Босс с самого утра был сам не свой. Сказать, что он был не в духе, — это ничего не сказать. Конечно, будешь недоволен, когда у тебя ставка двадцать пять тысяч рублей в час, а приходится пахать за тысячу двести в день, но выбора нет. За последние полгода босс ухитрился вполне законно увильнуть от пяти назначений, шестого, случившегося сегодня утром, избежать не удалось.

Дежурство нашей адвокатской палаты началось с 00.00 первого июня и продлится до 23.59 пятого июня, и все поступившие приглашения о назначении должны быть распределены среди всех действующих адвокатов палаты, без исключений, таков порядок. Но не для Сергея Юрьевича Рождественского, преуспевающего юриста тридцати восьми лет, который терпеть не мог зарабатывать меньше прожиточного минимума в час. А тут смехотворный гонорар — тысяча двести рублей за день, и это максимальная ставка!

Все утро я слышал гневные крики Рождественского, доносящиеся из кабинета, и переглядывался со стажерами — Викой и Машей. Да, в этот раз не повезло, придется впрягаться. Девчонкам нравилось работать с Сергеем Юрьевичем, он их любил, почти боготворил, а вот меня — нет.

Не знаю, как так сложилось, что я уже четыре года работаю на этого самовлюбленного, эгоцентричного козла, который не в состоянии проследить не только за своей речью, но и за действиями. «Истеричка» — так мы зовем Сергея Юрьевича за спиной, и это определение ему подходит идеально. Он ругается матом не только на нас, но и на своих клиентов, может запустить многострадальную статуэтку Фемиды в привычный для нее полет по коридору или разбить об стену очередное пресс-папье. Мне доставалось и фикусом в кадке, и степлером, и клавиатурой, и даже ботинком босса.

Наш офис расположен на Арбате, который зовется «Старым», недалеко от станции метро «Смоленская». Рождественский арендует в здании отеля в административном крыле на первом этаже пять кабинетов, со своим туалетом и просторной переговорной. Собственно, этими пятью кабинетами крыло и заканчивается, посторонних у нас нет, а вход в наше логово преграждает железная золотая дверь. У нас тут весьма уютно и спокойно, когда нет Истерички или его жены, еще большей истерички, чем сам Сергей Юрьевич.

К слову сказать, Юлия Викторовна совсем даже не Рождественская, а Волгина и официально в браке не состоит. Зато состоит в штате адвокатского кабинета Рождественского, его заместителем по административным вопросам — Юлия Викторовна у нас завхоз. Она отвечает и за мебель, и за канцелярские принадлежности, и за красоту и уют. Только что может обуютить эта фифа, я не понимаю.

Я пришел на работу к Рождественскому под впечатлением от его пламенной речи в судебном заседании в Мосгорсуде, куда нас привела на практику преподаватель по уголовному процессу. Я помню, как меня захватил восторг от этого действа — красивый зал, отделанный деревом, красивые и умные судьи, покоящиеся на своих непоколебимых тронах. Их не задевали громы и молнии, которые метал в тот день Сергей Юрьевич, молодой перспективный адвокат по уголовным делам. А сам Сергей Юрьевич Рождественский был хорош, ох как хорош — и осанка, и костюм, и речь. Ни единого повторения, процессуальные нормы отлетали от зубов, хоть с кодексом сравнивай, а какой взор, какие посылы… Его жалобу тогда отклонили, конечно же, но мое сердце он покорил. Я захотел стать именно таким адвокатом.

Летом перед последним курсом я напросился проходить у него практику, и Сергей Юрьевич меня взял. А когда я выпустился, то пришел к нему устраиваться на работу. Я рассчитывал поднабраться опыта у такого крутого адвоката, а потом самому стать адвокатом. Для этого надо продержаться два года в качестве стажера после окончания вуза, и можно смело идти сдавать экзамены.

Но вот прошло два года, затем еще два, и меня повысили до помощника. И я, какого-то черта, все еще сижу у Рождественского в подмастерьях. При этом ни я, ни сам Сергей Юрьевич особого восторга от этого обстоятельства не испытываем. Иногда мне кажется, что он воспринимает меня как плату за его грехи — вот на тебе Витеньку в помощники, чтобы жизнь малиной не казалась.

Он критикует меня нещадно, угодить боссу я не сумел ни разу за всю свою четырехлетнюю карьеру. Да я даже иск не могу составить так, чтобы он не поперечеркал в нем все. И стилистика-то у меня хилая, и аргументы полудохлые, и мысль-то недоразвита… Ой, да ну его, один черт, примет только третий черновик, не раньше. Все итерации будут сопровождаться криками, летающими предметами, угрозами уволить или съесть на ужин… Да, эксперименты я проводил — в третьем черновике несколько раз оставлял свой первый вариант, и прокатывало, главное, карандашиком сверху подписать, что это уже третья версия документа. Самый лучший аргумент. Тогда он удовлетворенно покряхтит и размашисто подпишет внизу страницы. В общем, более или менее поведенческий портрет Сергея Юрьевича вам понятен. Теперь о внешности.

Красоты мужик этот необыкновенной. Так, во всяком случае, Рождественский сам считает. И ему в этом помогают и горячо любимая незаконная жена, у которой на лбу написано, что она любит деньги больше всего на свете, и девчонки-стажерки, которые и впрямь от босса без ума. По мне, так он так себе экземпляр, не альфа-самец точно.

Начнем с того, что Сергей Юрьевич обошел уже все клиники в Москве по подтяжке морды и везде что-то себе натянул. Выглядит он, конечно, неплохо для своих лет, но мог бы и получше, если бы не злоупотреблял алкоголем и сигаретами. Кабинет у него прокурен насквозь, а виски разит оттуда как из полуподвального барчика где-то на юге Чикаго. Рождественский наивно полагает, что еженедельный пилинг прокуренной кожи поможет ему выглядеть свежо и молодо, а потрепанный абонемент в солярий обеспечит загар часто отдыхающего на фешенебельных курортах преуспевающего адвоката. Все так, наверное, в чьих-то глазах. Вот только это все неправда.

Я не знаю, когда Рождественский успевает ходить по этим своим заведениям наводить красоту, потому что работает он реально как вол. Из помощников у него только я, мелкую секретарскую работу делают девчонки-стажерки, а основной груз тянет сам Сергей Юрьевич. Он приезжает в офис к семи утра и уезжает не раньше девяти вечера. Днем его практически нет — судебные заседания, встречи. Я не уверен, что он умудряется где-то втолкнуть в свое плотное расписание походы по салонам красоты, потому что график босса у меня на компьютере — я вижу каждый час его занятости. Ведь это я назначаю Сергею Юрьевичу встречи и судебные заседания: согласовываю с прокурорскими исходя из его месторасположения и наличия «окон».

Когда я стал ответственным за график Рождественского и составил его на неделю с девяти утра и до шести вечера, то получил по первое число. Сергей Юрьевич сказал, что так работают халявщики, которые привыкли загребать чужие деньги, а не зарабатывать свои. Велел, чтобы я вставил по пять коммерческих часов в день и планировал его рабочее время, начиная не позже восьми утра, а заканчивая не раньше девяти вечера. Пять коммерческих часов — это пять встреч с клиентами. В Москве. При таком трафике. Сейчас я уже понимаю, что для Рождественского такая нагрузка — норма, поэтому у него столько денег и столько клиентов. Его график состоит из пяти консультаций в день, двух судебных заседаний и трех часов работы в офисе, без перерыва (утром, днем или вечером).

А теперь к плюсам. Вернее, к единственному и неповторимому плюсу в работе с Истеричкой — Рождественский платит настолько хорошо, что я даже не представляю, где еще смогу заработать такие деньги. Даже стажеры у него получают зарплату больше, чем я планировал получать в свой первый год на юридическом поприще, — порядка семидесяти тысяч в месяц.

Рождественский терпеть не может гражданские дела и практически никогда не участвует в них, отдавая предпочтение делам уголовным. Убийцы, наркоторговцы, насильники — это специализация адвоката Рождественского. И что ни дело, то обязательно с судом присяжных. А на суд присяжных отдают только очень сложные, резонансные преступления, совершенные с особой жестокостью или особо опасным способом.

И каждый раз, когда Рождественский берет новое дело, это означает, что будет сложно, интересно и жутко.

Но за четыре года, которые я с ним работаю, ни разу не было опасно. Видимо, и на старуху бывает проруха.

— Витя, зайди ко мне! — услышал я истерический вопль босса. Девчонки притихли моментом. Обычно после призыва следует фраза: «И захвати девчонку какую-нибудь, какая ближе», но в этот раз из кабинета больше не раздалось ни звука.

Наши пять кабинетов связаны между собой одной приемной, в которой сидит одна из стажерок — девушка Вика, смышленая и подвижная. Все-то у нее в руках горит и перекипает, работа ладится, и вся она такая ладная, легкая, веселая. Даже удивительно, чем такую радостную птичку-трясогузку привлекает мрачный мир преступлений и уголовного процесса. Но Викуля молодец, пусть у нее не семь пядей во лбу, но закон она знает хорошо и легко в нем ориентируется, что немаловажно для молодого юриста. Сергея Юрьевича (Сереженьку) она боготворит, ловит каждое его слово и по нескольку десятков раз перечитывает все его статьи в журналах или газетах. И делает это вовсе не из корыстных побуждений ублажить босса, чтобы получить повышение в зарплате, нет, ей действительно интересно.

Я поднялся со своего скрипучего кресла и двинулся в сторону кабинета босса. Викуля проводила меня ободряющим взглядом и показала два больших пальца в знак поддержки. Я слабо улыбнулся — ночь была бессонная, да и надоело мне уже все. Хочу завалиться спать и отрубиться от мира на недельку — чтобы никто не звонил и не писал. Что со мной? Старость, что ли, пришла?

— Я пришел, — сообщил я очевидную вещь, проходя в кабинет.

Рождественский был при полном параде, впрочем, как и всегда. Идеально сидящий костюм бутылочного цвета, белая сорочка, тонкий галстук в тон пиджаку. Ботинки выглядят как будто из кожи крокодила, и я уверен, так оно и есть.

Сергей Юрьевич восседал на своем огромном троне. Царь наш уголовно-процессуальный. Голова скорбно опущена в толстенный том дела, брови сдвинуты. Максимальная концентрация на процессе.

— Ты опять пришел в этой отвратительной рубахе? Сколько раз тебе говорить, что короткие рукава — это моветон? — первым делом спросил босс, не отрываясь от чтения.

Вот ведь прикопался к моим рубашкам! А мне нравятся рубашки с короткими рукавами. Я люблю, когда одежда комфортная, легкая, не сковывает движения. А Рождественский вечно запакуется в свои костюмы-сорочки-пиджаки и сидит под кондиционером целый день. Пробежит от двери до машины — и снова под кондей. А в зале суда мучается, потеет, преет, потом возвращается в офис и первым делом в душ (да, у него есть душевая кабина в отдельной комнате отдыха), сменит сорочку и снова за работу. Нет, увольте! Мне, пожалуйста, хлопковую или льняную рубашку с короткими рукавами и желательно шорты. Но шорты, конечно, перебор. Вот если я захочу убить босса, то обязательно надену шорты, у него инфаркт случится.

— Сергеей Юрьевич, у меня сегодня нет никаких встреч, — в который раз объясняюсь я, — и я буду неотрывно работать за компом. В кабинете душно, даже с кондиционером, даже при открытых окнах…

— Да ты еще пять причин найдешь, лишь бы оправдать свое сельпо, — отмахнулся босс. — Если бы я выбирал помощника только из-за стиля, то ты бы был вышвырнут еще в первый день, когда приперся в джинсах в мой офис.

Да, джинсы он тоже не любит. Чертов эстет.

— Дверь закрой и садись.

— Вы опять стащили уголовное дело? — спросил я, усевшись за стол напротив него.

— Ты предлагаешь мне потеть в прокуренном кабинете следователя с этими бумажками?

— Да нет, просто вас когда-нибудь посадят за это, да и все.

— Не будь занудой, — снова отмахнулся Сергей Юрьевич. — И ничего не стащил. Валюша мне сама отдала, велела вечером занести обратно. Отправь кого-нибудь из девчонок, только на моей машине, чтобы в целости довезли.

— Хорошо.

Вот странный человек! Он так трепетно относится к праву, так смакует его нормы, требуя читать их внимательно и разбирать на слагаемые, чтобы проникнуть в суть правовой мысли… А некоторые законы нарушает даже глазом не моргнув. Есть у него какой-то собственный сосуд с законами, туда закинутыми, которые он бережет, боясь расплескать, а есть другие законы, которые вовне. И на них Рождественскому плевать. Закон строго-настрого запрещает адвокату не только забирать уголовное дело к себе в офис для ознакомления, его даже листать в отсутствие следователя запрещено. Но у Рождественского свои взгляды на это: с большинством следователей он в отличных профессиональных отношениях и доверие заслужил годами.

Лично я не верю, что следователь радушно дает ему материалы уголовного дела с наказом вернуть в целости и сохранности, я думаю, что Рождественский тихо тырит их, а потом незаметно возвращает, и девчонки ему в этом помогают. Но доказать я ничего не могу.

— Я сегодня не просто получил это дело, я еще успел познакомиться с обвиняемым. Дело Вороновой снова перенесли, у нее какая-то шишка закровоточила, и все СИЗО в панике пытается ее спасти. Говорил я им, чтобы положили женщину в больницу… Так нет же, выписали постоянного медика и поселили в СИЗО… Ну она даст им пургену в чай, еще не вечер. Третий месяц пытаемся обвинение дослушать. Ну так вот, перенесли, значит, нашу сердобольную, и меня выцепила Валюша. Пошли, говорит, я тебя с одним человеком познакомлю. Ну я и пошел — ордер-то уже на руках, чего тянуть?.. Нет, я знал, что обвиняемый наш под сто пятую пытается протиснуться… Но такого у меня еще не было! Ты только представь: человека зовут Роберт Смирнов, и обвиняется он в каннибализме. Натурально, следователь утверждает, что Смирнов съел своих жертв. Троих.

Меня замутило. Нет, я не ханжа и не неженка. Говорил уже, что у Рождественского что ни дело, то брызги крови и слез. Просто я недавно пообедал, а на сытый желудок я слишком восприимчив к вопросам еды.

— Съел без остатка? — уточнил я.

— Ты смотри какой кровожадный! Нет, фрагментарно. Это не суть. Суть в том, что Валюша подозревает, что Смирнов не самостоятельно добыл себе такую своеобразную еду. И я ее понимаю — Смирнов от горшка два вершка, худосочный, ручки-веточки, глаза большие и болезненные… Ну да, если человечину есть, не только глаза болезненные будут. В общем, что каннибализмом он занимался — это у нее сомнений не вызывает, да и у меня тоже. Но кому наше мнение важно, верно? А вот что убил он, это сомнительно.

— Так уголовное дело завели по сто пятой? Или двести сорок четвертой?

— Пока по сто пятой, часть вторая, «м»: убийство в целях использования органов или тканей человека.

Да уж. Уголовное дело по части второй 105-й статьи Уголовного кодекса России — это особо тяжкое преступление, там можно получить от восьми до двадцати лет лишения свободы или пожизненное. А вот статья 244-я — надругательство над телами умерших или местами их захоронений — это небольшая тяжесть, там до трех лет и вероятен условный срок. Каннибализм как таковой уголовным законом прямо не запрещен, все случаи квалифицируют либо по 105-й, либо по 244-й в зависимости от того, убивал каннибал свою жертву или нет.

— И вы должны ей помочь разобраться?

— Да нет, конечно. Сама разберется. Мы должны доказать, что Роберт Смирнов людей не убивал, а только употреблял их мясо в пищу.

— А если убивал?

— Значит, следствие это докажет. Наша задача — обеспечить ему защиту.

— А кого он съел?

— А вот тут не для слабонервных. Мать и двоих детей, мальчика восьми лет и трехгодовалую девочку. Есть еще кое-что необычное. Поэтому я тебя и позвал — наш Смирнов художник. И он нарисовал полотно. И здесь мне нужна твоя помощь, ты же у нас искусствовед.

— Какое отношение полотно имеет к убийствам и каннибализму? — спросил я, и меня затошнило еще сильнее от пришедшей в голову мысли: — Он что…

— Да, он написал картину кровью.

В материалах уголовного дела картины не было. Ни самого полотна, ни фотографии. Вернее, сама-то картина была, но вещественные доказательства хранятся в специальном месте под замком. Камеру хранения вещественных доказательств Рождественский, слава богу, не вынес.

— Но я ее видел, — сказал Сергей Юрьевич. — Тебе понравится. Ты любишь странные вещи.

Ну вот с чего он взял? Мне нравятся разные картины, не всегда я в восторге от пейзажей, натюрмортов или портретов. Мне нужно, чтобы в полотне было что-то сокрыто от первого взгляда, чтобы было над чем поразмышлять. Таких картин я встречаю мало и всякий раз стараюсь либо распечатать себе на цветном принтере, либо сохранить на компьютере. И как-то раз на мою коллекцию совершенно случайно нарвался Рождественский. Округлил глаза так, словно у меня в папке собраны не произведения искусства, а фотографии голых школьниц.

А может, он и прав, может, я действительно люблю странные вещи.

— И в чем должна заключаться моя помощь? — поинтересовался я. — Помимо обычных дел, которые я делаю каждый рабочий день.

— Мне нужно, чтобы ты разговорил Смирнова, — ответил Сергей Юрьевич. — Ему совершенно плевать на суд, на обвинения, на все. Он молчит и не говорит. Я думаю, тебе удастся развязать ему язык, если ты заговоришь о его картине. Может быть, мы сумеем пронести картину к нему, чтобы вы предметно поболтали.

— Ну не знаю, — протянул я. — Я все же не специалист, а так, любитель.

— А я в изобразительном искусстве профан, — признался босс. — Для меня вся эта мазня на один лад. Ну, конечно, кроме тех самых рисунков, которые ты обычно рассматриваешь на компьютере в свое рабочее время.

Его недовольство тратой рабочего времени впустую я пропустил мимо ушей.

— Мне нужно посмотреть на эту картину, тогда, возможно, будет что сказать ее автору.

— Значит, завтра с утра встречаемся в СИЗО, я раздобуду фотографии. Теперь давай изучим фактуру, у меня много вопросов…

Мы занялись привычным делом. Я записывал вопросы и сразу накидывал план по их устранению. Мероприятия эти, кстати, больная тема адвокатов. Если у следствия есть все ресурсы и резервы для сбора улик, то у адвокатов с этим совсем туго. Нам приходится самостоятельно осваивать те или иные навыки, находить специалистов, консультантов, нужных людей, искать свидетелей, разговаривать с ними, уговаривать их… В общем, работа адвоката похожа на попрошайничество, в то время как следователи откровенно жируют, раздавая распоряжения и вынося постановления. На их стороне не только огромное количество разнообразных экспертов, но и власть. Вызывая свидетелей повесткой, они срывают граждан даже с работы, а адвокаты только и могут что упрашивать, давить на совесть или жалость.

В деле Смирнова действительно было много такого, от чего волосы на голове становились дыбом. Протокол осмотра места происшествия Рождественский читал монотонным голосом, то и дело прерываясь на дачу комментариев для меня.

Заинтересовало его многое.

Начнем с того, что место происшествия по эпизоду с тройным убийством — автомобиль. Экспертиза установила, что именно в салоне автомобиля жертвы были задушены. Сделать это оказалось просто — дети были пристегнуты к креслам на заднем сиденье, а мать была за рулем. Задушить человека нелегко, но дело упрощается, если человек без сознания. Судя по заключению эксперта, с Елизаровой Елизаветой Владимировной убийца именно так и поступил — сначала лишил сознания, а потом задушил, лишив жизни. Затем были дети. Впрочем, последовательность могла быть иной: сначала дети, а потом мать. Но тогда усложняется процесс, мать должна была оказать сопротивление, позвать на помощь… Но точно сказать невозможно: неизвестно место убийства, то есть где именно находился автомобиль, в котором убили мать и ее детей. Одно дело, если во дворе спального района, тогда да, женщина была бы первой жертвой, а если дело было на отшибе?.. Так или иначе, следствие решило, что первая жертва — мать.

Труп Елизаветы Елизаровой и двоих ее детей убийца сложил в багажник и вывез в лес, где разделал и употребил в пищу. Как сказал Рождественский, не полностью, а фрагментарно. Трупы детей пострадали сильнее всего, что бы это ни значило.

Тело женщины было разделено на несколько частей и аккуратно упаковано в четыре черных пластиковых мешка, изуродованные тела детей лежали в одном.

И самое непонятное — у всех троих странная форма зубов. Четыре верхних и четыре нижних зуба как будто заточены. При этом у женщины были с собой накладные клипсы, которыми маскировались заостренные зубы, а у детей ничего подобного не наблюдалось.

Из протокола допроса Елизарова Дениса Альбертовича, мужа убитой Елизаветы и отца ее детей, узнать удалось немного. С Елизаветой он познакомился восемь лет назад, она практически сразу забеременела, сыграли свадьбу и жили счастливо до дня, пока его семью не убили. Больше никакой информации в протоколе не было — далее по тексту шла ссылка на статью 51-ю Конституции РФ, которая позволяла не свидетельствовать супругу против себя и своих близких.

— Если я все правильно понимаю, то муж должен был стать подозреваемым номер один, — сказал я.

— Верно понимаешь, — ответил Рождественский. — Именно так и думает Валюша. Она не верит, что этот Смирнов мог убить здоровую, сильную женщину. Он ведь хилый совсем. А вот муж жертвы, Денис Альбертович, идеально подходит под описание убийцы — больше ста двадцати килограммов, рост под два метра, сильные руки. Но экспертиза в пух и прах это все развеяла — жертву лишили сознания ударом в сонную артерию, а дальше справится даже такой дохляк, как Смирнов.

— Но ее нужно было до багажника дотащить, — возразил я. — И судя по описанию трупа, никаких следов волочения по земле на теле жертвы обнаружено не было.

— Значит, перенес на себе. Убитая Елизарова просто выглядит очень большой, а Смирнов — очень маленьким. На самом деле все не так уж и неправдоподобно. В ней веса меньше, чем в Смирнове, килограмм на пяток, я думаю. Кроме того, его силу никто не измерял.

— А алиби у мужа есть?

— Нет, никакого алиби. Он отказался давать показания. Следствие выясняет.

— Может быть, дождаться результатов этих проверок? Сейчас по базовым станциям сотовых операторов проверят, где он был во время убийства, и все.

— Ну пусть жена, а дети?

— Чужая семья — потемки, — ответил я. — Дадите руку на отсечение, что нет на свете людей, которые ненавидят своих детей настолько, что готовы убить их?

— Не дам, — ответил босс. — И нам стоит проверить их отношения. У Валюши мало что есть на Елизарова, в основном клинья под Смирнова подбиваются.

— Смирнов мог быть наемником.

— Новый сорт наемников — киллеры-людоеды? Смешно пошутил!

— А я и не шутил, — проговорил я. — Идеальный способ спрятать тело — съесть его.

— Перестань, — сморщился Рождественский. — Мы же не гипотетическое дело рассматриваем, а реальное. И тут речь о детях. А ты о таких предположениях… Есть логика в твоих словах, но хромая. Кости-то не съешь.

— Если хорошо проварить…

— Так, все, прекращай! Записывай в планы встретиться с мужем жертвы, прямо завтра, и поговорить с ним. Надо выяснить, какие у них с женой были отношения. И какого черта его жена себе и своим детям заточила зубы, как будто они вампиры какие-то…

Вот уж и правда, чужая семья — потемки. Если Роберт Смирнов, обвиняемый в тройном убийстве, всего лишь наемник, то кандидатура мужа должна рассматриваться следствием в первую очередь. Но был ли у Елизарова мотив убивать жену и детей? Практика говорит: да, мог такой мотив быть. Чаще всего, конечно, дело касается супруги, дети — реже, но и такое случается.

Следователь Валентина Семеновна Ховенко — дама ответственная, просто так человека не обвинит. Но и не отпустит. Если у нее есть подозрения, что Елизаров заказал убийство своей семьи, то она уже давно все разрыла под ним и вокруг и нашла дохлую собаку. Если же муж ни в чем не виновен, то почему не ответил на вопросы следователя, почему сослался на 51-ю? Не просто так он пытается что-то скрыть. Но Елизаров на свободе, а это значит, что мертвого животного в земле вокруг не было. Но проверить все же стоит. Вдруг следователь все же нашла что-то на Елизарова, но доказательств достаточных нет? По закону она не может ничего утаивать и обязательно должна истолковать в пользу обвиняемого, то есть Роберта Смирнова. Но кто же себе будет могилу рыть? Человека обвинили, под стражу заключили, а виновен, может быть, совсем другой! Так не делается.

На месте преступления были обнаружены отпечатки пальцев Роберта Смирнова, на телах жертв их было в избытке. Но самое главное доказательство, которое убедило правоохранительные органы в том, что Роберт Смирнов должен предстать перед судом, — в квартире, которую снимал Смирнов, нашли фрагменты тел жертв в морозильной камере и кровь — в сосудах рядом с мольбертом. Экспертиза установила, что в составе красок, которыми написано полотно на мольберте, содержится не только кровь жертв, но и измельченные фрагменты их тел.

Описание самой картины было скупым: «Два темно-бордовых круга на черном фоне, в центре каждого круга ярко-красная точка, размер полотна 90 х 90 см». Больше в квартире не было ни единой картины, ни набросков, ни каких-либо следов присутствия других рисунков. Что довольно странно.

Я помню, как меня поразила тяга к написанию картин. У меня была совершенно определенная идея — я хотел запечатлеть неземной красоты девушку и решил написать ее портрет. Меня так захватил азарт творчества, что я и не заметил, как моя комната превратилась в свинарник — кисточки, краски, палитра, мольберт, наброски, черновые варианты — все валялось по углам, на кровати, в кресле, было составлено за дверь, запихнуто под стол. Гора мусора росла в астрономических масштабах, а дело не двигалось — на полотне было всего пара набросков. Пока я решал, какой поворот головы сделать, какую одежду написать, какой фон, — прошло три месяца, улетело пятьдесят тысяч рублей, и квартира захламилась. Все очевидно: один набросок на черновике порождает три-четыре новые мысли, которые тут же пачкают новую бумагу, в расход идут палитры, кисти и краски — упаковки и тюбики улетают только так. А решения все нет и нет. В итоге я сдался и вывез из квартиры три мешка мусора.

Возможно, такое захламление характерно только для меня, но вспомните, как показывают художников в фильмах. Это всегда ополоумевший творец в трусах и грязной майке, в окружении коробок из-под пиццы, пустых бутылок из-за пива и завалов какого-то тряпья, картин, банок и склянок. Очень странно, что ничего подобного в однокомнатном жилье Смирнова не наблюдалось. На фотографиях квартиры мольберт стоит картиной к стене в чистом углу. Рядом с картиной обычный табурет, на котором банка с мутно-розовой водой, тряпочка, несколько пузырьков с красной краской (как утверждают эксперты — с добавлением крови), испачканная палитра, все. На остальных фотографиях запечатлен холодильник и находка в нем.

Вся одежда Смирнова была исследована на предмет обнаружения следов крови, и их нашли только на той одежде, которая была на подозреваемом.

Я понимаю, какую линию защиты выберет Рождественский. Все улики указывают только на то, что Роберт Смирнов использовал фрагменты тел и крови жертв, но доказательств убийства у следствия нет. Конечно, как он добыл материалы для своих целей, большой вопрос, но положить этот вопрос в основу обвинительного приговора нельзя, ни один адвокат этого не допустит.

— Свидетелей нет? — спросил я у босса, который в задумчивости читал материалы дела, пока я разглядывал фотографии.

— Есть несколько свидетелей, они и сдали Смирнова, но это соседи. Они видели, как Смирнов заходил домой в перепачканной чем-то красным одежде, в руках нес пакет, с которого такое же красное капало. Он всегда казался соседям странным, поэтому они сначала не обратили особого внимания на это, а потом тревога кого-то все же доела, и вызвали полицию.

— Полиция приехала, и Смирнова арестовали?

— Да, и он показал, где спрятал тела. Отвел их в лес.

— Сам?

— Да, представь себе.

— Я не вижу протокола допроса подозреваемого и обвиняемого… Его не допрашивали, что ли?

— Посмотри внимательно, там на одном листе все. Он отказался давать показания. Все показал, все рассказал, а протоколы подписать отказался.

Рождественский полистал дело, нашел нужный протокол и показал мне. Действительно, протокол допроса подозреваемого с отсутствием сведений, лишь указание, что Смирнов отказался давать показания. То же самое с протоколом допроса в качестве обвиняемого — один в один.

Дознания по настоящему уголовному делу не было, но оно и понятно. Дознание проводится по уголовным делам небольшой и средней тяжести, когда известен субъект преступления, то есть преступник, и нужно лишь собрать и оформить доказательства. Когда дело касается преступлений тяжких и особо тяжких — проводится предварительное расследование, полноценное процессуальное действо, где результатом является обвинительное заключение, которое затем отправляется в суд.

По факту убийства матери и ее двоих детей было возбуждено уголовное дело и инициировано предварительное расследование. То есть преступление особо тяжкое, в форме дознания его не расследуешь.

Тела были обнаружены поздно вечером 27 мая, и сразу же было возбуждено уголовное дело. А утром 28 мая Роберт Смирнов был задержан и допрошен в присутствии дежурного адвоката. Собственно, этот адвокат и дальше должен был участвовать в уголовном деле, вплоть до суда, но у него лопнула аневризма в ночь на первое июня, он жив, но состояние тяжелое, а других свободных адвокатов в палате не оказалось, и его дела передали нам.

Адвокат Самойлов Петр Степанович был древний старик. Я видел его несколько раз в суде — ему лет сто, не меньше. Он говорил очень тихо, двигался очень медленно и так же медленно соображал. Его жена, Степанида Иннокентьевна Самойлова, также адвокат, того же возраста, но они — небо и земля. Степанида Иннокентьевна живая, быстрая, острая на язык и суждения, но практикует гражданское право и в уголовных делах практически не участвует, кроме того, состоит в другой палате, не в той, что ее муж, поэтому дело к ней не перешло.

Но это все — лирика. Да, Рождественскому против шерсти работать государственным защитником, он потеряет кучу времени на всем этом и не заработает тучу денег. И если бы дело того не стоило, он бы потратил не один коммерческий час, чтобы свалить Роберта Смирнова на кого-нибудь другого. Но дело серьезное, страшное и резонансное. На нем будет легко повысить паблисити, а что может быть приятнее дорогостоящему адвокату? Рождественский может позволить себе взять это дело pro bono, то есть бесплатно, и добавить очков в переполненную корзину. За последние полгода он лишь трижды попадал в прессу, а в «Российской газете» его имя уже давным-давно, то есть с прошлого года, не публиковалось. В общем, звезды сошлись.

Не стану говорить, что мне это дело неинтересно. Нет, это будет ложью. Я люблю сложные дела. Но интуиция не давала мне покоя: я чувствовал, что это дело сулит нам неприятности.

Оглядываясь назад, я признаю: надо было к себе прислушаться. Надо было взять на себя труд подумать: зачем мне все это нужно? Я уже смело могу идти сдавать экзамены и становиться самостоятельным адвокатом, начинать свою практику в арбитражном и гражданском процессах. В общем, там, где жизнь людей оценивается не в годах заключения, а в валютных единицах.

Надо было, но я втянулся в это дело, в связи с чем у меня вопрос к моему ангелу-хранителю: на чьей ты стороне, а?

Еще стоит сказать, что в тот момент я был не совсем в себе из-за моей личной жизненной ситуации. Я не знаю, чем думал Рождественский (скорее всего, тем самым органом, который отвечает за PR), а я не мог соображать трезво.

Для меня работа в тот летний месяц была единственной возможностью не думать о событиях, которые разыгрались в моей семье.

Женился я очень рано — в восемнадцать лет. Нас с Жанной познакомила тяга к искусству. Мы учились в одном университете — МГУ, я на факультете юриспруденции, а она на искусствоведческом. Вырос я в обеспеченной семье, как и она, и поэтому учебой занимался с полным погружением в процесс. В университет приезжал к половине восьмого утра и уезжал около десяти вечера, все пять лет я провел либо в помещениях вуза, либо в его окрестностях. То же самое можно сказать и про Жанну.

Когда я поступал в университет, то метался между искусством и юрфаком, но в конце концов выбрал юридический, посчитав, что искусствоведом много не заработаешь. А тяга к независимости у меня впиталась с молоком матери. Я жил на полном финансовом обеспечении родителей до самого окончания университета, но тщательно записывал каждую сотню полученных рублей и после выпуска два года отдавал долг. Родители противились деньгам, но потом поняли мое стремление и молча принимали платежи. Не сказать, что наши отношения из-за этого расстроились, но менее теплыми они, конечно, стали. Но я не об этом. Я о Жанне.

Жанна была звездой факультета. Она устраивала выставки, искала художников-самородков и публиковала их работы. Она на первом же году учебы стала редактором отдела искусства вузовской газеты и тянула эту лямку до самого выпуска. Она занималась тем, что ей действительно нравилось.

Я не мог пройти мимо, потому что живопись меня интересовала как таковая. И это не осталось незамеченным со стороны Жанны. Я ходил на каждую ее выставку, покупал картины и альбомы с репродукциями, которые выпускало издательство ее газеты, писал отзывы о каждом организованном ею мероприятии. И естественно, я был совершенно из другой вселенной — юрист-первокурсник, потенциально состоятельный человек, интересующийся искусством. Видите, да? Есть общее увлечение, но при этом профессионалом в этом будет только она. Плюс я не какой-то там нищий художник (ведь художники сытыми не бывают), а перспективный студент. Я звездой на потоке не был, но учился отлично. То есть я был выдающимся студентом, но не медийной личностью — про меня не писали в нашей газете, я не выступал с публичными докладами, не выпендривался на семинарах со знаменитостями. Я просто был отличником.

Плюс я очень симпатичный: мужественное лицо с волевым подбородком, густые черные волосы, без залысин и редеющих областей, стройная фигура (хоть и моей заслуги здесь ноль, просто хороший обмен веществ) и ровные белые зубы. В общем, внешность привлекательная. И речь грамотная, манеры.

Жанна же создание небесное. Невесомая как пушинка, миниатюрная, сияющая. Вокруг нее как будто ореол свободы и чистоты, а в ее присутствии даже материться неудобно, словно это может оскорбить чувства верующих. У нее маленькое упругое тело, я до сих пор уверен — без единого недостатка. Грудь, бедра — как с обложки журнала MAXIM, а лицо так и просится на большой экран. Огромные голубые глаза, смотрящие на мир с наивным вызовом, шикарные светло-русые волосы, ниспадающие ниже плеч каскадом упругих волн… Если вы завладели ее вниманием, то оно будет всецело посвящено вам. Она будет говорить так, словно больше никого на свете и не существует, никогда не перебьет, никогда не отвлечется. Все вокруг становится тихим и размеренным, мир замирает, и не важно, о чем беседа — о погоде или об очередной картине, которую она обнаружила и желает показать всем. Жанна Бунина очень комфортный человек, рядом с ней нет спешки и нервозности. Оплот спокойствия и красоты. И пахнет она потрясающе.

Мы поженились в конце первого учебного года, в апреле. Ее и мои родители помогли не только сыграть свадьбу, но и обеспечили нас жильем — однокомнатной квартирой возле Ботанического сада. Жанна придерживалась моего мнения — деньги родителям нужно отдать. Но здесь родители были непреклонны: это подарок на свадьбу. Но мы все равно твердо пообещали себе отдать деньги.

Хотя я не представляю, как это сделать сейчас.

Четыре года учебы пролетели незаметно. Мы проводили много времени вместе — встречались между парами и в свободное время, когда каждый занимался своей научной деятельностью в университете. Я по-прежнему ходил на все выставки, и мне это доставляло огромное наслаждение. Я был не просто гостем, я был мужем девушки, которая была центром внимания всей этой богемной тусовки.

В армию меня не взяли, но я не скажу почему, эта причина личная и не очень благозвучная, останется тайной. После университета я начал работать у Рождественского, а Жанна ждала ребенка. Она забеременела на пятом курсе, и мы ждали малыша к Новому году. Но не сложилось, у Жанны случился выкидыш.

С огромным трудом, но мы это пережили. Нам помогали друзья и родители. Я боялся не только за здоровье Жанны, но и за наш брак. Я любил ее и люблю до сих пор, и сама мысль, что что-то нас может разлучить, для меня мучительна.

То страшное для нашей семьи событие осталось в прошлом. Нельзя сказать, что все хорошо — ведь ребенка мы потеряли, но здоровье Жанны постепенно восстановилось. Хотя о ребенке мы разговора больше не заводили.

Жанна начала строить свою карьеру. Она сразу отвергла мысль работать на кого-то и не захотела стать сотрудницей музея, хотя ее звали и в Третьяковскую галерею, и в Лувр, где она работала несколько летних месяцев волонтером.

Жанна решила организовать свой бизнес, стать арт-дилером. И мы вдвоем погрузились в это дело. Ей требовалась помощь в оформлении документов и юридическом сопровождении сложного вида деятельности, связанного с интеллектуальной собственностью. В то время только-только приняли новый закон — четвертую часть Гражданского кодекса, и многое было непонятным. Кроме того, Жанна сразу решила отказаться от «серой» деятельности, полностью выбелив бизнес, который a priori белым не был. Мне пришлось вникнуть в сам бизнес, чтобы понять, как сделать его «белым». Я это сделал, и Жанна в сентябре 2012 года открыла свою компанию Bunina Art Incorporation, которую мы зарегистрировали на Виргинских островах с представительством в России.

Это вполне легально — на Виргинских островах нет НДС, нет налога на прибыль и доходы физических лиц, очень низкая плата за создание компании и ее поддержку, а регистрация занимает один день. Там есть ежегодная пошлина, которая тоже настолько низкая, что даже в расходы ее ставить стыдно. Конечно, в России пришлось уплатить изрядную часть налогов и зарегистрировать постоянное представительство, но это все равно вышло дешевле и менее трудоемко, чем открывать российское юридическое лицо.

С момента открытия своей компании Жанна не совершила ни одной сделки в России. Все ее клиенты оказались зарубежными ценителями искусства, и так получилось, что она стала ориентироваться на европейский и американский рынки. В первый же год она сделала два десятка продаж, которые принесли ей десять тысяч долларов чистого дохода! Я был поражен и очень рад за нее. Жанна буквально влилась в работу, это стало для нее большим, чем просто способ добывания денег.

Она стала часто летать в командировки — Лондон, Париж, Нью-Йорк, Люксембург. Бывала там не больше двух-трех дней и возвращалась счастливая, с новыми планами и идеями. За два года она обросла постоянными клиентами, которые приносили ей хороший, стабильный доход.

В прошлом году она открыла две галереи в Европе — в Париже и Лондоне. Французскую галерею она назвала своим именем — Bunina Art Gallery, а британскую именем совладелицы и делового партнера — Полины Морозовой — Morozova Art Gallery.

Открытие галереи в Париже стоило нам двух месяцев разлуки.

И понимания, что я без Жанны не могу, а она без меня может.

Я долго пытался исправить ситуацию, как-то повлиять на жену, но безуспешно. Осознав, что я больше не являюсь для нее человеком, без которого она не может, Жанна стала отдаляться. Она не стремилась домой, перестала сама мне звонить и писать, отвечая только на мои звонки и сообщения. Она все чаще уезжала в командировки, и все чаще в Париж, и меня с собой не звала. А когда все только начиналось, у нас доходило до скандалов — она требовала, чтобы я был рядом, а я не всегда мог взять отпуск. Но о разводе речи не шло. Как и о ребенке.

Началом конца стал тот день, когда я понял, что с Жанной что-то не так.

Она стала рассеянной, это сразу бросилось в глаза, но масштабов я не осознавал долгое время.

Она никогда не забывала ключи, зонт, сумку и прочие важные мелочи. У нее никогда не было «синдрома несобранности», когда не знаешь, куда положил кошелек и где взять носки. У нее все всегда было строго разложено по полочкам, даже мои вещи. Жанна всегда точно знала, что дома лежит в холодильнике, а что нужно докупить для ужина. Она не пропускала важных событий в нашей жизни — дней рождений, годовщины знакомства, годовщины нашей свадьбы. За ней такого не водилось отродясь.

И вот в апреле Жанна забыла, что у нас десять лет со дня свадьбы. Я подготовил для нее шикарный подарок — платиновое кольцо и сережки в тон, выполненные из тонкого металла с изящным кружевом и россыпью бриллиантов. Я долго ждал вечера, чтобы отпраздновать это событие, заказал столик в ресторане, пригласил ее на семь вечера. Она пришла, опоздав на час, не отвечая на мои сообщения. Просто села напротив меня и раскрыла меню. Я подумал, что это игра, и подыграл ей. А когда в конце вечера вручил ей подарок, она разрыдалась. Сказала, что забыла, что вылетело из головы, что много работы. Долго извинялась.

А утром на следующий день она сказала мне, что нам нужно подумать о том, как мы будем праздновать нашу годовщину. Я смутился, ответил, что это вовсе не обязательно и всякое случается. И Жанна очень удивилась, сказав, что не ожидала от меня такой реакции и не понимает, почему для меня этот день не является событием, достойным празднования. Я долго не мог понять, что она забыла про вчерашний вечер, а когда понял, похолодел. Я все ей рассказал, и Жанна снова заплакала. Она сверилась с календарем, долго рассматривала подаренный мной ювелирный набор и не переставала плакать.

И призналась, что у нее проблемы не только с памятью.

Она начала путаться в рассуждениях, у нее стало сложно с логикой. Она видит кошмары, которые кажутся ей такими явными, что она еще полдня после пробуждения боится. У нее вылетает информация о сделках и договоренностях, и записи не помогают: она как будто видит их впервые и не может понять, что ей нужно сделать.

— Я пишу: «Встреча с Дешерье, в двенадцать», но когда наступает время встречи, я читаю запись и не понимаю, кто такой Дешерье, где встреча и по какому поводу! А если пишу очень подробно, то все равно не могу вспомнить — зачем я должна встретиться и что должна сделать! Как будто эти записи делал кто-то для себя, а достались они мне! — рассказывала Жанна.

И ситуация ухудшалась с каждым месяцем. Легкую рассеянность Жанны я заметил еще в начале года, но списывал на занятость, стресс и прочее. Но когда она стала забывать надеть пальто и сапоги, выходя из дома в одном платье, и потом возвращалась в слезах, я всерьез обеспокоился. Это ведь ненормально?

Мы обратились к врачу. Несколько недель Жанна проходила обследование. Я ходил на каждую беседу с лечащим врачом-психиатром. Он успокаивал нас, говорил, что страшные вещи в психиатрии начинаются не так и текут не так остро, скорее всего, у Жанны просто невроз или что-то вроде этого. Но и меня, и Жанну беспокоили все более яркие проявления ее болезни: она просыпалась ночью от кошмаров, и не всегда мне удавалось ее быстро успокоить. Она бредила во сне и еще очень долго после пробуждения тряслась у меня в объятиях, бормоча что-то бессвязное. Она стала все чаще спотыкаться в речи, путала события и даты, не могла сконцентрироваться и постоянно плакала.

Если взять отдельный день, то ее проблемы не были такими уж явными и обременяющими. Ну забыла кое-что, ну перепутала. Ну стала заикаться, теряя мысль по дороге и переключаясь на другую… С кем не бывает? Но есть страшная вещь: время. Оно склеивает мелкие лоскуты в целостное полотно, игнорировать которое можно только до поры до времени. Не заметить его не получится — оно уже укутало тебя со всех сторон, да так плотно, что не видно света. Регулярно повторяющиеся вещи, сами по себе ничего не значащие, создают страшную картину в целом. С течением времени стало ясно: это невыносимо. У нас не было секса, мы не говорили про ребенка, не строили планов. Полина Морозова вплотную занялась галерей в Париже, поддерживая подругу, но все понимали — Жанне нужно снова в строй, иначе бизнес придется продавать Полине, ведь она не может вечно управлять обеими галереями, получая доход только в своей части.

Я как будто погрузился в сюрреалистический сон, где моя светлая, нежная жена стала испуганным зверьком, которого заперли в собственном теле и не дают ни еды, ни воды. У нее совершенно пропали аппетит, интерес к жизни и к домашним делам. Она лежала в постели, плакала и боялась. Изредка у нее случались хорошие дни, когда она включала компьютер и работала, но это была уже не та Жанна. В ней не было радости и азарта, с которыми она раньше занималась своим делом. Полина держала оборону и работала за двоих. Я разговаривал с ней и видел, что она действительно бескорыстно помогает, но и ее силы на исходе, бесконечно перемещаться между тремя городами — Москва — Лондон — Париж — она не сможет.

Тучи сгущались, Жанну все сильнее утягивало в водоворот болезни, я как мог старался держать ее на плаву. Говорил ей ласковые вещи, устранял последствия ее рассеянности и забывчивости, прикрывал перед родными и старался окружить заботой и любовью сильнее, чем когда-либо. Но меня все меньше тянуло домой. Я боялся застать там Жанну окончательно обезумевшей. И все же я наделся на лучшее, верил, что это какая-то временная беда, которую мы вылечим и переживем.

Но все рухнуло в тот момент, когда Жанне поставили окончательный диагноз. Для меня он оказался фатальным: schizophrenia.

Денис Альбертович Елизаров и вправду выглядел устрашающе. На вид ему было под пятьдесят лет, огромное тело — взглядом не объять, голова совсем лысая, если не считать несколько зализанных набок волосин. Лоб покрыт испариной, крупными каплями. За версту разит алкоголем. Дверь он нам открыл в домашних штанах с вытянутыми коленями и в футболке с желтыми разводами.

— Денис Альбертович? — спросил Рождественский. — Меня зовут Сергей Юрьевич Рождественский, а это мой помощник Виктор Черемушкин, он вам звонил и назначил эту встречу.

— Здравствуйте, — устало ответил Елизаров и протянул пухлую влажную ладонь поочередно каждому. — Входите. Прошу прощения за беспорядок и за то, что не согласился встретиться где-либо еще, как видите, я не в состоянии выходить в люди.

— Ничего страшного, благодарю, что согласились с нами побеседовать.

— Ну чего вы стоите, входите же.

Мы вошли вслед за хромающим хозяином. Денис Альбертович велел не снимать обувь и пройти прямо в ботинках на кухню. Квартира была в удручающем состоянии. На первом этаже всегда отдает сыростью и запахами из подъезда. Везет, если в доме нет мусоропровода, тогда помойкой не пахнет. Но этот дом был десятиэтажным и помойкой воняло. А еще воняло застарелым потом, нестираными вещами и чем-то кислым, рвотой, что ли?.. Всюду горел свет, шторы были задернуты.

Это была однокомнатная квартира, захламленная донельзя. Каждый сантиметр на стенах использовался — картины, какие-то африканские маски, кронштейны, на которые крепилась техника или полочки под вещи, были еще и мягкие полки, которые свисали с потолка, набитые тюбиками и пакетиками, игрушками и свернутыми в трубочку книгами в мягких обложках. Под потолком змеей на всю площадь коридора и комнаты тянулась полка, на которой стройным рядом стояли книги, покрытые пылью. Пол был устлан коврами внахлест, и песком поскрипывало при каждом шаге. Кухня, куда провел нас хозяин квартиры, поражала своими габаритами — огромная! Метров двадцать, не меньше. Здесь стоял огромный стол, вдоль стены — холодильник, кухонная стенка и плита. Вторая зона в кухне была спальной — большой диван. Судя по всему, именно в этом пространстве Елизаров и обитал — вокруг дивана валялись пустые бутылки из-под водки, коробки из-под жареной курицы и гамбургеров, кучи смятых салфеток и доверху набитая пепельница размером с приличный тазик. В этом помещении пахло бомжами — запахом немытого тела, мокрыми бычками и кислятиной.

— Я уже извинился за беспорядок, — сказал Елизаров, проследив за моим взглядом.

— Мы можем вам помочь с уборкой, — предложил я. — У вас, наверное, нет сил убрать все это? Мешок найдется?

— Зачем? Мне все равно.

— Я хочу вам помочь. Мне не сложно.

Честно говоря, я с трудом представлял себе, как возьму в руки все эти объедки, но помочь следовало. Этот человек потерял всю свою семью. А мы — защитники человека, который, возможно, виновен в их гибели. Елизаров в принципе мог с нами не разговаривать, но он согласился. Чем-то нужно отплатить. Мы договорились с Рождественским, что я проявлю максимум заботы, чтобы не тратиться на умасливание. Обычно родственники жертв требуют денег с адвокатов за разговоры, но это дело и так было pro bono, на расходы не было совсем.

Хотя Рождественский не разорился бы от тысячи рублей! Но у него какая-то странная система расчета доходов и расходов, он ведет идеальную бухгалтерию, и если в деле нет денег на какие-то расходы, то он никогда не возьмет деньги из доходов по другим делам. Может, оно и правильно. Хотя я так не считаю. Но у меня и нет столько недвижимости и денег, видимо, Рождественский все же прав, раз ему удалось столько заработать и скопить. Надо будет поспрашивать его про управление своими финансами…

Ну да черт с ним. Уборка действительно поможет сильнее. Если вы впали в депрессию или вам кажется, что все вокруг рушится, — уберитесь, выбросьте старые вещи, которые видите впервые или давно ими не пользовались. Это помогает, по себе знаю.

Елизаров нехотя выдал мне огромный мусорный мешок и разрешил выбросить все, что мне захочется, только из этого помещения, не из комнаты. Там трогать ничего нельзя. Я собрал сначала весь мусор — пустые коробки и бутылки (сплошь из-под водки), тонну салфеток. Пока Елизаров с помощью Сергея Юрьевича готовил кофе, он умудрился накидать вокруг себя еще три кучки мокрых от пота салфеток, которые также отправились в пакет. Я довольно быстро все собрал и вынес мешок на помойку. К моему возвращению в кухне уже были раздвинуты шторы, и на подоконнике обнаружился стройный ряд бутылок, в которые доверху были натыканы бычки и присохшие салфетки. Наполнился еще один мешок.

Я изрядно умаялся выскребать из-под дивана комочки салфеток и бычки, куски подсохших куриных ножек и подгнивающие салатные листья из неаккуратно съеденных гамбургеров. Но когда я закончил (третий мешок также доверху был наполнен и отправлен на помойку), в кухне стало свободно и светло. И дышалось легче. Тут, конечно, сделать бы влажную уборку и даже можно жить. Ремонт был сделан, судя по чистым обоям, совсем недавно, а под ковром обнаружился вполне приличный паркет.

— В такую жару стоит убрать ковры, — посоветовал я. — Из-за них вам жарче и кажется, что пыльно. Хотя не кажется, тут действительно пыльно.

— Спасибо вам за заботу, — ответил Елизаров и благодарно улыбнулся. — Возможно, я вдохновлюсь, протру полы и выброшу ковры… Это моя жена любила ковры, а мне всегда больше нравились голые полы. Вы о чем поговорить хотели?

— Я ознакомился с материалами уголовного дела, — сказал Рождественский, — и обнаружил странную вещь. Вы рассказали о своей семье, а потом сослались на пятьдесят первую статью Конституции, которая позволяет вам не свидетельствовать против себя и своих близких, и отказались отвечать на вопросы следствия.

— Все так, — согласился Елизаров и сделал глоток кофе.

— Прежде чем мы приступим к нашим вопросам, я хотел бы выразить вам наши соболезнования.

— Спасибо.

— Также я хотел бы сказать вам, что все мои вопросы будут заданы для того, чтобы прояснить ситуацию, и я не скрываю, что работаю в интересах Роберта Смирнова, подозреваемого в убийстве вашей жены и ваших детей. Вы согласны поговорить со мной?

— Да.

— Благодарю вас, я буду использовать диктофон только для того, чтобы не упустить ваших слов. В материалы дела это не пойдет. Приступим?

— Да.

— Какие отношения у вас были с женой?

Елизаров прикрыл глаза и проговорил:

— Мне сложно отвечать на вопросы о моей семье. Я не думал, что это будет сложно. Если позволите, я с закрытыми глазами просто расскажу вам все, что считаю нужным, а вы спросите потом, если я что-то упустил. Хорошо?

— Да, если вам так проще, давайте.

Конечно, Елизаров рассказал все то, что он считал важным. Для нас это было не столь важно, но позволило немного понять эту семью. Да, порой семьи выглядят более счастливыми, чем есть на самом деле. А иногда бывает и по-другому.

Свобода — девиз семейного счастья Елизаровых. Сам Денис Альбертович воспитывался в ортодоксальной патриархальной семье, где отец был главой всему. Инженер на атомной станции, он требовал уставной дисциплины от всех домочадцев. Под полным тоталитарным контролем воспитывались двое детей — Денис, старший, и его сестра Лариса, уехавшая в Израиль, едва ей исполнилось восемнадцать лет.

С самого детства у Дениса был нарушен обмен веществ, и он всегда был толще всех своих сверстников. Это заложило глубокий комплекс у парнишки, поэтому в институте он был одинок и обделен женским вниманием. Дома он был окружен заботой и лаской матери и строгим контролем отца за успеваемостью. Именно поэтому Денис Елизаров с отличием закончил тот же инженерный факультет, что и его отец, и устроился на ту же атомную станцию, в подмастерье к отцу. Поскольку личная жизнь у молодого Елизарова отсутствовала полностью, он с головой погрузился в работу, чем радовал родителя.

Когда отец умер, лучшей кандидатуры на его должность, чем его сын, руководство станции не нашло, и Денис Альбертович стал главным инженером атомной станции в двадцать пять лет.

И сразу же женился. Елизавета, невеста Дениса, карьеристкой вовсе не была. Она эпатировала весь офис станции своими фиолетовыми волосами, откровенными нарядами и длинными ногтями. Иногда она устраивала иностранные дни и общалась с коллегами только на английском или французском языках, и только Денис ее понимал, поскольку по требованию отца выучил и английский, и французский, и немецкий языки. Собственно, это помогло ему не только в работе, но и в личной жизни. Лизу никто не понимал, а Дениса она притягивала. Своей свободой, своим желанием быть не такой, как все. Она любила жизнь и эпатировала публику, чтобы никто не сомневался, что у нее не все дома. Денис был без ума от нее. Лиза обратила на него внимание, когда он переехал в кабинет отца, и практически сразу у них случилось все — и первое свидание, и первый секс (на самом деле первый в жизни Дениса!), и беременность. Было принято решение рожать ребенка в своей квартире в браке. Ипотека, регистрация брака, роды…

С момента, когда Денис стал женатым человеком, его карьера пошла резко вверх. Он стал зарабатывать больше, дома его ждали полная свобода и независимость от стереотипов. Лизу устраивало не только объемное тело мужа, но и его стремление стать не таким, как все. Они вместе делали татуировки, экспериментировали в постели, покупали разные вещи, путешествовали в экзотические страны. Мама Дениса, став вдовой, ушла в монастырь, переписав свое имущество на сына, и попросила ее больше не беспокоить. Денис смирился. Да, поначалу он очень хотел, чтобы у его ребенка была бабушка, но родители Лизы окружили молодого человечка такой заботой и любовью, что в новоиспеченной монашке никто не нуждался. А она не нуждалась ни в ком. Денис не знает, жива ли мать, он не навещал ее уже много лет.

Потом случился второй ребенок и новый виток карьеры и свободы — чета Елизаровых путешествовала вдвоем, оставив детей на попечение пенсионеров-родителей Лизы, которые вовсе не были против. Свобода окрыляла, вдохновляла и раскрепощала. Их квартира стала тесной, захламленной, в ней появилось много всяких вещей, которые были совсем не нужны, но раз привезены и поставлены на место, значит, должны стоять там.

Домохозяйкой Лиза была никудышной. Уюта и тепла в их доме не было, еда была из ресторана или фастфуд, даже детям. Начались проблемы с желудками, пищеварением, лишний вес. Лиза, и без того крупная, начала стремительно округляться. Денис заплыл жиром до того, что ему стало тяжело носить свое тело. Нужно было что-то менять, но ведь свобода позволяет все, даже быть толстым и неповоротливым.

Денис предложил жене пересмотреть их девиз по жизни и взять себя в руки. Грустно осмотрев свое жилище и свои тела, они отправились к семейному диетологу и сели на диету. Но не выдержали и двух месяцев, хотя результаты шокировали даже врача — они стремительно теряли вес даже после того, как ушла вода. У них был потрясающий метаболизм, о котором мечтают все люди с лишним весом. Но чета Елизаровых успокоила себя тем, что они любят друг друга и такими, и снова стали есть бессистемно и не считая калорий. Вес, болячки, хандра — вернулись.

— И в один момент мне все надоело, — признал Денис. — Вот просто все. Мне надоело быть толстым. Надоело смотреть, как мои дети жрут еду словно свиньи. Надоело жить в грязи. Надоело чувствовать себя плохо. Хотелось другой свободы — от грязи, лишнего веса, вседозволенности. Захотелось просто жить обычной жизнью.

И это стало камнем преткновения в семье. Каждый теперь воспринимал свободу по-своему. Лизе хотелось экспериментов в постели с другими мужчинами и женщинами, а Денис сгорал от стыда. Ей хотелось больше приключений, а Денису — квартиру посвободнее. Дети любили мать, потому что с ней было все можно, а Денис хотел, чтобы они учили языки с раннего возраста, потому что это действительно важно в жизни. Он давно бросил работу на атомной станции и перешел в немецкий концерн по производству технологического оборудования, и зарабатывал еще больше.

— Я предложил Лизе вернуться на работу. Все же работать — это быть в обществе, заниматься полезным делом… И как-то держит в узде, что ли?.. Но она не соглашалась. С финансами все было неплохо, но если бы мы оба работали, скопить на квартиру побольше получилось бы меньше чем за год. От мамы досталась квартира, она просто переписала ее на меня перед уходом в монастырь, но мы ее не продавали и не переезжали в нее. Лиза не хотела. Она не хотела квартиру больше, она загорелась идеей сделать из нашей квартиры шурбал — жилище ацтеков, но не простых, а ацтеков-каннибалов. Ее привлекала их культура…

— Как вы сказали? — впервые задал вопрос Рождественский.

— Да, Лиза увлеклась этим течением. Без меня, мне было неинтересно, да и некогда. Она ездила на их собрания и встречи, слушала про эту народность, их культуру и жизненные устои. Они вдохновляли Лизу. Она даже заточила зубы себе и детям. Мы тогда сильно поругались, потому что я был против. Но Лизу нельзя было переубедить. Хотя это шло вразрез с философией свободы, дети ведь не могли адекватно выбирать, надо им это или нет. Они ведь еще маленькие.

— А в этом обществе не совершали противозаконных действий?

— Нет, если вы думаете, что они загрызали людей, то нет. Никакого человеческого мяса в пищу они не принимали.

— Как вы можете быть уверены в этом?

— Потому что ацтеки-каннибалы — народ непростой. Чтобы стать каннибалом, нужно быть не младше восьмидесяти лет и иметь определенные достижения, которых в нашем мире добиться нельзя. Например, есть мясо людей можно только тем ацтекам, которые участвовали в охоте на кита, успешной охоте, которая закончилась тем, что тушей кита питались бы многие люди долгое время. Там весь смысл направлен на то, чтобы быть максимально полезным обществу, тогда их Карасара, богиня, позволяет есть мясо себе подобных. В общем, к каннибализму это общество имеет весьма опосредованное отношение. Разве что в названии.

— Это секта?

— Нет, — отмахнулся Денис, — скорее, клуб по интересам. Они читают рукописи, книги, смотрят фильмы и рассматривают картины тех времен.

— Вы считали, что ваша жена перегибает палку? Что ей требовалась помощь? — задал вопрос Сергей Юрьевич.

— В каких-то моментах, конечно, она перегибала. Но нам удавалось договориться. После того инцидента с зубами детей мы договорились, что подобные вещи будем решать только вместе, и она согласилась.

— У вас были конфликты?

— В последнее время — да.

— На почве чего?

— Ацтеки-каннибалы стали очень навязчивыми. Не само общество, а некоторые представители. Обычные члены их клуба. Они стали подолгу сидеть в гостях, начали давать советы, как нам жить. Меня это раздражало. Лиза их слушала. Это сильно напрягало.

Денис прикладывался к бутылке через каждые пять-десять минут. Причем делал внушительные глотки. Опьянение начало его подкашивать, и он стал говорить короткими, отрывистыми фразами. С каждым глотком он потел сильнее, и пространство вокруг нас обросло салфетками.

Для меня было немного странно, что Денис не выглядит безутешным отцом, потерявшим двоих детей. И убитым горем вдовцом он не выглядел. С другой стороны, каждый человек переживает горе по-своему, и, если в этот самый час, что мы сидим с ним, он не рвет на себе волосы, это не значит, что ему не больно.

Рождественский что-то быстро записывал себе в блокнот, не переставая кивать на каждое отрывистое слово Елизарова. Мне было жарко, несмотря на открытое окно, удушливый запах пота вперемежку с алкоголем делал свое дело. Я ослабил узел галстука и скинул ботинки, чтобы дать ногам подышать.

Рождественский же сидел полностью упакованный и даже не покраснел.

— Как вы относитесь к обвиняемому?

— Вы имеете в виду этого чокнутого художника?

— Да.

— Мне на него глубоко похер. У меня случилось горе, но не он в этом виноват. Не знаю, где там глаза у следачки, но вы сами-то его видели? Хиляк! Он бы не справился с моей Лизой… Она бы порвала его как мышь.

— Простите, что скажу это…

— Я знаю про сонную артерию, — кивнул Денис. — Я все знаю. Но Лиза бы никогда не подпустила к себе постороннего человека.

— То есть вы думаете, что это сделал кто-то из ранее знакомых ей людей?

— Я сказал об этом следователю. Я думаю, ей стоит более внимательно присмотреться к тем людям, с которыми Лиза проводила большую часть времени. Ацтеки-каннибалы, как общество, безобидные. Ну верят люди во что-то. Ну восхищаются устоями и культурой… Что в этом такого? Но вот больных хватает везде. И я думаю, что искать следовало бы среди них. Но следачка уверена, что эта мышь серая и убила мою семью. Мне глубоко похер что она там себе думает, пусть это все решает суд. Я не судья. Бог им всем судья. Простите, наш разговор окончен, мне надо прилечь…

Если Роберт Смирнов и способен на убийство, то разве что мухи. Маленький, тщедушный, тощий как трость, сухой старичок сорока восьми лет. Нет, я знаю, что большинство мужчин в сорок восемь лет бодры и полны сил. Но этот человек, казалось, умирал.

Абсолютно потухший взгляд, никакого стремления к жизни, никакой воли. Кого может убить это само по себе убитое существо? Муху, да и только.

Рождественский знакомился с новыми материалами дела, а я сидел напротив Роберта и смотрел ему в глаза. Смирнов спал с открытыми глазами, не может человек так прямо смотреть, даже не моргая. Абсолютно отсутствующий взгляд, пустые глаза без каких-либо эмоций.

— Вы понимаете, в чем вас обвиняют? — спросил я в который раз.

Смирнов не реагировал. Я достал из портфеля снимок его картины и положил на стол. Он медленно опустил взгляд на снимок и снова уставился мне в глаза.

— Это ваша работа?

Никакой реакции.

Я взял снимок и сделал вид, что внимательно его изучаю. На самом деле дома я несколько часов провел в Интернете, пытаясь установить жанр, в котором работает Смирнов. Помогла мне Жанна — она сказала, что магический реализм сейчас очень моден и в ее экспозиции есть несколько полотен, но сейчас все они на выставке у Полины и у нее нет даже снимков. Такие работы не фотографируются и не выставляются для онлайн-продаж, только офлайн или через аукцион.

— У нас очень требовательный автор, — объяснила Жанна. — У него слишком много заморочек. Он запрещает распространение копий даже в целях рекламы и продажи. Но это не помеха, работы идут с молотка практически все, редко когда на его картину один покупатель.

Я попросил Жанну рассказать мне что-нибудь, чем можно зацепить художника.

— Если бы вы писали картину для продажи, — начал я заготовленную фишку, — то вам пришлось бы написать к ней объяснение. Ничего не понятно, хотя магический реализм вызывает ассоциации и принятие у любого человека, ведь каждый видит свои страхи в этих сюжетах. Ну вот хотя бы взять каждую деталь в отдельности. Я не думаю, что вы, как автор картины, задумывали целостный сюжет, скорее всего, это мозаика — все взаимосвязано, но у каждого элемента своя история. Что мы видим? Один круг в половину полотна, второй ровно такой же. Темно-бордовые на черном фоне. В центре алая точка. Что это может значить? Закос под Малевича? Мне кажется, вы сделали вещь, но сами еще не решили, что ею скажете. Поэтому, скорее всего, вам и придется писать к ней аннотацию. Конечно, если вас посадят за двойное убийство, цена на картину будет существенной.

Никакой реакции. О’кей, идем дальше.

— Я думаю, что вы свою работу еще не закончили. У меня есть подозрение, что на этом полотне должен быть изображен дьявольский пенис, яички вы уже намалевали. Теперь на очереди член, судя по оставшемуся размеру полотна, он либо будет непропорционально яичкам маленьким, либо как у кабана спиралькой. Как будет?

И снова угрюмое молчание. Я сложил снимок пополам и убрал в портфель. Рождественский оторвался от своих дел и посмотрел на меня с упреком. Расслабьтесь, Сергей Юрьевич, у меня в запасе есть еще кое-что.

— На самом деле не важно, что вы собирались изобразить на картине. Она — вещественное доказательство, и после суда ее уничтожат. Так что расслабьтесь, ничего писать не придется.

Глаза Смирнова вспыхнули. Я возликовал — они натурально загорелись, и его как будто включили. Роберт прикрыл глаза, размял шею и посмотрел на меня уже совсем по-другому. Это был осмысленный взгляд человека, который боится потерять ценную для него вещь. Я нашел точку манипуляции, но судя по тому, что Рождественский резко поднялся из-за своего стола чуть поодаль, я сделал что-то не так.

— Мой помощник прав, картину действительно уничтожат, если вас признают виновным. Возможно, ее и нельзя назвать орудием убийства, но она содержит фрагменты тел жертв, это изымут и передадут родственникам, которые сами распорядятся полотном.

— Картина — моя собственность, результат моего интеллектуального труда, — ответил Роберт тихим глубоким голосом. — Никто не вправе забрать ее у меня. Конфисковать мое имущество можно, только если оно добыто преступным путем либо является орудием преступления. Моя картина ни то ни другое. Вы мне лжете.

Я, честно признаться, не мог ответить на его утверждение. С одной стороны, он прав. Картина действительно его собственность, и оснований забрать ее у суда нет. Но! Для ее изготовления использовались фрагменты тел людей, которые необходимо передать родственникам и захоронить в соответствии с законодательством и обычаями. Здесь есть коллизия, и как она разрешается судами, нужно проверить. Я не уверен, что в нашей практике найдутся подобные прецеденты, но наверняка что-то схожее есть. Ну или нужно будет сослаться на зарубежный опыт, или создать такой прецедент.

— Роберт, послушайте, — сказал Сергей Юрьевич, — нам непонятна ваша позиция. То, что вы не общаетесь с представителями следствия, — ваше право. Вы вправе самостоятельно вести линию защиты, и мы обязаны вас поддержать и поддержим. Но с нами вы должны общаться. Даже если вы виновны, мы будем на вашей стороне. Мы обязаны сохранять адвокатскую тайну, и все, что вы скажете нам, дальше нас не уйдет. Все же предлагаю вам подумать и ответить на наши вопросы.

— Вы не задали ни единого вопроса по существу, — сказал Роберт. — И адвокат до вас, и вы сами, и ваш помощник говорите со мной о вещах, которые вас не касаются. Буду ли я разговаривать? Буду ли писать объяснение к картине? Что я думаю по поводу обвинения? Какая вам разница? Спросите то, что относится к делу, и я отвечу.

Вот ведь козел упертый! Вопросы ему, видите ли, не понравились!

— Хорошо, — сказал Рождественский. — Давайте все начнем сначала. Итак, первый вопрос, который адвокат обязан задать: вы понимаете, в чем вас обвиняют?

— Да, в убийстве троих людей и в надругательстве над телами умерших.

— Верно, — ответил Рождественский. — Вы понимаете, к какому наказанию вас может приговорить суд?

— Я читал обвинительное заключение, скорее всего, к максимальному — пожизненному лишению свободы.

— Верно. Теперь следующий вопрос: вы виновны в убийствах, в которых вас обвиняют?

— Нет.

— Как мы можем доказать вашу невиновность?

— Зачем?

— Чтобы вас не посадили пожизненно. Этого мало?

— Я полагаю, что работа следствия — доказать вину обвиняемого и далее в суде защитить свою позицию. Я невиновен в принципе, если суд не установит обратного. У следствия есть доказательства моей вины в убийствах? Прямые?

— Не уверен, что это можно истолковать однозначно…

— Отчего же? Отпечатки на телах жертв не свидетельствуют о том, что я их убивал. Я использовал их тела для получения материалов для написания картин. Все об этом знают, это преступление, и я готов за него ответить. В моей квартире нашли фрагменты тел? Правильно. Как бы я сделал краски без них? Задача была написать картину именно такими красками.

— Следствие может это перевернуть несколько иначе, — мягко заметил Рождественский. — Например, вы специально все устроили так, чтобы оправдать и отпечатки на телах жертв, и наличие крови и фрагментов тел в вашей квартире. Зачастую наличие крови на одежде подозреваемого означает, что убил именно он. Есть экспертиза, которая может установить способ попадания крови на одежду, и доказать что-то обратное будет сложно. Поэтому я и прошу вас сказать, как мы можем доказать вашу невиновность.

Роберт откинулся на спинку стула и сказал:

— Я скажу вам то же самое, что сказал своему предыдущему адвокату. Расслабьтесь, они ничего не докажут, потому что убил этих людей не я. И скоро все это поймут.

— Как?

— Потому что они взяли не убийцу. Убийца на свободе, и он не остановится. Следующая жертва уже выбрана. Она тоже станет частью произведения искусства.

В тот бы момент мне понять, что ситуация стремительно выходит из-под контроля. Но я, как обычно, пропустил все сигналы и теперь несся на всех парусах прямо в пропасть.

Автомобиль Рождественского остановился возле леса в нескольких километрах от Москвы, там, где были обнаружены трупы Лизы Елизаровой и ее детей.

— Только не говорите мне, что мы будем играть в сыщиков и искать улики, которые просмотрели криминалисты, — сказал я.

— Нет, не будем, — ответил Сергей Юрьевич. — У меня другая идея. Сиди здесь.

Он вышел из машины и зачем-то открыл багажник. Через пару минут вернулся в спортивном костюме и кроссовках и бросил на сиденье кучу тряпья.

— Мой старый костюм, — сказал босс. — Надевай.

— Зачем?

— Я же сказал, у меня есть идея.

Знаю я ваши идеи, Сергей Юрьевич! Если Рождественскому пришло в голову выдоить из камня воду, будьте уверены, засухе не бывать. Что он собрался делать в лесу в половине шестого вечера? Да, пусть на дворе июнь, тепло и солнечно и до заката солнца достаточно далеко, но мне не хотелось бы провести несколько незабываемых часов в лесу в поисках дороги обратно.

Но Рождественский ждал и нетерпеливо пофыркивал, глядя, как я неловко меняю одежду. В конце концов я плюнул, вышел из машины и быстро переоделся. Чему быть, того не миновать — проще смириться с затеей босса, чем пытаться как-то его вразумить.

Из багажника появился рюкзак, который Рождественский накинул себе на плечи.

— Идем. Делай вид, что ищешь грибы.

— Какие грибы в июне?

— Обычные. Делай вид, искать их на самом деле не нужно.

Боже мой, что в голове у этого человека? Как-то раз он потащил меня на Истринское водохранилище, где был обнаружен труп молодой изнасилованной девушки. Несколько часов мы ходили по берегу и что-то высматривали, причем я — с особым старанием, потому что не понимал, что именно мы ищем. Вы удивитесь, но вскоре подъехали водолазы и целая бригада криминалистов. Дно водохранилища внимательно исследовали и обнаружили еще три трупа молодых девушек, которые были привязаны к бетониту. Экспертиза установила, что трупы пробыли в воде больше месяца и все были утоплены. ДНК, обнаруженная в сперме при исследовании трупов каждой девушки, была одинаковой. Нашему подсудимому дали пожизненное, но еще три семьи обрели покой — пропавшие без вести девушки были найдены.

У Рождественского нюх на трупы.

Сергей Юрьевич сверился с картой и компасом на своем телефоне, указал в какую-то неведомую чащу и с энтузиазмом туда двинулся. Я поспешил за ним, ломая ветки и наступая на что-то противно хрусткое, словно птичьи кости. Шли по бездорожью мы долго, но в конце концов появилась тропинка, которая вывела нас на небольшую поляну, где остались следы работы криминалистической бригады. Оборванные ленты, пакеты из-под реактивов или чего там они рассыпают всюду, чтобы что-то высветить? Валялись даже перчатки и бахилы. В земле под большой липой была вырыта яма, а рядом небольшие ямки подкопов, которые делают, чтобы определить, есть что-то в земле или нет. Судя по хорошему залеганию земли и ровному пушистому моховому ковру, искать в земле нечего.

— Смирнов — псих, — сказал Рождественский, — но он не убийца. И если бы ты дал себе хоть минуту подумать, что, впрочем, мало бы к чему привело, но все же, ты бы понял, что нам нужно всего лишь найти еще тела и связать их каким-нибудь общим основанием, чтобы доказать, что Смирнов не имеет отношения к убийствам.

Ой, ну как же ты меня достал, умный ты наш! Я, между прочим, и сам об этом почти подумал.

— Или насобирать для следствия доказательств, которых им не хватает, чтобы упрятать нашего клиента за решетку. Вы так умеете.

— Не язви, — огрызнулся Рождественский. — Я не мог игнорировать то, что было очевидно всем, кроме следователя. Трупы нужно находить и извлекать из мест, где их бросили. Живые имеют право проститься с родными. А наш подзащитный и так признал вину, но не говорил, где искать еще его схоронки. Хуже я не сделал, тайну адвокатскую не нарушил.

— У адвокатской палаты было другое мнение на сей счет, — напомнил я.

— Палата может засунуть свое мнение куда подальше и постараться его переварить тем местом.

— Вот лишат вас лицензии…

— И что? Лишат, и что? Я, в отличие от тебя, изучал не только русское право, но и английское. Поеду в Великобританию и буду зарабатывать еще больше.

— А вы можете не переводить на меня всякий раз, когда вам ответить нечего?

— Мне есть что ответить. В отличие от тебя. Вот тут остановись-ка.

Во время разговора мы нарезали круги вокруг места обнаружения тел. Это был третий или даже четвертый круг, и с каждым разом мы увеличивали диаметр, тщательно глядя под ноги. Место, где Сергей Юрьевич велел замереть и не дышать, было похоже на место съемок фильмов ужасов. По земле стелился легкий туманец, цепляясь за корни деревьев. Корни торчали, испещренные венозным рисунком, толстые, прорывающие землю буграми и уходящие глубоко-глубоко. Рождественский указал пальцем на маленькую норку и достал из рюкзака фонарик.

Если бы криминалисты прошли на сто двадцать метров на восток от места преступления, они бы нашли эту норку.

Если бы они запустили собак, то псы бы указали на эту норку.

Тогда бы они увидели то, что увидели мы.

Чтобы внимательно разглядеть, пришлось присесть — норка была у основания дерева, спрятана от посторонних глаз множеством переплетенных корней и поросшая мхом. Я бы обязательно прошел мимо, любой бы прошел. Но не Рождественский.

У него ведь нюх на трупы.

— Ох, Сереженька… Вот что бы я без тебя делала-то? — спросила Валентина Семеновна. За четыре года, что я работаю на Рождественского, я всего несколько раз видел следователя Ховенко.

Во-первых, красоты эта дама необыкновенной. Изящная, утонченная женщина лет сорока или около того, идеально ухоженная и всегда потрясающе выглядит. Огромные бездонные синие глаза, губы пухлые, но не до пошлости.

Я не помню Валентину Семеновну в каком-то помещении, всегда видел ее на природе. И в тот раз, когда на Истре нашли трупы на дне, и сейчас она была в той же строгой форме с погонами и маленьким кожаным рюкзачком. Удобная обувь — ботиночки на небольшом каблуке, и женственно, и практично.

Во-вторых, Валентина Семеновна пользовалась уважением адвокатов и своих коллег из следственного комитета. Слово держала, была справедлива и требовательна к себе больше, чем к другим. Ее уголовные дела в судах не разваливались, свидетели не умирали, а вещдоки не терялись без следа. Никто даже и подумать не мог, что Валентина Ховенко может схалтурить или, упаси боже, взятку взять. Нет, это не про нее.

Она с болью смотрела на раскопки — под деревом мы обнаружили один труп, а под ним еще один и еще… Кто-то закапывал тела одно над другим.

— Не доставайте тела по одному, — велела Валентина. — Мне нужна фотография в разрезе. Копайте рядом, чтобы были видны слои. И позовите грунтовщиков, чтобы взяли все пробы. Мне нужно точно знать, что грунт местный, а не привезенный откуда-то. И с какой разницей во времени их закапывали. Сереженька, что делать-то будем?

— А какие у нас варианты?

— Ну какие? Я снимаю обвинение с твоего клиента, это даже экспертизу ждать не надо. Судя по вот этому мужчине, справиться с ним твой клиент явно бы не смог. Килограмм сто десять живого веса, не меньше. Боюсь, здесь не личное дело и мотивы тоже не личные. Тут маньяк, серийный. Вот ведь вляпалась я перед отпуском… По самые сережки.

Я видел всего два тела — криминалисты успели раскопать их прежде, чем Ховенко потребовала рыть рядом. У обоих тел были отхвачены куски. Тело, которое было вторым сверху, было располовинено, отсутствовала изрядная часть туловища, как будто кто-то бензопилой отрезал ломоть, словно от мясного рулета. Это была женщина, тоже очень полная, килограмм под сто, лет тридцати пяти — сорока. У трупа полного мужчины, что был сверху, не хватало ноги, на теле имелось очень много рубленых ран.

Валентина Семеновна все с той же болью смотрела на свою находку. Вернее, находку Рождественского — это ведь именно он увидел ухо жертвы, торчащее из норки. Эксперт сказал, что ухо обгрыз какой-то зверь, но вот вытащить свою находку целиком из могилы не смог.

— Почему разные места захоронения? — спросила Валентина Семеновна. — Троих закопал в двадцати метрах отсюда, а пятерых здесь. И сколько таких вот слоеных могил по лесу разбросано? Когда собаки приедут?

Молодой оперативник, с умным видом стоящий подле следователя Ховенко, тут же кинулся кому-то звонить. Валентина Семеновна не сводила взгляда с могилы. Могилу осветили мощными прожекторами, вокруг копошились люди, работали криминалисты, раскапывая тела. Щелкали затворы фотоаппаратов, все рабочие вопросы обсуждались полушепотом. Все знали, что Валентина Семеновна любит тишину, спокойствие и оперативную работу — в смысле быстро и качественно. Не что-то одно, а именно и то и другое.

Собак привезли через полчаса. Они разбежались по лесу и то и дело громко лаяли. Прибыли еще две бригады криминалистов. Под утро уставшая команда констатировала — найдено еще три могилы, а всего двадцать трупов. С троими Елизаровыми, найденными ранее, — двадцать три.

Это рекорд для Рождественского.

Первичный осмотр показал, что все трупы были использованы для каких-то целей. Фрагменты тел отсутствовали у каждого, не тронутого не было ни единого.

В десять утра лес уже был очень хорошо освещен. Было свежо, нам в спину дул легкий ветерок, но солнце понемногу набирало силу. Мы с Рождественским стояли достаточно далеко от площадки, куда сложили все обнаруженные тела. Валентина Семеновна же была в самом центре, в окружении черных мешков, расстегнутых наполовину, и смотрела по очереди в лицо каждому трупу.

— Двадцать… С Елизаровыми — двадцать три, — сказал Рождественский тихо. — Это маньяк, это точно маньяк. Ховенко в шоке еще, но скоро она придет в себя и начнет действовать. Этому маньяку очень не повезло, что он нарвался именно на нее. Она его поймает. И я хочу его защищать.

— Pro bono? — усмехнулся я. — Бесплатно?

— Неважно как, — ответил Рождественский. — Такие дела бывают только раз за всю карьеру. Ты видел такое где-то, кроме кино? Ты даже не слышал о подобном!

— Не слышал, — согласился я. — Но, когда возьмут этого маньяка, едва ли вы что-то сможете сделать.

— Что значит — вряд ли смогу? Я смогу его защитить.

Рождественский подошел к Валентине Семеновне. Она была сосредоточенна, собранна и внимательна. Я тоже приблизился к следователю и адвокату и зажмурился: в самом эпицентре груды трупов ни лесная свежесть, ни ветер не помогали: пахло смертью и гниением.

Ховенко посмотрела на моего босса усталым взглядом и сказала:

— Сереженька, ты их нашел, а мне разбираться. Тебе придется взять в защиту этого человека или людей. Столько тел… Я никогда не работала с таким количеством жертв. Это будет непросто.

— Посмотрим, смогу ли я взять дело…

— Сможешь. Увозим тела. Мы здесь закончили.

— Валя, подожди, — остановил ее Сергей Юрьевич, видимо, собрался набить себе цену. — Ты же знаешь, что мы дежурим, и едва ли ты успеешь…

— Сереженька, ты будешь сам биться за это дело, — спокойно ответила следователь Ховенко. — Пусть даже это будет стоить мне карьеры, но виновному в этом массовом убийстве я буду требовать в качестве наказания смертную казнь.

Рождественский отправил меня в СИЗО сообщить Роберту Смирнову о скором освобождении. Следователь Ховенко обещала, что завтра во второй половине дня она подготовит все документы для освобождения. Не сказать чтобы я горел желанием провести остаток воскресенья в СИЗО в процессе соблюдения всех процедур контроля, но домой мне не хотелось — Жанна чувствовала себя не очень хорошо, у нее не переставая болела голова, и все выходные она не вылезала из кровати. Даже отказалась мыться, заявив, что удар капель воды по коже сильно раздражает ее, и она не может настроить температуру: вода либо ледяная, либо ошпаривает кипятком. Поскольку она практически все время спит, то в нашей однушке нельзя было даже фильм посмотреть, не говоря уже о каких-то других домашних занятиях. Я бы, конечно, мог прогуляться или съездить к родителям, но мне не хотелось ни того ни другого. Поэтому я почти с удовольствием поехал в СИЗО.

Радостную новость об освобождении Роберт Смирнов воспринял не так, как я на то рассчитывал. Я ожидал бури эмоций, положительных, качественных, словом, ждал, что человеку снова захочется жить.

Но нет.

— Еще трупы нашли? Сколько?

— Вместе с Елизаровыми в том лесу похоронено двадцать три тела, — ответил я. — Вы понимаете, что я только что вам сказал? Следователь готовит документы об освобождении, вас не подозревают более в убийствах.

Роберт Смирнов молчал, глядя в стол. Я недоумевал — в чем же дело? Отчего человек, которому грозило пожизненное лишение свободы, так реагирует на новость об освобождении? Да, обвинения в надругательстве над телами умерших с него никто не снимал, и вина там очевидна и доказана, но по этому преступлению нет наказания в виде пожизненного лишения свободы. Я молча ждал реакции, и она наконец наступила.

— В США есть такое понятие, как сделка с правосудием. У нас есть что-то подобное?

— Да, есть сделка со следствием. Но о чем вы хотите рассказать? Следователь и так нашла тела, она в курсе, что есть еще жертвы. Но у нее нет претензий к вам.

— Как вы думаете, что она скажет, когда узнает, что на телах есть мои отпечатки? Что она будет думать?

Мне показалось, что я оглох. Как такой маленький человек мог уложить в могилу столько людей? И оказался пойманным на такой ерунде?! Не может этого быть! Я не верил своим ушам. Роберт между тем поднял на меня полные злости глаза и сказал:

— Если вам кажется, что я шучу, можете дождаться результатов вскрытия и экспертиз. Они найдут там мои отпечатки. Но я думаю, что, когда они их найдут, требовать сделки будет уже поздно. Я никогда не смогу доказать, что этих людей убил не я.

— Вы знаете, кто их убил?

— Да.

— Тогда нужно срочно вызвать Рождественского и вместе придумать, что мы будем делать дальше. Я думаю… Нет, давайте я думать не буду, все-таки ваш адвокат Сергей Юрьевич, ему и решать. Я скоро вернусь.

Я вышел из переговорной и позвонил Сергею Юрьевичу. Трубку он долго не брал, а когда взял, на заднем фоне приглушено играла музыка и слышался плеск воды. Ну да, конечно, самое время отбыть на дачу и плескаться в бассейне под летним солнышком. Облом, Сергей Юрьевич, труба зовет.

В СИЗО Рождественский приехал к половине восьмого вечера, когда я уже извелся в ожидании. Час назад у меня села батарея на телефоне, что решительно не позволяло и дальше истреблять резвыми птичками противных зеленых свинюшек в детской игре, которую я любил именно в моменты, когда нужно было убить время. Книги у меня с собой не было, зарядного устройства или powerbank тоже. Охранник в общем зале ожидания читал газету, изредка осматривая помещение, хотя там был только я.

Меня давно мучает вопрос: ну почему нельзя в таких казенных заведениях сделать приличный ремонт? Почему болотно-зеленая краска обязательно должна быть нанесена на половину стены и пузырями, а оставшаяся часть стены и потолок — побелены серыми белилами, которые отваливаются и трескаются, расползаясь паутиной по всей длине? А мебель? Деревянные стулья со спинками, которые могут сломать и ребра, и позвоночник, до того они твердые и острые. На стульях написано все, что только можно, — и про заключенных, и про судебную систему, и про полицию, даже про адвокатов нашлось место. Ручками синей, красной, черной — огромный выбор; и все это в присутствии этого самого охранника, который не выходит из помещения. Но даже эта убогость меркнет перед помещениями, в которых содержатся арестованные. Начиная от коридора, в который нет входа людям свободным, и заканчивая камерами, в которых у нормального человека руки чешутся или сделать ремонт, или повеситься. Мрачно-серые помещения, изобилующие грибком и плесенью, сырые и затхлые, как будто после задержания человек утрачивает не только свободу, но и право на жизнь в светлых, чистых, проветриваемых помещениях. Вероятнее всего, при выборе цвета для покраски помещений в СИЗО ответственные за это люди руководствовались принципом «ничего приятного», иначе такого бы никогда не получилось.

Явившийся в голубом костюме-тройке Рождественский озарил солнцем зал ожидания. Распространяя волны аромата дорогого парфюма, он сразу же привлек внимание охранника, который вскочил со своего удобного кожаного кресла на колесиках и развел бурную деятельность по заполнению каких-то бумаг на столе.

Я ввел Сергея Юрьевича в курс дела, наблюдая забавную пляску эмоций на его лице. Удивление, которое у обычных людей выглядит как высоко поднятые брови и округленные глаза, у Сергея Юрьевича выглядело как огорчение — бровями он мог шевелить, только собирая их в кучку. Недавно сделанные уколы красоты лишили Рождественского лучиков морщинок вокруг глаз, сделав их безэмоциональными. Озабоченность же Рождественский выражал одним ему понятным способом — скручивая губы в трубочку, что еще можно было провернуть, ибо ни до губ, ни до зоны вокруг косметолог еще не добрался.

— Тут надо подумать, — сказал он мне. — Давай выйдем на улицу.

Не подумать ему было нужно, а покурить. Не успели мы выйти, как Рождественский затянулся своими отвратительно вонючими сигаретами, с ароматом то ли кофе, то ли ванили, или вообще это какао? Я не знаю, но запах отвратительный, переносить его на уставшую голову сложно. Нормальных сигарет Сергей Юрьевич не курил. Он мало что из нормального делал.

— Вот что я думаю: Смирнова обвинят, а у Валюши дело заберут. Не знаю как, но точно заберут. Она никогда не пойдет на обвинение невиновного.

— У него мог быть подельник.

— Вот так и скажет другой следователь, но не Валя. Тут же очевидно всем, даже самому тупому, что Смирнов бы в одиночку не справился. Едва ли Смирнов вообще к убийствам причастен, но в такую глубочайшую философию никто не полезет. И дело даже не в тупости, а в том, что, как только пресса пронюхает, делу дадут ускоренный оборот. Маньяка нужно найти и покарать, и чем быстрее, тем лучше. И как ты понимаешь, парных маньяков не бывает. Это массовое единовременное убийство.

— Я сомневаюсь, что при недостаточности улик Смирнова посадят.

— А зря, — ответил Рождественский. — По Елизаровым он, считай, укомплектован. Другие трупы аналогичные, и на них есть его пальцы. Этого хватает для обвинения. Сделают экспертизу психиатрическую, и все, дело сшито.

— Вы преувеличиваете, — ответил я. — Дело о двадцати трех трупах будет расследовано очень тщательно. Чтобы обвинить человека в столь жестоких преступлениях, нужны железные доказательства.

— Вот поэтому у Вали это дело и отберут, — сказал Рождественский и потушил о подошву своих туфель сигарету, покрутил в руках бычок и кинул его в урну. Конечно же, не попал.

Роберт Смирнов предстал перед нами в глубочайшей задумчивости. От него несло табаком так сильно, что даже удушливый пряный парфюм Рождественского был не в силах его перебить.

— Мой помощник сказал мне, что экспертиза обнаружит на трупах ваши отпечатки. В связи с этим вы хотели бы получить какую-то сделку со следствием. Верно?

— Да.

— Для начала я должен разъяснить вам, что значит сделка со следствием и на каких условиях она возможна.

Конечно, я знаю о таком, но никогда с этим не сталкивался. В фильмах, чаще американских, нам показывают достаточно простое действо — обвиняемый сообщает следствию что-то сверхважное, а прокурор за это обещает ему все, что угодно. Руку на отсечение не дам, что в реальном американском уголовном праве все так. В российском уголовном праве все не так.

— Сделка возможна только в том случае, если вы можете рассказать следствию то, о чем они не знают. Места новых захоронений, дать показания против сообщников или обличить настоящего преступника. Если вы будете говорить только о своем участии, то сделки не будет. Это понятно?

— Да.

— Хорошо. В любом случае вы, предлагая сделку, сообщите следователю только то, о чем намереваетесь ему рассказать, а расскажете все только после того, как соглашение утвердит прокурор и подпишет его. Это понятно?

— Да.

— Далее. Поскольку обвинение с вас, скорее всего, не снимут, судить вас будут за убийство в любом случае, со сделкой или без нее. И наказание назначит суд с учетом мнения прокурора, изложенного в соглашении. Но суд не обязан строго следовать договоренностям, вы должны это понимать. Если суд посчитает, что вы не полностью исполнили свои обязательства перед следствием, он может перейти в обычный судебный процесс и вынести приговор совсем без учета соглашения. Этот риск вы понимаете?

И снова утвердительный ответ. Смирнов не выглядел затравленным зверьком. С тех пор, как я сообщил ему о найденных двадцати трупах, он больше не был умирающим человеком, нет, в его небольших глазах отражались внимание и интерес ко всему происходящему. Видимо, до этого момента он умирал от тоски, понимая, что следствию есть в чем его обвинить, но нечем доказать.

— Скажите мне, что у вас есть предложить следствию? На основании ваших слов я подготовлю ходатайство.

— Я не могу открыть вам личность преступника, того человека, который убил всех этих людей, но я могу помочь его поймать.

— Есть еще тела?

— Я не знаю. Возможно. Он говорил, что умеет доставать трупы. Свежие трупы из морга, от которых либо отказались, либо откажутся. Такие тела хоронят в общей могиле, но в моргах можно их купить. Тело стоит пять тысяч рублей, оно никому не нужно, по нему никто не заплачет. Какая разница, кто его похоронит? Он говорил, что у него есть связи.

— Так он продавал вам трупы?

— Да. Поэтому я трогал их без страха. Я не думал, что этих людей убили ради меня. Я даже не подозревал об этом.

— Как вы можете помочь поймать его?

— Я назначу новую встречу.

— И он придет?

— Всегда приходил.

Меня мучил один вопрос, который, судя по всему, в голову Рождественскому не приходил. Я воспользовался паузой, пока Сергей Юрьевич делал записи в свой шикарный блокнот с золотым тиснением, и спросил:

— Когда мы приходили к вам в прошлый раз, вы сказали, что убийца на свободе и новая жертва уже выбрана. Вы еще сказали, что жертва станет частью произведения искусства. А сейчас вы говорите, что покупали только трупы и не думали, что людей убивали для вас. Не сходится.

Роберт посмотрел на меня, словно пытался прострелить взглядом насквозь. Не на смерть, но насквозь.

— Когда я говорил о жертвах, конечно же, я имел в виду останки. То есть мертвые тела. Об убийствах я не говорил. Но я не могу ручаться за то, что он не похитил иных мыслей, в которых человеку нужна именно жертва, которая еще жива.

— Похитил мысли? Вы о чем вообще говорите? — спросил я.

Рождественский оторвался от своих записей.

— У меня шизофрения, этот диагноз поставлен давно, еще в девяносто восьмом году, когда мне было двадцать три года. Я бредил, у меня были галлюцинации. Мне было очень сложно справляться с этим всем, но я пытался. Видит бог: я пытался. Я исправно лечился, пил таблетки, лежал в клинике, проходил терапию. Я постоянно был в напряжении, боялся возвращения моих видений. Они были по-настоящему ужасными. Вы понимаете, когда человеку здоровому рассказывают про галлюцинации, он думает, что это не так страшно, как больной о том кричит. Но мы кричим не просто так. У нас нет никаких галлюцинаций. Все это реально. Абсолютно реально…

Мне история Роберта показалась еще более ужасной, чем Сергею Юрьевичу. У него не было живого примера под боком, он действительно воспринимал рассказ Смирнова как историю, в которой очень много больной фантазии. Я же примерял все рассказанное на свою жизнь, в большей части — на Жанну, с чем ей предстоит столкнуться.

Жизнь Роберта Смирнова была непростой. Он родился в семье бедной, почти нищей. Родители оставили его, когда малышу было семь лет. Роберт попал в детский дом. Оттуда он вышел без образования и навыков для жизни, потому что обуздать парня так и не смогли. Воспитателям и учителям не удалось выявить в ребенке каких-либо талантов, даже элементарного интереса к жизни и занятиям, которыми люди увлекаются всю жизнь, именуя работой. Роберт отбыл положенное и вышел на свободу человеком без будущего, с ранней стадией шизофрении, которую, увы, никто не выявил.

Лет в шестнадцать Роберт стал замечать, что у него воруют мысли. Это случилось однажды, но ввергло ребенка в такой шок, что он запомнил это ощущение на всю жизнь. В солнечный летний день в детском доме был организован групповой досуг в загородном лагере, детей вывезли на природу на выходные. Неизвестно, какой меценат оплатил пребывание детдомовцев в дорогостоящем лагере для детей людей с очень высоким положением, но в те жаркие дни августа 1991-го Роберт и его друзья отдыхали в «Совенке» в Подмосковье.

Если зайти на официальный сайт лагеря и посмотреть фото, можно удостовериться: и сегодня «Совенок» сохранил свою аутентичность. Огромная территория, резные переходы между просторными красивыми деревянными корпусами, территория, охваченная широченным и высоченным забором из цельных бревен, покрытых медовым лаком. Гигантские горки, с которых зимой можно лететь с невероятной скоростью, а летом в них прокладывали пластмассовый желоб и по воде спускали детей вниз, где их ждал наполненный прохладной водой бассейн. На территории лагеря имеются соляная пещера, несколько бань, большой летний и крытый зимний бассейны, теннисный корт, футбольное поле и гигантская трибуна, которая может вместить тысячу зрителей. Иногда в «Совенке» проходят большие спортивные соревнования среди детей, и трибуны набиваются битком, а в летние сезоны в лагере трибуны используются как арена для зарядки и бега с препятствиями.

Само по себе попасть в «Совенок» было счастьем, но оказаться в нем рядом с Любовью — что еще может желать подросток шестнадцати лет?

Роберт познакомился с Любочкой на школьной олимпиаде, которую проводили между детскими домами. Не по возрасту высокая, с полной волнующей грудью, Любочка поразила юного Роберта в самое сердце, не оставив даже места для других не менее симпатичных девчонок. Он грезил только о ней, причем чем дальше заходили его мечты, тем сильнее ему хотелось их воплотить.

В лагере все занимались общественной работой — убирали территорию, красили скамейки и собирали мусор. Обычный распорядок дня детдомовских детей, так называемая «трудотерапия». Детей кормят и дают им ночлег, дети должны отработать, им нужно привыкать ко взрослой жизни и понимать, что любое благо нужно заработать. А с трех часов и до ужина дети могли заниматься чем угодно, только не трогать большой бассейн и не кататься с горок, которые подготовлены для нового заезда в начале грядущей недели.

Любочка работала усердно, и Роберт не упускал ее из виду ни на минуту целый день — смотрел, как она собирает мусор, как подрезает розы вокруг бассейна. Как смахивает непослушные кудри, как поправляет неуемные груди, волнуя Роберта и всех мальчишек вокруг. Весь этот день был для него праздником, которого детдомовскому мальчишке недоставало. Только непроходящая эрекция его смущала. Он адекватно оценивал свою неказистую внешность, невысокий рост, худощавую фигуру, лицо в угрях. Ему бы иметь более рельефные руки, сильные ноги и кубики на животе, как у Вадика Соловцева, по которому сохнет половина девчонок группы, и можно было бы набраться смелости и пригласить Любочку погулять после ужина. Но нет, отказа не миновать, а Роберту отказ был смерти подобен.

Но помечтать-то никто не запретит, верно?

Еще во время уборки Роберт приметил одно место: за трибуной начинался пруд, который территорией «Совенка» не являлся, и заходить в него строго воспрещалось. К территории лагеря относился только берег, который и вычищали Роберт с товарищами. Между берегом и трибуной были выстроены два деревянных домика для отдыха, совсем простые, только стены и крыша, а рядом — мангал. После того как вожатая объявила свободное время до ужина, Роберт отправился на свой персональный пляж, забрался в один из домиков и представил, что в этот домик входит Любочка в одном купальнике, ее налитые молодостью и здоровьем груди крепко стиснуты, им очень тесно, и она просит Роберта их освободить и наконец измять так, как бы он их измял, будь он ее мужем. Она также просит освободить ее от трусиков и согреть в теплых объятиях, что Роберт с удовольствием и молчаливой покорностью делает…

Ему стало намного легче, он даже закурил, плюнув на возможность быть пойманным. Но не успел докурить сигарету, как на берегу показалась знакомая фигура. Любочка прошла вдоль берега, не видя Роберта в домике, сняла с себя платьице, оставшись только в купальнике, и зашла в воду по колено. Роберт не смог удержаться и снова расстегнул ширинку.

Любочка окунулась раз, второй, третий и поплыла.

— Плохая девочка, — сказал Роберт, яростно работая рукой. — Ты очень плохая девочка, Люба…

Когда Люба выходила из воды, она увидела Роберта. В этот момент его тело свело блаженной судорогой, а Любочка засмеялась и расстегнула верх купальника, оголив грудь. Руку Роберта залило, у него перехватило дыхание, а Любочка взяла себя обеими руками за груди и начала с ними играть, как с мячиками.

И тут Роберт увидел ЕГО. Сначала из-под воды показались две костистые руки, которые приближались к Любе; вот они уже по локоть, а Любочка продолжала забавляться со своей грудью, не слышала сзади шелест воды, которую рассекал уже появившийся по пояс человек. То есть не человек. Абсолютно черный, костлявый монстр с непропорционально огромными красными глазами, он подходил все ближе и ближе. Роберт поспешно застегнул ширинку и выбежал из домика, крича Любе, чтобы она выходила скорее из воды. Но Люба как будто специально сделала шаг назад и уперлась прямо в монстра. Вопреки ожиданиям Роберта, она прижалась к черным костям и позволила ему взять себя за грудь. Роберт вбежал в воду, берег был мелким и пологим, и ему оставалось каких-то восемь-десять шагов. Но Любочка, окончательно обмякнув в руках монстра, упала с ним навзничь и растворилась в воде, словно и не было ее.

Не было даже брызг. Идеально ровная гладь, хорошо видно дно — пустое, только песок и камни, да маленькая щучка юркнула куда-то в глубину. От испуга Роберт закричал, нырнул в воду, поднял песок и тину в поисках Любочки, которую нужно было спасти от монстра. Но руки цепляли только донную слизь и вязкий песок.

На берег прибежали люди — вожатые, его друзья и одногруппники. Кто-то вытащил Роберта из воды, а он кричал, что Люба утонула, что ее еще можно спасти, ведь времени прошло совсем немного!

— Роберт, я не утонула, я здесь!

Он окинул взглядом возбужденную толпу и увидел Любочку. Вот же она — во плоти, стоит рядом с подружкой, в своем платье, которое пару мгновений назад скинула при нем. Живая и невредимая… Ну как же так? Ведь он же видел своими глазами!

Вожатая сказала, что он перегрелся на солнце, и его отправили до ужина в комнату отдыхать. Роберт проспал до семи вечера и ужинал практически в одиночестве. Ему велели возвратиться в комнату максимум через полчаса, но он решил, что успеет выкурить в домике на берегу еще одну сигаретку.

Он поверил в то, что действительно перегрелся и устал, поэтому про вторую часть своих грез можно не вспоминать. В домике он снова представил Любочку, но довести дело до конца не смог.

Она снова появилась на берегу. В купальнике. Только шла не в воду, а к нему в домик. Роберт быстро спрятал эрегированный член в штанах, застегнул молнию и сосредоточился на курении, стараясь придать себе независимый вид.

Любочка вошла в домик и сказала:

— Мне так тесно в этом купальнике… Ох, Роберт, если бы ты был моим мужем, ты бы меня освободил…

— Ты читаешь мои мысли?

— Нет, я их воплощаю…

Они занялись любовью. Все было в точности так, как представлял себе Роберт. Только реально — вселенная наполнилась вкусом ее губ, запахом тела и интимных мест, наливной полнотой груди, мягкостью ее округлых форм и ласковым шепотом, который Роберт слышал. Перед кульминационным моментом, когда он был в ней до самых глубин и был готов излиться, Роберт посмотрел на воду. Над гладью пруда на него не мигая смотрели два красных глаза…

Спустя примерно полгода Роберт понял, что монстр преследует его в минуты слабости, когда разум затуманен и ему сложно отделить реальность от фантазии. А спустя еще несколько месяцев Роберт признался себе в том, что монстр ворует его мысли и воплощает их в реальность. Нет, реальностью на самом деле они не были: секса с Любочкой у него не было никогда. Но та иллюзия была так правдива, так реальна, что Роберт был готов принять ее как настоящую.

Следующим летом они с монстром подружились. Они не общались, но и не мешали друг другу. Роберт не изгонял его, не кричал про свои иллюзии, и монстр креп, собирая в себе все эмоции, которые Роберт испытывал от подарков. Спустя время Роберт научился управлять своими желаниями: он продумывал до мельчайших деталей все, что хотел получить. И получал.

Монстр дарил ему грезы настолько правдоподобно реальные, что Роберт действительно верил в их реальность. Роберт всегда думал, что монстр делал это просто так, безвозмездно. Но он ошибался, и в 1998 году монстр выставил Роберту счет.

Он пришел к нему наяву, как обычно, и оказался очень близко. Роберт находился в своей квартире, которую получил от государства как сирота, и спал. Он почувствовал, как на веки кто-то дует. Открыл глаза и увидел два огромных красных шара, которые в то же мгновение превратились в маленькие красные точки. В квартире было темно и тихо. В голове звучал голос.

Голос инфернальный, пробирающий до костей.

Монстр сказал, что его зовут Мефисто и что настало время платить. Мефисто сказал, что он может превратить жизнь Роберта в ад, даря ему не грезы, а самые страшные его сны и воплощая в реальность то, чего Роберт боится больше всего на свете. Оруэлловская казнь, в самой ужасающей своей ипостаси.

— Он начал отдавать мне приказы и больше не баловал грезами. В один миг я потерял все, — продолжал Роберт. — Раньше у меня были мои сны наяву и наискучнейшая жизнь. Я работал дворником, мне хватало только на еду и одежду. Но что мне еще было нужно? Я путешествовал в своих грезах, жил полной жизнью. Я даже потратил сто миллионов долларов в Лас-Вегасе, ощущая каждый проигранный в рулетку цент. Это был загул на целую неделю, понимаете? Это невозможно вообразить, я до сих пор помню запах табака, виски, сладкий аромат проституток и мягкое шелестенье долларов… Нет, никто не сможет убедить меня, что это были галлюцинации, это было реально. Я проверял в Интернете — все абсолютно точно так, как я и видел. В этом нет обмана, нет лжи. Мефисто служил мне семь лет, а взамен попросил всего три года удовлетворения его потребностей. Это было очень тяжело, ведь его приказы были поистине ужасные.

Монстр заставлял Роберта убивать животных, разрывать их на части. Причем бродячие животные его не интересовали, Мефисто хотел человеческой боли. Роберт должен был похищать домашних любимцев соседей, убивать их и преподносить останки хозяевам в самых ужасных формах. Мефисто наслаждался их болью, их отчаянием. Но он никогда не просил убивать людей.

Он поручал Роберту снимать проституток и делать им больно до тех пор, пока они могли терпеть. Роберту приходилось воровать деньги для этих целей. Мефисто был ненасытен, он путал мысли Роберту, шептал ему ночами кошмары, упиваясь ужасом, который испытывал Роберт. Он заставлял его бегать голым и стоять без движения на протяжении нескольких часов, чтобы получить вожделенную порцию человеческих эмоций. Роберт угодил в психушку, где ему и был поставлен диагноз.

Но в психушке Мефисто просил делать куда более кровавые вещи.

Он заставлял Роберта убеждать самоубийц повторить попытки, нашептывать слабоумным приказы причинить себе увечья и боль. Роберт прожил в этой агонии ровно три года и наконец Мефисто сказал, что счет оплачен.

Роберта выпустили на свободу в 2001-м, признав ремиссию. Он сказал себе, что больше ни за что не позволит красть свои мысли и не прибегнет к услугам Мефисто.

И продержался семь лет.

Семь лет нищеты и поиска денег на пропитание, семь лет каторжной жизни, в которой не было ни дня свободы и счастья. Роберт чувствовал себя наркоманом в ломке, конца и края которой нет. А Мефисто был рядом, день за днем напоминая о себе. То и дело Роберт видел его алые глаза то в мусорном бачке, то в устье реки, то в глухом переулке — два уголька, расширяющихся до размера чайных блюдец и тут же сужающихся до точек. Мефисто был рядом, он был готов снова подарить Роберту жизнь.

Ранним утром первого июня 2008 года Роберт сдался. Он снова придумал себе реальность, в которую отправился при помощи Мефисто. Это были незабываемые семь лет, полные счастья и радости, наполненные жизнью и тем самым смыслом, который так все ищут. У него случилась и американская мечта, и мечта советского ребенка побывать в космосе, и поиметь всех красоток мира — все это было в избытке. Роберт наслаждался жизнью, целых семь лет удовольствий, которые он получил сполна.

В 2015-м настало время платить. Он впал в служение Мефисто на три года.

— Сначала Мефисто хотел того же, что и раньше, — я убивал животных, делал больно людям, заставлял их страдать. Он, правда, помогал мне добывать деньги, чтобы я мог полностью ему служить. Подсказывал мне выигрышные номера лотерейных билетов, отвлекал кассиров в супермаркете, пока я воровал у них наличные… Но потом он попросил кое о чем особенном, о чем раньше не просил. Я должен был написать его портрет. Должен был составить его из двух десятков картин, написанных человеческой плотью и кровью. У Мефисто не было требования, чтобы я убивал. Он просто хочет увековечить себя, потому что понимает, что умрет вместе со мной. Мы неразрывно связаны. Я и мой Мефисто, или как вам привычнее — шизофрения. Я покажу тела, помогу взять моего дилера, но вы должны помочь мне закончить портрет, мне осталось совсем немного, только дорисовать его лицо, и я в расчете. Остальное уже написано. Вы поможете мне? Важнее этого просто ничего нет. Иначе мне конец, я не могу с ним не рассчитаться.

— Но вы понимаете, что написали картины, ради создания которых погибли люди? — тихо спросил Сергей Юрьевич.

— Это не просто картины. Мефисто — произведение искусства.

— Я понимаю. А понимаете ли это вы? Вам нужна помощь, Роберт.

— Да, поэтому я и прошу помощи у вас. Я думал, что смогу написать картину с его лицом заново здесь, в тюрьме, и рассчитаться с ним. Ведь я думал, главное — это написать, а не составить полное изображение. Я думал, что так рассчитаюсь с ним, и все будет в порядке, он снова будет служить мне, а мне без разницы, откуда путешествовать: из своей конуры или из заточения. Но нет… Он пришел ко мне и сказал, что не хочет, чтобы я оставил ту картину, что вы нашли, незавершенной. Он хочет, чтобы я завершил именно ее.

— Роберт, еще раз: из-за ваших картин погибли люди! — настойчиво повторил Сергей Юрьевич, пытаясь достучаться до Смирнова.

— Да пусть умрет хоть еще десяток, если оно того требует! — заорал Роберт. — Мне плевать! Я должен отдать долг Мефисто! Я должен снова получить свой мир! Как вы не понимаете?!

Охрана среагировала, орущего Роберта скрутили и утащили, объявив, что встреча окончена. Мы с Сергеем Юрьевичем молча вышли из здания СИЗО, сели в машину. Босс закурил свою вонючую сигарету. Я смотрел в окно на закат над убогим серым зданием, в котором Роберт Смирнов ждал возможности рассчитаться со своим воображаемым волшебником-монстром и прямо отсюда отправиться в мир наслаждений и красок.

— И что мы будем делать? — спросил я у Рождественского.

— То, что и должны: обеспечим ему сделку.

— Вы хотите, чтобы он закончил свою картину?

— Я хочу сделать свою работу.

— И пусть погибнут люди? Вы же слышали его, ему плевать. Как думаете, он успел сделать заказ на новую порцию красок?

— Я думаю, она уже готова.

— А если нет?

— Что ты хочешь услышать от меня?

— Что вы не позволите этому сумасшедшему заказать еще убийства, чтобы закончить свою картину!

— Ты этого не услышишь. Завтра на работе в восемь утра, у нас очень много дел. Поймай такси, мне некогда с тобой возиться. Хорошего вечера.

Все закончилось только в третьем часу ночи. Мне удалось-таки вызвать бригаду «Скорой помощи», и они, хвала небесам, приехали. Именно психиатрическая помощь, потому что, едва оператор услышала, что моя супруга страдает психическим расстройством, она сразу утратила интерес к моему вызову.

В квартире все было разгромлено. Абсолютно все, не было даже целой кружки, чтобы налить в нее воду и дать Жанне. Телевизор — в крошево, кухонная техника валяется на полу, разбита чем-то тяжелым, вся посуда тут же, в общей куче мусора. Унитаз разбит, вода залила пол; дверцы шкафа отломаны, вся одежда вывалена на пол и тоже пропитана водой. Я, конечно, воду перекрыл, но было уже слишком поздно. Повсюду летает пух из подушек, матрас разодран, пружины торчат, остро поблескивая. Только люстры целы, до них Жанна не добралась. Все зеркала разбиты, маленькие осколки валяются по всей квартире.

Жанну я нашел на балконе, единственном месте нашего дома, где разбивать было нечего. Два кресла и стол — плетеные. В одном она сидела абсолютно голая, курила и дрожала то ли от страха, то ли от холода, то ли черт знает от чего еще.

— Я все разбила, — сказала она дрожащим голосом. — Мне плохо, Витя. Я сошла с ума. Я думала, это все ненастоящее, я думала, это все выдуманное. И я все разбила.

Все происходящее было похоже на страшный сон. Но еще более страшными были глаза Жанны. Огромные зрачки, словно у наркоманки с передозом. А она вялая, словно вот-вот заснет. При этом Жанну трясло, лицо покрыла пленка липкого пота, словно ее обмазали медом. Пот стекал по подбородку как сироп, она с трудом держала голову и долго не могла попасть сигаретой в рот.

Я стал звонить врачу. Врач трубку не брал, он предупреждал нас, что поздно вечером может быть недоступен, и в острых случаях рекомендовал обратиться в «Скорую помощь». Я долго вызывал «Скорую», но не мог внятно объяснить диспетчеру причины, по которым требуется медицинская помощь. Да, моя жена разрушила всю мебель и вообще все, что можно разрушить в квартире, но сейчас ведь она спокойна. Не буянит. Опасности не представляет. Какие медицинские показатели к госпитализации? Никаких.

Жанна мерзла. Я отряхнул плед от осколков стекла и укрыл ее. Ничего сухого из одежды найти не смог. Усадил Жанну на матрас, где не было торчащих пружин, и долго успокаивал, гладя по голове.

Когда наконец приехала «Скорая», то повод для госпитализации также не был найден. Оставлять Жанну одну в такой ситуации было крайне опасно, а мне утром нужно было на работу. Кроме того, врачи сказали, что у нее сильный шок, видимо, она чего-то сильно испугалась, от чего у нее резко подскочило давление, и до сих пор наблюдается учащенное сердцебиение. Но все это не повод забирать Жанну в больницу.

Инфаркт случился в половине второго ночи, при врачах. Жанна сказала, что у нее сильно давит в груди, начала метаться по матрасу, пытаясь найти позу, в которой будет не больно, но не могла. Ее движения становились все более медленными, она была словно забитый до смерти зверек, который пытается уползти от опасности куда-нибудь, чтобы спасти свою жизнь. Но силы были на исходе.

Врачей было двое, и отреагировали они быстро, из чемоданчика появились аппарат для ЭКГ, ампулы, шприцы. Врач быстро снял показания, сказал: «Инфаркт». Жанну, практически без сознания, усадили полулежа, согнув колени. Медбрат что-то вколол ей в вену.

— Позвони Руслану, пусть поднимется, — велел доктор медбрату. — А вы соберите вещи в больницу.

— Мне нечего собрать, все мокрое.

— Придумайте что-нибудь. Мы не можем забрать ее голой.

— Хорошо, я что-нибудь сейчас придумаю…

Я заметался по квартире, поднимая вещи, усыпанные осколками зеркала, проверяя их на пригодность. Ни одной сухой тряпки! Жанна вынула из шкафа все и все залила водой.

Сухие вещи я нашел в стиральной машине, к которой Жанна почему-то не притронулась. Там я нашел нижнее белье, джинсы и худи. Я одел Жанну, стараясь не думать, что в этих трусиках она провела последнюю неделю и ничто не могло заставить ее переодеться. И вот она в них снова.

На носилках мы спустили Жанну в машину «Скорой помощи». С мигалками помчались в больницу. Ее медицинскую карту я не нашел, но Жанну приняли вообще без всего, в состоянии острого инфаркта миокарда.

Врач сказал, что завтра я смогу ее навестить. И что ее обязательно посетит психиатр. Он сказал, что сегодня меня к ней не пустят и что я могу отправляться домой.

Я поехал домой.

Первым делом устранил все, что было связано с водой. Мокрые вещи свалил в ванную. Ковры пропитались влагой, но луж не было. Ковры я тоже закинул в ванную. Больше сил у меня ни на что не хватило. Но и оставаться в квартире я тоже не мог.

Я достал телефон, зашел на сайт бронирования отелей и нашел ближайший, недорогой. По дороге в отель собрался с силами и позвонил родителям Жанны, все им рассказал. Они сорвались среди ночи и поехали в больницу, и я уверен, что увижу их там еще не раз.

Следующий звонок я сделал только потому, что со студенческих времен научился звонить матери неосознанно. Когда понимание, что позвонить нужно — есть, но нет ни сил, ни желания выслушивать все то, что мама может мне высказать. Поэтому я просто набираю ее номер и говорю в трубку все, что должен сказать, а потом просто отключаю мозг.

— Я всегда говорила тебе, что ты выбрал себе в жены не ту женщину, — сразу сказала мама. — И вот теперь мы получили это. С чем это связано? Каковы причины, дорогой мой? Ты знаешь, я скажу страшную вещь сейчас, но, видимо, Бог сберег вас, когда у Жанны случился выкидыш, иначе это ужасное заболевание досталось бы ребенку. Мы не можем на это пойти, сынок, не можем.

— Пока, мам, спокойной ночи, — проговорил я и отключил телефон.

Злости уже не было. О том, что Бог нас сберег, мама говорила при каждом удобном случае. Я не знаю, зачем она это делает, но даже столько лет спустя она не дает нам ни единого шанса забыть, что мы потеряли ребенка. Я не знаю, как она может, ведь она же женщина, для нее это должно быть понятно… Что мы пытаемся жить дальше. Неужели она думает, что мы сможем когда-нибудь об этом забыть, и поэтому постоянно напоминает? Зачем в нашем с ней разговоре обязательно должен появиться мой нерожденный ребенок? В качестве наказания?

Этот вопрос я задавал и себе, и Жанне, и маме, и даже отцу, которому было вечно не до меня, но вразумительного ответа не получил. Жанна тактично считала, что моей маме просто хочется оправдать гибель ребенка, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми. Отец сказал, что мама по природе идеалистка и ей просто жизненно важно, чтобы любое событие вписывалось в логическую картину мира. Если ребенок умер, значит, так и надо. Чтобы забыть об этом, нужно просто понять почему. Логическая картина мира принимается ею безоговорочно, а факт трагической случайности, события, на которое никто из нас повлиять не смог, для нее непонятен и невозможен.

Сама мама говорит, что я придираюсь к ее словам. Но я не знаю, как еще ее попросить, чтобы она не упоминала нашего ребенка. Разве что вырезать на лбу ножом надпись: «Не говори со мной о выкидыше», — это будет менее болезненно, чем слушать все это.

Но это все длится так давно, что уже почти не трогает. Просто с каждым ее словом я все сильнее и сильнее чувствую неприязнь к матери и ненависть к себе.

— Заселите меня в номер, пожалуйста, — сказал я ночному портье.

В три часа ночи я рухнул в постель и уснул.

Проснулся в шесть утра, сам. Голова болела, тело ломило. Я был разбит. Я не выспался, не отдохнул. На меня с особой утренней угрюмостью накинулось сразу все — обида за себя, страх за состояние Жанны, усталость и нежелание жить.

На мой звонок в больнице ответили, что Жанна спит, ее состояние не вызывает беспокойства. Психиатр придет к десяти часам, а врач будет готов ответить на мои вопросы ближе к вечеру, когда появятся результаты всех исследований. Меня попросили найти медицинский полис, карту и чистые вещи. По тону, которым медсестра сказала о чистых вещах, я понял, что ситуация критическая.

У меня сложные отношения с вождением. Водительские права, которые я получил в школе, валялись несколько лет никому не нужными. Потом у меня возникло желание купить машину, и я продлил права, взял авто в кредит. Но ездить не получалось — за рулем мне было не комфортно, страшно, я не понимал, к чему это все, когда можно доехать на общественном транспорте, быстрее и удобнее. Машину я продал. Но сегодня тачка мне просто необходима.

Несколько месяцев назад я брал автомобиль напрокат, регистрация в каршеринге у меня есть. Права при мне, лежат в бумажнике. Приложение на телефоне показало поблизости несколько легковушек, которые можно взять в аренду.

Завтракать я не стал, решив купить что-нибудь в Макавто по дороге. В автомобиль я попал с третьего раза, серо-желтая «Kia Rio» никак не хотела впускать меня внутрь, требуя какую-то верификацию. Потом я сообразил, что в приложении наверняка привязана моя просроченная банковская карта. Я привязал новую карту, и все случилось — машина послушно открыла свои двери, не успел я нажать на экране приложения кнопку «Открыть машину».

Первым делом я поехал в METRO, единственный известный мне круглосуточный магазин, в котором в семь утра можно купить одежду. Я купил все для Жанны (несколько женских трусиков, бюстгальтер, три футболки, двое спортивных штанов, пять пар носков и тапочки), заодно себе — чистую рубашку, трусы и носки. По пути к кассе бросил в телегу еще два тюбика зубной пасты, две щетки, два шампуня, мыло, прокладки.

Я завез в больницу вещи, но увидеть Жанну мне не дали. Она находилась в палате реанимации, куда не впускают посетителей. Родителей Жанны в больничном коридоре не было, дежурная медсестра сказала, что мы разминулись буквально в полчаса. Еще она, поджав губы, добавила, что отец Жанны поднял крик, и они с супругой собираются искать через знакомых выход на лучшие клиники Москвы. Очень похоже на родителей Жанны.

На работу я приехал в 8.02, Сергей Юрьевич был уже на месте.

— Ты что, не ночевал дома?

— Да. У меня есть чистая одежда, мне нужно пятнадцать минут, и я готов к работе. Извините.

Сергей Юрьевич внимательно посмотрел на меня, вымотанного, с красными от недосыпа глазами, на пакет из METRO и молча кивнул. Девчонки удивленно проводили меня взглядами в душевую. Да плевать, ей-богу.

После душа и чистки зубов мне несказанно полегчало. Тонуса было на троечку, но хотя бы прошло желание умереть прямо на месте. Я вышел из душа свежий, в чистой рубашке, новых носках и трусах.

— Кофе будешь? — спросил Сергей Юрьевич.

— Да. Вам какой сделать?

— Американо, черный, скажи Вике, пусть сделает. И давай быстрее ко мне, у нас проблемы.

Я попросил Викулю сделать кофе, что было встречено неодобрительно. Несмотря на то что я помощник Рождественского, Викуля тешила себя иллюзией равноправия. Это было в корне не так, но я никогда не задавался целью сделать это очевидным. Сегодня же мне было не до сантиментов, поэтому я просто сказал, что мне нужно, и добавил: «Спасибо». Вика обиделась, это было видно невооруженным глазом. Ну еще бы, она чуть ли не в первый раз готовит для меня кофе, если не считать встреч с клиентами, на которые офис работает как полагается. Если бы она не слышала Рождественского, то наверняка бы велела мне самому сварить кофе, но босс сказал, ничего не попишешь.

— Новостей сразу несколько, — начал Сергей Юрьевич. — Найден способ устранить Валю, и они сделали это быстро. С сегодняшнего дня она — первый помощник прокурора, государственный обвинитель. Повышение серьезное, такие вещи в одно утро не делаются. Дело резонансное, прокурор хочет смертной казни, но ему нет дела до нашего подзащитного. У него в руках есть все, чтобы обвинить Роберта Смирнова, и ему плевать на несостыковки, которые мы нашли. Это новость номер раз.

Викуля принесла кофе и демонстративно поставила мою чашку дальше, чем следовало бы. Ладно, Викуля, прости меня, я приду в себя, и мы поговорим об этом. Мне совершенно не нужно ничего такого, я хочу, чтобы все было по-прежнему: каждый на своем месте, без выпендрежа.

— Новость номер два: Смирнов ночью пытался покончить жизнь самоубийством. Я не знаю, что на него нашло, никто ему ничего не сообщал. Но у психов свои каналы связи, видимо, он каким-то боком пронюхал, что дело плохо, решил слинять. Ему не дали. Он в больнице.

— Подождите, — остановил я Рождественского, потому что понимать было сложнее, чем слушать. — Значит, с него не снимают никаких обвинений?

— Нет, ему добавляют, — подтвердил Рождественский и снова посмотрел внимательно на меня. — Что с тобой? Все в порядке?

— Не совсем, но я справлюсь, — ответил я. — Какой у нас план действий?

— Во-первых, нам снова нужно поговорить с Робертом, понять, что случилось. Во-вторых, нужно срочно сделать выписку из уголовного дела, я подозреваю, что в ближайшее время дело передадут в суд.

— А ознакомление? У нас есть минимум пять дней с момента окончания следствия! И идентификация трупов, это тоже долгий процесс…

По закону, прежде чем дело передают в суд, с ним знакомятся сначала потерпевший и все гражданские истцы по делу, потом обвиняемый, а далее составляется обвинительное заключение, которое подписывает прокурор, и только тогда дело передают в суд. Пренебречь этими правилами нельзя.

— Я думаю, что новый следователь, кем бы он ни был, уведомит нас об окончании следственных действий и предложит изложить линию защиты, принести доказательства. И все — в самое ближайшее время. Даже несмотря на то что судебно-медицинскую экспертизу проводят одновременно в разных бюро.

Вот это поворот! Такая спешка в уголовном деле просто неприемлема! Мы ведь должны тщательно перебрать все доказательства, составить линию защиты, принести доказательства, заявить ходатайства…

— Но ведь у нас реально нет времени! Вы должны заявить ходатайство о продлении срока предварительного расследования, нам нужно проработать обвинение. Я начал, но там много материалов, много заключений, показаний… Всего не усмотреть за пару дней!

— Я тебя понимаю, но и ты пойми: на нас надавят. Да, не смотри так, и на меня тоже. Мы должны все успеть.

— Но как?!

— Каком кверху. Если у тебя есть обстоятельства, по которым ты не можешь сейчас вплотную, не глядя на часы, заняться этим делом, скажи сейчас.

Хороший вопрос. Моя жена в больнице с инфарктом и в состоянии острого психоза (не знаю, как называется буйный период в шизофрении), моя квартира почти полностью разрушена, я поселился в отеле, я не высыпаюсь уже три месяца, а сегодня у меня была Варфоломеевская ночь. В идеале сейчас мне нужно сказать, что я не могу работать и мне нужен отпуск по семейным обстоятельствам — наверное, именно подобные обстоятельства законодатель и понимал под «семейными». После этого нужно отправиться домой, убраться в квартире, купить минимально необходимые вещи и ехать в больницу, к жене. Я ей нужен.

Но, прости меня господи, я не хочу.

Я хочу сесть в свое кресло, открыть эти тома с материалами дела и работать.

— Нет, Сергей Юрьевич, таких обстоятельств нет, — сказал я и допил кофе одним глотком. Кофе оказался горячим для такого трюка, глотку обожгло, на глазах выступили слезы, и я закашлялся. Сергей Юрьевич молча наблюдал за этим процессом, а когда я закончил, сказал:

— Отлично. Тогда вперед.

Интересно, подумал я, в какой момент я начну себя ненавидеть за то, что при имеющейся возможности не бросил все и не поехал к больной жене? Наверняка, если бы Сергей Юрьевич узнал о моей жизненной ситуации, он бы меня осудил. Мне бы этого не хотелось.

Закон обязывает следователя ознакомить подсудимого и его защитника с материалами уголовного дела, но после окончания расследования. На этапе следствия — это возможно только по доброте душевной следователя. Поэтому адвокаты работают практически вслепую — они могут делать выводы только на основании того, что видят и слышат. Доступа к материалам у них нет, пусть даже это в принципе возможно.

Показания потерпевших и заинтересованных лиц были разрозненные, следственная группа их собрала из других дел: разыскных, уголовных, материалов доследственной проверки. На это ушло много времени: нужно было идентифицировать тела по приметам, фотографиям, описаниям, имеющимся в таких материалах, а потом сопоставить данные и сделать вывод, какие из разыскных дел можно прекратить в связи с обнаружением тела пропавшего без вести. Я листал отобранные материалы и удивлялся: даже если человек совсем одинок, даже если утратил связь с близкими, все равно есть люди, которые заявят о его пропаже: врачи медицинских учреждений, сотрудники пенсионного фонда, почтальоны, просто соседи. По итогам работы были идентифицированы все тела, никакое не осталось неопознанным, и это вселило в меня надежду. Все-таки пока безразличие еще не накрыло нас с головой, пока еще исчезновение человека без следа не оставляет нас равнодушными.

Для того чтобы выделить что-то общее, необходимо было проанализировать их исходя из поиска точек соприкосновения.

Я прочитал абсолютно все показания и пришел сразу к нескольким выводам.

Связь между жертвами на первый взгляд только у троих — матери и детей Елизаровых, остальные жертвы между собой знакомы не были, и точек соприкосновения у них не было. Но это притянутый за уши аргумент, он всегда вызывает у меня оскомину, когда я вижу подобное в фильмах или книгах. Ну как следствие со стопроцентной достоверностью может установить точки соприкосновения? Жизнь долгая, неужели эти люди действительно нигде и никогда не пересекались? На основании чего сделано это утверждение? Сами жертвы рассказали? Нет, их родственники. А как можно полагаться на показания родственников, если они порой не знают, с кем их близкий человек делит постель?

Вот, например, я. Спроси меня, знакома ли Жанна с одним из этих людей, и я не отвечу на вопрос. Вероятнее всего, нет. Но откуда мне знать наверняка? У Жанны куча знакомых, возможно, на одном из мероприятий они и пересекались. Возможно, у них могли завязаться какие-то отношения. Жертв слишком много, нельзя с точностью установить, что связи нет. Но на первый взгляд связи не было, а это значит, что отыскать убийцу в окружении этих людей невозможно.

Перед уходом Рождественский поставил передо мной задачу: найти общее.

Фактически это означало найти разное и сопоставить. Возможно, я увижу какую-то цепочку, которая на первый взгляд кажется незамеченной.

Аналитическая работа пожирает очень много калорий, и во втором часу дня мне страшно захотелось есть. Обычно я не обедаю днем, предпочитая плотный завтрак и ужин. Но сегодня я не завтракал, а насчет ужина даже думать боюсь: если отвлечься на мысли о том, как и где я проведу вечер, можно больше никогда не сосредоточиться на работе. Я попросил Викулю заказать еду, дал ей тысячу рублей, особо не рассчитывая получить сдачу.

К моменту, когда привезли обед, я составил карту убийств, но проанализировать ее мне пока что не удалось. Я развернул гамбургер, налил себе кофе, вывалил на тарелку картофель фри и открыл несколько соусов. Все готово к работе, теперь можно внимательно посмотреть на мою карту и попробовать понять, как действовал преступник.

Результатов экспертизы всех трупов еще, конечно же, не было. Да, бюро может работать в ночную смену, если того требуют обстоятельства. Но чисто законных обстоятельств нет — обвиняемый сидит за решеткой, неотложных оперативно-разыскных мер не предвидится, а это значит, что особой спешки не требуется. Но у следователя Ховенко, которая назначала экспертизу, были очень большие сомнения в том, что Роберт Смирнов является тем самым человеком, который расчленил и уложил по могилам 23 трупа.

Предварительные заключения опасны тем, что под ними нет подписи эксперта, это просто электронные файлы, которые присылают следователю для ознакомления. Это не процессуальный документ, всего-навсего для информации. Но у Рождественского эти файлы имелись — Ховенко была заинтересована в поимке настоящего преступника, а не в осуждении Смирнова, который в порыве страсти только и делал что рисовал.

Время и место смерти жертв лишь предварительное. Все они были убиты в одно время, примерно неделю назад.

Фрагменты изъятых тел различались как по структуре, так и по количеству. У кого-то забрали больше, у кого-то меньше, у кого-то органы, у кого-то только мышечную ткань и кожу. Тело одной женщины, убитой ранее других, почти полностью обескровлено, больше таких не было.

Личности жертв практически установлены. Есть сомнения в трех, включая обескровленную женщину, по фотографиям из материалов разыскных дел невозможно опознать эти тела. Но следователь сказал, что идентификация закончится к среде, а пока у меня было 20 жертв, трое из которых уже мне известны. С родственниками оставшихся семнадцати мне предстояло встретиться и поговорить. Но как это успеть до конца недели? Ответ: никак, это невыполнимо. И едва ли прогноз Рождественского, что дело передадут в суд к понедельнику, реализуется, поскольку следователю также необходимо опросить всех. Да, у него есть опера, которые могут собрать первичную информацию, но на формальности-то все равно потребуется время.

В три часа дня у меня был список телефонных номеров, который для меня раздобыла Викуля. Она тщательно проанализировала социальные сети (для этого пришлось убрать блокировку в браузере рабочего компьютера) и нашла номера телефонов. Не знаю, откуда это пошло, но сейчас практикуется довольно странный ритуал делать из страницы погибшего человека мемориал памяти. Люди пишут на стене о том, что человек мертв, засыпают картинками с горящими свечами, фотографиями с траурными лентами и пишут слова, которые должны утешить родных погибшего. Возможно, это кому-нибудь и нужно, но для нас это было очень простым способом определить родственников жертв, чтобы связаться с ними. Некоторые люди настолько беспечны, что оставляют номера своих телефонов прямо в анкетах социальных сетей, а те, которые не оставляют, охотно отвечают на сообщения — у всех установлены приложения прямо на телефонах, и получить ответ на сообщение дело 10–15 минут.

Примечательна одна деталь: у всех жертв страницы в социальных сетях были заброшенными, последние обновления осуществлялись больше двух лет назад. Это уже кое-что общее.

Сразу со мной согласился поговорить только один родственник, сын пятидесятитрехлетнего мужчины, распиленное тело которого было обнаружено первым. В «слоеной» могиле он покоился на самой вершине, это его ухо погрыз зверь. Мы договорились с его сыном встретиться сегодня вечером, в шесть часов, в Александровском саду. И ему близко от работы, и мне недалеко. Остальные отказались говорить с адвокатом предполагаемого убийцы, пообещав обязательно все доложить следователю и рассказать о звонке на суде. Да ради бога, люди, я выполняю свою работу. Понятно, почему они не хотят со мной общаться. Они думают, что мы пытаемся «отмазать» Роберта, но на самом деле мы хотим найти настоящего убийцу. Но слышать они ничего не хотели.

— Вы монстры похуже этого вашего подзащитного! — заявила мне одна девушка, единственная и дальняя родственница одной из жертв. — И гореть вам в аду. Вместо того чтобы прикончить этого подонка, вы пытаетесь его вытащить из-за решетки, где ему и место! Будьте уверены, что на суде я первым делом скажу, что вы пытались на меня давить!

Мне удалось договориться еще с двоими, один из которых в пять часов обещался быть у нас в офисе, поскольку сам работает на Новом Арбате и заканчивает в половине пятого, а второй — завтра утром.

Оставшееся время я провел за изучением карты убийств, но никаких выводов сделать не смог. Я разместил на карты в Google место жительства каждой жертвы, обозначил место обнаружения трупов, полученное распечатал в двадцати экземплярах и пытался прорисовать хоть что-то, соединяя точки линиями. Не знаю, что я намеревался увидеть. Пентаграмму? Пятиконечную звезду? Какой-то другой символ? Ничего подобного не было, люди жили в разных районах Москвы и Подмосковья, и ни в каких комбинациях что-либо значащий рисунок не появлялся. Глупости, скорее всего, подходящие разве что для триллеров.

— Витя, к тебе пришли, — сообщила Викуля со странным выражением лица.

— Проводи в переговорную, пожалуйста, — попросил я.

Когда я вошел в переговорную, в нос ударил сильный запах алкоголя. Вот просто невероятный, ни с чем не сравнимый перегар, от которого хочется убежать дальше, чем можешь. Комната вмиг стала слишком тесной и душной, мне захотелось открыть все окна, что я и сделал.

Человек, который пришел, был бомжом. Грязные, свалявшиеся волосы, черная от грязи шея, куртка изодранная, вся в разводах и пятнах. Человек сидел, опустив голову, и на мои манипуляции с окнами никак не отреагировал. Сесть хоть сколько-нибудь далеко не представлялось возможным, поэтому я решил задать свои вопросы быстро и по возможности не дышать.

— Добрый вечер, — сказал я. — Как я могу к вам обращаться?

— Светлана, — ответил бомж и посмотрел на меня.

Я не ахнул, но очень удивился. Действительно, женщина. Испитая, с синяками на лице, но явно женщина. А по голосу — взрослый мужик, курильщик и пропойца.

— Меня зовут Виктор, — представился я. — У меня есть несколько вопросов о вашем отце. Позволите?

— Только быстро, у меня много дел. Это вы после работы поедете в свою теплую квартирку в спальном районе, а мне нужно еще найти место для ночлега.

— Я не отниму у вас много времени.

— Уж постарайтесь.

— Светлана, какие отношения у вас были с отцом?

Я спросил, и, пока Светлана собиралась с ответом, я подумал: неплохо нынче живут бездомные, вот у Светланы есть мобильный телефон, страница в социальной сети, то есть доступ к Интернету!

— Никакие. После того как он сдал меня в богадельню, я с ним не общалась.

— Богадельню? Вы имеете в виду дом престарелых? — не понял я.

— Ну в приют, или как вы это называете? Интернат?

— Он вас ребенком отдал в детский дом?

— Нет, я взрослой уже была, мне лет шестнадцать было.

— В юридическом смысле шестнадцатилетний подросток еще ребенок, — сказал я. — А по какой причине, могу поинтересоваться?

— Конечно, можете, — ответила Светлана. — Я ведь бомжиха, маргинал, нелюдь. Такие вопросы можно задавать нам, бомжам. Была бы я приличным человеком, вы бы такое не спросили, я права?

— Светлана, прошу прощения, если я вас обидел, — сказал я. — Но дело очень серьезное. По обвинению в убийстве многих людей задержан человек, который этого не совершал. И мне необходимо разобраться во всем и понять, кто и зачем подставил его. Ваши ответы мне очень помогут.

— Да отец не любил меня, — сказала Светлана и вскинула голову. — Чего? Понимаете его, да? Как можно любить бомжиху? Но я такой не всегда была. У меня все было, и учеба и денежки, и даже кое-какие перспективы. Но все просрано, слито в бездонное жерло городских улиц. Теперь я — бомж, человек без права называться человеком. Такие как вы, в костюмчиках, со своими квартирками и милыми женами, все обеспеченные с зарплатой по сто тысяч, никогда не поймут нас, людей в самом низу. Но вы все же представьте на минуту, что я была человеком, который достоин вашего внимания. И вот такого человека, как я, отец и не любил.

От удивления у меня мысли путались, я не знал, что сказать. Чтобы восстановить всю картинку, я извинился и вышел в приемную.

— Викуля, а ты нашла страницу в социальной сети этой женщины? Или мужчины? У нашей жертвы был сын или дочь? Как ты ее нашла?

Викуля ответила:

— Социальная страница мужчины, Роман Всеволодович Гнездых, сын Всеволода Петровича Гнездых, жертвы номер один из «слоеной» могилы. Я понятия не имею, кто это.

— То есть у него точно сын?

— Да.

Да что же такое-то! Я вернулся в переговорную.

— Светлана, простите, пожалуйста, но как зовут вашего отца?

— Сергеевна я. Светлана Сергеевна.

— А ваша фамилия?

— Ионова.

Я быстро пробежался глазами по списку жертв, хотя мог этого и не делать. Сергея Ионова в списке жертв не было, фамилии такой вообще не было. Очень удивительно.

— Светлана, когда я вам позвонил, почему вы не сказали, что я ошибся? Я спросил, не приходится ли вам отцом Всеволод Петрович Гнездых. Вы сказали: «допустим». Я предположил, что это «да».

— Всеволод Гнездых — мой отчим, — ответила Светлана осипшим голосом. — И когда вы назвали его имя, я подумала, что вам что-то известно о нем. А вы начали спрашивать про отца.

Я сел за стол.

— Светлана, вы можете последовательно рассказать, кем вам приходится Всеволод Гнездых и какие отношения у вас с ним были?

— Могу. Мой отец, Сергей Ионов, бросил мою мать, когда мне было семь лет. Через два года мама вышла замуж за Всеволода Петровича, моего будущего отчима. Он не мог удочерить меня, потому что мой отец был конченым человеком, просто конченым. Он не отказывался от отцовства и алиментов не платил. Когда мне исполнилось шестнадцать, отец попытался вернуться к матери, прикиньте, какой идиот? Ну разве нормальная женщина примет мужика, который бросил ее с ребенком? Да и к тому же Всеволод Петрович был хорошим человеком, они с мамой были счастливы. Короче, случилась драма, маму отец убил и сел за решетку. Всеволод Петрович пытался стать моим опекуном, но не получилось — у него не было своего жилья. Так я попала в детдом. Всеволод Петрович навещал меня, но, когда мне пришло время выпускаться, он сказал, что встретил женщину и уезжает из Москвы. Мы попрощались, и я не видела его двадцать лет. А год назад он снова объявился. Я тогда еще не была бомжом…

Свете не удалось овладеть ни одной из профессий, которая смогла бы ее прокормить. В интернате она упорно пыталась постичь хоть что-нибудь, но все тщетно: руки у нее были неумелые, характер неусидчивый, а терпение нулевое. В конце концов педагоги плюнули и стали ставить девушке «тройки», только чтобы выпустить.

Когда Света осталась лицом к лицу со взрослой жизнью, все оказалось куда проще, чем ей представлялось. Центр занятости нашел ей работу уборщицей в одной из префектур Москвы, Света убирала подъезды в многоквартирном доме. Там же она познакомилась со своим первым мужем, дворником, который приобщил ее к выпивке. Началась весьма веселая жизнь. Так продолжалось пять лет, а потом Света забеременела и родила ребенка, который сразу был отдан в дом малютки, потому что Света не чувствовала себя матерью, а ее гражданский муж детей не хотел. Его интересовали только выпивка, секс и абсолютная свобода. Еще бы не работать! Какие дети?..

Свету угрызения совести не мучили никогда, она о своем ребенке забыла практически мгновенно. Никогда его не навещала, знала только, что мальчика назвали Русланом.

Уборщицей она проработала восемь лет и решила, что с нее точно хватит. Они посчитали с мужем, что если продать квартиру и положить деньги в банк, то на проценты можно спокойно жить. Конечно, на эти деньги нужно купить какое-нибудь жилье, квартиру попроще и подальше, необязательно на Беговой! Но, получив в руки несколько миллионов рублей за проданную Светину квартиру, решили, что комнаты в общежитии в области хватит вполне.

Деньги стали расходиться, в банк молодая, вечно хмельная семья ходила как на работу. Когда от депозита практически ничего не осталось, случилось несчастье — гражданский супруг Светланы умер от отравления алкоголем, и она осталась совсем одна.

И здесь-то ей позвонил Всеволод Петрович. Он застал Свету в ужасающем состоянии: проедающую последние копейки, выскобленные со счета в банке, без работы, окончательно опустившуюся, с циррозом печени. Он забрал ее к себе в загородный дом, далеко в Подмосковье, и долго лечил. Светлана была практически в постоянном поиске алкоголя, но в доме у Всеволода Петровича алкоголя не было. Его дом, обычный одноэтажный на три спальни, располагался в маленькой деревне. Сам он в доме появлялся нечасто, жил в Москве, но со Светланой постоянно кто-то был: то его супруга, то дочь, то какие-то посторонние женщины, которые помогали ей справляться с болезнью и тягой к спиртному.

Когда она подписала дарственную на свою комнату, Света не помнит. Но в разгар очередного скандала, разгоревшегося из-за отсутствия алкоголя, она узнала, что у нее ничего нет, и комнаты тоже. Все, что у нее осталось, — это комната в этом доме, и теперь правила устанавливаются другие. Теперь она должна работать, чтобы обеспечить себе еду и кров.

В деревне, которая жила общиной, было много работающих женщин. Летом они выращивали овощи, ухаживали за курами и скотом, а зимой выделывали мех, вязали и делали плитку из специального раствора, которую оптом продавали в строительные фирмы. Мужчины тоже работали — в полях, неподалеку в автомастерских или вовсе в Москве, приезжая только на выходные к своим женам и детям. За те полгода, что Светлана пыталась справиться с острыми проявлениями цирроза и своей привязанностью к алкоголю, ей не удалось найти подруг и наладить хоть какое-то общение. Сам Всеволод Петрович с ней практически не разговаривал, только спрашивал о самочувствии и рекомендовал книги к прочтению. Женщины, которые помогали ей, тоже не разговаривали с ней, а если и обращались, то по поводу домашних дел вроде ужина. После скандала, когда Свету отчим отправил работать, отношения стали еще хуже.

Ее познакомили со Степанидой Ивановной, которая заведовала в общине занятостью. Женщина деловая и хваткая строгой рукой заставила Светлану влиться в трудовые будни. Ее поставили на прополку огурцов в теплицах, и теплицы эти были бесконечными, они огибали всю деревню, работать в них полагалось с девяти утра до захода солнца, это было невыносимо.

Света не просто отвыкла работать, она всей душой ненавидела это занятие. Она смогла проработать только две недели и сбежала в Москву. Ей не верилось, что ее комната больше не ее, она полагала, что Всеволод Петрович ей наврал, чтобы она начала работать.

Кое-как, на попутках, Света добралась до своего дома в Видном. Открывшие дверь соседи чуть не спустили ее с лестницы, проорав ей в лицо, что она здесь больше не живет и ее комната продана нормальным людям, которые не мочатся мимо унитаза, не воруют еду из чужого холодильника и не ходят голыми по коридору.

В полной прострации Света села на лавочку у подъезда и заплакала. Там ее и нашел Всеволод Петрович и отвез обратно в деревню. И Свете ничего не оставалось, кроме как работать в теплицах.

Светлана замолчала. Я спохватился, что не предложил женщине ничего из напитков, и быстро исправил ситуацию. Перед Светланой дымилась чашка с чаем, а встреча со вторым свидетелем была перенесена на завтрашний полдень.

— Вы знаете, через какое-то время я начала входить во вкус. Меня перевели на работу в плиточную, где мы отливали плитку. Вы такими плитками выкладываете себе стены в ванной комнате, знаете, такая шершавая, с узором. Мне даже нравилась эта работа, и со Всеволодом Петровичем у нас наладилось. Но потом в общине случился праздник — я не знаю, что они праздновали, но это было очень странно. Посреди улицы накрыли огромный стол, никто ни с кем не разговаривал, но все были веселые, даже счастливые! Все друг друга поздравляли и обменивались едой, но само событие никто не обсуждал. Когда я спросила, а чего мы празднуем, мне ответила супруга Всеволода Петровича — настанет время и узнаешь, а пока радуйся. Ну я и радовалась — в центре стола стояла бутылка с вином, а там никто не пил. Не знаю, зачем ее туда поставили. Когда все начали расходиться, я кинулась помогать убирать посуду и умыкнула вино. Когда его хватились, я уже была готовая.

Светлана отхлебнула чай, поморщилась и зашипела:

— Че он такой горячий-то? А пирожка или конфеточки не найдется? Ну или печенья?

Я принес из своих запасов упаковку луковых крекеров и отдал Светлане. Хрумкая крекерами, Светлана повеселела и продолжила рассказ:

— Всеволод Петрович был очень расстроен. Он сказал, что больше не может мне доверять, и попросил уехать. Когда я сказала, что ехать мне некуда, он расплакался и стал обвинять меня, что я натворила страшных вещей, что я подвела не только себя и его, но и всю общину и больше у него нет выбора. Короче, он меня выгнал. Но дал телефон, видимо, его сына. Сказал, что я могу звонить ему, если станет совсем худо. Телефон навороченный, я в нем разобралась за пару недель. Там есть Интернет, и на него кладут деньги. Есть и приложение с социальной сетью, где была открыта страница Романа Всеволодовича Гнездыха, это, как я поняла по перепискам в телефоне, сын Всеволода. Он страницей не пользовался, а я — пользовалась. Я написала свой номер в контактных данных страницы, и иногда мне звонят какие-то люди, ищут Романа. Но Рома умер, покончил с собой незадолго до того, как Всеволод Петрович разыскал меня. Видимо, меня-то он и разыскал потому, что стало одиноко. А потом мне позвонила супруга Всеволода Петровича и сообщила, что он погиб. Я разместила картинку в память о нем.

— А что хотела его супруга? Звала вас?

— Да.

— Может быть, вернетесь? Все же крыша над головой, работа, еда.

— Я думаю об этом, но пока не решила.

— А где эта община, можете сказать? Просто, по моей информации, Всеволод Петрович жил в Подмосковье, и соседи показали, что он там действительно жил, каждый день возвращался с работы. Они не говорили, что он периодически отсутствовал.

— Да они сами, поди, по выходным на дачу ездят, откуда им знать, где он по выходным? Все же обеспеченные люди ездят по дачам. А место покажу. Если загрузите карту на компьютере, я покажу вам место.

О пропаже Всеволода Гнездых заявили соседи, и благодаря их показаниям удалось его опознать. В этих показаниях ничего подобного не было, они ничего ни про какую общину не знали. Почему-то я был на сто процентов уверен, что общество ацтеков-каннибалов и община, которую описывает Светлана, — одно и то же.

Я загрузил карту на планшете. Светлана долго рассматривала, но все же ткнула пальцем с синей каемочкой грязи под ногтем в точку на северо-востоке, за МКАД. Я поставил отметку.

— Деревня называется Шипаево, она совсем крохотная, домов на двадцать или тридцать, вокруг огромная теплица. Указателей нет, но перед съездом стоит старый проржавевший автобус без колес, я в нем ночевала. От него нужно налево свернуть с шоссе и ехать дальше по плохой дороге пару километров. Деревня в удалении как бы, за деревьями.

— А чем в общине занимался Всеволод Петрович?

— Я не знаю. Я говорю вам — это очень странные люди, они друг с другом не разговаривают, многие из домов не выходят. Даже на празднике были не все. Мне он о своем месте в общине ничего не говорил. Но они для него много значат, когда он меня выгонял, рыдал в голос, я тогда шокирована была. Делов-то в бутылке вина…

— Светлана, словосочетание «ацтеки-каннибалы» вам о чем-нибудь говорит?

— Нет, в первый раз слышу, — ответила она и спросила: — Можно я заберу с собой оставшиеся печеньки?

— Можно, Светлана, можно, — кивнул я задумчиво.

Врач сказал, что Жанну переведут в психиатрическую лечебницу для дальнейшего обследования и лечения. Они бы сделали это прямо сейчас, но ее состояние все еще тяжелое. Меня в палату не пустили. Я передал смену белья, килограмм яблок и поехал в гостиницу.

Я собирался найти человека, который уберется в квартире, починит все сломанное и выбросит мусор. Но в десять вечера сложно собраться с силами и что-то решить. Хочется поесть и лечь спать, но мне требовалось как-то взять себя в руки и что-то предпринять. Квартира стоит разгромленной, я живу в отеле, езжу на арендованной машине, у меня нет смены одежды, и нет других желаний, кроме как спать.

Можно было бы, конечно, позвонить родителям и попросить помощи. Но я не хотел. Я могу справиться сам, мне просто не хочется, и у меня нет сил. Но это не значит, что я должен сваливать свои проблемы на родителей. Кроме того, если обратиться за помощью к маме, то помимо помощи я получу еще кучу обязательств и буду должен до скончания века. Нет, я лучше сам. Вечером я твердо пообещал себе, что завтра обязательно займусь всеми домашними делами, и рухнул в постель.

А с утра все эти мысли выветрились из головы.

Началось все с того, что Викуля составила мое расписание таким образом, что до часу дня у меня были встречи с родственниками погибших, которых она умудрилась вытянуть к нам в офис. Мне даже не пришлось никуда ехать.

Я опрашивал посетителей, не успевая даже обдумывать их показания. Когда все наконец закончилось, я собирался пойти на обед, но был пойман Сергеем Юрьевичем, который потребовал отчет о моих разговорах. Но не успел я добраться до показаний второго свидетеля, как Сергей Юрьевич велел:

— Поехали в Шипаево, по дороге остальное обсудим.

И мы поехали.

— Значит, следователь от нас утаил, что все жертвы — члены этой странной секты, да?

— Ну не все, — поправил я. — У нас есть подтверждение, что как минимум десять жертв не жили дома и, больше того, собирались избавиться от городской недвижимости, чтобы переехать за город. О том, что все они были связаны с этим поселением в Шипаеве, достоверной информации нет. Еще трое под вопросом, поскольку их родственники с ними не жили и не общались. Они объявились только сейчас, когда всерьез встал вопрос с наследством.

— Да тут ежу понятно, что все они оттуда будут, — отмахнулся Сергей Юрьевич, энергично выворачивая руль одной рукой. — Вот ведь непорядочный следователь нам попался, а? Ховенко бы такой пакости не допустила. Она бы сразу сказала, что у нас за дело. А этот все тайком, все тайком. Не удивлюсь, если мы приедем туда, в это Шипаево, а там все поселение уже запаковано в герметичные пакеты и все мелом обведено, потому что следователь точно в курсе.

Ехали мы почти три часа. Помня рекомендации Светланы, я велел боссу свернуть возле проржавевшего автобуса налево, и вскоре мы увидели само поселение.

Оно действительно было небольшим, подъезжали к нему мы с горки, поэтому все отлично просматривалось. Территория и впрямь была огорожена не забором, а замкнутой кругом теплицей с укрепленной внешней стеной. В центре поселения стоял двухэтажный дом, за которым располагались какие-то невысокие постройки. От центрального дома и до ворот стройными рядами тянулись одинаковые одноэтажные дома. Людей на территории видно не было, наверняка все в теплицах и в этих постройках трудятся или сидят в домах.

Мы съехали вниз, к воротам. Заперто. Рождественский посигналил один раз, другой, но никто не вышел. Даже собаки не залаяли, если они там были.

Меня охватило чувство, словно я оказался в вымышленном мире, где бывают зомби, города вымирают полностью, а люди сбиваются в кучки и строят такие вот поселения, чтобы выжить и защититься от врагов.

Рождественский нажал на клаксон и не отпускал его.

Наконец в воротах открылась калитка, из которой выбежал энергичный молодой человек в черных шортах и футболке, он помахал нам, и Рождественский отпустил клаксон. Жить сразу стало легче.

Рождественский вышел из машины.

Управление людьми — самое сложное, что может быть. Люди не марионетки, у них есть чувства и собственное мнение. На этом-то все и прогорает. Как бы ты ни планировал, как бы ни предусматривал непредсказуемое, всегда найдется какая-то тварь, которая посмеет высказать свое мнение и развалить все к чертям собачьим.

Но если было бы так просто: все бросить, забыть и начать снова. Но нельзя, осталось слишком много следов, которые непременно приведут к нему. И осталось слишком много людей, которые могут не просто выразить свое мнение, нет, эти твари прямо укажут на него.

А ведь Славик всегда предупреждал, что так будет. Он говорил, что нельзя доверять людям, что нет действительно преданных среди тех, кто никогда не сможет приблизиться к пониманию. Любое дело может стоять на крепком фундаменте веры основателя, но стены строят люди. Они устают, они болеют, они вредничают. И стены могут рухнуть в одночасье, и дом разрушится до самого фундамента.

Но там, внизу, сидит кремень. Там — он.

Он не раз возрождался из пепла, ему удавалось выбираться из любых ловушек, расставленных недругами, он умеет прятаться так, что его не найдет никто и никогда.

Но за столько лет он так и не научился разбираться в людях, так и не смог овладеть искусством управления.

Он шел по Ростовской набережной, холодный ветер пронизывал насквозь. Башни Москва-сити терялись в тумане, а площадь Европы была тиха и пустынна, люди не охлаждались возле фонтанов, не ели мороженое и не поглощали литрами сладкую газировку. Да что за погода! — возмущались москвичи. А ему было глубоко плевать на это. Он смотрел на их возмущенные лица и думал, что эти люди оказались не в то время и не в том месте сейчас, потому что в кармане его куртки спрятан нож, и он может одним резким ударом всадить его в сердце этой миловидной девчушки, которая сокрушается по поводу отсутствия солнца. Он может навсегда стереть с ее лица это недовольное выражение. И ничего его не останавливает, разве что лень.

Ему до смерти не хочется визгов, криков и суеты, которые всегда сопровождают смерть; не хочется крови, потом отмываться от нее. Нет, проще пройти мимо, плюнуть в их сторону, и все.

Отмываться — самое неприятное.

В ту ночь, когда ему потребовалось разделать двадцать трупов, крови был океан. Она лилась, как будто кто-то неэкономный открыл кран на полную и ушел в магазин за хлебом, а по дороге зашел в парк выкурить сигаретку-другую. Он отмывал импровизированную секционную всю ночь, вылил три бочки кровавой воды в почву, одежду пришлось сжечь — она не отстирывалась.

А с каким восторгом тот дебил отхватывал куски мяса, требуя доступ к телам первым, чтобы ему досталось самое лучшее. Это не искусство, конечно же, это самозабвенная преданность, возбуждение от обилия недозволенного, почти оргазм. И вот надо же было попасться второму, придурку конченому, в лапы полицейских? Но чокнутый художник ничего не скажет, можно быть в этом уверенным. А вот остальные…

Самое сложное в управлении людьми — понять их мотивацию и устроить дело так, чтобы все получили желаемое. Но иногда люди так остро пытаются скрыть свои желания, что даже атмосфера вседозволенности не раскрепощает их. И в итоге получается, что человек просил одно, получил требуемое, а удовлетворенности нет. И о какой преданности тут речь? О каком четком исполнении долга? А все почему? Потому что истинное желание высказано не было. И что делать? Догадываться, что ли?..

Но он нашел выход, очевидный и такой простой. Только для этого нужно было осознать, что его эксперимент с управлением провалился. А еще нужно было зачистить следы. Но и там нашлись люди, которые не сделали все чисто. И теперь придется с этим разобраться.

А виновных наказать.

— Денис Альбертович, я не смогу вам помочь, если вы не расскажете мне все как было. Где была ваша супруга в промежуток времени между двадцать третьим и двадцать шестым мая? Когда вы видели Елизавету в последний раз? Вы слышите меня?

Денис Альбертович угрюмо смотрел на меня исподлобья, полностью игнорируя Рождественского. От Елизарова разило потом и немытым телом, глаза были воспаленными и тяжелыми, словно он не спал неделю. А возможно, и не спал, в СИЗО особенно не выспишься.

— Мне не нужна ваша помощь, — сказал Елизаров. — Я сделал то, что должен был сделать.

— Вам предъявлено серьезное обвинение, и я не могу защитить вас, пока не узнаю, что произошло. Расскажите мне, — пытался убедить его Рождественский.

— А смысл?

— Потому что обвинение может быть несправедливо. Вашу жену и двоих детей зверски убили. Предполагаемого преступника закрыли в психушке, вероятно, он не выберется оттуда никогда. И что решили вы? Вы абсолютно точно уверены, что Роберт Смирнов, признанный невменяемым, не убивал вашу семью, и вы решили отомстить. Вас взяли на месте преступления. Расскажите мне, что произошло. Я попробую помочь вам.

Денис Альбертович отмахнулся. Было видно, что он уже смирился с участью, которая ему грозит. Следователь, который после Валентины Ховенко возглавил уголовное дело по факту обнаружения двадцати трех тел в лесу, прилично его напугал. Признательных показаний не было, но Рождественский прав: его взяли на месте преступления. К слову сказать, взяли его благодаря мне. Это я увидел Елизарова в невменяемом состоянии с оружием в руках и вызвал полицию.

— Денис, — сказал я, — послушайте меня. Я там был, я вас видел. Вы были взбешены, вы отчаялись. Возможно из вашего рассказа мы увидим причины, по которым суд сможет назначить вам наказание более мягкое… Возможно, это была самооборона? Своим молчанием вы нам не помогаете, вы только препятствуете нашей помощи. Расскажите, с чего все началось, что случилось?

— Лиза от меня ушла…

— Я от тебя ухожу, — сказала Лиза.

Для него это не было громом среди ясного неба. Нет, все к тому шло. Их жизнь разделилась, и каждый видел эту границу по-своему. Денису она рассекла жизнь в момент, когда провозглашенная свобода стала синонимом вседозволенности, а у Лизы — когда их интересы перестали быть общими.

— Уходим я и дети, — уточнила Лиза. Из-за заточки зубов ее речь изменилась, слова вылетали со свистом.

Детей дома не было: и Ольгу, и Марка Лиза отвезла родителям, на все выходные. Они иногда отдавали детей бабушке с дедушкой, но на день, не больше (если не считать отпусков). Но в этот раз Лиза предложила отдать малышей родителям на все выходные, что было необычно, и теперь понятно почему.

Она собралась от него уйти.

— Почему? — спросил Денис.

— Ты знаешь почему, — ответила Лиза, поджав губы. — Ты сам все прекрасно знаешь.

— Лиза, это не ответ. Ты сказала, что уходишь от меня. Я имею право знать причину. Или причины, если их несколько.

— Денис, мы стали совсем разными людьми, нас интересуют разные вещи. Ты все пытаешься выгнать меня на работу, мешаешь мне делать нашим детям как им лучше, тормозишь мое развитие. Я не могу стоять на месте, в этой захламленной квартире. Здесь все — твое, ничего моего. Я так больше не могу. Я хочу свободы.

Денис моргнул раз, два. Он надеялся перезагрузить это видео и увидеть реальность. Но нет. Перед ним все так же стояла поджавшая губы Лиза, смотрела на него, ожидая реакции на свои слова.

— Ты сейчас серьезно? — уточнил Денис.

— Да. Ты всегда был полным. А сейчас ты болен, у тебя слишком много лишнего веса, и ты никак не собираешься с этим бороться. А я не могу жить с человеком, который себя убивает. У меня маленькие дети.

— Лиза! Послушай себя! Ты что говоришь такое? Это ты захламила квартиру! Это ты сидишь дома и ни разу за всю жизнь здесь не убралась без пинка от меня. Это ты не хочешь, чтобы в нашем доме была домашняя еда, предпочитая жареные куриные крылышки, наггетсы, картошку фри и гамбургеры! И теперь во всем этом ты обвиняешь меня?

— Ты мужчина, глава семьи, ты обязан был им быть, — сказала она. — Но я никогда не чувствовала себя рядом с мужчиной. Я всегда была с тобой, как с другом, которому не очень интересно, что будет дальше в нашей жизни. Тебе не только до себя нет дела, тебе даже на детей плевать. Я не хочу больше продолжать этот разговор, он ни к чему не приведет. Хочешь обвинять в случившемся меня — пожалуйста. Я не возражаю.

Медленно закипающая злость не давала сосредоточиться. Денис оглянулся — квартира по-прежнему была захламлена, множество предметов, привезенных с разных экзотических островов, городов и континентов, стояли не на своем месте, это была не их жизнь. В который раз Денис ощутил это чувство, про себя он называл его «чувством ложности», как будто все вокруг просто декорации, дешевый реквизит, у которого есть всего одна задача: обмануть зрителя. Сделать вид, что все вокруг гармонично, что это плод труда влюбленных людей, которые пытаются свить свое гнездышко, где им будет хорошо и тепло.

Эта шикарная кровать на львиных лапах, укрепленная снизу несколькими скрытыми парами ножек, потому что ни одна кровать не выдерживала их тел даже в спокойном состоянии сна. Огромный шкаф с книгами на разных языках, которые никто не читает; четыре африканские маски, которые они купили оптом у какого-то торговца в Зимбабве за смешные пять долларов, взирают со всех сторон своими пустыми глазницами и разинутыми ртами, из которых торчит солома. Кухонный гарнитур они купили в пьяном состоянии и даже не смогли вспомнить, какого он цвета, когда его привезли. Диван в кухонной зоне был приобретен на сайте объявлений о продаже бывших в употреблении вещей. Все эти вещи не были частью истории, не были частью жизни, их совместной жизни. Они приобретались просто так, потому что были нужны или совсем не нужны (как чертовы маски), и теперь стоят тяжелым хламом, словно груз на сердце. Это можно все выбросить, и сердце не дрогнет ни на мгновение.

Разве что детские кроватки — их они покупали с любовью и очень внимательно и долго выбирали, почти три месяца. Даже боялись не успеть к рождению каждого из малышей. Пожалуй, из всего, что в этой квартире есть, — только кроватки были частью их жизни.

У них есть общие друзья — Катя и Рома Самойловы, муж и жена, детей у них нет. Но в их доме столько тепла и любви, что Денису поневоле становилось завидно. Катя могла рассказать историю каждой вещи в их доме, все их окружение было не барахлом, а частью их истории.

Лиза уже не ждала реакции на свои слова. Она грузила в безликий чемодан свои вещи, комкая их, словно они были в чем-то виноваты. На кровати была разбросана детская одежда: свитерки и штанишки — их она тоже собиралась упаковать.

Может быть, Лиза в чем-то и была права: у них нет семьи. И каждый в этом обществе сожителей по-своему позиционировал себя. Возможно, здесь и вправду нечего исправлять.

Но почему это никогда не приходило ему в голову? До слов Лизы, что она уходит от него, Денис был уверен, что счастлив. А что сейчас?

— И что дальше? — спросил он.

— Ты продолжишь жиреть и разлагаться, — ответила Лиза. — А я отправлюсь в путешествие вместе с детьми.

— Им нужно в сад, потом в школу.

— Времени полно, — сказала Лиза, — я все успею. Завтра сходим к нотариусу, мне нужно разрешение на вывоз детей за пределы страны. И там же подпишем документы о разводе.

— Развод оформляют в суде, — поправил ее Денис. — Или прямо в ЗАГСе. Нам нужно решить, как быть с детьми.

— Ты разве не услышал меня? — спросила Лиза удивленно и даже приоткрыла рот, отчего заостренные зубы угрожающе блеснули. — Дети будут со мной. Путешествовать. Жить. Становиться нормальными людьми.

Денис молча наблюдал за тем, как его жена собирает свои вещи, надевает кроссовки и уходит, закрыв снаружи дверь ключом. Он остался один.

Первой мыслью было выбросить все из квартиры и выброситься самому. Так бы, наверное, поступил человек, которого бросила жена и забрала с собой детей. Но спустя несколько часов, проведенных в бесцельном блуждании по тесной квартире, Денис понял, что ему не больно, не страшно и не обидно. Он был зол на Лизу, но не больше. Никаких иных чувств внутри не обнаруживалось.

В субботу утром он проснулся в шесть утра и сделал себе завтрак. Все, как обычно — яичница из пяти яиц, свернутые розочкой пять полосок бекона, на каждый желток положил тончайший слайс плавленого сыра для сэндвичей. Все это он запил двумя стаканами колы. В портфеле лежал свежий номер журнала Esquire, который Денис выписывал и читал исключительно по субботам, утром, за чашкой кофе с печеньем.

Он разместился на кухне, раскрыл журнал и как ни в чем не бывало начал читать. В половине восьмого утра его отвлек телефонный звонок. Звонил человек, представившийся Благовестом, голос был спокойный и приятный. Успокаивающий.

— Я по поводу вашей жены и детей, — сказал Благовест.

— Их сейчас нет дома, — ответил Денис. — Вы можете позвонить Лизе на мобильный. У вас есть номер?

— Вас не интересует, что мне, мужчине, может потребоваться от вашей жены?

— Нет.

— Это странно. Так или иначе, для вас не должно быть новостью, что ваша жена решила с вами развестись, — сказал Благовест. — И она попросила меня представлять ее интересы.

— Мы говорили вчера только о походе к нотариусу по поводу разрешения на вывоз детей за границу, — ответил Денис. — Зачем ей представитель?

— Лиза изменила свое мнение, — сказал Благовест. — Теперь она собирается с вами развестись, разделить имущество и определиться с опекой над детьми.

— Не понимаю, о чем вы.

— Предлагаю встретиться сегодня в обед и все обсудить. Подходит?

— Если вам так угодно, я весь день буду дома.

— Предлагаю встретиться в моем офисе.

— Нет, у меня всего два выходных дня, — ответил Денис, — и я не планировал покидать свою квартиру. Если вам нужно поговорить, приезжайте.

Денис положил трубку и попытался дозвониться до Лизы. Но ее мобильный не отвечал, как и мобильные и городской телефоны ее родителей. Денис снова начал закипать, но помимо этой злости на Лизу, внутри ничего больше не было. Может быть, Лиза и права — им не нужно быть вместе?

Благовест оказался совершенно не импозантным мужчиной, а худым, низким и прыщавым мужичонкой в стоптанных пыльных туфлях, потертом костюме и с заискивающей улыбкой. Его внешность не вызывала опасности, и Денис, привыкший оценивать людей по одному лишь виду, расслабился.

— Наше предложение очень щедрое, — сказал Благовест. — С вашего позволения я вам его изложу.

— Когда вы успели составить предложение? Когда успели пообщаться? Вчера только Лиза ушла, а сегодня вы со своим предложением…

— Этот вопрос обсуждался неоднократно и очень давно, — ответил Благовест, — в том числе с участием старшин сообщества каннибалов-ацтеков.

— Как я понимаю, обсуждения происходили в Мехико?

— С какой стати?

— Ну ацтеки — это ведь индейцы, — ответил Денис. — А ацтеки как таковые базируются в Мексике, недалеко от озера Тескоко. Там ведь была цивилизация ацтеков. Или я ошибаюсь?

— Наше сообщество не имеет никакого отношения к ацтекам, — сказал Благовест. — И за все эти годы вы даже не удосужились этого осознать. Название «ацтек» не имеет ничего общего с каннибалами-ацтеками.

— Да мне плевать, — ответил Денис. — Что вы хотите?

— Тагури Уяма, которую вы знаете под именем Лизы, вашей жены, желает войти в высший круг старшин каннибалов-ацтеков, в связи с чем ей необходимо уйти от светской жизни и полностью посвятить себя общине. Она не может войти абсолютно голой, поскольку сообщество требует финансирования. В связи с этим мы собираемся инициировать гражданский процесс по разделу имущества, решить вопрос с опекой. Ваши дети также присоединятся к сообществу как полноправные члены. Пока все понятно?

— Продолжайте.

— Условия развода следующие. Вы получаете право видеться с детьми два дня в месяц, можете забирать их к себе на два дня и одну ночь, дополнительно имеете право на празднование праздников — дней рождения (своего и детей) вместе с ними, Нового года и Рождества. Вы обязаны платить алименты на каждого ребенка в размере тридцати пяти тысяч рублей в месяц, с ежегодной индексацией на размер величины инфляции; вашей жене присуждаются алименты в размере десяти тысяч рублей с таким же ежегодным индексированием. Ваш банковский счет, на котором в данный момент находятся денежные средства в размере восьмисот четырех тысяч восьмисот семидесяти восьми рублей, подлежит разделению в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Жилплощадь также подлежит разделу. Вы можете предложить нам эквивалент в деньгах, мы на это согласимся. Кроме того, в вашей совместной собственности есть еще трехкомнатная квартира в Москве, которую также предстоит разделить…

— Это еще почему? — удивился Денис. — Это подарок от моей матери, она подарила квартиру лично мне, а не нам и не моей семье.

— Несмотря на то что вы так считаете, имущество у вас совместно нажитое.

— Да не наживал его никто! — возмутился Денис. — Это подарок. И он мой. И что это за черт с графиком опеки над детьми? Это мои дети, я буду видеться с ними тогда, когда захочу! И никаких алиментов Лизе, пусть устраивается на работу и работает.

— Я предлагаю вам не доводить до суда, — сказал Благовест. — В суде у вас будет еще меньше шансов договориться с нами. А если суд начнет рассматривать вашу кандидатуру как основного опекуна, то столкнется с непониманием со стороны органов опеки, поскольку мы поставили их в известность о вашем заболевании.

— Нет у меня никаких заболеваний, что вы несете!

— Есть, психическое — вы не в состоянии контролировать свой аппетит. По нашим расчетам, с таким образом жизни, который вы вели последние полгода, вы умрете через три года, не позже. Сначала у вас сдаст сердце, следом сразу же легкие, а потом наступит очередь печени, которая вас убьет в течение месяца или двух. В вас слишком много токсинов, слишком много лишнего веса, и вы много курите. У вас отвратительные анализы крови, мочи и кала, у вас повышенный сахар крови, уже давно сахарный диабет. Вы замечаете сухость во рту? Как будто вы все время хотите пить, но вода не помогает? Маленькие ранки заживают долго, дольше, чем полагается? По глазам вижу, что я прав. Мы изучили вашу медицинскую карту, все ваши последние анализы и пришли к выводу, что жить вам осталось недолго. Мы убедим в этом суд, у нас превосходные эксперты, которые никогда не ошибаются.

— Где вы взяли мою медицинскую карту? — дрожащим от ненависти голосом спросил Денис.

— Это закрытая информация, — ответил Благовест.

— Убирайтесь отсюда! — заорал Денис, чувствуя, что контролировать себя больше не в силах.

— Предупреждаю вас, если мы не договоримся сейчас, то в суде…

— Пошел вон! — снова заорал он.

— Я оставлю документы, вы их прочтите…

— Я сказал: вон! И бумажки свои забери!

— Мы встретимся в суде!

— До встречи!

Клокочущая ярость в груди Дениса грозилась вырваться наружу. Если такое произойдет, от этого прыщавого Благовеста не останется и мокрого места. Поверенный каннибалов-ацтеков, видимо, ситуацию для себя прояснил, потому скорейшим образом ретировался. Денис остался один в звенящей тишине своей душной квартиры. Злой и немного растерянный.

Что это получается? Лиза решила забрать у него не только семью, но и деньги и квартиру? И ладно эту квартиру, хоть Денис и купил ее сам, но для семьи, это все-таки их общая квартира. Он — работал, она сидела с детьми. Но трехкомнатная квартира, которую подарила ему мать перед уходом в монастырь, тут при чем? Это чисто его имущество, к Лизе не имеет никакого отношения… И алименты… Семьдесят тысяч рублей в месяц — это куда годится? Денис ужаснулся про себя: да ведь с такими доходами Лизе совсем не нужно работать, можно жить в свое удовольствие, за которое платить должен он! Нет уж!

К половине одиннадцатого утра Денис развел бурную деятельность: он нашел адвоката по семейным делам и все ему изложил. С контактом помог коллега, который полгода назад пережил тяжелый семейный разрыв. Там как-то была замешана измена жены, но Денису не было дела до любовных дрязг коллеги, слушал он это в курилке все вполуха, главное: у коллеги есть адвокат, и хороший.

Адвокат, Петр Сергеевич Солодовников, сказал, что по субботам он не работает, но согласился ознакомиться с документами и дать предварительное заключение. И спустя несколько часов он прояснил ситуацию: общая квартира и деньги на счетах действительно суд разделит пополам. Но алименты в размере семидесяти тысяч рублей детям плюс десять тысяч рублей жене суд не присудит, поскольку у Дениса есть постоянная работа, он будет платить половину своего заработка детям, а жене — ничего. Ведь то, что она не работала, не было общим решением, это только ее желание. И квартира родителей Дениса, безусловно, разделу не подлежит. Адвокат сказал, что свяжется с Благовестом по контактам, оставленным в бумагах, и сообщит ему, что Денис готов разделить все по закону в ближайшее время. На том и порешили.

Ближе к вечеру злость отпустила, Денис успокоился. Даже немного расслабился: помогла водка. Он заказал себе доставку еды из ресторана фастфуда и до полуночи смотрел кино про индейцев-ацтеков, зажирая увлекательный сюжет жирными панированными кусочками курицы и запивая все это колой. Бутылка с водкой тоже стремительно пустела.

Под конец второго фильма Денис уснул. Ему приснился очень странный сон. Ему снился сынишка Марк. Малыш, совсем голый, сидел в ведре, которое было прикреплено цепью к вращающейся катушке над колодцем. За рукоятку катушку держал какой-то мужчина в страшной маске, которую носили чумные доктора в Средние века. Он осторожно раскручивал катушку, и Марк опускался в колодец. Малыш молчал, только плечики тряслись то ли от холода, то ли от страха. За колодцем стояла Лиза, вся в черном, с черной вуалью на лице.

— Твоя сестра там совсем одна, Марк, — проговорила Лиза. — Ты должен быть с ней. В темноте нет ничего страшного, это просто бесконечная пустота. Не бойся, будь мужественным, сынок.

Малыш молчал. Чумной доктор раскручивал катушку, и вот голова Марка уже скрылась в колодце, и только туго натянутая цепь, держащая ведро, медленно сверлит темноту. Денис подошел к колодцу — он еще видел макушку сына. Он схватил цепь и потянул ее, но макушка сына продолжала опускаться, как будто Денис держал совсем другую цепь, не ту, которая опускала его ребенка во мрак.

— К чему это, Денис? — спросила Лиза спокойно. — Марку уже ничем не помочь, он уже во мраке, оттуда нет выхода.

— Ты совсем чокнулась, Лиза! Это же ребенок!

— Дети намного храбрее своих родителей, — сказала она. — Марк справится. Ты можешь отпустить цепь, уже слишком поздно.

Денис всматривался во мрак, пытаясь разглядеть сына, но не мог. Цепь опускалась словно в никуда. Да какая же там глубина?

— Лиза, скажи этому чокнутому, чтобы он поднял нашего сына обратно!

— Подними ведро, — велела Лиза.

Цепь остановилась и начала возвращаться, так же медленно, как будто груз по-прежнему был в ведре. Не груз, конечно, а его сын. Чумной доктор закручивал катушку так же неспешно, как и раскручивал. Вернувшаяся из темноты цепь была влажной. Черная влага стекала каплями с катушки, падала во мрак и растворялась в нем. Звука падения о воду не было.

Наконец на поверхность было поднято ведро, доверху наполненное черной водой. Денис схватил ведро и поставил на борт колодца. Он тут же опустил в него руки по локоть, пытаясь нащупать сына. Но в ведре Марка не было. Он вылил воду себе под ноги и посмотрел в абсолютно пустое ведро, от которого пахло затхлостью и мраком.

Лиза засмеялась противным гортанным смехом.

Из колодца раздался нарастающий рокот, который спустя несколько мгновений превратился в напеваемую кем-то мелодию. Сначала Денис слышал только что-то вроде «та-та-та», но потом разобрал слова:

Мы вышли из душного помещения здания СИЗО на улицу. Рождественский закурил вонючую сигарету.

— Вам уже можно курить? — спросил я.

— Курить никогда нельзя, — ответил Рождественский. — Что ты делать будешь? Будешь ждать свою зазнобу?

— Да, поеду к следователю и заберу ее.

— Ты думаешь, ей не предъявят обвинение?

— В чем? В организации секты? Все было сделано у нее за спиной. Она была не в курсе.

— И ее констебль? Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Хорошо, сегодня остаток дня у тебя отгул, а завтра приезжай в офис.

— Шеф, это дело для нас закрыто?

— Не совсем. Убийцу так и не нашли.

— Но ведь мы не сыщики, — ответил я.

— Верно, — согласился Рождественский. — Но у нас есть клиент, который заинтересован в поимке преступника.

— Кто? Смирнов? Он навсегда в психушке.

— Вот там он быть не хочет. Он готов заплатить, чтобы уголовное дело было возобновлено и настоящий убийца был найден. А это уже наша работа. Я поеду к Ховенко. Она должна забрать это дело и раскрыть его. И ей я помогу.

— Но она больше не имеет следственных полномочий, — возразил я.

— Витя, езжай к своей девушке и передавай от меня привет, — сказал Сергей Юрьевич. — Завтра в офисе поговорим.

Он помахал мне рукой и сел в свою машину. Я отпер свою машину, взятую напрокат, и поехал в сторону следственного комитета, где следователь уже пятый час допрашивал Кристину.

Я не разделял желания Рождественского заниматься этим делом. В нем намешано столько неправдоподобных вещей и событий, которые сплетались в разных плоскостях, не только в реальном мире, но и вылезали еще куда-то. Потому что не срасталась эта ткань никак, все в ней было порочно.

Я не успел завести двигатель, как мой телефон зазвонил. Это была Кристина.

— Привет! Я как раз еду за тобой, — сказал я.

— Витя, меня арестовали.

— Что?

— Следователь сказал, что я главная подозреваемая в убийстве двадцати трех человек и организации секты. Витя, что мне делать?

Так быстро я никогда не ездил. Я хамил на дороге, сигналил и изворачивался. Мне нужно было как можно быстрее попасть к следователю и оценить ситуацию: если Кристину арестовали, значит, в ее словах следователь усмотрел что-то, что составляет состав преступления. И эти обстоятельства подлежат расследованию, чтобы потом суд решил: есть ли в действиях Кристины состав преступления или нет.

Допрос подозреваемого в отсутствие адвоката недопустим, это основа основ уголовного процесса, даже если подозреваемый отказывается от адвоката, ему должен быть предоставлен государственный защитник. Я сомневаюсь, что Кристина отказалась от адвоката, скорее всего, ее допросили в качестве свидетеля, усмотрели в показаниях что-то и решили привлечь в качестве подозреваемой. Такое сплошь и рядом. Да, ее показания как свидетеля не могут лечь в основу обвинения, требуется новый допрос, уже в качестве подозреваемой, в присутствии адвоката и с разъяснением прав, предоставленных подозреваемому.

Со следователем, который вел это уголовное дело, лично я знаком не был. Я даже не знаю о нем ничего, только слышал, что это мужчина до сорока, очень заносчивый и неприятный тип.

В его кабинет я практически ворвался, благо никого в нем не было, кроме самого следователя. Я успел заметить на табличке на двери, что у следователя фамилия Романов и инициалы И.С.

— Здравствуйте, — сказал он, едва я влетел в его кабинет.

— Здравствуйте! — ответил я громче, чем следовало. — Я по поводу Кристины Слайэрс.

— Вы не похожи на адвоката Мечинского, — нахмурился следователь. — А подозреваемая сказала, что вызвала именно его. Вы присядьте, бежали, что ли? Выглядите так, словно за вами кто-то гонится.

— Вы допросили Кристину в отсутствие адвоката?

— А вы кто?

— Я — ее доверенное лицо.

— Нет, ее доверенное лицо — адвокат Мечинский, и то только после того, как я увижу соответствующий ордер и получу заявление подозреваемой. Сейчас вы просто человек, который ворвался в мой кабинет.

Я сел, постарался успокоиться. Кто такой Мечинский? В первый раз слышу. Если у Кристины проблемы и она позвонила мне с вопросом — что делать? — то почему позвала какого-то Мечинского, а не Рождественского? Что происходит?

— Моя фамилия Черемушкин, — сказал я и протянул следователю свой паспорт. — Я помощник адвоката Рождественского Сергея Юрьевича, мы представляем Роберта Смирнова.

— Роберт Смирнов больше не фигурант дела о массовом убийстве, — ответил следователь, изучив мой паспорт. — Вам здесь делать нечего.

— Я знаком с Кристиной, и она звонила мне. Просила о помощи.

— Не совсем так, — ответил следователь. — Она звонила при мне, и она спросила вас, что ей делать. Насколько я понимаю, ничего вразумительного вы ей не ответили, и она позвонила еще раз, уже своему адвокату.

— Я могу поговорить с ней?

— Не можете, — сказал следователь. — Еще двух часов не прошло с тех пор, как я вынес постановление о привлечении Кристины Слайэрс в качестве подозреваемой по делу о массовом убийстве. Вы ведь понимаете, что я не могу допустить общение подозреваемой со всеми лицами, которые того желают?

— Понимаю. Но мне тоже нужно понимать, что происходит.

— Ничем вам не помогу. Дождитесь Мечинского, задайте ему свои вопросы, он спросит у мисс Слайэрс.

— Так я, наверное, и поступлю.

— Всего доброго.

Я вышел из кабинета следователя и принялся звонить Рождественскому. Босс долго не отвечал, но вскоре отправил сообщение, что говорить не может и перезвонит позже.

Адвоката Мечинского я дождался с угасшей паникой. В конце концов Романов И. С. прав: если Кристина бы хотела, чтобы я ей помог, она бы так и сказала. Она действительно спросила, что ей делать, она не просила приезжать и спасать ее. И что со мной такое?

«Да и кто ты такой? Всего-навсего помощник адвоката. У тебя нет ни лицензии, ни статуса, ничего. Ты просто юрист, который работает на адвоката. Говорить можно что угодно, но реальную силу оценивают тогда, когда случается что-то плохое. С Кристиной случилось что-то плохое, и она поняла, что ни ко мне, ни к Рождественскому она обратиться за помощью не может, потому что я — никто, чем я ей помогу? А Сергей Юрьевич Рождественский, видимо, для нее слишком попсовый адвокат, она ведь хирург, видит, что Рождественский весь перекроенный, как будто собственная внешность его заботит сильнее, чем его подзащитные. Так, во всяком случае, говорили нам некоторые подзащитные: им хотелось юриста, а не звезду экрана. И Кристине требуется более серьезный, более опытный адвокат, которым, вероятнее всего, и является Мечинский. И нет тут никакого двойного смысла, просто прагматичный расчет».

Мечинский выглядел преуспевающим. Лет пятидесяти, стройный мужик, но не лощеный, как Рождественский. Судя по его внешности, Мечинский не очень заботился о том, чтобы на его лице было больше шрамов от пластики, чем морщин, а стоимость костюма не должна быть меньше месячного бюджета средней школы. Но тем не менее он не выглядел так, словно доживает последние дни, а все вокруг ему настолько надоело, что хочется выть. Нет, на его лице сосредоточенное выражение, походка упругая и устремленная к определенной цели — в кабинет к следователю Романову.

Я уже посмотрел в Интернете, как его зовут, и поэтому остановил его у кабинета.

— Дмитрий Валерьевич, добрый день! Меня зовут Виктор Черемушкин…

— Покажите паспорт, — велел адвокат Мечинский.

Я протянул ему свой паспорт. Мечинский глянул в него и отвел меня в сторону от кабинета следователя.

— Кристина велела вам передать, чтобы вы немедленно ехали туда и забрали Лилиан. Она очень важна, и она сейчас одна. Кто остался в деревне, неизвестно, но эта девушка может быть в опасности. Сейчас же поезжайте. И еще кое-что, Кристина просила вам сказать, что если вам удастся забрать из ее кабинета все бумаги, вы ей очень поможете.

— Я не знаю, как попасть в ее кабинет.

— Знает Лилиан.

— А разве там сейчас нет толпы оперативников, которые все изымают?

— Конечно, есть, — ответил Мечинский. — Но бункер они найдут не скоро. У вас есть шанс помочь Кристине, сделайте это.

— Хорошо.

— Сделаете?

— Да.

Мечинский кивнул и пошел в кабинет к следователю. Я вышел на улицу и сел в машину. С учетом частоты использования каршеринга, мне стоит задуматься над покупкой собственного автомобиля, иначе я потрачу гораздо больше. Видимо, использование машины, как наркотик — только начни, и потом уже не сможешь остановиться.

По дороге в Шипаево мне позвонили трижды. Сначала мама отчиталась о проделанной работе в квартире: все закончено, можно возвращаться и жить так, словно ничего и не было. Я этому обрадовался, жить в номере дешевого отеля уже не так круто, как было поначалу. Меня теперь напрягало в нем все: и частота смены белья (один раз в три дня), и приветствующие меня тараканы, и невозможность полноценно питаться — готовить не на чем. И душевая там протекает, и в углах стеклянных дверей все черно и склизко, а заменить их никто не хочет. В общем, вернуться домой всяко лучше.

Второй звонок был от Рождественского. Он только что вышел из нового кабинета Ховенко: договориться с ней не удалось.

— Мы неверно расценили ситуацию, — сказал босс. — Дело у нее никто не забирал. Рапорт о ее повышении давно блуждал по кабинетам, просто так совпало. Она теперь не расследует, а занимается надзором и административной работой. Она сказала, что следователь Романов профессионал и докопается до сути.

— По-моему, у нее было другое мнение некоторое время назад?

— Было, — ответил Рождественский, — но уже такое. Так что будем работать, с чем есть.

— Сергей Юрьевич, тут такое дело…

Как я и предполагал, вызов Мечинского оказался для Рождественского ударом ниже пояса. Он воспринял выбор Кристины как личное оскорбление. Но если я думаю так же, чего ждать от Рождественского? Сергей Юрьевич очень уязвим и самовлюблен.

— Нам пора с тобой возвращаться в нормальную жизнь, — сказал он. — Давай-ка займемся нашими настоящими делами, а обо всем остальном просто забудем. Ты завтра в офис приедешь как обычно?

— Да, — ответил я.

— Отлично. Тогда до завтра.

Я повернул возле старого проржавевшего автобуса, проехал положенные несколько километров и очутился на пригорке, сплошь уставленном автомобилями — две кареты «Скорой помощи», полицейский «УАЗ» и несколько фургонов черного цвета с надписью: «Следственный комитет». Я съехал вниз, к воротам. Вот оно, то место, с которого Елизаров видел, как телегу подвезли к двухэтажному зданию в деревне. По его словам, где-то неподалеку есть парковка, нужно это тоже проверить.

Я запер машину и отправился на поиски парковки. Она действительно находилась в двух шагах, но была скрыта от дороги, наверное, поэтому полицейская команда не припарковалась здесь. Ни одной машины. Получается, у констебля Николая не было своего транспорта?

С пригорка особой движухи в деревне видно не было, но едва я подошел к воротам, как передо мной возник полицейский. Он вежливо поинтересовался, кто я и что мне здесь нужно. Я объяснил, что выступаю в роли юриста Лилиан и должен немедленно с ней встретиться. Мне показалось, что полицейский испытал облегчение.

— Девушка не выходит из дома, — сказал он, провожая меня к двухэтажному дому посреди деревни. — Ни с кем не разговаривает. Если вы можете ее забрать, это будет просто великолепно, мы хоть спокойно тут поработаем.

— А разве она мешает? Она ведь не говорит, не выходит из дома.

— У нас есть информация, что под домом есть что-то еще, и нам нужно обязательно это осмотреть. Но если мы не найдем вход, то будем вынуждены что-то разрушить, чтобы туда попасть.

Я вошел в дом и закрыл за собой дверь. В доме было тихо, следственная бригада здесь не работала. Убийство Николая произошло в саду, где мы пили утренний кофе. Я глянул в окно. В саду было много людей, но с пригорка их не было видно, так как сад располагался за домом. Тело Николая уже увезли, место, где он умер, выделялось огромным красным пятном на бетоне. Рядом лежал пистолет, из которого Елизаров его застрелил. Все члены следственной бригады, криминалисты и оперативники ходили в бахилах, предметы трогали руками в синих перчатках. У меня создалось впечатление, что это — работа ради работы. Они здесь уже так давно, но продолжают ковыряться в останках стихийного происшествия, как будто могут узреть что-то новое.

— Полицейские говорят, что вся наша деревня — огромное место преступления, — услышал я сзади голос Лилиан. — И что здесь жить нельзя. Но куда нам всем идти? Нам просто некуда.

— Привет, Лилиан, — сказал я.

Она стояла на лестнице, на втором этаже, и смотрела на меня глазами, полными слез. Она боялась подойти, потому что видела, как я вошел вместе с полицейским. На ней было ее летнее белое платье в мелкую-мелкую бабочку, мне его не было видно, но я хорошо знаю этот узор. Из этой ткани Лилиан сшила себе и постельное белье, и пижаму, и это платье.

— Коля мертв, — сообщила она.

— Я знаю, мне жаль.

Я поднялся и обнял ее. Маленькая, хрупкая и такая несчастная девушка прижалась ко мне и уткнулась лицом в мое плечо. Мне стало ее так жалко, что заболело сердце. Что теперь с ней будет? Коля заботился о ней, кто теперь это будет делать? Лилиан самостоятельная, но недостаточно, чтобы зарабатывать себе на жизнь, чтобы заботиться о себе.

Как и моя жена. Кто будет заботиться о моей жене? Я?.. Ведь она тоже недостаточно самостоятельна, чтобы заботиться о себе.

— Лилиан, послушай… Здесь есть еще люди?

— Да, во втором бункере. Они не выходят, они боятся. Я спускалась к ним, предлагала им выйти, но они отказываются.

— Их все равно найдут. Но перед этим нам нужно забрать документы, которые в кабинете у Кристины. Ты знаешь, как туда войти?

— Знаю. Но это опасно.

— Почему?

— Когда я спускалась в последний раз, ночью, чтобы полицейские не смогли за мной проследить, кое-кто из жильцов хотел сделать со мной страшные вещи. Он хотел меня убить. Я не знаю, кто это был, он был в маске, и у него было оружие. Я закричала, врубился свет, и ему пришлось убежать. Я заперла вход в ту часть бункера, но она и до этого должна была быть закрытой. Как он ее открыл изнутри? Со второго бункера это невозможно… И еще, он сказал мне, что все неверные погибнут, останутся только те, кто истинно верит.

— А сколько там человек?

— Я не знаю. Это знал Коля, но его убили.

— А ты помнишь его голос? Того человека в маске?

— Да, но я не знаю, кому он принадлежит. У нас ведь тут практически друг с другом не разговаривают.

— А почему?

— Что почему?

— Почему здесь никто ни с кем не разговаривает?

— Потому что мы уважаем добровольность общения. Люди могут поговорить, если они хотят, но если нет — просто нет, и все. Любые слова — это информация, а если мы не желаем получить информацию, мы просто не получаем ее, и все. Ровно то же самое, что и еда. Если нам не нужна эта еда, мы ее не едим. Понимаете?

— Более-менее. Мы можем спуститься в бункер? Чтобы забрать бумаги Кристины?

— Да, идите за мной.

Когда я в прошлый раз выходил из бункера, я не заметил, откуда мы вышли. И как я заходил в него в следующие разы, я не помню. Мы просто входили в какую-то комнату на первом этаже, сворачивали за угол и шли по длинному коридору, потом начинались ступени, и все, мы в бункере. Где была дверь, я понятия не имею.

Вот и сейчас Лилиан спустилась по лестнице на первый этаж, повернула за угол и устремилась по коридору. Я пытался разобраться, где мы, но во всех комнатах, которые мы проходили, окон уже не было.

— Мы уже в бункере?

— Давно.

Ступени, мы спустились по ним, Лилиан толкнула на вид простую дверь, но когда она открылась, я увидел, что она достаточно массивная, только снаружи обшита деревом, а внутри — сталь.

— А где вход в бункер, Лилиан? Вход — эта дверь? Я не совсем понял.

— Дом построен таким образом, что вход в бункер не найдешь. Бункер и дом слиты в единый комплекс, первый этаж и есть вход в бункер, — ответила она. — Если вы специально ищете вход, то не найдете его, потому что вы уже вошли. Вы заметили, что коридоры достаточно длинные? Потому что они идут в наклон, ступеней мало, и нет ощущения, что спускаешься на несколько метров под землю. Разве что воздух становится влажнее.

Это точно — с каждым шагом воздух становился все более влажным. За дверью со стальной начинкой начался длинный, темный, узкий коридор, виляющий и петляющий, словно кроличья нора. Он был весь в уклон, отчего мы пошли быстрее.

— А этот коридор куда ведет?

— В операционный блок, — ответила Лилиан. — Но это особое помещение, это не сам бункер. Сам бункер мы прошли, вернее его западное крыло, а есть еще восточное, оно огромное.

«Западное и восточное» для меня не говорили ничего, на местности я ориентироваться не умел. И никогда не понимал, как люди могут спокойно идти на северо-восток двести метров или выходить через северный вестибюль в метро, не имея на руках компаса.

Из коридора мы попали в ту самую комнату, где было множество дверей.

— Вот это, — Лилиан указала на самую крайнюю дверь от нас, — вход во второй бункер, сейчас она закрыта. А прошлой ночью была открыта, оттуда пришел и туда убежал человек в маске. Сейчас в этом бункере никого нет. Можем спокойной делать свои дела.

Лилиан толкнула следующую дверь, и мы попали в кабинет Кристины. Кабинет — громко сказано. Клетушка, обшитая сталью, в которой стоял стол и стул, а на столе — лоток с бумагами и письменный набор. Документов было совсем ничего, и они без труда влезут в мой рюкзак.

— Собери свои вещи, — велел я. — Ты уезжаешь со мной.

Лилиан кивнула и вышла из кабинета Кристины. Я взял документы и начал читать. Это были бумаги на английском языке, судя по всему — учредительные документы. Некоммерческий фонд, его устав на трех страницах, какие-то свидетельства и запечатанный конверт с логотипом иностранного банка в виде рисунка оранжевого льва. Согласно уставу и свидетельствам, генеральным распорядителем фонда является Кристина, она же — бенефициарный владелец этого фонда. Видимо, это документы на общину, как-то ведь они приобретали недвижимость, распоряжались счетами… Я об этом не думал, а ведь если подумать, то создать фонд для таких целей — самое удачное решение.

Конверт был плотно запечатан, но я все же решил его вскрыть. Это было незаконно и нарушало черт знает какие этические нормы, но мне было все равно. Я согласился ехать сюда и забирать документы и при этом ничего не знать. А если я вывожу опасные улики, которые выведут на чистую воду не только Кристину, но еще и других людей, ни разу тут не появившихся, но виновных в гибели несчастных из леса?

Оправдание моему любопытству было слабым, и я решил хоть себе-то не врать и не пытаться найти причины открыть конверт, кроме самой главной: мне было интересно.

Я аккуратно распечатал конверт. Лента была совсем свежей, влажной, конверт можно будет запечатать обратно. Мне в руки выпали три листка формата А4. Первый — выписка по банковскому счету, согласно которой на счете фонда лежало 2 744 268,35 евро. Ниже шел список отложенных платежей, которые банк произведет из имеющихся денежных средств в ближайшую пятницу — 80 000 евро в адрес компании CN Technologies, 35 000 евро в Tower Gobbel Foundation, а еще куча мелких платежей в адрес российских компаний — сотового оператора МТС, интернет-провайдера МГТС, Сбербанк-лизинг, ИП Соранович В. В. — общей суммой чуть больше двух тысяч евро. Назначение каждого платежа было написано каким-то кодом, только два первых, самых крупных, платежа были назначены более-менее понятно: «Платеж № 46» и «Платеж № 2».

Кому платит Кристина? И откуда у нее такая огромная сумма денег?

На втором листке было что-то совсем мне непонятное, и разобраться с ходу я не мог. На третьем была таблица со списком людей, а рядом клеточки с цифрами. У кого-то таких цифр было одна или две, у кого-то пять или шесть, а у кого-то совсем ни одной. Больше всех было у Кристины — десять цифр, самая минимальная 800, а самая большая, последняя по счету — 120 564. Это деньги? Это рубли или евро? Указано не было. У Николая была всего одна цифра — 100, а у Лилиан пусто. Елизаровы в списке не значились вовсе. Я сделал снимок каждого документа, чтобы дома спокойно их посмотреть, сложил бумаги обратно в конверт и запечатал его. Лента отходила, но это меня ничуть не волновало.

Мы с Лилиан покинули деревню. Я отвез ее к маме, потому что позаботиться о ней сам я не имел возможности. На какое-то время ситуация решена, но потом нужно будет что-то придумать, если Кристину… если Кристина не сможет забрать девочку. Да, нужно будет понять, кто и как будет заботиться о Лилиан. Существуют, наверное, дома для таких людей, как Лилиан? По-любому существуют, не оказываются же они на улице, когда остаются одни. На ночь я остался у мамы, а утром узнал, что деревня сгорела дотла. Взорвался резервуар с газом, расположенный под домом в центре деревни. В огне погибло трое человек из следственной бригады. Обнаруженные бункеры оказались полностью пустыми, людей в них не было.

Хуже, чем сейчас, уже не будет никогда. Я в этом уверена.

Витя бросил меня. Я его не виню. Я бы сама себя бросила, если бы могла.

Я разваливаюсь, словно старый сарай. Крыша давно уехала, остался остов, да и тот бесполезный. Трихомоноз выжег все, что обычно скрыто трусиками, это беспрестанно чешется, отчего постоянно хочется выть и писать. Постоянно хочется писать, господи боже!

Во второй половине дня я не могу сдерживать себя. Практически все вызывает во мне ужаснейшие приступы злобы, и я не могу их контролировать. Ко мне больше не приходит Давид, и единственный, кто кроме родителей и врача все еще со мной, — преподобный Франциск.

Когда начался судебный процесс по моему банкротству, мама сказала, что к ней обратился один из моих авторов и сообщил, что обнулил все чеки, а также вернул все гонорары, которые я ему выдала за непроданные картины. Но вместе с этим он настоятельно рекомендовал обратиться к преподобному Франциску, который поможет, обязательно поможет.

Мама, наивнейшая душа, притащила его ко мне в больницу рано с утра, когда я была в себе и даже в неплохом настроении. В то утро давали манную кашу и меня отстегнули от кровати, потому что доктор сказал, что я в отличном состоянии и даже смогу выйти на прогулку. Прогулки всегда идут мне на пользу. Я была очень рада этому.

— Доченька, за этой дверью преподобный Франциск, — сказала мама с загадочной улыбкой, словно за дверью стояла сама Мадонна, держа на руках новорожденного Иисуса. — Я думаю, тебе обязательно нужно с ним поговорить.

— Зачем, мама? Зачем мне священник? Мне адвокат нужен.

— Адвокат у нас есть, — напомнила мама. — А тебе нужно поговорить с этим человеком. Преподобный, входите. Мы будем за дверью.

И вышла, осторожно прикрывая дверь. Преподобный Франциск был моложавый мужчина лет сорока, не больше, но очень грузный, страдающий одышкой. В черном костюме, черной рубашке с белым воротником. У него был смиренный вид, он смотрел прямо мне в глаза и слегка улыбался.

— Доброе утро, — сказал он. — Меня зовут преподобный Франциск. Как ваши дела, Жанна?

— Я сошла с ума, — ответила я. — Поэтому, не очень-то хорошо. А у вас как?

— Мои дела — дела моих подопечных. Бывает лучше, чем сейчас. Я разговаривал с вашим врачом, и его слова убедили меня, что я должен поговорить с вами.

— Что же вам такого сообщил мой врач?

— Он сказал, что в ваших симптомах есть то, что нехарактерно для вашей болезни. Я встречал такие случаи и надеюсь, я смогу вам помочь, Жанна.

— Вы будете размахивать крестом, и меня сдует с кровати? И когда я упаду, из меня вышибет всю дурь?

— У вас сохранилось чувство юмора, — улыбнулся священник, — что очень хорошо. Обычно люди в вашей стадии заболевания не в состоянии сохранить чувство юмора. Это лишний раз подтверждает то, что мы имеем дело не с болезнью.

— А с чем же?

— Вы давно знакомы со Славой? — поинтересовался преподобный Франциск, усаживаясь в кресло возле моей кровати.

Моей соседки по палате не было, наверное, ее увезли на процедуры. У меня есть мнение, только я боюсь высказывать его вслух, но себе-то сказать могу: ее шарахают током, прямо в голову. Когда ее привозят, она спит почти сутки, и на висках у нее круглые ожоги, как от круглых электродов. Когда я спросила о процедурах соседки, доктор посмотрел на меня очень внимательно и уточнил, с какой целью я интересуюсь. Пришлось ему наврать, что она храпит и было бы здорово, если бы ее увозили на всю ночь. На что доктор ответил, что по ночам процедурная комната не работает и, согласно правилам, пациенты должны спать в своих постелях.

— Жанна? Вы слышали мой вопрос? Как давно вы знакомы со Славой?

Кажется, я отвлеклась. О чем он спросил? Ах да, Слава. Тот самый автор, который рекомендовал мне услуги преподобного.

— Не очень, — ответила я. — А что?

— Вы знаете, что мы дружим уже десять лет? Я наблюдаю за ним.

— И каков предмет наблюдения?

— У Славы было диагностировано точно такое же заболевание, что и у вас. Но только дело было не в психике, Слава абсолютно здоров.

— А что с ним было?

— Он был одержим, — ответил священник. — И эта пакость сидела в нем долгие годы, мешала жить, расстраивала его, подавляла и в конце концов стала управлять. Поскольку эта пакость сидела в нем очень долго, мне не удалось быстро ее вычистить, и что-то осталось. Но нам удается контролировать все ее проявления.

— Я не совсем понимаю, о чем вы.

— Я говорю о бесах внутри, — ответил священник серьезно. — Слава не болен психически, он был одержим бесами. Самое трудное состояло в том, чтобы отделить бесов от Славы, и как я уже сказал, мне это удалось не сразу и не полностью. Но все прошло хорошо, и он сейчас в полном порядке. И я думаю, с вами та же ситуация.

Сначала я рассмеялась, потом у меня началась истерика, которая плавно перешла в агрессию, и в конце концов я сорвалась. Я не помню остаток того дня, но наутро мама сообщила, что преподобный Франциск вновь хочет поговорить со мной.

Так он стал приходить ко мне каждый день. Мы подолгу беседовали, но к теме моей одержимости не возвращались. Я понимала, что преподобный заинтересовался моим случаем не потому, что ему это просто интересно, а по каким-то другим причинам. И постепенно эти причины стали казаться мне существенными.

В его присутствии я успокаивалась.

— Представьте на минуту, что вам выпал уникальный шанс. Вы видите группу людей, которые живут отдельно, и каждый из них представляет собой сосредоточение зла. Можете себе такое представить?

— С трудом, — ответила я. — Чем такая группа отличается от всех остальных людей? Мы ведь все для кого-то сосредоточение зла.

— И тем не менее представьте себе такую группу. Что бы вы сделали с ними?

— Постаралась бы объяснить им, что своим поведением они представляют опасность для себя и других людей.

— Наверное, вы постараетесь убедить их очень усердно, верно? Вам ведь нужно, чтобы они вам поверили, правильно?

— Ну да, — ответила я, не совсем понимая, к чему клонит священник.

— И что вы сделаете, если поймете, что это сосредоточение зла не собирается меняться? Они прекрасно понимают, что каждый из них — иллюстрация непростительных грехов, но не собираются этого исправлять. Что вы сделаете с ними?

— Да ничего, — ответила я. — Я психически больная женщина, я слаба. Что я могу?

— А если бы вы были сильным мужчиной? Вы бы захотели их убить?

— Убить?! Нет, конечно, нет. Пусть живут как хотят. Это их дело.

Священник улыбнулся.

— Не переживайте, я просто проверяю, не пустил ли демон корни в вашу человечность. Это самое важное, что они пытаются завоевать в первую очередь. Судя по вашим ответам, ему это еще не удалось. Вполне возможно, совсем скоро я предложу вам пройти через один обряд, который может вам помочь. Возможно, после него вы выйдете из этой больницы здоровым человеком. Мне нужно кое-что подготовить, а вам — довериться мне.

Мама настаивала, чтобы я согласилась на обряд по изгнанию демонов, мотивируя это тем, что хуже уж точно не будет. Я сомневалась — едва ли в моем состоянии можно рассчитывать на какой-то экзорцизм, и не повредит ли моей психике эта процедура.

На удивление, мой психиатр сказал, что преподобному Франциску доверяет всецело. По его словам, преподобный несколько лет работает с пациентами в этой клинике и помогает им своими обрядами. Буйные становятся тише, а некоторым становится настолько хорошо, что врачи всерьез диагностируют ремиссию.

У меня было несколько дней на то, чтобы решиться. И больше всего мне хотелось поговорить с Витей, посоветоваться с ним. Но он не приходил, а на звонки не отвечал. Зато приходил какой-то прокурорский работник, мерзкая женщина, которая пыталась облить Витю грязью и попытаться добиться от меня грязных слов в его адрес. Ничего такого я ей не сказала.

И я твердо решила, что на предложение священника соглашусь. А если это действительно то, что мне нужно? Вдруг все получится, и я останусь такой, какой бываю по утрам, навсегда? Вдруг все получится, и утренняя ремиссия продлится? Ведь утром я словно обычная, а ближе к полудню выживаю из ума.

А если и в самом деле получится, и я смогу вернуть Витю? Он любит меня, просто не может видеть такой. И я его не виню, я сама бы себя не видела, если бы могла.

Чем в конце концов я рискую?

И я согласилась, хуже все равно не будет.

Дмитрий Валерьевич Мечинский смотрел на меня в упор и со злостью.

— Я прошу вас не прикрываться адвокатской тайной, — процедил он. — Вы никогда не были адвокатом подсудимой. Юридически вы не адвокат. Вы всегда были лишь другом, товарищем, любовником, кем угодно, но не адвокатом Кристины Слайэрс. Верно?

— Да, все верно, в той части, в которой я не адвокат. А остальное — не ваше дело.

— И тогда почему вы не отвечаете на вопрос? Разве есть обстоятельства, которые позволяют вам не отвечать под присягой? Кристина Слайэрс является вашей супругой? Вашим близким родственником? Или вы не хотите свидетельствовать против себя?

— Нет, таких обстоятельств нет. Но я знаю, насколько поверхностно проведено расследование, — ответил я. — И мои слова могут восприняться неправильно.

— Протестую: домыслы! — встряла прокурор.

— Поддерживаю, — подала голос судья, до этого сорок минут спокойно спавшая. Я был вне себя от злости, Мечинский опускал меня головой в унитаз, а ей хоть бы что. И сейчас, когда задели священную корову — работу следователя Романова, — видите ли, она решила вступиться за его честь и достоинство.

— Отвечайте на вопрос. Я повторю еще раз: когда вам стало известно, что подсудимая является бенефициарным владельцем фонда, за счет средств которого финансировалась жизнедеятельность общины?

— Месяц назад. За день до взрыва в деревне.

— Как вам это стало известно?

— Кристина попросила меня забрать Лилиан и документы.

— Чем она мотивировала свою просьбу?

— Я не знаю, вам виднее. Ведь это вы передали мне ее просьбу.

— Я не могу давать показания, я ее адвокат. Скажите то, что вам известно.

— Я уже сказал, разве нет? Вы передали мне просьбу Кристины — забрать Лилиан и документы.

— Почему? Я вам не говорил?

— Вы сказали, что там опасно, что Лилиан важна и ее нужно оттуда забрать, потому что неизвестно, кто остался в деревне. Я понял так, что Кристина не понимает, кто друг, а кто враг, и не понимает, кто остался в деревне. Еще раз повторю: так понял только я! Я мог понять неправильно!

Присяжные зашептались. Я в отчаянии посмотрел на них. Они услышали то, что так хотел сказать адвокат Мечинский: да, Кристина виновата в том, что не предусмотрела то, что должна была. Но она не организовывала убийства. Я был против, я не хотел, чтобы это было произнесено, потому что неизвестно, к чему это все может привести. Мечинский удовлетворенно кивнул и сел на свое место. Слово взяла прокурор. Вопреки расхожему мнению, она не собиралась вставать со своего места и красиво говорить. Она даже голову не всегда поднимала от своих бумаг.

— Скажите суду, какие отношения у вас были с Кристиной Слайэрс до того, как ее арестовали?

— Дружеские.

— Дружеские отношения подразумевают секс?

— Нет.

— Тогда прошу вас более корректно описать ваши отношения с Кристиной Слайэрс.

— Еще раз повторю: дружеские.

— Прошу у суда разрешения огласить письмо, написанное констеблем Николаем Кантелем накануне гибели, адресованное Кристине Слайэрс.

Судья разрешила, прокурор продолжила:

— Фрагмент, цитирую: «Я знаю, что ты спишь с этим адвокатом из Москвы, и тебе с ним намного лучше, чем со мной. Ну конечно, кто есть я и кто он? Ты — хирург, он — адвокат. Я лишь тупой буйвол, который выполняет твои приказы и следит за порядком, чтобы все друг друга здесь не попереубивали. Я как Герасим, и уволить жалко, и любить стыдно». Что скажете?

— Скажу, что это лишь мнение Николая. Видимо, он был влюблен в Кристину, и любые мужчины рядом с ней казались ему конкурентами. В моем случае он ошибся.

— Вы только что, во время допроса адвокатом подсудимой, подтвердили, что Кристина Слайэрс была нерадивым руководителем, но ее халатность никак не доказывает, что она убила двадцать три человека за несколько месяцев до взрыва. Я правильно все изложила?

— Нет, — ответил я резко. — Вы все изложили неправильно. Кристина не могла никого убить, уложить двадцать три человека — это не дело рук одной хрупкой девушки. Это была организованная группа, которая действовала в каких-то интересах, которые вы не смогли разоблачить. И вы решили сделать проще: сказали, что коль уж Кристина не смогла убить всех, то попросила меня забрать оттуда Лилиан и документы и все к чертям взорвать, чтобы добить оставшихся!

— А разве было не так?

— Нет!

— Откуда вам это известно? Вот мне и суду это неизвестно, мы пытаемся это установить. А вы все знаете. Откуда?

Прокурор впервые оторвалась от своих бумаг, встала и подошла к моей трибуне. Я смотрел на нее в упор, не моргая. Скрывать мне было нечего.

— Кристина неоднократно обращалась в полицию: общине угрожали! Но никто за это дело не взялся! Всем было плевать! Если бы она собиралась убить там всех, она бы сделала это тихо.

— А она тихо это и сделала, — ответила прокурор. — Никто, кроме нее и еще нескольких ополоумевших от страха людей, не видел тел, пока их не обнаружили в лесу. И какой у нее был выход? Она увидела, что тела похитили. Это ведь вещественные доказательства, она просто не могла позволить себе, чтобы ее шантажировали. Вот она и обратилась в полицию, чтобы предотвратить спекуляции. Но это никак не доказывает, что убийства были совершены не по ее указанию. А потом она попросила вас, как своего любовника, забрать Лилиан, к которой испытывала материнские чувства, и документы, и отдала приказ взорвать все, потому что предполагала, что в бункере есть еще люди, которые могут показать против нее.

— Ну так почему их там не было? — спросил я. — Если бы она хотела их уничтожить, она бы сделала это раньше.

— Раньше было нельзя, — покачала головой прокурор. — Тогда у нее был еще один любовник, Николай Кантель, который держал все под контролем. С его помощью она могла что-то контролировать, но, когда его убили, все вышло из-под контроля. И она убила бы всех, если бы смогла сама забрать документы и Лилиан, но ее задержали.

— Полный бред!

— И тем не менее все доказательства указывают на это. У меня вопрос к вам: вы утверждаете, что Кристина — не тот человек, который может совершить преступление, тем более такое зверское. Я права?

— Да. Кристина сердобольная, она любит людей, она хотела достичь того уровня, при котором люди не будут убивать себя, а будут жить. Она не убийца.

— А кто вы такой, что можете делать подобные выводы? Вот я, глядя на вас, никогда бы не сказала, что вы бросите свою жену в психиатрической лечебнице, разведетесь с ней и забудете навсегда.

Меня бросило в жар. Я приказал себе не открывать рот ровно до тех пор, пока мысленно не сосчитаю до ста. Иначе я выйду из себя, и ничего хорошего из этого не выйдет. Мне показания в принципе не нужно было давать, но у Мечинского истощились все ресурсы.

Прокуратура упорно настаивала, что Кристина создала что-то вроде секты, где над людьми ставились опыты. Согласно обвинению, ей помогал Николай, который управлял силовой частью общины, обеспечивал охрану и был любовником Кристины. Часть людей, которые хотели выйти из секты, боялись жесткой руки Николая, поэтому пытались собрать единомышленников, чтобы вместе противостоять этому. Следствию не удалось разыскать всех членов общины, Кристина их не выдала, что было истолковано не в ее пользу. Но тех, кого нашли (преимущественно родственников погибших людей), допросили и получили более-менее вразумительный ответ — это была секта.

Документов и каких-либо сведений ни в бункерах, ни в самой деревне обнаружено не было, доказать письменно они ничего не смогли, но свидетели вдруг запели стройно одну и ту же песню: их родственники собирались вернуться домой, но боялись уйти. И вот они мертвы. Те, кто остался, были заперты в бункере, их не выпускали бы до тех пор, пока Кристина бы не установила, что они все остались верны. Но планы порушились, потому что Николай Кантель был убит озверевшим Денисом Елизаровым, и Кристину арестовали. Тогда она попросила своего второго любовника (то есть меня) забрать все ценное из деревни и, видимо, попросила еще кого-то через адвоката Мечинского взорвать деревню, как только я и Лилиан ее покинем. Ее приказы были выполнены. При этом Кристина знала, что на территории деревни ведутся следственные действия и могут пострадать люди. Ее целью, как предполагает следствие, было уничтожить людей в бункере и людей из следственной бригады, чтобы замести все следы.

Обвинение было настолько абсурдным, что мы с Рождественским забыли про свои обиды и активно подключились к делу, пытаясь помочь Мечинскому вытащить Кристину. Невооруженным глазом было видно, как прокуратура сшила дело из тканей разного рода, силком их стянув, теперь все дело трещит по швам, но прокуратуре плевать: считая, что дело есть прочный батут, прокурор уверенно прыгает на нем, стараясь взлететь все выше и выше.

Мои показания в деле должны были подтвердить, что Кристина не имеет отношения к убийствам. Мечинский должен был остановиться на том, как я передаю слова Кристины об угрозах, и не двигаться дальше, где я забираю Лилиан и документы. Но мы спорили сутки до заседания, и адвокат, видимо, переговорив с Кристиной наедине, решил этот вопрос также раскрыть. По их мнению, мои слова должны подтвердить, что Кристина была плохим организатором, но она не собиралась никого убивать. Внутри общины образовалась вражеская группировка, и Кристина понятия не имела, кто есть кто. Если бы она была организатором убийства, она бы прекрасно знала, кто друг, кто враг (скорее всего, все бы были врагами), но она не знала этого, поэтому попросила увести Лилиан и забрать документы. Но прокуратура вывернула это таким образом, что Кристине просто нужно было снести все, чтобы не в чем было разобраться. И их теория выглядит правдоподобнее идеи Мечинского. Я это видел по настороженным взглядам присяжных.

— Позвольте я еще раз уточню: вы уверяете, что хорошо разбираетесь в людях и можете определить, кто человек хороший, а кто нет. И кто способен на преступление, а кто нет, — продолжала прокурор. — Но при этом вы сами совершили преступление. Я знаю, что уголовный кодекс не предусматривает наказания за оставление своей супруги в беде, но это нарушение клятвы, данной вами перед Богом. Для вас это, видимо, пустой звук. Если вы хотите знать, вашей бывшей жене еще хуже, чем до вашего развода. Ее состояние ухудшилось, она снова впала в кому… А, постойте, вы ведь и не знаете этого. Вы же решили, что после развода не имеете отношения к этой бедной женщине. Я вам расскажу. В очередной из приступов она упала с кровати, при этом она была зафиксирована. И кровать перевернулась вместе с ней. Она размозжила себе голову и получила травму. Она выходила из комы, у нее была ремиссия на несколько недель, и мне даже удалось с ней поговорить. Она все понимает и на вас не в обиде. Но несколько дней назад она снова впала в кому, и врачи говорят, что уже не выйдет, начался сильный отек мозга. Я хочу сказать, что такой человек, как вы, не имеет морального права давать заключений о других людях, если речь идет не о недостойных чертах характера, в которых вы, очевидно, специалист. Вы час рассказывали, как хорошо придумали Кристина и единомышленники, какие они молодцы… Вы пели оды ее характеру и добросердечности, но что вы об этом знаете? Ровным счетом ничего. Поэтому слова этого свидетеля прошу учитывать только как фактуру: подсудимая попросила его вывезти из деревни все самое ценное — Лилиан и документы, чтобы беспрепятственно взорвать ее, при этом понимая, что от взрыва погибнут как люди в бункере (ведь она думала, что они там есть), так и следственная группа, работавшая наверху. На этом у меня все.

— Если свидетелей больше нет, то после перерыва начнем исследование доказательств и приступим к прениям сторон. Суд объявляет перерыв до шестнадцати часов, — сказала судья и стукнула молотком.

Я вышел из зала и с остервенением содрал с себя галстук. Чертова удавка чуть не придушила меня. Меня окликнул Мечинский, пришлось остановиться.

— Все прошло не так плохо, верно? — спросил он.

— Все прошло ужасно, — ответил я. — Как я и предполагал, они вывернули все слова наизнанку. Присяжные теперь абсолютно уверены, что Кристина хотела взорвать чертову деревню.

— У них нет доказательств, Виктор, — пытался в который раз успокоить меня Мечинский.

— И что? Что вы под этими словами понимаете? Вы защищаетесь ими как крестом от вампиров. Дело уже в суде, отсюда люди не выходят оправданными, а если и выходят, то случается это раз в десять лет! Этот суд уже перевыполнил план по оправдательным приговорам, надеяться не на что.

— Вы слышали лишь часть показаний, — сказал Мечинский. — Вы не слышали всего. Все, кого мы вызывали, показывали только одно: Кристина не тот человек, который пошел бы на массовое убийство.

— У них есть доказательства, Дмитрий Валерьевич, — сказал я устало. — У них есть ее фонд, доступ к ее счету. На нем лежит огромная сумма денег, и поступления настолько завуалированны, что не вызывает сомнений: деньги загоняли через подставных лиц. Это взносы членов деревни и спонсоров, интересы которых обслуживала община. Они выстроили на этом обвинение, и это будет доказано. Люди собрались уходить вместе со своими взносами. Если люди уйдут, взносов больше не будет, но кроме того, люди начнут болтать, и все выплывет наружу, Кристину смогут обвинить в мошенничестве и создании секты и посадить. Вот вам мотив убийства всех тех людей. Уже никто и не помнит, что изначально подозревался сумасшедший Роберт Смирнов, который из органов и тканей этих несчастных людей писал картины, все забыли, потому что Смирнов всего лишь присоска к этому убийству. Чтобы обеспечить безотходное производство, чтобы сэкономить на жертвах.

— Не все так страшно…

— Все страшно, — ответил я. — И еще страшнее, что вы этого не понимаете.

Я не хотел больше говорить с ним, поэтому кивнул и ушел.

Вчера поздно вечером мы с Кристиной поговорили. Это был мучительный разговор, который оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Я привык к этому. Вся моя жизнь после обнаружения этих тел в лесу превратилась в сплошные вопросы, и теперь мне как-то нужно с этим жить.

Мечинский был в наушниках, чтобы не мешать нам разговаривать. Но этого не требовалось, мы не сказали друг другу ничего такого, что было бы лишним для него. Мы обсуждали только ее дело и перспективы. Кристина была уверена, что все будет в полном порядке, что ее оправдает суд присяжных. Я был уверен в обратном. Я пытался доказать и Мечинскому, и Кристине, но все без толку. Я предлагал идти другим путем, но они не слушали.

— Возможно, — сказала Кристина, — возможно, Витя, они и правы. Возможно, я и создала секту. Но если это так и по российским законам наша община может быть признана преступным сообществом, значит, я должна понести наказание.

— Кристина, ну как ты не поймешь! Дело не в общине и ее квалификации — секта это или нет. Главное в том, что людей ты не убивала. А у присяжных засорено все, их прокурор убедила: если имела место секта, значит, там есть место убийствам. И виноват тот, кто эту секту создал. И она целенаправленно пытается доказать, что ваша община — секта.

— Витя, если люди понимают под сектой общество единомышленников, значит, мы действительно секта.

— Ну, Кристина! Не опускай руки!

Но было бесполезно. У меня создалось впечатление, что Кристина не просто опустила руки, она даже хотела, чтобы ее осудили. Мечинский не привлекал экспертов, не допрашивал членов общины, он не делал ничего, чтобы оспорить слова прокурора насчет секты. И это было ужасно. В этом деле нет места сектам и этим проявлениям, это даже рядом не стояло. Но в словах прокурора была логика, особенно для тех людей, кто мало понимает, чем секта отличается от общества единомышленников. У Кристины и ее общины не было противоборствующих религиозных взглядов, не было своей идеологии. Они просто вели тот образ жизни, который им подходил, вот и все. И если в этой общине завелась группа лиц, назвавшая себя ацтеками-каннибалами, это не означает, что все члены общины стали ацтеками-каннибалами…

Я вышел на улицу и глубоко вздохнул. Солнца не было совсем, накрапывал дождь. Разряженный воздух пах свежестью, и так хорошо им дышалось! Я направился к своей темно-серой машине-седану — недавно приобретенной «КИА» — и думал, что, скорее всего, завтра присяжные уйдут в совещательную комнату и вынесут свой вердикт.

Если я что-то и мог сделать, то уже слишком поздно. Предварительное следствие окончено, суд практически тоже. Завтра судья ознакомится с материалами дела, огласит все имеющиеся в пяти томах доказательства и приступит к прениям сторон. Мечинский и прокурор расскажут свои истории, судья напишет вопросы присяжным и даст напутствие.

Присяжные уйдут в совещательную комнату и выйдут оттуда с вердиктом: признать Кристину Слайэрс виновной в организации убийств двадцати шести человек и назначить наказание в виде смертной казни.

Ежедневная газета «Гражданский репортер»

ПЕРВЫЙ С 1996 ГОДА СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР МОЖЕТ БЫТЬ ВЫНЕСЕН ЖЕНЩИНЕ

Смертная казнь в России нелегальна: в законе она есть, на самом деле — нет. В России, как и во всем мире, хватает подобных законов, но не суть. Много диспутов в обществе: а что нам дает смертная казнь? Нужна ли она? Уголовный закон провозглашает три цели уголовного наказания: восстановить справедливость, предупредить преступность и исправить осужденного. Порок кроется в самих целях: как смерть должна исправить казненного?

И ладно бы нашли завуалированный ответ на этот вопрос, но его даже не ищут. Наука упрямо молчит, не давая четких ответов, философы говорят часами, и, кажется, не на русском языке, а на каком-то инопланетном. А между тем в России указ президента, который положил начало отмены смертных приговоров, имеет силу закона, что никак не коррелируется с Конституцией, которая не давала президенту права перечить федеральному закону.

В мае 1996 года президент издал Указ, которым рекомендовал парламенту и правительству начать меры по поэтапному сокращению применения смертной казни в связи со вступлением в Совет Европы. В июне того же года парламент принял Уголовный кодекс, действующий и ныне (разумеется, с многочисленными поправками), в котором, однако, смертную казнь оставил. Но процесс был запущен: общество восприняло позицию президента как руководство к действию и стало закидывать Конституционный суд требованиями отменить смертную казнь.

Но как это сделать, когда законодатель смертную казнь прямо предусмотрел в качестве наказания? На поиск более-менее вменяемого варианта у суда ушло три года.

В 1999 году Конституционный суд постановил, что до тех пор, пока на всей территории России не будет обеспечена возможность каждому подсудимому, которому может быть назначена смертная казнь за его преступление, рассмотрения дела с участием присяжных заседателей, смертная казнь не может быть назначена вообще нигде.

Еще десять лет судьи думали и ломали голову над тем, как сделать так, чтобы постановление вступило в силу. И в 2009-м Конституционный суд еще раз подтвердил свое решение, кивнув на часть 2-ю статьи 20-й Конституции, в которой написано, что «смертная казнь впредь до ее отмены может устанавливаться…». Судьи посчитали, что граждане России в 1993 году указали на временный характер смертной казни, включив в норму статьи словосочетание «впредь до ее отмены», таким образом, можно полагать, что смертная казнь — мера временная. И теперь можно включить оценочные суждения и твердо сказать: время настало.

Так почему же не сделать проще? Почему же не отменить смертную казнь на законодательном уровне, исключив соответствующую статью из кодекса? Ответ прост: общество на самом-то деле этого не хочет.

Да и как оно захочет, когда на свободе разгуливают люди, которые могут уложить в могилу двадцать три человека? Мосгорсуд через две недели начнет провозглашение приговора в отношении Кристины Слайэрс, подсудимой по делу о массовом убийстве. Согласно обвинительному заключению, подсудимая в составе организованной группы убила двадцать три члена своей секты из-за неповиновения и готовила масштабный теракт, направленный на устрашение оставшихся. Но правоохранители порушили планы преступников и, видимо, порушат и твердость конституционных судей, ведь обвинение тоже по-новому прочитало статью 59-ю Уголовного кодекса и обратилось в Конституционный суд с требованием признать запрет на вынесение смертной казни женщине неконституционным.

Конституционный суд в особом порядке обещал рассмотреть требование, да оно и понятно: ведь Конституция не содержит запрета выносить смертную казнь женщинам, а значит, уголовный закон ей противоречит. Удивительно, как это прошли мимо раньше? Не нужно быть трижды доктором юридических наук, чтобы предвидеть, какое решение примут конституционные судьи. Но вот отменят ли они свой мораторий? Если Конституционный суд, как и обещал, к концу следующей недели признает запрет на вынесение женщинам смертной казни неконституционным, то Мосгорсуд вполне может такой приговор вынести, ведь судья поставил перед присяжными помимо прочих вопрос: «Если подсудимая будет признана вердиктом присяжных виновной, заслуживает ли она смертной казни?»

Я закрыл газету, скомкал ее и выбросил в мусорное ведро. Совсем газетчики ополоумели, пишут ерунду и даже глазом не моргнут! Да как можно писать, что запрет вынесения смертной казни женщине противоречит Конституции?.. Материал размещен в разделе «Особое мнение» и не претендует на силу закона, но все же…

Присяжные будут совещаться очень долго: они ждут разрешения от Конституционного суда вынести смертный приговор Кристине, и думать о чем-то другом очень сложно. Прокурор и судейские уверены в этом, не сомневаюсь и я.

Сегодня Конституционный суд назначил слушания по делу, и я вместе с Мечинским отправимся в Конституционный суд излагать свою правовую позицию.

С 2008 года Конституционный суд располагается на Сенатской площади в Санкт-Петербурге, и в эту хмурую пятницу в шесть часов утра я прилетел в северную столицу и стою в аэропорту в ожидании, когда же Мечинский справится со своими туалетными делами.

В помойку отправился бумажный стаканчик из-под кофе, которого я выпил, наверное, литра три со вчерашнего вечера. Мы оттачивали свой доклад, убирали лишнее и спорили по поводу аргументов. У нас была единая позиция, но разные методы ее донесения. Мечинский будет давить на жалость, а я — на нормы закона.

— Суд не будет исследовать материалы дела, тем более что по нему не вынесен приговор, — настаивал я вчера вечером по дороге в аэропорт и продолжил в самолете. — Вы потратите отведенные пять минут на пустую болтовню, которую они пропустят мимо ушей! Это запрос о конституционности, а не о фактических обстоятельствах! Они будут принимать решение в принципе, а не применительно к конкретной ситуации и к конкретной женщине.

— Вы слишком мало живете на этом свете, Виктор, поверьте мне, — ответил Мечинский. — Из-за женщин начинались войны, и только женщина может поставить точку в этом давнем споре. Зря вы недооцениваете силу женщины.

В общем, бороться было бесполезно, и я плюнул. В конце концов у меня были свои пять минут, в которые я уложил все свои аргументы, и надеюсь, что меня услышат.

Судебный процесс над Кристиной был широко освещен в прессе. Неудивительно: прокурор потребовал смертной казни, а присяжным позволили ее вынести с оговоркой на решение Конституционного суда. Если смертную казнь вынести можно и присяжные решат, что это нужно, — будет считаться, что они вынесли именно такой вердикт. Если нет — то двадцать пять лет.

Юридическое сообщество принялось бурно обсуждать эту тему, и большинство юристов пришло к выводу, что альтернативный вердикт присяжных может дать апелляции возможность решение отменить и направить на новое рассмотрение, чего не хочет ни судья, ни прокурор, для них обоих это дубиной по голове. Поэтому присяжные, хоть и в изоляции, но о решении Конституционного суда узнают, чтобы вынести Кристине смертный приговор безапелляционно.

К зданию суда мы приехали к половине девятого, заседание начиналось в девять. Я помню все прекрасно ровно до того момента, когда председательствующий убедился, что имеется кворум судей и проверил явку участников процесса. А дальше — все как в тумане.

Для любого юриста, даже самого неамбициозного, выступление в суде — дикий стресс. А выступление в высших судах — не просто стресс, а стресс, помноженный на чувство собственной важности, которое зашкаливает от одной мысли предстать перед двенадцатью судьями Конституционного суда… В общем, меня накрыло волнение, живот скрутило, лоб покрыла липкая испарина. К моему стрессу прибавилось беспокойство не излиться перед всеми судьями и телевизионными камерами (плюс камеры интернет-трансляции) бессвязной речью либо рвотой или поносом. Мой портфель был битком набит сухими одноразовыми платками, которыми я вытирал пот беспрестанно, и складывал мокрые комочки на скамейку возле себя. Если бы я был в своем уме, я бы прятал их обратно в портфель, но я был не в себе, и совсем скоро из платочков организовалась пирамидка, которая рухнула на пол и рассыпалась, когда я встал и подошел к трибуне.

Горло пересохло, в глазах стояла пелена, руки тряслись. Двенадцать судей смотрели на меня неодобрительно.

Я начал свою речь сиплым голосом, но постепенно приходил в чувство. Речь становилась все более плавной, а голос — уверенным. Я поддержал высказывания Мечинского, что ни одна женщина на планете не заслуживает быть убитой государством, но добавил, что я хочу сказать совсем о другом.

Я сказал, что Конституция — это основа и фундамент, у нее нет цели быть детальной. Она устанавливает не просто логику устройства страны, она закладывает основные векторы ее развития. Ни один федеральный закон не может противоречить Конституции, но нигде в тексте самой Конституции не сказано, что он не может оговаривать то, чего в ней нет. Если бы было иначе, то в России должен быть запрещен Интернет, потому что он в Конституции не упомянут; не должно быть и авиаперелетов, потому что в Конституции о них ни слова; не должно быть и других уголовных наказаний, потому что Конституция их не перечисляет. Означает ли это, что все, о чем не сказано в тексте Основного закона, не существует или существует вне правового поля и противоречит Конституции? Конечно, нет. Основной закон содержит основы, базисы, на которых строится вся наша жизнь, и мы обязаны бережно относиться к ее тексту, а не трактовать так, как угодно нам сейчас. Нет в Конституции запрета уточнять то, чего в ней не сказано, тем более уточнять в лучшую сторону. Ведь не убивать женщин, несовершеннолетних и стариков — гуманнее, а значит, лучше. И в 1996 году, когда принимали Уголовный закон страны, было принято решение, что Россия — страна гуманная и не станет казнить женщин, несовершеннолетних и пожилых. Что изменилось в нашей стране? Мы перестали быть гуманными? Тогда мы должны взять на себя смелость признаться в этом и убрать из Уголовного закона такие запреты, но не пытаться их обойти.

На том я закончил, исчерпав лишь половину отведенного мне времени. Больше выступающих не было, и суд объявил перерыв, после которого будут исследованы материалы и процесс завершится.

Из здания суда на Сенной площади я вышел на ватных ногах, держа в руках пакет со своими платочками. Я шел с ними по Английской набережной вдоль Невы и думал о том, что провалился. Моя речь не была убедительной, я не сказал то, что мог сказать. Я не подготовился, и из-за меня Кристина получит пулю в лоб.

— Я думаю, нам не стоит идти на окончание слушания, — сказал Мечинский. — Ни мне, ни вам добавить нечего. Оставим все это в руках Господа.

— У вас с Кристиной один духовник? — спросил я.

— Да.

— Оно и видно.

Ежедневная газета «Гражданский репортер»

КОНСТИТУЦИОННЫЙ СУД РАЗРЕШИЛ КАЗНИТЬ ЖЕНЩИН, ДЕТЕЙ И ЛИЦ ПРЕСТАРЕЛОГО ВОЗРАСТА

Утром в понедельник Конституционный суд России признал неконституционной норму части 2-й статьи 59-й Уголовного кодекса, запрещающей применение смертной казни к женщинам, детям и мужчинам старше 65 лет. Судьи пришли к выводу, что такого запрета Конституция не содержит, а это значит, что законодатель не имел права ограничивать действие конституционной нормы без проведения референдума.

При этом судьи не поддерживают применение самого вида наказания и просят считать свое решение вынужденным, поскольку не могут перечить букве закона, что не отражает их точку зрения.

Конституционные судьи отметили, что смертная казнь все еще является временной мерой наказания, и поручили парламенту инициировать повсеместную отмену этого вида наказания как изжившего себя в цивилизованном мире.

Эксперты сошлись во мнении, что такое прецедентное решение было принято исключительно в целях казнить Кристину Слайэрс, и более смертная казнь применяться не будет. Однако учитывая скорость принятия парламентом законов, под расстрел могут попасть еще минимум двадцать человек, суд над которыми с участием присяжных сейчас проходит на территории всей России.

Защита Кристины Слайэрс уже подала жалобу в Европейский суд по правам человека, усмотрев в решении Конституционного суда ряд нарушений, включая нарушения в толковании норм права, а также обратилась к президенту и парламенту с требованием вмешаться в ситуацию.

Представитель Европейского суда подтвердил «Гражданскому репортеру», что жалоба получена и, учитывая ситуацию, решение по ней будет принято в кратчайшие сроки. Администрация президента, парламента прокуратура и пресс-служба Конституционного суда на запрос «Гражданского репортера» не ответили.

Присяжные заседатели должны вынести вердикт по делу Кристины Слайэрс в течение 1–2 дней.

— Забавно, — сказала Кристина, — читать такое про себя. Там шумиха, да?

— Еще какая, — ответил я. — Ты не переживай, я не дам тебя убить.

— Ты знаешь, возможно, это не так уж и плохо будет. Сидеть двадцать пять лет за решеткой еще тяжелее.

— Кристина, что ты говоришь такое?! Присяжные тебя оправдают, никаких доказательств по делу нет!

— Витя, спасибо тебе за поддержку. Но ты видел, какими глазами они смотрели на меня? Они считают меня сектанткой, которая утратила контроль. Они всерьез полагают, что все члены общины продали свою недвижимость и отдали деньги мне. А потом решили уйти, я не могла их удержать и решила всех убить. Вот так все это выглядит, вот кто я. Убийца.

— Но ты же сама слышишь, как глупо это звучит? Ты думаешь, присяжные этого не поймут? Они ведь люди, у каждого есть голова на плечах. Они все поняли, все услышали. Они во всем разберутся.

— Ладно, скоро они выскажутся, — кротко улыбнулась Кристина. — Как там твой суд?

Я поморщился. Тема моего суда с Жанной была болезненной, но настолько отдаленно интересовавшей меня, насколько это возможно. Это все казалось таким неважным, как будто происходило не со мной, а с очередной персоной из глянцевых журналов. Такое интересно читать в транспорте, когда ехать полчаса, а занять себя нечем. Учитывая, что наш разговор с Кристиной мог быть одним из последних, мне совершенно не хотелось тратить на это время. Но ей нужно было отвлечься на время ожидания, и я пустился в объяснения.

Родители Жанны пришли в суд и смотрели на меня как на врага. Им было обидно за дочь, и винить их я не могу. Мне самому за себя стыдно, и дополнительная кара ни к чему. С учетом заключения врачей, что Жанна едва ли выйдет из комы, а если и выйдет, то не сохранит сколько-нибудь достойное качество жизни, я предложил семье Жанны компенсацию за ее долю в квартире, чтобы у родителей были деньги на уход. Я также предложил выкупить все совместно нажитое имущество, с той же целью: чтобы у них были деньги. Но они меня не поняли и потребовали выдать все в натуре.

Я сказал судье, что мне неважно, как будет разрешен вопрос. Я согласен на половину и не претендую на большее, но прошу разделить имущество так, чтобы в совместном владении ничего не было. Родители Жанны, выступая в интересах дочери, отказались от компенсации стоимости доли в квартире, и она отошла им, а мне — все деньги на счетах и все имущество, что было в квартире. Они заявили в состав совместно нажитого все долги Жанны, коих оказалось на шестьсот тысяч рублей, остальное было погашено в ходе процедуры банкротства. Я не стал ничего оспаривать и согласился оплатить триста тысяч, уменьшив свою долю в имуществе на эту сумму. Это действительно результат моей ошибки: я не заметил, что Жанна не в состоянии вести дела, и допустил, чтобы она наделала ошибок. Свои долги в счет я не предъявлял, оставив их за собой. На машину никто не претендовал, она была куплена уже после развода.

Как сделать ситуацию еще менее болезненной, я не знал. Я спросил об этом у родителей Жанны, и ее мать, всегда с терпением относившаяся ко мне, ответила, что я в состоянии исправить ситуацию, если поменяюсь с Жанной.

— Ее болезнь — это не моя вина, — ответил я. — Что я могу сделать?

— Ты мог бы остаться для нее мужем! — воскликнул отец Жанны. — И поступил бы как мужчина. Сейчас она нуждается в тебе сильнее, чем раньше.

— Сейчас она нуждается в медицинском уходе, — сказал я. — Мне очень жаль. Но этого я дать ей не могу. Если я буду ухаживать за ней, кто будет содержать меня и ее?

— Поэтому выходом ты видишь просто развестись с нашей дочерью, и все? Разделить имущество и жить так, словно ее никогда не было? Выбросить на помойку отработанный материал? Так, да? Это, по-твоему, справедливо?

Вот так в глазах матери Жанны выглядит мой поступок. Ну а чего я хотел? Глупо ожидать другого. Я и сам понимал, что это выглядит именно так. Но какой у меня был выбор? Я никогда не забуду ни Жанну, ни нашего неродившегося ребенка, просто не смогу. Они так прочно отпечатались в моей душе, что ни смыть, ни вытравить я не сумею, как бы сильно ни желал. Мое сердце разрывалось от жалости и безысходности, но выхода иного я не вижу.

А что было бы справедливее? Сидеть возле кровати Жанны, зная, что она никогда не будет прежней, никогда не сможет даже самостоятельно за собой ухаживать? Никогда не сможет ходить, есть, пить? Жить за счет родителей Жанны и своих, тянуть всех в долговую яму и в беспросветную темноту? Это лучше, справедливее и правильнее?

Я не стал ничего отвечать на слова мамы Жанны, понимая, что сейчас она не в том состоянии, чтобы думать здраво. Да и вряд ли когда-нибудь будет. Для родителей Жанны я навсегда враг, предатель и ничтожество.

Я всего лишь добавил:

— Я подписал договор с больницей, буду платить ежемесячно двадцать одну тысячу рублей на содержание Жанны и буду ее навещать. Это все, что я в силах сделать.

Мама Жанны кивнула и уткнулась мужу в плечо. Тот посмотрел на меня зло и велел убираться. Я уже развернулся, чтобы уйти, но услышал слова бывшей тещи:

— А ведь ты любил ее. Сильно любил. Неужели вот так просто ты сдашься, уйдешь? Неужели от твоих чувств не осталось ничего?

— И что ты ответил? — спросила Кристина.

— Что я мог им ответить? Ничего. Разве мог я сказать, что я смертельно устал от всего этого? Разве мог сказать, что слишком слаб видеть Жанну в таком состоянии?

— Я тебя ни в чем не виню, — ответила Кристина. — Я просто спросила, что ты им ответил. Я поняла: ничего.

— А что бы ответила ты?

Кристина вздохнула и сказала:

— Наверное, то же самое, что и ты. То есть ничего.

— Ничего, потому что поступила бы так же? Или не поступила?

— Витя, не терзай меня, пожалуйста. Я не могу тебе ответить, потому что я не знаю, как бы повела себя в такой ситуации. И сейчас не могу даже представить. Возможно, позже, когда все будет решено, я смогу что-нибудь тебе ответить. Но пока нет.

— Что значит, когда все будет решено? Что бы там ни придумали присяжные, мы это обжалуем. И Европейский суд обещал рассмотреть дело быстро, и апелляция будет. Мы только начали, Кристина! Только начали.

— Хорошо, Витя. Я тебе верю. Все в руках Господа.

У меня разрывался телефон, но до окончания свидания с Кристиной оставалось еще десять минут. Я не хотел прерывать их для ответа на телефонный звонок. Мне хотелось сказать ей много чего, но я понимал: ей сейчас не до меня. Единственное, чем я могу быть сейчас полезен, — подбадривать ее и пытаться скоротать время ожидания. Судья сказал, что присяжные практически пришли к общему мнению и дело идет на минуты.

Мечинский дежурил у зала судебного заседания в ожидании, когда присяжные сообщат о готовности вердикта. Мы с Кристиной находились в комнате для свиданий, в присутствии конвоя.

Мне хотелось сказать ей еще кое-что.

Эта мысль меня терзала и не давала покоя. Я не мог отделаться от нее и считал, что это очень важно, пусть и не своевременно. Меня смущал конвоир, уткнувшийся в стену невидящим взглядом, всячески давая понять, что не нарушает тайну общения адвоката и подзащитного. Вообще-то свидания с защитником возможны и без конвоира, но для этого необходимо присутствие Мечинского, поскольку адвокат он, а я наряду с ним вроде помощника. Но по мне, лучше уж пусть присутствует конвоир, чем Мечинский.

— Я хочу, чтобы ты знала: то, как получилось с Жанной, не случится с нами. Я не оставлю тебя, даже если на это уйдут годы…

Кристина ответить не успела, а я не успел увидеть ее реакцию. В комнату вошел Мечинский и с волнением в голосе сообщил, что присяжные готовы огласить вердикт. Мы заторопились в зал. Конвоир вывел Кристину. Я зашел в зал, повсюду были установлены телевизионные камеры, журналисты навострили диктофоны. Все ждали судью.

Я переживал. Кристина стояла между нами. Я попытался взять ее за руку, но она стояла словно каменная, спрятав руки за спину, крепко сцепив ладони в кулак.

Вошел судья, призвал всех к порядку и предупредил, что усиленная охрана выведет из зала любого, кто попытается нарушить тишину. Он запретил возгласы, крики, аплодисменты и любое проявление эмоций.

Старшина присяжных, молодой грузный человек с сальными волосами, по просьбе судьи поднялся и передал судье листок через пристава. Судья его развернул, изучил и вернул старшине.

Судья обратился к залу:

— Я еще раз обращаю внимание присутствующих на то, чтобы после оглашения вердикта в зале сохраняли спокойствие.

После чего он обратился к старшине с вопросом:

— Присяжным удалось прийти к общему мнению?

— Да, ваша честь.

— Прошу зачитать вердикт.

Старшина откашлялся и стал читать:

— Вопрос номер один: доказано ли, что имело место массовое убийство двадцати трех человек? Ответ присяжных заседателей: да, доказано. Вопрос номер два: доказано ли, что деяние совершила подсудимая Кристина Слайэрс? Ответ присяжных: да, доказано.

Зал загудел. Судья ударил молотком, обвел присутствующих строгим взглядом, и все стихло. Никто не хотел быть вышвырнутым до оглашения вердикта до конца, это ведь такое важное событие! В России, и в ряде Европейских стран, уголовный судебный процесс считается чем-то постыдным, тем, что не стоит предавать огласке, несмотря на то что по закону процесс гласный и любой может прийти в зал суда и слушать. Но люди этого не делают, стараясь не замечать такие события, ровно так же, как бездомных, просящих милостыню. Все себя успокаивают, что бездомных на улицах нет, это все мошенники, и подавать милостыню — лишь поддерживать их бизнес. А судебные процессы идут так, как идут, и общественность здесь не нужна, все равно ничего не изменить. Но это не так. Особенно с судом присяжных.

Кристина все так же стояла неподвижно с закрытыми глазами. Я смотрел в лица присяжных и не понимал, почему из двенадцати человек ни у одного не возникло сомнений, ведь обвинение явно надуманное! Я смотрел в лица, самые обычные лица, самые обычные люди. Такие ездят в метро, в троллейбусах, стоят в очереди в супермаркете за тобой или перед тобой, а сейчас решают судьбу этой женщины.

Старшина продолжил:

— Вопрос номер три: виновна ли Кристина Слайэрс в массовом убийстве двадцати трех человек?

Присяжный сглотнул, посмотрел на зал, полный людей, которых было не меньше двух сотен, остановил взгляд на мне и твердо произнес:

— Да, виновна. Вопрос номер четыре: заслуживает ли Кристина Слайэрс снисхождения? Ответ присяжных: нет, не заслуживает. Вопрос номер пять: может ли быть Кристина Слайэрс казнена? Ответ присяжных: Кристина Слайэрс может быть казнена.

Каждое слово старшины било в сердце ледяным тупым ударом. Зал погрузился в тишину, которой я не ожидал. Я взял Кристину за руку и обнял. Она была каменной, тряслась крупной дрожью.

— Не переживай, Кристина, это еще не конец. Все будет хорошо. Мы отменим этот вердикт! — сказал я ей тихо, но мой голос не утонул между нами, а разнесся по всему залу. Люди вокруг молчали, погруженные в страшную тишину. Наконец до всех дошло, что это все абсурд.

Из зала кто-то выкрикнул:

— Да вы что?! Она же невиновна!

Зал подхватил возглас, и моментально вспыхнул гул сотен людей. Судья стучал молотком, старшина присяжных испуганно сел на свое место, отдав листок с вердиктом приставу. Чтобы вернуть в зал тишину, судье пришлось принудительно удалить из зала особо ярых возмутителей, среди которых была женщина в красном пальто с черным беретом, сбившимся набекрень. Она была вне себя от возбуждения, вскочила на лавку и кричала:

— Да что вы натворили-то, твари? Вы девчонку убили! Вы заигрались! Вы что творите, уроды?!

— Витя, — услышал я рядом тихий голос Кристины, — Витя переверни меня. Почему у меня под ногами потолок?

Я взял Кристину за плечи. Она говорила так, словно у нее во рту была вата. Ее глаза были по-прежнему зажмурены.

— Кристина, открой глаза!

— Я не могу. Я открываю глаза, и все летает. Меня повесили? Все вверх тормашками. Мне плохо, очень больно. Очень болит голова… Удары сильные… Меня закидывают камнями?..

Я положил ладони на ее лицо. Левая половина лица была очень мягкая, как будто жидкое тесто. И часть левой щеки безжизненно повисла у меня в ладони. Я отпустил, и она обвисла, словно в ней вымерли все мышцы.

— Аккуратно ложись, — велел я и крикнул: — Кто-нибудь, вызовете «Скорую»!

— Что с ней? — спросил судья.

— У нее инсульт, — ответил я.

Началась паника. Затворы щелкали без остановки, журналисты, воспользовавшись ситуацией, выходили в прямой эфир, сообщая в микрофоны, что по делу вынесен смертный приговор и у подсудимой инсульт. Вокруг сгрудилась толпа, которую сдерживало оцепление из конвоиров и приставов. Мечинский ушел за помощью, судья поблагодарил присяжных, отправил их по домам и начал раздавать указания охране.

Прибывшая бригада «Скорой» провела беглый осмотр и приступила к неотложной помощи. Кристине поставили несколько уколов, капельницу, и врач, старший в бригаде, велел выдвигаться из здания суда.

Я сказал, что поеду с ними. Услышав мои слова, судья сказал:

— Объявляется перерыв до десяти утра второго октября.

Я кивнул и побежал вслед за каталкой, на которой увозили Кристину.

Кристина пришла в себя только в первом часу ночи. К этому моменту я уже знал, что поражение мозга, вызванное ишемическим инсультом, не является фатальным и прогноз врачей очень хороший. Она поправится. Некоторое время у нее будет наблюдаться онемение левой части лица, но со временем это пройдет. Врачи отреагировали очень быстро, вкололи сосудорасширяющие препараты, и глобального отмирания участков мозга удалось избежать.

Оплывшее лицо вернулось в норму, но очнувшаяся Кристина с трудом могла пить даже через трубочку: левая часть лица совсем не слушалась.

— Очаг большой? — спросила она у меня.

— Нет, совсем крошечный, на двигательные и речевые функции не повлияет, — успокоил я. — Но все подробно спросишь у врача завтра.

— Во сколько мне вынесут приговор?

— Никаких приговоров, пока ты не поправишься, — ответил я. — Судья объявил перерыв, пока твое состояние не стабилизируется.

— Витя, попроси назначить на завтра. Пусть меня лучше убьет инсульт. Я не хочу быть первой казненной, не хочу войти в историю как убийца. Пусть лучше умру без приговора. Я уверена, что едва войду в зал, умру. Господь надо мной сжалился, и я бы умерла, если бы не врачи.

— Не говори так, — сказал я. — Все будет хорошо.

— Меня казнят, Витя. Что в этом хорошего будет?

Она говорила медленно и с трудом. И практически сразу же уснула. Я подоткнул одеяло и вышел в коридор. На стуле возле палаты сидел конвоир, а напротив него — Мечинский.

— Преподобный Франциск придет утром, — сказал он мне. — Кристина о нем не спрашивала?

— Нет.

— Она просила меня организовать с ним встречу как можно раньше. Я думаю, сейчас момент подходящий.

Весь груз прошедшего дня навалился на меня, но не усталостью, а отчаянной злобой. Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, до скрипа стиснул зубы. Мне стоило огромных усилий не накинуться на адвоката с кулаками, но организм требовал выплеснуть энергию. Поэтому я зарычал:

— Да что ты за идиот такой?! В каких руках господа все? Ты все пустил на самотек, ты ничтожество просто! Тебя самого надо судить за отвратительную защиту! Как ты можешь тут сидеть, идиот проклятый, и говорить, чему сейчас время?! Ты ждешь ее смерти?

— Возможно, это было бы лучшим исходом для Кристины, — ответил Мечинский спокойно.

— Пошел вон отсюда!

Мечинский встал и сказал конвоиру:

— Я буду поблизости. Не возражаю, чтобы господин Черемушкин заходил к моей подзащитной.

Злоба вспыхнула с еще большей силой, и я побежал в другую сторону от этого барана, добежал до лестницы и кинулся вниз, стараясь сдержать крик. Мне хотелось орать и драться, кого-нибудь избить до смерти, до кровавых соплей, ломать кости, разрывать плоть на части. На одном из этажей я остановился и стал молотить кулаками стену до тех пор, пока руки не обвисли как петли.

Я прижался лбом к стене, пытаясь отдышаться. Меня скрутило в рвотном позыве, в голове зашумело. Я решил, что меня сейчас вырвет, но с этими потугами вышли лишь слезы.

С тех пор, как я очнулась, прошло две недели или около того. Все это время врачи запрещали мне двигаться, чтобы не усугубить травму мозга, которую я получила из-за обряда экзорцизма.

Едва я очнулась, мама налетела на меня с поцелуями и восхваляя Бога. Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь, но все тщетно. Я помню только преподобного Франциска, который рано утром вошел в палату в необычном одеянии: в длинном черном балахоне с ярко-красной накидкой. Своим видом он до смерти перепугал психованную соседку, которую только-только привезли из процедурной комнаты. Она заверещала, выпучила глаза и начала биться в истерике. Ее поспешно увезли санитары, дверь заперли, и мы остались с преподобным Франциском наедине.

Он сообщил, что пришло время изгнать из меня демона, попросил доверять ему. Сказал, что процесс остановить будет нельзя. И все, дальше — провал.

Мама сказала, что едва священник начал свой обряд, как я упала в обморок. Вызвали врачей, а потом начался кромешный ужас. Я очнулась не в себе, начала орать, бить ногами и царапаться. Санитары связали меня, но я успела несколько раз пнуть священника. Все это время преподобный Франциск читал свою молитву и делал это громко, его пытались остановить, но он велел всем убираться, говоря, что ведет беседу с самим дьяволом. В какой-то момент я выгнулась так сильно, что сломала запястье на левой руке, но это меня не остановило, и я перевернула кровать вместе с собой. Кровать упала на меня и поручнем над головой пробила мне череп.

Меня экстренно госпитализировали, сделали операцию. Произошло сильное сотрясение и травма мозга, из-за чего начался отек. Пять дней я была в коме, а врачи бились с отеком, чтобы мозг снова стал помещаться в черепную коробку. Им удалось, но я еще пролежала в коме несколько дней. И вот очнулась.

За окном накрапывал мелкий снег, он казался почти черным из-за грязных окон. Меня перевели в палату интенсивной терапии в отделе нейрохирургии в другой больнице. Но после стабилизации состояния переведут обратно, в психиатрическую клинику.

Мама привезла мне планшет, и я тычу в него пальцами здоровой руки весь день, чтобы скорректировать то, что программа разобрала из автонабора по голосу. Я чувствую острую необходимость рассказать о визите Вити, ведь это самое важное, что случилось со мной за последнее время.

Он пришел на следующий день, как мне стало лучше. Выглядел очень плохо. Наверное, не лучше меня. Но Витя-то здоров, но с жуткими синими кругами под глазами, сильно исхудавший, я испугалась, что он заболел. Но он сказал, что здоров, просто сильно устает на работе. Я не поверила.

Витя рассказал мне про суд, и я извинилась за маму. Она, конечно, обижена сейчас на всех и на все, но Витя и вправду ни при чем. Он заверил, что не обижается. Я расспросила его про его дело, и он мне рассказал.

Бедная его подзащитная, Кристина. Присяжные признали ее виновной в массовом убийстве, и ее поразил инсульт. Она все еще находится в палате интенсивной терапии и совсем сдалась, а Витя говорит, что у них есть шанс оспорить вердикт в апелляции и Верховном суде как неправосудный. Но для этого нужно, чтобы судья вынес приговор, что без личного присутствия Кристины невозможно.

Он с такой болью рассказывал о ее мучениях, что мне стало его жаль. Я ему так и сказала:

— Видимо, это то самое дело, когда ты влюбился в свою подзащитную, да?

Он не ответил. Ну, это и понятно, я ведь его бывшая супруга, такое, наверное, бывшим женам не рассказывают. Но у нас не совсем стандартная ситуация, и я хотела помочь ему. Хотя, наверное, должна была бы злиться и ревновать. Но я вправду хотела, чтобы у Вити все было хорошо, он хороший человек.

— Единственный шанс спасти Кристину — найти настоящего убийцу, что до сих пор не сделано. Все люди из общины разбежались кто куда, всех наизусть Кристина не помнит. Собрать информацию о них невозможно. Как в этих обстоятельствах найти убийцу — я не знаю.

— Но ведь полиция выезжала на место и не один раз, — сказала я. — Разве они не переписали всех?

— Переписали, но у большинства не было документов, — ответил Витя. — Они назвали ненастоящие свои имена и фамилии. Деньги приносили наличными. Члены общины ведь почти не общались, никто никого не знал. Люди постоянно прибывали, каждый жил в своем мирке. Всех, кого смогли найти, допросили. Толку — ноль.

— А кто там был из администрации? Кристина, кто еще? Кто мог знать всех?

— Констебль, но его убили. Муж одной из жертв решил, что виноват и констебль, к тому времени Кристину уже арестовали.

— И все? Общиной управляли два человека?

— Да там никто никем не управлял, — ответил Витя. — Жили как в коммунизме.

— Витя, так не бывает, — возразила я. — Любым обществом должны управлять. Тем более если там был провозглашен коммунизм. Кто-то распределял блага. Кто-то оценивал результат работ? Кто-то должен был решать, что делать. Если бы действовал принцип «лебедь, рак и щука», то никакой деревни бы там не было, каждый бы отгородился и жил в своем мирке. Но они создали такую устойчивую группу, которая смогла, не общаясь, достичь весьма ощутимых результатов: построить деревню, бункеры, обеспечить себя едой и теплом. Ты сам пойми: это невозможно. Вавилонскую башню не достроили из-за того, что был утрачен общий язык. Если Кристина говорит, что люди не общались, что управления больше не было, значит, она знает не все. Значит, был еще один слой, где управление было.

— Как ты сказала? Слой? — насторожился Витя.

— Ну да. Внешний слой — это управление главой общины, такой, каким Кристина его видела, а есть слой ниже, где управление взял на себя кто-то другой. Они все были связаны, но какой-то другой нитью.

Витя замер, не поднимая головы. Мне хотелось прикоснуться к нему. Всего несколько месяцев назад, на исходе весны, это действие было законным и желанным. Витя любил, когда я гладила его по голове, когда целовала, когда мы лежали на диване и обнимались. А сейчас все по-другому, для меня теперь он посторонний мужчина, прикасаться к которому я права не имею без его разрешения.

Вдруг он вскочил и сказал:

— Жанна! Ты гений! Ты ведь права. Ты права!

И поцеловал меня, как прежде. В губы. Отпрянул удивленный и тут же извинился. Я сказала, что все нормально. И он поцеловал еще раз, а затем ушел, не попрощавшись.

Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Он точно знал, что все эти разговоры полная туфта. Не жизнь проносится перед глазами, а те самые эпизоды, которые на Страшном суде будут показаны и тщательно взвешены перед принятием решения.

Собственно, мгновения до того, как сердце остановилось, и есть весь твой багаж, с которым ты предстаешь перед тем, в кого всю жизнь веришь.

Но неправда, что длится это мгновение. Он не был уверен точно, но предполагал, что у всех по-разному. У кого-то эти мгновения радости и счастья в прошлом пролетают как один миг. Чего их анализировать? Они хорошие, за это в ад не ссылают.

А вот те самые, о которых даже вспоминать страшно, предстают в полной красе.

Так или иначе, с минуты, когда организм получает сигнал критического бедствия, от которого уже не спрятаться и не спастись, и до момента, когда душа покидает тело (если такое, конечно, происходит на самом деле), проходит очень много времени, почти вечность. Ты заперт и вынужден наблюдать со стороны, вынужден еще раз все это переживать. И плевать, что ты уже все это обдумал и еще не раз пережил; эта последняя «промотка» самая важная и будет просмотрена до конца.

В ту майскую ночь все пошло не так из-за священника, это он знал точно.

В старой машине было сломано все, что только можно, но она ездила. Огромная консервная банка, прожорливая, как и все старое. Задние двери темно-синей «Газели», которую он дипломатично называл фургоном, открывались на ходу даже просто так, конечно, они обязательно распахнутся, если что-то будет изнутри давить.

А там давило, ох, черт возьми, как же сильно там давило!

— Черт, Саня, я говорил тебе, езжай аккуратнее, теперь там все сгрудилось в кучу и давит на двери. Надо остановиться и все поправить, пока груз не вывалился на дорогу.

— Если бы я ехал двадцать километров в час, то мы тащились бы сюда не пять часов, а больше суток, — огрызнулся Саня. — Мы почти в городе, сейчас нельзя останавливаться, сзади много машин. И какого черта тут ездят ночами?

— Ты хочешь, чтобы все вывалилось на дорогу?

— Я хочу, чтобы ты заткнул свой рот, Андрюха, и дал мне подумать.

Андрей уставился в окно. До Москвы оставалось меньше трех километров. Они должны были выгрузить груз сразу же за пересечением с железнодорожными путями, в двухстах метрах от дороги. Какое-то время железная дорога шла параллельно, а потом вильнула в сторону и исчезла. Но она еще вернется и пересечет шоссе, прямо перед этим пересечением им и нужно свернуть.

— Мне надо отлить, — сообщил Андрей. — А ты найди на карте чертов переезд. Давно нужно обзавестись смартфонами, чтобы не таскаться с этими бумажными и давно устаревшими картами. Но ты же меня никогда не слушаешь!

Саня выругался и остановился у обочины. Андрей и впрямь сгонял в лес, а когда вернулся, возле их машины стояла еще более старая машина, чем их фургон, — черная «Волга». На капоте было написано белыми готическими буквами: «Католическая церковь имени Св. Иоанна». Водитель-священник и Санек разговаривали возле фургона, возле тех самых дверей, которые могут открыться в любой момент.

Андрей похолодел и ускорил шаг.

— Доброй ночи, — приветствовал он неожиданного собеседника.

— Доброй ночи, — ответил священник. Он был в обычном костюме с белой полоской на воротнике в районе горла. На вид ему было лет пятьдесят, лицо доброе и внимательное. Он протянул Андрею руку и с силой ее пожал, представившись преподобным Франциском.

— Как обладатель такого же старого автомобиля, я подумал, что вам нужна помощь, и предложил свои услуги вашему товарищу, — объяснил преподобный. — Но мне уже открыли причину остановки.

— Да, слишком много кофе, дальняя дорога, — ответил Андрей с улыбкой.

Ему всегда было сложно сдерживать эмоции, но в этот раз он сильно старался. Он не мог позволить, чтобы дело провалилось. В кои-то веки он сам, без посторонней помощи, нашел клиента и взял в помощники Санька, потому что у него была вместительная машина. Но ответственный за дело он, Андрюха, и он сделает все чин чинарем.

— А я держу путь обратно в церковь, — сообщил священник. — Ездил на выездную церемонию, и все затянулось допоздна. Хорошей вам дороги!

— И вам, преподобный, — ответил Санек, а Андрей только кивнул, насторожившись. Он хотел осмотреть фургон — вдруг преподобный что-то заметил и вызвал полицию и сейчас просто отвлекает внимание?.. Но осматривать машину возможности не было — это было бы слишком подозрительно.

Поэтому они улыбнулись священнику и сели в машину.

— Что ему было нужно? — спросил Андрей.

— Черт его знает, — ответил Санек. — Не люблю я священников. Они меня как в ступор вгоняют, долго потом думаю, как можно жить без баб-то? И все ради чего? Ради того, чего, может быть, и нету вовсе… Чего ты спрашивал? А! Остановился он прямо возле задних дверей, я думаю, сейчас ему как на капот все и высыплется… Рванул, встал к дверям и придерживаю их рукой незаметно. Он спросил, не нужна ли нам помощь. Я ответил: нет, просто напарника на отлить потянуло. А тут и ты.

Санек завел машину. Священник все не уезжал. Двигатель «Волги» был заведен, но машина с места не трогалась.

— Ждет, когда мы поедем, — сказал Андрюха. — Как бы от рывка стартового двери не распахнулись.

— Не распахнутся!

Стартанули медленно, нежно. Андрей удовлетворенно кивнул, но все с той же опаской посматривал в боковое зеркало. Санек вырулил на дорогу, и тут Андрей заметил кое-что странное.

Священник вышел из своей «Волги», прошел несколько метров вперед и… перекрестил их. От удивления Андрей аж подпрыгнул.

— Санька, ты прикинь, он перекрестил нас!

— Чего?

— Перекрестил, говорю! Лоб-пупок-часы-кошелек!

— Чего? Что ты, блин, несешь?

Санек посмотрел в зеркало и увидел священника, который уже садился в машину.

— Вот черт! И что теперь? — промычал он.

— Откуда мне знать? Видимо, благословил нас на дело.

— Знал бы он, какое у нас дело.

— Обычное дело! — рявкнул Андрей. — Был бы ты умным человеком, не крутил бы баранку на этой развалюхе, а сидел бы в каком-нибудь офисе в Сити да перебирал бы бумажки. А ты тупой, как и я, другого дела у нас и быть не может. Прибавь газу, нам надо съехать в лес до того, как преподобный нас нагонит.

Санек не стал комментировать слова Андрюхи, что последнего сильно порадовало. Знает, значит, кто сегодня босс.

Машина, дребезжа железяками, набирала скорость: дорога, хоть и не такая пустынная, как они ожидали, все же не была запружена автомобилями.

— Думаю, сможем свернуть и остаться незамеченными, — сказал Андрей.

Санек только кивнул.

Они прилично оторвались от автомобиля священника и других машин и когда неожиданно посреди дороги образовался железнодорожный переезд. Санек резко вывернул руль влево, и машина, качнувшись (у Андрея сердце ушло в пятки), но без происшествий ушла в сторону от шоссе, вдоль железнодорожных путей. Они проехали еще немного и остановились.

Андрей просунул руку в салон и вынул две лопаты. Груз лежал грудой возле дверец, которые трещали от натуги. Хорошо, что задних стекол у фургона не было, иначе дело было бы не провернуть.

Они вышли из машины и двинулись в лес. Андрей старался запомнить дорогу, хотя понимал, что это никому не нужно. Никто не поедет проверять, доверятся его слову. Потому что Андрей настоящий мужик, его слову можно верить. Когда задание будет выполнено, про это место и груз все забудут. Так будет лучше.

Когда они закончили свою работу и вернулись в фургон, первым делом Андрей достал из бардачка бутылку водки и отхлебнул прямо из горла. Санек тоже протянул трясущуюся руку к бутылке, но Андрей покачал головой.

— Нет, Санек, ты не будешь. Тебе еще везти нас по домам и мыть фургон.

— Андрюха, твою мать, ты видишь, мне херово? Дай мне глоток сделать, чтобы отпустило. Ну не ожидал я, что так все это будет, а еще священник этот… Будь ты человеком!

Андрей протянул Саньку бутылку, тот жадно ее схватил и сделал один, но очень большой глоток. И как он может пить такими порциями? Андрей не уставал удивляться — его товарищ бухал каждый день, литрами. В свои сорок он выглядел уже на семьдесят, а член давно не стоял как надо (если судить по его жалобам), печень периодически давала желтизну белкам глаз, а изо рта у него воняло как от помойного ведра. Морда у Санька была всегда красная, опухшая, руки словно налитые водой. И сегодня он выглядит точно так же, разве что морда краснее обычного, особенно после гигантского глотка водки. Доверять ему дело рискованно, не далек тот миг, когда его хватит удар, но есть у Санька один огромный, неоспоримый плюс: он — могила.

Он никогда и никому ничего не расскажет, даже если его за это убьют. Он уже бывал под пулями, топором, был за решеткой и даже рисковал быть изнасилованным, но рта не раскрыл. Потому и кличка у него — Санек-могила, но Андрей кличек не признавал. Что за варварство, в конце концов? На дворе двадцать первый век, у людей есть имена. Пусть кличками на зоне тешатся, а они, свободные люди, будут называть друг друга по именам, а если того требует обычай — то и по именам-отчествам.

— Санек, надо ехать.

— Погодь еще немного, дай мне в себя прийти.

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Да вроде…

И упал головой на руль. «Газель» взвыла, словно ей стало больно от смерти своего старого друга. Андрей схватил Санька за волосы и скинул с руля. Все стихло. Он приложил два пальца к шее, пытаясь нащупать пульс. Не было. Санек умер. Сердечный приступ наверное.

Андрей выругался и вылез из машины.

Фургон можно оставить здесь. Но труп в нем может вызвать подозрение. Нужно избавиться от тела. Андрей вздохнул, а потом открыл хилые дверцы фургона, достал лопату и снова пошел в лес.

Начало светать.

Земля хорошо оттаяла, он быстро выкопал могилу в двухстах метрах от фургона. В кузове лежал полиэтиленовый мешок, запасной, на всякий случай. Он расстелил его возле двери водителя, вывалил мертвое тело друга и застегнул пакет на молнию. Приволок тело к могиле, скинул вниз, забросал землей, шумно выдохнул. Все, земной путь Санька окончен.

На уборку в машине ушло еще полчаса. Нужно было все поверхности, которых он касался, протереть со специальным средством, удаляющим биологические следы. Такое средство продается в обычном хозяйственном магазине. Крови в салоне не было.

Когда Андрей закончил, солнце уже встало. Он решил отогнать машину подальше, чтобы не вызывать подозрений, а то, чего доброго, обнаружат фургон и начнут искать по лесу.

В перчатках, темных очках и кепке он сел за руль и осторожно поехал в сторону шоссе, где торопливо влился в плотный утренний поток.

В тот день он считал, что все прошло плохо, но все исправлено. Он тогда даже не думал, что настанет время, когда придется спасать свою душу и оправдываться. Ему это было не нужно. Он считал, что жизнь длинная, впереди еще столько можно и нужно совершить, чтобы этот грех загладить, что сейчас лучше направить энергию на что-то другое, на полезное, на то, что принесет деньги, и не важно, какой мусор придется убирать.

Но совесть покоя не давала. Сначала небольшими приступами она поглощала его внимание, отрывала от работы и семьи, заставляла думать и вспоминать. Ему стало казаться, что события той ночи густо въелись в него, как бензин в одежду, и ничем их оттуда не вытравить.

И хоть совестливым человеком Андрей себя не считал, но игнорировать, что совесть стала атаковать сильнее, уже не мог. Давящим чувством вины она поселилась в нем и не покидала до самых последних минут. Правда, в качестве оправдания он сформулировал для себя несколько причин, по которым он так себя чувствует: волнение и страх.

Больше всего Андрея настораживало то, что клиент на связь не выходил.

А еще ему стало казаться, что за ним следят. Следят тщательно, внимательно и очень осторожно. Хвостов за собой он не замечал, но ощущение не покидало. Он выполнял разные поручения, одно грязнее другого, но все заказы были не его, а чьи-то, а его просто просили помочь, платили деньги и велели помалкивать.

«Клиент больше никогда не позвонит, потому что тела нашли. Их все нашли. Не нашли только Санька, я глубоко его закопал, да еще щелочью присыпал. Но как нашли могилы? Ясное дело как: взяли клиента, и он рассказал, где они. Теперь будут брать всех его соучастников, среди которых я. Мне нужно залечь на дно и переждать. Кто может меня заложить, кроме клиента? Никто».

Он думал так почти три месяца, пока ему на глаза не попалась церковная лавка. Андрей сначала даже не понял, что его так заинтересовало в обычной церковной лавке, стоящей неподалеку от храма. Посетителей возле нее совсем не было, но где-то внутри виднелась женщина-продавец в светлом платке, склонившаяся над книгой. Андрей стоял на противоположной стороне улицы и не мог двинуться дальше.

И тут он вспомнил, аж пальцы заледенели.

Священник. Он видел, как они с Саньком везли трупы в трех километрах от того места, где их нашли. Догадался ли он, что было в машине? Да как он мог догадаться-то? Но ведь он же перекрестил их, что было пугающе и странно. Зачем он это сделал? Почему?

Нет, священник точно обо всем догадался. Крови не было, в фургон он не заглядывал, но… от машины мог исходить характерный трупный запах, который ни Андрей, ни Санька уже не чувствовали, так как принюхались. И вот священник сопоставил — фургон, от которого несет трупами, недалеко от места страшной находки. Это было во всех новостях, подробно описывалась лесополоса на Рублево-Успенском шоссе, где были найдены трупы в «слоеных» могилах.

Андрей нетвердой походкой двинулся в сторону метро. За большой красной стойкой в холле метро стояли двое резвых парней, лучезарно улыбались всем пассажирам. Андрей, пошатываясь, подошел к ним.

— Здравствуйте.

— Добрый день! — отозвался один из них. — Меня зовут Леонид. Чем я могу вам помочь?

— Мне нужна церковь Святого Иоанна. Как я могу к ней проехать?

— Одну минуту, я распечатаю вам маршрут. Вы поедете на общественном транспорте или пойдете пешком?

— А это далеко?

— Нет, примерно полкилометра от станции метро «Крылатская».

— Тогда пешком, конечно.

— Вот, держите. Хорошего вам дня!

Церковь Андрей нашел быстро, но долго не мог войти. Смутила табличка, церковь была католической. А мама крестила его в православной церкви. Андрей не разбирался в религии и церквях и ужасно боялся кого-нибудь оскорбить своим присутствием, но еще больше боялся чем-то навредить своей церкви. В голове сидело, что вход в храм чужой веры есть предательство своего Бога.

Но выбора у него не было.

Есть только один способ все узнать.

Внутри было прохладно и пусто. Привыкший к роскошным убранствам православных храмов, Андрей был поражен скромностью католического. Ничего лишнего: деревянные скамьи в два ряда, во главе — деревянный крест на стене, под ним — стол. Слева большой платяной шкаф, только вместо дверок — черные шторки.

И никого.

Словно преступник, он прокрался к скамейкам и сел на крайнюю. В церкви было тихо, тепло и спокойно. В храме, куда его водила мама, никогда не было ни тихо, ни спокойно. В нем кипела жизнь, в нем громко пели и пахло необычно, всегда было душно, он обливался потом и был готов упасть в обморок.

— Добрый день, — тихо произнес кто-то сзади, Андрей вздрогнул и обернулся.

Перед ним стоял тот самый священник, со спокойной улыбкой. В том же темном костюме с белым воротничком.

— Я вам не помешал? — спросил преподобный.

— Нет, я как раз искал вас. Меня зовут Андрей, мы познакомились с вами не так давно, на трассе, ночью. Помните? Вы ехали в Москву с какого-то обряда, а я со своим товарищем был на «Газели» темно-синей, вы остановились…

— Я помню вас, Андрей. Как здоровье вашего друга?

— Он умер той же ночью, — ответил Андрей быстро, сам не понимая, почему сказал правду. Он никому не говорил, что Санька больше нет, даже его супруге, которая Санька потеряла и спрашивала о нем всех, включая Андрея.

— Мне очень жаль, — сказал священник. — Вы, верно, не помните моего имени? Преподобный Франциск.

— Да, точно, преподобный Франциск. Я помню, что имя у вас необычное… Мы можем поговорить?

Священник посмотрел на него с интересом. Андрей стоял в нерешительности. Он был готов к отчаянному шагу, но до крайности не хотел доводить. Он надеялся, что священник будет благоразумным и все обойдется.

— Да, мы можем поговорить, о чем угодно. О чем бы вы хотели побеседовать?

— Я видел в фильмах, что священник и исповедующийся удаляются в какое-то помещение, где один другому рассказывает о своих грехах.

— В храме никого нет, — ответил преподобный. — Но если вам там будет комфортно, то прошу в исповедальню.

— Понимаете еще что… — Андрей замялся. — Я не католик, а православный. Это не страшно?

— Андрей, я вижу, что вам нужно что-то мне рассказать. Если это нарушит чьи-то правила, это не моя и не ваша забота, давайте сейчас сделаем то, что требуется вашей душе. Вы хотите исповедаться?

— Да.

— Тогда идемте в исповедальню.

Священник смотрел на Андрея по-доброму, и ему стало стыдно за свой план, но назад ходу не было. Преподобный Франциск подошел к исповедальне, отодвинул шторку и пропустил Андрея в маленькую комнатку. Там был всего один стул и оконце, зарешеченное деревянной сеткой в мелкую-мелкую клеточку. Пахло церковным ладаном. Андрей сел на стул, привалился боком к тонкой деревянной стене и посмотрел прямо на священника, силуэт которого отлично угадывался. Ему стало спокойно и легко. Слова лились сами по себе, как будто так и должно было быть.

— Простите меня, святой отец, ибо я грешен.

— Вы должны покаяться, чтобы я мог принять вашу исповедь.

— Я каюсь!

— Нет, вы должны рассказать мне, в чем состоит ваш грех.

— Это преступление, вы обязаны будете донести на меня в полицию. И меня посадят.

— Нет, я не могу этого сделать. А даже если и сделаю, то ни один суд не примет в качестве доказательства то, что было сказано на исповеди. Если вы готовы рассказать о своих грехах, то я вас слушаю.

И он рассказал все как на духу, стараясь не упустить ни малейшей детали.

Как его избивал отец в пьяном угаре. Как отец бил мать на глазах у двоих детей — Андрея и его младшей сестренки Анечки. Как мать неделями не могла ходить на работу из-за побоев, а отец не мог не пить больше трех дней, и каждую пьянку разворачивалась отвратительная драка, с обвинениями в изменах и воровстве. Под руку попадались все, и Андрюша, и Анечка, и их мать. Больше всего доставалось маме, но, когда она уже не могла выносить побоев, Андрюша выбегал, прыгал на отца и молотил его кулаками, до чего доставал. Отец тоже бил его, до потери сознания.

А по воскресеньям мама водила их в храм, и они проводили там целый день. В храме отца не было, и Андрей чувствовал бы себя самым счастливым ребенком на свете, если бы не духота и странный запах. Но чем ближе был вечер, тем больше он переживал, ведь предстояло возвращаться домой, а там отец, пьяный по воскресеньям, сто процентов.

Так продолжалось до дня рождения, когда Андрею исполнилось четырнадцать лет. В тот день отец обещал не пить, но все равно нажрался к вечеру. Гостей в доме отродясь не было, но Андрей уговорил маму пригласить своих одноклассников и друзей со двора. Сцена с родительской дракой оказалась отвратительной, ребята в ужасе разбежались, а так хорошо начинавшийся день окончился самым обычным дебошем.

Но отцу внезапно стало плохо. Он упал на пол и задергался. Мать, с разбитой губой и надувающимся фингалом под глазом, в ужасе отползла от него. Ей потребовалось несколько минут, чтобы понять, что с мужем что-то не так. Она вскочила на ноги и кинулась к телефону, но Андрей выхватил телефон и увел ее в комнату, где плакала побитая Анечка.

— Ты не станешь ему помогать, — сказал Андрей строго, с трудом сдерживая слезы. — На все воля божья, так говорит батюшка? Вот если богу надо, чтобы он жил, он выживет. А если нет, значит, нет.

Отец умер к утру. Он бился на кухонном полу периодически, и интервалы между приступами становились все более долгими. Мама пыталась несколько раз позвать помощь, но Андрей не давал.

Врачи констатировали смерть от острой сердечной недостаточности. Объяснили, это были не припадки, а агония. Он мучился несколько часов на кухонном полу. И мама, и Андрей сказали, что крепко спали и не могли помочь ему.

С момента смерти отца в доме стало тихо и спокойно. Мама устроилась на работу, замуж она больше не вышла. Анечка выросла и поступила в институт, уехала из Красногорска в Москву и живет своей жизнью, приезжает навестить маму раз в месяц. Хорошо, если в этот день Андрей дома, то и с ним свидятся.

Андрей, окончив девятый класс, пошел в училище, выучился на механика и устроился на работу в ремонтную мастерскую, копаться в автомобилях. Периодически он подрабатывает, берет разную грязную работу, которую людям делать не хочется. Но обычно его просят помочь, сам он клиентов никогда не искал и своих денег не зарабатывал.

Но однажды в мастерскую заехал человек на старой машине, проржавевшей полностью. Консервная банка была на ходу, но дышала на ладан. Андрей подшаманил движок, но предупредил, что волшебство долго не продержится, детали сгнили, разваливаются в руках. Ездить на такой машине опасно. Человек сильно расстроился и попросил Андрея проехать с ним до гаража, где стоит еще один автомобиль, поновее, но уже не на ходу. Смена Андрея закончилась, и он поехал вместе с клиентом.

Так они познакомились. Андрей привел в порядок машину, помогал с ремонтом кровли в домах, был на подхвате как строитель, плотник, сантехник. Он проработал на этого человека и его поселение почти два месяца, когда ему доверили более ответственную работу.

— Он попросил меня избавиться от нескольких тел. Это были члены его общины, у которых не осталось родственников, чтобы ухаживать за их могилами. Поэтому их полагалось похоронить в каком-нибудь лесу. Когда вы видели нас, мы как раз везли тела на захоронение. Но встреча с вами сильно подкосила моего компаньона, он небрежно приволок тело, и пакет раскрылся. Оттуда вывалилось содержимое, и это не было обычным трупом… Это было практически полностью порубленное тело женщины. Клиент сказал, что они умерли естественной смертью, но, судя по всему, нет. Тогда мы раскрыли остальные мешки… Там было то же самое. Тела были распилены, разрублены, от них были отхвачены куски… Это был кошмар! Мы выкопали много могил, я уже не помню сколько, по-моему, четыре или пять. Мы клали тело, сверху сыпали землей, потом снова тело. Чтобы не проседало, укрепляли. Когда захоронили всех, вернулись в машину, и там Санька хватил удар. Я закопал его в другом месте, вдалеке от тех тел. Очень глубокую могилу выкопал. «Газель» отогнал на другой конец Москвы, бросил за МКАД. Все тела нашли, а Санькино — нет.

Андрей, выговорившись, наконец замолк. В горле пересохло, ему хотелось воды. Но у него были вопросы, и поэтому он спросил:

— Вы ведь что-то такое и подумали, да?

— О чем вы?

— Когда встретили нас на дороге? Вы нас перекрестили.

— Вас больше ничего не интересует?

— Нет, еще кое-что. Теперь ведь вы не сможете рассказать полиции, что это я захоронил тела? Ведь я вам исповедался. Теперь не сможете, правильно?

Это его больше всего интересовало. Он не боялся, что преподобный отправит его со своими грехами жить дальше — он уже чувствовал такое облегчение, которого очень давно не было. Он даже и забыл, что значит жить с чистой душой, не отягощенной тем страшным делом и невероятным давящим чувством, как будто внутри все сжато спазмом и никак не отпустит.

И он даже подготовил запасной план: если преподобный откажется с ним говорить, то Андрей предупредит его, что сейчас будет исповедь, и выпалит все, не умолкая, а если надо — догоняя и говоря прямо в ухо, чтобы священник точно все услышал и уже не смог никому ничего рассказать. Но преподобный избавил его от необходимости принудительно принять исповедь.

Теперь осталось лишь убедиться, что он все сделал правильно. Если священник о чем-то догадывался, то своей исповедью Андрей запечатал ему рот. А если не догадывался — то хорошо и то, что все грехи теперь сказаны, а значит, отпущены.

— Я отвечу на ваши вопросы, но сначала ответьте на несколько моих, хорошо?

— Да, я вас слушаю.

Как и в детстве, когда самое страшное позади, Андрей почувствовал чуть ли не счастье, готов был делать что угодно, говорить что угодно и вообще, ему очень хотелось жить на полную катушку!

— Вы ездили в общину не один раз. Кто-нибудь из вашего окружения: семья, друзья, ваш священник — знали, что вы работаете там?

— Нет, это моя подработка, никто не знал, кто мой клиент. Его всего один раз, в тот самый первый, видели мои коллеги, но это был конец смены, они уже все были навеселе. Это я не пью практически, сами понимаете почему.

— А вы были уверены, что ваш напарник мертв? Может быть, ему можно было помочь?

— Нет, Санек был мертв, и это сто процентов.

— Вы раскаиваетесь в содеянном?

— Да, святой отец. Я очень раскаиваюсь.

Андрей ждал ответа от священника, но он молчал. Неужели не сработало? Неужели у церковников, как и у судей в мантиях, есть свои законы, которыми они могут вертеть как хотят, чтобы было в их пользу?

Неожиданный толчок в бок, и стало очень холодно и резко больно. Андрей глубоко вздохнул. Он попытался схватиться за место, где сильно резануло, но что-то мешало. Холодное и железное.

И в этот миг все перед глазами начало воспроизводиться. Как умирал отец, как он закапывал Санька, возможно еще живого, но это не точно, как решил спрятать трупы, хотя надо было сообщить о них. Все заколесило, заплясало перед глазами, да так ярко, что Андрей однозначно понял: он умирает.

Так воспоминания накатывают только один раз: в самый последний, перед последним вздохом.

Когда невероятно реалистичный калейдоскоп его грехов закончил вращаться, а вокруг воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая странным бульканьем, не похожим ни на что, что он до этого в жизни слышал, по ту сторону исповедальни просвистел тяжелый вздох.

В боку исчезло все холодное, и боль тоже ушла. Андрей попытался поднять руку и потрогать то место, где было больно, но рука была такой тяжелой и уставшей, что он оставил ее в покое и привалился лицом к перегородке в мелкую-мелкую клеточку.

— Если ты знаешь хоть какую-то молитву, сынок, то сейчас самое время, — сказал священник, и это было последним, что Андрей услышал в своей жизни.

Рождественский окреп и совсем офигел. Он сказал, что его больше не интересует ничего, что связано с Кристиной Слайэрс, и я не смог уехать из Москвы прямо в четверг утром, когда вышел от Жанны. Видимо, запас благодарности иссяк со снятием последнего шва, а работающее сердце уже не намекало Сергею Юрьевичу, что оно не так давно останавливалось и только силами Кристины он еще, может быть, сделает себе парочку подтяжек.

Сергей Юрьевич загрузил меня работой по самые уши, да так, что в четверг мне пришлось остаться на ночь в офисе, потому что закончил я только в четвертом часу утра.

Но в пятницу я ему сказал, что у меня планы, и уехал ровно в семь вечера.

Судья чуть ли не ежедневно интересуется состоянием Кристины, и я думаю, что предел лояльности скоро будет достигнут: наверняка всем составом припрутся к ней в палату и зачитают приговор, чем вобьют последний гвоздь в крышку ее гроба.

Но это явно не случится в выходные. Самый худший вариант — в понедельник. Мечинский сказал, что будет дежурить у палаты Кристины и не впустит никого, даже приставов. Врачи тоже на выходных, заключение о состоянии Кристины дать некому.

До понедельника я должен разыскать священника. Почему именно его? Потому что власть в любом государстве есть светская, а есть церковная. И если общество не доверяет власти светской, то обязательно слушается церковную. Священник по-любому знает, кто был в общине инициатором раскола. Он должен все знать! Как я не догадался раньше его опросить и почему этого не сделали правоохранители? Я проверил: в материалах дела не было ни единого упоминания о преподобном Франциске, его даже не опросили ни разу.

Вот как так?

Это еще одна апелляционная стрела, которую я выложу на стол судье прежде, чем он отправится выносить приговор. Надеюсь, к этому моменту я буду знать, кто во всем виноват, притащу в зал священника и заставлю его говорить, даже если убийца исповедался через него самому Богу!

Кристина сказала мне, где его найти. Он служит в церкви Святого Иоанна, что расположилась недалеко от станции метро «Крылатская», мобильного телефона у него нет, но живет он там же, неподалеку от церкви. И служащие церкви мне подскажут, как его найти.

К своему стыду, я понятия не имел, как работает церковь. До которого часу? И можно ли мне, некрещеному, входить в церковь? Не оскорблю ли я кого-то своим невежеством? Вопросов этики всплыло много, но я решил разобраться на месте.

Пока я ехал, в голову пришли еще мысли.

Ведь это же очевидно: если убийца покаялся священнику после убийства, то священник не вправе ничего раскрывать, его охраняет тайна исповеди. А если до? Может ли он, как могут, например, адвокаты, сообщить в правоохранительные органы с целью предотвратить преступление?

Я встрял в огромную пробку и тут же достал планшет. Несколько статей на тему нарушения тайны исповеди нашлись, но все они относились к православной церкви. Так, согласно Основам социальной политики РПЦ, «должен призвать исповедуемого к истинному покаянию, то есть к отречению от злого намерения. Если этот призыв не возымеет действия, пастырь может, заботясь о сохранности тайны имени исповедовавшегося и других обстоятельств, способных открыть его личность, — предупредить тех, чьей жизни угрожает опасность». То есть раскрывать личность не обязан, но предупредить может. Иными словами, полный иммунитет от уголовного преследования обеспечен. Но насколько это справедливо к католическим канонам?

Внутренней католической информации в Интернете было очень мало, но пробка была очень большой, и я нашел несколько статей на сайте Ватикана на английском языке и через переводчика смог понять суть: при условии отсутствия возражения со стороны жертвы или ее представителя священнослужитель имеет право заявить в правоохранительные органы о совершенном сексуальном насилии по отношению к детям. Только про совершенное сексуальное насилие в отношении детей.

Но это не значит, что я нашел всю информацию по этому поводу. Но что-то подсказывало мне, что, если были бы лазейки, позволяющие священникам раскрывать тайну исповеди, об этом написали бы даже в Википедии.

Судя по всему, католический священник не обязан и не может сообщить о готовящемся преступлении в правоохранительные органы. Православные могут предупредить жертву. Как это мне помогло?

Никак, это не означает ровным счетом ничего. Если бы священник мог, то при отсутствии такого заявления нельзя сделать вывод, что к нему никто с исповедью не обращался, ведь ничто не обязывало бы его донести.

К церкви я приехал в половине десятого вечера, припарковался у входа и вошел. Двери были открыты, но внутри никого не было. Я побродил по полутемному залу среди деревянных скамеек. Скромное убранство, видимо, так оно и должно быть. Ничего не должно отвлекать от Бога.

Сзади скрипнула дверь, я обернулся. Монахиня. Классическая католическая монахиня, в темном одеянии, в очках.

— Доброго вечера, — сказала она мне. — Вы пришли посетить храм или у вас деловой визит?

— Я ищу преподобного Франциска.

— Приходите утром, преподобный Франциск будет утром.

— У меня к нему очень срочное дело, — сказал я. — Вы можете ему позвонить?

— У меня нет мобильного телефона, а даже если бы и был, то номера преподобного тоже нет.

— А вы знаете, где он живет?

— Вы хотите наведаться к нему на ночь глядя? Я уверена, что преподобный Франциск уже спит. Священники рано отходят ко сну, поскольку рано встают.

— Это неотложное дело!

— Я могу вам чем-то помочь?

— Разве что связать с преподобным Франциском.

— Но я вам уже сказала, что священники рано отходят ко сну, приходите утром. Завтра он целый день будет в церкви, вы его точно застанете. Он только по субботам здесь.

— А в остальные дни?

— Преподобный Франциск очень часто бывает в психиатрических больницах по долгу службы.

— В психиатрических больницах?

— Да, преподобный Франциск — экзорцист, он изгоняет злых духов. И его помощь там очень востребована.

Эти слова монахиня произнесла с небрежно скрытым сарказмом. Сухонькое лицо в обрамлении черного платка демонстрировало явную степень недоверия, но повиновения. Губы сложились в тончайшую нить, и она в который раз повторила:

— Если вы придете утром, вы его точно застанете.

— Хорошо, спасибо. Доброй вам ночи.

— Храни вас Бог!

С этими словами она прошелестела мимо меня и занялась какими-то книгами, сложенными в аккуратную стопочку в первом ряду. Я вышел из церкви и сел в машину.

Экзорцист?

Я, конечно, невежа в религиозных делах, но мне почему-то казалось, что экзорцизм и католическая церковь сходятся только в триллерах, где священники размахивают крестами, а какая-нибудь белая как сибирский снег девушка с огромной черной воронкой вместо рта верещит в кровати на шелковых простынях, выгибаясь так, как нормальные люди не могут.

А вот нате вам, экзорцист в церкви, да еще у нас тут, в Москве!

Ладно, чем черт не шутит. Я набрал номер телефона Жанны. Ответа долго не было, и я повесил трубку. Врач сказал, что у Жанны после полудня бывают приступы агрессии, и она просит, чтобы от нее забирали телефон.

Но она перезвонила.

— Ты еще не спишь? — спросил я.

— Нет, — ответила Жанна. — Голова сильно болит. И у меня был посетитель.

— Мама? Я бы попросил передать привет, но, думаю, не стоит.

— Нет, священник, — ответила Жанна, — преподобный Франциск. Он навещает меня.

Я похолодел.

— Жанна, а он все еще с тобой?

— Нет, ушел несколько минут назад.

— А ты можешь как-нибудь с ним связаться?

— Могу, — ответила она. — У него есть мобильный.

Да что же такое-то! Может, это какой-нибудь другой… Франциск? Едва ли. Скорее всего, для кого-то у него телефона «нет», а для кого-то есть.

— А ты можешь отправить мне его номер?

— Могу, — снова повторила Жанна. — А тебе он зачем?

— Мне нужно с ним поговорить. Понимаешь, когда ты говорила о слоях, я подумал, что ты права. И вспомнил, что Кристина рассказывала, что в их общину раз в неделю приходит священник. И его имя — преподобный Франциск, я не думаю, что это сильно распространенное имя. Он ведь католический священник?

— Да.

— Тогда мне точно нужно с ним поговорить. Я думаю, он может знать что-то о тех людях, которые натворили дел в общине. Дай мне его номер, пожалуйста.

— Я отправлю тебе сообщение.

— Спасибо, родная!

Я ждал сообщение, не сводя глаз с телефона. Сам не пойму, почему так волнуюсь. Мне кажется, я где-то очень близко, вот она, разгадка, совсем рядом, только руку протянуть. И ждать сейчас мне совсем невмоготу.

От стука в окно я подпрыгнул и даже вскрикнул, как девчонка. Телефон выпал из рук и улетел под педали. В окно на меня смотрели два разгневанных глаза за толстыми линзами. Сухие губы в ниточку были прямо на уровне моего носа. Я открыл окно.

— Вы чего не уезжаете? — спросила монахиня.

— Я… я… — растерялся я. — А что? Здесь нельзя парковаться?

— Здесь храм.

— Храм дальше, — ответил я. — Я стою на платной парковке. Моя машина вам мешает?

— Нет. Идите за мной. Если бы вы уехали, то и Господь с вами, но вы ведь никуда не уехали! Чего вы сидите?

От неожиданности я заглушил двигатель, неуклюже слазил за телефоном, убедился, что сообщения от Жанны так и нет. Вылез, запер машину и последовал за разозленной монахиней.

— Как вас зовут?

— Сестра Татьяна, — ответила она, не замедляя шага и не поворачиваясь. — А вас?

— Виктор. Приятно познакомиться. Куда мы идем?

— В храм, конечно же. На дворе не май месяц, холодно. Если я простужусь и слягу, в храме все порастет пылью, а книги растащат.

Она шла быстро, я еле поспевал. Мы миновали главный вход, повернули за церковь. Прошли еще метров двадцать по обледеневшей узенькой тропинке. Было скользко, но ухватиться не за что — с одной стороны холодная кирпичная стена, с другой — лысые кусты, с редкими желтыми листочками. Если я тут рухну, то переломаюсь полностью, и как она тут ходит? Видимо, это служебная тропинка, и ее не расчищают, потому что по центральной тропинке в храм я вошел без всяких проблем. Я шел сосредоточенно, и мне удалось не поскользнуться, сестра Татьяна юркнула в маленькую дверцу, мне пришлось согнуться, чтобы войти следом.

Помещение было маленьким, как кухонька в хрущевках, но светлым и очень теплым. Возле стола стояла тепловая пушка, от которой веяло теплом. У окошка стояла тумбочка, на которой стоял электрический чайник, две перевернутые чашки на блюдцах и заварник. Здесь было значительно теплее, чем в храме. Судя по всему, это было служебное помещение, а не покои — кровати не было, зато был старый стол, на котором мерцал ноутбук и больше ничего не было.

— Чаю хотите? Или кофе? — спросила сестра Татьяна.

— Нет, спасибо. Я не то чтобы замерз. Я, скорее, в недоумении.

— Вы присаживайтесь.

— Спасибо.

Я сел на стул, который тут же врезался всеми своими костлявыми частями в спину, задницу и бока. Ну почему нельзя было поставить для гостей нормальный стул, который не предназначен для пыток? Монахиня уселась за свой стол, захлопнула ноутбук, сцепила руки перед собой и тут же сгорбилась.

— Рассказывайте, — велела она.

— Что вам рассказать?

— Зачем вам нужен преподобный Франциск?

— Я вам уже сказал, у меня к нему личное дело.

— Я вам не верю.

Я оторопел. Это было похоже на допрос. Монахиня смотрела на меня с недоверием, которое было оскорбительным. Она как будто подозревала меня в каких-то постыдных грехах, которые могут стоить мне жизни.

— Послушайте! — вскипел я. — Я не хочу вас обидеть, но все же всему есть предел. Вы вытащили меня из моей машины, приказав следовать за вами. Я из вежливости не отказался. Теперь вы усадили меня на этот неудобный стул и ведете себя так, как будто я вам что-то должен. С какой стати я должен вам рассказать о моем деле к преподобному Франциску? Если на то пошло, вам не хуже меня известно, что существует тайна исповеди…

— Вы не исповедаться пришли.

— С чего вы вдруг решили, что все про меня знаете?

— Сидите тут, — снова велела она, встала из-за стола и вышла из комнатки. Вернулась она быстро, неся в руках подушечку, которую сунула мне и велела на нее сесть. Подушка была ледяная, но так было значительно лучше.

— Еще раз предлагаю вам чай, поскольку разговор у нас может состояться долгий.

— У меня не так много времени, поэтому предлагаю перейти к сути.

— Хорошо. Тогда я задам вам один-единственный вопрос, из которого нам с вами станет ясно, как дальше выстроится наша беседа. Вы знаете Андрея Куприянова?

— В первый раз слышу это имя.

— В таком случае я вас больше не задерживаю.

— Теперь мой черед задавать вопросы.

— Задавайте.

— С чего вы взяли, что я должен знать Андрея Куприянова?

Монахиня вздохнула. Ее взгляд из остро-недоверчивого сделался беззащитным. Меня это обезоружило. Я склонил голову набок.

— Сестра Татьяна?

— Несколько дней назад в нашей исповедальне было обнаружено тело молодого человека. Он не был прихожанином нашей церкви. Я впервые его видела. У нас очень небольшой приход, и я знаю всех. Я уже двадцать семь лет в этом храме… И такое у нас случается впервые, до этого — ничего подобного. Конечно, все напуганы, никто ничего не понимает.

— Тело? Его убили в исповедальне?

— Да. Зарезали ножом, причем тот, кто это сделал, находился там, где обычно сидит священник, принимающий исповедь. Я была в храме, как всегда. За стеной, на этом самом месте, где сижу сейчас. Но я ничего не слышала. Мне казалось, в храме никого нет, священники все ушли, осталась только я. И я вас уверяю, там и не было никого. Иногда бывают случаи вандализма… Молодежь заходит, пока никого нет, фотографируются возле алтаря, возле исповедальни. Снимают видео. Они находят это забавным, что, конечно же, против правил храма, и мы их выгоняем. Обычно я слышу, если в храме кто-то есть… Но в тот день все было тихо. Я ухожу обычно в десять, проверяю, не запрятался ли какой-нибудь бездомный, потом запираю храм. Когда я вошла в храм, даже в темноте увидела огромную лужу крови. Отодвинула шторку, а там этот мужчина лежит… Я вызвала полицию. Полиция привела в храм всех священнослужителей, подняла всех монахинь. Допросили каждого, никто ничего не видел.

— А преподобный Франциск был среди приведенных?

— Конечно, был. Его вызволили из Преображенской больницы, где он был весь вечер, что подтвердил персонал.

— Почему вы решили, будто я знаю Андрея Куприянова?

— Потому что на моей памяти вы — единственный, кто спрашивал преподобного Франциска.

— Вы думаете, это он убил Андрея?

— Что вы такое говорите!

— Я лишь предположил, — поспешил успокоить я сестру Татьяну, которая от возмущения даже выпрямилась, как палка. — Вы сами сказали, что сложили два события, которые случились впервые, но не подумали, что это просто совпадение. Кажется, я готов сказать вам, по какой причине ищу преподобного Франциска.

Сестра Татьяна выслушала меня очень серьезно, ни разу не перебила. Свой рассказ я завершил, сообщив монахине, что был очень удивлен, услышав от нее, что преподобный Франциск — экзорцист. Когда я закончил, она несколько минут молчала, переваривая услышанное, и наконец сказала:

— У вас, верно, сложилось неправильное представление об экзорцизме, когда я его упомянула. Дело в том, что до недавнего времени Римская католическая церковь не относилась к экзорцистам серьезно, но напрасно. Чуть больше десяти лет назад папа римский экзорцистов признал, образовалось даже международное сообщество священнослужителей-экзорцистов. У этих священников совершенно особенный долг — они стоят на страже наших душ и изгоняют демонов, которые пробираются внутрь. К этому можно относиться по-разному, но отец Франциск в нашей церкви служит уже более пяти лет, и он помог не одному человеку, который страдал одержимостью.

— Вы видели это своими глазами?

— Господа Бога я тоже глазами не видела, — ответила сестра Татьяна, снова вернувшись в образ ехидной монахини, — но это не значит, что его нет. Не все вещи в мире суждено увидеть, и слава богу.

— А чем занимался отец Франциск до того, как пришел в вашу церковь?

— Он служил в другой церкви, в Республике Конго, но тот приход закрыли.

— Ого! И он аж из Конго приехал служить в Москву?

— Его сюда распределили. К тому времени он уже определился, какой службе посвятить жизнь.

— То есть его сюда распредели как экзорциста? — уточнил я.

— Да.

— Вы хотите сказать, что в каждой католической церкви есть свой священник-экзорцист? — не поверил я.

— Нет, не в каждой.

— Так чем же ваша особенная?

— У нас была потребность в таком священнике, — сказала сестра Татьяна. — И вот уже пять лет эта потребность с каждым годом все более явная.

— Я в первый раз слышу об экзорцизме не из телевизора, — признался я. — Для меня это так необычно, как будто я услышал, что существуют вампиры.

— Вампиров не существует, — успокоила меня монахиня. — А одержимость — еще как. Городские люди не так подвержены влиянию демонов, как, например, сельчане. В городе и без демонов полно соблазнов, людей не нужно уговаривать совершать грехи. А вот в тихих и спокойных деревнях и селах, подальше от суеты городов со своими развратами…

— Преподобный Франциск часто работает в деревнях?

— Редко кто с такой проблемой обращается в церковь, а зря. Но к нам приходят сообщения, что в каких-то местностях происходят странные события, вернее, люди жалуются на поведение других людей, которые раньше себя так не вели. Впервые мы поняли, что нам нужен экзорцист, как раз по такому случаю.

— Расскажите подробнее, пожалуйста.

— Может, все-таки чаю?..

Было за полночь, когда я покинул храм Святого Иоанна. Жанна так и не отправила мне никакого сообщения, но мне больше не нужен был телефон преподобного Франциска.

Даже очень хорошо, что я с ним не связался.

Я сел в машину и выехал из города, держа путь в известное мне местечко — деревню Шипаево. Однако, вместо того чтобы от ржавого автобуса повернуть налево, я проехал чуть дальше, свернул на ухабистую дорогу, проехал еще километров пять и остановился возле старенького домика, который начинал вереницу таких же домов до самого леса.

Эта небольшая деревня называется Нострино, и в ней живут около сорока человек. Нужный мне дом находился на улице Ленина, которая странным образом была не главной улицей деревни, а махоньким переулком, единственным, который начинался аккурат за первым домом. Переулок петлял между домов, уходя в глубь деревни, прерывался небольшим озерцом, а на том берегу заканчивался одним-единственным домом.

Одного взгляда на этот дом хватило, чтобы понять, что там живут очень обеспеченные люди. До барвихинских дворцов ему, конечно, далеко, но лично я едва ли когда-нибудь куплю нечто подобное: роскошный особняк из кирпича, огражденный мощным забором, — идеальное место для укрытия в зомби-апокалипсис. Если бы не свободный доступ по воде — озерцо, видимо, принадлежало деревне, и владелец дома не выстроил забор ни на своем берегу (чтобы сохранить доступ к воде, очевидно), ни на стороне деревни.

Весь первый этаж дома был залит огнями. Огромная терраса, судя по всему, отапливалась, потому что на ней стояли мягкие диваны, столики и кресла. В одном из кресел сидела женщина, мне было ее очень хорошо видно. Это явно та самая Лидия Феоктистова, о которой рассказала мне сестра Татьяна.

Я посветил фарами, женщина выставила левую руку. Я остановился, заглушил двигатель. Через несколько минут между стальных прутьев показалась фигура женщины, которая неторопливо приближалась к воротам скованным артритом шагом. Приближаясь, она закрыла глаза рукой, давая мне понять, что фары мешают. Черт, я вечно забываю, что мое транспортное средство может мешать другим людям жить. Я погасил фары.

Она не стала спрашивать, кто я и зачем приехал, просто открыла ворота, нажав какую-то кнопку, и я въехал на территорию поместья Феоктистовых, в котором, по моим сведениям, проживала только одна престарелая Лидия Алексеевна с прислугой.

— Доброй ночи, — приветствовал я хозяйку, выбравшись из машины.

— Доброй ночи, — сказала она невнятно. — Проходите на террасу, там тепло и хорошо. Там и поговорим.

— Сестра Татьяна вам звонила, видимо.

— Да, она мне позвонила.

Лидия Алексеевна, облаченная в спортивный костюм и спортивную куртку, пошла в дом. Я пошел следом. Неудивительно, что эта женщина практически не выходит из дома. Ее лицо было обезображено, и, если бы меня не предупредила сестра Татьяна, я бы, наверное, заорал от ужаса.

Середина лба у нее была вмята внутрь, отчего глаза смотрели практически друг на друга. Рот был открыт всегда и больше напоминал ромб, потому что верхняя губа практически отсутствовала, ее остатки были пришиты к впавшему носу. В остальном эта женщина выглядела так же, как выглядят все женщины глубоко за шестьдесят, разве что волосы практически без седины.

Мы зашли на террасу, Лидия Алексеевна села на диванчик, показав мне, где могу устроиться я. Из дома вышла полная темнокожая женщина, судя по внешности, ненамного старше меня, и предложила горячего чаю. Я не отказался, надеясь, что принятие гостеприимства будет расценено как проявление доброжелательности.

— Сестра Татьяна сказала мне, что вы живете одна.

— А я и живу одна, — ответила Лидия Алексеевна. — Экономка обычно уходит домой к одиннадцати, но сегодня я попросила ее задержаться, потому что у меня был гость, а потом сестра Татьяна сообщила, что едете вы.

— Вы давно знакомы с сестрой Татьяной и преподобным Франциском?

— Сестра помогает мне по сей день, а преподобный очень давно не навещал, — ответила Лидия Алексеевна. — Я почти сразу поняла, что ему неприятно смотреть на меня. Но что поделать? Все врачи в мире отказались делать операцию, чтобы хоть как-то убрать это безобразие с моего лица.

Мне было ужасно неуютно. Когда Лидия Алексеевна говорила, ее язык задевал кончик носа, и, как я ни старался отвести взгляд, он все время натыкался на ее обезображенный рот, аккуратно напомаженный лиловым оттенком.

— Мне очень жаль, — выдавил я.

— А при чем тут вы? Не вы изуродовали мое лицо, не вам и извиняться. Мой сын… — она запнулась, взяла салфетку и стерла с носа слюну, — мой второй сын отрекся от меня. Платит огромные деньги на мое содержание, выстроил этот дворец, платит людям, которые ухаживают за мной… Но сам не появляется. Сначала он приезжал ко мне где-то раз в полгода, а теперь если позвонит раз в месяц, и то хорошо.

— Сестра Татьяна сказала мне, что вы были первым человеком, который обратился в церковь за помощью. И вам требовалась помощь экзорциста. Но она не сказала мне, по какому поводу. Сказала лишь, что вы пострадали, и то, видимо, потому что вы ее попросили.

— Да, — кивнула Лидия Алексеевна, — я попросила. Лучше знать, с чем столкнешься, чем орать тут, распугивая ворон. Чем вызван ваш интерес к истории моей семьи?

Нам принесли чай в высоких кружках, я таких никогда не видел. Длинные и узкие, от чая исходил чудесный аромат ягод и цитруса. Я отхлебнул глоток, и по телу пробежали мурашки. На террасе действительно было тепло, над головой были развешены тепловые пушки, а пол был с подогревом, я чувствовал тепло сквозь подошвы кроссовок.

— Недалеко от вас есть деревня, ее название Шипаево, — сказал я. — И несколько лет назад одна женщина-хирург организовала там общину, которая жила по своим внутренним правилам. Люди питались экологически чистой едой, занимались спортом и земледелием, отказались от информационного мусора. Они жили так, как считали нужным. Но в общине появились люди, которые спланировали и осуществили массовое убийство, погибло двадцать три человека. И я думаю, что преподобный Франциск может знать, кто преступник, так как он был духовником общины. Для того, чтобы выяснить это, мне нужно поговорить с преподобным, но у меня нет его мобильного телефона, а где он живет, я не знаю. Сестра Татьяна сказала, что утром он будет в церкви и я с ним поговорю.

— Вы думаете, что преподобный Франциск знал о том, что замышляется убийство, и не сообщил никому?

— Он мог узнать это из исповеди, — сказал я. — Или до убийства, или после. А мог и не знать ничего об убийстве, но знать о тех людях, которые внутри общины организовали клан. В любом случае он что-то знать должен.

— С чего вы взяли, что он вам все расскажет? Вот так явитесь к нему, как ко мне, и думаете, что он вам все расскажет?

— Помните ту женщину-хирурга, которая организовала общину? Ее обвинили в этом массовом убийстве, и присяжные вынесли ей смертный приговор. Но судья еще не решил, какую меру наказания избрать, по закону присяжные лишь выражают свое мнение. Дело в том, что женщину прямо на суде разбил инсульт, и сейчас она в реанимации и по состоянию здоровья не может воспринять приговор. Но я думаю, что в понедельник судья его все же провозгласит. Мне до понедельника нужно понять, кто замешан в этом, и сообщить следствию, чтобы суд направил дело на новое рассмотрение.

— Я сомневаюсь, что преподобный Франциск нарушит тайну исповеди, — сказала Лидия Алексеевна. — В моем случае он этого не сделал.

— Расскажите мне, — попросил я. — Мне нужно это знать.

Лидия Алексеевна поднимала детей одна. Муж погиб, когда старшему из мальчиков не было и двенадцати, и женщина столкнулась с чудовищным миром, в котором всегда жила, но и не подозревала об этом. С миром матерей-одиночек.

Их семью считали кем-то вроде неполноценных, и дети всегда были в стороне от праздника жизни. У Лидии Алексеевны никогда не было лишних денег для того, чтобы сбрасываться на ремонт школы, на чаепития и на прочие вещи, из которых состоит жизнь школьников. В школьные годы младший — Славик донашивал вещи за старшим братом, пока не вымахал и не стал выше его, и с тех пор и до поступления в институт уже Гриша донашивал вещи за младшим братом. В их квартире не было компьютера, не было книг, а телевизор был старенький, но цветной — последняя покупка, которую сделал глава семейства перед смертью.

Любые пособия и помощь от государства добывались труднее, чем зарплата уборщицы, которую Лидия получала, подрабатывая в ночные смены на хлебопекарном заводе, где работала днем в цеху. Никаких денег от государства получить невозможно, если ты мать-одиночка, работающая полный рабочий день. Пенсионный фонд, соцзащита и даже чертов ЖЭК, где нужно подать документы на льготу, работали с 9 до 18 часов, когда все работающее население тоже работает. Постоянные отлучки с работы гневили начальство, выматывали и отнимали последнее время. А те копейки, которые она получала, не окупали даже затрат на транспорт.

А еще школа, где родительский комитет требовал не просто денег, но и личного присутствия изможденной женщины на мероприятиях, которые нужно и организовать.

Катастрофы в виде болезни детей случались чаще, чем Лидия успевала получать зарплату. С двумя пацанами-подростками то и дело случались какие-то беды: то травмы, то они простывали или хватали вирусы и сваливались в гриппозном бреду один за другим.

Ей казалось, этот ад никогда не кончится. И учились сыновья плохо, один другого все время отвлекал то дракой, то какой-нибудь игрой. И если Славик всегда увивался за старшим братом, то Гриша норовил смыться в неизвестном направлении, чтобы побыть со своими друзьями, с которыми было интереснее и разнообразнее, чем с братишкой.

В детской комнате милиции Лидия стала появляться чаще, чем на родительских собраниях, а кабинет директора, где ее отчитывали за прогулы, стал для нее чуть ли не вторым местом работы. Так не могло продолжаться вечно, ежедневная война с сыновьями, сражения за кусок хлеба и битва за выживание в конце концов подошли к концу. Лидия стала матерью старшеклассников, которые уже должны были помогать матери, а не выжимать из нее то, что не выжали на работе и в собесе.

Едва сыновья один за другим сходили в армию, а потом поступили в институт, с Лидии свалился огромный груз, и она вздохнула. Теперь мальчики могли сами себя обеспечивать, не имея права требовать от матери помощи. Гриша сразу же уехал в Москву и устроился подрабатывать в автосалон, а Славик остался в Пушкине, с мамой, и ездил на учебу на электричке. Гриша помогал семье, и до тех пор, пока к их дому не подъехала шикарная иномарка, Лидия совсем не волновалась.

Оказалось, что Гриша давным-давно учебу забросил, потому что его занятие торговлей автомобилями принесло ему успех. Сейчас он уже владелец десятков автосалонов по всей России, имеет прямой контракт с японским автоконцерном и живет на два города — в Москве и Майами.

Когда Лидия Алексеевна узнала, что сын подался в бизнес, спокойствие как рукой сняло. Она днями и ночами переживала и ждала звонка из милиции. Бизнес не просто был криминальным, это было нормой — за большую скидку нужно платить кровью. Но все обошлось, ни в какой криминал Гриша так и не вляпался, зато отличился Славик.

Он окончил институт и отправился автостопом по стране, пытаясь найти свое призвание. Отчего-то полученная в институте профессия инженера-технолога его не вдохновляла, и парень никак не мог решить, чем заниматься. Подбрасывал в огонь дров и старший брат, активно спонсировавший не только мать, но и младшего брата.

Лидию Алексеевну Гриша перевез в Москву, поближе к себе, но она прожила в Москве совсем недолго и попросила сына купить ей домик в деревне, где она смогла бы жить на природе. И куда, по ее мнению, Гриша смог бы отправлять своих еще не рожденных детей на выходные и на лето. Гриша мать услышал и отгрохал особняк, в который ее и вселил. К тому моменту, когда в доме окончился ремонт и можно было уже счастливо жить, от Славика не было вестей уже год.

И вот одним зимним вечером он заявился. Избитый, пьяный и полуголый. У него были отморожены ноги, руки, уши. Он был полностью невменяем, и Лидия Алексеевна сильно перепугалась, что он умрет. Она вызвала «Скорую», парня забрали и очень долго приводили в чувство. Когда его выписали, он поселился в материном особняке, и тут Лидия заметила, что со Славиком не все в порядке.

Он говорил странные вещи, но это не было похоже на шутку или бред. Он говорил абсолютно серьезно, и мать напугалась еще сильнее. Она вызвала Гришу, который приехал и поговорил с братом. Разговор закончился ссорой, а потом — дракой. Разъяренный Славик, не нашедший понимания и смирения в семье, с которой был разлучен по своим идейным взглядам, ушел из дома в одной пижаме. Гриша и Лидия искали его всю ночь, а под утро в дом заявилась полиция. Славика задержали за нападение на собаку, которую он избил и пытался загрызть.

Нападение на животное нельзя квалифицировать как преступление, и Славика отпустили, но настоятельно рекомендовали обратиться к психиатру. Гриша нашел нужного врача, но на прием Славик сходить не успел.

— Он понял, что мы собираемся его отвезти в психушку, — говорила Лидия Алексеевна, старательно пряча слезы. — И это его изводило. Он пытался донести мне, что его вера имеет место быть, и, если в нее верят не миллионы, это не значит, что его богов не существует. Я его слушала, кивала, а сама ждала утра, когда приедет Гриша и мы поедем к врачу. И Слава это понял.

Среди ночи Лидия Алексеевна проснулась от ужасной боли в голове. На лице что-то было, и оно мешало двигаться, дышать, не давало открыть глаза. Она попыталась перевернуться, но не могла сдвинуть голову, как будто ее прибили к подушке гвоздями.

— Я несколько раз пыталась встать, но не могла. Утром меня нашла экономка, я уже была без сознания. В голове торчал топор. Удар пришелся на носовую кость, повредило рот, но мозг не был задет. В итоге я выжила, но осталась изуродована.

— Это сделал ваш младший сын? Вячеслав?

Лидия Алексеевна кивнула. Ей потребовалось несколько минут, чтобы снова начать говорить. Я терпеливо ждал.

— Грише тоже досталось, Славик его искусал. Его раны на теле, их не видно под одеждой. В общем… Заявление я не писала, дела никакого не возбудили, но мы положили Славика на обследование. Психиатрическая экспертиза подтвердила, что Славик здоров. Но психиатр сказал, что какие-то отклонения есть, однако это не клинический случай, и это не психиатрия. Мое выздоровление длилось три месяца, за которые мы снова вернулись в ад. С каждым днем все становилось только хуже, Славик совсем обезумел. И мы обратились в церковь, к сестре Татьяне. Мы с ней тоже знакомы очень давно, и я знала, что она служит в католической церкви. Я крещенная в православной, а дети вообще некрещеные, но это не имело значения. Татьяна приехала к нам с преподобным, который был тогда настоятелем церкви, и увидели Славика в самый острый период, когда он бросался на все и нам приходилось держать его связанным… Они сказали, что не смогут помочь, но через несколько недель Татьяна вернулась к нам в дом вместе с преподобным Франциском. Он провел обряд.

— Какой обряд?

— Экзорцизма. Я никогда не слышала, что человек может так кричать. Это не боль нужно испытывать, нет, это что-то совсем другое было. Никто из нас не дотерпел до конца, мы все убежали из дома.

— И это помогло?

— Да. Славик стал прежним.

— И где он сейчас?

— Я не знаю. После выздоровления он полгода жил со мной, а потом ушел. Сказал, что ему нужно вернуться к путешествиям, и просто ушел. С тех пор я ничего о нем не слышала.

Она замолчала. Экономка подлила нам чая и снова с деловым видом удалилась в дом.

— Мне очень жаль, — проговорил я. — Вы сказали, что преподобный Франциск не нарушал тайну исповеди. О чем?

— Перед тем, как уйти, Славик исповедался преподобному. Это произошло у нас в доме. Я долго просила преподобного сказать, куда он пошел, где он. Но он не рассказал. Прошло уже столько лет, а преподобный Франциск так и не сказал мне ничего.

Я не знал, о чем еще спросить Лидию Алексеевну, поэтому засобирался домой, но она неожиданно предложила мне остаться.

— Пока вы доедете до дома, вам нужно будет уже выезжать обратно. У меня есть гостевая спальня в доме, можете в ней разместиться. А утром отправитесь в церковь.

Не сказать чтобы предложение Лидии Алексеевны меня привлекало, но сил, если честно, уже не было. Я согласился, чем, безусловно, порадовал ее. Она засияла и отправилась в дом отдавать экономке распоряжения по поводу гостевой комнаты и завтрака. Мне было безумно жаль эту женщину, с ее разбитой жизнью, разбитым лицом, брошенную сыновьями тут, на берегу озера.

Интересно, как часто, глядя на это озеро, она думает о том, чтобы в нем утопиться?

Гнев застилал глаза. Но даже сейчас они сохраняли свое давнее правило. Не общаться, используя свои настоящие имена. Только Мастер и Священник.

— Это полный провал, — сказал Священник. — У нас опять ничего не вышло. Мы уже перешли все границы, мы убили столько людей… И все без толку. Если раньше пропадали люди, которые уходили в секты, отгородившись от внешнего мира, то теперь нам пришлось убить столько людей, исчезновение которых не прошло незамеченным. И все равно никакого эффекта.

Мастер исподлобья посмотрел на Священника. Дошло, наконец? Ну и как Мастер сразу не понял, что Священнику нельзя доверять? Ведь это же размазня, ни на что не способный белый воротничок! И ведь столько времени он верил в него, думал, что нашел наконец преданного союзника и партнера по делу! Но нет, он снова допустил опасную ошибку.

Все выглядело логично: Священник — тот самый человек, поверенный Бога, которому можно сказать правду, и он все простит. Кто еще может так сделать, кто? Никто. Но нельзя было возлагать на него обязательства, которые ему не под силу. Проследить за исполнителями — можно, принимать исповеди и передавать их суть — тоже, а вот зачищать — нет.

— Скажи, пожалуйста, чем ты руководствовался, когда принял решение убить этого человека прямо в исповедальне? — спросил Мастер.

— Я понимаю, что это может выглядеть как иррациональный поступок, — сказал Священник. — Но на самом деле это не так. У меня было время принять решение и обо всем подумать. Я оценил риски. Понимаешь, он пришел и исповедался, и он был готов жить так, словно и нет за ним греха. Строго говоря, и не было никакого греха, он просто прятал трупы. Но он тупой. Он бы распустил язык.

— А если бы это была подстава? Если бы снаружи ждали полицейские?

— Я зашел после него, на улице никого не было. За стеной была сестра Татьяна. Ты же знаешь, она своя, она никому никогда…

— А что ты будешь делать, когда полиция проверит твое алиби и выяснится, что в Преображенской больнице тебя не было? Ты думаешь, они не смогут понять, что ты был в исповедальне и всадил нож в живот тому парню?

Священник молчал.

— Еще раз повтори, что тебе рассказала сестра Татьяна.

— Она сказала, что к ней приходил человек, который назвался именем Виктор Черемушкин. Он спрашивал про меня, просил нас связать. Про убийство в исповедальне он ничего не знал. Он сказал также, что в деревне Шипаево произошло происшествие и я могу что-то знать, потому что я духовник этой деревни. Она сказала ему, что я — экзорцист. Это все.

— Где он сейчас?

— Она направила его к Лидии Алексеевне.

— Зачем? Боже мой, вы меня убиваете! На хера она отправила его к этой полоумной старухе? Чтобы она все ему рассказала?

— А что она может ему рассказать? Про своего сыночка?

— Ты понимаешь, кретин ты божественный, что от Славы след ведет ко мне? А если сюда вмешается Гриша, он сразу все поймет! Ему не составит труда сложить два плюс два, в отличие от тебя!

— Мастер, ты перегибаешь палку. Это не я отправил этого парня к Лидии Алексеевне, а сестра Татьяна. Разбирайся с ней сам, как хочешь. Хочешь — убей, хочешь съешь. Мне плевать.

Мастер вышел из дома. Священник чуть погодя вышел следом. Мастер достал сигареты и закурил.

«Мне придется отложить запуск пятого проекта, — подумал про себя Мастер. — И мое восхождение откладывается снова на годы. Не получается создавать не секты, это уже очевидно. Четыре провала. Четыре. Люди неуправляемы, им нельзя ничего доверить. Чтобы взойти до самой высокой ступени Предания, мне нужно иметь в полном повиновении очень много людей, этого ни разу не удалось сделать. Можно было бы просто купить сектантов, но Иеговистов прикрыли, и где теперь их брать? Остался один сброд. Но тогда я еще верил, что Предание нужно осуществить своими силами, действительно убедить людей… Ацтеков-каннибалов придумал, посадил зерно в общину, чтобы постепенно люди сплотились вокруг одной идеи и заболели ею, чтобы жертвовали своими деньгами и собой ради идеи. Но скопировать секту, собрав людей по какому-то принципу, просто не получилось. Они разрушились сами по себе, и убедить их продать недвижимость и вложить все деньги в идею тоже не получилось. Кое-как себя обеспечивали. И не были в подчинении, даже те крохи — двадцать человек, которые согласились, и те в последний момент передумали. Пришлось уложить всех. А еще потом Елизарова со своими детьми совестью обзавелась и стала капризничать и говорить, что ничего делать больше не будет и пойдет в полицию с повинной. Судьба детей, видите ли, ее озаботила. Ничего не получилось, ничего! Какой из меня Мастер? Я просто ничтожество».

— Послушай, Франциск, — сказал Мастер, потушив сигарету и нарушив правило. — Что у тебя в больнице? Есть хоть какие-то подвижки?

— Да, Мастер, — отчеканил Священник, демонстрируя, что он правила нарушать не собирается. — Я думаю, я смогу собрать группу.

— То есть ты хочешь сказать, что таких людей, как Роберт Смирнов, там много? Действительно? Они достаточно вменяемы, чтобы совершить сделку по отчуждению собственности, но настолько увлечены своими потребностями, что не могут это контролировать?

— Да, Мастер.

Они вернулись в дом.

— И сколько там человек сможет набраться? — поинтересовался Мастер.

— Думаю, я вполне могу собрать группу из пятнадцати человек.

— Ты ведь знаешь, что мне нужно много людей? Сотню, не меньше!

— Знаю, но это только начало.

— Ты посчитал, сколько денег требуется, чтобы сделать их мечты реальностью? Чтобы они действительно смогли поверить в секту, нужно, чтобы мы могли им продемонстрировать такую возможность. Для этого надо вложиться, и крупно. Сколько стоит показная реализация их потребностей?

— Да немного. Миллиона рублей хватит.

— Миллион? Пятнадцать человек?

«Он абсолютно тупой, — подумал Мастер. — И куда глядели мои глаза?»

Плюс общины по интересам состоял в том, что стартовый капитал был совсем маленький. Нужно было только вселить в голову сильного человека, что осуществить мечту — возможно. В проекте в деревне Шипаево таким человеком оказалась Кристина Слайэрс. Ей достаточно было лишь вселить в голову, что ее мечта может осуществиться. Дальше она все сделала сама: нашла спонсоров, людей, все выстроила. И люди потекли, и деньги приносить стали. Сначала мало, но потом уже неплохо. Жаль, что там все пришлось уничтожить. Оставлять — слишком рискованно, все вышло из-под контроля.

А вот этот проект, подбор членов, который был поручен Священнику, требовал совсем других вложений. Нужно было создать такое общество, в котором каждый смог бы реализовать свои преступные потребности. И когда люди на тест-драйве увидят, что есть такое место, они все продадут, чтобы туда попасть. Но чтобы это им показать, нужно хорошенько вложиться. Ведь вся эта чернуха под уголовным запретом, такие люди для достижения своих целей в группы не объединяются.

— Вот смотри, Франциск, на свои ошибки. Ты убедил меня, что мясник и художник станут самыми преданными нам, если мы позволим им порезвиться с телами. Верно? И мы им позволили, мы соорудили секционную, куда выгрузили трупы всех убитых нами людей, и ушли, чтобы наблюдать удаленно. Оставив этих двоих психов наедине с телами. Они потрошили там полночи. И что в итоге? Они получили свою долю удовольствия и испарились. Одного задержали, другой покончил жизнь самоубийством, и ни один не успел подарить нам свои квартиры и деньги. Но ты пошел дальше и налажал в устранении следов. Я велел тебе нанять людей, которые спрячут тела. Что сделал ты? Ты решил сэкономить и вместо наших обычных исполнителей нанял какого-то придурка, который просто закопал тела, хотя я велел растворить тела в кислоте. Больше того, этот идиот тебя нашел и приперся к тебе с исповедью. Где еще ждать от тебя такие косяки? Где еще мне за тобой прибрать?

— Мастер, не лукавь. Я решаю очень много задач. Тебе напомнить, как ты мне велел избавиться от Лизы и ее детей? А потом испугался, что ее хватятся, и велел отогнать ее автомобиль в лес и бросить рядом с захоронением, чтобы спутать следы? Чего же ты сам не поехал? Все было просто — найти схоронку, оставить машину там, стереть отпечатки. Но ты лишь командуешь, руками ты ничего никогда не делал. А я старался изо всех сил. Я сделал все, что мог. На мне слишком много ответственности в последнее время. И я просто человек, который делает дело. Да, не безупречно, да, не идеально. Но делаю.

— Я финансировал сотни группировок под прикрытием иеговистов, баптистов и прочих религиозников, которые не имели ничего общего с религией. Я выкупал людей с имуществом у тех сект, где был избыток, забирал к себе и дожимал остатки. И делал все это один, еще до тебя. И параллельно занимался своей основной работой, где также преуспел. Я управляю огромным фондом, под эгидой которого отмываются миллионы долларов. А ты даже бумажку в руках не держал! Получаешь свои конверты и думаешь, что мы просто делим деньги, которые принесли люди в общину… Если бы я хотел делать грязную работу, будь уверен, она была бы выполнена так же идеально, как и управление деньгами. Может быть, дело все же в том, что ты ни на что не годен?

— А может быть, мы зря поверили в идею объединения не по принципу религии? — задал встречный вопрос Священник.

— Давай я попробую тебе еще раз объяснить, — устало сказал Мастер. — В нашу эпоху людей нужно объединять по другому принципу — дауншифтинг, здоровое питание, еще какая-то херня в этом духе. А также запретные плоды. Вот в чем будущее сект, конечно, если правильно все построить.

— Запретные плоды — мой проект, — напомнил Священник. — Это я придумал, что на психах и реализации их потребностей можно делать деньги. Ты веришь только в этот свой дауншифтинг. Заметь, в моем проекте от тебя ничего не требовалось, только найти место, куда я привезу эту группу, и обеспечить им жизнь. Все остальное я брал на себя. У меня теперь надежные исполнители, такого косяка, какой случился с телами на Рублевке, больше не будет. Я теперь работаю с дорогостоящими, но очень надежными людьми. Просто тогда у меня не было никого на примете. Мой новый проект принесет нам много денег, я в него верю. И ты обещал мне, что возьмешь его под финансовое управление. Это значит, что моя задача завершится, как только я соберу людей.

— Что я тебе говорил? Ты вечно слышишь то, что хочешь. Ты читал Предание? Нет? Так вот, я скажу тебе, Предание — это документ, который в бизнесе называется «бизнес-планом», в нем расписано, что и как делать, чтобы заработать деньги. Восхождение — это ступень, на которую ты встаешь, когда зарабатываешь определенную сумму. Твой проект с точки зрения бизнеса не окупится, если в нем будет меньше сотни человек. А сотню ты не обслужишь никогда! У тебя просто не хватит ни времени, ни ресурсов. Они разбегутся.

— Мы их удержим видеозаписями, шантажом. То, что они будут делать в этой стране с запретными плодами, нормальные люди называют преступлением.

— Они психи, им плевать. Я не буду финансировать это, — сказал Мастер. — Закроем этот вопрос.

Они немного помолчали. В доме было тепло, камин был разожжен, поленья в нем сухо потрескивали, языки пламени лизали кирпичную кладку и прутья железной загороди. Мастеру хотелось выпить, но он не мог себе этого позволить. Ситуация, которую они, казалось, отрегулировали, снова выходила из-под контроля. И теперь стало понятно, что проблема в регуляторе.

— Я не вижу проблемы в том, чтобы убрать этого интересующегося человека. Что в этом сложного? — нарушил тишину Священник.

— Слушай, ты священник или кто? Ты так говоришь про убийство, как будто это совсем ничего не стоит. Это ведь человеческая жизнь!

— Это говоришь мне ты? Сколько у тебя за душой убитых? Сколько смертных приговоров ты подписал? А сколько погубленных, влекущих жалкое существование бомжами из-за того, что ты забрал их деньги?

— Ты совсем обнаглел, Франциск. Вконец. Ты сравниваешь несравнимые вещи. Есть люди, а есть дураки, просто мусор, которые к категории людей не относятся и не относились никогда. Ты понимаешь разницу?

Преподобный Франциск снял свой воротничок и положил его возле массивных наручных часов, которые всегда носил с собой и которые снял незадолго до этого. На свои гонорары он покупал предметы роскоши, среди которых, например, коллекция часов, самые бюджетные из которых стоят двести тысяч рублей. Прятать их приходилось постоянно и ото всех, и поэтому не замечать кусок массивного металла на запястье не получалось, привычки не было. Но не только роскошные вещи привлекали его, нет, это вторая ступень. Первой была недвижимость. Но это было давно, когда они работали втроем: Священник, Мастер и Славик. Квартира у него уже была, дом за городом — тоже. Их с Мастером бизнес приносил стабильный доход, большой. Но Мастеру требовалось куда больше, он хотел по-настоящему огромных денег и проекты с замахом. Славик этого не хотел, и ему удалось безболезненно выйти, уехать в Европу и обирать людей там по старой доброй сектантской схеме. Священнику же хотелось в скором времени уйти на покой, наслаждаться своими деньгами и имуществом. Но, видимо, придется еще попотеть с разгребанием мусора в проваленных проектах и выстроить еще как минимум один, чтобы окупить затраты.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил он у Мастера. — Что нам сейчас делать?

— Нужно урегулировать этот вопрос так, чтобы не было лишних трупов.

— Мастер, этот человек — знает или может скоро узнать. Он не лишний труп, он тот самый труп, который должен появиться. От него нужно избавиться… Может, все свернуть? Уехать, испариться? Переждать? Мы сможем снова создавать секты, собирать людей. Сейчас это сложнее, но и мы ведь не тупые!

— Франциск, не «мы», а я не тупой. Ты такой же тупой, каким был десять лет назад, когда я тебя выцарапал из рук церковного суда за растление малолетних. Ты тогда ничего не понимал, не понимаешь и сейчас.

Священник скрипнул зубами. Мастер иногда ведет себя так, словно Священник у него прислуга, и позволяет себе оскорбления. Но сейчас кто-то должен быть взрослым, чтобы разобраться во всем и наладить дело. Поэтому он собрал в себе все остатки крепости и сказал, проигнорировав оскорбление:

— Люди верят в Бога и всегда верить будут. В религию вложено слишком много времени и средств, чтобы люди просто отвернулись от нее.

— Люди давно уже поняли, что, чтобы верить в Бога, необязательно продавать квартиру и отдавать деньги! Необязательно менять свою жизнь, можно просто верить, и все. А все остальное — это чепуха!

— Ты не прав. Вокруг столько несправедливости, вокруг столько насилия и жестокости, и люди объединяются и прячутся от этого всего. Они по-прежнему идеальные дойные коровы. И Славик, кстати, прекрасно на этом зарабатывает.

— Славик три года копил себе на квартиру в Лондоне, — сказал Мастер. — И жил впроголодь. Это, по-твоему, прекрасно?

Мастер подумал, что слишком устал от него. Если взвесить все за и против, то от Священника стало больше проблем, чем толку. Бизнес-модель Предания не только не устареет никогда, она станет еще более рабочей, вот только идея объединения людей должна быть переосмыслена. Верующих и глупых, но с имуществом или деньгами совсем не осталось. Идея объединения должна быть другой: религия и дауншифтинг не подходят. Но он что-нибудь придумает, и идеи есть. Вот только места для Священника больше нет.

Он посмотрел на своего верного карманного священника, вспомнил все годы, которые они работали вместе. Может быть, Франциск и не относился к категории тех людей, чьи жизни ничего не стоят, но…

— Франциск, смотри, что у меня для тебя есть.

Тон Мастера неожиданно изменился. Он снова стал таким, каким Франциск его знал. Спокойным, рассудительным. Преподобный Франциск, словно ребенок, у которого отняли детство, с надеждой посмотрел на Мастера. На него тоже свалился груз понимания, что он натворил и к каким последствиям это может привести. Изменившийся тон Мастера он воспринял как прощение и готовность снова работать вместе, единой командой, не оскорблять друг друга и не обвинять, а все вместе преодолеть… От этого у него внутри разлилось тепло. Ни имея никакой задней мысли, он с надеждой следил за руками Мастера, пытаясь угадать, что же такое может достать Мастер из тумбочки, что хоть как-то сможет его успокоить и решить все вопросы.

Мастер из тумбочки достал пистолет, направил Священнику прямо в лоб и сказал:

— Смотри, из дула сейчас вылетит Бог.

И выстрелил.

На завтрак были круассаны с клубничным джемом, гречневая молочная каша и кофе. Мы завтракали на веранде. Вернее, завтракал я, Лидия Алексеевна сказала, что встает намного позже семи утра и поэтому пока есть не хочет. Но я думаю, что она просто стеснялась есть при мне.

— Я думала о том, что вы вчера мне рассказали про ту общину, — сказала Лидия Алексеевна. — И поскольку вы все равно едите, то я выскажусь.

— Да, пожалуйста.

— Я думаю, вы правы. Если эта женщина, которая была главой общины, ничего не знала про клан, созданный внутри, то преподобный должен был знать. Люди не могут держать в себе ничего, что лично их не касается. Так всегда было. В любом клане есть руководящее звено, а есть те, кто подчиняется. И не всегда они живут в мире. И о любых более-менее значимых несправедливостях обязательно расскажут преподобному, потому что эти события толкают людей в грех. В злость. В гнев. В гордыню. А это уже епархия священнослужителей.

— Вы слышали об убийстве в церкви? — спросил я.

— Нет. О каком убийстве?

— В исповедальне сестра Татьяна обнаружила тело зарезанного мужчины. Он не был прихожанином церкви. Посторонний, его никто не знал. Но он из этих мест, из этой части Подмосковья.

— Преступника арестовали?

— Нет, — ответил я. — Неизвестно, кто убийца. Конечно, все обставлено так, как будто это священник.

— Преподобный Франциск человек не того характера, — ответила Лидия Алексеевна. — Он бы никогда не убил.

Спорить я не стал. У меня и самого не было уверенности, что преподобный был тем самым убийцей, который уложил в могилу столько людей. Не сходилось очень многое, начиная от мотива и заканчивая организацией. Зачем священнику убивать столько людей? Чтобы скрыть что-то? Но что может всплыть и стать таким ужасным для священника? Стоит ли эта тайна смерти двадцати трех человек? Ответа у меня не было.

Я поблагодарил Лидию Алексеевну за гостеприимство. Она попросила меня позвонить ей и сообщить, что удастся выяснить. Я пообещал сделать это, после чего сел в машину и уехал.

В церкви меня ждало разочарование. Сестра Татьяна и преподобный Франциск на службу в обычное время не пришли. И если отсутствие преподобного не вызывало ни у кого вопросов, поскольку служит он без присутствия в храме, то отсутствие сестры Татьяны восприняли как тревожный звонок.

— Она никогда не пропускала службу, — говорили монахини возбужденно, сгруппировавшись у входа в храм. — А если болела, то всегда и всем звонила, чтобы ее не теряли. Что-то случилось! Видит Господь, что-то случилось!

Служители церкви подняли тревогу и отправились к Татьяне домой в сопровождении полиции. Дверь была открыта. В единственной комнате в квартире на постели лежали двое — сестра Татьяна и преподобный Франциск, который был слишком полным, по моему мнению, для священника, живущего в смирении и ограничениях. Большое белое рыхлое тело, нагота не прикрыта, густая поросль скрывала все, что нельзя показывать детям. Дыра во лбу у каждого. Их вещи были разбросаны по полу, словно они торопились раздеться и лечь в постель. Полиция выгнала всех из квартиры, переписав имена и паспортные данные.

Я вышел из подъезда и сел на лавочку.

Что сказала мне сестра Татьяна? Из-за чего ее убили? И как убийца мог узнать, что она мне сказала?

Судя по всему, между сестрой Татьяной и преподобным была интимная связь. И застрелили их в постели, в объятиях друг друга. Злая ирония или наказание? И связано ли как-то это двойное убийство с трупами в «слоеных» могилах? Если да, то сколько же на счету убийцы уже смертей помимо тех несчастных из леса?

И не стану ли я следующим?

Монахини вышли так же, единой группой. Но самая молодая из них, с выражением страшной муки на лице стремительно отошла от своих сестер, ее вырвало прямо на газон, в умирающую траву в крупинках снега. Я достал платок из кармана брюк и подошел к девушке.

— Возьмите.

— Спасибо.

Она вытерлась и часто задышала, выпуская облачка пара. Ее сестры как будто не замечали, что кому-то плохо и требуется помощь. Они, взявшись под руки, двинулись в сторону храма, яростно перешептываясь.

— Меня зовут Виктор Черемушкин, — сказал я.

— Я сестра Мария, — ответила монахиня. — Это все ужасно.

— Вы хорошо знали преподобного и сестру Татьяну?

— Сестра Татьяна взяла меня из приюта, поэтому да, с ней мы знакомы очень близко. А преподобного Франциска я видела несколько раз, мы практически не общались.

— Вы знали, что они вместе?

— Они не вместе, — ответила сестра Мария. — Это какой-то ужас, и я не понимаю, что происходит.

— Но их убили в постели. Обоих, обнаженных.

Сестра Мария кивнула, потом еще раз и заплакала. Мне стало ее жаль, но я не знал, можно ли обычному парню обнимать монахиню. Не возникнет ли у нее из-за этого проблем? Но она плакала так горько, что я плюнул на условности и обнял девушку. Она тут же прижалась ко мне и заплакала еще горше.

— Вам нужно выпить горячего чаю, — сказал я. — Или кофе. Что вы любите? Можно я вас угощу?

— Нет, что вы, это неудобно.

— Ну почему неудобно? Я видел, как в американских фильмах и сериалах священники и монахини приходят к прихожанам домой, просто в гости, общаются и пьют чай. Или кофе. В чем проблема?

— Уговорили, пойдемте. Здесь неподалеку есть кафе.

Мы зашли за дом, где начиналось шоссе. Вдоль стояли магазины, кафе, рестораны и бары. Жизнь текла своим чередом, люди ехали по своим субботним делам, закипали в пробках, «дворники» на лобовых стеклах размазывали хлопья снега, двигатели перерабатывали бензин, ступени метрополитена переносили с поверхности под землю толпы торопящихся людей, и никому не было дела до двух остывающих трупов — монахини и священника — неподалеку. Собственно, как и в любой другой миг нашей жизни — ведь никто не знает, что творится за стенами домов, мимо которого мы каждый день ходим. Может быть, в этот самый момент там кого-то убивают, насилуют или причиняют страшную боль. И мы можем помочь или даже спасти человека, если всего лишь прислушаемся, обязательно услышим или крик боли, или призыв о помощи… Но кто это делает? Никто. Никого не трогает чужая боль. Остановиться, прислушаться и позвать на помощь полицию означает перевернуть свою жизнь в этот момент, нарушить ее распорядок и утратить мгновения, которые можно провести дома, с семьей или в одиночестве — уж как был выбран путь. Причем нарушить самостоятельно, что практически недопустимо — ведь жизни этой так мало, и меняют ее внешние факторы постоянно, и никто не хочет тратить драгоценные минуты уединения и спокойствия на чужое горе. Для этого даже девиз-оправдание придумали: «Всем не поможешь, всех не спасешь». Им очень удобно прикрыть любые акты гражданской невнимательности, будь то одиноко гуляющий ребенок на улице, спящий человек под лавкой или крик соседки.

Сестра Мария скромно заказала какао и долго грела озябшие руки о чашку, вдыхая аромат напитка. Я тоже чувствовал слизкую муть в желудке, и мне захотелось сахарной бомбы, поэтому я заказал огромную чашку капучино со взбитыми сливками и карамельным сиропом.

— Это слишком много для меня, — сказала сестра Татьяна.

— Необязательно допивать, — успокоил я ее. — Пейте сколько хотите.

— А? Нет, я не про какао. Этого добра я могу выпить сколько угодно. Я про церковь. Завтра День памяти Пресвятой Девы Марии Розарии, а у нас вместо венка в храме — кровь. Это ужасно, это страшно. Я так больше не могу.

— А, вы про это… Ну да, понимаю вас. Это ужасно.

— Нет, вы не понимаете, — сказала сестра Мария. — Я от этого убегала. Я видела за свое детство очень много смертей, и я была настолько напугана, что хотела покончить с жизнью. Но сестра Татьяна подсказала мне путь, избавленный от всех этих смертей и боли. И я пошла в церковь. И действительно, все было так, как она говорила. Тихое и спокойное служение Господу. И не было ничего, что бы поколебало мое спокойствие, я даже забыла о той ужасной жизни, какая у меня была. Но сначала тот человек в исповедальне, а потом сестра Татьяна и преподобный… Нет, я так не могу!

— Сестра, понимаете, в этом нет вины Бога или церкви, — сказал я. — Я не пытаюсь сейчас защитить церковь, или призвать вас к чему-то, нет. Здесь произошло что-то ужасное, и в этом как-то замешан преподобный Франциск. К сожалению, такое случается. И сестра Татьяна была права, в церкви это случается намного реже, чем в обычной жизни. Я уверен, если мы с вами сейчас пройдем пять домов и постучим в каждую квартиру, мы найдем ситуацию еще более ужасную и страшную.

— В том-то и дело, что от всего этого ужаса не спрятаться и не скрыться, — ответила она, — а значит, оно меня настигнет, где бы я ни была. Так к чему весь этот маскарад и ограничения? Нет, я так больше не могу. Ухожу из церкви, прямо сегодня.

— И куда вы пойдете? — опешил я.

— А это разве проблема?

— Я не знаю, проблема это для вас или нет. Но вам же как-то нужно будет себя обеспечивать…

— Я закончила бухгалтерские курсы, еще в интернате, — сказала сестра Мария. — И я неплохо знаю это дело: я очень много читаю на эту тему по вечерам. Мне всего двадцать два года, пойду учиться. Я сирота, у меня есть жилплощадь, есть льготы. Я уверена, что вечерние курсы осилю.

— Ну хорошо, если так.

Я хотел спросить у нее, а как же призвание? А как же Бог? А как же все то, о чем так громко говорится в Ватикане? Но не стал. Я видел решимость в ее умных глазах и понимал, что это совершенно не мое дело, куда пойдет работать эта молодая женщина, решившая снять с себя одеяние монахини. Ее отношения с Богом не мое дело, это очень личное и глубокое.

— А как же призвание? — все-таки вырвалось у меня.

— Не все могут служить, — ответила сестра Мария. — Видимо, я не могу. Это не значит, что я больше не верю. Это значит, что я не готова посвятить жизнь служению. Бог на меня за это не обидится. Я считаю, что правильнее уйти и освободить место для той, которая действительно этого хочет, чем служить кое-как, постоянно взращивая в себе мысли уйти. В служении неистинные намерения недопустимы, там нет места притворству и насилию. Это сугубо добровольное дело и, видимо, не мое.

— Но у вас, наверное, нет подруг? Нет людей, которые помогут вам? Вам в первое время потребуются деньги, связи, знакомства…

— У меня были подруги, и связь с ними не утратилась. Но я, конечно, к ним не обращусь. Они мой выбор не поддерживали и были, кстати, правы. Они мне говорили, что это не мое. Но мне было лучше знать. Да даже если бы и поддержали, я привыкла все сама. Мне так спокойнее.

— Я кое-что знаю о том, как начинать жизнь заново, — сказал я. — Я дам вам свою визитку, и, если вам потребуется помощь, не стесняйтесь мне позвонить.

— Спасибо! А можно у вас пожить пару лет?

Я улыбнулся.

— Отличная шутка, сестра. Конечно, можно.

— Зовите меня просто Машей, сестра сейчас пойдет в храм и сдаст одеяние. До чего же вкусное это какао!

Маша и впрямь отправилась в церковь сдавать одежду, забирать свои документы и превращаться в мирянку. Я предложил ей подвезти ее до дома, но в этом не было нужды, она жила неподалеку, и пешком добраться было быстрее, чем на машине. Она обещала позвонить, если что произойдет, и завести себе аккаунт в социальной сети, с которого обязательно мне написать. На том мы попрощались, я сел в машину и понял, что не знаю, что делать дальше.

Священник мертв, сестра Татьяна — тоже. Мои ниточки оборвали два выстрела, и я понятия не имею, как быть. Что обычно делают в таких случаях в детективах? Если бы я их еще читал…

В голове никак не выстраивалась целостная картина. Я не понимал, почему события происходили именно в такой последовательности, логика от меня ускользала. Но какая-то логика точно была, да вот какая только?..

В общине образовался клан, в который входили неизвестные члены. Что-то произошло, и в результате убито двадцать с лишком человек, трупы разделали и свалили в общую могилу. Во всем обвинили главу общины — Кристину Слайэрс. Помимо Кристины в общине был еще констебль Николай, которого убил разъяренный муж одной из жертв, точно состоявшей в клане ацтеков-каннибалов, и есть священник, «вторая власть». Есть еще псих Роберт Смирнов, сожравший часть тел и написавший останками картины, и почему-то и следователь, и Рождественский уверены, что он не сможет вывести на убийцу, потому что… Почему?..

А еще есть священник и сестра Татьяна, которые убиты на следующий день после моего визита в церковь. Кто донес убийце? О моем желании найти преподобного Франциска знали только сестра Татьяна, Лидия Алексеевна и… моя жена. Которая, кстати, так и не прислала мне телефон преподобного. Почему?..

Есть еще один человек, который совершенно упущен из виду, — тот самый адвокат, Благовест, который, по словам Дениса Елизарова, приходил к нему разделить имущество супругов, а потом еще и подстрекал его на убийство и указал на Николая, констебля, как на виновника смерти Лизы и детей.

Не так уж и мало у меня ниточек оказалось в руках. Я думал, что она у меня одна — священник, зато такая толстая, что, зацепившись за нее, я смогу размотать клубок и вытащить Кристину из лап карателей. Но нет, двойной выстрел расщепил эту ниточку на три, и теперь я должен дернуть за каждую.

Никакое это не совпадение, что Роберт Смирнов и Жанна лежат в одной больнице, на Преображенке, где, кстати, работал священник Франциск. Слишком часто священник стал появляться в этой истории и явно не просто так был застрелен вместе с сестрой Татьяной. Вот только монахиня каким боком связана с этим делом? Неужто и вправду грешила с преподобным?..

До Преображенки я добрался за полчаса, дороги были пустыми. От выпитого капучино со всем сахаром мира у меня на языке была вонючая клякса, которую я никак не мог смыть. Я выдул литровую бутылку минералки, но без толку, противная горечь, видимо, поселилась навсегда. Зато теперь мне срочно нужно было в уборную.

Я посетил больничный туалет и, ощущая, как прекрасна жизнь, подошел в регистратуру, показал паспорт и попросил впустить меня в палату к Жанне Буниной.

Медсестра тщательно переписала все мои данные и сказала:

— Сожалею, но это невозможно. Жанну Бунину перевели в другую больницу. Поскольку вы не родственник, я не могу сказать вам подробности, рекомендую связаться с ее родителями.

— Я ее бывший муж, — сказал я и показал запись в паспорте.

— Сожалею, но по закону я не могу сообщать вам о состоянии здоровья пациентки, если в ее карте нет отметки о том, что она доверяет вам сообщение таких сведений.

Я набрал номер телефона мамы Жанны.

— Жанна снова в коме, — ответила она, — все плохо. Не приезжай, никто не хочет тебя здесь видеть, твоя помощь не нужна и присутствие тем более. Забудь этот номер и не звони никогда. Для тебя она умерла.

И повесила трубку.

И снова тот же вопрос: а чего я ожидал? Никто никогда меня не поймет и не обязан этого делать. Я действительно бросил свою жену в беде, а обещал быть с ней и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии. И не был нигде. Мне хотелось что-нибудь сделать, хотелось увидеть Жанну. Ведь прошло совсем немного времени, и сердце у меня щемило от боли и жалости. Но любая моя попытка проявить свое присутствие будет расценена как нападение. Я мог остаться в семье, мог поддерживать ее, но я развелся и ушел. Я свой выбор сделал, и родители Жанны никогда не допустят, чтобы я пошел на попятную, пусть даже Жанна меня поняла и хочет меня видеть. Для них я моральный урод, который делает так, как ему удобно. Захотел — развелся, захотел — пришел. По их мнению, это подло, низко и не заслуживает понимания. Любая моя борьба обречена на провал, поскольку если бы я действительно хотел бороться с болезнью за Жанну, я бы не ушел. И правильно говорит бывшая монахиня Мария: служение — дело сугубо добровольное, и притворству там места нет. Я не стал притворяться, что хочу и могу это делать, нет, я честно признался и себе, и всем вокруг, подав на развод, — бороться я не хочу и не могу. Но это не значит, что мне все равно. Совершенно не значит! Но не нужно говорить вслух то, что и так понятно: бороться с родителями Жанны я не стану, и не потому что не могу, а потому что не хочу. Они полностью правы — если бы хотел быть рядом, не развелся бы. А сейчас мои попытки увидеться выглядят и вправду нагло.

Я почувствовал отвращение к самому себе. Даже у себя в голове я лгу, оправдываю то, что оправдывать не должен никто и никогда. Почему я не могу даже самому себе признаться в том, что Жанна была мной любима и нужна была мне только здоровая? Почему я не могу себе признаться в столь низкой правде? Недостойный поступок, отвратительно мерзкое мышление, но это правда. Так почему же я даже себе не могу в этом признаться, чтобы не чувствовать себя так дерьмово? Почему первой мыслью было выстроить сложную цепочку и обвинить в непонимании всех и вся, попутно добавляя, что я их понимаю и ни в чем не виню? Почему мне так важно оправдать у себя внутри то, что любовь прошла не сама по себе, а по вине болезни, за появление которой никто не отвечает? Почему мы так живем? Почему это ненормально?

Ответа я не знал, и лучше мне не стало.

Но теперь понятно, почему Жанна не отправила мне телефон священника, видимо, ей стало хуже. И я ничего не могу с этим сделать. Даже если бы хотел.

Ощущая себя полнейшей скотиной, я подошел к регистратуре снова и попросил разрешения навестить Роберта Смирнова, и снова получил отказ. Я не являлся родственником Роберта, не являлся даже его адвокатом.

Из всех ниточек, что у меня были, остался только юрист Благовест, на поиски которого я и отправился, таща за собой багаж вины, которой не признавал.

Гугл помог найти юридическую фирму, в которой трудился Благовест. Судя по всему, фирма была совсем маленькая, потому что на сайте был указан сотовый телефон секретаря, которая ответила на мой звонок практически мгновенно. Клиенты нужны и ценны, — означал этот ответ.

Я объяснил девушке, что мне нужен конкретный юрист, которого мне рекомендовали, и иметь дело я хочу именно с ним. Девушка пыталась выяснить, какое у меня дело, и я, не думая долго, объяснил, что у меня тяжелый развод, раздел огромного количества имущества, но в их фирме я доверю свое дело только Благовесту, а если он не может, то обращусь к другим юристам.

Угроза возымела действие, и через десять минут мне позвонил гнусавый мужик, заискивающим голосом объяснив, что не принимает клиентов по субботам, но если я пришел действительно от важного человека, то он со мной, конечно же, встретится.

Гнусавый ускользал из рук, и мне нужно было срочно что-то предпринять.

— Я не думаю, что ваш клиент и мой хороший друг будет счастлив, если я везде буду орать его имя, — ответил я недовольно. — Вы были рекомендованы мне как опытный адвокат по семейным делам, а судя по нашему разговору, вы малость страдаете паранойей.

— Простите, что вам так показалось, — прогнусавил он в ответ. — Я согласен с вами увидеться. Если вам удобно в центре…

— Мне удобно в вашем офисе, — прервал я его, помня, как общаются с нами клиенты Рождественского. — На Тверском бульваре, через час.

— Ну хорошо, через час в офисе. Можно ваше имя узнать?

Я хотел было представиться чужим именем, но решил, что это не имеет смысла. Откуда он мог знать обо мне? Поэтому я назвал свое.

Я не знаю, за каким чертом я позвонил Мечинскому и предупредил его, что если не позвоню в течение часа, то ему нужно будет вызвать полицию и прислать ее по сказанному мной адресу, но это спасло мне жизнь.

На встречу Благовест пришел без опозданий, встретил меня у подъезда обычного жилого дома, на первом этаже которого располагался крохотный офис их конторы. Кроме нас, в офисе никого не было. Под офис была переоборудована двухкомнатная квартира. Жалюзи везде опущены, пол скрипел под ногами. Ощущение разрухи и безысходности, даже офисные предметы на вплотную поставленных столах не создавали ощущение жизни, они были брошенные, ненужные, пыльные. Я уселся в скрипучее кресло посетителя и рассказал свою историю, в надежде усыпить бдительность гнусавого. Выглядел он, кстати, также гнусаво. Задрот задротом: зализанные сальные волосенки, мышино-водянистые глазки и обгрызенные ногти, пыльный костюм и туфли образца 90-х в грязи. По сравнению с лощеным Рождественским, этот юрист должен сам доплачивать, чтобы вести дела клиентов. Не знаю, отчего я так подумал, но я вряд ли бы доверил такому человеку свое дело, если он уж за собой проследить не может.

Я так увлекся рассказом, что сам не понял, как выдал все.

— Так, а чем я могу помочь вам? Насколько я понял, решение суда у вас уже на руках. И вы с ним согласны.

Вот, блин, я лох! Не надо было говорить, что решение суда есть. И вправду, зачем я тогда к нему обратился? Вот это прокол, Вить. Это фиаско, братан, полное фиаско.

— А помочь вы можете мне и себе, — сказал я. — Я не знаю, почему вы еще не в наручниках и почему вас не арестовали, но Денис Елизаров четко указал на вас как на человека, который осуществил подстрекательство к убийству констебля общины, которую вы обслуживаете.

Благовест захлопал глазами.

— Я не понимаю, о чем вы…

— Не лгите, — ответил я. — Кто ваш наниматель? Для кого вы выполняли все эти действия?

— Имена моих нанимателей порой скрыты и от меня самого, — ответил Благовест. — У компании несколько учредителей, и зачастую задания падают от них без указания имен.

— Вы лжете. Я сейчас переверну тут все вверх дном и найду, кто вас нанял. Вы понимаете, что девушку казнят? В понедельник будет вынесен смертный приговор, и до нового года ее казнят. Вы это понимаете?

— А чем я могу помочь? Как я помешаю?!

— Скажите, кто послал вас к Денису Елизарову. Кто велел ему сказать, что констебль Николай — глава общины? Кто ваш клиент?

— Я не знаю, говорю же вам!

— Я вам не верю. Вас должна допросить полиция, и я ее вызову.

— Вызывайте кого хотите! — воскликнул Благовест. — Пусть допрашивают! Я ни при чем! Я не знал ничего такого, о чем вы меня спрашиваете!

— Так это не вы пришли к Елизарову и сказали ему, что дело в отношении смерти его жены не сдвинется с мертвой точки? Что виновного не посадят? Не вы указали на констебля?

— Да зачем мне это было нужно?!

— Вам незачем, — согласился я. — А вот вашему клиенту очень даже нужно было. Потому что констебль любил Кристину и что-то знал, что могло обличить вашего клиента. И сейчас вы покрываете его. И вы за это ответите. Я костьми лягу…

— Благовест, выйди, — раздался голос.

Голос до того знакомый, что я вытянулся в струну. Я слышал его, я хорошо его знал, и я не мог ошибиться. И я был напуган до смерти. Я не ожидал. Я не представлял себе такого. В нос ударил запах знакомых духов. Я хотел обернуться, но не мог двинуться — к затылку был приставлен холодный кругляш дула.

Ну вот, блин, и все.

Пока, мама.

Страх опустился куда-то вниз. Благовест, не глядя на меня, вышел из кабинета. Хлопнула входная дверь, и все стихло.

Половицы скрипнули несколько раз. Чиркнула спичка, и по комнате разлился кофейный дым. Сергей Юрьевич обошел меня и сел на место Благовеста, положив пистолет перед собой.

Как всегда, в идеально сидящем костюме, благоухающий духами. Но без улыбки, выражение глаз странное, я его таким никогда не видел.

— Сергей Юрьевич…

— Витя, угомонись, — сказал он. — Не надо сейчас вот это все петь. Ты и так мне доставил много неудобств. Из-за тебя пришлось убрать констебля, потому что он приревновал и начал рыть, а еще священника и монашку, взорвать бункеры. Зачем ты туда полез? Что тебе не сиделось на работе?

— Я не могу допустить, чтобы Кристину казнили.

— Ой, да к черту ее!

— Нет, не к черту! Она ни в чем не виновата!

— Она виновата в том, что пыталась всем помочь. Ну что ей мешало самой жить в своем уединении? Нет, ей захотелось власти, захотелось создать общины. Гордыня, знаешь ли, страшное дело. И не хватило ей ума догадаться, что любая власть должна доить народ, и если она этого не делает, сделает кто-нибудь другой. Вот за это она и рассчитывается.

— Вы понимаете, сколько человек убили?

— Если бы это были люди, Вить… Это же тупые существа, рыбы. Без мозгов. Зачем таким жить?

— Я тоже рыба?

— Ты — нет. Ты умный и хороший человек. У тебя есть совесть. Иначе ты бы не поступил так с женой. Не бился бы за правду. Я давно понял, что рано или поздно ты выйдешь на меня. Благовест бы тебе ничего не сказал, и тут у тебя обрыв. Но ты бы рыл дальше, и мне пришлось бы зачищать за тобой следы. А мне некогда этим заниматься. Мне нужно поднимать из руин свой бизнес.

— Вы меня убьете, — сказал я, стараясь держать голос в узде, чтобы он не дрожал от страха. — Но я не рыба. У вас проблемы, да?

— Да, помоги мне решить их.

— Как?

— Давай работать вместе. У меня больше нет напарника. Священник, увы, выдохся. Он совершал ошибки, накосячил везде. Из-за него осталось так много следов. Раньше он делал все чисто, находил нормальных исполнителей. А в этот раз не смог и никогда уже не сможет.

— Вы предлагаете мне убивать людей вместе с вами?

Рождественский улыбнулся, и это было по-настоящему страшно. Циничная улыбка человека, для которого нет запретов. И нет наказания.

— Убивать необязательно. Нужно только все правильно организовать. Люди сами понесут деньги, а когда выдохнутся, мы не станем их убивать, это слишком хлопотно. Мы отдадим их другим людям, которые заставят их работать и будут доить до самой смерти. Пойми, крепостные не просто так были. Есть особая человеческая порода, которые вроде бы и люди, но ни мозгами, ни сознанием не пользуются. Они стоят ровно столько, сколько им досталось в наследство от родителей или сколько им платят из жалости. Это естественный отбор, так всегда было. И будет. Нет смысла с этим бороться. Но можно на этом заработать, возглавив их.

— Вы здоровы?

— Абсолютно. Нездоровый разве полез бы в самое пекло расследования?

— А зачем это здоровому убийце?

— Чтобы держать все под контролем, конечно же. Направлять следствие, помогать им понять, что все плохо, что истинный злодей в тени. Чтобы они опустили руки от безысходности и взяли хоть кого-нибудь и осудили его. У меня это получилось дважды, даже после того, как отмазался Смирнов.

— Но Кристина тоже не рыба, почему она должна умереть?

— Потому что у всего есть своя цена, Витя, и в этом вопросе Кристина — цена. Вот такая высокая.

— На что вы надеялись? Почему не убили меня в затылок, сразу как вошли? Вы же знаете, что я не соглашусь на ваше предложение.

Улыбка сошла с лица Сергея Юрьевича. Он посмотрел на меня пристально. Я знал этого человека, знал каждое выражение его лица, которое время от времени менялось от пластики. Но то, как он смотрел сейчас, то, как говорил, было мне абсолютно незнакомо. От того было страшно до ужаса.

— Я надеялся, что ты скажешь что-то, что заставит меня поверить. Ты мне нравишься, и я бы хотел, чтобы ты жил и работал со мной. Других вариантов, как понимаешь, нет. Или бы ты меня нашел сам, а я все это время убирал бы следы, которые оставил священник, или я бы убил тебя. Я решил дать тебе шанс.

— Тогда стреляйте, Сергей Юрьевич. Вы снова ошиблись и поставили не на ту лошадку. Я отказываюсь. И я звоню в полицию.

— Ты уверен?

— Так точно.

— Тогда прощай, Витя.

— Бог вам судья, Сергей Юрьевич.