кресле и любовалась своим произведением. Потом попросила у себя разрешения съесть ложку салата, не дожидаясь полуночи. Сама себе не разрешила. В тайне от себя прокралась на цыпочках в кухню, не вынимая тарелку из холодильника, съела свою ложку. Салат таял во рту, как ему и полагалось.

В девять вечера в дверь позвонил Виктор. Аня с бьющимся сердцем открыла дверь.

Праздничное настроение охватило и Виктора. Глаза его сияли, на лице подрагивала улыбка, от которой не можешь избавиться, когда думаешь о чем-то приятном.

Он протянул Ане бумаги. Она пригласила его выпить чего-нибудь. Достала из бара джин, вермут и предложила ему самому приготовить напиток.

На Викторе были черный с иголочки костюм, белая рубашка и яркий галстук. По костюму можно было судить, что он заскочил к Ане на минутку перед походом в гости.

Но посидеть немножко он согласился.

— Как протекает ваше выздоровление?

— Спасибо, добрый доктор, — усмехнулась Аня. — Кажется, я полностью выздоровела. Вы вернули мне веру в себя, а она победит любую болезнь.

— Очень рад. В следующий раз не злоупотребляйте собственным доверием.

Это был намек на Анину подозрительность, сыгравшую с ней такую плохую шутку. Но Аня не обиделась. Она не могла обижаться на человека, который помог ей выкарабкаться из этого грязного «контейнера для мусора», в который она сама себя загнала.

Аня вообще ни на кого сегодня не могла бы обидеться. Она любила, кажется, весь мир. И всему миру желала счастливого Нового года.

Они немножко выпили. Виктор спросил, как Аня собирается встретить полночь.

— В чудесной компании — наедине со своим чувством вины. Шутка, — ответила Аня. От чувства вины в ее душе не осталось и следа. Она ощущала себя свободной как ветер.

— Ну что ж, — Виктор поглядел на часы и встал, — не буду вам мешать.

Ане показалось, что он смотрит на нее выжидательно, но она не стала обращать на это внимания. Виктор, конечно, мужчина приятный во всех отношениях, но сегодня она не будет обдумывать его достоинства. Ей нужно собраться с мыслями и встретить новую жизнь.

А ведь она по-прежнему о Викторе ничего не знает, кроме клички его собаки.

— Сделайте мне еще один маленький подарок, — попросила Аня, когда они оказались в прихожей.

Виктор взглянул на нее вопросительно.

— Признайтесь, кем вы мечтали стать в детстве?

Виктор задумался ненадолго и ответил, сохраняя на лице серьезное выражение:

— Если вы пообещаете не смеяться.

— Обещаю.

— Конечно, космонавтом, — произнес он невозмутимо. И Аня рассмеялась.

Виктор откланялся. Аня закрыла за ним дверь.

Часовая стрелка приближалась к половине одиннадцатого.

Все свои дела на этот год Аня переделала. Оставалось только забраться в кресло с ногами и ждать.

Аня сделала себе еще немного мартини — поменьше вермута и джина, побольше содовой. Включила телевизор, ожидая, что непременно разыщет на одном из каналов старую добрую «Иронию судьбы».

«Ирония судьбы» нашлась на кабельном канале, и Аня погрузилась в перипетии фильма, которые знала наизусть вся страна.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.