Серия «Наши там» выпускается с 2010 года

Люсьен, может, не стоит рисковать?!

– Боишься за меня?

– Очень боюсь. Кто знает этих добряков. У них зубищи – цапнут, мало не покажется.

– Ерунда. Что бобр может сделать человеку. Тем более человеку с таким стволом. – Люсьен передернула затвор автоматической винтовки.

– Вспомни Мельника, которому белка всю морду когтями располосовала.

– Вот только не надо сейчас про этого мужлана шрамообразного, а то приревную.

– Какая ревность, Люсьен! Ты у меня одна.

– Ты у меня тоже одна. Поэтому остаешься здесь и следишь за водой до тех пор, пока я не переползу на во-он тот бугорок, самый крайний.

– Называй вещи своими именами. Не бугорки это, а хатки, бобровые хатки. И кто знает, сколько добряков там может оказаться.

– Нам нужен всего лишь один, но живой. Значит, стреляй только в крайнем случае. Все, давай. – Люсьен потянулась к подруге, и они чмокнули друг друга в губы.

При этом ни та ни другая не выпустили из рук автоматические винтовки. Наверное, вовремя вспомнив про них, девушки оторвались друг от друга. Одна осталась на бугорке, держа палец на спусковом крючке, приготовившись в любую секунду на него нажать, другая поползла вперед – к точно такому же бугорку, находившемуся у самого уреза воды. Помимо винтовки, у Люсьен имелся еще и специальный пистолет, выстреливающий очень прочной капроновой сетью, в которую она собиралась поймать одного из обитавших в заповеднике бобров. Им должен был стать взрослый самец. Здешние ученые обещали добытчицам за этот трофей неплохие деньги. Работа казалась не столько опасной, сколько необычной. К сожалению, так только казалось.

Когда Люсьен забралась на вершину самого близкого к воде бугорка, то есть на вершину бобровой хатки, та вдруг провалилась под ее весом, и девушка мгновенно исчезла из поля зрения наблюдавшей за ней подруги.

Подруга вскочила, вскинув винтовку, но кто-то дернул ее за ногу, и она упала. Перед лицом появилась морда здоровенного бобра с оскаленной пастью. Огромные темно-желтые зубы приблизились к ее носу, но не укусили. Она была вынуждена выпустить из рук оружие, замереть и не двигаться. И тут же почувствовала, как чьи-то мокрые, холодные, липкие лапы начали безжалостно рвать на ней одежду, заставив завизжать во весь голос от ужаса происходящего…

Хлопнула входная дверь, и Петр Васильевич Нешпаев оторвался от созерцания вялотекущей реки. Поморщился не столько из-за резанувшей боли в правом запястье, сколько от нежелания сейчас с кем-либо общаться.

На самом деле никакого запястья и вообще правой руки до середины предплечья у него не было – лишился во время рыбалки в заповеднике. Руки не было, зато боль возникала постоянно: то создавалось впечатление, что ноют суставы в пальцах, которых не было, то словно что-то сплющивало отсутствующий локоть… И от осознания, что болит давно уже несуществующее, становилось вдвойне обидно.

Судя по раздавшимся в прихожей звукам, кто-то к нему наведался, и, скорее всего, по делу. Петр Васильевич все еще оставался хозяином рыболовной базы «Граничная» и арендатором угодий, простиравшихся на несколько километров вглубь заповедника под названием Кабанье урочище. Гостем мог быть либо очередной турист, либо знакомый егерь, либо потенциальный покупатель базы.

С покупателем Петр Васильевич все-таки нашел бы силы поговорить. Без руки ему, заядлому рыболову и опытнейшему егерю, нахождение на базе с каждым днем становилось все более невыносимым, он мечтал продать свои владения и обо всем, что связано с ними и заповедником, забыть…

– Привет, Ношпа! Не ожидал?

– Гараж? – Петр Васильевич вскочил, толкнув стол, пустой стакан упал, покатился, и он схватил его. Хорошо, что початая бутылка стояла на подоконнике.

Хозяин базы не просто не ожидал увидеть старого приятеля Геннадия Белова, – глядя на него, подумал, что спит.

– Гараж! – закричал он, надеясь проснуться. – Живой?

– Жив и невредим! – Радостный Белов протянул руки и пощелкал пальцами. – Выпить-то нальешь, Ношпа?

– Конечно, конечно! – Петр Васильевич со стуком поставил стакан на стол, опрокинул в него горлышко бутылки и наполнил по самый край. – Да ты садись, Гараж, садись.

Рваная, грязная одежда висела на Белове лохмотьями, один сапог отсутствовал, из вещей – лишь рыбацкая сумка через плечо… Внешне егерь соответствовал одежде, и воняло от него неслабо, но, похоже, гостя это ничуть не смущало. Да и Петра Васильевича вид Гаража не напрягал. Ему самому пару раз доводилось в таком же виде возвращаться из заповедника. И точно так же он предпочитал первым делом опрокинуть в себя полный стакан водки и только затем позволить расслабиться.

Гараж пил неторопливо, зажмурившись, наслаждаясь каждым глотком. Петр Васильевич пил вместе с ним, но из горлышка бутылки и глаза не закрывал, а вовсю пялился на руку егеря, сжимавшую стакан. Руку, у которой должна была отсутствовать, как минимум, кисть. Потому что Гараж потерял ее одновременно с ним, когда Петр Васильевич лишился почти всей своей правой руки. А еще, помимо кисти, в те же самые короткие мгновения его товарищ по несчастью потерял левую ногу, чуть ниже колена…

– Что, Ношпа, глазам своим не веришь? – Белов покрутил стакан пальцами, которых у него не должно было быть. – А ведь не брось ты меня тогда, глядишь, и у самого рука полностью восстановилась бы. Хотя, возможно, не все еще потеряно. Для твоей руки, я имею в виду…

– Ты на что намекаешь? – Голос хозяина базы дрогнул.

– Да есть у меня кое-что, – похлопал Гараж по своей сумке. – Кое-что настолько ценное… – Он осекся, глаза превратились в две узкие щелки. – Что о нем… о ней никто посторонний знать не должен!

– Может, еще выпьешь? – предложил Петр Васильевич. Он бросил взгляд в окно, спиной к которому сидел гость, и увидел двух мужчин, приближавшихся к дому со стороны поселка. Как же не вовремя они решили его навестить!

– Наливай! И закуску тащи. – Выпитые двести граммов уже начали действовать. – Угощай, Ношпа, не пожалеешь, клянусь моим ржавым гаражом!

– Тогда пойдем на кухню. Там и водка в холодильнике, и закуска, да и вообще – чего нам в кабинете-то сидеть.

– Пойдем. – Гараж поднялся, слегка покачнувшись. – Ты, кстати, обратил внимание на мою ноженьку? Как новенькая, а?

– Да обратил, обратил. Расскажешь, как такое чудо могло произойти?

– Ха! Может, расскажу, а может, и нет, клянусь моим ржавым гаражом…

Они прошли на кухню, Петр Васильевич торопливо прикрыл дверь, подскочил к холодильнику.

– Гараж, помоги на стол накрыть, а то мне с одной рукой… сам понимаешь.

– Да уж, как не понять. – Егерь первым делом достал из холодильника и выставил на стол бутылку водки и две банки пива. Вновь сунулся в холодильник, выбирая, чем бы закусить.

Тем временем Нешпаев открыл дверцу шкафчика, но вместо стаканов и тарелок достал медицинскую колбу, вытащил зубами резиновую пробку, затем взял пинцет и, опустив его в горлышко, извлек наружу извивающуюся пиявку перламутрового цвета. Гараж все еще копошился в холодильнике, когда хозяин дома поднес пиявку к его давно не мытой шее и разжал пинцет. Егерь вздрогнул, потянул руку, чтобы сбросить с себя что-то противно-скользкое, но Нешпаев сжал его пальцы, которые сразу стали какими-то гуттаперчевыми. Гараж обмяк, ноги подкосились, Петр Васильевич, не без труда его поддерживая, опустил на пол.

Пиявка, присосавшаяся к шее человека и впрыснувшая в ранку сок, тут же поменяла свой цвет на грязнобелый, только вяло пошевеливающийся кончик хвоста остался перламутровым. Петр Васильевич прижал его пинцетом и неторопливо потянул на себя. В доме послышались шаги, кто-то позвал хозяина, но тот не торопился, лишь крикнул, чтобы его подождали минутку.

После того как пиявка наконец-то оторвалась от жертвы и была помещена обратно в колбу, а та – в шкафчик, Нешпаев оставил на полу парализованного егеря и, словно ничего не случилось, предстал перед новыми гостями. Одного – толстенького мужичка неопределенного возраста – видел впервые, другого – вертлявого, щербатого, с копной пшеничных волос и топорщившимися усами такого же цвета, егеря по прозвищу Гэдульдихт – знал давно.

– О! Дядя Петь, а чего это ты такую грязищу на полу развел? – кивнул тот на оставленные Гаражом следы.

– Не я, Гэдульдихт, а такие, как ты, грязь наносят…

– Как здоровьице-то, дядя Петь?

– Живу, – хмуро ответил хозяин. – А ты нового клиента привел?

– Вот, познакомься с господином Карповым Игорем Константиновичем. – Гэдульдихт подтолкнул в спину мужичка.

Тот шагнул вперед, собираясь поздороваться, но увидел пустой рукав рубашки хозяина, заправленный в брюки, и запнулся, не зная, куда девать руки.

– Кого мечтаете поймать, Игорь Константинович? – поинтересовался Петр Васильевич. – Если рассчитываете на мирную рыбу, соответствующую вашей фамилии, так это не по адресу. В заповеднике – сплошь хищники, и большинство из них смертельно опасны для человека.

– Хищника! Конечно же хищника! – На лбу Карпова выступили капельки пота. – Вот такого, а еще лучше – вот такого! – показал потенциальный клиент на висевшие на стене цветные фото не совсем обычных рыб.

– Гэдульдихт, ты господина… Игоря Константиновича во все детали предстоящей рыбалки посвятил?

– Господин Карпов инструкции лучше, чем мы с тобой, вызубрил.

– Вот и ладненько. – Петр Васильевич сел за письменный стол и придвинул к себе две стопки квитанций. Гостям присесть не предложил, надеясь побыстрей от них отделаться. – Главное, чтобы вы, Игорь Константинович, отдавали себе отчет, что, отправляясь в заповедник «Кабанье урочище», немало рискуете своим здоровьем и даже жизнью. Впрочем, все это оговорено в страховочном полисе. Мое же дело на данном этапе – выписать вам лицензию на право ловли рыбы. Какую вам хочется поймать?

– Мне… э-э-э… господин Гэдульдихт говорил…

– До сих пор не решили? – Нешпаев бросил недовольный взгляд на егеря.

– Обычное дело, дядя Петь, – расплылся тот в улыбке. – Господину Карпову, как и всем новичкам, хочется сразу всего, да побольше, да покрупнее.

– Сразу и всего – не получится! – отрезал Петр Васильевич. – Короче. На сегодняшний день действительны две категории лицензий, утвержденные КИЗом, то есть Комитетом ихтиологии заповедника. Первая категория – так называемая «поймал – изъял», дает право на вылов одной рыбины конкретного вида. К примеру: многошилки, толстогубого голавля, огненной лисицы и так далее… и изъятия ее с целью изготовления высокохудожественных фото с трофеем, тщательных замеров и последующей передачи ихтиологам, которые частично возмещают расходы на лицензию.

Вторая категория лицензий – «поймал – отпустил», подразумевает ловлю любой рыбы с условием, что после короткой фотосессии без всяких замеров и проволочек она отпускается обратно в водоем. Отпускается в живом виде, если рыба подохнет, пока вы будете с ней позировать, на клиента налагаются штрафные санкции. Но! Если егерь сочтет эту рыбу неизвестной либо интересной нашим ихтиологам, он имеет право ее изъять и передать на изучение в КПЗ, за что вместе с клиентом получит премиальные.

Разовая лицензия выдается на ловлю в конкретном секторе заповедника, за нарушение границ которого несет ответственность егерь. Он же несет ответственность за здоровье и жизнь клиента в соответствии с егерским кодексом. Итак, Игорь Константинович, какую категорию лицензий выбираете?

– Видите ли, господин э-э-э…

– Можете называть меня Петр Васильевич.

– Хорошо. Видите ли, Петр Васильевич, я бы желал приобрести и то и другое…

– Невозможно.

– Понимаете, я хочу привезти домой побольше фото, доказывающих, каких трофейных, экзотических рыбин мне удалось поймать. Возможно ли приобрести в категории «поймал – изъял» лицензии сразу на несколько рыб? Денег у меня хватит.

– Гэдульдихт, я все-таки интересуюсь! – возмутился Петр Васильевич. – Ты просвещал клиента или нет?

– Дядя Петь, – пожал плечами тот, – господин Карпов желает потратить собственные деньги, почему мы должны этому препятствовать?

– А господин Карпов понимает, что, рассчитывая поймать за одну рыбалку два или даже три редких трофея, бегая с озера на речку, с речки – на старицу, он может вообще остаться с нулем?

– Я все понимаю, Петр Васильевич. – Толстяк суетливо достал золотистую кредитную карточку. – Сколько я должен заплатить за лицензию, к примеру, на вылов огненной лисицы?

Нешпаев бросил взгляд на Гэдульдихта, тот радостно улыбался и энергично кивал, мол, чем больше клиент раскошелится, тем лучше и для тебя, и для меня.

– Вот, считайте сами. – Петр Васильевич протянул Карпову прейскурант. – А я пока начну выписывать лицензии. Надеюсь, их все-таки будет не больше двух?

На самом деле именно такие клиенты, как господин Карпов, то есть самые настоящие профаны в рыбалке, не знающие, куда девать деньги, считались и для егерей, и для хозяина базы «Граничная» наиболее выгодными. В другой раз подобному клиенту Петр Васильевич так бы запудрил мозги, что тот для начала арендовал бы номер не в поселковой гостинице, а в одном из коттеджей на его базе и не на одни сутки, а на неделю и даже больше. После чего егерь расписал бы все прелести ловли каждой рыбины, внесенной в прейскурант, да так, что возникший у Карпова азарт заставил бы забыть его о таком пустяке, как финансовые расходы, ну и тому подобное…

Но сейчас потенциальные барыши волновали Нешпаева в последнюю очередь. Необходимо было как можно быстрее избавиться и от клиента, и от докучливого Гэдульдихта. В итоге пришлось выписать три лицензии на право вылова огненной лисицы, многошилки и толстогубого голавля в соответствующих секторах заповедника в течение завтрашнего дня с восьми утра до девяти вечера.

Петр Васильевич был уверен, что вместо трех рыбин клиент поймает только одну. Зависеть это будет не от того, хороший или плохой рыболов господин Карпов, а всецело от егеря. И если в самых ближних и спокойных секторах заповедника с ними не случится каких-нибудь неприятностей, то завтра вечером Гэдульдихт вновь приведет господина Карпова на базу за новыми лицензиями. Пускай приводит.

Гости ушли, и Петр Васильевич, заперев входную дверь, поспешил на кухню. Гараж все так же валялся на полу. Петр Васильевич не без труда вытащил из-под давнего приятеля рыбацкую сумку, положил на стол, расстегнул молнию. В нос ударил запах тухлятины. Что же такого ценного могло там быть? Он хорошо знал Генку Белова – тот никогда не хвастал попусту, даже размеры пойманных рыб не завышал, что присуще многим рыбакам. Задержав дыхание, Петр Васильевич вынул из сумки что-то, завернутое в целлофановый пакет, как можно быстрее его развернул и тут же брезгливо отстранился: «ценностью» оказалась полуразложившаяся, жутко воняющая рыбина…

– Лёва, Паша, вас срочно Сергей Олегович к себе вызывает, – доложила секретарша Танечка.

– Меня-то зачем? – Павел удивленно посмотрел на главного редактора.

– Понятия не имею, – пожал плечами Лёва. – Пойдем, раз шеф требует срочно, значит, надо срочно.

Это и в самом деле казалось странным. Обычно начальник отдела периодики вызывал только Лёву, остальные сотрудники газеты «Знатный рыболов» для него словно бы и не существовали. Павел и видел-то Сергея Олеговича считаные разы, – повстречайся с ним где-нибудь на улице, вряд ли бы узнал в ничем особо не примечательном человеке своего работодателя. Кое-что стало понятно, когда начальник представил главному редактору газеты и его заместителю своего посетителя. Впрочем, в представлении тот не нуждался, в свое время Лёве и Павлу доводилось встречаться с Петром Васильевичем Нешпаевым на рыболовных соревнованиях.

– Дядя Петь! Где руку-то потерял – щука откусила? – бодро поинтересовался Лёва.

– Хуже, – хмыкнул тот.

– Говорят, ты начальником какой-то элитной базы стал? – вспомнил Павел. – Рядом с каким-то крутым заповедником?

– Правду говорят…

– Так, – обратил на себя внимание Сергей Олегович. – Господин Нешпаев пришел в нашу газету с интересным предложением, которое сейчас сам и озвучит.

– «Кубок мастеров». Соревнования по ловле хищной рыбы. Личный зачет. Победитель получает сто тысяч, – лаконично начал Петр Васильевич.

– Сто тысяч чего? – уточнил Лёва.

– Долларов, конечно, – усмехнулся Нешпаев и продолжил: – Участвуют всего шесть самых известных спортсменов страны. Марафон. Шесть туров – с понедельника по субботу. Старт каждого тура в десять утра, финиш – в восемнадцать. Поясняю, – кивнул Петр Васильевич собравшемуся что-то спросить Павлу. – Каждый спортсмен войдет в заповедник в сопровождении персонального егеря, в обязанностях которого – опека своего клиента в течение всех шести суток.

А именно: контроль за соблюдением правил соревнований, замер, фотографирование и учет выловленной рыбы, связь с главным судьей, обеспечение безопасности в экстремальных ситуациях во время передвижения по заповеднику и непосредственно во время рыбалки, обеспечение питанием и относительным в полевых условиях комфортом и тому подобное.

– Рыбу разрешено ловить… – встрял Павел.

– Любыми снастями, но исключительно на искусственные насадки.

– Оригинально.

– Оригинальными станут трофеи, которые вы там поймаете. Взгляните. – Петр Васильевич выложил на стол несколько цветных фотографий.

– Мы видели этих красавцев на рыболовных сайтах в Интернете, – сказал Лёва, перебирая снимки. – Думали, фотомонтаж.

– Все это снимал лично я. – Нешпаев ткнул себя в грудь большим пальцем. – Да что я вам говорю, приедете – сами убедитесь. И поймаете…

– Почему же такая экзотика до сих пор не раскручена по полной программе? – поинтересовался Сергей Олегович.

– Первое время после своего возникновения заповедник Кабанье урочище был вообще закрыт. Его огромную территорию охраняла целая армия и заграждало несколько рядов колючей поволоки, чтобы никто не смог проникнуть отсюда туда и тем более – оттуда сюда. Когда очень быстро выяснилось, что никто оттуда к нам в гости не спешит, ученые приступили к изучению заповедника. И сразу же столкнулись с агрессией невиданных доселе животных, словно по чьей-то наводке защищавших свою территорию.

– Животных – мутировавших? – уточнил Павел.

– Можно и так сказать. Чтобы с ними справиться, понадобились опытные охотники, егеря. Я был среди первых. Но это отдельная история. Если коротко, то егеря со своей задачей справились, ученые-зоологи довольно быстро обогатились невиданным с научной точки зрения материалом, а уцелевшие животные мигрировали вглубь заповедника, в труднопроходимые места, так называемые топи, которых на самом деле очень много. Туда время от времени отправляются экспедиции, но дело это слишком опасное, лично я знаю… знал нескольких егерей, из этих экспедиций не вернувшихся. И таких смельчаков становится все меньше и меньше.

Зато исследованные территории заповедника государство решило сдавать в аренду, как официальным, так и частным лицам – но исключительно для организации охоты, рыбалки, туризма. И я опять же стал в числе первых арендаторов. Только, в отличие от других конкурентов, занялся организацией именно экзотической рыбалки.

Конкуренты не сразу сообразили, что на туристах много денег не заработаешь, а охотникам-миллионерам зверя подавай, которого в угодьях осталось – по пальцам пересчитать, зато экзотическая рыбалка – дело очень перспективное, а среди рыбаков тоже миллионеров хватает, которые, между прочим, мою базу знают, посещают и рыбку, какую хотят, ловят. Но пока база «Граничная» была единственной рыболовной, она считалась как бы закрытым клубом для избранных. В недалеком будущем таких баз расплодится много, и, собственно, для того, чтобы база «Граничная» так и оставалась первой среди первых, я «Кубок мастеров» и устраиваю.

– Кстати, дядя Петь, призовой фонд ты учредил нормальный, а какой будет стартовый взнос с каждого участника? – спросил Лёва.

– Спортсмен, представляющий вашу газету, от стартового взноса освобождается, – объявил Петр Васильевич. – И журналист, который поедет вместе с ним, также освобождается от всех расходов.

– Другими словами, предполагается некий бартер? – обратился Лёва к своему начальнику.

– Взаимовыгодный бартер, – кивнул Сергей Олегович. – О «Кубке мастеров» мы разместим в газете три статьи: за неделю до старта – интервью с участниками, затем – репортаж после третьего дня соревнований и еще через неделю – подробный отчет, что и как там все было. Если наберете достаточно материала и будет приличный фоторяд, подумаем о выпуске отдельной брошюрки что-то типа приложения к «Знатному рыболову». Тем более если мы займем первое место.

– Сергей Олегович, вы уже решили, кто из нас будет выступать, а кто будет об этом писать? – с вызовом спросил Лёва.

– Ну, пишете-то вы оба на уровне. А кто из вас лучше ловит…

– Смею вас уверить, – вмешался Нешпаев, – ловят они оба – дай бог каждому. Знаете, сколько у них наград? Наверное, дома свободного места нет от кубков да от всяких призов эксклюзивных. И что немаловажно – оба в спиннинге универсалы…

– Подожди, дядя Петь, – перебил Павел. – Ты вроде говорил, что соревнования будут по ловле хищной рыбы, но не конкретно по спиннингу.

– Это ты верно подметил! Не все же мои потенциальные клиенты спиннингисты. Кто-то, к примеру, любит нахлыстом ловить или на удочку с боковым кивком и мормышкой. У вас в заповеднике будет выбор, какую снасть использовать.

– Ты, главное, все это в Положении о соревнованиях четко пропиши, – назидательно сказал Павел.

– Это понятно и даже не обсуждается, – согласился Петр Васильевич.

– Ну, если ловить можно не только спиннингом, а разными снастями, то здесь наш Павел вне конкуренции. Он и должен выступать, – убедительно сказал Лёва, глядя на Сергея Олеговича. И чтобы не продолжать дискуссию, добавил: – У Павла и соревновательный опыт громадный, да и регалий на порядок больше, чем у меня.

Ну а я готов фотосессию обеспечить и красочно описать, как представитель газеты «Знатный рыболов» станет чемпионом небывалых доселе соревнований.

– Мудро, – прокомментировал Нешпаев.

– Что ж, так тому и быть! – подвел итог Сергей Олегович и обратился к Павлу: – Э-э-э… Балашов, начинай готовиться. Если вопросов больше нет…

– Минуточку, – поднял указательный палец Лёва. – Парочка серьезных вопросов.

– Так? – Начальник отдела периодики встал с кресла и уперся кулаками в стол.

– Если Павел Балашов, как представитель «Знатного рыболова», победит в этих, как мне думается, очень сложных и опасных соревнованиях, то кому конкретно достанется приз?

– Как кому?! – вскипел Сергей Олегович. – Конечно же, приз перейдет в фонд редакции газеты. В которой он работает, которая его…

– Нет, – перебил главный редактор этой самой газеты. – Я слишком хорошо знаю, что такое соревнования по ловле рыбы. Знаю, каким расходом энергии, какими кровью и потом завоевывается каждая несчастная медалька. И если чемпионом станет Павел, а лично я в этом не сомневаюсь, то все деньги должны достаться только ему.

– Я согласен на фифти-фифти, – подал голос Павел.

– Так! – стукнул кулаком по столу Сергей Олегович. – Торговаться?

– Подождите! – сверкнул глазами Лёва. – Спортсмен, если победит, получит заслуженное вознаграждение, а журналист, который будет освещать эти знаковые, серьезные и очень опасные соревнования, получит повышенный гонорар. Да, Сергей Олегович?

Директор набрал полную грудь воздуха, шумно выдохнул и обратился к Петру Васильевичу:

– Господин Нешпаев, эти вопросы касаются внутренних дел редакции. Ваше предложение мы принимаем, «Знатный рыболов» выставляет на соревнования своего спортсмена и журналиста, мероприятие будет широко и качественно освещаться на страницах нашего издания, а также на сайтах Интернета. Более того, я сам прибуду на место соревнований как наблюдатель. И конечно же, сделаю ставку. Вы же не упустите такой возможности, чтобы устроить тотализатор, ха-ха-ха! Желаете добавить еще что-нибудь?

– С Положением о «Кубке мастеров», составом участников и с остальными деталями вы ознакомитесь в ближайшие день-два. Желаю удачи, господа, – сказал устроитель эксклюзивных соревнований и, не подавая для прощания руки, но кивнув каждому по отдельности, покинул кабинет.

– Лёва, а не многовато ли ты на себя берешь? – возопил директор отдела периодики сразу после того, как за господином Нешпаевым закрылась дверь. – Распоряжаешься призовым фондом, сам себе увеличиваешь гонорар!

– Сергей Олегович, – поднялся со своего места главный редактор «Знатного рыболова». – Для начала, призовым фондом еще завладеть надо. Причем потребуется не просто обловить пятерых сильнейших из самых сильных и опытных спортсменов страны, но еще и на финиш вернуться живым и невредимым. Думаете, там, в этом Кабаньем урочище все так легко и просто? Думаете, мы с Павлом такие лохи, что до нас слухи об этом заповеднике не доходят? Очень, я вам скажу, нехорошие слухи доходят. Даже страшные!

– Так-так, теперь поподробней, пожалуйста. Только сперва… – Сергей Олегович взял на себя труд выйти из-за стола, достал из шкафа графинчик, по всей видимости с коньяком и три рюмочки, которые аккуратно наполнил до краев. – Сперва давайте все-таки выпьем за наш дружный коллектив, за «Знатного рыболова»!

– А закусить? – ничтоже сумняшеся посмотрел в глаза начальнику Лёва.

– Вот за что я тебя, Лёва, уважаю… – Сергей Олегович одним глотком опустошил рюмку, – за то, что палец тебе в рот не клади…

– Ага, откушу по самое-самое.

По примеру работодателя Лёва, а за ним и Павел выпили коньяк не закусывая.

– Примерно так, как господину Нешпаеву какая-то подводная тварь руку оттяпала, – добавил Лёва.

– Да ладно тебе, какая такая может быть тварь? – Сергей Олегович сел, вновь наполнил рюмки и вытащил откуда-то из-под крышки стола коробку шоколадных конфет.

– Не знаю. Но говорят, что однажды ушел Петр Васильевич в заповедник здоровым, а вернулся калекой. А Геннадий Белов по прозвищу Гараж так и вовсе сгинул. И сгинул не он один.

– И кто же такие слухи распускает?

– Лично мне Какуев рассказывал.

– Это тот, который на конкурирующее издание работает? Ты вроде говорил, что он уродец, каких свет не видывал.

– Он самый. Константин Какуев в том заповеднике побывал, но рассказывает, что ничего не поймал, что егеря там сплошная мутная пьянь. Он даже писать о той поездке не стал…

– Откуда же взялись эти рыбки? – кивнул Сергей Олегович на оставленные директором базы «Граничная» фотоснимки.

– Я уверен, что рыбки настоящие, – сказал Павел. – Нешпаев, конечно, человек не простой, но зачем ему врать. Тем более так подставляться, устраивая соревнования. Какуев же – известный брехун.

– Так, хорошо, вернемся к нашим финансам…

– Да. Очень даже хорошо, что Нешпаев пришел в нашу газету, а не к конкурентам, – сказал Лёва. – Потому что мы не только будем освещать соревнования, но еще и разместим рекламу тех фирм, от которых будут выступать спортсмены. А это для нас приличный куш.

– Верно! – радостно потер руки Сергей Олегович. – А какие фирмы?

– Сейчас точно сказать не могу. Я просто знаю, что все известные спортсмены давно уже либо работают в крутых рыболовных фирмах, либо ими ангажированы. Ловят исключительно снастями этих фирм, выступают на соревнованиях в форме с соответствующими логотипами. Для любой фирмы очень престижно иметь в друзьях, к примеру, Макса Максименко или Балашова нашего Павла. Кстати, Сергей Олегович, под «Кубок мастеров» неплохо бы мне с Балашовым форму сварганить с логотипом газеты. И не только форму, а еще рюкзачок, сумку, тубус под снасти – все с логотипом. Затраты окупятся сторицей, поверьте…

– Надо доложить, тудыть вас растудыть, что раньше этой плотины не было. Текла себе речка Скорогадайка и текла. Рыбой всякой-разной славилась. Весной эта рыба на нерест высоко по течению поднималась, на многие километры. И надо доложить, что икромет из года в год проходил очень хорошо, потому что не мешал никто рыбке о своем потомстве заботиться. Да-а…

Водитель микроавтобуса, Евдокимыч, встретивший спортсменов на железнодорожном вокзале, чтобы доставить на базу «Граничная», не умолкал всю дорогу.

Причем говорил он довольно громко, складывалось впечатление, что был глуховат. Хорошо хоть, обращался в основном только к Сфагнуму, то ли потому, что тот расположился на соседнем с водителем сиденье, то ли потому, что был приметен отсутствием волос на голове так же, как Евдокимыч.

– И надо вам, мастера, доложить, что, с одной стороны, правильно плотину возвели, причем возвели сразу же после вспышки, – мало ли, какая мутировавшая гадость могла в верховья подняться. Но с другой стороны, оскудела Скорогадайка на рыбу. Это я говорю про речку, что выше вот этой самой плотины…

Микроавтобус как раз вынырнул из окружавших дорогу зарослей кустарника на открытое пространство, и пассажиры наконец-то смогли увидеть массивное гидросооружение высотой примерно с трехэтажный дом. Складывалось впечатление, что прямая стена плотины наклонена вперед. Возможно, благодаря широкому желобу, расположенному в центре вершины плотины и значительно из нее выступающему, по которому низвергался поток воды.

– Специально так построили, тудыть их растудыть, – не дожидаясь расспросов, пояснил Евдокимыч, – чтобы ни у какой перламутровой твари не возникло желание заповедник покинуть.

– Что-то ты, дядя, краски сгущаешь, – недоверчиво усмехнулся Сфагнум, почесывая затылок. – Мутировавшая гадость, перламутровые твари…

– А вот поживешь в заповеднике шесть суток, тогда и убедишься, как я сгущаю. – Евдокимыч повторил жест пассажира. – Надо доложить, лысый, это тебе не на Рузском водохранилище окуньков да щучек ловить.

– Я не лысый, а коротко стриженный, – буркнул Сфагнум и с подозрением уставился на водителя. – А мы разве встречались на Рузе?

– Надо же, тудыть тебя растудыть! – стукнул тот ладонями по рулю. – Стоило мне после вспышки кудри растерять, сразу стал неузнаваем. А ведь ты-то, как на финиш позже всех приплывешь, так тебе все до фонаря: кто твою лодку мыть и переворачивать будет, кто весла с якорем убирать, – сунешь лодочнику в руку денежку, и был таков…

– Не узнаю, – признался Сфагнум.

– А вы, мастера, тудыть вас растудыть, узнаете? – обернулся водитель к остальным пассажирам.

– Я тебя помню, Евдокимыч, – подал голос с заднего сиденья Стамбул. – Ты в «Рузском доме рыболова» лодочником работал. Мы тебя еще за кучерявость и бакенбарды Пушкиным называли.

– И я тоже помню, – сказал Павел. – Только когда ж это было-то?

– Давненько, Змей, давненько, – вновь обернулся Евдокимыч и подмигнул Павлу. – Нинель моя выросла – не узнаешь…

Павел мгновенно покраснел. Хорошо хоть, все были заняты разглядыванием Скорогадайки, текущей вдоль дороги.

В последний раз, когда он виделся с дочкой лодочника, ей было лет тринадцать. Ниночка постоянно ошивалась на лодочной станции, крутилась среди рыбаков, помогала таскать весла и спасательные жилеты, а по возвращении мужчин с соревнований вместе с главным судьей взвешивала уловы, записывала результаты в протокол…

Несмотря на то что в течение всего рассказа Павел не сколько пил, столько пригублял, он чувствовал себя неслабо поддавшим. Кажется, Лёва был более трезв, однако ни тот ни другой не могли сориентироваться, какая из трех тропинок от их домика ведет к трактиру «Бодрые поползновения». Чтобы понапрасну не плутать, решили уточнить дорогу у Петра Васильевича.

Оказалось, что хозяин базы «Граничная» принимает новых гостей: за овальным столом вместе с ним сидели их старые знакомые – Константин Какуев и Станислав Пашкевич. В графине на столе оставалось на донышке, вместо горы пирожков на тарелке – лишь крошки.

– Костыль? – преувеличенно удивился Лёва. – Ты же кричал, что в этом заповеднике рыбы нет, а все егеря поголовные пьяницы! Так чего же вновь сюда пожаловал?

– У «Знатного рыболова» разве монополия на освещение соревнований? – насупился Какуев, рыжеватый мужик с кривым носом. – У нашей газеты и тираж больше, и вообще…

– Не понял? – уставился на него Петр Васильевич. – Ты тогда, в прошлое свое посещение, даже границу Кабаньего урочища не пересек. Почему же трепешься, что рыбы в заповеднике нет?

– В вашей газетенке, благодаря тебе, Костыль, брехни на порядок больше, чем правды.

Лёва подошел к столу, подмигнул развалившемуся в кресле Пашкевичу и пожал протянутую им руку. Павел также поздоровался со Станиславом – седобородым крепышом с виду лет этак под пятьдесят, носившим очки, одна линза которых была заметно толще другой. Константина Какуева рукопожатием журналисты «Знатного рыболова» не удостоили.

– На то она и рыбацкая газета, – усмехнулся Какуев.

– Вот, Петр Васильевич! – вскричал Лёва. – Конкуренты наши ради красного словца не пожалеют и отца! Представляете, что такой бумагомарака, как Костя, который даже свой нос в заповедник не сунет, может и про базу вашу, и про соревнования написать?

– Для меня любая публикация о заповеднике и базе – реклама, значит, и доход, – пробурчал Нешпаев. – Если что-то уж совсем из ряда вон выходящее сочинит, подам на его газету в суд. И не важно, в чью пользу он закончится. Да вы, журналюги, подобные расклады лучше меня понимаете.

– Э-эх! – махнул рукой Лёва. – Ладно. Мы с Павлом собрались дойти в «Добрые…» то есть в «Бодрые поползновения», а дороги не знаем…

– Нинель! – тут же позвал Петр Васильевич и кивнул появившейся на пороге девушке. – Проводи мужчин до трактира, а то еще заблудятся, и всех самых лучших егерей без них завербуют.

– А что, дядя Петь, наше предложение о самостоятельном выборе егерей возражений не встретило? – спросил Павел.

– Да какие там возражения! В любом случае я направлю в урочище необходимых для работы людей. А вы можете выбирать кого хотите. Только не ошибитесь…

– Пойдемте, мужчины, – позвала Нинель, и Лёва с Павлом вслед за ней покинули гостиницу…

– Девушка, вы курите? – затягиваясь сигаретой, осведомился Лёва на улице.

– Курить – здоровью вредить, – ответила она, не обернувшись. – Вот пить – здоровью помогать.

– И вы пьете?

– Если бы даже не пила, так от вашего перегара сразу бы захмелела. – Нинель была все в том же сарафане цвета хаки и босоножках. Темные вьющиеся волосы выбивались из-под бейсболки. – Между прочим, заблудиться здесь сложно. – Девушка шла быстро, не оглядываясь. – Справа – река Скорогадайка, сейчас мы по мосту ручей перейдем, который в нее втекает. Чуть ниже его впадения – граница с заповедником, которую от нас колючая проволока отделяет…

– Так серьезно? – удивился Лёва.

– Да нет. Через колючку любой ребенок перелезет. Только смысла в этом нет. Потому как почти все, что из заповедника выносится, к примеру пойманная рыба или подстреленный зверь, сразу начинает гнить и вскоре от них только мокрое место остается.

– Так вот почему у Ношпы ни одного чучела рыбы и зверя нет, только фотки? – догадался Павел.

– Конечно, – подтвердила Нинель. – Трофей в нормальном, не испорченном состоянии только в зданиях Кабаньего урочища увидеть и потрогать можно.

– А вы видели?

– Естественно. В заповеднике сразу за контрольнопропускным пунктом несколько исследовательских лабораторий стоит. Имеются среди них и секретные, но есть и без всяких грифов, в том числе и небольшой музейчик, в котором выставлены чучела обитателей заповедника. Правда, эти чучела тоже недолго в нормальном состоянии остаются, приходится ученым их время от времени заменять.

– Ну и как, открыли что-нибудь ваши ученые? – спросил Павел.

– Открыли, – наконец-то оглянулась на него Нинель. – И довольно быстро сделали наши ученые глобальный вывод, что никакой реальной пользы остальному миру заповедник принести не может.

– Как это? – Павел даже остановился. – Если там такие чудеса творятся…

– Вот именно, что чудеса, никакими научными фактами не подтверждаемые.

– Что-то мне в это не верится…

– Поверится, – усмехнулась Нинель. – Шевелите ногами, господа мужчины, почти пришли.

Смутное беспокойство заставило Петра Васильевича Нешпаева открыть глаза. За окном только-только забрезжил рассвет, а предстоящий день обещал быть тяжелым. Не мешало бы поспать еще часок-другой, но на втором этаже, судя по звукам, кто-то, кажется, наткнулся на стул, и сон у хозяина дома как рукой сняло.

Нешпаев бесшумно поднялся с кровати и подошел к двери. Он редко селил приезжих в офисном здании, где, помимо прихожей, гостиной и его апартаментов, включая личный кабинет, кухню и спальню – на первом этаже, на втором имелись три комнаты для гостей и большой холл. Вчера, будучи в немалом подпитии, Нешпаев отошел от правил и предложил остаться ночевать у себя главного судью предстоящих соревнований Станислава Пашкевича и журналиста Константина Какуева. Почему-то в такую рань кому-то из них не спалось.

Приоткрыв дверь, Нешпаев узнал спускающегося по лестнице журналиста, полностью одетого, с кофром на плече и штативом в руках. Беспокойство прошло, появилось любопытство – куда Какуев собрался в такую рань?

Судя по всему, тот не ставил целью остаться незамеченным, просто не хотел никого будить. Нешпаев собрался было его окликнуть, но в это время журналиста что-то насторожило, и вместо того, чтобы идти по коридору к выходу, он повернул в сторону кухни. Нешпаев бесшумно последовал за ним. Не исключено, что гостю захотелось с утра пораньше промочить горло, и он собрался заглянуть в хозяйский холодильник…

Все оказалось гораздо хуже. Дверь на кухню была открыта, и там, сквозь крохотную щель в дощатом полу, бил в потолок тонкий луч. Нешпаев застыл с поднятой ногой. Свет в подполе загорался автоматически, при открывании люка, и также автоматически гас, когда люк закрывали. Ничего особо ценного в подполе не хранилось – обычные запасы консервов и спиртного, разве что в немалом количестве. Другое дело, что там было кое-что зарыто. Даже не кое-что, а кое-кто…

Петра Васильевича даже передернуло от мелькнувшей догадки, что произошло в его подполе. Между тем Какуев, словно был у себя дома, сдвинул лежавший на полу разноцветный матерчатый коврик, прикрывавший люк, взялся за металлическое кольцо и, потянув его, открыл вход вниз. Свет в подполе зажегся. Какуев отложил штатив на пол и стал спускаться по короткой лестнице. При других обстоятельствах Нешпаев не упустил бы возможности подшутить над излишне любопытным журналистом: чуть выждав, захлопнул бы и запер на задвижку крышку люка, после чего отключил бы в подполе свет – пусть Какуев за свое чрезмерное любопытство некоторое время покукует в темноте замкнутого пространства. Но сейчас был не тот случай.

Приблизившись к прямоугольному отверстию в полу, Нешпаев осторожно заглянул вниз. Журналист успел сделать пару шагов и остановился, так что теперь Нешпаеву были видны только его ноги. Какуев стоял на хорошо утрамбованном песчаном полу, из которого, словно из продырявленного гвоздями брезента, сразу в нескольких местах выбивались тонкие лучики, светившие строго вверх параллельно друг другу.

Напрасно же он туда спустился, подумал Нешпаев и тут увидел, как рядом с правым ботинком Какуева из песка выбился еще один лучик, и вместе с ним – перламутровый, абсолютно вещественный сгусток. После чего лучик, как и все остальные лучи, ударил вертикально в потолок, а сгусток скользнул вверх по каблуку и дальше – под джинсы журналиста.

Нога Константина Какуева дернулась, словно от удара электрическим током, при этом журналист не проронил ни звука, а Петру Васильевичу, чтобы не закричать, пришлось зажать себе рот единственной рукой. Он сразу и о многом догадался, но прекрасно понимал, что ничем не сможет помочь гостю, сунувшему нос не в свои дела. Между тем Какуев начал подниматься по лестнице, и Нешпаев поспешно ретировался, прижавшись спиной к стене за шкафом.

Какуев его не заметил – особо не торопясь, вылез из подпола, опустил на место крышку люка, прикрыл его ковриком, поднял штатив и покинул кухню. Судя по звукам, журналист поспешил прочь из дома, в предрассветные сумерки последнего летнего месяца, но Нешпаеву было уже не важно, куда тот пойдет и что станет делать. В подполе творилось что-то сверхъестественное, и разобраться с этим надо было прежде всего и важнее всего.

Как с этим сверхъестественным следовало разбираться, он не знал, поэтому действовал по наитию. Для начала вернулся в спальню и оделся в привычный камуфляж, только вместо треккинговых ботинок обул забродные сапоги, чтобы никакой сгусток не смог проникнуть под штанину. Затем вытащил из шкафа пятилитровую канистру, полную чистого спирта и, ничуть не усомнившись в правильности своего решения, перелил ее содержимое в обыкновенную садовую лейку. Ну а потом открыл люк в подпол.

Остановившись на предпоследней ступеньке, он начал поливать утрамбованный песчаный пол, из которого били вверх тонкие лучики. Кажется, он все делал правильно; во всяком случае, как только струйки спирта окропляли продырявленный лучами песочек, те моментально гасли, словно слабенькие огоньки пламени под мощными напорами воды, бьющей из брандспойта. Ношпа не экономил, щедро поливая спиртом каждый сантиметр песчаного пола, и, даже когда лейка опустела и все лучи были «погашены», открыл еще одну пятилитровую канистру и уже без всякой лейки поливал и поливал сырой пол, после чего открыл третью канистру и не успокоился до тех пор, пока и она не опустела, а под ногами не захлюпало от сырости…

– Знаешь, о чем я вчера подумал перед самым сном? – спросил Павел у Лёвы, прихлебывая горячий утренний чай и закусывая бутербродом с колбасой.

Как и договаривались накануне, Старый Мельник разбудил их, позвонив каждому в номер, когда за окном было еще темно, и доложил, что вскоре прибудет.

– Что напрасно ставку на себя не сделал? – предположил Лёва.

– Нет, ставки мне по барабану. Ты обратил внимание, что вчера во время собрания ни Ношпа, ни Пашкевич, и вообще никто даже не поинтересовался о причине смерти Какуева?

– Хочешь сказать, что настолько он, как человек, был всем безразличен? – усмехнулся Лёва и вдруг округлил глаза. – Слушай! А ведь он мне сегодня приснился. Обычно я сны не запоминаю, а ты вот про Какуева заговорил, и я вспомнил.

– О! Я о нем перед сном вспомнил, а тебе он приснился… В каком хоть виде?

– В таком же, когда я его мертвым на берегу реки увидел. Только он весь как бы светился изнутри.

– Это потому, что все, говорящие о заповеднике, упоминают перламутровое свечение.

– Не нравится мне это…

– А меня, представляешь, как-то даже бодрит. Вдохновляет, что соревнования проходят в новом месте, что, возможно, удастся поймать необычных рыбок, да и коллег по увлечению лишний раз обловить хочется… – Павел отставил опустевшую чашку, смахнул со стола крошки и разложил на нем выданную накануне карту заповедника.

– М-да. Если на ней все точно отображено, то сегодняшний тур должен быть самым примитивным в плане ловли.

– Но ты же не знаешь, что в глубине реки творится, – возразил Лёва. – А вдруг там бугры да ямы, а вдруг все дно корягами усеяно! Смотри, какая излучина и за ней расширение, – ткнул он пальцем в карту. – Наверняка омут имеется, вполне может что-то крупное ввалиться, типа глубинной щуки или сома. А за омутом – сразу перекат – можно на голавля рассчитывать…

– С омутом и перекатом все понятно, – не стал спорить Павел. – Здесь и Старый Мельник рекомендовал остановиться. Думаю, почти все на омут побегут, тем более от старта недалеко.

– И правильно сделают. Место перспективное, задержишься на нем, увидишь, как и кого остальные ловят, какие приманки используют.

– Возможно, придется задержаться. Но я бы лучше сразу дальше по берегу поспешил, чтобы ото всех оторваться и ловить только свою рыбу, ни на кого не оглядываясь. И обязательно настроился бы именно на такую тактику, не будь среди нас Сфагнума…

– За ним фиг угонишься!

– Вот именно. Как думаешь, нет ли смысла сразу по прямой рвануть, через эти поля, лес и, сократив большущую дугу, которую делает Скорогадайка, начать ловить на самом дальнем краю зоны, где в реку вот этот маленький ручеек впадает. Тоже ведь место перспективное. Обловить его хорошенько, а потом, во второй половине дня, спокойно по Скорогадайке на финиш возвращаться…

– От места старта до слияния Сырого ручья со Скорогадайкой быстрым шагом – часа полтора, не меньше, – раздался за спиной друзей голос Мельника. Судя по всему, он давно слушал их, стоя на пороге.

– О! Старый Мельник, да ты словно не на рыбалку, а на военный парад собрался?! – Павел подошел поздороваться, осматривая егеря с ног до головы. Новая камуфляжная форма сидела на нем как с иголочки, сапоги блестели, на широком поясе – кобура, в чехле – приличных размеров тесак, на одном плече висела автоматическая винтовка, на другом – полупустой рюкзак. Павел вспомнил, что, по согласованию с подопечными, егерь мог часть его вещей нести с собой.

– Надеемся, это утро не подарит нам новый сюрпризец. – Лёва тоже подошел поздороваться с егерем.

– Пока что не подарило, уважаемые. – Когда Мельник оставался серьезным, шрамы, кажется, совсем не портили его лицо. Но, возможно, Лёва с Павлом уже успели к нему привыкнуть.

– Опять пугает! – всплеснул руками Лёва.

– Вы все необходимые вещи собрали? – все так же серьезно поинтересовался Мельник.

– Да все, все. Еще с вечера, – улыбнулся Павел. – Ты несколько баночек пива в свой рюкзачок не прихватишь? Половина – твоя.

– Конечно, прихвачу, это в мои обязанности входит. А сухой паек, воду, соки перед стартом раздадут. Это я тоже все потаскаю.

– Спасибо, дружище. За мной не пропадет.

Павел ничуть не удивился, когда после команды «Старт» все его соперники рванули, как говорится, с места в карьер. Он тоже побежал – в распахнутые ворота, охраняемые шестью военными, мимо казармы и приземистых построек, судя по всему, зданий медицинского центра, и дальше – уже вдоль по берегу все так же вялотекущей Скорогадайки.

Он не собирался бегать с кем-то наперегонки – не тот случай. Вот если бы знать наверняка, что важно первым занять определенное место, можно было и ускориться. Но сейчас лишь Сфагнум понесся сломя голову, остальные просто бежали в среднем темпе, дыша друг другу в спину. Да и пробежали-то недолго, на первой же излучине Тапир, а за ним и его егерь Гэдульдихт резко повернули к реке. Еще через несколько метров маневр повторили Волгарь и Трида.

Тапир сразу согнулся в три погибели, взмахом руки дал понять Гэдульдихту, чтобы он сделал то же самое, и стал пробираться к урезу воды, соблюдая максимум маскировки. Волгарь же, наоборот, на ходу собирая спиннинг, приближался к воде в полный рост, возможно тем самым бравируя перед красавицей Тридой. По мнению Павла – совершенно напрасно.

Река в этом месте довольно круто поворачивала направо, обрывистый берег с ближней стороны излучины был подмыт, и с него в воду обязательно должны были падать разные букашки, очень привлекательные для рыбы. Дальний заброс здесь не требовался, зато рыболову необходимо было маскироваться. В отличие от Тапира Волгарь правилами маскировки пренебрег, и поэтому Павел, которому излучина тоже приглянулась, решил, увеличив с ним дистанцию, подкрасться к краю обрывчика, где и начать ловлю. Но бежавший впереди Стамбул, словно прочитав его мысли, сделал это чуть раньше.

Павел чертыхнулся. Если еще и Магз вздумает ловить на излучине, то свободного места здесь не останется. Но похоже, Магз не собирался сбавлять темп, и Павел, оставив за спиной трех конкурентов, перешел на шаг, высматривая местечко посимпатичней. Вообще-то симпатичной выглядела вся река: спокойное течение, угадываемые глубины, повороты, по берегам – не очень частые деревья и кустарник. Прячась за ними, к воде можно было подкрасться незаметно для гуляющей по верху рыбы. Здесь бы побросать спиннинг одному, да на утренней зорьке – не торопясь, сколько душе угодно задерживаясь на приглянувшихся точках, меняя приманки и способы проводки. Во время соревнований такой роскоши никто себе позволить не мог…

Вот и Павел решил не экспериментировать и, приметив одинокую иву, наклонившуюся над водой, решил остановиться рядом с ней, тем более что не очень далеко от берега на поверхности воды то и дело возникали круги – так проявляла себя кормившаяся всякими мошками-мотыльками рыба, и не исключено, что крупная.

Ловить начал на обычную вращающуюся блесну, причем довольно маленькую. Первый аккуратный, но дальний заброс и неспешная равномерная проводка ничего не дали. Вытащив блесну, Павел оглянулся и подмигнул сопящему позади Мельнику, который, соблюдая маскировку, присел на землю и не делал лишних, тем более резких движений. Мельник, кажется, собрался что-то сказать, посоветовать, но Павел отрицательно мотнул головой и забросил вновь – ему не нужны были никакие рекомендации.

Теперь проводка оказалась не равномерной, а рывковой с паузами – спиннингист старался придать приманке хаотичные движения, чтобы заинтриговать, по-видимому, не слишком активную рыбу. Расчет оказался верным – на очередной короткой паузе, когда блесна как бы завилась в толще воды, кончик спиннинга дрогнул, Павел подсек и почувствовал на противоположном конце снасти живую тяжесть. Он не стал торопиться с вываживанием, крутил катушку спокойно, неторопливо. Рыба ходила ходуном, но по ощущениям казалась не более килограмма весом.

– Толстогубый голавль, – прокомментировал Мельник, когда серебристый бок мелькнул вблизи берега. – В подсачек будешь брать?

– Нет! – Павел уверенно подвел рыбу еще ближе и, сначала подав спиннинг вперед, плавно вытащил бьющегося голавля из воды, переадресовав его прямо в руки егерю.

Вообще-то это было рискованно – хотя прочность лески выдерживала такой вес, просто губы рыбины могли порваться. Но, судя по рассказам егеря, обитающая в заповеднике рыба отличалась от своих сородичей в других водоемах, и, как верно рассудил Павел, здесь она была менее нежной и более упитанной, о чем и говорило название его первого трофея.

– Один килограмм сто пять граммов. Зафиксировано! – доложил Мельник, быстро снявший рыбу с крючка и отпустивший ее обратно в воду.

Не медля ни секунды, Павел забросил вновь. В душе он ликовал, ведь для рыболова-спортсмена ничего не может быть лучше, чем уйти от ноля в самом начале соревнований! Тем более что еще одна поклевка не заставила себя ждать. Подсечка – есть второй толстогубый голавль! За ним – еще один, такого же размера, как два первые.

Чего у Павла было не отнять, так это техники в обращении со спиннингом. Если каждую отдельную рыбу не приходилось вымучивать и клевала она жадно, будь то жирующий окунь, жерех, чехонь, вышедшие на вечернюю охоту стаи судака или настроившаяся на трапезу щука, он, не пропуская ни минуты активизации клева, как говорили спиннингисты, «ворочал рыбу в количестве», благодаря чему и побеждал во многих соревнованиях.

Вот и сейчас, угадав с приманкой и правильной проводкой, он принялся таскать голавлей одного за другим, даже не думая покидать выбранное место в поисках другой, возможно более крупной рыбы. Не покидать до тех пор, пока либо не переловит всю стаю, либо не закончится клев.

– Ну, как дела у нашего мастера-рыболова? – Павел узнал раздавшийся за спиной голос Лёвы и услышал щелчки фотокамеры.

– Я просто глазам своим не верю, – ответил Мельник.

– В плане?

– Никогда не видел, чтобы так ловили! Уже семь хвостов в активе!

– Ого!

Словно по закону подлости очередной голавль, подведенный к берегу, рванулся слишком рьяно и освободился от крючка.

– Лёва, блин! – обернулся Павел к другу. – Из-за тебя сход!

– Почему из-за меня-то?

– Потому что голавль фотографироваться не захотел.

– Все, не буду мешать, ухожу, ухожу, – понизил до шепота голос Лёва, однако продолжал фотографировать.

– Как у других-то дела? – поинтересовался Павел.

– У Тапира всего три окуня. У Волгаря вообще ноль. А Стамбул кораблик настраивает.

– Чего это он?

– Увидел под противоположным берегом что-то крупное, а спиннингом даже самую тяжелую приманку добросить туда не получилось.

– Пусть настраивает свой кораблик. А мы пока по мелочи поработаем. – Павел вновь удачно подсек и принялся вываживать очередного толстогубого голавля…

Оглянувшись на очередном повороте, Сфагнум удивился, что сопровождавшая его девушка-егерь отстала совсем немного. И это при том, что уже минут двадцать он бежал по старой дороге налегке – имея за плечами лишь небольшой рюкзачок, а в руке – телескопический спиннинг в чехольчике; девушка же помимо объемистого рюкзака с продуктами тащила еще и автомат Калашникова с запасным магазином в подсумке, пистолет в кобуре, нож…

Он силился вспомнить ее имя и не мог, хотя именно она выставила его в позорном свете, обыграв накануне на публике в бильярд со счетом три – два. И только когда дорога, в очередной раз вильнув, вывела на берег реки, заросший осокой, он вспомнил, что прозвище сопровождающей его опекунши тоже Осока.

Пробегая мимо довольно симпатичного омута, где вполне можно было начать ловлю, спиннингист чертыхнулся. Сфагнум всегда, на каждых соревнованиях, старался отрываться как можно дальше от конкурентов, чтобы сделать первый заброс в одиночестве. И очень часто это приносило успех – пока другие бежали, он успевал «уйти от ноля», другими словами, поймать первую рыбу, что было очень важно для поднятия соревновательного духа. Сейчас забросить без свидетелей не получилось бы – Осока наступала на пятки.

Согласно правилам «Кубка мастеров», егерь-судья должен засвидетельствовать поимку рыбы, но Сфагнума взяла злость: если кто-то там за ним не успевает, это не его проблемы. Егерь же, чтобы не лишиться заработка, вряд ли станет рассказывать, что на какое-то время потерял клиента из вида.

До сих пор Сфагнум бежал вдоль реки по довольно утоптанной дороге, не придавая значения ответвляющимся в стороны тропинкам. Но на очередной развилке у засохшего дерева повернул влево, на еле приметную в высокой траве тропу, судя по карте заповедника выводящую к извилистой старице. На этой старице он и решил начать ловлю. Если же Осока потеряет своего подопечного из вида, пусть ищет по оставленным следам, кричит «Ау!», он – откликнется.

Несмотря на сапоги, ноги успели насквозь промокнуть от росы, но бегуна это абсолютно не смущало. На других соревнованиях он, не задумываясь и не раздеваясь, переходил вброд речушку или болотце, пусть даже глубина оказывалась ему по грудь или вообще приходилось плыть – мокрая и грязная одежда его тоже не смущала.

Тропинка, вилявшая между пятнами кустарника и отдельно растущими деревьями, хоть и была сильно заросшей, все-таки полностью из вида не исчезала. Сфагнум в очередной раз оглянулся – его путь четко прослеживался благодаря сброшенной с травы росе, и, значит, Осока, если не полная дура, ни в коем случае не должна его потерять.

Судя по прошедшему с момента старта времени, до старицы оставалось рукой подать. После каждого поворота Сфагнум надеялся, что вот-вот окажется на ее берегу, что наконец-то сделает первый заброс. Но тут дорожка вновь раздвоилась. Логичней было бы повернуть направо, где текла Скорогадайка, но спиннингист словно из принципа повернул в другую сторону. И через каких-то пятьдесят метров выскочил на берег. Вот только навряд ли это была та самая старица. Скорее, небольшое озерцо или даже яма, поверхность которой была затянута слоем ярко-зеленой ряски, и лишь на противоположном дальнем конце ее имелось крохотное окошко чистой воды.

Закрепляя катушку на рукоятке спиннинга, Сфагнум был уверен – там-то, в этом окошке рыба и должна схватить его приманку. Но по опыту знал, что хищник мог держаться и под ряской. Ему доводилось ловить щук, атаковавших резиновую имитацию лягушки, оснащенную двойником, проводимую по поверхности ряски. Правда, щука чаще промахивалась либо срывалась, да и сама ловля выглядела не слишком эстетично, но на что не пойдешь во время соревнований, когда в других, чистых местах рыба вообще не клюет.

Он привязал к леске проволочный поводок и для начала пристегнул к его противоположному концу так называемый глиссер – пластмассовую приманку в виде лодочки с торчащим вверх одинарным крючком, на который был надет резиновый червячок. Такая конструкция позволяла провести глиссер без зацепов не только по поверхности ряски, но и среди кувшинок, среди торчащей из воды травы, а червячок своей вертлявостью должен был соблазнить подводного хищника на атаку.

Сфагнум поднял спиннинг строго вертикально, сосредоточился и прицельно забросил приманку. Она, полетев по плавной дуге, шлепнулась на ряску чуть дальше окошка чистой воды – как раз то, что надо. Спиннингист начал медленно вращать ручку катушки, леска натянулась, и глиссер, проскользнув по ряске, лег на воду, создав на ней легкое волнение. Сфагнум был уверен, что на такую приманку кто-нибудь обязательно отреагирует, но секунды текли, а из глубины никто не выныривал. Надо было продолжать поводку, и он все так же медленно крутил катушку, размышляя, стоит ли здесь задержаться, чтобы повторить заброс в окошко или бежать дальше, пока его не успела настичь Осока.

На глиссер кто-то набросился у самого берега. Сфагнум уже собирался его вытащить, когда на другом конце снасти неожиданно образовалась тяжесть, а мысль, что это зацеп, отпала сразу же после раздавшихся всплесков. Да какой там зацеп! Создалось впечатление, что кто-то вознамерился не только лишить рыболова приманки, но и вырвать из рук спиннинг.

Случись такое на открытой воде, Сфагнум немедленно ослабил бы фрикционный тормоз, чтобы натяжение лески не достигло критического предела, а попавшаяся на крючок рыба получила возможность немного «погулять» и утомиться. Но здесь потенциальный трофей сразу бы юркнул в густоту водорослей, в которых мог запутать леску. Поэтому Сфагнум ни в коем случае не собирался давать слабину. Упрямый противник не торопился показываться из воды, возможно, уже успел обмотать леску на траву или корягу, и поэтому спиннингисту пришлось приблизиться к самому урезу воды и, прихватив пальцами натянутую леску, заскользить по ней вниз. Он надеялся добраться до головы хищника и схватить его либо за глаза, либо за жабры – у Сфагнума, как и у многих спортсменов, имелся подобный опыт. Но то было на привычных водоемах…

Его кисть опустилась в довольно толстый слой ряски, и тут скользившие по леске большой и указательный пальцы пронзила дикая боль. Сфагнум взвыл и с большим трудом выдернул из воды руку, на которой что-то повисло. Это «что-то» больше всего походило на облепленный тиной сдутый футбольный мяч, только с шевелящимися отростками, один из которых вцепился спиннингисту в пальцы. Забыв про спиннинг и продолжая кричать, Сфагнум затряс рукой, но «мяч», довольно тяжелый, никак не отцеплялся.

– Спокойно! – раздалось сзади. – Давай сюда руку и не дергайся!

Сфагнум обернулся и увидел Осоку с ножом в руке. Он испугался, что этим ножом она вдруг возьмет да и перережет ему горло. Но девушка схватила «мяч» и снизу вверх полоснула блеснувшим на солнце лезвием по отростку.

– Достали эти тортиллы! – выдохнула Осока, когда обезглавленная болотная черепаха шлепнулась обратно в ряску.

Не мешкая, девушка стиснула Сфагнуму руку, просунула лезвие между сжимавших пальцы челюстей черепахи и велела:

– Не ори!

В следующую секунду окровавленные пальцы спиннингиста оказались свободны, и Осока продемонстрировала ему черепашью голову, в глаз которой вонзился тройник.

– Тварь, – шмыгнул носом Сфагнум.

– Сам виноват. Нефиг в болоте ловить, в заповеднике и без того воды предостаточно. – Осока достала из рюкзака бутылку с водой. – Промой-ка рану, пока я укольчик подготовлю.

– Обезболивающий?

– Противоинфекционный! Эх ты, легенда столичного бильярда…

Перед ужином главный судья соревнований Станислав Пашкевич объявил результаты первого тура. На последнем месте оказался Дмитрий Бокарев, так ничего и не поймавший за восемь часов.

Пятым – с двумя некрупными щуками – стал Сфагнум. К удивлению знающих его людей, он финишировал вовремя, но, в отличие от своего обычного состояния, был каким-то вялым: не бил себя кулаком в грудь, мол, сегодня не повезло, зато завтра он всех сделает, не шутил, не декламировал стихи собственного сочинения.

Четвертое место занял Стамбул. После неудачи с корабликом он отказался от экспериментов по добыче крупняка, перешел на ловлю спиннингом и довольствовался голавлем и тремя жерешками.

Тапиру принесли третье место окуни, за которыми он охотился все время соревнований. Но Магз обошел его со своей единственной щукой, после поимки которой отправился к профессору Яншевскому залечивать многочисленные порезы на руках. Сможет ли он на следующий день держать спиннинг, было под вопросом. Чемпионом первого тура стал Павел, поймавший тринадцать хороших толстогубых голавлей.

Больше всех его успеху радовался Лёва, поставивший на победу друга кругленькую сумму. Павел в связи с этим особых эмоций не проявлял – подумаешь, обловил пятерых, еще неизвестно, как все сложится в дальнейшем…

Ужин проходил за общим столом, который помощники господина Монокля составили в виде буквы «П» на большой поляне, в центре которой возвышался поросший высокой травой холм. Помимо спортсменов и егерей, здесь было еще немало заинтересованных лиц, начиная от главного устроителя турнира Нешпаева, заканчивая хозяином трактира «Бодрые поползновения» Алексеем Леонидовичем. Произносились тосты, обильно лилось спиртное, одни веселились, другие были откровенно расстроены результатами тех, на кого делали ставки.

Ночевать предстояло в одноместных палатках, расставленных на той же поляне вокруг холма. Кое-кто, в том числе ничуть не взбодрившийся во время трапезы Сфагнум, а также Тапир, отправился спать сразу после ужина. Большинство же, покинув общий стол, тесными компаниями расселись вокруг разведенных помощниками господина Монокля костров, над пламенем и углями которых в больших котелках варились раки, приправленные укропом и другими специями. К ракам прилагалось несколько сортов охлажденного пива – настоящий праздник души. Павел в очередной раз сказал себе, что не напрасно сюда приехал.

Вокруг костра, у которого он сидел, разместились также Лёва, не расстающийся с фотоаппаратом, Магз, с перебинтованными руками, Стамбул, крайне недовольный своим выступлением, Волгарь, успевший хорошенько набраться, все шесть егерей, опекавших сегодня спортсменов, и Нинель, следящая за костром и раками, которые вскоре должны были дойти до кондиции.

– А вы обратили внимание, какой сегодня наш Сфагнум поникший? – обратился ко всем Павел. – Меня однажды тоже черепаха за палец укусила, когда я ее шоколадкой кормил. Или здесь, в заповеднике, у них слюна ядовитая? – Он слегка толкнул сидящую с ним плечом к плечу Осоку.

– Насчет ядовитости не знаю. – Девушка толкнула его в ответ. – Но местные тортиллы – злые как собаки.

– Что ж ты своего подопечного от них не уберегла? – спросил Стамбул, которому завтра предстояло быть под опекой Осоки.

– Так он сиганул сразу со старта, как в жопу ужаленный. Словно целью себе поставил от меня оторваться. Вот и оторвался, придурок.

– Придурок-то он, конечно, придурок. – Павел вновь толкнул Осоку плечом. – Зато прикольный.

– Достал он уже всех своими приколами, – буркнул Лёва.

– А хотите, я вам одну хохму расскажу, которую наш коротко стриженный друг, легенда столичного бильярда, а также легенда рыболовного спорта, придумал и воплотил в жизнь?

– Хотим, хотим, – отозвалась Нинель. – Только не тяни резину, а то сейчас раки созреют, и тебе не до разговоров станет.

– Ну так вот. Хохма называется «Чебуречная на Бухаревой сашне», я об этом даже рассказик написал, и его, кстати, опубликовали.

– Я читал! – покивал расплывшийся в улыбке Мельник.

– А что значит – Бухарева сашня? – поинтересовался Прохор.

– Так в шутку называли Сухаревскую башню, что красовалась в Москве на углу Сретенки и проспекта Мира, напротив института Склифосовского. Башню еще в тридцать четвертом году разобрали по приказу Иосифа Виссарионовича, но название места сохранилось. А еще сохранилась чебуречная, в которой до сих пор и чебуреки продают дешевые, «социалистические», и пиво с водкой отпускают.

Короче, в середине прошлого ноября, когда ударил морозец и на водоемах встал лед, Сфагнум – богатенький Буратино, русский миллионер – решил устроить мини-соревнования под названием «Кубок Открытия зимнего сезона». И, оплатив все расходы на проезд и прочее, пригласил к себе в гости: из Питера – господина Пашкевича, то есть Стасега, главного судью наших соревнований; из Ярославля – некоего Двойника, довольно сильного рыболова-зимника; из Нижнего Новгорода – нашего Дмитрия Юрьевича Бокарева, то есть Волгаря, который сейчас такой отрешенный сидит; ну и меня – в качестве судьи.

Я всех их встретил на Площади трех вокзалов и притащил в квартиру Сфагнума на Сретенку. Малюсенькую такую семикомнатную квартирку.

– Ничего себе – малюсенькую! – присвистнула Нинель. – И вместе с кем он в ней обитает?

– Один-одинешенек. У него там и кухня – больше моей двухкомнатной квартиры, и даже сауна имеется. Вот только холодильник всегда пустой…

– На питании экономит, поэтому и миллионер, – вставил Налим.

– Раздолбай он, – сказал Павел. – Пригласил друзей в гости, а закупиться пожрать-попить не удосужился. Мы, конечно же, решили за приезд выпить граммов по сто, а в доме куска хлеба нет. В связи с этим я собрался сбегать за закуской в ту самую чебуречную, благо она от дома Сфагнума в трех минутах. И тут нашего коротко стриженного друга осенило.

Короче, в чебуречную на Бухаревой сашне мы пошли все вместе, но прежде заглянули в рыболовный магазин, где Сфагнум купил для себя и приезжих четыре комплекта снастей для подледного блеснения: по удочке, по катушке лески и по балансиру – для тех, кто не знает, это такая зимняя блесна с тремя крючками. Лично я считаю ее мало спортивной, ну да ладно. Для меня, как для судьи, купил подсачек – с короткой ручкой, но объемистой мотней.

Со всем этим скарбом мы в чебуречную и завалились. А там, – Волгарь не даст соврать, – достаточно чисто, не особо шумно, короче, самое оно, чтобы культурно выпить, закусить, поговорить по душам. Мы тоже выпили по сто граммов, но пока без закуски, как и было задумано. И тут наш Сфагнум, а он, главное, весь такой во фраке, при галстуке-бабочке, в черных лакированных ботинках, достает пачку тысячных купюр и кричит на весь зал. Мол, уважаемые посетители, не считайте нас полными отморозками, просто мы решили немного повеселиться в честь открытия зимнего рыболовного сезона. После чего отдает деньги кассирше и во всеуслышание просит ее отпускать каждому желающему по шесть чебуреков, по бутылочке пива и по двести граммов водки.

Ну и пока присутствующие это объявление переваривали, я взмахиваю подсачеком и говорю: «Внимание! Первый этап „Кубка Открытия зимнего сезона“ считаю открытым. Старт!»

В следующее мгновение наши спортсмены выхватили удильники с балансирами и бросились у посетителей чебуреки отнимать. Но, согласно придуманным Сфагнумом правилами, хватали их не руками, а подцепляли крючками, потом подбегали ко мне и бросали добычу в подсачек, а я считал, кто из них больше «поймает». Причем, если чебурек «сорвался» то есть упал на пол или на стол, то все, не считается…

– Вот дают! – во весь голос рассмеялась Осока.

– Завираешь ты, Змей, – хмыкнул Стамбул.

– Волгарь может подтвердить или тот же Стасег.

– А как на это отреагировали другие посетители? – спросил Прохор.

– Кто материться принялся кто смеяться и аплодировать, кто чебуреки свои защищать, а самые умные поспешили к кассирше, чтобы она им обещанную халяву отпустила.

– Неужели и в самом деле отпускала?

– Конечно, отпускала! Хозяйка в тот вечер не только план перевыполнила, так еще и наварила приличную сумму… В общем, минуты через три этой вакханалии мы благополучно удрали из чебуречной, успев добыть десятка два чебуреков.

– И кто чемпионом стал? – спросила Осока.

– Твой сегодняшний подопечный, как и следовало ожидать.

– Я всегда знал, что у Сфагнума с головой не в порядке, – резюмировал Стамбул.

– Господа спортсмены и егеря, раки готовы! – провозгласила Нинель.

Музыка, сначала совсем тихая, становилась все громче и громче. Проснувшийся Павел никак не мог вспомнить название группы, солистка которой в такт мелодии издавала очень натуральные эротичные стоны. Хотя минувшей ночью Осока дышала и стонала намного эротичнее. Или ему это приснилось? В таком случае это был самый великолепный сон в его жизни. Да нет же, нет! У них с Осокой все произошло на самом деле. Господи, какое счастье!

Павел выбрался из палатки и нос к носу столкнулся с Тридой.

– Выспался? – спросила она донельзя серьезно.

– Ага, – широко зевнул он, осматриваясь. – Где тут можно харю умыть? И – вообще?

– Вон там все обустроено. – Девушка показала в дальний угол поляны, где был установлен навес и поблизости – несколько кабинок голубого цвета. – Скоро завтрак! – крикнула она ему вслед.

Когда Павел уже заканчивал плескаться у рукомойника, к нему подошел Лёва. Слегка смущенный.

– Как спалось? – поинтересовался он.

– Отлично! – Павел взялся за полотенце. – А чего это вы все моим сном интересуетесь?

– Кто – все?

– Сначала Трида, теперь вот – ты.

– Да это так, вместо пожелания доброго утра.

– Понятно. В таком случае мне тоже очень интересно, как провел сегодняшнюю ночь мой непосредственный начальник?

– Паша, тут такое дело… – замялся Лёва. – Мы ведь с тобой друзья…

– А ты что, каким-то образом умудрился меня предать? Или во втором туре сделал ставку на кого-то другого?

– Да при чем здесь это! На тебя я сделал ставку, конечно. Лучше скажи, у вас с Нинель как?

– В плане?

– Ну, какие отношения? Надеюсь, не очень серьезные?

– Лёва, ты, случаем, не влюбился? – перестав растираться полотенцем, округлил глаза Павел.

– Окстись, Змей! – замахал Лёва руками. – Я просто подумал, вдруг это ты с ней, она с тобой…

– Успокойся. Кроме единичного секса, свидетелем которого ты был, как подслушивающий под дверью, у нас с Ниночкой ничего не было и впредь ничего не будет.

– Уф, – с облегчением вздохнул Лёва. – Прямо гора с плеч!

– Так-так-так?

– Да, понимаешь… – вновь замялся Лёва. – Короче, иду я вчера от костра после раков пьяный спать к себе в палатку, и вдруг догоняет меня Нинель и обращается за помощью…

– За помощью?

– Да, блин! Извините, говорит, Лёва, не могли бы вы типа помочь своему товарищу Магзу? Я, естественно, отказать не имею права, пошел за ней в ее палатку. Там – Магз, довольный такой. А Нинель на него показывает и объясняет, что из-за своих перевязанных рук у него не получается ее раздеть, и просит, чтобы я сделал это вместо Магза. После чего, если захочу, могу идти спать, а если спать не хочу – могу остаться…

– А она разве сама раздеться была не в состоянии?

– Да я об этом как-то и не подумал, – развел руками Лёва.

– И конечно, не смог отказать девушке в просьбе?

– Как же я мог отказать!

– И после того, как ты раздел Ниночку, конечно же, пошел спать?

– Что я – дурак, что ли!

– Ха-ха, прав был Евдокимыч, про свою дочурку рассказывая.

– Хэх!

– Ха-ха! Значит, ты раздел Ниночку, остался в палатке, и вместе с Магзом вы…

– Ну да. Только у меня сложилось такое впечатление, что она и от третьего мужика бы не отказалась…

– Ай да Ниночка, ай да молодца! – Павел больше не смог сдерживаться и рассмеялся во весь голос. Да так заразительно, что и Лёва тоже начал смеяться. И смеялись друзья до тех пор, пока рядом не возникла серьезная Трида:

– На завтрак пора!

Пока спортсмены соревновались, палаточный лагерь был перенесен с одной поляны на другую – очень похожую на первую. Была она совсем рядом с Лебяжьим озером, и в центре ее также имелся холм, на вершине которого и расположился Петр Васильевич Нешпаев. Он сидел на раскладном стульчике и вспоминал: «Подальше от воды кабырыбу держать надыть. Чтобы ни капелюшечки на нее не попадало. Если водичка на кабырыбу попадет, беда случится…»

Так всякий раз говорила старушка Лизавета, когда Петр Васильевич задерживал взгляд на причудливой фигурке, вырезанной из дерева. Фигурка была древней, породу дерева не определить, а ее создатель, наверное, обладал бредовой фантазией. Тело кабырыбы было рыбьим, скорее всего, судачьим – с высоким колючим плавником на спине, и в пасти присутствовали острые клыки, вот только морда была кабанья. Наверное, поэтому старушка Лизавета так и называла фигурку – кабырыба.

Старушка, что было удивительно, в традиционных богов не верила, зато кабырыба была для ней чем-то вроде иконы. Она держала ее на прибитой в углу полочке, и, чтобы до нее достать, Лизавете приходилось вставать на скамеечку. Она не дотрагивалась до кабырыбы, но каждый вечер перед сном неизменно зажигала перед ее мордой новую свечку.

Петр Васильевич поселился у старушки Лизаветы на постоянное жительство и аккуратно платил каждый месяц и за кров, и за питание. Зная, что наследников у Лизаветы нет, коренной москвич надеялся, что после ее смерти дом достанется ему во владение. Да и сама старушка, которой было далеко за восемьдесят, не раз ему об этом говорила, утверждала даже, что составила в связи с этим завещание, которое отдала в надежные руки.

Она вообще была словоохотливой, знала множество легенд, былей-небылиц, вот только на расспросы постояльца о кабырыбе, мол, чем и почему так опасна эта фигурка, конкретного ответа не давала. Только говорила, что если станет кабырыба мокрой, то со всеми, кто вокруг окажутся, беда приключится и после этого они, если живыми останутся, сами себя не узнают.

Пришло время, и Петр Васильевич похоронил старушку Лизавету на местном кладбище и, как она и указала в завещании, стал хозяином дома. А еще завещала она ему каждый вечер зажигать перед заменяющей иконостас причудливой фигуркой свечку. Что Петр Васильевич и делал, словно по инерции, до тех пор, пока однажды ночью всерьез не задумался над смыслом фразы старушки – «если кабырыба станет мокрой, то со всеми, кто вокруг окажется, беда приключится».

Ох, как же достали тогда Петра Васильевича и других нормальных рыболовов браконьеры! Бороться с ними было не только сложно, но еще и опасно, могли и выстрелить из кустов в то время, пока ты браконьерские сети уничтожаешь. И чем дальше – тем хуже. Если раньше брэки действовали в одиночку или группками в два-три человека, то в последнее время эти группки решили объединиться в одну большую бригаду под руководством некоего Замора – местного авторитета.

И ведь объединились, и однажды совместно решили накануне ледостава пробить током Лебяжье озеро – самое большое и самое рыбное в урочище. Хорошо, что Евдокимыч про этот план разузнал, и хорошо, что Петр Васильевич слова старушки Лизаветы про кабырыбу вспомнил. Хотя, как потом оказалось, лучше бы ничего Евдокимыч про планы брэков не знал, а Петр Васильевич – ничего не вспоминал, в этом случае и не произошло бы никакой вспышки, наделавшей столько бед…

Петр Васильевич действовал больше интуитивно, чем осознанно. В день запланированной браконьерами вылазки заранее пришел на ближний к поселку берег Лебяжьего озера и затаился неподалеку от места их сборища.

Брэков собралось прилично, если бы кто-то попытался их урезонить, тому – ох как бы не поздоровилось. На свой изуверский промысел они все равно вышли, дождавшись темноты. Прежде всего накачали лодки, занесли в них необходимое оборудование: аккумуляторы с проводами, сачки – чтобы собирать мелочь, багры – для наиболее крупной рыбы, мешки – как тару… Затем вожак «стаи» призвал всех выслушать последние инструкции.

И пока Замор разговаривал с подельниками, Петр Васильевич подкрался к его лодке и пристроил кабырыбу под мотню сачка. Обнаружив ее, Замор мог либо сразу ее выбросить – конечно же, в воду, либо оставить в лодке. Но судя по погоде, вскоре должен был начаться дождь, стало быть, кабырыба намокнет в любом случае, и, стало быть…

Вместе с Евдокимычем неподалеку от его дома Петр Васильевич смотрел в сторону Лебяжьего до тех пор, пока с неба не упали первые капли дождя и не произошла вспышка. Не обманула старушка Лизавета, наделала дел ее кабырыба. Волшебство ли, мистика ли либо что-то еще произошло тогда на Лебяжьем озере и в его окрестностях, никто не знал. Только никто и никогда больше не видел ни Замора, ни его подельников – исчезли вместе со своими лодками и браконьерскими снастями. А кроме того, исчезли, словно растаяли, дома в значительной части поселка Плоский вместе с большей частью их обитателей. Выжившие – облысели, хотя в остальном чувствовали себя нормально.

И хотя Петр Васильевич, как и многие, тоже лишился своего дома и имущества, о своем поступке ничуть не жалел – браконьеров не стало, вот и поделом гаденышам. Ученые же после долгих исследований пришли к выводу, что аномалию вызвало падение неизвестного науке небесного тела…

Прошло время, и жизнь наладилась, стала даже гораздо интересней, чем до вспышки, и если бы Ношпа не лишился руки…

И вот, благодаря затеянным им соревнованиям, кажется, появился шанс ее восстановить. Но, как назло, все оказалось не так просто. Обитатели заповедника проявили свой жесткий норов: Сфагнума укусила черепаха, Магза ослепила неизвестная ученым рыба, Волгарю невесть что померещилось, а Гэдульдихт так и вовсе растворился у него на глазах! А теперь ко всем проблемам добавилось исчезновение Налима!!! Тапир утверждает, что егерь где-то потерялся, но Петр Васильевич чувствовал, даже догадывался, что все не так просто, о чем-то умалчивает молодой рыболов. И поговорить с ним об этом было необходимо, причем как можно скорее.

– Тапир, ты это чего – с нулем финишировал?

– С ним.

– Как это? – не собирался отставать Лёва. – Ты – да с нулем?!

– А ты разве никогда на финиш с нулем не приходил?

– Бывало, – согласился Лёва. – Но здесь, в заповеднике не поймать ни одной рыбы – как-то не верится. Или ты вообще спиннинг не забрасывал?

– Налейте лучше водки. – Тапир устало опустился на раскладной стульчик и положил руки на стол.

С минуты на минуту должен был начаться ужин, во время которого главный судья объявит результаты второго тура. Тапиру эти результаты были по барабану. Похоже, и рыбалка, как таковая, стала ему безразлична. Даже не безразлична – она вызывала у именитого рыболова настоящее отвращение. Чтобы еще хоть раз забросить спиннинг? Нет – увольте, только не в этой жизни!!!

Он не произносил вслух свои мысли, так же как не собирался рассказывать кому-то о том, что на самом деле произошло с Гэдульдихтом и Налимом.

– Так куда Налим-то подевался? – как назло поинтересовался сидевший напротив него Стамбул, которого в третьем туре, согласно жеребьевке, должен был опекать именно этот егерь.

– Да не знаю я, – отмахнулся Тапир. – Водки кто-нибудь нальет или нет?!

Он обвел злым взглядом сидевших за столом рыболовов и егерей. Все смотрели на него молча и не то чтобы подозрительно, но как-то настороженно, что ли.

– Ты лучше сам себе налей, – наконец-то кивнула на бутылку присоседившаяся к компании Нинель. – А то потом скажут, что мы спаиваем молодого спортсмена.

Тапир на это никак не отреагировал, просто сидел, тупо уставившись на пустой стакан. Все, как завороженные, некоторое время смотрели на стакан вместе с ним до тех пор, пока с места не вскочила Трида:

– Да вы что, мужики, обессилили, что ли?!

– Спокуха! – Павел тоже поднялся с места и взялся за бутылку. – Пить так пить.

Стаканчик Тапира он наполнил в первую очередь. Затем налил Триде, Осоке, Нинель, Прохору и Мельнику, после чего – Стамбулу, Волгарю, Сфагнуму, очухавшемуся после вчерашнего черепашьего укуса, Магзу, сидевшему с перебинтованными руками и с повязкой на глазах, и в последнюю очередь – себе. После чего провозгласил:

– Слово для тоста предоставляется лучшему егерю всех времен и народов – Триде!

Трида немного растерялась, но, осознав, что Павел не шутит, подняла свой стаканчик.

– Мужики. Я не знаю, кто из нас более долбанутый. Вы – спортсмены, которые все жилы себе рвете ради поимки рыбы, или мы – егеря, которые о вас еще и заботятся, охраняют, блин, и тому подобное. Я просто знаю, что каждый из вас ну очень крут. Ну, просто очень и очень. И как человек, и как рыболов, и как спортсмен. Вы вон на Сфагнума посмотрите – черт его знает, какой яд в него черепаха запустила, но ведь поднялся и завтра снова в бой. А Магз – даже ослепший, надеюсь, ослепший временно, все равно завтра собирается на воду выйти! Лично я от всего этого офигеваю. Поэтому – за вас, мужики!

Утром Павел и Осока вышли из палатки вместе. Ему было все равно, видит ли их кто-нибудь или нет. Павлу перестало казаться, что он влюбился, он знал это наверняка. Рыбалка, соревнования – все казалось ерундой по сравнению с тем, что Осока, обхватив его руку и прислонив голову к его плечу, шла рядом. Она вся цвела, и он тоже поймал себя на том, что радостно улыбается этому утру, этой поляне и окружающему ее лесу, этим палаткам и снующим туда-сюда людям.

– Эй, знатный рыболов! – привлек к себе внимание спешивший им наперерез Лёва. – И вы, красавица. Доброе утро!

– Доброе, – в один голос ответили Павел и Осока. – Паша, разговор есть.

– Мужчины, я вас покидаю. – Догадливая Осока чмокнула Павла в щеку и побежала к умывальникам.

– Это то, о чем я подумал? – нахмурился Лёва.

– Ага. – С лица Павла не сходила довольная улыбка. – Влюбился я, дружище, как говорится, не на жизнь, а на смерть.

– Ну, знатный рыболов, ты даешь! Ладно, потом расскажешь. У меня для тебя информация имеется. Я Евдокимыча расколол – не мытьем, так катаньем!

– В каком плане – расколол?

– Вчера после ужина, когда ты со своей Осокой уединился, я с Евдокимычем, уже хорошенько поддатым, курить пошел. Ну и угостил его особой сигареточкой, а после мы вместе смеялись, наблюдая за муравьями, и я стал ему вопросы задавать. Смекаешь?

– Какие вопросы? Про Нинель, что ли?

– Да при чем здесь Нинель! Помнишь, он все темнил про некую вспышку, после которой катаклизм произошел? Так вот, это Ношпа вспышку устроил, а Евдокимыч ему помогал.

– Как это?

– Ношпе по наследству фигурка деревянная досталась – тело рыбье, морда кабанья. Он ее кабырыба называл. Они эту кабырыбу подсунули в лодку главарю брэков перед тем, как его бригада собралась на Лебяжьем озере рыбу током бить. Ну и когда дождь начался и та фигурка деревянная намокла, вспышка и произошла. С тех пор ни кабырыбу, ни всех этих браконьеров никто в глаза не видел.

– Мистика какая-то. Не может такого быть.

– За что купил, за то и продаю, – развел руками Лёва. – Ладно, лучше расскажи, как у тебя с этой пигалицей было?

– Во-первых, прошу тебя больше так ее не называть, во-вторых, все прекрасно было… И в-третьих, женюсь я на ней, понял?

– Ого! Ну, Паша, ты даешь!

Оставшийся в лагере в своей палатке Лёва Голевич открыл любимый походный блокнот и взялся за карандаш – пора было начинать записывать отчет о проходящем «Кубке мастеров». А писать было о чем! Сергей Олегович, спешно покинувший заповедник Кабанье урочище по непонятным для Лёвы причинам, в любом случае не пожалеет, что одобрил и оплатил поездку на это мероприятие двух своих сотрудников.

Помимо непосредственно отчета о соревнованиях, необходимо было упомянуть о неожиданной, загадочной гибели московского журналиста и в связи с этим якобы высказать глубокую скорбь. Хотя лично Лёва на самом деле не испытывал даже малейшего сожаления в связи со смертью Константина Какуева. Стоило упомянуть и о «сошедших с дистанции» двух егерях – Гэдульдихте и Налиме, намекая на то, что они капитулировали, зато спортсмены, несмотря на все тяготы и лишения, «остались в строю».

И ведь действительно: Владислава Мохова, то есть Сфагнума, укусила озверевшая черепаха, и довольно закаленному спортсмену из-за возникшего недомогания пришлось пропустить второй тур, но на третий он все-таки вышел. А Максим Максименков, то есть Магз, – мало того что в первый день соревнований серьезно поранил руки, так во второй еще и потерял зрение. Но, даже будучи, как все надеялись, только временно ослепленным, все равно отправился ловить рыбу. Иначе как подвигом это и не назовешь!

А какой Лёве удалось сделать фоторяд во время самих соревнований в плане природы и трофеев – залюбуешься! А какой типаж представляет собой каждый из егерей, какими яркими персонажами оказались Станислав Пашкевич – главный судья, а также устроитель соревнований Петр Васильевич Нешпаев!

Да к тому же тут еще и тайна имеется, которую ему, как журналисту, очень бы хотелось разгадать и в перспективе – сотворить сенсационный материал уже не про рыболовные соревнования. Отложив карандаш и блокнот, он вышел из палатки. Петра Васильевича увидел на вершине холма, как и накануне, тот сидел на раскладном стульчике и вроде бы дремал. Еще Лёва успел заметить Нинель, скрывшуюся в своей палатке, куда он тоже бы с удовольствием сейчас заглянул. Но все-таки сначала надо было поговорить с Нешпаевым.

– Дядя Петь, – окликнул Лёва организатора соревнований, поднявшись на холм. – А не хочешь ли ты мне по старой дружбе расколоться про то, как руки лишился? Может, тебе ее та самая кабырыба откусила?

– Кабырыба, говоришь, – усмехнулся Нешпаев. – С Евдокимычем, что ли, по пьяни пообщался?

Лёва решил промолчать.

– Нет, парень, – после небольшой паузы сказал Нешпаев. – Нет, не из-за кабырыбы я руки лишился. Совсем другая тварь это сделала.

– Какая тварь? – теперь уже поспешил с вопросом журналист.

– Такая, – вновь хмыкнул Нешпаев. – Сякая…

Портативная рация, которую Петр Васильевич держал в руке, зашипела, и он приложил ее к уху. Раздосадованный, Лёва окинул взглядом поляну с палатками по ее окружности, увидел бегущего человека и узнал в нем Дмитрия Бокарева – Волгаря, который вообще-то в это самое время должен был ловить рыбу. Но тот бежал от озера к противоположной стороне поляны, причем довольно-таки целеустремленно и, как оказалось, не куда-нибудь, а к палатке, принадлежащей Нинель. В которую и заскочил, не задерживаясь, даже чтобы постучаться.

– Слушай-ка, журналист, – привлек к себе внимание Нешпаев, – у спортсменов какие-то серьезные проблемы возникли. Не желаешь на лодочке со мной прокатиться? Там и про кабырыбу, и про разных других тварей подводных поговорим…

– Да, с удовольствием, дядя Петь! Сейчас, только за фотиком сбегаю.

– Ты прости меня, миленькая, х-хры. Ну, не могла я тебя не остановить. Ты же детенышей, х-хры, убивала…

Тапир открыл глаза. Помещение, а точнее – земляная пещера, в которой он находился, была низкой, сумеречной и очень влажной. Его ноги были по щиколотку в воде, а сам Тапир пребывал в вертикальном положении и едва не касался затылком потолка. При этом он не имел возможности пошевелить руками, потому что они были привязаны или еще каким-то образом закреплены у него за головой. Еще он не мог говорить, – кто-то чем-то, скорее всего пучком мокрой травы или водорослей, заткнул рыболову рот. Тапир осознал, что не достает ногами земли, следовательно, его привязали, возможно, к стволу дерева.

– Знаешь, х-хры, миленькая, – вновь услышал он чей-то голос. – Вот мы вроде бы проходили в школе, что человек, х-хры, произошел от обезьяны. Дарвинизм, или, как его там, х-хры, – не важно. А почему, собственно, от обезьян? Х-хры! Почему, к примеру, не от бобров?! Видела бы ты, миленькая, х-хры, какие они замечательные строители! По сравнению с бобрами обезьяны, х-хры, – полный отстой. Бобры, скажу я тебе, миленькая Тридочка, во многом покруче людей…

– У-ым, – простонал кто-то в ответ, и только теперь в голове у Тапира прояснилось.

Он вспомнил, как Трида причалила лодку к берегу, якобы для того, чтобы пописать, как начала подниматься на бугорок, на котором вдруг появились бобры, и она начала по ним стрелять, как раздались ответные выстрелы и Трида завалилась на бок, а он попытался поскорее отсюда убраться, но бобры перегрызли весла на его лодке. Он и тогда не сдался и даже, вытащив одно весло из уключины, врезал заостренным концом по вынырнувшей из воды зубастой морде, чем-то похожей на человечью. Но потом лодка сильно накренилась, и он плюхнулся в воду и начал захлебываться, тонуть… Но, как оказалось, не утонул.

– Х-хры! Миленькая, ты застрелила насмерть трех бобрят и еще двух хорошенько ранила. Не знаю, выживут ли…

Тапир напряг зрение и различил метрах в двух прямо напротив себя существо, похожее на женщину. Звук – «х-хры» издавало именно это существо, а обращалось оно к Триде, лежавшей навзничь на мокром земляном уступе.

– Твой приятель выбил веслом глаз еще одному бобренышу, – продолжало говорить существо. – Твоему приятелю, х-хры, пощады, конечно, не будет. А тебя, миленькая, поверь, х-хры, мне очень жаль…

– Люсьен, – вдруг отозвалась Трида, которая до этого лишь прерывисто дышала, иногда издавая стоны. – В кого ты превратилась?

– Превратилась? ПРЕВРАТИЛАСЬ!!! – зло закричала Люсьен. И сразу перешла на спокойный тон: – А может быть, х-хры, не превратилась, но эволюционировала? Как думаешь?

– Мне показалось, – прошептала Трида, – что у некоторых бобров, по которым я стреляла, были черты твоего лица…

– Тебе, х-хры, не показалось. Это были мои детеныши, которых ты убила.

– Детеныши… Да не может быть такого. Все ты выдумала, Люсьен. Крыша у тебя поехала…

– Х-хры…

Тапир отказывался верить своим ушам. Не только ушам, но и своим мозгам. Хотелось бы верить, что происходящее – сон…

– Я нашла в себе силы… выкинуть трех детенышей, – сказала Трида. – Получается, тебе… силенок для этого не хватило?

– Ты же знаешь, миленькая, – после небольшой паузы ответила Люсьен. – Мой девиз – «когда тебя собрались изнасиловать, лучше не сопротивляться, а расслабиться и получать удовольствие».

– Извращенка…

– Конечно, извращенка. Бобры – лучшие в мире трахальщики! Я их полюбила. А уж как они полюбили меня – ты бы знала.

– Никогда не верила… думала, ты шутишь, рассказывая, как с собаками… трахалась…

– Собаки, х-хры, по сравнению с бобрами, как говорится, «тяп-ляп – моляры».

– Лучше бы… я умерла сразу и ничего этого не слышала, – негромко сказала Трида. – Парня-то отпусти…

– Ага, х-хры, щас! Хочешь, чтобы бобровое племя подумало, что их королева – размазня и готова отпустить убийцу своего детеныша. Х-хх-рры!

– Бобровое племя… королева… детеныши… – Трида закашлялась, из уголков ее рта потекли две струйки крови. Люсьен наклонилась к ней и принялась слизывать эту кровь.

Андрей Тапиров замотал головой, безуспешно пытаясь заставить себя проснуться. К несчастью, он не спал. Он находился все в той же земляной пещере вместе с умирающей Тридой, а существо, которое когда-то было нормальным человеком, питалось ее кровью. Кричать Тапир не мог и издавал лишь утробные стоны, но королева бобров никак на это не реагировала, у Люсьен было другое занятие – она принялась срывать с Триды одежду. Срывать – не то слово! Она по-звериному впилась зубами за воротник ее камуфляжной рубашки и рванула так, что отлетели пуговицы. Зубами же сорвала бюстгальтер, руками схватилась за пряжку на ее брюках…

– Х-хыр! Ты только не умирай, миленькая. Сейчас не умирай, потерпи, хотя бы немного потерпи, х-хыр…

Королева бобров почти полностью освободила Три-ду от одежды, когда в земляной пещере из какого-то невидимого для Тапира хода один за другим появились три бобра. Вернее, бобрами он назвал бы только двух, потому что у третьего морда была не совсем соответствующая типичному образу грызуна.

До сегодняшнего дня Тапир видел бобров только на почтовых марках и картинках, да еще в мультике, где эти зубастые сражались с раком и щукой. Еще он замечал на берегах рек и озер спиленные и поваленные бобрами деревья, слышал, что они порой наносят вред сельскому хозяйству. Ему до этого не было никакого дела. До тех пор, пока они не отгрызли лопасти на его веслах. И он даже представить себе не мог, что появившиеся откуда ни возьмись бобры вдруг, словно дрессированные цирковые собачонки, встанут в рядок на задние лапы перед Люсьен – своей королевой, и «захрымкают», словно что-то ей сообщая.

– Вот же твари! – воскликнула Люсьен. – Ну, сейчас они у меня получат!

Оставив в покое не до конца раздетую бывшую любовницу, она схватилась за винтовку, а потом и еще за автомат Калашникова, который принадлежал Триде.

– Так! – властно сказала королева Люсьен своим подданным. – К ней, – она кивнула на Триду, – не прикасайтесь. А с этим, – кивок на Тапира, – как с ненужным деревом! Немедленно!!!

Куда-то юркнув, она пропала из поля видимости Тапира, зато в этом поле оказались три морды – две бобровые, одна какая-то деформированная. Приблизившись к нему, два бобра погрузились в воду, а третий встал на задние лапы и потянулся к его паху. Тапир всегда очень аккуратно ухаживал за своими ногтями на пальцах рук и ног, но даже представить себе не мог, что кто-то когда-то станет отгрызать не только его ногти, но и пальцы, и уж тем более что кто-то вгрызется зубами в его в пах.

Ох, если бы он хотя бы мог закричать…

– Ну, что там случилось? – нетерпеливо спросил Нешпаев у выскочившего из лодки Монокля. – Что-то слишком серьезное! – ответил тот и обратился к сидевшему на корме и державшемуся за голову Сфагнуму. – Эй, рыбачишко, давай вылазь. И вещички свои прихвати.

– Может, Сэмэн просто это с похмелюги…

– Нет, – отрезал Монокль. – Я его знаю – на работе он кремень, сколько бы накануне ни выпил. А паролем «Бодрые поползновения» – просто так не бросаются.

Монокль деловито огляделся. Вслед за ним к берегу причалила лодка с Осокой и ослепшим спортсменом, которому она помогла выбраться на сушу, после чего вновь забралась в лодку – за его рыболовными снастями.

В еще одной лодке сидел в ожидании команды абсолютно спокойный Прохор и поглаживал ствол своего АК-74. Его сегодняшнего подопечного в округе не наблюдалось, но оно и к лучшему, дилетанты в предстоящем деле Моноклю были не нужны. Помимо шести лодок, предназначенных для спортсменов, в лагере были еще две запасных – оснащенные всем необходимым, они были наполовину вытащены на берег и ждали своего часа.

Один за другим к хозяину трактира «Бодрые поползновения» подошли профессор Борис Яковлевич Яншевский, главный судья соревнований Станислав Пашкевич, Лёва Голевич, водитель микроавтобуса Евдокимыч и два егеря – Бальзер и Неон, которые выполняли в лагере различные хозяйственные работы. Все за исключением Лёвы и Пашкевича были вооружены.

– Бальзер, пойдешь с Осокой, Неон, ты – с Прохором, – велел он егерям, и те, молча кивнув, направились к лодкам.

– Со мной – журналюга, то есть Лёва, пойдет, – потребовал Петр Васильевич.

– Хорошо, – не стал возражать Монокль. Его никто не назначал главным, но это как-то само собой подразумевалось. И команды он отдавал быстро, четко, как на войне. Впившись взглядом в профессора, спросил: – Борис Яковлевич, ты готов со мной пойти?

– Готов, Алексей Леонидович.

– Только учти, будешь на веслах.

– Да легко, командир.

– Так, Евдокимыч – ты в лагере остаешься за старшего. Под твою ответственность – три спортсмена: слепой, как его… Магз, кажется, еще тот, который в бильярд играть не умеет, да и рыбу тоже ловить не умеет…

– Сфагнум, – подсказал Евдокимыч.

– Да. И еще – Волгарь, не знаю, куда он подевался. Ну и главный судья, конечно же. Пусть им всем твоя Нинель вместе с Хеллен поесть что-нибудь приготовят. Евдокимыч, оставляем тебе одну лодку. Но никого на воду не выпускай! Ствол у тебя есть. По моей команде или мало ли что произойдет – вызывай подмогу. Откуда вызывать, тебе хорошо известно, пароль, надеюсь не забыл?

– Как же его забудешь, Леонидыч, тудыть тебя растудыть. «Бодрые поползновения».

– Вот-вот.

– А может, все-таки сразу подмогу вызвать… – начал было Борис Яковлевич, но Моноколь его перебил, вновь обратившись к Евдокимычу:

– Только ни в коем случае не связывайся с военными и полицией, сами разберемся. Всё! Все – по лодкам!

– А на материке-то – настоящая война идет. Кто же там воюет и с кем, интересно бы узнать? – обернулся Замор к Павлу.

Они вдвоем дотащили Сэмэна примерно до середины скалы, где, как оказалось, имелась просторная пещера, а на выходе из нее прямо из расщелины скалы текла вода. В пещере же было сухо, пол устилал довольно толстый слой старого камыша, из такого же камыша в углу был сооружен настоящий стог со входом. В похожих стогах Павлу пару раз доводилось ночевать поздним ноябрем на поле близ любимой подмосковной деревни Кобяково, когда он опаздывал на последнюю электричку, следующую в Москву. Помимо стога в пещере были лежанка и что-то отдаленно похожее на стол и два стула. На лежанку Сэмэна и пристроили, после чего сняли окровавленные бинты, которые Замор предусмотрительно отложил в сторонку, промыли егерю рану чистой водой и перебинтовали свежими бинтами.

Пора было отдохнуть и подкрепиться, после чего попытаться наладить связь с Моноклем или кем-нибудь другим, а для этого, наверное, лучше всего залезть на вершину горы.

Пока Павел разворачивал завернутые в фольгу бутерброды и открывал консервы, Замор без разрешения открыл и выпил еще одну из двух оставшихся банок пива. Бросил взгляд и на фляжку со спиртом, но Павел демонстративно убрал ее во внутренний карман своей куртки.

– И кто там, на материке сейчас за главного? – поинтересовался Замор.

– Вообще-то в это время у нас должны проходить соревнования по рыбной ловле, – сказал Павел. – И за главного судью в этих соревнованиях – Петр Васильевич Нешпаев…

– Ношпа? – вскинул кустистые брови Замор и перевел взгляд на Сэмэна.

– Он самый, – кивнул егерь. – Наш рукастый Ношпа.

– Почему – рукастый?

– Как почему? А-а-а, ты же, наверное, не знаешь, – ухмыльнулся Сэмэн. – Ему здесь, в заповеднике, рыба правую руку отъела. Зато Ношпа один из немногих, кто во время вспышки выжил.

– Вспышки? Ты имеешь в виду…

– Имею в виду тот самый вечер, когда ты со своими подельниками решил Лебяжье озеро током пробить.

– В тот самый вечер… – поскреб затылок Замор. – Ну, я-то знаю, почему сам выжил. А – Ношпа?

– Говорят, потому, что водяры выпил прилично вместе с Евдокимычем.

– Я тоже в тот вечер трезвым не был, да и никто из моих дружбанов никогда трезвостью не отличался. Однако и лодки наши, и все люди растаяли в воде, почему-то резко изменившей цвет. Растаяли, словно кусочки сахара в кипятке…

– Все – за исключением тебя.

– Меня чудо спасло. Вернее, одна штуковина…

– Уж не кабырыба ли? – вспомнил Павел сегодняшний короткий рассказ Лёвы, прозвучавший незадолго до старта.

– А какая она, эта как бы рыба? – Замор подозрительно посмотрел на рыболова. – Погоди-ка, минутку. – Он метнулся в шалаш и тут же вышел из него, держа что-то у себя за спиной.

Павел положил палец на спусковой крючок.

– Да нет у меня оружия! – повысил голос Замор. – Там вещица одна, я проверить хочу. Так что это за как бы рыба?

Память журналиста вновь не подвела знатного рыболова, и он рассказал подробности, выведанные своим другом у Евдокимыча, одурманенного специальной сигареточкой.

– По слухам, это такая фигурка деревянная с телом рыбы и кабаньей мордой. Эту фигурку Нешпаев в лодку главаря браконьеров подбросил. Катаклизм случился, как только начался дождь и кабырыба намокла.

– Думаешь, она? – после недолгой паузы Замор показал «гостям» необычную фигурку, и Павел сразу догадался, что если и существует кабырыба, то – вот она. Почерневшая от старости причудливая фигурка с рыбьим телом, обладающим широким раздвоенным хвостом, высоким и колючим спинным плавником и кабаньей мордой с торчащими клыками.

– Скорее всего, да, – не стал мудрить Павел. – Хочешь сказать, что ты спасся именно благодаря кабырыбе! Но каким образом?

– Каким образом? – Замор устало присел рядом с Сэмэном, молча слушавшим разговор, и слегка толкнул его кабырыбой в бок.

– Много тогда народу в Плоском знали о нашей вылазке?

– Лично я не знал, – прикрыл глаза раненый. – Это уже потом, после вспышки, когда ваши бригады исчезли, всем стало известно от родных и знакомых, что ты глобальную операцию на Лебяжьем озере затеял. Получается, кто-то из твоих подельников заранее и стуканул о ней Ношпе либо Евдокимычу. Вот они и приняли решение. И если честно, Замор, будь я в курсе, составил бы Ношпе компанию. Уж больно вы с рыбой не по-человечески обращались.

– Хм, не по-человечески! Рыба – она всего-навсего рыба.

– Была простой рыбой, – возразил Сэмэн. – Ты бы знал, чего мне за годы после вспышки в заповеднике наблюдать приходилось.

– Ты бы знал, чего мне на этом острове пережить довелось!!!

– Подождите, мужики! – прервал начавшуюся было перепалку Павел. – Вы, Замор, для начала о своем спасении расскажите.

– Чего там рассказывать. У нас ровно десять лодок было – по два человека в каждой. Приперлись сюда, под Вепрь-гору. Распределились большой подковой, концы которой, чтобы понятней – крайние лодки, у самого берега остановились. Моя, кстати, лодка по центру была, от берега дальше всех остальных. По моей команде опустили в воду провода, включили ток. Все, как обычно, можно сказать, рутинно. И тут…

Как сейчас помню. Только первые капли дождя упали, как все вокруг вспыхнуло синеватым таким цветом, словно в воду одновременно несколько молний ударило. Я еще успел подумать, что произошло это из-за тока от наших электроудочек. А получается, во всем кабырыба была виновата. Ну, Ношпа, ну, удружил…

– Так, что дальше-то произошло?

– Говорю же. – Замор зажмурился и зашептал еле слышно: – Все очень быстро начало таять, весла, днища и борта лодок, все наши электроприборы. Кто-то пытался к острову грести, да куда там. Никогда не забуду вопли моих дружбанов. Я и сам орал словно резаный, особенно когда в воде очутился и понял, что сейчас-то мне и кирдык. Но тут вдруг ощутил под рукой что-то твердое и вроде бы таять не собирающееся. Я за это твердое ухватился, и оно меня напрямик к острову потащило, да так быстро, словно торпеда. На берегу острова я утром и очнулся – вот с этой кабырыбой в руке…

– Обед готов, подходите, пока не остыло! – голосисто объявила Нинель на весь палаточный лагерь после того, как к берегу одна за другой причалили четыре лодки.

– У тебя водка есть? – оказался первым рядом с поварихой Лёва, выглядевший словно пустым мешком пришибленный. Только что его рвало, да так сильно, как никогда в жизни. Во время очередной паузы между приступами Монокль, вытаскивающий вместе с Прохором, Осокой и одноруким Ношпой трупы из лодок, приказал ему идти в лагерь и через Евдокимыча вызывать подмогу.

– Что случилось? – нахмурилась Нинель.

– Ты на берег лучше не ходи…

– А что там, на берегу?

– На берегу? Тапир, Трида, два егеря, еще какая-то… женщина. Вернее – все, что от них осталось.

– О господи! – Нинель выронила половник в кастрюлю с только что сваренным борщом и посмотрела на Евдокимыча. Находясь на вершине холма, тот наблюдал за происходящим у лодок в бинокль. – Отец, бодрые поползновения!

– Да, я уже понял, понял… – откликнулся он, прикладывая к губам рацию.

– Чем угощаешь, хозяюшка? – бодро поинтересовался Волгарь, подошедший к обеденному столу, придерживая под локоть Магза, который до сих пор не снял повязку с глаз.

– Сами угощайтесь! Водка – под столом, в ящике. – После чего, вопреки совету Лёвы Нинель побежала в сторону берега, к лодкам. Вслед за ней побежала и Хеллен.

– Опять кого-нибудь рыбы покалечили? – спросил Магз.

– Хуже. Бобры. – Лёва нырнул под стол и достал из ящика бутылку. Свинчивая пробку с горлышка, добавил: – И не просто покалечили, а…

Пить Лёва не смог, сунул бутылку Волгарю и, отойдя на три шага, согнулся пополам в очередном приступе рвоты.

Алексей Леонидович, он же – господин Монокль, хозяин трактира «Бодрые поползновения», временно оставшийся в палаточном лагере и только что проводивший микроавтобус с уцелевшими спортсменами и егерями, вдруг почувствовал укол в ладонь. Он не поверил своим глазам – именно глазам, а не одному глазу, левому, который долгое время не мог видеть из-за пронзившей веко рыболовной блесны. Теперь левый глаз тоже видел, и оба глаза видели на ладони Алексея Леонидовича блесну – ту самую. Господин Монокль все понял, извлек монокль и отбросил его в сторону. Прицепившееся прозвище, конечно, никуда не денется, да и черт с ним, с прозвищем…

За рулем микроавтобуса, покидающего заповедник Кабанье урочище, был Евдокимыч. Пассажирами – Лёва, Павел, Волгарь, Магз, Сфагнум, Станислав Пашкевич, Борис Яковлевич, Сэмэн, Прохор, Нинель и Осока. И водитель, и пассажиры молчали. Никто не решался заговорить первым – слишком многое можно было бы сказать каждому.

При подъезде к контрольно-пропускному пункту Евдокимыч притормозил, но ворота тут же открылись, и водитель до упора вдавил педаль газа. Быстрей, быстрей отсюда, из этого проклятого заповедника! Однако далеко не уехал. И, резко остановив машину, отчего пассажиры едва не попадали со своих мест, Евдокимыч как-то бережно погладил себя по голове. Посмотрев сначала на дочь, потом на остальных, спросил:

– Господа знатные рыболовы, тудыть вас растудыть, у меня, не иначе, волосы на голове расти начали, а?

– Гы-гы-гы-гы… – зашелся в смехе Павел.

– Точно, выросли, – подтвердил Магз, только что снявший с глаз повязку. И закричал: – Ребята, я вижу, вижу, тудыть вас всех растудыть!!!

– А мне вроде бы полегчало, – очнулся Сэмэн, голова которого покоилась на коленях Нинель.

– Я тоже никакой боли не чувствую, – сказал Сфагнум, потирая свою задницу, недавно атакованную кабаном.

– И у меня рука прошла, – констатировал Борис Яковлевич.

– А у меня – бок болеть перестал, – улыбнулась Осока.

– Волгарь, ну что ты на меня уставился? – спросила Нинель, снимая парик. – У меня вот тоже волосы расти начали. А твой-то сексуальный потенциал все такой же мощный?

– Не знаю, – заскромничал нижегородец. – Если будет необходимо – вернусь в заповедник, поймаю волосатого угря и тогда – ух!

Рассмеялись все, хотя большинство и не поняли шутки юмора. А Павел, посерьезнев, окинув взглядом старых и новых друзей, нежно приобнял Осоку и сказал:

– Нет, товарищи, вы как хотите, а я, то есть мы, в Кабанье урочище впредь больше – ни ногой. Хотя…