Городской совет

Иоганн Лехнер — судебный секретарь

Карл Земер — первый бургомистр и хозяин трактира «У золотой звезды»

Маттиас Августин — член малого совета

Маттиас Хольцхофер — бургомистр

Йохан Пюхнер — бургомистр

Вильгельм Харденберг — содержатель Больницы святого духа

Якоб Шреефогль — гончар и свидетель допроса

Михаэль Бертхольд — пекарь и свидетель допроса

Георг Августин — управляющий извозчиками и свидетель допроса

Двенадцатого октября день словно был создан для казни. Всю неделю лил дождь, а в пятницу к празднику освящения церкви Господь все же смилостивился. Хоть осень и вступила в свои права, яркие солнечные лучи грели крыши домов, и над городом разносился шум. Повсюду раздавался смех, гремели барабаны, звенели колокольчики, а кое-где надрывалась и скрипка. Аромат хрустящих булочек и жареного мяса чуяли даже внизу, среди зловония Кожевенной улицы. Да, казнь обещала быть замечательной.

Якоб Куизль стоял в залитой светом комнате и пытался растолкать своего отца. Уже дважды за ними заходил стражник, и теперь от него не отделаешься. Палач Шонгау уронил голову на стол, и длинные непослушные волосы слиплись в луже настойки и пива. Он храпел и временами вздрагивал во сне.

Якоб склонился над ухом отца. От последнего несло спиртом и потом — холодным потом. От отца всегда так пахло перед казнью. Он вообще-то не был пьяницей, но когда оглашали приговор, сразу начинал беспробудно пить. Он почти не ел, кое-как ворочал языком и по ночам вскакивал с криком и в испарине. А последние два дня вообще не стоило попадаться ему на глаза. Жена, Катарина, знала об этом, поэтому постоянно забирала детей и уходила к свояченице. Оставался только Якоб. Он все-таки был старшим сыном и помощником отца.

— Надо ехать! Стражник ждет!

Сначала Якоб говорил шепотом, потом громче, а эти слова уже проревел. Наконец храпящий гигант пошевелился.

Иоганн Куизль поднял на сына налитые кровью глаза. Кожа его цветом напоминала дрожжевое тесто, а в черной спутанной бороде застряли остатки вчерашней похлебки. Он провел по лицу длинными крючковатыми пальцами и выпрямился во весь свой саженный рост. Какое-то время могучее тело раскачивалось, и казалось, что палач сейчас рухнет вперед. Но Иоганн Куизль выровнялся и расправил плечи.

Якоб протянул отцу запачканный фартук, кожаный плащ и перчатки. Гигант медленно оделся, убрал волосы со лба и, не произнося ни слова, направился к дальней стене комнаты. Там, между обеденной лавкой и красным углом с распятием и засушенными розами, висел меч правосудия. В длину он достигал двух аршин, был без острия и с короткой гардой. А клинок был такой острый, что мог в воздухе рассечь человеческий волос. Отец непрестанно точил его. На солнце меч блестел так, как будто его выковали только вчера. Но сколько ему лет, не знал никто. До Иоганна Куизля меч принадлежал его тестю, Йоргу Абрилю. А еще раньше — его отцу и деду. Однажды он достанется Якобу.

Возле двери ждал стражник, мелкий и тощий. Он то и дело оборачивался на городские стены. Они опаздывали, и господа, должно быть, уже потеряли всякое терпение.

— Готовь повозку, Якоб.

Голос отца звучал спокойно и низко. Будто это вовсе не он вопил и рыдал сегодняшней ночью.

Когда Иоганн Куизль протиснул огромное туловище в дверь, стражник невольно отступил в сторону и перекрестился. Палачам здесь были не особенно рады. Не зря его дом находился за городскими стенами на Кожевенной улице. Если он заказывал вино в трактире, то садился за свой отдельный стол. Прохожие на улице старались не встречаться с ним глазами — считалось, что это к несчастью, особенно в день казни. Даже перчатки, которые он сегодня надел, полагалось потом сжечь.

Палач уселся на скамейку возле дома и подставил лицо полуденному солнцу. Тот, кто увидел его вот так, ни за что не поверил бы, что еще час назад о сам с собой бредил в горячке. Иоганн Куизль слыл хорошим палачом — сильным, стремительным, без тени сомнения. Никто за пределами семьи не ведал, сколько спиртного он вливал в себя перед казнью. Сейчас Куизль-старший прикрыл глаза, словно прислушивался к какой-то отдаленной мелодии. Из города до сих пор доносился шум. Играла музыка, раздавался смех, где-то рядом распевал дрозд. Меч покоился у скамейки, как трость.

— Веревки не забудь! — крикнул палач сыну, не открывая глаз.

В сарае, пристроенном к дому, Якоб запряг дряхлую лошадь. Накануне он несколько часов отчищал двухколесную телегу. Но, как теперь понял, бесполезно — грязь и кровь въелись глубоко в дерево. Якоб прикрыл соломой самые скверные места, и теперь телега была готова к большому событию.

В свои двенадцать лет сын палача увидел уже несколько казней в непосредственной близости: два раза вешали, а однажды утопили воровку, трижды пойманную. Ему было шесть лет, когда впервые на его глазах повесили уличного грабителя. Якоб хорошо помнил, как тот четверть часа плясал в петле; толпа ликовала. В тот вечер отец принес домой особенно большой кусок баранины. После казней дела у семьи Куизлей всегда налаживались.

Якоб достал несколько веревок из сундука у стены сарая и положил в мешок, в котором уже лежали цепи, ржавые клещи и льняные тряпки, чтобы вытирать кровь. Все это мальчишка бросил в телегу и вывел запряженную клячу из сарая. Отец забрался в повозку и уселся на дне, скрестив ноги. Меч теперь покоился на его необъятных ляжках. Стражник торопливо зашагал вперед. Он рад был скорее оказаться подальше от палача.

— Трогай! — прокричал Иоганн Куизль.

Якоб взялся за вожжи, и повозка со скрипом тронулась.

Пока лошадь медленно тащила телегу к верхнему городу, Якоб беспрестанно оглядывался на отца. Сын всегда уважал семейное дело. Даже когда люди говорили, что занятие это позорно, Якоб не видел в нем ничего постыдного. Если уж кто и позорился, так это раскрашенные шлюхи и шуты. А у отца была хоть и тяжелая, но порядочная работа, которая требовала немалого умения. Якоб обучался у него нелегкому ремеслу убийства.

Если повезет и позволит курфюрст, то через несколько лет Якоб сдаст экзамен, чтобы самому стать палачом. Нужно будет отрубить голову — как полагается и без единой оплошности. Якоб еще ни разу не видел, как рубят головы. Тем более важно было ничего не пропустить сегодня.

Повозка между тем въехала по узкой и крутой улице в город и добралась до рыночной площади. Пространство перед домами сплошь заставили лотками и палатками. Покрытые грязью торговки продавали каленые орехи и ароматные хлебцы. Один угол заняла группа артистов, они жонглировали шарами и пели песенки, высмеивая детоубийцу. Хоть следующая ярмарка и ожидалась только в конце октября, о предстоящей казни судачили во всех ближайших деревнях. Люди болтали, ели и покупали лакомства, чтобы потом, словно гвоздем представления, насладиться кровавым зрелищем.

Якоб с высоты сиденья рассматривал людей, которые уставились на повозку, кто со смехом, а кто с изумлением. Таких было немного, большинство жителей уже спешили к лобному месту за городскими стенами. Казнь ожидалась сразу после обедни, то есть в запасе оставалось не более получаса.

Когда повозка с палачом выкатилась на мощеную площадь, музыка смолкла. Кто-то прокричал:

— Эй, палач! Заточил свой меч? Может, женишься на ней?

Народ развлекался. В Шонгау бытовал один обычай: палач мог пощадить преступницу, если брал ее в жены. Однако у Иоганна Куизля уже имелась жена. И нельзя сказать, что Катарина Куизль была женщиной кроткой. Ее, дочь грозного палача Йорга Абриля, звали иногда Дочерью Крови или Женой Дьявола.

Повозка проехала по рыночной площади мимо амбара и направилась к городской стене, где возвышалась трехэтажная башня. Снаружи ее покрывала сажа, а окошки были узкими, как бойницы, да еще с решетками. Палач соскочил с повозки и вскинул меч на плечо. Затем отец и сын направились через каменную арку в прохладу тюрьмы. Узкие искрошенные ступеньки вели вниз, в темницу. Там, по правую и левую руку, располагались две массивные обитые железом двери, в них на уровне глаз были проделаны крохотные окошечки. В одном из них справа слышались чуть не детские рыдания и шепот священника. Якоб уловил обрывки латинских фраз.

Стражник отворил дверь, и в нос тут же ударила вонь. Несло по́том, мочой и фекалиями. Сын палача невольно задержал дыхание.

Женщина в камере прекратила всхлипывать и принялась жалобно выть. Детоубийца поняла, что пришел ее конец. Священник тоже начал причитать еще громче. Всё вместе, крики и молитвы, сливалось в единый дьявольский гомон.

— Господь ведет меня, и ни в чем я не буду нуждаться…

Остальные стражники принялись выволакивать скорченную женщину наружу.

Элизабет Клеменция была некогда красивой женщиной со светлыми волосами до плеч, смеющимися глазами и тонкими губами. С ее лица, казалось, никогда не сходила легкая усмешка. Якоб не раз видел ее среди других служанок, когда они полоскали белье у Леха. Теперь ее остригли, лицо стало бледным и осунулось. Она куталась в грязную власяницу, и через ткань и кожу отчетливо проступали кости. Преступницам полагалось три дня питаться рационом палача, и едой их обеспечивал трактирщик Земер. Но бедняжка была настолько худой, словно ни к чему не притрагивалась.

Элизабет Клеменция прислуживала у коневода, и красота ее полюбилась многим слугам. Они кружили возле нее, как мотыльки вокруг фонаря: дарили небольшие подарки, подстерегали у двери. Коневод ругался на чем свет стоит, но без толку. Кое-кто, говорили, и на сеновал с ней забирался.

Другая служанка нашла убитого ребенка за амбаром, в еще свежей могиле. Элизабет не начали даже толком пытать, как она во всем созналась. От кого был ребенок, она сказать не могла или не захотела. Но женщины в городе шептались и сплетничали. Красота Элизабет довела ее до петли. И некоторые безобразные мещанские жены могли теперь спать спокойно. Все снова встало на свои места.

Теперь Элизабет кричала в ужасе и яростно отбивалась, пока стража силилась выволочь ее из камеры. Они пытались заковать ее, но она неизменно вырывалась из их объятий, словно скользкая рыба.

Затем случилось нечто поразительное. Палач выступил вперед и положил обе руки ей на плечи. Едва ли не с нежностью гигант склонился над тощей девушкой и что-то прошептал на ухо. Один Якоб стоял достаточно близко, чтобы расслышать:

— Будет не больно, Лизель. Обещаю тебе, больно не будет.

Девушка перестала кричать. Она, хоть и дрожала еще всем телом, все же дала себя связать. Стражники подняли взгляды на палача, в равной мере полные изумления и страха. Для них все выглядело так, будто Иоганн Куизль прошептал ей на ухо заклинание.

Наконец они вышли наружу, где жители Шонгау с нетерпением ожидали бедную грешницу. Горожане болтали и перешептывались, некоторые крестились и читали короткие молитвы. Сверху с колокольни донесся звон. Пронзительный и высокий, он разносился ветром по всему городу. Насмешки смолкли, колокола звенели в полной тишине. Люди разглядывали Элизабет Клеменцию, жившую некогда среди них, словно пойманное дикое животное.

Иоганн Куизль подвел дрожащую девушку к повозке и снова что-то шепнул на ухо. Потом протянул ей небольшую бутылочку. Пока Элизабет соображала, он неожиданно обхватил и запрокинул ей голову, а затем влил жидкость в рот. Мало кто успел что-либо понять, настолько быстро все произошло. Глаза Элизабет остекленели. Она забралась в угол повозки и легла на дно. Дрожь прекратилась, дыхание выровнялось. Напиток Куизля в Шонгау знали хорошо. Милость, какую он оказывал не всякому осужденному. Десять лет назад убийца и расхититель церковных подношений почувствовал каждый удар, когда Куизль дробил ему кости. Колесованный, он кричал так долго, что палачу пришлось, в конце концов, перебить ему последним ударом гортань.

Вообще приговоренные к смерти шли к месту казни самостоятельно, либо их, завернутых в шкуры, тащили лошадьми. Но палач по опыту знал, что детоубийцы обычно не могли идти сами. Чтобы избежать истерики, в них вливали полных три литра вина, и питье делало свое дело. В основном девушки становились настолько вялыми, что их приходилось чуть ли не нести к плахе. Иоганн Куизль использовал для этого повозку. Она, помимо прочего, удерживала некоторых от лишних проклятий, которые осужденная унесла бы на тот свет.

На этот раз Иоганн сам правил лошадьми, а сын шел рядом. Толпа обступила их и глазела на повозку, так что продвигаться приходилось медленно. Францисканский священник между тем забрался к приговоренной и перебирал над ней четки.

Процессия неспешно объехала городской амбар и наконец остановилась у северной стены строения. Якоб увидел кузнеца из Куриного переулка, который ждал возле жаровни. Крепкие, мозолистые руки качали мехи, раздувая угли. Клещи в них раскалились до кроваво-красного сияния.

Стражники стащили Элизабет с повозки, словно чучело. Глаза девушки уставились в пустоту. Когда палач сжал клещами плечо бедняжке, она лишь тонко вскрикнула и снова погрузилась в собственный мир. Зашипело, поднялся дымок, и в ноздри Якобу ударил запах горелого мяса. Хоть отец и рассказывал ему, как все будет, он с трудом поборол тошноту.

Повозка останавливалась еще трижды — с каждой стороны амбара, — и ритуал повторялся. Щипцы по одному разу хватали Элизабет за левую руку, левую и правую груди. Однако благодаря напитку боль не переступала допустимых границ. Элизабет начала лишь напевать что-то детское и с улыбкой поглаживать себя по животу.

— Спи, дитятко, засыпай…

Они покинули Шонгау через Главные ворота и направились по Альтенштадтской дороге к месту казни, которое виднелось уже издалека. Травянистое, с проплешинами, поле расположилось между пашнями и подступающим лесом. Там собрались все горожане и жители прилегающих деревень. Для членов городского совета поставили скамейки и стулья. Народ разместился позади и коротал время слухами и сладостями. Посередине возвышался эшафот. В высоту он достигал двух метров, и наверх вела деревянная лесенка.

Когда повозка подъехала к площади, толпа расступилась. Любопытные пытались выловить взглядом детоубийцу, свернувшуюся на днище.

— Пусть она встанет. Выше! Подними! Покажи нам ее, палач!

Народ явно был озлоблен. Многие ждали с самого утра — и теперь не могли даже взглянуть на преступницу. Уже полетели первые камни и гнилые фрукты. Священник пригнулся в надежде сберечь свои коричневые одеяния, но несколько яблок все же угодили ему в спину. Стражники оттеснили толпу, превратившуюся в одно громадное существо, которое обволокло повозку и грозило проглотить целиком.

Иоганн Куизль спокойно подвел повозку к платформе. Там дожидались городские советники и бургграф Михаэль Хиршманн. Как местный представитель курфюрста, он самолично зачитал приговор две недели назад. Сейчас бургграф еще раз со скорбью заглянул девушке в глаза. Он знал ее с самого детства.

— Что же ты наделала, Лизель?

— Ничего. Ничегошеньки я не делала, — Элизабет Клеменция посмотрела на управляющего глазами уже убитой и снова погладила себя по животу.

— То ведомо одному лишь Господу, — пробормотал Хиршманн.

Он кивнул, и палач повел преступницу на эшафот по восьми ступенькам. Якоб следовал за ними. Элизабет дважды споткнулась, пока закончила последний в своей жизни подъем. Наверху уже ждали другой священник и городской глашатай. Якоб с высоты осмотрел луг. Он видел, как сотни людей с напряженными лицами разевали рты и пожирали их глазами. Советники заняли места. Над городом вновь прозвенел колокол. Все замерло в ожидании.

Палач легонько подтолкнул Элизабет, и та встала на колени. Затем он завязал ей глаза одной из взятых тряпиц. Мелкая дрожь сотрясала девушку, она шептала молитву.

— Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою. Благословенна Ты в женах…

Глашатай прокашлялся и повторно огласил приговор. Якобу голос казался далеким шепотом.

— …что следует тебе душу свою обратить к Господу и принять тихую и милостивую смерть…

Отец пихнул сына.

— Подержишь ее, — прошептал он насколько возможно тихо, чтобы не мешать речи.

— Чего?

— Подтянешь ее за голову вверх, чтобы я хорошо попал. Иначе она упадет.

Тело осужденной и в самом деле постепенно заваливалось вперед. Якоб занервничал. До сих пор все обходилось лишь тем, что он должен был только наблюдать за казнью. О помощи отец никогда еще не заговаривал. Однако раздумывать было поздно. Якоб схватил Элизабет Клеменцию за короткие волосы и потянул вверх. Она всхлипывала. Мальчик чувствовал, как вспотели ладони, и вытянул руки, чтобы дать пространство отцовскому мечу. Целое искусство — вот так, вложив силу обеих рук, единственным ударом попасть точно между двумя позвонками. Мгновение, порыв ветра — и все позади. Разумеется только, если сделать все правильно.

— …сохрани Господь твою душу.

Глашатай закончил говорить, достал тонкую черную палочку, поднял ее над Элизабет и сломал. Треск пронесся над всей площадью.

Бургграф кивнул Иоганну. Палач поднял меч и замахнулся.

В это мгновение Якоб почувствовал, что волосы приговоренной начали выскальзывать из его потных ладоней. Он тянул голову Элизабет вверх — и вдруг девушка, словно мешок зерна, завалилась вперед. Мальчик увидел, как обрушился клинок отца, но вместо шеи врезался в голову возле уха. Элизабет корчилась на полу эшафота и визжала, обезумев от боли. В виске зияла глубокая рана, и в луже крови Якоб разглядел половину уха.

Повязка съехала с лица изувеченной, и она расширенными от ужаса глазами смотрела вверх на палача, который стоял над ней с мечом. Толпа взвыла в один голос. Якоб ощутил, как подступила к горлу тошнота.

Отец оттолкнул его и снова замахнулся. Но Элизабет Клеменция, увидев несущийся на нее меч, откатилась в сторону. На этот раз клинок угодил в плечо и вошел глубоко в основание шеи. Кровь из раны брызнула фонтаном и залила палача, слугу и побледневшего священника.

Элизабет поползла к краю эшафота на четвереньках. Большинство горожан смотрели на представление с ужасом, хотя кого-то зрелище и развлекло. Некоторые начали бросать в палача камни. Народ не любил, если тот плошал с мечом.

Иоганн Куизль хотел поскорее покончить с этим. Он встал возле стонущей женщины и замахнулся в третий раз. Теперь он попал точно между третьим и четвертым позвонками. Но голова осталась на месте — она еще держалась на сухожилиях и мясе. Потребовался еще один удар, чтобы отделить ее от туловища.

Голова покатилась по доскам и остановилась прямо перед Якобом. У него потемнело в глазах, и желудок, наконец, не выдержал. Мальчишка упал на колени и исторг из себя разбавленное пиво и овсяную кашу — сегодняшний завтрак. Его рвало, пока не осталась лишь зеленая желчь. Он будто сквозь пелену слышал, как кричали люди, бушевали советники и тяжело дышал над ним отец.

Спи дитятко, засыпай…

Прежде чем погрузиться в благословенное забвение, Якоб Куизль успел решить для себя: никогда он не пойдет по стопам отца. Никогда не станет палачом.

И рухнул головой в лужу крови.

Магдалена Куизль сидела на скамейке перед маленьким покосившимся домом. Она зажимала между коленей тяжелую бронзовую ступку и размеренными движениями растирала в мелкий зеленый порошок тимьян, плаун и горлянку. Пряный аромат щекотал ноздри и напоминал о приближении лета. Солнце светило в загорелое лицо, так что приходилось щуриться. По лбу стекали капельки пота. То был первый по-настоящему теплый день.

За оградой в саду играли ее младшие брат и сестра, шестилетние близнецы Георг и Барбара. Они бегали через кусты бузины, на которых только начали распускаться почки. Длинные ветки, словно ладони, шлепали их по лицу, и они каждый раз визжали от восторга. Магдалена невольно улыбнулась. Она вспомнила, как всего несколько лет назад точно так же убегала от отца. Как сейчас она видела перед собой его крупную, массивную фигуру, как он, подняв ручищи и грозно рыча по-медвежьи, гонялся за ней. С отцом было замечательно играть. Магдалена никогда не понимала, почему люди в городе при встрече с ним переходили на другую сторону улицы или шептали молитвы. Только позже она поняла, что теми ручищами он мог не только играть. Это случилось на холме висельников — Якоб Куизль накинул на шею вору петлю и затянул.

Но несмотря на всё это, Магдалена гордилась семьей. Еще ее прадед Йорг Абриль и дед Иоганн Куизль были палачами. Отец Якоб перенял это ремесло от дедушки, и младший брат Георг тоже через несколько лет начнет обучаться у отца. Когда она была еще маленькой, мать рассказывала перед сном, что отец не всегда был палачом. Прежде он много лет провел на войне, пока судьба снова не забросила его в Шонгау. Когда Магдалена спросила, чем таким он занимался на войне и почему дальним походам в панцире и с саблей наперевес предпочел рубить людям головы, мать замолчала и приложила палец к губам дочери.

Магдалена растерла травы и высыпала зеленый порошок в глиняный горшочек, который плотно закупорила. Отвар из пахучей смеси помогал женщинам — известное средство прекратить нежелательную беременность. Тимьян и плаун росли в каждом втором саду, но только отец знал, где достать редкую горлянку. Даже повитухи из соседних деревень приходили к нему за снадобьем. Он называл его девичьим порошком и зарабатывал на продаже лишнюю монетку.

Магдалена откинула прядь волос, которая то и дело падала на лицо. Непослушные волосы и густые брови достались ей от отца. Сверкающие черным блеском глаза всегда казались немного прищуренными. В свои двадцать лет она была самой старшей из детей палача. Потом два ребенка родились мертвыми, а еще трое появились на свет такими слабенькими, что не прожили и года. И наконец родились близнецы. Отец ими так гордился, что Магдалена чувствовала иногда что-то вроде зависти. Георг, как единственный сын, станет обучаться отцовскому ремеслу, а Барбара, совсем еще девочка, до сих пор верила в мечты о мире на земле. Магдалена же приняла участь отпрыска палача, дочери крови, к которой и прикоснуться никто не смел, у которой шептались и посмеивались за спиной. Она вздохнула. Уже сейчас дальнейшая жизнь казалась ей предопределенной. Ее выдадут за палача из другого города, потому что так полагалось, и иначе быть не могло. При этом ей, конечно, нравились некоторые юноши в городе. Особенно один…

— Как закончишь с порошком, поди займись бельем. Оно само себя не выстирает.

Голос матери вырвал Магдалену из раздумий. Анна Мария Куизль предостерегающе взглянула на дочь. Руки матери были запачканы землей после работы в саду. Она вытерла пот со лба, прежде чем продолжить:

— Снова о парнях мечтаешь, уж я-то знаю. Выкинь их из головы. И без того болтают вокруг…

Она улыбнулась Магдалене, хотя та знала, что мать не шутила. Она была женщиной прямолинейной и говорила только по делу. Мечты дочери она никоим образом не одобряла. Еще она считала, что ни к чему было отцу приучать Магдалену к чтению. На девушку, уткнувшуюся в книгу, мужчины смотрят обычно искоса. А когда дочь палача строит глазки парням, тут уж и до позорной маски с позорным столбом недалеко. Уже не раз Анна Мария в мрачных тонах описывала мужу, как он наденет колодки на собственную дочь и поведет ее по городу.

— Хорошо, мама, — сказала Магдалена и поставила ступку на скамью. — Отнесу белье к реке.

Взяла корзину с грязными простынями и под задумчивым взглядом матери вышла через сад на дорогу, спускавшуюся к Леху.

Прямо за домом узкая тропинка вела вдоль красивых домов, палисадников и амбаров к берегу, к месту, где река образовывала маленькую неглубокую заводь. Магдалена взглянула, как кружились водовороты на середине реки. Сейчас, по весне, вода поднялась до самых берез и несла с собой ветки или целые деревья. Магдалене показалось, что в темном потоке проплыл кусок ткани или что-то похожее, но присмотревшись, она увидела только ветки и листья.

Девушка нагнулась, достала белье и принялась вычищать его на гальке. При этом она вспоминала праздник на Паульсмаркт, прошедший три недели назад, и праздничные танцы. А особенно танец с ним… Магдалена увидела его снова лишь в прошлое воскресенье на мессе. Когда она, опустив голову, заняла место в самом последнем ряду, он встал, чтобы получить благословение, при этом он подмигнул ей. Она не выдержала и захихикала, а другие девушки злобно на нее оглянулись.

Магдалена мурлыкала песенку и ритмично хлестала мокрыми простынями о гальку.

— Жук навозный в вышине, а мой папа на войне…

Она настолько была погружена в свои мысли, что поначалу приняла крики за плод собственного воображения. Через некоторое время она поняла, что высокие плачущие звуки доносились до нее откуда-то сверху по реке.

Дровосек из Шонгау с высоты крутого обрыва первым увидел мальчика. Ребенок вцепился в ствол дерева; беднягу швыряло в бурунах, будто невесомый листочек. Сперва лесоруб не признал человека в комочке среди пенящихся волн под обрывом. Но когда тот начал барахтаться и дико метаться, дровосек закричал плотогонам, которые с рассветом отправились в свой первый рейс до Аугсбурга. Лишь у Кинзау, в четырех милях севернее Шонгау, берег становился пологим и Лех успокаивался достаточно, чтобы мужчины осмелились подобраться поближе к мальчишке. Они пытались выловить его длинными шестами, но он постоянно соскальзывал, как рыба. Один раз он полностью ушел под воду вместе с бревном и удивительно долго не появлялся на поверхности, а потом всплыл, будто пробка, совсем в другом месте.

Мальчик снова собрался с силами, приподнялся на скользком бревне и вытянул голову, чтобы глотнуть воздуха. Он протянул правую руку к шесту, но вытянутые пальцы схватили лишь пустоту. Бревно с глухим стуком налетело на другие бревна, которые сгрудились у пристани. Из-за толчка мальчик потерял опору, руки соскользнули, и он скрылся среди десятка огромных стволов.

Плотогоны тем временем подплыли к небольшому мостику у Кинзау. Спешно привязав плоты, они осторожно ступили на шаткую поверхность, которую бревна образовали возле берега. Не потерять равновесие на скользких стволах даже для матерых плотогонов было задачей не из легких. Проще простого слететь вниз и быть размолотым гигантскими елями и буками. Но течение в этом месте слабело, и бревна только покачивались, вяло и грозно.

Спустя несколько мгновений двое мужчин добрались до дерева, за которое ухватился мальчик. Они просунули шесты между стволами, надеясь, что их легко будет раздвинуть. Бревна под ними начали качаться и крутиться. Приходилось удерживать равновесие, босые ступни скользили по ослизлой коре.

— Поймал! — закричал вдруг один, более сильный мужчина.

Сильными ручищами он поднял из воды шест вместе с мальчиком и, будто рыбу на удочке, швырнул его на спасительный берег.

Крики плотогонов привлекли к происходящему и других. к реке сбежались зеваки из ближнего Кинзау и несколько возчиков. Теперь все столпились у шаткого мостика и глазели на распластавшегося беднягу.

Сильный плотогон убрал волосы со лба мальчишки, и по толпе пробежал шепот.

Лицо заплыло синяками, а на затылке обнаружилась рана, как от сильного удара поленом. Мальчик хрипел. Сквозь мокрую куртку на доски стекала кровь и капала в реку. Он не просто упал в воду. Кто-то столкнул его, а прежде этот кто-то сильно его ударил.

— Это сынок Йозефа Гриммера, возчика из Шонгау! — воскликнул мужчина, стоявший в стороне у воловьей упряжки. — Я знаю его! Постоянно бывал с отцом у пристаней. Грузите быстрее в повозку, отвезу его в Шонгау.

— И кто-нибудь пусть сбегает, скажет Гриммеру, что его сын при смерти! — крикнул кто-то из толпы. — Господи, он уже столько детей потерял…

— Скажите еще, что он не протянет долго, — пробормотал плотогон и отвесил несколько оплеух любопытным мальчишкам. — Ну же, быстрее! И пошлите за цирюльником или лекарем.

Пока мальчишки пустились в Шонгау, хрипы раненого поутихли. Он дрожал всем телом и, казалось, что-то шептал. Быть может, последнюю молитву. На вид ему было лет двенадцать, он выглядел худым и бледным, как почти все дети его возраста. Последний раз он досыта ел несколько недель назад. От ежедневной ячменной похлебки с разбавленным пивом у него запали щеки.

Мальчик непрестанно тянулся правой рукой в пустоту, бормотание то усиливалось, то стихало — как журчание воды под мостиком. Кто-то из плотогонов склонился над ним, силясь понять, что он говорил. Но шепот сменился бульканьем, и в уголках рта проступили пузырьки крови, смешанной со слюной.

Люди подняли умирающего в телегу, возница щелкнул кнутом и направил повозку по дороге в Шонгау. Ехали часа два, и по пути к тихому шествию примыкало все больше людей. Когда процессия добралась наконец до пристаней, за повозкой набралось дюжины две народу: детей, крестьян, причитающих зевак. Вокруг волов тявкали собаки, кто-то молился под нос Деве Марии. У дамбы возле складов повозка остановилась. Плотогоны осторожно спустили мальчика и уложили на солому, ближе к берегу, прямо возле бурлящих вод Леха, который неустанно обмывал опоры пристани.

Громыхающие по деревянному настилу шаги заставили народ умолкнуть. Отец мальчика ждал немного в стороне, словно избегал того решающего, самого последнего мгновения. Теперь он, побледнев, продирался через толпу.

У Йозефа Гриммера было восемь детей, которые один за другим умерли у него на руках — от чумы, диареи, лихорадки, или просто потому, что Господь Бог того пожелал. Шестилетний Ганс утонул в Лехе во время игры, трехлетнюю Марию затоптали лошадьми пьяные солдаты в переулке. Вместе с самым младшим умерла при родах жена. Маленький Петер был всем, что осталось, у старого Гриммера. Когда он увидел сына вот так, лежащим, он понял, что и его, последнюю отраду, Бог решил забрать. Мужчина опустился на колени и заботливо убрал волосы с лица ребенка. Глаза Петера были уже закрыты, грудь тяжело вздымалась. Через несколько минут по телу пробежала последняя судорога, и мальчик затих.

Йозеф Гриммер запрокинул голову, и крик отчаяния разнесся над рекой. Голос его звучал высоко и пронзительно, словно женский.

Симон Фронвизер услышал крик одновременно с яростным стуком в дверь. От дома медика в Курином переулке до реки было рукой подать. Он и так уже оторвался от книг, когда оклики плотогонов отвлекли его от занятий. Когда крики раздались на улице, он понял: что-то случилось. В дверь застучали с удвоенной силой. Симон со вздохом закрыл пухлый том, речь в котором шла об анатомии. Эта книга тоже давала лишь знания о внешней поверхности человеческого тела. Составление сиропов, кровопускание как средство от всех болезней… ничего стоящего о внутреннем строении человека он так и не узнал. И сегодня, похоже, мало что изменится, потому что к стукам в дверь добавились голоса.

— Доктор, господин доктор, быстрее! Там у пристаней сын Гриммера, весь в крови. Скверно выглядит!

Симон накинул черный кафтан с медными пуговицами, провел рукой по длинным черным волосам и пригладил бородку перед зеркальцем в учебном кабинете. Волосы до плеч и ухоженная борода, которая снова вошла в моду, делали его старше своих двадцати пяти лет. Кое-кто из горожан считал Симона пижоном, но он не обращал на это внимания, зная, что у девушек на этот счет было иное мнение. Добрые черные глаза Симона, его ровный нос и изящный облик особенно полюбились женской части населения Шонгау. Кроме того, он каждодневно следил за собой. У него сохранились еще все зубы, он часто мылся и на скудное жалованье заказывал из Аугсбурга дорогие духи с ароматом роз. Покоя не давал лишь рост — немногим выше полутора метров. Поэтому на большинство мужчин и некоторых женщин Симон вынужден был смотреть снизу вверх. Впрочем, против этого выдумали сапоги на высокой подошве…

Стук перерос в размеренные удары. Симон поспешил вниз и распахнул двери. Перед ним стоял один из кожевников, работавших у реки. Габриель, насколько помнил Симон, он лечил работягу в свое время. Год назад медик накладывал ему шины на руку, после того как тот пьяным ввязался в драку на еврейском торгу. Симон принял серьезное выражение лица — он знал, чего требовала профессия.

— Что стряслось?

Кожевник недоверчиво посмотрел на него.

— Где ваш отец? Там у реки случилось несчастье.

— Отец в госпитале. Если это так срочно, придется довольствоваться мной или цирюльником.

— Цирюльник сам заболел…

Симон потер лоб. До сих пор его здесь принимали не более как сына лекаря. Хотя он учился в Ингольштадте и уже около семи лет помогал отцу в лечении всяких болячек. А в последние годы все больше лечил самостоятельно. Недавно довелось столкнуться с запущенным случаем лихорадки у маленькой дочери Шеффлера. Целыми днями Симон ставил ей компрессы и припарки, и применил новое лекарство — порошок из желтой коры, привезенный из восточной Индии, который называли «порошком иезуитов». Лихорадка спала, и Шеффлер заплатил Симону на два гульдена больше, чем полагалось. Несмотря на это, местные жители ему не доверяли.

Симон с вызовом посмотрел на мужчину. Тот пожал плечами и направился обратно. Он еще раз пренебрежительно взглянул на лекаря и бросил через плечо:

— Тогда идем быстрее, если, конечно, уже не поздно.

Симон поспешил за кожевником и свернул с ним на Монетную улицу. Сегодня, в День святого Георгия, многие ремесленники очень рано открыли свои лавки на первых этажах. В этот день работники и служанки из деревень вокруг Шонгау предлагали свои услуги. Потому на улицах сегодня было полно народу. Слева звонко стучал молотом кузнец, который как раз подковывал лошадь кого-то из советников. Мясник заколол возле дома свинью, и тонкие ручейки крови стекали по мостовой, так что лекарю приходилось перемахивать их широкими шагами, чтобы не запачкать новых сапог. Впереди пекарь продавал свежий хлеб. Симон знал, что в нем была одна мякина, которая хрустела на зубах. Белый хлеб могли себе позволить разве что члены городского совета, и то лишь по праздникам.

При этом жителям следовало радоваться, что теперь, на одиннадцатый год по прошествии Большой войны, они вообще могли что-то есть. За последние четыре года град уже дважды полностью уничтожил урожай. В мае прошлого года из-за ужасных ливней Лех вышел из берегов и смыл городскую мельницу. С тех пор жителям Шонгау приходилось возить зерно на мукомольню в Альтенштадт, если не дальше, — разумеется, по завышенным ценам. Многие поля в ближайших деревнях оставались невспаханными, крестьянские дома стояли заброшенные. За последние десять лет чума и голод унесли жизни каждого третьего. Те, кто мог, держали дома скотину и выращивали капусту и свеклу в собственных огородах.

Они вышли на рыночную площадь, и Симон бросил взгляд на городской амбар. Некогда склад, над которым разместился зал советов, считался гордостью Шонгау. Когда город был богатым и мог посоперничать с Аугсбургом, здесь останавливались и проезжали влиятельные купцы. Городок, расположившийся на берегу Леха и пересечении старинных торговых путей, был в свое время важным местом перегрузки всевозможных товаров. Война, однако, свела всё на нет. Амбар стоял в запустении, штукатурка обсы́палась со стен, и ворота покосились на петлях.

Шонгау обнищал во времена убийств и грабежей. Когда-то богатый и красивый город в баварской провинции превратился в прибежище безработных солдат и обездоленных. После войны пришли голод, болезни, гибель скота и град. Город был на грани, и Симон не знал, удастся ли вернуть ему прежний облик. Жители, однако, не спешили опускать руки. По дороге из Речных ворот вниз к реке Симон наблюдал, как суетились люди. Возчики вели повозки по крутому склону к рыночной площади, с другой стороны над Кожевенной улицей дымили трубы, а у самого берега копошились женщины с корытами и выплескивали грязную воду в стремительный Лех. Возвышаясь на горе́ над рекой и лесами, Шонгау, казалось, устремил исполненный гордости взгляд в сторону Аугсбурга, своего старшего и более сильного побратима. Симон невольно улыбнулся. Нет, этот город не опустится на колени. Жизнь продолжалась всем смертям назло.

Внизу у пристаней собралась большая толпа. Симон услышал тихую болтовню, и среди них неумолчные жалостливые крики мужчины. Лекарь пересек мост и свернул в сторону складов, примыкающих к причалу. Он с трудом протолкался сквозь толпу и оказался в самом ее центре.

На мокрых досках сидел, склонившись над окровавленным телом, возчик Йозеф Гриммер. Его широкая спина загораживала Симону весь вид. Он положил руку на плечо Гриммеру и почувствовал, как его сотрясает дрожь. Лишь через некоторое время мужчина заметил за собой лекаря и обратил к нему залитое слезами мертвенно-бледное лицо. Срывающимся голосом он, словно проклятие бросил в лицо Симону, выдавил из себя:

— Вот что они сделали с моим сыном! Закололи, как свинью! Я до них доберусь, уж я с ними поквитаюсь!

— С кем? — тихо спросил Симон, но возчик снова отвернулся с рыданиями к ребенку.

— Он про аугсбургских кучеров, — пробормотал кто-то рядом с ним. Симон понял, что Гриммер состоял в гильдии извозчиков.

— В последнее время с ними вечно споры не утихали, потому что им приходится передавать нам грузы, — продолжил собеседник. — Они говорят, мол, мы присваиваем часть товара. Йозеф повздорил с ними там, в «Звезде».

Симон кивнул. Ему самому довелось вправить несколько носов после той драки. Штрафам числа не было. Однако взаимная ненависть извозчиков Аугсбурга и Шонгау лишь возросла. Согласно старинному указу герцога, аугсбургские перевозчики доставляли товары из Венеции или Флоренции только до Шонгау, дальше ответственность переходила к местным. Транспортная монополия, словно бельмо на глазу, не давала аугсбургцам покоя.

Симон осторожно потеснил Гриммера, которого тут же приняли товарищи по гильдии, и склонился над мальчиком.

До сих пор никто не подумал снять с него рубашку. Симон разорвал ее — на груди живого места не было от колотых ран. Неизвестный, должно быть, утратил рассудок, раз так изуродовал ребенка. Затылок оказался разбит, из него сочилась светлая кровь. Симон предположил, что мальчик угодил в воде между стволами деревьев. Лицо было покрыто синяками, но их он тоже получил, скорее всего, уже в воде. Гигантские бревна набирали в течении чудовищную силу и могли раздавить человека, как гнилой овощ.

Симон послушал сердце мальчика. Затем достал зеркальце и подставил к разбитому носу — оно не запотело. Глаза оставались широко открытыми. Петер Гриммер был мертв.

Симон повернулся к присутствующим, которые молча наблюдали за его действиями.

— Мокрую тряпку, — попросил он.

Женщина протянула ему кусок ткани. Симон намочил его в реке и вытер грудь мальчика. Когда он смыл кровь, то насчитал семь уколов, все в области сердца. Несмотря на смертельные раны, Петер умер не сразу. По пути к пристаням кожевник Габриель рассказал, что мальчик совсем недавно еще бредил.

Симон перевернул мальчика и резким движением разорвал рубашку и на спине. Толпа охнула.

Пониже лопатки был нарисован фиолетовый знак величиной с ладонь, какой Симону еще не доводилось встречать. Он изображал круг, из которого снизу выступал крест.

На мгновение воцарилась тишина. Затем начались крики:

— Колдовство! Колдовство в действии!

— Ведьмы вернулись в Шонгау… Они заберут наших детей!

Симон потер пальцами рисунок — тот не стирался. Он что-то ему напоминал, но трудно было сказать, что именно. В этом мрачном цвете знак выглядел как печать дьявола.

Йозеф, до сих пор поддерживаемый друзьями, рванулся к телу сына. Некоторое время он смотрел на знак, словно не верил тому, что видит. А потом закричал:

— Это Штехлин! Знахарка, эта ведьма, нарисовала его… А потом убила моего сына!

Симону вспомнилось, что он в самом деле в последнее время все чаще видел мальчика у знахарки. Марта Штехлин жила рядом с Гриммером у Пастушьих ворот. С тех пор как Агнесс Гриммер умерла при родах, мальчишка часто искал утешения у знахарки. Гриммер так и не простил Штехлин, что она не смогла остановить кровотечение. Он отчасти винил ее в смерти жены.

— Спокойно! Это вовсе не значит, что…

Лекарь попытался перекричать разгневанную толпу, но безуспешно. Имя Штехлин, подобно пожару, пронеслось над причалом. Некоторые уже бежали через мост к городу.

— Штехлин! Это Штехлин! Зовите стражу, арестовать ее!

Немного погодя у берега не осталось никого, кроме Соимна и мертвого мальчика. Даже Йозеф Гриммер, забывшись в ярости, поспешил за всеми наверх. Слышно было лишь журчание реки.

Симон со вздохом завернул мальчика в полотно, в спешке оставленное прачками, поднял тело на плечи и, сгорбившись и кряхтя, направился к Речным воротам. Он понимал, что сейчас ему мог помочь только один человек.

Марта Штехлин стояла в комнате, погрузив окровавленные ладони в тазик с теплой водой. Волосы спутались, под глазами запали темные круги — она не спала тридцать часов. Роды у Клингенштайнер оказались самыми тяжелыми, какие Марта принимала в этом году. Ребенок шел ножками вперед. Штехлин смазала руки гусиным жиром и погрузила глубоко в утробу роженицы, чтобы перевернуть младенца, но тот постоянно выскальзывал.

Марии Йозефе Клингенштайнер было сорок лет, она успела перенести дюжину родов. Только девять родились живыми, и пятеро из них не дожили до весны. У Марии осталось четыре дочери, однако муж все еще надеялся на наследника. Знахарка успела понять, что в этот раз родится мальчик. Он пока еще был жив. Но с каждым часом возрастала вероятность, что либо мать, либо ребенок не выдержат эту борьбу.

Мария Йозефа кричала, билась и плакала. Она проклинала своего мужа, который, подобно племенному быку, вновь и вновь брюхатил ее после родов, проклинала ребенка и самого Господа. Когда занялся рассвет, знахарка была уверена, что мальчик погиб. Для таких случаев у нее имелся старый багор, которым она при необходимости вынимала мертворожденного из утробы, как кусок мяса, — иногда по частям. Остальные женщины в душной комнате уже послали за священником, святая вода для срочного крещения стояла возле очага. Однако с очередным криком роженицы Марта за ножки вытянула ребенка наружу, и тот, словно жеребенок, потянулся к свету. Он жил.

Малыш был сильным. И, быть может, убил собственную мать, подумала Штехлин, глядя на бледную, вздрагивающую Марию Йозефу и отрезая пуповину. Жена кузнеца потеряла много крови, солома вокруг стала багровой и склизкой. Глаза женщины закатились, как у мертвой. Но, по крайней, у ее мужа теперь появился наследник.

Роды продолжались всю ночь. С утра Марта приготовила отвар из вина, чеснока и фенхеля для восстановления сил, отмыла роженицу и отправилась домой. Теперь она сидела за столом и пыталась скрыть усталость. Ближе к обеду к ней, как теперь часто происходило, заглянут дети. Собственных у нее не было, несмотря на то, что столь многих она приняла в этот мир. Тем более она радовалась тому, что София, маленький Петер и другие навещали ее. Хотя она и дивилась иногда, что такого они нашли в сорокалетней знахарке с ее мазями, горшочками и порошками.

У Марты заурчало в животе. Она вдруг поняла, что уже два дня ничего не ела. Подкрепившись холодной кашей из горшка над очагом, знахарка собиралась хорошенько прибраться. Чего-то ей недоставало. Чего-то такого, что не должно было попасть в чужие руки. Быть может, ей только чудилось…

С рыночной площади доносились крики. Сначала они были едва уловимы — невнятные голоса, тихие и грозные, словно гул стаи разгневанных пчел.

Марта подняла взгляд от миски. Снаружи что-то случилось. Но она слишком устала, чтобы идти к окну и выглядывать.

Затем крики стали ближе, послышался топот. Люди пересекли мощеную площадь, прошли возле трактира и, свернув в узкий переулок, направились к Пастушьим воротам. Теперь в гомоне Марта могла различить имя.

Свое имя.

— Штехлин, ведьма! Сжечь ее, на костер! Выходи, Штехлин!

Знахарка высунулась в окно на первом этаже, силясь понять, что же случилось, — и прямо в лоб ей ударил камень величиной с кулак. У Марты потемнело в глазах, она осела на пол. Наконец придя в себя, увидела сквозь красную пелену, как начала распахиваться входная дверь. Марта вскочила с необычайной быстротой и уперлась в дверь с другой стороны. Кто-то пытался протиснуть ногу в щель. Затем дверь захлопнулась, и снаружи раздались яростные крики.

Марта пошарила по карманам в поисках ключа. Куда он мог деться? Кто-то снова толкнул дверь. Вот что-то блеснуло среди яблок на столе!.. Одновременно придерживая дверь, знахарка, ослепленная по́том и кровью, потянулась к столу. Наконец она ухватила ключ и с щелчком повернула его в замке.

На дверь неожиданно перестали давить, но через секунду ее начали сотрясать мощные удары. По всей видимости, ее собрались вышибить тяжелым бревном. Совсем скоро тонкие доски треснули, кто-то просунул в щель волосатую руку и попытался схватить Марту.

— Штехлин, ведьма, выходи, пока мы не подожгли дом!

Марта смогла различить людей за разбитой дверью. Это были плотогоны и извозчики, многих она знала по именам. У большинства их жен знахарка принимала роды. Теперь глаза мужчин горели звериным блеском, пот катился по их лицам, они колотили в дверь и стены. Марта озиралась вокруг, как затравленное животное.

Вдребезги разлетелось окно. В него протиснулось могучее тело Йозефа Гриммера, ее соседа. Марта знала, что он до сих пор не простил ей смерть жены. Неужели именно это вызвало такой переполох? Гриммер размахивал доской с гвоздями.

— Я доберусь до тебя, Штехлин! И убью, прежде чем бросить в костер!

Марта бросилась к задней двери, ведущей к маленькому саду, который жался к городской стене. В саду Марта поняла, что там был тупик — с обеих сторон дома возвышались до уровня стен. А стены в высоту достигали трех метров, не забраться.

Прямо у стены росла маленькая яблоня. Марта устремилась к ней и полезла по веткам. С самого верха, возможно, удастся перебраться на парапет.

Из дома снова донесся звон стекла, затем распахнулась дверь в сад. На пороге стоял запыхавшийся Йозеф Гриммер; в руке он по-прежнему сжимал доску, утыканную гвоздями. За Гриммером в сад высыпали другие возчики.

Марта, как кошка, карабкалась по яблоне, все выше и выше, пока ветки не стали тоньше детских пальцев. Она ухватилась за край стены и попыталась перелезть на парапет.

Раздался треск.

Знахарка съехала вдоль стены вниз, разодрав пальцы, и осталась лежать на мокрой грядке. Йозеф Гриммер подскочил к ней и замахнулся доской для смертельного удара.

— Я бы не стал этого делать.

Возчик оглянулся наверх, откуда прозвучал голос. На парапете, прямо над Йозефом, стоял внушительного роста человек. С плеч свисал изодранный плащ, голову венчала широкополая шляпа с потрепанными перьями. Из-под полей виднелись черные нечесаные локоны и борода, долгое время не видавшая цирюльника. Он стоял против света, поэтому разглядеть удавалось лишь крючковатый нос и длинную трубку, а лица не было видно.

Мужчина говорил, не вынимая трубки изо рта. Теперь он держал ее в руке и указывал на знахарку, которая со стоном скорчилась у стены.

— Убив ее, ты не вернешь жену. Не усложняй себе жизнь.

— Заткнись, Куизль! Тебя это не касается!

Йозеф Гриммер снова овладел собой. Как и остальных, его сначала поразило, каким образом мужчина этот подошел по стене так, чтобы никто его не заметил. Однако момент был упущен. Теперь Йозеф хотел отомстить, и никто ему в этом не помешает. Сжимая доску, он медленно двинулся к знахарке.

— Это убийство, Гриммер, — сказал человек с трубкой. — Ударишь — и я с радостью накину тебе петлю на шею. Обещаю, смерть не будет быстрой.

Йозеф Гриммер помедлил. В сомнении он обернулся на своих спутников, которые, как и он сам, явно смутились.

— На ее совести мой сын, Куизль, — сказал Гриммер. — Можешь сам посмотреть, там, у реки. Она околдовала его, а потом зарезала. И нарисовала на нем дьявольский знак.

— Если это так, то почему ты не возле сына, а за Мартой не пришли стражники?

Йозефа Гриммера словно теперь только осенило, что сын его до сих пор, должно быть, лежит у реки. В ярости потеряв над собой контроль, он просто оставил его на берегу и пустился за остальными. На глаза навернулись слезы.

С неожиданной для него ловкостью человек с трубкой зацепился за край стены и спрыгнул в сад. Он возвышался над остальными на целую голову. Гигант склонился над Мартой Штехлин. Теперь она видела его лицо совсем близко над своим. Этот крючковатый нос, морщины, словно борозды, густые брови и карие глубоко посаженные глаза… Глаза палача.

— Пойдешь со мной, — прошептал Якоб Куизль. — Отправимся к судебному секретарю. Он заключит тебя под стражу. Сейчас так безопаснее всего. Поняла?

Она кивнула. Голос палача, мягкий и мелодичный, успокаивал ее.

Знахарка неплохо знала Якоба Куизля, она приняла в мир всех его детей — живых и мертвых… При этом палач зачастую сам ей помогал. Временами она покупала у него отвары и компрессы против задержек и нежелательных детей. Марта знала его как любящего отца, который души не чаял в близнецах, самых младших своих детях. Но еще она видела, как он накидывал людям на шею петлю и затем выбивал из-под ног скамейку. «Теперь он и меня повесит, — думала знахарка. — Но перед этим спасет от расправы».

Куизль помог ей подняться и нетерпеливо огляделся.

— Сейчас я отведу Марту Штехлин в тюрьму, — сказал он. — Если она действительно как-то причастна к смерти Петера, то получит по заслугам, обещаю. А до тех пор оставьте ее в покое.

Без лишних объяснений палач схватил Марту за шиворот и повел между притихшими плотогонами и извозчиками. Знахарка не сомневалась, что угрозы его были не пустыми словами.

Симон Фронвизер кряхтел и ругался. Он чувствовал, как намокла спина. Это был не только пот, но и кровь, которая просачивалась сквозь тряпки. Кафтан придется перешивать, пятна на черной ткани слишком бросались в глаза. Кроме того, мертвое тело на плечах тяжелело с каждым шагом.

Симон прошел со своим грузом мост через Лех и свернул направо, на Кожевенную улицу. Когда он достиг узких улочек, в нос ударил резкий запах мочи и разложения, который заполнял все вокруг. Симон задержал дыхание и заковылял вдоль жердей, на которых на высоте человеческого роста сушились лоскуты кожи. С балконных ограждений также свешивались шкуры, источая едкую вонь. Несколько подмастерьев с любопытством разглядывали Симона и окровавленный сверток. Для них все выглядело так, будто он нес к палачу забитого козленка.

Оставив, наконец, переулок позади, лекарь стал подниматься левее к утиному пруду. Там под тенью двух дубов стоял дом палача. Он представлял собой внушительное подворье с хлевом, большим садом и сараем для повозки. Симон не без зависти огляделся вокруг. Профессия палача считалась позорной, однако и в этом деле можно было кое-чего добиться.

Симон открыл свежевыкрашенную калитку и прошел в сад. Сейчас, в апреле, как раз зацвели первые цветы и всходили пахучие травы. Полынь, мята, мелиса, рута, тимьян, шалфей… Палач славился в Шонгау своим богатым на травы садом.

— Дядя Симон, дядя Симон!

Оба близнеца, Георг и Барбара, слезли с дуба и с громкими криками побежали к Симону. Они хорошо знали лекаря, и знали также, что он никогда не скупился на игры и шутки.

Дверь в дом распахнулась, и на пороге появилась встревоженная шумом Анна Мария Куизль. Фронвизер встал перед ней с вымученной улыбкой, а дети скакали вокруг и пытались дотянуться до свертка у него на плечах. Даже в свои почти сорок жена палача оставалась привлекательной особой. Угольно-черные волосы и густые брови делали ее похожей на супруга, словно сестру — на брата. Симон часто спрашивал себя, не приходились ли они друг другу родственниками несколько поколений назад. Палачи были не в особом почете, и могли жениться на простых девушках лишь в исключительных случаях, поэтому семьи их зачастую роднились между собой. За столетия складывались целые династии палачей, и Куизли были самой большой в Баварии.

Анна Мария с улыбкой пошла навстречу Симону, но когда увидела сверток у него на спине, его предупреждающий взгляд и движение руки, она окликнула детей.

— Георг, Барбара! Идите поиграйте за домом. Нам с дядей Симоном надо поговорить.

Дети с ворчанием удалились, и Симон смог наконец пройти в комнату и уложить тело на лавку. Тряпица, которую оно было замотано, съехала в сторону. Когда Анна Мария увидела мальчика, она тихонько вскрикнула.

— Господи, да ведь это сын Гриммера! Что же, во имя всех святых, случилось?

Симон рассказал ей, усевшись на стул рядом с лавкой. Анна Мария тем временем налила ему разбавленного вина из глиняного кувшина, и он стал жадно пить.

— И теперь ты пришел к моему мужу, потому что он может сказать тебе, что на самом деле произошло? — спросила Анна Мария, когда лекарь допил. Она то и дело поглядывала на тело мальчика и качала головой.

Симон вытер губы.

— Именно так. А где он?

Анна Мария пожала плечами.

— Сама не знаю. Он собирался в город к кузнецу, раздобыть гвоздей. Ты же знаешь, мы хотим новый шкаф. Старый уже забит под завязку.

Женщина снова перевела взгляд к окровавленному трупу на лавке. Будучи женой палача, она успела повидать убитых более чем достаточно. Но при виде мертвого ребенка сердце все равно обливалось кровью. Она покачала головой.

— Бедный малыш…

Немного погодя Анна Мария снова овладела собой. Жизнь продолжалась; снаружи громко верещали близнецы, маленькая Барбара хныкала тонким голоском.

— Лучше будет, если подождешь его здесь, — сказала она, поднимаясь. — Можешь пока почитать что-нибудь.

Анна Мария улыбнулась. Она знала, что зачастую Симон приходил лишь затем, чтобы полистать растрепанные фолианты ее мужа. Иногда лекарь придумывал самые дурацкие предлоги, лишь бы спуститься к дому палача и порыться в книгах.

Женщина бросила последний жалостливый взгляд на мертвого мальчика. Затем достала из шкафа шерстяное одеяло и бережно укрыла тело, чтобы его не увидели близнецы, если неожиданно зайдут в дом. Наконец она направилась к двери.

— Мне нужно присмотреть за детьми. Наливай еще вина, если хочешь.

Дверь закрылась, и Симон остался один в комнате. Она была просторная и занимала почти весь первый этаж. В углу находилась печь, которую топили снаружи. Рядом стоял кухонный стол, а над ним на стене висел меч палача. Крутая лестница вела в верхние покои, где спали муж с женой и трое детей. Сбоку от печи была маленькая узкая дверца, ведущая в соседнюю комнатку. Симон пригнулся и вошел в святая святых дома.

Слева стояли два сундука, где Якоб Куизль держал все необходимое для казней и пыток: канаты, цепи, перчатки, а также тиски для пальцев и клещи. Остальная часть грозного арсенала находилась в ведении города, и ее держали в тюрьме, глубоко в подземелье. Возле сундуков была прислонена лесенка для виселицы.

Но Симона интересовало совсем другое. Почти всю дальнюю стену занимал огромный шкаф, доходивший до потолка. Лекарь отворил одну из множества дверей и посмотрел на хаос из пузырьков, горшков, мешочков и колб. На внутренней стенке сушились травы, источая запах лета. Симон различил розмарин, козлятник и волчник. За второй дверью открылось множество выдвижных ящичков, подписанных алхимическими знаками и символами. Симону нужна была третья дверца. За ней скрывалось нагромождение пыльных фолиантов, хрупких пергаментов и книг, рукописных и печатных. Библиотека палача, собранная несколькими поколениями. Древние знания, настолько отличные от тех, что Симону давали во время бестолковых лекций в Ингольштадтском университете.

Симон вытащил самый толстый том, который читал чаще всех, и провел рукой по заглавию. «Анатомические исследования движения крови и сердца», — прочел он вслух. Книга многих возмущала своей идеей о том, что вся кровь в человеке, это часть бесконечного круговорота, движимого сердцем. Предположение, над которым профессора в Ингольштадте лишь посмеивались и которое отец Симона считал абсурдным.

Симон порылся еще. «Книга врачевания» гласило название рукописной книжицы в плохом переплете. В ней были перечислены всевозможные способы лечения болезней. Симон открыл ее, и взгляд упал на страницу, где советовали лечить чуму высушенными лягушками. Рядом на полке лежала книга, которую палач приобрел совсем недавно. «Описания хирургических инструментов» ульмского врача Иоганн Шультета была настолько новой, что вряд ли имелась даже в университете Ингольштадта. Симон с благоговением провел пальцами по обложке этого шедевра о хирургии.

— Жаль, что тебя интересуют одни только книги.

Фронвизер поднял глаза. Магдалена прислонилась к дверному косяку и весело смотрела на него. Юный лекарь невольно сглотнул. Магдалена знала, какое она в свои двадцать лет имела воздействие на мужчин. Каждый раз, когда Симон видел ее, во рту у него пересыхало, все прочие мысли куда-то улетучивались. В последнее время стало еще хуже — он думал о ней непрестанно. Иногда перед сном Симон представлял ее пышные губы, ямочки на щеках и смеющиеся глаза. Будь лекарь хоть чуточку суеверным, то непременно заподозрил бы, что дочь палача его околдовала.

— Я… жду твоего отца… — пролепетал он, не отводя от нее взгляда.

Магдалена с улыбкой подошла к нему. В спешке она, должно быть, не заметила мертвого мальчика на лавке. Симон не собирался рассказывать ей об убийстве. То немногое время, что они проводили вместе, было слишком ценным, чтобы заполнять его смертью и страданием.

Он пожал плечами и вернул книгу на полку.

— Просто у твоего отца лучшая медицинская библиотека в округе. И дурак я буду, если не воспользуюсь этим, — пробормотал он. Взгляд его скользнул по белому корсажу, под которым усматривались привлекательные груди. Симон спешно отвел глаза.

— Твой отец смотрит на это иначе, — сказала Магдалена и медленно приблизилась.

Симон знал, что его отец считал книги палача дьявольским порождением. Насчет Магдалены он его тоже предупреждал. Жена сатаны, говорил он. Тому, кто свяжется с дочерью палача, никогда не добиться успеха в медицине.

Симон также понимал, что о браке с Магдаленой не могло идти и речи. Она была «бесчестна», как и ее отец. Но несмотря на это, Симон не мог отделаться от мыслей о ней. Всего несколько недель назад на Паульсмаркт он немного потанцевал с ней. Событие, о котором потом судачили по всему городу. Отец пригрозил ему розгами, если его снова застукают с Магдаленой. Дочь палача выдают за сына палача, так гласил неписаный закон. Симон знал и об этом.

Магдалена стояла теперь перед ним и ладонью гладила его по щеке. Она улыбалась, но в глазах стояла невысказанная печаль.

— Пойдешь завтра со мной на луга? — спросила она. — Отцу нужны омела и морозник…

Симону послышалась в ее голосе мольба.

— Магдалена, я…

За его спиной раздался шум.

— Лучше сходишь сама. Нам с Симоном надо кучу всего обсудить. Теперь ступай.

Симон оглянулся. Палач появился в тесной комнатке, не издав ни единого шороха. Магдалена одарила молодого лекаря прощальным взглядом и поспешила в сад.

Якоб Куизль посмотрел на Симона строгим и пронизывающим взглядом. Некоторое время казалось, что он собирается вышвырнуть за дверь. Потом вынул изо рта трубку и улыбнулся.

— Рад, что тебе нравится моя дочь, — сказал он. — Смотри только, чтобы отец не прознал.

Симон кивнул. Он нередко ругался с отцом из-за того, что часто навещал Куизлей. Бонифаций Фронвизер считал палача шарлатаном. Тем не менее он не мог воспрепятствовать тому, что не только сын, но и половина Шонгау с любой пустяковой или серьезной болячкой мчалась к палачу. Лишь известную часть своего состояния Куизль заработал казнями и пытками. Основную долю дохода Якоб получал врачеванием. Он продавал отвары от подагры и поноса, табак от зубной боли, накладывал шины на сломанные ноги и вправлял вывихнутые плечи. О его знаниях ходили легенды, хотя он никогда не обучался в университетах. Симон понимал, что отец просто обязан был ненавидеть палача. Тот, в конце концов, был его неодолимым конкурентом. И, в общем-то, более умелым врачом.

Якоб Куизль между тем направился в общую комнату. Симон последовал за ним. Комната мгновенно наполнилась густыми клубами дыма. Палачу присущ был всего один порок, но ему он предавался самозабвенно.

С трубкой во рту он прошагал прямо к лавке, поднял мертвого мальчика на стол и, откинув одеяло с тряпками, посвистел сквозь зубы и спросил:

— Где ты его нашел?

Одновременно он наполнил миску водой и начал протирать лицо и грудь убитого. Мельком взглянул на ногти мальчика. Под ними скопилась красная грязь, словно маленький Петер где-то руками рыл землю.

— Возле пристаней, — ответил Симон. Он рассказал, как все произошло, до той минуты, когда все ринулись в город, чтобы призвать знахарку к ответу. Палач кивнул.

— Марта жива, — сказал он и продолжил протирать лицо мальчика. — Я отвел ее в тюрьму. Для ее же блага. А дальше посмотрим.

Симона, как это часто бывало, поразило спокойствие палача. Как и все Куизли, он говорил немного. Но все, что произносил, имело вес.

Палач закончил протирать, и они вместе осмотрели истерзанное тело мальчика. Нос был сломан, все лицо в синяках. На груди они насчитали семь уколов.

Якоб Куизль достал нож из-под плаща и для пробы погрузил клинок в одну из ран. Слева и справа оставалось пространство шириной в палец.

— Нет, здесь было что-то побольше, — пробормотал палач.

— Меч? — спросил Симон.

Куизль пожал плечами.

— Скорее, сабля или алебарда.

— И кто отважился на такое? — покачал головой Симон.

Палач перевернул тело. На плече стоял знак, немного стертый при переноске, но до сих пор хорошо заметный: фиолетовый круг с крестом в нижней части.

— Что это? — спросил Симон.

Якоб Куизль низко склонился над телом мальчика, потом послюнил палец и, легонько потерев знак, взял палец в рот. Почавкал, словно пытался распробовать.

— Сок бузины, — сказал он. — И неплохой. — Поднес палец к Симону.

— Как? Я думал, это…

— Кровь? — Палач дернул плечом. — Кровь давно стерлась бы. Только сок бузины так долго держит цвет. Можешь спросить у моей жены. Ругается на чем свет стоит, когда малыши в нем пачкаются. Хотя…

Он принялся тереть знак.

— Что?

— Краска частично под кожей. Кто-то вколол ее туда иглой или кинжалом.

Симон кивнул. Он видел подобное у солдат из Кастилии или Франции. Они набивали у себя на плечах кресты или изображения Богородицы.

— Но что означает это символ?

— Хороший вопрос, — Куизль глубоко затянулся, выдохнул дым и надолго замолчал. Он заговорил лишь через некоторое время. — Это символ Венеры.

— Что-что? — Симон внимательнее посмотрел на знак. Его внезапно осенило, где он видел его прежде. В книге по астрологии.

— Символ Венеры, — палач прошел в комнатушку и вернулся с запачканным фолиантом в кожаном переплете. Полистал его немного в поисках нужной страницы. — Вот, — показал он Симону.

На странице был нарисован тот же символ, а рядом с ним еще один — круг со стрелой, направленной вверх и вправо.

— Венера. Богиня любви, весны и роста, — вслух зачитал Куизль. — Противоположность Марсу, богу войны.

— Но в чем его смысл на теле мальчика? — спросил Симон в растерянности.

— Это старинный знак, даже древний, — ответил Куизль и снова затянулся от длинной трубки.

— И что он еще значит?

— У него множество значений. Он символизирует женское начало в противоположность мужскому. Это символ жизни, а также продолжения жизни после смерти.

Симон почувствовал, как стало трудно дышать. И вызвано это было вовсе не клубами дыма, окутавшими его.

— Но… ведь это же ересь, — прошептал он.

Палач поднял густые брови и посмотрел Симону в глаза.

— В этом-то и проблема, — сказал он. — Символом Венеры пользуются ведьмы.

И выпустил дым лекарю в лицо.

Шонгау купался в лунном свете. Время от времени наползали облака, и тогда река и город погружались в темноту. У Леха стоял человек и, погрузившись в раздумья, смотрел на бурный поток. Мужчина высоко поднял воротник подбитого мехом плаща и повернулся к городским огням. Ворота давно были заперты, но для таких, как он, всегда найдется лазейка. Требовалось лишь знать нужных людей и располагать небольшой суммой денег. Ни то, ни другое не составляло для этого человека большой трудности.

И тем не менее человек дрожал. Виной тому был не только холод, которым в апреле еще веяло с гор. Мурашки бежали по телу от страха. Мужчина осторожно оглядывался по сторонам, но не видел ничего, кроме черной ленты реки и нескольких кустов на берегу.

Он слишком поздно уловил шорох позади себя. Следующее, что он почувствовал, было острие сабли, ткнувшей спину сквозь меховой плащ, камзол и бархатную тунику.

— Ты один?

Голос прозвучал над самым ухом. Запахло спиртом и тухлым мясом.

Мужчина кивнул, но человеку за спиной этого показалось недостаточно.

— Ты один, чтоб тебя?

— Ну а как же!

Спину перестало колоть, острие отодвинулось.

— Повернись! — прошептал человек.

Мужчина развернулся как по приказу и боязливо кивнул собеседнику. Закутанный в черный шерстяной плащ и в надвинутой на лицо шляпе с пером, тот выглядел так, словно явился прямиком из преисподней.

— Зачем звал? — спросил он и убрал саблю в ножны.

Человек перед ним сглотнул. Затем к нему вернулась его обычная самоуверенность. Он выпрямился и гневно вскинулся на пришедшего.

— Зачем звал?.. Мне говорили, ты и так знаешь!

Тот пожал плечами.

— Мальчик мертв. Что тебе еще надо?

Человека из города ответ не устроил. Он яростно дернул головой и взмахнул тонким указательным пальцем.

— А другие? — прошипел он. — Их было пятеро! Три мальчика и две девочки. Что с остальными?

Чужак отмахнулся рукой.

— До них мы еще доберемся, — ответил он и пошел прочь.

Мужчина бросился за ним.

— Проклятье! Так мы не договаривались!

Он крепко схватил уходившего за плечо. О чем в следующий миг крепко пожалел… Жесткая ладонь, словно тисками, сдавила ему горло. Схвативший его внезапно обнажил белые зубы в улыбке, больше походившей на волчий оскал.

— Ты боишься? — спросил он тихо.

Мужчина сглотнул и почувствовал, как трудно стало дышать. Когда начало темнеть в глазах, чужак выпустил его и отпихнул в сторону, словно надоедливую зверушку.

— Ты боишься, — повторил он. — Вы, торгаши, все одинаковые.

Мужчина закашлялся и отступил на несколько шагов. Он поправил одежду и почувствовал, как постепенно вернулась способность говорить.

— Просто доведите дело до конца, — прошептал он. — Дети не должны заговорить.

Его собеседник снова блеснул зубами.

— Но тебе придется доплатить.

Человек из Шонгау пожал плечами.

— На это мне наплевать. Лишь бы все осталось позади.

Второй, казалось, на мгновение задумался. Наконец он кивнул.

— Нужны имена, — сказал он тихо. — Ты знаешь их, потому назови имена.

Мужчину пробрала дрожь. Он видел детей лишь мельком, но был уверен, что знает их. Он почувствовал, словно переступал через некий порог. Еще не поздно было все вернуть…

Имена слетели с языка, прежде чем он успел что-либо сообразить.

Человек кивнул. Затем резко развернулся и через несколько секунда слился с темнотой.

Якоб Куизль плотно закутался в плащ и шел по Монетной улице, стараясь не наступать в помои и кучи нечистот возле дверей. Ранним утром по улицам еще стелился туман, воздух был влажным и холодным. Прямо над ним кто-то распахнул окно и выплеснул на улицу ночной горшок. Куизль с проклятием отскочил в сторону, и на мостовую прямо возле него обрушился водопад мочи.

Будучи палачом, Куизль был ответственным и за уборку нечистот и исполнял эту обязанность каждую неделю. Совсем скоро он вновь будет бродить по улицам с тележкой и лопатой. Но сегодня на это не было времени. Как только отзвонили шесть часов, к нему явился городской слуга и сказал, что его срочно хотел видеть Иоганн Лехнер. Куизль догадывался, для чего понадобился судебному секретарю. Убийство мальчика вчера обсуждали по всему городу. Слухи о колдовстве или дьявольском промысле расползались по городкам вроде Шонгау быстрее запаха нечистот. Лехнер был человеком, который не затягивал даже с самыми сложными решениями. Кроме того, на сегодня намечался сбор совета, и господам хотелось знать точно, что же крылось за этими слухами.

В голове у палача гудело. Вчера вечером к нему заходил Йозеф Гриммер, чтобы забрать тело мальчика. Тот Йозеф не имел ничего общего с прежним, который несколько часов назад чуть не зашиб знахарку. Он ревел как дитя и успокоился лишь после травяной настойки, которую Куизль готовил всегда сам. Палач и сам пропустил стаканчик-другой…

Якоб Куизль свернул в переулок и направился к резиденции герцога. Несмотря на головную боль, он усмехнулся, потому что под словом «резиденция» крылось совсем не то, что ожидалось. Строение перед ним напоминало скорее неуклюжую обветшалую крепость. Даже старожилы Шонгау не могли припомнить, когда здесь в последний раз бывал герцог. Даже княжеский управляющий, который как представитель курфюрста улаживал в городе интересы Его высочества, появлялся здесь крайне редко и останавливался в своем имении близ Тиргауптена. В обычное время ветхое сооружение служило казармой для двух десятков солдат и канцелярией судебного секретаря. А последний в отсутствие управляющего ведал всеми делами в Шонгау от имени курфюрста Фердинанда Марии.

Иоганн Лехнер был человеком могущественным. Ответственный, в общем-то, лишь за соблюдение интересов Его высочества, за годы службы он добился такого положения, какое позволяло ему влиять и на исход городских дел. Мимо Лехнера не проходило ни одного документа, ни одного распоряжения и ни одной самой ничтожной бумажки. Куизль не сомневался, что секретарь и теперь несколько часов раздумывал над городскими указами.

Палач прошел под каменной аркой, на которой косо висели створки ворот, и шагнул во двор. Часовые устало кивнули ему и пропустили. Куизль оглядел тесный и грязный двор. Со времен последнего нашествия шведов десять лет назад резиденция пришла в еще больший упадок. Правая башня высилась покрытыми сажей руинами, крыши над конюшнями и гумном продырявились и обросли мхом. Между покосившимися перегородками виднелись разбитые повозки и прочий хлам.

Якоб поднялся по истертым ступеням, прошел по темному коридору и остановился перед низкой дверью. Он только собрался постучать, как изнутри донесся голос.

— Заходи.

Секретарь, казалось, обладал крысиным слухом.

Палач отворил дверь и вошел в тесную комнату. За письменным столом сидел Иоганн Лехнер, едва различимый среди книг и пергаментов. В правой руке он держал перо и что-то царапал в черновике, левой указал Куизлю на стул. Хотя в окно пробивались первые лучи солнца, в комнате царил полумрак, единственная сальная свеча давала тусклый свет. Палач опустился на табурет и стал ждать, пока секретарь отвлечется от своих документов.

— Знаешь, зачем я тебя вызвал?

Лехнер устремил на палача пронизывающий взгляд. Судебный секретарь унаследовал черную бороду от отца, который сам служил секретарем в Шонгау. Такой же бледный, те же черные, внимательные глаза. Семья Лехнеров имела большое влияние в городе, и секретарь с удовольствием давал почувствовать это собеседнику.

Куизль кивнул и принялся набивать трубку.

— Оставь, — поморщился секретарь. — Ты же знаешь, я не терплю дыма.

Палач убрал трубку обратно и вызывающе посмотрел на Лехнера. И заговорил лишь спустя некоторое время.

— По поводу Штехлин, полагаю.

Иоганн Лехнер кивнул.

— Народ негодует. Уже сейчас, а случилось все только вчера. И люди говорят…

— А я что сделаю?

Лехнер перегнулся через стол и попытался улыбнуться. Вышло лишь наполовину.

— Ты ее знаешь. Вы ладите с ней. Она принимал роды у твоей жены. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней.

— И о чем же мы должны поговорить?

— Уговори ее, чтобы она призналась.

— Чтобы она… что?

Лехнер еще больше перегнулся через стол. Их лица были теперь совсем близко.

— Да, ты все верно понял. Чтобы она призналась.

— Но еще ничего не доказано. Пока только бабы болтают. Мальчик пару раз заходил к ней, вот и все.

— Нужно поскорее с этим покончить, — Лехнер снова откинулся на стуле и принялся барабанить пальцами по подлокотнику. — Слухов уже слишком много. Пустим это на самотек — наступят времена твоего деда. Тогда придется тебе потрудиться.

Палач кивнул. Он понял, на что намекал Лехнер. Всего семьдесят лет прошло с тех пор, как во время известного процесса над ведьмами в Шонгау десятки женщин отправили на костер. Все началось с непогоды и нескольких непонятных смертей, а переросло в целое сумасшествие, и каждый обвинял каждого. Дед Куизля, Йорг Абриль, обезглавил тогда более шестидесяти женщин, и после тела их сожгли. Мастер Йорг разбогател на этом и приобрел известность. У некоторых подозреваемых находили так называемые колдовские отметины — родимые пятна, по форме которых определяли судьбу бедных женщин. В этот же раз речь шла о еретическом символе, и даже Куизль не мог отрицать его принадлежность к колдовству. Секретарь был прав. Люди и дальше будут искать знаки. И даже если убийства не продолжатся, подозрения все равно не прекратятся. Пламя, способное перерасти в пожар и поглотить Шонгау. Необходимо было, чтобы кто-то признался и принял всю вину на себя.

Марта Штехлин…

Якоб Куизль пожал плечами.

— Я не верю, что Штехлин как-то связана с убийством. Это мог быть кто угодно, хоть проезжий. Мальчик ошивался у реки. Черт знает, где его закололи. Может, это мародерствующие солдаты.

— А знак? Отец мальчика описал мне его. Так он выглядит? — Лехнер протянул ему рисунок, круг с перевернутым крестом. — Ты знаешь, что это, — прошептал он. — Колдовство.

Палач кивнул.

— Но это еще вовсе не значит, что Штехлин…

— Знахарки хорошо разбираются в таких вещах! — Лехнер повысил голос, что было ему не свойственно. — Я всегда предупреждал, что не стоит принимать таких женщин в город. Они — носительницы тайных знаний и губят наших жен и детей! В последнее время дети постоянно околачивались у нее! Петер в том числе. И вот его находят мертвым в реке!

Куизль стосковался по трубке. Он бы с удовольствием сейчас вместе с дымом развеял по комнате все дурные мысли. Якоб хорошо знал предрассудки совета насчет знахарок. Марта была первой из тех, кого официально впустили в город. Мужчины издавна относились с подозрением к женщинам, имевшим доступ к запретным знаниям. Они ведали отвары и травы, прикасались к их женам в самых непотребных местах, и знали, как удалить из чрева плод, дар Господа. Множество знахарок отправились на костер, обвиненные в колдовстве.

Якоб Куизль тоже разбирался в отварах, его тоже считали колдуном. Но он все-таки был мужчиной. И палачом.

— Я хочу, чтобы ты отправился к Штехлин и уговорил ее признаться, — сказал Лехнер.

Он вернулся к своим записям и снова принялся писать, опустив глаза к документам. Разговор был окончен.

— А если она не признается? — спросил Якоб.

— Тогда покажешь ей орудия пыток. Посмотрит на тиски и сразу станет сговорчивей.

— Для этого потребуется решение совета, — прошептал палач. — Ни я, ни вы не можем начать допрос по собственной прихоти.

Лехнер улыбнулся.

— Насколько ты знаешь, сегодня сбор совета. Не сомневаюсь, что бургомистр и прочие господа одобрят мое предложение.

Куизль задумался. Если совет сегодня в самом деле согласится начать допрос, то дело пойдет, как хорошо налаженный часовой механизм. А это означало пытки и, возможно, казнь на костре. Ответственным за все был он, Якоб Куизль.

— Скажи ей, что завтра мы начнем допрос, — проговорил Лехнер, не отрываясь от бумаг. — Тогда у нее будет еще время поразмыслить. Если она все-таки заупрямится, что ж… тогда нам потребуются твои услуги.

Перо все царапало что-то на бумаге. Часы на рыночной площади пробили восемь часов. Иоганн Лехнер поднял взгляд.

— У меня все. Можешь идти.

Палач встал и направился к двери. Когда он нажал на ручку, за спиной снова раздался голос секретаря.

— Да, Куизль.

Он обернулся. Секретарь говорил, не поднимая головы.

— Я знаю, что вы хорошо ладите. Разговори ее. Это избавит вас обоих от ненужных страданий.

Куизль покачал головой.

— Это не она, поверьте мне.

На этот раз Лехнер оторвался от документов и посмотрел палачу прямо в глаза.

— Я тоже не верю, что она виновна. Но так лучше всего для города. Уж в этом поверь мне ты.

Палач ничего не ответил. Он пригнулся и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Якоб Куизль направлялся по узкому переулку к южной городской стене. Дома вокруг были свежеоштукатурены, черепица на крышах отливала красным под утренними лучами. В садах цвели первые нарциссы и колокольчики. Район вокруг герцогского дворца, названный дворцовым, считался лучшим в городе. Здесь селились ремесленники, которые смогли кое-чего добиться в жизни. По улице гомонили, разбегаясь в стороны, утки и куры. На скамейке перед мастерской сидел столяр с рубанком, молотком и стамеской и обстругивал стол. При виде палача, шедшего мимо, он втянул голову в плечи. С палачами не здоровались, боялись накликать беду.

Куизль добрался, наконец, до выхода из переулка. В самом конце его, прямо к стене примыкала тюрьма, внушительных размеров трехэтажная башня, построенная из массивных блоков, с плоской крышей и зубцами. Много столетий сооружение это служило темницей и камерой пыток.

Городской стражник прислонился к обитой железом двери и подставил лицо весеннему солнцу. На ремне рядом со связкой ключей болталась дубинка. Большего оружия не требовалась — все же пленница была закована в кандалы. А против возможных проклятий у стражника имелся освященный деревянный крестик и амулет Девы Марии. Оба висели на шее, привязанные кожаным шнурком.

— Доброго утра, Андреас! — воскликнул Куизль. — Как твои дети? Маленькой Анне уже лучше?

— Все хорошо. Благодарю, мастер Якоб. Средство замечательно помогло.

Стражник украдкой огляделся, не заметил ли кто его разговора с палачом. Человека с мечом избегали, хотя и шли прямиком к нему, если ломали палец или одолевала подагра. Или когда дочь заражалась коклюшем, как в случае стражника Андреаса. Простые люди охотнее обращались к палачу, нежели к цирюльнику или лекарю. Тем более что шансов выздороветь было больше, и брал он дешевле.

— Пропустишь меня? Хочу поговорить с Мартой наедине. Что скажешь? — Куизль набил свою трубку и как бы между делом угостил табаком стражника. Тот быстрым движением высыпал подарок в мешочек на поясе.

— Даже не знаю. Лехнер запретил. Мне нельзя уходить отсюда.

— Скажи-ка, разве не Штехлин принимала на свет твою Анну? И Томаса?

— Да, и…

— Знаешь, она и моих детей принимала. В самом деле веришь, что она ведьма?

— Вообще-то нет. Но другие…

— Другие, другие… Андреас, у тебя своих мозгов нет? А теперь дай пройти. Завтра можешь зайти, сироп от кашля готов. Если меня не будет, просто забирай. Он на столе на кухне.

При этих словах Якоб протянул руку. Стражник отдал ему ключ, и палач вошел внутрь.

Одну половину этажа занимали две камеры. В левой безжизненно лежала на куче соломы Марта Штехлин. Стоял резкий запах мочи и гнилой капусты. В тамбур через маленькое зарешеченное окошко лился солнечный свет. Вниз спускалась лестница — в камеру пыток. Куизль хорошо ее знал. Там находились все инструменты, необходимые палачу для допросов с пристрастием.

Для начала он просто покажет орудия пыток Штехлин. Раскаленные щипцы, тиски для пальцев с винтами, вращая которые, можно было оборот за оборотом усиливать боль. Расскажет ей, каково это, когда растягивают стокилограммовыми камнями до тех пор, пока не хрустнут кости и их не вырвет из суставов. Зачастую одного вида инструментов хватало, чтобы подозреваемый стал сговорчивее. Насчет Марты палач не был настолько уверенным.

Казалось, знахарка спала. Когда Якоб подошел к решетке, Марта резко подняла голову. Забренчало. К рукам от колец в стене тянулись ржавые цепи. Штехлин попыталась улыбнуться.

— Заковали, как бешеную псину, — указала она на цепи. — Да и кормежка не лучше.

Куизль усмехнулся.

— Уж не хуже, чем если бы ты осталась дома.

Лицо Марты помрачнело.

— Как там мой дом? Небось, разгромили все, что можно?

— Туда я еще загляну. Но сейчас у тебя есть заботы поважней. Они думают, что это ты. Завтра я приду с секретарем и покажу тебе инструменты.

— Уже завтра?

Куизль кивнул. Затем пристально посмотрел на знахарку.

— Марта, скажи честно, это вправду ты?

— Нет, во имя пресвятой Девы Марии! Никогда я не смогла бы сотворить такое с мальчиком!

— Но он бывал у тебя? И ночью перед убийством?

Знахарка мерзла. На ней была только льняная сорочка, в которой она спасалась от Гриммера и его дружков. Женщина дрожала всем телом. Якоб протянул ей свой длинный потрепанный плащ. Она молча приняла его через решетку и накинула на плечи. Только после этого она начала говорить.

— У меня бывал не только Петер. Несколько других тоже. Им, видимо, недоставало матери.

— Кто эти другие?

— Ну, сироты вроде. София, Клара, Антон, Йоханнес… Это все. Навещали меня, иногда несколько раз в неделю. Мы играли в саду, я варила им мучную похлебку. У них никого больше нет.

Куизль припомнил. Он тоже, случалось, видел детей в саду знахарки. Однако никогда не обращал внимания, что все были полными сиротами.

Палач знал, как жилось уличным детям. Зачастую они собирались кучкой в стороне от всех. Он уже несколько раз вмешивался, когда другие дети сообща набрасывались на сирот и избивали их. На них словно написано было, что это жертва, на которую непременно нужно напасть. Якобу вспомнилось собственное детство. Он рос грязным, нечестивым сыном палача, но у него имелись, по крайней мере, родители. Счастье, которого лишались все больше детей. Большая война у многих забрала близких. Таким бедолагам город назначал опекунов. Чаще ими становились горожане из управления, но иногда и ремесленники, которые при этом прибирали к рукам имущество покойных родителей. В семьях, и без того уже больших, таким детям мало что перепадало. Их принимали, терпели и редко любили. Просто еще один едок, которого подкармливали лишь потому, что нужны были деньги. Куизлю становилось ясно, что эти сироты считали ласковую Штехлин второй матерью.

— Когда они были у тебя в последний раз? — спросил он Марту.

— Позавчера.

— Значит, в день перед ночным убийством. Петер тоже?

— Да, конечно. Такой внимательный был мальчик… — По засохшей крови на лице потекли слезы. — У него не стало матери. Она умерла у меня на руках. Петер и София, все-то они хотели разузнать. Как я стала знахаркой, какие травы беру… Всегда следили, как я растирала порошки… София говорила, что тоже хочет когда-нибудь стать знахаркой.

— И долго они оставались?

— Пока темнеть не начало. Я отправила их по домам, когда меня позвали к жене Клингенштайнера. Я до вчерашнего утра у них оставалась, тому есть свидетели!

Палач покачал головой.

— Тебе от них проку мало. Я вчера вечером еще раз поговорил с Гриммером. Петер, судя по всему, домой не являлся. Йозеф сидел в трактире до самого закрытия, а когда утром пошел будить сына, кровать оказалась пустой.

Штехлин вздохнула.

— Значит, я последняя, кто его видел.

— Так-то, Марта. Дрянь твое дело. Снаружи судачат вовсю.

Марта плотнее закуталась в шаль и сжала губы в тонкую линию.

— И когда ты возьмешься за клещи и тиски? — спросила она.

— Совсем скоро, если верить Лехнеру.

— Может, сразу признаться?

Куизль помедлил. Эта женщина принимала роды у его жены, и он был в долгу перед ней. Кроме того, Якоб при всем желании не мог представить себе, чтобы она могла нанести Петеру такие раны.

— Нет, — сказал он, наконец. — Будем тянуть. Лги, сколько сможешь. Постараюсь не причинять сильной боли, обещаю.

— А когда дольше будет уже нельзя?

Куизль вытряхнул потухшую трубку. Потом указал мундштуком на Марту.

— Я отыщу ту собаку, которая сотворила это. Обещаю. Только продержись, пока я отыщу эту тварь.

Затем он резко развернулся и шагнул к выходу.

— Куизль!

Палач помедлили и оглянулся на знахарку. Голос ее теперь перешел в шепот.

— Есть еще кое-что. Возможно, тебе следует знать…

— Что?

— Я держала альраун в шкафу…

— Аль… ты же знаешь, его считают творением дьявола.

— Знаю. В любом случае он пропал.

— Пропал?

— Да, пропал. Вчера.

— А остальное все на месте?

— Не знаю. Я заметила прямо перед тем, как пришел Гриммер с людьми.

Куизль стоял в дверях и задумчиво грыз трубку.

— Занятно, — пробормотал он. — А в прошлую ночь не полнолуние ли было?

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним с грохотом захлопнулась на замок. Марта завернулась в плащ, легла на солому и беззвучно заплакала.

Погрузившись в раздумья, Магдалена перешла мост через Лех и побрела по грязной дороге в направлении Пайтинга. В мешке у нее на плечах лежали кое-какие травы и девичий порошок, который она приготовила еще вчера. Прошло уже несколько дней, с тех пор как она обещала занести его старухе Даубенбергер. Старой знахарке было за семьдесят, и она ходила с трудом. Несмотря на это, для Пайтинга и всей округи она еще оставалась деревенской знахаркой, которую везли к себе, если случались тяжелые роды. Катарина Даубенбергер приняла на свет сотни детей. Славу ей принесли ее руки, до сих пор способные вытянуть даже самого упрямого малыша. Она слыла повитухой и целительницей, и священники с врачами смотрели на нее с недоверием. Хотя болезни она определяла неизменно точнее и лечила не в пример лучше. Отец Магдалены частенько ходил к ней за советом. В качестве небольшого одолжения он снабжал ее девичьим порошком. Ведь ему самому могли бы в скором времени понадобиться от нее какие-нибудь травы.

Когда Магдалена прошла мимо первых домов Пайтинга, она заметила, как крестьянки оборачивались ей вслед и шептались. Некоторые крестились. Дочери палача в деревне мало кто радовался. Многие полагали, что она была в сговоре с Вельзевулом. Верили также, что красота ее досталась ей не иначе как после сделки с самим сатаной. И обещала она ему уж не меньше, чем собственную бессмертную душу. Магдалена никого не переубеждала — так она, по крайней мере, могла хоть уберечься от назойливых ухажеров.

Не обращая больше внимания на крестьян, девушка свернула в правый переулок и вскоре вышла к маленькому покосившемуся домику знахарки.

Она сразу заметила, что чего-то недоставало. Ставни, несмотря на погожее утро, были закрыты, травы и цветы в садике перед домом частично затоптаны. Магдалена подошла к двери и дернула ручку. Заперто.

Она уже поняла: что-то не так. Даубенбергер слыла особенно гостеприимной, и Магдалена еще ни разу не видела, чтобы ее дом был когда-нибудь заперт. Каждая местная женщина могла в любое время обратиться к старой целительнице за помощью.

Магдалена с силой застучала в дверь.

— Даубенбергер, ты здесь? — закричала она. — Это Магдалена из Шонгау! Принесла девичий порошок!

Прошло некоторое время, и сверху открылось чердачное окно. Катарина недоверчиво посмотрела на девушку. Что-то беспокоило старуху, морщин на лице появилось больше прежнего. Она выглядела бледной и усталой. Узнав гостью, она не сдержала улыбку.

— Так это ты, Магдалена? — крикнула она. — Хорошо, что пришла. Ты одна?

Девушка кивнула. Знахарка внимательно оглядела окрестности и скрылась в доме. Заскрипела лестница, отодвинулся засов, и дверь, наконец, отворилась. Даубенбергер торопливо завела девушку внутрь.

— Что стряслось? — спросила Магдалена, когда вошла. — Отравила бургомистра?

— Что еще может стрястись, глупая курица! — огрызнулась знахарка и поворошила угли в печи. — Прокрались они ко мне ночью, молодчики из деревни. Хотели дом поджечь. Да вовремя подоспел Михаэль Кессль, староста, прогнал всех. Иначе быть мне теперь мертвехонькой.

— Это из-за Штехлин? — спросила Магдалена и села на шаткий стул возле печи. После долгой ходьбы у нее ныли ноги.

Катарина кивнула.

— Каждая знахарка теперь снова станет ведьмой, — проговорила она. — Прямо как во времена бабушки, ничего не поменялось с тех пор.

Она села рядом с Магдаленой и наполнила кружку темным ароматным отваром.

— Выпей-ка вот, — сказала она. — Мед, пиво и аква эведра.

— Аква чего? — спросила Магдалена.

— Вытяжка хвойника. Снова на ноги поставит.

Магдалена глотнула горячий отвар. На вкус он был сладким и живительным. Она почувствовала, как к ногам возвращается сила.

— Ты в курсе, что именно происходит в ваших краях? — поинтересовалась Катарина.

Магдалена рассказала ей в общих чертах, что знала. Позавчерашним вечером во время прогулки у реки Симон рассказал ей про убитого мальчика и отметину у него на плече. Кроме этого, вчера ночью она смогла подслушать через тонкую стену в комнате обрывки из разговора отца с лекарем.

— А теперь вроде как нашли еще одного мальчика, и тоже с отметиной на плече, — закончила она рассказ. — Симона куда-то вызывали ночью. И больше он ничего мне пока не рассказывал.

— Из сока бузины, говоришь? — спросила задумчиво Катарина. — Занятно. Можно подумать, что дьявол возьмет кровь, так ведь? А с другой стороны…

— Что? — не выдержала Магдалена.

— Ну, сера в кармане у мальчика, и этот знак…

— И вправду колдовство? — спросила девушка.

— Скажем так, это символ целительниц. Старинный символ. И, насколько я знаю, означает ручное зеркало. Зеркало очень древней и могучей богини.

Старуха встала и подкинула в печь полено.

— В любом случае, нам это еще доставит хлопот. Если так будет продолжаться, я переселюсь к невестке в Пайсенберг, пока все не уляжется.

Она вдруг резко остановилась. Взгляд ее упал на потрепанный календарь, что лежал на выступе печи.

— Ну конечно, — пробормотала она. — И как я могла не вспомнить!

— Что там? — спросила Магдалена и подскочила к ней. Катарина тем временем взяла календарь и принялась лихорадочно его листать.

— Вот, — сказала она, наконец, и показала пожелтевшее изображение какой-то игуменьи с кувшином и книгой в руках. — Святая Вальбурга. Покровительница больных и рожениц. На следующей неделе ее праздник.

— И что?

Магдалена не понимала, к чему клонила знахарка. Она растерянно посмотрела на грязную картинку. Листок был с одной стороны подпален. У женщины сиял над головой венец, взор смиренно опущен.

— Ну, — начала Даубенбергер. — Праздник святой Вальбурги в пятницу первого мая. А ночь перед ним называют Вальпургиевой.

— Ночь ведьм, — прошептала Магдалена.

Целительница кивнула и продолжала:

— Если верить здешним крестьянам, ведьмы собираются той ночью в лесу недалеко от Хоэнфурха и совокупляются там с Сатаной. Быть может, отметины просто совпали со временем… в любом случае странно.

— Ты имеешь в виду?..

Катарина пожала плечами.

— Ничего я не имею в виду. Но до Вальпургиевой ночи еще неделя. И не вчера ли вы нашли уже второго убитого мальчика с таким же точно знаком?

Она устремилась в соседнюю комнатушку. Магдалена последовала за ней и увидела, как знахарка заталкивала в мешок одежду и одеяла.

— Что ты делаешь? — спросила девушка изумленно.

— А что мне еще делать? — пропыхтела старуха. — Собираюсь. Пойду к невестке в Пайсенберг. Если убийства не прекратятся, мне нельзя быть поблизости. К Вальпургиевой ночи эти молодцы уж точно красного петуха мне пустят. Если здесь и вправду ведьма околачивается, не хочу, чтобы меня за нее приняли. А если нет, так им все равно нужна виновная.

Она дернула плечом и взглянула на Магдалену.

— А теперь проваливай. Лучше бы и тебе исчезнуть. Ты, как дочь палача, в их глазах ничем не лучше ведьмы.

Не говоря больше ни слова, Магдалена поспешила наружу. Пока она спускалась к реке вдоль домов и сараев, она чувствовала, как из каждого окна ее сверлили подозрительные взгляды.

Симон вдыхал запахи весны. Впервые за последние дни он чувствовал себя по-настоящему свободно. Издалека доносилось журчание реки. Луга наполнялись сочной зеленью. Между березами и буками, на которых снова распускались почки, цвели подснежники. Лишь в тени под деревьями еще не растаяли пятна снега.

Он бродил с Магдаленой по лугам повыше реки. Они шли по тропинке, такой узкой, что им приходилось то и дело задевать друг друга. Дважды Магдалена спотыкалась и хваталась за него. И держалась дольше, чем на самом деле требовалось.

После разговора в «Звезде» Симон поспешил к реке. Ему требовалось все спокойно обдумать и подышать свежим воздухом. Вообще-то он должен был в это время смешивать настои для отца, но это могло подождать и до завтра. И вообще лучше бы ему пока не попадаться на глаза родителю. Они не перекинулись словом даже возле мертвого сына Кратца. Отец все еще не простил сыну, что тот так вот просто взял и ушел из дому к палачу. Симон знал, что через какое-то время буря поуляжется. Но до тех пор лучше бы им пересекаться поменьше. Симон вздохнул. Отец принадлежал к другому миру, где вскрытие трупа считалось кощунством, а больных лечили одними только слабительными, кровопусканиями да вонючими пилюлями. Ему вспомнилась фраза, которую отец как-то обронил после погребения умершего от чумы: «Господь решает, когда нас забрать. И не нам вмешиваться в Его промысел».

Симону смотрел на вопрос иначе. Ему вот хотелось вмешаться.

Недалеко от Речных ворот он встретил Магдалену. Мать отправила ее на луга собрать черемши. Девушка улыбнулась ему, и он просто пошел вместе с ней. На мосту им встретилось несколько прачек, и Симон прямо-таки спиной ощущал их взгляды. Но ему было все равно.

Они уже весь вечер бродили по лесам вдоль Леха. Вот она снова задела его руку. Симона бросило в жар, по коже побежали мурашки. И что в этой девушке было такого, что заставляло его терять голову? Быть может, сладость запрета? Он знал, что им с Магдаленой никогда не стать парой. Не в Шонгау — не в этом захолустье, где малейшего подозрения доставало, чтобы отправить женщину на костер. Симон наморщил лоб. Дурные мысли налетели, словно тучи.

— Что такое? — Магдалена остановилась и посмотрела на него.

— Это… Нет, ничего.

— Скажи, или мы повернем назад, и я больше не взгляну в твою сторону.

Симон невольно рассмеялся.

— Да уж, вот так угроза… Хотя и не верится, что ты ее исполнишь.

— Вот увидишь. Ну так что?

— Это… по поводу мальчика.

Магдалена вздохнула.

— Так я и думала.

Она потянула его с тропинки к дубовому стволу, который свалился в весеннюю бурю, и они сели рядом. Девушка долго смотрела вдаль и заговорила лишь через некоторое время.

— Это все ужасно. Мне тоже не дают покоя мысли о Петере и Антоне. Я часто видела их на рынке, особенно Антона. У него ведь совсем никого не было. Сирота — это же как ребенок палача. Пустое место.

Магдалена сжала пышные губы в тонкую красную линию. Симон положил руку ей на плечо, и они снова какое-то время помолчали.

— Ты знала, что у Штехлин собирались только сироты? — спросил он наконец.

Магдалена покачала головой.

— Что-то там у них произошло, — взгляд Симона блуждал над деревьями. В отдалении возвышались стены Шонгау.

Немного погодя он продолжил:

— София говорит, что в вечер перед убийством они тоже были у Штехлин. Потом все пошли домой — все, кроме Петера, который отправился к реке, чтобы с кем-то встретиться. Кто там его ждал? Его убийца? Или София врет?

— А маленький Антон? И он тоже бывал у Штехлин? — Магдалена прильнула к его плечу и мягко положила руку ему на бедро. Однако Симон витал где-то в своих мыслях.

— Да, и Антон тоже, — ответил он задумчиво. — И у обоих соком бузины на плече нацарапан этот странный символ. У Антона он был помутнее, будто кто-то пытался его стереть.

— Он сам? — Магдалена прижалась к нему щекой.

Симон так и смотрел неподвижно вдаль.

— К тому же твой отец нашел у Петера в кармане серу, а у Штехлин пропал альраун.

Магдалена в изумлении отшатнулась. Как дочь палача, она была хорошо знакома с магическими ингредиентами.

— Альраун? Ты уверен? — спросила она взволнованно.

Симон вскочил с бревна.

— Отметины, сера, альраун… Все прямо-таки сходится, не думаешь? Будто кто-то специально хочет, чтобы мы поверили во всю эту чертовщину.

— Или же вся эта чертовщина — правда, — прошептала Магдалена. На весеннее солнце наползла туча, и девушка накинула на плечи шерстяной платок.

— Я была сегодня у Даубенбергер, — начала она нерешительно. — Старуха рассказала мне о святой Вальбурге.

Магдалена рассказала Симону о разговоре с целительницей и ее предположении, что убийства могли быть связаны с Вальпургиевой ночью, которая наступит через неделю. Когда она закончила, Симон покачал головой.

— А я в эту чертовщину верить не желаю, — сказал он. — В колдовство и всякие заклятия. Должна быть какая-то причина, почему убили этих детей.

Симону вдруг вспомнился человек с костяной рукой. И София, и служанка в «Звезде» — обе рассказывали о нем. Действительно ли он справлялся о сыне лавочника? Иди же это выдумка Софии? Его тут же обожгло воспоминанием, что девчонка стянула у него приличную сумму денег. Ей ни на грош нельзя было верить!

Симон вздохнул и снова сел на бревно рядом с Магдаленой. Он тоже начал мерзнуть. Девушка заметила, что ему холодно, и накрыла его краем платка. Потом нашла его руку, сжала ее и потянула к своему корсету.

Симон все еще размышлял о костяном человеке. Если он и в самом деле существовал и дети были на его совести, то для чего ему понадобилось их убивать? Что связывало двоих убитых, кроме того, что они в то полнолуние приходили к Штехлин?

И еще…

Кто, кроме них, был у Марты?

Магдалена искоса посмотрела на юного лекаря. Он весь день был каким-то замкнутым. А она просто хотела знать, как он к ней относится.

— Симон, я… — начала она.

В это мгновение ветер донес до них надрывный звон сигнального колокола. Здесь, на лугах, далеко от города, он казался детским криком. Что-то случилось! Симон почувствовал, как все сжалось внутри. Он вскочил и бросился в сторону Шонгау. Лишь через несколько шагов он заметил, что Магдалена за ним не последовала.

— Быстрее! — воскликнул он. — И молись, чтобы это не оказался еще один труп в реке!

Магдалена вздохнула. Потом встала и побежала вслед за Симоном.

Утро было холодным, луга вокруг города покрыл тонкий слой инея. От реки поднимались клубы густого тумана. В церкви вознесения Девы Марии отзвонили к утренней молитве.

Несмотря на ранний час, к пашням, что ромбами расположились со стороны реки, тащились первые крестьяне. Сгорбившись и выдыхая облачка пара, они тянули по еще мерзлой земле плуги и бороны. Некоторые из крестьян запрягли волов и теперь с руганью гнали их перед собой. Из Пастушьих и Речных ворот выезжали первые торговцы, загрузив на повозки клетки с галдящими гусями и визжащими поросятами. Усталые плотогоны закрепляли бочки на плоту прямо под мостом. В пять часов ворота снова открыли, и теперь город оживал.

Перед своим домом за городскими стенами стоял, наблюдая за утренней суетой, Якоб Куизль. Он покачивался из стороны в сторону, в горле у него першило. Снова поднес кружку к пересохшим губам, только чтобы в очередной раз убедиться, что она опустела. Он выругался и отбросил ее в кучу навоза, так что перепуганные куры захлопали крыльями и принялись кудахтать.

Тяжело ступая, Якоб поплелся к пруду в тридцати метрах от дома. У камышей скинул одежду и, зябко поежившись, встал на берегу. Потом коротко выдохнул и решительно нырнул с мостика.

Холод, словно иглами, пронзил все тело и на долю мгновения лишил сознания. Однако это помогало ему вернуть ясность мысли. После нескольких мощных гребков отпустила тяжесть в голове, исчезла сонливость. Якоб снова чувствовал себя бодро и свежо. Он знал, что это продлится недолго, и совсем скоро тело нальется свинцовой усталостью. Но от этого можно избавиться, если выпить еще.

Куизль пил всю ночь. Начал с вина и пива, а ближе к рассвету принялся за настойку. Он то и дело заваливался на стол, но каждый раз поднимался и заново наполнял кружку. Анна Мария несколько раз заглядывала в заполненную дымом кухню, но она знала, что не в силах помочь мужу. Такое случалось время от времени. Жалобы ни к чему не приводили, от них муж лишь свирепел и напивался еще больше. Поэтому она его оставила, зная, что скоро это пройдет. Так как палач пил всегда в одиночестве, мало кто из горожан знал о его периодических запоях. Однако Анна Мария могла точно предсказать, когда начнется следующий. Хуже всего было, если предстояла казнь или пытка. Иногда, погруженный в кошмары, Якоб кричал в бреду и царапал ногтями по столу.

Могучее тело позволяло Куизлю выпить невероятно много. Однако в это раз хмель, похоже, не желал выходить из крови. В очередной раз переплыв маленький пруд, палач почувствовал, как им снова овладевает страх. Он вылез на деревянный мостик, быстро влез в одежду и направился обратно к дому.

На кухне он стал рыться по шкафам в поисках выпивки. Ничего не найдя, двинулся в комнатку к шкафу со снадобьями. В левом верхнем ящике он отыскал склянку, в которой плескалась ядовито-зеленая жидкость. Куизль ухмыльнулся. Он знал, что настойка от кашля состояла по большей части из спирта. А травы в ней при его нынешнем состоянии пойдут лишь на пользу. Особенно снотворный мак — поможет успокоиться.

Палач запрокинул голову и стал медленно капать жидкость на высунутый язык. Он хотел насладиться каждой каплей крепкого настоя.

Его прервал скрип двери на кухню. Там стояла жена и терла заспанные глаза.

— Снова пьешь? — спросила она. — Уж никак не перестанешь…

— Отстань, женщина. Мне это необходимо.

Он снова поднес ко рту пузырек. Потом вытер рот, прошел на кухню и взял со стола хлебную корку. Его вчерашний обед так и остался нетронутым.

— К Штехлин? — спросила Анна Мария. Она знала, какая тяжкая работа ждала ее мужа.

Палач покачал головой.

— Не сейчас, — сказал он с набитым ртом. — После обеда. Господам сначала надо посоветоваться, как быть с хранилищем. Теперь и без того есть кого допрашивать.

— Тебе и их придется?..

Якоб сухо засмеялся.

— Сомневаюсь, что к бригадиру Фуггеров позволят подойти с каленым железом. Да и к Георгу Ригу. Его каждый здесь знает, есть кому заступиться и за него.

Анна Мария вздохнула.

— Всегда одним только бедным достается.

Якоб гневно ударил по столу, так что кружки и бутылки опасно задребезжали.

— Преступникам достается, а не беднякам! Преступникам!

Жена подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— Ты не в силах ничего изменить, Якоб. Пусть все идет своим чередом.

Куизль недовольно стряхнул с себя ее руки и принялся ходить по комнате из угла в угол. Он всю ночь ломал голову над тем, как можно избежать неизбежного. Придумать ничего не удалось. От выпивки мысли притупились, стали тяжеловесными. Выхода не было, в полдень ему придется пытать Марту. Если он не придет, его лишат должности, прогонят с семьей из города, он вынужден будет зарабатывать проезжим цирюльником или просить милостыню.

А с другой стороны… Марта Штехлин дала жизнь его детям, и он не сомневался в ее невиновности. Как можно пытать эту женщину?

Он остановился в комнатке возле шкафа. Сундук рядом стоял открытым, в нем Якоб хранил самые важные книги. Сверху лежал немного пожелтевший и потрепанный травник греческого врача Дискорида. Древний труд, до сих пор не потерявший своей ценности. Поддавшись внезапному порыву, палач взял книгу и принялся листать. Как и раньше, он подивился рисункам и заметкам, в которых врач с удивительной точностью описал сотни растений. Ни один листик, ни один стебелек не остались без внимания.

Неожиданно Якоб остановился, пальцы заскользили по каким-то строкам, он начал что-то бормотать. Наконец губ его растянулись в ухмылке. Он ринулся на улицу, на ходу прихватив шляпу, плащ и мешок.

— Ты куда? — закричала жена ему вслед. — Возьми хоть хлеба немного!

— Потом! — откликнулся он уже из сада. — Разожги печь, я скоро вернусь!

— Но, Якоб…

Однако он, похоже, ее больше не слышал. В ту же минуту по лестнице спустилась Магдалена с близнецами. Барбара и Георг зевали. Их разбудили крики и топот отца. Теперь они хотели есть.

— Куда ушел отец? — спросила Магдалена, протирая спросонья глаза.

Анна Мария покачала головой.

— Не знаю, в самом деле, не знаю, — ответила она, наливая молоко для малышей в горшок над очагом. — Полистал травник, а потом как угорелый выскочил на улицу. Наверное, что-нибудь по поводу Штехлин.

— Штехлин?

Сонливость как рукой сняло. Магдалена посмотрела вслед отцу. Тот уже скрылся за ивами у пруда. Без лишних раздумий она схватила оставшийся кусок хлеба и бросилась за отцом.

— Магдалена, стой! — закричала ей мать.

Увидев, как дочь стремительными шагами пустилась к пруду, она лишь покачала головой и вернулась к детям, бормоча:

— Вся в отца… Как бы беды не случилось…

Секретарь сидел в зале советов за большим столом и барабанил пальцами какой-то пехотный марш, мелодия которого так и не выходила у него из головы. Взгляд его блуждал по жирным лицам мужчин, которые занимали места перед ним. Красные, отвислые щеки, слезящиеся глаза, редкие волосенки… Ни модно расшитые камзолы, ни тщательно накрахмаленные кружевные платки не могли уже скрыть, что лучшие свои годы эти люди оставили далеко позади. Они хватались за власть и свои деньги, потому что ничего другого им не оставалось, думал Лехнер. В глазах у них читалась беспомощность, так что они уже заранее жаловались ему. В их маленьком красивом городке разгуливал дьявол, и они ничего не могли предпринять. Хранилище сгорело, кое-кто из них потерял много денег, а там, на улице, нечто похищало их детей. Служанки и слуги, крестьяне и простые люди ждали от них, властителей города, что они во всем разберутся. Но они и сами были беспомощны и смотрели на Лехнера так, словно он одним щелчком, одним росчерком пера мог отвадить от них все беды. Лехнер презирал их. Хотя никогда им этого не показывал.

Никогда не руби сук, на котором сидишь.

Судебный секретарь позвонил в колокольчик и объявил о начале собрания.

— Благодарю, что вы так скоро смогли оставить свои, несомненно, важные дела ради наспех назначенного собрания малого совета, — начал он. — Но, думаю, это необходимо.

Шестеро советников усердно закивали. Бургомистр Карл Земер вытер платком потеющий лоб. Второй бургомистр Йохан Пюхнер потер ладони и что-то согласно промямлил. Затем воцарилась тишина. Только содержатель больницы Вильгельм Харденберг выругался в потолок. Он уже подсчитал в уме, во что ему обошелся пожар на складе. Корица, сладости, тюки лучшей материи — все обратилось в пепел.

— Боже милостивый, кто-то за это заплатит, — причитал он. — Кто-то за все заплатит.

Полуслепой Матиас Августин нетерпеливо пристукнул тростью по дубовому полу.

— Руганью мы ничего не добьемся, — воскликнул он. — Дайте Лехнеру сказать, что прояснил допрос извозчиков.

Секретарь взглянул на него с благодарностью. Хоть кто-то еще, кроме него, сохранил здравый рассудок. Он вернулся к своей речи.

— Все вы знаете, что вчерашним вечером неизвестный похитил Клару Шреефогль. Прежде она, как и оба убитых мальчика, бывала у Штехлин. Люди утверждают, будто видели на улицах дьявола.

По залу прошел шепот, кто-то крестился. Иоганн Лехнер успокаивающе поднял руку.

— Люди многое видят, в том числе и то, чего нет, — сказал он. — Я надеюсь, что, допросив Штехлин сегодня после полудня, мы будем знать больше.

— Давно бы пора отправить ведьму на дыбу, — проворчал старый Августин. — У вас времени было на целую ночь.

Лехнер кивнул.

— Если бы все зависело от меня, мы уже продвинулись, — ответил он. — Но свидетель Шреефогль выпросил у меня отсрочку. Его жене нездоровится. А кроме того, следует сперва допросить извозчиков по поводу пожара.

— И? — Содержатель больницы Харденберг поднял глаза. В них сверкала ярость. — Кто это был? Кто эта скотина? Сегодня же он должен плясать в петле.

Судебный секретарь пожал плечами.

— Мы пока не знаем. Сторож и Георг Ригг сообщили, что огонь распространился очень быстро. Склад не просто так подпалили. Но никого из аугсбургцев не было видно. Они пришли только потом, чтобы вынести товары.

— Слишком уж быстро они пришли, — подал голос Маттиас Хольцхофер, третий бургомистр, тучный лысый мужчина, который сделал себе состояние на продаже пряников и сладостей. — Вынесли все свои мешки и почти не понесли убытка. Ловко сработали.

Бургомистр Земер провел рукой по редеющим волосам.

— И все-таки, возможно ли, что это аугсбургцы устроили пожар и быстро вынесли свои товары в безопасное место? — спросил он. — Если они и в самом деле хотят проложить новую дорогу, то им следует позаботиться, чтобы люди не желали больше хранить у нас товары. И им это удалось.

Второй бургомистр покачал головой.

— Не верится, — сказал он. — Неудачный ветер, горящая балка, и они потеряли бы весь товар, так же, как и мы свой.

— Пусть так, — рассудил Карл Земер. — Что такое для аугсбургцев несколько бочек и мешков? Если они наладят этот свой маршрут, ты ни гроша не сможешь себе возместить. Сначала богадельня для прокаженных прямо перед городом, теперь пожар на складе. Они нас просто затопчут!

— Кстати, о богадельне… — взял слово Лехнер. — Вчера вечером не только склад разрушили, кто-то побушевал и на строительной площадке. Священник сообщил мне, что там опрокинули подмостки. Кто-то частично порушил несущие стены, раствор исчез, доски разломаны… Недельный труд псу под хвост.

Бургомистр Земер задумчиво кивнул.

— Я всегда говорил, что все против строительства этого рассадника проказы. Люди просто боятся, что торговцы престанут к нам заезжать, если прямо перед воротами будет этот приют. А кроме того, кто даст гарантию, что болезнь не попадет в город? Эпидемия разрастается…

Седой Вильгельм Харденберг согласился:

— Конечно, нельзя одобрить это разрушение, но с другой стороны… Людей можно понять, они защищаются. Никто не хочет этого приюта, но его все равно строят. Из ложного понимания о милосердии!

Бургомистр Земер сделал большой глоток из хрустального бокала, прежде чем заговорить:

— О милосердии следует забывать там, где начинаются интересы города. Вот мое мнение!

Полуслепой Августин грохнул тростью по столу, так что опасно заплескался дорогой портвейн в графинах.

— Что за дрянь! Кому сейчас есть дело до приюта! У нас заботы поважнее. Когда до Аугсбурга долетит весть, что мы заперли их человека, и не какого-нибудь, а нанятого Фуггерами… Я вам говорю, отпустите извозчиков и сожгите ведьму. Тогда в Шонгау вернется спокойствие!

Второй бургомистр Пюхнер покачал головой:

— Не сходится все это, — сказал он. — Убийства, пожар, похищение, разрушенный приют… Штехлин давно за решеткой, а это все равно не прекращается!

Остальные принялись яростно перебивать друг друга.

Секретарь Лехнер молча слушал споры и время от времени что-то записывал. Но вот он кашлянул. Все советники сразу повернулись к нему в ожидании. Лехнер помедлил с ответом.

— Я пока не убедился окончательно в невиновности аугсбургцев, — сказал он наконец. — Вот что я предлагаю: сегодня мы допросим Штехлин. Если она наряду с убийством детей признается и в поджоге, то мы так и так сможем отпустить бригадира из Аугсбурга. Если же нет, то я и его не побоюсь допросить.

— А как же Фуггеры? — спросил Земер.

Лехнер улыбнулся:

— Фуггеры были могущественны до войны. Теперь до них никому дела нет. И еще: если этот возчик и в самом деле под пыткой сознается в поджоге, тогда и Фуггерам станет не до смеха. — Он встал и свернул исписанные пергаменты. — И тогда у нас на руках будет хороший козырь против Аугсбурга, так?

Советники закивали. Хорошо, когда есть судебный секретарь. Такой, как Лехнер. Он всегда может убедить всех в том, что для любой проблемы найдется решение.

На следующее утро лекарь и палач сидели в доме Куизля, пили пиво и обдумывали вчерашний день. Всю ночь Симону не давали покоя мысли о бедной знахарке и о том, как у них мало времени. Сейчас он молча потягивал пиво, а палач рядом с ним курил трубку. Думалось ему тем более тяжело, что в комнату то и дело заходила Магдалена, чтобы принести воду или накормить кур под лавкой. При этом один раз она, склонившись прямо возле него, словно бы невзначай она провела рукой по его бедру, и по телу Симона пробежала легкая дрожь.

Куизль рассказал ему, что альраун в лесу нашла его дочь, и симпатия Симона к ней лишь возросла. Девушка эта была не только удивительно красива, но и ума ей не занимать. Жаль, что женщинам закрыт доступ в университет. Симон не сомневался, что Магдалена смогла бы заткнуть за пояс всех этих ученых шарлатанов.

— Еще пива? — спросила девушка, подмигнув, и налила ему, не дожидаясь ответа.

Ее улыбка напомнила Симону, что мир не заканчивался на пропавших детях и самозваных инквизиторах. Он улыбнулся в ответ. Но затем снова погрузился в мрачные мысли.

Вчера вечером ему еще пришлось помогать отцу в осмотре больного. Слугу крестьянина Хальтенбергера свалила ужасная лихорадка. Они наложили ему холодные компрессы, и отец сделал кровопускание. Симону хотя бы удалось уговорить отца дать больному немного сомнительного, по словам старика, чайного порошка, который получали из древесины редкого дерева и который он уже несколько раз использовал при лихорадке. Симптомы болезни напомнили Симону о другом случае, когда у них городе венецианский кучер свалился на мостовую. У мужчины изо рта шел гнилостный запах и все тело покрывали гнойники. Люди стали говорить о французской болезни, и что дьявол наказывал ею тех, кто вел распутный образ жизни.

Вчера Симон тоже охотно предался бы распутной любви. Но во время позднего свидания с Магдаленой в укромном уголке городской стены они только и говорили, что о Марте Штехлин. Девушка тоже не сомневалась, что знахарка невиновна. Он попытался прикоснуться к ее лифу, однако она отстранилась. Когда юноша попытался еще раз, их застукал ночной сторож и отправил домой. Давно уже перевалило за восемь, и молодым девушкам запрещалось показываться на улице. У Симона возникло чувство, что он упустил свою возможность, и не был уверен, что судьба уготовит ему еще одну. Быть может, отец все же прав и ему следует забыть о дочери палача? Симон не знал, было ли у Магдалены к нему какое-нибудь чувство, или же она просто играла с ним.

Куизль этим утром тоже не мог сосредоточиться на работе. Пока Симон пил разбавленное пиво и смотрел в окно, палач смешивал в кашицу сухие травы с гусиным жиром. Время от времени он откладывал все в сторону и принимался заново набивать трубку. Жена Анна Мария копалась на грядках, близнецы шныряли под столом, и при этом несколько раз чуть не опрокинули ступку. Якоб с руганью и проклятиями отправил их в сад. Георг и Барбара вышли, улыбаясь. Они хорошо знали, что отец не мог долго на них сердиться.

От скуки Симон листал потрепанный фолиант, который палач раскрыл на столе. Лекарь вернул ему две книги, и теперь жаждал новых знаний. Лежавший перед ним пухлый том не мог дать таковых. «Materia medica» Диаскорида до сих пор считалась основной для медицинской науки, хотя ее автор, греческий врач, жил еще до пришествия Христа. По ней учили и в университете в Ингольштадте. Симон вздохнул. У него было чувство, что люди топчутся на месте и ничему не научились за столько веков.

И все же его удивляло, что у палача имелась подобная книга. В сундуке и шкафу у Куизля хранилось с дюжину фолиантов и бесчисленное множество пергаментов, среди которых имелись как записи бенедиктинской монахини Хильдегард из Бингена, так и новые работы о движении крови или расположении органов в теле. Среди них был даже новый экземпляр «Заметок по анатомии и хирургии» Амброзия Парэ в немецком переводе. Симону с трудом верилось, чтобы у кого-нибудь в Шонгау имелось больше книг, чем у палача. Даже у судебного секретаря, которого считали самым просвещенным в городе.

Пока Симон листал работу греческого автора, он все раздумывал, почему они с палачом не могли просто взять и пустить дело знахарки на самотек. Быть может, именно нежелание принимать все как данность, эта жажда докопаться до истины и связывала их. И известная доля упрямства, подумал Симон, усмехнувшись.

Внезапно палец его замер над страницей. Рядом с рисунком человеческого тела стояло несколько алхимических символов. Один из них изображал треугольник с завитком снизу.

В книге говорилось, что это знак серы.

Симон знал его еще со студенческой скамьи, но только сейчас вспомнил, где видел его в последний раз. Это был символ, который ему показал Андреас Данглер, тот самый, который его приемная дочь София рисовала в грязи на заднем дворе.

Симон пододвинул книгу Куизлю, который все еще размельчал травы.

— Вот знак, про который я вам говорил! Который рисовала София, теперь я вспомнил его! — воскликнул он.

Палач покосился на рисунок и кивнул:

— Сера… ею воняет дьявол и его подруги.

— И что, если она в самом деле?.. — спросил Симон.

Куизль пожевал трубку.

— Сначала символ Венеры, теперь знак серы… Странно все это.

— Откуда этот знак известен Софии? — не унимался Симон. — Только от знахарки. Должно быть, она рассказывала о нем ей и остальным детям. Может, она и в самом деле обучала их колдовству… — Он вздохнул. — Жаль, нельзя ее расспросить об этом, по крайней мере, не сейчас.

— Вздор, — проворчал палач. — Из Штехлин ведьма, как из меня колдун. Дети могли увидеть знак у нее дома, в книге, на горшочке, на флаконе… где там еще, я не знаю.

Симон покачал головой.

— Сера еще может быть, — сказал он. — Но вот знак Венеры, символ ведьм? Вы сами говорили, что не видели у нее таких знаков. А если бы увидели, сочли бы ее ведьмой, или как?

Палач продолжал месить травы в ступке, хотя они давно уже превратились в зеленую кашу.

— Штехлин не ведьма, и все на этом, — прорычал он. — Лучше подумать, как найти дьявола, который разгуливает по городу и похищает детей. София, Клара, Йоханнес — все пропали. Где вот их искать? Я уверен, если мы отыщем их, то найдем и ключ ко всей этой загадке.

— Если они еще живы, — пробормотал Симон.

Потом юноша опять задумался.

— София видела дьявола у реки, когда он расспрашивал про маленького Кратца, — сказал он наконец. — Потом мальчика нашли мертвым. Человек был высок, в плаще и шляпе с пером, а поперек лица шрам. Кроме того, у него, судя по всему, была костяная рука — и это тоже видела девочка…

Куизль перебил его:

— Служанка в трактире Земера тоже видела в зале человека с костяной рукой.

— Верно, — сказал Симон. — Несколько дней назад, с ним было еще несколько человек. Служанка говорит, что они выглядели как солдаты. Потом они поднялись наверх и с кем-то встретились. С кем?

Палач выскреб из ступки пасту и наложил ее в горшочек, который завязал куском кожи.

— Терпеть не могу, когда в городе солдаты, — проворчал он. — От них одни неприятности. Пьют, грабят, разрушают…

— Кстати, о разрушениях, — вспомнил Симон. — Шреефогль рассказал мне позапрошлой ночью, что разрушен не только склад. Кто-то побывал и на стройке приюта в тот же вечер, там камня на камне не осталось. Это что, тоже аугсбургцы?

Куизль небрежно махнул рукой:

— Едва ли. Им этот приют только на руку. Они все-таки надеются, что к нам тогда никто и заезжать не станет.

— Ну, тогда, может, это несколько извозчиков, которые боятся подхватить заразу, когда будут проезжать мимо, — возразил Симон. — Торговый маршрут все-таки недалеко от дороги на Хоэнфурх проходит.

Якоб сплюнул:

— Я и в Шонгау знаю достаточно народу, кто по тому же поводу в штаны кладет. Приют хочет церковь, а патриции против, и именно из-за страха, что торговцы будут объезжать наш городок стороной.

Симон покачал головой:

— Но ведь такие приюты есть и во многих больших городах. Даже в Регенсбурге и Аугсбурге…

Палач пошел в комнатку, чтобы поставить горшочек в шкаф.

— Наши торгаши, — закричал он оттуда, — это шавки трусливые! Некоторые из них приходят ко мне с завидным постоянством. Чума разразится в Венеции, а они уже трепещут!

Вернулся он, неся на плече дубинку из лиственницы и ухмыляясь.

— В любом случае, надо бы посмотреть на этот приют поближе. У меня такое чувство, что столько событий за столь короткое время просто не могут быть совпадением.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — сказал Куизль и потряс дубинкой. — Может, там и тот дьявол поблизости шатается… Давно хотел этому сатане башку проломить.

Он протиснул свое могучее тело в дверь и вышел под апрельское солнце. Симон поежился. Наверное, хорошо, если палача Шогнау боится сам сатана.

Симон постоял с полминуты в вестибюле, не в силах ступить и шагу. Мысли вихрями проносились в голове. Наконец он решился и, выбежав из дома, пустился по Крестьянской улице и дальше к рыночной площади. Юноша задел нескольких торговок, едва не опрокинул хлебный ларек и, не обращая внимания на ругань и проклятия, миновал амбар и помчался к Речным воротам. Через несколько минут он уже был у реки, проскочил мост, оставил по левую руку сгоревший склад и поспешил по дороге, ведущей от пристаней в Пайтинг.

Совсем скоро Симон достиг опушки леса. Дорога в полдень обезлюдела, большинство повозок еще ранним утром отправили к реке. Слышалось пение птиц, время от времени в глубине леса трещали ветки. Не считая этого, вокруг царило спокойствие.

— София!

В тишине голос Симона прозвучал одиноко и приглушенно. Так, словно звук его уже через несколько метров поглотил лес.

— София, ты слышишь меня?

Он проклинал самого себя за свою идею. С тех пор как девочка убежала в лес в этом направлении, прошло, должно быть, не более получаса. Однако с трудом верилось, что она его слышала. Она могла быть уже далеко, очень далеко отсюда. И, кроме того, кто сказал, что София хотела его услышать? Вполне возможно, что она вот прямо сейчас сидит на какой-нибудь ветке и наблюдает за ним. Девочка сбежала, ее подозревали в колдовстве и пособничестве ведьме. Она сирота без всякого имени, и не было свидетелей, которые за нее вступились бы, поэтому очень даже вероятно, что ее отправят на костер вместе с Штехлин, пусть ей и двенадцать лет. Лекарь слышал о процессах, на которых по обвинению в колдовстве сжигали детей и помладше. Так что с какой стати ей сейчас показываться на глаза?

Симон вздохнул и собрался уходить.

— Стой, где стоишь!

Голос долетел откуда-то из глубины леса. Симон остановился и начал поворачиваться в ту сторону. В бок ему ударился камень.

— Ай! София, чтоб тебя…

— Не оборачивайся, — снова прозвучал голос Софии. — Не обязательно, чтобы ты видел, где я.

Симон покорно пожал плечами. Место, куда угодил камень, дьявольски болело, и он не хотел получить еще один.

— Мальчишка все выболтал, да? — спросила София. — Это он сказал, что я его отправила?

Симон кивнул.

— Не обижай его, — сказал он. — Я бы и так догадался.

Он уставился в далекую точку в зарослях леса. Так легче было говорить с невидимой девочкой.

— София, где Клара?

— В безопасности. Больше сказать не могу.

— Почему?

— Потому что они ищут нас. Нам с Кларой опасно оставаться в городе. Антона и Петера они уже настигли. Вам нужно проведать Йоханнеса Штрассера у трактирщика в Альтенштадте…

— Он пропал, — перебил Симон девочку.

Та надолго замолчала. Симону послышались тихие всхлипы.

— София, что произошло в ту ночь? Ведь вы все были тогда вместе, так? Петер, ты, Клара, другие сироты… Что произошло?

— Я… не могу сказать, — голос Софии дрожал. — Иначе всех найдут. И нас сожгут, всех нас сожгут!

— София, клянусь, я никому не дам тебя в обиду, — попытался успокоить ее Симон. — Никому не причинят вреда. Никто…

Раздался треск ветки. Звук донесся не сзади, где, судя по всему, стояла или сидела София, — он шел откуда-то спереди. Слева, в двадцати шагах от Симона, была сложена куча хвороста. За ней что-то шевелилось.

Симон услышал, как сзади что-то шлепнулась, и начали быстро отдаляться шаги. София бросилась наутек.

Мгновением позже из-за кучи хвороста выскочил человек. На нем был плащ и широкополая шляпа. Симон решил поначалу, что это палач. Но тот вдруг вытащил из-под плаща саблю. Всего на один миг солнечный луч пробился сквозь заросли, и сабля сверкнула на свету. Человек устремился к Симону через полосу света, и что-то белое засияло на солнце.

Костяная рука, рука дьявола.

Симона внезапно охватило чувство, что замерло само течение времени. Сознание его отмечало каждое движение, каждую мелочь. Ноги приросли к земле, словно погрузились в трясину. Лишь когда дьявол преодолел десяток шагов, лекарь вновь обрел способность двигаться. Он развернулся и, объятый смертельным ужасом, бросился вон из леса. За спиной слышались шаги дьявола — размеренный топот по камням и земле. Вскоре стало слышно и дыхание преследователя. Он приближался.

Из страха сократить разрыв Симон не смел обернуться. Он бежал и бежал, во рту появился привкус крови, и лекарь чувствовал, что сил больше не остается. Человек сзади был привычен к бегу, дышал спокойно и размеренно. Скоро он его настигнет. А выход из леса все не показывался, лишь заросли да сумрак.

Дыхание стало еще ближе. Симон проклинал себя за идею отправиться в лес в одиночку. Дьявол видел их с палачом у стройки. Они гнались за ним. Они его разозлили. И теперь дьявол уже за ним следовал по пятам. Симон не тешил себя надеждами. Если он догонит его, то убьет. Быстро и походя, как прихлопывают надоедливую муху.

Впереди наконец показался просвет. Сердце бешено колотилось. Вот он, спасительный выход! Дорога проходила через ложбину, а затем выводила из леса и спускалась к реке. Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи, тени остались позади. Симон проковылял еще несколько метров и выбежал на солнечный свет. Он спасся. Юноша остановился, покачиваясь, на пригорке и посмотрел вниз, на пристани. На берегу стояли люди, к лесу по горке волы тянули повозку. Только теперь Симон осмелился обернуться. Его преследователь исчез. Лес высился черной стеной под полуденным солнцем.

Но в безопасности Симон пока себя не чувствовал. Он несколько раз глубоко вдохнул и побежал, пошатываясь, вниз, по дороге к пристаням, то и дело оглядываясь. И когда обернулся в очередной раз, налетел на кого-то впереди.

— Симон?

Это была Магдалена. В руке она держала корзину, полную трав. Девушка смотрела на него с изумлением.

— Что случилось? У тебя вид такой, будто ты призрака повстречал.

Симон прошел с ней оставшийся путь до пристаней и опустился на кучу досок. Лишь теперь среди суеты извозчиков и плотогонов он чувствовал себя в безопасности.

— Он… он гнался за мной, — просипел наконец юноша, когда дыхание понемногу успокоилось.

— Да кто же? — обеспокоенно спросила Магдалена и села рядом с ним.

— Дьявол.

Магдалена рассмеялась, однако смех вышел натянутым.

— Симон, не говори чепухи, — сказала она наконец. — Ты перегрелся на солнце.

Симон покачал головой. И рассказал ей все, что произошло этим утром. О разгроме на стройке, погоне в лесу с ее отцом, разговоре со священником, Шреефоглем и Софией. И в конце о своем бегстве к пристаням. Когда он закончил, в глазах у Магдалены застыла тревога.

— Но для чего бы дьяволу подстерегать тебя? — спросила она. — Ты же не имеешь к этому отношения, так ведь?

Симон пожал плечами.

— Может, потому, что мы следим за ним. Потому, что мы чуть его не поймали, — он серьезно взглянул на Магдалену. — Твой отец тоже в опасности.

Магдалена усмехнулась.

— Хотела бы я посмотреть, как дьявол заявится к моему отцу. Не забывай, он палач.

Симон встал с досок.

— Магдалена, это не шутки, — воскликнул он. — Этот мужчина, или кто он там еще, предположительно, убил нескольких детей. Попытался убить меня, и, возможно, даже теперь наблюдает за нами.

Магдалена огляделась. Прямо перед ними плотогоны загружали на два плота ящики с бочками и закрепляли их. В отдалении несколько человек разбирали обугленные развалины склада. Рядом уже сложили новые балки. То и дело кто-нибудь из рабочих оглядывался на Симона и Магдалену и шептался с соседом.

Симон мог себе представить, о чем они шептались: шлюха палача и ее любовничек… Сын лекаря, который спит с палачихой и не желает признавать, что по городу бродит дьявол и что знахарку нужно сжечь.

Симон вздохнул. Магдалену и так никто всерьез не воспринимал, да и его теперь, скорее всего, тоже. Он погладил ее по щеке и заглянул прямо в глаза.

— Твой отец рассказал, что ты нашла в лесу альраун, — сказал он. — Этим ты, возможно, спасла жизнь Штехлин.

Магдалена хмыкнула.

— Всего лишь вернула долг. В конце концов, когда-то она мне эту жизнь подарила. Мама говорила, что рожала меня в ужасных муках. Я шла ножками вперед и не желала выходить. Не будь Штехлин, то и меня бы не было. И теперь я просто ей отплатила.

Она наконец снова посерьезнела и проговорила:

— Нужно найти отца и предупредить его. Может, он придумает, как изловить этого дьявола.

Симон покачал головой.

— Прежде надо выяснить, с кем дьявол и остальные наемники встречались в трактире Земера. Я уверен, этот человек — разгадка ко всему остальному.

Оба задумчиво замолчали.

— Для чего дьявол вернулся?

— Что? — Симон оторвался от раздумий.

— Зачем он вернулся на стройку? — спросила Магдалена еще раз. — Если погром действительно устроил он и его люди, то зачем ему снова туда приходить? Ведь дело уже сделано.

Симон наморщил лоб:

— Может, потому что он потерял что-нибудь? Мешочек табака, который нашел твой отец… Он не хотел, чтобы его нашли и что-нибудь заподозрили.

Магдалена покачала головой:

— Не верится. На мешочке не было надписей, ничего, что навело бы на подозрения. Должно быть что-то другое…

— Может, он искал что-нибудь? — спросил Симон. — Что-нибудь, чего не нашел в первый раз.

Магдалена погрузилась в раздумья.

— Что-то влечет его туда, — сказала она. — Даубенбергер рассказывала, что раньше там плясали ведьмы. А совсем скоро Вальпургиева ночь… Быть может, он и в самом деле дьявол?

Они снова замолчали. Солнце, хоть и апрельское, было почти жарким и изрядно нагрело доски, на которых они сидели. Издалека до них доносились крики плотогонов, которые плыли по реке в сторону Аугсбурга. Вода сияла, словно расплавленное золото. Симону вдруг так все опротивело — бегства, нескончаемые вопросы, головоломки, страхи…

Он вскочил, выхватил у Магдалены корзину и пустился в сторону реки.

— Ты куда? — закричала девушка.

— Собирать травы. С тобой. Пойдем, солнышко светит, а я знаю одно укромное местечко.

— А как же отец?

Симон взмахнул корзиной и улыбнулся.

— Он может и подождать. Ты же сама говорила, что ему не страшны ни смерть, ни дьявол.

Под настороженные взгляды извозчиков девушка побежала за ним.

Симона разбудил тихий скрип, ворвавшийся в его сон. В следующую секунду он проснулся. Подле него крепко спала Магдалена. Она дышала спокойно, на губах играла улыбка, словно ей снилось что-то хорошее. Симон понадеялся, что снилась ей прошедшая ночь.

Они с Магдаленой шли вдоль реки и собирали травы. Симон не желал ни единым словом упоминать произошедшие в Шонгау несчастья. Он хотел забыть обо всем хоть ненадолго и не хотел больше думать о человеке, которого все называли дьяволом и который вознамерился его убить. Не хотел думать о знахарке в тюрьме, которая так и не пришла в сознание, и не желал вспоминать об убитых детях. Была весна, ярко светило солнце, и в реке тихо журчала вода.

Пройдя около мили по лесу, который протянулся вдоль берега, они добрались до излюбленного места Симона — до каменистой заводи, которую не видно было с дороги. Над бухтой простерла свои ветви большая ива, так что вода сверкала между листьев. В последние годы Симон часто здесь сидел, когда ему хотелось поразмыслить. Теперь они с Магдаленой смотрели на реку и говорили о недавней ярмарке, на которой вместе танцевали, а люди за столами только рты разевали. Они рассказывали о своем детстве; Симон — о временах, когда помогал отцу полевым врачам, Магдалена — как она в семь лет несколько недель пролежала в кровати с лихорадкой. В то время отец научил ее читать; он ни днем, ни ночью не отходил от ее кровати. С тех пор она помогала ему смешивать настои и размельчать травы. И каждый раз узнавала что-нибудь новое, когда рылась в книгах отца.

Симону это казалось чудом. Магдалена была первой девушкой, с которой он мог беседовать о книгах! Первой девушкой, которая прочла «Описания хирургических инструментов» Иоганна Шультета и знала работы Парацельса. Лишь изредка он с болью в сердце думал о том, что ей никогда не стать его женой. Она дочь палача, в ней нет ничего, кроме бесчестья, и город ни за что не допустит брака с ней. Им пришлось бы отправиться в чужие края, дочери палача и заезжему лекарю, и выпрашивать свой заработок на улицах. Но почему бы и нет? В эти мгновения любовь Симона к Магдалене казалась настолько сильной, что он готов был от всего отказаться.

Они говорили весь вечер, как вдруг от городской церкви до них донесся звон колокола, пробившего шесть часов. Ворота закрывались через полчаса, и оба понимали, что никак не успеют добраться до города. Потому они отыскали поблизости заброшенный сарай, где Симону уже приходилось ночевать, и остались там на ночь. Они снова разговаривали, смеялись над забытыми детскими проказами. Шонгау, надоедливые горожане и их отцы были очень, очень далеко отсюда. Время от времени Симон гладил Магдалену по щеке или волосам, но каждый раз, когда тянулся к ее корсажу, она со смехом отодвигала его руку. Она еще не была готова к близости с ним, и Симон не настаивал. В какой-то миг они, прижавшись друг к другу, словно дети, наконец заснули.

Ближе к рассвету Симона вырвал из полудремы скрип двери.

Они расположились наверху под крышей, и вниз к полу сарая оттуда спускалась лестница. Симон осторожно выглянул из-за соломенного тюка вниз. Он увидел, что дверь была немного приоткрыта, в щель пробивался тусклый утренний свет. Симон точно помнил, что вечером захлопнул дверь от холода. Он тихо влез в брюки и бросил последний взгляд на еще спавшую Магдалену. Прямо под ним, скрытый плотно пригнанными чердачными досками, кто-то шаркал ногами. Шаги приближались к лестнице. Симон поискал в соломе свой кинжал, превосходно отточенный, которым он прежде вскрывал трупы или ампутировал конечности раненым, крепко ухватил рукоять правой рукой, а левой пододвинул к краю соломенный тюк потяжелее.

Внизу показался человек. Симон помедлил одно мгновение, а затем столкнул тюк, так что тот обрушился прямо на незнакомца. После чего с диким воплем прыгнул следом, с твердым намерением повалить незваного гостя и, если потребуется, вогнать ему нож в спину.

Человек, не оглядываясь, отскочил в сторону, тюк ударился в пол рядом с ним и рассыпался облаком соломы и пыли. Одновременно рука его рванулась вверх, отражая нападение Симона. Лекарь почувствовал, как сильные пальцы, словно тисками, сжали его запястье. Вскрикнув от боли, он выронил кинжал. А потом незнакомец врезал ему коленом в пах, так что Симон рухнул на пол. В глазах потемнело.

Ослепнув от боли, он стал ползать по полу и отчаянно шарить в поисках кинжала. На правую руку опустился сапог и начал давить, сначала тихо, затем все сильнее. В предплечье начало что-то хрустеть, и Симон принялся ртом хватать воздух. Внезапно боль отступила. Человек, которого он лишь смутно мог разглядеть, убрал ногу с его руки.

— Еще раз соблазнишь мою дочь, я тебе обе руки переломаю и на дыбе тебя растяну, понял?

Симон схватился за промежность и отполз на безопасное расстояние.

— Я ее не… соблазнял, — простонал он. — Не то, что вы имели в виду. Но мы… любим друг друга.

Над ним раздался грубый смех.

— Плевать мне! Она дочь палача, забыл? В ней чести нет. Хочешь и дальше делать ее посмешищем для людей, только потому, что тебе неймется?

Якоб Куизль встал прямо над Симоном и сапогом перевернул его на спину, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

— Радуйся, что я тебя сразу не кастрировал, — процедил он. — Избавил бы и тебя, и множество девок в городе от кучи хлопот.

— Оставь его, отец! — раздался голос Магдалены. Ее разбудил шум борьбы, и теперь она сонно смотрела вниз. В волосах у нее торчала солома. — Может, это вообще я его соблазнила, а не наоборот. Тем более это мало что решает, если во мне и так никакого благочестия нет.

Палач глянул вверх и погрозил кулаком:

— Я не для того обучал тебя чтению и врачеванию, чтобы ты потом обрюхатела и тебя со стыдом и позором выгнали из города. Не иначе, дойдет до того, что мне на собственную дочь придется напялить позорную маску!

— Я… я смог бы позаботиться о Магдалене, — вмешался Симон. Он до сих пор потирал у себя в промежности. — Мы бы переехали в другой город и там…

Новый удар пришелся в незащищенный бок повыше почки, и Симон снова скорчился, хватая воздух.

— Ни черта вы не переедете! Хотите на улицах попрошайничать, или что? Магдалена выйдет за моего кузена в Штайнгадене, это уже решено. А теперь спускайся.

Куизль потряс лестницу. У Магдалены побледнело лицо.

— За кого я выйду? — спросила она бесцветным голосом.

— За Ганса Куизля из Штайнгадена, хорошая партия, — проворчал палач. — Мы уже пару недель назад все обсудили.

— И ты вот так вот просто швыряешь мне это здесь в лицо?

— Когда-нибудь мне так и так пришлось бы тебе сказать.

Еще один соломенный тюк полетел палачу в голову, так что тот покачнулся и с трудом устоял на ногах. В этот раз увернуться не удалось. Несмотря на боль, Симон невольно хмыкнул. Магдалена была такой же проворной, как и отец.

— Ни за кого я не выйду, — закричала она сверху. — Уж точно не за жирного Ганса из Штайнгадена. У него изо рта воняет, и зубов не осталось! Я останусь с Симоном, если хочешь знать!

— Упрямая девка, — прорычал палач.

Но, похоже, он хотя бы отказался от намерения силой потащить свою дочь домой. Якоб двинулся к выходу. Когда он открыл дверь, в сарай ворвался утренний свет. Палач задержался в проеме.

— Кстати, Йоханнеса Штрассера нашли мертвым, в сарае в Альтенштадте, — пробормотал он, стоя в дверях. — На нем тоже отметина. Служанка в трактире Штрассера рассказала. Пойду, взгляну на него. Если хочешь, Симон, можешь присоединиться.

И вышел в прохладное утро. Лекарь немного помедлил. Он взглянул вверх на Магдалену, однако она с плачем зарылась в солому.

— Мы… мы поговорим еще, — прошептал он в ее сторону и заковылял за палачом.

Долгое время они шли молча. Они прошли пристани, от которых уже в это время отчаливали плоты, и добрались до дороги в Альтенштадт. Оба намеренно избегали идти прямиком через город, они хотели побыть в одиночестве. Здесь, на узкой тропинке, огибающей городские стены, им не встретилось ни души.

Только сейчас Симон решился заговорить. Он долго все обдумывал и тщательно выбирал слова:

— Мне… очень жаль, — начал он, запинаясь. — Но это правда, я люблю вашу дочь. И смогу о ней позаботиться. Я ведь учился, пусть и не до конца. Но и этого хватит, чтобы зарабатывать заезжим врачом. А со всеми знаниями вашей дочери…

Палач остановился и с возвышенности оглядел долину, по которой до самого горизонта тянулись леса.

— Ты вообще представляешь, каково это, зарабатывать там, в большом мире, каждый день на хлеб? — перебил он Симона, не сводя глаз с горизонта.

— Я уже поскитался с отцом, — возразил Симон.

— Он заботился о тебе, и за это ты навеки должен быть ему благодарен, — сказал Куизль. — А теперь ты будешь один. Тебе придется кормить жену и детей. Придется таскаться от ярмарки к ярмарке, и, подобно шарлатану, втюхивать свои дешевые настои. Тебя будут забрасывать гнилой капустой, над тобой начнут издеваться крестьяне, которые ни черта не смыслят в лечебном деле. А ученые врачи сделают все, чтобы тебя скорее вышвырнули, не успеешь ты и носа в городе показать. Дети твои помрут от голода. Ты этого хочешь?

— Но нам с отцом всегда платили…

Палач сплюнул.

— То было в войну, — продолжил он. — Во время войны всегда есть чем заняться. Конечности рубить, раны маслом заливать, трупы таскать и известь на них сыпать… Теперь война закончилась. Больше нет армий, к кому можно было бы пристроиться. И вот за это я Господу благодарен!

Куизль снова двинулся в путь. Симон отставал от него на несколько шагов. Они некоторое время шли молча.

— Мастер Куизль? — спросил потом Симон. — Можно спросить у вас кое-что?

Палач не останавливался и говорил, не оборачиваясь.

— Чего тебе?

— Я слышал, вы не всегда жили в Шонгау. Вы уехали из города, когда вам было столько же лет, сколько мне сейчас. Для чего? И почему потом вернулись?

Куизль снова остановился. Они почти обошли город. Вправо уходила дорога на Альтенштадт, по которой медленно тащилась повозка с запряженным в нее волом. Позади до самого горизонта простирались леса. Якоб молчал так долго, что Симон решил уже, что не получит ответа. Наконец палач заговорил:

— Я не хотел работы, которая вынудила бы меня убивать, — сказал он.

— И что вы вместо этого делали?

Якоб Куизль тихо рассмеялся:

— Я таки убивал. Без разбора и без цели. Мужчин. Женщин. Детей. Я голову тогда потерял.

— Вы были… наемником? — осторожно спросил Симон.

Палач снова надолго замолчал, прежде чем ответить.

— Я присоединился к армии Тилли. В основном там собрались мерзавцы, грабители, но встречались и честные вояки и искатели приключений, вроде меня…

— Вы как-то упомянули, что были в Магдебурге… — снова спросил Симон.

По телу палача пробежала легкая дрожь. Даже сюда, до Шонгау, добрались ужасные истории о падении города далеко на севере. Армии католиков под предводительством фельдмаршала Тилли сровняли его с землей. Лишь немногие жители выжили в той резне. Симон слышал, что ландскнехты резали детей, будто ягнят, насиловали женщин, а потом, словно мучениц, прибивали их к дверям собственных домов. Даже если хотя бы половина из этих историй была правдой, то и этого доставало, чтобы жители Шонгау возносили благодарственные молитвы за то, что подобная бойня миновала их город.

Куизль двинулся дальше по дороге на Альтенштадт. Симон поспешил за ним. Он чувствовал, что зашел слишком далеко.

— Почему вы вернулись? — спросил он, немного помолчав.

— Потому что здесь понадобился палач, — пробормотал Куизль. — Иначе все пошло бы наперекосяк. Когда убийство необходимо, то это хотя бы правильно, по закону. Вот я и вернулся в Шонгау, чтобы навести здесь порядок. А теперь помолчи, мне нужно подумать.

— Вы ведь подумаете еще раз насчет Магдалены? — предпринял Симон последнюю попытку.

Палач свирепо покосился на него, потом зашагал так быстро, что Симон едва за ним поспевал.

Над городом медленно сгущались сумерки. Лучи света еще падали на дороги и поля, однако под кронами дубов и буков уже наступил вечер. Тени подкрадывались к поляне в лесу. Четверо мужчин сидели вокруг потрескивавшего костра, над которым, насаженные на вертел, жарились два зайца. Жир капал в огонь и источал такой запах, что рот сразу наполнялся слюной. Люди весь день ничего не ели, если не считать нескольких кусков хлеба и диких ягод. К тому же они были раздосадованы.

— Сколько нам еще сидеть в этой богом забытой дыре? — проворчал один из них, который вращал вертел над огнем. — Надо дальше двигать, во Францию. Разыщем таких же пришлых, как и мы. Война там еще не кончилась.

— И что насчет денег, а? — спросил второй, растянувшийся на покрытой мхом земле. — Он обещал нам пятьдесят гульденов, когда мы сровняем стройку с землей. И еще пятьдесят, когда Брауншвайгер прикончит эту мелюзгу. До сих пор мы видели только четверть всех денег. Это при том, что свою часть работы мы выполнили.

Он покосился на мужчину, который сидел чуть в отдалении, прислонившись к дереву. Тот даже головы не поднял. Он занят был своей рукой. С ней, видимо, было что-то не в порядке, он разминал ее и массировал. На голове мужчина носил широкополую шляпу с несколькими яркими петушиными перьями. Одет он был в ярко-красный камзол, черный плащ и высокие сапоги, доходившие до бедер. В отличие от остальных он аккуратно подстригал бороду. На бледном лице его выделялся крючковатый нос и длинный шрам. Человек этот не отличался мощным телосложением, но был жилистым и сильным.

Наконец он остался доволен своей рукой и, улыбнувшись, вытянул ее вверх, так что она, освещенная пламенем, сверкнула белым. От локтя до кончиков пальцев рука состояла из костей и отдельных их частей, просверленных и связанных медной проволокой. Она напоминала руку мертвеца. Только теперь ее обладатель взглянул на компанию.

— Чего ты сказал? — спросил он тихим голосом.

Солдат у костра сглотнул, но все же проговорил:

— Я говорю, что мы свою часть работы сделали, а с мелочью ты пожелал расправиться не иначе как сам. А они до сих пор бегают, непонятно где, а мы ждем своих денег… — Он опасливо поглядел на человека с костяной рукой.

— Трое мертвы, — прошептал дьявол. — Двое других где-то поблизости. Здесь, в лесу. Скоро я до них доберусь.

— Ага, ближе к осени, — засмеялся третий и осторожно снял зайцев с вертела. — Но так долго я здесь оставаться не намерен. Я ухожу, и завтра же. Мне причитается моя доля, и ты, ты отдашь мне ее, — он сплюнул в сторону дерева.

В мгновение ока дьявол подскочил к мужчине, выхватил у него из рук вертел, приставил острие к самому горлу солдата и почти вплотную приблизился к его лицу. Солдат невольно сглотнул, и раскаленный кончик вертела коснулся гортани. Человек пронзительно закричал, и тонкий ручеек крови сбежал вниз по его шее.

— Вы тупые скоты, — прошипел дьявол, не убирая вертел ни на один миллиметр. — Кто выхлопотал для вас эту сделку, а? Кто до сих пор обеспечивал вас жратвой и выпивкой? Без меня вы давно бы уже сдохли от голода или болтались на каком-нибудь дереве. Скоро я доберусь до мелюзги, не беспокойся. А до тех пор мы останемся здесь! Иначе никаких денег!

— Отпусти Андрэ, Брауншвайгер! — медленно поднялся второй солдат, высокий и широкоплечий, лицо которого пересекал шрам.

Он двинулся к дьяволу с обнаженной саблей. Лишь тот, кто присмотрелся бы внимательно, смог бы заметить в его глазах страх. Рука, сжимавшая клинок, едва заметно дрожала.

— Мы достаточно за тобой побегали, — процедил он. — Мне уже противно от твоих зверств, твоей кровожадности и мучений. Не нужно было убивать того мальчишку, теперь против нас ополчился весь город!

Дьявол, которого они звали Брауншвайгером, пожал плечами:

— Он подслушал нас, как и остальные. Он бы нас выдал, и тогда плакали наши денежки. Кроме того… — Тут он широко улыбнулся. — Нас никто и не ищет. Они думают, что детей прикончила ведьма. Может, ее уже завтра и спалят. Поэтому, Ганс, спрячь-ка саблю. Мы же не хотим ссориться.

— Сначала убери вертел от Андрэ, — прошептал Ганс.

Он ни на секунду не сводил глаз с невысокого мужчины. Пусть Брауншвайгер не отличался ростом, но Ганс знал, насколько тот был опасен. Возможно, он мог бы всех троих зарезать на этой поляне, а они его и ударить не успели бы.

Дьявол опустил вертел.

— Разумно, — сказал он. — Тогда я наконец смогу рассказать вам о своей находке.

— Находке? Какой находке? — спросил третий солдат, который до сих пор лежал в ожидании на земле.

Его звали Кристоф Хольцапфель; когда-то он был, как и трое остальных, ландскнехтом. Они скитались вместе уже два года и успели забыть, когда последний раз получали жалованье. С тех пор они жили грабежами, убийствами и поджогами. Вечно в бегах, наемники были ничем не лучше диких зверей. Но все же где-то в глубине души у них еще теплилась искорка доброты, которая хранила в памяти сказки, которые матери рассказывали им на ночь, или молитвы, которым обучил их деревенский священник. И все они чувствовали, что в том, кого они звали Брауншвайгером, она, эта искорка, давно угасла. Он был холоден, как его костяная рука, которую ему изготовили после ампутации. Полезный протез, хоть в него и не возьмешь никакого оружия. Она сеяла страх и ужас — как раз то, что Брауншвайгер особенно любил.

— О какой находке ты говоришь? — снова спросил Кристоф.

Дьявол улыбнулся. Он понял, что снова вернул себе превосходство. С наслаждением опустился на мох, оторвал заячью ногу и стал рассказывать, то и дело вгрызаясь в мясо:

— Я следил за этим торгашом. Хотел узнать, чего ему далась та стройка. Вчера ночью он опять туда приходил. Я тоже пришел… — Он вытер жир с губ.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Андрэ.

— Он что-то ищет. Что-то там, видимо, спрятано.

— Клад?

Дьявол пожал плечами.

— Не исключено. Но вы же уйти хотели. Так что я один останусь искать.

Наемник Ганс Хоэнляйтнер ухмыльнулся:

— Брауншвайгер, ты самый лютый пес и злодей, каких я когда-нибудь знал. Но пес, по крайней мере, изворотливый…

Шум заставил всех обернуться. Треск ветки — тихий, но достаточно заметный для четырех матерых наемников. Брауншвайгер зна́ком приказал замолчать и скользнул в кусты. Немного погодя раздался крик. Затрещали ветки, послышались хрипы и стоны, затем дьявол выволок на поляну брыкающегося человека. Когда он бросил его к костру, солдаты увидели, что этот тот самый человек, который заключил с ними сделку.

— Я шел к вам, — простонал он. — Чего вам вздумалось меня так мутузить?

— Так чего же ты крался? — проворчал Кристоф.

— Я… я не крался. Я хотел поговорить с вами. Мне нужна ваша помощь. Помогите мне кое-что отыскать. Сегодня же ночью. Один я не справлюсь.

На какое-то время воцарилась тишина.

— Мы в доле? — спросил наконец Брауншвайгер.

— Половина ваша, обещаю.

Потом он в двух словах рассказал, что ему было нужно.

Солдаты кивнули. Их вожак снова оказался прав. Они последуют за ним. А долю каждого можно будет обсудить и потом.

Марта Штехлин вынырнула из обморока, и на нее обрушилась боль. Они раздробили ей все пальцы, и в конце еще загнали под ногти серные щепки. Знахарка чувствовала запах собственного горелого мяса. Но она молчала. Лехнер беспрестанно спрашивал ее и записывал все вопросы в протокол.

Она ли убила мальчиков Петера Гриммера, Антона Кратца и Йоханнеса Штрассера? Она ли начертала на коже безвинных детей дьявольский знак? Поджигала ли она склад? Принимала ли участие в танцах ведьм и приводила ли к дьяволу других женщин? Она ли наслала смерть на теленка, принадлежавшего пекарю Бертхольду?

Марта во всем отрицала свою вину. Даже когда Якоб Куизль вставил в тиски ее ноги, она терпела. В конце, когда свидетели ненадолго вышли, чтобы посовещаться за кувшином вина, палач склонился над самым ее ухом.

— Держись, Марта! — прошептал он. — Ничего не говори, скоро все закончится.

И действительно, они решили продолжить допрос лишь на следующее утро. С того времени знахарка лежала в своей камере и металась между сном и явью. Временами до нее доносился звон церковного колокола. Даже Георг Ригг в соседней камере перестал вопить. Скоро полночь.

Несмотря на боль и страх, Марта пыталась размышлять. Из слов палача, вопросов и обвинений она постаралась выстроить цепочку событий. За это время убито трое детей, и еще двое пропали. Перед ночью первого убийства все они были у нее. Куизль рассказал ей о странном знаке, который нашли на их телах. Кроме того, у нее пропал альраун. Кто-то, должно быть, его украл.

Кто?

На пыльном полу камеры она нарисовала пальцем знак, но тут же стерла его из страха, что кто-нибудь мог подглядеть. Потом нарисовала его снова.

Это действительно был один из ведьмовских символов. Кто нацарапал его на детях? Кто знал о нем?

Кто был истинной ведьмой в округе?

Внезапно ее осенила ужасная догадка. Марта снова стерла знак и медленно нарисовала его в третий раз. Неужели правда?

Несмотря на боль, она тихонько рассмеялась. Все так просто… Он все время был у них перед глазами, и все равно его не замечали.

Круг с крестом внизу… Ведьмовской символ…

В лоб ударил камень. На какой-то миг в глазах потемнело.

— Попалась, ведьма! — в камеру ворвался голос Георга Ригга. В темноте она лишь смутно видела его силуэт по ту сторону решетки. Он еще не опустил руку после броска. Рядом с ним храпел сторож пристани. — Ты еще и смеешься, поганка! Мы из-за тебя до сих пор здесь сидим! Признайся уже, что это ты подпалила склад и убила детей. Тогда город снова успокоится. Старая колдунья! Что ты там за знаки рисуешь?

Следующий камень величиной с кулак угодил в правое ухо. Марта осела на скамью. В отчаянии она еще пыталась стереть знак, но руки перестали ее слушаться. Она теряла сознание и погружалась во тьму.

Настоящая ведьма… Нужно сообщить Куизлю…

Церковный колокол пробил полночь, когда Марта, истекая кровью, упала на пол камеры. Она уже не слышала, как Ригг вопил и звал стражу.

Над крышами Шонгау разносился звон церковного колокола. Пробило полночь. Сквозь туман к кладбищу Святого Себастьяна крались две закутанные в плащи фигуры. Куизль подкупил одинокого караульного у Речных ворот бутылкой настойки. Старому часовому Алоизу не было никакой разницы, что понадобилось палачу и юному лекарю на улице в такое время. А ночи в апреле еще холодны, и глоток-другой пошел бы только на пользу. Потому он махнул им и осторожно запер за ними створки. Потом приложился к бутылке, и по животу сразу же растеклось приятное тепло.

В городе палач и лекарь пошли по узкому и безлюдному Куриному переулку. В это время никому из горожан не разрешалось находиться на улице. Вероятность встретить сейчас одного из двух ночных часовых была ничтожной, но все же они избегали приближаться к рыночной площади или широкой Монетной улице, по которой днем и вечером ходило большинство жителей.

Они спрятали фонари под плащами, чтобы никто не заметил подозрительного света, и теперь их окружала непроницаемая тьма. Несколько раз Симон спотыкался о сточный желоб или неубранную кучу мусора. При этом он умудрялся не падать и ругался вполголоса. Когда юноша снова наступил в содержимое чьего-то ночного горшка и готов был разразиться потоком ругани, палач развернулся к нему и крепко ухватил за плечо.

— Господи, тихо! Или хочешь, чтобы вся округа прознала, что мы тут трупы откапываем?

Симон подавил свой гнев и поплелся дальше сквозь темноту. В Париже, как он слышал, улицы освещались фонарями. Весь город ночью превращался в сплошное море света. Лекарь вздохнул: пройдет еще немало лет, прежде чем по Шонгау можно будет ходить после наступления темноты и не бояться при этом наступить на кучу помета или налететь на стену дома. Приглушенно ругаясь, он заковылял дальше.

Ни он, ни палач не заметили, что в некотором отдалении за ними следовала еще одна тень. Она пряталась за углами домов, жалась в нишах и продолжала красться, только когда палач с лекарем двигались дальше.

Наконец Симон увидел впереди мерцающий свет. В окне церкви Святого Себастьяна мерцала свеча, которая до сих пор не погасла. Света хватало как раз, чтобы сориентироваться. Возле церкви находились тяжелые решетчатые ворота, ведущие на кладбище. Куизль надавил на ручку и выругался. Пономарь знал свои обязанности. Ворота были заперты.

— Придется перелезать, — прошептал Якоб.

Он перебросил короткую лопатку, которую нес под плащом, через ограду. Потом забрался на стену высотой в человеческий рост и спрыгнул с другой стороны. Симон услышал тихий шлепок. Он глубоко вдохнул и стал втаскивать свое тощее тело на стену. Дорого́й кафтан истерся о камни. Наконец Симон уселся наверху и оглядел оттуда кладбище.

У некоторых могил зажиточных горожан тускло догорали свечи, но в целом виднелись лишь смутные очертания крестов и могильных холмов. В дальнем углу, примыкая к городской стене, стояла маленькая костница.

В это мгновение в одном из домов Куриного переулка зажегся свет. Со скрипом отворились ставни. Симон сорвался со стены и с приглушенным воплем рухнул на свежую могилу. Потом осторожно посмотрел наверх. В освещенном оконном проеме появилась служанка и выплеснула ночной горшок. Похоже, она его не заметила. Вскоре окно снова закрылось. Симон стряхнул с кафтана влажную землю. Хоть приземлился мягко, и то слава богу.

Тень, следовавшая за ними, прижалась к арке ворот и наблюдала за двоими на кладбище.

Кладбище при церкви Святого Себастьяна было устроено не так давно. Чума и война привели к тому, что на старом кладбище у городской церкви перестало хватать места. Всюду разрослись колючие кустарники, сквозь них грязная тропинка вела к захоронениям. Отдельную могилу с украшенной надгробной плитой могли себе позволить только богатые. Места их последнего упокоения находились прямо возле стены; все остальное пространство кладбища занимали бесформенные кучи земли, из которых торчали кресты. На большинстве крестов написано было сразу множество имен. Дешевле обходилось занимать под землей поменьше места и делить его с другими.

Холм справа, рядом с костницей, выглядел совсем свежим. Там вчера утром, после двухдневного прощания, похоронили Петера Гриммера и Антона Кратца. Церемонию не стали затягивать — никто не хотел, чтобы в городе росло беспокойство. Латинская молитва священника в узком семейном кругу, немного ладана, слова утешения — и родственников отправили обратно по домам. Как Петера, так и Антона погребли в общей могиле. На отдельный участок ни у той, ни у другой семьи денег не было.

Куизль уже шагал вперед. С лопаткой в руке он встал перед крестом и задумчиво смотрел на имена убитых.

— Скоро здесь появится имя Йоханнеса. И Софии, и Клары, если мы не поторопимся.

Он поднял лопату и воткнул глубоко в землю. Симон перекрестился и боязливо оглядел темные дома Куриного переулка.

— А это точно необходимо? — прошептал он. — Все-таки осквернение могилы… Если нас застукают, придется вам самого себя пытать и отправлять на костер!

— Хватит болтать, лучше помоги.

Куизль указал в сторону костницы, которую освятили всего несколько недель назад. У двери ее была прислонена лопата. Качая головой, Симон взял ее, встал рядом с палачом и тоже принялся рыть землю. Для уверенности он снова перекрестился. Юноша не отличался набожностью, но если бы Бог и наказывал кого-нибудь ударом молнии, то откапывающий трупы детей вполне заслуживал такой кары.

— Много копать не придется, — прошептал Куизль. — Могила почти что полная.

Отрыв яму около метра, они и в самом деле добрались до слоя белой извести. Под ним их взору предстал небольшой гроб и рядом — таких же размеров сверток.

— Так я и думал, — палач коснулся лопатой плотного свертка. — Для маленького Антона даже гроб не удосужились купить. А деньги-то у семьи имеются… Ну да ведь сироту можно закопать, как дохлого теленка!

Покачав головой, он вытащил сверток и гроб на площадку рядом с ямой. Детский гроб в его ручищах выглядел так, словно это был небольшой ящик для инструментов.

— Вот! — палач протянул Симону кусок ткани. — Обвяжись, от них уже вонять начало.

Симон намотал тряпку на лицо и взглянул, как палач взялся за молоток и стамеску. Гвозди поддались один за другим, и через некоторое время крышка отошла в сторону.

Симон тем временем вытащил нож и разрезал льняной мешок вдоль. Тут же поднялся сладковатый запах, от которого к горлу подступила рвота. За свою жизнь лекарь видел и нюхал немало трупов, но эти двое были мертвы уже больше трех дней. Вонь, несмотря на обмотанную тряпку, оказалась такой непереносимой, что Симон невольно отвернулся, сорвал с лица повязку, и его вывернуло. Он с трудом отдышался и вытер рот, а повернувшись обратно, увидел, что палач усмехнулся в его сторону:

— Так я и думал.

— Что? — прохрипел Симон. Он взглянул на мертвых детей, которые уже покрылись черными пятнами. По лицу маленького Петера ползла мокрица.

Палач был доволен. Он вынул свою трубку и поджег ее от фонаря. Несколько раз глубоко затянувшись, указал на пальцы мертвых. Так как Симон до сих пор не реагировал, палач ковырнул ножом под ногтем Антона и сунул лекарю под нос. Тот не разглядел сразу, и только когда поднес фонарь к ножу, увидел на его кончике красноватую грязь. Лекарь вопросительно взглянул на палача.

— И?..

Куизль поднес нож так близко, что Симон испугался и отпрянул.

— Ну, не видишь, дурья твоя башка? — прошипел Куизль. — Земля красная! Такая же, как у Петера и Йоханнеса. Незадолго перед смертью все трое рылись в красной земле! А какая земля у нас красная? Ну, какая?

Симон сглотнул, прежде чем смог заговорить.

— Глина… глина красная, — прошептал он.

— А где у нас есть столько глины, чтобы в ней можно было копаться?

На Симона снизошло озарение. Словно связались воедино разорванные нити.

— Карьер у кирпичной фабрики, за Кожевенной улицей! Где всю нашу черепицу делают! Значит… значит, там, видимо, их укрытие?

Куизль выпустил табачный дым Симону в лицо, так что тот закашлялся. Но дым, по крайней мере, перебил вонь трупов.

— Молодец, врач, — сказал палач и хлопнул кашлявшего Симона по плечу. — Сейчас мы отправимся прямиком туда и навестим наших деток.

Он спешно засыпал могилу землей, потом спрятал лопату и фонарь и двинулся к ограде кладбища. Едва он собрался втащить свое грузное тело на камни, как наверху возникла чья-то фигура и показала ему язык.

— Ха, пойманы за осквернением трупов! Да ты и сам на смерть похож, только чуть потолще…

— Магдалена, чтоб тебя, я…

Куизль потянулся к ноге дочери, чтобы стащить ее вниз, но та быстро отпрянула и принялась расхаживать по стене. При этом она насмешливо оглядывала обоих расхитителей могил.

— Так я и знала, что вы отправитесь на кладбище. Меня не проведешь! Ну что, отец? Грязь под ногтями мальчиков такая же, как у Йоханнеса?

Палач свирепо глянул на Симона.

— Ты ей что-то…

Лекарь примирительно поднял руки.

— Ничего такого! Рассказал только про Йоханнеса… и что вы тщательно осматривали его ногти.

— Дурак! Ничего нельзя бабам рассказывать, тем более моей дочери! Она всегда обо всем догадается.

Куизль еще раз попытался схватить Магдалену за ногу, но девушка снова отступила на несколько шагов в сторону церкви и осталась на стене. Палач поспешил за ней.

— А ну живо слезай! Хочешь всю округу перебудить, чтобы они дьявола наконец нашли? — прошептал он осипшим голосом.

Магдалена взглянула сверху на своего отца и ухмыльнулась:

— Спущусь, только когда ты мне скажешь, что сейчас обнаружил. Отец, я ведь не дурочка, ты знаешь. Я могу помочь.

— Сначала спустись, — проворчал палач.

— Обещаешь?

— Да, черт побери.

— И клянешься пресвятой Девой Марией?

— Да хоть всеми святыми и всей нечистью!

Магдалена легко соскочила со стены и приземлилась прямо перед Симоном. Куизль угрожающе замахнулся, но потом со вздохом опустил руку.

— И еще кое-что, — прошептала Магдалена. — В следующий раз, когда окажетесь перед запертыми воротами, просто оглядитесь немного. Иногда можно обнаружить что-нибудь полезное, — она подняла в руке большой блестящий ключ.

— Откуда он у тебя? — спросил Симон.

— Из ниши у ворот. Мама тоже всегда прячет ключи от дома в стене.

Она ловко вставила ключ в замок, повернула, и дверца со скрипом отворилась. Палач молча протиснулся мимо дочери и поспешно двинулся в сторону Речных ворот.

— Теперь поторапливайтесь! — прошипел он. — Времени в обрез.

Симон невольно ухмыльнулся, взял Магдалену за руку и поспешил следом.

София задержала дыхание, когда возле укрытия снова послышались шаги. До нее донеслись голоса. Клара все еще спокойно спала. Днем ее еще мучила ужасная лихорадка, но теперь дыхание становилось ровнее, и она, похоже, поправлялась. София завидовала сну Клары. Сама она уже четвертую ночь почти не смыкала глаз. Уснуть мешал страх, что их обнаружат. И теперь вот снова наверху слышались шаги и голоса. Мужчины рыскали по округе; судя по всему, они тоже что-то искали. Но люди были не те, что приходили в прошлый раз.

— Без толку все, Брауншвайгер! Мы тут до скончания века будем копаться, участок слишком большой.

— Заткнись и продолжай искать. Где-то здесь спрятана целая куча золота, и я не дам ей даром пропасть.

Голоса и теперь звучали прямо над ними. София оторопела. Она узнала один из них. Страх расползался от живота и к горлу. Она с трудом подавила крик.

Немного в отдалении другой мужчина закричал в их сторону:

— Часовню уже осмотрели? Должно быть, где-нибудь там. Проверьте у входа, у пролома; может, с пола какая плита отходит.

— Этим как раз и заняты, — прогремел голос над ней. Потом он стал тише; видимо, человек обращался к кому-то, кто стоял рядом. — Глупый торгаш! Уселся под липой и возомнил себя надзирателем… Но погодите, отыщем клад, и я ему сам глотку перережу, а кровь по часовне разолью.

София зажала себе рот ладонями, иначе бы она громко завизжала. Тот далекий голос, долетевший от липы, она тоже узнала. Ни тот, ни другой она не забудет никогда.

Она все вспомнила.

— Мелюзга, нечего было подслушивать нас. Вот и напоил рыб своей кровью… Надо найти остальных.

— Пресвятая Дева Мария, неужели это правда? Неужели правда? Что же ты натворил?! Мальчишку ведь хватятся!

— Ерунда, он уже по реке уплыл. Лучше бы найти остальных. Нельзя, чтобы они ушли.

— Но… это же только дети!

— Дети тоже способны болтать. Ты хочешь, чтобы они выдали тебя? Хочешь этого?

— Нет… конечно, нет.

— Тогда не валяй дурака. Жалкие толстосумы… Зарабатывают деньги на крови, но вида ее не переносят. Придется еще доплатить.

Жалкие торгаши… У Софии перехватило дыхание. Дьявол стоял там, совсем рядом, прямо над ними. Троих он уже убил. Остались только она и Клара. И вот теперь он и до них доберется. Спасения не было. Он просто чуял их.

— Погоди-ка, у меня появилась идея, где он может быть, — раздался голос. — Что ты думаешь насчет…

В этот миг снаружи донесся крик. В отдалении кто-то застонал от боли.

Через несколько мгновений снаружи разразился ад. София зажимала уши руками и надеялась, что это был просто кошмарный сон.

Симон в который уже раз поскользнулся в глине карьера и, выругавшись, рухнул в бурую жижу. Штаны его перепачкались в глине; сапоги с чавканьем проваливались в нее, так что он с огромным трудом поднимал ноги. На краю карьера стоял палач с дочерью, и они вопросительно смотрели на него сверху.

— Ну? — прокричал Куизль в глубину карьера. Лицо его освещал факел, так что оно сияло, словно одинокий маяк в непроницаемой тьме. — Какие-нибудь норы, лазейки?

Симон попытался стряхнуть с кафтана хотя бы самые крупные комья грязи.

— Ничего! Даже мыши негде спрятаться! — Он еще раз огляделся вокруг и посветил факелом. Пламени хватало лишь на то, чтобы разглядеть что-нибудь в паре метров от себя; дальше свет тонул во мраке. — Дети, вы меня слышите? — крикнул он снова. — Если вы где-то здесь, дайте знать! Все будет хорошо. Мы на вашей стороне!

Где-то одиноко журчал ручеек, больше тишину ничто не нарушало.

— Проклятье! — выругался Симон. — Кто еще смог бы додуматься искать детей ночью в глиняном карьере? Не сапоги, а комки грязи… кафтан, наверно, можно выбрасывать…

Якоб Куизль хмыкнул, услышав брань юного лекаря.

— Не валяй дурака. Сам знаешь, у нас мало времени. Лучше проверим еще цех для обжига.

Он подержал лестницу, и Симон забрался по скользким ступенькам. Когда лекарь выбрался наверх, перед ним возникло лицо Магдалены. Она посветила на него факелом.

— Ты и в самом деле выглядишь… неважно, — хихикнула она. — Ты, что, падал там каждую секунду?

Уголком фартука она стерла глину с его лба. Безнадежная попытка. Грязь, как красная краска, пристала к лицу. Магдалена засмеялась.

— Немножко грязи я, наверно, оставлю у тебя на лице. Иначе вид у тебя слишком бледный.

— Помолчи, пока я не стал спрашивать, почему, собственно, я полез в эту проклятую яму.

— Потому что ты молодой, и поваляться немного в грязи тебе не повредит. Даже наоборот, — раздался голос палача. — К тому же ты вряд ли позволил бы юной и хрупкой девушке лезть в эту дыру.

Куизль уже брел в сторону цеха для обжига. Строение располагалось на краю просеки, позади него сразу начинался лес. Всю площадку загромождали кучи дров, сложенных до высоты человеческого роста. Само здание возвели из крепкого камня, над крышей вздымалась ввысь печная труба. Фабрика находилась примерно в четверти мили от Кожевенной улицы, между рекой и лесом. На западе Симон то и дело замечал огоньки: светильники или факелы, зажигавшиеся в городе. Не считая их, вокруг царила непроглядная тьма.

Кирпичная фабрика считалась одним из самых важных строений в Шонгау. После нескольких крупных пожаров прошлых лет горожане поняли, что дома лучше строить из камня, и крыть их не соломой, а черепицей. И ремесленники из гильдии гончаров тоже вывозили отсюда сырье для производства керамики и печей. Целыми днями над просекой, почти не переставая, клубился дым. Кирпич на повозках отправляли также в Альтенштадт, Пайтинг или Роттенбух, и всегда здесь царило оживление. Однако с наступлением ночи тут не было ни единой живой души, и тяжелая дверь, ведущая внутрь завода, была заперта.

Куизль прошел вдоль фасада, отыскал окно, створки которого косо висели на петлях. Решительным рывком он сорвал правую створку и посветил факелом внутрь.

— Дети, не нужно бояться, — крикнул он в темноту цеха. — Это я, Куизль с Кожевенной улицы. Я знаю, что вы не виноваты в убийствах.

— Так они и выбегут к палачу, — прошипела Магдалена. — Пропусти. Меня они не испугаются.

Она задрал юбку, забралась внутрь через низкий карниз и прошептала:

— Факел.

Симон молча протянул ей свой факел, и она исчезла в темноте. По доносившимся шагам мужчины слушали, как она кралась от одной комнаты к следующей. Наконец послышался скрип ступенек. Магдалена поднималась наверх.

— Чтоб ее, дьяволицу, — пробурчал палач и пожевал погасшую трубку. — Вся в мать. Такая же упрямая и наглая. Придет время, она выйдет замуж, и кто-нибудь заткнет ей пасть.

Симон хотел было возразить, но в это мгновение сверху донеслись грохот и крик.

— Магдалена! — крикнул Симон, потом нырнул внутрь и больно приземлился на каменный пол. Он тут же встал, принял факел и пустился к лестнице. Палач следовал за ним. Они пересекли комнату с печью и взлетели по ступеням на чердак. Пахло дымом и пеплом.

Наверху в воздухе стояла красная пыль, так что даже с факелами они почти ничего не видели. В правом углу слышался слабый стон. Пыль понемногу оседала, и Симон разглядел разбросанные по всему полу кучи битого кирпича. Остальные кирпичи были сложены у стены до самого потолка. В одном месте зияла брешь. На пол рухнуло, должно быть, около двух центнеров обожженной глины. Под самой большой кучей что-то шевелилось.

— Магдалена! — крикнул Симон. — Ты жива?

Девушка поднялась, словно красный призрак, полностью покрытая кирпичной пылью.

— Думаю… да, — прокашляла она. — Хотела сдвинуть кирпичи… думала, укрытие где-нибудь за ними…

Она снова закашлялась. И лекарь, и палач теперь тоже стали красными от кирпичной пыли.

Куизль покачал головой:

— Что-то не сходится, — проворчал он. — Что-то я недоглядел. Красная глина… Она была у них под ногтями. Но здесь детей нет. Где тогда?

— Куда еще относят кирпичи? — спросила Магдалена. Она кое-как отряхнулась и уселась на кучу обломков. — Может, дети там?

Палач снова покачал головой.

— Под ногтями-то у них была не кирпичная пыль, а глина. Влажная глина. И они рылись в ней… Где еще есть столько глины?

Внезапно Симона обдало жаром.

— Стройка! — воскликнул он. — На стройке!

Палач отвлекся от своих мыслей и вздрогнул:

— Что ты сказал?

— Стройка у больницы! — повторил Симон. — Там целые кучи глины. Они замазывают ею кладку.

— Симон прав! — Магдалена вскочила с кучи обломков. — Я сама видела, как рабочие везли туда глину в телегах. Кроме больницы, больших строек в Шонгау сейчас нет!

Палач поддел ногой кусок черепицы, та врезалась в стену и рассыпалась в мелкую крошку.

— Черт возьми, верно! Как я, дурень, мог забыть про стройку… Мы же сами там были и видели глину! — Он кинулся к лестнице. — Быстро к больнице! И молитесь, чтобы не было слишком поздно!

От кирпичного завода до дороги на Хоэнфурх было ни много ни мало полчаса пешего ходу. Кратчайший путь лежал через лес. Куизль пустился по узкой дорожке, напоминавшую скорее звериную тропу. Лунный свет лишь изредка пробивался сквозь еловые кроны, но в основном тут царила непроницаемая тьма. Симон мог только догадываться, каким образом палач находил дорогу. Вместе с Магдаленой они следовали, спотыкаясь, за его факелом. По лицу их то и дело хлестали ветки. Временами Симону казалось, что он слышал треск совсем рядом в зарослях. Но он дышал слишком громко, чтобы сказать с уверенностью, были это действительно шаги, или только плод его воображения. Совсем скоро он начал задыхаться. Как и в тот день, когда убегал от дьявола, юноша и теперь отметил, что ему недоставало сноровки так вот носиться по лесу. Он лекарь, черт побери, а не охотник или солдат! Но рядом с ним, легко ступая, бежала Магдалена, и при ней Симон не стал выказывать усталости.

Неожиданно лес закончился, и они очутились на вспаханном поле. Палач быстро сориентировался и побежал дальше вдоль кромки леса.

— На восток, добежим до дубов, и вправо! — крикнул он. — Мы почти на месте.

Они и в самом деле скоро пересекли дубовую рощу и наконец вышли к большой вырубке. Показались смутные очертания строений. Они добрались до стройки.

Симон, задыхаясь, остановился. В плаще у него застряли ветки, колючки и иголки. Шляпу он потерял где-то в еловых зарослях.

— В следующий раз, когда решите бегать по лесу, предупредите меня заранее, — просипел он. — Чтобы я оделся как подобает. Я полфлорина отдал за шляпу, а сапоги…

— Тсс, — палач зажал ему рот огромной ладонью. — Замолчи. Лучше присмотрись.

Он указал в сторону стройки. Там двигались туда-сюда мелкие светящиеся точки. Слышались обрывки разговоров.

— Мы тут не одни, — прошептал Куизль. — Я насчитал четыре или пять факелов. Готов поспорить, что наш приятель тоже среди них.

— Имеешь в виду того человека, за которым вы в тот раз гнались? — прошептала Магдалена.

Палач кивнул.

— Того самого, который едва не перерезал глотку твоему Симону. И которого все называют дьяволом. Но в этот раз мы его изловим… — Он поманил лекаря. — Факелы рассыпаны по всей площадке. Они что-то ищут.

— Но что? — спросил Симон.

Палач широко ухмыльнулся:

— Скоро выясним. — он поднял с земли тяжелый дубовый сук, обломал ветви и взвесил его в руке. — Мы достанем их поодиночке. Одного за другим.

— Мы?

— Ну а как же, — кивнул он. — Один я не справлюсь. Их слишком много. У тебя нож с собой?

Симон потянулся к поясу, и в лунном свете сверкнул кинжал.

— Хорошо, — пробормотал палач. — Магдалена, беги в город и поднимай Лехнера в замке. Скажи, что на стройке снова кто-то промышляет. Нам нужна помощь, и как можно скорее.

— Но… — его дочь попыталась воспротивиться.

— Никаких «но», иначе завтра же выдам за своего кузена. Беги же!

Магдалена надула губы и исчезла в темноте леса.

Палач подал Симону знак и, пригнувшись, двинулся по краю леса. Юноша поспешил за ним. Недалеко от леса рабочие сложили в кучу бревна, которые вдавались внутрь площадки. Пройдя пару сотен шагов, палач с лекарем спрятались за этой кучей и под ее укрытием стали пробираться ближе к недостроенному зданию. Теперь они точно разглядели пятерых мужчин, которые, похоже, что-то выискивали там с фонарями и факелами. Один сидел на булыжнике возле липы, двое прислонились к колодцу, еще двое разбрелись по площадке.

— Я все больше начинаю жалеть, что согласился морозить зад здесь в темноте! — крикнул один из них, скрывшийся в недостроенном здании. — Мы всю ночь уже рыщем тут. Вернемся лучше днем!

— Днем тут куча рабочих, дурак ты! — прошипел один из мужчин у колодца. — Или почему, ты думаешь, мы всю эту чертовщину ночью затеяли? Почему и в тот раз громили все в темноте? Будем искать дальше, а если торгаш соврал и здесь ничего нет, то я ему башку, как яйцо, разобью об этот вот колодец!

Симон насторожился. Что-то здесь спрятано.

Что?

Палач ткнул его в плечо.

— Мы не можем больше дожидаться стражников, — прошептал он. — Кто знает, сколько они здесь еще пробудут… Я спрячусь за боковой стеной и уложу одного. Ты останешься здесь. Когда увидишь, что кто-нибудь приближается ко мне, посвистишь как сойка. Умеешь?

Симон покачал головой.

— Черт, тогда свистнешь просто как умеешь. Они все равно не заметят.

Куизль огляделся еще раз, затем рванулся к стене и спрятался за ней. Его никто не заметил.

Послышался еще какой-то крик, уже дальше, так что Симон лишь с трудом смог его различить. Он видел, как палач крался, сгорбившись, вдоль стены, прямо к человеку в недостроенном здании. Тот бруском пытался сдвинуть каменную плиту. Когда Якобу оставалось сделать несколько шагов, он внезапно обернулся — что-то его насторожило. Палач бросился на землю. Симон зажмурился, а когда снова открыл глаза, то Куизль уже растворился во тьме.

Он хотел уже вздохнуть с облегчением, но услышал перед собой шум. Второй мужчина, который до сих пор бродил по площадке, оказался вдруг прямо перед ним. Он, похоже, переполошился не меньше Симона. Очевидно, мужчина в поисках тайника обошел штабель досок с другой стороны. Вот он завернул за угол и столкнулся нос к носу с лекарем.

— Что за…

Больше он сказать не успел, так как Симон схватил полено рядом с собой и наотмашь ударил мужчину в ребра. Тот отлетел в сторону. Не давая ему выпрямиться, Симон подскочил к нему и принялся охаживать кулаками. Лицо противника заросло бородой и было испещрено шрамами. Удары отскакивали от него, как от каменной глыбы. Внезапным движением он вдруг схватил лекаря, приподнял и отбросил в сторону, при этом успев врезать ему кулаком справа.

Удар пришелся Симону по голове, в глазах потемнело. Когда он пришел в себя, противник сидел у него на груди и обеими руками медленно сдавливал горло. Лицо его при этом скривилось в злобном оскале, показывая обломки гнилых зубов. Рыжие, бурые и черные клочья бороды напоминали убранное поле в октябре. Из носа на Симона капала кровь. Лекарь вдруг разглядел каждую мелочь так подробно, как никогда раньше. Тщетно пытаясь вдохнуть, он понимал, что ему приходит конец. В голове кружил вихрь мыслей и воспоминаний.

Нож… нужно достать… на поясе…

Симон стал нащупывать кинжал, в глазах снова потемнело. Наконец он сжал рукоять и, прежде чем окончательно потерять сознание, вытащил его и ударил противника. Он почувствовал, как клинок вошел во что-то мягкое.

Крик вернул Симона в действительность. Он откатился в сторону и стал глотать воздух. Бородатый лежал рядом с ним, схватившись за бедро. По штанам растекалась кровь. Симон попал ему в ногу, но было ясно, что рана несерьезная. Мужчина уже поднял глаза и ухмылялся. Он поднялся, готовый к новой атаке, сразу увидел на земле камень и наклонился за ним. Бородатый отвернулся лишь на мгновение, но и этого мига хватило: Симон бросился на него с ножом. Тот вскрикнул от изумления. Он рассчитывал, что тощий юнец попытается сбежать, и неожиданное нападение его ошеломило. Вот уже Симон уселся на широкой груди противника, сжимая нож в правой руке, занесенной для удара. Глаза мужчины наполнились ужасом, он приготовился закричать. Симон понимал, что нужно ударить немедленно — нельзя, чтобы другие услышали их. Он чувствовал рукоять ножа, ее твердое дерево. Ладонь вспотела. Мужчина под ним извивался, уставившись на своего убийцу.

Рука Симона налилась свинцом и потяжелела. Он… не мог ударить. Он никогда еще не убивал, и не мог себя пересилить.

— Засада! — заорал мужчина. — Я здесь, за брев…

Перед Симоном коротко просвистела дубина и ударила противника точно в лоб. От второго удара череп треснул, брызнула кровь и белая масса. Лицо превратилось в красное месиво. Сильным рывком Симона стащили с трупа.

— Чтоб тебя! Почему не прикончил его, пока он не заорал? Теперь они знают, где мы.

Палач отбросил окровавленную дубину и потащил Симона к бревнам. Лекарь не отвечал. Перед глазами, словно на картине, стояло лицо убитого.

Вскоре послышались голоса. Они приближались.

— Андрэ, это ты? Что там стряслось?

— Нужно уходить, — прошептал палач. — Их еще четверо, и они, видимо, неплохие солдаты. Такие знают толк в драке.

Он схватил полуживого Симона и потащил его к лесу. Там они зарылись в кусты и стали смотреть, что будет дальше.

Совсем скоро мужчины обнаружили труп. Оклики стали громче, кто-то закричал. Потом они рассредоточились. По свету факелов Симон понял, что противники все время держались по двое. Они шли вдоль кромки леса и светили в темноту. Один раз прошли всего в нескольких шагах от их укрытия, но было слишком темно и они не смогли заметить прятавшихся. В конце концов мужчины снова собрались возле трупа. Только Симон собрался перевести дух, как один из факелов снова стал приближаться к их убежищу. Мужчина подходил один, и по походке Симон понял, что он хромал.

Он остановился возле леса, перед кустом, где они прятались, и потянул носом воздух, как будто принюхиваясь. А потом заговорил.

— Я знаю, что это ты, палач, — прошипел хромой. — И я знаю, что ты прячешься где-то там. Можешь не сомневаться, я отомщу. Я отрежу тебе нос, уши и губы. Мучения, которые ты причиняешь на пытках, ничто по сравнению с тем, что придется вытерпеть тебе самому. Ты будешь умолять, чтобы я размозжил тебе голову, как ты сделал это с Андрэ.

Потом он резко развернулся и пошел прочь. Вскоре его поглотила тьма.

Лишь через некоторое время Симон осмелился задышать.

— Кто… кто это был? — спросил он.

Палач встал и отряхнул листья с плаща.

— Дьявол. И он нас обнаружил. Потому что кое-кто наложил в штаны!

Симон невольно отшатнулся. Он почувствовал, что боится человека перед собой не меньше, чем дьявола.

— Я… я не могу убивать, — прошептал он. — Я врач. Меня учили помогать людям, а не убивать их.

Палач грустно улыбнулся.

— Но, видишь ли, нам приходится. И когда мы делаем это, вас мутит от страха. Кучка глупцов, все вы одинаковые.

Он поплелся в лес. На какое-то время Симон остался один.

Магдалена яростно стучала в маленькую дверцу в Речных воротах. Проема хватало, чтобы как раз протиснуться одному человеку. Так часовому не приходилось открывать ворота целиком, чтобы впустить кого-нибудь припозднившегося, и можно было избежать нападения.

— Вообще-то полночь уже! Возвращайся завтра, ворота открываются в шесть часов, — проворчал голос с той стороны.

— Алоиз, это я! Магдалена Куизль. Открой, это очень важно!

— Опять? Сначала я впустил вас в город, потом выпустил, а теперь вы снова проситесь внутрь… Нет уж, Магдалена, до утра в город никто не войдет.

— Алоиз, на стройке у дороги на Хоэнфурх снова кто-то промышляет. Там чужие! Мой отец и Симон пробуют им помешать, но долго они не продержатся! Нужно позвать стражу!

Створка со скрипом отворилась. Оттуда на нее уставился усталый часовой. У него был заспанный вид, и от него несло водкой.

— Я не могу давать таких приказов. Иди прямо к Лехнеру.

Совсем скоро Магдалена стояла перед воротами герцогского замка. Стражники хоть и пропустили ее, но будить секретаря не позволили. Она кричала и вопила до тех пор, пока наконец не открылись окна на втором этаже.

— Проклятье, кто там шумит?

Лехнер в ночной рубашке высунулся в окно и посмотрел вниз. Магдалена не упустила возможность и в двух словах рассказала, что случилось. Когда она закончила, секретарь кивнул.

— Подожди, сейчас спущусь.

В конце концов в сопровождении ночной стражи и часовых у ворот они двинулись по Аугсбургской дороге в сторону стройки. Караульные были вооружены пиками и двумя мушкетами. Выглядели все усталыми и явно не горели большим желанием гоняться в предрассветных сумерках за горсткой мародерствующих солдат. Иоганн Лехнер кое-как накинул на себя кафтан и закутался в плащ, из-под шапочки торчали растрепанные волосы. Он недоверчиво косился на Магдалену.

— Надеюсь, ты говоришь правду. Иначе вам, тебе и твоему отцу, не поздоровится. И что вообще понадобилось палачу на дороге в такой час? Порядочные жители дома сидят! В последнее время твой отец кажется мне слишком назойливым. Ради всего святого, пусть он пытает и вешает, а в остальные дела не лезет!

Магдалена смиренно опустила голову.

— Мы… мы собирали травы. Венерин волос и полынь. Вы же знаете, их можно собирать только при лунном свете.

— Дьявольщина! А Фронвизер чего там забыл? Не верю ни единому слову, юная Магдалена.

Между тем начинало светать. Стражники погасили светильники, когда они стали приближаться к просеке недалеко от дороги. Вдали на куче досок сидели палач с лекарем.

Лехнер прошагал к ним.

— Ну? Где ваши саботажники? Я ничего не вижу. А стройка выглядит точно так же, как и вчера!

Куизль поднялся.

— Они сбежали, не успев ничего разломать. Одному из них я разбил морду.

— И? Где же он теперь? — не унимался Лехнер.

— Он… выглядит теперь не очень. Остальные его забрали.

— Куизль, назови хоть одну причину, почему я должен тебе поверить.

— Назовите хоть одну другую причину, почему я позвал вас сюда.

Палач вплотную подошел к секретарю.

— Их было пятеро, — убедительно проговорил Куизль. — Четверо из них солдаты. Пятый… кто-то другой. Заказчик, полагаю. И, думаю, он из города.

Секретарь улыбнулся:

— И как же ты его не узнал?

— Было слишком темно, — вмешался Симон. — Но другие все время говорили про него. Они называли его торгашом. Значит, это богатый горожанин.

— И зачем богатому горожанину платить горстке солдат, чтобы они разгромили строящуюся больницу? — перебил его Лехнер.

— Они ее не громили, они что-то искали, — сказал Симон.

— И что же? Они все-таки стройку громили или что-то искали? Сначала вы говорили, что они здесь ломали…

— Черт побери, Лехнер, — прорычал Куизль. — Как вы не можете понять! Кто-то нанял этих людей, чтобы они тут все разнесли. Чтобы они сорвали строительство, и заказчик после этого мог спокойно искать то, что здесь спрятано!

— Все равно это безумие, — бросил Лехнер. — Погромами они ничего не добились бы. Работы ведь продолжаются, несмотря ни на что.

— Но они затянулись, — вставил Симон.

Куизль молчал. Секретарь собрался уже развернуться, как палач снова заговорил:

— Фундамент.

— Что?

— Заказчик, видимо, предположил, что клад, или что там еще, спрятан под фундаментом. Когда строительство закончится, он до него уже не доберется. Потом здесь будут крепкие здания, все замуруют и застроят. Вот ему и приходится срывать строительство, а в промежутках разрывать каждый клочок земли, пока не найдет, что ищет.

— Точно! — воскликнул Симон. — Когда мы были здесь в первый раз, фундамент подрыли в нескольких местах. Кто-то осторожно отодвигал каменные плиты. Этой ночью один из них тоже приподнимал плиты бруском!

Иоганн Лехнер покачал головой.

— Сказки о кладоискателях и таинственных раскопках в полночь… И я должен верить в это? — Он обвел рукой площадку. — Что такого может быть здесь закопано? Участок, как вы знаете, принадлежит церкви. Если бы здесь было что искать, священник давно обнаружил бы это в записях. Каждый участок, принадлежащий церкви, заносят в опись. План, расположение, предыстория…

— Не этот, — перебил его Куизль. — Этот участок совсем недавно подарил церкви старик Шреефогль, решив таким образом выпросить местечко в раю. Церковники не знают о нем ровным счетом ничего.

Палач обвел взором площадку. Стены часовенки, фундамент под больницу, колодец, липа, каркас для будущего сарая, куча досок…

И что-то здесь спрятано.

Судебный секретарь мягко улыбнулся.

— Куизль, Куизль… Занимайся тем, что ты умеешь, а остальное предоставь нам, членам совета. Понял ты меня? Или я как-нибудь пороюсь хорошенько у тебя дома. Поговаривают, будто ты продаешь любовные зелья и прочую колдовскую дрянь…

Вмешался Симон:

— Но господин, он прав, участок…

Лехнер развернулся и свирепо на него глянул.

— И ты, Фронвизер, прикусишь свой длинный язык, так ведь? Твои шуры-муры с палачихой… — Он оглядел Магдалену, и та быстро отвела глаза. — Эта запретная связь срамит не только твоего отца. В совете уже немало людей, кто с радостью поглядел бы на вас, привязанных к позорному столбу. Вот это зрелище! Палач на собственную дочь надевает позорную маску! До сих пор я закрывал на это глаза из любви к твоему отцу и ради палача, которого ценил до этого времени.

Услышав про «палачиху», Куизль взвился, но Магдалена его удержала.

— Оставь, отец, — прошептала она. — Только дров наломаешь.

Лехнер огляделся и подал знак стражникам возвращаться.

— Скажу вам, во что я верю, — сказал он, не оборачиваясь. — Я верю, что здесь и в самом деле побывали солдаты. Могу даже поверить, что какой-то нерадивый аристократ из Шонгау нанял их, чтобы они разрушили больницу. Потому что боялся, что путешественники будут объезжать город. Но вот во что я не верю, так это в ваши россказни о сокровищах. И я также не желаю знать, кто тот аристократ. И без того уже довольно шума поднято. Сегодня же я распоряжусь, чтобы каждую ночь здесь выставляли караул. Строительство будет продолжаться, как и решил совет. А ты, Куизль… — только теперь он повернулся к палачу. — Ты сейчас пойдешь со мной и займешься тем, на что ты больше всего годишься. Будешь дальше пытать Штехлин, пока она не признается в убийстве детей. Потому что именно это сейчас важнее всего. А не кучка вшивых солдат на разваленной стройке.

Он зашагал было прочь, но один из стражников дернул его за рукав. Это оказался Бенедикт Кост, который караулил этой ночью в тюрьме.

— Господин, Штехлин… — начал он.

Лехнер остановился.

— Ну, что там с ней?

— Она… она без сознания и тяжело ранена. В полночь она рисовала знаки на полу в камере, и тогда Георг Ригг бросил в нее камнем. Теперь она и не шелохнется. Мы отправили к ней Фронвизера-старшего чтобы он ее посмотрел.

У Лехнера слегка покраснело лицо.

— И почему я узнаю об этом только сейчас? — прошипел он.

— Мы… не хотели будить вас, — промямлил Бенедикт. — Думали, что это может подождать и до завтра. Я хотел сообщить вам пораньше с утра.

— Подождет до завтра? — Лехнер с трудом управлял голосом. — Через день или два сюда явится княжеский управляющий со всей свитой, а у нас тут дьявол разгуливает. Если до этого времени мы не представим ему виновного, то он сам примется за поиски. А тогда помоги нам господь! Он не ограничится одной ведьмой, можете мне поверить!

Секретарь резко развернулся и стремительно зашагал по дороге обратно в Шонгау. Стражники последовали за ним.

— Куизль! — крикнул Лехнер уже на ходу. — Ты идешь со мной, остальных это тоже касается! Мы выжмем из Штехлин признание. Сегодня, если придется, я и мертвого заставлю говорить!

Утренний туман начал постепенно рассеиваться.

Когда последний из них покинул площадку, откуда-то послышался тихий плач.

Марта Штехлин все еще была без сознания и ни на что не реагировала. Она металась в горячке и бормотала во сне, а Бонифаций Фронвизер прижался ухом к ее груди и прислушивался.

— Знаки… дети… у всех… — вырывались из Марты обрывки фраз.

Старый лекарь покачал головой. Он с раболепием взглянул на Лехнера, который стоял, прислонившись к двери, и с возрастающим нетерпением наблюдал за его действиями.

— Ну что? — спросил секретарь.

Фронвизер пожал плечами:

— Дрянь дело. У женщины лихорадка. Возможно, она умрет, так и не приходя в сознание. Я попробую пустить кровь…

Лехнер отмахнулся:

— Оставь этот бред. Так она помрет еще быстрее. Знаю я вас, врачей… Нет никакого другого средства привести ее в чувство хоть ненадолго? Когда признается, пусть себе помирает, но сначала мне нужно ее признание!

Бонифаций Фронвизер задумался.

— Есть одно верное средство, но я таким, к сожалению, не располагаю.

Лехнер нетерпеливо побарабанил по решетке.

— А у кого оно есть, это верное средство?

— Ну, полагаю, у палача. Но это дьявольское творение. Сделать кровопускание, и знахарка…

— Стража! — секретарь уже двинулся к выходу. — Приведите палача сюда. Пусть поставит Штехлин на ноги и быстрее. Это приказ!

Торопливые шаги стали удаляться в сторону Кожевенной улицы.

Фронвизер осторожно приблизился к Лехнеру:

— Могу еще чем-нибудь быть полезным?

Тот лишь мотнул головой. Он погрузился в раздумья.

— Ступай, я позову тебя, если потребуется.

— Господин, прошу прощения, но заработок у меня…

Лехнер со вздохом сунул лекарю несколько монет и вошел обратно в тюрьму.

Знахарка лежала на полу камеры и тяжело дышала. В пыли возле нее, едва различимый, был нарисован знак.

— Дьявольское отродье, — прошипел Лехнер. — Скажи, что тебе известно, и отправляйся в ад.

Он пнул женщину в бок, так что она со стоном перекатилась на спину, а затем стер знак и перекрестился.

Позади кто-то потряс решетку.

— Я видел, как она рисовала знак! — крикнул Георг Ригг. — Тогда я и влепил ей камнем в голову, чтобы она никого не заколдовала. Ха, на Ригга можно положиться! Верно, господин?

Лехнер развернулся.

— Ты, жалкий неудачник… Из-за тебя как бы весь город не загорелся! Если бы ты ее не изувечил, она уже сейчас могла бы отправиться к дьяволу, чтобы все наконец успокоилось! Так нет же, надо вам сначала управляющего дождаться. При том, что в городской казне и так ни гроша нет… Безмозглый ты дурак!

— Я… не понял…

Но Лехнер его уже не слышал. Он снова вышел на улицу. Если до полудня палач не сможет вылечить знахарку, придется созывать совет. Дело выходило из-под контроля.

С корзиной в руке Магдалена поднималась по крутой дороге от реки к рыночной площади. Ни о чем другом, кроме как о событиях прошедшей ночи, думать не получалось. Хоть она так и не сомкнула глаз, спать не хотелось вовсе.

Когда Лехнер увидел, что знахарка действительно без сознания и тяжело ранена, он, разразившись отборной бранью прогнал отца с лекарем вон. Теперь оба сидели дома у палача, усталые, голодные и беспомощные. Магдалена сразу догадалась принести с рынка пива, хлеба и копченого мяса, чтобы как-то их подбодрить. Раздобыв на рыночной площади буханку ржаного хлеба и хороший кусок сала, она свернула к трактирам за городским амбаром. Девушка не стала заходить в «Звезду», так как Карл Земер, хозяин трактира и первый бургомистр города, плохо отзывался о ее отце. Каждый знал, что палач был на стороне ведьмы. Потому она прошла в «Зонненброй», чтобы купить две кружки пива.

Когда Магдалена вышла с пенящимися кружками, то услышала, позади шепот и смех. Она обернулась. Перед входом в трактир собралась кучка детей; все уставились на нее, кто со страхом, кто с любопытством. Магдалена продралась сквозь толпу ребятни, и тут за спиной у нее сразу несколько голосов запели песенку. Песенка была оскорбительной, и в ней прозвучало ее имя.

Девушка свирепо развернулась.

— Кто это был? А ну выходи!

Несколько детей пустились наутек. Но большинство остались стоять, язвительно глядя на нее.

— Кто это был? — повторила она.

— Заколдовала Симона Фронвизера, чтобы всюду бегал за тобой, как собачонка, и с ведьмой Штехлин ты одного поля ягодка!

Бледный мальчишка лет двенадцати с кривым носом вышел вперед. Магдалена узнала его. Это был сын пекаря Бертхольда. Он упорно смотрел ей прямо в глаза, однако руки его дрожали.

— Ну, и кто же говорит такое? — спокойно спросила Магдалена и попыталась улыбнуться.

— Мой отец говорит, — прошипел маленький Бертхольд. — И считает, что тебя следом отправят на костер!

Магдалена оглядела всех с вызовом.

— Кто-нибудь еще верит в эту чепуху? Если есть такие, то проваливайте, пока не получили.

Ей вдруг пришла идея. Она полезла в корзину и вынула горсть засахаренных ягод, которые вообще-то купила на рынке для близнецов. Улыбнувшись, она заговорила снова:

— А другие смогут получить кое-что вкусненькое, если расскажут мне кое о чем.

Дети подступили ближе.

— Не берите ничего у ведьмы! — закричал сын Бертхольда. — Ягоды уж точно заколдованы, и вы отравитесь!

Кто-то из детей, кажется, испугался. Но аппетит оказался сильнее. Они во все глаза следили за ее движениями.

— Палачихе Магдалене заклеймили рожу… — снова начал маленький Бертхольд, но подпевать ему никто не стал.

— Заткнись уже! — перебил его другой мальчишка, у которого не хватало целого ряда передних зубов. — От твоего отца каждое утро водкой несет, когда я за хлебом захожу. Черт его знает, чего этот пьяница навыдумывал. А теперь пошел вон!

Сын пекаря разревелся и с воплями убежал. Несколько ребят последовали за ним, остальные окружили Магдалену и как зачарованные уставились на засахаренные ягоды в ее руках.

— Итак, — начала она. — Убитые мальчики, Клара и София. Кто знает, что они делали у знахарки? Почему они не играли с вами?

— Никакого проку, одни заботы от них, — сказал мальчик перед ней. — Никто о них тут жалеть не станет. И никто не хотел с ними даже связываться.

— И почему же? — спросила Магдалена.

— Так они же ничейные, приемыши и сироты! — проговорила светловолосая девочка таким тоном, словно Магдалена туговато соображала. — Тем более они тоже не хотели иметь с нами дела. Все время крутились вокруг этой Софии. А она однажды моего брата до синяков избила, эта ведьма!

— Но Петер Гриммер ведь не был сиротой. У него еще остался отец… — вставила Магдалена.

— София заколдовала его, — прошептал беззубый мальчик. — Его будто подменили, когда он связался с ней. Они целовались и показывали друг другу голые задницы! Он как-то сказал, что сироты заключили союз и могут наслать на других детей бородавки и оспу, если только захотят. И всего через неделю маленький Маттиас помер от оспы!

— А колдовать они научились у Штехлин, — крикнул маленький мальчик, стоявший поодаль.

— Они вечно торчали у нее дома, вот дьявол и забрал своих прислужников! — прошипел еще один.

— Господи, — пробормотала Магдалена, а потом таинственно взглянула на детей. — Я тоже могу колдовать, — проговорила она. — Не верите?

Дети испуганно расступились.

Магдалена заговорщицки им подмигнула и сделала несколько замысловатых движений рукой, а затем прошептала:

— Я могу наколдовать, чтобы сахарные ягоды сыпались с неба.

Она подбросила конфеты высоко в воздух. Пока дети с криками дрались за лакомство, Магдалена скрылась за ближайшим поворотом.

Она не заметила, что в некотором отдалении за ней следовала чья-то тень.

Симон пробежал с Анной Марией по Куриному переулку к Речным воротам и понесся дальше по Кожевенной улице. Новость, что с Магдаленой могло случиться несчастье, придала ему прыти, какой он сам от себя не ожидал. Вскоре молодой лекарь оставил жену палача позади. Сердце бешено колотилось, во рту снова появился металлический привкус, но он не останавливался, пока не добежал до дома Куизля. Все купалось в лучах полуденного солнца. Царившую вокруг тишину нарушало лишь пение зябликов среди яблонь и далекие крики на пристани. На скамейке перед домом никого не было, дверь стояла открытой настежь. Под одной из яблонь одиноко висели качели и тихо скрипели на ветру.

— Господи, дети! — Анна Мария нагнала Симона. — Только бы еще и дети не…

Не договорив, она пробежала мимо него в дом. Юноша вошел за ней следом. В комнате они увидели двух пятилетних ангелочков, усевшихся в луже молока. Рядом валялся разбитый кувшин. Они как раз залезли пальцами в горшок с медом. Оба близнеца были белыми с головы до пят. Только теперь Симон заметил опрокинутый бочонок с мукой.

— Георг, Барбара, что вы такое…

Вообще, она собралась уже разразиться руганью, но слишком велико было облегчение, что близнецы остались невредимы, и она рассмеялась. Однако быстро подобралась.

— Быстро наверх по своим кроватям. И чтоб в течение часа я вас тут не видела. Поглядите-ка, что натворили!..

С виноватыми лицами близнецы поплелись наверх. Анна Мария принялась собирать осколки и вытирать молоко. Между делом она еще раз рассказала Симону, что случилось.

— Я пришла домой. А он тут сидит на лавке, как каменный. Я спросила, что случилось, а он лишь сказал, что Магдалена пропала. Что дьявол ее похитил. Боже мой, дьявол…

Женщина небрежно выбросила осколки в угол и прижала к губам ладонь. Из глаз потекли слезы, и она села.

— Симон, скажи мне, что все это значит!

Симон долго смотрел на нее и ничего не отвечал. Мысли вихрем проносились в голове. Он хотел вскочить и действовать, но не знал, что делать. Где Магдалена? И где палач? Последовал за ней? Может, он знал, куда дьявол потащил Магдалену? И чего дьявол добивался этим?

— Я… я не могу сказать точно, — пробормотал он наконец. — Но думаю, что человек, на совести которого убитые дети, похитил Магдалену.

— О, господи! — Анна Мария закрыла лицо руками. — Но почему? Зачем? Что нужно ему от моей девочки?

— Полагаю, так он хочет надавить на твоего мужа. Хочет, чтобы мы прекратили его преследовать. Чтобы оставили в покое.

Жена палача взглянула на него с надеждой.

— И если вы сделаете, как он велит, то он отпустит Магдалену?

Симон с радостью кивнул бы, утешил ее и сказал бы, что Магдалена скоро вернется. Но не мог. Вместо этого он встал и направился к двери.

— Он освободит ее? — В голосе Анны Куизль слышалась отчаяние, она чуть ли не умоляла.

Симон не оборачивался.

— Не думаю. Этот человек болен и жесток. Он убьет Магдалену, если мы не найдем ее прежде.

Он спешно направился через сад обратно к городу и услышал, как за спиной заплакали близнецы. Они спрятались на лестнице и тайком подслушивали. Хоть дети и не могли пока ничего понять, но чувствовали, что случилось нечто ужасное.

Магдалена не видела ничего, кроме тьмы. Рот был забит вонючей тряпкой, а руки и ноги стянуты так, что она не чувствовала ничего, кроме мурашек по телу. Рана в голове все еще болела, но кровь, кажется, больше не шла. Из-за грязной повязки она не видела, куда ее несли. Она, словно убитое животное, болталась на плече одного из солдат. Ко всему прочему от монотонной качки у нее началась морская болезнь. Ее затошнило.

Последнее, что Магдалена помнила, это как она утром выходила из города через Пастушьи ворота. А где она была прежде? Кажется, что-то… искала. Вот только что?

Головная боль то и дело возвращалась. Магдалена чувствовала, что вот-вот все вспомнит, но каждый раз, когда она уже цеплялась за нужную мысль, на нее снова обрушивались боли, словно молотком били по лбу.

Когда она в последний раз приходила в себя, над ней склонился человек, которого ее отец называл дьяволом. Они были в каком-то сарае, пахло сеном и соломой. Мужчина прижал ей ко лбу кусок мха, чтобы остановить кровь, а левой, удивительно холодной рукой медленно провел по платью. Она притворилась, что в обмороке, но слова наемника поняла хорошо. Он приблизился к ней и прошептал на ухо:

— Поспи, юная Магдалена. Когда я вернусь, ты будешь молиться, чтобы все это оказалось сном… Спи, пока можешь…

Она чуть не закричала от страха, однако ей удалось и дальше разыгрывать обморок. Может, так ей удастся сбежать?

Ее надежды развеялись, когда дьявол связал ее и заткнул рот, а потом еще и глаза завязал. Вероятно, он ни в коем случае не желал, чтобы она вдруг очнулась и увидела, куда ее несут. Какое-то время он тащил ее на плечах через лес. Она чувствовала запах хвои и слышала, как кричал сыч. Сколько сейчас времени? По прохладному воздуху и крикам сыча она заключила, что сейчас ночь. Разве, когда ее пленили, не светило утреннее солнце? Она целый день пробыла без сознания?

Или, может, еще дольше?

Магдалену охватила тревога. Она попыталась успокоиться и не дрожать. Нельзя, чтобы человек, который нес ее, заметил, что она очнулась.

Наконец девушку грубо бросили наземь. Через некоторое время послышались голоса, приблизились другие люди.

— Вот девчонка, — сказал дьявол. — Отнесите ее в условленное место и ждите меня.

Кто-то коснулся прутиком или чем-то похожим платья Магдалены, приподнял подол. Девушка не шевельнулась.

— Ммм, аппетитно выглядит эта твоя девчонка, — раздался голос прямо над ней. — Значит, дочурка палача? И подружка того тощего докторишки… Ха, да ей в радость будет попробовать настоящих мужчин!

— Оставьте ее в покое, понятно? — прогремел дьявол. — Она моя. Я взял ее, чтобы отомстить палачу.

— Палач прикончил Андрэ, — прозвучал еще один низкий голос. — Я знал его пять лет, отличный друг… Я тоже хочу с ней поразвлечься.

— Точно, — снова заговорил второй. — Ты ее все равно зарежешь. Так почему нам перед этим нельзя чуть повеселиться? Мы имеем такое же право отыграться на палачихе!

В голосе дьявола прозвучала угроза:

— Оставьте ее, я сказал. Когда я вернусь, то каждый получит свое, обещаю. А пока пальцем ее не трогать! Она может еще кое-что знать, и я хочу это выяснить. Встретимся в условленном месте, самое позднее на рассвете. А теперь валите!

Шаги зашаркали по земле и постепенно затихли. Дьявол ушел.

— Пес паршивый, — пробормотал один из солдат. — Не пойму, почему я вечно слушаюсь его.

— Потому что ты боишься, вот почему! — ответил второй. — Боишься, что он изуродует тебя так же, как Зеппа Штеттхофера или Мартина Ландсбергера. Господи, помилуй их грешные души… Все мы боимся!

— Ну уж, боимся, — отозвался первый. — Вот что я скажу, Ганс. Берем девчонку и сваливаем. И пусть Брауншвайгер один ищет этот чертов клад!

— А если он его все-таки найдет, что тогда, а? Подождем до еще рассвета. Что мы теряем? Если он не вернется, хорошо. А если принесет деньги, возьмем долю и свалим. Так или иначе, дольше, чем до утра, я с этим упырем оставаться не намерен.

— Ты прав, — проворчал второй.

Затем он поднял на плечи Магдалену, которая до сих пор притворялась, что в обмороке, и качка продолжилась.

Теперь, болтаясь на плече солдата, Магдалена ломала себе голову, вспоминая, что же происходило до того, как дьявол ее ударил. Она припомнила, что отправилась на рынок, купить отцу и Симону поесть и попить. Потом она еще говорила с детьми на улице, но не могла точно вспомнить, о чем. Далее следовали лишь обрывки воспоминаний. Солнечный свет… Люди шепчутся на улице… Разгромленное жилище…

Чье жилище?

Снова нахлынула головная боль, да с такой силой, что Магдалену едва не вырвало. Она проглотила едкую желчь и попыталась сосредоточиться на дороге. Куда ее несли? Дорога шла в гору, она это чувствовала. И слышала, как мужчина, несший ее, пыхтел и ругался. Ветер усилился, значит, они вышли из леса. Наконец Магдалена услышала, как закаркало воронье. Что-то скрипело на ветру. Она начала догадываться, что…

Мужчины остановились и бросили ее, как вязанку хвороста. Вороны каркали совсем рядом. Теперь она поняла, куда они пришли. Для этого не обязательно было видеть.

Запах говорил обо всем.

На Симона налетела черная тень и зажала рот ладонью. Он стал брыкаться в попытке защититься. Где же нож, будь он проклят?! Только сейчас он высекал им искры, а теперь клинок валялся где-то в темноте, и его уже не найти. Ладонь давила все сильнее, воздух почти не поступал в легкие. Рядом снова начала кричать София.

Внезапно над ухом раздался знакомый голос:

— Тихо, во имя всего святого! Он где-то поблизости!

Хватка наконец ослабла, и Симон извернулся в сильных руках.

— Куизль, это вы! — воскликнул он с облегчением. — Почему вы не сказали?

— Тсс…

Несмотря на темноту Симон смог различить перед собой массивную фигуру палача. Он как-то странно горбился.

— Я… справился с ним, с этим безумцем. Но он, думаю… еще жив. Нельзя… шуметь…

Куизль говорил с трудом, обрывками фраз. Симон почувствовал, как что-то теплое закапало ему на левое плечо. Палач был ранен и истекал кровью, и это не просто небольшой порез.

— Вы ранены! Я могу вам помочь? — спросил Симон и захотел ощупать рану. Но палач нетерпеливо оттолкнул его руку.

— Нет… времени. Дьявол в любой момент… может появиться. Ууу… — он схватился за бок.

— Что произошло? — прошептал Симон.

— Дьявол проследил за нами… Мы тупые бараны. Я… затушил ему факел и сбежал. Но еще врезал несколько раз дубинкой этому проклятому псу! Пусть отправляется в ад, откуда пришел…

По телу палача пробежала дрожь. Сначала Симон подумал, что он затрясся от боли, но потом заметил, что гигант смеялся. Внезапно палач снова затих.

— София? — проговорил он в темноту.

До сих пор девочка молчала. Теперь ее голос прозвучал совсем рядом с Симоном.

— Да?

— Скажи, девочка моя, есть ли отсюда другие выходы?

— Есть… есть туннель. Он выводит из этой пещеры. Но он завален.

Теперь голос ее зазвучал иначе, чем прежде, приметил Симон. Более собранно. Вот теперь он узнавал ту сироту с улиц Шонгау: атаманшу, которая хотя бы на время, но могла побороть свои страхи.

— Мы начали разгребать камни, чтобы узнать, куда ведет этот проход, — продолжала она. — Но мы не закончили.

— Значит, копайте… дальше, — сказал палач. — И ради бога, зажгите уже свет. Если эта свинья сюда спустится, мы всегда можем его затушить.

Симон зашарил по полу и отыскал нож, кремень и трут. Вскоре свечка Софии замерцала крошечным огоньком. Совсем тусклым, но и от него пещера после темноты показалась Симону светлой, как днем. Он осмотрелся вокруг.

Эта келья не особо отличалась от предыдущих. Лекарь разглядел дыру, откуда свалился сюда; по стенам располагались ниши, по форме похожие на кресла. Также имелись и углубления поменьше — видимо, для свечей или чего-то такого, — а над ними детской рукой были нарисованы алхимические символы и всякие каракули. В удлиненной, словно лежанка, нише лежала Клара. Девочка выглядела бледной и часто дышала. Симон потрогал ей лоб и почувствовал, что она просто пылала жаром.

Только теперь он посмотрел на палача, который уселся на каменную скамью возле Клары. Якоб разорвал зубами кусок плаща на полосы и перевязал ими свою широченную грудь. Рукав тоже оказался мокрым и красным. Заметив обеспокоенный взгляд Симона, палач лишь усмехнулся.

— Побереги слезы, врач. Куизля так просто не убить, другие уже пытались, — он указал ему за спину. — Лучше помоги Софии разгрести завал.

Симон оглянулся. Рыжая исчезла. Лишь со второго раза он увидел, что в дальней стене открывался еще один ход, упиравшийся через несколько шагов в каменный завал. София уже выволакивала оттуда тяжелые камни. В куче была дыра величиной с кулак, и оттуда, как показалось Симону, шел воздух. Куда вел этот проход?

Помогая Софии вытаскивать камни, Симон спросил ее:

— Человек, который нас там подкарауливает, — тот же самый, который гонялся за вами, так?

София кивнула.

— Он убил остальных, потому что мы видели их на площадке, — прошептала она. — А теперь он и нас хочет убить.

— Что вы увидели?

София остановилась в проходе и посмотрела на Симона. Света от свечи было недостаточно, и он не мог разглядеть, плачет она или нет.

— Здесь было наше тайное место, — начала она. — Никто о нем не знал. Мы собирались тут, когда остальные дети снова ополчались на нас. Здесь мы были в безопасности. В ту ночь мы перелезли через городскую стену, чтобы встретиться в колодце.

— Для чего? — не унимался Симон.

София не заметила вопроса.

— Мы договорились встретиться тут, внизу. А потом вдруг услыхали голоса. Мы вылезли и увидели, что один человек отдавал другим четверым деньги. Маленький мешочек. И слышали, что он им говорил.

— Что же он говорил?

— Что им нужно разгромить стройку. А если рабочие снова начнут строить, то нужно опять все разрушить. И так до тех пор, пока он не скажет, что довольно. Но потом… — Она запнулась.

— Что потом? — спросил Симон.

— Потом Антон опрокинул кучу камней, и нас заметили. И мы побежали. Я услышала, как Петер закричал сзади. Но я все бежала и бежала, до самой городской стены. О господи, мы должны были помочь ему, мы оставили его одного…

София снова начала плакать. Симон гладил ее пыльные волосы, пока она не успокоилась.

Во рту у него пересохло, когда он наконец спросил:

— София, теперь это важно. Что за человек дал тем четверым деньги?

Рыжая продолжала беззвучно плакать. Симон почувствовал, как намокли ее щеки. Но он все же настаивал:

— Кем был тот человек?

— Я не знаю.

Сначала Симон решил, что неправильно ее понял. И лишь постепенно осознал сказанное.

— Ты… ты не знаешь?

Она пожала плечами.

— Было темно. Мы слышали их голоса. Я разглядела среди всех дьявола, потому что на нем был этот красный камзол. И мы увидели его костяную руку. Но того, кто дал ему деньги, мы не смогли рассмотреть.

Симон едва не рассмеялся.

— Но… но тогда все это оказалось впустую. Все эти убийства, ваше укрытие… Вы даже не разглядели того человека! А он подумал, что вы его увидели. Ничего этого не потребовалось бы… Столько крови, и ни за что!

София кивнула.

— Я думала, что это только кошмарный сон и он скоро закончится. Но потом я увидела дьявола в городе, а когда он убил маленького Антона, я поняла, что он охотится за нами и ему все равно, видели мы что-то или нет. Тогда я спряталась здесь. Когда я пришла, Клара уже была тут. Дьявол чуть до нее не добрался.

Она снова начала плакать. Симон попытался представить, как эта двенадцатилетняя девочка проводила здесь все эти дни. Но не смог. Он беспомощно погладил ее по щеке.

— Скоро это закончится. Мы выберемся отсюда, и потом все прояснится. Нужно только…

Он не договорил. В носу защипало от чуть уловимого едкого запаха, и Симон умолк.

Пахло дымом. И запах становился сильнее.

Затем где-то над ними послышался голос, надрывный и хриплый:

— Ты слышишь меня палач? Я вот пока не помер! А ты? Я тут наверху неплохой костерок развел. Масло из твоей лампы и несколько сырых досок дают знатный дым, не находишь? — Он делано покашлял. — Теперь мне надо только подождать, пока вы не вылезете из норы, словно крысы. Вы, конечно, можете и там задохнуться. Что вам больше по душе?

Куизль тем временем подошел к ним в проход. Грудь его была замотана в грязные куски ткани от плаща. Симон больше не заметил крови. Палач прижал палец к губам.

— Знаешь что, палачишка? — снова раздался голос, но уже ближе. — Я тут подумал… Я все-таки сейчас спущусь к вам. Дым все равно никуда не денется…

— Поторапливайтесь, — прошипел Куизль. — Я встречу его. Симон, понесешь Клару. Если проход не удастся расчистить быстро или там тупик, идите ко мне.

— А дьявол?.. — начал Симон.

Палач уже забирался в дыру, ведущую из пещеры.

— Его я отправлю в ад. Теперь уже насовсем.

Затем он скрылся в туннеле.

Магдалена лежала на земле и не могла пошевелиться. Глаза ей так и не развязали, а кляп во рту едва позволял дышать. Едва уловимый запах разложения щекотал ноздри. Что-то монотонно поскрипывало. Она поняла, что это цепь, на которой болтался висельник. Отец всегда следил за тем, чтобы цепи были хорошо смазаны. Но за месяцы под ветрами, снегами и дождями даже хорошо смазанная цепь когда-нибудь заржавеет.

Георг Бранднер, останки которого теперь служили кормом воронью, был вожаком одной из многих разбойничьих шаек. Солдаты ландграфа схватили его банду в конце января. Грабители вместе с женами и детьми укрылись в пещере в Аммертале. После трехдневной осады они наконец сдались, договорившись с солдатами, что их семьям позволят уйти, если они сложат оружие и предстанут перед судом. Молодым разбойникам, совсем еще детям, отсекли правые руки и изгнали. Четверых главных преступников повесили на висельном холме. Народу присутствовало немного. Было слишком холодно, снег лежал по колено, так что казнь прошла вполне благопристойно. Никто не бросал гнилых овощей, прозвучало лишь несколько оскорбительных выкриков. Отец Магдалены провел всех по очереди по лестнице, накинул каждому петлю на шею и выбил скамьи из-под ног. Разбойники немного подрыгали ногами, обмочили штаны, и все закончилось. Троих мужчин семьям позволили снять и забрать домой. Одного Бранднера оставили привязанным к цепи всем в назидание. С тех пор прошло три месяца. Холод неплохо сохранил тело. Правда, правую ногу кто-то отгрыз, и вообще останки его теперь мало чем напоминали человека.

Разбойники, по крайней мере, насладились перед смертью прекрасным видом. Висельный холм располагался севернее от города, и в хорошую погоду оттуда можно было увидеть большу́ю часть Альп. Он одиноко высился среди полей и лесов, так что путники могли убедиться, что в Шонгау с уличными грабителями не церемонились. Останки предводителя разбойников служили для устрашения в назидание другим грешникам.

Магдалена чувствовала, как ветер трепал одежду. Недалеко от нее посмеивались мужчины. Похоже, они пили и играли в кости, однако девушка не могла расслышать, о чем они переговаривались. Она выругалась про себя. Лучшего укрытия, чем это, не придумать. Даже если в ближайшее время в Шонгау приедет княжеский управляющий, наемникам здесь нечего бояться. Холм висельников считался проклятым местом. Здесь вешали уже с незапамятных времен. Здесь обитали души повешенных, а земля была усеяна их костями. Без надобности сюда никто не полезет. И то, что холм просматривался издалека, шло наемникам только на пользу. Ведь если спрятаться у всех под носом, то можно не сомневаться, что разыщут тебя не скоро.

Магдалена терла руки друг о друга, чтобы как-то ослабить путы. Как долго она уже это проделывала? Час? Или два? Уже начали петь первые птицы. Значит, близилось утро. Только вот который теперь час? Она потеряла всякий счет времени.

Немного погодя девушка заметила, что веревки стягивали руки уже не так крепко, узлы ослабли. Она осторожно сдвинулась в сторону и почувствовала под собой острый камень. Его край больно врезался ей между ребер. Она легла так, чтобы камень оказался точно под запястьями, и принялась перетирать путы. Через некоторое время Магдалена почувствовала, как волокна веревок начали рваться. Если тереть медленно и достаточно сильно, руки скоро будут свободны.

А что потом?

Из-за повязки на глазах она так и не смогла увидеть солдат, но по тому лишь, как ее несли, можно предположить, что, по крайней мере, один из них довольно силен. Кроме того, они наверняка вооружены и очень проворны. Как она от них убежит?

Когда с веревками было покончено, голоса внезапно умолкли. Послышались шаги. Она снова сделала вид, что без сознания. Кто-то остановился возле нее, и в лицо ей полилась холодная вода. Магдалена фыркнула и стала глотать воздух.

— Я выиграл тебя, девчонка. В кости… — раздался над ней низкий голос, и кто-то пнул ее в бок. — Давай, просыпайся и развлеки нас немного. Если нам понравится, может, мы и отпустим тебя, пока не пришел Брауншвайгер. Ну, сначала, конечно, придется порадовать и Кристофа…

— Давай, Ганс, — прозвучал в отдалении второй голос, тяжело и неразборчиво. — Скоро уже день. Этот подонок может явиться в любую минуту. Навешаем ему и свалим отсюда!

— Вот именно, девка, — сказал Ганс, который тем временем склонился над ней и шептал в самое ухо; от него несло дымом и спиртом. Магдалена поняла, что он сильно пьян. — Сегодня у тебя счастливый день. Мы накостыляем Брауншвайгеру, этому упырю, и тогда он не изрубит тебя в куски. А мы уйдем с кладом. Но перед этим мы хорошенько тебе отплатим. Не то что твой костлявый доктор, который тебя лишь слюнявит…

Он запустил руку ей под юбку.

В то же мгновение Магдалена справилась с последним узлом. Не задумываясь, она рванула вверх правое колено и врезала солдату между ног. Тот с приглушенным воплем рухнул на землю.

— Проклятая стерва…

Дочь палача сорвала кляп и повязку. Приближался рассвет. Сумерки пока не рассеялись, и солдат, скорчившийся на земле, казался ей в редком тумане серым комком. Магдалена потерла глаза. Она так долго проносила повязку, что глаза очень медленно привыкали к тусклому свету. Наконец девушка огляделась, как затравленное животное.

Над ней возвышалась виселица. Останки Георга Бранднера болтались из стороны в сторону. Примерно в двадцати шагах от нее в кустах горел небольшой костер. Оттуда поднялся человек и торопливо двинулся к ним. Солдата шатало, но приближался он с угрожающей быстротой.

— Погоди, Ганс, я придержу стерву…

Магдалена хотела уже пуститься наутек, но ее ударили в затылок. Мужчина возле нее, должно быть, выпрямился и врезал ей веткой или чем-то еще. Боль пронзила голову и стрелой пронеслась ко лбу. На какое-то мгновение Магдалене показалось, что она ослепла. Затем зрение вернулось, она качнулась вперед, упала и почувствовала вдруг, что покатилась вниз по склону. В волосах запутались ветки и колючки, в рот забилась грязь и трава. Потом она поднялась на ноги и заковыляла к подлеску. За спиной слышались крики, и стал приближаться топот.

Магдалена побежала под защитой кустарников к затуманенным полям, и ей вдруг вспомнился весь вчерашний день.

Все снова встало на свои места.

Девушка рассмеялась, несмотря на боль и ужас. Она спасалась бегством, преследовители наступали ей на пятки. Магдалена и смеялась, и плакала одновременно. Разгадка оказалась такой простой… Вот только жаль, что ею уже ни с кем не поделишься.

Дым становился гуще, он клубился в проходе и окутывал Софию. Симон то и дело кашлял, но они продолжали расчищать проход от камней. Они завязали лица мокрыми тряпками, но толку от этого было немного. Симону резало глаза. Приходилось постоянно останавливаться, чтобы протереть их, тратя драгоценное время. Лекарь без конца оглядывался на Клару, которая в лихорадке металась на каменном ложе. Для бедной девочки дым, видимо, стал настоящим адом.

Палач ушел уже давно, и они ничего не слышали, кроме собственных хрипов и кашля. Сначала отверстие было величиной с кулак, теперь оно стало заметно шире. Симон осматривал его с растущим нетерпением. Худенькая двенадцатилетняя София в него, может, и пролезла бы, но самому Симону по-прежнему было никак не протиснуться. Лекарь оттащил особенно крупный камень, и расчищенный с таким трудом проход снова завалило. Пришлось все начинать сначала. Наконец дыра показалась достаточно широкой, чтобы протолкнуть в нее и Клару. С той стороны начал задувать свежий воздух. Симон глубоко вдохнул и бросился обратно в келью за Кларой.

Девочка была легкой, как хворостинка. Однако втиснуть ее в отверстие не получалось.

Симон понял, что так они ничего не добьются и, запыхавшись, сказал Софии:

— Я пролезу туда и посмотрю, куда ведет проход. Потом вытяну Клару с той стороны, а ты толкай сзади. Нужно будет приподнять ее, чтобы она не оцарапалась о камни. Поняла?

София кивнула. Глаза тонкими щелками сверкали на покрытом копотью и пылью лице. Симон в очередной раз подивился ее спокойствию. Но, возможно, это был только шок. Девочка многого натерпелась за последние дни…

Отверстия, которое они прочистили, как раз хватило, чтобы Симон в него кое-как пробрался. Однажды проход уже обвалился в этом месте, и лекарь молился, чтобы он не рухнул снова. Симон стиснул зубы. Разве у него оставался выбор? Позади были огонь, дым и обезумевший солдат. Обвалившийся туннель казался по сравнению с ними вполне безобидным.

Симон толкал перед собой светильник. Наконец, он почувствовал, что проход начал шириться, и посветил вокруг. Туннель и вправду вел дальше, и был таким высоким, что Симон, пригнувшись, смог пробежать по нему. По стенам, как и раньше, на равных промежутках располагались закоптелые ниши. Вскоре проход заворачивал, и что там дальше, разглядеть не получалось. Оттуда веяло свежим воздухом.

Симон быстро вернулся и заглянул в отверстие.

— Теперь толкай Клару в дыру, — крикнул он Софии.

С той стороны кто-то запыхтел и послышался шорох. Потом показалась голова Клары. Девочка лежала на животе, лицо ее терлось о землю. Она до сих пор не пришла в себя и ничего не воспринимала. Симон погладил ее по волосам, мокрым от пота.

Возможно, так даже лучше. Она решит, что все это было лишь дурным сном.

Наконец лекарь ухватил Клару за плечи и стал осторожно тянуть на свою сторону. Он хоть и старался, но камни задели платье, и оно порвалось, так что оголились плечи.

На правой лопатке виднелся символ. Симон впервые рассмотрел его перевернутым.

Юноша почувствовал, как у него закружилась голова. Дым и страх внезапно потеряли всякое значение. Он видел лишь знак. Мысленному взору представились все алхимические символы, какие он успел запомнить за время учебы.

Вода, земля, воздух, огонь, медь, свинец, аммиак, пепел, золото, серебро, кобальт, олово, магний, ртуть, нашатырь, селитра, соль, сера, безоар, купорос, гематит…

Гематит. Неужели все так просто? Неужели они просто зациклились на какой-то одной догадке, а на остальное перестали обращать внимание? Неужели они так глубоко заблуждались?

Времени на размышления не было. Наверху послышался угрожающий скрежет. Симона обдало пылью. Он быстро схватил Клару за плечи, полностью выволок ее из лаза и прорычал в дыру, откуда клубами валил дым:

— Быстрее, София! Проход обваливается!

Почти сразу в отверстии показалась голова рыжей. У Симона промелькнула мысль взглянуть на плечо и ей. Но когда рядом с ним в пол врезался булыжник, юноша передумал. Он помог Софии выбраться и, когда девочка смогла подняться, подхватил Клару и пригнувшись пустился вперед по коридору.

Он оглянулся еще раз и в свете фонаря увидел, что дым стал заполнять коридор. Потом потолок рухнул.

Якоб Куизль полз по туннелю и, как мог, спасался от дыма. Он зажмурился. В темноте все равно ничего не видно, а так хоть глаза не резало. Палач приоткрывал их время от времени и видел над собой тусклый отсвет. От дыма почти невозможно было дышать. Цепляясь руками, он медленно, но верно пробирался по наклонному проходу наверх. Наконец Якоб нащупал края туннеля. С хриплым криком он выбрался в келью, перекатился и открыл глаза.

Сощурившись, Куизль в который уже раз увидел другой проход справа и еще один на уровне груди, ведущий наверх. Оттуда он скатился после драки с дьяволом. Огонь, похоже, горел наверху, но и в этой каморке висела плотная дымовая завеса.

У Куизля снова заслезились глаза, он потер их грязными пальцами. И только лишь собрался проверить правый туннель, как сверху послышался шум.

Что-то тихо зашуршало.

Кто-то полз вниз по проходу. Палачу послышалось чье-то частое дыхание.

Он встал сбоку от выхода и поднял дубинку. Шорох приближался, звук становился все громче. В тусклом свете огня что-то выскочило из туннеля и пролетело мимо. Куизль с криком бросился на него и врезал дубинкой.

Он слишком поздно осознал, что это был лишь кусок гнилой лестницы.

В тот же миг за спиной что-то просвистело. Он прянул в сторону, но клинок зацепил рукав и ударил под левую руку. Ее пронзила тупая боль. Палач рухнул на пол и почувствовал, как что-то пронеслось над головой, словно огромная птица.

Палач снова поднялся, слезы застилали ему глаза. По противоположной стене плясала громадная тень дьявола. Под светом факела облик нападавшего сделался вдвое больше, и он высился до самого потолка. Его длинные пальцы, казалось, тянулись к палачу.

Куизль проморгался и увидел наконец в центре тени самого наемника. Дым стал таким густым, что Якоб видел лишь смутные очертания дьявола. Когда тот поднял факел повыше, удалось разглядеть чуть больше.

Со лба у него ручьями стекала кровь, и лицо окрасилось алым. Глаза противника сверкали и, казалось, отражали свет факела. Дьявол скалился, словно хищник.

— Я… пока еще тут… палач, — прошептал он. — Сейчас выяснится, ты или я…

Куизль стиснул дубинку и ждал. Левая рука болела невыносимо, но он не обращал на это внимания.

— Куда ты утащил мою дочь? — прорычал он. — Говори, а потом я пришибу тебя как бешеную собаку!

Дьявол засмеялся. Он поднял костяную руку, словно в приветствии, и Куизль заметил, что на ней недоставало двух пальцев. Однако факел еще держался в металлическом кольце.

— Правда… хочешь знать… палачишка? Хорошее место… Лучшее для дочки палача… Вороны ей, наверно, уже глаза выклевали…

Куизль грозно замахнулся дубинкой и продолжал:

— Раздавлю тебя, как хорька…

По лицу дьявола пробежала улыбка.

— Чудно, — промурлыкал он. — Ты такой же, как я… Убийство — наше ремесло… в нас… больше общего, чем ты думаешь.

— Ошибаешься, — прошептал Куизль.

С этими словами он бросился в дым, прямо на дьявола.

Больше не оборачиваясь, Магдалена бежала вниз по склону. Ветки хлестали ее по лицу, колючки впивались в ноги и рвали платье. За спиной слышалось хриплое дыхание солдат. Сначала они ее то и дело окликали, но вскоре погоня превратилась в молчаливую травлю. Солдаты, словно псы, преследовали добычу, и не остановятся, пока не схватят свою жертву.

Магдалена рискнула и быстро оглянулась. Мужчины отставали от нее всего на двадцать шагов. Они отбежали от холма примерно на четверть мили, и зарослей стало меньше. Кустарники остались позади, и впереди открылись вспаханные поля. О том, чтобы спрятаться здесь, нечего было и думать. Единственной возможностью спастись оставался лес на речном берегу. Если добраться до елей и берез, то ей, возможно, удастся скрыться в подлеске. Но до него еще далеко, а преследователи, кажется, приближались.

На бегу Магдалена затравленно озиралась по сторонам: возможно кто-то из крестьян уже вышел с плугом на поле. Но было слишком рано, и ей не встретилось ни единой живой души. По левую руку среди холмов то и дело мелькала дорога на Хоэнфурх, но и там никто не проезжал, кого она смогла бы позвать на помощь. Да если бы и смогла? Одинокая девушка, преследуемая двумя вооруженными солдатами, — какой крестьянин или ремесленник станет рисковать жизнью ради дочери палача? Они, скорее всего, поспешно отвернутся и примутся подгонять волов.

Магдалена привыкла бегать. С самого детства она ходила, часто босиком, к знахаркам по соседним деревням. При этом она от радости часто пускалась бегом и неслась по грязным и пыльным дорогам, пока в легких не начинало болеть. Она была натренирована и вынослива, и теперь приноровилась к своему ритму. Но мужчины за спиной, похоже, не собирались сдаваться. Они, судя по всему, уже не раз преследовали человека. И это явно доставляло им удовольствие. Они бежали размеренно, неумолимо приближаясь.

Магдалена перебежала дорогу и повернула к ельнику на речном берегу. Вдали за полями лес казался не более чем узкой полоской зелени. Девушка не была уверена, сможет ли дотуда добраться. Во рту появился вкус железа и крови.

Пока она бежала, в голове у нее водоворотом вихрились мысли. Память вернулась к ней, и Магдалена теперь вспомнила, что уже видела прежде символ, нарисованный на плечах у детей. Вчера, как только она вошла в дом знахарки, в глаза сразу бросились осколки на полу. Осколки горшков, некогда стоявших на полках Штехлин. Сосуды, наполненные ингредиентами, которые знахарка использовала в повседневной работе: мох, чтобы остановить кровь, травы, чтобы унять боль, а также расколотые камни, которые она растирала в порошок и добавляла в отвары для беременных и больных. На некоторых осколках сохранились алхимические символы. Этими знаками пользовался еще великий Парацельс, были они в ходу и среди знахарок.

На одном из них Магдалена увидела ведьмовской знак.

Сначала она удивилась. Что бы мог этот символ означать в доме знахарки? Неужели она и вправду ведьма? Однако Магдалена стала вертеть осколок в руках и увидела символ перевернутым.

И ведьмовской знак вдруг превратился в безобидный алхимический символ.

Гематит. Кровавик.

Полученный из него порошок использовали, чтобы остановить кровотечения при родах. Безобидное средство, признанное даже в высших врачебных кругах. Хотя сама Магдалена мало верила в его пользу.

Хоть ее и переполнял страх, она чуть не рассмеялась. Ведьмовской знак оказался ничем иным, как перевернутым символом гематита!

Магдалена вспомнила, как описывал его Симон, когда рассказывал о знаке на плечах детей. И лекарь, и ее отец все время рассматривали его так, чтобы он выглядел ведьмовским символом. Но если посмотреть на него с другой стороны, то он становился обыкновенным алхимическим знаком…

Могли дети сами нарисовать его друг другу соком бузины? Ведь они часто бывали у Штехлин. София, Петер и остальные могли увидеть символ на сосуде. Но для чего им это делать? Или все-таки знахарка?.. Но это вообще теряло всякий смысл. Зачем ей рисовать на детях символ гематита? Значит, это дети…

Мысли вихрились в голове Магдалены, а лес между тем становился ближе. То, что прежде виделось лишь темно-зеленой линией, мерцавшей в рассветных сумерках, теперь стало линией из берез, елей и буков, которая уже не казалась такой далекой. Магдалена неслась прямо туда. Мужчины сзади приближались, они были уже в десяти шагах от нее. Магдалена слышала их сиплое дыхание. Все ближе и ближе. Один из преследователей на бегу разразился вдруг диким смехом, словно обезумев.

— А неплохо бежишь, палачиха. Здо́рово сначала погонять кобылицу, а потом уже подкрепиться…

Второй тоже принялся хохотать.

— Ты почти наша, девка. От нас не уйдешь!

Магдалена почти уже добралась до леса. От спасительных деревьев ее теперь отделял только топкий луг. Ноги сразу же по щиколотку утонули в мягкой грязи. Среди верб и берез показались лужи и ямки, в которых скопились остатки еще не растаявшего снега. Вдали слышался рев Леха.

Магдалена старалась рассчитывать прыжки так, чтобы наступать только на поросшие травой кочки. Две из них располагались слишком далеко друг от друга, девушка поскользнулась и угодила ногой в мягкую грязь. В отчаянии она попыталась вытянуть ногу из трясины.

Ноги застряли.

Сзади приблизились мужчины. Увидев, что их дичь в ловушке, они заорали от восторга. Потом, ухмыляясь, обошли трясину в поисках прохода почище, чтобы, не запачкавшись, подобраться к своей жертве. Магдалена ухватилась за травянистую кочку и стала тянуться. В грязи жадно чавкнуло, и Магдалена наконец высвободила ноги. Один из солдат прыгнул на нее. Она в последний миг прянула в сторону, и мужчина шлепнулся в жижу. Прежде чем он успел подняться, Магдалена воспользовалась открывшимся пространством и бросилась в лес.

Она ворвалась в тенистые заросли и поняла, что у нее не было шансов. Деревья стояли слишком далеко друг от друга, и здесь почти не росло подлеска, в котором она смогла бы укрыться. Все же она не останавливалась. Преследователи снова приближались. Долго это не продлится, совсем скоро охота закончится. Шум реки становился громче. Там впереди наверняка обрыв. Конец близок…

Под левой ногой вдруг возникла пустота. Магдалена отскочила назад и успела заметить, как мелкие камешки посыпались в бездну. Она раздвинула ветки вербы и увидела почти отвесный спуск, ведущий к реке.

Магдалена еще покачивалась над пропастью, как вдруг заметила движение краем глаза. Из-за дерева появился один из солдат и потянулся к ней. Не раздумывая ни секунды, Магдалена рванулась с обрыва. Она скатилась по камням и комьям глины, цеплялась за торчавшие корни и несколько раз перекувыркнулась. В глазах ненадолго потемнело. Когда зрение вернулось, она лежала на животе в кустах орешника, который остановил ее падение всего в паре метров над руслом реки. Прямо под ней тянулся каменистый берег.

Скорчившись от боли, Магдалена пролежала еще мгновение, не шевелясь. Потом осторожно повернула голову и посмотрела наверх. Высоко над ней солдаты, как она смогла разглядеть, искали место, откуда смогли бы спуститься к реке. Один из них уже начал привязывать веревку к дереву, которое возвышалось над обрывом.

Магдалена выбралась из орешника и проползла оставшиеся метры до реки.

В этом месте Лех изгибался и нес свои воды со страшной скоростью. Посередине вихрились белые буруны, по краям вода пенилась и омывала небольшие деревца по кромке берега. Даже в конце апреля половодье оставалось таким сильным, что некоторые деревья у реки скрылись под водой чуть ли не до макушки. Между березами сгрудились с дюжину бревен, покачиваясь из стороны в сторону. Лех яростно пробивал себе путь. Некоторые из бревен смещались, и их несло дальше по воде. Среди них из стороны в сторону бросало лодку.

Магдалена не могла поверить в свое счастье. Ветхую лодку скоро унесет дальше, но пока что она болталась между бревнами и крутилась на одном месте, угодив в водоворот. Девушка пригляделась и увидела, что на дне сохранились даже два весла.

Магдалена оглянулась. Один из солдат уже спускался по веревке к берегу. Еще немного, и он до нее доберется. Второй, видимо, искал другой путь с обрыва. Магдалена пробормотала молитву, скинула башмаки и вспрыгнула на первое бревно.

Дерево под ней закачалось и завертелось, но Магдалене удалось сохранить равновесие. Она просеменила по бревну и перепрыгнула на следующее. Оно угрожающе двинулось вправо и закрутилось вокруг своей оси. Девушка стала ловко перебирать ногами и остановила вращение. Она быстро оглянулась и увидела, что солдат, который спускался по веревке, уже стоял нерешительно на берегу. Когда он увидел лодку, тоже осторожно стал пробираться по бревну.

Этот взгляд едва не стоил Магдалене равновесия. Она оступилась на скользком дереве и кое-как смогла выровняться, чтобы не свалиться в течение. Теперь она стояла правой ногой на одном бревне, а левой — на другом. Под ней бурлила и пенилась вода. Магдалена понимала, что если упадет туда, то ее расплющит бревнами, как зернышко в жерновах.

Она осторожно двинулась дальше. Солдат позади нее преодолел уже немалый отрезок по своему бревну. Магдалена глянула в его лицо и поняла, что это Ганс — солдат, который собирался первым над ней надругаться. Человек этот, без сомнения, боялся, даже дрожал от страха. Но возвращаться было поздно.

Магдалена легко перескочила на следующее бревно, которое приблизилось к лодке. Она уже почти добралась до борта, как вдруг услышала позади крик. Девушка оглянулась и увидела, как солдат, словно акробат, заплясал на бревне. Какой-то миг он еще цеплялся за воздух, а затем рухнул в воду. Деревья со скрипом перекатились на то место, куда он упал. Магдалене показалось, что голова мужчины ненадолго показалась среди бревен. Потом от солдата Ганса ничего не осталось.

Второй наемник стоял на краю обрыва и нерешительно смотрел на бушующие воды. Наконец он развернулся и исчез за деревьями.

Магдалена прыгнула в последний раз, крепко ухватилась за борт и влезла в лодку. Та оказалась сырой, и на днище плескалась вода, но течей, слава богу, не было. Магдалена свалилась без сил и начала тихо плакать.

Немного согревшись под лучами восходящего солнца, дочь палача поднялась, взялась за весла и принялась грести по течению вдоль берега, в сторону Кинзау.

Проход позади обрушился, и Симон упал на Клару, чтобы защитить ее своим телом. Затем он стал молиться. Все вокруг скрипело и грохотало. На спину рухнуло несколько глиняных комьев. Потом тряхнуло в последний раз и наступила тишина.

Свеча удивительным образом не погасла. Симон все еще судорожно сжимал ее в кулаке. Он осторожно поднялся на колени и посветил в проход. Облако пыли и дыма медленно рассеивалось, и в пламени свечи на пару шагов стал виден коридор.

За спиной на полу скорчилась София, покрытая, словно бурой мукой, пылью. Ее засыпало землей и мелкими комками глины. Но под слоем пыли что-то слабо шевельнулось — девочка, похоже, осталась жива. За ней не было ничего, кроме тьмы и груды булыжников. Симон мрачно кивнул. Путь назад отрезан окончательно. Но сюда, по крайней мере, больше не просачивался дым.

— София? Господи помилуй, ты не пострадала? — прошептал он в ее сторону.

Рыжая покачала головой и поднялась. Лицо ее побледнело, но в целом она была в порядке.

— Проход… он… обвалился, — промямлила она.

Лекарь опасливо посмотрел вверх. Потолок над ними казался надежным. Никаких крепей не было — только гладкая плотная глина. Округлая, слегка вытянутая вверх форма придавала стенкам дополнительную прочность. Симон уже видел такое в книжке по горному делу. Люди, построившие этот проход, были мастерами своего дела. Сколько времени прошло с тех пор, как прорыли этот лабиринт? Годы? Десятки лет? А нынешний обвал вызвала, скорее всего, влажность. Откуда-то, должно быть, просачивалась вода, и глина размягчилась. Но в целом туннель находился в превосходном состоянии.

Симона не переставало удивлять это сооружение. Для чего люди прилагали столько усилий и рыли такие лабиринты, от которых почти не было толку? В качестве подземного укрытия он никуда не годился — огонь только что это убедительно доказал. Стоит только разжечь наверху костер — и можно не сомневаться, что люди, как крысы, ринутся из задымленных проходов. Или бесславно задохнутся внутри.

Если только туннель не выводил куда-нибудь…

Симон взял Софию за руки.

— Нужно идти дальше. Проход может обрушиться. Где-то здесь должен быть выход.

София смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Она оцепенела, и у нее, похоже, был шок.

— София, ты слышишь меня?

Никакой реакции.

— София!

Симон влепил ей звонкую пощечину, и девочка пришла в себя.

— А… что?..

— Нужно выбираться отсюда. Соберись. Пойдешь впереди и понесешь свечку. Следи, чтобы она не погасла, — он посмотрел ей в глаза. — Я возьму Клару и пойду прямо за тобой. Ты поняла меня?

София кивнула, и они двинулись в путь. Дошли до поворота, за которым проход снова выровнялся и постепенно стал подниматься — сначала едва ощутимо, а потом все заметнее. Сперва приходилось ползти на коленках, но через некоторое время туннель стал шире и выше. В конце концов они уже смогли пригнувшись бежать. Симон нес Клару на спине, ее руки болтались у него за спиной. Она была такой легкой, что он почти не чувствовал ее веса.

Внезапно в лицо задул ветерок. Симон глубоко вдохнул и почувствовал свежий запах леса, смолы и весны. Никогда еще воздух не казался ему такой благодатью.

Но вскоре проход уперся в тупик.

Симон не верил своим глазам. Он выхватил у Софии свечу и встревоженно огляделся. Тупик. Даже никакой дыры не было.

Лишь после долгих поисков он обнаружили лаз, который вел вверх.

На высоте примерно пяти шагов в узкую щель сочился солнечный свет. Наверху, недосягаемая для них, лежала каменная плита. Даже если Симон посадит Софию на плечи, она не дотянется до верха. Не говоря уже о том, чтобы сдвинуть тяжелую глыбу.

Они оказались в ловушке.

Симон мягко опустил Клару и сел рядом с ней на пол. Не впервые уже за этот день ему хотелось завыть или хотя бы закричать погромче.

— София, по-моему, нам отсюда уже не выбраться…

Девочка задрожала. Она прильнула к Симону, положила голову ему на колени и обхватила его ноги.

Внезапно лекарь снова вспомнил о знаке. Он сдвинул платье девочки, чтобы оголились плечи.

На правой лопатке красовался ведьмовской символ.

Юноша надолго замолчал.

— Вы сами нарисовали друг другу эти символы, так ведь? — спросил он наконец. — Гематит, обыкновенный порошок… Увидели где-то у Штехлин и начертили себе соком бузины. Все это не более чем игра…

София кивнула, не поднимая головы с колен лекаря.

— Бузиной, — продолжал Симон. — Ну и глупцами же мы были! Станет сатана наносить свои отметины безобидным сиропом… Но зачем, София? Для чего?

— Они нас гоняли, били и издевались… Каждый раз плевались в нас и обзывали!

— Кто? — взволнованно спросил Симон.

— Другие дети. Потому что мы сироты, у нас нет семей. Поэтому нас можно пинать сколько влезет!

— Но знак-то для чего?

— Мы увидели его у Штехлин на полках. На каком-то горшке. Он был какой-то… загадочный. Мы решили, что если нарисуем его себе, то он будет защищать нас, как заклятие. И больше никто не сможет нас тронуть.

— Заклятие, — пробормотал Симон. — Просто детские каракули, и ничего более…

— Марта рассказывала нам о защитных заклятиях, — сказала София. — Она говорила, что есть знаки, которыми можно отвадить смерть, болезни или непогоду. Но их она нам не показала. Сказала, что тогда другие решат, будто она ведьма…

— О, господи… — прошептал Симон. — Так ведь оно и случилось.

— Тогда мы спустились сюда в полнолуние. Чтобы заклятие лучше подействовало. Нарисовали друг другу знак и поклялись, что всегда будем держаться вместе. Что будем помогать друг другу, а остальных высмеивать и презирать.

— А потом услышали тех людей…

София кивнула.

— Колдовство не подействовало. Те люди нас заметили, и мы не стали друг другу помогать. Мы разбежались, а они прибили Петера, как собаку…

София снова заплакала. Симон стал ее гладить, пока она не успокоилась. Девочка, казалось, немного успокоилась, только всхлипывала время от времени.

Рядом с ними во сне захрипела Клара. Симон потрогал ее лоб. Жар так и не спал. Лекарь не был уверен, протянет ли девочка еще хоть несколько часов, если они останутся здесь. Ей необходимы теплая постель, холодные компрессы и жаропонижающий отвар из листьев липы. Кроме того, нужно осмотреть поврежденную ногу.

Сначала неуверенно, а потом все громче Симон стал звать на помощь. После многочисленных, но безуспешных попыток докричаться до кого-нибудь он сдался и уселся обратно на мокрый каменистый пол. Где же стражники? До сих пор лежат на земле, связанные и с кляпами во рту? Возможно, они уже отправились в город, чтобы сообщить о случившемся. Но что, если дьявол убил их? Сегодня первое мая. В городе веселились и танцевали. И вполне возможно, что сюда кто-нибудь заглянет только завтра или вообще послезавтра. А Клара умрет от лихорадки задолго до этого.

Чтобы разогнать мрачные мысли, Симон стал подробно расспрашивать Софию. Во время разговора он вспоминал о всевозможных мелочах, которые они обнаружили с палачом и которые теперь вдруг обрели смысл.

— Сера, которую мы нашли в кармане у Петера, — это тоже ваши проделки?

София кивнула.

— Стащили из горшков у Марты. Мы подумали, раз ведьмы используют ее, когда колдуют, то и нам она не повредит. Петер набил ею полные карманы. Решил, что так от него будет хорошо пахнуть…

— И вы украли у знахарки альраун, так? — не унимался Симон. — Потому что он пригодился вам в этих колдовских играх?

— Я нашла его у Штехлин, — подтвердила София. — Она как-то рассказывала мне о его чудодейственной силе, и тогда я решила, что если продержу его в молоке три дня, то он превратится в человечка, который будет нас оберегать… Но он только вонять начал. Из остатков я сварила отвар для Клары.

Симон взглянул на спящую девочку. Казалось чудом, что она сумела пережить такое вот лечение. Но альраун, возможно, и пошел ей на пользу. Клара все-таки проспала уже несколько дней, и у организма вдоволь было времени, чтобы себя исцелить.

Лекарь снова повернулся к Софии.

— Поэтому вы не пошли к судебному секретарю или кому-нибудь из советников, чтобы рассказать об увиденном, — заключил он. — Так как боялись, что из-за знаков вас заподозрят в колдовстве.

София кивнула.

— После того, что приключилось с Петером, мы еще собирались, — сказала она. — Господи, клянусь, мы хотели в десять часов отправиться к Лехнеру и во всем ему признаться. Но потом вы нашли Петера на берегу, а на нем — этот знак. И тогда все переполошились и стали говорить о колдовстве… — Она нерешительно взглянула на Симона. — Мы побоялись, что нам уже никто не поверит. Что нас обвинят в колдовстве и сожгут вместе с Мартой… Мы так испугались!

Симон погладил ее грязные волосы.

— Все хорошо, София. Все хорошо…

Он взглянул на дрожащее пламя маленькой сальной свечи. Гореть ей осталось не более получаса. Тогда единственным источником света будет щель под каменной плитой. У Симона возникла мысль, не сделать ли ему холодный компресс из своего кафтана, чтобы наложить Кларе на распухшую ногу, но потом передумал. Вода, скопившаяся здесь в лужах, была просто-напросто слишком грязной. Такой компресс, скорее всего, только ухудшит состояние девочки. Симон был одним из немногих врачей, убежденных, что грязь может привести к заражению. Он успел насмотреться на солдат, умерших от грязных повязок.

Внезапно что-то заставило его насторожиться и прислушаться. Откуда-то издалека слышались голоса. Симон вскочил. По площадке ходили люди! София перестала плакать. Теперь они вместе пытались разобрать, кому принадлежали голоса. Но те были тихими.

Симон быстро все взвесил. Не исключено, что там наверху бродили солдаты, а может, даже сам дьявол… Возможно этот сумасшедший убил палача и по колодцу выбрался обратно на свет. Но, с другой стороны, Клара пропадет, если ее никто отсюда не вытащит. После недолгих раздумий лекарь сложил ладони рупором и хрипло закричал в проход:

— На помощь! Мы здесь! Внизу! Слышит нас кто-нибудь?

Голоса наверху умолкли. Неужели люди двинулись дальше? Симон орал не переставая. Теперь и София стала ему помогать.

— На помощь! Слышите вы нас? — кричали они вдвоем.

Наверху вдруг забегали и затопали. Прямо над ними кто-то заговорил. Потом каменная плита с шорохом отодвинулась в сторону, и в лица пленникам ударил яркий луч света. Симон зажмурился. Он столько времени провел в темноте, что солнечный свет его почти ослепил. Наконец он разглядел лицо над собой.

Это был аристократ Якоб Шреефогль.

Увидев внизу свою дочь, дворянин начал кричать. Голос у него срывался.

— Господи, Клара! Ты жива! Слава пресвятой Деве Марии! — Он обернулся. — Быстро! Принесите веревки. Нужно их вытащить!

Совсем скоро в проход быстро спустили веревку. Симон обвязал ее вокруг Клары и подал знак, что можно поднимать. Потом наступила очередь Софии. Его самого вытянули последним.

Выбравшись наверх, Симон огляделся. Потребовалось время, чтобы сориентироваться. Вокруг него возвышались стены часовни. Проход располагался под ветхой плитой прямо посередине. Рабочие, должно быть, устроили пол на старом фундаменте. Вполне возможно, что раньше на этом месте уже стояла церковь или еще какой-нибудь храм, связанный через проход с преисподней. Во время нынешних работ строители, вероятно, не обратили никакого внимания на эту плиту.

У лекаря мороз пробежал по коже. Древний проход в ад… А внизу бедных грешников дожидался сам дьявол.

Позади всех возле стены сидели два стражника, карауливших ночью. У одного была замотана голова, и он растерянно почесывал лоб. Второй, несмотря на огромный синяк под глазом, выглядел довольно бодро. Симон невольно хмыкнул. Палач сделал свое дело и при этом не оставил никаких серьезных увечий. Он поистине мастер своего ремесла.

Якоб Шреефогль тем временем хлопотал над приемной дочерью, по каплям вливал ей в рот воду, смачивал лоб. Заметив взгляд Симона, советник начал рассказывать, не прерывая своего занятия:

— После того, как вы вчера побывали у меня и расспросили насчет старых документов, я места себе не находил. Всю ночь ворочался без сна; в конце концов утром отправился к вам, и потом к палачу. Никого из вас не нашел и пришел сюда, на стройку. — Он указал на двух стражников, все еще сидевших у стены с удрученным видом. — Я обнаружил их за кучей досок, связанных и с кляпами во рту. Симон, можете вы рассказать, что здесь произошло?

Юноша в двух словах поведал ему о том, что они увидели в колодце. Рассказал о катакомбах, о драке палача с солдатом и их бегстве через туннель. Упомянул также и о том, что увидели здесь дети в полнолуние неделю назад. Он не стал только высказывать предположения, что там, скорее всего, спрятал свой клад старый Шреефогль. И то, что стражникам по головам надавал Куизль, он тоже оставил при себе. Пускай дворянин думает, что это дьявол обезвредил их, прежде чем спуститься в колодец.

Шреефогль слушал с раскрытым ртом. Он только время от времени что-нибудь уточнял или отворачивался, чтобы еще раз осмотреть Клару.

— Значит, дети сами нарисовали себе дьявольские метки, чтобы защититься от других детей… — проговорил он наконец и погладил Клару по горячему лбу; теперь девочка дышала заметно ровнее. — Господи, Клара, почему ты ничего мне не рассказала? Я же мог бы помочь вам!

Он грозно взглянул на Софию:

— Маленький Антон и Йоханнес Штрассер могли бы остаться живы, не будь вы такими безмозглыми! И о чем вы, сопляки, только думали? Какой-то сумасшедший орудовал среди бела дня, а вы знай себе играли в свои игры…

— Не нужно упрекать детей, — вставил Симон. — Они еще слишком малы и были напуганы. Теперь важно схватить убийц. Двое из них, вероятно, похитили Магдалену. А их предводитель до сих пор с палачом в лабиринтах!

Он оглянулся на колодец. Из него валил дым. Что же там теперь происходило? Неужели Куизль погиб? Симон отбросил эти мысли и снова повернулся к Шреефоглю.

— Кто бы мог их нанять? Кому строительство больницы мешало настолько, что он не остановился даже перед убийством детей?

Якоб пожал плечами.

— До недавнего времени вы и меня подозревали… Я только могу повториться. Большинство советников, включая самого бургомистра, были против строительства, потому что они боятся убытков. Смешно, если подумать. Ведь даже в Аугсбурге есть такой приют! — Он возмущенно покачал головой. — Но громить из-за этого стройку и убивать случайных свидетелей? Да к тому же детей? В такое я при всем желании не могу поверить…

Кто-то яростно закашлял. Оба вздрогнули и обернулись.

Из колодца по веревке выбралось угольно-черное чудище. Стражники схватились за алебарды и, выставив оружие, стали опасливо подбираться к колодцу. Оттуда, казалось, вылезал сам дьявол во плоти. Он был в саже с головы до ног, и только глаза его сверкали на черном лице. Одежда во многих местах прогорела и пропиталась кровью. Призрак сжимал в зубах тлеющую дубинку и теперь выплюнул ее на траву.

— Чтоб вас черти съели! Собственного палача уже не узнаете? Лучше принесите воды, пока я совсем не сгорел!

Стражники испуганно отпрянули, а Симон бросился к колодцу.

— Куизль! Вы живы! Я думал, дьявол… Господи, как же я рад!

Палач перевалился через каменную кладку.

— Побереги свои речи. Этот пес отправился теперь туда, где ему самое место. Но моя Магдалена все еще в руках у этих висельников.

Он проковылял к корыту с водой и умылся. Вскоре под слоем копоти снова показалось лицо палача. Он коротко взглянул на Шреефогля с детьми, одобрительно кивнул и проворчал:

— Спас их, молодец. Отправляйся теперь с ними и советником обратно в Шонгау. Встретимся у меня дома. Я пойду за своей дочерью. — Он поднял дубинку и двинулся в сторону дороги на Хоэнфурх.

— Так вы узнали, где она? — крикнул Симон ему вслед.

Палач едва заметно кивнул.

— Он сказал мне. В конце. Каждый начинает говорить, рано или поздно…

Симон поежился.

— А стражники? — снова крикнул он в спину Куизлю. Тот уже шел по дороге на Хоэнфурх. — Разве не понадобятся… помощники?

Последние слова он уже проговорил себе под нос. Палач скрылся за ближайшим поворотом. Он был зол, очень зол.

Магдалена плелась по дороге в Шонгау. Платье на ней промокло и изорвалось, сама она дрожала всем телом. К тому же до сих пор болела голова и ужасно хотелось пить. Только сейчас она осознала, что не спала целую ночь. Девушка то и дело озиралась по сторонам, не преследовал ли ее второй солдат. Но дорога оставалось пустой. Не проехало даже ни одной крестьянской повозки, куда Магдалена смогла бы забраться. Впереди, окруженный стеной, возвышался на холме Шонгау. По правую руку располагался холм висельников, теперь обезлюдевший. Скоро, совсем скоро она будет дома.

Внезапно впереди показалась точка и стала приближаться, увеличиваясь в размерах. К ней, покачиваясь, спешил человек.

Прищурившись, Магдалена разглядела своего отца.

Якоб Куизль пробежал оставшееся расстояние, хотя это далось ему тяжело. У него были глубокие порезы на левом боку и плече, но жизни они не угрожали. Он потерял много крови и к тому же подвернул ногу где-то в катакомбах. Но, учитывая все случившееся, он легко отделался. В войну палач переносил и более тяжелые ранения.

Он обнял свою дочь и погладил по голове. Магдалена почти затерялась в его широкой груди.

— Что за ребячество, Магдалена? — прошептал он ласково. — Позволила схватить себя тупому солдафону…

— Папа, я больше не буду. Обещаю, — ответила она.

Некоторое время они стояли крепко обнявшись и молчали. Потом она посмотрела ему в глаза.

— Отец?..

— Что такое?

— По поводу женитьбы с Гансом Куизлем из Штайнгадена, сам знаешь… Ты ведь подумаешь еще раз?

Куизль сначала не ответил. Затем усмехнулся:

— Подумаю. Но сначала идем-ка домой.

Он обнял дочь могучей рукой, и они вместе двинулись в сторону просыпавшегося города, над которым с востока уже всходило солнце.

Судебный секретарь Иоганн Лехнер стоял у окна в зале советов и наблюдал за возней на рыночной площади. Сумерки еще не рассеялись, с городской колокольни отзвонили шесть часов. По периметру площади расставили жаровни и разожгли в них огонь, вокруг плясали дети. Юноши воздвигали перед амбаром майское дерево и украшали его цветными лентами и венками из листьев. На сцене, недавно сколоченной из еловых досок и еще пахнувшей смолой, несколько музыкантов играли на скрипках и лютнях. Пахло всевозможными вкусностями.

Лехнер оглядел столы, накрытые для майского праздника. Повсюду сидели горожане в праздничных нарядах и поглощали выставленное бургомистром Земером майское пиво. Все вокруг пели и смеялись, но собственное настроение секретарь праздничным не назвал бы.

Проклятая знахарка до сих пор лежала без сознания, а княжеского управляющего ждали уже к вечеру. Лехнера в дрожь бросало, когда он думал, что их всех ожидало. Подозрения, слежки, допросы, пытки… Признайся Штехлин, и все было бы в порядке. Ведьме предъявили бы обвинение и сожгли. Господи, да она же все равно одной ногой на том свете! Смерть на костре стала бы облегчением и для нее, и для города…

Лехнер листал старинные записи о преследованиях ведьм за два последних поколения. Он снова достал их из архива возле зала советов. Восемьдесят подозреваемых, бесчисленные допросы… шестьдесят три сожженные женщины! Гонения захлестнули город, лишь когда за дело взялся земельный судья с согласия самого герцога. Тогда уж все завертелось без удержу. Лехнер знал, что колдовство, словно тлеющий огонь, постепенно охватит пожаром все общество, если его вовремя не затушить. Сейчас, видимо, стало слишком поздно.

Скрип двери заставил его обернуться. В зале советов стоял Якоб Шреефогль. Лицо у него было пунцовое, а голос дрожал.

— Лехнер, нам нужно поговорить. Моя дочь нашлась!

Секретарь насторожился.

— Она жива?

Шреефогль кивнул.

— Я рад за вас. Где ее нашли?

— Под строительной площадкой, — прохрипел Шреефогль. — Но это еще не все…

И он рассказал секретарю, все что поведал ему Симон. После первых же слов Лехнер невольно опустился на стул. В историю, которую он услышал от Шреефогля, просто невозможно было поверить.

Когда молодой советник закончил, Лехнер покачал головой.

— Даже если это правда, нам никто не поверит, — сказал он. — Уж тем более не княжеский управляющий.

— Нет, если за нами будет малый совет, — настаивал Шреефогль. — Если мы единогласно потребуем освободить Штехлин, тогда и графу придется согласиться. Он не может просто так пренебречь нашими требованиями. Мы свободные горожане, это прописано в законе. И граф сам этот закон подписывал!

— Но совет никогда за нас не проголосует, — задумчиво ответил Лехнер. — Земер, Августин, Хольцхофер — все они убеждены, что Штехлин виновна.

— Проголосует, если мы укажем на того, кто заказал эти убийства.

Секретарь рассмеялся.

— Забудьте об этом! Если он и вправду из высших кругов города, то у него достанет могущества скрыть свои деяния.

Шреефогль накрыл лицо ладонями и устало потер виски.

— Тогда для Штехлин нет никакого спасения…

— Или пожертвуете детьми, — походя бросил секретарь. — Расскажите графу об истинном происхождении ведьмовских отметин, и тогда он, возможно, отпустит Штехлин на свободу. Но вот дети… Они связались с колдовством. Не думаю, что граф так легко от них отступится.

На какое-то время повисла тишина.

— Знахарка или ваша дочь. Выбирайте, — сказал Иоганн Лехнер.

Затем он снова отошел к окну. С севера вдруг затрубил рог. Секретарь высунулся в окно, чтобы точнее определить, откуда шел звук. Он прищурился и затем высмотрел, что искал.

— Его сиятельство ландграф, — проговорил Лехнер в сторону Шреефогля, который до сих пор, словно окаменев, сидел за столом. — Вам, судя по всему, придется поторопиться с решением.

Данная книга является романом, а не научным исследованием. По возможности я старался опираться на достоверные источники. Тем не менее для сюжета многое приходилось упрощать. Для пытки даже в те тяжелые времена требовалось несколько больше документов, и никто, скорее всего, не позволил бы судебному секретарю вроде Иоганна Лехнера господствовать в Шонгау. В действительности городскими делами управляли члены совета и бургомистр, а вовсе не представитель курфюрста.

В окрестностях Шонгау нет так называемых катакомб, хотя в Баварии таковые есть повсеместно. Их предназначение так и не выяснили.

В отличие от лекаря Симона Фронвизера, персонаж Якоба Куизля исторически достоверен, так же, как и его жена Анна Мария и дети: Магдалена, Барбара и Георг. Большинство Куизлей слыли начитанными людьми, и даже за пределами города были известными врачевателями. По этой же причине многие ученые доктора вставляли им палки в колеса и постоянно на них доносили. Один из моих прародителей жалуется в письме, что ему не позволили сдавать медицинский экзамен. Одно это показывало, что о нем думали врачи в академиях!

Все, что написано в этой книге о пытках, соответствует современным научным исследованиям и положениям. Не берусь утверждать, что мой предок мог подобным образом вступиться за знахарку. В любом случае, так я это себе представил. Он все-таки мой прапрадед, а яблоко от яблони, как известно, недалеко падает.

Множество людей внесли свой вклад, чтобы эта книга увидела свет. Прежде всего хотел бы поблагодарить управляющего округа Шонгау Гельмута Шмидбауэра, который предоставил необходимые данные, Франца Грунднера из городского музея Шонгау, профессора фрау Кристу Хабрих из Немецкого музея истории медицины, Риту Куизль, которая любезно пропустила меня в архив мужа, моего брата Мариана, вдохновителя и первого корректора, моего отца за советы в области медицины и латинского языка. И в заключение, хотя и не в последнюю очередь, мою жену Катрин, которая вечерами смело продиралась по этим страницам — и зарабатывала на пропитание, чтобы я смог осуществить мечту своей молодости.