На лагерном жаргоне «один на льдине» означает, что вор решил не примыкать ни к одной воровской группировке и жить сам по себе. Новая книга — это продолжение романа «Воровской общак», и читатель сможет вновь встретиться с главными героями — Власом, Камботом, Лалинэ.

Сейчас появилось немало книг, затрагивающих криминальную тему. Неискушенному читателю порой может показаться, что писать об уголовном мире очень просто. Но это не так. Люди пишут, совершенно не разбираясь в юриспруденции.

Чтобы правдиво описать лагерную жизнь, мне понадобились весь мой опыт — и немалый — оперативной работы, знание лагерного быта «изнутри», понимание психологии преступного мира. Как юрист, я не раз бывал в колониях строгого режима, беседовал с руководством ИТУ, смотрящими, воровскими авторитетами. И тем не менее я не считаю лишним, работая над новыми произведениями, постоянно накапливать багаж знаний совершенно другой жизни, в которую люди попадают, нарушая внутренние законы человеческого бытия.

Выношу, читатель, на ваш суд свое новое произведение.

С уважением, Владимир Шитов.

Владислав Олегович Зипунов по кличке Влас был доволен результатом повторного рассмотрения в суде своего уголовного дела. Подтвердилось, что он в ранее совершенных преступлениях являлся всего лишь исполнителем, а руководителем и подстрекателем был Меченый, он же Лихоносов Савелий Григорьевич, главарь крупной воровской группировки. По приказу козырных воров Меченого в камере ИВС отравил милиционер, которого уголовники звали Ушастиком.

Вместо пожизненного заключения Влас получил пятнадцать лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовом учреждении строгого режима.

Влас не сомневался, что такое решение суда было не Случайным. Помогла протекция миллиардера Арканова, да и заместитель начальника ГУВД области полковник Шаповалов посодействовал — не забыл услугу Власа по изобличению Меченого.

Во всем, что случилось с ним, Влас никого не винил, кроме самого себя. Он понимал, что жизнь справедливо наказывает тех, кто не уважает правил человеческого общежития и живет по своим звериным законам. Поэтому он не считал себя жертвой произвола и приговор принял как должное.

Влас понимал, что можно быть счастливым, имея хорошую семью, работу, делая добро людям. Может быть, и будет у него когда-то такая перспектива. Но в его положении, когда его судьба зависела и от руководства колонии, и от воровского братства, которым заправлял Дикий, приходилось жить двойной жизнью: показной, известной обитателям колонии, и той, которая была в его душе, в его сердце. Вторая жизнь была тайной. Это были его мечты, его сны, где он встречался с женой, детьми, где он чувствовал себя вольным человеком. Это было его желанное, далекое будущее, за которое он готов был побороться.

Влас вместе с другими прибывшими в колонию зеками прошел через санпропускник, где их побрили, постригли, где они помылись в бане и получили зековскую робу. Потом Власа перевели в этапную комнату, именуемую «карантинной», в которой он пробыл неделю.

Форменной робы хватило не на всех зеков — средств у администрации колонии на ее приобретение не было. Поэтому некоторые зеки были вынуждены довольствоваться той одеждой, какая была у них до прибытия в зону.

Находясь в карантине, в вынужденном безделье Влас часто останавливался у зарешеченного окна и тоскливо смотрел во двор, где сильный ветер гнал хлопья ноябрьского снега. Одни снежинки, касаясь сырой земли, мгновенно таяли, другие еще какое-то время белели на влажной черноте. Хлопья становились все гуще, и земля постепенно покрывалась снежным одеялом.

Холодный пейзаж угнетающе действовал на Власа. Он поежился, вспомнив, где находится, и обреченно подумал: «И люди против нас, и даже эта непутевая погода не для нас».

Обитатели колонии встретили Власа доброжелательно, но настороженно. В карантине к нему заглянул положенец по кличке Дикий (он же Петров Иван Борисович, отбывающий наказание за умышленное убийство).

Дикий явился в сопровождении двух телохранителей. Хотя в зоне никто на его жизнь и не собирался покушаться, лагерный этикет требовал такой формальности, и он ее придерживался. Чтобы все видели, что он не какой-то бык, а настоящий авторитет, имеющий не только телохранителей, но и другую силу за спиной, а поэтому зеки должны сделать для себя надлежащие выводы: конфликтовать с ним опасно.

Знакомясь с Власом, Дикий не скрывал своей симпатии к нему:

— Наслышан о тебе, разбешага! Нам всем приятно, что ты теперь у нас будешь. Это ж надо — сбежать из колонии с пожизненным заключением! Ты теперь наша достопримечательность! Правда, от Копченого мне поступила малява с воли. У него к тебе есть ряд претензий. Я пока никаких выводов делать не стану. Хочу сам разобраться, кто из вас виноват в ссоре. Для начала дай мне свою обвиниловку, я прочитаю. Или ты ее потерял?

— С какой стати? Она у меня при себе. — Влас, покопавшись в сидоре, достал обвинительное заключение на сорока семи листах, подал его Дикому.

— Тут целая книга. Я ее возьму с собой, полистаю на досуге. Как пройдешь через карантин, придешь ко мне. Если не пустят, скажешь, что пришел ко мне по приглашению. Усек?

— Давно врубился!

— Приятно иметь дело с понятливым человеком. Теперь расскажи, как тебе удалось бежать из колонии на острове. — Дикий присел на табурет, услужливо принесенный телохранителями, около шконки Власа.

Он выслушал рассказ Власа с нескрываемым интересом.

— Да, красиво тебе удалось провернуть операцию!

— Не для кого-то — для себя старался.

— Теперь хозяин и кумовья с тебя глаз не сведут. Вдруг задумаешь и отсюда мотануть? — прищурился Дикий.

— Менты красную полосу на обложке моего дела давно уже намалевали.

— Ты и с нашей хаты хочешь слинять?

— Я пока над такой проблемой не задумывался. Посмотрю, какая у меня тут будет житуха, ознакомлюсь с обстановкой, а там видно будет. В любом случае, если захочу погулять на воле — погуляю!

— А я тут уже шесть лет оттянул, и еще восемь чалиться, — признался ему Дикий.

— Я же не положенец, а поэтому имею полное право не быть таким усидчивым, как ты, — пошутил Влас.

Дикому понравилось, что Влас не посчитал его трусом, что понял, почему ему приходится тянуть свою лямку до финиша. Улыбнувшись Власу на прощание, Дикий похлопал его по плечу:

— Вот то-то и оно.

Наблюдавшие эту сцену зеки поняли, что Влас — птица не простая и требующая уважения. Если положенец проявил к нему интерес, то скоро он станет его приближенным, а значит, они могут надеяться в будущем на его защиту.

Без крыши авторитета, без поддержки товарищей жить в зоне нельзя. Вот почему зеки в зоне ищут и находят друзей по своей масти, строго придерживаются своей стаи, выбирают в ней своего лидера.

Возьмем наиболее бесправную и незащищенную группу обитателей колонии — обиженных. На первый взгляд кажется, что их может обидеть любой фраер или блатной, но в действительности это не так. Опущенные, обиженные объединены в одну семью. У них есть свой обер-петух, кодекс чести, и если кто-то попытается его попрать, показать свой гонор, он будет в лучшем случае опозорен, а то и опущен и станет таким же обозленным изгоем колонии, как и они сами.

В карантине Власа посетил подельник и родственник по линии свояка Камбот Даутов. Из-за своего имени он получил кличку Камбот. Встрече с ним Влас был очень рад. Он сразу понял, что более доверенного и преданного помощника ему в колонии не сыскать.

То, что бывшие подельники попали в одну колонию, не было упущением сотрудников УИТУ. Дело в том, что показания Власа и Камбота, данные на предварительном следствии, не имели противоречий. Кроме того, обвиняемые не испытывали друг к другу неприязни. Их интересы в суде защищал один адвокат. Так что помещению их в одну колонию никто не препятствовал.

Обнявшись с родственником, Камбот рассказал о шуме, поднятом дежурным зеком: тот не хотел пропускать его в комнату.

— Чурбак безрогий, а воображает о себе!..

— Действительно, до чего додумался — не пускать, — с улыбкой согласился Влас.

Вдоволь поговорить им так и не удалось: пришел младший инспектор и строго потребовал:

— Немедленно покинь помещение и отправляйся в свой отряд, пока я добрый и не отправил тебя в ШИЗО.

Подчиняясь, Камбот медленно пошел к выходу, но все-таки успел сообщить Власу:

— Я чалюсь в семнадцатом отряде, просись туда.

— Постараюсь, — заверил его Влас.

Дикому оставалось париться в колонии еще восемь лет, но, рассчитывая на условно-досрочное освобождение (УДО), он уже сейчас начал задумываться о своем преемнике: руководство колонией — дело нешуточное.

Несмотря на то что в колонии было около трех тысяч заключенных, он не видел достойной себе замены. И на это у него были веские основания. Не было среди воров авторитета, который подходил бы ему по всем параметрам. А бригадным способом руководить зеками не принято. Если один авторитет устраивал его своими умственными данными, то не устраивал в другом: среди братвы у претендента не было должного уважения. Заранее было ясно, что многие зеки начнут ему перечить, не будут подчиняться. В силу своего характера и темперамента он не смог бы жестко покарать провинившегося и настоять на выполнении своего требования. Другой авторитет был горячим и скорым на расправу. Его нельзя было ставить смотрящим зоны потому, что из-за его жестокости несправедливо обиженные им зеки быстро бы его убили. Третьи не подходили на роль лидера потому, что злоупотребляли спиртным и наркотиками.

Конечно, если он не сможет подобрать в зоне достойную себе замену, ничего страшного не случится. После его освобождения козырные из других зон или с воли постараются и пришлют в колонию вожака. Но кто он будет и сможет ли успешно руководить братвой, пока еще неизвестно. Дикому не хотелось, чтобы его подопечные попали в подчинение к самодуру, недалекому человеку, который усложнит и без того нелегкую жизнь зеков. Поэтому, знакомясь с новичками, прибывшими в колонию по этапу, он и среди них старался найти подходящую кандидатуру.

Появление в колонии Власа заинтересовало Дикого по нескольким причинам. Влас был единственным зеком, сумевшим убежать из колонии на острове. Уже одно это сделало его знаменитым, и со стороны зеков к нему был не просто интерес, но и безусловное уважение. С другой стороны, задержание главаря воровской семьи, в которой находился Влас, Меченого, предостережение Копченого и его недовольство Власом не могли не насторожить Дикого, допускавшего, что в гибели Меченого могла быть и вина Власа. А раз так, то он не мог пользоваться полным доверием. Теперь Дикому представилась возможность определиться, верить или нет Власу, приблизить его к своему окружению или оттолкнуть от себя, как не внушающего доверия. Вот почему Дикий забрал у Власа обвинительное заключение.

Внимательно изучая его, Дикий надеялся получить здесь ответы на свои вопросы. Одновременно он взял Власа в «разработку». Ему тут же донесли, что в колонии отбывает срок Камбот Даутов, бывший подельник Власа, и что он уже успел навестить Власа в отстойнике. А кто как не подельник может подробно рассказать о кореше? Дикий приказал, чтобы Даутова привели к нему в барак. Он решил поговорить с ним по душам.

Только около шконки Дикого стояли стол, тумбочка и четыре табуретки. Но зеки могли сидеть за столом лишь тогда, когда Дикого не было в бараке. Если же он находился в бараке, то за его стол могли присаживаться только те заключенные, которые были приглашены им для беседы. А такое внимание и уважение оказывалось не всем. Многим приходилось стоять перед сидящим за столом Диким, чувствуя свое полное бесправие и беззащитность.

Усадив Камбота за стол и угостив его сигаретой, Дикий сел напротив и начал разговор:

— Ты кого вчера ходил проведывать в отстойнике?

— Друга.

— Как его кличут?

— Власом. Мы с ним подельники, по одной статье проходили.

— По какой?

— Бандитизм. Он в нашей группе был главарем.

— Ты сколько получил по приговору?

— Червонец!

— Сколько вас было в банде?

— До хрена! — Камбот отвечал немногословно.

В свою очередь и Дикий не стал уточнять, сколько человек проходило по делу, так как знал цифру из обвинительного заключения Власа.

— А они какие срока получили?

— Ну, Влас получил пятнадцать, а некоторые из моих подельников получили вышку и пожизненное заключение.

— Почему сват такой несправедливый расклад сделал — паровозу дал меньше, чем его вагонам?

— Все очень просто. До того как Влас собрал нас в семью, многие успели испачкать себя в мокрухе. И даже после того как нам пришлось разбежаться, опять многие продолжали мокрушничать. Когда нас поймали менты и передали сватам, то те, подбив бабки, соответственно нас по ним и окрестили.

— Когда ты был в семье Власа, разве вы своих лохов не мочили?

— Даже пальцем никто их не трогал.

— Вы что, беззубые были, стволов не имели?

Камбот улыбнулся, услышав наивный вопрос.

— Стволов, и еще каких, у нас было более чем достаточно — четыре автомата, ручной пулемет, у каждого по дуре, не считая ручных гранат и ножей.

— И вы их ни разу не использовали в деле?

— Если была надобность, мы пускали автомат в ход, но не на поражение, а на устрашение. Стреляли в воздух.

— Вы много операций провели с Власом?

— Навалом!

— Сколько точно?

— Я их не считал, менты пусть считают. Скажу, что много. Кавказский заповедник гудел от наших выступлений. Но как говорится, наглость фраера сгубила. Так и у нас получилось. Вот теперь здесь и паримся.

— Расскажи мне поподробнее, по чьей вине ты сюда попал, — потребовал Дикий.

— Как я тебе уже говорил, у нас гоп-стоп работал безотказно. Некоторым шустрякам, в том числе и мне, показалось, что мы можем и без Власа накалывать и грабить лохов. Без Власа, тайно от него, мы сделали одну такую вылазку. Решили наехать на жирного лоха, но наша попытка завершилась провалом. Лох у себя во дворе всадил в наши задницы дробь из двух стволов. Хорошо, что дробь была на зайца, а то ведь он мог нас завалить. Ничего не оставалось делать, как идти к Власу с повинной. Он нас простил. После этого нам под руководством Власа удалось распотрошить дома жирного гуся. Взяли у него много бабок, рыжья. Мы удачно смылись из поселка, укрылись в лесу. Никто нас не знал, никто не видел, куда мы скрылись. На радостях мы в лесу устроили небольшой байрам. А в это время недалеко от нас один фраер с любовницей устроил привал. Он был с тачкой. Влас не хотел на них наезжать. А ведь в самом деле: у нас на новые деньги добычи было больше чем на семьдесят кусков, не считая рыжья и слёз. Чего нам еще надо было? Нет, мы решили еще и у лоха забрать его тачку и отправиться домой как белые люди. Уговорили Власа, чтобы он согласился, с шутками и прибаутками напали на эту парочку, связали их одной веревкой. Забрали «Москвич» и поехали. Проехали метров двести, и он заглох. Ни под каким соусом не хотел заводиться. Оказывается, там гайка сама по себе откручивалась. Это мы узнали после того, как Эрболат сходил к фраеру и выяснил, почему не заводится машина. А в суде уже я узнал, что Эрболат тогда изнасиловал бабу, привязанную к любовнику. Путы на пленниках ослабли, коммерсант сумел освободиться и галопом мотанул в ментовку. Менты быстро устроили нам погоню, которая потом превратилась в охоту. Тогда Влас разделил нашу группу на два отряда, которые разными путями должны были пробраться домой самостоятельно. Короче, нас стали ловить, как зверей, по всему бывшему Союзу. Одних сразу поймали дома, других в Адыгее, третьих в Краснодарском крае, в Ростовской области, а одного привезли с Украины. Дурак поймался на ментовскую приманку.

— Тебе не кажется, что вас всех залакшали по вине Власа?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что вас менты быстро поймали, а он ушел, не попав в их сети. Не был ли он с ними в сговоре?

— Ты что-то, Дикий, загнул не туда. Подозревать Власа в чем-то плохом — себя не уважать!

— Я не подозреваю его, но некоторые сомнения есть…

— Ты удивляешься, почему менты Власа вместе с нами не замели, а я этому не удивляюсь.

— Ты так ему доверяешь?

— С его башкой и способностями его вообще никогда бы не поймали. Я ему благодарен за то, что он одного из нашей семьи смог не только защитить, но и не дал ментам посадить вместе с нами.

— Кого же?

— Его теперешнюю жену, сестру моего двоюродного брата. Он умный, а я дурак. Я могу побить тебя за то, что ты плохо говоришь о Власе, хотя знаю, что твои шестерки меня за это пришьют. Я доказываю всем свою правоту с помощью кулаков, а Влас добивается своего с помощью ума. Вы все скоро сможете в этом убедиться. Правда, если нет другого выхода, он может за себя постоять и с помощью кулаков. Не зря же он служил в морской пехоте. Я с ним не дрался и драться не собираюсь, но метко стрелять и драться, как он, мало кто в нашей хате сможет. Я тебе забыл сказать, что Влас — побратим моего двоюродного брата, с которым он сидел в колонии. Он Власа так уважает, что разрешил своей родной сестре выйти за него замуж. Так что мы с Власом повязаны одной веревочкой. Если можно, сделай так, чтобы он попал в наш семнадцатый отряд.

— Теперь я знаю, что вы за птицы! Не куриной, а орлиной породы! Постараюсь вас поселить в одном бараке.

Камбот понял, что Дикий остался доволен разговором, — на прощание он угостил его чаем.

Но как бы ни успокоил Дикого результат состоявшейся беседы, полного доверия Влас пока у него не вызывал. Вопросы без ответа еще оставались.

Дикий решил испытать Власа, проверить, как говорят зеки, на вшивость, и только после такой проверки он мог сделать окончательный вывод: благонадежен Влас или нет.

В предстоящем эксперименте Власу отводилась не последняя роль. А Дикий смог бы не только проверить Власа, но и наказать зека, к которому он испытывал неприязнь и с которым не имел права враждовать открыто.

Дикий относил себя к старой, проверенной гвардии законников. Ему было сорок лет, из которых семнадцать пришлось проторчать в зоне. Придерживался воровских правил: не жениться, не копить деньги. Однако реальная жизнь заставила его пересмотреть некоторые принципы. Он стал потихоньку сколачивать капитал на черный день, думая о старости и ее обеспечении. На пенсию и на заботу государства ему надеяться не приходилось. Правда, до старости ему было еще далеко, но иметь свободный капитал и ни от кого не зависеть было его сокровенным желанием, которое он в меру своих сил и возможностей претворял в жизнь. В колонии у него для этого были самые благоприятные условия. Как положенец, он распоряжался как общей, так и специальной общаковой кассой, которая постоянно пополнялась: иногда за счет зеков, иногда были внешние поступления. Если умно вести бухгалтерию общака — а Дикий в совершенстве овладел этой практикой, — то некоторую утечку средств в его личный карман никто из его близкого окружения пока не замечал, да и вряд ли когда заметит.

Дикий понимал, что рискует, злоупотребляя своим положением, поэтому химичил осторожно и, главное, не наглел. Если его личный интерес сталкивался с интересами братвы, он без раздумий ставил на первое место интересы зеков. Вот почему его авторитет среди братвы был высок и непререкаем.

В зоне знали, что Дикий не женат, что у него нет недвижимости, что он даже своим престарелым родителям не помогал, а они, несмотря на это, продолжали его навещать. Поэтому заключенные считали, что он живет только их интересами.

Пока законники типа Дикого парились в зоне, на воле шустряки из молодых воров, как классные портные, перекроили все нормы воровского закона так, как хотелось им. Даже семнадцатилетних пацанов стали теперь принимать в законники. Среди законников новой волны появились и такие, у которых не было ни одной судимости, и запаха параши они, естественно, и не нюхали.

Поэтому даже в перекроенном для них воровском законе они не разбирались и вытворяли все, что им заблагорассудится. За такие вольности лет пятнадцать назад их немедленно отправили бы в курятник. Теперь же их приходилось терпеть и даже считаться с их мнением, когда на сходке нужно было принять какое-нибудь важное решение.

Законников, ставших таковыми благодаря поддержке покровителей, Дикий не уважал и боролся с ними весьма оригинально. В открытую он с ними не враждовал, не спорил и свою неприязнь не проявлял, отлично понимая, что «золотая молодежь» с помощью своих боссов быстро скрутит ему рога: может убить, или заложить администрации, или устроить такую подлянку, что его жизнь превратится в ад. Поэтому, как только у него появлялась возможность, он сталкивал лбами туфтовых законников из кавказцев, которых презрительно называли лаврушниками, с козырными — те знали воровской закон и умели постоять за себя.

Для того чтобы кавказец стал законником, ему достаточно внести в общаковскую кассу от ста до пятисот тысяч долларов. В противовес их тактике российские воры считают, что кандидат в законники должен доказать свое право быть таковым безупречной «воровской» жизнью в местах лишения свободы не менее двенадцати лет. Но идейные расхождения русских и кавказских законников не вылились в конфронтацию и не отразились на их криминальной деятельности.

В семнадцатом отряде отбывал наказание законник из лаврушников, двадцатилетний Отар Кикперевелидзе по кличке Крученый. За кражу и мошенничество он получил семь лет лишения свободы. Отсидел в колонии всего год, но считал себя уже старожилом.

Лаврушник знал, что ему, как законнику, заниматься физическим трудом западло, поэтому он бездельничал с удовольствием.

Бугром в его отряде был Валентин Александрович Штында, а смотрящим — зек по кличке Верста. Оба были марионетками в руках Крученого, а он, как маленький царек, требовал безоговорочного подчинения.

Крученый наглел с каждым днем, но в отряде некому было поставить его на место. Все это Дикий знал и до поры до времени терпел. С появлением в зоне Власа у Дикого появилась мысль выставить его против Крученого. И в этом противоборстве Дикий получал возможность проверить, чего же стоит новичок.

Предстоящий эксперимент лично для Дикого был безопасным. Он ничем не рисковал, а Крученого можно было наказать, а потом опустить, отчего авторитет Дикого сразу бы повысился. Тогда о его колонии будут говорить не только зеки в ИТК, но и в СИЗО, и воры на воле. В любом случае он попадет в поле зрения многих. Он даст ворам возможность на практике убедиться, что лаврушникам не место среди законников, так как они позорят не только себя, но и высокое воровское звание.

Только таким путем Дикий мог показать свое несогласие с новыми изменениями и дополнениями в воровском кодексе чести. А в том, что между Крученым и Власом произойдет стычка, Дикий не сомневался: многолетний опыт и чутье подсказывали ему, что он не проиграет.

Поэтому после карантина Влас попал именно в семнадцатый отряд.

Штында и Верста встретили Власа благожелательно, предоставили ему место на шконке у окна, в нижнем ее ярусе, рядом с отопительной батареей. Такое благо в зимний период выпадает не каждому.

По просьбе Власа они помогли Камботу переселиться из другого конца барака на его шконку, на верхний ярус.

Влас еще не успел осмотреться и освоиться, как его вызвали к Дикому на прием. Игнорировать требование главаря он не мог.

Дикий устроил Власу такой же радушный прием, как и Камботу, усадил его за свой стол, сам присел рядом. Разговор начал с ходу, как на допросе:

— Расскажи мне, как менты вышли на Меченого, как его задержали?

— Не знаю! Я также не знаю, как они смогли выйти и на меня и задержать, — спокойно ответил Влас и по недовольной гримасе Дикого понял, что его ответ положенца не удовлетворил. — Почему ты интересуешься тем, что для нас сейчас не имеет никакого значения?

— Копченому кажется подозрительным, что менты Меченого так быстро скрутили…

— И он подозревает, что это я им помог? — прервал его Влас.

— Есть у него такая мыслишка…

— Тебе должно быть известно, что Савелия Меченого менты задержали раньше, чем вышли на меня.

— Я это знаю.

— Тогда ты должен знать, что Меченого отравил Ушастик по заданию авторитетов нашей семьи. Я к расправе с Меченым никакого отношения не имею. Инициатива исходила от самого Копченого.

— Но когда вам сделали очную ставку, ты его заложил с потрохами, — заметил Дикий.

— Значит, он заслужил такое отношение с моей стороны, — отрезал Влас.

— В чем же он провинился перед тобой?

— Я тебе уже об этом рассказывал.

— А я забыл и не помню, освежи мне память.

— Когда я по протекции Меченого подзалетел к ментам, то вместо пожизненного заключения сват легко мог дать мне вышку. Я же наперед его решения в отношении себя не знал. Верно я рассуждаю?

— Я с тобой согласен.

— Но я тогда все взял на себя и о Меченом ментам ничего не сказал. А ведь у меня одна шкура, и мне хотелось ее спасти… Но на предательство своих я не пошел.

— Вот почему Меченый помог тебе бежать с острова, — догадался Дикий.

— Он меня вытащил с острова не в знак благодарности, а ради своих личных интересов. Меченый хотел, чтобы я жил на птичьих правах и по-прежнему занимался ликвидацией его противников. А для меня любой новый мокряк заканчивался вышкой. Я был для него одним из быков, чьей жизнью он не дорожил. Но я-то себе не враг. Я сразу понял его планы в отношении меня. Поэтому при первой возможности я взял ноги в руки и смылся от Меченого на Северный Кавказ. Там я создал свою семью, с которой вдоволь повеселился: чистили карманы лохов. О моих подвигах ты мог прочитать в обвиниловке. Как видишь, я от своего ремесла не отошел, никому из воров плохого не сделал, но Меченый устроил на меня охоту, чтобы убить.

— За что?

— Потому что я его ослушался и не захотел быть его шестеркой.

— Когда ты пришел к такому выводу?

— Мне о решении Меченого сообщил мой бывший бугор Гура. Да я и сам не совсем дурак, чтобы не почувствовать холод на своем затылке. А еще понял, что не дурнее Меченого и могу быть сам головой в воровской семье.

— Но твоя голова оказалась дурной, если вас — правда, исключая тебя — быстро повязали менты.

— В том, что мы засветились и подзалетели, вины моей нет.

— Если не ты, то кто виноват в вашем провале?

— Всему виной — отсутствие твердой дисциплины у членов моей семьи.

— Почему ты их к порядку не призвал, почему позволил лихачить и наглеть?

— Тогда нарушителей надо было просто убивать, чтобы другие сделали для себя верные выводы. Я на такой крайний шаг идти не мог.

— Вышка сдерживала? — усмехнулся Дикий.

— Да, — согласился Влас.

— Ты тогда со своей братвой вроде бы неплохо поднаварился на Кавказе?

— Неплохо, — подтвердил Влас. — Но ты же знаешь: когда бабки легко приходят, они так же легко и уходят. Исчезают как дым, — вздохнул Влас.

— Я на твои кровные бабки не зарюсь и не претендую. Знаю, что с твоего навара ментам ничего не досталось, поэтому не обеднеешь, если для своего барака за свой счет купишь телик с видиком. Пускай проветривают мозги от дури у экрана.

— Пускай, — согласился Влас.

— Рассказывай дальше, как ты докатился до сегодняшней жизни.

— После того как всех моих подельников повязали, мне ничего другого не оставалось, как вернуться домой…

Влас скрыл от Дикого свой поход в Абхазию, где он завербовал двух помощников. Ему нельзя было сейчас ссылаться на реальных свидетелей, так как они могли ненароком развалить его легенду и изобличить его во лжи по отдельным эпизодам операций.

— …Где я стал жить на нелегальном положении. Однако Меченый все же меня нашел. Как ему удалось, не знаю. Он вновь попытался заставить меня работать на себя, то есть убивать мешающих ему конкурентов. Я наотрез отказался, но, чтобы он оставил меня в покое, согласился помочь ему провернуть одно дельце в лимон баксов.

— Это связано с миллиардером Аркановым? — поинтересовался Дикий, давая Власу понять, что он внимательно прочитал его обвинительное заключение.

— Да, — подтвердил Влас. — Меченый несколько раз ломал об него зубы, но так и не смог своего добиться. Он предложил мне выкрасть у Арканова его единственную дочь, которую мы потом должны были ему вернуть за лимон зеленой капусты.

— Вы что, вдвоем провернули с ним эту операцию?

Влас понял, что в вопросе Дикого был подвох.

— Вдвоем такую операцию не провернуть. Савелий дал мне в помощь двух кавказцев.

— Кто они такие? — сразу ухватился Дикий за его сообщение.

— То, что они не из семьи Меченого, — это точно. Они о себе не распространялись. Я только и смог узнать, что одного из них звали Отаром, а другого Платоном. Кто их ему одолжил для такого дела, не знаю, но то, что они были толковыми и исполнительными быками, скрывать не стану. Нам удалось замысел Меченого осуществить и бабки с Арканова получить. Как все это происходило, в обвиниловке подробно изложено. Отару и Платону я за работу дал по сто кусков, себе оставил два стольника, а остальные шесть стольников я на кладбище, где Меченый назначил мне встречу, отдал ему.

— А почему вы свои встречи так засекречивали?

— Меня такая секретность вполне устраивала. Ведь я находился во всероссийском розыске, да и Меченому не хотелось, чтобы кто-то знал, что похищение дочери Арканова организовал он. К тому же, как я позже узнал, бабки, которые Меченый получил от меня, не пошли в общак: он их просто себе в карман положил.

— По этому вопросу мне все понятно. Теперь скажи: почему на очной ставке ты решил его утопить?

— Потому что он свинья!

— Чем ты обосновываешь такое заявление?

— У меня есть законные основания его так величать!

— Не понял юмора, поясни, — потребовал Дикий.

— Я считаю, что только по вине Меченого менты смогли выйти на меня и задержать.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что только он один знал, где моя берлога. Когда менты его замели, то он решил сдать и меня.

— А какой у него был резон?

— Самый прямой…

— Ты знаешь, Влас, кончай со мной трекать загадками, расшифруй, что почем. — На лице Дикого появилась недовольная гримаса.

— Он привык всегда и все на своих шестерок сваливать, сам старался уйти в сторону, спрятаться в тень. Когда менты его защучили и выгребли из заначки все, что он украл и утаил от братвы, он думал, что я его громоотводом буду и на этот раз соглашусь взять его грехи на себя. Но я не такой дурак, как у его отца дети. Я, будучи задержанным, никаких показаний сапогу давать не стал. А Меченый раскололся. Больше того, он на очной ставке со мной потребовал, чтобы я ничего не скрывал от сапога и рассказал ему о нашем совместном, так сказать, преступлении. Что мне оставалось делать? Я вынужден был пойти навстречу Меченому. Какой базар был на очной ставке, кто кого колол, в обвиниловке подробно изложено. Меченый подтвердил все, что я тогда сказал. И после этого автоматически стал паровозом. Потом открылись новые обстоятельства, и мне изменили меру наказания.

— Тут какая-то дурость, в которой сам черт ногу сломит.

— Я бы на твоем месте не ломал голову над этой чехардой.

— Почему? — насторожился Дикий.

— Прежде всего это неблагодарное занятие. Копченый, ликвидировав Меченого, занял его место и теперь хочет кого-то в чем-то обвинить. А тут и разбираться не в чем. Он поймал момент и подсидел Меченого. Останься Меченый в живых, он на все твои вопросы дал бы исчерпывающий ответ.

— Может быть, у тебя с Меченым никакого сговора и не было? А ты тут сейчас пудришь мне мозги, как какому-то фофану!

— Если по-твоему рассуждать, то выходит, что мы у Арканова дочку не похищали, он нам лимон баксов не давал, я Меченому шесть стольников не давал и менты их у него не изымали. Но все, о чем я рассказал, было!

— Может, оно и так, — вынужден был согласиться Дикий. — Из всего того, что я знаю о тебе от других и услышал от тебя самого, я сделал вывод, что ты толковый мужик и тебе можно верить. Проблема Копченого меня больше не щекочет, поэтому разговор о ней навсегда замнем для ясности. О том, что тебя проверили, я ему сообщу в маляве. Давай лучше поговорим о твоей дальнейшей судьбе.

— Давай.

— Как ты смотришь на то, если я тебя поставлю бугром в вашем отряде?

— Как мне помнится, в нашем отряде уже есть бугор — Штында.

— На толкового бугра он не тянет…

— То-то я думаю, с чего это ты так легко согласился определить меня в семнадцатый отряд? За оказанное доверие я тебе благодарен, но такую ответственность брать на себя не могу.

— Почему? — искренне удивился Дикий.

— Я хочу жить в нашей хате сам по себе. Как говорят, хочу побыть один на льдине.

— Зачем себя отрывать от своей масти, от коллектива?

— Я хочу присмотреться к обстановке, разведать, как нас сторожат менты, найти у них слабые стороны и при благоприятных условиях бежать отсюда на волю.

— Ты думаешь, если тебе раз подфартило, то теперь будет постоянно везти?

— Я ничего не думаю и не наглею, но если все рассчитать, попытаться предусмотреть действия ментов, то успех в побеге можно прогнозировать с большой долей вероятности.

— Учти, что ошибка в твоем расчете может стоить тебе жизни.

— Я такую истину давно понял, поэтому на авось не надеюсь.

— Когда будешь готов к побегу, придешь ко мне попрощаться?

Подумав, Влас искренне признался:

— Вряд ли.

— Почему?

— Я человек суеверный. Чем меньше будут знать о моих намерениях, тем более я буду спокоен и никого не стану винить, если побег вдруг по каким-либо причинам сорвется.

— Одному у нас в хате трудно прожить, тем более подготовиться к побегу, — заметил Дикий.

— Согласен. Поэтому и попросился в семнадцатый отряд к своему корешу Камботу.

— То, что ты именно в семнадцатом отряде, устраивает и меня лично. Здесь у меня свой интерес.

— Какой?

— О нем я пока распространяться не буду.

— Что-то хочешь там моими руками провернуть?

— Что-то — да, — с улыбкой подтвердил Дикий.

— Как же я смогу выполнить твое задание, если о нем не буду знать?

— Я за тебя и за себя все рассчитал, мне остается только ждать результата.

— На то и щука в пруду, чтобы караси не дремали, — улыбнувшись, пошутил Влас.

Они расстались довольные друг другом.

Устоявшаяся однообразная жизнь в колонии периодически нарушалась проверками бараков, конфликтами между зеками или прибытием новых заключенных, которые были источником новостей с воли. И долго еще потом старожилы обсуждали полученную информацию со своими товарищами. Таким информатором для своего отряда стал Влас.

Чтобы зеки не приставали к нему с вопросами, он отдал бугру Штынде свое обвинительное заключение, и тот с помощью грамотного зека ознакомил жильцов барака с его содержанием. Некоторые при желании могли и сами его прочитать.

Власа его прошлое не пугало. Он знал, что по всем критериям зоны относился к козырной масти, но твердо для себя решил к ней не примыкать. Он решил жить сам по себе и только для себя.

В отличие от козырных Влас от работы в промышленной зоне не отказался и быстро привык к установленному в колонии распорядку. Подъем объявлялся по радио в шесть утра. Завтрак — с шести до семи часов. С восьми утра до пяти вечера — работа. С двенадцати до тринадцати был перерыв на обед. Обедать зеки из промзоны ходили в столовую. Ежедневно в семнадцать ноль-ноль все зеки колонии шли на плац, где выстраивались побригадно или отрядами, — шла общая проверка, выясняли, все ли осужденные на месте. Если при проверке окажется, что какой-то заключенный отсутствует, то его товарищи будут стоять на плацу до тех пор, пока не будет установлена личность отсутствующего. Если он задержался где-то по своей вине, то может попасть в штрафной изолятор (ШИЗО). Если же он опоздал на проверку несколько раз, то может заработать ПКТ. А если будет установлено, что зек совершил побег, объявляется тревога, зеки уходят в свои отряды, ужинают, отдыхают, а руководство колонии тем временем создает оперативные группы перехвата, которые выезжают на трассы и перекрывают возможные пути передвижения беглеца или начинают его преследовать.

На каждой шконке зека есть бирка с указанием его фамилии, имени, отчества, года рождения, а также статьи, по которой он осужден. На рабочей одежде также должна быть бирка с информацией о нем, чтобы при необходимости легче было установить его личность, отряд, к которому он приписан, где он трудится.

По протекции Дикого Штында устроил Власа инструментальщиком. Камбот работал слесарем-сборщиком. Такая расстановка не исключала общения Камбота с земляками, а Власа с зеками, которые были ему интересны.

Зековская масса в колонии неоднородна не только по мастям, но и по своему умственному развитию. Поэтому и вопросы, которые они иногда задавали Власу, были и наивные, и серьезные, с тонкими намеками. Одни воры просто интересовались: «Ты действительно держал в руках миллион долларов? Почему ты его не оставил себе и не смылся от хозяина?» Другие похваливали: «Как классно ты организовал побег из колонии. Если вздумаешь бежать отсюда, то можешь рассчитывать на меня. Я с удовольствием пойду с тобой в бега».

Такое внимание к Власу Крученого сначала забавляло, а потом стало раздражать. Он почувствовал, что по сравнению с Власом он просто мелкая рыбешка, несмотря на то что признан вором в законе.

Влас ко всем зекам отряда относился в зависимости от их масти и своих симпатий. Крученый не мог утверждать, что Влас его не уважает, но понимал, что раболепствовать перед ним тот не станет. То, что Влас вел себя в отряде независимо, Крученого бесило. Но он был неглуп и без веской причины вступать в открытый конфликт с Власом боялся, надеясь только на то, что ему, как крещеному, все простится. Но факт оставался фактом: в отряде появился человек, не претендующий на лидерство, но пользующийся всеобщим уважением, много повидавший на своем веку, прошедший через разные чистилища, удачливый, умеющий за себя постоять. Да и на личном его счету всегда были деньги, которые он не успевал тратить, — счет пополняла его жена постоянно, и зеки считали его богачом.

Ознакомившись с обвинительным заключением, зеки пришли к выводу, что из одного миллиона долларов четыреста прилипли к его рукам. То, что он не захотел поживиться остальным и отдал долю Меченому, они сочли глупостью. Разубеждать их было бесполезной затеей, поэтому по поводу его капиталов и материальных возможностей каждый оставался при своем мнении. Естественно, по сравнению с основной массой заключенных он был просто Рокфеллер; тут уж не поспоришь, и самолюбивому Крученому такой расклад был совсем не по душе.

Чтобы проверить Власа на прочность, Крученый решил подойти издалека и начать с его кореша, который был менее опытным вором и знал не обо всех зековских шутках, покупках, ловушках. Крученому хотелось посмотреть, как Влас отреагирует на унижение своего родственника, что предпримет для его защиты.

После работы, когда все зеки находились в отряде, Крученый подозвал к себе вора-картежника по кличке Карась.

— Карась, у меня для тебя есть работа.

— Если непыльная и денежная, то я всегда готов.

— Мне надо, чтобы ты из пулемета паровозом наехал на Камбота.

— Ты хочешь, чтобы я обыграл его в карты, подставил, сделал бы должником?

— Ты, оказывается, молоток, неплохо соображаешь, понятливый, — похвалил Карася Крученый.

— Но он кореш Власа, а с Власом мне из-за него не хочется конфликтовать.

— А чего ты робеешь?

— Влас козырной масти, не с моим здоровьем с ним связываться.

— Он козырный, но не законник, как я. Ты должен мне услужить, а не рассюсюкивать. Понял или нет?

— Понял! — обреченно подтвердил Карась.

— Тогда действуй и не оглядывайся на Власа! Если вдруг Влас посмеет на тебя попереть, то я тебя прикрою, — считая разговор оконченным, пообещал Крученый.

В воскресенье зеки были свободны от работы и отдыхали кто как хотел. Одни отсыпались, другие читали книги, третьи молились в молельной комнате, четвертые праздно шатались. Влас и еще несколько человек пошли на спортивную площадку поиграть в волейбол. Камбот с ними не пошел, решив выспаться.

Влас не стал убеждать его, что подвижный, спортивный отдых полезен для молодого человека, а для зека особенно. Нужно ведь думать и о здоровье. Не хочет — как хочет.

Как только Камбот остался один в бараке, на его шконку присел Карась. Всем своим видом он излучал доброжелательность.

— Ты чего, дружище, дрыхнешь на своем четвероногом коне, а не занимаешься спортом, как твой друг?

— Я еще не совсем из ума выжил, чтобы по такой жаре по собственной воле издеваться над самим собой.

— Я тоже рассуждаю как ты. Лучше плохо отдыхать, чем издеваться над собой, — угощая Камбота сигаретой, заметил Карась. Сделав несколько затяжек, он дружески сообщил собеседнику: — Я днем никогда не ложусь спать. Если днем вздремну, то ночью не могу уснуть.

— А я, сколько бы днем ни спал, ночью еще больше спать хочу, — с улыбкой признался Камбот в своей слабости.

Посчитав предварительную подготовку достаточной, Карась вкрадчиво продолжал:

— Так время в зоне ползет медленно… Может, в картишки перебросимся?

— Мне Влас запретил играть в зоне в азартные игры под интерес, — не считая нужным изображать блатного, признался Камбот.

— Ты же не шестерка у него, а самостоятельный, независимый братуха. Если что-то захочешь сделать, поспать, например, или покушать, ты разве у него спрашиваешь разрешение?

— Нет! Как хочу, так и поступаю, — наивно ответил Камбот.

— Я так и думал. Я тебе, Камбот, предлагаю поиграть со мной в карты не под денежный интерес, а под «просто так», лишь бы время провести.

Откуда парень из горного аула мог знать, что у заключенных играть под «просто так» означает то же, что играть под деньги. Если же у проигравшего не окажется в наличии необходимой суммы, то он рассчитывается с победителем натурой, то есть переходит в разряд петухов…

— Ну, если мы будем играть в карты не под интерес, а просто так, то я согласен, — подписал себе приговор Камбот.

— В какую игру будем резаться?

— Кроме как в очко, я других игр не знаю. К тому же игрок я слабоватый, — признался Камбот.

— Я такой же мастер, как и ты, — уговаривал простоватого соперника Карась. Он достал из кармана брюк колоду карт и отдал ее Камботу. — Ты будешь первым банкометом.

— Я не возражаю, — тасуя карты, легко согласился Камбот.

— Чтобы интересней было играть, будем считать, что в банке стольник, — предложил Карась.

— Пойдет! — лихо согласился Камбот.

Когда Влас возвратился в барак, то с удивлением увидел возле своей шконки четырех ухмыляющихся зеков-болельщиков и Камбота, игравшего в карты с Карасем. Влас понял, что кидала катит его друга на вороных. А беспечный Камбот даже не догадывается, куда он вляпался.

Подойдя к Карасю, Влас поинтересовался:

— Во что играете?

— В очко.

— Сколько Камбот тебе проиграл?

— Полштуки! — с улыбкой ответил ему Карась.

— Влас, я ему ничего не проиграл. Мы с ним играем просто так, не под интерес, — попытался возразить Камбот.

— Ты с Карасем играл под интерес, а проиграл ему полштуки. Сейчас ты с ним играешь под свой зад. Будешь дальше играть или на этом поставим точку? — прояснил ситуацию Влас под дружный гогот болельщиков.

— Да я ему сейчас башку откручу! — бросая карты, взорвался Камбот, но Влас укротил его:

— Ты, Камбот, не бузи после драки, а помолчи. Мы с Карасем сейчас твою проблему решим.

Зеки поддержали Власа:

— Ты, Камбот, тут не возникай, если не хочешь заработать неприятностей. Пусть друг твой мирно уладит с Карасем дело. Твоя ведь глупость!

Тем временем Влас снял с себя рубашку, надорвал воротничок с правой стороны, достал оттуда банкноту в сто долларов и отдал ее Карасю.

— Теперь Камбот тебе ничего не должен?

— Никаких проблем, — заверил его Карась в присутствии братвы.

— С капусты, что я тебе дал, с тебя причитается тринадцать деревянных стольников.

— Завтра разменяю и отдам их тебе, — пообещал Карась.

— Ты можешь мне бабки не возвращать, если достанешь пять литров казенной водки. Попируем с братвой за твою удачу, — вкрадчиво улыбнулся Влас: он уже приготовил Карасю западню.

Болельщики дружно поддержали инициативу Власа.

— Да я не против магарыча, тем более за чужой счет, но я не знаю, где сейчас можно достать столько казенки, — засомневался Карась.

— Ты игрок или не игрок? — поддразнивая его, гнул свое Влас.

— Игрок!

— Азартный или как холодец?

— Кто играет в колотушки, тот не может быть холодцом!

— Вот ты нам сейчас говоришь, что не можешь достать водку и угостить нас, а мне кажется, ты нас просто не уважаешь…

— Да гадом буду, я не жадный, но при всем моем желании я вам водки сегодня найти не смогу!

— Давай мы с тобой поспорим на тринадцать деревянных стольников, что я в пять минут в твоих туфлях найду бутылку.

— Ты, Влас, дуристикой не занимайся, никакой водки в моих туфлях нет.

— Тебя, Карась, мои проблемы не должны волновать. Если ты уверен, что я в твоих туфлях не найду водку, спорь со мной!

— Карась, накажи его заодно с Камботом, тем более и стольник тогда не придется разменивать, и долг возвращать, — посоветовал один из присутствующих.

— Ты, Влас, на полном серьезе хочешь за тринадцать деревянных стольников найти в моих туфлях бутылку водки? — уточнил явно растерявшийся Карась.

— Ты, Карась, не финти — будешь со мной спорить или нет? Решай! — не давая Карасю опомниться, подгонял его Влас.

— Если тебе не хочется получить с меня долг, то я отговаривать тебя от твоего глупого шага не буду, — подавая Власу руку, беспечно и азартно решился Карась.

Один из болельщиков разбил руки спорщиков, тем самым утвердив договор между сторонами.

— Ну, что теперь скажешь? — В голосе Карася звучали нескрываемые нотки торжества.

— Ты дай мне свои туфли, — как бы удивляясь забывчивости Карася, попросил Влас.

Карась с выражением недоумения на лице разулся. Влас взял его обувь и спросил:

— Они у тебя какого размера?

— Сорок третьего.

— У меня сорок четвертый. Правда, они у тебя растоптанные, и я думаю, что на мои ноги они полезут…

По мере того как спор Власа с Карасем затягивался, количество зрителей увеличивалось.

Надев туфли Карася и поднявшись со шконки, Влас, обращаясь к собравшимся, спросил:

— Многоуважаемые господа зеки, скажите мне, в чьи туфли я обулся?

— В туфли Карася! — послышались выкрики.

— Верно вы глаголете! Значит, я нахожусь в туфлях Карася? — несколько театрально, наслаждаясь всеобщим недоумением и любопытством, спросил Влас.

— Все так, давай колись, — нетерпеливо потребовали зрители.

— Я обещался в туфлях Карася найти бутылку водки, так было дело или нет?

— Так, так…

— Вы видите, я в них иду искать бутылку водки. — Он подошел к отопительной батарее, просунул руку и, вытащив бутылку водки с этикеткой, поднял ее над головой. — Многоуважаемая братва, вы свидетели: я благодаря удобной обуви Карася нашел бутылку казенки. — Подойдя к растерянному Карасю, Влас, показав ему бутылку, спросил: — Признаешь, что водка казенная? Ее я нашел в твоих туфлях. Пробовать будешь?

— Это нечестно, — затравленно выдохнул Карась.

— Ты, Карась, не наглей, не имеешь права обзывать меня нечестным. Свидетели не дадут мне соврать. Я обещал в твоих туфлях найти бутылку водки — я ее нашел. Правда, твои туфли для меня маловаты, но ради тринадцати стольников, пускай и деревянных, почему бы не пойти на такие муки?

— Ты меня обманул — ты все передернул… — попятился Карась.

— Глубоко ошибаешься! Я тебе не говорил, что бутылка водки будет лежать в твоих туфлях. Если бы она в них лежала, то ее нечего было и искать.

— Ты, Карась, не ломайся, а признавай свое поражение. Влас — не Камбот, выпить тебе его не удалось. Он таких шутников, как ты, всегда сможет купить и продать, — заявил зек, который утверждал их договор.

— Братва, бутылка ваша, — отдавая ее в руки недавнего судьи, сказал Влас. — А ты, Карась, не будь таким стеснительным и возврати мне зеленый стольник.

Карась молча исполнил его требование.

— За тобой остался должок в восемь стольников. Даю тебе срок до завтрашнего вечера, чтобы ты мне их принес. Если не уложишься до шести часов, то станешь собственностью моего друга Камбота. Он с удовольствием прочистит твое дупло. Тебе все понятно?

— Все!

— Иди и добывай бабки.

Когда Влас остался наедине с Камботом, он строго отчитал притихшего родственника:

— Запомни, дружище, раз и навсегда! Мы с тобой находимся не в детском садике, а в аду, где каждый хочет жить за счет другого. Здесь нет ни сочувствия, ни снисхождения. Ты в зековой жизни мало что петришь. Чтобы не ловиться, как ты, никогда не клюй ни на какие приманки. Тут не одну академию закончили, чтобы научиться из ничего делать бабки. Я этих покупок знаю больше, чем у тебя волос на голове. Но я не хочу обижать и обманывать братву. Люди и так обижены судьбой, стоит ли их еще больше гнуть и обижать?

— Но ты сейчас сурово наказал и обидел Карася, — заметил Камбот.

— В твоем возрасте, Камбот, уже давно пора перестать вести себя по-детски, наивно. Если Карась наехал на тебя, пытаясь твое дупло сделать своим домом, значит, он не уважает ни тебя, ни меня. Значит, он наш враг. Врагов тут нельзя жалеть, иначе они тебя съедят, сядут на шею, сделают своей шестеркой, — вздохнул Влас.

— Ты чего вздыхаешь? Все так хорошо для нас закончилось, — улыбнулся Камбот.

— Ты кончай улыбаться и заруби себе на носу, что неприятности и невезуха для нас теперь только начинаются…

— Почему ты так считаешь?

— Потому, что кто-то решил нам сделать вызов. На первый раз эта затея провалилась. Но он на этом не остановится и будет делать новые попытки, чтобы наказать нас. Так что, Камбот, держи локаторы востро и ни на какие провокации не поддавайся.

— В этом дурдоме у нас с тобой жизнь хуже, чем у графина.

— А у графина какая жизнь? — усмехнулся Влас.

— Каждая сволочь старается схватить нас за горло и удушить. Но больше эти волчары меня не зацепят, ни на какие прикиды я теперь не клюну, — пообещал Камбот. Он решил, что разговор окончен, и полез наверх подремать.

— Валяться нам с тобой в постели сейчас нельзя, — остановил его Влас.

— Почему?

— Если я не ошибаюсь, в барак скоро должны пожаловать менты, которые нам с тобой устроят шмон, чтобы отобрать зелень.

— А куда же ее спрятать?

— Сейчас увидишь.

Влас все свои деньги свернул в трубочку и перевязал ее черной ниткой. Потом, вытащив заклепки из верхней передней стойки кровати, он опустил в отверстие трубочку, а конец ниточки придавил самой стойкой, вновь зафиксировав ее заклепками. Снаружи остался едва заметный хвостик нитки. Завершив работу, он предложил Камботу:

— Давай зайдем в туалет.

— Зачем? Мне пока не хочется.

— Пускай все думают, что мы с тобой свои деньги идем прятать.

Они сходили в уборную, покурили на воздухе и минут через пятнадцать возвратились в свой барак.

Как Влас и предполагал, минут через сорок в барак пришли начальник отряда капитан Андрей Иванович Матвеев и кум — старший лейтенант Николай Иванович Запекайло. Сопровождали их солдаты внутренних войск. Начался тщательный обыск зеков и барака: искали запрещенные для пользования в колонии предметы и деньги. Особое рвение проявили при личном досмотре Власа и Камбота, их шконок, постельного белья.

Все обитатели барака поняли, что менты явились к ним не случайно, а по наводке стукачей. Однако обыск почти ничего не дал. У нескольких зеков нашли небольшие суммы, но ни у Власа, ни у Камбота денег не обнаружили.

После позорного провала в споре с Власом Карась пошел к Крученому и рассказал ему обо всем.

Но Крученый его не поддержал:

— Ты пришел ко мне и рассказал всю эту белиберду, чтобы я тебя пожалел, как ребенка?

— Это же была твоя инициатива, чтобы я сыграл в карты под интерес! Я ведь не хотел играть с ним, знал, что нельзя было делать такую подлянку, но ты настоял. Теперь помоги мне, дай бабки рассчитаться с Власом.

— Я не такой дурак, как у твоего отца дети. Я тебя принимал за толкового вора, а ты оказался тупой, как у воробья колено. Ты должен был сыграть в колотушки только с Камботом. Ты его натянул. Ну на этом и остановился бы, но тебя понесло вразнос. Как же, представилась возможность околпачить самого Власа, но он оказался тебе не по зубам… Теперь скажи мне, кто виноват в твоей глупости: я или ты сам?

— Я не думал, что он такой ушлый…

— Вот теперь сам и расхлебывай всю эту кашу, что наварганил.

Карась, конечно, и сам уже понял, что в отношении Власа слихачил. Понял и то, что рассчитывать ему на материальную поддержку со стороны Крученого нечего. Да и откуда у Крученого могли быть свободные бабки, когда ему приходилось брать их только из общака? В карты и другие азартные игры Крученый играл посредственно, выигрывал только у тех зеков, которые таким способом хотели его задобрить. Да и подчинялись ему только из-за боязни крутых мер по отношению к себе: как-никак, а Крученый был законником. Но как он им стал, знали все зеки, включая Карася, поэтому относились к нему как к баловню судьбы, не больше.

И как только удача отвернется от Крученого, зеки немедленно призовут его к ответу за многие обиды, которые они от него терпели до поры до времени.

Недовольный беседой с Крученым, Карась вынужден был обратиться за помощью к воровской семье, членом которой он являлся.

В колониях воры объединяются по своим воровским специальностям, по землячествам, по национальности. Такие группировки в СИЗО и в ИТК называют семьями. Член такого воровского сообщества имеет право на помощь и поддержку своей семьи. Если у зека нет денег, курева или еды, семья окажет ему помощь в меру своих сил и возможностей.

Семья Карася состояла из таких же, как он, воров-картежников. Они легко выигрывали у противников крупные суммы, но так же легко их и проигрывали. Однако когда они попадали впросак, помогал общак — деньги здесь были неприкосновенными. Если бы воровская семья не спасала своего неудачливого члена, то он автоматически становился бы зависимым от удачливого противника, который получил бы право распоряжаться его судьбой, мог сделать его торпедой против заклятого врага или опустить до уровня петуха. А то еще продал бы его, как товар, в собственность другому зеку.

Такое случается со многими заключенными, что подтверждено официальной статистикой. («До сих пор в каждой колонии на сотню заключенных приходится примерно десять — четырнадцать петухов». — «Энциклопедия преступлений и катастроф», стр. 221.)

Когда Карась попросил у семьи восемьсот рублей, чтобы отдать долг Власу, то неожиданно для него никто из восемнадцати воров не поддержал его; наоборот, его ругали за опрометчивый поступок. В сложившейся ситуации Карась вынужден был рассказать братве о подстрекательстве Крученого.

— Нашел кого слушаться, — язвительно заметил Белый. — Он хоть по возрасту и старше микронов, а мыслит и рассуждает как они.

Если бы Крученый слышал его слова, Белому пришлось бы за них отвечать, но Белый знал, что члены семьи — его единомышленники и его не выдадут.

Карась получил от семьи необходимую сумму и утром в инструменталке отдал деньги Власу. Влас попытался вызвать его на откровенность:

— Я, Карась, навел о тебе справки. Оказывается, ты неплохой картежник…

— Ну и что с того?

— Я знаю, что кидалы не глупые, а толковые люди.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Вы все обо мне знаете больше, чем я о вас. Но я воровского закона не нарушал, так как знаю его правила в совершенстве. Тебе, как и другим, хорошо известно, что я нахожусь под покровительством положенца. И несмотря на это, ты посмел наехать на моего кореша, а потом и на меня. Но ты не из тех, кто посмеет по собственной воле решиться на такую наглость. Ведь наглость фраера губит. Скажи мне, кто тебя натравил на нас?

— Влас, ты умный мужик, поэтому попрошу тебя глупых вопросов мне не задавать. Я по собственной инициативе решил сразиться в колотушки с твоим другом, а потом по своей глупости купился на твою примочку.

— Я же по глазам твоим вижу, что ты темнишь! Если скажешь правду, то я верну тебе те бабки, что ты мне принес.

— Я, Влас, свою голову ценю дороже восьми стольников, поэтому на твой вопрос честно ни за какие бабки не стану отвечать. Мой секрет знают многие, поэтому и ты скоро его узнаешь, но не от меня, а от других, — уходя, пообещал Карась.

Несмотря на то что Карась не сказал Власу ни слова о Крученом, Влас понял, что его догадка верна. И не сейчас, так позже он получит ответ на свой вопрос.

Работы у Власа хватало: к нему зеки приходили то за инструментом, то заточить сверло или детали. Скучать ему не приходилось. Среди посетителей в этот день был и кум Запекайло.

Когда пришел Запекайло, находившиеся в инструменталке зеки ушли не сговариваясь, оставив Власа наедине с кумом, и не пускали туда заключенных, предупредив их, что там кум.

Присев на табуретку, Запекайло угостил Власа сигаретой, закурил сам и сразу взял быка за рога:

— Оказывается, Влас, ты человек денежный, да притом валютчик…

— Николай Иванович, с каких фактов вы сделали для себя такой вывод?

— Сорока мне на хвосте принесла такие сведения.

— Видать, благодаря ее наводке вчера у нас в бараке такой капитальный шмон был…

— Что поделаешь, служба у меня такая.

— Не в обиду будет сказано, гражданин начальник, но вы вчера со своей сорокой сработали топорно, — не удержался Влас от ехидного замечания.

— Я слышал, как зеки тебя нахваливают. Они открыто говорят, что в их хате появился толковый мужик. У тебя есть возможность подтвердить такое мнение о себе или опровергнуть…

— Каким же образом?

— Ну давай порассуждаем о нашей жизни, например. Я посмотрю, как глубоко ты в ней разбираешься. То есть поговорим откровенно.

— Я могу откровенно поговорить, но боюсь, что моя откровенность может мне потом боком выйти. А зачем мне такие пироги?

— Если я тебе разрешил говорить правду-матку, то уверяю тебя, что на твою откровенность не обижусь.

— Ваша сорока вчера донесла вам, что я группе картежников помешал и не дал возможности дальше играть в карты под интерес. Кто с кем играл в карты вы знаете?

— Нет, не знаю, — ответил Запекайло.

— Не надо темнить, старлей! Все вы тут знаете! Но в любом случае я ничего не расскажу об игроках, так как информатором вашим быть не собираюсь. Я хочу сказать о другом. Вы пришли к нам в барак через час после разборки между мной и известным вам лицом. Вы знаете, что мы в своей хате живем семьями, в которых каждый зек находится на глазах у своих товарищей. Если я задамся целью узнать, кто в нашей хате ваша сорока, то я с помощью братвы до завтрашнего утра с поставленной задачей справлюсь.

По тому, как внимательно Запекайло слушал Власа и как беспокойно заерзал на табуретке, Влас понял, что задел кума основательно.

— …Но я этого делать, гражданин начальник, не стану, так как решил с преступным прошлым завязать и жить один на льдине. Лишь бы меня никто не трогал и не доставал.

— Вряд ли тебе удастся в наших условиях сохранить свою независимость. Видел я много таких, как ты. Видел потом, как их ломали. В любом случае я тебя похвалю только за то, что в твоей голове появилось такое желание.

— Я ни в чьей похвале не нуждаюсь, давно вышел из детского возраста. Нам с вами долго придется жить недалеко друг от друга, и вы сможете убедиться, что меня никто не согнет и не заставит работать на себя.

— Если ты завязал с преступным прошлым, то почему бы тебе не стать моим осведомителем? Я тебе помогу досрочно выйти из колонии.

— Я не желаю быть одной из тех сорок, что летает в нашем отряде.

— Тебе что, западло быть сорокой?

— Я повторяю: хочу жить сам по себе. Если бы не мой нейтралитет, то сороку вашу уже завтра вынесли бы из хаты вперед ногами. Мне такая досрочка не нужна.

— Ты меня этой сорокой достал уже вот досюда, — недовольно произнес Запекайло, проведя большим пальцем правой руки по горлу.

— Вы поймите, Николай Иванович, что не один я такой умник в отряде. Подобная мысль может прийти в голову любому толковому зеку. Мне она первому пришла в голову потому, что разборка касалась меня. Чтобы с сорокой ничего не случилось, вам надо ее как-то подстраховать, что ли. Не в ваших и не в моих интересах, чтобы было чепэ.

— А чего ты себя приписываешь к заинтересованным лицам?

— Потому что поделился с вами своим беспокойством о сороке, — улыбнулся Влас. — Чтобы вы не подумали, что я поделился своей идеей с положением или с бугром.

— Ты меня убедил. Ну ладно. У меня еще дел много. Скажу тебе на прощание следующее: распускаемые о тебе в колонии слухи соответствуют действительности. Можешь считать меня своим должником за курс науки. — Запекайло резко поднялся и вышел из цеха.

После его ухода зеки толпой ввалились в инструменталку.

— Чего это кум к тебе приходил? — спрашивали со всех сторон.

— И так долго торчал у тебя…

— Чем ты, Влас, испортил ему настроение? Морда такая кислая и злая, как будто ты ему в штаны нагадил, — заметил кто-то.

— Он у нас центровой, где хочет, там и бывает. Я хотел его завербовать в бригаду сборщиков шестеркой — не пожелал, — шутливо отмел все вопросы Влас.

Только после обеда к Власу заглянул Штында. Поздоровавшись с ним за руку, Влас попросил:

— Валентин, у меня к тебе разговор есть. Скажи братве, пока мы его не закончим, чтобы она нас не беспокоила.

— Что-то серьезное случилось?

— Дальше некуда.

— Сейчас распоряжусь.

Штында поставил у двери цеха зека, приказав никого не пускать.

— О чем будем трекать? — присаживаясь на табуретку, на которой сидел Запекайло, поинтересовался Штында.

Они закурили. Влас устроился на верстаке напротив Штынды.

— Что-то в нашей хате творится непонятное…

— Что ты имеешь в виду?

— Вчера, пока я играл в волейбол на спортивной площадке, Карась уговорил моего кореша Камбота сыграть с ним в очко под просто так, отлично зная, что кореш в колотушках совершенно не фурычит. Тем самым он пытался сделать его своим должником.

— О случившемся я в курсе дела.

— И что ты по этому поводу скажешь?

— В каком смысле? — не понял вопроса Штында.

— Кому нужна была эта провокация? Кому так сильно захотелось опустить моего кореша и заодно наказать меня?

— Ты, Влас, мнительный человек и из пустяка пытаешься раздуть кадило. Насильно Камбота никто не заставлял играть. Запретить братве не играть под интерес я не имею права. Если ты знаешь, что Камбот слабак и не может пользоваться пулеметом, то посоветуй ему, чтобы он больше не лихачил.

— Мы с тобой, Штында, трекаем на разных языках. Ты меня не хочешь понять, а я тебя не понимаю.

— Тогда изъясняйся со мной так, чтобы я смог тебя понять.

— Я считаю, что вчера Карась пытался с помощью колотушек наказать не кореша, а меня.

— Так спросил бы у Карася и узнал бы у него, в чем дело, — посоветовал Штында.

— Я его сегодня пытался расколоть, но он не захотел говорить. Но от тебя-то он не должен ничего скрывать.

— Ясное дело, — согласился Штында. — Сегодня же все разузнаю и сообщу тебе. Может так получиться, что твоя подозрительность — просто плод твоей фантазии.

— Может быть, — согласился Влас, не желая ни спорить, ни переубеждать его и оставаясь при своем мнении. Считая эту тему закрытой, он перешел к другой: — Недавно ко мне сюда кум приходил…

— Кум? Зачем?

— Сам знаешь, зачем кумовья наносят визиты нашему брату. Попортил только нервы себе и мне. С чем пришел, на том и расстались.

— От него тут никуда не денешься. Мы живем под его колпаком… — грустно заметил бугор.

Влас, открыв дверку стола и немного покопавшись в его нутре, достал оттуда пятьсот рублей. Отдавая их Штынде, сказал:

— Передай мой взнос в общак.

— Со вчерашней покупки? — улыбнулся Штында, пряча деньги в потайной карман брюк.

— Точно! — весело подтвердил Влас. — Чай с сахаром есть. Угостить?

— Не отказался бы, но некогда, и так у тебя задержался больше, чем хотел. Пойду трудиться.

Когда Штында узнал от Карася, кто приказал ему играть в карты с Камботом, то просто растерялся. Он не знал, как ему поступить. С одной стороны, он пообещал Власу узнать у Карася, почему тот наехал на его кореша. Но в то же время ему нельзя было закладывать законника козырному фраеру. Он был убежден, что Крученый за такую подлянку обязательно его накажет. На зоне не любят зеков с длинными языками, шестерок, продающих свои услуги. Становиться в их ряд Штында не желал.

«Если козырные начинают друг другу мешать, вставлять палки в колеса, значит, их слишком много развелось. Скоро они начнут друг друга резать, но я-то тут при чем, почему я из-за них должен страдать? Пойти, что ли, к Дикому за советом? Но он опять на меня окрысится, скажет, что не могу ничего самостоятельно решить и без конца бегаю к нему. А вообще чего я буду себе голову ломать над чужими проблемами? Крученый заварил всю эту кашу — пускай теперь сам ее и расхлебывает». Так думал Штында, стараясь найти выход из щекотливого положения.

Крученого Штында нашел в цехе у слесарного стола, где тот с самоотверженностью стахановца делал себе нож.

— Крученый, мне надо с тобой поговорить, — подошел Штында к вору.

— О чем? — не отрываясь от работы и лишь мельком взглянув на бугра, поинтересовался тот.

— Это ты ублатовал Карася натянуть в листы Камбота?

— Я. А почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Влас этой петрушкой интересовался у меня.

— Ну и что тут такого? Можешь сказать ему, что я поручил Карасю поиграть в листы с его другом.

— А зачем тебе это понадобилось?

— Хотел узнать, насколько кореш Власа крепкий на расправу.

— И какой результат тебе дала эта проверка?

— Камбот в колотушки не мастак, значит, он в нашем ремесле валет. Теперь я убедился, что мне на него в будущем ставку делать нельзя. Он в моих глазах потерял всякое уважение.

— Понятно! — переваривая услышанное, задумчиво произнес Штында. — Я могу наш разговор передать Власу?

— А почему бы и нет, если у тебя такое желание появилось? Передавай.

— Зря ты через Камбота наезжаешь на Власа. Он может обидеться, — решил высказать свою точку зрения Штында.

— Я в твоем мнении и в советах не нуждаюсь, топай туда, откуда пришел, — приступая к прерванной работе, сердито заявил Крученый. Он и так был разозлен, что его план практически провалился, а тут еще какой-то бугор дергает ему нервы. Какая наглость! И ему приходится терпеть!

После работы Влас, устроившись на своей шконке, читал Камботу письмо, полученное от Лалинэ. В письме жена сообщала, что родила ему дочь, интересовалась, каким именем ее назвать.

Для Камбота весточка из родного аула была как глоток свежего воздуха, и поэтому он слушал Власа затаив дыхание, откликаясь на каждую новость.

— Жаль, что Лалинэ родила тебе не джигита, а дочь, — заметил он сочувственно.

Но Влас был рад появлению дочери, так как сын у него уже был. Поэтому он спокойно отреагировал на слова товарища.

— Я, дружище, полностью выполнил свою задачу: у меня есть и сын, и дочь. Теперь для меня важно, чтобы они росли сильными, здоровыми и красивыми, а тебе меня надо еще догонять и догонять.

— Догонять тебя не с кем, — печально заметил Камбот. — Дочь замуж будешь отдавать — от жениха большой калым получишь.

— Это само собой разумеется, — с улыбкой согласился Влас.

— Будет нам потом что пропивать, — фантазировал Камбот.

— Лишь бы дожить до того времени, — трезво заметил Влас. — Скажи, Камбот, а как мать Лалинэ звали?

— Маринэ!

— Не назвать ли мне дочь именем ее бабушки?

— Лалинэ будет довольна таким решением.

— Так и поступим, — решил Влас.

В письме на четырех страницах Лалинэ объяснила Власу, почему не смогла приехать к нему в колонию на личное свидание, писала, что сын Олег растет здоровым, смышленым карапузом и благодаря помощи тетушки Назират ей живется не так одиноко и тяжело. Она обещала, что на очередное свидание приедет с дочкой, оставив сына под присмотром тетушки.

Лалинэ сообщала Власу и Камботу обо всех родственниках, передавала им от них приветы.

Влас уже дочитал Камботу письмо, когда к нему подошел Штында. Взяв Власа за локоть, он дал ему понять, чтобы тот шел за ним. Влас молча подчинился. Отойдя от Камбота на некоторое расстояние, Штында сообщил:

— На игру в колотушки с твоим корешем Карася подговорил Крученый.

— Зачем ему это понадобилось?

— Захотел проверить Камбота на вшивость.

— Но зачем проверять Камбота?

— Я не знаю. Если хочешь услышать ответ на свой вопрос, обратись к самому Крученому.

Влас знал цену слова, сказанного в зоне одним зеком другому. Если бы он сейчас сказал: «Да, я сам у него спрошу, зачем он натравил Карася на Камбота», то был бы обязан исполнить свое обещание. Не сделав этого, он автоматически становился бакланом. Поэтому на предложение Штынды он ответил сдержанно.

— Я не из любопытных. Интерес Крученого к нам скоро и так выйдет наружу.

— Меня это не щекочет. Я свое обещание выполнил. — Штында пожал Власу руку.

Возвратившись к Камботу, Влас передал ему содержание беседы с бугром. Выслушав его, Камбот обеспокоенно спросил:

— Что теперь будем делать?

— Снимем штаны и будем бегать.

— Нет, Влас, ты мне серьезно скажи, что теперь мы с тобой должны делать?

— По случаю благополучного появления на свет моей дочери мы с тобой сейчас раздавим бутылочку, — разрывая письмо Лалинэ на мелкие части, ответил ему Влас, доставая из заначки последнюю бутылку водки.

Клочки порванного письма он при первом удобном случае выбросит в отхожее место. Никто в отряде не должен знать о рождении его ребенка. Никто из зеков не должен требовать от него по такому случаю магарыч. Каждая зековская семья жила своим замкнутым миром, своими интересами, и посторонние в этот мир не допускались. Так же поступал и Влас, обучая и друга всем известным ему воровским правилам.

Ответ Власа вполне удовлетворил Камбота. Поэтому, когда они легли спать, Камбот быстро уснул, сладко похрапывая. Он был большим, сильным и наивным — дитя природы. И жил он сегодняшним днем, не обременяя свой мозг разработками хитроумных интриг. Но Власу не спалось. Ему хотелось не только предусмотреть возможные в будущем опасные выпады Крученого, но и подготовиться к ним. А в том, что они неизбежны, он не сомневался.

Влас не боялся Крученого. Он был слишком опытным, чтобы допустить нарушение воровских правил. И беспричинно к нему никто не имел права приставать, а уж бить — тем более. Гарантией являлась его правильная по воровским понятиям жизнь и знакомство с положением. При необходимости он мог обратиться за защитой к козырным, чтобы они поставили на место любого, кто посмеет нарушить законы лагерной жизни.

После долгого размышления Влас пришел к выводу, что Крученый — просто выскочка и в философии зековской жизни — разбирается плохо. Крученый еще мало покантовался в зоне, поэтому Влас поставил перед собой цель при удобном случае изобличить Крученого и опозорить его. Чем яснее становилась его мысль, тем меньше ему хотелось спать.

Но до осуществления этой цели было пока еще далеко. Влас ждал подходящего момента.

Утром, придя в ШИЗО, Запекайло стал выдергивать из камер проштрафившихся зеков и вести с ними так называемые профилактические беседы. Первым, кого он привел к себе в кабинет, был Захар, тридцативосьмилетний рецидивист, высокий, худой, с многочисленными наколками на теле.

Едва присев на стул, Захар заканючил:

— Гражданин начальник, дай закурить, уши пухнут.

— Я тебе, Захар, не магазин табачных изделий. Вас здесь до хрена, и каждого зека своими сигаретами снабжать не собираюсь.

— Тогда зачем ты меня из камеры вытащил?

— Конечно, не затем, чтобы угощать тебя сигаретами и кофе. Ты мне скажи лучше, где вчера достал дури, кто ее тебе дал?

— Ты что-то, начальник, не то говоришь. Мне вчера никто никакой дури не давал и я ею не пользовался.

— Ты хочешь сказать, что вчера в своей хате на братву не бросался и не кусался, как собака?

— Такого эпизода не помню.

— Захар, ты дурака не валяй. Отлично помнишь: искусал Лысого до крови.

— Мы с ним кровники. Я просто с ним неудачно пошутил, — нагло улыбался Захар.

— За подобную шутку ты недавно отсидел в ПКТ шесть месяцев, поэтому кончай лапшу вешать и говори, кто тебе дал дури.

— Шеф, ты меня не один год знаешь, поэтому не задавай глупых вопросов. Я на них все равно не стану отвечать.

— Тем хуже для тебя. Я хотел просить хозяина, чтобы он дал тебе ШИЗО, а теперь вижу, что тебя опять придется перевести в ПКТ еще на шесть месячишек.

— Кум, лучше этого не делай! Ты меня своим ПКТ достал до самой крыши. Я там себе вены вскрою.

— Ты же не мои, а свои вены вскроешь. Если хочешь, подыхай как собака. Одним архаровцем меньше станет. Все легче мне будет работать.

После отбоя в ПКТ зек может лежать на полке до пяти часов утра. Потом полка закрывается на замок и зек целый день или стоит, или сидит на лавке за столом. Нахождение в изоляции, отсутствие работы, до отупения однообразная жизнь — это тяжелейшее наказание для зеков. Поэтому они стараются избегать такого наказания. Еще и месяца не прошло, как Захар вышел из ПКТ, и перспектива снова попасть туда из-за какого-то наркотика его явно не обрадовала. Ему стало жалко себя. Обдумав все за и против, он решил признаться:

— Мне вчера одну дозу дури дал Крученый.

Протянув Захару сигарету, которую тот жадно схватил и прикурил от его зажигалки, Запекайло, довольный результатом беседы, произнес:

— Вот видишь, Захар, как быстро и легко ты пролетел мимо ПКТ. Если расскажешь мне, где Крученый достает наркоту, то можешь и мимо ШИЗО так же легко проскочить.

— Хорошего, начальник, понемногу, отсижу уж я в ШИЗО весь свой положенный срок. Я не хочу, чтобы братва стала принимать меня за твоего любимчика. Без всякого блата я тебе могу сказать, что у Крученого наркоты столько, сколько ему надо. Он не простой зек, а законник, поэтому все запасы братвы нашей хаты находятся в его пользовании.

— Такая зеленая сопля, а за бабки выкарабкался в законники. А ты, махровый, заслуженный рецидивист, вынужден подбирать крохи с его стола, — играя на самолюбии Захара, усмехнулся Запекайло.

— То-то и оно, это меня самого бесит! Вот почему под кайфом так и хочется всем скотам глотки перегрызть!

— Крученому тебе никогда не удастся перегрызть глотку, а вот с моей помощью и такое может получиться.

— Я, кум, на вашу фирму никогда не работал и работать не собираюсь.

— Но Крученого ты мне сейчас сдал…

— Ты, кум, без моей подсказки отлично знаешь, почему у Крученого всегда нос в табаке и полный карман бабок. Но он тебе не по зубам. Ты можешь давить и съедать только таких тараканов, как я.

— В том, что так получается, вы, зеки, должны винить в первую очередь самих себя.

— А мы-то в чем виноваты?

— Вы же не даете его нам на съедение, постоянно выгораживаете.

— Никому не хочется из-за такой зелени рисковать своим чердаком. К тому же он находится под защитой правил воровской жизни.

— Которые такие пацаны, как он, за свои бабки крутят, вертят и изменяют, как хотят.

— То меня не касается. Эти дебри не для моего ума.

После разговора с Захаром Запекайло пообщался еще с четырьмя нарушителями. Только после такого «вступления» он позвал в кабинет своего агента Владимира Ильича Сероухова, пятидесятилетнего усатого блондина плотного телосложения, с округлыми бедрами, по кличке Серко.

Беседа опера с агентом была долгой.

— …Владимир Ильич, по имеющимся у меня сведениям, Крученый здорово портит погоду в нашей хате, — начал Запекайло.

— Еще как, — подтвердил тот.

— Мы можем поумерить его мальчишеский пыл, чтобы он вел себя более скромно?

— Я уже думал над этой проблемой. Считаю, что она нам по силам.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Крученый сейчас увлекся одной молодой курочкой из моего курятника. Между ними прямо любовь.

— Ничего нового для меня тут нет. Я даже знаю его подружку Зорьку.

— Я тоже знаю, что их отношения для тебя не секрет, на то ты и кум. Но ты не знаешь, что Крученый целует Зорьку, как девку.

— Не может быть! — воскликнул удивленный Запекайло.

Если зек «дружит» с петухом, то в случившемся нет ничего предосудительного и он у окружающих не вызывает осуждения. Но если он опускается в общении с петухом до поцелуя, то сам становится петухом, с которым уважающий себя зек не только не будет здороваться, а даже не сядет за один стол. Насмешки, оскорбления и унижение ожидают такого человека. И если он в ранге воровского авторитета, то после этого становится изгоем.

Все это мгновенно понял Запекайло.

— …Но как доказать такую связь Крученого с Зорькой?

— Ты приносишь мне фотоаппарат. Я его отдаю одному из новеньких, которого обидел Крученый. Зорька расскажет ему о месте встречи с Крученым, а остальное — дело техники.

— Зорька захочет оказать нам такую услугу? А вдруг откажется?

— Я ведь главный в курятнике, поэтому не подчиниться моей воле она не может.

— Понятно! Но остается еще одна проблема.

— Какая?

— Ну зафиксируем мы на пленку любовный поцелуй Крученого с Зорькой, а кому поручим раскрутку этой компры перед зеками?

— Есть у меня на примете такой человек…

— Кто он такой?

— Из новеньких, но авторитетный и крутой.

— Как его дразнят?

— Влас.

— Я его знаю. Мне только не понятно, зачем Власу раскручивать нашу затею.

— Один парень из моего курятника, Штопаный, попал в нашу хату за мохнатый сейф. Он у себя дома трахнул одну профуру, которая потребовала, чтобы он на ней женился. А Штопаный отказался. Тогда она написала на него заяву ментам, что он ее изнасиловал. Дурачок никак не смог доказать сватам, что у него с биксой все было на добровольных началах. В результате получил восьмерик. Его направили в нашу хату. На его беду, тут отбывал наказание брат этой профуры, Спиридон. Ну, решил он с дружками наказать Штопаного. Видя такой расклад, Штопаный обратился за защитой к Власу, рассказал ему, в какую историю он попал. Влас за него заступился, посоветовал Спиридону и Штопаному пойти на мировую. Но Спиридон не послушался, пожаловался на Власа Крученому, а тому только дай порвать! Он разрешил Спиридону расправиться со Штопаным. С помощью своих друзей Спиридон опустил Штопаного.

— Если мне не изменяет память, на свидание к Спиридону приезжает его сестра, — вспомнил Запекайло.

— Она как раз и есть та профура, из-за которой Штопаный чалится в зоне. Когда она в последний раз приезжала к Спиридону, то за бабки жарилась со всеми зеками, которых бабы не навещают, а только родители.

— Если сестра Спиридона — шмара и ни за что засадила в колонию Штопаного, то Спиридон не имел права обижать его, — зная воровские правила, заметил опер.

— Верно мыслишь, кум! Больше того скажу: Крученый не имел права заступаться за Спиридона, не прислушавшись к мнению Власа. Тем самым он прокололся, и Влас может призвать его к ответу. Как я слышал, он с положенцем в хороших отношениях, поэтому если Влас обратится к нему с претензией, то Дикий обязательно ее рассмотрит и примет решение.

— Как я понял, твоим фотографом будет Штопаный?

— Он самый!

— Ты заодно поручи ему и компромат на Крученого передать Власу.

— Я так и сделаю.

— Ну что же, давай раскрутим законника! Мне еще ни разу не удавалось опускать такого авторитета. Только сомневаюсь, захочет ли Зорька нам подыграть.

— Никуда не денется, будет делать все, что я ей прикажу. Захочу — она поцелует Крученого на глазах у всех зеков.

— Он же ее убьет!

— Конечно, убьет, но все равно Зорька ослушаться меня и не выполнить моего требования не посмеет.

— Такой крайности нам не надо. Будет лучше, если сам Крученый поцелует Зорьку…

— Я скажу Штопаному, пусть он сделает как можно больше разных снимков, чтобы из них мы могли выбрать самые интересные.

В оставшееся после обеда время Влас и Камбот пили в инструменталке чай. В цех заглянул Штопаный.

— Ты, малый, не ошибся дверью? — отставив кружку, поинтересовался Влас.

— Я к тебе пришел, — успокоил его Штопаный, и Влас понял, что его визит не случаен.

— По-моему, мы к себе такую кадру не приглашали, — заметил Камбот с ухмылкой, зная, что Штопаный — петух.

Не обращая внимания на реплику Камбота, Штопаный сообщил Власу:

— Я тебе принес компру на Крученого.

— А ты не забыл, что в нашей хате есть положенец, в обязанности которого входит разбираться во всей нашей каке? Ему и отнеси.

— Меня к нему не допустит его охрана.

— А что за компру ты приволок?

— У меня есть фотографии, на которых изображен Крученый. Он не только трахал своего петуха, но и целовался с ним.

Помня о недавнем конфликте Штопаного со Спиридоном и Крученым, Влас поинтересовался:

— Хочешь ему отомстить?

— Хочу! На моем месте ты бы тоже так поступил.

— Ты, Штопаный, меня с собой не сравнивай. Я бы на твоем месте никогда не допустил, чтобы меня опустили. Положи свою компру на чурбак и можешь отваливать. Я потом с ней ознакомлюсь и решу, что делать.

Власа не надо было учить воровским правилам. Он хорошо знал, что из рук петуха ничего нельзя брать и ничего отдавать ему в руки. Не зная об этом, зек рисковал сам стать петухом. Вот почему Влас не взял у Штопаного пакет, а потребовал, чтобы тот положил его на чурбак.

Штопаный выполнил приказание, добавив:

— Тут не только снимки, но и негативы к ним.

— А негативы-то зачем нам? — полюбопытствовал Камбот.

— Чтобы и вы, и другие авторитеты были уверены, что снимки настоящие и никакого фотомонтажа нет.

— С каких это пор ты такой умный? — спросил у него Влас.

— Когда сапог вел следствие по моему делу, то сделал несколько снимков. И в суд направил не только фотографии, но и негативы.

— Ты смотри, какой понятливый стал, — похвалил его Влас.

— Я понимаю, Влас, на какой ответственный шаг толкаю тебя, поэтому желаю тебе удачи.

— Ты считаешь меня решительным мужиком?

— Все, кто тебя знает, считают тебя таким.

— Леща кидаешь мне, засранец, — улыбнулся Влас, — но тебе размагнитить меня не удастся, давай отваливай в свой огород. Что получится из твоей затеи, потом узнаешь от братвы, а ко мне больше не приходи.

— Влас, помоги мне наказать Крученого!

— Ты слышал, что тебе сказал Влас? Давай отваливай отсюда, а то еще кто-нибудь подумает, что мы из одного с тобой курятника, — показав рукой на выход, бесцеремонно потребовал Камбот.

Когда Штопаный ушел, Влас и Камбот подошли к чурбаку и развернули оставленный пакет. Там оказалось восемь фотоснимков и негативы. На одной фотографии Крученый целовал в губы голого мужчину. Другой снимок был покруче. Остальные компрометировали Крученого не меньше.

Просмотрев и негативы, Влас завернул «подарок» Штопаного все в тот же сверток и спрятал его в ящик инструментального стола.

— Как ты думаешь поступить со снимками? — спросил Камбот, моя под краном кружки.

— Надо подумать, прежде чем что-то предпринимать, а то можно с такими снимками и в неприятность подзалететь.

— Ты у меня головастый, придумаешь, как надо действовать наверняка.

— Конечно, придумаю, — усмехнулся Влас.

— А то мы с тобой совсем приуныли, не знали, как наказать Крученого.

— И не придумали бы ничего путного, если бы он сам не подкинул нам такую компру. Теперь ты понял, Камбот, к чему приводят пьянка и увлечение дурью?

— Зачем ты задал мне такой вопрос?

— Пей и кури, но разум свой, как Крученый, не пропивай.

— Я его никогда и не пропивал, а в дурные ситуации попадал лишь потому, что всех ваших воровских правил не могу пока запомнить. Откуда я мог знать, что игра в карты под просто так фактически то же самое, что и под интерес. Или если у тебя с головы ветром сдуло феску и она упала на землю, ее нельзя поднимать, как и мыло в бане: уронил на пол — не поднимай, пользоваться уже нельзя. Видишь ли, они стали зашкворенными и хозяину своему несчастье принесут. А еще сколько этих «нельзя», себе лучше голову не ломать…

— Если какого дела не знаешь, лучше за него не берись, чтобы другие это не видели. Только подготовленный к жизни у хозяина человек может себе позволить заниматься разными экспериментами.

— Как же получилось, что Крученый так дико подзалетел? Ведь он коронованный вор!

— Он такой же законник, как ты академик, — пренебрежительно отозвался Влас.

— Как это?

— Короче, он в воровской жизни так же хреново фурычит, как и ты. Авторитетов, которые принимали его в законники, не волновало, что несмышленый юнец будет своими поступками позорить не только себя, но и всех воров в законе. Если бы его поручители собственной шкурой отвечали за поступки Крученого, то, безусловно, он никогда бы не стал законником.

— Почему же они приняли его в свой круг?

— Его покровители бабками проложили ему туда дорогу, а он как был лаврушник, так им и остался.

— Влас, а ты бы хотел, чтобы тебя короновали в законники?

— Нет!

— Почему?

— Я попал в зону только потому, что хотел заработать побольше бабок. Постоянно заниматься таким ремеслом у меня никогда не было желания. Меня больше тянет к мужикам, чем к ворам.

— Если бы в нашем ауле для меня нашлась хорошо оплачиваемая, пускай и тяжелая, работа, то я бы не ввязался в грязные дела и сюда бы не попал.

— Большинство сидящих в нашей хате зеков думают то же самое и ни о какой воровской карьере и не мечтают.

— Тогда зачем тебе эти игры?

— В сегодняшней ситуации нам ничего другого не остается, как играть по сложившимся тут правилам. Тем более что в этой игре мы с тобой имеем определенный интерес.

— И ты думаешь, что выиграешь?

— У меня в руках беспроигрышная карта, — успокоил Камбота Влас.

— Мне дико повезло, что я тут с тобой встретился. Я теперь как за каменной стеной…

— Постепенно ты бы и сам пообтерся, — подбодрил Влас товарища, хотя знал, что без него тот давно бы пропал.

Камбот ухватился за его слова, как за соломинку. Кому хочется быть глупее, чем он есть на самом деле?

— Обед кончается, пойду работать. До вечера, Влас.

К концу дня Влас уже твердо определился: самостоятельно никаких действий, разоблачающих Крученого, не предпринимать, полученной информацией поделиться с положенцем. Пускай тот сам решает судьбу проштрафившегося законника.

После ужина Влас отправился в барак к Дикому.

Дикий был доволен. Его план — столкнуть лбами Крученого и Власа — не только удался, но и дал положительные результаты. Теперь он мог распорядиться судьбой Крученого.

Рассматривая фотографии, оставленные ему Власом, Дикий думал: «Я могу этого Крученого опустить до уровня его Зорьки. Но ведь появится немало желающих наказать бывшего законника. Такой бардак подорвет и мой авторитет. Крученый станет бельмом на глазу. Он мне всю погоду будет портить. Если же к нему применить более строгое наказание, то вопрос о нем придется решать на совете. Именно так я и поступлю».

Помимо пяти членов совета, наиболее авторитетных и уважаемых воров колонии, на сходке присутствовал в качестве гостя Влас. Крученого, который до последнего времени был членом совета, не пригласили.

Участники собрались во дворе барака, под ивой, и расселись на двух деревянных лавках.

— Друзья, я был вынужден собрать вас всех по случаю очередного чепэ, которое нам преподнес все тот же Крученый. Вы все помните, как по вине Крученого, ставшего на сторону Спиридона, несправедливо был обижен Штопаный. Тогда лишь один Влас настаивал на проверке обвинений Спиридона в адрес Штопаного, но к его мнению никто не прислушался. Как мы потом убедились, сестра Спиридона оказалась такой профурой, что на ней не осталось ни одного отверстия, которое бы наша братва не проверила на глубину. Мы свою ошибку признали и дали возможность Штопаному опустить Спиридона. Тогда же присутствующий тут Калистрат настоял на том, чтобы Крученого не наказывали. Мы так и поступили, но мы тогда поступили не по правилам. Крученый должного вывода для себя не сделал. Я сейчас сожалею о своей мягкотелости, надо было строже спросить с Крученого за его дурость. Сейчас Влас вам расскажет, какой очередной подвиг совершил наш уважаемый законник Крученый. — В интонациях Дикого появился нескрываемый сарказм.

После вступительного слова Дикого выступил Влас:

— Вы, свояки, знаете, что наш брат зек — народ злопамятный и мстительный. Только благодаря поддержке и авторитету Крученого Спиридону удалось обидеть Штопаного. Штопаный, попав в курятник, обзавелся там друзьями нового пошиба. Общаясь с ними, он думал только о том, как отомстить Крученому. Сегодня в обеденный перерыв он принес мне в инструменталку восемь снимков, на которых был заснят Крученый со своей голубой подругой, с которой он занимался не только сексом. Крученый облизывал свою Зорьку, как кошка котенка.

После этих слов стали раздаваться возгласы удивления и недоверия.

В подтверждение сказанного Власом Дикий раздал собравшимся снимки для ознакомления.

Рассматривая фотографию, Калистрат, самый молодой из присутствующих, покачал головой:

— Не верится, чтобы законник мог так поступить. Может, это фотомонтаж? Сейчас народ слишком грамотный стал, запросто на фотографии человеку собачью голову прилепит.

— Исключено! Ко всем снимкам, которые вы сейчас видите, у меня есть негативы, — отрезал Дикий.

— Падаль вонючая, всех нас так опозорил! — передавая Дикому снимок, сердито пробурчал Глобус.

— А что с лаврушника возьмешь? Он живет в нашей хате на всем дармовом. Вот и зажрался, — заметил Серый.

— Я Крученого последнее время в нормальном виде не видел. Он то под мухой, то под кайфом. Видать, в таком состоянии слишком расслабился, — предположил Кучерявый.

— Не исключено, — согласился Дикий, — но от этого нам всем не легче.

— Может быть, нам с ним поговорить? Может, он что-то скажет в свое оправдание? — предложил Калистрат — в свое время он был покровителем Крученого.

— Я не против такого предложения, можешь хоть сейчас взять снимки и сходить с ними к Крученому, поговорить по душам, — согласился Дикий улыбаясь. Все насторожились.

Если бы Калистрат пошел к Крученому, отдал ему снимки, а потом поговорил бы «по душам», то поставил бы себя на уровень опущенного.

Калистрат понял свой промах:

— Если Крученый по своей глупости попал в курятник, то я не такой дурак, чтобы следовать его примеру.

— Ты, Калистрат, верно рассудил. Он для нас стал не только чужим, но и опасным субъектом. Хуже, чем бельмо на глазу.

— Почему ты так считаешь? — удивился Калистрат.

— После того, что случилось с Крученым, ты по-прежнему будешь поддерживать его своим авторитетом? — задал встречный вопрос Дикий.

— Я пачкаться из-за него не намерен!

— Точно так поступят и все другие свояки. Верно я рассуждаю, друзья, или нет? — обратился Дикий к членам совета.

Они дружно поддержали положенца.

— А если так, то теперь представьте, что станет с Крученым, который лишился нашей поддержки…

— Его зеки затрахают, как местную достопримечательность, — улыбнулся Влас.

— Вот именно! — подтвердил Дикий.

— Это будет позор не только Крученого, но и всех законников. Такого бардака мы не должны допустить, — заметил Серый.

— Что ты предлагаешь? — пристально посмотрел на него Дикий.

— Я пока не знаю, но выход из создавшегося щекотливого положения искать надо, — ответил Серый.

— Вот для этого я вас всех и пригласил сюда, чтобы вместе найти верное решение.

— Чтобы мы зря не ломали головы, скажи нам, Дикий, у тебя есть свое предложение по данному вопросу? — поинтересовался Кучерявый (кличку эту он получил из-за плеши во всю голову).

— Есть, — подтвердил Дикий.

— Тогда поделись…

— Легких вариантов выхода из сложившейся дурацкой ситуации я не вижу. Мы знаем точно, что не должны из-за Крученого подорвать свой авторитет. Значит, мы должны дать возможность этому сопляку добровольно уйти из жизни. Дадим ему лошадиную дозу наркоты, пускай ширяется. А от зеков его тайну мы сохраним, и значит, в нашей хате ничего позорящего нас не случилось.

— А если он с нашим мнением не согласится и предпочтет жить в курятнике смерти? — засомневался Калистрат.

— Тогда он все равно уйдет из жизни, но только не настоящим мужчиной, а петухом, опускать его все равно придется.

— Ситуация для Крученого тупиковая, — подумав, заявил Глобус.

Так как других вариантов никто не предложил, план Дикого был одобрен единогласно.

— Кому из нас ты поручишь известить Крученого о нашем решении? — поинтересовался Калистрат.

— А ты на себя не хотел бы взять такую миссию? — прищурился Дикий.

— Ни в коем случае! Было бы лучше, если бы мы бросили жребий…

— Если вы не возражаете, то я берусь добровольно рассказать Крученому о вашем решении, — предложил Влас.

— Молоток! — похвалил его Дикий под облегченные вздохи авторитетов. Никому из них не хотелось заниматься этим грязным делом.

— Когда и где ты хотел бы встретиться с ним? — уточнил Дикий.

— Пускай завтра после обеда зайдет ко мне в инструменталку.

— Больше ничего не надо?

— Дай мне его снимки. Я же должен их ему показать.

— Забирай! — Дикий завернул фотографии в бумагу и отдал Власу. — Калистрат, передай Крученому, чтобы он завтра в обед явился в цех к Власу, — распорядился он.

— Почему ты эту вонючую миссию поручаешь мне?

— Потому что когда Крученый фраернулся со Штопаным, то именно ты тогда оказался ярым сторонником лаврушника, добился, чтобы мы не наказывали его. Если бы мы его тогда опустили, то не дожили бы до сегодняшнего позора.

Поняв, что спорить с Диким бесполезно, и смирившись, Калистрат молча покинул сходку.

У Калистрата было много общего с Крученым. Оба молодые, легко возбудимые, вспыльчивые, невыдержанные. Вот почему Калистрат не только поддерживал Крученого, но и дружил с ним.

А теперь, после собрания, Калистрат должен был обращаться с Крученым как патриций с плебеем. Встречаться с ним он не хотел, так как, отказавшись здороваться с ним за руку, он должен был бы объяснить ему причину своего изменившегося отношения. Взваливать на себя такую неблагодарную ношу он не собирался. Поэтому с поручением к Крученому он послал шестерку по кличке Чумной.

Чумной разыскал Крученого в компании трех зеков. Они играли на чердаке барака в карты.

Картежники были из козырных, поэтому, увидев Чумного, они очень удивились.

Один из них, видимо, проигравшийся, сразу окрысился:

— Ты чего сюда приперся, по Шее захотел получить?

— Меня Калистрат послал к Крученому, — держась на почтительном расстоянии от игроков, чтобы не попасть под горячую руку, пролепетал Чумной.

— Чего ему от меня надо? — вступил в разговор Крученый.

— Он просил передать тебе требование положения, чтобы ты сегодня, как закончится обед, зашел в инструменталку к Власу.

— Зачем?

— Я не знаю.

— Тогда нечего тебе тут торчать, можешь уматывать! — потеряв интерес к Чумному, сердито распорядился Крученый.

«Дикий совсем оборзел, не фраера посылает ко мне на толковище, а меня, законника, к нему! Так нагло меня унижает, что прямо перед братвой неудобно. При встрече я ему напомню, что мы с ним оба законники и никто не давал ему права так неуважительно относиться ко мне», — злился Крученый, идя на встречу с Власом.

Он не любил Власа, но показывать свое явное неуважение и враждебность не мог. Поэтому, зайдя в цех, он, доброжелательно улыбаясь, поинтересовался:

— Давай, Влас, колись, для чего меня положенец направил к тебе? — Подойдя к Власу, он протянул ему руку.

Однако Влас демонстративно заложил свою за спину, дав понять, что здороваться с ним за руку не желает. Крученый обиделся, глаза его сузились.

— Ты чего этим хочешь сказать?

— Вчера состоялось заседание совета с участием положенца.

— Почему меня не пригласили?

— Дикий не пожелал, чтобы ты там присутствовал.

— Почему?!

— Дикий как раз и поручил мне встретиться с тобой и растолковать, что почем.

— Ну давай, растолковывай, я послушаю, — присаживаясь на чурбак, предложил Крученый, лихорадочно пытаясь понять, что же произошло. — За что Дикий так на меня обиделся, в чем я провинился?

— Я ничего тебе говорить не стану. Ты все же бывший законник, а поэтому сам должен кумекать, в чем ты провинился перед свояками. — Влас положил на слесарный стол злополучные снимки.

Взяв фотографии со стола, Крученый быстро просмотрел их, задержавшись взглядом лишь на одной.

Осознав, какую глупость он совершил, и понимая, что от содеянного бесполезно отказываться, он промямлил:

— Вы что, свояки, из-за такого пустяка решили на меня обидеться?

— Они на тебя очень даже обиделись, — заметил Влас.

— Я тогда был в кайфе после дури, ну, немного лихачнул. Так стоит ли из-за такой ерунды устраивать мне разборку?

— Со мной, Крученый, на эту тему вести толковище бесполезно. Свояки приняли единогласное решение. Если ты так влюблен в свою курицу, отправляйся в ее курятник. Решение окончательное. Еще со вчерашнего дня они тебя опустили.

— Я хочу поговорить с Диким с глазу на глаз.

— Ты, Крученый, пойми, кем стал и чего хочешь. Дикий тебя видеть не желает. Он хотел тебя опустить еще тогда, когда ты, не разобравшись в сути конфликта Спиридона и Штопаного, позволил Спиридону учинить самосуд.

— Так выходит, что вся эта компра против меня тобой подстроена? — вспомнив, как Влас защищал Штопаного, оскалился Крученый.

— Не мной, а другими зеками, которые на тебя имеют зуб. Но если бы такая возможность представилась мне, то я бы обязательно ею воспользовался, — отрезал Влас.

— Понятно! Я догадывался, какой ты мне друг, и в своих предположениях не ошибся!

— Ты, Крученый, не лихачь! Я в твоих друзьях никогда не ходил.

— Так что свояки решили?

— Я тебе уже сказал.

— Вы что, не понимаете, что, выкидывая меня из законников и опуская, авторитеты тем самым позорят не только меня, но и себя? Неужели вы не смогли придумать для меня более стоящего выхода?

— Какого, например?

— Ну, перевести в другую колонию…

— Чтобы ты там творил те же безобразия, что и здесь?

— Я поумнел, и подобное с моей стороны больше не повторится.

— В контактах с голубыми? Да, здесь ты больше не допустишь прокола; но ты не знаешь наших правил и если не в одном, то в другом месте вляпаешься в дерьмо…

Крученый понимал, что унижаться перед Власом бесполезно, поэтому, не перебивая его, слушал.

— …Свояки особого желания опускать тебя и водворять в курятник не имеют. Я не знаю, как для тебя, а для них твой прокол действительно большой позор перед всей братвой, поэтому они предлагают тебе компромисс…

— Какой? — хватаясь за соломинку, быстро спросил Крученый.

— О твоем позоре знает очень маленький круг людей, которые не заинтересованы выносить сор из избы. Если ты настоящий мужчина и не хочешь умереть петухом, у тебя есть шанс уйти от позора…

— Уйти?..

— Я дам тебе приличную дозу наркоты, ты сделаешь себе укол и умрешь в кайфе. Ты будешь похоронен со всеми причитающимися законнику почестями.

— Меня такой расклад не устраивает. Я жить хочу!

— А твой расклад нас не устраивает!

— Вы меня убьете?

Влас решил воспользоваться предоставившейся ему возможностью и запугать Крученого.

— Ну ты сам подумай, что нам остается делать, если ты не захочешь выполнить наше требование?

— Я свояков никак не пойму: из-за такой чепухи я теперь должен себя жизни лишать! Это какая-то чушь, в которую я не могу поверить…

— Ишь ты, как запел! Тебе уже и воровской закон чушью кажется, а ведь совсем недавно ты считал, что тебе все дозволено. Ты мог козла петухом обозвать и, наоборот, петуха козлом, не придавая сказанным словам значения. Уважающий себя и других вор должен уметь отвечать за каждое свое слово, за каждое действие. У нас правила поведения для всех воров едины. Ты этого не захотел в свое время понять. Теперь пришло время платить долги.

— Жаль, что здесь нет моих поручителей. Они быстро бы всем здешним умникам вправили мозги!

— Если у нас за зеленую капусту сопляков стали принимать в законники, то я не исключаю, что в скором времени для таких несмышленышей, как ты, в воровском законе будут введены исключения.

— Признайся, Влас, почему ты так на меня взъелся?

— К тебе как к личности я никаких претензий не имею. Я тебя в упор не вижу. Меня бесит, что некоторые законники типа твоих покровителей глупую молодежь за бабки поднимают до уровня законников. Такой беспредел хорошим не кончается. Если постоянно спирт разводить водой в неконтролируемых пропорциях, то в конечном итоге спирт станет водой. Такое ожидает и законников. Их уже и так не очень-то уважают. Ежегодно до тридцати законников убивают. Из-за таких, как ты, многие уважающие себя воры не хотят быть законниками.

— Ты себя тоже относишь к таким?

— Я один на льдине, живу сам по себе и поступаю как хочу, но не нарушаю наших правил.

— Я теперь и сам понял, в какое дерьмо влип из-за глупого желания стать вором в законе. Подскажи, Влас, как мне выпутаться?

— Я тебе в советники не гожусь. Я должен был передать решение свояков, что и сделал.

— Другого ответа от тебя я и не ожидал. Теперь мне придется надеяться только на самого себя. — Поднявшись с чурбака, Крученый неожиданно достал из кармана нож и нажал на кнопку.

Влас увидел, как выскочило лезвие. Тонкое, блестящее.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — Влас старался говорить спокойно. Он мгновенно подобрался, контролируя все движения Крученого.

— Мне ничего иного не остается, как прикончить своего заклятого врага.

— Это ты меня имеешь в виду?

— Да!

— Что тебе даст моя смерть?

— Попаду до суда под арест. Получу срок, который буду отбывать в другой хате, вдали от таких умников, как ты.

— Никуда ты от нас не денешься. Везде мы тебя достанем.

— Хватит трепаться, ты свое откукарекал. — Крученый бросился на Власа, пытаясь ударить противника в живот. Но застать врасплох такого тертого калача, как Влас, было трудно. Для темпераментных гостей под рукой был толстый железный прут. Не раздумывая, он ударил Крученого по ключице, сразу же перебив ее. Так же легко Влас мог и убить Крученого, но ему не нужны были лишние неприятности.

Крученый дико закричал и выронил нож. Взяв вора за воротник пиджака, Влас довел его до двери и сильным ударом ноги вышиб Крученого из цеха со словами:

— Чтобы больше я тебя тут не видел, иди кудахтать в свой курятник!

Как ни глуп был Крученый, но он тут же смолк и, сдерживая боль, пошел в санчасть.

Спустя некоторое время к Власу подошел Калистрат:

— Ну, как у тебя прошла встреча с Крученым?

— Я все ему сказал. И о решении совета, и о том, как сохранить доброе имя. Но он не собирается подчиняться, ему очень хочется жить. Он решил выйти из затруднительного положения другим путем: меня зарезать, получить новый срок и этапом отбыть к другому хозяину.

Пришлось проучить, чтобы не наглел…

— Тоже мне, нашелся шустряк-одиночка!

— Вон видишь, на полу его нож валяется. Не смог лаврушник воспользоваться своим жалом. — Влас взял нож двумя пальцами за две крайние точки, поднял его с пола и положил в ящик стола. — Как думаешь, скажет Крученый куму, кто ему ключицу перебил?

— Не думаю: ведь он хочет, чтобы не кого-то, а его самого сваты упрятали за решетку по мокрому делу. Ты действовал в пределах необходимой самообороны.

— Я тоже так думаю, но на всякий случай пускай это перо с отпечатками его пальцев полежит у меня в столе. Мне прокалываться на таком дерьме невдобняк.

— Верно мыслишь! Давай сходим к Дикому и расскажем ему обо всем.

— Пошли! — охотно согласился Влас. У него была и другая причина для встречи с Диким.

Дикий действия Власа одобрил:

— Все же надо было этого сопляка прибить. Теперь начнет вонять на всю губернию и позорить нас.

— Я его всегда защищал от всех нападок, но теперь понял, что был не прав. Позволь мне искупить свою вину и угрохать Крученого, — предложил Калистрат свои услуги.

— Не возражаю, — ответил Дикий.

— Вряд ли ваша затея увенчается успехом, — скептически заметил Влас.

— Ты сомневаешься? — удивился Дикий.

— Крученому со мной не удалось расправиться. Значит, из санчасти ему в зону хода нет — иначе ему хана, и он это знает. Ему остается одно: замочить кого-то из больных в санчасти, чтобы сесть в карцер, отсидеться там до следствия, а потом этапом мотануть от нас.

— Если получится, то пускай мочит, — успокоился Дикий, — мы его потом все равно в любом месте достанем. Он не жилец на этом свете.

— Может безвинный человек пострадать…

— Ну и черт с ним! Чем больше будет трупов в зоне, тем лучше будет нам. Наедут разные комиссии с проверками, начнут трепать нервы хозяину. Соображаете? И ему тогда будет не до нас. Мы хоть немного отдохнем.

— И то верно, — поддержал его Калистрат.

У Власа было другое мнение, но он промолчал, зная, что они к нему прислушиваться не станут.

Кто-кто, а уж Запекайло знал, что авторитеты развенчали и опустили Крученого и что он сломал ключицу не в результате несчастного случая, а помог заболеть ему Влас. Запекайло не составило особого труда установить, что в обеденный перерыв Крученый зашел в цех к Власу и вылетел оттуда с переломанной ключицей. Но развитием событий он был доволен. Ведь благодаря его смекалке был развенчан вор в законе. Такой тонкой работой и таким результатом мало кто из оперативников мог похвастаться. Однако ему не нравилось, что воровские авторитеты скрывают от заключенных сущность позора Крученого. Такое положение его не устраивало, так как победа была неполной. Через своих многочисленных помощников он стал доводить до сведения зеков правду.

Перед концом смены Запекайло зашел в инструменталку и в присутствии двух зеков спросил у Власа:

— Я провожу дознание, при каких обстоятельствах у тебя в цехе Крученый поломал ключицу. — И, как бы спохватившись, сердито набросился на зеков: — А вы чего тут локаторы свои развесили? Валите на свои рабочие места!

Зеки молча ушли из цеха. С кумовьями зеки ведут себя осторожно, не задирают их и не перечат, зная, как те могут им отомстить. Другое дело — напакостить куму втихаря, если представится такая возможность. Тут уж зеки проявят все свои изобретательские способности.

— …Ну так что ответишь на мой вопрос?

— Я ничего не видел, лежал на топчане и спал.

— А если без дураков, откровенно?

— На совете авторитетов было принято решение опустить Крученого за его бестолковость. Чтобы не выносить сор из избы, они предложили ему покончить жизнь самоубийством…

— В чем он перед ними провинился? — перебил Власа Запекайло.

— Не знаю. Так вот, Крученый не захотел умирать и отказался выполнить их требования. Он решил кого-нибудь убить и сесть в камеру, а после суда отправиться на новое место жительства, где его никто не будет знать и где он вновь сможет гарцевать как законник.

— Откуда ты это узнал?

— Сорока на хвосте принесла, — уклонился от прямого ответа Влас.

— Выходит, Крученый решил начать с тебя, а не вышло, ключицу ты ему попортил…

Влас опять скромно промолчал. Тогда кум ему задал еще один вопрос:

— Когда-то я предлагал тебе сотрудничество, ты отказался. Почему ты сейчас сообщил мне такую важную новость?

— Я не хочу, чтобы какой-то больной баран в медпункте стал паром.

— Объяснение принимается. Выводы сделаю. Благодарить тебя за оказанную услугу не буду — вы этого не любите. Считай меня своим должником.

— Это уже вторая услуга, — напомнил ему Влас.

— Помню! Пока считать до пяти не разучился, — парировал кум.

Из цеха Запекайло отправился в медпункт, где хирург накладывал гипс на перебитую ключицу Крученого. Не задерживаясь, кум прошел в палату, где лежали двое — старик, болевший гриппом, и тщедушный парень лет двадцати пяти с расстройством желудка. Любого из них Крученый мог задушить одной левой. «Что же делать? — пытался найти выход Запекайло. — Зекам нельзя оставаться на ночь в лечебке вместе с Крученым. Одного из больных тот обязательно угрохает. Лепила Крученого сразу в барак не отпустит, да и сам Крученый не захочет туда идти. Врач тут мне не помощник, надо самому принимать экстренные меры». И решил поговорить с больными.

— Как здоровье, старик?

— Температура стала спадать, вроде грипп проходит, но еще слабость такая во всем теле…

— Понятно.

Запекайло подошел к койке парня.

— Ну а у тебя, гвардеец, как дела? С чем лежишь?

— Отравился мясными консервами…

— А где ты их достал? — продолжал допытываться Запекайло, зная, что в столовой зекам еду из консервных банок не дают.

— Секрет фирмы, — улыбнувшись, ответил больной. Узнавать, где он достал банку и не съел ли злосчастные консервы по принуждению, Запекайло не стал. Это не входило в его планы.

— Значит, так, мужики, слушайте меня внимательно. Через несколько минут в вашу палату лепила поместит взбесившегося бугая Крученого. Кого-то из вас ночью он может убить…

— За что нас убивать? — удивился парень.

— Его из козырных развенчали, должны сделать петухом, а ему такой пейзаж не нравится. Вот он и хочет кого-нибудь замочить в нашей хате, чтобы на законном основании переехать жить в другую. Теперь решайте сами, как поступать. Если хотите жить, то берите ноги в руки и побыстрее уматывайте в свои хаты. Обстановка вам понятна?

— Понятна! — в два голоса подтвердили больные.

— А раз так, то поступайте по уму. Только, мужики, у меня к вам есть одна просьба: не говорите в своих семьях о нашем разговоре. Зачем другим знать больше, чем им положено? — попросил их Запекайло, понимая, что, очутившись в бараках, больные могут поделиться новостью с друзьями, да и от них получат информацию о событиях в зоне.

— У тебя, кум, с нами проблем не будет. Мы знаем, что ты пришел к нам с добром. Со временем мы тебе тем же ответим, — заверил его старик.

Запекайло не успел еще выйти из палаты, как больные, со спортивной сноровкой поднявшись с кроватей, стали собираться.

Когда внушительного вида санитар привел Крученого в палату для выздоравливающих, она была пуста.

— Я что, один буду лежать? — удивился Крученый.

— До твоего прихода в палате лежали двое. Куда они делись, не знаю — может, вышли во двор покурить, — ответил санитар.

Но больные в палату так и не вернулись, и вор понял, что они сбежали из санчасти к себе в отряды.

Попытаться убить зека-санитара одной здоровой рукой было бесполезно. С таким бугаем и двое не смогли бы справиться. Поэтому от этой мысли Крученый сразу отказался. На ночь в палате он остался один. Два санитара, отработав, ушли отдыхать в свои бараки.

Когда утром, как обычно, в половине девятого в санчасть пришла заведующая Вера Сергеевна Церлюкевич и, переодевшись в своем кабинете, прошла в палату для выздоравливающих, то увидела Крученого, висевшего на простыне, привязанной к отопительной трубе. Около его ног стоял стул, другой стул валялся на полу.

О случившемся она сообщила дежурному по ИТК, который уже известил начальника колонии и прокуратуру района.

Следователь районной прокуратуры произвел осмотр места происшествия. Не обнаружив следов проникновения посторонних лиц в санчасть, вынимать из двери английский замок, чтобы проверить, пользовался ли кто отмычкой, он посчитал лишним. Выслушав объяснения заведующей санчасти, хирурга и двух санитаров, он направил труп Крученого на судебно-медицинскую экспертизу в районную больницу. И с чувством выполненного долга уехал к себе в прокуратуру.

Он был уверен, что Крученый повесился. И версия была вполне правдоподобной. А значит, возбуждать уголовное дело не было смысла.

Если бы он предположил, что Крученого убили, то сразу бы появилась масса проблем: кто и за что убил потерпевшего, как убийца проник в санчасть, если запоры на окнах и двери не имеют повреждений, наконец, как было совершено преступление? И следователь пошел по пути наименьшего сопротивления…

Смерть Крученого устраивала всех: и оперработников, и зеков. Одним злостным нарушителем стало меньше. Смерть опущенного законника унесла с собой все возникшие из-за него проблемы.

А Дикий дал понять поручителям Крученого, что будет с теми, которых выдвигают не за заслуги и успехи в воровской деятельности, а за крупные суммы.

Калистрат, удавив Крученого с помощью своих корешей, тоже успокоился. Теперь некому было уличать его в измене, предательстве, теперь он уже никогда не встретится с Крученым, не посмотрит ему в глаза…

Гибель Крученого избавила Власа от опасного противника. Как бы воровские авторитеты ни пытались утаить позор Крученого от обитателей колонии, это им не удалось: Запекайло разрушил все их планы, и случившееся с Крученым стало известно всем зекам. Авторитет Власа в отряде значительно повысился. С ним стали больше считаться, к его мнению прислушивались. Зеки видели, что Влас знает и уважает воровские законы и живет по правилам.

Каким бы негодяем ни был Крученый или кто-либо другой из ныне живущих воровских авторитетов, их нельзя было критиковать, а жаловаться на них — тем более. Потому что по воровскому закону, если зек унизился до сплетни, его будут считать сволочным человеком, которого можно оскорбить, избить, довести до срыва.

За время нахождения в колонии Влас убедился, что в воровской среде понятия и масти воров резко деформировались. Фраерами стали воры, которые еще лет двадцать назад считались уважаемыми, преданными воровской идее. Их выбирали и выдвигали в законники, они жили по воровским правилам, не имели капиталов, а деньги, добываемые разбоем и кражами, делили с братвой. Козырными ворами могли стать только те зеки, которые имели соответствующие судимости, которые отсидели в колониях не менее двенадцати — пятнадцати лет и умели себя вести в зоне, умели качать права и смело постоять за себя и за воровские принципы.

Сейчас у вора без бабок нет авторитета. Если ты не сколотил себе приличного капитала, то не имеешь права учить других уму-разуму. У сегодняшних козырных есть и деньги, и крыша, и посылки с воли, и богатая родня.

Были в этом правиле и исключения, но они касались лишь тех, кто уже давно короновался или получил поддержку авторитетов новой волны.

В жизни зеков есть немало табу. Нарушивший их лишает себя возможности стать зеком козырной масти. Например: ты неопрятен, не соблюдаешь личную гигиену, не чистишь зубы, не стираешь грязную одежду, от тебя исходит дурной запах. Значит, ты «чушок». И тебе не быть авторитетом. И не помогут никакие судимости, никакие связи. На блатном жаргоне это значит «упороть косяка». Несколько таких косяков со стороны зека — и он уже «чушок». Крученый допустил косяк, поэтому и погиб, и его не спасло даже то, что он был законником.

Другая масть — блатные. У них всегда и на все собственное мнение. Ко всем относятся предвзято, но из-за отсутствия капитала и надлежащих крыш вынуждены подчиняться козырным, выполнять за них ту работу, которой козырной не желает себя марать.

За такое унижение блатные отыгрываются на мужиках — нередко они становятся смотрящими в отрядах и бригадах. Именно со стороны блатных идет беспредел, потому что блатного легче всего вывести из равновесия, они вспыльчивы и непредсказуемы.

В семнадцатом отряде смотрящим был человек Дикого, тоже блатной, получивший кличку Верста за высокий рост и худобу. Верста был недалеким, но хитрым зеком и за двенадцать лет пребывания в ИТК познал в совершенстве воровские правила жизни.

Как человек здравомыслящий, Влас даже не пытался что-то изменить в жизни колонии. Это было ему не по силам, да и цели подобной он не ставил. Он думал только об одном: как выжить, сохранить себя, не упасть, а при возможности выкарабкаться из колонии на волю.

Коротая на зоне дни, месяцы, годы, он, как и многие зеки, понимал, что бесцельно проходят лучшие годы жизни. Для того ли он родился на свет, чтобы так обворовывать себя? Поэтому только свобода дала бы ему возможность реализоваться. Но о свободе он мог только мечтать.

С тех пор как коммунисты уступили политическую и экономическую власть демократам-оборотням, падение стоимости рубля по отношению к американскому доллару стало системой. Первый обвал рубля был в 1991 году, потом пришел «черный четверг», а за ним и «черный понедельник» — 17 августа 1998 года. Доверие народа к правительству было подорвано. Политика геноцида, попрания конституционных прав народа стала очевидной, трудящиеся всех регионов страны перешли к неповиновению и пассивному сопротивлению политике «демократов». То тут то там вспыхивали забастовки, люди объявляли голодовку, перекрывали железнодорожные пути, переходили от экономических требований к политическим — отставки правительства и завравшегося президента.

Брошенные на произвол судьбы, люди сами начинали искать выход из той тупиковой ситуации, в которой они оказались.

В зависимости от материального положения одни граждане запасались солью, спичками. Другие мешками скупали продукты питания, третьи вкладывали свои капиталы в недвижимость, четвертые покупали золото, драгоценности. Пятые, накопив приличный капитал в иностранной валюте, всеми правдами и неправдами переводили его в надежные иностранные банки.

Поэтому нет ничего удивительного, что ежегодно из страны вывозится пятнадцать миллиардов долларов. То есть вывозится больше, чем Россия получает от западных банков в виде кредитов.

На такой нездоровой экономической и политической почве в стране появились как грибы после дождя тысячи коммерческих банков и структур типа МММ, «Инсар», РДС и других, основной задачей которых было не улучшение работы кредитно-финансовой системы страны, а личное обогащение. А потом банкротство и исчезновение. И появление в какой-нибудь тихой стране уже состоявшимся богачом, с приличным собственным капиталом.

Вот именно такой коммерческий «Зарабанк» был открыт Николаем Александровичем Хворостовым в городе N. В свои тридцать четыре года он стал его управляющим. Экономист по образованию, с десятилетним стажем работы по специальности, с тонким, изворотливым умом, Хворостов легко справлялся со своими обязанностями.

Поручителями «Зарабанка» выступили три завода и одна номерная военизированная автоколонна, но в уставный капитал банка они не вложили ни копейки. Правда, все свои финансовые операции осуществляли через этот банк. Уставный капитал в двести пятьдесят миллионов рублей составляли средства нескольких воровских группировок, которые через банк отмывали средства, добытые преступным путем.

Хворостов являлся их представителем в мире бизнеса. Два его заместителя были глазами и ушами настоящих учредителей банка. Без их согласия Хворостов не имел права распоряжаться средствами банка, которые медленно, но целенаправленно перекачивались в западные хранилища, оседая на счетах воровских авторитетов и их доверенных.

Внешне «Зарабанк» выглядел надежным, рентабельным, поэтому клиентов хватало. Проверка его работы налоговой инспекцией и городскими финансовыми службами никаких нарушений не выявила. И в этих организациях «Зарабанк» постепенно завоевал доверие.

Но вполне солидная по нынешним временам зарплата Хворостова уже явно не устраивала; он хотел развернуться пошире, используя возможности «Зарабанка» и силу своих тайных покровителей. Он давно понял, что закон — это тормоз для его проектов и, соблюдая его, капитала не сколотить. Но одному с делом, которое он задумал, было не справиться. Нужна была помощь профессиональных преступников.

И если учесть, что он работал под крышей нескольких воровских группировок, то найти помощников особого труда не составляло. Но одно дело — теория, другое — практика. А практика предполагала жестокость, кровь, трупы. Страх пока удерживал его от желания выпустить джинна из бутылки. Со страхом он боролся несколько месяцев, но желание разбогатеть любым путем не давало покоя. Он предвидел и провал, обдумывал даже варианты исчезновения, ухода «на дно», где можно отсидеться, спрятаться от правоохранительных органов. Но вся надежда была на везение.

Долгие размышления привели его к окончательному выводу: если не рисковать, то нечего думать о вилле за границей, солидном счете в западном банке, машинах, красивых женщинах и прочих прелестях свободного мира.

«Многим везет, почему же я боюсь и думаю, что моя затея закончится трагедией? Я же все продумал до мелочей. План блестящий, команды на устранение боевики будут получать не от меня, а от других лиц. Даже если мы подзалетим, то милиции трудно будет доказать мою вину и разобраться во всей той каше, которую я заварю. Ведь всю грязную работу будут делать другие, у кого голова клином вверх, а я в это время буду находиться в стороне. Как говорится, ничего не знаю, моя хата с краю».

И Хворостов решился.

Прежде всего он связался по телефону с Тимофеем Дмитриевичем Джереловым, одним из вкладчиков банка, возглавлявшим воровскую группировку, где его знали как Копченого. Встретиться договорились в городской роще, в небольшом неприметном кафе, огороженном со всех сторон камышом.

К такой осторожности оба абонента привыкли: зачем афишировать близость своих интересов по совместной работе?

Посетителей в кафе было мало, и Хворостова это устраивало. Они уединились с Копченым за самым дальним столиком и сделали заказ. Хворостов не стал терять время и начал разговор по существу:

— Я, Тимофей Дмитриевич, хочу предложить тебе поучаствовать в одном деле.

— Каком?

— Ты знаешь, что у нашего банка есть лицензия, разрешающая осуществлять различные операции с валютой? Не только принимать ее на хранение, но и переводить вклады клиентов в западные банки, с которыми мы сотрудничаем…

— И что из этого следует? — Перебив Хворостова, Копченый дал понять, что эта информация для него не нова.

— Ты, Тимофей Дмитриевич, не перебивай, дослушай до конца, тогда тебе станет понятна моя идея, в осуществлении которой я хочу предложить тебе участвовать.

— Ну давай, выкладывай свою идею, обмозгуем, — закуривая сигарету, согласился Копченый.

В школе он учился плохо, но у одноклассников пользовался уважением, потому что был скор на руку и с помощью кулаков заставлял с собой считаться. Ему давали списывать домашние задания, подсказывали на уроках, и кое-как Копченый среднюю школу закончил и получил аттестат, чем очень гордился. В своей группировке он был самым грамотным и нередко поучал провинившихся быков, называя их неучами и тупоголовыми баранами.

Поняв, что Копченый не из усидчивых, Хворостов решил сократить до минимума свое вступление:

— Услугами нашего банка пользуется много частных лиц, которые, спасая свои сбережения от инфляции в нашей стране, переводят свои кровные деньги в разные зарубежные банки. Между прочим, мы такую услугу предоставляем уже второй год. И я тебе скажу, что с каждым месяцем количество таких вкладчиков увеличивается.

Но чую, что такая лафа долго продолжаться не может; государство в обязательном порядке должно и будет лишать коммерческие банки лицензий на такие операции. Поэтому нам надо пользоваться моментом и получить большой навар. Большой — понимаешь? — а не тот, который мы имеем.

— Зачем ты мне дурью забиваешь голову? Ты наш мозговой центр — ты и занимайся разными заумными проблемами. При чем тут я?

— Сейчас узнаешь. Мне в голову пришла идея, благодаря которой мы с тобой сможем делать большие бабки.

— В чем она заключается?

— Прежде чем я отвечу на твой вопрос, ты мне скажи: согласен принять участие в ее реализации или нет?

— Как я могу ответить на твой вопрос, если не знаю, о чем будет идти речь?

— Нужно будет убирать тех вкладчиков, которые сдадут свои вклады в наш банк. Если такая затея нам удастся, то мы сможем их вклады забирать себе.

— Каким же образом? — удивился Копченый.

— Это уже не твоя проблема, а моя. Так ты согласен пойти на такое сотрудничество?

— А Харитон дал тебе свое согласие на такое сотрудничество?

— Я ему об этом не говорил. Зачем делить пирог на три части, когда двоим достанется больше?

— Но он наш компаньон!

— Я это не отрицаю. Мы его прав нисколько не ущемим. По нашему прежнему договору работа как была, так и будет продолжаться. Он ни в чем нами не будет обижен. А дополнительный доход каждый из нас имеет право получать там, где захочет, не спрашивая разрешения у остальных компаньонов.

— Это ты так считаешь. Я же полагаю, что он тоже должен быть в нашей доле.

— Это твое окончательное решение?

— Да!

— Тогда и я не буду возражать против его участия в нашем деле, но половину пирога я все равно забираю себе, а другую половину вы делите между собой как хотите.

— Тебе не кажется, что нам такой дележ может не понравиться?

— Мое дело — предложить. Если тебя такое сотрудничество не устраивает, то я могу нанять пятерку качков и сам провернуть всю операцию. Между прочим, бабок мне в этом случае достанется больше. Ты пойми, мне в помощники нужно четыре-пять человек, не больше. Ты же предлагаешь мне весь коллектив воровского синдиката. К тому же вашу работу выполнят ваши шестерки, тогда как самую ответственную часть операции по изъятию бабок из банка придется делать мне лично. При этом я буду нести определенные затраты по подкупу лиц, которые в банке будут мне помогать. При таком раскладе я не могу согласиться, чтобы моя доля была меньше пятидесяти процентов.

— Какие ожидаются пироги, стоит ли из-за них ломать копья?

— Я буду подбирать вам клиентов с большими пирогами. И каждый из нас может получить только от одной операции не меньше сотни тысяч долларов, а может быть, и миллион. — По опыту работы с клиентами Хворостов не предполагал, а точно знал, на что замахивается, поэтому убедить Копченого не составило труда.

— Перспектива заманчивая, но все равно я должен посоветоваться с Харитоном.

— А чего советоваться?

— Может быть, мы решим согласиться с твоим предложением, а может быть, на твое место поставим более сговорчивого руководителя и наша добыча от общего пирога будет не пятьдесят процентов, а все семьдесят или восемьдесят, — припугнул Копченый Хворостова.

— Я свои обязанности управляющего банком могу передать вам или вашему ставленнику хоть сейчас. Я вам даю на размышление одни сутки. Завтра вы или принимаете мои условия, или я увольняюсь с работы. Вы должны зарубить себе на носу одну истину: не каждый руководитель банка сможет выкрутиться на моем месте, чтобы и банк был на плаву, и у ментов считался благонадежным. К тому же новый управляющий не будет знать всех тонкостей. Уйдя от вас в другой банк, я смогу себя и там реализовать, а без меня вы вылетите в трубу.

— Мы по работе к тебе претензий не имеем. Если бы ты был более уступчивым, то сговор между нами состоялся бы уже сегодня. А теперь мне придется твои условия передавать Харитону, узнавать его мнение.

— Я вам еще раз хочу напомнить, что я знаю себе цену и такую работу, какую имею у вас, всегда найду, но вам мне замену не найти!

— Понятно. Завтра встречаемся здесь же и в это же время. Тогда все и решим, — подытожил беседу Копченый.

Когда вечером в ресторане «Северное сияние» Копченый встретился с Харитоном и за дружеским столом рассказал ему о предложении Хворостова и о процентной ставке каждому при дележе добычи, то Харитон возмутился:

— До чего мы с тобой дожили! Какой-то козел вздумал нам диктовать условия! Да мы его сожрем с потрохами, испепелим, уничтожим! Надо же — до такого хамства докатиться! Какой-то драный лох вздумал козырным диктовать условия! Так это оставить нельзя. Чтобы он больше не выступал и не корчил из себя черт знает что, его надо хорошенько проучить.

— Ну и как ты его проучишь? Если мы его опустим или изобьем, то он может на нас обидеться и втихаря перечислить в какой-нибудь банк кругленькую сумму на свое доверенное лицо или на свое имя, а потом смыться от нас.

— Нет, отпускать его нельзя. Он слишком много знает о нашей химии. Уж лучше его замочить, — горячился Харитон.

— А на его место кого будем ставить? Никто из наших знакомых его хомут не наденет. Одно дело — работать мышцами, и другое — работать головой. Даже если мы с тобой найдем ему достойную замену, то где гарантия, что новенький нас не обманет и наш банк не вылетит в трубу?

Вот над этим Харитон никогда не задумывался. И сейчас понял, что Копченый прав: нахрапом проблему не решить, убийством Хворостова они больше накажут себя, чем управляющего.

— Что будем делать? — успокаиваясь, поинтересовался Харитон.

— Пока не знаю. Вот решаю с тобой, как быть…

— Может, запретить ему заниматься этими экспериментами в нашем банке?

— Как мы ему запретим, если ему уже не терпится? У него уже зеленые перед глазами пляшут. С другой стороны, где гарантия, что он втихаря не сколотит группу шустряков и сам не приступит к реализации своей задумки?

— Сволочной мужик, но башковитый, надоело быть послушным. Может быть, на первое время согласимся и примем его условия? А когда повяжем его кровью, он станет более сговорчивым. Вот тогда можно будет и пересмотреть условия договора.

— Думаю, ты прав. Наглость наглостью, но другого выхода нет. Твой вариант наиболее приемлемый.

— Вот тебе и лох! Мертвой хваткой сдавил нам дыхалки. А мы пока бессильны что-либо изменить. Он же, сволочь, не хуже нас с тобой: уже все обдумал, просчитал и заранее знает, к какому решению мы придем.

— Человек умеет делать деньги. Такой талант не у каждого из нас. Он знает себе цену, поэтому и выбрыкивается, — заметил Копченый.

— Ничего, и наше время не за горами, когда мы ему будем диктовать свои условия, — успокаивал уже Харитон товарища.

— Пока он успешно работает на нас, нам его обижать нет никакого понта.

— Хитер, бродяга!

— Ну что, завтра едем к нему на сговор?

— Деваться некуда, — развел руками Харитон.

На другой день они встретились с Хворостовым в кафе. Между собой они стали называть его Умником. Выслушали предложение банкира, получили от него подробный инструктаж о распределении обязанностей, о том, что должны были делать боевики, на долю которых выпадала вся грязная работа.

Копченый предложил Умнику, чтобы тот взял на себя руководство боевиками. Но Умник категорически отказался.

— Почему? — удивился Копченый.

— Если ваши парни будут получать задания от вас, то они будут знать, что за ними есть контроль. Мне же они могут не подчиниться. Да я просто с таким контингентом разговаривать не смогу! Я для них лох, которого они бояться не будут, с которым можно и поспорить.

— Мы им так накрутим мозги, что они будут тебя слушаться, как нас, — убеждал его Харитон.

Все трое знали, что в случае провала последствия за руководство боевиками будут, как говорится, однозначными. Поэтому каждый пытался отмежеваться от главной роли под благовидным предлогом.

Такой поворот Умник предвидел и подготовился к нему заранее, а поэтому уперся:

— Только вы с Ильей Захаровичем можете заставить работать их на меня, как ишаков. Это же в наших общих интересах!

— При чем тут наши интересы? — возмутился Харитон несговорчивостью Умника.

— Я не хочу отвечать за провал тех операций, в которых будут принимать участие ваши парни. Каждый должен отвечать за свой объем работы. Я за свое — вы за свое, чтобы легко было установить, кто из нас допустил брак, кто за него должен нести ответственность.

Доводы банкира были настолько убедительными, что воровские авторитеты были вынуждены согласиться с его мнением.

Перед тем как расстаться с Копченым и Харитоном, Хворостов напомнил:

— Чтобы контакт между нами был постоянным, чтобы вы имели возможность по первому моему звонку подключить своих подручных, я вас, Тимофей Дмитриевич и Илья Захарович, попрошу в дневное время не расставаться со своими мобильными телефонами.

— Ясное дело, — согласились авторитеты.

Копченый проводил Хворостова долгим, тяжелым взглядом.

— Ну и фрукт нам попался — завалил работой, а сам смылся!

— Что поделаешь, каждый из нас должен делать свое, — вздохнул Харитон.

— С чего начнем наше новое сотрудничество?

— Давай сейчас и договоримся.

— О чем?

— Как будем выполнять свои задания: или каждый из нас создаст свою бригаду боевиков и они будут по очереди убирать клиентов, или создадим сборную команду с опытным вожаком, которому отдадим все карты в руки.

— А ты как считаешь?

— Я за создание одной бригады, в которую нужно подобрать лучших спецов.

— А чем лучше одна бригада?

— Они должны будут выполнять всю черную работу, чтобы клиенты исчезали бесследно. Они должны уметь вскрывать не только дверные замки, но и сейфы.

— Мне все-таки кажется, что хуже не будет, если мы создадим для страховки две бригады.

— Да что ты! Ты попробуй одну такую сколоти! Думаешь, легко будет?

Поразмыслив, Копченый был вынужден признать, что Харитон прав.

— Пускай будет так, как предлагаешь ты!

Тут же в кафе, не откладывая дело в долгий ящик, они стали обсуждать каждую кандидатуру будущей бригады убийц.

В группу включили двух отмороженных быков, Чумного и Шпалу; для которых убить человека было все равно что выпить бутылку пива. С водителями проблем не было: легко нашлись опытные и неболтливые — Сосна и Дачник. Сюда же привлекли снайпера по кличке Старлей и специалиста по квартирным замкам Плута.

— Лучше было бы вместо Плута взять медвежатника. Ведь наши клиенты хранят свои сбережения не в ящиках столов, а в сейфах, — заметил Харитон.

— Где его найти?

— Я знаю где. В нашей области живет один такой, — вспомнил Харитон.

— Ну так в чем дело? Поехали к нему, думаю, за хорошие бабки уговорим.

— Никуда мы с тобой не поедем, это затея бесполезная. Ты что, забыл? Медведи не любят работать бригадным способом. Кроме того, их ни за какие бабки не уговоришь пойти на мокрое. Они же наша воровская интеллигенция — с грязной работой никогда не связываются. Ты же знаешь, как они действуют: провернут одно удачное дело — ложатся на дно, подыскивая на будущее новый объект. Так потихоньку и живут припеваючи, пока не подзалетят.

— Если с медвежатником у нас ничего не выходит, то тогда надо искать спеца с портативным газовым аппаратом, который мог бы при необходимости порезать сейф.

— Толковая идея!

— Такой спец у меня есть на примете.

Они договорились, что группой будет руководить воровской авторитет Самсон.

Беседа уже приближалась к концу, когда Копченый недовольно заметил:

— Вот мы с тобой, Илья, вроде бы все обсудили, но жизнь может подкинуть нам такую петрушку, которую мы не сможем прожевать, а подавимся легко.

— Такое при нашей профессии исключать нельзя, поэтому, конечно, корректировки неизбежны.

На другой день Самсон, хитрый, изворотливый и инициативный вор-рецидивист, уже мог принять руководство группой. Им выделили две машины, «девятку» и «девяносто девятую», и несколько радиотелефонов, с помощью которых боевики могли поддерживать связь как между собой, так и с главарем.

Коммунисты, более семидесяти лет правившие в СССР, истребили десятки миллионов своих сограждан, не принявших существующий режим.

Этот геноцид стал возможен благодаря жесткой и твердой политике, проводимой компартией в жизнь через своих ставленников.

В стране не было ни одного предприятия, учреждения, колхоза или совхоза, которое возглавлял бы беспартийный.

Назначение на руководящие должности производилось не по умственным способностям, а по одному принципу — претендент обязательно должен быть коммунистом. К мнению коллектива предприятия или учреждения в горкомах и райкомах не прислушивались и назначали только своих людей.

Безусловно, и среди назначенных руководителей было немало талантливых, умных специалистов, но все равно они были вынуждены жить по правилам, которые диктовались партийной элитой.

А если ты не одобрял политику партии то автоматически становился врагом народа.

Таковы были основополагающие принципы жизни социалистического общества.

Когда после перестройки к власти пришли «демократы», то они предоставили уникальную возможность коммунистам остаться на высоких должностях и активно приступить к развалу экономики. Они стали грабить и разваливать страну по программе Анатолия Чубайса, которую в народе метко прозвали ПРИХВАТИЗАЦИЯ. Руководители предприятий стали скупать в своих коллективах ваучеры, путем разных манипуляций занижать остаточную стоимость объектов приватизации. За год-два у нас в стране появилась целая команда миллиардеров. А газета «Аргументы и факты» во главе ее поставила Виктора Черномырдина.

Общенародная собственность в один миг стала собственностью единиц. Общество раскололось на бедных и богатых. Одни стали беситься с жиру, другие — умирать от голода.

Согласно официальной статистике, только 1,3 процента населения нашей страны обогатилось за счет приватизации, тогда как подавляющее большинство населения было обмануто и обворовано.

Большая часть «демократов» — бывшие коммунисты. На разбазаривание народного достояния они закрыли глаза, стремясь не отстать от бывших товарищей по партии и урвать себе кусок пожирнее.

В 1997 году официальный годовой доход президента страны Бориса Николаевича Ельцина составил один миллиард рублей, и об этом с экрана сообщают голодающему, бедствующему народу!

В условиях, когда президент страны постоянно болеет, премьеры меняются как перчатки, а между законодательной и исполнительной властью не прекращаются конфликты, страна плывет по воле волн.

Бесконтрольность и произвол из центра распространяются по всем регионам. Вот и директор кондитерской фабрики Иван Иванович Петухов уже успел купить фазенду в США, под шумок выстроил себе за счет фабрики дворец в миллион долларов, который продал потом все той же кондитерской фабрике, а затем и приватизировал ее, приобретя на паях с одним своим близким единомышленником контрольный пакет акций. А рабочие и служащие фабрики стали его рабами, подытожив не без юмора свое бедственное положение: «Вот вам и петух! Всех нас в кур превратил и заставил нести для себя золотые яйца».

А дальше пошло-поехало.

Кондитерская фабрика, работая на полную мощность, не получала той прибыли, какую ей позволяла иметь реализованная продукция. Потому что Петухов часть продукции реализовывал по липовым документам, как левую. Все вырученные деньги шли ему в карман.

Разбогател он быстро. Но в условиях нестабильной политической жизни в России он боялся вкладывать свой капитал в производство. Он видел, что «демократы» не были заинтересованы ни в развитии отечественной промышленности и сельского хозяйства, ни в развитии науки и техники. Производителя душили налогами.

Поэтому Петухов решил попридержать свой капитал до более благоприятных времен. Страх, что коммунисты снова могут прийти к власти и национализировать его фабрику, а его самого привлечь к уголовной ответственности, конфисковав все имущество и ценности, добытые преступным путем, заставил его искать выход из создавшегося положения.

Держать дома огромные суммы было опасно, пытаться вывезти их за рубеж в чемодане — тоже не самый лучший выход. Можно было лишиться и чемодана с деньгами, и головы. Остался один-единственный способ: перевести деньги на Запад через местный банк, имевший лицензию принимать от вкладчиков валютные вклады и переводить их в те банки за рубежом, с которыми сотрудничал этот банк. Таким банком в области был «Зарабанк», уже одно название которого многое говорило новоявленному миллионеру. На персидском языке слово «зара» означает золото. Значит, он вступал в сотрудничество с «золотым банком».

Петухов знал, что правительство Примакова разрешило крупным западным банкам открывать в России свои филиалы. Но он устал дрожать, сидя на куче денег, тем более что в начале перестройки его уже грабили. Поэтому, не дожидаясь того момента, когда в области откроется филиал какого-либо западного банка, он решил переправить свою валюту через коммерческий «Зарабанк» в любой банк Западной Европы.

Определившись наконец таким образом, Петухов на служебном «мерседесе» в сопровождении двух телохранителей поехал в «Зарабанк», предварительно договорившись с его управляющим Хворостовым об аудиенции. С Хворостовым он был хорошо знаком еще с тех времен, когда тот был главным бухгалтером ПМК-321. Поэтому и испытывал к нему доверие, считая, что ничего плохого тот ему не посоветует.

Руководители промышленных предприятий, имеющие лицензию на право продавать свою продукцию на внешнем рынке, валюту от ее продажи стараются тут же перевести в банки капиталистических стран. И никто не привлекает их к уголовной ответственности. Даже пытаются уговорить их добровольно вернуть валюту в Россию, обещая простить все грехи. Но новые демократы не такие уж дураки, чтобы идти навстречу детским приманкам.

Таких предприятий, которые имеют право на прямую торговлю на зарубежных рынках, не так уж и много.

В основном фабрики и заводы работают на внутренний рынок и даже имеют прибыль. Но их руководители ради обогащения разоряют производство, не обновляя изношенное оборудование и доход используя только в своих корыстных целях. Именно к такой категории руководителей относился и Петухов.

Как он и ожидал, Хворостов встретил его с подчеркнутым вниманием, приказав секретарше:

— Надежда Петровна, меня для посетителей нет. Я сейчас буду занят.

— А если кто из служащих по делу захочет к вам зайти? — спросила она.

— Для них меня тоже нет.

Усадив Петухова в кресло, Хворостов поинтересовался:

— Какими ветрами, Иван Иванович, вас занесло ко мне?

— Хочу у вас проконсультироваться.

— О чем же?

— Я слышал от своих друзей, что ваш банк осуществляет операции с валютой…

Притворившись, что не догадывается, зачем к нему пришел Петухов, Хворостов не спешил раскрывать карты.

— Иван Иванович, операции с валютой мы действительно осуществляем, и на законном основании, имеем на то лицензию.

— Вы, Николай Александрович, не оправдывайтесь передо мной. Я не из налоговой инспекции. И пришел к вам совсем по другой причине, — поймался на его уловку Петухов.

— Тогда что вас привело ко мне?

— Если я положу в ваш банк валюту нашего предприятия, то вы сможете потом перевести ее в какой-нибудь западный банк?

— Такой вариант возможен, но мы имеем право перевести ее не в любой понравившийся вам банк, а в тот, с которым сотрудничаем. А уж из этого банка вы можете свои деньги перевести в тот банк, с которым сотрудничает наш компаньон.

То, о чем рассказывал сейчас Хворостов, Петухов знал от своих друзей, которые уже перевели через «Зарабанк» валютные сбережения на Запад и чьи волнения остались позади. Но он хотел, чтобы Хворостов подтвердил известную ему информацию.

Выслушав Хворостова, Петухов заметил:

— Как-то в вашем банке все делается волокитно, многоступенчато, как у хороших бюрократов.

— Так работают все банки. К тому же, уважаемый Иван Иванович, мы работаем не с чем-нибудь, а с валютой.

— Я вас понимаю, иначе не пришел бы к вам, — согласился Петухов. После несколько затянувшегося молчания он поинтересовался: — Я могу, Николай Александрович, с вами говорить откровенно? Могу быть уверен, что наш разговор в этих четырех стенах и умрет?

— Безусловно! Если бы я поступал иначе, то я потерял бы доверие своих клиентов и они услугами нашего банка перестали бы пользоваться. Такова уж специфика нашей работы! Я все знаю о денежных вкладах наших клиентов, но хороший банкир умеет держать язык за зубами.

— Так оно и должно быть, — облегченно вздохнул Петухов. — Скажите мне, Николай Александрович, а как частное лицо могу я воспользоваться такими же услугами?

— Однозначно на ваш вопрос я ответить не могу. Тут все зависит от суммы вклада, который вы желаете перевести.

— Более подробно вы можете мне эту тему осветить?

— Нет проблем! Я тебе, Иван Иванович, — доверительно перешел на ты Хворостов, — так неопределенно ответил потому, что ты мне не сказал, какую сумму в валюте хочешь перевести. Тысячу долларов или несколько миллионов?

— А что, разве это для вас существенно?

— Еще как! Денежные вклады в одну тысячу долларов мы можем переводить ежедневно. С большей суммой проблем больше, но и они разрешимы. Мы нашли выход и из этого положения.

— А поподробнее?

— Иван Иванович, при всем моем уважении к тебе сказать не могу — это наша коммерческая тайна!

— Почему?

— Ты пока не вкладчик. А всего лишь посетитель. Я не могу перед каждым посетителем раскрывать секреты работы нашего банка.

Петухову ничего другого не оставалось, как согласиться:

— Я понял. Осторожность и секретность в работе никогда не помешают.

— Мне приятно, что мы поняли друг друга. Так когда тебя ждать?

— Если я завтра в такое же время приеду уже с деньгами, вы сможете меня принять и обслужить?

— Безусловно! Каков будет вклад?

— Пока я точно не определился, но он будет не меньше нескольких сот тысяч баксов.

— Что же, таким клиентам всегда рады, — довольно улыбнулся Хворостов.

Расставание между прохиндеями было взаимно вежливым и предупредительным.

Подойдя к окну и взглядом проводив «мерседес» Петухова, Хворостов позвонил Копченому и сообщил ему о результате своего разговора с клиентом.

На следующее утро, в половине десятого, Петухов в сопровождении двух телохранителей подъехал на своей машине к «Зарабанку». Оставив охрану в приемной, с дипломатом в руках он прошел в кабинет управляющего. Обменявшись рукопожатием с Хворостовым, Петухов сразу приступил к делу:

— Итак, я к вашим услугам. — Удобно усевшись в кресле, он поставил дипломат на колени и сверху прикрыл ладонями.

— Как ты хочешь, Иван Иванович: оператор обслужит тебя в общем зале или у меня в кабинете?

— Мой первый взнос в ваш банк — миллион баксов! Сами понимаете, сумма довольно приличная, я бы не хотел с ней светиться в общем зале перед вашими клиентами.

— Я тебя понял. Сейчас приглашу оператора, и он тебя быстро обслужит. Именно для таких солидных клиентов у меня в кабинете стоит компьютер, — просветил Петухова банкир. Связавшись по телефону с заведующей отделом по операциям с валютой, он попросил ее прислать в кабинет оператора с нужными бланками.

Никто в «Зарабанке» не знал, что этим самым оператором был свояк Хворостова, Леонид Ильич Полканов, которого тот вовлек в операцию. Чужаку Хворостов доверить такую «деликатную» миссию побоялся.

В течение часа Полканов принимал от Петухова валюту, составлял договор, оформлял другие документы и, наконец, выдал Петухову чековую книжку с вкладом на его имя. Завершив работу, Полканов с деньгами Петухова покинул кабинет.

Как только за оператором закрылась дверь, Петухов обратился к банкиру:

— Николай Александрович, я бы попросил тебя как друга, чтобы ты как можно оперативнее перевел мои деньги в западный банк.

— В течение четырех дней, а может быть, удастся и раньше.

— А нельзя ли ускорить процедуру, а? Хоть на денек?

— Иван Иванович, ты же должен знать, что сначала деньги поступят в банк-однодневку и только потом в тот банк, в который ты хочешь. Операции сложные, нужно время.

— С такой процедурой я знаком. Классическая дорожка…

— Именно так. И повторяю: требуется определенное время. Хотя бы для того, чтобы был открыт банк-однодневка. Так что потерпи, дорогой, я же не год и не месяц тебе ждать предлагаю, а всего лишь четыре дня.

— Куда деваться, придется потерпеть, — вздохнул Петухов. Доводы Хворостова были убедительными.

После ухода Петухова Хворостов вновь пригласил к себе в кабинет Полканова. Забрав у него деньги, он положил их в свой сейф. А Полканов, сев за компьютер, стер из его памяти все данные, которые несколько минут назад так старательно в присутствии клиента туда заносил.

— Свою долю баксов ты, Алексей, получишь позже, когда задуманная нами операция успешно завершится.

— Я понимаю, не маленький, — согласился Полканов. Оставшись один в кабинете, Хворостов связался по сотовому телефону с Копченым и рассказал ему о сумме валютного вклада Петухова, давая понять собеседнику, что боевики должны быть готовы к действию.

Получив сигнал от Копченого, за Петуховым установили слежку. Самсон немедля включился в дело.

Сначала выяснили, где он живет. Огромный особняк Петухова возвышался на участке в пятьдесят соток. Старлей внимательно осмотрел территорию, примыкающую к участку, выбирая позицию. Сосна терпеливо ждал его в машине, пока снайпер находился в разведке. Потом они поехали на кондитерскую фабрику, чтобы и там тщательно изучить обстановку — времени на подготовку операции оставалось немного.

На другой день с половины девятого утра Самсон, Плут и Сосна, Засев в «девятке», уже дежурили около «Зарабанка» в ожидании Петухова. Других членов бригады Самсон решил до поры до времени не подключать к слежке, так как пока особой необходимости в этом не было. Он знал, что светиться раньше времени опасно, а своими действиями он не смел ставить под сомнение репутацию «Зарабанка». Вместе с тем изъять у Петухова чековую книжку с вкладом и договор он был обязан в течение суток любым способом и только после этого получал разрешение на ликвидацию Петухова.

Кроме того, убирать Петухова можно было только на нейтральной территории и ни в коем случае — в помещении самого банка.

Увидев Петухова с дипломатом в руках и в сопровождении двух телохранителей, которые предусмотрительно открывали перед ним двери банка, Самсон спросил у Плута:

— Когда Петух будет выходить из банка, ты сможешь обчистить его карманы?

— Без проблем, как раку ногу оторвать, — ухмыльнулся Плут.

— Конечно, нам удобнее всего его распотрошить тут, но, обнаружив пропажу чековой книжки, он же немедленно вернется в банк и потребует дубликат. Так что спешить не будем.

— Тогда где же мы будем его потрошить?

— Хрен его знает! Будем вместе голову ломать.

Когда Петухов вышел из банка и направился на кондитерскую фабрику, Самсон поехал следом. По дороге он по радиотелефону связался со второй группой бригады и приказал, чтобы боевики тоже подъезжали к фабрике. Нужно было обсудить, как действовать дальше.

Группа прибыла быстро. В автомобиль к Самсону сели Чумной, Шпала и Старлей, а Сосна и Дачник перешли в «девяносто девятую».

— Значит, так, братва, слушайте внимательно. Петуха мы не должны сегодня упустить ни в коем случае. Когда он выйдет из кабинета, я буду дежурить рядом и сразу дам сигнал Чумному и Шпале, чтобы они немедленно пошли навстречу Петуху и его телохранителям. Вы должны так сделать, чтобы вам в коридоре тесно стало — понимаете? — и вы никак не можете разминуться. Ну, как это организовать, Плут знает. Во время вот такого развода по-итальянски Плут должен стибрить у Петуха документы. После чего мы незаметно через запасной выход гаража покидаем фабрику. В это время Старлей из засады пускает дядю в распыл. На этом и поставим точку.

— А если у Петуха при себе нужных документов не окажется? — усомнился Старлей.

Вопрос Старлея застал Самсона врасплох. Некоторое время он размышлял.

— Если Петух оставит документы в сейфе, то Плут это выяснит и даст мне сигнал. Я тогда постараюсь выйти из конторы впереди Петуха. Это для тебя будет сигналом: Петуха не трогать. Между прочим, меня тоже, — решил пошутить Самсон. — Ночью наши ребята вскроют сейф и заберут оттуда чековую книжку. Тогда ты, Старлей, уберешь Петуха утром, когда он будет ехать на работу.

— Теперь все понятно, — кивнул Старлей.

— Есть еще вопросы?

— Нет! — коротко ответили заговорщики.

— Тогда по местам! Да, вот еще что: будьте осторожны, попусту там чтобы не маячили!

Петухов пробыл в своем кабинете около двух часов. Когда он подходил к выходу из офиса, его остановил в коридоре какой-то неприглядного вида мужчина лет сорока и заискивающе спросил:

— Иван Иванович, вам на фабрику экспедиторы, случайно, не требуются?

— Мы сейчас со стороны никого не принимаем. И так ежегодное сокращение, — небрежно бросил Петухов.

— Вот так везде, на всех предприятиях, нигде работы нет, — сокрушался бедолага, труся рядом. Не обращая внимания на вздохи Плута — а это был он, — телохранители, оттеснив его от Петухова, посоветовали:

— Ты, мужик, топай своей дорогой и нашему шефу голову не забивай. У него и без тебя своих проблем хватает.

Плут тут же отстал, увидев идущих навстречу троих мужчин. Двое из них явно превосходили комплекцией качков Петухова. Шли они спокойно, и в руках у них ничего не было. Однако разминуться им было трудно, и небольшая толчея все же произошла. Самсон, наблюдавший эту картину со стороны, увидев сигнал Плута, понял, что тот свое дело сделал.

— Вот народ пошел бестолковый, не может пройти, чтобы не наступить другому на ногу, — недовольно буркнул один из качков.

— Не говори, — поддержал его Самсон.

А Плут уже быстрым шагом направился вслед за быками в сторону фабричного гаража, чтобы там незаметно исчезнуть. Самсон последовал за ними.

Старлей ожидал жертву в пятистах метрах от конторы, в лесопосадке, затаившись на дереве с винтовкой с оптическим прицелом. Увидев Петухова в сопровождении телохранителей, он еще немного подождал — не появится ли Самсон, и, поняв, что первая часть операции прошла успешно, тщательно прицелился. Потом мягко нажал на курок… Оставив винтовку на дереве, он спустился и сел в поджидавшую его машину, кивнув Дачнику.

Телохранители, увидев, что их шеф упал на пороге замертво, с простреленной головой, бросились к стоящим у подъезда автомобилям. Спрятавшись позади и достав пистолеты, они пытались понять, что же произошло и кто стрелял? Выходить из-за машин они боялись, не желая быть мишенями. Они осмелились высунуться лишь тогда, когда у тела Петухова стали собираться любопытные и рабочие фабрики. Один из телохранителей пошел вызывать милицию.

Оперативная группа во главе со следователем прокуратуры Эдуардом Петровичем Гайденко после тщательного осмотра места происшествия обнаружила в лесопосадке винтовку. После полуторачасового поиска нашли в траве и стреляную гильзу. Больше никаких следов преступления обнаружить не удалось.

Гайденко допросил телохранителей убитого, но ничего существенного они не сообщили. Заподозрить тех двоих, что встретились им в коридоре, никому и в голову не пришло.

При таких обстоятельствах шансов раскрыть преступление по горячим следам у следователя, естественно, не было. Предстояла долгая, кропотливая работа, которая только в далеком будущем могла дать положительный результат.

А в стане преступников праздновали победу.

Копченый, соединившись с Хворостовым по сотовому телефону, сообщил, что чековая книжка и договор Петухова с «Зарабанком» находятся у него. Банкир предложил встретиться в том же составе в десять часов вечера в роще рядом со знакомым кафе.

Каждый из заговорщиков приехал к месту встречи на личном автомобиле и с охраной.

Разговор происходил в «Волге» Хворостова без свидетелей.

— Наша первая операция, как я считаю, завершилась успешно, — начал Хворостов, не скрывая радости.

— А ты что, разве сомневался в ее результате? — усмехнулся Копченый.

— Я не сомневался, но мне нужны вещественные доказательства.

— Тебе что, труп Петухова притащить сюда?

— Весь город гудит, что убили директора, — удивился Харитон.

— Мне этого мало, я бы хотел получить от вас чековую книжку и договор, — пояснил Хворостов.

— Ты сюда нашу долю привез? — поинтересовался Харитон.

— Если вы мне представите то, что я у вас прошу, то я отсюда не уеду, пока вы не получите свою долю, — уклончиво ответил банкир.

— Ты что, своим кормильцам не доверяешь? — Харитон начинал злиться.

— При чем тут доверяю я тебе или нет? — недовольно произнес Хворостов. — Все мы, согласно договоренности, должны выполнить обязательства друг перед другом. Только после этого можно забыть то, через что мы прошли, и начинать думать о новом деле.

— Харитон, не мучь его и отдай ему его бумажки, — недовольно скривился Копченый.

— Люблю на нервах поиграть, — передавая Хворостову пакет, засмеялся Харитон.

Включив свет в салоне, Хворостов внимательно просмотрел документы и, убедившись в их подлинности, облегченно вздохнул и положил их в карман пиджака.

— Я работой ваших спецов очень доволен и не жалею, что именно с вами решил сотрудничать.

— Ты кончай воду лить на мельницу, гони нашу долю, — потребовал Харитон.

— Не волнуйся, Илья Захарович, ваши деньги лежат у меня в багажнике. Сейчас принесу.

Взяв из багажника хозяйственную сумку, Хворостов возвратился в салон. Открыв молнию, он торжественно произнес:

— Прошу любить и жаловать, тут, господа, полмиллиона в баксах. Чтобы между нами не было никаких недоразумений, вы их при мне пересчитайте. Формальная процедура у вас займет не так уж много времени.

Посмотрев на содержимое сумки и на глаз определив, что банкнот вполне достаточно, Копченый заявил:

— Я тебе верю и пересчитывать деньги не буду, дома пересчитаю.

— А вот я не поленюсь и пересчитаю да и поделю их между нами, — возразил Харитон. — Только схожу к своей машине, возьму под свою долю кейс.

Копчёный и Хворостов, переглянувшись, улыбнулись. Когда Харитон отошел на достаточное расстояние, Копченый с пренебрежением заметил:

— У нашего Харитона очко не железное, поэтому порой газы спускает.

— Мы все такой слабостью страдаем. Все зависит от того, кто более, а кто менее давление выдерживает.

Когда воровские авторитеты поделили наконец деньги, напряженность полностью исчезла.

— Может, поедем в ресторан и отметим успешное завершение? — предложил компаньонам успокоенный и несколько разомлевший Харитон.

— Ни в коем случае! — возразил Хворостов. — Нам вместе светиться в общественных местах нельзя. Вы уж, друзья, извините меня, но я вынужден вас покинуть. Меня ждут кое-какие неотложные дела.

Ни Копченый, ни Харитон не стали его уговаривать. Попрощавшись, Хворостов уехал.

Проводив взглядом удаляющуюся машину Хворостова, Харитон не удержался от восхищения:

— Башковитая все же сволочь! Одним словом, Умник.

— Видел, как он красиво в свою пользу поделил бабки?

— Складывать и делить его учить не надо. За два дня работы мы с тобой тоже получили прилично. Ты знаешь, сколько лет надо мужику пахать, чтобы их заработать?

— Жизни не хватит!

— Ты прав, Тимофей. Теперь пойдем в твою или в мою тачку и потрекаем.

— О чем?

— Парни Самсона успешно справились с нашим поручением. Их надо хорошо отблагодарить, чтобы и впредь не теряли хватки.

— Работу свою они провернули лихо, я такого от них, честно сказать, не ожидал.

Они закурили, наслаждаясь ночной тишиной и прохладой.

— Значит, в деле участвовало семь человек — это вместе с бугром. Сколько мы им отстегнем?

— Думаю, по десять кусков на нос хватит.

— Ты имеешь в виду — в баксах?

— Конечно!

— Тебе не кажется, что это все-таки многовато?

— Ты, Харитон, не жадничай. Самсон не дурак и знает, какие мы с тобой загребли бабки. Если мы труд его бригады оплатим плохо, в другой раз он может умышленно напортачить. Завалит дело или подложит нам подлянку. Запомни, что не одни мы такие умные и не одни мы с тобой хотим кушать хлеб с маслом.

— Вообще-то ты верно рассуждаешь, хочешь не хочешь, а надо согласиться. Но тогда водилам все равно не стоит давать по червонцу. Хватит с них и половины! В тачке сидеть, ничего не делать, ни за что не отвечать и по пять кусков в баксах получить — да для них этого будет больше чем достаточно!

— Здесь я с тобой, пожалуй, согласен. Надо будет и впредь с бригадой Самсона так расплачиваться.

— Не возражаю, если их работа будет нам давать такой же навар, как сегодня, — улыбнулся Харитон.

— И все-таки мы такое событие должны отметить, иначе нам больше удачи не видать, — предложил Копченый.

— Не возражаю, но только не сегодня.

— Почему?

— Не попремся же мы с такими бабками на руках в ресторан!

— Ясное дело! Давай тогда завтра на семь часов вечера закажем себе стол у Корчного в «Ноэми».

— На сколько персон будем заказывать?

— Одним нам с тобой будет скучно, давай пригласим братву?

— Не возражаю. Со мной будет шесть человек.

— Ну и я приведу столько же. Короче, заказывай стол на шестнадцать человек.

— А лишнее зачем?

— Вдруг кого-то придется к нам подсаживать, мало ли что…

— Считай, что договорились… Хотя подожди, а менты не заинтересуются, почему вдруг воровские авторитеты города, после убийства Петухова решили устроить в ресторане сабантуй?

— Мы с тобой так часто гуляем в ресторанах, что у ментов никаких подозрений не возникнет. Когда мы с тобой отдыхали последний раз в «Ноэми»?

— Позавчера!

— В тот день в городе никакого шума не было. И завтра опять будет тихо. Так что твое опасение напрасно.

— Действительно, чего нам осторожничать? У ментов против нас ничего нет.

— И не будет, — ухмыльнулся Харитон.

Они расстались, чтобы на другой день встретиться в ресторане «Ноэми».

Застолье было многолюдным, богатым и шумным. Криминальные темы не затрагивались, бандиты отдыхали в свое удовольствие.

Зная своих клиентов, Корчной даже не пытался их урезонить. К счастью для остальных посетителей, когда с эстрады запела местная певица, бандиты, чтобы услышать ее сильный и красивый голос, сами попритихли.

Они любили задушевные песни и знали в них толк.

Последнее время большая эстрада и экраны телевидения оккупированы воинствующими бездарями.

Гнусные, блеющие голоса, гнусные рожи, омерзительные телодвижения. Им бы не на сцену, а в публичный дом — их уже немало открылось, кадры просто готовы. Исчез с экрана настоящий голос, настоящая песня. Вместо этого — жалкие клипы.

А внешние данные некоторых так называемых певцов и композиторов настолько несценичны, что думаешь иногда: постеснялись бы днем выходить на улицу, чтобы не пугать прохожих! Как неухоженные пудели, или тонущие в собственном жире свиньи, или как скрипучие длинноносые Буратино, они заполонили все сцены. Нахрапистые и наглые, они объединяются в стаи и активно поддерживают друг друга. А цены билетов на их концерты приближаются к космическим! Уважающий себя человек и бесплатно не пошел бы на такое зрелище.

У подпитой невоспитанной аудитории такие горе-певцы имеют успех. Неужели ушли в былое Шаляпин, Лемешев, Козловский? Неужели мы совсем разучились понимать и ценить искусство?

Эстрадная мафия душит настоящие таланты, предоставляя эстраду и телеэкраны певцам-шарлатанам.

Вот почему стало вполне естественным, что у певицы заурядного ресторана голос был лучше, чем у многих певцов большой эстрады. Даже неискушенный в музыке человек понимал, что это настоящий талант.

Копченый хотел заказать свою любимую песню, песню своей молодости — «Желтоглазую ночь». Но не успел. Он увидел вдруг Тюленя, главаря воровской группировки небольшого города в шестидесяти километрах от областного центра. В сопровождении двух парней через весь зал он шел к его столику.

Тюлень поздоровался с Копченым крепким рукопожатием, также поприветствовал Харитона, которого знал, и остальных сидящих за столом. Завершив обход, Тюлень вернулся к Копченому.

— Ты по делу здесь или просто так? — поинтересовался Копченый.

— По делу, которое двумя словами не обговоришь.

— Тогда присаживайся к нам, а парни твои пусть за соседним столом устроятся да и отдыхают в свое удовольствие.

Тюлень сделал знак телохранителям, и они отошли к соседнему столу, зная правила воровского гостеприимства: за все, что они закажут, заплатят местные авторитеты. Сидеть за одним столом с козырными они не имели права, поэтому место свое знали и не обижались.

Осушив несколько рюмок, Тюлень расслабился и приступил к обсуждению с Копченым возникшей у него проблемы.

— Я, Копченый, приехал к тебе по делу.

— Знаю! — ошарашил его тот ответом.

— Если знаешь, зачем я к тебе пришел, то обнародуй!

— Я знаю, что ты приехал ко мне по делу, потому что просто так ты никогда не приезжал. А по какому делу — ты сейчас скажешь.

— Ты тоже ко мне в гости просто так никогда не приезжал, — заметил Тюлень; любезностями они обменялись.

— А ты думаешь, я лучше тебя? Мы все такие: пока не приспичит, о друзьях некогда вспоминать. Теперь колись, что у тебя за проблема?

— В нашем городе один лох, кавказец из новых, хочет ликвидировать своего конкурента.

— А при чем тут ты?

— За помощью он обратился ко мне.

— Почему он обратился за помощью к тебе, а не ко мне или кому-либо другому?

— Мы его доим, он у меня под крышей.

— Ясненько!

— Его заказ я не хочу брать.

— Почему?

— Наш городок — не чета вашему. Если лоха уберут, то у наших ментов сразу появится только одна версия: это работа моих парней. Поэтому будет лучше, если ликвидатор к нам явится со стороны. Ты мне как-то говорил, что в вашем городе существует профсоюз киллеров. Мы не можем этот заказ поручить вашему профсоюзу?

— Конечно, можем, — не задумываясь ответил Копченый. — Если у киллерского профсоюза не будет постоянной работы, то они просто разбегутся, — засмеялся он.

Тюлень тоже улыбнулся, давая понять, что юмор он понимает.

— Ты от ликвидации лоха какой-нибудь навар будешь иметь?

Показав Копченому фигуру из трех пальцев, Тюлень ответил:

— Дулю с маком.

— Тогда тебе, как и мне, лучше всего от мокрухи отмежеваться. Сведем исполнителей с заказчиком — и в сторону. Поначалу мы поедем домой к бригадиру отмороженных.

— Почему ты их называешь отмороженными?

— Потому что им все равно, кого заваливать, лишь бы за их работу бабки хорошие платили.

— Усек! А им хоть можно доверять серьезную работу?

— Конечно! Какие бы они там ни были отмороженные, но, если приняли заказ и получили бабки за работу, мы всегда сможем заставить их выполнить взятые обязательства.

— Так и должно быть, — согласился Тюлень. — Ну что, поехали к бугру?

— Поехали!

Они встали из-за стола и ушли не прощаясь, в надежде, что успеют через час вернуться и продолжить гулянье вместе со всеми.

Бригадир киллеров по кличке Сухарь жил на окраине города в собственном двухэтажном доме, двор которого был огорожен высоким забором из листовой стали на кирпичном, основательном фундаменте. Забор был выкрашен в черный цвет. Сверху была натянута колючая проволока в три ряда.

— Не жилой дом, а прямо неприступная крепость, — пошутил Тюлень.

— Видать, Сухарь перед многими провинился, вот и боится за свою шкуру.

Копченый нажал на кнопку электрического звонка.

— Кто ко мне пожаловал? — услышал Копченый голос Сухаря из динамика домофона.

— Василий Филиппович, это я, Копченый.

— С чем пожаловал, Тимофей Дмитриевич?

— Разговор есть серьезный.

Стоявший рядом Тюлень едва различал голос бугра: злобный лай двух собак его заглушал.

Выйдя на улицу, Сухарь поздоровался с авторитетами.

— О чем будет разговор, Тимофей Дмитриевич?

— Все о том же самом, — уклончиво ответил Копченый. — Я тебе из другого района кореша привез. За него я ручаюсь, как за самого себя, поэтому можешь ему верить. Я в вашей беседе принимать участие не буду. В таких делах третий — лишний. Без меня вы быстрее договоритесь. А я вернусь в ресторан и продолжу гулянку. Если после разговора ты, Борис Михайлович, пожелаешь, приезжай и ты к нам, а если не получится, то поступай как знаешь.

— Я еще сам не знаю, как поступлю, поэтому давай на всякий случай простимся.

Копченый уехал довольный. Он оказал услугу Тюленю и уклонился от участия в криминальной беседе, не став соучастником будущего преступления.

Компания Копченого гуляла в ресторане до двух часов ночи. Музыканты и певцы работали на полную катушку, и карманы их заметно наполнялись. Официанты тоже внакладе не остались — чаевые были щедрые. Все остались довольны друг другом. Даже Корчной был вынужден признать, что благодаря таким, как Копченый, его дело процветает. У него надежная крыша, он может не бояться налета бандитов на ресторан, шантажа и угроз всяких шавок.

Галина Александровна Петухова была высокого роста, худощава, красилась в светлые тона и носила короткую стрижку. Ей уже перевалило за пятьдесят, однако выглядела она все еще хорошо. Но свалившаяся на нее беда просто придавила Петухову. Она не могла понять, как ее такой дальновидный, умный муж, имеющий телохранителей, мог стать обыкновенной жертвой.

Оплакивая супруга, она наотрез отказалась от предложения следователя прокуратуры Гайденко дать показания в качестве потерпевшей.

У Галины Александровны была и другая причина, которая побуждала ее не спешить с показаниями. В день гибели мужа она обнаружила в почтовом ящике листок бумаги, на котором были наклеены буквы, вырезанные из газет: «Галина Александровна держи язык за зубами иначе тебя и твоих дочерей постигнет участь твоего супруга».

Послание это заставило Петухову с новой силой почувствовать, что интересы ее семьи пересеклись с интересами мощной враждебной силы, которая может диктовать ей свои условия.

Рисковать судьбами дочерей она не хотела. Гибель мужа была для нее не горем, а скорее неприятностью: Петухов при жизни открыто изменял ей с любовницами, которых менял как перчатки.

В семье возникали скандалы, доходившие до драк. Поэтому отношения между супругами были натянутыми. Она смирилась со своей участью и молча несла свой крест. Гибель мужа была выходом получше, чем предполагаемый развод, так как теперь все, что принадлежало Петухову, стало ее личной собственностью. Вот почему она не плакала на его похоронах, не причитала, а, смирившись со случившимся, сохраняла самообладание, понимая, что теперь ничего уже нельзя изменить. Она волновалась только о судьбе своих дочерей, которыми дорожила больше жизни.

Дочери были замужем, браки были удачными. Жили они отдельно от родителей, в собственных домах, у каждой был ребенок.

Какими бы натянутыми и сложными ни были отношения между супругами Петуховыми, но Галина Александровна была в курсе всех финансовых операций мужа. Она знала, зачем он дважды посетил «Зарабанк» и кем он был там принят. Поэтому она была очень удивлена, что ни в сейфе в рабочем кабинете мужа, ни при нем не оказалось документов, подтверждающих факт сдачи мужем в «Зарабанк» одного миллиона долларов.

Несмотря на трагичность ситуации, она на другой же день после гибели мужа выбрала время, чтобы съездить в «Зарабанк» и встретиться с его управляющим Хворостовым.

Увидев высокую женщину в траурной одежде, Хворостов сразу понял, кто к нему явился, но тут же принял вид несведущего человека. В его положении проявлять осведомленность было опасно.

Ответив на приветствие Петуховой, Хворостов голосом человека, уставшего от бесед с клиентами, вежливо произнес:

— Я вас слушаю, присаживайтесь, пожалуйста.

— Я жена Ивана Ивановича Петухова.

— Вчера вечером по местному телевидению сообщили, какое горе постигло вас. Простите, как вас зовут?

— Галина Александровна…

Поднявшись из-за стола, Хворостов подошел к женщине, поцеловал ей руку и мягко сказал:

— Я вам, Галина Александровна, искренне соболезную.

— Спасибо, — поблагодарила она и тут же спросила: — Мой муж вчера утром к вам в банк приезжал?

Хворостов понял, что возражать было бесполезно: водитель Петухова и два телохранителя могли при надобности это подтвердить.

— Приезжал! — выдохнул Хворостов.

— Он должен был вчера внести на свой счет крупную сумму в иностранной валюте. Он это сделал?

— Из беседы с Иваном Ивановичем я понял, что он приезжал ко мне, чтобы попросить для кондитерской фабрики заем под проценты в полмиллиона рублей. Но я ему отказал. Мы с ним не вели речи о его валютном вкладе. Возможно, у него было желание положить валюту в наш банк, но так как я ему в займе отказал, то, видимо, он намеревался решить проблемы фабрики с помощью имеющейся у него валюты.

Хворостов говорил с Петуховой так любезно и доброжелательно, что она непроизвольно поддалась его обаянию и приняла его версию:

— Возможно, вы правы.

Такой ответ Петуховой вполне устраивал Хворостова. А водитель и телохранители о его деньгах ничего не знали — не будет же Петухов рассказывать им, что положил в банк миллион баксов. Поэтому Галину Александровну мошенник уже не боялся.

Демонстративно посмотрев на свои наручные золотые часы, он дал посетительнице понять, что безумно занят и она не должна злоупотреблять его гостеприимством. Выдержав паузу, он поинтересовался у Петуховой:

— Вы меня, Галина Александровна, извините за нескромный вопрос: может быть, вы пришли попросить у меня материальную помощь на похороны? Если так, то не стесняйтесь, пожалуйста. Чем могу, тем и помогу. Ко мне часто обращаются граждане с подобными просьбами…

— Я… — Петухова замешкалась, но потом покачала головой: — Нет, Николай Александрович, я в материальной помощи не нуждаюсь. — В ее голосе послышалось едва сдерживаемое возмущение. Поднявшись со стула, она поспешно бросила: — Извините за беспокойство, до свидания. — И, не обернувшись, гордо покинула кабинет.

Пока водитель вез ее на «мерседесе» домой, Галина Александровна сосредоточенно думала: «Куда этот кобель дел миллион долларов? На работе их нет, в машине в день убийства тоже не оказалось, в банк не сдавал, остается одно: он валюту оставил дома у своей любовницы. Я с ней поговорю. Ей, мерзавке, из этих денег и копейки не достанется! Конечно, следователю обо всех наших дрязгах говорить не стоит. Найти пропавший миллион он не сможет, а в народе болтовни будет через край. Хорошо, что кондитерская фабрика будет теперь принадлежать мне. Я не такая уж бедная, чтобы из-за какого-то миллиона шум поднимать и подвергать опасности жизнь моих детей и внуков. Если же следователю удастся найти того, кто застрелил мужа, то тогда можно будет с него спросить, за что он его убил и не им ли был похищен злополучный миллион. Как он еще все не распродал, а то бы вообще с носом осталась! Теперь только и поживу в свое удовольствие, постараюсь наверстать все, что упустила из-за своего непутевого муженька». От этой мысли Галине Александровне стало легче, и она даже непроизвольно улыбнулась.

Жизнь идет, все изменяется. Хочет человек или нет, но он постоянно вынужден приспосабливаться к тем условиям жизни, в которые его бросает судьба, не спрашивая у него разрешения.

Из-за того, что Галина Александровна не была откровенна в беседах со следователем, она лишила правоохранительные органы возможности выдвинуть правильную версию, отработать ее и раскрыть преступление. Более того, ее скрытность дала возможность преступному синдикату творить свои черные дела и наживаться на чужом горе еще несколько месяцев.

Начальником ГУВД области после ухода на пенсию Склярова был назначен его первый заместитель Олег Игоревич Шаповалов. Одновременно указом президента страны ему было присвоено звание генерал-майора.

Вместе с должностью и очередным званием Шаповалов взвалил на свои плечи ответственность за снижение криминогена в области.

И сейчас Шаповалов нетерпеливо посматривал на наручные часы: к девяти часам к нему должна была прийти делегация промышленников. К этому времени он пригласил в кабинет и начальника отдела по борьбе с организованной преступностью полковника милиции Бориса Евдокимовича Кристаллова.

Все пришли ровно в девять. Среди промышленников Шаповалов увидел своего друга, миллиардера Бориса Альбертовича Арканова, который и возглавлял делегацию.

Поздоровавшись и познакомившись с двумя новыми для него людьми, Шаповалов предложил посетителям приступить к делу.

Со стороны могло показаться, что генерал проводит очередное оперативное совещание.

Разговор начал Арканов:

— У нас, Олег Игоревич, недавно состоялось собрание промышленников области. Помимо экономических проблем, мы, естественно, говорили и о росте преступности в нашей области. Отстреливают нашего брата-предпринимателя, Олег Игоревич! Вот недавно застрелили Петухова, владельца кондитерской фабрики. Ворошилова, управляющего строительным трестом, в реке утопили… Мы думаем, что сделали это профессионалы-аквалангисты.

— Почему, Борис Альбертович, вы считаете, что он был утоплен, а не сам утонул? — перебил Арканова Шаповалов. Он не исключал и другого мотива смерти Ворошилова.

В разговор включился Лоскутов:

— Я, Олег Игоревич, много лет дружил с Ворошиловым. Несколько раз отдыхал с ним на море. Он прекрасный пловец, часами плавал, поэтому сам утонуть ну никак не мог.

— Его не только утопили, но и сняли с него золотую цепочку и перстень-печатку, — поддержал Лоскутова еще один делегат, Валентин Евгеньевич Федосеев.

— Когда труп Ворошилова был обнаружен в воде, то на нем действительно не было ни цепочки, ни перстня, — подтвердил Кристаллов.

— Ну, цепочка могла соскользнуть в воде, но вот с перстнем загвоздка, могли и снять с пальца. А может быть, его взял тот человек, который обнаружил труп Ворошилова?

— Исключено! — возразил Федосеев.

— Почему вы так считаете?

— Труп Ворошилова сетью выловила бригада рыбаков. Они не могли пойти на такое кощунство. Тем более что они действовали по нашей заявке.

— Понятно! — произнес Шаповалов и предложил, чтобы разрядить обстановку: — Господа, можете курить в моем кабинете.

Воспользовавшись паузой, Арканов снова пошел в наступление:

— Всего лишь неделю назад в оздоровительном профилактории завода «Красный Октябрь» был убит директор этого завода Махниборода. Бандиты его не только зарезали, но, как и Ворошилова, ограбили, забрали у него драгоценности, деньги. Все перечисленные мной убийства до сих пор не раскрыты. Мы требуем, чтобы борьба с преступностью была усилена, чтобы убийц нашли как можно скорее, отстрел промышленников был пресечен.

— Мы этого тоже хотим, — вздохнул Кристаллов, — но, к сожалению, не все получается так, как бы мы хотели.

— Борис Альбертович, — генерал потушил сигарету, — мы понимаем и разделяем вашу обеспокоенность. Можете передать своим товарищам, что мы приложим максимум усилий, чтобы найти бандитов и пресечь их преступную деятельность. В свою очередь, я бы попросил вас по мере сил и возможностей помогать нам.

— Если чем мы и можем помочь вашему ведомству, то только деньгами, — заметил Лоскутов.

— Мы от такой помощи отказываться не станем, но нас сейчас больше всего интересует любая информация по этим убийствам.

— Если что узнаем или услышим, от вас утаивать не будем, — заверил Федосеев.

После ухода делегации генерал попросил Кристаллова задержаться.

— Кто у тебя занимается этими убийствами?

— Региональные оперативники.

— Забери у них все розыскные дела и отдай одному наиболее опытному сотруднику своего отдела. Освободи его от всех других дел. Пускай занимается только раскрытием убийств промышленников.

— Я думаю эту работу поручить группе, которой руководит майор Степанов.

— Знаю такого. А он умеет мыслить аналитически, обобщать?

— Конечно, он не профессор права, но со всеми поручениями справлялся.

— Значит, возражений нет. А в работе уже станет ясно, чего он стоит со своими помощниками. Когда он ознакомится с делами, то подошли его ко мне. Я хочу кое-какими соображениями поделиться. Но только чтобы долго не раскачивался. Думаю, хватит ему на ознакомление с материалом одних суток? — распорядился Шаповалов.

Получив задание, полковник покинул кабинет. Оставшись один, Шаповалов отключил внешнюю телефонную связь и сказал секретарю, что он занят и чтобы она к нему никого не пускала.

Шаповалов знал, что если сейчас он не попробует разобраться в поставленной проблеме, то текучка отодвинет ее на задний план. Конечно, в обязанности начальника ГУВД не входило раскрытие преступлений, в его подчинении для этого находились соответствующие службы. Он должен быть мозговым центром и следить, чтобы их работа была качественной и результативной. Но как опытный сыщик, работавший в уголовном розыске, он иногда сам брался за наиболее трудные дела.

Нельзя было терять профессиональные навыки и превращаться в администратора, который только тем и занимается, что подписывает документы, приказы, присутствует на официальных встречах. Такой работой он словно возвращал себе молодость, когда после армии судьба забросила его в уголовный розыск.

Положив перед собой три чистых листа бумаги, он на каждом записал фамилию убитого. Начал он с Петухова.

Итак, первое: Петухов застрелен киллером на глазах телохранителей. Из личных вещей у него ничего не похитили. Из чего следует, что убийца выполнял чей-то заказ. Значит, необходимо узнать, кому мешал Петухов. Кому и какие блага давала его смерть.

В следующем пункте будущего задания для группы Степанова Шаповалов записал: «Необходимо с помощью жены погибшего, водителя, телохранителей и других близких убитому лиц установить, с кем Петухов общался за неделю до своей гибели».

И далее: «Установить лиц, с которыми потерпевший находился в неприязненных отношениях, проверить, не причастны ли они к убийству».

Затем Шаповалов взял второй лист. Ворошилов. Если Ворошилов утоплен аквалангистами, значит, необходимо установить не только профессиональных аквалангистов области, но и любителей.

Второе. Несмотря на то что похищены золотая цепочка и перстень, считать, что он убит бандитами с целью ограбления, нельзя. Преступление явно подготовлено и осуществлено на профессиональном уровне. Следовательно, как и в случае с Петуховым, главной целью преступников было не ограбление жертвы, а ее убийство. Значит, похищение личных ценностей убитого — инициатива непосредственных исполнителей. Необходимо узнать приметы похищенных ценностей, чтобы можно было потом поискать их в комиссионных магазинах, у барыг и у лиц с криминальным прошлым.

И наконец, Шаповалов составил подробный план по раскрытию убийства Махнибороды, который по содержанию напоминал предыдущие.

Что общего между этими преступлениями? Прежде всего все трое — бизнесмены. У всех были телохранители. Все убиты не с целью ограбления, а по более веским причинам. Каким?

Кто был заинтересован в их смерти? Кто получил выгоду? Всех подозреваемых необходимо срочно проверить: причастны они к убийству или нет?

Шаповалов отложил заполненные листы в сторону. Теперь он был готов к завтрашней беседе со Степановым.

В группу Степанова были зачислены сотрудники РУОП капитан Александр Петрович Осташко и старший лейтенант Станислав Федорович Меркулов. Они работали по оперативному плану розыскных мероприятий, утвержденному Кристалловым.

В план будущей работы оперативников были включены и разработки Шаповалова. Осташко и Меркулов занимались опросом интересующих их лиц и сбором информации о них. Майор Степанов изучал собранный материал, обобщал его, а иногда и повторно опрашивал свидетелей.

Изучая все эти три уголовных дела, Кристаллов обнаружил важное упущение. Работники правоохранительных органов, допрашивая свидетелей, прежде всего интересовались, с кем потерпевшие были в ссоре. Информация была очень скудной. Никому не хотелось брать на себя ответственность: а вдруг пострадает невиновный? Мало ли с кем ссорился; но это же не причина для убийства. Тем более что «подозреваемых» сразу задерживали и отправляли в ИВС. А те, естественно, тут же узнавали, кто оказал им такую медвежью услугу. И когда потом следователь, извинившись, отпускал домой, то бдительный свидетель становился заклятым врагом оскорбленного человека, который мог сделать ему такую же подлость.

Как правило, такие поспешные заявления делают или болтуны, или, к сожалению, люди с твердой гражданской позицией, которые считают своим долгом помогать представителям силовых структур бороться с преступностью. А ошибки, думают они, бывают у каждого. Но в последнее время наивных, которые откровенничали бы перед работниками правоохранительных органов, как-то поубавилось. Люди стали держать языки за зубами и подтверждали лишь то, что скрыть уже было невозможно.

Изучив дела, Кристаллов понял, что свидетели рассказали его коллегам далеко не все, что знали.

Степанов тоже понимал это и поэтому, пригласив к себе Осташко и Меркулова, дал им новое задание:

— Как вы знаете, мы в кратчайший срок должны найти лиц, совершивших убийства промышленников, поэтому всех свидетелей мы будем впредь не опрашивать, а допрашивать. Это один момент, на который я бы хотел обратить ваше внимание. Второе: надо немедленно допросить водителей и телохранителей убитых. Выясните, куда они ездили в последние дни, с кем общались. Все в подробностях, с указанием точного времени. Допрашивайте их так дотошно, как будто мы подозреваем их самих.

— Что это нам даст? — полюбопытствовал Осташко.

— Пока еще у нас нет данных, с кем погибшие встречались до своей смерти, а ведь любой их контакт, о котором нам пока неизвестно, может стать той ниточкой, которая поможет нам выйти на убийц, — пояснил Степанов.

— Вполне вероятно, но гарантии стопроцентной не вижу, — заметил Меркулов.

— Ну, стопроцентной сразу не бывает… В нашей работе ничего нельзя заранее предусмотреть, но если уж видим какой-то шанс, который может вывести к цели, то отказываться от него мы не имеем права. Теперь давайте разделим объекты работы — и вперед, — распорядился Степанов. — Я беру на себя дело Петухова, а ты, Александр Петрович?

— Мне все равно.

— Тогда занимайся людьми Ворошилова.

— Хорошо.

— Как я понял, мне остается дело Махнибороды, — подытожил Меркулов.

— Ты, Станислав Федорович, последнее время стал очень догадливым, с чего бы это? — пошутил Осташко.

— Что поделаешь, жду присвоения очередного звания, стараюсь выглядеть умным.

— Чтобы он у нас подольше походил в умниках, вы, Геннадий Дмитриевич, подольше не пишите на него представление, — не унимался Осташко.

— Ты, Саша, должен знать, что у карьеристов очень длинный язык. Мы с Геннадием Дмитриевичем знаем всех твоих любовниц. Вот возьмем и капнем на тебя вышестоящему начальству, да и супругу твою не забудем поставить в известность, какой ты прохиндей. Вот тогда посмотрим, что останется от нашего остряка-одиночки.

Изобразив испуг, Осташко засмеялся:

— Сдаюсь на милость умника. Ты уж, Станислав, прости меня, негодяя, за мою наглость. Сколько раз зарекался тебя не трогать, знаю, что сможешь отстреляться, но как увижу твою вредную физиономию, то просто никак не могу удержаться, чтобы тебя не поддеть.

— В следующий раз я твои извинения без бутылки водки не приму.

— Ты же меня можешь совсем без зарплаты оставить, — взмолился Осташко.

— Может быть, когда ты начнешь с голода пухнуть, тогда оставишь меня в покое. Взял бы для разнообразия и пошутил над Геннадием Дмитриевичем.

— Я, Станислав, не совсем дурак, чтобы заниматься такими экспериментами. Я ведь, как и ты, тоже хочу расти по службе.

— Вы слышали, Геннадий Дмитриевич, до чего этот друг договорился? Над старлеем ему позволительно подшучивать, а над вами у него, оказывается, кишка слаба. А я, не подумав, его себе в напарники выбрал. Теперь уже и не знаю, как быть. Но на задание с захватом вооруженных преступников я ходить с ним точно не буду!

— Сегодня всем нам придется работать самостоятельно. На будущее я постараюсь вас развести, каждому заменю напарника, — как бы не понимая шутки, серьезно ответил друзьям Степанов.

— Вы что, Геннадий Дмитриевич, так с нами поступать нельзя! Мы как сиамские близнецы: друг без друга можем умереть, — взмолились оперативники.

Телохранителей и водителя Петухова Степанов решил допросить лично. Стены РУОП должны были заставить их более ответственно отнестись к ситуации. Первыми шли телохранители, а водителя майор оставил на закуску. Как правило, водители знают о своих шефах больше, чем их родственники и сослуживцы. Поэтому допрос шофера займет много времени.

В кабинет зашел парень лет двадцати пяти, среднего роста, плотный, русые волосы коротко острижены. Мышцы рук выпирали буграми — силы ему явно было не занимать. Бычья шея распирала воротник рубашки, две верхние пуговицы были расстегнуты.

Поздоровавшись со Степановым и присев на указанный ему стул, спортсмен выжидающе посмотрел на майора.

— Захаров Владимир Егорович?

— Он самый, — подтвердил парень.

— Я намерен допросить вас еще раз.

— По всем вопросам, которые интересовали следователя, меня уже допрашивали, — напомнил телохранитель.

— Вы ошибаетесь, Владимир Егорович. Если бы вам раньше задали те вопросы, ответы на которые меня сейчас интересуют, то в сегодняшней встрече не было бы необходимости.

— Вы так со мной загадочно говорите, что невольно напрашивается мысль: уж не думаете ли вы меня подозревать в убийстве моего шефа?

— О чем я думаю, Владимир Егорович, вы не должны знать. Но должен вам сообщить, что, пока мы не найдем преступников, вы и многие другие из числа подозреваемых исключены не будете.

Такое заявление для Захарова было неожиданным. Желание «побазарить» сразу отпало. Он подобрался, и было видно, что в обиду он себя не даст.

— Постарайтесь вспомнить в деталях и с указанием времени, куда вы ездили с Иваном Ивановичем в течение недели и в день его гибели.

— Я не смогу подробно вспомнить, что я делал три дня назад, а сейчас вспоминать о событиях полугодичной давности…

— Вы уж, Владимир Егорович, постарайтесь все же вспомнить то, что меня интересует.

Ведь правдивая информация с вашей стороны нужна и мне, и вам.

— Почему и мне тоже?

— После вас я буду допрашивать других свидетелей и буду задавать им аналогичные вопросы. Если ваши показания по известным моментам не совпадут, то лицо, виновное в злоумышленной даче ложных показаний, подвергает себя опасности быть привлеченным к уголовной ответственности по соответствующей статье уголовного кодекса.

Степанов понимал, что в беседе с Захаровым он несколько сгущал краски и давил на психику свидетеля, но он это делал сознательно, чтобы заставить того поверить в нужность и важность даваемых им показаний.

Подумав немного, Захаров начал давать показания:

— В течение последней недели до своей гибели Иван Иванович из города никуда не уезжал. Поэтому все его передвижения были однообразными: дом — работа, работа — дом. Иногда он с любовницей отдыхал в сауне или в ресторане.

— Вы ее знаете?

— Знаю.

— Кто она такая? Фамилия, имя, отчество, где работает, где живет?

— Камнева Ирина, отчества не знаю, секретарем работает на нашей фабрике.

— Как давно они были в близких отношениях?

— Месяца четыре.

— Не долго…

— Столько времени Ирина работает у нас секретарем. Знаете, Иван Иванович был бабником. Всех любовниц, которых я знаю, он принимал на фабрику работать секретарями. Как одна надоедала ему, он ее увольнял, а на ее место принимал новую.

— Понятно. Значит, до убийства Петухов передвигался по треугольнику: работа — любовница — дом. А в другие места в тот период он разве не ездил?

Вопрос Степанова заставил парня задуматься. С ответом он решил не спешить, чтобы не показаться неискренним. К своему удивлению, он вспомнил в подробностях многое.

— За день до своей гибели Иван Иванович вместе с нами ездил в «Зарабанк». Там он находился часа полтора.

— У кого он был на приеме?

— У управляющего.

— О чем они беседовали?

— Я не знаю, мы при их разговоре не присутствовали.

— Он вам не говорил, зачем приезжал в банк?

— А чего ему с нами говорить о своих делах? Мы для него были всего лишь псами, охранявшими его.

— Он с собой ничего не брал, когда шел в банк?

— Ничего в руках у него в тот день не было. А вот на другой день, утром, он снова вместе с нами приезжал в «Зарабанк», и дипломат в руках был.

— Дипломат у него был пустой или чем-то наполненный?

— Когда он его нес в банк, то мне показалось, что он полный, набит чем-то тяжелым… А когда он вышел из банка, то перекладывал его из одной руки в другую легко. Значит, дипломат был пустой…

— В этот же день вечером при выходе из конторы кондитерской фабрики он был застрелен киллером, не так ли?

— Да.

— А еще куда он ездил в ту злополучную неделю?

— По-моему, больше никуда.

— А если подумать?

— Хоть убейте, но больше ничего не могу вспомнить!

— Ну что же, и на это скажу спасибо. Просмотрите, что мы с вами тут написали, — подавая Захарову протокол допроса, предложил Степанов.

Внимательно прочитав каждую строчку, Захаров вернул протокол.

— Все верно.

— Дополнений никаких не имеете?

— Нет.

— Тогда подпишите.

Захаров расписался на каждой странице протокола. Отпуская свидетеля, Степанов на всякий случай предупредил:

— Чтобы у вас не возникли неприятности, постарайтесь о нашем разговоре никому не сообщать.

— Понимаю, — заверил его Захаров.

— Пускай следующим зайдет ваш напарник Бубнов Игорь Алексеевич.

Показания Бубнова полностью совпали с показаниями Захарова.

Последним на допрос был приглашен тридцатилетний водитель Петухова. Высокого роста, с черными усами, энергичный, он производил приятное впечатление. По его нервному поведению видно было, что он утомился ждать. Зайдя в кабинет, он тут же поинтересовался с некоторой легкостью:

— Чем могу служить?

Не разделяя его настроения, уставший Степанов внимательно посмотрел на него.

— Как я понимаю, вы Даниил Романович Рязанов?

— Он самый!

— Бывший водитель Петухова?

— К сожалению, да.

— Почему — к сожалению?

— У моей новой хозяйки есть свой водитель. Когда Ивана Ивановича не стало, то и я ей больше не нужен.

— Неужели Галина Александровна не может найти тебе другую работу у себя на фабрике? Ну хотя бы в память о муже?

— У Галины Александровны с погибшим мужем были очень натянутые отношения. Думаю, они жили как кошка с собакой. Я у него водителем отработал пять лет. За это время он столько поменял любовниц, что я со счета сбился. Галина Александровна всех их знает.

— Почему вы так считаете?

— Потому что из-за каждой новой любовницы Галина Александровна устраивала мужу такие сцены ревности… И крики, и драки… Вы даже себе представить не можете, какие баталии были между ними. Даже мне иногда становилось страшно, а с Иван Иваныча как с гуся вода. Он своих секретарш менял, как изношенные перчатки, и топтал, как хороший петух. Теперь-то я понимаю, почему у него фамилия не Тришкин, а Петухов. Видать, любовь к женскому полу передалась от предков-петухов. Вот почему Галина Александровна, зная, что я в курсе всех ее конфликтов с мужем, да и сам такой, как он, не хочет меня видеть рядом. Я для нее — неприятное воспоминание о ее прошлом, о котором она хочет как можно быстрее забыть.

— Я считаю, что увольнять вас с работы по таким мотивам она не имеет права и поступает с вами жестоко, — заметил Степанов.

— Ушли в былое времена, когда работяга находился под защитой закона и профсоюзов. Сейчас мы бесправные бараны, любой петух или курица, если у них есть в собственности предприятие, диктует труженику свои условия. Они могут заставить работать в выходные, в праздничные дни, а устраивать своим рабочим выходные и праздники только в дни их рождения. Жаль только, что день рождения, как в песенке, только раз в году.

По тому, как беспечно вел себя Рязанов на допросе, можно было предположить, что его предстоящее увольнение с работы не пугало. Он считал себя отрезанным ломтем и не боялся ответственности перед Галиной Александровной. Даже был рад, что может ей насолить.

Своими показаниями Рязанов полностью подтвердил показания Захарова и Бубнова, удивив Степанова только одним новым сообщением:

— После убийства Ивана Ивановича, когда Галина Александровна готовилась к похоронам… да, на другой день после его убийства я возил ее в коммерческий «Зарабанк». Там она около часа о чем-то беседовала с управляющим.

— Она тебе не рассказывала, о чем они говорили?

— Терпеть меня она еще как-то может, а вот уж говорить и откровенничать со мной ее и под пистолетом не заставишь! Когда она вышла из кабинета управляющего, то была очень раздражена, и я понял, что она результатом разговора осталась недовольна. Из банка я отвез ее домой.

— Сколько еще раз вы ездили с ней в «Зарабанк»?

— Больше ни разу.

Завершив допрос свидетелей и отпустив их домой, Степанов задумался. Поездки Петухова и его супруги в «Зарабанк» насторожили майора. Но пока это была всего лишь информация к размышлению. Для него сейчас важно было узнать, посещали «Зарабанк» другие потерпевшие или нет. Чтобы получить ответ на свой вопрос, он был готов ждать Осташко и Меркулова хоть до утра. К счастью, такой жертвы не потребовалось. Его помощники вернулись в управление к концу рабочего дня, и Степанов сразу же познакомился с показаниями всех свидетелей, допрошенных коллегами.

Как он и предполагал, показания водителей и телохранителей Ворошилова и Махнибороды подтвердили странную закономерность: потерпевшие посещали «Зарабанк» за день перед гибелью и утром в день гибели.

О своем открытии Степанов рассказал подчиненным. Они поняли, что вышли на серьезный след, который может привести к раскрытию всех трех заказных убийств. Случайности в таких совпадениях не могло быть.

— Кажется, мы нашли ключик к одному секрету, — предположил Осташко, довольно потирая руки.

— Не исключено, — согласился Степанов.

— Что теперь будем делать?

— Мы можем только предполагать, зачем перед гибелью потерпевшие посещали «Зарабанк» и беседовали там с управляющим. А ответ на наш вопрос знает Петухова Галина Александровна, — заявил вдруг Степанов.

— На чем основана твоя убежденность? — спросил Меркулов.

— Петухова, еще не похоронив мужа, отказавшись давать показания следователю Гайденко — мол, такое горе, нет сил, — нашла время, чтобы поехать в этот же день в «Зарабанк», где целый час разговаривала с управляющим.

— У меня есть идея! — загорелся Меркулов. — Пока мы не допросим Петухову, домой не уйдем.

— А захочет ли эта госпожа с нами беседовать в такое время? — усомнился Осташко.

Степанов молчал, обдумывая предложение Меркулова. Придя к выводу, что идея товарища толковая, он поддержал ее:

— Куда она от нас денется? Если начнет валять дурака и лгать, то мы можем попросить Гайденко задержать ее как подозреваемую. Ну так что, поедем ее допрашивать?

— Мы — за! — согласились Меркулов и Осташко. — Только ее надо еще найти. Мы же не знаем, где она сейчас находится.

— Сейчас поищем.

Степанов взял копию протокола допроса Петуховой, нашел на первой странице номера служебного и домашнего телефонов Галины Александровны.

Набрав номер служебного телефона, Степанов услышал в трубке протяжные гудки.

— Ее на работе нет, позвоню домой.

Ответил мужской голос. Представившись, Степанов узнал, что разговаривает с охранником.

— Скажите мне, уважаемый, Галина Александровна дома?

— Недавно вернулась с работы.

— Я могу с ней переговорить по телефону?

— Сейчас выясню, потом сообщу вам, не кладите трубку, — попросил охранник. Через минуту он сообщил: — Соединяю вас, говорите.

— Галина Александровна? — спросил на всякий случай Степанов.

— Я вас слушаю.

— Вас беспокоит майор Степанов из отдела по борьбе с организованной преступностью ГУВД. Моей группе поручено найти убийц вашего мужа. Мне необходимо срочно переговорить с вами.

После паузы, во время которой, по-видимому, Петухова обдумывала ответ, Степанов услышал:

— Я только что вернулась домой с работы, устала. Нельзя ли нашу беседу отложить на завтра?

— Я же вам объяснил, что разговор у нас с вами будет важным и не терпящим отлагательства.

— Я прямо не знаю, что вам ответить…

— Галина Александровна, чтобы принести вам как можно меньше беспокойства, я могу сейчас подъехать прямо к вам домой. Вы ведь заинтересованы в скорейшем задержании убийц вашего мужа?

Против такого довода Петухова не смогла ничего возразить.

— Вы, майор, очень настойчивый человек. Что ж, мне ничего не остается, как ответить согласием.

— Договорились! Я к вашему дому подъеду минут через тридцать.

Повесив трубку, Степанов удовлетворенно потер руки: дело сделано.

— Все трое поедем к ней или вы один, Геннадий Дмитриевич? — поинтересовался Осташко.

— Мне не хочется пугать женщину такой внушительной делегацией. Вы со Станиславом подождете меня в машине. Я войду в дом один. Если мы с Галиной Александровной не договоримся, тогда, возможно, мне понадобится ваша помощь.

— В крайнем случае задержим ее, — предложил Меркулов.

— Не исключено, — задумчиво ответил Степанов.

Оперативники подъехали к дому Петуховой на служебном автомобиле с мигалкой на крыше. Это должно было рассеять все сомнения Петуховой, если они возникли, что в дом к ней придет настоящий милиционер.

Галина Александровна была в рабочем сером костюме, в котором весь день провела на фабрике. Этим она хотела подчеркнуть незаинтересованность в предстоящем разговоре и свое неверие в то, что он даст какой-то положительный результат.

Проведя Степанова в комнату для гостей, она усадила его в кресло и поинтересовалась:

— Геннадий Дмитриевич, чем вас угостить: коньяк, кофе?

— Спасибо, Галина Александровна, но я не хочу ни того, ни другого.

— Тогда слушаю. Что вас привело ко мне? — Она присела в кресло напротив Степанова.

— Нами точно установлено, что за день и в день своей гибели Иван Иванович посещал «Зарабанк», встречался там с управляющим и Имел с ним длительные беседы…

— Ну и что вы этим хотите сказать? — насторожилась Петухова.

— Я еще не закончил свою мысль, — заметил Степанов.

— Извините. Я вас слушаю.

— После гибели Ивана Ивановича, точнее на другой день, вы тоже приезжали в «Зарабанк» к управляющему. Верно?

— Как же я могу не согласиться, если вы сообщаете мне проверенную информацию? — стараясь сохранить самообладание, ответила Петухова.

— Нас очень интересует, по какому поводу Иван Иванович и вы приезжали к управляющему банком, о чем с ним беседовали?

— Дело прошлое, и я бы не хотела отвечать на этот вопрос.

— Вы, Галина Александровна, должны понять, что я хочу услышать от вас ответ на свой вопрос не из праздного любопытства. Мы ищем не кого-нибудь, а лиц, совершивших убийство вашего супруга.

— Значит, не отвечать на ваш вопрос я не могу?

— Нет!

— Неужели вы допускаете, что управляющий «Зара-банка» может быть причастен к убийству моего мужа?

— Я, Галина Александровна, еще не знаю, что вы ответите на мой вопрос, но скажу ответственно, что, пока убийца не установлен, круг подозреваемых нами в совершении убийства вашего мужа очень обширный…

— Может, вы и меня включили в свой круг?

— Галина Александровна, вы грамотная женщина и прекрасно поняли, что я вам только что сказал. Но я могу и повторить.

— Не надо! Но должна заметить, что вы не дипломат и с женщиной, к тому же, как у вас говорят, потерпевшей, говорите не очень любезно.

— Я с вами согласен, что я не дипломат, а всего лишь оперработник РУОП, но на большее не претендую.

— Может быть, на вашей работе так принято — без заигрывания и любезностей вести себя с такими, как я. Может, так и надо поступать, — задумчиво произнесла Петухова, как бы размышляя вслух. — Я, Геннадий Дмитриевич, не хотела вас впутывать в грязную историю, но так как вы настаиваете на моей откровенности, то мне ничего иного не остается, как последовать вашему совету. По специальности я экономист. Мой супруг тоже был экономистом. Поэтому нам в сегодняшней экономической политике нетрудно было разобраться. Мы видели, что правительства Гайдара, Черномырдина, Кириенко периодически, когда в казне оставалось мало денег, умышленно шли на обесценивание рубля и на инфляцию. Надо же было додуматься: государство стало строить пирамиды, как жулик Мавроди! Зная такое неуважение власти к своему народу, мы с мужем все свои свободные деньги превращали в доллары. И накопили один миллион долларов…

— Солидную сумму накопили…

— Ничего удивительного, ведь мы являемся собственниками кондитерской фабрики. Эти деньги мы хранили дома. Но естественно, это было опасно. Мы решили через «Зарабанк» перевести их в один из западных банков, где банковская система более надежная, где власти и владельцы банков так с вкладчиками не поступают. Муж, встретившись с управляющим «Зарабанка», договорился, что тот берется наши деньги перевести в течение недели в один из западных банков.

— Откуда вам это стало известно?

— Все, что я сейчас вам говорю, мне известно со слов мужа. Итак, муж договорился с управляющим. В обед муж позвонил мне домой и сообщил, что он внес миллион долларов в «Зарабанк». Когда мужа убили, никаких документов, подтверждающих, что он внес наши деньги в «Зарабанк», я не нашла. Их не оказалось и в его рабочем сейфе. Я поехала к управляющему Хворостову и поинтересовалась, где наши деньги, но он меня убедил, что мой муж к нему в день своей смерти приезжал совсем по другому делу: просил, чтобы он дал ему под проценты ссуду для кондитерской фабрики. Но я думаю, что это неправда. Мы в деньгах не нуждались, и у мужа не было необходимости просить у него деньги под проценты. Однако я не могла с ним ни спорить, ни настаивать на своих требованиях. Ведь никаких документов у меня не было… Вот, собственно, и все.

— Почему вы нам об этом сообщили только сейчас?

— Я ничем не могла доказать, что муж сдал деньги в «Зарабанк». Значит, они для меня пропали и мне их не вернуть. А если так, то зачем поднимать шум? Тут же нашлись бы недоброжелатели, поползли бы сплетни, слухи…

— Нет, Галина Александровна, вы все-таки поступили неправильно. И я со временем постараюсь вам это доказать.

— Если бы ваши слова сбылись, то я постаралась бы вас хорошо отблагодарить.

— Мы за взятки не работаем, — сухо заметил Степанов.

— Мое денежное поощрение будет не взяткой, а благодарностью, платой за ваш кропотливый, нужный всем людям труд, — обезоружила его Петухова.

Расставались они если не друзьями, то единомышленниками наверняка.

Утром, едва Шаповалов зашел в свой кабинет и перевел дух, как зазвонил телефон. Звонил полковник Кристаллов.

— Олег Игоревич, у нас со Степановым появилась очень серьезная информация по делу об убийстве промышленников. Без вашей помощи не обойтись. Когда вы сможете нас принять?

— После двенадцати подходите.

Выслушав сообщение Степанова, Шаповалов похвалил майора:

— Вижу, что дело наконец сдвинулось. Но еще столько непонятного, еще копать и копать надо. Вот вы, Геннадий Дмитриевич, сможете мне объяснить, почему у погибших не оказалось документов, подтверждающих, что «Зарабанк» взял их деньги на хранение? Я не допускаю мысли, чтобы Петухов или остальные, сдав деньги в банк, забыли оформить соответствующие документы.

— Мы тоже так думаем, — согласился Степанов.

— Если мы примем версию, что управляющий «Зарабанка» — нехороший человек, то в любом случае он сам убивать дельцов не станет. Значит, на него работает киллер или даже целая бригада. Кто они такие? Как нам выйти на них? У вас есть ответы на эти вопросы?

— Олег Игоревич, мои оперативники только вчера получили информацию, которую вы от нас сейчас услышали. Сегодня утром мы ее обсудили и пришли к единому выводу: без вашей помощи нам не обойтись, — признался Кристаллов.

— Что-то я вас, Борис Евдокимович, не понимаю. Если я начну решать все ваши головоломки, то что тогда вы сами будете делать?

— На нашу долю останется тоже немало задач, — не растерялся Кристаллов.

— Ну говори, какую задачу я должен решить?

— Мы, как и вы, Олег Игоревич, не знаем подпольной кухни «Зарабанка». Все наши подозрения в отношении управляющего строятся на косвенных доказательствах. Мы не хотим его сейчас допрашивать, производить в банке обыск, ревизию. Прошло достаточно времени, чтобы он уничтожил весь компромат. Своими косвенными доказательствами мы его не напугаем, а только насторожим. Поэтому трогать его до поры до времени не будем. Я бы попросил вас, чтобы вы получили санкцию прокурора на прослушивание телефонных разговоров Хворостова. Наиболее важные, касающиеся нашей темы разговоры мы бы записали на магнитофон.

— Я понимаю, что ты прав, но с этими новыми веяниями прокурор может отказать.

— А вы ему скажите, что банкиры будут недовольны, могут на него обидеться.

— Я ваше предложение поддерживаю и что сказать прокурору, без твоей подсказки знаю. Еще просьбы есть?

— Есть одна, но такая…

— Ну и какая, не тяни!

— Мы уже с сегодняшнего дня накрываем Хворостова колпаком. Но даже прослушивание его телефонных разговоров может не дать положительного результата, если мы его не заставим дергаться, переживать, метаться. А мы будем контролировать каждый его шаг.

— Мысль понятна, но это все теория, а что на практике?

— Нам надо найти среди промышленников города одного, который согласился бы стать приманкой, пришел бы в «Зарабанк» к Хворостову и изъявил желание положить свои сбережения в его банк.

— Человек и в самом деле положит деньги в «Зарабанк»?

— Конечно! Ведь по такому сценарию действовал Петухов. Нам придется просто его повторить. И собирать доказательства вины Хворостова, узнавать его методику.

— А не может так получиться, что приманку постигнет участь его коллег?

— Теоретически это не исключается, но мы постараемся обеспечить его такой охраной, чтобы на практике промашки не допустить.

— Опасную игру ты затеваешь!

— Иначе нам удачи не видать…

— Давай я тебя сделаю таким промышленником, — предложил, улыбаясь, Шаповалов.

— Я бы с удовольствием, но моя кандидатура, как и ваша, на такую роль не подойдет.

— Это почему же?

— Хворостов не такой дурак, чтобы первому встречному доверяться. Он обязательно все проверит и убедится, что у Кристаллова нет в собственности ни фабрики, ни завода, что он всю сознательную жизнь честно проработал в милиции. О последствиях такого открытия не мне вам говорить…

— А где же мы найдем настоящего, который согласился бы участвовать в твоем эксперименте и которому Хворостов поверит? — Шаповалов задумался. — А знаешь, есть у меня такой толстосум на примете, только не знаю, согласится ли он играть в наши игры. Но я с ним побеседую. О результатах узнаешь позже.

Говоря о толстосуме, Шаповалов имел в виду своего приятеля, предпринимателя Арканова. Тот уже выступал однажды в качестве приманки, когда спасал от уголовников свою дочь. Но Арканов такой непредсказуемый, заранее не определить, какое решение он примет по тому или иному вопросу.

Созвонившись с Аркановым, Шаповалов договорился с ним о предстоящей встрече.

Вечером генерал с супругой Любовью Петровной на черной служебной «Волге» приехал к Арканову. Предупрежденные хозяином дома сторожа мгновенно открыли ворота, услышав сигнал машины.

Водитель, подъехав к парадному входу, вышел и предупредительно открыл дверцы машины.

Встречали гостей на веранде глава семейства Арканов и его жена Лариса Степановна. Вручив ей огромный букет белых роз и поцеловав в щеку, Шаповалов добродушно пошутил:

— Ты все же, Борис Альбертович, мстительный человек.

— Я — мстительный? — удивился тот.

— Если я люблю твою супругу и поцеловал ее, то ты тут же мою благоверную зацеловал.

Арканов, как человек с юмором, в долгу не остался:

— А может быть, у нас с Любовь Петровной тоже амуры…

— А я и не догадывался о ваших секретах! Спасибо, хоть на старости лет раскрыл мне глаза, — не унимался Шаповалов.

Женщины поддержали шутливую перепалку.

— Я мужа считала опытным сыщиком, а он, оказывается, вовсе не наблюдательный и совсем нюх потерял, — погрозила пальцем Любовь Петровна.

— Ты уж, разлюбезная женушка, меня не бросай. А то с моими недостатками ни одна путевая женщина не захочет за меня замуж выйти.

— Вы, Олег Игоревич, наверно, обо мне забыли. Я вас в трудную минуту всегда поддержу, — подморгнула Арканова.

— У нас с вами, Лариса Степановна, пока только платоническая любовь.

— А чего же это вы так теряетесь? — продолжал Арканов.

— Мы с Ларисой Степановной — культурные люди и совсем не эгоисты. Не станем же мы из-за своих чувств губить порядочных людей.

— Ты, Олег, опять сел на своего конька! Хоть в гостях не говори об убийствах, — заметила Любовь Петровна.

— Эх, Любаша, такой интересный разговор был, а ты его прервала. — Обняв Любовь Петровну, Арканов пригласил друзей в зал.

В коридоре им встретилась миловидная домработница в кипенной белизны накрахмаленном фартуке. Она поздоровалась с гостями. Лариса Степановна, передавая ей букет роз, приказала:

— Мария, вазу с этими цветами поставь на праздничный стол.

Усевшись в удобное темно-зеленое кожаное кресло, Любовь Петровна довольно выдохнула:

— Ох, какой у вас чистый, свежий воздух, и розами пахнет…

— Перед вашим приходом мы включали установку: воздух от пыли очищается. А потом я распылила розовое масло, — пояснила Лариса Степановна.

— Олег, у нас такой установки нет, — заметила Любовь Петровна, как будто муж не знал об этом.

— Узнай у Ларисы, где она ее раздобыла, — мы тоже такую купим, — успокоил Шаповалов жену.

— Никаких покупок! Я Любовь Петровне на день рождения подарю такой комбайн, — пообещал хозяин.

— Ну, Любаша, с тобой не соскучишься, — покачал головой генерал.

— Все хорошо, ты, Олег, к Петровне не приставай, а то будешь со мной иметь дело, — пригрозил Арканов другу..

— А ты, Лариса, больше Петровне ни о каких своих покупках не рассказывай и не соблазняй ее; иначе она меня разорит, заставит в долги влезть. При всем нашем желании нам с вами, бизнесменами, равняться не приходится.

— Опять речь о деньгах завели, мне эта тема на работе надоела, — недовольно поморщился Арканов.

— Давай, Олег, пока Мария накрывает на стол, выйдем во двор, посидим в беседке, поговорим. Я думаю, женушки без нас не будут скучать.

— А мы посмотрим ваш агрегат в работе, — предложила генеральша.

Выйдя во двор, Шаповалов заговорил на приятную для Арканова тему:

— Перед отъездом из города в столицу на учебу я видел твою Вику. Совсем невестой стала, загорела, повзрослела.

— В мае уже двадцать один год исполнился. Все лето отдыхала на море.

— Почему она учится в Университете дружбы народов, а не в МГУ?

— Хочу, чтобы она знала иностранные языки в совершенстве.

— И сколькими она уже овладела?

— Знает английский, французский, португальский. Языки ей легко даются.

— Вика сейчас учится на четвертом курсе? — высчитал Шаповалов.

— Да! Еще хочу, чтобы она экономический факультет закончила.

— А она сама хочет?

— Заявила, что, пока одну учебу не закончит, о другой и думать не собирается. Но я ее уломаю.

— А мой оболтус закончил юрфак университета и больше учиться не собирается.

— Ничего себе — оболтус! С отличием закончил университет, в двадцать восемь лет уже имеет звание подполковника и руководит уголовным розыском!

— Не в управлении, а всего лишь в райотделе.

— В его годы куда спешить? Еще успеет отца перегнать!

— Ну, догнать меня он еще сможет, но перегнать вряд ли удастся…

— Почему?

— Слишком много у него конкурентов, и цепких, и цену себе знающих…

— Но у них нет отца-генерала… — с улыбкой заметил хозяин дома.

— У него отец — генерал, а у его конкурента отец с деньгами. Тут не угадаешь, чей козырь выше окажется.

Прогуливаясь, они пока не затевали серьезный разговор. Впереди был ужин, а важные дела на пустой желудок не решаются.

После обильного ужина с коньяком и шампанским, после общей беседы за столом мужчины вновь оставили своих подруг и удалились в кабинет Арканова, где уселись за шахматы, не забывая вести между собой беседу.

Где-то в середине партии Арканов, сделав ход белой ладьей, поинтересовался:

— Что-нибудь получается с раскрытием убийств?

— Получается! — Шаповалов сделал ответный ход.

— Что-то я не слышал, чтобы кого-то посадили в кутузку. Сегодня днем встречался с прокурором области, он тоже успехами не хвалился.

— Не всегда прокурор знает все, что знаем мы. Точно так же и мы иногда можем не знать о фактах, ставших известными следователям прокуратуры.

— Но меня-то ты можешь проинформировать?

— Я же к тебе приехал не только чаи распивать, но и поговорить по интересующему тебя делу.

— Может быть, шахматы пока отложим?

— Не возражаю. — Шаповалов отодвинул шахматную доску в сторону. — Могу тебя обрадовать: мы все-таки вышли на след убийц и даже кое-кого из них знаем. Но для ареста подозреваемого доказательств пока маловато.

— Уже хорошо то, что есть подозреваемый. Он вас выведет потом и на остальных членов банды.

— Но мы не можем к нему подступиться. А ждать, когда его группа совершит еще одно убийство, мы тоже не можем себе позволить.

— Расскажи мне подробнее, кого вы подозреваете? В пределах возможного.

Шаповалов рассказал Арканову о Хворостове. Тот удивился смекалке и расторопности оперативников, но не одобрил промедления:

— Что вы миндальничаете с этим Хворостовым? Я бы на вашем месте немедленно посадил его в кутузку и взял за горло. Никуда ему от вас не деться, быстро бы выдал всех своих сообщников.

— Это, Борис, тебе только так кажется. Ты рассуждаешь как дилетант и в юриспруденции не разбираешься.

— В чем мое дилетантство?

— Если мы последуем твоему совету, то за такую лихость не только подчиненным моим достанется на орехи, но даже я, возможно, не усижу в своем кресле.

— Да почему в конце концов?!

— Наше предположение об участии Хворостова пока что зыбкое и хлипкое. И в одно прекрасное время все доказательства превратятся в ничто, в пыль. Они должны быть настолько весомыми, чтобы он не смог ускользнуть. Вот почему я не могу позволить своим ребятам арестовать его. Я уверен, что он действует не один. Поэтому спешить сейчас нельзя, мы должны прихлопнуть его наверняка.

— Что для этого требуется?

— Нам нужен человек из вашего круга, с солидным капиталом. Мы хотим его попросить, чтобы он положил приличную сумму в валюте в «Зарабанк», с тем чтобы перевести его на Запад, в банк, с которым сотрудничает Хворостов.

— Этот человек, значит, будет своего рода приманкой?

— Получается так…

— А где вы найдете такого дурака, который стал бы рисковать не только своим капиталом, но и жизнью? И только ради того, чтобы разоблачить организованную банду… Ты знаешь, сколько таких банд в нашей стране? Чтобы всех их вывести на чистую воду, промышленников не хватит для приманок.

— Нам много и не надо, достаточно одного. Ты бы согласился рискнуть? — Шаповалов в упор посмотрел на Арканова.

— Если бы речь шла о спасении члена моей семьи или тебя, я бы не раздумывая дал согласие. А ради благородной цели вообще… я на такой шаг не способен. Ты, Олег, пойми меня правильно: если я соглашусь стать приманкой, меня не поймут мои коллеги. Они будут думать, что у меня крыша поехала. Каждый из нас должен заниматься своим делом. Я по своей природе не авантюрист. Если я и шел на риск, то я находил этому оправдание. Например, спасал свою дочь. Сейчас для риска у меня нет необходимости. Мальчишескую глупость я позволить себе не могу, вышел из этого возраста.

Шаповалов понимал, как тяжело было Арканову ему отказывать. Он не обижался на друга, понимая, что в обязанности Арканова не входит борьба с организованной преступностью. И настаивать на своей просьбе он не имеет права. Поэтому генерал только и смог сказать с сожалением:

— Я так надеялся на твою помощь. Но — вольному воля. Придется искать другой выход из положения. — Посмотрев на часы, спохватился: — Однако нам с Петровной пора уже собираться домой…

— Ты обиделся на меня? — Арканов чувствовал себя неловко.

— Ни в коем случае! Ты же на меня не станешь обижаться, если у тебя на комбинате не будет ладиться работа. Вот и я не собираюсь обижаться на тебя из-за того, что в моем ведомстве не все получается так, как я хочу.

— Ну и хорошо, и гора с плеч. Мы друг друга поняли правильно.

Когда мужчины вернулись в зал, жены заметили, что беседа у них была не гладкая и они озабочены. Но своей наблюдательностью хвастаться не стали.

Выполнить заявку Тюленя Сухарь поручил двадцатисемилетнему Геннадию Наумову по кличке Бельчик. Как и почему к Наумову прилипла такая кличка, никто не знал, а сам Бельчик на эту тему не распространялся.

В Кирпильск Бельчик поехал один на личной «семерке».

Без труда нашел объединение «Рассвет», где занимались техническим обслуживанием, ремонтом и мойкой автомобилей, а также продажей запасных частей.

Пройдя в контору и не увидев в приемной секретаря, Бельчик зашел к директору, который оказался на своем рабочем месте и сидел в кресле. Поздоровавшись, Бельчик поинтересовался:

— Вы Рашит Саидович Усманов?

— Допустим! Что вам надо?

— Если без «допустим», то у меня с Усмановым должен состояться деловой разговор на тему, которая его сильно интересует. — Бельчик догадался по монгольскому типу лица собеседника, что имеет дело с заказчиком.

— Без «допустим»! Усманов — это я!

— Так бы сразу и сказал без выкрутасов. А то догадывайся — Усманов перед тобой сидит или кто другой. — Бельчик подошел к столу директора, взял стул и сел рядом.

— Вы сами-то кем являетесь? — недовольно поинтересовался Усманов.

Достав из внутреннего кармана пиджака половинку художественной открытки, обрезанной зигзагообразно наискосок, Бельчик положил ее на стол.

— У вас, случайно, второй половины не найдется?

Внимательно рассмотрев открытку, Усманов встал, открыл сейф и, достав оттуда вторую часть, которую дал ему Тюлень, приложил ее к половинке Бельчика. Края совпали, и возник архитектурный ансамбль пассажа братьев Яушевых.

— Я исполнитель вашего заказа. — Бельчик внимательно посмотрел на Усманова, но тот даже не отреагировал. — Может быть, вы раздумали?

— Нет! Все остается в силе. Даже больше того: я хотел бы, чтобы вы как можно быстрее, в один-два дня, исполнили его.

— К чему такая спешка?

— Я же не спрашиваю вас, кто вы такой, откуда прибыли в наш город и как думаете реализовать свой план. И вы мне не задавайте вопросов, на которые я не желаю отвечать!

— Если не хотите отвечать на мой вопрос — не отвечайте. То, что не входит в мою работу, меня не больно-то и интересует…

— Как мне передали, ваша работа будет стоить десять зеленых кусков?

— Такая уж у нас сейчас такса за голову, если она не охраняется и к ней имеется свободный доступ.

Достав из сейфа пять тысяч долларов и отдав их Бельчику, Усманов пояснил:

— Это вам в виде аванса, остальные вы получите, когда справитесь с поручением.

— Понятно! За бабками мне сюда приходить?

— Не стоит, нужно будет подыскать другое место для встречи.

— Я не возражаю, предлагайте свой вариант. Я заранее с ним соглашусь, так как ваш город не знаю.

— Встретимся на стоянке, что у въезда в городское пассажирское автохозяйство.

— Почему именно там?

— Предприятие находится на окраине города, оно по нашим масштабам довольно крупное. Вы его легко найдете.

— Хорошо. Когда я вам позвоню и назову время встречи, это будет означать, что я ваше задание выполнил. Вы должны будете приехать с остатком бабок.

— Договорились!

— Говорите, от кого вам нужно избавиться: его фамилия, имя, отчество. Где он живет и работает, есть ли у вас его фотография, есть ли у него дача, любовница. Если да, то где она работает…

Усманов заранее приготовил любительскую фотографию жертвы. Он был готов ответить на все вопросы киллера.

Когда он произнес, тщательно выговаривая слова: «Усманов Агуас Вазирович», Бельчик удивился:

— Уж не ваш ли родственник?

— Двоюродный брат. А что, для вас это имеет какое-либо значение?

— Никакого! Мне все равно, кого ликвидировать, лишь бы бабки за мою работу не забывали платить.

— Очень хорошо, что мы поняли друг друга. Еще ко мне есть вопросы?

— Что я хотел от вас услышать — я услышал. Других вопросов не будет.

— Тогда я вас больше не буду задерживать, вам надо зарабатывать деньги, — недобро усмехнулся Усманов.

На этом они расстались. Усаживаясь в автомобиль, Бельчик подумал: «Я бандит, убиваю всех, на кого меня натравливают за бабки, но ты, господин Усманов, тоже порядочная сволочь. Надо же додуматься — своего двоюродного брата убить! Интересно, за что он его так возненавидел? А в общем, какое мне дело, зачем я из-за такой чепухи буду себе голову ломать»?..

Агуаса Вазировича киллер нашел быстро, хорошо его разглядел и запомнил. Усманов-второй был владельцем небольшого пивзавода, но Бельчик понял, что на его заводике творились большие темные дела — подпольно изготавливалась и реализовывалась водка. Шестисотый «мерседес» директора и внешний вид Агуаса Вазировича, являющий собой ювелирный магазин в миниатюре — золотые часы с браслетом, перстень и золотая цепочка, — были подтверждением версии Бельчика.

Возможно, Бельчик ошибался, но то, что Агуас Вазирович жил намного богаче своего двоюродного брата, — в этом он был убежден.

В первый день своей слежки за Агуасом Вазировичем Бельчик никак не планировал совершать его убийство. Он считал для себя первоначально необходимым получше узнать условия его жизни, обстановку, окружающую его, чтобы на основании собранного материала потом составить план, по которому он будет выполнять свое задание. Это, однако, не говорило, что он не был вооружен и не готов, при благоприятных условиях, немедленно убить Усманова.

В час дня Усманов с любовницей и водителем, усевшись в «мерседес», покинули пивзавод.

Если бы не ограничение скорости до шестидесяти километров в час, «мерседес» Усманова давно бы скрылся от погони. Но Усманов не спешил. Он сидел с подругой на заднем сиденье автомобиля и оживленно разговаривал. Когда они въехали под арку садово-огороднического товарищества «Пищевик», Бельчик понял, что Усманов едет на дачу.

Бельчик за ними не поехал, а притормозил недалеко от территории товарищества и стал ждать. Заметив, где остановился «мерседес», Бельчик проехал вперед, потом свернул вправо и поставил машину у огорода, откуда ему хорошо была видна площадка перед дачей Усманова. Он видел, как Усманов с девушкой зашел в дом, а водитель, открыв металлические ворота, загнал «мерседес» во двор. Забор был высоким, и киллер уже ничего не видел. Но по запаху дыма и жареного мяса он догадался, что во дворе дачи жарили шашлык.

Бельчик понял, что ждать ему придется долго. Достав из багажника сумку с сухим пайком, который он всегда брал с собой в подобных случаях, он решил использовать появившееся у него свободное время рационально. Нарезав колбасу, сыр, свежие помидоры и вскрыв банку лососевой икры, он приступил к трапезе, укрывшись в машине. Поев, он сложил остатки продуктов в пакет и положил его на пол в салоне автомобиля.

Он проторчал в ожидании до самого вечера. В девять часов водитель открыл ворота и вывел машину со двора. Киллер видел, что девушка поцеловала Усманова, потом села в «мерседес». На даче Усманов остался один. Минут через сорок водитель вернулся. Загнал машину в гараж, закрыл его на винтовой и навесной замки. Ключи от машины и запоров отдал Усманову. Потом вывел на улицу мотоцикл и уехал.

«Ты смотри, какая везуха, Усманов сегодня один будет ночевать на даче. — Бельчик почувствовал нарастающее с каждой минутой возбуждение, как перед охотой на зверя. — Идти к Усманову со снайперской винтовкой не стоит. На близком расстоянии больше подойдет пистолет с глушителем».

Открыв багажник, он взял пистолет ТТ с глушителем, фонарик, наручники, кожаные перчатки. И вдруг подумал: «Если я захвачу его врасплох, то почему бы не узнать, зачем его братцу понадобилось лишать его жизни? Рашит не захотел раскрывать причину своей ненависти, но я ведь и без него смогу это узнать. Может быть, их тайна мне еще и пригодится».

Подготовив все необходимое, Бельчик решил некоторое время переждать в машине: вдруг водитель Усманова вздумает вернуться? Мало ли, вдруг хозяин приказал ему что-нибудь привезти? Он, как опытный киллер, должен был предусмотреть каждую мелочь.

Решив, что пора идти, Бельчик, закрыв машину на ключ, направился к дому Усманова. Дачный поселок был в полумраке: жильцы, экономя электроэнергию, давно уже не заменяли на столбах перегоревшие лампочки. Только несколько островков земли под мерцающим желтым светом говорили, что поселок обитаемый.

Бельчик перелез через забор, не спеша обошел дом и осмотрел окна, надеясь, что вдруг какое-нибудь осталось открытым. Но, увидев железные решетки, понял, что попасть в дом будет непросто. Он решил осмотреть второй этаж. Надев перчатки, он поднял деревянную лестницу, лежавшую около глухой стены гаража, и поднялся на его покатую крышу, которая была основанием летней веранды и огорожена штампованным листовым железом. На середине веранды стоял накрытый для пиршества стол: ваза с фруктами и виноградом, коробка конфет, две бутылки шампанского.

Подойдя к двери, ведущей в дом, он толкнул се на всякий случай, и она легко открылась.

Бельчик решил не спешить. Достав из-за пояса пистолет, он прикрутил к концу ствола глушитель, передернул затвор. В левую руку взял фонарик, правая — с пистолетом — была наизготове. Войдя в дом, осторожно прикрыл за собой дверь. Постоял, прислушиваясь к ночной тишине. Она была и загадочна, и опасна, так как он не знал, где находится Усманов. Обследовав все комнаты, Бельчик убедился, что здесь нет ни одного живого существа.

По винтовой лестнице он стал спускаться на первый этаж и вдруг услышал голоса. «Неужели он не один?» — подумал он с досадой. На цыпочках подойдя к открытой двери, киллер заглянул в комнату и увидел лежащего на кровати Усманова. «Уснул, а телевизор забыл выключить, — успокоился Бельчик. — Теперь понятно, откуда голоса».

Бельчик включил в комнате свет и выдернул шнур от телевизора из розетки. Усманов не просыпался. Это был крупный мужчина лет сорока. Но мериться с ним силами у Бельчика не было никакого желания. Он легко мог убить спавшего Усманова и уйти, но это было бы слишком просто. Никакой жалости к нему он не испытывал, а поговорить хотел.

Встав в ногах у спящего, Бельчик стянул с него одеяло. Хозяин дачи проснулся мгновенно. Увидев напротив себя человека с пистолетом, Усманов сразу понял, в какую неприятную ситуацию он попал.

— Что тебе надо, грабить меня пришел?

— Нет, Агуас Вазирович, грабить тебя я не собираюсь, — ответил Бельчик. Увидев, что Усманов стал подниматься, он предупредил: — С кровати не вставать. Убью немедленно. Понял?

— Чего уж тут не понять… — угрюмо пробурчал Усманов.

Кинув Усманову на колени наручники, киллер потребовал:

— Надень эти браслеты!

— А если я не захочу надевать их, тогда что будет?

— Я тебя прибью, и между нами никакого разговора уже не получится.

Усманов, обреченно вздохнув, надел наручники.

Довольный безропотностью Усманова, Бельчик предложил:

— Ну а теперь, дорогой, давай поговорим с тобой по душам.

— О чем? По каким душам?!

— Ты меня спрашивай обо всем, что тебя интересует, а я буду тебя спрашивать, как ты докатился до такой жизни.

— Тебя муж Жанны нанял, чтобы меня убить? — поинтересовался Усманов.

— Жанна — это та женщина, с которой ты сюда приехал?

— Да.

— Все же ты нахал, Агуас Вазирович! Такими деньгами ворочаешь, любую девку можешь снять где захочешь, а ты полез со своим карандашом в чужую семейную жизнь. Делаешь порядочного мужика рогатиком. Уже за одно такое свинство тебя надо прибить.

— Я подлец, прости меня! — выдавил из себя Усманов.

— Ты думаешь, что я тебя пришел убить из-за Жанны?

— А разве нет?

— Я тебя пришел хлопнуть не по заявке мужа Жанны, а по просьбе совсем другого человека…

— Кого же?

— Твоего двоюродного брата — Рашита Саидовича!

— Что ты сказал?! — закричал Усманов и вскочил на ноги.

Бельчик выстрелил в пол, сердито напомнив:

— Еще раз вскочишь, я тебя тогда уложу на кровать с пулей во лбу. — Когда Усманов вернулся на место, Бельчик продолжал: — Я тебе сказал то, что ты услышал. И ты должен этому верить. Хотелось бы мне узнать, почему между вами, братьями, сложились такие странные, мягко говоря, отношения.

— А он разве тебе ничего не рассказал?

— Если бы он мне это сказал, то я бы тебя не стал будить. Между прочим, я задавал ему такой вопрос, но он не пожелал на него ответить.

— Никакой неприязни между нами не было. Мы с ним вообще никогда даже не ссорились по-настоящему.

— Тогда мне вообще не понятно, зачем ему понадобилась твоя смерть. Он даже настаивал, чтобы я свою работу исполнил как можно быстрее, в один-два дня. А я уложусь в один. Улавливаешь, как я могу работать?

— Я не думал, что Рашит окажется такой свиньей! За мою доброту так подло поступить со мной!

— А в чем твоя доброта? Может быть, он ее и не понял?

— Я ему на две недели занял сто тысяч долларов… Даже без процентов…

— Под расписку?

— Нет! Как-то было неудобно не доверять родичу и требовать от него расписку.

— Ну и дурак! А он за десять зеленых кусков нанял меня! Уже дал мне задаток. Получается, что он на тебе будет иметь навар на девяносто кусков.

— Выходит, так, — грустно кивнул Усманов, но тут же спохватился: — Послушай, а мы не сможем с тобой договориться? Я же могу от тебя откупиться. Я намного богаче своего брата, который тебя нанял.

— Фирма, в которой я работаю, не имеет права в одностороннем порядке расторгать ранее заключенные договора с заказчиками.

— А если я найму тебя убить Рашита после… моей смерти, ты так же добросовестно исполнишь и… — Усманов запнулся, — …мою заявку?

— Я за спасибо не работаю.

— А если я заранее оплачу твою работу?..

— Какой-то у нас с тобой несерьезный разговор получается. Ну соглашусь я пойти навстречу пожеланию смертника, получу от тебя бабки, но я ведь могу потом и не трогать Рашита, бабки-то я от тебя уже получу.

— У тебя родители живы?

— Ну живы, а тебе-то что до этого?

— Ты должен будешь мне поклясться их жизнью и здоровьем, что исполнишь мою заявку, только тогда я тебе дам деньги за работу. Если ты меня обманешь и не выполнишь своего обещания, то мое проклятие ляжет на головы твоих близких.

— Круто ты меня придавил! Сколько бабок ты мне отстегнешь? Если сумма меня не устроит, то я могу вообще от договора с тобой отказаться.

— Если ты убьешь Рашита, я дам тебе двадцать тысяч долларов. Устроит?

— Вполне. Но ты что думаешь, я с тобой за ними в швейцарский банк поеду?

— За ними туда не потребуется ехать. Они лежат в моем гараже. Но прежде — клятва.

— Клянусь здоровьем и благополучием своих родителей, что, если ты выполнишь свое обещание, я данные тебе обязательства тоже выполню.

— Значит, договор между нами заключен?

— Пока я не получу от тебя деньги, он считается недействительным.

— Ну что же, пошли в гараж.

— Пошли! Но учти: если вздумаешь играть со мной в. злые шутки, шлепну без предупреждения.

— Договорились!

Они вышли в коридор и пошли к двери, ведущей в гараж. Усманов шел впереди, Бельчик следом, освещая путь фонариком.

В гараже Усманов сообщил:

— Деньги лежат в тайнике машины, достать их?

— Скажи мне, где находится твой тайник, я их сам оттуда достану, — опасаясь, что в машине вместо денег лежит пистолет, возразил Бельчик.

— Тайник впереди, под панелью.

— Понял! — Раскрыв передние дверцы настежь, Бельчик приказал Усманову стоять и не двигаться, а сам обошел машину и поинтересовался: — Зачем ты такую крупную сумму возишь с собой?

— Вдруг нечаянно чью-то тачку разобью или кого-нибудь собью. А деньги всегда помогут уладить конфликтную ситуацию.

— А что, толково! — Киллер лег на переднее сиденье и рукой ощупал низ панели.

Смотреть за Усмановым и одновременно искать тайник Бельчику было трудно. И когда он стал вытаскивать сверток с деньгами, то на мгновение отвернулся. Усманов немедленно воспользовался его оплошностью — ведь ему надо было спасать не чью-либо, а свою собственную жизнь. Придавив Бельчика коленом к сиденью, он обхватил его шею, как кольцом, руками в наручниках, с силой и яростью зверя резко дернул на себя. Треск ломаемого шейного позвонка бандита дал ему понять, что его попытка увенчалась успехом.

— По-мо-ги-те! — захрипел киллер, но скоро затих.

— Подыхай, гадина! — ощерился Усманов и пнул его ногой.

Оттащив киллера от машины, он обыскал его и, найдя ключ от наручников в кармане пиджака, освободился от железных браслетов. Сев в машину, Усманов задумался: «Что же теперь делать? Ну, свою жизнь я сумел спасти, но куда деть труп? Может быть, вывезти в какой-нибудь лесок и там выкинуть? Милиция ни за что не докажет, что это я его убил. Но о киллере знает мой брат… В гробу бы его видеть в белых тапочках! Но его я не боюсь. И сам с ним расправлюсь. А вот фирма, в которой работал киллер, мне его убийства не простит. Направят другого, и меня все равно ликвидируют. Съедят со всеми потрохами. Мне одному против целой банды не выстоять. Значит, остается один выход: надо ехать в милицию и сообщить дежурному обо всем, что тут произошло. Придется Рашита выдавать».

Достав из тайника сверток с деньгами, он перепрятал его в другом месте. Затем, прибрав на веранде, поехал в отдел милиции с повинной.

Усманов был убежден, что действовал в пределах необходимой самообороны и за убийство киллера его не посадят. Так оно впоследствии и получилось.

Во время осмотра места происшествия следователь прокуратуры Некрасов обратил внимание на сиротливо стоящую на другой улице «семерку». Хороший хозяин не оставит ночью свою машину без присмотра. Изъятые у Бельчика ключи подошли к «семерке». В автомобиле было обнаружено немало интересного.

Усманов предупредил следователя, что в машине могут находиться пять тысяч долларов, на которых остались отпечатки пальцев не только киллера, но и того лица, который его нанял.

Действительно, валюту нашли, а еще и винтовку с оптическим прицелом, коробку с боеприпасами, техпаспорт автомобиля и водительское удостоверение на имя Наумова Геннадия Ильича с его фотографией, так что к концу осмотра личность Бельчика была установлена.

Некрасов сразу понял, что Наумов был профессиональным убийцей, поэтому возбудил уголовное дело не по факту убийства Наумова, а по факту покушения Наумова на убийство Усманова.

Рано утром провели обыск в доме и на рабочем месте у Рашита, обнаружив девяносто пять тысяч долларов и открытку, разрезанную пополам. Деньги у него были изъяты и приобщены к уголовному делу как вещественные доказательства — в пачке валюты находились банкноты одной серии с теми, что нашли в машине Бельчика. Все вещдоки Некрасов отправил на дактилоскопическую экспертизу.

Рашита Усманова задержали и посадили в камеру ИВС. После суда он был приговорен к десяти годам лишения свободы.

Когда Тюлень узнал о смерти киллера и об аресте заказчика, он страшно напугался. Ведь это он нашел Рашиту Саидовичу «помощника». Без его посредничества, возможно, ничего бы и не случилось. Если следователь Некрасов задержал Рашита, значит, у него были серьезные доказательства, которые безошибочно вывели его на заказчика. И если Рашит окажется тряпкой, то может потянуть и его за собой. А охотились за Тюленем оперативники давно и такого счастливого случая не упустят. Тюлень лихорадочно соображал, как ему выкрутиться.

У Тюленя, конечно, не было юридического образования, но зато он был четыре раза судим: сначала за кражу, а потом и за бандитизм. И знаний в области уголовного кодекса ему вполне хватило, чтобы прийти к выводу, что если Рашит его выдаст, то одних показаний Усманова будет недостаточно, чтобы привлечь Тюленя к уголовной ответственности. Вот если у следователя есть и другая компра, тогда ему судебной скамьи не избежать. Чтобы прояснить обстановку, он поручил своему боевику разузнать, кого из адвокатов наняли родственники Рашита, чтобы защищать того на предварительном следствии и в суде, и можно ли с этим юристом найти общий язык.

Тюлень решил, что если адвокат Рашита окажется принципиальным и несговорчивым, то его придется похищать и насильно выбивать из него нужную информацию.

Боевика, которому Тюлень поручил это задание, звали Мотоциклист: во всех его преступлениях «соучастником» был мотоцикл без номеров. Проезжая мимо намеченной жертвы, он выхватывал у нее из рук сумочку или срывал норковую шапку с головы, а потом мгновенно исчезал. Однако, дважды побывав в местах не столь отдаленных и немного поумнев, он твердо решил переквалифицироваться. Но чтобы получить хорошую воровскую специальность, не хватило ума, поэтому он был вынужден присоединиться к группировке Тюленя. Теперь за него думал главарь, а он просто исполнял поручения. Зная пристрастие Мотоциклиста к быстрой езде, Тюлень часто использовал его как связиста.

Так как пути преступников и юристов постоянно пересекаются, то неудивительно, что жизнь того или иного адвоката находится под пристальным вниманием бандитов. Они порой знают о нем все: о его человеческих качествах, о его профессиональных способностях, его доходах, семейном положении, о его личной жизни.

Защитником Рашита была Ганна Тарасовна Метельская, некрасивая, ярко размалеванная одинокая пятидесятилетняя женщина, алчная и бестактная. Она курила, любила выпить, да и на передок была слаба. Правда, с годами спрос на нее поубавился. Работала она уже двадцать пять лет и как специалист пользовалась у зеков большой популярностью. Звали они ее — Сутулая.

Когда Мотоциклист сообщил Тюленю, что Рашита защищает Сутулая, он приказал установить за ней слежку и каждый час докладывать ему обо всех ее перемещениях по городу. А для себя решил: «Сегодня же вечером встречусь с этой кошелкой и переговорю с ней. Интересно, что она мне скажет?..»

В четыре часа Мотоциклист позвонил в очередной раз и сообщил, что Сутулая пришла в милицию. Тюлень потребовал:

— Ты пока попаси ее там, я сейчас приеду.

Подъехав на «фольксвагене» к стоянке автомобилей перед райотделом милиции, Тюлень отпустил Мотоциклиста. Он хотел поговорить с Сутулой без свидетелей.

Метельская вышла из здания РОВД через два часа. Когда она проходила мимо автомобиля Тюленя, он, открыв дверцу, произнес:

— Ганна Тарасовна, здравствуйте…

Метельская оглянулась:

— Мы с вами знакомы?

— А как же! Я Бескоровайный.

— Борис Михайлович?..

— Он самый, — довольный, что Сутулая его не забыла, подтвердил Тюлень.

— Простите, я вас сразу и не узнала, таким паном стал.

— Ганна Тарасовна, у меня к вам разговор важный. Вы не задержитесь на минутку?

Адвокат, немного поколебавшись, села в машину.

Тюлень помог ей закрыть дверцу с ее стороны. Он проехал к почте и поставил машину на стоянку.

— Ганна Тарасовна, вас родственники Усманова наняли для его защиты, не так ли?

— Так, Борис Михайлович, так…

— Как его защитник, вы знаете, в чем следователь Некрасов его подозревает и какие доказательства вины своего подследственного у него имеются.

— Вы, Борис Михайлович, хорошо ориентируетесь в наших юридических премудростях, — похвалила Сутулая.

— Что поделаешь, жизнь заставляет понемножку все постигать.

Посмотрев на часы, она заметила:

— Вы знаете, Борис Михайлович, наша юр консультация на хозрасчете..» Сколько клиентов я обслужу, такую и получу зарплату. Поэтому бесплатно я никому не даю ни справок, ни консультаций.

— Вы, Ганна Тарасовна, не волнуйтесь. В зависимости от вашей осведомленности и компетентности я оплачу ваши услуги.

— Мне нравятся деловые люди, поэтому не будем зря терять время, задавайте ваши вопросы. Только сразу договоримся о плате.

— Я же вам пообещал, что не обижу, верьте мне.

— Сколько я вам всем верила и сколько вы меня потом обманывали, не сосчитать…

— Но я вас никогда не обманывал!

— Потому что редко обращаетесь ко мне за помощью. Так и быть, поверю тебе, что ты одинокую женщину не обидишь. А конкретно — что тебя интересует?

— Как получилось, что Некрасов сразу вышел на Усманова и посадил его в камеру?

— Он нанял за десять тысяч долларов киллера, который должен был убить его двоюродного брата. За будущую работу Рашит в качестве аванса дал киллеру пять тысяч долларов.

— Почему Рашит решил убить своего брата?

— Тот дал ему в долг на две недели сто тысяч долларов без расписки. Рашит решил, что если он уберет брата, то тогда ему не придется возвращать долг. Сто тысяч долларов — это приличная сумма. Так что мотив убить брата более чем основательный.

— А как же получилось, что вместо его брата был убит киллер?

— Киллера жадность погубила. Ночью он проник на дачу, застал хозяина врасплох, надел ему наручники и пустился с ним в «задушевный» разговор. Киллер, зная, что его жертва обречена, сообщил, что его за десять тысяч долларов нанял Рашит Усманов. А братец рассказал киллеру, почему родственник решил его убрать. Он уговорил киллера, чтобы тот убил Рашита, пообещав ему двадцать тысяч долларов, которые были припрятаны в тайнике машины. Они пошли в гараж за деньгами. Киллер сам стал искать тайник. Когда он отвлекся, Усманов набросился на него, стал душить и сломал ему шейный позвонок. Киллер умер, а Усманов поехал в милицию.

— Жадность фраера губит, — сердито заметил Тюлень. — А Рашит крепко сел или может выкрутиться?

— Никуда ему от Некрасова не деться.

— Почему вы так считаете?

— У Некрасова достаточно доказательств, чтобы осудить Усманова.

— Он раскололся?

— Да, сказал Некрасову, что ты помог ему организовать встречу с киллером. Так что жди на днях приглашение к следователю в кабинет. Допросят в качестве свидетеля.

— Почему он будет меня допрашивать в качестве свидетеля, а не подозреваемого?

— Некрасов знает, что ты за птица, и считает, что для привлечения тебя в качестве подозреваемого, а тем более обвиняемого, у него доказательств маловато. Я думаю, у тебя ума хватит, чтобы не признаться в сговоре с Усмановым.

— Я не дурнее тебя и сумею себя защитить, — парировал Тюлень, почувствовав в голосе Сутулой пренебрежение и переходя с ней на ты.

— Ну вот, уже начал на меня обижаться. Значит, нам пришла пора расставаться.

— Больше мне ничего интересного не желаешь сообщить?

— Пока нет.

— Если что важное узнаешь, позвони мне, — вручая Метельской визитку, попросил Тюлень.

— Если что путевое разнюхаю, сразу сообщу, — успокоила его Сутулая, явно не собираясь покидать автомобиль.

Тюлень спохватился, достал из нагрудного кармана рубашки две банкноты по сто долларов и отдал адвокату.

Положив деньги в портфель, Метельская вспомнила, что она спешит. На прощание она посоветовала своему собеседнику:

— Ты, Боря, не ленись, почаще беспокой меня своими проблемами. Мы от таких встреч оба имеем выгоду.

— Вы, Ганна Тарасовна, хотите меня разорить!

— Не прибедняйся, дорогой, я знаю, какими бабками ты стал теперь ворочать.

— И какими же?

— Сообщу при следующей встрече. — Она захлопнула дверцу и улыбнулась с добродушием человека, которого ничем уже нельзя удивить.

На другой день Тюленя вызвали в районную прокуратуру, где его не только допросили, но и устроили очную ставку с Усмановым. Усманов показал, что именно Бескоровайный нашел ему киллера. Но Тюлень это категорически опроверг.

Когда оба немного успокоились, Некрасов поинтересовался:

— У вас есть вопросы друг к другу?

Рашит отрицательно покачал головой, а Тюлень решил воспользоваться предоставившейся ему возможностью «изобличить» Усманова.

— Я имею к Усманову несколько вопросов.

— Задавайте! — разрешил ему Некрасов; мысленно он уже поставил на Бескоровайном крест.

— Если я нашел киллера, как утверждает Усманов, то я, как заинтересованное лицо, присутствовал на твоем сговоре с киллером или нет?

— Нет, не присутствовал, — ответил Усманов.

— Если я тебя познакомил с киллером, то ты мне за это платил деньги?

— Нет, я тебе за оказанную услугу денег не платил.

— Я четыре раза был под судом, я знаю, что значит — найти кому-то киллера. Пускай Усманов мне ответит: какую выгоду для себя я имел от его сговора с киллером?

— Ты мне оказал просто дружескую услугу, — откровенно признался Усманов.

— В гробу я видел таких друзей, как ты!.. — не сдержался Тюлень.

— Все, я очную ставку прекращаю, — заявил Некрасов. После очной ставки с Усмановым следователь больше Тюленя не беспокоил и в прокуратуру не вызывал.

Обрадовавшись, что грозовая туча над ним прошла, Тюлень решил отыграться на Сухаре. Но сначала он нашел Копченого и обо всем ему рассказал.

— Мне пришлось купить одного фраера из ментовки, чтобы через него разузнать, какой компрой на меня они располагают, — усложняя свое положение, приврал Тюлень. — Меня вызывал в прокуратуру сапог, допрашивал, провел очную ставку с Усмановым, пытался меня расколоть, но не на того напал! Я тебе к чему все это говорю? На хрена нам такие пироги? Мы с тобой дали Сухарю толкового, платежеспособного клиента. Сами от сделки навар не получили, хотя оказали добрую услугу. Если бы киллер действовал в пределах своего задания, то никакого конфликта между нами и Сухарем не возникло бы, верно? Но его человек вышел за рамки. За такое лихачество, за причиненный мне моральный вред профсоюз киллеров должен мне уплатить неустойку, или мы их бригадира уничтожим, а его дом пустим в распыл. Ты как, мою идею поддерживаешь?

— Ишь, сволочуги, зажрались! — возмутился Копченый. — Начинают метить там, где их не просят, и не делают того, за что получили бабки. Поедем сейчас к Сухарю и на месте разберемся.

— Быков с собой будем брать?

— Обойдемся! Он не такой тупой, чтобы без нашей демонстрации не повиниться перед нами.

На берегу спокойной речки Большая Авалда в зарослях камыша собрались киллеры, среди которых находился и Сухарь. Со стороны их можно было принять за настоящих рыбаков, которые решили перекусить и отдохнуть после удачной рыбалки. Собрание вел Сухарь:

— Вы знаете, что мы с вами такое объединение, которое не может рекламировать свою работу через средства массовой информации. Поэтому мы делаем то, что нам предлагают. Две недели назад ко мне поступила заявка на ликвидацию одного субъекта, который не понравился нашему заказчику. Задание было простым, но заказчик согласился заплатить десять кусков зеленой капусты. Согласно существующей у нас очередности, я это задание поручил выполнить Бельчику…

Сухарь рассказал, что Бельчик нарушил условия договора с заказчиком и что это привело к провалу дела.

— …Бельчик создал проблему не только себе, но и поставил под удар заказчика, которого уже арестовали. Теперь менты и про нас многое знают. Кроме того, он поставил под удар и семью, пахан которой приезжал к нам делать заказ. Между прочим, менты и его тоже трепали, пытались о нас выведать, но он сумел отбрехаться. Правда, кое-где ему пришлось выложить свои бабки, чтобы сапог слишком не усердствовал. Вчера ко мне домой приезжали козырные, которые предъявили мне претензии и потребовали выплатить неустойку в десять тысяч баксов. Только тогда они обещали забыть о нашей промашке и продолжать сотрудничество с нами, то есть находить нам заказчиков.

— Ну и чем закончилось ваше толковище? — поинтересовался Белоконь, бывший прапорщик.

— Я был вынужден согласиться с их требованием и дал им в виде откупного требуемую сумму.

— Может быть, ты поспешил? — усомнился Крашенинников. Он тоже был из военнослужащих, а сейчас находился на пенсии.

— Они мне, Николай Иванович, хоть и не угрожали расправой, но я воров знаю. Знаю, как они могут напакостить человеку, которого захотели наказать. Они могут сжечь мой дом, убить меня, сдать нас всех ментам. Если бы я не уступил, то мы бы сейчас не отдыхали на природе, а сидели бы в камерах и вспоминали, что мы с вами понатворили за последние годы.

— Сухарь верно поступил, что не пожадничал, — высказал свою точку зрения четвертый член профсоюза киллеров Росомахин, которого все звали просто Росомахой. — Поступи Василий Филиппович иначе, нам бы это дорого обошлось. Вы на меня не обижайтесь, но я думаю, что гибель Бельчика для нас просто подарок; если бы менты взяли его живым, все бы пропали.

— Я сколько раз вам говорил, чтобы в базар со своими жертвами не вступали, никаких побрякушек у них не брали. Сделали свое дело — и ноги в руки, чтобы через минуту ты был от жертвы за тысячу километров. Вы мой совет мимо ушей пропускали. Теперь убедились, к чему приводит самодеятельность?

— Дуракам закон не писан! Бельчик за свою глупость поплатился головой. Давайте о нем забудем и перейдем к обсуждению других проблем, — предложил Росомаха.

Слово опять взял Сухарь:

— Я понес убыток в десять кусков, поэтому каждый из вас должен мне по два с половиной куска баксов.

Возражений со стороны киллеров не последовало. Успокоившись, Сухарь выступил с новым предложением:

— Кроме того, я предлагаю, чтобы хомут бугра каждый из нас носил поочередно.

Но эту инициативу никто не поддержал. Все видели, что Сухарь знаком со многими козырными ворами, которые обеспечивали их работой. При аресте воров те могли сдать куму одного Сухаря, остальные же оставались в стороне и не подвергались опасности. Это понимал и сам Сухарь. Но решил пока в позу не становиться, так как хотел сначала получить свои деньги. Правда, и дураком в их глазах выглядеть не хотел.

— Ладно, мужики, так и быть, я еще на один год останусь в буграх, но на следующий вам все равно придется тянуть жребий. Такое предложение вас устраивает?

— Вполне, — подтвердили сообщники. Загадывать на год вперед было бесполезно.

Свое шестидесятилетие Арканов решил отмечать дома, в семейной обстановке. В помощь домработнице нанял повара и официантов из ресторана. Пригласил и музыкальный ансамбль с певцами. Среди сорока семи приглашенных были и супруги Шаповаловы.

Многие из приглашенных на торжество были так называемыми бизнесменами и умели не только делать большие деньги, но и красиво отдыхать. Арканов постарался предоставить им такую возможность.

Многие друзья Арканова были хорошо знакомы с Шаповаловым. И конечно же, они не могли удержаться от вопроса, который интересовал всех: как идет расследование убийств промышленников, — беспокойство богатых людей за свою безопасность было естественным.

Всем любопытным Шаповалов отвечал, что сдвиги есть, но преступники пока не пойманы.

Арканов только сейчас понял, что любой из его друзей может завтра стать жертвой Хворостова. Чувствовать себя косвенно виновным в чьей-то гибели, зная, что в его силах было предотвратить несчастье, Арканову стало невыносимо.

Такое прозрение заставило его пересмотреть первоначальную позицию. Внутренне он уже был согласен с предложением Шаповалова.

Торжество подходило к концу, торт был съеден, гости постепенно стали расходиться. Собрались домой и супруги Шаповаловы. Но Арканов остановил генерала.

— Я бы тебя, Олег Игоревич, попросил задержаться. Хочу обговорить с тобой одно дело.

Проводив гостей, Арканов пошел искать Шаповалова. Тот сидел в кабинете и разыгрывал на компьютере всевозможные баталии. Увидев Арканова, Шаповалов прекратил игру и выключил компьютер.

Арканов устало опустился в кресло.

— Расскажи мне, Олег Игоревич, как там у вас дела с Хворостовым?

— Мы его обложили, как волка, но пока клиент из вашего круга к нему с визитом не приходил. А почему ты вдруг этим интересуешься?

— Сегодня послушал разговоры людей, и так тяжело стало… Поэтому принимаю твое предложение. Не ждать же, пока кого-нибудь из моих друзей бандиты убьют.

— Тебе, Борис, это зачтется — если не на земле, то на небе обязательно. — Шаповалов не скрывал радости.

— Лучше было бы, конечно, на земле, да чтобы я и в живых остался.

— Так оно и будет!

— Хватит меня завтраками кормить, ты мне лучше скажи конкретно, как это вы обложили Хворостова?

— С санкции прокурора мы у него везде, на работе и дома, поставили микрофоны. При необходимости можем записать все его телефонные разговоры. Установили за ним — постоянное наблюдение. Но должного результата пока нет.

— Понятно! — подытожил Арканов. — Так вот, послушай. Завтра утром я договорюсь с Хворостовым о встрече, скажу ему, что хочу сдать на хранение в банк валюту. Сдавать, естественно, буду не свои деньги, а ваши, не так ли?

— К сожалению, я тебя должен разочаровать. У нас нет валюты в том количестве, какое может заинтересовать Хворостова. Насобирать тысяч десять долларов мы сможем, но это же пустяк. Нужно не менее четырехсот — пятисот тысяч.

— Выходит, я должен рисковать не только своей жизнью, но еще и своими деньгами?

— Борис Альбертович, чего уж говорить о каких-то деньгах, когда ты решил жизнью рисковать ради своих друзей?

— Ну что с вами делать, без ножа режете…

— Вспомни, когда ты лимон долларов отдал за Вику, я гарантировал тебе возврат этих денег?

— Гарантировал!

— Вернул?

— Вернул, но не сразу и не все. Помнишь, сначала ты вернул мне шестьсот тысяч, а потом все остальные.

— Мы тогда смогли полтора миллиона долларов изъять у Меченого, которые пошли потом в доход государству. И сейчас мы имеем дело не с нищими, а с банкирами, поэтому любую сумму, которую ты вложишь в «Зарабанк», ты не потеряешь. Это я тебе опять гарантирую.

— А если все же Хворостов умыкнет деньги, тогда как быть? Непредвиденные обстоятельства ты не учитываешь?

— Мы всегда сможем восполнить твои потери за счет «Зарабанка». Я интересовался в налоговой инспекции, мне сказали, что этот банк кредитоспособный. Так что никаких материальных убытков ты не понесешь.

— Ты меня, Олег Игоревич, прямо задавил, — сдался наконец Арканов.

— Борис, я тебя очень хорошо понимаю, и не в день твоего рождения нам надо было бы говорить о деле, но у нас с тобой нет другого выхода. Я бы с удовольствием согласился поменяться с тобой местами, но вся беда в том, что я у Хворостова доверия не вызову, сам понимаешь.

— Будем считать, что ты меня уговорил.

— Если так, то с завтрашнего утра не предпринимай никаких самостоятельных действий. Обо всем ставь меня в известность. Мы не должны в задуманной операции допускать ошибок.

— Почему так категорично?

— Мы имеем дело с хорошо организованной преступной группой. Одному человеку с ней не справиться. Я беру на себя полную ответственность за успех операции и не хочу, чтобы ты пострадал.

— Неужели ты считаешь меня безответственным мальчиком?

— Если бы я так считал, то, безусловно, не стал бы тебя просить о помощи. Но проинструктировать тебя на всякий случай, думаю, не помешает, — улыбнулся Шаповалов.

На следующий день Арканов позвонил Хворостову и договорился о встрече, намекнув о цели своего визита.

О звонке Арканова Хворостов решил тут же сообщить Копченому, но дозвониться до него не смог.

Связавшись по сотовому телефону с Харитоном, Хворостов поинтересовался:

— Где Копченый?

— У него в семье кое-какие проблемы возникли, сейчас занимается их утряской, — пояснил тот.

— Эти проблемы не связаны, случайно, с нами?

— Нет! — засмеялся Харитон.

Смех Харитона был доказательством, что за свою безопасность Хворостов может не волноваться.

— Зачем тебе понадобился Копченый?

— На горизонте появился жирный карась, надо будет поработать с ним.

— Кто такой?

— Наш местный миллиардер — Арканов Борис Альбертович.

— Знаю я эту птичку.

— Я тоже о нем наслышан…

— Сколько бабок он хочет положить в твой банк?

— Пока неизвестно. Мы договорились с ним встретиться завтра в десять часов. После беседы и узнаем, на какой кусок можем рассчитывать.

— Значит, утром мои парни подъедут к банку и возьмут его под наблюдение.

— Смотрите не завалитесь, не с каким-то мужиком будете иметь дело, а с умным, осторожным бизнесменом.

— Мы в своей работе брака не допускаем, лишь бы ты сработал не хуже прошлых разов!

— Ты вот что… Ты никуда не исчезай, чтобы я сегодня в любое время мог до тебя дозвониться.

— Добро!

Оперативники Степанова, записавшие на магнитофон содержание беседы Хворостова с Харитоном, немедленно сообщили об этом Кристаллову, а тот, в свою очередь, проинформировал Шаповалова. Информация была многообещающей. Банда Хворостова зашевелилась.

Когда Самсон подъехал к «Зарабанку», чтобы проследить за Аркановым, то он и не подозревал, что сам попал под наблюдение оперативников. Одна опергруппа круглосуточно охраняла Арканова, другая должна была не только следить за парнями Самсона, но и фотографировать их и снимать видеокамерой. Необходимо было также выяснить их домашние адреса.

Работы хватало всем: и угрозыску, и криминалистам, и сотрудникам ГАИ, и техническим работникам передвижной лаборатории, которые записывали беседы Хворостова с Аркановым.

После встречи с Аркановым Хворостов сообщил Харитону:

— Завтра к десяти часам Арканов принесет четыреста тысяч долларов. Если вы не хотите упустить такой куш, то постарайтесь, чтобы он от вас не ушел. Помните, что в вашем распоряжении один-два дня…

Так как Харитон впервые руководил операцией подобного типа, Хворостов напомнил ему, что тот должен предпринять в первую очередь:

— Ты не забыл, что твои парни должны сначала выкрасть у Арканова чековую книжку и договор и только потом они могут его убрать?

— Николай Александрович, можешь мне о моих обязанностях не напоминать. Я их знаю как таблицу умножения.

— Я в этом не сомневался, а тебя предупредил, чтобы подстраховаться, — успокоился Хворостов.

Самсон никогда не навязывал Старлею свою точку зрения, полностью полагаясь на его «профессионализм», разумно считая, что тот себе не враг и из всех вариантов выберет наиболее приемлемый.

Поначалу Старлей, изучив территорию, где находилась усадьба Аркановых, решил стрелять через забор. Проникнуть во двор было невозможно: дом охраняли два сторожа с собаками. Да и недремлющие глаза видеокамер ничего хорошего не обещали.

Как когда-то Влас, Старлей изучил ежедневный маршрут Арканова на работу и с работы. Он понял, что нападать на автомобиль бизнесмена бесполезно: он был бронированным, с пуленепробиваемыми стеклами. К тому же в машине, помимо шофера, находились два телохранителя.

Если бы у Старлея было в распоряжении несколько месяцев, то при благоприятных обстоятельствах он сумел бы выследить и ликвидировать Арканова. Но сейчас на все про все было всего лишь два дня, и тратить их на ожидание благоприятных обстоятельств он не мог.

Оставался последний вариант: попытаться убить Арканова на его рабочем месте. Старлей побывал в конторе ТПК, установил, в какой части здания находится кабинет генерального директора. К его сожалению, окна кабинета выходили на огороженную территорию.

Перебравшись через забор, Старлей осмотрелся. В глаза бросилось недостроенное здание цеха в четырехстах метрах от кабинета Арканова. Поднявшись на второй этаж цеха, Старлей стал выбирать наиболее удобную позицию. Решив, что вполне подойдет подоконник, он успокоился. Он решил, что выстрелит, когда Арканов будет сидеть в кресле, спиной к окну. И мишенью будет голова.

После посещения Хворостова Арканов приехал на комбинат. Там его уже дожидались двое оперативников: им нужно было переписать номера и серии банкнот, которые Арканов собирался отвезти в «Зарабанк». Другая милицейская группа должна была охранять ночью эти четыреста тысяч долларов.

Во второй половине дня в кабинет Арканова зашел Степанов. Он был в гражданской одежде, чтобы не привлекать внимания. Привез он копию магнитофонной записи разговора Хворостова с Харитоном. Когда Арканов ее прослушал, Степанов поинтересовался:

— Все поняли, Борис Альбертович?

— Я очень понятливый человек, Геннадий Дмитриевич.

— С такими людьми приятно работать. Я бы хотел все же уточнить: вы запомнили, как преступники планируют осуществить завтра свою операцию?

— Я так внимательно слушал их разговор, что запомнил его наизусть. Но кое-что — из-за волнения, наверное, — до меня не дошло. Давайте-ка обсудим, чтобы во всем была ясность. — Арканов немного хитрил, ему просто хотелось убедиться, что его выводы верны.

— Бандиты вас не тронут ни в «Зарабанке», ни по возвращении из банка на комбинат. Они возьмут вас, извините, на мушку только тогда, когда похитят у вас чековую книжку и договор.

— Как и когда это произойдет?

— Когда и как, я не знаю, но прошу вас: положите документы во внутренний карман пиджака.

— Они ее оттуда вытащить не смогут. Не облегчить ли им работу и не положить ли их в наружный боковой карман?

— Чековую книжку с солидным денежным вкладом носить в наружном кармане? Нет, это несерьезно. Бандиты люди чуткие. Они могут почувствовать подставку.

— С чековой книжкой мы разобрались. Вернемся к главному: когда и где?

— Вы помните, несколько лет назад вас пытался застрелить Зипунов по кличке Влас?

— Как же не помнить — дочку захватил в заложницы… Ну так что?

— Киллер хочет вас убить тем же способом: из окна недостроенного здания цеха.

— Вот сволочи, дался им этот цех! Мне придется поставить пуленепробиваемые стекла на окнах своего кабинета. Или снести цех к чертовой матери, сровнять его с землей.

— В будущем действительно надо вам что-то предпринять.

— Вы, Геннадий Дмитриевич, так много нового для меня рассказали, что у меня появилось желание еще раз послушать запись.

— Слушайте сколько хотите. Я думаю, вы обратите внимание, что многого, о чем я вам сейчас рассказал, в кассете нет. Кое-какая информация нами получена из других источников.

— Понял, но все равно повторим.

Они прослушали запись еще раз, и Степанов выключил магнитофон. Арканов задумался. Чтобы прервать затянувшееся молчание, Степанов спросил:

— Что теперь скажете, Борис Альбертович?

— Вы дадите возможность киллеру стрелять или задержите его до выстрела?

— Олег Игоревич и Борис Евдокимович пришли к выводу, что наша операция будет более успешной, если мы позволим киллеру произвести выстрел, — невозмутимо ответил Степанов.

— Ничего себе! До чего додумалось ваше начальство! Я в такие игры не играю! — возмутился Арканов и вскочил с кресла.

Однако, выслушав доводы Степанова, Арканов не только согласился с ним, но и признал, что его руководство разработало гениальный план.

— Итак, будем играть дальше… — уже улыбался Арканов.

— Вы знаете, что вас бандиты не тронут до тех пор, пока не похитят чековую книжку.

— Это я уже уяснил.

— А раз так, вы должны будете помочь им как можно легче ее заполучить.

— Что я должен для этого сделать?

— У вас есть ведомственный магазин?

— Есть. Мы торгуем там товаром, который поступает на комбинат по бартеру от наших должников. А чем наш магазин вас заинтересовал?

— Завтра в разговоре с Хворостовым ненароком обмолвитесь, что перед обедом собираетесь заехать в магазин. Поинтересоваться, мол, как идет торговля, стоит ли его расширять или вообще закрыть…

— А что это нам даст?

— У них есть первоклассный карманный вор — Плут. Вероятнее всего, именно он похищал у жертв их чековые книжки. Может быть, и в этот раз работать будет Плут. Вы уж, пожалуйста, не мешайте ему показывать свое мастерство. Это и в их, и в наших интересах. Только перед тем как идти в магазин, выложите из карманов все лишнее, а то ведь он ловкач, все заберет, — с улыбкой посоветовал Степанов.

— А не много ли мы этим прохиндеям даем козырей?

— Как раз столько, сколько надо, чтобы всех их надежно и надолго изолировать от общества. Так что, Борис Альбертович, игра в поддавки только начинается. Мы им столько козырей дадим, что они ими же и подавятся.

— Хорошо бы поскорее…

На другой день Арканов приехал на работу, как всегда, к восьми часам. По просьбе оперативников, охранявших сейф с деньгами, он был вынужден задержаться в своем кабинете до половины десятого и едва не опоздал на встречу с Хворостовым.

По установленной системе Хворостов пригласил оператора Полканова, который, приняв от Арканова деньги, тщательно их пересчитал и составил необходимые документы. Договор в двух экземплярах подписали и Хворостов, и Арканов. Один экземпляр договора и чековую книжку оператор отдал Арканову, другой — с приходным ордером и деньгами — оставил на столе.

Арканов несколько раз демонстративно посматривал на часы, всем своим видом выражая беспокойство. Его нервозность передалась и Хворостову. «Почему он так часто смотрит на часы? Возможно, он в сговоре с милицией и ждет ментов?» — мелькнуло вдруг у Хворостова подозрение. Чтобы развеять его, он поинтересовался:

— Борис Альбертович, что вас беспокоит, почему вы то и дело на часы поглядываете?

Именно этого вопроса и ждал Арканов.

— Я, Николай Александрович, сижу тут и мучаюсь от безделья, а работа стоит. Мне до обеда надо срочно в первопрестольную позвонить да и в наш ведомственный магазин съездить. Надо проверить, как там у них идет торговля. Знаете ведь: сам не досмотришь — потом пенять не на кого будет.

— К чему такая спешка? В свой магазин вы сможете съездить и после обеда.

— Если можно было бы все на потом откладывать, то завтра мы решали бы сегодняшние проблемы, а настоящим заниматься времени не было бы. После обеда у меня будет совещание со специалистами. Столько всего накопилось! Вот и о магазине надо поговорить. Надо или расширять его, если магазин рентабелен, или вообще закрыть. Копейка рубль бережет, дорогой Николай Александрович!

Ответ Хворостова успокоил.

— Вы уж нас извините, Борис Альбертович, но в нашей работе спешить нельзя. Нужно, чтобы все было сделано по закону. Чтобы и клиент остался доволен, и у нас с проверяющими органами не было никаких недоразумений!

— Я это понимаю. Так что не в претензии.

Наконец, закончив работу, Полканов ушел.

Любезно простившись с Хворостовым, кабинет управляющего покинул и Арканов. Крепким рукопожатием они скрепили свой союз.

Едва за бизнесменом закрылась дверь, Хворостов вызвал Полканова. Взяв у него деньги, банкир положил их в сейф.

Потом соединился по сотовому с Харитоном:

— Четыреста тысяч баксов лежат у меня в сейфе. Теперь дело за вами.

— Мы на подхвате, так что можешь не переживать.

— В беседе со мной Арканов проговорился, что до обеда обязательно заедет в свой магазин, а после обеда в кабинете проведет служебное совещание. Так что, друзья, не теряйтесь, действуйте!

— За такие новости с нас причитается, — засмеялся Харитон.

— Ничего, пользуйтесь, я не жадный, — отозвался Хворостов.

Он понимал, что его новость позволит бригаде Самсона более целенаправленно и рационально использовать свои силы.

Харитон тут же позвонил Самсону.

Сообщение от Харитона Самсон получил в тот момент, когда боевики на двух автомобилях, обгоняя друг друга, следовали за объектом наблюдения.

Убедившись, что автомобиль Арканова повернул в направлении к комбинату, Самсон попросил своего водителя остановиться перед поворотом, метров за сто до перекрестка. Их маневр повторил Дачник, остановившись недалеко от машины Сосны.

Самсон пересел в автомобиль Дачника, к Старлею.

— Федорыч, за Аркановым пока не следи. После обеда он будет проводить совещание со своими служащими. Дуй туда. Разберешься на месте?

— Разберусь! Первый раз, что ли, жирных лохов заваливать?

— Тачка нужна?

— А как же я смогу без нее обойтись?

— Дачник, ты в его распоряжении, понял?

— Не глухой, — пробурчал тот.

— Еще какая-нибудь помощь вам от нас нужна?

— Шлепните Арканова, — ухмыльнулся Старлей.

— Извини, браток, но твой кусок хлеба мы у тебя забирать не будем, — усмехнулся в ответ Самсон.

— А вы что будете делать? — закуривая сигарету, поинтересовался Старлей.

— Сейчас двинем в одно место, куда должен приехать Арканов. Там Плут попытается обчистить его карманы.

— Откуда у вас такая подробная информация? — удивился Старлей.

— Харитон сообщил, а как он ее добыл — хрен его знает. Лишь бы она верной была.

— А как ее проверишь?

— Мы сейчас поедем в магазин Арканова: если он там до обеда появится, то шеф верняк сказал, а не появится — значит, дупель. Тогда самим придется мозгами крутить.

— А как мне узнать, пролетели вы по борту или нет?

— Я тебе дал расклад, по нему и действуй! Если что получится не так, как мы запланировали, то я тебе позвоню, в крайнем случае найду тебя. Но так или иначе, если что случится, я тебя предупрежу. Возможно, придется отменять ликвидацию Арканова.

— Не хотелось бы затягивать такое дело…

— А кому из нас нужна волокита, думаешь, мне нужна?

— Чего мне думать, мы с тобой в одной упряжке, а поэтому у нас один интерес.

— Верно понимаешь, за это я тебе один секрет расскажу.

— Какой?

— Когда будешь делать свою работу, не делай себе больно, чтобы из шкуры не пришлось выскакивать.

— Себя тоже побереги, — отозвался Старлей.

Пожелав друг другу успеха, они расстались.

Самсон с братвой отправились в магазин комбината, даже не подозревая, что все они находятся под бдительным оком оперативников. В магазин они заходить не стали, чтобы не мозолить глаза продавцам, а решили подождать Арканова в машине.

Арканов, вернувшись на комбинат, снял копии с документов и положил в ящик стола. Подлинники сунул во внутренний карман пиджака. Потом позвонил Кристаллову и сообщил, что едет в магазин.

Оперативники обеспечивали его безопасность и одновременно вели скрытное наблюдение за группой Самсона и Старлея.

В магазине бандиты действовали по уже отработанному сценарию: когда Арканов открыл входную дверь, прямо на него вышли четверо парней, с одним из которых Арканов не смог сразу разминуться. И как всегда, произошла минутная заминка…

Ощупав карман пиджака, Арканов обнаружил, что документы пропали.

«Надо же, какая тонкая работа, — почти с восхищением подумал Арканов. — Я знал, что меня должны будут обокрасть, был готов к этому — и все равно ничего не заметил».

Пробыв для вида в магазине еще минут двадцать, побеседовав с заведующим и продавцами, Арканов вернулся на комбинат.

Выполнив свою часть работы, Самсон с парнями заехали в ресторан, где они плотно пообедали. Спиртное не брали: нужно было еще заглянуть на комбинат, чтобы узнать, чем закончилась операция.

Тем временем Старлей, перебравшись через забор на территорию комбината, прошел к цеху и поднялся по лестнице на второй этаж. Раскрыв дипломат, он собрал винтовку с оптическим прицелом и стал осматривать местность. Потом перевел взгляд на окна кабинета. Он увидел хозяина в кресле: голова его покачивалась из стороны в сторону, потом застыла в одном положении.

Боясь, что Арканов может уйти, Старлей прицелился и правым указательным пальцем мягко нажал на курок…

Он не сомневался, что разрывная пуля попала прямо в голову. Оставив винтовку и дипломат на месте преступления, Старлей быстро спустился вниз и с легкостью спортсмена перебрался через забор.

Сев в машину Дачника, который поджидал его около лесопосадки, Старлей нервно бросил:

— Линяем отсюда, и как можно быстрее!

Дачник рванул на полной скорости.

— Есть результат?..

— Есть! — успокоил его Старлей.

Они поехали на дачу Самсона, где всегда встречалась вся группа после выполнения задания.

По дороге Старлей с облегчением подумал: «Вот и еще раз все обошлось. Интересно, долго ли мне вот так будет везти?..»

Прошлую ночь вся бригада Самсона ночевала на даче. Чтобы не скучать, они запаслись спиртным и закуской.

Оперативники, следившие за машиной Самсона, поняли, что дача бугра была их общим причалом.

И когда утром Самсон со своими людьми уехал, милицейские не упустили предоставившейся им возможности и тщательно ее осмотрели, оставив в двух местах подслушивающие устройства.

Дежуривший недалеко от комбината Самсон видел, как подъехала милицейская машина с включенной мигалкой и оперативники в бронежилетах и с автоматами наперевес побежали на территорию. Один из них вел на поводке служебную собаку. Потом подъехала «скорая помощь». На носилках, в полиэтиленовом мешке вынесли труп Арканова. Что убили именно Арканова, парни Самсона, которые стояли в толпе зевак, узнали от работников комбината, которые выносили носилки из кабинета. А шофер «скорой» рассказал, что Арканов был убит выстрелом в голову. Стреляли через окно, когда тот сидел в кресле и вел совещание.

Самсон тут же позвонил Харитону и сообщил ему о выполнении задания.

— Молодцы, бродяги! Приезжай немедленно ко мне домой и привези документы, которые Плут стырил у Арканова, — распорядился Харитон.

Харитон жил на Пролетарской. Оставив сообщников в машине, Самсон на лифте поднялся на пятый этаж и позвонил в восемьдесят седьмую квартиру. Открыл дверь сам Харитон. Самсон рассказал обо всем в деталях и отдал Харитону документы. Харитон был доволен.

— Свои доли получите после того, как мы с Копченым доведем дело до конца.

Выпроводив Самсона, Харитон, не мешкая ни минуты, позвонил Хворостову:

— Николай Александрович, мы свою работу завершили полностью.

— Не может быть! — удивился Хворостов.

— Не только ты у нас Умник, мы тоже умеем кое-что делать! А как ты смотришь на то, чтобы мы уже сегодня получили свою долю?

— Илья Захарович, мне ваших денег не надо. Можете их получить в любое время и где хотите.

Едва Харитон закончил разговор с банкиром, как позвонил Копченый.

— Тимофей Дмитриевич, ты куда подевался?

— Кое-какие житейские дела пришлось утрясти.

— Ну как, удалось?

— Удалось, и с хорошим наваром. Потом пришлось ехать к Тюленю в его вотчину с дружеским визитом; там, конечно, бухнули… А я тебе разве нужен был?

— Еще как!

— Что-то случилось?

— Да ничего не случилось, просто работенка появилась… Уразумел?

— Ясное дело!

— По телефону обсуждать не будем.

— Не возражаешь, если я сейчас к тебе подъеду?

— Таким гостям я всегда рад.

— Ну так до встречи, жди..

В холостяцкой трехкомнатной квартире Харитона была дорогая мебель, красивые вещи, но все было как-то захламлено и покрыто столетней пылью. Нанимать домработницу Харитон не хотел, поэтому вся тяжесть домашнего труда ложилась на плечи его многочисленных любовниц. Но по слою пыли на мебели можно было предположить, что подруг в свою берлогу он уже давно не приводил.

Копченый, увидев на полу множество пустых бутылок из-под спиртного и прохладительных напитков, с улыбкой заметил:

— Я вижу, тебя в твоей норе что-то подруги перестали навещать.

— Сами себя наказывают, потом до седьмого пота пахать придется, — отшутился Харитон.

Они прошли в гостиную. Копченый, убрав с дивана старую газету, присел на чистое место.

— Пить что будешь? — спросил хозяин.

— Не хочу.

— Телик или видик включить?

— Обойдется! Ты мне лучше расскажи, какого лоха вы завалили?

— Ты знаешь Арканова? Бориса Альбертовича?

— Нашего миллиардера, хозяина ТПК?..

— Да!

— Знаю, и даже очень хорошо…

— Вот его Хворостов и посадил на кукан!

— Арканов — хитрый лис и, между прочим, дружит с начальником ГУВД области генералом Шаповаловым. Это такая устрица, которая засадила не меньше десятка парней. Нам лучше с ним не связываться. Он с помощью своего друга может и нас всех засадить харчи казенные грызть.

— Уже не засадит! Бригада Самсона его успокоила, и четыреста кусков в баксах теперь наши, — удивил Харитон Копченого.

— Прямо как-то не верится, что Арканов мог клюнуть на предложение нашего Умника, — сомневался Копченый.

— Верь не верь, а факт — упрямая вещь, — заметил Харитон, кинув на колени Копченому чековую книжку.

Пока Копченый знакомился с содержанием документов, Харитон продолжал:

— Вечером в десять часов встречаемся на старом месте с Умником, оба получим по сто кусков.

— Прямо не верится, что нам удалось объегорить самого Арканова, — продолжал удивляться Копченый.

— А чего тут непонятного? Все вполне объяснимо. Мы все, люди-человеки, имеем два лица. Одно лицо — для всех: я умный, самый хитрый, на все способный, все умею, и со мной лучше никому не связываться. Таким тебе запомнился Арканов, мир праху его. Другое лицо — для себя. Это человек со всеми его слабостями и недостатками. Умник смог их разглядеть в Арканове и воспользоваться ими.

— Может быть, ты и прав, но я все равно как-то не могу поверить в случившееся.

— Когда получишь свою долю, так сразу поверишь.

— Кто убил Арканова и как?

— Старлей завалил его разрывной пулей в голову, прямо у него в кабинете. Стрелял из недостроенного цеха.

— Кто, кроме Старлея, может подтвердить, что Арканов мертв?

— Да вся бригада Самсона видела, как санитары выносили из конторы на носилках труп Арканова и запихивали его в машину «скорой помощи», чтобы в морг отвезти. А еще парни Самсона беседовали с рабочими комбината, и они жалели, что лишились такого хозяина.

Харитон привел Копченому столько неоспоримых доводов, что тот наконец-то был вынужден поверить в смерть Арканова.

— Ну что же, если все так хорошо получилось, то я тебя от души поздравляю.

Харитон упивался успехом, как птица, впервые поднявшаяся высоко в небо и уверовавшая в силу собственных крыльев.

— Значит, в десять вечера встречаемся в роще.

— Не желаешь по пять капель пропустить, отметить наш успех?

— Из-за пяти капель не стоит рот пачкать. Давай после встречи в роще отдохнем вместе в «Ноэми».

— Прихватим подруг?

— Можно и с подругами, — согласился Копченый.

Через два квартала Копченый остановил машину и по сотовому телефону соединился с Хворостовым:

— Николай Александрович, вас приветствует Копченый.

— Здравствуйте, Тимофей Дмитриевич, давно не слышал ваш голос.

— А что, понадобился?

— Я вас вчера утром и сегодня днем не мог найти.

— По делам отлучался. А по какому поводу вы хотели меня видеть?

— Вы с Харитоном встречались?

— Виделись!

— Он вам сообщил, что мы сегодня вечером собираемся в десять часов?

— Да!

— Вот по этому вопросу я вчера и хотел с вами переговорить. Теперь же такая надобность отпала. Все утряслось само собой.

— Очень хорошо, Николай Александрович! Но вот я о чем хотел спросить: скажите, при встрече с Аркановым вам не показалось его поведение каким-то необычным?

— Нет, а что?

— Он такой хитрый фраер, что мне, честно скажу, как-то не верится, что вам удалось его провести.

— Ты что, недоволен нашим результатом?

— Доволен!

— Ну так не забивай глупостями всякими голову ни себе, ни другим. У меня и без тебя хватает своих проблем.

— Тогда не буду тебе мешать, до встречи.

Заводя мотор, Копченый подумал: «Видать, Арканов о своих делах с «Зарабанком» своего друга Шаповалова не поставил в известность. С другой стороны, почему он должен перед ним отчитываться? Такие баксы любят тайну. Дружба дружбой, а денежки врозь».

Копченый, по природе осторожный и хитрый, что позволило ему пережить многих противников, на всякий случай решил съездить к Самсону на дачу. И только поговорив с бугром, Старлеем и другими боевиками, успокоился окончательно. Уже перед отъездом Копченого Самсон спросил:

— Мы тебе понадобимся сегодня или нет?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Братва хочет погулять тут, с бабами повоевать. Я могу их отпустить на такую разминку или нет?

— Вы свое дело сделали. Тем более все уже и так бухие, так что можете отдыхать как хотите и где хотите, только не передеритесь. Мне такие помощники сегодня не нужны.

— Харитон мне обещал, что вы заплатите так же, как и раньше. Такому обещанию можно верить?

— Конечно! Он говорил от своего и от моего имени, — подтвердил Копченый.

— Насчет драки можешь не беспокоиться. Мы же не какие-то хулиганы. У меня в бригаде все люди проверенные и надежные. Мы вас никогда не подводили и не подведем.

— Знаю, знаю, вы парни толковые, я всем верю, — протянув Самсону руку на прощание, подтвердил Копченый.

После разговора с Копченым Хворостов задумался: «Что это он забил тревогу, запаниковал из-за Арканова? Как он о нем отозвался? «Хитрый фраер». И не верит, что нам удалось его провести. Я и сам заметил, что при встрече Арканов слишком нервничал. Причину он объяснил, а вдруг действительно он волновался совсем по другой причине? Позвоню Харитону, выясню, почему Копченый так всполошился», — решил Хворостов.

— Илья Захарович, узнаешь, кто тебя беспокоит?

— Еще бы мне не узнать! Я весь внимание, Николай Александрович.

— Сейчас мне звонил Копченый, волнуется что-то наш коллега… Не знаешь почему?

— Копченый сказал мне, что Арканов — друг начальника ГУВД области Шаповалова.

— Ну и что тут такого?

— Я Копченому то же самое сказал, но он, видимо, не успокоился.

— У тебя никаких сложностей не возникло из-за Арканова?

— Нет! Все развивается по нашему плану. Вечером с Копченым погуляем в ресторане, отметим наш успех. Не присоединишься?

— Забыл, Илья Захарович? Права я не имею с вами показываться.

Разговор с Харитоном банкира не успокоил, а еще больше растревожил. Узнав о дружбе Арканова с Шаповаловым, он еще острее почувствовал надвигающуюся опасность. Он вдруг явственно понял, что совершил непоправимую глупость. «Весь город знает Арканова как миллиардера. Он известен и на Западе. А если так, то спрашивается: какая ему была необходимость из-за каких-то четырехсот тысяч долларов связываться со мной? Такая сумма для него ничего не значит. Но он почему-то положил ее в наш банк. Для чего же Арканов пошел на контакт со мной? А не по просьбе ли Шаповалова? Если так, значит, меня подозревают как соучастника убийств. Но какие у них могут быть доказательства? Никаких! Если бы они у них были, то я бы сейчас сидел не в своем кабинете, а в кутузке. А может быть, Арканов приходил ко мне, чтобы поставить подслушивающее устройство? Не может быть! Я с него глаз не спускал. Да и вообще, что он, пацан или мент? Зачем ему заниматься такой черновой работой? Банк наш охраняется милицией, значит, они могут в любое время, особенно ночью, без помощи Арканова установить в кабинете подслушивающий аппарат. Но если они меня все-таки раскусили… Надо проверить…»

Он закрылся в кабинете и стал тщательно исследовать стены и мебель. Плюнув на новый дорогой костюм, он ползал по полу, заглядывая в разные щели. И в нижней, наружной части огромного канцелярского стола обнаружил два микрофона. От ужаса его бросило в холодный пот. Но он решил к ним не прикасаться.

Обессиленный, он рухнул в кресло. «Уничтожать микрофоны, когда я наговорил уже кучу глупостей, теперь бесполезная затея. Назад уже ничего не вернешь. Ну что же, погибать — так с музыкой! Я этим ментам ни одного цента не отдам», — с ненавистью думал он.

Уложив деньги — двести тысяч долларов — в целлофановый пакет, он приказал шоферу:

— Поехали, Петр Алексеевич, покатаемся немного, проветриться надо, а то что-то голова разболелась. — Хворостов решил понаблюдать, не установлена ли за ним слежка.

Они то сбавляли скорость, то увеличивали, поворачивали на перекрестках то налево, то направо. Водитель, подчиняясь командам своего шефа, время от времени с удивлением посматривал на него, не понимая, что происходит.

Хворостов убедился, что за ним следят оперативники, но задерживать они его явно не собирались. «Ну, ясное дело, они прослушивали мои разговоры с Копченым и Харитоном. Знают, что я вечером должен с ними встретиться. Вот там-то, наверное, и хотят всех нас накрыть. Ну что же, воспользуемся предоставившейся мне возможностью», — решил он.

— Ты меня, Петр Алексеевич, вон там, за тем поворотом, высади, моего возвращения не дожидайся, сразу же уезжай в банк, — распорядился Хворостов, показывая на дом своей любовницы. Он знал, что здесь есть несколько выходов на другие улицы и он сможет уйти от преследования.

Маневр Хворостову удался. Они проскочили во двор раньше, чем из-за угла появилась машина оперативников.

Пока оперативники обнаружили, что в салоне «Волги» остался только водитель, Хворостов успел поймать такси и надежно спрятать свой капитал. После каждого убийства он свою долю добычи прятал в тайнике. Таких тайников у него теперь было четыре.

Оперативники были очень удивлены, когда увидели банкира, выходящего из такси у «Зарабанка». Хворостов не боялся, что они могут установить, откуда он приехал к банку. Доставившее его такси было уже третьим по счету. Заметать следы Хворостов умел.

Довольный своей ловкостью, банкир поднялся в кабинет, сел за стол. «Итак, доли Копченого и Харитона я не тронул. Если бы я этого не сделал, то Копченый и Харитон при задержании свалили бы на меня всю грязь, от которой я не смог бы отмыться. Да и если бы я прихватил их деньги, то, попади я в колонию, из-за их бабок поплатился бы головой. Фраер посмел обмануть воров! Да ему за такую подлость один путь — в петлю…»

Общаясь с ворами, Хворостов неплохо усвоил их правила. И сейчас он решил их использовать. «Я вместе с козырными должен пройти через суд и там отстоять себя. А уж с такими деньгами я добьюсь, чтобы мне дали по минимуму. Пока надо действовать, не то потом поздно будет».

Получив последнюю сводку оперативников, Шаповалов вызвал полковника.

— Борис Евдокимович, послушай-ка телефонный разговор Хворостова с приятелем Копченого, — предложил генерал.

— Давайте! — Кристаллов включил магнитофон.

«Завтра в десять часов утра Арканов привезет в банк четыреста тысяч долларов. Если вы не хотите упустить такой куш, постарайтесь, чтобы он от вас не ушел. Помните, что в вашем распоряжении от силы день-два. Не уложитесь в этот срок — плакали наши денежки. Ты не забыл, что вы сначала должны выкрасть у Арканова чековую книжку и лишь потом приступать к его ликвидации?..»

— Хворостов разговаривал с кем-то из авторитетов банды. Кто он, мы пока не знаем. Но знаем теперь последовательность действий преступников, а это главное. — Видя, что Кристаллов промолчал, генерал поинтересовался: — Ты чего молчишь? Не согласен?

— Думаю, когда мы будем брать банду Хворостова…

— Об этом думать еще рановато…

— Почему?

— Пока мы не выявили всех соучастников. Когда дальнейшее пребывание на свободе тех, кто нам известен, станет опасным для окружающих, тогда мы их арестуем.

— Они ведь скоры на расправу. Не боитесь, что в деле еще раз себя покажут? Вы же только что слышали: они планируют выкрасть у Арканова чековую книжку, а потом сразу его убьют.

— Пока бандиты не выкрадут документы, его жизни ничего не угрожает. А мы с каждым часом узнаём о бандитах все больше и больше. Мы должны знать всех — понимаешь? — чтобы ни один не смог уйти.

Полковник, смирившись, что Шаповалов взял руководство операцией полностью на себя, только и спросил:

— Какие мероприятия планируются на ближайшее время?

— Группа Степанова, ведущая наблюдение за киллером, пришла к выводу, что он будет стрелять из окна недостроенного цеха — недалеко от конторы комбината. Я там когда-то был… Хитрец выбрал наиболее подходящую позицию…

— Вы хотите задержать его прямо в цехе? Так сказать, на месте преступления?

— А что это нам даст? Опять посадим шестерок, быков, а их руководители отделаются легким испугом. Ведь у нас против их главарей, кроме телефонных переговоров, ничего нет, да и будут ли новые доказательства — неизвестно. А нам надо повязать их обязательно вместе с шестерками. К тому же Копченый вообще вне игры. Хотя по разговору Хворостова с воровским авторитетом видно, что прежде Копченый был у них первой скрипкой.

— Я с вами согласен, Олег Игоревич.

— Нам надо с этими умниками усложнить отношения, запутать их, чтобы они не понимали, что делают.

— Нелегко это будет…

— А кто говорит, что легко? Мы должны будем дать киллеру возможность… убить Бориса Альбертовича.

— Вы, Олег Игоревич, что говорите? — Потрясенный, Кристаллов с недоумением посмотрел на шефа.

— Вы, Борис Евдокимович, не кипятитесь. Дослушайте. Киллер будет стрелять с какого расстояния? В полкилометра, правильно. Ну и сможет он разобрать, голова Арканова там или голова манекена? Когда он придет на свое место и займет исходную позицию, кому-то из наших ребят придется минут двадцать — тридцать шевелить манекен, чтобы киллер ничего не заподозрил. Когда он выстрелит в манекен, его уложат в полиэтиленовый мешок, испачкают бычьей кровью и под видом трупа Арканова отправят в морг, чтобы бандиты поверили, что действительно убили Бориса Альбертовича. А тот какое-то время побудет в подполье, пока мы всю группу не обезвредим.

— Олег Игоревич, а я поручу группе Степанова снимать киллера на видеопленку и фотографировать. Иначе нам потом трудно будет доказать его вину.

— Ну, это само собой разумеется, — согласился Шаповалов. — А пока пригласите гримера из драматического театра, достаньте манекен. Пускай гример поработает с манекеном. Попроси Арканова, чтобы он привез с собой костюм, в котором на прием к Хворостову приходил.

Итак, давай подведем итоги: на сегодняшний день мы выявили десять сообщников Хворостова. Если их круг будет так быстро расширяться, не хватит сотрудников, чтобы каждому уделить «внимание», — пошутил Шаповалов.

— Ничего, справимся. Если что, запросим помощь из райотделов области, — успокоил Шаповалова полковник.

На следующий день оперативникам пришлось потрудиться в поте лица. Установили, кто скрывался под кличкой Харитон. Выяснили и фамилию киллера — Старущенко Егор Филиппович. Группа Степанова контролировала действия киллера и его водителя. Другая группа специалистов из передвижной технической лаборатории занималась прослушиванием и записью разговоров Хворостова с абонентами. Третья группа следила за бригадой Самсона. Кроме того, следили и за Хворостовым, и за Харитоном.

К концу дня на сцене появился Копченый.

Дождавшись выстрела и убедившись, что Старлей покинул территорию комбината, оперативники появились на месте происшествия. Они нашли винтовку с оптическим прицелом и черный дипломат.

Майоров, который руководил этой группой, был осведомлен об инсценировке и поэтому данные осмотра разглашать не стал. «Понятые» рассказывали любопытным, что киллер убил Арканова выстрелом в голову. Полиэтиленовый мешок с манекеном был застегнут на молнию. Поэтому в правдоподобности убийства Арканова никто не сомневался. Но появление на горизонте Копченого могло развалить весь сценарий. Слишком хорошо знал его Шаповалов. Такого тертого калача на мякине не проведешь. А значит, надо действовать очень осторожно, чтобы не спугнуть бандита.

Оперативники, следившие за Хворостовым, сообщили генералу, что банкир, болтавшийся на машине по городу, сумел их перехитрить и скрылся. Где он находится, они не знают.

— Чтобы достали его хоть из-под земли, иначе я вам всем головы пооткручу, — едва сдерживая гнев, сердито распорядился Шаповалов. Он понимал, что Хворостов сможет теперь предупредить своих компаньонов.

Тут же были оповещены все группы наблюдения: необходимо повысить бдительность и не дать Хворостову возможности встретиться с членами банды, то есть немедленно его задержать.

— Дома он не появлялся, домой не звонил, где его черти носят? — нервничал Кристаллов.

— Да, выкинул он коленце! Слишком много братвы гуляет на свободе, поэтому и приходится на части разрываться. Пора брать бригаду Самсона, пока они на даче и не разбежались. Я думаю, двух опергрупп хватит для захвата?

— Не маловато ли восьми человек? Там ведь их целая кодла, и все крутые, без боя, думаю, не сдадутся. Если захват провалим, то кто-то из бандитов удерет и предупредит остальных.

— Такое тоже может случиться. Тогда пошли к ним подкрепление из пяти омоновцев. И с бандитами пускай не миндальничают, понял? Перед ними будут опасные, вооруженные до зубов преступники. Будут стрелять — не щадите!

Кристаллов вызвал своего заместителя подполковника Тришкина:

— Вам поручается возглавить операцию по захвату боевиков Самсона. После завершения операции ребят домой не отпускай, пусть они все будут у тебя под рукой. Вечером они понадобятся.

— Кого же мы будем ловить вечером, если Хворостов в бегах и мы не знаем места его встречи с Копченым и Харитоном?

— Я думаю, что Хворостов один туда не ездил: побоялся бы, да и ранг обязывает. С ним должен быть водитель или телохранители.

— А телохранители там ему зачем?

— Для солидности, думаю.

— Хворостов не такой дурак, чтобы брать с собой лишних свидетелей, а вот водитель… Это вернее. Без него точно Хворостов обойтись не мог.

— Тогда надо немедленно привезти в управление водителя Хворостова. Он и прояснит ситуацию. Я распоряжусь, чтобы его доставили, — решил Кристаллов.

Версия полковника подтвердилась. Водитель Коногонов рассказал, что управляющий банком находится в дружеских отношениях с воровскими авторитетами Копченым и Харитоном и что уже трижды встречался с ними в роще у кафе. Коногонов согласился показать это место.

Когда допрос водителя подходил к концу, из передвижной технической лаборатории поступило сообщение, что Хворостов вернулся — в банк.

Эта новость ошеломила Шаповалова. Такого хода от Хворостова он никак не ожидал.

— Брать его надо, Олег Игоревич, а то ведь может так навредить нам, что потом не расхлебаемся, — подтвердил его мысли Кристаллов.

Но не успел Шаповалов дать соответствующие распоряжения, как из лаборатории пришло новое сообщение.

— Товарищ генерал, Хворостов обнаружил в своем кабинете микрофоны.

— Как вы это определили?

— А он сам на нас вышел, предлагает воспользоваться его помощью в задержании Копченого и Харитона.

— Ну и жук! — невольно вырвалось у Шаповалова. После некоторой паузы он поинтересовался: — Где оболтусы, которые должны были следить за Хворостовым и упустили его?

— Сидят в нашей машине.

— Передай им от моего имени, что если и в этот раз они упустят Хворостова, то останутся без погон и звездочек.

Кристаллов, внимательно слушавший разговор, заметил:

— Я считаю, что Хворостов затеял с нами какую-то свою игру.

— Я тоже так думаю. Если правила предложенной игры нас устроят, мы согласимся поиграть, а на нет, как говорится, и суда нет. — Шаповалов набрал номер служебного телефона управляющего «Зарабанка». — Николай Александрович?

— Да. С кем имею честь?

— Вас беспокоит начальник ГУВД области Шаповалов.

— Олег Игоревич?

— Он самый. Мне только что сообщили, что вы изъявили желание помочь нам.

— Да, я просил ваших сотрудников передать вам об этом.

— К вам сейчас приедет начальник РУОП области полковник Кристаллов. Вы ему изложите то, чем решили с нами поделиться.

— Только пусть он наденет гражданскую одежду.

— Я бы не советовал вам учить нас, что и как делать! — Шаповалов резко одернул банкира, давая понять, что он уже не вольный человек, а подозреваемый, которому надо зарабатывать «смягчающие вину обстоятельства».

— Я позволил себе дать совет в ваших же интересах, — пояснил Хворостов.

— Понятно. Итак, полковник Кристаллов приедет в банк с вашим водителем. Он здесь сейчас, в управлении.

— Хорошо, я буду ждать.

— Голову даю на отсечение, что как только Хворостов встретится со мной, тут же начнет вымогать разные льготы, — усмехнулся Кристаллов.

— Думаю, ты прав, голыми руками его не возьмешь, — согласился Шаповалов.

— Что я могу ему обещать?

— Все, что в разумных пределах. Не давай ему зарываться, а то сядет на шею.

Как Кристаллов и предвидел, Хворостов тут же стал торговаться. Чтобы положить конец неприятному разговору, Кристаллов твердо заявил:

— Николай Александрович, торговаться с нами — бесполезная затея. Никаких обещаний я вам давать сейчас не могу.

— Но почему?

— Потому что я не привык наперед загадывать.

— Я же согласился с вами сотрудничать!

— Когда мы увидим конкретный результат такого сотрудничества, только тогда скажем, на какую помощь вы сможете рассчитывать.

— А вдруг, Борис Евдокимович, вы меня обманете?

— Не забывайте, что мы с вами находимся не на колхозном рынке. А инициатива исходит не от нас, а от вас.

Закурив сигарету, Хворостов решился:

— У меня действительно нет выбора, поэтому хочешь не хочешь, а я должен принять ваши условия.

Допрос управляющего занял у полковника меньше часа. Естественно, Хворостов не стал рассказывать обо всей деятельности их группы, а осветил лишь эпизоды, связанные с убийством Арканова. Он был уверен, что Арканов мертв, и полковник не стал его разубеждать. Как говорится, всему свое время.

Кристаллов не спрашивал собеседника о других убийствах, понимая, что это дело будущего. И потребуется немало времени для его раскрутки. Полковник спешил: шел уже восьмой час, и надо было подумать об организации встречи Хворостова с Копченым и Харитоном.

— Вы ведь договорились с Копченым и Харитоном встретиться сегодня в роще? Зачем?

— Я должен буду передать им двести тысяч долларов.

— Это их доля из тех денег, которые Арканов положил в банк?

— Да.

— А как вы передадите деньги? Опишите саму процедуру.

— Я думаю, что они сядут в мою машину. Там и состоится деловой разговор.

— Ну что ж. Поедете и отдадите. Согласны?

— Я не только согласен, но и заинтересован в этом.

— Мотив такой заинтересованности?

— Я не хочу быть должником у воровских авторитетов. Ведь потом они все равно потребуют с меня их долю. А если я рассчитаюсь с ними сегодня, то стану от них независим.

После допроса Кристаллов забрал у банкира ключи от сейфа и кабинета, пригласил специалиста из технической лаборатории, который изъял микрофоны. Один микрофон установили в автомобиле Хворостова. Потом, пригласив Хворостова и шофера в машину банкира, оперативники вместе с ними уехали в ГУВД, чтобы подготовиться к встрече с Копченым и Харитоном.

Объединенную группу захвата возглавил Степанов.

Дождавшись подкрепления — омоновцев под руководством подполковника Тришкина, решили начать операцию. Тришкин провел короткий инструктаж:

— Вы знаете, что братва Самсона — это ликвидаторы. На их совести немало трупов, поэтому на ее легкий штурм нам рассчитывать нечего. Это одно. И второе. Прошу запомнить: никто из них не должен уйти.

— А если найдется такой шустряк и вырвется из нашего кольца, можно в него стрелять? — спросил двадцатидвухлетний омоновец.

— Ты его должен догнать и задержать, а если не сможешь догнать, то стреляй на поражение. Нельзя из-за какого-то подонка все провалить, — отрезал Тришкин.

— А если он окажется безоружным? — продолжал все тот же розовощекий здоровяк.

— У такого отмороженного негодяя всегда есть дура, из которой он тебя не убьет только потому, что ты его опередишь.

Улыбки, промелькнувшие на лицах оперативников, подтвердили, что намек Тришкина ребята поняли.

Участвуя в захватах преступников или в обысках, оперативники нередко присваивали «бесхозные» стволы. Тут срабатывала мужская слабость, влекущая опера к оружию, как женщину к косметике. Потом этот ствол выручал его, когда при задержании преступника он превышал пределы необходимой обороны. К приезду следователя на место происшествия у мертвого преступника в руке был исправный пистолет с патроном в патроннике. А на курок он просто не успел нажать… Работник милиции оказался проворнее… Выходило, что никакого превышения пределов необходимой обороны не было.

При этом никто из оперативников, даже сам стрелявший, не видел, кто вложил в руку убитого оружие из своего запаса. Тут просто срабатывала товарищеская взаимовыручка, которую никто не хотел афишировать. Они поступали так, как киногерой Глеб Жеглов, для которого хороший преступник тот, который или сидит в тюрьме, или убит. Конечно, такое рассуждение безнравственно и подлежит осуждению. Но если нас поставить на место милиционеров, ежедневно рискующих жизнью, защищая общественные интересы, то, возможно, и среди нас нашлось бы немало лиц, которые в своей работе стали бы иногда использовать такие приемы.

Когда на дачу, где пировала бригада Самсона, ворвались оперативники в касках, бронежилетах, вооруженные и орущие в восемь глоток: «Руки вверх! Сидеть, не двигаться! Будем стрелять на поражение, если кто-то окажет сопротивление работникам милиции!» — большинство бандитов последовало их совету. Они были безоружными и схватку с ментами считали для себя неравной. Только Старлей успел выхватить пистолет и дважды выстрелил в молодого омоновца, того, что еще недавно задавал Тришкину наивные вопросы. Парень, попятившись, упал, выронив из рук автомат.

Прошитый несколькими очередями, Старлей завалился к стене, ударившись головой. Кровь вырывалась фонтанами, заливая пол. Зрелище было не для слабонервных.

Воспользовавшись минутным испугом бандитов, оперативники моментально надели на них наручники и обыскали.

Пострадавшего омоновца отвели в микроавтобус. Он отделался переломом ребра.

Оставив нескольких оперативников охранять дачу, Тришкин уехал в ГУВД, где и доложил Шаповалову о результатах захвата.

Выслушав его, Шаповалов распорядился:

— Пускай каждый оперативник напишет на мое имя рапорт: как проходила операция, при каких обстоятельствах было применено оружие, кто стрелял в Старлея и кто его убил. Можешь быть свободен. Я сейчас позвоню в прокуратуру, чтобы они направили туда следователя. Эту ночь придется попотеть не только нам, но и прокуратуре.

Группа Кристаллова на трех автомобилях въехала во двор ГУВД. Прихватили и «Волгу» Хворостова. Кристаллов не хотел, чтобы кто-нибудь из банды Копченого и Харитона увидел ее у милицейского подъезда и сделал надлежащие выводы.

Поднявшись в кабинет Шаповалова, полковник доложил ему о результатах проделанной работы и положил на стол шефа хозяйственную сумку с американскими долларами.

— Здесь все? Двести тысяч?

— Да.

— Что сейчас думаешь делать?

— Хочу взять человек двадцать и поехать в рощу — надо устроить засаду.

— А ты знаешь это место?

— Хворостов мне рассказал…

— А если он тебя обманул? Или ты это исключаешь?

— Все может быть под сиянием лунным, но, как я его понял, он не меньше нас заинтересован во встрече с воровскими авторитетами. К тому же он не ребенок и понимает, где находится.

— Тогда нам ничего не остается, как поверить ему на слово. Отправляйся, Борис Евдокимович, только не забудь прихватить осветительные приборы, они вам понадобятся. Помни, я на вашу группу очень надеюсь. А мы привезем Хворостова и водителя. Окружим рощу вторым кольцом, ни один заяц не проскочит. Связь будем поддерживать по рации.

— Как бы наши умники не услышали нас на нашей же волне…

— Да, верно, я и забыл, что это возможно. Тогда будем общаться с помощью сотовой связи. А не мало ли ты людей с собой берешь?

— Олег Игоревич, справимся. А потом и группа, которая следила за Копченым и Харитоном, к нам присоединится.

— Ну, добро.

А у Копченого весь день было плохое настроение. Тревога не покидала его. И, отправляясь в рощу, Копченый все еще сомневался, правильно ли он поступает, идя на поводу у большинства.

И он решился на последнюю проверку: поехал в морг.

Увидев старое, неказистое строение на задворках больничного комплекса, он приказал водителю:

— Мухомор, остановись. — Потом обернулся к телохранителю: — Свист, найди сторожа морга и приведи его ко мне.

Сторожем оказалась женщина лет шестидесяти. Копченый вышел из машины.

— Это ты, мамаша, тут сторожуешь? — поинтересовался он.

— Я, сынок, — не очень любезно ответила женщина, которой явно не понравилось его обращение.

— И не страшно тебе тут трупы сторожить?

— А чего их бояться? Если кого и нужно бояться, то не мертвяков, а таких живых сыночков, как ты. Говори, зачем я тебе понадобилась? Лясы точить мне некогда.

— Сегодня на комбинате убили Арканова, моего двоюродного брата. Его сюда привезли?

— Это, милый, ты о том спрашиваешь, которого на работе через окно застрелили?

— О нем, о нем!

— Надо же, бедолага, так не повезло, — начала сокрушаться женщина. — Лежит у нас тут, несчастный…

— Мне бы хотелось на него посмотреть.

— Главный врач не разрешает нам никого по ночам пускать.

— Его жена сейчас в таком трансе, что мне теперь придется похороны взять на себя. Гроб надо заказывать, а я не знаю, какой длины делать.

— Я, милый, понимаю тебя, сама недавно схоронила мужа. Что с тобой поделаешь, пошли, посмотришь на него…

— Пойди посиди в машине, я один хочу побыть напоследок с братом, — распорядился Копченый, обращаясь к Свисту, Тот молча повиновался. — А у тебя, мать, ключи есть?

— Найдутся, — заверила его сердобольная женщина. Весь день оперативники следили за Копченым. Вымотал он их основательно.

Увидев машину Копченого у городского морга, они сразу поняли, зачем он туда приехал и какими неприятными последствиями может для них обернуться его любопытство.

Волков по рации тут же связался с Кристалловым. Времени для размышлений не было. И полковник приказал задержать Копченого и его банду.

Оперативник понял, что рассчитывать они в сложившейся ситуации могут только на себя, так как подмога если и будет, то с запозданием. Разговор с товарищами был коротким:

— Бандитов четверо, нас трое. Нам поручено их задержать. Я беру на себя Копченого. Остальных берете вы. Если я справлюсь, то подам знак: выключу и включу свет в морге. Ну что, друзья, вперед! Только учтите, пока я не зайду в морг, вы в разборку с парнями Копченого не вступайте. Я его должен застать врасплох.

Братва Копченого заметила троих незнакомцев сразу. Один из телохранителей, Рыбак, попросил водителя: — Мухомор, пойди узнай у мужиков, кто они такие и чего тут шляются.

— Я тебе не мальчик на побегушках и не шестерка! Меня их прогулки не щекочут. Я водила, мое дело баранку крутить.

— Мы же тебя не просим их валить, это наше ремесло, но разведать и доложить нам, что за фраера тут шастают, я думаю, для тебя проблемы не составит, — поддержал Рыбака Свист.

— А я повторяю, что я не шестерка, чтобы на всех гавкать, на кого вы мне пальцем укажете, — отстаивая свою независимость, огрызнулся Мухомор.

Ответ Мухомора телохранителям не понравился.

— Как только ты Копченому не угодишь и он тебя кинет из своей тачки, помни, мы тебя за твою наглость будем бить долго и больно, — сердито пригрозил Мухомору Рыбак. Он сам вышел из машины и направился к незнакомцам. — Слушайте, парни, вы чего тут околачиваетесь?

— Что ты ска-за-ал? — выгадывая время, протянул Волков и резко шагнул вперед.

— Что слышал! — только и успел произнести Рыбак, сбитый ударом в солнечное сплетение.

В это время Копченый, расстегнув молнию на полиэтиленовом мешке, с удивлением рассматривал манекен. Услышав скрип двери, он обернулся и увидел парня с пистолетом в руке. Что это работник милиции, Копченый понял сразу. И Волкова опередил. Выстрелы, один за другим, вспороли ледяную тишину.

Волков успел укрыться за металлическим столом на высоких ножках. Увидев ноги Копченого, он, не раздумывая, несколько раз выстрелил. Копченый свалился на бетонный пол, дико крича. Когда Волков подбежал, то увидел, что противник ранен и смотрит на него со страхом.

— Брось дуру, иначе убью! — потребовал Волков. — Ты в ловушке, и тебе уже от нас не убежать! Повторяю, бросай пистолет подальше от себя!

Поняв, что с простреленной ногой ему действительно уже не убежать, Копченый отбросил пистолет в сторону.

Держа бандита на прицеле, оперативник подобрал пистолет и засунул его за пояс брюк.

— Ложись на пол, лицом вниз!

Обыскав Копченого, Волков, надев на левую руку преступника наручник, приковал его к отопительной батарее, предварительно убедившись, что тот не сможет из своего угла дотянуться до какого-нибудь твердого предмета, чтобы воспользоваться им как оружием.

Грубое обращение Копченому не понравилось.

— Я тебе, мент поганый, все вспомню, когда придет мое время! За все заплатишь!

— Помолчал бы и не хорохорился! Ты свое уже откукарекал! — не утерпел Волков.

Подойдя к выключателю, он включил и тут же выключил свет. Вдруг он заметил женщину-сторожа, которая сидела привалившись к стене. По мокрому следу на бетонном полу он догадался, что произошло. Сделав вид, что ничего не заметил, чтобы не смущать женщину, Волков решил строго отчитать ее. Ведь из-за ее самодеятельности им сейчас приходится рисковать жизнью!

— Вы, гражданка, не имели права пускать в морг посторонних!

— Он, окаянный, меня уговорил, — пролепетала она, пытаясь встать на ноги. — Ты уж меня прости, глупую.

— Вы пока выше окон не высовывайтесь, потерпите, стрельба-то еще не кончилась, — посоветовал Волков. Он помог ей подняться и отвел в безопасное место. — Побудьте тут, к задержанному не подходите, даже если он вас очень будет просить, — уходя, приказал ей Волков.

Тем временем Свист, увидев, какая участь постигла Рыбака, приказал Мухомору:

— Газуй отсюда, пока живы!

— Ты хочешь, чтобы вон тот бык пулю мне в лоб всадил? — трусливо возразил Мухомор.

— Дурак недорезанный, такой шанс теряем!

— Ты, Свист, геройствуй, а я пойду сдаваться…

— Как врежу сейчас дурой по чердаку, так сразу поумнеешь! А ну, поехали! И притом быстро! — Свист уткнул дуло пистолета Мухомору в бок.

Но уехать они не успели. Как только Мухомор завел машину, оперативник двумя выстрелами пробил передние скаты автомобиля.

Заглушив двигатель, Мухомор обреченно прошептал:

— Приехали!

— Козел недорезанный, дотянул резину! Теперь на нарах париться будешь! — Свист от души дал ему в ухо.

А во двор больницы уже въезжал милицейский «уазик» с включенной мигалкой. Четверо в бронежилетах и с автоматами в руках мгновенно выскочили из машины.

— Давай сдаваться, а то они нас в капусту порубят, — взмолился Мухомор.

— Иди сдавайся, я следом, — разрешил Свист. Он достал свой пистолет, тщательно протер его носовым платком и в платке же положил в бардачок. Избавившись от оружия, Свист вылез из машины и поднял руки.

Его обыскали и надели наручники.

Оставив одного оперативника охранять морг до приезда следователя, Волков с основной группой и задержанными поехал в ГУВД. Копченого в сопровождении автоматчиков повезли в городскую больницу.

Когда Харитон приехал на место встречи, он увидел там только Хворостова и водителя. По установившемуся правилу Харитон, оставив сопровождающих в «мерседесе», пересел в машину Умника.

При его появлении Коногонов вышел из машины, но к телохранителям авторитета не пошел, а задержался у куста и закурил.

Боевики истолковали его необычное поведение по-своему.

— Парни, гля, как водила смолит сигарету! Видать, хозяин не разрешает ему курить в своей тачке.

— Такова уж участь шестерок, поступают и делают так, как хочет их шеф…

Харитон сразу приступил к делу:

— Бабки привез?

— Конечно! Моя фирма веников не вяжет, а вот нашего друга Копченого почему-то нет.

— Это его проблемы! Давай мою долю, и я отвалю отсюда. А ты можешь его подождать.

— Один я здесь не останусь. И бабки его назад в банк везти не могу. Забирай у меня все, потом отдашь ему.

— А не смешаются его бабки с моими? — ухмыльнулся Харитон.

— Это уже будут ваши проблемы.

— Ты что, на полном серьезе доверяешь мне его бабки? — удивился Харитон. Предложение Хворостова ему показалось глупым.

— Вы с Копченым — учредители «Зарабанка», мои хозяева и моя крыша. Мне ли вам не верить? Если бы не он, а ты опоздал на встречу, я бы точно так же поступил. — Хворостов старался изо всех сил, зная, что их разговор записывают оперативники.

— Нет, дорогой мой Умник, мои бабки ты ему никогда не отдавай.

— А значит, никогда не опаздывай!

— Не опаздывал и не собираюсь опаздывать, — заверил его Харитон.

— Пересчитывать будешь?

— А как же, деньги счет любят…

Переложив пачки в дипломат, Харитон предложил:

— Ну что, Умник, будем разбегаться?

Хворостов посмотрел на часы:

— Что-то мы с тобой сегодня подзадержались.

— Когда пашешь, время быстро летит. — Трудной работой вор, видимо, считал проверку банкнот. — Ну, покедова…

Развить свою мысль Харитон не успел. Дверца автомобиля резко распахнулась, его кто-то выдернул наружу и ударил ногой в лицо. Харитон не ожидал нападения и, оказавшись на траве, беспомощно застонал. Двое мужчин в защитной форме, придавив его лицом к земле, завернули ему руки за спину и надели наручники. Потом резко и легко подняли его огромную тушу и поставили на ноги. Придя в себя, он увидел, что такая же участь постигла Умника, телохранителей и водителей.

— Вы, сволочи легавые, почему так грубо обращаетесь с людьми? — рычал сердито бандит, раздосадованный, что милицейские лишили его крупного куша.

— Вы, Илья Захарович, и ваши люди задерживаетесь по подозрению в совершении ряда тяжких преступлений, — пояснил Степанов.

— Чего ты чепуху городишь? Ничего ты на меня повесить не сможешь, мент, понял?

— Позже обо всем узнаешь, — отходя от Харитона, ответил Степанов.

Когда подвели в наручниках Хворостова, Кристаллов предложил им:

— На этой «Волге», граждане, вам уже не придется ездить, поэтому забирайте оттуда свои вещи.

Хворостов молча последовал его совету, а Харитон быстро сориентировался:

— Это не моя тачка, и моего в ней ничего нет!

Высветив фонариком лежащий на земле черный дипломат, Кристаллов поинтересовался:

— А не твой ли это дипломат?

— Конечно, не мой.

— И ты не знаешь, что в нем находится?

— Откуда мне знать, если дипломат не мой?

— Если дипломат не твой, то чей?

— Я же вам говорил, что не знаю. По-видимому, он принадлежит хозяину «Волги».

Харитон и не подозревал, что оперативники давно сфотографировали его черный дипломат, который он нес, и отвертеться он не сможет хотя бы еще и потому, что и на дипломате, и на валюте обязательно обнаружат его отпечатки пальцев. Но Кристаллов хотел поссорить Харитона с Умником.

— Ты хочешь сказать, что дипломат с деньгами не твой, а мой?! — возмутился Хворостов.

— Ты меня правильно понял. Если бы я знал, что там деньги, и, наверное, немалые, то я бы давно его у тебя украл, — съехидничал Харитон.

— Нехорошо говоришь. Ну смотри, я тоже буду спасать свою шкуру.

— Поступай как знаешь, а я выкручиваться и обманывать ментов, которых, между нами, мальчиками, говоря, не люблю, — не буду.

— Значит, собрался спасать свою задницу за мой счет? Не выйдет! — сердито заявил банкир. Он сообразил, что размолвка давала ему основание для чистосердечного признания во всех своих прегрешениях.

— Дурак, а не лечишься! — огрызнулся Харитон, поняв, что их ссора зашла слишком далеко.

— Вы пики-то друг о друга не ломайте. Все, что нам надо, мы знаем и без вас. Мы видели, Илья Захарович, как вы с дипломатом в руках вышли из своей машины и сели в машину Хворостова. Все это зафиксировано видеокамерой. Кроме того, и снимки есть. На предварительном следствии вы сможете все это посмотреть и убедиться, что я не лгу. Так что ни тебе, Харитонов, ни тебе, Хворостов, не удастся нас обмануть…

— Брешешь ты все, ментяра, — насторожился Харитон.

— Для вашего сведения сообщу, что Джерелов Тимофей Дмитриевич, хорошо известный вам как Копченый, давно задержан и успел дать кое-какие показания. Теперь вам понятно, почему вы попали в наши сети? У вас ко мне вопросы есть?

Кристаллов специально подставил Копченого. Так он выводил из-под подозрения Хворостова, что тот сразу понял.

Факт, кто первый раскололся и потянул за собой других соучастников, для преступников имеет очень большое значение. Именно первому слабаку-предателю потом труднее всего бывает в тюрьме и в колонии. Таких людей обижают, опускают, а порой и убивают в камерах.

И если Копченый был не новичком в тюрьмах и колониях и мог за себя постоять, то для Хворостова колония со своими порядками была дремучим лесом, где он мог, заблудившись, просто пропасть. Поэтому принятые Кристалловым меры по прикрытию Хворостова были нелишними.

Когда задержанных боевиков и водителей увезли, Кристаллов и еще несколько оперативников остались охранять Харитона и Хворостова. Ждали следователя из прокуратуры.

Тем временем в домах арестованных провели обыски. У бандитов были изъяты автомат, пять пистолетов разных систем, восемь ручных гранат. В квартире Харитона в тайнике было обнаружено четыреста тысяч долларов, у Самсона — пятьдесят семь тысяч долларов, но дома у Копченого и у Хворостова ничего не нашли.

Старшему следователю прокуратуры области Майорову можно было посочувствовать. Всю ночь его сотрудники работали: осматривали место происшествия, допрашивали самих задержанных, проводили обыски. Только утром Майоров позволил следователям уйти домой. Сам же остался: ему надо было назначить бухгалтерскую ревизию по «Зарабанку», возвратить четыреста тысяч долларов Арканову и сдать в финансовую часть прокуратуры изъятые у бандитов деньги. Только закончив все неотложные дела, Майоров последовал примеру своих подчиненных и отправился домой отдыхать.

Так поступают все опытные следователи, умеющие видеть далеко вперед. Они работают на износ, и редко кто из них сохраняет здоровье. Майоров понимал, какое серьезное уголовное дело расследует его бригада. К нему привлечено внимание не только милиции и прокуратуры, губернатора области и крупных бизнесменов, но и практически всех преступных кланов, главари которых на примере своих сотоварищей должны были еще раз убедиться, что зло всегда карается законом и никогда не восторжествует над добром и справедливостью.

Майоров также понимал, что он может не только продвинуться по службе и получить очередное звание советника юстиции, если работа его группы будет качественной, но и с треском вылететь с работы, да еще с записью в трудовой книжке, что уволен по служебному несоответствию.

Так что стимулов, заставлявших его и его ребят работать не покладая рук, было немало.

Если покушение на убийство Арканова было практически доказано, то работникам ОБОП и прокуратуры предстояло еще повозиться, чтобы доказать, что убийства Петухова, Ворошилова и Махнибороды совершены той же бандой.

Родственники убитых, узнав, что наконец задержаны лица, подозреваемые в совершении этих страшных преступлений, уже не пытались придержать неудобную для них информацию, а подробно рассказывали следователям все, что им было известно, как это сделала Галина Александровна Петухова.

Теперь, когда у потерпевших появился шанс вернуть присвоенные Хворостовым деньги, они стали и разговорчивее, и покладистее со следователями. Появилось доверие.

Допрос группы Самсона Майоров решил начать с водителей. Но он никак не ожидал, что с Дачником и Сосной следователям придется намаяться, прежде чем они согласятся дать показания. Но, даже согласившись отвечать на вопросы, они прикинулись бестолковыми, наивными барашками, которые ничего не знали о делах своего бугра.

— Я Самсона отвозил-привозил, а больше меня ничего не касалось, — заявил Майорову Дачник, он же Владимир Федорович Переверзев.

— Ты, Владимир Федорович, дурака не валяй! Нечего наивняка из себя строить! Вот посмотри: на фотографии ты рядом со Старущенко. И здесь вы вместе — это когда вы приезжали убирать Арканова. Ты его провожаешь, в руках у него дипломат. А вот он возвратился, садится в твою машину, но уже без дипломата, и вы уезжаете. Ты знаешь, что он убьет Арканова, ждешь его возвращения, а потом быстро увозишь с места преступления. — В подтверждение своих слов Майоров выкладывал перед Дачником обличающие фотографии.

Внимательно ознакомившись со снимками, Дачник и тут попытался выкрутиться:

— Но Старлей мне не говорил, зачем и куда он ходил. Я не знал, что он пытался убить Арканова.

— Твое заявление неубедительно не только для меня, ему и суд не поверит.

— Почему?

— Потому что именно бригада Самсона убивала бизнесменов. Если бы Арканов был у вас единственным эпизодом, то я согласился бы с тобой, но он был четвертым вашим объектом. Поэтому, чтобы понять, чем вы занимаетесь, особого ума не надо. Если принять во внимание, что Старущенко уже нет в живых, то теперь ты будешь в суде козлом отпущения. Сам понимаешь, что преступления тяжкие и накажут так, что мало не покажется.

Дачник слушал Майорова внимательно, иногда тяжело вздыхая. То, что он сейчас услышал по поводу наказания, его никак не устраивало.

— Гражданин следователь, вы так на меня наезжаете, как будто я бугор!

— Кто его знает, может, ты и в самом деле бугор. Сейчас каждый из вашей бригады хочет выглядеть божьей коровкой, но у тебя такой номер не пройдет.

— Почему же?

— Ты уже забыл о фотографиях?

— Ну и что с того?

— Там ты выглядишь как бугор, который привез шестерку на дело. Он свое дело сделал, пришел к тебе, ты его увез с места преступления.

— Ну, начальник, ты даешь! Шутить изволите?

— Ни в коем случае. Я просто рассуждаю вслух. И не только у меня одного может появиться такая мысль.

— А у кого же еще?

— У судьи, например…

«Чертов сапог, как давит! А ведь он прав: никто меня ни защищать, ни выгораживать не будет. Менты за нами следили все время, фотографировали каждый наш шаг. При таких своих козырях они нам все равно языки развяжут. Если не сегодня, то завтра. А завтра, может быть, и поздно будет. Чего уж тут перед ним воду мутить, надо колоться», — решил Дачник.

Протянув Дачнику протокол допроса для подписи, Майоров заметил:

— То, что ты, Владимир Федорович, сейчас дал мне показания, — это только половина дела. Ты еще должен их подтвердить на очных ставках.

— Мне бы этого очень не хотелось, — вздохнув, признался Дачник.

— Ты не переживай, тебя твои подельники тоже на очных ставках будут изобличать.

— В чем?

— В том, что ты сейчас от меня скрыл. Так что ты с ними, как говорится, только обменяешься любезностями.

С помощью Дачника и Сосны следователям удалось установить роль каждого члена бригады Самсона в совершенных преступлениях. Они помогли следователям изобличить Чумного, Шпалу и Плута. Те, в свою очередь, раскололи Самсона.

Теперь юристам стало легче при допросах Харитона, Копченого и Хворостова. Копченый и Харитон упорно продолжали все отрицать, но Хворостов признал свою вину полностью и на очных ставках с воровскими авторитетами подтвердил показания. Поэтому следователи особо пока не волновались: отказываются воры от дачи показаний — так это их право. Но когда их упорство стало хроническим, Майорову пришлось обратиться за помощью.

Харитона, правда, так и не удалось разговорить, а Копченый «поплыл» и стал более откровенным. Он рассказал, где находится его тайник с четырьмястами семьюдесятью тысячами долларов.

Эта потеря так обозлила Копченого, что он возненавидел всех, но особенно Хворостова, изъять валюту у которого оперативникам так и не удалось. Правда, личное имущество, включая недвижимость, у мошенника все же описали.

«Я всю жизнь копил деньги на черный день, грабил, убивал людей, многим калечил судьбы. Спрашивается: ради чего я рисковал? Теперь я нищий, а впереди меня ждет старость и еще черт знает что. Как бы мне сейчас пригодились мои деньги! У, сволочи ментовские, я бы вас всех съел!» — возмущался Копченый, сидя в камере ИВС на низких деревянных нарах после очередного допроса.

А Самсон стоял перед выбором — что можно будет сказать на допросе, а что утаить? Именно он общался с Копченым и Харитоном. Именно от них он получал задания. От них же получал и деньги, распределяя их потом между боевиками. Получалось так, что если бы не было звена — Копченый и Харитон, — то именно Самсона посчитали бы главарем банды. Отсидев уже за грабеж и бандитизм, он знал, какая мера наказания ждала его за последние преступления. Йменно поэтому Самсон, несмотря на то что знал воровской закон «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу», пошел на его попрание. Он знал, что за длинный язык воры в СИЗО могут привлечь его к ответу, но сейчас он боролся за свою жизнь. Да и в своих показаниях он никого не оговаривал, а говорил только правду. У него перед ворами было одно оправдание: он раскололся последним, после очных ставок со всеми братанами бригады. Поняв ситуацию, решил в авторитеты не лезть, а выдавать себя за мелкую сошку, выполнявшую указания своих вожаков. И теперь каждый отвечал только за себя.

Бригаду Самсона параллельно допрашивали работники уголовного розыска и РУОП. Их интересовала информация о крупных воровских группировках, в которых состояли и они, и о тех преступлениях, которые были совершены бандитами из их воровских семейств.

В результате бандам Копченого и Харитона нанесли сокрушительный удар. Были возбуждены десятки уголовных дел, не меньше дел было и возобновлено.

Бандиты, оставшиеся на свободе, пустились в бега. Наиболее опасные были объявлены во всероссийский розыск. Спокойная, сытая жизнь для них кончилась. Теперь они были на нелегальном положении, примыкали к новым воровским семьям, выполняя всю грязную работу. К имеющимся преступлениям добавлялись не менее тяжкие. Так они будут жить до тех пор, пока их кто-то не убьет, или искалечит, или сдаст в милицию.

Образовавшуюся пустоту в криминальной жизни со временем заполнит наглая молодежь. Потом молодые воры повзрослеют, наберутся опыта. Но как бы веревочка ни вилась, а конца не миновать. Их непременно постигнет участь Копченого и Харитона.

Возникает вопрос: а нельзя ли вообще искоренить преступность? К сожалению, нет.

Ученые установили, что на формирование такого явления, как преступность, влияют около двухсотпятидесяти факторов — от наследственности, социальных условий, уровня образованности до солнечной активности, земных и природных катаклизмов. Поэтому работники правоохранительных органов будут обеспечены работой на необозримо долгое время.

Козырные воры переносят заключение легче, чем преступники других мастей. И они хорошо знают, как себя вести на предварительном следствии. Они никогда не помогают работникам милиции. Конечно, в «семье» не без урода, и случается, что и в среде козырных воров и даже воров в законе есть стукачи, но их намного меньше, чем в среде зеков других мастей.

Принадлежность к масти козырного обязывает преступника отрицать даже явные, установленные и доказанные факты. Даже если его изобличат десятки сообщников. Козырные воры поступают так не потому, что упрямы или не разбираются в ситуации. Они боятся позора. Дело в том, что когда козырный окажется в СИЗО или в ИТК, то зеки его масти обязательно потребуют его обвиниловку и могут обнаружить не очень достойное поведение свояка, могут призвать его к ответу.

Козырные знают, что из-за минутной слабости перед следователем в зоне он лишится поддержки воров своей масти, его могут опустить, оскорбить, даже убить.

Вот почему Копченый и Харитон отрицали свое участие в совершении убийств на очных ставках с Хворостовым и Самсоном. Не сознавались они и в том, что были главарями воровских группировок.

Во время очной ставки с Хворостовым, когда банкир объявил его главарем воровского клана, Копченый неожиданно возмутился:

— Я простой вор, каких в стране тысячи, а Николай Александрович завербовал меня в свою банду!

Заявление Копченого удивило не только Хворостова, но и Майорова.

— И какие же поручения Хворостова вы выполняли?

— Да врет он все! Вы что, не видите, что он издевается над вами? — не вытерпел Хворостов.

— Я бы, Николай Александрович, попросил вас помолчать, — потребовал Майоров, которому нужно было, чтобы Копченый дал хоть какие-то показания. — Я вас слушаю, Тимофей Дмитриевич, отвечайте на мой вопрос.

— Я у Николая Александровича был как бы шестеркой: подай то, отнеси это, тому морду набей.

Майоров понимал, что Копченый смеется над ним, проверяет нервную систему, но считал успехом уже то, что вынудил вора давать показания. Поэтому, несмотря на их лживость, терпеливо вносил их в протокол: ведь Копченый признавал, что состоял в банде Хворостова. А это уже кое-что значило.

— А четыреста семьдесят тысяч долларов, которые были изъяты из вашего тайника при обыске, не являются ли платой за ваши услуги? — с издевкой поинтересовался Майоров.

— Незначительная сумма денег, изъятая вами в валюте на сумму в десять — пятнадцать тысяч, получена мной от Хворостова в качестве зарплаты, а остальные деньги накоплены мной в процессе трудовой деятельности.

— Я знаю, что вы никогда не работали на производстве, так что о трудовом накоплении говорить не приходится.

— Вы ошибаетесь, Виктор Александрович, если так думаете. Я всю жизнь занимался спекуляцией, которая, между прочим, теперь не запрещена.

Харитон на очной ставке с Хворостовым дал аналогичные показания.

Можно было предположить, что еще на воле они договорились между собой, как себя вести в случае ареста. А объяснялось все просто: они были козырными. Вот лоха они могли заложить.

А Хворостов был для них лох, и защищать и выгораживать его во вред козырному было нельзя.

Лох должен был считать за честь, что работал с козырными. Если бы он оценил оказанное ему доверие, то в знак благодарности должен был взять всю вину на себя. А они бы его потом выручили. Но, как показали очные ставки, Хворостов оказался несознательным элементом и поступил вопреки воровской логике, а поэтому топить его было не жалко.

На очной ставке с Копченым Самсон заявил:

— Я Тимофея Дмитриевича знаю пять лет. Он — главарь воровского клана. Кличка — Копченый. Я был членом его воровской семьи. В начале этого года я возглавил бригаду из восьми человек: Чумной, Шпала и Старлей — из клана Копченого, Дачник, Сосна, Плут, Фиксатый — из воровской семьи Харитона. Наша бригада была создана для ликвидации богатых людей города, у которых козырные, я не знаю, каким способом, перед убийством забирали огромные суммы денег.

— Уточните, пожалуйста, кого вы имеете в виду, называя козырными? — попросил Майоров.

— У нас в городе два козырных — Копченый и Харитон, — пояснил Самсон.

На вопрос Майорова, подтверждает ли он показания Самсона, Копченый ответил отрицательно:

— Бригаду Самсона сколачивал лично Хворостов, именно он и руководил ею. Ни я, ни Харитон к Самсону никакого отношения не имеем.

Харитон, наладив переписку с Копченым через знакомого милиционера, который охранял изолятор временного содержания, дал точно такие же показания против Хворостова.

Но, решив повести следствие по ложному следу, они просчитались. Майоров быстро сообразил, куда они гнут. Он решил провести опознание Копченого, Харитона и Хворостова братвой Самсона. Ликвидаторы опознали воровских авторитетов как главарей воровских кланов, в которые входили и они. Хворостова они не узнали, потому что ни разу его не видели.

Когда всех обвиняемых отправили в СИЗО, Самсону пришлось туго. И в суде он заявил, что руководил его бригадой Хворостов. Но новой его версии судья и присяжные не поверили.

Копченый, Харитон и Самсон были приговорены к пожизненному заключению. Хворостов, Плут, Шпала, Чумной — к пятнадцати годам лишения свободы. Фиксатый, Дачник и Сосна получили по восемь лет. Все имущество осужденных было конфисковано.

После вынесения приговора преступникам Кристаллов облегченно вздохнул. Его коллеги проделали огромную работу. Вечером он докладывал Шаповалову о решении суда.

Шаповалов был рад:

— Что говорить, мы хорошо поработали, надолго упрятали этих мафиози. Если бы не было моратория на смертную казнь, то они бы вышку получили. Ну да черт с ними, им и этого хватит. Но честно тебе скажу, Борис Евдокимович, полного удовлетворения от проделанной работы я не испытываю.

— Почему? — удивился Кристаллов.

— Потому что Хворостов нас все-таки провел и валюту спрятал. А это не копейки какие-то, а больше миллиона долларов!

— Зато суд конфисковал у него все личное имущество и недвижимость.

— Да это для него — комариный укус! Отбыв наказание — а я уверен, что ему от звонка до звонка не придется сидеть, — он с лимоном баксов заживет лучше, чем жил до ареста. А чтобы мы его не беспокоили, он и на Запад может уехать. Будет там насмехаться над нашей беззубостью. Но пусть он не успокаивается. Не спускай с него глаз даже в колонии. Нам нужно выбить этот миллион любым способом.

— У нас и без него работы хватает, Олег Игоревич! Мне будет трудно отсюда пасти Хворостова.

— Мы, Борис Евдокимович, должны уважать свои принципы и не позволять всякой мрази доказывать нам, что она умнее нас. Если тебе понадобится моя помощь, обращайся. Когда Хворостова отправят этапом, проследи, чтобы он попал в колонию недалеко от областного центра. Надо его там так обложить нашей агентурой, чтобы мы могли контролировать каждый его шаг, знать не только что он говорит, но и о чем думает. — Генерал встал и зашагал по комнате.

— ИТК и мы оказались теперь в разных ведомствах. А вдруг начальник колонии не захочет помочь нам? — заметил Кристаллов.

— Все правоохранительные органы делают одно дело — борются с преступностью. Поэтому если начальник колонии будет не дурак, то нам не откажет, а если нас не поймет, то я знаю тех, кто его поправит. В общем, я отправлю в колонию соответствующее письмо за своей подписью.

— С этим Хворостовым нам придется еще повозиться. Он хоть и фраер, но любого козырного за пояс заткнет. Не зря же авторитеты дали ему кличку Умник.

— Я согласен, он крепкий орешек. Тем интереснее с ним работать, тем ценнее будет наша победа.

А Хворостов ушел в себя: ни с кем не делился постигшим его горем, ни у кого не спрашивал совета, как ему вести себя на следствии, ни с кем из арестованных не сближался, поэтому он остался для оперативников человеком-загадкой.

Вот почему Кристаллов покинул кабинет Шаповалова в плохом настроении. Предстоящая и, на его взгляд, бесперспективная работа с Хворостовым его не радовала.

Приговором областного суда Хворостов был вполне доволен. Он не жалел, что не пустился в бега. Во время следствия его подельникам Копченому и Харитону не удалось свалить на него ответственность ни за руководство преступным кланом, ни за грязную работу по ликвидации бизнесменов.

В суде личность Хворостова блекла рядом с матерыми рецидивистами, связанными с убийствами, грабежами, бандитизмом, проституцией, наркоманией и другими преступлениями. Вот почему приговор Хворостову был намного мягче, чем Копченому, Харитону и Самсону. Он спас себя от расстрела и пожизненного заключения.

Хворостов был уверен, что с его капиталом нигде не пропадет, даже в ИТК, однако очень скоро убедился в своем заблуждении. Попав в колонию строгого режима, в семнадцатый отряд, где отбывали наказание в основном рецидивисты, Хворостов почувствовал себя среди них белой вороной. Его экономическое образование и профессиональный опыт здесь были никому не нужны. Все более-менее теплые места, где зек мог руководить заключенными, занимали воровские авторитеты. Редко знания их соответствовали занимаемым местам. Как правило, авторитеты обзаводились дипломированными шестерками, которые от их имени руководили производственными процессами. Стать шестеркой у бугра или начальника цеха было нелегкой задачей. Сначала требовалось заслужить у авторитета особое доверие или получить протекцию от другого, не менее авторитетного вора.

Ни того ни другого у Хворостова не было, поэтому, попав на работу в литейный цех, он выбивал детали из форм. Такое не могло ему даже присниться.

Разбитые пальцы, мозоли на ладонях, пренебрежительное отношение заключенных, которые интеллигентов считают людьми второго сорта, унижения — все это заставило Хворостова задуматься о своем будущем.

В колонии уважаемыми людьми были не специалисты, а заключенные, которые знали воровские правила и жили по ним. Хворостов их не знал и часто попадал впросак. Мог ли уважающий себя вор такого «дурака» считать себе ровней? Конечно, нет.

Случайная встреча Умника с положенцем натолкнула его на спасительную мысль: «Почему бы не обратиться за помощью к Дикому? Деньги все любят, и он в том числе. Пожалуюсь ему на свою собачью жизнь, может быть, что-нибудь путевое и присоветует. Конечно, он потребует плату за свою помощь. Я заплачу. Жадничать на деньгах не стоит. Я могу подохнуть в колонии, а мои деньги останутся какому-то дяде». Такой расклад его не устраивал. «Надо попытаться бороться за себя», — решил он.

Вечером после работы Умник подошел к Штынде, когда тот одиноко стоял у барака и курил.

— Валентин Александрович, можно к вам обратиться с личной просьбой?

— Валяй, послушаю, — не прерывая своего занятия, разрешил тот.

— Я прошу вас свести меня с Иваном Борисовичем.

— С Диким, что ли? — Штында отбросил сигарету.

— Да, с ним, — подтвердил Умник.

— Ты знаешь, что он у нас положенец?

— Знаю.

— А ты понимаешь, что он с такой шушерой, как ты, калякать не станет и ближе чем на километр к себе не подпустит?

— Все это я знаю!

— Так чего ж ты тогда наглеешь и напрашиваешься на неприятность?

— У меня к нему такой разговор, который его заинтересует.

— И о чем же ты хочешь с ним трекать?

— Валентин Александрович, при всем моем уважении к вам я этого сказать не могу.

— Ну а как я тогда объясню Дикому, почему ты хочешь с ним встретиться?

Подумав, Умник ответил:

— Скажите ему, что очень богатый человек хочет с ним поговорить по душам, при этом с большой выгодой для него.

— Понятно, — протянул Штында. — А какую выгоду я буду иметь за свое содействие?

— За мой счет вы сможете два раза отовариться в нашем ларьке.

— Давай договоримся так: захочет или нет Дикий встречаться с тобой, я не знаю, но даю слово, что обязательно передам ему твою просьбу. Так что в любом случае ты должен меня отоварить.

— Согласен! — поторопился с ответом Умник, для которого выбросить несколько сот рублей на Штынду ничего не стоило. С другой стороны, он завязывал отношения не с кем-нибудь, а с самим бугром.

Не желая откладывать взятое на себя дело, Штында отправился в барак к Дикому и передал ему просьбу Хворостова.

Выслушав его, Дикий довольно ухмыльнулся:

— Твой Умник — упертый фраер. Он должен был обратиться ко мне семь-восемь месяцев назад. Ты хорошо загружал его работой?

— Капитально! Можно сказать, под самую завязку, даже боялся, что у него пупок развяжется, — с улыбкой отчитался Штында.

На другой день Штында привел в барак к Дикому Умника и, посчитав свою миссию оконченной, оставил их одних.

Усадив Умника за стол напротив себя, Дикий важно произнес:

— Ну, Умник, рассказывай, какие проблемы привели тебя ко мне?

— Вам известно, что я в свое время был управляющим коммерческого банка?

— Я в курсе.

— Моими подельниками были главари воровских кланов — Копченый и Харитон.

— И это мне известно. Знаю и то, как ты заложил их ментам.

— В своем провале они сами виноваты: подобрали никудышные кадры, они и выдали им и козырных, и меня. А потом каждый стал спасать свою шкуру как мог. Копченый с Харитоном договорились до того, будто я был главарем. Зачем же мне их груз, когда я свой едва мог нести? Мне ничего не оставалось, как отрицать и доказывать следователю обратное. Я мог бы эту чушь и не отрицать, потому что следователи их фантазии все равно не поверили…

— Кончай оправдываться. Я всю вашу кухню знаю — и тех, и тебя. Больше не будем о них трекать. Говори конкретно, что тебя привело ко мне? — посоветовал Дикий.

— За девять месяцев в этой хате я кое-что понял. Зеки-шоколадники, имеющие бабки, нанимают себе телохранителей, откупаются от ишачьего труда. Я тоже хочу от него откупиться и нанять себе пару телохранителей из своего семнадцатого отряда, чтобы они постоянно были у меня под рукой.

— Если у тебя есть бабки, я подыщу тебе более легкую работенку и выделю пару быков в твое распоряжение.

— Сколько я должен заплатить вам за услуги?

— За это ты должен внести в общак пять кусков баксами.

— Не возражаю, но как их доставить в зону?

— Такой необходимости нет. Твой человек на воле должен будет отнести бабки по адресу, который я укажу…

— Как я смогу с ним связаться?

— При очередном свидании с женой сообщи ей нужный адресок.

— Понятно! Только я больше ни дня не могу быть на этой каторжной работе и без телохранителей, — забеспокоился Умник.

— С завтрашнего дня заживешь по-новому — как говорится, в долг.

— Я расплачусь с вами за помощь сполна и даже больше, если вы поможете мне решить еще одну, более важную проблему. За нее я заплачу вдвойне.

— В чем же заключается эта твоя важная проблема? — с благодушием Деда Мороза, раздающего подарки, спросил Дикий.

— При моем сроке наказания надо слишком долго сидеть, чтобы условно-досрочно освободиться. Попробовать откупиться — тоже бесполезная затея, хозяин на это не пойдет. Пятнадцать лет в таких условиях я не выдержу. Помоги мне без риска для жизни сбежать отсюда.

— Ничего себе заявочка! А труднее проблемы ты мне придумать не мог?

— Я же вам за все заплачу.

— Дело не в бабках. Я же не хозяин зоны, чтобы тебя, как барышню, под ручку вывести через железные двери и дежурную часть на волю. При всем моем желании твою просьбу выполнить не могу и не берусь.

— Что же мне, вешаться, что ли, от безысходности?

— Не знаю, нахрапом такую проблему не решить, надо будет подумать. Но вряд ли я чем путевым смогу помочь, разве только советом.

— Я в зековской жизни плохо разбираюсь. То, что знаете вы, для меня — темный лес, поэтому и совет ценен.

— Мой совет обойдется тебе в штуку баксов, — помня об огромной сумме денег у Умника на воле, приступил к их выколачиванию Дикий.

— Я не знаю, стоит ли он таких денег, но если я воспользуюсь им, согласен заплатить вам и за это.

— С деловыми людьми приятно иметь дело, почаще приходи покалякать, — улыбнулся, оглядевшись по сторонам, Дикий и переместил свою задницу в более удобное положение на табуретке.

Умник видел, как, произнося ничего не значащие слова, Дикий что-то усиленно обдумывал. После затянувшейся паузы он сказал:

— В вашем отряде тянет такой же срок, как ты, свояк по кличке Влас. Человек с большим авторитетом, как раз такой мастак, который тебе нужен, но он живет один на льдине и мне не подчиняется…

— Вы что, не можете его подмять под себя? — удивился Умник, считавший, что в зоне все зеки должны безоговорочно подчиняться положенцу.

— Ты еще зеленый стручок и многого не понимаешь. Он не нарушает наших правил, иногда, и притом здорово, помогает мне. Таких зеков нельзя обижать, они зубастые и ядовитые. С ними в нашей хате лучше жить мирно. Тут у нас был вор в законе по кличке Крученый. Так вот, он как-то вздумал подмять Власа под себя…

— Ну и чем это кончилось?

— Сейчас Крученый в деревянном бушлате нюхает корни амброзии под землей, а Влас живет своей жизнью и, как я наслышан, не обижается.

— Так что вы хотели мне о нем сказать? — возвращая Дикого к волнующей его теме, поинтересовался Умник.

— До нашей хаты Влас тянул срок в колонии с пожизненным заключением. Оттуда до него и после никто не смог убежать. Вся братва думала, что это невозможно, а Влас не только сбежал, но, после того как его поймали менты, сделал такой ход конем, что смягчил себе наказание, получив вместо пожизненного срока всего лишь три пятерки. Я не знаю его планов, — солгал Дикий, — но если ты сможешь уговорить Власа бежать отсюда вместе, то ему не составит труда придумать, как это можно сделать.

— Интересная личность, — заметил Умник.

— Кадр серьезный, не вздумай с ним шутить, а то он может легко тебя лишить девственности.

— А что, если я вызову его на откровенность?

— У нас в зоне не принято в душу лезть, быстро по шее получишь.

— Как же быть? Ведь если я к нему просто так подойду и предложу вместе бежать из колонии, он может это неправильно понять и набьет мне морду или похуже что сделает.

— Я штуку баксов у тебя заработал или нет?

— Заработали!

— Тогда так и быть — познакомлю тебя с ним и поручусь за тебя.

За пять с половиной лет, проведенных Власом в ИТК, его авторитет среди зеков укрепился. За это время у него, было восемь длительных свиданий, по три дня, с женой Лалинэ, детьми и матерью Фаиной Даниловной.

Комнаты для свиданий представляли собой маленькие каморки, в которых имелись одна кровать, стол, два стула и зарешеченное окно. Но даже такими условиями зеки и их родственники были довольны, смиренно перенося неудобства. При этом каждый по-своему находил выход из ситуации. Так, днем в комнате для свиданий у Власа находились его мать, жена, сын Олег и дочь Маринэ. Сын уже учился в первом классе, дочери шел пятый год. Вечером Фаина Даниловна забирала внуков и на такси увозила их в город, где они с невесткой заранее заказывали номер и останавливались перед свиданием с Власом. Утром Фаина Даниловна вновь приезжала в ИТК с детьми. Такой распорядок продолжался все три дня свидания.

Постаревшая мать наконец-то успокоилась, что се сын находится не в бегах, а значит, нет угрозы того, что его могут убить солдаты или милиционеры при поимке. Она была довольна, что сын женат, что она — бабушка двух внуков. Последнее обстоятельство заставило ее переехать из Краснодарского края в аул, где жила невестка, и вести общее с ней хозяйство.

Влас не мог налюбоваться на своих детей, получал огромное удовольствие от общения с ними. Порой, правда, не знал, что отвечать на их наивные, но каверзные вопросы, например: «Папа, почему ты с нами в одном доме не живешь? Почему не приезжаешь к нам в аул, а все время мы к тебе приезжаем? Ты разве больной?..»

Влас сознавал, что его дети обделены родительским вниманием, растут без отцовской ласки, поэтому в течение трех дней старался как мог восполнить свое отсутствие в доме годами. Что же делать, если он еще до них выбрал в жизни неверный путь? Так что в случившемся он винил только себя.

Человек так устроен, что может приспособиться к жизни в любых условиях, куда бы ни забросила его судьба. Влас не был исключением.

Первый день свидания Власа с близкими прошел по давно отработанному временем правилу. Вечером, после отъезда Фаины Даниловны и детей в гостиницу, Влас с Лалинэ остались вдвоем. Многое из того, что они хотели бы сказать друг другу, при детях и матери Влас и Лалинэ не говорили, сдерживая себя. Оставшись же в каморке вдвоем, как будто только что встретились, они бросились друг другу в объятия.

Подняв Лалинэ, как ребенка, на руки, не чувствуя ноши и целуя ее жаждущие ласки губы, Влас закружил ее по комнате, пока они не упали, уставшие, на кровать. Погладив с нежностью шершавой рукой Лалинэ по волосам, Влас спросил:

— Тяжело тебе без меня дома приходится?

— Все хорошо, Слава, давай не будем о мелочах говорить, — прижав его ладонь к своей щеке и целуя ее, попросила Лалинэ.

— Мне хочется побольше узнать о твоей жизни, — пояснил Влас.

— Я же тебе о ней постоянно пишу. За меня можешь не беспокоиться. Я с детства приучена к физическому труду, так что ни за маму, ни за меня с детьми ты не волнуйся. Тем более при тех деньгах, которые ты нам оставил…

Почувствовав, как он вдруг напрягся, она поменяла тему разговора:

— Мне раздеться?

— Я хочу сам тебя раздеть, если не возражаешь…

— Ты мой муж, мог бы и не спрашивать, — ответила она просто.

Не спеша снимая с жены одежду, Влас старался запомнить ее фигуру. Он заметил, что Лалинэ, после родов пополнев, превратилась из хрупкой, пугливой девушки-горянки в наполненную жизненными силами, уверенную в себе женщину.

— Моя радость, как я благодарен судьбе, что есть у меня ты, мой родник, из которого, сколько бы ни пил, никак не могу напиться, — произнес он, любуясь женой…

Как Лалинэ, так и Влас с годами не потеряли друг к другу страстного влечения.

Отсутствие в зоне женщин не заставило Власа заниматься мужеложством или другими извращениями. Он считал это ниже своего достоинства. Посещения жены были для Власа единственной, редкой возможностью укрощать свою страсть. И неудивительно, что их любовные ласки во время свиданий продолжались целыми ночами.

Уставшая, но утоленная, Лалинэ игриво поинтересовалась у мужа:

— Слава, ты не боишься, что я забеременею третьим ребенком?

— Почему я должен этого бояться?

— Ты действительно не будешь возражать, если я тебе рожу еще одного сына? — Опираясь на локоть, она вопросительно посмотрела на Власа.

— А он тебя не обременит?

— О чем ты говоришь! Ведь он будет частицей тебя!

— Я не против, но ты не забывай, что все опять ляжет на твои плечи.

— Я уже все обдумала, и можешь своими страхами меня не пугать.

— Что ж, если ты у меня такая решительная, может, сразу и приступим к исполнению твоей заявки?

— Ну нет, дай мне немного отдохнуть. — Она положила голову ему на грудь.

Лалинэ слышала, как сильно билось в груди его сердце. Замужняя женщина, обделенная мужской лаской, сейчас она была счастлива.

А Влас решил поделиться с женой мыслью о побеге.

— Ты мне раньше не говорил, что думаешь отсюда бежать, — подняв голову, беспокойно посмотрела ему в лицо Лалинэ.

— Думал не думал, но, если приспичит, сбегу отсюда как пить дать.

— Зачем? Ты же много лет тут отсидел, скоро можно и о досрочном освобождении подумать, как ты говорил. С чего же вдруг ты задумал бежать?

— У тебя может быть третий ребенок. Сбегу, обеспечу вас еще кучей бабок, чтобы их нам с гарантией хватило на всю оставшуюся жизнь, а потом вновь сяду и тогда уж до самого конца стану чалить свой срок.

— К чему эта глупая затея? У нас с тобой несколько сот тысяч долларов. Я их почти не расходую. Мы в основном живем за счет хозяйства. Этих денег и нашим внукам хватит, так что дурь из головы выбрось и ни о каком побеге не думай. Дай нам с матерью и детьми спокойно жить и тебя ждать. Не будоражь себя глупыми мыслями.

— Ладно, успокойся, не убегу я никуда, — улыбнувшись, пообещал Влас.

— Нет, я тебя серьезно прошу, откажись от этой затеи. Дай мне слово!

— Ну с чего ты так разволновалась?

— Я, Слава, каждый день, ложась спать, считаю, когда же ты отбудешь срок и вернешься домой. И вдруг ты мне преподносишь такую новость. Если ты сбежишь, мы с мамой потеряем покой: убьют тебя или поймают? Останешься жив, то какой новый срок дадут тебе и сколько мне опять придется тебя ждать? Да и вообще, смогу ли я тебя после всего этого дождаться? Я терпеливая женщина, но и мое терпение может кончиться, — пригрозила она ему.

— Бросишь меня?

— Повешусь! — отрезала Лалинэ.

Влас видел, что жена с ним не шутит.

— Даю слово, что из колонии убегать не стану.

— Поклянись детьми, чтобы я успокоилась и поверила твоим словам, — потребовала Лалинэ.

— Клянусь!

— То-то же! Ты, Слава, когда вздумаешь делать очередную глупость, вспомни, что ты не один, что у тебя есть старая мать, жена и дети, и подумай, что с ними будет, если с тобой или со мной что-то случится.

— Ты права, Лалинэ. Я и не подозревал, что моя жена стала такой рассудительной. Я же тебя знал совсем другой.

— Какой же?

— Отчаянной, бесшабашной бестией, гарцевавшей на лошади.

— Я свое отпрыгала, отскакала и, как хорошее вино, уже не брожу, не выплескиваюсь из кувшина, а отстаиваюсь и крепну.

— Я все думал, почему ты у меня такая пьянящая, а оказывается, ты у меня — самое крепкое вино!

Мир между супругами был вновь достигнут.

Три дня свидания с близкими для Власа пролетели как одно мгновение, после чего наступили серые будни зековской жизни.

Получив из дома богатую передачу, Влас, как принято у воров, большую часть продуктов отдал братве. Такое неписаное правило он всегда неукоснительно соблюдал. Поведи он себя иначе, его не спас бы от осуждения братвы никакой авторитет и он мог опуститься до положения крыс.

Крысы водились в колониях и общего, и усиленного, и строгого, и особого режима, независимо от того, как бы жестоко с ними ни обращались «друзья» по несчастью. Обокрасть своего товарища-зека, ни с кем не поделиться тем, что у него есть, — таков зек-крыса.

Зеки-крысы относятся к категории безжалостных, хищных животных. Крыса может у больного, умирающего зека вырвать изо рта золотую коронку, отобрать лекарство, а у соседа по шконке украсть из тумбочки мыло, пасту, сигареты.

Выйдя из барака с Камботом, Влас прошел с ним к курилке, которая представляла собой квадратную скамейку, опоясывающую иву. Присев вместе с другом, Влас, виня себя в невнимании к Камботу, решил его отругать.

— Ты почему, Камбот, себя не уважаешь?

— Из-за чего ты так считаешь? — удивился тот.

— Я вижу, что ты себя совершенно не уважаешь и не думаешь о своем будущем.

— С чего ты взял?

— Вот с этого дерева хрен сорвал, — недовольно буркнул Влас.

— Ты, Влас, башковитый мужик. Мне с тобой чердаками мериться не приходится, поэтому без нотаций объясни мне, в чем я провинился перед тобой?

— Ты, Камбот, передо мной ни в чем не провинился, ты себя обижаешь.

— Говори толком, в чем дело?

— Сколько ты уже оттянул в зоне?

— Шесть лет.

— Сколько тебе сват дал по приговору?

— Десять.

— Почему же ты, твою шею за ногу, не напишешь заявление на имя хозяина, чтобы он тебя выдвинул на условно-досрочное освобождение?

— А ты мне ничего об этом раньше не говорил, — с наивностью ребенка оправдывался Камбот.

Влас знал, что тот именно так ему ответит и в конечном итоге не Камбот, а он сам окажется виноватым.

— Я тут затуркался и забыл, что у тебя по сравнению со мной небольшой срок. Но ты-то сам о себе должен помнить!

Однако доказать Камботу, что первейшая обязанность того беспокоиться о себе, оказалось невозможно.

— Ты, Влас, все тут знаешь. Я человек маленький, поэтому ты за нас обоих должен думать.

— Какой же ты маленький, коли вымахал ростом под два метра?

— Если бы по моему росту у меня был и ум, то я вместо Дикого положенцем бы стал. А так я для всех только бык, — обиженно заметил Камбот.

Ну как можно было на него сердиться? Похлопав его по спине, Влас строго потребовал:

— Чтобы завтра написал заявление на имя хозяина. В нем укажешь, что много жрешь и из-за тебя зеки голодают, вот по этой причине тебя и должны отпустить домой, — пошутил Влас.

— Ты сам все это напиши, а я подпишу, — не поняв шутки Власа, попросил Камбот.

Власу ничего не оставалось, как взвалить себе на шею все хлопоты по решению этой проблемы. Он знал всю процедуру по УДО. Зек обращается с заявлением к начальнику отряда. Тот собирает разные справки, пишет характеристику, в которой указывает, поощрялся ли зек, претендующий на УДО, или наказывался, сколько раз и за что. После этого начальник отряда документы на зека передает в спецчасть, где они проверяются.

Спецчасть собирает материалы на определенное количество зеков, претендующих на УДО, после чего направляет их на административную комиссию, которую возглавляет начальник колонии. Членами комиссии являются руководители всевозможных служб. Их состав разный и складывается в среднем из шести человек.

После административной комиссии материалы на зеков представляются членам районного суда, приезжающим в колонию, которые и решают, для кого возможно УДО, а для кого нет.

Такой порядок УДО для зеков возможен при стечении положительных для них факторов. Если же на заявлении зека на УДО начальник колонии напишет резолюцию, что оно ему не положено или он его недостоин, то на этом вся попытка зека рушится. Начальник отряда больше не станет собирать на него материал, так как это будет безрезультатно.

Видя, как зеки трудятся кто где, Влас сравнивал свою работу с их трудом и убеждался, что работа инструментальщика не самая тяжелая и грязная. По этой причине он за нее держался и ею дорожил.

Для воровских авторитетов, живущих по правилам зоны, любая работа считается позором. Даже работа библиотекаря для козырного — позор. В лучшем случае авторитет может числиться библиотекарем или еще кем-то, но делать эту работу он не будет, а поручит ее исполнение своей шестерке. Спрашивается, зачем человеку, живущему в зоне по воровским правилам, нагружать себя такой проблемой? На то может быть немало причин, но достаточно сказать об одной. Зек хочет УДО, а для этого нужно, чтобы он получил положительную характеристику с места своей работы. Значит, хотя бы формально он должен числиться работающим.

За длительное время в ИТК Влас обзавелся множеством знакомых, которые не считали зазорным во время перерыва поиграть с ним в инструменталке в шахматы, поточить язык, поделиться лагерными новостями.

В один из обеденных перерывов Влас играл в шахматы с Желтобрюхом, получившим такую кличку из-за огромного живота. Неожиданно в инструменталку вошел Дикий в сопровождении двух телохранителей. Поздоровавшись с игроками за руку, он дал возможность доиграть партию.

В колонии прерывать игру своих товарищей не принято. Здесь никто и ни с кем не сядет играть ни в одну игру просто так, не под интерес. Если же наивный зек по своему незнанию и согласится играть с кем-то под просто так, то он рискует очень многим, в чем можно было убедиться на примере Камбота, согласившегося на таких условиях сыграть в карты с Карасем.

После того как партия была завершена, Дикий обратился к Желтобрюху:

— Оставь нас с Власом одних, пойди погуляй по Бродвею. Вы тоже подышите свежим воздухом, — отдал он распоряжение своим телохранителям.

— Не желаешь ли в шахматишки со мной сыграть? — полюбопытствовал у Дикого Влас.

— Некогда мне заниматься упражнением для шариков. Я пришел к тебе по делу. Шахматы не та игра, при которой одновременно можно говорить о деле.

— Это точно, — согласился Влас. — Ну так о чем пойдет речь?

— В вашем отряде кантуется бывший управляющий банком по кличке Умник. Сел он по шоколадному делу.

— Слышал о таком, — отозвался Влас.

— Он в цеху пашет выбивальщиком уже девять месяцев, эта работа его доконала, а в бараке братва задергала, затуркала… Недавно приходил ко мне проситься. Я дал ему для охраны пару быков. Конечно, не задаром. Пять кусков баксов он отстегнул в наш общак.

— Если он такой щедрый, то молоток.

— А чего Умнику не быть молотком, если он утаил от ментов целый лимон баксов?

— Ничего себе кусок! — удивился Влас. — У тебя точная информация?

— Из его обвиниловки прочитал.

— Тогда верить можно. Не пойму толком, какое я имею отношение к твоему Умнику?

— Он хочет с тобой поближе познакомиться. Я сейчас выступаю перед тобой в качестве поручителя за него.

— У меня недавно свиданка была с женой, так что знакомь меня не знакомь, а трахать я его все равно не буду, — пошутил Влас.

— Он с тобой хочет познакомиться совсем по другой причине.

— По какой же?

— Я ему сказал, что ты у нас здесь единственный мастер, который может убежать из любой колонии, в том числе и из нашей.

— Ничего себе характеристику ты мне дал!

— Это не я так тебя характеризую, а кумовья. Я просто ее передал.

— Для чего?

— Этому барину наши условия жизни стали невмоготу. Он решил отсюда бежать, а как это сделать, не знает.

Влас изучающе посмотрел на Дикого. Тот перехватил его взгляд.

— Ты чего пялишься на меня?

— На свиданке с женой я повел с ней разговор, что хочу отсюда бежать. Теперь ты мне подсовываешь какого-то бегуна. Вот и думаю: не поставили ли менты в комнатах для свиданий подслушивающих микрофонов?

— Не подозреваешь ли ты меня в сотрудничестве с кумовьями?

— Тебя я ни в чем не могу подозревать, но теперь в этих хоромах язык буду держать за зубами.

— Твой разговор с женой о побеге и мой разговор с тобой о том же есть чистая случайность, — заверил Власа Дикий.

Власу ничего иного не осталось, как сказать:

— Вся наша жизнь построена на случайностях, начиная с рождения и кончая смертью.

— Это точно! Ну так как ты смотришь на то, чтобы я тебя познакомил с Умником?

— Он мне до лампочки. Если я вздумаю отсюда слинять, то только один, никого с собой брать не собираюсь.

— Он мне хорошо заплатил за знакомство с тобой. Я думаю, что ты не слиняешь, если познакомишься с ним.

— Ладно, пускай приходит сегодня после ужина ко мне в барак, но помощи ему в побеге я тебе не обещаю.

— Уговорит он тебя бежать с ним отсюда или у него не получится тебя зафаловать — это его проблема, — довольный результатом беседы, заметил Дикий.

— Ему меня в свою авантюру не втянуть, — вспомнив свою клятву жене, заявил Влас.

— Не сомневайся, Умник уговорит тебя бежать с ним как пить дать.

— Почему ты так думаешь?

— Ты не сможешь устоять против его бабок.

— Посмотрим!

— Я тут тебя на побег убалтываю, а еще не спросил главного — ты придумал, как можно отсюда слинять?

— Давно.

— Так почему не убежал?

— Не хотел тут одного кореша оставлять.

— Камбота, что ли?

— Да!

— Тогда действительно Умнику вряд ли удастся тебя уговорить. Но это его проблема, и она меня совершенно не щекочет…

Расставаясь с Власом, Дикий еще раз напомнил ему:

— Так я к тебе его сегодня вечером присылаю.

— Присылай, я буду его ждать.

Проводив Дикого, Влас задумался: «Чем больше я узнаю этого фрукта, тем меньше он мне нравится. Я, дурила, думал, что законники необычные люди, типа Робин Гуда, а на практике получается, что они такие же хищники, как Меченый, Копченый, но только из более крупной кошачьей породы. Возьмем того же Крученого. Он фраернулся, опозорил свою масть — ну, опустили бы его к шерстяным, но убивать-то его какая была необходимость? Как же, Крученый тогда стал бы ходячим позором законников. Чем такое допускать, уж лучше Крученого убить. Железная воровская логика. В зоне авторитеты козырной масти, считающие себя живущими по правилам, — все комбинаторы-торговцы. Для них главное — сделать на ком-то бабки. Игры в карты, шахматы, шашки, домино, разные приколы ведутся только под интерес. Даже Дикий никому ничего не делает даром. Вон на Умнике только нагрелся на шесть кусков зеленых. Как меня обхаживал, чтобы я услужил Умнику! А как же, баксы отрабатывает. За какого-нибудь мохнатого или мужика с дырявыми карманами Дикий не заступится и мазу за них тянуть не будет. А логика тут простая: сильный поедает слабого, каждый химичит на свой карман, если есть возможность, а ссылается на воровской закон. А этот закон практически служит только сильному, который может его трактовать, как ему выгодно. Если так, то нужно ушами не хлопать, а при каждой возможности делать везде, где только можно, деньги. Чем я хуже Дикого и другой братвы, которая за годы перестройки так переродилась, что старые, уважающие себя воры не понимают ее современных правил и порядков. Вот почему среди законников появились бараны типа Крученого. Если лаврушников среди крещеных станет слишком много, то ненадолго законники сохранят к себе уважение всей воровской братвы. Так что, дорогой, не умничай и из общей массы не высовывайся, — подытожил свои размышления Влас. — Намотай себе на ус свой опыт и поступай, как считаешь выгодным только для себя. Ты один на льдине, и тебе никто не указ».

Вечером после ужина в бараке к Власу подошел Умник. Они познакомились, прошли на спортивную площадку, где вместо трибун стояли лавочки, присели на одну из них и разговорились. К своему удивлению, Влас узнал, что на воле Умник имел дела с Копченым. Это обстоятельство его заинтересовало.

— Ты знаешь, до того как менты оприходовали меня в эту хату, я находился в кодле Меченого. Копченый был в его подчинении. Выходит, после смерти Меченого его воровской семьей стал руководить Копченый…

— А как получилось, что Меченого отравили в камере? — тоже заинтересовался судьбой воровской семьи Умник.

— Копченый со своим окружением и помог ему ноги вытянуть.

— Как это — помог? — удивился Умник.

— Когда менты замели и посадили Меченого в камеру, то Копченый через свою ментовскую шестерку организовал ему передачу, а там была отрава.

— Выходит, что таким способом он смог спрятать все концы? Он умный и тертый мужик, но с нами ему не повезло. Повязали его и осудили.

— Какой срок сваты ему подвесили?

— Пожизненное заключение.

— Такой срок мне уже приходилось тянуть.

— Дикий говорил об этом. А как тебе удалось срок скостить?

— Чердаком надо уметь работать…

— Я считал, что и у меня чердак вроде бы неплохо работал, а вот сюда, как видишь, подзалетел, и притом надолго.

— Со всеми, кто сюда попадает, такой прокол, как у тебя, обязательно случался.

— Ты знаешь, почему я попросил Дикого познакомить меня с тобой?

— Знаю.

— Ну и что ты на это ответишь?

— Пока ничего утешительного сказать не могу.

— Почему? Не знаешь, как отсюда сбежать, или по другой причине?

— Для меня побег трудности не составляет, но я пока не хочу идти на такой шаг.

— Что тебя останавливает?

— Многое. Я, например, не знаю, что ты за фрукт, в какое время года съедобен. Да и вообще для меня нет смысла драть отсюда когти. Моя жизнь тут устроена. Я уже оттянул порядочный срок, скоро начну претендовать на условно-досрочное освобождение. Пойми меня правильно: какая мне необходимость искать на свою голову приключения, на которые вы с Диким меня толкаете?

— Я тебя за оказанную услугу хорошо отблагодарю, — пообещал Умник.

Влас беззаботно рассмеялся, показав два ряда здоровых, красивых зубов. Умник позавидовал его хорошему настроению.

— Ты, Умник, меня совершенно не знаешь и потому не представляешь, что в нашей хате нет человека, который смог бы практически купить мои услуги.

— Почему ты так считаешь?

— По очень простой причине. Ты не знаешь, что я собой представляю.

— А ты не знаешь, сколько я стою!

— Тоже верно. Сделаем так. Я беру у тебя твое обвинительное заключение и приговор, а тебе даю свои талмуды. Мы ознакомимся с ними, а завтра встретимся в это же время и продолжим наш разговор.

Умнику пришлось согласиться с предложением Власа.

Влас не собирался бежать из колонии, но сразу отказываться от предложения Умника не стал. Нужно было держать марку человека, умеющего делать то, чего не могут другие. Ему приятно было показать свою незаменимость и ощутить зависимость Умника от него. «Знай наших, мы еще и не то можем, что вам не по зубам», — рассуждал Влас, ничем не рискуя и заполняя пустоту свободного времени.

Знакомство с обвинительным заключением и приговором Умника заставило Власа его зауважать. И как не зауважать человека, сумевшего утаить от ментов один миллион долларов!

В свою очередь, и Умник, ознакомившись с документами Власа, обнаружил, что тот в преступном мире незаурядная личность. У него не укладывалось в голове, что Влас, имея в руках миллион долларов и будучи свободным как птица, все же никуда с ними не сбежал и из них шестьсот тысяч зеленых отдал Меченому. Такое открытие его и напугало: «Если Влас кидается сотнями тысяч долларов, то действительно его не так легко будет купить и побудить бежать отсюда вместе». Он сделал и другое открытие: «Оказывается, в колонии отбывают наказание умники похлеще меня. Они могут изменять чужими руками свою меру наказания, пристраиваться на теплые места, воровать миллионы долларов и в любое время, когда пожелают, способны бежать из этой проклятой хаты».

Умник уже не был тем лохом, каким был во время работы управляющим банком. Теперь он не называл бы колонию конюшней, свинарником. Тут его за неуважительное слово о доме, в котором он живет, какой-нибудь умник из зеков обязательно привлек бы к ответу: «Если наша хата — свинарник, значит, отбывающие в ней наказание зеки — свиньи? Значит, я свинья?» И пошло-поехало… Атам, смотришь, человек, сболтнувший что-то не так, оказывается опущенным, покалеченным, в лучшем случае он сумеет откупиться. Вот почему ИТК, в которой Умник отбывал наказание, он теперь называл не иначе как уважительным словом «хата».

Вечером другого дня, встретившись на спортивной площадке, Влас и Умник обменялись личными документами, посидели на лавочке, поговорили.

— Ты извини меня, Влас, но, если можно, расскажи, как тебе удалось сбежать из колонии пожизненного заключения?

Влас никуда не спешил, поэтому подробно рассказал Умнику, как им был совершен побег из этой колонии.

— Как тебе удалось додуматься до такой сложной операции? — не скрывая восхищения, пытался уточнить детали Умник.

— Те, кто надеется на авось при побеге, могут рассчитывать в итоге только на пулю в лоб из ментовского ствола. Чтобы этого не случилось — а у человека голова-то одна, — приходится думать, притом капитально, и за себя, и за мента. Как бы ты поступил на их месте и как бы они поступили на твоем в аналогичной ситуации.

— Да, в наших условиях беглец должен владеть мастерством высшего пилотажа.

— Это точно!

— Но все же, Влас, ты согласен помочь мне устроить побег из хаты?

— И не подумаю.

— В чем проблема?

— Я тебе свои возражения уже перечислил. Кроме того, мы с тобой и не договорились о цене.

— Сколько ты хочешь получить бабок за свою работу?

— Если я и соглашусь отсюда бежать с тобой, так за пару стольников в кусках зеленой капусты.

— Ты что, совсем опупел? — воскликнул Умник.

— Я предчувствовал такую реакцию на мое условие, поэтому еще вчера сказал, что сговор между нами не получится.

— Ты, Влас, хитрожопый мужик! Уже подсчитал бабки в моем кармане, — погрозил ему пальцем Умник.

— Может быть, ты и прав, но я также подсчитал, какой срок мне менты еще накрутят к тому, что я уже отсидел, и сколько мне после этого придется париться в другой хате.

— Твои условия меня не устраивают.

— Дело хозяйское, я к тебе в проводники не набивался. Поищи себе на такое дело другого компаньона, который тебя по дешевке отправит на тот свет. У тебя, между прочим, есть и более идеальный вариант. Можешь сам пораскинуть мозгами и, возможно, придумаешь такой способ побега, который будет и не опасным для твоей жизни, и не обойдется тебе ни в одну копейку.

— Так и поступлю, — согласился с предложением Власа Умник.

Возвращаясь после встречи с Умником в свой барак, Влас довольно подумал: «Как здорово я его отшил, при этом и марку свою поднял, и себя не потерял».

Все проблемы, которые приходится решать администрации ИТК, невозможно перечислить, но чтобы читатель хотя бы частично мог их представить, я расскажу о некоторых из них. Нужно думать и о питании заключенных, и о нормальных бытовых условиях: жилье, отоплении. Кроме того, всех зеков надо обуть, одеть, обеспечить работой, медицинским обслуживанием, необходимыми лекарствами. Вместе с этим руководство колонии обязано знать оперативную обстановку в учреждении, поддерживать в нем надлежащий порядок, не допускать бунтов, побегов, преступлений, нарушений режима содержания. Следует как можно больше узнать о личности каждого заключенного, который должен не только подвергнуться наказанию, но и избавиться от своих прошлых грехов. Надо заставить его явиться к оперработнику и рассказать о тех преступлениях, которые были совершены ранее и за которые он не понес наказания. При этом нельзя забывать и о необходимости заполнения свободного времени зека различными мероприятиями.

Все это делается служащими ИТК в условиях, когда их права попираются чиновниками государственного аппарата, у которых юстиция находится на бюджете. Они забывают своевременно обеспечивать работников ИТК заработной платой, а жизнь зеков — разумно финансировать. Разве это можно назвать разумным финансированием, когда на питание зеков государство выделяет от шестидесяти семи копеек до одного рубля восьмидесяти копеек в сутки! Такое колебание в ценах на питание заключенного зависит от наличия или отсутствия в колонии подсобного хозяйства, то есть от возможности за свой счет как-то расширить меню. Ощутимую материальную помощь зекам оказывают их родственники, которые перечисляют на их счет деньги.

Вот в каких условиях служащим ИТК приходится работать, а зекам отбывать наказание. Безусловно, для них не может служить утешением, что бюджетники других ведомств и министерств находятся в таком же отвратительном состоянии, а их служащие по полгода и более не получают зарплату.

Неудивительно, что избалованный условиями вольной богатой жизни Умник, попав в ИТК, не только ужаснулся, но, исчерпав силы и терпение, решил из нее бежать.

Когда начальнику ИТК полковнику Владимиру Витальевичу Черносливову поступила официальная просьба от начальника ГУВД области Шаповалова установить наблюдение за Хворостовым, начать его разработку — разумеется, с объяснением причины своего интереса, — тот незамедлительно вызвал к себе Запекайло и поручил ему вплотную заняться Хворостовым.

Для Запекайло не составило большого труда обложить Хворостова своей агентурой, что объясняется очень просто. Согласно официальной статистике, в любой колонии каждый четвертый зек сотрудничает с администрацией, постоянно информируя ее обо всех фактах, которые могут представлять для нее интерес. Если в ИТК в среднем отбывают наказание примерно две с половиной тысячи человек, то читатель легко может подсчитать, какой огромный контингент зеков помогает кумовьям поддерживать в колонии порядок. Практически любой воровской вожак в заключении так обложен агентами, что все его контакты с интересующими людьми неизбежно становятся известны нескольким оперработникам.

Запекайло поручил агентам, наблюдавшим за Хворостовым, чтобы они докладывали ему все о личности «объекта», о его планах на будущее, высказываниях и контактах с зеками.

Поскольку вся оперативная информация по семнадцатому отряду стекалась к Запекайло, он изо дня в день отслеживал все контакты Умника с зеками. Так был установлен целый ряд сомнительных встреч Хворостова со Штындой, Штынды с Диким, Дикого с Власом, а Власа с Хворостовым. При этом Влас встречался с Хворостовым несколько раз в одном и том же месте.

Через четыре дня с начала активной деятельности Хворостова тот обзавелся двумя телохранителями. Запекайло уже знал, чем был озабочен Хворостов и о чем просил Власа.

О результатах своих наблюдений Запекайло письменно доложил Черносливову, который, в свою очередь, немедленно известил обо всем по телефону Шаповалова и продолжал это делать далее.

В итоге, по указанию Кристаллова, в колонию был направлен майор Степанов, который вместе с сотрудниками ИТУ выработал единую стратегию поведения.

При встрече с Черносливовым Степанов сообщил ему, почему Хворостов и после осуждения представляет для главного управления интерес.

— Какая от нас требуется помощь, чтобы операция с Хворостовым успешно завершилась? — спросил Черносливов.

— Нужно устроить ему побег из колонии с нашим человеком, чтобы он привел его к своему капиталу, — ответил Степанов.

— Устроить ему побег не составит труда, но если он будет слишком легким, Хворостов может догадаться, что мы с ним играем в поддавки. К тому же он наладил сейчас контакт с нашим положением, который знает в зоне всю братву. Хворостов делится с ним всеми своими секретами, так что положенец не даст нашему человеку обмануть Хворостова.

— Так что же вы тогда предлагаете?

— Побег Хворостову из колонии должен устроить тот человек, которому верят как положенец, так и Хворостов.

— Такой человек в нашей колонии есть?

— Имеется.

— Кто?

— Зипунов-Даутов, по кличке Влас. Уважаемый в среде зеков человек. Такая, скажу вам, устрица, за которой нужен глаз да глаз.

— Чем же он так знаменит?

— Пройдоха, каких в колониях, слава Богу, не так уж много бывает. Он единственный из зеков колонии с пожизненным заключением сумел сбежать оттуда.

— Интересно, как же он попал к вам?

— Его уголовное дело пересматривалось в суде по вновь открывшимся обстоятельствам. По новому приговору судья дал ему не пожизненное заключение, а пятнадцать лет лишения свободы.

— Везунчик! — удивился Степанов.

— До меня дошел слух, будто он заявляет, что и из моей колонии может легко убежать.

— Вы думали над тем, как он может сбежать из руководимого вами учреждения?

— Думал не один раз, и не только в рабочее время. И пришел к выводу, что от нас он никак не сможет совершить побег.

— Может быть, он просто бахвалится, вызывая к себе интерес зеков?

— Кто же может это знать, кроме него самого? Я к нему приглядываюсь уже шестой год, но так и не понял, что он собой представляет сегодня и что может выкинуть завтра.

— Неужели вы за столько лет не смогли найти к нему подход? Ведь у вас такая огромная агентурная сеть…

— Он к себе никого близко не подпускает, ни к какой масти не примыкает, живет один на льдине. Скажу одно — личность очень интересная.

— Он может пойти на сотрудничество с нами, чтобы помочь изъять у Хворостова деньги?

— Нет! — уверенно ответил Черносливов.

— Почему вы так думаете? — удивился Степанов.

— Наши оперработники неоднократно пытались привлечь его к сотрудничеству. Он много знает о воровской жизни в нашей колонии, мог бы во многом нам помочь, но он даже разговаривать на эту тему не желает.

— Выходит, Влас как наш помощник отпадает?

— Думаю, так.

— Кто же другой без ущерба нашим интересам может заменить его?

— Не знаю. Ведь помощников в предполагаемом побеге подыскиваю не я Хворостову, а он сам.

— Что же, выхода нет?

— Пока никакой новой идеей поделиться с вами не могу, но те новые контакты, которые Хворостов неизбежно будет заводить, возможно, дадут шанс справиться с этой трудной задачей.

— Хотелось бы побыстрей найти этот шанс.

Возвратившись в областное ГУВД из командировки в ИТК, Степанов письменно доложил Кристаллову о результатах поездки и о проблемах, которые возникли с Хворостовым, не забыв упомянуть о роли Власа в его планах. В свою очередь, Кристаллов ознакомил Шаповалова с рапортом Степанова, наперед зная, что проделанной работой шеф останется недоволен. Но он ошибся в своем прогнозе.

Шаповалов, улыбнувшись, произнес:

— Все же как мир тесен! Ну никак не думал, что наши интересы вновь пересекутся с Власом.

— А вы что, его знаете? — удивился Кристаллов.

— Еще как! Одно время даже сотрудничал с ним. В свое время он мне с Аркановым здорово помог, а мы в ответ и ему неплохо помогли.

— Может быть, Влас и на этот раз пойдет нам навстречу? В таком случае операция с Хворостовым намного упростится.

— Конечно, упростится, но надо совсем не знать Власа, чтобы так легко рассчитывать на его помощь. Разве ты не понял из рапорта Степанова, что он один на льдине? То есть у него один авторитет, которому он доверяет, — это он сам. Ни зеки, ни мы помощи от него не дождемся, если он не увидит, чем мы можем его купить.

— Для любого зека этой платой могло бы стать условно-досрочное освобождение, — предположил Кристаллов.

— Может, потребует этого, а может быть, еще чего-то в качестве довеска.

— Если деньги, то их у нас нет.

— Вот так всегда получается: мы не можем пожертвовать малой суммой, чтобы за это получить в тысячу крат большую. Таковы реалии нашей с вами жизни.

— Возможно, нам удастся как-то с ним сконтактироваться без денег? — предположил Кристаллов.

— Может быть, но в любом случае мне придется поехать в колонию, встретиться с Власом и поговорить с ним по душам. Что ж, позвоню Владимиру Витальевичу, чтобы устроил мне тайную встречу. А вам, Борис Евдокимович, придется принять меня в штат ОБОП, чтобы я и у вас получал зарплату, — пошутил Шаповалов.

— Куда деваться, придется так и поступить, — улыбнулся Кристаллов.

Через своего быка Умник предложил Власу вновь увидеться после ужина.

Они встретились на спортивной площадке уже как старые знакомые. Поздоровавшись, закурили.

— Послушай, Умник, чего ты ко мне прилип, как банный лист к заднице? Что тебе от меня надо? Мы уже все обсудили.

— Я опять хочу поговорить с тобой о побеге.

— В зоне столько братвы, хватай любого и трекай с ним о своем побеге. Между прочим, эта тема волнует многих из нашего брата, — изрек с сарказмом Влас.

Умнику было не до шуток.

— Я и без твоей подсказки уже переговорил с несколькими авторитетами. Но понял, что только с тобой смогу сварить кашу.

— Своими разговорами ты, наверное, всех кумовьев на ноги поднял!

— Почему?

— Половина зеков на них пашет.

— Ты меня, Влас, недооцениваешь. Я, как и ты, человек осторожный и предусмотрительный. Я говорил только с теми авторитетами, за которых поручился положенец.

— Ну, это другое дело, — успокоился Влас. — Теперь, дорогой Умник, ближе к делу. Давай трекай, зачем я тебе понадобился?

— Хочу с тобой окончательно обговорить условия нашего побега.

— Я тебе их уже выставил.

— Твои условия, Влас, для меня неприемлемы. Я согласен заплатить тебе сто пятьдесят тысяч долларов.

— А еще пятьдесят, значит, пожадничал?

— Как только я сбегу отсюда, у меня появится множество расходов: и документы новые достать, и прибарахлиться, и за кордон без бабок нет смысла убегать. Я тебя прошу, Влас, войди в мое положение.

— Ксиву ты можешь заказать у Дикого, его друзья на воле тебе смогут помочь.

— Я так и думаю поступить.

— Смотри только, чтобы они тебя не обчистили до нитки.

— Друзья Дикого не должны так со мной поступить, но я все же такую подлянку не исключаю, поэтому подстраховался.

— Каким макаром?

— Мои деньги лежат в пяти разных местах. Только рассчитавшись с вами и распрощавшись, я начну собирать из тайников.

— Ты так откровенничаешь со мной, будто я тебе уже дал согласие. К тому же наш побег может и не получиться.

— Ну, если он нам не удастся, то и бабок за обещанную работу ты не получишь, — резонно заметил Умник. — Соглашайся, Влас.

Влас выдержал паузу.

— Я вижу, ты мастак уговаривать, но и я вот так, сразу, к тому же не на своих, а на твоих условиях, ответ дать не могу. Дай подумать пару дней.

— А чего думать? Дикий уже все обдумал — за стенами хаты нас будут поджидать его дружки.

— Ты слишком легко на все смотришь. Сбежим, а там никто нас не будет поджидать — тогда как быть?

— Будут ждать, и еще как! За мои бабки дружки Дикого станут перед нами шестерить, как перед положенцами. Давай, Влас, не раскачивайся, соглашайся.

— У тебя, Умник, одни планы по жизни, у меня другие. Если я соглашусь и убегу с тобой, то не исключено, что в ту же ночь вернусь прежним путем в нашу хату. Я в бегах вдоволь побывал и романтики в этом никакой не вижу.

— Ты хочешь вернуться? Почему? — насторожился Умник.

— Потому что без бабок в бегах худо. А кто его знает, может, ты меня надуешь?

Умник, услышав заключительные слова, оскорбился:

— У меня слово твердое. Но в одном ты прав: без денег человек ничто, а с деньгами — король! Так ты все-таки настаиваешь на двухдневной отсрочке? — переспросил он.

— Ты девять месяцев раскачивался, прежде чем решился, а для меня два дня считаешь большим сроком?

— Пускай будет по-твоему. Что мне в тебе нравится, Влас, — это что ты не идешь на поводу у кого-то, все решаешь сам. Именно этим ты меня подкупил и вызвал к себе доверие.

— А с бабками жмотничаешь, — поддел его Влас

— Я считал себя нахалом, но ты, Влас, меня во всем перещеголял, — улыбнулся Умник.

— Копченый раньше кидал мне леща не хуже тебя, поэтому я на такие приманки не клюю.

— Ну, тогда до встречи через два дня в это же время, попрощался Умник.

Влас остался сидеть на лавочке. «Этот чертяка, видать-таки, уговорит меня бежать. Сто пятьдесят кусков на дороге не валяются. Где я потом смогу их на воле заработать? Нигде! Все же ты, Влас, сволочной мужик. Обещал Лалинэ никуда отсюда не бежать, даже поклялся здоровьем своих детей, а все равно начинаешь поддавать ся уговорам. Не зря его прозвали Умником, умеет, гад, уговаривать, — упрекнул он себя. — Помогу ему бежать, припрячу где-нибудь свои деньги и вновь вернусь в колонию», — решил он.

Едва утром Влас заступил на работу, к нему зашел Штында. Поздоровавшись, распорядился:

— Сходи на склад, возьми там ходовой инструмент, прокладки, короче, все, что тебе нужно.

Влас, занятый изготовлением штампа, поинтересовался:

— Прямо сейчас идти или можно позже?

— Иди сейчас.

— К чему такая спешка?

— Завскладом в отпуск уходит, так что ты должен затариться, чтобы работа в цеху целый месяц не буксовала.

— Понятно! А жетон принес? Как мы без него в промышленной зоне передвигаться будем?

— Я думал, ты забудешь о нем спросить. — Штында вручил Власу жетон.

— Забыл не забыл, а ты сам должен был мне его дать, — заметил Влас хмуро.

На складе вместо завскладом из вольнонаемных Власа встретил Шаповалов, одетый в гражданскую одежду.

— Узнаешь старого знакомого? — здороваясь с Власом за руку и тем выражая свое расположение, с улыбкой поинтересовался генерал.

— Я все помню, Олег Игоревич.

— Очень хорошо! У меня, Влас, к тебе есть интересный разговор. Ты не станешь возражать?

— Ну, если уж мы встретились, то не в моем положении выбрыкивать и отказываться от беседы. Зачем я вам понадобился?

— Почему ты считаешь, что не мы тебе, а ты нам понадобился?

— Не я же вам, а вы мне подстроили эту встречу.

— Верно рассудил. А за прошлое наше общение ты в обиде на нас не остался?

— Вполне доволен.

— Очень хорошо! Как ты смотришь на то, если мы возобновим наше сотрудничество?

— Другому менту на такой вопрос я сразу бы ответил отказом. Вам же скажу: смотря о каком сотрудничестве будет идти речь. Если оно и меня устроит, как в тот раз, то могу согласиться.

— Я тебе, Влас, верю, но предупреждаю: если мы с тобой сейчас не сторгуемся, то полученная от меня информация должна в тебе умереть.

— Вы, Олег Игоревич, меня обижаете, я же не какой-то там баклан. Все понимаю и себе хуже, чем есть, не сделаю.

— Я тебя обязан был предупредить, чтобы потом у нас на эту тему разговора не было.

— Заверяю, что не будет.

— Приятно слышать. Теперь по существу. Мы знаем, что находящийся в вашей колонии Хворостов по кличке Умник задумал с тобой бежать. Его желанию мы не хотим мешать. Кроме того, знаем, что ты сопротивляешься и не хочешь стать его компаньоном…

— Как вы, менты, насобачились работать с нашим братом, просто зависть берет! — восхитился Влас, перебив Шаповалова.

— Я хочу тебя, Влас, попросить, чтобы ты согласился бежать с ним из колонии.

— Предложение очень интересное, но какой мне понт от него? Ведь за побег мне сват дополнительный срок намотает…

— Если ты согласишься нам помогать, то о дополнительном сроке за побег можешь забыть, как о паньковых штанах. Мы эту проблему уладим.

— Кто это — мы, хотелось бы узнать?

— Я и полковник Черносливов.

— О, у меня в кумовьях два полковника, так что жить можно.

— Между прочим, я уже начальник ГУВД области и у меня звание генерала, — уточнил Шаповалов.

— Искренне поздравляю вас, Олег Игоревич, с повышением!

Шаповалов сообщил Власу о своей должности и звании вовсе не затем, чтобы похвастаться, а чтобы собеседник проникся к нему доверием и уважением к его возможностям.

— За оказанную нам услугу мы поможем тебе пораньше освободиться.

— У меня тут кореш сидит с червонцем, а отсидел уже шесть лет; его тоже надо бы освободить.

— Ты согласен с нашим предложением или нет? Если да, то тогда и о тебе, и о твоем друге у нас будет предметный разговор.

— А разве вы не поняли, что я согласился? — улыбнулся Влас.

— Если так, то пускай в нашей беседе принимает участие и твой хозяин.

— Само собой разумеется, без Владимира Витальевича вам, хоть вы и генерал, мало чем удастся мне помочь. — Влас сразу понял, какую пользу может ему принести Черносливов.

Поздоровавшись с хозяином, Влас поинтересовался:

— Владимир Витальевич, кто еще в хате будет знать о нашем сговоре?

— В обязательном порядке — Николай Иванович Запекайло, — ответил тот.

— Я бы вас попросил, чтобы круг посвященных не расширялся. Лично вам всем я доверяю.

— Это максимум, которым я думаю ограничиться, — присаживаясь на стул, заверил Власа Черносливов.

— Владимир Витальевич, тут Влас ходатайствует об УДО не только для себя, но и для своего товарища, — перехватил инициативу Шаповалов.

— Как фамилия твоего друга? — поинтересовался Черносливов.

— Камбот Даутов!

— С его заявлением я недавно ознакомился; считаю, что для УДО у него препятствий нет. Соответствующую резолюцию я наложил. К тому же теперь его дело я возьму под личный контроль.

— С компетентными людьми приятно беседовать, — заметил Влас. — Хотел бы от вас, Владимир Витальевич, услышать: а мне УДО светит?

— Думаю, да, но об этом пока рано говорить. Когда осуществится побег Хворостова с твоей помощью, тогда и поговорим. Мне уже доложили, что у тебя готов план. Верно доложили?

— Верно, начальник, скрывать не стану.

— И каким это макаром ты думаешь бежать из колонии? — с нескрываемым интересом спросил Черносливов, чья профессиональная гордость была явно задета.

— Олег Игоревич, мы действительно сидим теперь в одной лодке? Надеюсь, никаких ловушек и обмана в отношении меня вы не задумали?

— Мы, Владислав Олегович, все трое будем в одной лодке не только до окончательного завершения нашей операции, но и до полного выполнения данных тебе обязательств.

— Вас, Олег Игоревич, я давно знаю, поэтому вашему слову верю. С вами же, Владимир Витальевич, я еще пуд соли не съел, но надеюсь, что общий язык найдем.

— Знаю, в каком ты находишься положении, и понимаю причину твоей обеспокоенности. Можешь мне доверять, как Олегу Игоревичу…

— Учту на будущее.

— А теперь все же о побеге… Да подробнее.

— От котельной, ну той, что в жилом поселке, к нам в барак проведена отопительная труба. Она проложена не в земле, а в бетонном квадратном желобе. Работы по прокладке трубы вели зеки. Они положили трубу не по центру желоба, а сместили ее в одну сторону, поэтому человек может проползти по нему из нашей хаты за ее пределы.

— Но на выходе желоба из котельной в колодце лежит бетонная плита килограммов на триста…

— Там, на выходе, строители оставили для возможных беглецов лом. Двум здоровенным парням с его помощью можно и танк сковырнуть с пьедестала.

— Послушай, Влас, как мне помнится, эта труба была проложена лет десять тому назад. Как ты узнал ее секрет?

— Недавно освободился Штопаный, которого обидел Кучерявый. Я помог Штопаному отомстить Кучерявому. В знак благодарности он подарил мне секрет. Штопаный как раз и работал в той бригаде, которая прокладывала теплотрассу.

— Теперь все понятно. А вдруг Штопаный набрехал?

— Я уже проверял. Вперед легко ползти, а вот назад — едва смог выкарабкаться.

— Вам придется примерно метров пятьсот ползти по бетонному желобу, измучаетесь, порвете всю одежду. Может быть, организовать вам более легкую дорогу для побега? — предложил Черносливов.

— Не пойдет.

— Почему?

— Умник, намучившись в желобе, должен понять и почувствовать, что бежать из нашей хаты не так легко. К тому же он мне за работу обещал заплатить сто пятьдесят тысяч долларов. Я их вам не отдам. За них я буду пахать на два фронта — и на него, и на вас.

— Когда он будет с тобой рассчитываться, мы его и задержим, — решил Шаповалов.

— Если вы так поступите, то все деньги вам у него не удастся изъять.

— На чем основан такой вывод?

— Умник мне проговорился, что его капитал лежит в пяти местах. Деньгами из одного тайника он намерен расплатиться со мной и с дружками положенца за ксиву и пистолет. Только расставшись с нами, Умник очистит другие тайники. После чего собирается умотать на Запад.

— Осторожный и предусмотрительный сволочуга, недаром кличка у него — Умник, — заметил Черносливов.

— Начальник, вы мне скажите, бабки, которые я заработаю у банкира, оставите мне или конфискуете? Только честно.

— Деньги не наши, они ворованные, — напомнил ему Шаповалов.

— Я в ваших делах тоже петрю немного. Умник сидит почти год, о спрятанных деньгах только вы и знаете. Так что, изъяв у него баксы, вы можете отдать их потерпевшим или обратить в доход государству; но государство не обеднеет, если полторы сотни кусков останутся в моем кармане. Ведь я буду рисковать собой, чтобы вы получили возможность изъять у Умника деньги, раскрыть кодлу, занимавшуюся подделкой документов, а может быть, и изготовлением фальшивых денег.

— Пойми нас, Влас, правильно. Мы не уполномочены предоставить тебе те льготы, которые ты требуешь, — заявил Шаповалов.

— Как порядочный человек, я тоже не должен подставлять своего брата зека под удар ментов, а я поддался вашему уговору. Мне нелегко далось такое решение, и у меня еще есть время отказаться.

— Ты, Влас, великий шантажист, — недовольно заметил Черносливов. — Олег Игоревич, что будем делать: расторгнем наш договор или пойдем ему навстречу?

— Давай, Влас, договоримся так: о деньгах, которые тебе должен Умник, ты нам не говорил и мы о них ничего не знаем. Но если Умник на допросе заявит следователю, что поделился с тобой определенной суммой, нам придется их у тебя забрать, — поставил свое условие Шаповалов.

— Это уже кое-что, — согласился с таким предложением Влас. Согласился, надеясь, что сумеет расположить к себе Умника.

— Расскажи-ка нам о своих планах. Что ты будешь делать после побега из колонии? — спросил Черносливов.

— Выбравшись на волю и получив с Умника деньги, я этой же ночью вернусь в колонию прежним путем.

— А не лучше ли будет вернуться через проходную? Я устрою это так, что никто ни о чем не узнает.

— Если я выдохнусь и сил не хватит на обратную дорогу, не исключено, что мне придется воспользоваться вашей помощью. Но в любом случае мне потребуется запасной зековский костюм. Свой я изорву в бетонной дыре.

— Это мы выдадим, — махнул рукой Черносликов. — Но допускаю и такую ситуацию: вы с Умником можете застрять в желобе…

— Не хотелось бы этого, но если мы там застрянем до утра, то, Владимир Витальевич, вы уж выручите нас оттуда!

— Что делать, придется.

— Ну вот, при такой страховке легче будет и в эту проклятую дыру лезть. Теперь поговорим о другом.

— О чем еще? — поинтересовался Шаповалов.

— К вашему сведению, сегодня вечером у меня назначена встреча с Умником. Он обязательно спросит, когда мы отправимся в бега. Что я должен ему сказать? На какое число назначать побег?

— Для нас чем быстрее, тем лучше, — ответил Шаповалов.

— Послезавтрашний вечер вас устроит?

— Вполне! — ответил генерал.

— Возможно, тогда мне потребуется машина, чтобы я успел вернуться из города в свою хату.

— Обеспечим и это, — пообещал Шаповалов, у которого возможностей снабдить Власа всем необходимым было намного больше, чем у начальника колонии. — Да, я не исключаю, что положенец может за вами установить наблюдение, чтобы выяснить, с кем вы встречаетесь, готовясь к побегу, о чем и с кем говорите, поэтому мы с тобой увидимся только после завершения операции. Однако, как ты понимаешь, оставлять друг друга в неведении мы не можем. Вот, к примеру, как ты сообщишь нам о результате своей встречи с Умником?

— Во-первых, Олег Игоревич, я не пойму, зачем Дикому следить за нами? Я вроде бы у него вне подозрений.

— Как я понял, на воле люди Дикого будут помогать вам. Они же будут стряпать Умнику новые документы… Дикий далеко не простак. Без проверки и страховки своих людей подставлять вам не станет.

— Ну, в этом я с вами согласен. Все, что вы должны знать, я сообщу в записке, которую оставлю под дном нижнего ящика своего стола в инструменталке. В свою очередь, и вы там можете оставлять записки для меня. Думаю, Запекайло с его талантами не составит труда после работы проникнуть в мой цех?

— У нас есть запасные ключи от всех цехов, так что к услугам медвежатника ему прибегать не придется.

К концу беседы завскладом подготовил Власу необходимый материал. Расписавшись в ведомости и забрав инструменты, Влас возвратился к себе в цех еще до обеда.

Едва Влас, пообедав, возвратился из столовой в инструменталку, как его навестил собственной персоной Дикий. Выпроводив телохранителей, Дикий остался с Власом с глазу на глаз.

— Ты сегодня вечером встречаешься с Умником на спортплощадке, — не спрашивая, а констатируя факт, сообщил ему Дикий.

Влас посчитал лишним интересоваться у положенца, откуда тот знает об их встрече. Нетрудно догадаться, что он узнал об этом от Умника.

— Да! — коротко бросил Влас.

— Ты думаешь помочь ему бежать отсюда или нет?

— Мне не хотелось бы встревать в эту затею.

— Помоги ему, Влас, мы сможем на нем хорошо навариться.

— Твой интерес я понимаю, но и ты меня должен понять. Пока я нахожусь в этой хате, я не зверь и менты на меня не охотятся. Как только я приступлю к осуществлению нашего побега, мы автоматически становимся ментовскими мишенями. Ты знаешь, мертвому бабки в багажнике гроба не понадобятся.

— Но раньше ведь ты заявлял, что собираешься бежать, а теперь что — пошел на попятную?

— Я действительно хотел бежать и даже докумекал, как можно это сделать. Однако, подумав хорошенько, пришел к выводу, что свой пуп тут не надрываю, дважды в год имею длительные свидания с семьей, семья надолго обеспечена бабками, поэтому какая мне необходимость рисковать собой? А потом, с отбытым мной сроком можно попытаться условно-досрочно освободиться. Зачем же мне усложнять жизнь разными побегами?

— Так вечером ты Умнику откажешь? — разочарованно спросил Дикий.

— Нет, предложу свой вариант побега; если он согласится, то я буду в нем участвовать, если нет, то пошел он в задницу.

— Что же это за вариант?

— Мы с ним бежим из хаты. На воле он расплачивается со мной за оказанные услуги. Я прячу подальше и поглубже свои бабки и прежним путем возвращаюсь сюда. Бегать за ним сторожевой собакой я не собираюсь, не для этого нанимался.

— Чтобы суметь сбежать из нашей хаты, а потом еще и вернуться в нее, надо быть большим нахалом!

— Мы все тут такие нахалы.

— Если ты хочешь вернуться после побега в нашу хату, это твое личное дело. Моей братве на воле меньше будет возни, хватит с них одного Умника. Но ты хоть теперь скажи: каким способом планируешь совершить побег?

Влас о своем способе подробно рассказал Дикому. Дикий удивился:

— Почему о такой дороге я узнаю только от тебя?

— Ты тут стал положенцем, когда отопление к баракам давно было проведено.

— Мой предшественник должен был об этом ходе мне сообщить.

— Кому он был должен, он всем прощает. Я тут в инструменталке поспрашивал о нем. Узнал только плохое. Он был пропащим человеком, без конца подогревался, беспробудно бухал, дошло до того, что впал в белую горячку. До тебя ли ему было?

— Вот сволочь, как подвел меня! Я еще тогда удивлялся — чего это менты так быстро сплавили его на УДО?

— Дураки никому не нужны. Он должен был держать зону в кулаке, а при нем здесь расцвел бардак.

— Ты считаешь, что такие, как я, ментам более полезны, чем мой предшественник?

— Как пить дать. Ты держишь в зоне порядок, не даешь разгуляться беспределу, таких, как Крученый, ставишь на место. С тобой хозяин по-умному и не во вред братве всегда может договориться.

Рассуждения Власа Дикий слушал с усмешкой. Подумав, произнес:

— Возможно, ты в чем-то и прав. — Выдержав паузу, ведь он никуда не спешил, поинтересовался у Власа: — Когда же вы думаете бежать?

— А мне все равно — хоть сегодня, хоть завтра.

— Ни сегодня, ни завтра вы не побежите. О вашем намерении я должен передать братве на волю. Иначе кто же будет вас встречать и обслуживать? Я дам вам план, в котором укажу, где мои люди будут вас ждать. Так что планируйте свой побег на послезавтра.

— Твои люди должны будут отвезти нас к одной из заначек Умника, чтобы рассчитался со мной. Там я их всех покину, — сообщил Влас Дикому о своих первых шагах.

— Как же ты думаешь назад возвращаться, если у тебя своего транспорта нет?

— Я же местный, когда-то в семье Меченого был не последним человеком. Найду старого кореша, который и отвезет меня туда, куда попрошу.

— Зачем тебе ночью искать тачку, когда мои люди смогут на своем транспорте отфутболить тебя сюда?

— Не хочу я их утруждать.

— Точнее, не веришь им, — с плутоватой улыбкой заметил Дикий.

— Знаешь, Дикий, почему я сел один на льдину?

— Скажи — узнаю.

— Когда я, будучи в семье Меченого, по его приказу ликвидировал мешающих ему и меня замели менты, Меченый и пальцем на ноге не пошевелил, чтобы выручить меня. Я никого ментам из своих подельников не выдал, а ведь за мокруху сваты могли приговорить меня к вышке. Слава Богу, приговорили только к пожизненному заключению. Меченый помог мне бежать из колонии. Ты думаешь, в знак благодарности за мою верность? Херушки в ушки! Он решил использовать меня в прежнем качестве киллера. Так что если бы я по-прежнему стал мочить его противников, то второй раз мне бы вышки не избежать. Я умею делать деньги, это мой недостаток. Я вынужден был заработать Меченому шестьсот кусков в баксах, чтобы он отпустил меня из своей семьи. Теперь я не верю ни паханам, ни смотрящим, ни положенцам — никому! Верю только самому себе, зная наперед, что сам буду отвечать за свои долги и подвиги.

— Ты, Влас, матерый волк, таких, как ты, мало. В основном воры без поддержки таких же, как сами, обходиться не могут.

— Я тоже один не могу жить, поэтому примыкаю к тем, с кем мне выгодно идти в одном направлении. На меня никто из моих попутчиков не обижается, так как я сразу предупреждаю: до такого-то пункта мы идем вместе, после — наши пути разойдутся.

— Ты живешь только для себя. Такую вольность я себе позволить не могу.

— Вы, законники, привыкли командовать кодлами. А мной только командовали, я постоянно был исполнителем чужой воли. Теперь же я работаю лишь на себя и на свою участь не жалуюсь.

— Я твоей участи не завидую, мною тебе никогда не стать. На этом закончим разговор. Значит, так, ваш побег состоится послезавтра, как только будет дан отбой. Колесо моей помощи я запускаю в оборот. Запомни — теперь назад хода нет.

— Если Умник не откажется от побега, одному мне на волю рваться понта нет, — счел нужным уточнить Влас.

— Само собой разумеется, — согласился Дикий, считая разговор завершенным.

После ухода Дикого Влас присел на мягкое сиденье от грузового автомобиля, которое служило ему в качестве дивана, и, закурив сигарету, задумался: «Я, кажется, сказал Дикому то, что хотел. Он мою наживку проглотил, я бы сказал, с аппетитом. Правда, толковище с ним — довольно трудное и напряженное занятие. Если забудешься, с кем говоришь, то можно переиграть и выдать себя. Все время надо было держать ушки на макушке. Устал, не мешало бы немного отдохнуть». Но его намерению не удалось осуществиться. До конца рабочего дня он не смог даже присесть. Его поход на склад, а потом беседа с Диким собрали толпу зеков у входа. Кому-то нужен был инструмент, другим сверла, третьим прокладки…

Работая с ними, Влас снова перебирал в памяти разговор с Диким, искал, не было ли в нем зацепки для положенца, которая в будущем могла подорвать его репутацию путевого вора в зековской среде, но, к своему удовольствию, таких зацепок не находил. Однако не был уверен в этом на все сто процентов. Надо знать воров, как он их знал, чтобы понимать, как они непредсказуемы в своих выводах и поступках. Поэтому он не мог позволить себе расслабиться. Тем более что вечером ему предстоял еще один раунд трудного разговора с Умником. Он собирался выставить Умнику ряд требований, без строгого выполнения которых компаньоном ему не было смысла совершать побег.

Вечером Влас встретился с Умником на спортивной площадке и по его довольному лицу понял, что Дикий уже успел сообщить тому о его решении помочь с побегом.

— Я отправляюсь с тобой в побег, но при условии выполнения всех моих требований.

— Каких?

— Ты знаешь, что до сегодняшнего дня я не хотел бежать, но поддался твоему уговору в расчете на вознаграждение в сто пятьдесят кусков зеленой капусты. Дальше будет так. Я помогаю тебе бежать, ты со мной рассчитываешься, и я опять возвращаюсь в свою хату. А тебе желаю, чтобы ты уехал, куда тебе хочется. Однако запомни: если когда-нибудь попадешься ментам, ты не должен им ничего говорить о моей помощи и о том, что давал мне баксы, то есть весь побег ты берешь на себя. Ты мне такое слово даешь?

— Обещаю!

— Поклянись жизнями своей и своих детей!

— Клянусь, что никогда тебя не выдам ментам.

— Если нарушишь эту клятву, я тебя достану в любой хате и сумею жестоко наказать. Такой участи не избежать и твоей семье. Помни, что в прошлом я киллер и убивать людей было моей профессией. А чтобы у тебя не появилось желания выдавать меня, ты должен понять элементарную истину: если тебя после побега поймают одного и ты все возьмешь на себя, сват может добавить тебе от нуля до трех лет лишения свободы, тогда как за групповой побег они пришпандорят каждому из нас до восьми лет. Улавливаешь разницу в мере наказания за побег из колонии одного человека и группы лиц? А два человека — уже группа.

— Влас, я не ребенок и легко ухватываю прописные истины.

— Я тебе все сейчас разжевываю потому, что дорожу своей задницей. Повторяю, о деньгах, полученных мной от тебя в виде вознаграждения, ты не должен ничего говорить. Даже если менты их возьмут у меня, то тебе не вернут, а обратят в доход государства. Так что никакого навара от своей болтовни ты не получишь, одни лишь неприятности, как от ментов, так и от меня. Ведь я сумею из любой зоны убежать и тебя достать. Если же поведешь себя в отношении меня молодцом, в будущем, если с тобой, не дай Бог, что случится, я еще смогу тебе кое-чем помочь.

— Я это все, Влас, знаю. Если менты не смогли меня расколоть, когда я был лохом, то теперь им и подавно не удастся ни поймать меня, ни тем более расколоть.

— Я тебе верю, поэтому на эту тему больше распространяться не буду. Давай поговорим о другом.

— Давай! — охотно согласился Умник.

— Теперь запомни вот еще что: когда мы с тобой отправимся в побег, ты обязан во всем беспрекословно подчиняться мне, не хныкать, не роптать, а как ишак тянуть ту ношу, которую мы с тобой взвалили на себя.

— Само собой разумеется.

— Тебе Дикий сказал, когда мы с тобой отправимся в бега?

— Сказал, что послезавтра, после отбоя.

— Все верно. Теперь давай разбегаться. Без крайней нужды встречи со мной до назначенного времени не ищи и языком о нашем побеге ни с кем не трепись.

— Не надо, Влас, учить меня конспирации. Ты меня совсем за птенца держишь, это мне не нравится.

— Не обижайся, я ведь тебе добра желаю и хочу так все предусмотреть, чтобы в побеге нам сопутствовала удача, — пожимая руку Умнику на прощание, пояснил Влас.

Когда они расстались, Влас сразу не пошел в барак, а решил еще раз осмыслить события уходящего дня. «Я буду рисковать своей шкурой, помогать ментам выследить, где Умник прячет свои капиталы, но ведь и я могу оказаться в положении Умника. Шаповалов говорил мне, что при определенных обстоятельствах они вместе с Черносливовым произведут у меня изъятие денег Умника. Такой расклад меня не устраивает. На хрена мне такая уха без петуха? Выходит, мне ментам тоже особо доверять нельзя. Значит, я должен так запрятать свою зарплату, полученную от Умника, чтобы ее никто другой не смог найти. Такое место у меня, к счастью, есть», — с облегчением подумал он, направляясь в свой барак.

Как всегда, Влас пришел на работу к восьми утра. Посетителей в инструменталке еще не было. Он написал записку Черносливову, в которой просил хозяина о том, чтобы его служащие не мешали Камботу Даутову помогать ему в ночь побега, а также ожидать его возвращения с воли. Когда Влас прятал записку в тайник, то увидел там и для себя послание. Ему сообщили, что в колодце под плитой для него и Умника завтра будут оставлены два брезентовых костюма, рукавицы и веревка. Власа удивила веревка, но дальше он нашел в записке разъяснение. Концы веревки беглецы должны были привязать друг к другу. Если ползущий впереди застрянет в желобе, то следующий за ним напарник сможет вытащить его на себя. В записке говорилось о том, что, если кто-то будет интересоваться, где они достали брезентовые костюмы, следует сказать, что купили их у завскладом за два стольника. При необходимости тот подтвердит эту торговую сделку.

Влас не мог не признать своевременность и полезность этих рекомендаций.

После отбоя на территории колонии служащих учреждения практически не бывает. Но локализованные по отрядам зеки все же стараются не нарушать «Правила внутреннего распорядка исправительно-трудовых учреждений» по той простой причине, что ночью дежурный помощник начальника учреждения с тремя-четырьмя младшими инспекторами периодически совершает обход бараков. Если ими будет обнаружен находящийся за пределами своего барака зек, то данного факта вполне достаточно для его наказания и помещения в ШИЗО. Ведь он нарушил вышеуказанные правила.

Заключенные, находящиеся на строгом режиме, так изолированы от всех других зеков, что даже их туалет находится внутри помещения. Тогда как для зеков, не подвергнутых такому наказанию, туалеты расположены во дворе.

Все ИТУ похожи друг на друга. Внутри таких учреждений, за редким исключением, практически нет высотных зданий. Ни один зверинец с хищниками, ни один лепрозорий не обеспечен такой охраной, сигнализацией и мерами предосторожности, какими обеспечивается охрана зеков в ИТУ для предотвращения побегов. Колония имеет внешнюю запретную зону, огороженную колючей проволокой в виде забора, наверху которого короной натянута сетка «рабица». Ко всему этому подключена хитрая сигнализация.

За внешним идет основное ограждение, не менее крепкое и сложное, но меньшего диаметра. Далее располагается контрольно-следовая полоса шириной в четыре-пять метров с постоянно взрыхленной землей, потом запретная зона, оборудованная колючей проволокой, сигнализацией, и лишь после всего этого начинается территория колонии, где каждый отряд изолирован от другого высоким забором. С четырех сторон заграждения колонии стоят вышки с находящимися на них солдатами.

Вот в таких условиях Власу и Умнику предстояло совершить побег из ИТУ. Дождавшись отбоя и выждав еще тридцать минут, Влас, Камбот и Умник оделись и вышли в туалет, где у них была назначена встреча. Втроем прокрались к колодцу. Общими усилиями, с помощью двух металлических прутов, они довольно легко сдвинули в сторону бетонную плиту с колодца.

Перед тем как спуститься в колодец, Влас сказал Камботу:

— Назад я должен вернуться часам к пяти утра, так что ты тут пока не торчи, а иди отдыхать в барак.

Спустившись в колодец, Влас и Умник облачились в брезентовые костюмы. После этого привязали к себе концы шестиметровой капроновой веревки. Влас надел брезентовые рукавицы.

— Значит, так: будешь ползти за мной, когда я дерну веревку, а если застряну, то тебе с помощью веревки придется меня тащить назад, — объяснил Влас назначение веревки Умнику.

Влас не раздумывая забрался в бетонный желоб и пополз в его чрево. Когда веревка натянулась, он дернул ее несколько раз, приглашая Умника следовать за ним.

Теснота, крысиный писк, отвратительный запах сопровождали беглецов. Влас молча и терпеливо переносил все это. Умник же после трехсотметрового рубежа начал роптать:

— Я устал. Давай отдохнем. Может быть, вернемся назад?

— Ползи и не скули, — потребовал Влас.

Когда Умник совсем выдохся, он категорично заявил:

— Все! Дальше не поползу и от тебя сейчас отвяжусь. Влас дождался, когда тот приблизится к нему, и раздраженно заговорил:

— Ты, Умник, не дурачься. Тебе в желобе не удастся развернуться лицом назад. А если это и получится и ты поползешь назад, все равно себя погубишь. Ползти вперед нам осталось меньше, чем назад.

— Я устал, у меня силы на исходе, — продолжал скулить Умник.

— Я тоже устал, но у нас есть цель. Если бы побеги из колоний были прогулками, то зеки толпами бы бежали. А так побеги удаются только самым умным, смелым, выносливым. Не дрейфь, скоро будет выход! Мы же практически давно находимся за пределами колонии…

Такими ободряющими словами, а иногда и угрозами Влас заставлял Умника выкладываться и следовать за собой.

И все же наступил момент, когда у Умника созрело окончательное и отчаянное решение: «Пускай он меня убивает, но дальше ползти не буду!» И тут же он услышал голос Власа:

— Вот мы и у цели, вот и добрались наконец!

Когда Умник преодолел последние метры, Влас уже отвязал от себя веревку и ломом пытался сдвинуть бетонную плиту с колодца.

— Братва, тихо, мы вам сейчас поможем, — послышались снаружи мужские голоса.

Пока встречающие помогали беглецам сдвинуть плиту, Влас снял робу и засунул ее в желоб со словами:

— На обратном пути пригодится.

— В эту нору второй раз я даже под расстрелом не согласился бы залезть, — высказался Умник.

Трое парней помогли им выбраться из колодца.

— Кто вы такие? — на всякий случай настороженно спросил Умник.

— Разве Дикий не говорил, что мы вас будем встречать? — вопросом на вопрос ответил один из парней.

— Понятно! — не совсем спокойно произнес Умник.

Впятером они прошли от колодца метров триста к частному дому, возле которого стояла видавшая виды старая «Волга». Все сели в нее. Выезжая из поселка, водитель спросил:

— Куда едем?

— В город, в центр, — уточнил Умник.

По дороге в областной центр Влас и Умник переоделись в приготовленные для них спортивные костюмы. Свою зековскую робу Влас положил в полиэтиленовый пакет, надеясь, что она ему еще пригодится. В городе они поехали в район Черемушек, где велось строительство частных особняков.

— Здесь мой друг живет, — как бы между прочим сообщил попутчикам Умник. Он попросил водителя остановить машину на улице Горького, рядом с домом под номером тридцать семь.

Влас видел из машины, как Умник пошел к дому под номером тридцать пять.

— Ребята, попасите его там, а то этот Умник может смыться и от вас, и от меня, — посоветовал парням Влас.

— Подстраховаться не мешает, — согласился с Власом водитель, и все три парня вышли из машины.

Умник со школьной скамьи дружил с Виктором Алексеевичем Сероштановым. Позже они стали дружить семьями. Сероштанов работал на элеваторе главным бухгалтером, и, когда построил себе новый дом, Умник на новоселье подарил ему хрустальную люстру и кавказскую овчарку — пятимесячного щенка. Он часто посещал друга, и собака стала принимать его за члена семьи своего хозяина. Вот и сейчас, на огороде Сероштанова, она бросилась к нему, ласкаясь и прыгая на грудь. Потрепав собаку за загривок и убедившись, что она его хорошо помнит, Умник взял деревянную лестницу, лежавшую у дома, и, поставив ее вертикально, прислонил к стене. Поднялся на чердак и через пару минут спустился на землю с камерой от легкового автомобиля. Положив лестницу на место, он тем же путем покинул двор Сероштанова.

Сев в машину, Умник оторвал от камеры клейкий пластырь, обнажив разрез по средней части ее окружности, вынул оттуда в банковской упаковке пятнадцать пачек банкнот, достоинством по сто долларов каждая. Отдавая их Власу, проникновенно сказал:

— Тобой, Влас, я доволен, ты свои бабки честно отработал.

Когда машина тронулась, Влас попросил водителя подбросить его до стоянки такси у автостанции.

— А что ты потом будешь делать? — полюбопытствовал у него один из парней.

— На такие вопросы я не привык отвечать.

— Прости, браток, сдуру глупый вопрос сорвался, — заискивающе извинился парень.

Было ясно, что парень спросил о его планах преднамеренно, но Влас сделал вид, что не понял этого.

— Бывает! — миролюбиво ответил ему Влас.

Как только доставившие Власа на стоянку такси парни уехали, к нему тут же на «семерке» подкатил Запекайло. Машиной управлял незнакомый Власу человек. Запекайло сидел на заднем сиденье. Открыв дверцу, он окликнул Власа:

— Привет, Влас!

— Привет, начальник.

— Тачка в твоем распоряжении.

Сев в салон его автомобиля, Влас попросил:

— Ты меня подожди тут. Надо смотаться в одно место.

— Твоим словам можно верить?

— Как самому себе.

— Что ж, буду ждать.

— У тебя есть при себе бабки?

— Три сотни.

— Дай в долг.

— Зачем они тебе понадобились? — удивился Запекайло.

— За такси нечем заплатить. Да ты не переживай, я тебе бабки сегодня же верну.

Влас видел, что Запекайло с большой неохотой расстался с деньгами, но огорчение кума Власа не волновало. Сумку с робой он оставил в машине, а пакет с деньгами унес с собой.

Взяв такси, Влас поехал к Ирине, ничего не зная о ее нынешней жизни — вышла ли она замуж, живет ли еще здесь…

«Если я не найду Ирину, мне придется ехать на дачу к Гуре и, как в прошлый раз, спрятать деньги на чердаке», — решил он.

— Подожди меня тут, я скоро вернусь, — вручая таксисту пятьдесят рублей и пообещав еще столько же, попросил его Влас.

На звонок в квартиру бывшей любовницы дверь открыла сама Ирина. Влас тут же хотел ее расцеловать, но удержался, ответив лишь улыбкой на ее удивление и радость. Только войдя в квартиру, спросил:

— Ирина, тебя можно обнять и поцеловать?

— Почему ты об этом спрашиваешь? — удивилась она.

— Вдруг ты замуж вышла, а муж ревнивый? Мне бы не хотелось наше знакомство начинать с драки.

— Можешь не бояться, я живу одна с дочкой.

Расцеловав ее, Влас поинтересовался:

— Откуда у тебя дочка появилась? Значит, замуж все-таки выходила?

— Твоя! — огорошила его Ирина.

— Ты что, всерьез?

— Пойди посмотри на нее и поймешь, твоя она или чужая.

Бросив сумку с деньгами в прихожей, Влас прошел в спальню. На широкой кровати спала девочка лет пяти. Не отводя от нее глаз, он спросил:

— Как ты ее назвала?

— Любой.

— Красивое имя, но почему так?

— Как говорится, плод моей любви к тебе, — тяжело вздохнула Ирина.

Влас внимательно посмотрел на женщину, одетую в синий шелковый халат. Он помнил ее серьезной, отвечающей за каждое слово. Теперь она не была худой, как тогда, когда он впервые ее увидел в гостинице. Материнство пошло ей на пользу. Она несколько пополнела, округлилась и притягивала к себе взгляд мужчины; зеленые родниковые глаза тревожили душу.

Влас растерялся, не зная, что сказать женщине, которая растила его ребенка. Он не имел права обманывать ее какими-либо обещаниями.

— Ирина, ты, наверное, на меня обижаешься, что я сделал тебе такой подарок? — только и смог он произнести.

— Глупенький! Не знаешь, что говоришь. Дочка дала мне смысл жизни, так что себя в нашем грехе не вини. Если помнишь, ребенка больше хотела я, чем ты.

— Я все помню! Помню тебя неопытной в любви, но пылкой.

— Я забеременела сразу, как только ты поселился у меня, — только теперь призналась Ирина.

«Когда я провернул операцию с Аркановым, Лалинэ было уже беременна дочкой. Маринэ сейчас четыре с половиной года. Между Маринэ и Любашей не должен быть большой разрыв в возрасте. Не больше, чем в несколько месяцев», — пронеслось у него в голове.

— Сколько же нашей дочке лет? — поинтересовался он.

— Четыре года и один месяц.

«Так оно и должно быть», — поверил в свое отцовство Влас.

— Совсем большая, приданое ей еще не начала готовить? — пошутил он.

— Было бы с чего, — вздохнула Ирина.

— А я у тебя зачем?

— Ты как ясный месяц — пришел и ушел. Я уже на тебя и рассчитывать перестала.

— Выходит, ты ошиблась.

— Тоже мне, помощник нашелся, — скептически бросила она.

— Какой уж есть, другого все равно нет.

— С меня хватит и одного непутевого, — прижавшись к его груди, сказала она и, спохватившись, предложила: — Чего мы тут столбами стоим, пойдем на кухню, я тебя покормлю. Ведь ты проголодался с дороги.

Влас тоже вернулся в реальность, вспомнил, как ограничен во времени.

— Ирина, ничего мне не готовь, напои кофе, и я уйду. Мне надо спешить.

— Так зачем, Слава, ты пришел — чтобы разбередить мне душу и уйти?

— Ирина, я отбываю наказание в колонии. Меня оттуда отпустили на ночь, с условием, что к утру я вернусь. Позволь мне оставить у тебя на хранение деньги. Из них пятьдесят тысяч долларов можешь взять себе.

— Опять кого-нибудь ограбил?

— В этот раз, Ирина, ты ошиблась. Эти деньги я заработал потом.

— Хорошо, Слава, если ты спешишь, я не стану тебя удерживать, но скажи, когда ты опять придешь.

— Точно не знаю, но как только, так сразу, — пошутил он. — А ты, Ирина, спрячь деньги в тот тайник, который я тогда тебе показывал, и никому о них не говори, как и о том, что я здесь был.

— Ты, как всегда, какой-то угорелый, вечно куда-то спешишь. И надо же было мне, дуре, такого полюбить, — угощая Власа кофе и любуясь им, жаловалась Ирина.

— Если бы я не был женат и не имел двоих детей, моей женой стала бы ты. Однако и в этой ситуации ни тебя, ни дочь без помощи и заботы я не оставлю. У меня сейчас нет времени, но как только мне удастся освободиться из колонии, я приеду и мы что-то решим.

— А что, собственно, решать? Ты женатый человек, у тебя своя семья, дети. Мне делить с тобой нечего, — рассудительно сказала Ирина, но по лицу ее предательски потекли слезы.

— Все так и не так. Я хочу, чтобы у Любаши был отец. Чтобы она не чувствовала себя сиротой и знала, что у нее, кроме матери, есть еще и я.

— Позволь мне навещать тебя в колонии?

— Ни в коем случае. Я не хочу даже, чтобы ты мне туда писала.

— Почему?

— Потому что все мои мучения из-за денег, которые я принес тебе сегодня, пойдут насмарку. Менты догадаются, что эти деньги я спрятал у тебя, и конфискуют их. Поэтому посторонние не должны знать о наших взаимоотношениях.

— А меня из-за них не посадят в тюрьму, если милиция каким-то образом все же их обнаружит?

— Ты боишься?

— Не на кого будет Любашу оставить, — наивно объяснила она свою обеспокоенность.

— В этом случае скажешь им, что не знала, кто и когда их у тебя спрятал, но можешь только догадываться, что, кроме меня, никто другой так подло поступить с тобой не мог, — пошутил Влас.

— Горюшко ты мое! — обняв Власа, запричитала Ирина.

Выпив кофе, Влас поднялся со стула.

— Ирина, спасибо тебе за все, но мне, к сожалению, пора уходить.

В коридоре Влас достал из пакета пачку денег, взял из нее четыре стодолларовых купюры. Отдавая Ирине пакет, сказал:

— Третьей частью этих денег можешь пользоваться по своему усмотрению, только не засветись. Остальные спрячь туда, куда я велел.

Поцеловав в губы растерянную Ирину, Влас, не оглядываясь, вышел, осторожно закрыв за собой дверь. Ирина как пьяная повалилась на пол, отбросила пакет с деньгами. Проклятые деньги! Опять они отняли у нее пусть не принадлежавшего ей, но единственного человека, которого она любила. Успокоившись, спрятала доллары в тайник нижнего ящика комода, где когда-то Влас хранил двадцать семь миллионов рублей и свой пистолет.

Такси ждало его у дома, и Влас вернулся на стоянку, где в машине его поджидал Запекайло. Он объяснил водителю дорогу, и они поехали к Гуре.

— Если друг окажется дома, отвезет меня в колонию он. Если же нет, тогда вам придется везти меня к себе. Ждите меня пятнадцать минут. Если к этому времени не вернусь, значит, в ваших услугах я больше не нуждаюсь, — сообщил Влас Запекайло и положил рядом с ним на сиденье стодолларовую банкноту: — Получи с меня долг.

Взяв ее, Запекайло заметил:

— Ты же знаешь, что у меня сдачи не найдется.

— Обойдется! — усмехнулся Влас, покидая машину.

На счастье, Гура оказался дома. Без каких-либо расспросов он согласился доставить Власа в колонию на своей машине.

По дороге в ПТУ Гура рассказал Власу все новости своей воровской группировки.

— После того как менты замели Копченого, Харитона и несколько десятков других авторитетов городских группировок, наша семья распалась на мелкие группировки, каждая теперь хочет показать, что она самая крутая.

— Ты сейчас в какой из них состоишь?

— Ни в какой! Я жду, когда в нашем городе появится путевый вожак, вот к нему я, возможно, и примкну со своими парнями, а тем прощелыгам, которые сейчас токуют в городе, я подчиняться не собираюсь.

— Верно рассуждаешь.

— Да уже пора поумнеть, — довольный похвалой Власа, заметил Гура.

Когда они подъехали к колонии, Влас вложил в руку Гуры три сотни долларов.

— Это тебе за беспокойство и за работу.

Гура сделал слабую попытку возвратить Власу деньги.

— Не надо, Влас, я же тебе помог не ради денег, а по старой дружбе. Преданных друзей, кроме тебя, у меня тоже нет.

— В зоне мне бабки не понадобятся. Меня хозяин кормит, обувает, одевает, а ты сейчас безработный, так что тебе они нужнее.

Гура с чувством исполненной обязанности положил деньги в бардачок машины.

Когда он уехал, Влас, тяжело вздохнув, направился к бетонному колодцу. Спустившись в него, облачился в брезентовый костюм, оставленный здесь, надел рукавицы и с обреченностью каторжника углубился в бетонный желоб. Теперь он в нем продвигался с ловкостью змеи. Не отягощенный довеском в лице Умника, он имел даже возможность обдумать все последние события. Тревожило только одно: «Надо было, прежде чем ехать к Ирине, сделать несколько пересадок из одной тачки в другую, чтобы никто не проследил, куда я ездил и где мог оставить деньги. Но что бы мне это дало? Лишнюю потерю времени. Если менты за мной следили, то, как бы я ночью ни крутил перед ними задом, они все равно не слезли бы с моего хвоста и выследили бы дом Ирины. Теперь остается только ждать, изымут они у Ирины деньги или нет. Не должны! Мне ведь Шаповалов обещал, что не будет интересоваться моими деньгами, если к этому его не принудит Умник…»

Мокрый, как после бани, вконец обессиленный, Влас все же добрался до конца желоба, где избавился от брезентового костюма. С помощью преданно поджидавшего его Камбота выбрался из колодца и облачился в зековскую одежду.

Влас не стал просить Камбота, чтобы тот помог поставить бетонную плиту на прежнее место. На это у него уже не было сил. Зная о побеге больше, чем Камбот, он считал суету с бетонной плитой лишней.

Поддерживаемый Камботом, как пьяный, Влас возвратился к себе в барак, разделся и мгновенно уснул.

Власу показалось, что он и не спал, когда его разбудили зеки, поднимающиеся со шконок по сигналу тревоги. Уже было светло. По требованию своих непосредственных начальников — начальника отряда, инспектора отдела безопасности и оперуполномоченного отряда — зеки были построены на плацу, где с помощью количественного подсчета и пофамильной переклички по отрядным спискам в течение двадцати минут было установлено, что из учреждения сбежал Хворостов Николай Александрович.

Для сведения читателей сообщу, что одновременно с проверкой контингента зеков на плацу руководство колонии проводило проверку наличия осужденных в штрафных и дисциплинарных изоляторах, помещениях камерного типа.

Черносливов знал, кто сбежал и когда, но, продолжая игру, обязан был проводить все необходимые мероприятия, как при настоящем побеге, чтобы зеки не заподозрили обмана.

После установления личности беглеца зекам позволили возвратиться в свои бараки. Одновременно были перекрыты поисковые группы, часть которых была обязана оседлать все ближайшие пути отхода беглеца, другие группы направились искать Умника в местах его возможного появления…

Успешный и загадочный побег Умника из колонии вызвал в среде зеков множество толкований, версий, догадок и предположений. Авторитеты, близкие к Дикому и знавшие подробности побега, щеголяя своей осведомленностью, кидали в зековскую массу подогревающую информацию:

— Умник в нашем деле чувак, это все знали, так что не с его чердаком так ловко и легко можно было слинять из хаты. Ему за бабки кое-кто помог бежать, а кто, вы и сами не хуже нас знаете.

К начальникам оперчасти и службы безопасности поступала масса донесений, в которых оперативники, ссылаясь на информацию своих агентов, сообщали, что ночью Влас со своим дружком Камботом отсутствовали в бараке почти до утра. Другие агенты вспомнили, что накануне побега они видели несколько раз Власа, приватно беседующего с Умником.

При обилии такого компромата на Власа Черносливов не мог игнорировать мнение помогавших администрации зеков. Те считали, что Влас должен подвергнуться тщательной проверке оперативниками и что хозяину нужно побеседовать с ним.

Чтобы козлом отпущения в побеге Умника оказался не один Влас, Черносливов решил переговорить с Диким. Тот должен почувствовать, что администрация учреждения не настолько глупа, чтобы не догадываться, кто был организатором и вдохновителем состоявшегося побега.

Беседу с Диким Черносливов проводил в своем кабинете, чтобы положенец понял всю ее важность и серьезность.

— Иван Борисович, между мной и вами ранее не было неприязненных отношений. Как положенцу, я вам неофициально предоставил очень много полномочий. Вы с этим согласны?

— Вполне!

— Почему же тогда вы строите мне разные козни?

— Я что-то, Владимир Витальевич, не пойму, в чем вы меня хотите обвинить?

— Не надо, Иван Борисович, умалять свою роль в жизни нашего учреждения. Я полагаю и даже уверен, что побег Умника из нашей колонии осуществился благодаря вашей помощи и под вашим руководством. Вы знаете, что побег заключенного из зоны — чрезвычайное происшествие, за которым последует обязательное наказание меня, а я, в свою очередь, тоже раздам «награды» своим подчиненным за их нерадивое отношение к службе. Возникает резонный вопрос: вы что, решили пойти со мной на конфронтацию?

Дикий не мог отрицать обвинения, которое услышал в свой адрес. Он, конечно, мог встать в позу: «Докажите мне, что я руководил побегом Умника», но он вышел из детского возраста, когда мог не отвечать за свои слова, поэтому и оправдываться не стал:

— Вас, Владимир Витальевич, как хозяина нашей хаты, я уважаю, но вы должны меня правильно понять и согласиться со мной, что у нас с вами совершенно разные интересы и вполне естественно, что они иногда вступают между собой в противоречия. Побег Умника произошел по его инициативе; правда, мои люди помогли ему воплотить идею в реальность, имея на то свой личный интерес. Вот почему вам не удалось его задержать и вряд ли когда-либо удастся это сделать. Тем самым мы показываем вам, что мы — организованная сила, с которой вы должны считаться.

— Значит, чтобы показать свою силу, вы решили меня наказать? — уточнил Черносливов.

— Вот этого я не имел в виду, когда планировал побег Умника. Наша цель была выше вашей личности.

— Твоя откровенность делает невозможным просить тебя, чтобы ты помог мне вернуть Умника назад в колонию.

— И верно поступаете, что не просите.

— Ну что же, будем считать, что у меня с тобой разговор не получился, но я тебя предупреждаю, что наш разговор не закончен. Мы встретимся с тобой через месяц и продолжим его.

— На какую тему?

— О том, у кого из нас действительно есть сила и кто кому должен уступать и подчиняться. Ты меня, Иван Борисович, очень сильно раскочегарил. Буду землю грызть, но на твою любезность так отвечу, что ты пожалеешь о брошенном мне вызове.

— Меня, Владимир Витальевич, столько раз пугали, что я на угрозы совершенно перестал реагировать.

— Ты, Иван Борисович, много на себя берешь, но далеко не унесешь. Я дам тебе возможность в ближайшее время в этом убедиться и почувствовать себя жареной рыбой на сковородке.

— Пользуясь тем, что вы хозяин хаты, хотите меня оскорбить?

— Ни в коем случае! Я хочу, чтобы ты запомнил нашу сегодняшнюю беседу. Ты выдаешь себя за идейного, но этот номер у тебя не пройдет. Как был ты вором без стыда и совести, так им и остался. Я докажу, что в тебе нет принципиальности ни на грош. В любом случае диктовать мне условия ты никогда не будешь! — поставил точку в разговоре Черносливов, и младший надзиратель увел Дикого в зону.

«Влас говорил нам, что Дикий стал угождать Умнику только ради того, чтобы побольше содрать с него денег. Чем слабее мы работаем с зеками, тем наглее ведут себя такие типы., как Дикий. В этот раз его наглость дорого ему обойдется. Как прижму ему хвост, так опять надолго прижухнет», — подумал Черносливов со злостью.

Несмотря на то что оперативники Шаповалова вели наблюдение за преступниками, сотрудничавшими с Умником, и за самим беглецом, Черносливов не имел права разгласить тайну своего договора с Шаповаловым, поэтому его оперативникам тоже приходилось заниматься розыском Умника. Только посвященный мог обратить внимание, что разыскной работой через три дня после побега Умника стала заниматься всего лишь одна поисковая группа. Однако она работала, и зеки это видели. Как говорится, что и требовалось доказать.

После допроса Дикого Черносливов в своем же кабинете поговорил по душам с Власом. Их беседа проходила в духе доброжелательства.

Черносливов терпеливо выслушал рассказ Власа о его похождениях во время побега. Влас ответил на интересующие Черносливова вопросы — разумеется, на те, на которые у него имелись ответы. О посещении Ирины он умолчал. Черносливов не спрашивал Власа о причитавшихся ему деньгах, понимая, что на эту тему Влас не стал бы говорить.

В общем, Влас смог убедиться, что каждая из сторон тайного договора неукоснительно выполняет взятые на себя обязательства.

— Из того, что ты рассказал, выходит, будто друг Умника, на чердаке дома которого хранились деньги, не знал о них? — уточнил Черносливов.

— Не знал, как не узнал и о том, что Умник из тайника деньги взял.

— Вот тебе и лох, а конспирация у него оказалась на высшем уровне.

— Среди авторитетов столько вальтов… Они Умника считали чуть ли неполноценным, а он любого из них за пояс заткнет, — согласился Влас.

— Что говорить, мужик головастый. Подкинул работенку не только нам, но и сотрудникам ГУВД.

— Владимир Витальевич, давайте поговорим о моем УДО.

— Считаешь, что это самое подходящее время? — с улыбкой спросил Черносливов.

— Скорее, пока не поздно, — улыбнулся в ответ Влас.

— Напиши заявление на УДО, поставь дату на месяц раньше сегодняшнего числа. Мы его рассмотрим вместе с заявлением твоего друга Камбота. Но учти, ваши заявления мы рассмотрим лишь после того, как ты утрясешь свои проблемы с Диким.

— У меня с ним нет никаких трений.

— Пока нет, а как залакшают всю его братию на свободе, он и начнет метаться, как волк, искать крайнего в своем и их провале, стараясь найти козла отпущения. Так что будь готов к разным вопросам и выпадам с его стороны.

— Я всегда к ним готов.

— Дикий знает, сколько бабок ты получил с Умника за свою работу?

— Я ему не говорил, но, думаю, Умник поставил его в известность о сумме.

— В беседе с Диким намекни ему, что у тебя сейчас куча бабок, так что с их помощью ты теперь можешь добиться УДО не только для себя, но и для своего кореша.

— Зачем его в это посвящать?

— Чтобы он был готов к твоему УДО.

— Что конкретно я должен ему сказать — кому и сколько кинул или думаю кинуть в виде взятки?

— Постарайся обойти вопрос о том, кому ты собираешься дать взятку. Ну а если это не удастся, сваливай все на меня. Скажи, что я согласился за десять тысяч баксов освободить из колонии тебя и Камбота.

— Как объяснить ему, при каких обстоятельствах я встретился с вами и договорился об этом?

— Когда Умник будет нами задержан, он уже ни с кем из наших зеков не сможет общаться. Дикий не будет знать, что Умник сказал нам. Я же в беседе с Диким проговорюсь, что знаю, кому и сколько, включая и его самого, Умник дал денег. А раз так, то вполне возможно, что я тебя вызвал к себе в кабинет и назвал сумму взятки за освобождение. Тебя мои условия вполне устроили. Вот тебе и версия.

— Зачем вам такие сложности и наговор на себя?

— Ты пришел в наше учреждение и ушел, а я тут остаюсь. Пускай как можно меньше людей знает о нашей кухне.

— Даже во вред вашей репутации?

— Лишь бы интересы службы не страдали, а остальное пережить можно…

Напоследок Черносливов посоветовал Власу:

— Если кто-то из авторитетов спросит, зачем я тебя вызывал, скажешь, что у хозяина имеется несколько надежных информаторов, которые сообщили ему, что сбежать Умнику из колонии помог ты. Тебе же ничего иного не оставалось, как все опровергать и доказывать мне, что это самый настоящий наговор.

После того как Умник расстался с Власом, парни Дикого доставили его в свой причал, который временно стал его берлогой. В комнате для отдыха, которую ему указали, он немедленно лег на кровать и уснул как убитый. Еще бы! Такой физической и психологической нагрузки, которую пришлось преодолеть в эту ночь, он еще ни разу не переживал.

Умник проспал до часа дня. Разбудил его старик лет шестидесяти пяти, небольшого роста, худощавый, с ленинской бородкой и усами, в очках. Он походил на дореволюционного уездного учителя. Впоследствии Умник узнал, что он чистодел, то есть мастер по изготовлению фальшивых документов.

— Вставай, беглец. Разговор есть, — добродушно, как родственника, разбудил он Умника, присев на кровать.

Подождав, пока Умник придет в себя, чистодел представился:

— Меня кличут Щукой, а тебя как?

— Умник.

— Что, башковитый, что ли?

— Не знаю. Как окрестили, так и живу с этой кликухой.

— Понятно.

— Мне надо бы умыться, — протирая глаза, заметил Умник.

— Наверное, и отлить желание есть?

— Это тоже не мешало бы, — согласился Умник.

— Пошли управляться, потом поболтаем.

В коридоре они столкнулись с парнем, и Щука распорядился:

— Зубатый, человеку надо привести себя в порядок, помоги ему разобраться, где, что, куда.

Умник узнал Зубатого — он был одним из трех парней, которые встретили их с Власом на воле.

Приведя себя в порядок, Умник был вынужден вместе со всеми обитателями притона, мужчинами и женщиной, пообедать. После обеда Щука увел Умника в его спальню.

— Сколько дней ты намерен пыхтеть в нашей берлоге?

— Чем быстрее я отсюда отвалю, тем лучше.

— Что тебе для этого нужно?

— Паспорт на новое имя, воинский билет, дура, костюм, несколько рубашек и несколько галстуков к ним.

— Ты что, на дипломатический прием собрался?

— Я не хочу выглядеть бомжем. Если сегодня вы мне все это предоставите, я смогу этой же ночью смыться.

— Твою заяву мы можем исполнить за два дня, но ты ведь понимаешь, что задаром сейчас ничего не делается. У тебя бабки есть, чтобы заплатить за все?

«Еще спрашивает, а сам, пока я спал, наверное, все мои деньги пересчитал», — подумал с ехидством Умник.

— Есть! Могу хоть сейчас за все заплатить.

— Мне Дикий передал, что ты жирный гусь, поэтому прямо не знаю, сколько с тебя запросить.

— Называй цену, но помни, что я могу и не согласиться с твоими условиями.

— Вот и соображаю. Не хочу много требовать, но мало не возьму. Так моя фирма может погореть.

— Чтобы зря не торговаться, предлагаю вам за все десять тысяч баксов. Ну как, устраивает?

Щука хотел запросить с Умника половину предложенной суммы, но от услышанного радости на лице не выказал. Потеребив пальцами бороденку и глубоко вздохнув, произнес:

— Ну ладно, пускай будет по-твоему, умеешь уговаривать стариков. Бабки на кон сейчас будешь давать или потом?

— За шмотки и дуру пять кусков я могу тебе хоть сейчас отдать, а за ксивы получишь, когда представишь их мне и если они мне понравятся.

— Думаешь, я фуфло тебе подсуну?

— Я хочу иметь надежные документы, чтобы они ни у кого не вызывали сомнений.

— Моя фирма веников не вяжет, в чем ты скоро сможешь убедиться, — заверил Щука.

Умник отсчитал и отдал Щуке пять тысяч баксов. Пряча их в карман пиджака, Щука уточнил:

— На какое же имя сварганить тебе ксивы?

— На имя Кузнецова Бориса Алексеевича; все другие данные пускай останутся моими. — Умник назвал дату и место своего рождения.

Щука все записал в блокнот.

— Подстригаться тебе нет необходимости, но побриться придется, — критически рассматривая Умника, заметил Щука.

— Для какой надобности?

— Фотки твои нужны на документы.

— Я хочу сняться в приличном костюме, при галстуке.

— Тогда фотографироваться повременим. У нас во всем причале никто ошейников не носит.

— Это их проблемы, — категорично ответил Умник и объяснил Щуке, какого цвета, размера и из какой ткани ему нужны костюм, галстуки и рубашки.

— Тебя менты по всему городу ищут, поэтому из дома никуда не выходи.

— Я это и сам понимаю.

— Ты мужик в самом соку, тебе, наверное, телка нужна? — поинтересовался Щука.

— Мои фотографии, по-видимому, развешаны по всему городу и области. Я не хочу, чтобы моя жизнь зависела от какой-то случайной шмары.

— Толково рассуждаешь, не зря тебе дали кличку Умник. А все же перепихнуться с бабой хочется?

— Конечно, хочется! Я же сюда прикатил не из санатория, а из зоны.

— Ты видел хозяйку причала?

— Ту, что нас кормила?

— Да. Что скажешь о ней?

— Ничего вроде бы бабенка. Сколько ей лет?

— Сорок. Понравилась?

— Пойдет!

— Так я могу с ней переговорить?

— Говори. Другой-то работы тут для себя я пока не вижу, — пошутил Умник. — Ты скажи, как ее звать-то?

— Екатериной.

— Хорошее имя.

— Да и сама она из себя ничего. Ну так я пошел, приведу ее.

— Скажи ей, если хорошо меня обслужит, рассчитаюсь с ней валютой, не обижу.

Кто бы мог подумать год назад, что Умник станет своим человеком в зековской среде. Но судьба преподносит свои сюрпризы, и человеку остается принимать их как должное и приспосабливаться к жизни или бороться с судьбой. Умник предпочел вести себя по законам сложившихся обстоятельств — в данном случае по законам притона, в который попал.

Екатерину Щука нашел на кухне. Она стояла у стола и чистила картошку. Любуясь ее статной фигурой, Щука завистливо причмокнул языком: «Эх, лет двадцать назад как бы я ее отодрал…»

Подойдя к Екатерине, он нежно провел ладонью сверху вниз по ее спине, ощутив и застежку бюстгальтера, и кромку трусов.

Не прерывая работу и не отстраняясь от его рук, Екатерина скептически поинтересовалась:

— Ты никак, Иван Сергеевич, собрался меня совратить?

— Куда мне тебя совращать! Таких баб, как ты, я могу только глазами есть.

— Тогда чего трешься возле меня, как рыба о камыш?

— Твой постоялец хочет тебе свою антенну предъявить на пистон. Как ты на это дело смотришь?

— Положительно! — отложив картошку и нож на кухонный стол, ответила Екатерина, сразу переключившись на разговор с Щукой. — Мужик он молодой, пускай потопчет вдовушку. Надеюсь, пупок мне не сотрет.

— Дуреха! Я не успел еще рта раскрыть, а ты уже собралась трусы снимать. Так не пойдет. Я договорился с ним, что он за твои ласки будет валютой рассчитываться. Ты стала теперь валютной бабой, а раз так, то, прежде чем под него лечь, поломайся, повоображай.

— Ты, Щука, совсем в любви не разбираешься, а все туда же, лезешь со своими советами. Я в них совершенно не нуждаюсь. Дуры те бабы, которые тратят время на разные уговоры. Мужик, пока с ней повозится, может сгореть. Мне головешки от пожара не нужны. Пускай он весь огонь свой во мне потушит. Вот так-то, дорогой мой наставник. Когда к нему подойти?

— Ох ты, Катька, и лошадь! Ты мне смотри, раньше времени его не угрохай. Он нам еще живой нужен.

— Если он окажется хорошим наездником, то не волнуйся, я его и сама приберегу. Сейчас путевых мужиков-то не осталось — то наркоманы, то алкаши, то такие пердуны, как ты.

— Отрезать бы тебе твой язык, чтобы не хамила мне, но я к тебе слабость имею, а поэтому грубость прощаю. Только помни: если при посторонних начнешь вот так меня паскудить — зарежу.

Но Екатерина была своей в воровской среде и научилась легко выходить из тупиковых ситуаций.

— Ты, Щука, все же нахал: сам начал ко мне приставать, а как я по женской слабости стала перед тобой выбрыкивать, так ты сразу и обиделся на меня.

— Я же тебя не унижал, — заметил Щука.

— Ну ладно, так уж и быть! Как постоялец съедет, приходи ко мне, пожалею.

— Так бы давно и сказала, — повеселел Щука, считая инцидент исчерпанным.

Чуть позже он отправился делать покупки для Умника. Эту работу своим шнырям он поручать боялся: и деньги потратят, и купят не то, что надо, а потом все переделывай, а это дополнительные затраты.

Умник, находясь в блатхате, не боялся, что его тут ограбят или убьют из-за денег. Не потому, что верил шестеркам Дикого, а потому, что точно и тонко все рассчитал. Из-за каких-то нескольких десятков тысяч долларов воры его убивать не станут. Другое дело, что такое желание у них появится, когда он пойдет собирать остальные деньги по своим заначкам. А раз так, то он мог и задержаться в понравившейся ему берлоге.

Екатерина оказалась не только любвеобильной, раскрепощенной, понимающей в сексе толк женщиной, но ласковой, доброй и внимательной. Ему с ней как никогда было приятно и легко. Такого удовлетворения он не получал ни с одной женщиной — а их было предостаточно, — в том числе и с женой, с которой прожил пятнадцать лет. Умник даже мечтал очутиться с ней где-нибудь в тропиках, на необитаемом райском острове и зажить там с ней беззаботной жизнью.

Екатерина тоже за четыре дня близости с Умником привязалась к нему, став преданной и послушной его воле.

Для жизни в современном обществе, где за кусок хлеба надо было жестоко бороться, при этом улыбаясь, чтобы никто не догадался, какой ты опасный хищник, Екатерина, в противовес его жене, по своей простоте не была подготовлена. Поэтому он знал, что Екатерина — лишь кратковременное, мимолетное увлечение, ласки которой он будет вспоминать совсем в другой жизни.

По просьбе Умника Екатерина купила ему дорогой спортивный костюм, туфли, плащ и другие необходимые мужчине принадлежности. Все это было дома у Умника в этом же городе, но идти туда было равносильно добровольному возвращению в ИТУ, поэтому о доме он старался даже не думать. Его волновала более важная проблема: какой ход конем надо сделать, чтобы избавиться от слежки Щуки и его подручных? В том, что они именно так поступят, он почти не сомневался.

Он знал, что в предстоящей игре на карту поставлена его жизнь. За восемьсот пятьдесят тысяч долларов, которые у него хранились в тайниках, убить его мог любой зек, не говоря об авторитетах.

Он помнил о Диком, который находится в привилегированном положении, а значит, имеет возможность возложить всю грязную работу по его ликвидации на своих шестерок здесь. И в дележе самый жирный кусок пирога достанется ему.

Получив от Щуки нужные документы и расплатившись с ним, Умник сообщил:

— Иван Сергеевич, завтра вечером я вас покину, у меня дела.

— Одиннадцатым номером поедешь? — поинтересовался Щука.

— Такси возьму.

— Зачем тебе такси, когда мой человек на «Волге» доставит тебя куда скажешь.

«Началось прощупывание», — недовольно подумал Умник.

— Работу, которая мне предстоит, я должен сделать без свидетелей.

— Ну как хочешь, хозяин — барин. Такси к дому закажешь или будешь ловить на дороге? — И увидев на лице Умника недоумение, Щука пояснил: — Я к тому поинтересовался, чтобы ты не допустил оплошности и такси к дому не заказывал, а ловил его в другом месте.

— Я так и поступлю.

В восемь часов вечера Умник нашел Екатерину в общей комнате у телевизора.

— Екатерина, прогуляться со мной не хочешь?

— А куда ты лыжи навострил?

— До ближайшей телефонной будки. Подышим свежим воздухом, заодно хорошему другу передадим привет.

— А приставать ко мне не будешь? — довольная приглашением, пошутила она.

— На улице я вольностей себе не позволяю, — ответил он ей в тон.

— Ну, если ты такой воспитанный мальчик, считай, что уговорил. — Она поднялась с дивана.

Надев плащ, шляпу, спрятав половину лица под большие солнцезащитные очки и внимательно оглядев себя в зеркало, Умник решил, что в таком виде его не узнают не только работники милиции, но и мать родная.

Умник впервые после побега вышел из дома на улицу. Неплохо знающий свой город, он легко нашел нужную телефонную будку. Заправив в телефонный аппарат жетон, заранее купленный Екатериной, набрал домашний номер своего бывшего водителя Коногонова.

— Алексеич, здравствуй! Узнаешь, кто с тобой говорит?

— Узнаю! Это вы, Николай Александрович? — услышал Умник не очень-то приветливый голос Коногонова.

— Да, я. Очень приятно, что ты меня не забыл.

— Я слышал, будто вы сбежали из колонии и вас повсюду милиция ищет.

— Такой факт, Алексеич, не отрицаю, поэтому вынужден обратиться к тебе за помощью.

— С какой стати я должен ее тебе оказывать? — перешел Коногонов сразу на ты.

— Алексеич, ты мне должен пять штук, на что у меня есть твоя расписка. Ты эти деньги не вернул ни мне, ни жене, не отдал и работникам милиции. А эти бабки, как ты знаешь, ворованные, поэтому ты их должен сдать в милицию или отдать мне.

— У меня их никто не требовал, да у меня таких денег и нет…

— Следователь потому не изъял у тебя деньги, что я ему о них ничего не сказал, — пояснил Умник, перебив Коногонова. — Ты свой долг передо мной признаешь?

— А как же, в любом случае я пользовался чужими деньгами.

— Это хорошо, что ты человек долга. Алексеич, я тебе могу простить твой долг, если ты завтра выполнишь одно дело.

— Какое?

— Несколько часиков поработаешь на своей тачке на меня. Согласен или нет?

— А что мне остается! Куда и в какое время подъехать?

— Ты помнишь, когда за нами по городу гонялись менты, то место, где я, покинув твою «Волгу», ушел, а ты уехал?

— Я водитель, знаю город с закрытыми глазами, так что очень хорошо помню тот двор.

— Завтра в десять вечера с полным баком горючего в своей тачке жди меня в том месте, договорились?

— Обязательно буду! — заверил его Коногонов.

Когда Умник вернулся к Екатерине, поджидавшей его рядом на тротуаре, она спросила:

— Ты с кем так долго беседовал?

— Уговаривал одного старого друга, чтобы спрятал меня у себя дома на один месяц.

— Брешешь, наверное, мне, — усомнилась в его легенде Екатерина.

— Честно говорю, без «брешешь».

— И что он тебе сказал?

— Не хотел сначала, но когда я ему пообещал за его услугу хорошие бабки, то согласился.

— Сейчас все продажными тварями стали, — заметила Екатерина, внешне не показывая своего недоверия к его болтовне.

Дверь телефонной будки, откуда звонил Умник, была закрыта, но герметичности не имела. Екатерине без особого труда удалось понять основной смысл разговора своего любовника с каким-то Алексеичем. Ее сильно обидело, что Умник, которому она доверяла как самой себе, оказался безбожным лгуном.

Начинало темнеть, и Умник не заметил на лице своей подруги выражения недоверия и обиды. Большой его ошибкой было то, что он не предполагал в простоватой, как он считал, Екатерине хитрости, которой она на самом деле обладала. Хотя мог бы и догадаться, что в домах придурков воры не устраивают свои причалы.

Вылазка Умника в город для оперативных работников милиции, ведших за ним круглосуточное наблюдение, не оказалась неожиданной, но они к ней не были подготовлены.

Незаметно для Умника они провели его к телефонной будке и обратно до дома Екатерины. К огорчению оперативников, у них не было с собой прибора, позволяющего подслушивать телефонные разговоры. Это был их первый прокол. Они не смогли предусмотреть ход противника.

Оперативники, ведя наблюдение за домом Екатерины, сумели поставить микрофоны почти во всех комнатах и получили возможность слышать практически все разговоры между находящимися там лицами.

Когда Умник с Екатериной возвратились домой, туда вернулись и два парня, которых Щука посылал следить за ними. В их обязанность входило не допустить, чтобы Умник скрылся от Екатерины.

Улучив удобный момент, когда Екатерина оказалась в своей спальне одна, Щука учинил ей допрос:

— Ты слышала, как Умник разговаривал по телефону?

— Слышала.

— Знаешь, с кем он говорил по телефону?

— Знаю.

— Говори, с кем! — потребовал Щука.

— С каким-то Алексеичем, который должен ему пять тысяч рублей. У Умника есть расписка Алексеича на сумму долга.

— О чем они говорили?

— Что говорил Алексеич Умнику, я не могла слышать.

— Это понятно. Ты мне расскажи, о чем Умник говорил?

— Алексеич на своей машине должен обслужить Умника, и тот простит долг.

— Когда и где они должны встретиться?

— Завтра в десять часов вечера в известном им обоим месте.

— Ты мне загадками не говори, а отвечай конкретно, где это место находится.

— Его Умник не назвал. Он только сказал, что это там, где Алексеич его оставил тогда, когда за ними гонялась по городу милиция.

— Еще о чем они говорили?

— Больше ни о чем.

— Вот чертов Умник, задал нам задачу. Ну ладно, иди ублажай его, а я покумекаю, что нам предпринять в ответ на его гнилой ход…

Екатерина тут же стала прихорашиваться перед зеркалом. Щука, имевший слабость к женщине, залюбовался ею и спросил с завистью в голосе (о ревности он давно забыл):

— За твои ласки Умник тебе бабки дает?

— Конечно!

— Сколько дал?

— Так я тебе и сказала, — с обидой в голосе отшила его Екатерина. — Ты свои деньги научись считать, а я свои как-нибудь и сама сосчитаю.

Не обидевшись на ее ворчание, Щука продолжал гнуть свою линию:

— Ну а все же — сколько?

— Короче, он не такой, как ты, жмот. И давай отваливай из моей комнаты. Ты мешаешь мне сделать себя неотразимой.

Выйдя во двор и закурив, Щука задумался: «Эх, жаль, что все правильные воры вместе с Копченым и Харитоном попали к хозяину. С их помощью я бы легко отыскал загадочного Алексеича. Теперь же придется в миллионном городе искать его самому. К тому же срок — одни сутки, но думаю, мы этого Алексеича откопаем».

Если Щука только задумался, то оперработники, подслушавшие с помощью микрофона беседу Екатерины со Щукой, облегченно вздохнули. Они сразу вспомнили, на чьей машине Умник пытался когда-то от них скрыться и где Петр Алексеевич высадил в свое время Умника из машины. Эти сведения были отражены и в протоколе допроса Коногонова. Так что разговор Щуки с Екатериной одним преподнес проблему, а другим дал ответ к решению задачи.

Установившийся за годы график работы Шаповалова был так изучен подчиненными, что они безошибочно знали, когда и куда ему можно позвонить, чтобы застать на месте как в рабочее, так и в свободное время.

Как только Шаповалов появился на работе, ему позвонил Кристаллов и сообщил, что придет к нему для важного разговора.

— Тогда поспеши, чтобы другие тебе дорогу не перебежали, — посоветовал ему генерал.

Кристаллов не заставил себя долго ждать.

— Вчера вечером Умник дал о себе знать, — начал он.

— Каким образом?

— Выходил звонить по телефону своему бывшему водителю из «Зарабанка» Петру Алексеевичу Коногонову. Просил его сегодня в десять вечера ждать с автомобилем в условленном месте.

— Так, значит, Щука уже сварганил ему новые документы и приодел. Теперь Умник готов покинуть свою нору. Как ты думаешь, зачем ему понадобилась помощь Коногонова?

— Тут напрашивается один ответ. Свой капитал Умник хранит в разных местах. Вероятнее всего, он хочет объехать все свои тайники и забрать баксы. А потом попытается куда-нибудь уехать или улететь.

— Так оно, видимо, и есть. Что ж, мы должны позволить ему на время обогатиться. Как только убедимся, что он собрал все деньги и собирается покинуть город, производим его задержание и изъятие денег.

— Как моим оперативникам вычислить этот момент, чтобы преждевременно его не спугнуть? — спросил Кристаллов Шаповалова — не потому, что не мог сам решить, когда это время наступит, а потому, что решать такой вопрос с начальником ГУВД было надежнее. Если случится провал операции, то ответственность за это можно было разделить на двоих.

— Только тогда, повторяю, когда мы будем уверены, что Умник все свои деньги собрал в одну кучу, а это, как я понимаю, станет ясно, если он под утро поедет куда-нибудь прятаться в городе или за его пределами, — уточнил Шаповалов.

— Если бы мы могли узнать все его связи, тогда и работать с ним стало бы легче.

— Когда он был управляющим банком, у него завязались близкие связи, нам их не вычислить и не установить. Поэтому мы вынуждены не бежать впереди него, а идти следом не отставая. Вам известно, где вечером Умник встретится со своим помощником?

— Известно.

— Очень хорошо! Будем считать, что у нас сегодня решающая схватка с Умником. Поручи группе Степанова заниматься только этим типом. Кроме того, Борис Евдокимович, когда ты считаешь целесообразным приступить к задержанию группы Щуки?

— Понимаете, Олег Игоревич, какая тут петрушка… Из разговоров Щуки мы поняли, что они планируют ограбить Умника только тогда, когда тот соберет все деньги.

— Ты хочешь сказать, что при слежке за Умником парни Щуки могут нам помешать?

— И еще как!

— Что ты думаешь предпринять?

— Как только Умник покинет свою нору, мы должны немедленно задержать группу Щуки.

— А с другой стороны, если мы позволим Щуке ограбить Умника, у нас появится возможность арестовать всех, — заметил Шаповалов.

Его рассуждение Кристаллову не понравилось.

— Они так и так в тюрьму сядут, с той лишь разницей, что на их счету одним преступлением будет меньше. Лучше считать, что мы его предотвратили.

— Ладно, задерживай всю группу Щуки, как ты решил. У нас и без нее в эту ночь будет немало хлопот, — определился Шаповалов.

Тем временем Щука не бездействовал. Он встретился с несколькими людьми, хорошо знавшими Умника до его ареста. Они сообщили ему, что в близком окружении Хворостова был только один Алексеич, который работал личным водителем Умника.

Щука тут же стал раскручивать эту версию. Без особого труда он узнал от бывшей технички «Зарабанка», что фамилия, имя, отчество личного шофера Хворостова — Коногонов Петр Алексеевич. В городском телефонном справочнике Щука нашел номер телефона Коногонова и его домашний адрес.

После восьми вечера Щука отправил Зубатого и Чалого на «Волге» следить за Коногоновым.

Повсеместное введение сотовой телефонной сети в городах, да и в других населенных пунктах, намного облегчило связь между людьми. Это Щука давно понял и ввел в свой обиход сотовые телефоны. Так что постоянная связь его с Зубатым и Чалым была обеспечена.

После ужина, простившись с Екатериной, Щукой и Лысым, Умник покинул блатхату. С мужчинами Умник прощался с нетерпением зверя, желающего вырваться на волю, с Екатериной — с сожалением, сомневаясь, что еще когда-нибудь встретит такую ласковую, любвеобильную женщину. В своем кругу таких женщин он не встречал, а может быть, ему просто не везло.

К удивлению Умника, ни Щука, ни Лысый не пошли его провожать; не собирались они следовать за ним и на «Жигулях», чего он опасался. Подтверждением тому служили поддомкраченный кузов автомобиля и снятое с него колесо, что он заметил во дворе.

«Неужели они отказались от намерения меня ограбить? Может быть, я считал их хуже, чем они есть?» — думал Умник, направляясь пешком в сторону центра города с большой хозяйственной сумкой в руках.

Пройдя приличное расстояние, он стал ловить такси, но все они были с пассажирами. Только один таксист, остановившись, сказал, что если он его подождет, то подъедет минут через двадцать.

— Езжайте, я вас подожду, — заверил на всякий случай таксиста Умник, однако ждать его не стал. Пройдя еще с квартал, наконец-то сел в свободное такси.

— Куда поедем? — деловито поинтересовался водитель.

— Я в вашем городе проездом. Это город моей юности, хочу поездить по нему, вспомнить молодость…

— Короче, вы хотите по городу покататься? — уточнил намерения пассажира таксист.

— Да, — подтвердил Умник.

Нарушая сложившуюся за время работы в «Зарабанке» привычку, Умник сел на заднее сиденье. Поколесив по городу минут тридцать, часто поглядывая сквозь заднее стекло автомобиля, он убедился, что слежки за ним нет. Зато с ним приключилась другая неприятность. У него схватило живот.

«Этого еще мне не хватало», — с раздражением подумал он. В голове по-дурацки крутились строчки какого-то поэта: «Очень хочется мне в уборную, а в России уборных нет». По дороге он тормознул у аптеки и купил упаковку «Линекса». Прямо в аптеке проглотил две капсулы. Вернулся в машину, сказал водителю:

— На железнодорожный вокзал!

Там он попросил таксиста подождать, признавшись, что сбегает по нужде.

Оставшись один, таксист тут же по телефону связался со Щукой:

— Сергеич, это Полит. Я с Умником нахожусь на железнодорожном вокзале. Наш друг усрался. Так что порошочек сработал. Жду его.

— Мы сейчас подъедем. Когда будешь нашего друга возить по городу, не лихачь, чтобы мы тебя не потеряли, — дал последнее указание Щука.

— Понятно!

Приведя себя в порядок и переложив пистолет из кармана за пояс, Умник вернулся в такси.

Покатавшись по городу до двадцати одного сорока, Умник решил, что пора ехать к месту встречи.

За ним через два автомобиля уже следовала «Волга». Лысый, сидящий за рулем, поинтересовался у Щуки:

— Слушай, не лучше ли было обчистить Умника на блатхате, чем сейчас гоняться за ним по городу?

— Ты, Лысый, не можешь мыслить глобально. Зачем нам крохи с его стола, когда можно увести у него целую краюху?

— Гоняясь за краюхой, мы можем остаться и без крох. Тем более что эти крохи тянут на тридцать кусков зеленой капусты.

Довод Лысого был более чем убедительным, и Щуке пришлось сознаться:

— Возможно, я поступил бы по-твоему. Но Дикий приказал грабить Умника, только когда он всю капусту соберет в кучу.

Лысый резко затормозил. Щука недовольно вскинулся:

— Чего стал?

— Ты что, не видишь? Полит остановился и включил свет в салоне, — огрызнулся Лысый. — Значит, Умник расплачивается с ним и сейчас выйдет.

— Понятно! — напрягся Щука. — Ты с Политом проследи за ним. Я пойду следом за вами на некотором расстоянии.

— И что дальше?

— Умника в укромном месте ждет некий Алексеич. За Алексеичем на тачке уже следят Зубатый с Чалым. Когда Умник придет на место встречи, мы соединимся с Чалым и Зубатым и будем пасти Умника, пока он не соберет свою капусту. Мы ее забираем, даем под задницу Умнику и делаем ноги.

— Если бы! — мечтательно воскликнул Зубатый, выходя из машины.

— Заяву не дадим, так все будет по-нашему, — заверил его Щука, выходя за ним следом.

Умник, пробираясь через дворы на улицу, где его должен был ждать Коногонов, не видел, как одна оперативная группа Кристаллова задержала Щуку, Лысого и Полита, а другая — Зубатого и Чалого.

Третьей опергруппе теперь никто не мешал следить за Умником и Коногоновым, которые почти всю ночь колесили по городу, сделав четыре остановки в разных местах — у домов друзей Умника.

Все эти адреса были установлены и зафиксированы.

Умника пора было брать. Это решили сделать на выезде из города, у контрольно-пропускного пункта ГАИ, в сторону которого мчалась машина Коногонова.

Работник ГАИ остановил машину и попросил предъявить, как положено в таких случаях, документы. Коногонов вышел. Пока лейтенант изучал документы Коногонова, оперативники с двух сторон подошли к его машине.

Дверца со стороны Умника была закрыта на предохранитель, оперативнику не удалось открыть ее рывком, он только оторвал ручку.

Поняв, что попал в ловушку, Умник успел выхватить из-за пояса пистолет и передернуть затвор, но через дверцу со стороны водителя в машину ворвался другой оперативник и выбил пистолет из его рук. Два других, ворвавшихся через задние дверцы, навалились на Умника сзади.

— Сволочь! Ты кого хотел застрелить?! — зло крикнул оперативник, защелкивая на Умнике наручники.

— Хотел застрелиться, — упавшим голосом прошептал Умник.

На КПП оперативники в присутствии понятых осмотрели автомобиль Коногонова. Они нашли в сумке Умника восемьсот тридцать четыре тысячи долларов.

Когда стали изымать деньги, Умник вдруг завыл, как раненый зверь. Глядя на него, действительно можно было поверить, что он мог застрелить себя.

В пять часов утра Шаповалов позвонил домой начальнику колонии и сообщил ему о благополучном завершении операции. Они договорились, что к одиннадцати часам Черносливов направит в ГУВД области конвой, который заберет задержанного беглеца и доставит его назад в ИТК, где тот будет находиться до суда.

Операция по обезвреживанию группировки Дикою еще не была завершена. Пока Умник гулял на свободе, Черносливову и его оперработникам пришлось усилить наблюдение за зеками, которые с ним контактировали, то есть за Диким и его приближенными.

Так был обнаружен один из каналов, через который Дикому удавалось поддерживать тесную связь с сообщниками на воле. Им оказался терапевт Дмитрий Захарович Половников, врач пенсионного возраста. Кстати, он пользовался большим доверием у служащих колонии, как человек отзывчивый и опытный специалист. Однако Половникова до поры не трогали, боясь спугнуть Дикого. Тот мог по другим каналам передать на волю информацию о провале Половникова и тем самым поставить под удар операцию с Умником.

Теперь же Черносливов получил свободу для развертывания боевых действий. Утром, когда Половников пришел на работу, дежурная часть, через которую он проходил много лет, подвергла его тщательному обыску. В туфлях Половникова вместо стелек обнаружили доллары в количестве шести тысяч. Те, которые предназначались Дикому.

Так Дикий лишился поддержки своих сообщников на воле, пособника в лице Половникова и денег, из-за которых, собственно, в свое время он и сблизился с Умником.

Глава десятая Совет положенца

Как невозможно солнечный зайчик

поместить в темницу, так нельзя построить

свое счастье на несчастье других.

Автор

Утром Дикий проспал дольше, чем обычно. Проснувшись, он лежал на шконке, размышляя о превратностях жизни. К нему подошел зек по кличке Чибис.

— Дикий, у меня для тебя плохая новость.

— Чего еще там? — Он поднялся со шконки, зная, что по пустякам Чибис беспокоить не станет.

— У нашего лепилы Половникова в дежурной части менты взяли шесть кусков зеленой капусты, которые он нес тебе. Что будем делать?

— Иди, разберусь без тебя, — махнул рукой Дикий, понимая, что тут изменить что-нибудь не в его силах.

Первый удар Дикий смог перенести. Его поддерживала мысль, что менты не сумели помешать побегу Умника и группа Щуки обчистит его. В ожидании такой добычи потеря Половникова и шести тысяч долларов казалась ему пустяком.

Перед обедом в колонию был доставлен из ГУВД области неудачливый беглец Умник. Эту новость немедленно принесли Дикому его шестерки. Она заставила его разволноваться. Больше всего Дикого бесило то, что всем свалившимся на его голову неприятностям он не находил объяснения.

В три часа дня по сотовому телефону ему позвонил Полит по поручению Щуки.

Полит когда-то отбывал наказание вместе с Диким, и они были знакомы. Он сообщил Дикому, что всю группу Щуки взяли менты и что ограбить Умника не удалось. Менты же выследили Умника и забрали у него все деньги, которые тот насобирал из заначек.

Дикий подозрительно спросил:

— А почему тебя менты отпустили?

— На меня у них компры не хватило, чтобы со всеми загрести.

— Тогда как же ты вообще попал в их поле зрения?

— Мне Щука поручил роль таксиста. Я подобрал Умника, когда тот ушел с блатхаты, и катал его по городу. Таким макаром он, видно, пытался замести следы и убедиться, не сел ли Щука ему на хвост.

— Когда же тебя задержали?

— Когда Умник вышел из моей машины и куда-то пошел, ко мне подрулили Щука и Лысый, которых я хвостом водил за собой. Мы собрались идти следом за Умником, тут нас и залакшали менты.

— Так они что, следили за вами?

— Получается так. Когда нас задержали, в другом месте задержали и Чалого с Зубатым.

— Как менты определились с вами?

— У всех нас дома провели обыски. У меня они ничего не нашли, а у Щуки и его парней много чего взяли — две дуры, разные бланки, клише, химию, оборудование. Щука сильно подзалетел. Он просил передать тебе, чтобы ты помог ему выпутаться. Ведь он человек в возрасте, и хата хозяина ему будет не по климату.

— Подумаю, как ему помочь, — пообещал Дикий, наперед зная, что никакой помощи тому, кроме денежной, да и то неизвестно когда, он оказать не сможет. — Ты все сказал, что хотел?

— Вроде все.

Настроение у Дикого было испорчено сильно и надолго. Провал с Умником, разоблачение Половникова, Щуки, а с ними потеря валюты сильно ударили по его самолюбию. Он знал, что среди зеков начинает распространяться мнение, что он такой положенец, от которого в зоне нет никакой пользы, а одни только неприятности.

С такими невеселыми мыслями Дикий пришел в столовую, чтобы проверить еду, приготовленную в общем котле. Если бы положенцу ужин не понравился и он высказал свое возмущение, то ни один зек не пошел бы в столовую есть, как бы ему ни хотелось. Таков негласный закон солидарности среди зеков.

Подозвав к себе бригадира хозяйственно-лагерной обслуги по столовой, Дикий, не позволив ему присесть за свой стол, сказал:

— У меня сейчас хреновое настроение, принеси мне стакан хорошей казенной водки. Хочу разрядиться.

Говорить Дикому, что водки у него нет, бригадир не мог… Таким образом он приобрел бы врага, который в условиях колонии всегда смог бы ему отомстить.

На кухне бригадир собрал всю обслугу.

— Дикому хочется хлобыстнуть казенной водки. Если у кого-то есть припрятанная, то выручайте, иначе потом неприятностей не оберешься.

Водка нашлась. Выпив и плотно поужинав, Дикий ушел к себе в барак, прилег на шконку и дал своим телохранителям задание, чтобы они созвали постоянных членов его совета в комнату отдыха минут через сорок.

В семь вечера в комнате отдыха собрались Дикий, Калистрат, Глобус, Серый, Крученый, Алтаец и Циркуль. К этому времени Дикий протрезвел и в некоторой степени смирился со свалившимися на его голову неприятностями.

Беседа была без подогрева, сухой. Они сидели за столом и делали вид, что играют в домино.

— Свояки, я пригласил вас всех, чтобы сообщить вам несколько неприятных новостей…

Некоторые новости, о которых рассказывал Дикий козырным, они уже знали, но у зеков на таких сходках не принято перебивать речи, хвастаться своей осведомленностью. Это считалось неуважением ко всем собравшимся, поэтому Дикого слушали молча.

— Нам надо дать оценку случившемуся и выработать единую линию поведения.

Серый, получивший такую кличку потому, что его слова и действия часто были непонятными и непредсказуемыми, начал первым:

— Так старались, и вот на тебе, все полетело насмарку. Опять потеряли на воле своих людей, дорогу туда. Если по-прежнему будем стучаться лбами в бетонную стенку, то дураками станем и последних помощников, которых имеем на воле, до последнего потеряем.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Дикий.

— Что слышали, то и сказал, — ответил Серый спокойно.

— Может, ты хочешь что-нибудь предложить?

— Наши проколы галопом понять не получится; нужно думать, может, вместе что-то и придумаем.

— Сове понятно, что мы фраернулись, и притом здорово, — заметил Калистрат. По его тону было ясно, что постигшая авторитетов неудача его не расстроила.

— А в чем фраернулись? — недовольный его оценкой, поинтересовался Циркуль, прозванный так за высокий рост и худобу.

— Ты что, не слышал, что только что рассказал Дикий? — удивился Калистрат.

— Слышал, ну и что с того? Я ничего позорного для нас не вижу.

Настрой Циркуля Дикому понравился.

— Ты, Федя, дальше развей свою мысль, — предложил он.

— То, что менты поймали Умника, что от нас уплыли его бабки и что Щука подзалетел к ментам, — да, нам неприятно. Но разве в этом мы виноваты? Нет! Мы устроили побег, и он получился. Данный факт никто отрицать не станет. Мы можем отвечать только за то, что происходит в нашей хате, а за то, что случилось на воле, должны отвечать другие. Щука и Умник сами виноваты в том, что их взяли. Так что нам надо от этого дела отмежеваться. А то, что Щука нам помогал, все мы знаем. Значит, совсем оттолкнуть его не можем. Что же, поможем ему бабками. Если не выкрутится, то хоть облегчит свое положение. На этом наши обязательства перед Щукой будем считать выполненными.

Рассуждения Циркуля понравились не только Дикому. Это подтвердил Алтаец:

— Циркуль прав, с какой стати мы будем чужой грех на себя брать, у нас своих трудностей хватает.

— Я в общем-то согласен, но имею одну мысль, — сказал Калистрат, втайне недовольный Циркулем, выгораживающим Дикого.

— Высказывай! — разрешил Дикий.

— Я заметил: как только в нашей хате появился Влас, так на нас сразу посыпались неприятности.

— Какие неприятности ты имеешь в виду? — полюбопытствовал Дикий.

— Из-за него нам пришлось убрать Крученого. Опять же к побегу Умника Влас причастен.

— При всем моем уважении к тебе, Калистрат, с твоими претензиями к Власу согласиться не могу.

— Ну а разве я не прав?

— Давай разбираться. По Крученому мы давно определились. Он сам был виноват. Что, Влас заставлял его целоваться с пидором? Он только сообщил нам об установленном им факте. Если бы не Влас, мы бы и сейчас обнимались и целовались с пидором…

— Ну ладно, Крученого с него снимаю, но побег-то Умнику из нашей хаты Влас устроил.

— Да это я ходил к нему с поклонами и уговаривал, чтобы он взялся его провернуть! И он со взятыми обязательствами справился.

— Ты, Дикий, выступаешь как его адвокат. Почему бы Власу не прийти к нам и не ответить на эти вопросы? А вопросов, между прочим, много.

— Влас такой фраер, что если твои вопросы ему придутся не по вкусу, он может сильно наказать, — усмехнулся Глобус.

Калистрату это не понравилось.

— Я его не боюсь.

— Ну, если ты хочешь, чтобы Влас перед нами отчитался, то я пошлю за ним кого-нибудь, — согласился с Калистратом Дикий, довольный, что мучившие его целый день проблемы так легко разрешились.

Пока за Власом ходил один из телохранителей Дикого, Калистрат попросил его:

— Иван Борисович, ты не станешь возражать, если допрос Власа буду вести я?

— Если ты считаешь, что от этого будет больше пользы, я не возражаю.

Когда Влас пришел в комнату отдыха, козырные усадили его за стол напротив Калистрата.

Все с любопытством ждали, что станет отвечать Влас на их вопросы. Лагерные события были их жизнью и задевали многие интересы.

— Расскажи совету, как тебе с Умником удалось бежать из нашей чалки, — начал Калистрат допрос Власа.

— Как я понимаю, вы решили меня допросить в связи с поимкой Умника? — поинтересовался Влас у членов совета, не особо спеша отвечать на вопрос Калистрата.

— Мы обойдемся без твоего умозаключения, отвечай на мой вопрос, — жестко потребовал Калистрат.

— Я же тебе, Дикий, все рассказал, — обратился Влас к положенцу, продолжая игнорировать Калистрата.

— Теперь это от тебя хотят услышать члены моего совета, — пояснил Дикий, которому эта ситуация не нравилась, но он вынужден был поддерживать Калистрата, потому что тот увел членов совета от обсуждения неприятной для него самого темы. Кроме того, он не хотел портить отношения из-за какого-то зека с членом своего совета.

Члены совета внимательно выслушали рассказ Власа о побеге.

— А почему о своей дороге ты никому из нас не рассказывал?

— Я тут живу один на льдине. Все, что добываю и узнаю, приберегаю для себя.

— Мы знаем, что раньше ты состоял в порядочней семье, а теперь вдруг вздумал стать полярникам на льдине. Чем ты можешь это объяснить?

— В семье, которой руководил Меченый, я понял, что никому нельзя доверять — ни Меченым, ни Копченым, а только себе, и то не всегда.

— Почему ты пришел к такому выводу?

— В семье Меченого я занимался ликвидацией неугодных… — И Влас слово в слово повторил членам совета свою историю, которая излагалась выше. — Когда мне помогли бежать из колонии с пожизненным заключением, Меченый во мне увидел не только ликвидатора, но и человека, который умеет делать бабки. Я же не идиот, чтобы кому-то приносить жареные каштаны, а себе под нос дули крутить. Вот и решил со всеми семьями завязать, пахать только на себя, а если менты когда-нибудь меня прижухают, то и отвечать только за себя.

— Если ты был таким нужным человеком для Меченого, как же он позволил тебе покинуть семью?

— Я ему дал откупного шесть стольников в кусках зеленой капусты.

— А где ты взял два брезентовых костюма, в которых вместе с Умником вы ползали в бетонном коробе?

— У нашего завскладом купил за два стольника.

— Когда же ты с ним встречался?

— В день побега утром.

— А как ты к нему попал?

— Штында дал мне жетон и направил к нему по делу. Вместе с инструментом завскладом дал мне и эти брезентовые костюмы.

— Что же, ты за одну встречу договорился с ним о костюмах?

— Я с ним больше шести лет общаюсь, так что у нас время было обо всем договориться.

— Как-то слишком складно у тебя все получается.

— Простите, но хуже работать не умею.

— Ты знаешь, что менты залакшали Умника и привезли назад в нашу хату? Если он тебя выдаст, что ты будешь говорить сапогу о брезентовых костюмах?

— Прежде всего я с Умником из зоны не убегал и в побеге не помогал. Где он взял брезентовый костюм, меня не касается. Это его проблемы. А потом, костюм в зону мог попасть разными путями. Могли завезти с воли на транспорте или пронести на себе выводные. Вы должны понять: если я не раскололся ментам, когда мне корячилась вышка, то из-за какого-то пустячного побега, за который мне добавят срок, я и подавно никогда не расколюсь. Да и для Умника будет лучше, если он скажет, что сбежал из зоны один. Перед побегом я ему это вразумительно разъяснил: если он сбежал один, ему светит до трех лет, а если потянет меня за собой, то будет гореть восьмерик.

— Ты что, в букваре для зеков фурычишь?

— Не специалист, но триста тринадцатую статью уголовного кодекса перед побегом прочитал и смысл ее укурил.

— Кто тебе помог из города добраться до зоны?

— Один мой товарищ. Я же совету об этом раньше говорил, — заметил Влас.

— Мы хотим подробнее узнать, кто он такой.

— В семье Меченого я входил в бригаду Гуры. Они когда-то помогли мне бежать из зоны. Вот Гура со своей тачкой и помог мне. За помощь я дал ему три стольника зеленой капусты.

— Где он живет в городе?

Влас, не раздумывая, назвал его домашний адрес, но предупредил:

— Вы хотите меня проверить? Учтите, Гура обо мне с первым встречным говорить не будет. Он должен поверить, что человек послан именно вами.

— Надо будет, найдем такого человека. Ты заранее договорился с Гурой о помощи?

— Нет, просто пришел к нему домой, застал и захомутал для себя.

— А если бы его дома не было?

— Пришлось бы идти к другим своим корешам.

Влас видел, что Калистрат выдыхается, его вопросы становятся менее острыми и он продолжает, надеясь, что Влас все-таки проколется и выдаст себя.

— Ты от Щуки сразу же пошел к Гуре или еще куда-то заходил?

— Заходил!

— Куда?

— В одно надежное место, где спрятал заработанные у Умника бабки. Где оно, можешь не спрашивать, все равно не скажу.

— Почему?

— Потому что я их заработал с риском для себя и отдавать никому не собираюсь.

Четкие ответы Власа на вопросы расположили членов совета к везучему зеку и заставили поверить в его искренность.

Серый сказал в его защиту:

— Пускай это останется его секретом.

Пятеро других согласились с его мнением, но Калистрат не мог угомониться:

— А для чего хозяин вызывал тебя к себе сразу же после побега Умника?

— Потому что стукачи, чего хозяин не скрывал, показывают на меня как на сообщника Умника, оказавшего ему помощь в побеге. Вот и хотел выслушать мои объяснения.

— Как стукачи могли про все прознать?

— При том сифилисе, который творится в нашей хате, от кумовьев трудно что-то утаить. Слишком много среди нас глухарей.

С этим Калистрат был согласен.

— Кстати, меня в тот день хозяин тоже вызывал к себе и пытал о побеге, как какого-то фраера. Пришлось с ним даже немного поругаться, — сообщил членам совета Дикий.

— У меня к Власу больше вопросов нет. Кто желает с ним потрекать — прошу, — наконец-то отстал Калистрат.

— Влас, как ты считаешь, почему Умника с Щукой и его парнями поймали менты? — спросил Алтаец.

— На это ответа у меня нет. Но на собственном опыте убедился: чем меньше людей участвует в том или ином деле, тем оно успешнее. Вот почему одному на льдине мне не так уж и холодно.

— Смотрю я на тебя, Влас, вроде неплохой ты человек, но ведешь себя в зоне как-то ненормально, поэтому вечно твое имя на языках крутится, — заметил Кучерявый.

— Я порядок знаю и его не нарушаю; какие ко мне претензии?

— Из малолетки к нам постоянно переводили «девочек». Мы специально подсылали к тебе нескольких. Ни с одной ты не пожелал расслабиться. Почему?

— Это мое дело и никого не касается.

— Нет, ты уж членам совета ответь! — стоял на своем Кучерявый.

— Я, уважаемые, не только петухам не хочу глину месить, но и, когда выйду, ни на одну шмару не гляну, чтобы с ней голодуху утолить.

— Уж не в монахи ли ты собрался? — ехидно спросил Калистрат.

— Мы тут сидим, маемся, разной дурью занимаемся, а наши жены в это время добывают для семьи кусок хлеба, ждут нас. Почему я должен быть скотом перед матерью своих детей?

— Все понятно, можешь быть свободным, — распорядился Дикий при недоуменном молчании членов совета.

После ухода Власа молчание затянулось. Каждый по-своему переваривал в голове его слова.

— Вот тебе и один на льдине. Кто мог подумать, что среди нас могут находиться такие идейные! — не скрывая удивления, но польщенный, что такие зеки все же есть среди них, произнес Серый.

— Самый настоящий артист, запудрил нам мозги, — не согласился с ним Калистрат.

— Спектакль слишком затянулся, — заметил Дикий.

— Артист он или не артист, но с нами ему долго не сидеть. Я слышал, он начал искать канал, кому дать на лапу, чтобы освободиться досрочно. Хочет сделать УДО и своей шестерке, — поделился еще одной новостью Циркуль.

— При его бабках, думаю, у него проблем с УДО не будет, — заметил Кучерявый.

— Вот бы выдурить у Власа зеленую капусту с его огорода, — мечтательно произнес Калистрат.

— Попытка не пытка, но помни, что Влас — ликвидатор. Его шестерка — такой мясник, да еще с придурью, завалит любого, кто посягнет на его хозяина. Ну а получится у тебя их надуть и забрать капусту, я препятствие тебе чинить в этом не буду, — заверил его Дикий, давая понять Калистрату, что никакого личного интереса в отношении Власа не имеет.

Калистрат сразу понял настроение Дикого.

— Значит, даешь мне его на съедение?

— Он ведь один на льдине, пусть сам и выкручивается.

Сразу брать на себя опасное дело Калистрат не решился. Он мог сделаться посмешищем, не сдержав свое слово. Поэтому высказался дипломатично:

— Да, задумка интересная, стоит покумекать.

Глава одиннадцатая Одни разочарования

Если человек, совершая преступление,

остается безнаказанным — ему просто везет.

Если он за содеянное зло наказывается законом —

это естественная закономерность.

Автор

Умник тяжело переживал не только факт своего возвращения в зону, но в еще большей степени — изъятие у него всех денег. «Спрашивается, для чего я рисковал своей жизнью? Теперь же, ко всему прочему, на много лет обрек себя на невыносимые мучения и унижения, которые меня ждут в колонии».

Чашу терпения переполнило сообщение следователя Павлова о том, что за ним, когда он покинул дом Екатерины, люди Щуки установили наблюдение. Как им удалось остаться незамеченными, он понять не мог.

Выходит, если бы работники милиции своевременно не задержали Щуку с его парнями, то неизвестно, чем могла бы закончиться для него та злополучная ночь. Возможно, они не только ограбили бы его, но и убили. Такая подлость Щуки, человека Дикого, ожесточила Умника против них всех. Поэтому он рассказал о них следователю все, что знал. «А ведь Влас меня предупреждал, чтобы я не доверялся Дикому и его людям», — думал иногда Умник с благодарностью.

Будучи образованным человеком, Умник отлично понимал, что, если даст показания на Власа как соучастника своего побега, следователь вменит ему групповой побег из зоны, что было не в его интересах. Да и деньги, которые он заплатил Власу за помощь, ему не вернули бы, а обратили в доход государства. Так что предавать Власа не было никакой выгоды. Побег из колонии Умник полностью взял на себя.

Таким образом Влас избежал ответственности за соучастие в побеге.

За побег Умник получил год лишения свободы, который прибавился к четырнадцати неотбытым, и был этапирован в другую колонию строгого режима.

От былого толкового и перспективного экономиста осталась всего лишь, как насмешка, кличка Умник.

Глава двенадцатая Досуг зеков ИТУ

Человек смешон своей глупостью.

Автор

После общей проверки и ужина зеки по своему усмотрению распоряжаются свободным временем. Любознательные проводят его в уголке по социально-правовым знаниям, баптисты и мусульмане имеют возможность уединиться в молельных комнатах, христиане идут в церковь, остальные отправляются в библиотеку, на стадион, садятся за письма близким, играют в шахматы, шашки, домино — в общем, кто во что горазд.

Камбот хорошо играл в нарды и научил этому Власа. Влас был только учеником и под интерес в них не играл. Камбот, с разрешения Власа, играл под интерес со многими зеками и часто выигрывал.

По всем статьям Влас больше относился к козырным, чем к фраерам. У него постоянно были деньги на личном счете, он регулярно получал посылки, передачи, встречался с женой. Так что ни от кого не зависел. Камбот никакой поддержки от одинокой матери, живущей на пенсию, получать не мог. Он был полностью на материальном обеспечении Власа, что являлось как бы естественным проявлением дружбы.

Помня горький опыт неудачной игры с Карасем, Камбот уже не садился играть в нарды, если в кармане не имел наличных денег.

Между Камботом и Карасем после известного события сложились неприязненные отношения. Если Камбот просто не уважал Карася, то Карась решил во что бы то ни стало отомстить Камботу за свое унижение.

Он был не прочь поквитаться и с самим Власом, опозорившим его перед зеками, но Влас был ему не по зубам.

Желание Карася еще раз сыграть в карты под интерес с Камботом и наказать его оказалось неосуществимым. Камбот вообще больше ни с кем не соглашался играть в листы. Тогда Карась задался целью обыграть Камбота в нарды, но как игрок он был намного слабее противника и мог рассчитывать на выигрыш только путем мошенничества.

«Если в рулетке можно заставить шарик остановиться там, где хочет человек, то почему я не могу заставить нарды ложиться на доске так, как мне хочется, — пять-пять, шесть-шесть или три-три?» — думал он. Он сделал специальные зары, реагирующие на электромагнит, и нашел напарника из своей воровской семьи по кличке Штопор.

Карась со Штопором несколько раз опробовали свое приспособление и убедились, что оно работает безотказно. Находясь в нескольких метрах от Карася, Штопору достаточно было видеть игроков в нарды. Когда зары кидал противник Карася, Штопор отключал электромагнит, находящийся под столом, на котором шла игра, и зары выдавали непредсказуемые цифры на доске. Когда же наступала очередь бросать зары Карасю, Штопор подключал электричество к магниту, заставляя его работать. В таком случае зары постоянно показывали куши.

Карась со Штопором выработали свою сигнальную систему. Если Карасю потребуется помощь Штопора, он должен выпрямиться на стуле и в таком положении бросать зары. Если же он сидит склонившись над игральным столом, значит, помощь не нужна. Все эти хитрости несложно было применить еще и потому, что шконка Штопора находилась всего в четырех метрах от игрального стола.

Для начала Карась заменил старые кубики в нардах Камбота на свои. Камбот, обнаружив в нардах другие кубики, особо не обеспокоился. К тому же они были новее.

Карась дал Камботу несколько дней ими поиграть, привыкнуть к ним, как к своим.

У Камбота игра в нарды ладилась, многие зеки ему проигрывали, что автоматически ставило их в ряд завистников и недоброжелателей.

После ужина Камботу предложил сыграть партию в нарды Вашот, армянин из Армавира. Это был сильный противник. Камбот вызов принял. Он положил свои нарды на единственный стол в бараке. Игроки расселись на табуретках, четыре болельщика — Влас, Карась и еще два зека — приготовились наблюдать за игрой стоя.

Вашот поинтересовался у Камбота:

— Сколько партий будем играть?

— Как всегда, — ответил Камбот.

Оба были опытными игроками. Одна партия у них продолжалась не более десяти минут, и ни одна из сторон не успевала получить удовольствие от игры. Поэтому по обоюдному согласию они всегда играли три партии. Выигравший большее количество партий становился победителем. Иногда проигравший подряд две партии мог прервать игру, признав свое поражение.

— Сколько положим под доску?

— А сколько предлагаешь?

— Стольник пойдет?

— Как, Влас, согласимся? — обратился к своему спонсору Камбот.

— Соглашаемся! — ответил Влас.

— Ну, тогда поехали, — принял условие Вашот. Он взял кубик и бросил его на доску, чтобы определить, кому достанется первый ход. То же сделал Камбот. У обоих два раза выпадали шестерки. На третий раз у Камбота выпала тройка, а у Вашота пятерка. Вашот получил право первым начать игру. Однако первую партию выиграл Камбот. Вторую — Вашот. Третья партия была жестокой, с прессингом с обеих сторон. С преимуществом в одну шашку в победители вышел Камбот. Он выиграл у Вашота по общему счету два-один и соответственно сто рублей.

Карась, болевший за Вашота, поддразнил его:

— Эх ты, слабак. Не можешь играть — не садись.

— Если ты, Карась, мастак играть в нарды, сам сразись с ним, — огрызнулся Вашот.

— Верно, Карась, почему бы тебе не показать свое мастерство? — поддержали Вашота остальные болельщики.

— Он может только в колотушки играть, а в нарды почти не фурычит, — заметил Камбот.

— В нарды я волоку не хуже тебя, но по-мелкому не играю. Из-за стольника, да еще деревянного, не хочу даже свои нервы трепать, — заявил Карась.

Его ответ насторожил Власа. Он никогда не видел, как Карась играет в нарды, и не мог судить о его мастерстве.

— Ты в самом деле хочешь сразиться с Камботом? — удивился Влас.

— Я бакланить не люблю и от слов не отказываюсь, но играть стану с Камботом, если ставка меня устроит, — ответил Карась.

— Какая же тебя устроит?

— Пол штуки и ни рубца меньше.

— Ну что, надерем ему задницу? — Камбот повернулся к Власу.

Достав из кармана брюк купюру в пятьсот рублей и продемонстрировав ее Власу, Карась поинтересовался:

— Ну что, соколики, есть у вас желание за мой счет подзаработать или кишка тонка?

Влас понимал, что Карась бросил им вызов. Дураком он Карася не считал, значит, по глупости тот пятью сотнями рисковать не станет. Но и играющим в нарды он его никогда не видел.

«Что-то здесь не так», — подумал Влас.

— Желание сбить с тебя спесь у нас есть, но нет таких бабок, чтобы принять твой вызов, — ответил Влас.

— Тогда мне с вами и трекать не о чем. — В голосе Карася было торжество.

— А сколько бабок у вас есть? — поинтересовался у Власа Вашот.

— Три с половиной стольника.

— Я вам дам полторы сотни, но не в долг. Я хочу войти к вам в долю. Пролетите — значит, и мои бабки накрылись. Выиграете — то сверху еще столько же. Согласны? — предложил Вашот.

— Принимается! — решился Влас.

— Сколько партий предлагаешь? — спросил Камбот у Карася.

— Чтобы не тянуть резину, считаю, одной партии хватит. — Ответ Карася был продуман: он не хотел играть с Камботом три партии, как Вашот. Болельщики и партнер могут заподозрить неладное. Одному на кушах в трех партиях везти не может.

«С чего это Карась так наглеет?» — с удивлением подумал Влас, но пришлось согласиться на одну партию.

Начало игры сразу же Власа насторожило. Он допускал, что Карась умеет хорошо метать кубики, но чтобы кому-то постоянно выпадали куши — такой игры он никогда еще не видел. Однако не доверять собственным глазам тоже не мог.

В растерянности Влас оглянулся на других болельщиков, и его глаза случайно встретились с напряженным взглядом Штопора, который, укрывшись одеялом, лежал на своей шконке.

«Если его так заинтересовала игра, почему он лежит, а не подойдет к столу?» — удивился Влас.

Краем глаза он стал следить за Штопором, заметив, что тот руками, спрятанными под одеялом, совершает на животе какие-то манипуляции.

«Что он там делает? — удивился Влас. — Хотя мало ли что могут делать руки зека под одеялом…» Но вдруг целеустремленный взгляд Штопора и его манипуляции что-то подсказали Власу.

Он быстро подошел к шконке Штопора, резко сдернул с него одеяло и увидел провод, уходящий неизвестно куда, и тумблер в его руках. Стащив Штопора за шиворот с кровати и повалив на пол, Влас закричал:

— Ты что тут, стерва, делаешь?

Карась, вскочив из-за стола, попытался сбежать, но Вашот придавил его к табуретке.

— Сиди и не рыпайся бежать. Сейчас разберемся в твоем везении.

Влас подтащил Штопора к столу и уложил на пол со словами:

— Лежи тихо, говнюк, иначе голову откручу.

Болельщик и игроки быстро разобрались в назначении хитроумного технического изобретения Карася и Штопора, проверив его в деле.

— Ну, сволочуга, что теперь скажешь? — ударив ногой Штопора по ребрам, спросил Влас.

Для зека, которого бьют, считается позором проситься и извиняться перед сильным противником. Он может драться, орать, материться, но только не скулить, иначе попадает в разряд презираемых зеков. Поэтому Штопор не стал у Власа проситься, только сказал:

— Чего тут говорить, и так все ясно.

Вашот в ярости ударил его несколько раз ногой.

— Мрази вонючие, хотели наши бабки схавать! Я вам схаваю, будете всю жизнь меня помнить…

— Успокойся, Вашот, Штопор свое получил, пускай уматывает, — остановил его Влас. — Давай лучше с Карасем разберемся.

— Чего тут разбираться? Мы разглядели их подлянку, значит, партия считается нами выигранной! — И он бросился на Карася, но Камбот не дал его бить.

— Стой! Я хочу у этого гнилого честно выиграть партию.

— Ты что, с этим говнюком еще хочешь играть? — удивился Вашот. — Да я теперь на одном гектаре с ним хезать не пожелаю!

— Пускай добьет Карася в честном бою, чтобы у него под собой никаких козырей не осталось, — поддержал Кам бота Влас.

Как Влас и ожидал, Карась проиграл Камботу и отдал ему пятьсот рублей.

Неожиданным ударом кулака Камбот сбил Карася на пол, несколько раз добавив ногой.

— Это тебе, вонючая рыба, наука, чтобы впредь не пытался со мной хитрить!

Он выбил Карасю два передних зуба. Больше шулеров никто не бил.

Влас, Камбот и Вашот поступили по воровским правилам, поэтому ни один уважающий себя вор не заступился за Карася и Штопора.

Тут действовало правило: «Не можешь обманывать — не берись; взялся, не получилось — обижайся на себя».

Набегавшие в барак зеки начали со смаком обсуждать случившееся. Через час все стало известно Запекайло. Он засадил Камбота на пятнадцать суток в ШИЗО. Влас и Вашот такой участи избежали.

Драки между зеками из-за пайки хлеба, воровства инструмента — обычное явление. Если они не имеют серьезных последствий, администрация особого внимания на них не обращает. Но Камбот выбил Карасю два зуба, что дало работу лепиле на несколько дней. Такое безобразие Черносливов ни одному зеку не спускал.

Вообще-то Камбот за рукоприкладство мог получить и шесть месяцев в ПКТ, но в колониях не любят тех зеков, которые жульничают, обманывают своих. Их не любят как сами зеки, так и сотрудники учреждения. Если кто-то проучит шулера, мошенника или крысу, то такая профилактика бывает полезна всем. В таких случаях виновных наказывают не очень строго.

Влас, надеясь на УДО для себя и своего друга, по освобождении Камбота из ШИЗО провел с ним очередную разъяснительную беседу:

— С твоей судимостью, дружище, ты должен был давно освободиться досрочно, но ты обязательно куда-нибудь вляпаешься — если не в партию, то в говно. Наша колония — строгого режима, но в ней отбывают наказание по-разному. Мы с тобой содержимся на обычных условиях. Если мы не будем сдерживаться, со всеми говорить е… в рот, то нам тут пыхтеть от звонка до звонка. А которым море по колено, те находятся на строгом режиме — ни свиданий, ни посылок, ни УДО…

— Зато у них туалет в бараке, а нам приходится задницу морозить, — пошутил Камбот.

— Смех смехом, а шуба кверху мехом. Мне это их благо и даром не нужно. Сам пойми, что и кому они доказывают? Их позы и стойки никто не видит, кроме них самих, только себе хуже делают. А мы подали заявления на УДО и должны его заработать.

— Что же теперь, перед ментами лебезить?

— От тебя никто этого не требует, но прекрати драться, не играй в нарды под интерес, не попадайся ты на глаза начальству со своими выкрутасами.

— Трудно, Влас, не огрызаться, когда на каждом шагу тебя за задницу шавка кусает.

— А ты ей так вразумительно объясни, чтобы она от тебя отстала, но и зубы по твоей вине не потеряла. Давай, Камбот, готовиться к УДО, чтобы быстрее вырваться на волю.

Глава тринадцатая Терпению хозяина приходит конец

Трусы, предатели и подлецы, хотим

мы того или нет, являются членами

нашего общества. Человек, не

подготовленный к защите от их

нападения, рискует многим, порой

даже жизнью.

Автор

Черносливов вызвал к себе начальника оперотдела подполковника Николая Алексеевича Страхова и начальника двадцать второго отряда майора Сергея Леонидовича Пилипенко.

За один месяц в колонии случилось два чрезвычайных происшествия. Хворостов совершил побег, а теперь с младшим инспектором прапорщиком Станкевичем произошел несчастный случай. Пилипенко предстояло дать объяснение: как могло случиться, что зек подверг опасности жизнь прапорщика Станкевича?

В двадцать втором отряде, самом несчастливом в колонии, содержались тридцать семь зеков. Они были разных мастей, преступных специальностей, возрастов, но их объединяло одно горе. Все они были ВИЧ-инфицированными. Только один был в возрасте сорока одного года, остальные — от двадцати четырех до тридцати лет. Большая часть из них заразилась СПИДом, используя грязные шприцы для ввода наркотиков в вену. В колонии ВИЧ-инфицированные не используются на общественных работах, они ограничены в передвижении по территории, живут в отдельной помещении, прилегающая территория к которому вместе с прогулочной площадкой отгорожена от остальной территории колонии.

Все заключенные к больным СПИДом относятся враждебно, не желают вступать с ними ни в какие контакты. Еду им доставляют из общей столовой в термосах. Таково решение зеков колонии. Если бы администрация учреждения его проигнорировала, в колонии мог бы подняться бунт.

ВИЧ-инфицированные не имеют возможности посещать библиотеку, стадион, церковь, молельную комнату, спортивную площадку, участвовать в художественной самодеятельности, бывать вместе со всеми зеками на концертах… Фактически они являются затворниками. Неуважительное отношение к себе со стороны братьев по несчастью и вынужденное ущемление их прав со стороны администрации, у которой они словно бельмо на глазу, ожесточило больных СПИДом. Ведь они — молодые люди, ждущие неминуемой смерти. Будучи наркоманами, они лишены возможности употреблять наркотики в тех дозах, к каким привыкли на свободе. То, что к ним попадает по нелегальным каналам, не может удовлетворить их запросы.

Как уже говорилось, с больными СПИДом не желают соприкасаться здоровые зеки, малейшее сближение с ними они воспринимают как посягательство на свое здоровье и немедленно пресекают это — могут зарезать, убить, задушить. Два таких случая уже произошло. Поэтому между больными СПИДом и здоровыми зеками установился молчаливый нейтралитет.

Со здоровыми зеками, которые вынуждены их обслуживать — доставлять еду, производить ремонт отопления, освещения, помещения, — больные СПИДом не конфликтуют.

Однако с младшим обслуживающим персоналом колонии ВИЧ-инфицированные ведут себя нагло, вымещая на работающих с ними людях все накопившиеся обиды. Как говорится, из живых вытягивают жилы.

Черносливов вызвал к себе Пилипенко как раз для выяснения последнего конфликта ВИЧ-инфицированного зека с младшим инспектором Станкевичем.

— Вы знаете, Владимир Витальевич, они меня скоро в могилу вгонят, — начал свое объяснение Пилипенко.

— Нас тоже, — заверил его Черносливов, не дав возможности подчиненному разжалобить себя. — Доложите, как было дело.

— Юрий Григорьевич Полканов, по кличке Полкан, сидит у нас за убийство со сроком четырнадцать лет. Он совал прапорщику Станкевичу деньги, чтобы тот достал ему наркотики и пронес в барак. Станкевич отказался и доложил об этом мне. Я потребовал от Полкана, чтобы он оставил Станкевича в покое. На мое требование, как вы понимаете, он положил свой прибор. С идиотской ухмылкой он мне заявил, что если мой подчиненный Станкевич такая бестолочь, то я сам должен купить ему наркоту и пронести в барак.

— Ну и нахал! — возмутился Черносливов.

— Не то слово, таких, как Полкан, еще поискать надо! Что мне оставалось делать с этим ослом? Не стану же я им пачкать камеру ШИЗО на тридцать суток, тем более что рук он не распускал, а трепался. Трепаться у нас многие зеки насобачились. О наглых требованиях Полкана я доложил вам.

— Помню! Это было примерно неделю тому назад. Николай Алексеевич, я же тебе поручил разобраться.

— Верно. Вы мне рапорт Сергея Леонидовича направили, и я занимался этим вопросом, — подтвердил Страхов.

— Ну и каков результат?

— Результат может быть только отрицательный. Полкан перевоспитанию не поддается. Для таких нарушителей надо камеру выделить в ШИЗО и ПКТ, — предложил он Черносливову.

— Видимо, придется так поступить, иначе с ними не управиться, — согласился Черносливов. — А ты, Пилипенко, не стесняйся, докладывай дальше о своем Полкане.

— Ну что, Полкан затаил злобу на Станкевича за его несговорчивость. А сегодня во время раздачи пищи уколол Станкевича грязной иглой от шприца. Сами понимаете, к каким это может привести последствиям для Станкевича, его жены и их двух малолетних детей.

— Этих Полканов я расстреливал бы без суда и следствия! — вырвалось у Страхова.

— Эту проблему одним махом не решить, — возразил ему Черносливов. — Тут другой нужен подход. Сейчас ВИЧ-инфицированные зеки разбросаны по всем колониям, и там администрации мучаются с ними подобно нам. Их надо собрать в одну тюремную больницу, создать условия врачам для работы с ними.

— Вы что, не знаете, какие дорогие лекарства требуются для лечения больных СПИДом? Они во много раз дороже любого наркотика. А где деньги у нашего министерства на их приобретение, если их нет на зарплату нам и на содержание заключенных в нормальных условиях? — заметил Страхов.

— То-то и оно, — вздохнул Черносливов. — Давайте не будем забивать себе головы бесполезными прожектами, а поговорим о Станкевиче и Полкане. Полканова надо немедленно поместить в карцер, пускай там немного поостынет, может, быстрее подохнет от туберкулеза, чем от СПИДа. Ну а Станкевичу придется ежемесячно проходить тестирование на выявление у него СПИДа. Бог даст, может быть, и проскочит. А если Полкан его заразил, будем судить мерзавца по статье сто двадцать второй, предусматривающей наказание за заражение ВИЧ-инфекцией до пяти лет лишения свободы.

— Что ему это наказание? Он и свой срок за убийство не успеет отсидеть, так как раньше подохнет, — заметил Пилипенко.

— Больше того, что предусмотрено законом, мы ничего сделать не можем. Так что, Сергей Леонидович, пойди распорядись от моего имени, чтобы Полкана немедленно посадили в карцер.

Когда Пилипенко вышел из кабинета, Черносливов предложил Страхову сигарету и закурил сам.

— Николай Алексеевич, я хочу с тобой поговорить о нашем положенце.

— Что, уже наступило время?

— А ты как считаешь?

— Вам решать.

— Последние неприятности — убийство Крученого, побег Умника и даже беда с прапорщиком Станкевичем — напрямую связаны с Диким. ВИЧ-инфицированные вышли у него из-под контроля, а ведь поддержание внутреннего порядка в колонии полностью лежит на положенце.

— Ну, такое разделение функций между нами условное. За все должны отвечать мы.

— Если мы негласно согласились отдать положенцу часть своих обязанностей, то он не должен филонить. А раз он устраивает нам одни проблемы, тогда зачем нам такой положенец? Я приглашал Дикого к себе на беседу, пытался найти с ним общий язык, но он зажрался просто!

— Где это видано, чтобы смотрящий или положенец выступали в открытую против начальника ИТУ?

— В том-то и дело, что он поступает вопреки всем сложившимся правилам. Его надо хорошенько вразумить и поставить на место.

— Ну, арсенал для этого у нас богатый. Можем посадить его в ШИЗО, ПКТ, дополнительный срок подвесить за какой-то прошлый грех, который вдруг обнаружился. В конце концов, можем опозорить.

— Каким способом?

— Теперь это делается запросто, раз плюнуть. Проверим, не носил ли в детстве пионерский галстук, не состоял ли в юности в гитлерюгенде…

— Ты о чем это, Николай Алексеевич? — изумился Черносливов.

— Телевизор надо смотреть, дорогой Владимир Витальевич, чтобы не задавать глупых вопросов.

— Слушай, ты дурака не валяй. При чем тут гитлерюгенд, какое он имеет отношение к Дикому?

— Тогда просвещу тебя. В день празднования восьмидесятилетия комсомола в программе «Время» Валерия Новодворская авторитетно пробасила, что комсомол нашей страны был не чем иным, как гитлерюгендом.

— Нашел тоже авторитет! Ну, выскочила бешеная свинья из свинарника и визжит. Другое дело, что ей позволяют визжать на всю страну. Ведь за восемьдесят лет через комсомол прошли миллионы людей, и ты и я в том числе. А теперь какой-то сумасшедшей дают публичную возможности оскорблять весь народ.

— Она не оригинальна в этом. Можно сказать, эта хрюша пошла по стопам нашего президента, который как-то назвал коммунистов фашистами. Выходит, семнадцать миллионов членов КПСС — все фашисты? И кто он сам, сделавший партийную карьеру и большую часть жизни состоявший в партии?

— Если кто и был среди коммунистов фашистами, так те, кто ее предал, едва началась перестройка и подули заморские ветры. Так, все, о политике ни слова. Перейдем к Дикому. Ты допускаешь, что у него в прошлом есть какие-то не известные органам грешки?

— А чем черт не шутит? Если хорошо покопаться, без сомнения, компромат отыщется, — убежденно сказал Страхов.

— А если нет?

— Можно этапировать его в другую колонию, где правит свой положенец. Пускай они там передерутся между собой. Можно собрать материал и посадить его в ПКТ месяцев на шесть.

— Вот это, пожалуй, самое подходящее. Собери на него материал, чтобы можно было упрятать его в ПКТ на полгода.

— Без проблем, у меня на него столько собрано компры — ее вполне хватит, чтобы его из ПКТ вообще не выпускать.

— Этого не требуется. Думаю, хватит шести месяцев, чтобы Дикий понял, что здесь может и должен быть только один хозяин — это я. На то, что он положенец, было мое молчаливое согласие. Если же положенец начинает беситься, я его постараюсь вылечить. Мы не можем позволить, чтобы зеки сели нам на голову.

На другой день Дикий был помещен на шесть месяцев в ПКТ. Сидя в камере, он недоумевал: «За что меня посадили? Ну, пил водку, дал под задницу ногой одному пидору, так что же здесь такого?»

Прозрение придет позже, когда он поумнеет и поймет, что, какой бы сильной ни была организованная преступность, маховик государственной машины сможет всегда смолоть ее в муку. Если же в настоящее время государственная машина в борьбе с преступностью пробуксовывает, то не потому, что она поизносилась, а потому, что чиновники, приводящие ее в движение, большей частью коррумпированы. Президент же не спешит посадить их туда, где должны находиться преступники.

Нерасторопность президента в борьбе с коррупцией вполне объяснима и не может быть подвергнута осуждению. Если он большую часть года болеет, то почему он должен думать об издании Указа о борьбе с коррупцией? Больной человек прежде всего должен лечиться. Так что, Борис Николаевич, лечитесь, и побоку проблемы государства. Ведь если уйти на заслуженный отдых и лечиться, то президентской зарплаты не видать. Так поступали бывшие члены ЦК КПСС, но почему так не может поступить бывший кандидат в члены ЦК КПСС? Эта истина дошла до беспартийного писателя. Почему же Зюганов и его партия не могут ее понять и не оставят вас в покое… до двухтысячного года?..

Глава четырнадцатая Откровенный разговор

Соблазны вынуждают многих из нас

совершать греховные поступки, обрекать

себя на одиночество, презрение других

и муки совести. Тогда как, может быть,

нет ничего проще, чем жить по заповедям,

данным нам Богом.

Автор

Начальник семнадцатого отряда капитан Андрей Иванович Матвеев положил на стол Черносливова заявление Власа об УДО.

— Владимир Витальевич, заключенный Зипунов-Даутов обращается к вам с просьбой о досрочном освобождении. Но ведь он не отбыл положенный срок, чтобы претендовать на УДО, то есть три четверти своего наказания, что предусмотрено статьей семьдесят девятой Уголовного кодекса.

— Ничего, готовь на него все нужные материалы, мы их рассмотрим на административной комиссии. Да сделай так, чтобы они были убедительными.

— Чем же он заслужил такое ваше расположение? — поинтересовался Матвеев с добросовестностью ответственного человека.

— Он много полезного сделал для нашего учреждения. Скажу только, что благодаря Зипунову-Даутову пойман Хворостов. Более того, мы заранее знали о готовящемся побеге.

— Так зачем же позволили его совершить? — удивился Матвеев.

— Теперь я могу тебе сказать. Побег Хворостова дал возможность оперработникам Шаповалова через беглеца выйти на организованную группу преступников и ее задержать. Более того, у Хворостова изъято около миллиона американских долларов, которые он ранее утаил. Я и Шаповалов обещали Зипунову-Даутову содействие за помощь с УДО.

Матвеев собрал на Камбота и Власа все необходимые документы и передал их на рассмотрение административной комиссии.

Административная комиссия состояла из шести старших руководителей учреждения, ее председателем являлся Черносливов. На комиссию ни Камбот, ни Влас не были приглашены, их интересы представлял начальник отряда Матвеев. Он проявил все свое ораторское мастерство, чтобы убедить членов комиссии в целесообразности УДО в отношении Власа и Камбота. Было принято решение о переводе Камбота и Власа на облегченный режим содержания в колонии до рассмотрения их дела выездным составом районного суда.

Глава пятнадцатая Компромисс

Если противоборствующие стороны

не хотят идти на конфронтацию, то

заключение мирного соглашения

между ними неизбежно.

Автор

Тем временем Запекайло по заданию Страхова начал собирать компру на Дикого. Съездил к родителям положенца, побеседовал с ними, сделал несколько копий фотографий из их семейного альбома.

Он был с ними знаком еще до своего визита. Супруги Петровы приезжали в колонию на свидания с сыном. Запекайло встречался с ними и даже кое в чем помог. Поэтому Петровы встретили его гостеприимно…

Страхов, ознакомившись с тем, что привез Запекайло, передал материалы Черносливову, обратив его внимание на такие факты из прошлой жизни Дикого, которым человек, не работавший с зеками и не знающий воровских правил, никогда бы не придал значения.

Находясь в камере ПКТ, Дикий с трудом переносил одиночество. Жил он строго по режиму ПКТ: подъем в пять, отбой в девять вечера. До отбоя в камере постоянно горит электрическая лампочка, которую зеки прозвали тюремным солнцем. После подъема по камерам проходит помощник дежурного и пристегивает откидные полки, служащие кроватями, к стенке. Весь день до отбоя арестант может либо сидеть на стуле, либо стоять, ходить, присаживаться на корточки. Все это Дикому стало нестерпимо уже на второй день. Он догадывался, что попал в ПКТ из-за конфликта с Черносливовым, но, как всякий уважающий себя крещеный вор, считал такие муки неизбежными, стоически переносил их, не сожалея, что вступил в противостояние с самим хозяином.

Положенцы и смотрящие в ИТУ редко идут на открытую борьбу с начальником учреждения, поэтому Дикий считал себя едва ли не героем. «Мне бы только выйти из этой ямы. Я устрою в хате такой байрам, что хозяин пожалеет о том, что связался со мной. Я ему все припомню!» — мстительно думал Дикий в долгие часы одиночества.

Желание взять реванш за свое унижение давало ему силы переносить тяготы содержания в ПКТ все шесть месяцев.

За день до окончания срока к Дикому пришел Черносливов. Он решил поговорить с положенцем в камере с глазу на глаз — как говорится, в привычной для того обстановке.

Увидев входящего Черносливова, Дикий ехидно пошутил:

— Думал, весь срок просижу в камере без напарника, да вот не повезло.

— Решил скрасить твое одиночество, — парировал Черносливов.

Обменявшись любезностями, обмениваться рукопожатием они, разумеется, не стали. Между ментом и зеком это не принято.

К месту будет сказать, что у зеков ментами считаются все те работники правоохранительных органов и силовых структур, кто по роду службы имеет звание и носит погоны, то есть судьи, работники прокуратуры, военнослужащие внутренних войск, работники милиции.

— Я так привык к одиночеству, что мне вы будете мешать.

— Надолго прерывать твое одиночество не стану, — успокоил его Черносливов.

— Тогда присаживайтесь, гостем будете, — на правах хозяина предложил Дикий.

Черносливов положил на стол пачку сигарет и зажигалку.

— Угощайся! У нас с тобой будет долгий разговор.

Закурив, Дикий спросил:

— Что же вас, Владимир Витальевич, привело ко мне?

— То противостояние, которое сложилось между нами, я дальше терпеть не намерен. Я пришел обсудить сложившуюся обстановку и попытаться найти компромисс.

— А если он не будет достигнут?

— Тогда нам с тобой придется расстаться. И это в любом случае для тебя будет худшим выходом.

— Вы, Владимир Витальевич, пришли меня запугивать, как какого-либо гребешка, или поговорить без дураков?

— Мне ли, начальнику колонии, с положенцем играть в дураков?

— Так что же меня ждет, если мы не найдем общий язык?

— Я располагаю исчерпывающими доказательствами того, что ты со своим советом вынес смертный приговор Крученому. Его ликвидацию взял на себя Калистрат, который вместе с Баптистом и Лошадью привел ваш приговор в исполнение.

— Вы же списали его как самоубийцу, умершего от чрезмерной дозы наркотиков.

— Тогда мы просто не знали того, чем располагаем сегодня.

— Вы же не захотите повесить на свою шею очередное чепэ? По-моему, их в этом году в нашей хате было предостаточно?

— Иван Борисович, если бы ты знал, на какие жертвы приходится порой идти, чтобы избавиться от неугодного человека, тем более в придачу с его шестерками. Я считаю, что жертва будет вполне оправданной.

— Против меня у вас доказательств мало, они могут в суде не сработать, и я буду оправдан. Никто из братвы не посмеет дать на меня показания.

— Чтобы ты не выкрутился, я повешу тебе еще организацию побега Умника.

— Умник за побег осужден, и его поезд ушел.

— Его поезд на нашу станцию еще и не прибывал.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Дикий.

— Дело прошлое, но все вы, кто помогал Умнику совершить побег, работали на нас, как вы говорите, на ментов.

— А вы, Владимир Витальевич, работая в колонии, здорово научились фантазировать.

— Никакой я не фантазер, Иван Борисович. Вы все, как марионетки, играли роли, которые мы заранее вам отвели.

— Не может быть!

— Еще как может. Я раскрою тебе наш секрет, хранить его уже нет необходимости. Ко мне обратился начальник ГУВД области генерал Шаповалов с просьбой помочь ему с делом Умника, у которого не смогли изъять добытый преступным путем капитал. Через тебя мы организовали ему побег из колонии и добились гораздо большего результата, чем рассчитывали. Не только изъяли у Умника его деньги, но и арестовали группу Щуки, сотрудничавшую с тобой. Кроме того, ликвидировали одну твою дорогу на волю в лице лепилы. Так что не только тебе, а еще кое-кому я мог намотать срок за организацию побега, но я не кровожадный. Я же тебя тогда предупреждал, когда ты передо мной кочевряжился, что мы продолжим наш разговор о побеге Умника при более благоприятных обстоятельствах. Вот они и наступили.

— Как вы, менты, насобачились работать с нашим братом! Выходит, не зря свой хлеб едите?

— Стараемся! А теперь посмотри вот на эту фотогра-фию, она тебе ни о чем не говорит? — Черносливов дал Дикому снимок.

Дикий увидел себя в двенадцатилетнем возрасте, в школьной форме с пионерским галстуком, стоящим у памятника воинам, павшим при защите Родины от фашистов. Рядом был виден Вечный огонь.

Пока Дикий вспоминал детство, Черносливов заметил:

— Оказывается, ты в детстве был пионером и красный галстук носил.

— А может, это не я, а кто-то другой? — тут же отрекся от своего детства Дикий.

— Ошибка исключена. Вот другой снимок. На нем тот же пионер снят с твоими родителями. А вот ты с ними сфотографирован в более зрелом возрасте.

Дикому не надо было никаких разъяснений. Пионеры, комсомольцы, бывшие военнослужащие по воровским законам являются фраерами, и их ни под каким соусом нельзя короновать в высшую касту воров. Если весть о пионерском прошлом Дикого дойдет до его советников, воров в законе, они немедленно его развенчают. И не исключено, что за обман могут наказать так, как был наказан в свое время Крученый. Такого после вольготной жизни положенца Дикий допустить не мог. «Чертовы воровские законы, по ним я должен отвечать за себя чуть ли не с годовалого возраста! Ну надели мне на шею в детском возрасте красную тряпку, — думал Дикий. — Ну что с того, если я стоял у Вечного огня. В те годы патриотизм у всех детей был в крови. Теперь мне приходится за него отвечать».

— Ваша взяла, хозяин! Я вас, Владимир Витальевич, прошу только об одном.

— О чем?

— Не требуйте от меня большего, чем то, что мне позволяет мое положение.

— Я тебя не собираюсь вербовать в ряды наших агентов. Их у нас тут и без тебя несколько сот человек. Я хочу, чтобы ты добросовестно выполнял свои обязанности положенца. На твоей ответственности внутренний распорядок, быт зеков. Они должны быть управляемы и иметь в твоем лице одного пастуха. Ты не должен допускать в зоне драк, побегов, убийств, беспорядков и хулиганства. Я понимаю, что не в твоих силах запретить в зоне разные азартные игры, наркоманию, издевательства сильных над слабыми. С этим контингентом мы сами разберемся. И напоследок вот что. О нашем разговоре должны знать только мы с тобой.

— А компра против меня у кого будет храниться?

— В моем служебном сейфе.

— А кто-нибудь другой ее не позычит?

— Исключено!

После ухода Черносливова Дикий задумался: «Каков все же удав! Опередил меня на один день, нанеся упреждающий удар, так и не дав мне возможности устроить в хате бардак. Придется перестраиваться. Верно люди говорят: против лома нет приема. Только себе дороже».

Глава шестнадцатая Откровение Власа

Не стану на вас обижаться, счеты сводить.

Я просто забуду, что вы были, перестану любить.

Автор

Влас был переведен на облегченный режим содержания и решил незамедлительно воспользоваться одной из появившихся в его распоряжении льгот — попросить внеочередное свидание со своей семьей. Разрешение он получил. В письме домой он попросил Лалинэ детей с матерью оставить дома. У него с Лалинэ предстоял долгий, серьезный разговор.

Для любого зека свидание с близкими — праздник. Правда, многие его испохабили, превратив во встречи с проститутками, выдающими себя за невест, сожительницами. Те доставляют в зону наркотики, спиртное, деньги и многое другое, запрещенное в колонии.

Влас не относился к категории тех зеков, которые злоупотребляют доверием администрации, поэтому свидания ему разрешали охотно.

Лалинэ привезла передачу и Камботу, который доводился ей двоюродным братом. У людей Кавказа родственные связи очень крепки, у них троюродный племянник тещи считается родней.

Оставшись вдвоем в комнате для свиданий, Влас и Лалинэ бросились друг другу в объятия, словно стараясь убедиться, что происходящее не сон, а реальность.

Наконец Лалинэ, оторвавшись от Власа, предложила:

— Славик, давай я тебя покормлю. Я привезла много вкусных вещей. — И она направилась к двум объемистым сумкам, чтобы угостить мужа привезенными деликатесами.

— Ты у меня, Лалинэ, вроде бы уже взрослая, мать двоих детей, а рассуждаешь как ребенок, — озорно играя глазами, с улыбкой на лице заметил Влас.

— Почему ты так считаешь? — удивилась она с напускной наивностью.

— Потому что больше всего на свете мне сейчас нужна ты сама, а все остальное подождет.

— А я думала, что ты еще не успел по мне соскучиться, — улыбнулась Лалинэ.

Влас помог жене освободиться от одежды, при этом и сам быстро разделся. Всю ту мужскую силу, которая месяцами в нем копилась, он постарался отдать любимой женщине, разделившей с ним его горе и радости.

Лалинэ то крепко обнимала Власа, то нежно поглаживала его тело. С губ женщины слетали слова любви. Все говорило Власу, что жена, как и он, на вершине блаженства. Ему хотелось, чтобы она наслаждалась его любовью, словно прекрасной музыкой.

Весь первый день и всю ночь Влас и Лалинэ полностью посвятили друг другу, как молодожены…

Утром, проснувшись, как всегда, в шесть утра, Влас с нежностью рассматривал спящую жену и с тревогой думал о предстоящем разговоре.

Рука Лалинэ коснулась его живота.

— Ты почему так тяжко вздыхаешь? — вдруг спросила она, не открывая глаз.

— Тебе, моя горная козочка, это просто показалось, — попытался он ее обмануть.

— Сказки будешь мне рассказывать на ночь. А утром я им не верю. Думаешь, если мы с тобой редко встречаемся, я тебя не изучила? Ошибаешься. Я твою боль сердцем чувствую. Ну, что тут у тебя случилось?

— Ты в тот раз от меня не забеременела? — попытался он увести разговор.

— К сожалению, нет.

— Удивительно! Я вроде так старался, а все оказалось напрасным…

— Давай вернемся к нашим баранам, — потребовала Лалинэ.

— К каким таким баранам?

— Из-за которых ты вздыхал и меня разбудил.

— Так бы сразу и сказала, а то я думаю — о каких баранах ты говоришь?.. Прямо не знаю, с чего начинать.

— Начни с самого первого барана, а там, смотришь, и до последнего доберешься, — посоветовала Лалинэ, интуитивно чувствуя, что ей предстоит услышать что-то важное, а может, и неприятное. Она знала Власа. По пустякам он не стал бы проявлять нерешительность.

— Лалинэ, ты моя жена, первая и самая любимая…

— А что, ты тут себе другую, нелюбимую, нашел?

— Лалинэ, перестань шутить, мне не до шуток.

— Тогда перестань ходить вокруг да около, говори прямо, что у тебя тут случилось, — строго, как судья, потребовала она.

— Три месяца тому назад я совершил побег из колонии.

— Ты что, шутишь или белены объелся? — изумилась Лалинэ.

— Я говорю правду.

— Как ты мог совершить отсюда побег, если сейчас находишься рядом со мной? Ты же в последнем письме сообщил, что тебя могут как дисциплинированного зека досрочно освободить?

— Побег я совершил ночью, а под утро вернулся назад.

— Зачем надо было бежать, чтобы вернуться? Что-то я не понимаю.

— Я помог одному человеку бежать отсюда, поскольку только я знал этот путь. После его побега я и вернулся назад.

— Этот человек был твоим хорошим другом?

— Нет, за то, что я помог ему, он заплатил мне сто пятьдесят тысяч долларов.

— Ничего себе, какие деньги ты смог здесь заработать, — удивилась Лалинэ. — И куда ты деньги дел?

— Спрятал!

— Где же ты их мог тут спрятать? И как теперь будешь отсюда выносить?

— Я их спрятал на воле. Помнишь, я жил у одной девушки на квартире? Я рассказывал тебе об этом.

— Помню. Если не ошибаюсь, тогда еще Маринэ не родилась.

— Да, так оно и было.

— Я помню, ты говорил ей, что находишься в ее городе в командировке. Ну и что ты хочешь мне о ней сказать?

— Деньги я оставил у нее на хранении до лучших времен.

— А если она их присвоит? Или выдаст тебя?

— Нет! Это исключено.

— Почему ты так считаешь?

— Я уверен в ее порядочности.

— Чем же она смогла заслужить у тебя такое доверие?

— Ты только сейчас не волнуйся и пойми меня правильно. Она меня любит. В день побега из колонии я узнал, что она родила от меня дочь и растит ее одна.

— И ты так просто мне это говоришь? Какие же вы все кобели! И что же мы с ней будем делать, как станем тебя делить? Ты мне какую часть себя отдашь, нижнюю или верхнюю? — Лалинэ разрыдалась.

— Я рассказал тебе об этой женщине только потому, что люблю тебя и не хочу, чтобы у нас друг от друга были какие-то тайны.

— Хороша любовь, когда ты делишь ее с другой женщиной!

— Я Ирину просто пожалел, чисто по-мужски.

— Признайся честно, сколько у тебя по стране таких женщин, как Ирина, которых ты чисто по-мужски пожалел и у которых от тебя дети?

— Больше ни одной нет и не будет.

— Я узнаю, где она живет, и поеду набью ей морду.

— Вот это лишнее. Ирина знала, что я женат, и совершенно не претендовала на твое место. Она всего лишь украла у тебя миг счастья. С рождением дочери у нее появилась цель в жизни, и ей от нас ничего не надо. Ирина не гулящая женщина, она просто обойденный семейным счастьем человек. И обижать тебе ее я не позволю.

— Не знаю, смогу ли я тебя когда-нибудь простить. Вся эта грязь мне не нравится.

— Мне тоже. — Желая примириться, Влас попытался обнять жену.

Лалинэ оттолкнула его.

— Не лезь ты ко мне со своими нежностями! Я еще не свыклась с мыслью, что у тебя есть официальная жена для свиданий и передач, а другая для души.

— Лалинэ, не зли меня. Душой я всегда был с тобой, — обиженно заявил Влас, отвернувшись к стене.

Поднявшись, Лалинэ принялась готовить завтрак. Она никак не могла успокоиться.

— Почему ты такой везучий? Женщины тебя любят. Тебе удается бежать отовсюду, когда ты вздумаешь. К тому же даже в таких идиотских условиях тебе удается делать большие деньги.

— А ты меня за что любишь? — не поворачиваясь к жене лицом, но чувствуя, что гроза уходит, спросил Влас.

— Да черт тебя знает, за что. Может быть, за то, что ты везучий, а может, лучше тебя пока не нашла себе мужика…

Так, слово за слово, через пару часов они почти помирились. По крайней мере так казалось Власу.

Во время обеда Влас спросил жену:

— Когда ты последний раз проведывала своего брата Кушбия в колонии?

— Месяца три назад.

— Как он там?

— Сам знаешь, какая там жизнь. Здоровье сильно сдало, совсем его не узнать.

— Язва желудка замучила?

— Дальше некуда, совсем доконала, — подтвердила Лалинэ.

— Сколько же он уже оттянул?

— Четырнадцать лет.

— До хрена, и еще придется сидеть там черт знает сколько.

— Я беседовала с начальником колонии о возможности для брата условно-досрочного освобождения. Он сказал, что этот вопрос может быть рассмотрен, только когда Кушбий отсидит не менее двадцати пяти лет.

— Выходит, гнить ему там еще одиннадцать лет?

— Получается так, но я боюсь, с его здоровьем такой срок ему не выдержать, умрет.

— Безрадостная перспектива. Но у него есть один шанс освободиться.

— Каким образом?

— На законном основании, через дверь.

— И как же это может у него получиться?

— Я тут со многими умниками беседовал насчет твоего брата. И почти все считают, что он может освободиться с помощью врачей, если они дадут заключение, что он болен неизлечимой болезнью.

— А разве есть такой закон?

— Есть, но не на всех он распространяется.

— А на кого же?

— Кто действительно болен неизлечимой болезнью и у кого есть приличные бабки. Чтобы врачи зашевелились, придется позолотить им ручки.

— Сколько же им надо дать?

— Точно я их таксу не знаю, но, думаю, тысяч двести придется отстегнуть.

— И ты согласен пойти на такие расходы?

— Он же твой брат, а мой друг по несчастью. Кроме того, не забывай, что с его благословения мы с тобой поженились.

Для Лалинэ Кушбий был как отец, которого она боготворила. Идея мужа вселила в нее надежду, что брата удастся вызволить. Ради этого она готова была простить мужу его грех.

— И когда же это возможно будет сделать?

— Да в любое время, но для разговора с лепилами нужен толковый мужик.

— А я что, для этой роли не подхожу?

— Конечно, нет. Ты неопытна и, если сделка с врачами у тебя не получится, можешь попасть в тюрьму. Этим я займусь сам, как только выйду отсюда.

— А тебя самого за взятку не посадят?

— Если уж меня менты залакшают, автоматически к новому сроку добавят старый, неотбытый срок, к тому же могут конфисковать все имущество. Правда, и я не лыком шит, кое-что придумал, но об этом поговорим, когда я освобожусь.

— Ты у меня не такой, как все, поэтому я люблю тебя так, что самой страшно. Даже прощаю тебе твою шалость. Ты Ирину действительно не любишь?

— Я же тебе уже сказал — не люблю, но они с дочкой нуждаются в моей поддержке.

— Ты меня с ней познакомишь?

— Конечно, познакомлю, но когда ты остынешь для встречи с ней.

— А она готова к знакомству со мной?

— Безусловно!

— Выходит, ты считаешь ее благороднее меня?

— Пойми, Лалинэ, ты более сильный и приспособленный к жизни человек. Если ты сорвешься и обрушишь на нее свою ярость, она этого может не вынести. Для нее и пятьдесят граммов спиртного могут стать смертельной дозой. Мы же с тобой раньше почти литр водки выпивали — и ничего, обходилось. Ей бы не в миру жить, а уйти в монастырь…

— Так когда ты у нее наши деньги заберешь?

— Освобожусь, приеду домой и только оттуда отправлюсь к ней за деньгами.

— Почему не сразу, зачем ездить туда-сюда?

— Пойми, все авторитеты колонии знают, сколько я заработал на побеге Умника. И я не исключаю, что, как только освобожусь, урки устроят за мной охоту.

— Тебе с горы видней, — согласилась Лалинэ.

Лалинэ расставалась с мужем в приподнятом настроении. Влас вселил в нее надежду на свое скорое освобождение, пообещал вызволить брата. Наконец-то она сможет жить настоящей семейной жизнью!

Глава семнадцатая Условно-досрочное освобождение

Тупицы по простоте своей делают

людям столько зла, что многие

подлецы рядом с ними кажутся ангелами.

Автор

Третьего ноября в ИТУ приехали члены выездного районного суда — судья, секретарь, два заседателя, старший помощник районного прокурора.

Несмотря на то что новые российские демократы осудили Октябрьскую революцию, тем не менее день седьмого ноября остался праздничным.

По традиции к этому празднику разные ведомства приурочивают мероприятия всероссийского масштаба. Например, амнистии или массовые условно-досрочные освобождения.

Выездной суд расположился в красном уголке. Судья Владимир Федорович Захаров, молодой человек двадцати восьми лет, впервые посетивший ИТУ, чувствовал всю важность порученного ему дела. Кроме членов суда, здесь присутствовали начальники отрядов, чьи подопечные выдвигались на УДО, и начальник учреждения Черносливов. Заключенные заходили в комнату по одному, каждое дело рассматривалось отдельно.

Вместе с зеками красный уголок покидали начальники их отрядов. На это и рассчитывали Черносливов с Пилипенко, прося судью рассмотреть материалы на Зипунова-Даутова и Камбота Даутова в последнюю очередь.

Дело Камбота суд рассмотрел быстро и с положительным результатом. Он был условно-досрочно освобожден на два года пять месяцев и двадцать семь дней.

Однако, ознакомившись с документами на Власа, судья Захаров решительно отодвинул их в сторону:

— Материал на Владислава Олеговича Зипунова-Даутова мы рассматривать не станем.

Подойдя к столу, Черносливов спросил:

— Почему, Владимир Федорович?

— Из пятнадцати лет он отсидел всего лишь половину. Чтобы претендовать на УДО, надо отбыть три четверти срока наказания.

— Я положение статьи семьдесят девятой знаю. Но знаю и то, что нет правила без исключения. Зипунов-Даутов как раз и есть такое исключение. Мы просим вас, чтобы вы материалы в отношении его тоже рассмотрели и освободили от дальнейшего отбытия наказания. Это не личная просьба, а и ходатайство должностного лица. К моей просьбе присоединяется начальник ГУВД области генерал Шаповалов. Его ходатайство в материалах Зипунова-Даутова имеется.

— Я с документами ознакомлюсь. Мы хотим услышать от вас, чем Зипунов-Даутов заслужил такое покровительство.

— У нас отбывал наказание бывший управляющий коммерческим «Зарабанком» Николай Александрович Хворостов. Он укрыл от конфискации огромную сумму денег в иностранной валюте. Деньги необходимо было изъять. Тем более что слухи о том, что Хворостов вынашивает план побега, уже гуляли по колонии. Ко мне обратился Олег Игоревич Шаповалов с предложением дать возможность Хворостову бежать из колонии, но под нашим контролем. За помощью в организации побега Хворостов обратился к Зипунову-Даутову. Тот ему отказал.

— Почему Хворостов обратился за помощью именно к Зипунову-Даутову, а не к кому-то другому из заключенных? — поинтересовался помощник прокурора.

— Он среди зеков считается непревзойденным мастером по побегам.

— Почему?

— Только одному Зипунову-Даутову удалось бежать из колонии с пожизненным заключением.

— Мне не понятно, почему же когда его поймали, то не вернули в ту колонию, а поместили к вам? — продолжал задавать вопросы помощник прокурора.

— После того как Зипунов-Даутов был пойман, работники прокуратуры возобновили расследование его прошлого уголовного дела по вновь открывшимся обстоятельствам. В итоге суд снизил Зипунову-Даутову наказание до пятнадцати лет. Шаповалов познакомился с Зипуновым-Даутовым, который помог милиции у главаря преступного формирования Савелия Григорьевича Лихоносова по кличке Меченый изъять деньги и драгоценности более чем на один миллион долларов. Отбывая наказание у нас, Зипунов-Даутов не пожелал вступать ни в одну воровскую семью. Не шел он и на сотрудничество с нами. Но генерал Шаповалов уговорил его нам помочь с разработкой Хворостова. За это мы с генералом пообещали ему, что будем ходатайствовать перед вами о его досрочном освобождении.

— Почему вы так настойчиво этого добиваетесь? — спросил судья.

— Зипунов-Даутов помог нам изъять у Хворостова восемьсот тридцать пять тысяч долларов. Такая справка за подписью Шаповалова в его деле имеется. Кроме того, с его помощью нам удалось задержать большую группировку Щуки, которая занималась разбоем, квалифицированной подделкой разных документов. Вы представляете, что ожидает Зипунова-Даутова в лагере, если каким-либо образом обнаружится, кто сдал Хворостова и Щуку? — патетически закончил свою речь Черносливов.

— Вы понимаете, Владимир Витальевич, в какое неловкое положение вы поставили всех нас? С одной стороны, Зипунова-Даутова пока нельзя освобождать. Не освободим — могут его убить, что, без сомнения, оттолкнет от вас многих помощников из заключенных. Что будем делать, Николай Алексеевич? — обратился Захаров к помощнику прокурора.

— Решайте сами, Владимир Федорович.

— Если я пойду навстречу ходатайствам Черносливова и Шаповалова и досрочно освобожу Зипунова-Даутова, вы будете на мое решение вносить протест?

— Не буду, — заверил его помощник прокурора.

Судья Захаров попросил привести Зипунова-Даутова. Пилипенко ввел Власа.

— О тебе, Владислав Олегович, мы очень долго беседовали с Владимиром Витальевичем. Эту тему мы в разговоре с тобой поднимать не станем. Я вот смотрю на справку о твоем семейном положении и вижу, что у тебя двое малолетних детей и жена ходит третьим. Ты своей семье материально помогаешь?

— Как же я могу ей помогать, когда сам здесь впроголодь живу?

— Тогда зачем ты разводишь нищету?

— Я люблю детей и, освободившись, буду так работать, чтобы моя семья ни в чем не знала недостатка.

— Твоя жена работает на производстве?

— Какое в нашем ауле производство — мужчинам работы нет.

— За счет чего живет тогда твоя семья?

— Моя мать получает небольшую пенсию, жена трудится на приусадебном участке, родственники помогают. Вот так и живут.

— Да, не очень радостную картину ты нарисовал. Мы тебя условно-досрочно освобождаем на семь лет и шесть месяцев, — вынес окончательное решение судья Захаров.

— Теперь, Владислав Олегович, все трудности семьи придется взваливать на свои плечи, — сказал на прощание помощник прокурора.

Судья и помощник прокурора не могли знать, как хорошо обеспечена семья Власа, иначе они посмотрели бы на него совсем другими глазами, но в представленном им материале такая информация отсутствовала.

Влас был приспособленным к жизни человеком. Он знал, когда и где можно лизнуть не во вред себе, а где и рявкнуть. В глазах судьи он пытался выглядеть укрощенным, не опасным для общества человеком. Такая роль ему удалась.

Пока готовились документы, Власу и Камботу пришлось переночевать в своем бараке еще одну ночь.

По традиции Влас и Камбот приготовили на прощание два ведра крепкого чая и пригласили всех обитателей барака на чаепитие. Завтра они покидали эти стены. Пока Влас ждал УДО, Калистрат зря времени не тратил. Он переслал своим корешам на волю зашифрованное письмо, в котором сообщил о припрятанных Власом в их городе ста пятидесяти тысячах долларов, а также о том, что Влас ждет УДО, так что по выходе его можно было бы грабануть. Кореша Калистрата идею поддержали и сообщили ему номер телефона, по которому следовало позвонить, когда Влас покинет колонию.

Утром Влас и Камбот, получив справки об освобождении и проездные документы, покинули колонию и на маршрутном автобусе отправились в областной центр.

До отправления их поезда оставалось три часа свободного времени. Взяв такси, Влас решил свозить Камбота к Гуре. По дороге в зеркале заднего вида несколько раз мелькнул зеленый «Москвич», который следовал за ними. Что-то его насторожило. Попросив водителя несколько раз изменить маршрут, Влас убедился, что «Москвич» повторил все их маневры.

Влас не стал ничего говорить Камботу о своих подозрениях. Но теперь пришлось отказаться от поездки к Гуре. Если за ними действительно охотились эти парни на «Москвиче», то они могли подумать, что он свой капитал спрятал у Гуры. Его визит к Гуре мог стоить тому жизни.

Влас попросил таксиста свернуть к городскому рынку. Купив в дорогу продукты, они вернулись на железнодорожный вокзал. Зеленый «Москвич» приехал туда же. Из него вышли четыре парня и вертелись неподалеку. Влас показал их Камботу и поделился своими подозрениями.

— Вот нахалы! Слушай, пойдем набьем им морду, — с бойцовским воодушевлением предложил Камбот.

— Ты что, забыл, какие на нас с тобой довески висят? Так что не нарывайся на неприятности, но держи ушки на макушке, чтобы эти парни не застали нас врасплох.

— А что они нам могут сделать? Мы же не в лесу, вокруг народ…

— Дуры под бок приставят, усадят в тачку, увезут в какой-нибудь причал и начнут пытать, где находится моя заначка. Вот что.

Тем временем парни, как голуби вокруг голубятни, делали круги вокруг Власа с Камботом, не понимая, почему Влас никуда не заехал за деньгами. Такое развитие событий они не предусмотрели. Захватить днем на вокзале, где полно милиции, двух здоровяков, прошедших Крым и Рим, парни Калистрата не решились.

Как только на их поезд была объявлена посадка, Влас с Камботом сели в свой вагон.

Парни, поговорив между собой, подошли к окну их купе и стали жестами приглашать Власа выйти на перрон. Влас делал вид, что не понимает, чего они от него хотят.

Наконец поезд тронулся. Один из парней, подпрыгнув, со злобой ударил кулаком по стеклу, но это был жест проигравшего противника.

Без происшествий и приключений Влас с Камботом доехали до станции Кочубеевской, сошли с поезда и пересели в автобус до Черкесска. Оттуда на такси, через станицы Зелечукскую и Преградную, добрались наконец до аула Верхний Уруп.

Так закончились мытарства Власа и Камбота.

Глава восемнадцатая Прописка у себя дома

Никогда не говори обиды тем, на

кого ты хочешь кричать. Помни,

что все мы в этом мире ошибались

и ошибаемся.

Автор

Четыре дня у Власа и Камбота ушли на отдых и на встречи с многочисленными родственниками и соседями. Это была необходимая дань уважения. Но после праздников наступают будни, и Власу с Камботом пришло время налаживать жизнь на свободе.

Начальник паспортного стола, женщина в капитанских погонах, перед тем как прописать, послала Власа и Камбота к начальнику уголовного розыска районной милиции.

Им оказался майор, представившийся Бабием Идаровичем.

Ознакомившись со справкой об освобождении Власа, Бабий Идарович поинтересовался:

— Владислав Олегович, вы знаете, по какому вопросу я изъявил желание с вами встретиться?

— Догадываюсь.

— Ну и как вы к этому относитесь?

— Отрицательно!

— Вы хоть знаете, о чем я с вами речь веду?

— Знаю. Вы хотите, чтобы я стал вашим тайным осведомителем.

— Верно! Так вы что, отказываетесь от моего предложения?

— Я в такие игры с вашим братом не играю.

— Вы все же подумайте, Владислав Олегович, над моим предложением. Надумаете — приходите.

Такой же разговор произошел у Бабия Идаровича с Камботом — и с тем же результатом.

После всех формальностей с документами Влас собирался ехать к Ирине. Он был благодарен умникам из Государственной думы, которые исключили из Уголовного кодекса статью 198², по которой за бывшими заключенными устанавливался административный надзор. Эта статья предусматривала уголовную ответственность за его несоблюдение. За грубое нарушение административного надзора можно было получить наказание до трех лет лишения свободы.

Влас не собирался совершать преступлений, но многие рецидивисты, освободившись из тюрем и колоний, немедленно воспользовались отменой этой статьи и, гастролируя беспрепятственно по стране, получили безграничные возможности для новых преступлений.

Спрашивается, кому из депутатов Думы помешала статья 198², профилактически необходимая, сдерживающая преступников, которые благодаря ей находились под постоянным контролем инспекторов уголовного розыска? К сожалению, спрашивать и искать виновных бесполезно. Депутаты Госдумы принимают решения большинством голосов, нередко голосуя карточками за отсутствующих на заседаниях однопартийцев. Окружив себя различными привилегиями, включая депутатскую неприкосновенность, они оторвались от интересов своих избирателей, забыли простую истину, высказанную когда-то Тилье: «Кто имеет привилегии — пожинает революции».

Короче говоря, у Власа были развязаны руки и он имел право ехать в любой конец страны.

Он обдумывал во всех деталях, как съездить в родной город к Ирине, забрать у нее свои деньги и, не потеряв их, вернуться домой.

Можно было отправиться туда с друзьями Камбота на нескольких автомобилях, и никакие бандиты не посмели бы с ними связываться. Но такой вариант грозил встречей с милицией, и от него пришлось отказаться.

Можно было поехать туда одному и все сделать под покровом ночи, но этого Влас не мог себе позволить. Он уже давно принял решение официально признать Любашу своей дочерью, а значит, придется сходить с Ириной в загс. «На это уйдет несколько дней, — думал Влас, — но и обойтись без этого нельзя. Не дай Бог, с Ириной, при ее паршивом здоровье, что-нибудь случится, тогда дочь сдадут в детский дом». Оставалось одно — брать с собой Лалинэ. «К беременной женщине менты не станут придираться, да и урки к таким бабам снисходительны, — размышлял дальше Влас. — Кроме того, ей легче будет провезти на себе наши бабки. А для подстраховки возьму с собой еще Камбота», — в конце концов определился он.

Перед сном, лежа уже в постели, Влас поделился с Лалинэ своим планом. Она взвилась:

— Ты что, хочешь не только познакомить меня со своей любовницей, но на ночь уложить меня с ней в одну постель?

— Ну и что тут такого?

— А ты не боишься, что я ей глотку перегрызу?

— Лалинэ, не наговаривай на себя. Если бы у меня были какие-то темные мыслишки, стал бы я тебя брать под кров Ирины?

Лалинэ согласилась с его доводом, но все же не могла успокоиться:

— Зачем ты подвергаешь меня и ее такому испытанию?

— Ты должна понять, что у нее растет моя дочь, и мы с тобой теперь отвечаем за ее судьбу вместе, если ты меня любишь, конечно.

— Если бы не любила, то не наклепала бы тебе столько детей, — в конце концов смирилась Лалинэ.

Утром Влас навестил Камбота, который жил вдвоем с матерью. Хозяйство у них было скудное — десятка два кур, коза, кошка да беспородная собака.

Камбот рубил во дворе дрова. Они обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Заходи в дом, гостем будешь, — радушно пригласил Камбот.

На кухне мать Камбота, тетушка Жюжек, пекла на плите лепешки. Поздоровавшись с ней, Влас с Камботом уединился в комнате.

— Ты почему, Камбот, не женишься? Матери ведь нужна уже помощь.

— Работы в ауле нет, карман дырявый. Какой уважающий себя отец отдаст свою дочь за такого нищего?

— Ты скажи, жениться тебе хочется или нет?

— Еще как хочется, — прищурив глаза, как кот, заулыбался друг.

— Какой же ты нищий, если ты из доброго рода Даутовых? — хлопнув Камбота по плечу, заметил Влас. — К тому же у тебя есть такой друг, как я. — Он положил на стол десять тысяч долларов. — Эти деньги — твои. Их должно хватить, чтобы ты смог жениться и обзавестись хозяйством.

— Я же такую кучу денег никогда не смогу вернуть!

— Даю тебе безвозмездно, в виде дружеской помощи.

— Я не могу их взять. Свои проблемы я должен сам решать.

Не вытерпев, в комнату заглянула тетушка Жюжек.

— Бери деньги, сынок, человек тебе их от чистого сердца дает!

— Мама, не встревай в мужской разговор, занимайся своим делом, — возмутился Камбот.

Тетушка Жюжек исчезла из дверного проема, но Влас не сомневался, что она продолжает подслушивать.

— От того, что друг дает тебе от души, нельзя отказываться. Вот если бы ты был на моем месте, разве ты не поступил бы так, как поступаю я?

— Конечно, поступил бы.

— Так что бери деньги со стола и пользуйся ими как своими, но только для благого дела.

В комнату опять заглянула тетушка Жюжек.

— Ты, Славик, не переживай. Я Камботу не дам деньги по пустякам транжирить. Теперь, сынок, мы стали богатыми людьми. Я тебе такую невесту найду, что все женихи аула от зависти лопнут.

— Перед тем как мы пойдем ее сватать, хоть покажи мне ее, а то выберешь какую-нибудь убогую, — пошутил Камбот.

— Не говори матери глупости, сынок. Я своему сыну не враг, мои внуки должны быть сильными и красивыми.

Влас не стал заранее говорить Камботу о предстоящей поездке к Ирине, зная наперед, что тот в помощи ему не откажет.

Глава девятнадцатая Вылазка

Кто не способен сострадать другим,

не имеет права рассчитывать на доброту к себе.

Автор

В город, где живет Ирина, Влас, Лалинэ и Камбот приехали под вечер.

Тут же, на вокзале, Влас купил два обратных билета на следующий день для Лалинэ и Камбота. Затем на такси они подъехали к дому Ирины. Влас оставил жену и друга в беседке во дворе, а сам поднялся в квартиру Ирины.

Она оказалась дома и очень удивилась, открыв ему дверь:

— Никак, Слава, ты опять сбежал из колонии?

— Мы что, и здороваться не будем? — обнимая и целуя Ирину, спросил Влас.

— Ты всегда чего-нибудь да выкинешь такое, отчего сердце может разорваться.

— Я, между прочим, на законном основании освободился из колонии, так что можешь не переживать, — успокоил он ее.

На разговор из комнаты прибежала Любаша. Увидев незнакомого человека, она спряталась за мать.

Влас попытался взять девочку на руки.

— Любаша, иди ко мне, я твой папа.

— Не обманывай, ты чужой дядя, — попятилась девочка.

— Мы люди дикие и к незнакомым дядям на руки не идем, — сказала Ирина, подхватив дочь на руки и приглашая Власа в комнату.

— Ирина, я приехал к тебе не один, — сообщил он.

— С кем же?

— С женой и товарищем.

— Ты что, очумел? Твоя жена знает, что у нас с тобой было?

— Я ей все рассказал.

— И теперь она хочет выяснить со мной отношения?

— Она настроена по отношению к тебе вполне доброжелательно. Я хочу вас познакомить и надеюсь на взаимное понимание между вами.

— Зачем мне все эти сложности?

— Я обещал тебе, что удочерю Любашу. Она — связующая ниточка между нашими семьями, и с этим уже ничего не поделаешь.

— Твоя жена знает и о Любаше?

— Да.

— Ну ты и нахал! Как же она к этому отнеслась?

— Гораздо спокойнее, чем ты, — солгал Влас, чтобы не углублять проблему.

— С твоим прошлым на святого ты не похож… По-моему, ты чудак, который не знает, что творит.

— Ну так как мне быть с женой и товарищем, которые дожидаются в беседке?

— Что же делать, не сидеть же им там всю ночь. Иди приглашай. Хотя нет, подожди минутку, пока я переоденусь, чтобы не выглядеть в глазах твоей жены совсем уж затрапезной дурой. Как звать-то ее? — спросила она переодеваясь.

— Лалинэ.

— Она что, не русская?

— Черкешенка.

— Боже мой, ну почему на меня бесконечно сваливаются одни неприятности?

Обняв Ирину за плечи, Влас стал успокаивать ее:

— Ирина, мне хочется сделать так, чтобы ты чувствовала себя членом нашей большой семьи и не была одинока. В обиду я тебя никому не дам. Сегодня вам с моей женой предстоит сделать навстречу друг другу всего лишь один шаг. Я знаю, что это нелегко, но необходимо для всех нас.

— Влас, а ведь я тебя, дурака, по-прежнему люблю, — призналась Ирина. — Твоя Лалинэ сразу это поймет.

— Надеюсь, все мы достигнем какого-нибудь соглашения.

Ирина внимательно посмотрела ему в глаза и наконец-то решилась:

— Ладно, веди своих гостей.

Знакомство двух женщин прошло много легче, чем обе они ожидали. Если Лалинэ вынуждена была вести себя сдержанно, подчиняясь требованию мужа, то Ирина встретила ее гостеприимно по своей природной доброте.

Сначала женщины придирчиво присматривались друг к другу, но необходимость находиться в одной квартире мало-помалу заставила их разговориться. Пока они готовили ужин, Влас пытался приручить дочь. И это ему удалось без особого труда. Может быть, в ней говорили его гены.

За ужином мужчины распили бутылку водки, потом все вместе пытались смотреть телевизор, но после пережитых треволнений всех клонило в сон. Ирина постелила Лалинэ в своей спальне, мужчины расположились в комнате на диване.

Справившись со всеми делами, Ирина вошла в спальню, постояла при выключенном свете и, делать нечего, прилегла на край кровати, где спала Лалинэ.

Лалинэ вздохнула так, будто перед этим плакала.

— Лалинэ, ты не спишь?

— Нет.

— И мне не спится. Если можно, расскажи, как ты познакомилась со Славой.

Лалинэ, сначала с неохотой, а потом увлекшись, рассказала свою женскую историю. Ирина в ответ поделилась своими тяготами.

Лалинэ, выслушав, погладила ее по голове, как маленькую.

— Какая же ты слабая и ранимая. Я думала, только у меня сложилась такая тяжелая жизнь.

Проговорив полночи, они наконец уснули.

Влас, волнуясь, несколько раз подходил к двери спальни, пытаясь расслышать, о чем говорят между собой женщины; в конце концов мирный тон голосов его успокоил, и он уснул.

Утром, зайдя в спальню, Влас обнаружил, что, кроме спящей дочери, там никого нет. Лалинэ на кухне готовила завтрак.

— Ну как спалось? — целуя ее в голову, поинтересовался он.

— Почти всю ночь проговорили с Ириной.

— И до чего же вы договорились?

— Везет тебе на таких дурочек, как мы с ней.

— Надо уметь искать! — пошутил Влас. — А куда делась Ирина?

— Ушла на работу отпрашиваться. Спросила у меня, сколько ты тут пробудешь.

— И что ты ей ответила?

— Сказала, что три дня. Верно?

— Думаю, мне их должно хватить, — согласился он с женой. — Скажи, а какое мнение сложилось у тебя об Ирине?

— Не знаю что и сказать. Таких женщин сейчас редко можно встретить. Вижу, что она тебя любит, но уверена и в том, что, если бы я попросила ее тебя к себе не подпускать, она бы мою просьбу выполнила.

— А ты просила ее об этом?

— Не посмела. И тебе ничего не запрещаю. Пускай ваши поступки будут на вашей совести. К тому же как женщина я сейчас мало на что гожусь, так что у тебя есть шанс.

— Зачем ты так говоришь?

— Только не из жалости к тебе…

Оставив Лалинэ на кухне, Влас достал из тайника в комоде пятнадцать пачек с долларами. Из начатой пачки Ирина денег не брала, хотя имела на то его разрешение. «Какая она все-таки упрямая», — подумал он, впрочем, не удивляясь ее поступку. Годы, как видно, так и не изменили ее взглядов на жизнь.

С одной стороны, Власу было приятно, что она именно такая, а с другой — обидно, что люди ее честность принимают за глупость. Ведь жизнь не раз наказывала ее за доверчивость.

Влас уложил десять пачек в матерчатый пояс с карманами, который привез с собой, а пять вернул в тайник. Управившись, сообщил на кухне Лалинэ:

— Я оставил Ирине около пятидесяти тысяч долларов, а сто тысяч ты повезешь домой.

— Хозяин — барин. Как ты решил, так и будет.

— Разве у тебя нет своего мнения на этот счет?

— А о чем тут спорить? Ты по отношению к Ирине поступил справедливо, ведь она растит твою дочь.

С возвращением Ирины квартира оживилась.

За завтраком Влас сказал ей:

— Ирина, чтобы вы могли безбедно жить с дочкой, в тайнике я оставил тебе около пятидесяти тысяч долларов, как и обещал.

— Мне вполне хватит десяти, остальные деньги пусть Лалинэ увозит, — удивила она Лалинэ своим ответом.

— Ты чего это от денег отказываешься? — сделала ей замечание Лалинэ.

— Ты же мне ночью рассказывала, что за деньгами Славы шла охота, когда он уезжал отсюда. Боюсь, что если это ворье узнает об оставленных у меня деньгах, их у меня отнимут. Пускай уж лучше эти деньги у вас дома хранятся.

Влас подумал, что ее слова не лишены оснований. Взяв из тайника еще четыре пачки, он отдал их Лалинэ.

— Положи к остальным, но помни, что эти деньги не наши, а Ирины.

— Мог бы этого и не говорить, ведь Ирина нам теперь не чужая, — слегка обиделась Лалинэ.

Не желая афишировать свое появление в городе, Влас простился с Лалинэ и Камботом, оставшись в квартире с дочкой, а Ирина поехала на вокзал провожать гостей.

Часа через два она вернулась.

— Ну как дела?

— Посадила твоих на поезд и дождалась, когда он тронулся. Обошлось благополучно, — как хороший подпольщик, доложила она.

— Что и требовалось доказать, — довольно произнес Влас. — А что это ты притащила в двух сумках? — полюбопытствовал он.

— Разные продукты, шампанское, водку.

— Ты же не пьешь спиртного, — удивился Влас.

— А я на шесть вечера пригласила наших будущих кумовьев — познакомиться с тобой. Ты не против такого мероприятия?

— Кто бы сказал «нет», а я всегда говорю «да», — заверил ее Влас. — Верно я говорю, дочка? — Он погладил ребенка по голове.

— Мама, почему дядя называет меня все время дочкой?

— А ты и есть его родная дочь, он твой папа, — попыталась объяснить ей Ирина.

— Разве у сироты может быть папа?

— Кто тебе сказал, что ты сирота?! — возмутилась Ирина.

— Меня так в садике няня называет.

— Теперь ты не сирота, у тебя есть и мама, и папа, — заверил дочь Влас.

— Мама, дядя правду говорит или шутит?

— Конечно, правду, дурочка. Я вместе с папой покупала тебя совсем крошечной на базаре.

— Так ты правда-правда мой папа?

— Правда, и притом самый настоящий…

После обеда Ирина уложила дочку спать, и Влас только тогда почувствовал, как он устал за эти несколько дней. Однако не настолько, конечно, чтобы Ирина посчитала его слабаком. Он обнял ее и стал целовать. Ирина отвечала на его ласки, но когда он увлек ее к дивану, она вырвалась из его объятий.

— Давай, Слава, обойдемся без этого.

— Почему ты так решила?

— Я очень уважаю Лалинэ. Она мне доверяет, и я не хочу ее обманывать.

— А ты знаешь, что она разрешила мне бывать у тебя?

— Может быть, но я представляю, чего ей это стоило.

— Я с вами скоро с ума сойду, — откинув голову на спинку дивана, вздохнул Влас.

Присев рядом, Ирина ласково погладила его по руке.

— Я тебя очень люблю, потому и согласилась на знакомство с твоей женой. Я знала, что ты ей меня в обиду не дашь. Все получилось очень хорошо, мы с Лалинэ поняли друг друга. Ты не обижайся, я просто еще не осознала, что ты мой на три дня.

— Я хочу сейчас, — словно капризный ребенок, потребовал он.

— Мы, Слава, не животные, поэтому должны владеть своими инстинктами.

— Ты знаешь, сколько лет я терпел и владел своими инстинктами, укрощая их? И вот сейчас ты заставляешь меня опять сдерживаться.

Послё минутного молчания, обдумав услышанное, Ирина подняла голову с его груди и произнесла извиняющимся тоном:

— Прости меня, Слава, может, я и не права со своими идиотскими рассуждениями.

Поднявшись с дивана, она молча стала снимать с себя платье. Увидев, что она раздевается, как покорная рабыня, Влас резко вскочил с дивана.

— Нет, Ирина, так не пойдет. Мы действительно не должны уподобляться животным, а поэтому давай сдержим свои инстинкты до вечера.

Тут без психолога было видно, что коса нашла на камень. Столкнулись два характера, две противоположности. Власу трудно было решиться и уступить желанию Ирины, но он такой шаг сделал.

— Ты обиделся на меня? — со слезами на глазах спросила Ирина.

— Нисколько, — промолвил Влас.

— Я же вижу по твоим глазам, что ты сказал мне неправду.

— Ну если и обиделся, то самую малость, — с улыбкой признался он.

— Давай лучше парочку часиков отдохнем вместе с дочкой, поговорим, — предложила Ирина.

Им было что рассказать друг другу. Они не знали, когда еще им предоставится такая возможность, тем более что выяснение отношений на потом они не собирались откладывать.

Вечером, перед приходом гостей, они быстро накрыли в комнате стол. Угощение было богатым — черная икра, балык, сыр, колбаса, фрукты.

Конечно, на свою зарплату уборщицы такой стол Ирине накрыть бы не удалось, но теперь она могла себе позволить хоть раз шикануть перед гостями, тем более по такой радостной причине.

В кумовья Ирина взяла две супружеские пары своего возраста — Сергея с Ольгой и Николая с Верой. Они оказались простыми людьми, без амбиций и предрассудков. С ними Власу было легко, они вели себя доброжелательно, предупредительно. Никто за столом не пытался показать себя значимее других, умнее, красивее.

К часу ночи веселье выдохлось. Все было съедено и выпито, танцы и песни утомили. За столом не пила только Ирина, но она была пьяна от посетившего ее квартиру счастья.

Прощаясь с кумовьями, Влас на всякий случай записал их адреса в блокнот, а у Сергея с Ольгой, которая работала медсестрой, имелся к тому же телефон. В свою очередь, он пригласил их к себе в гости, сказав, что они могут приезжать в любое время, и дал их с Лалинэ адрес.

Глава двадцатая Лучше поздно, чем никогда

Умный человек отличается от дурака-критика　

тем, что своим трудом заставляет уважать себя.　

Тогда как дурак, критикуя других, не видит　

своих недостатков и не прислушивается　

к мнению большинства.

Автор

Влас проснулся с больной головой. Слишком много было выпито вечером. Он знал, что любители, какими оказались его кумовья, могут выпить спиртного больше любого алкоголика, а он, как мальчишка, не хотел от них отстать. От спиртного он давно отвык и теперь пожинал плоды своей несдержанности.

— Может, тебе таблетку от головной боли дать? — пожалела его Ирина.

— Лекарств не употребляю.

— Ну тогда тебе поможет стакан крепкого чая, — предложила Ирина.

От чая ему действительно полегчало и вернулось вчерашнее игривое настроение. Поймав Ирину за талию, когда она хлопотала возле него, он со смущением произнес:

— Так хотелось вечером поговорить с тобой в постели по-мужски — и не получилось, уснул.

— Кто же виноват, что сон оказался для тебя дороже меня? — подковырнула его Ирина.

— Что и говорить, фраернулся я перед тобой как мужчина, но сегодня уж постараюсь себя реабилитировать.

— Пора уж, — засмеялась она, — а то слишком долго ты грозишься…

После завтрака вместе с дочкой они отправились в районный загс. Заведующая, миловидная женщина лет сорока, встретила их радушно, терпеливо подсказывая, как правильно заполнить документы.

Судьбоносное событие установления отцовства заняло не более пятнадцати минут. Из загса Влас вышел полноправным отцом Любаши.

Они снялись втроем на память в ближайшей фотографии, и Влас предложил Ирине отметить торжество в ресторане.

Зал ресторана «Вайо» был полупустым, и Влас облегченно вздохнул, памятуя о своем нелегальном положении в этом городе. Но, как нередко бывает, злой случай подстерегает в самых неожиданных местах. Среди немногих посетителей ресторана был один из тех парней, которые по поручению Калистрата охотились за Власом на зеленом «Москвиче».

Влас позволил себе расслабиться, зная, что деньги вывезены женой; Стрелец — такова была кличка парня — этого не знал и очень обрадовался, заметив недавнего беглеца.

Этой новостью Стрелец решил немедленно поделиться со своими корешами. Оставив девушку, с которой был, за столиком, он вышел позвонить, но ни один телефон не отвечал. К удаче Стрельца, Влас после ресторана не взял такси, а вместе с Ириной и дочкой отправился домой своим ходом. Это и позволило Стрельцу без труда выследить квартиру Ирины, после чего он бросился искать свою братву. Он нашел их у одного из корешей, где они резались в карты.

— Ну что, братва, теперь будем делать? — нетерпеливо спросил он, рассказав им обо всем.

— А чего тут делать, — беспечно заявил Пахом. — Теперь мы знаем его берлогу, захватим ее, утюг на живот ему или его подруге, а если потребуется, то и обоим — и бабки наши.

— Не забывай, Пахом, что мы имеем дело не с каким-то сундуком, а с тяжеловесом-мокрушником, бывшим киллером. Он без дуры в сортир не ходит, — вразумил его старший, по кличке Рысь, — быстро проветрит нам чердаки. Нет, к нему надо подбираться с умом.

— Тогда уж не знаю, как нам быть, — теряя прежнюю беспечность, произнес Пахом.

— Видать, Влас в ресторане был не со случайной женщиной, если приехал к ней домой и светился с ней в кабаке. Надо узнать через его кореша Гуру, кто эта баба для него. Я сам с ним потолкую, а вы мотайте к ее дому и пасите Власа, а если получится, то захватите его. После Гуры я к вам подъеду. Да не упустите его, как в тот раз!

От Гуры Рысь узнал, что у Власа в городе есть подруга, у которой от него дочь. Кто она такая и где живет, Гура сказать не мог. Рыси никаких сведений больше и не требовалось.

Примчавшись на такси к дому Ирины, Рысь нырнул в зеленый «Москвич», карауливший Власа.

— Знаете, что за шмара была с Власом в кабаке? — щеголяя осведомленностью перед друзьями, спросил он.

— Колись быстрее, — подогнал его Франт.

— Зазноба его сердца, а девчонка, что была с ними, — плод их любви. Так что не может быть никаких сомнений — свои бабки он хранит у нее! — уверенно сказал Рысь.

— Украдем дочь или, на худой конец, шмару и потребуем с него выкуп, — предложил Стрелец.

— Тогда пропадет у него всякое желание кидаться в нас желудями, — поддержал Стрельца Франт.

— Надо все обмозговать, — заметил Рысь.

Пока они «обмозговывали», из дома вышла Ирина с хозяйственной сумкой.

— Вот и подруга Власа нарисовалась! — воскликнул Стрелец.

— А что, если мы сейчас ее захватим? Заставим вернуться, Влас откроет ей дверь, мы его и сграбастаем. Наведем шмон, найдем бабки и тихо смоемся, — предложил Рысь свой вариант. Он не всем понравился, в машине установилось молчание.

В это время Ирина вошла в магазин, расположенный в том же доме.

— А вдруг эта профура шум устроит? — нарушил молчание Франт.

— Тем хуже для нее, придется захватить ее в заложники, — развеял его сомнения Рысь, посмотрев на наручные часы. Они показывали половину седьмого вечера.

Было уже темно. Мороз и снег разогнали народ по домам. Видимых препятствий для братвы не было.

Когда Ирина вышла из магазина и подошла к своему подъезду, ее окружили четверо парней. Один из них приставил к ней нож.

— Жить, красавица, хочешь?

— Конечно, хочу, — с наивностью человека, имеющего право на жизнь, спокойно ответила Ирина.

— Сейчас ты проводишь нас к своему хахалю, — потребовал Рысь.

— К какому хахалю?

— К ненаглядному твоему Власу. Мы хотим его проведать и кое о чем спросить.

— Вы, случайно, не те парни, которые за ним охотились, когда он освободился из колонии? — Только такой человек, как Ирина, мог не растеряться в подобной ситуации.

— Допустим! — ответил ей Рысь.

— Если вы хотите забрать у него деньги — бесполезная затея, — разочаровала она парней.

— Ты так считаешь?

— Конечно, ведь никаких денег у него нет!

— Куда же они делись?

— Были и сплыли. — Ирина не стала говорить о том, что деньги еще вчера увезли родственники Власа.

— Ты кончай загадками говорить, а то я тебе сделаю Хиросиму-Нагасаки, захочешь и писать и каки.

— Я могу вам дать около десяти тысяч долларов с условием, что вы оставите нас в покое.

— Рысь, баба пудрит нам мозги. Зачем нам ее крохи, когда мы можем урвать весь пирог? — включился в разговор Пахом.

— Увозим ее с собой! — распорядился Рысь.

Они схватили Ирину под руки и потащили к машине. Она закричала: «Спасите, убивают!»

Франт зажал ей рот. Парни не церемонясь затолкнули Ирину в машину и резко тронулись с места.

Стрелец оглянулся и воскликнул:

— О! Кажется, за нами бежит сам Влас. Может, подберем и его?

— Можно и подобрать, если желаешь получить желудей в свой безмозглый чердак, — сердито заметил Рысь.

Пока они гнали машину, путая следы, Ирина молчала. Первым обратил на нее внимание Стрелец:

— Парни, а баба-то, кажется, коньки откинула!

— Кончай блажить! — оборвал его Рысь, сидящий впереди. — Не время для шуток!

— Я не шучу, посмотри сам!

— Тормози тачку, — приказал Рысь Пахому.

Включив в салоне свет, он пощупал у Ирины пульс и испуганно произнес:

— А ведь, кажется, шмара в самом деле копьгга откинула.

— Вот это мы влетели! Можно сказать, по самые уши, — почесав затылок, заметил Пахом.

— Что теперь будем делать? — заволновался Стрелец.

— Что делать, что делать! — передразнил его Рысь. — Следы заметать — вот что делать!

— А бабу куда денем? — спросил Стрелец.

— Давай отвезем ее поближе к больнице и там где-нибудь избавимся от нее, — определился Рысь.

— Интересно, что же с ней случилось? — недоумевал Стрелец.

— На суде узнаешь, — пообещал ему Франт.

Неподалеку от центральной городской больницы они вытащили Ирину из автомобиля и усадили на лавочку.

Глава двадцать первая Идти по следу

Сильный, творя зло, тем самым показывает

свою слабость. Он сможет осознать свою

вину перед слабым лишь тогда, когда сам

окажется в положении слабого и беззащитного.

Автор

Влас курил на балконе, поджидая, когда Ирина выйдет из магазина, чтобы спуститься и помочь ей с тяжелыми сумками.

Завидев ее, он спустился на первый этаж и вдруг услышал ее крик. Выскочив на улицу и бросившись за угол, откуда несся крик, он успел заметить зеленый «Москвич», который рванул с места, увозя с собой Ирину.

К нему подбежал мальчик:

— Дядя, я запомнил номер машины, на которой увезли тетю Иру.

— Тебя как зовут?

— Павлик! Я из этого дома.

— Я, Павлик, тоже запомнил номер этой машины.

— Звоните в милицию, она их быстро найдет, — посоветовал мальчик.

— Так и сделаю, — пообещал Влас.

Подобрав брошенную Ириной сумку, Влас поднялся в квартиру, взял блокнот с адресами кумовьев и включил телевизор.

— Дочка, ты посмотри мультик, а я пойду маму встречать. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась девочка.

Из магазина он позвонил Сергею и Ольге, сообщил им, что четверо неизвестных парней похитили Ирину и увезли неизвестно куда, и попросил их приехать.

— Ты сообщил в милицию о похищении Ирины? — сразу спросил Сергей.

— Нет.

— Почему? — удивился он.

— Сам разберусь.

— Так не пойдет, о случившемся я сообщаю в милицию, — сказал Сергей и положил трубку.

Влас не мог ему сказать, что обращаться к помощи ментов для бывшего зека позорно…

Почти одновременно с кумовьями по адресу Ирины приехала оперативная группа милиции, с ними был уже знакомый Павлик.

Влас рассказал им все, что знал о похищении Ирины.

Опросив Власа и Павлика, основная часть опергруппы ушла. Остались следователь, который допрашивал Власа, и оперработник с рацией.

К концу допроса по рации поступило сообщение, что в морг доставлен труп молодой неопознанной женщины, которая по приметам могла быть Ириной.

Следователь с Власом поехали в морг для опознания трупа. Это действительно была Ирина.

Влас тяжело опустился на стул, охватив голову руками. Только одна мысль билась в висках: «Сволочуги проклятые, этого я вам никогда не прощу!»

Прощаясь, следователь пообещал Власу:

— Мы примем все возможные меры, чтобы найти преступников и покарать их.

— Этих шакалов я сам найду и сам покараю, — угрюмо ответил Влас.

— Вот этого я вам не рекомендую делать. За самосуд вы ответите по всей строгости закона.

— После того как я с ними расправлюсь, я готов ответить за все свои действия.

Провожая взглядом автомобиль со следователем, Влас думал: «Только жизнь стала складываться нормально, на тебе, все опять пошло насмарку. Да почему у меня такая подлючая судьба?!»

Он чувствовал свою вину перед Ириной. Не спрячь он у нее деньги, она сейчас была бы жива.

Кумовья пообещали ему помочь с похоронами и основную часть печальных забот взяли на себя.

— Как ты думаешь поступить с дочерью? — спросил Сергей.

— А о чем тут думать, заберу ее в свою семью.

— Вот это правильно, — похвалила его Оля.

На время похорон Ольга решила забрать Любашу к себе. Влас дал Сергею деньги на все расходы, связанные с похоронами, и попросил съездить к Николаю с Верой, чтобы тоже помогли.

— А сам ты куда собрался? — удивился Сергей.

— Я займусь поисками этих сволочей. Менты без моей помощи могут их не найти.

Взяв такси, Влас отправился к Гуре. Тот оказался дома, но был очень пьян и спал. Влас с матерью едва смогли его разбудить.

Придя в себя, Гура недовольно пробурчал:

— Почему у тебя появилась привычка всегда поднимать меня ночью с постели? Тебе что, дня не хватает?

— У меня к тебе серьезный разговор, откладывать его нельзя!

Гура, ругаясь, поплелся в ванную и лишь после холодного душа начал соображать.

— Помнишь, я тебе говорил, что у меня в городе есть подруга, у которой от меня дочь? — начал разговор Влас.

— Помню. Ты мне это рассказывал, когда я вез тебя к хозяину после побега.

— Верно!

— Так что ты хочешь этим сказать? — насторожился Гура.

— Сегодня четверо быков ее украли и убили.

— Ничего себе поворот! А ты их знаешь?

— Знаю, но только в лицо. Они разъезжают на зеленом «Москвиче» с поддельными номерами. С такими уликами менты должны их легко найти, но я хочу их опередить и учинить этим подонкам свой суд.

«Влас такая устрица, если сел кому на хвост, то железно до головы доберется. Если он выйдет на Рысь, то тот, сволочуга, может и меня за собой потянуть в качестве пристяжного. Пока не поздно, надо колоться», — пронеслось в голове у Гуры.

— Кажется, я знаю, кого ты ищешь, — сообщил Гура. — Сегодня днем ко мне приезжал Рысь. Он интересовался тобой.

— Чем именно?

— Спрашивал, есть ли у тебя в городе шмары.

— Ну и что ты ответил?

— Рассказал все, что слышал от тебя.

Влас, схватив Гуру за грудки, яростно тряхнул его несколько раз.

— Как же ты мог, скот, так подло со мной поступить?!

— А что мне оставалось делать? Рысь — человек Дикого. Я не имею права ему врать. К тому же он приезжал и раньше, чтобы спросить, отвозил ли я тебя в колонию из города. Представь, что было бы с тобой, не подтверди я тогда этого факта.

Влас обмяк. Гура действительно оказался в таком положении, когда врать Рыси не имело смысла. «Хорошо, что я ему тогда не сказал, кто моя подруга и где живет», — подумал он.

— Как Рысь вышел на меня сейчас?

— Не знаю.

— Интересно было бы узнать. — Влас внимательно посмотрел на Гуру. — Ладно, пускай твоя болтовня обо мне останется на твоей совести. Но все же я хочу уяснить, друг ты мне или нет?

— Влас, я не ребенок и на такие покупки не продаюсь. Говори, что тебе надо.

— Ты взялся бы мне помочь уничтожить всю братву Рыси?

— Нет! — не раздумывая, ответил Гура.

— Почему, если не секрет?

— Ты, Влас, живешь своими интересами, я своими. В убийстве Рыси и его парней я не вижу для себя никакого интереса.

— Если менты нас загребут, я все возьму на себя. К тому же хорошо заплачу, — попытался уговорить его Влас.

— Не убалтывай, Влас. Это бесполезно.

— Скажи честно, почему ты так упираешься?

— А что, разве трудно понять? Ты свое дело тут сделаешь и умотаешь к себе в горы, а я останусь один. Я не собираюсь объявлять войну всем воровским авторитетам. У меня и без того хлопот полон рот.

— Подскажи хотя бы, как выйти на Рысь и его быков.

— Я тебе дал одну наводку, притом капитальную, больше от меня ничего не требуй, все равно не скажу.

— После этого ты мне не друг! — возмутился Влас, на прощание хлопнув дверью.

Гура выдохнул с облегчением: «Да мы с тобой никогда друзьями и не были. Просто так складывались обстоятельства».

Выйдя на улицу, Влас взглянул на часы — половина третьего ночи. Город уснул, таксисты уже не работали, изредка проезжавшие мимо частники на его голосующие жесты не реагировали. Влас на них не обижался, понимая, что ночью вряд ли кто свяжется со случайным пассажиром.

Пришлось добираться до квартиры пешком. По дороге в голове теснились мысли. «Выходит, Рысь — человек Дикого. Значит, это Дикий натравил своих быков на меня. Что я ему сделал? Почему он так подло со мной поступил? Да, я был один на льдине, охранять меня он обязательств не брал. Выходит, я для него чужой, как Умник, которого они пытались распотрошить. Если так, то и я с ворами, которые наехали на меня, буду бороться без соблюдения воровских правил, чтобы не оказаться под ними. Гура по-своему прав. Почему он должен личные интересы и планы рушить ради меня? Я остался с парнями Рыси один на один. Ну что ж, я и один смогу их перещелкать по одному как орехи. Похороню Ирину и приобрету у кого-нибудь дуру. Такого добра сейчас навалом. Они не жильцы на этом свете», — решил он.

Глава двадцать вторая Все менты — мои кенты

Умный человек, став беззубым,

все равно остается зубастым.

Автор

Утром к Шаповалову вошел с докладом начальник управления уголовного розыска полковник Скачко. Шаповалов ждал его.

— Наслышан, Владилен Владимирович, о твоем чепэ. Давненько у нас заложников не захватывали, и надо же, опять любители этого промысла появились.

— Своих, местных, вроде бы не осталось, всех пересажали; возможно, залетные решили у нас поработать, — высказал предположение Скачко.

— Хрен редьки не слаще. Давай докладывай, что у нас есть по этому делу.

Выслушав Скачко, Шаповалов с недоумением спросил:

— Не понимаю! Какой интерес преступникам похищать техслужащую гостиницы? Она что, наследница Форда?

— Не похоже.

— Может быть, они таким образом шантажировали ее сожителя? Кто он, кстати, такой?

— Владислав Олегович Зипунов-Даутов. Между прочим, он грозился следователю, что найдет похитителей и устроит им самосуд, — передал Скачко информацию следователя.

— Да я его знаю как облупленного. Такой субъект, как Влас, способен действительно найти похитителей и устроить им самосуд. Притом нам трудно будет доказать, что это его рук дело.

— Выходит, он очень опасный субъект.

— Опаснее не бывает, но с другой стороны, трудно сказать, кто кому большую оказал услугу — мы ему или он нам.

— Не тот ли это зек, который помог нам когда-то разгромить банду Меченого?

— Тот самый. Ты вот что, пошли к нему домой пару шустрых оперов, чтобы они немедленно привезли его ко мне. Я хочу с ним поговорить.

Шаповалов беседовал с Власом больше часа. Влас рассказал ему, что сразу же после освобождения из колонии обнаружил за собой слежку быков на зеленом «Москвиче», а также о том, что в этот раз приехал в город с женой и товарищем, которые увезли деньги домой.

— Почему ты не уехал вместе с ними? Ведь тогда не случилось бы вчерашней трагедии.

— У нас с Ириной есть дочь Люба. Я не хотел, чтобы она росла безотцовщиной. Вчера утром в загсе я оформил свое отцовство. — В подтверждение этих слов Влас положил на стол перед Шаповаловым документ. Тот внимательно его прочитал.

— Как мне стало известно, ты задался целью найти похитителей Ирины и расправиться с ними?

— Это так, не стану скрывать.

— А ты подумал, что эта твоя дочь станет круглой сиротой, а трое других детей никогда больше не увидят своего отца? Кончай жить только своими интересами, подчиняясь дурацким амбициям. Ты и так для себя, а вернее против себя, достаточно пожил. Глуп человек, который, делая ошибки, их не исправляет, но тот, кто делает только одни ошибки, — настоящий дурак. Пора тебе отбросить воровские правила жизни и подумать о будущем своих детей.

— Поймите меня, я не имею права оставлять этих быков безнаказанными!

— Ты берешь на себя больше, чем можешь, так легко и надорваться. Ты забыл, сколько греха и трупов на твоей совести? А ведь тебе никто из кровников убитых не мстил. Почему же, когда несправедливость коснулась тебя, ты решил взять на себя роль судьи?

— Тут совсем другое дело.

— Влас, не криви душой. На тебе вины не меньше, чем на бандитах, погубивших Ирину. Помоги нам найти этих подонков, и я обещаю, что им от сурового наказания не уйти. Между прочим, за захват Ирины в качестве заложника им грозит наказание от восьми до двадцати лет лишения свободы.

— А вы не преувеличиваете? — усомнился Влас.

— Если не веришь мне, прочитай статью двести шестую, третью ее часть. — Шаповалов положил на стол Уголовный кодекс.

— Это лишнее, я вам и так верю.

— Пойми, Влас, я тебе плохого никогда не желал, все свои обязательства перед тобой выполнил. И сейчас пытаюсь тебя удержать от непоправимых поступков, которые принесут горе твоей семье.

Для Шаповалова Влас был не просто одним из бывших уголовников. Он видел в нем сильного, цельного человека, не совсем потерянного для нормальной жизни. Шаповалов потратил на него много сил и времени и не мог поверить в то, что Влас неисправимый преступник.

Влас, со своей стороны, понимал, что не может подводить своих поручителей, с помощью которых добился условно-досрочного освобождения. Вляпайся он в новую историю, Шаповалов вряд ли после этого станет помогать другим зекам условно освободиться. Взвесив все это, Влас заставил себя сказать:

— Я отказываюсь от мести быкам.

Шаповалов видел, как трудно далось Власу такое решение.

— Так оно и должно быть. А теперь расскажи все, что знаешь о похитителях Ирины.

— Ирину на зеленом «Москвиче» увезли парни Дикого, которыми руководил Рысь. Больше я о них ничего не знаю.

— Что ж, и это кое-что. Надеюсь, к сегодняшнему вечеру эта четверка будет сидеть в камере.

— Я раньше видел их и могу опознать. Хочу этим подонкам еще раз посмотреть в зенки.

— Мы это учтем. Скажи, а кто тебе будет помогать в похоронах Ирины?

— Наши кумовья.

— Я могу позвонить нашему старому знакомому Арканову, чтобы он подсобил тебе с транспортом и людьми. Как ты на это смотришь?

— От помощи не откажусь, — согласился Влас, удивленный такой заботой.

По дороге домой он думал: «Столько лет прожил среди зеков, а в трудные минуты только менты мне помогали. Кто бы мог подумать, что менты окажутся моими кентами».

Для Скачко не составило труда установить личность Рыси. Его кличка была занесена в память компьютера.

Как Шаповалов и предполагал, вся шайка Рыси в этот же день была задержана. Имея такого свидетеля, как Влас, следствие без особых сложностей доказало их вину.

На следствии по делу Рыси и его группы Влас вел себя как законопослушный гражданин. Когда Дикий об этом узнал, он сразу догадался, кто был причиной его последних неудач, однако свою догадку оставил при себе, так как сам находился под каблуком у хозяина. Собственно, Дикий не очень и расстроился из-за провала Рыси, а даже поимел здесь свои выгоды. Калистрат дрожал за свою шкуру, опасаясь, что Рысь потянет его за собой как соучастника. Теперь он меньше умничал и был более покладистым с Диким.

После похорон Влас задержался в городе еще на несколько дней. Проводились очные ставки с похитителями Ирины. Кроме того, потребовалось время, чтобы он был признан опекуном имущества дочери с правом его продажи, поскольку дочь он собирался взять с собой в Карачаево-Черкесию.

На девятый день после смерти Ирины он устроил скромные поминки.

Когда Влас справился со всеми делами и собрался ехать домой, неожиданно к нему ввалились пять горцев во главе с Камботом, которые приехали выяснить, почему пропал Влас. Вместе с ними и дочкой Влас вернулся в свой аул. «Везде хорошо, а дома лучше», — с облегчением подумал Влас, оказавшись наконец в Урупе.

Глава двадцать третья Новая авантюра

Добившись богатства и положения в обществе,

можно плевать на критику меньшинства,

которое, как правило, относится к неудачникам.

По этой теории живут сегодня многие

высокопоставленные лица.

Автор

Успокоившись после всех событий и убедившись, что период неудач закончился, Влас решил добиваться условно-досрочного освобождения Кушбия. Получив письмо из колонии с разрешением на кратковременное свидание с Кушбием, Влас прихватил с собой Камбота, который приходился тому двоюродным братом, и отправился туда. С собой он взял двадцать тысяч долларов, которые могли понадобиться на подкуп врачей.

Путь к колонии с пожизненным заключением Власу был более чем знаком. Они с Камботом добирались туда на всех возможных видах транспорта.

Дежурный офицер сразу сообщил Власу, что его хочет видеть начальник колонии Ухватов.

Несмотря на то что полковник Ухватов постарел, пополнел, округлился, Влас легко его узнал.

— Привет, беглец, — улыбаясь, поздоровался с ним за руку Ухватов.

— Здравствуйте, Иван Максимович. А вы здорово поправились, — заметил Влас.

— Что поделаешь, должность обязывает выглядеть солидно, — пошутил Ухватов. Усадив Власа за стол, он спросил: — Ну рассказывай, как сложилась твоя судьба после побега? Вдруг вздумаю когда-нибудь писать мемуары — обязательно упомяну и о тебе.

Влас что мог рассказал ему о своих похождениях.

— В прошлом году, как раз под праздник, меня освободили из колонии, — завершил Влас свою эпопею.

— Ты, Влас, счастливчик!

«Нашел тоже счастливчика!» — грустно подумал Влас, но возражать не стал.

— Я думал, что вы, Иван Максимович, уже на пенсии.

— Пока не прогонят на заслуженный отдых, на пенсию проситься не стану. Сам знаешь, какая теперь жизнь трудная.

— Не говорите, — согласился Влас.

— Сколько у тебя детей?

— Четверо. Два мальчика и две девочки.

— А у меня одна, уже взрослая, дочь, и ту не можем со старухой обеспечить всем, что ей требуется.

— Видать, балуете ее?

— Не без этого, — согласился Ухватов. И без всякого перехода спросил: — Так ты приехал проведать свояка Кушбия Даутова?

— Да.

— Трудно представить, как таких разных людей, как вы, могла свести судьба, — заметил Ухватов.

— Иван Максимович, к Кушбию я приехал с его двоюродным братом, разрешите и ему поприсутствовать на свидании, — попросил Влас, положив перед Ухватовым паспорт Камбота.

— А почему же твоя жена на свидание с братом не приехала?

— Она две недели назад родила мне сына Марата, так что ей не до поездок.

— Понятно! Ну что ж, пускай братья встретятся, поговорят, — согласился Ухватов. И, спохватившись, добавил: — Постой, Влас, а не готовишь ли ты побег Кушбию из моего хозяйства?

— Вы думаете, он способен вынести то, что в свое время я выдержал?

— Нет! Из него беглец не получится, сильно сдал, без конца болеет. Как бы на погост до времени не попал.

— А его никак нельзя освободить?

— Честно говоря, для меня все больные, калеки, старики — обуза, и я бы с удовольствием от них, как говорится, сдыхался, но закона такого нет, вот и приходится с ними мучиться.

— А если попытаться сделать это незаконным путем?

— О чем ты говоришь! Подумай сам, зачем мне, пенсионеру, на старости лет рисковать? Судя по тому, как ты лихо вырвался из моей колонии и избавился от врагов, тебе здорово фартит. Если сможешь с помощью врачей вырвать Кушбия отсюда, я тебе мешать не стану.

— А как это получше сделать?

— Я в таких делах не подсказчик. Думай сам, на то и голова у тебя на плечах.

Для свидания Кушбия с Власом и Камботом было предоставлено всего два часа. Вид Кушбия Власа испугал. Из крепкого, сильного мужчины он превратился в мешок с костями и вызывал жалость.

После первых приветственных объятий Кушбий жадно начал поглощать привезенные гостинцы. Влас его на всякий случай предупредил:

— Ты, Кушбий, ешь, но слишком желудок не перегружай, будет болеть.

— Черт с ним, пускай болит. Чем так жить, уж лучше быстрей подохнуть.

— Глупости-то не говори. Мы хотим тебя отсюда живым вытянуть. Постарайся попасть в тюремную больницу.

— Это не проблема, я и так из нее почти не вылезаю, но что это даст?

— Если врачи дадут заключение, что твоя болезнь неизлечима, суд может тебя условно-досрочно освободить.

— А что, разве этого не видно?

— Вот мы слегка и подмажем врачей, тысяч на двести — триста, чтобы они увидели это яснее.

— Если бы твои слова дошли до Бога, я был бы самым счастливым человеком! — воскликнул Кушбий, оторвавшись от еды.

— Брат, Влас такой человек — за что ни возьмется, у него все получается, — заверил Кушбия Камбот.

— Сплюнь три раза через левое плечо, чтобы не сглазить, — потребовал от Камбота суеверный Кушбий. Внимательно проследив за исполнением своей просьбы, он, оживившись, спросил у Власа: — А ты знаешь, через кого и как проталкивать мое дело?

— Поищем, найдем, узнаем, — успокоил он Кушбия.

— Знал бы, что меня ждет тут такая паскудная жизнь, ни за что бы не сдался ментам, лучше бы застрелился. А сейчас даже наложить на себя руки сил нет, — признался Кушбий.

— Теперь уж, дорогой, никаких фокусов не выбрасывай, а то мы будем собой рисковать и бабки тратить, а все окажется напрасным, — потребовал Влас.

— Что же, буду терпеть и надеяться на лучшее, — пообещал Кушбий.

— Пока на свадьбе у своего племянника Марата не погуляешь, и думать о смерти нечего, — обнимая Кушбия, обнадежил его Камбот.

За разговорами два часа свидания пролетели быстро. На следующий день Влас на личный счет Кушбия положил тысячу рублей, убедив бухгалтерию, что такая крупная сумма необходима Кушбию на лекарства.

Несколько дней Влас с Камботом искали подходы к главному врачу тюремной больницы. Но все, на кого они выходили, говорили о нем как о неподкупном, честном человеке.

Вспоминая, с каким большим количеством чиновников ему пришлось в жизни сталкиваться, Влас с удивлением отметил, что неподкупных служащих не так уж и мало. Таким людям давать взятку опасно. Это может обернуться для наглого взяткодателя многими годами лишения свободы. Как поступить, что предпринять? На эти вопросы Влас не мог найти ответов. В свою очередь, Камбот, видя, что дело застопорилось, только вздыхал и разводил руками.

Прожив неделю в гостинице, Влас от безвыходности написал просьбы об условно-досрочном освобождении Кушбия по состоянию здоровья начальнику УИТУ Ухватову, Носову Владимиру Петровичу, начальнику тюрьмы, в которой находилась больница для зеков, а также главному врачу тюремной больницы. В своих просьбах Влас указал, что Кушбий Даутов тяжело и безнадежно болен, систематически проходит один за другим курс лечения и что в таком состоянии опасности для общества не представляет. Кроме того, Влас брал на себя обязательство ухаживать за Кушбием до глубокой старости, гарантируя, что тот никогда больше не совершит преступления. Для ответа он сообщил свой домашний адрес.

Приехав домой, Влас с Камботом не могли похвалиться родственникам положительным результатом своей поездки.

Укрепившись в мысли, что он вернулся домой насовсем, Влас занялся обустройством своего хозяйства и решил купить автомобиль.

Лалинэ его намерение одобрила, только спросила:

— А водить ты умеешь?

— Машина у меня была всегда, до тех пор пока менты меня не замели к хозяину. Между прочим, в морской пехоте служил, там меня обучили водить бронетранспортеры, катера и управлять другой техникой.

Когда Влас собрался в Черкесск покупать «девятку», Лалинэ настояла, чтобы он взял с собой не только Камбота, но и Темиржана, который хорошо разбирался в марках автомобилей, знал их недостатки и плюсы.

В последнее время не стало очередей на покупку автомобилей, были бы деньги. С этим у Власа проблем не было. Он выбрал себе машину по вкусу — красную «девятку». Темиржан проверил в автомобиле все необходимое, сделал на нем несколько кругов по двору автомагазина и выбором Власа остался доволен.

На автозаправочной станции Влас наполнил бензобак по самое горлышко и первый рейс совершил на рынок за продуктами — ведь по традиции покупку предстояло обмыть с родственниками и соседями.

По дороге домой, несмотря на желание проверить всю мощность двигателя, Влас помнил предупреждение Темиржана о необходимости верной обкатки машины и обгонять автомобиль друга не пытался.

Семейная радость по случаю покупки автомобиля привлекла к ним в дом многочисленных гостей, пришедших посмотреть на автомобиль и его обмыть, что вылилось в приличную гулянку.

Через неделю Влас как водитель автомобиля и как почетный гость участвовал в свадьбе Камбота, которому мать наконец-то нашла достойную невесту. Влас возил молодых в загс Урупа.

Глава двадцать четвертая Кушбий

Надежда — это душа человека.

Без нее нет смысла дальше жить.

Автор

Кушбий был одним из пионеров, начавших обживать первую в нашей стране колонию, где отбывали наказание приговоренные к пожизненному заключению зеки.

Жизнь в колонии была однообразной, томительной и трудной. Зеки проживали не в бараках, а в камерах на два человека. Никто не занимался проблемами их психологической совместимости. Зеки жили без всякой надежды на будущее. Многие старожилы, которых знал Кушбий, поумирали. Их трупы родственники не пожелали забирать, и они были похоронены на близлежащем островном кладбище. На месте их захоронения вбивался кол с дощечкой, на которой черной краской был выведен порядковый номер. Вот все, что оставалось от некогда буйного, бесшабашного и неукротимого зека.

Другие зеки, состарившись, не только не могли работать, а с трудом обходились без помощи посторонних. Иные, как Кушбий, из-за плохого питания быстро ослабевали и начинали болеть. Некоторые из них от безысходности кончали жизнь самоубийством, кое-кто продолжал цепляться за жизнь. Только очень немногие, из молодых и сильных зеков, работавшие на мебельной фабрике и в цехе по пошиву рукавиц, имели тайные связи со служащими колонии и получали через них питание и другую помощь.

Никакая воспитательная работа с ними не проводилась, хотя служба такая в колонии имелась, но только для галочки.

Это было почти животное существование, когда человека полностью поглощала только одна мысль — как бы вдоволь наесться и не заболеть. Если это случалось, подняться на ноги редко кому удавалось из-за отсутствия в санчасти лекарств.

Может быть, немного легче было тем, кто обращался к Богу, читал богословскую литературу и находил в этом духовную поддержку.

Лишь просидев в колонии двадцать пять лет, зек, при благоприятных условиях и расположении администрации учреждения, получал шанс претендовать на условно-досрочное освобождение.

Еще одним шансом освободиться из колонии являлась тяжелая, неизлечимая болезнь. Зек получал возможность покинуть стены учреждения, когда дни его жизни были сочтены, чтобы умереть дома.

Кушбий уже много лет страдал язвой желудка и не хуже врачей знал, отчего эта болезнь.

Помня разговор с Власом, Кушбий сделал все возможное, чтобы попасть на лечение в тюремную больницу. Это ему удалось.

К этому времени все инстанции, куда Влас направил свои прошения об условно-досрочном освобождении Кушбия, получили их. Главный врач тюремной больницы Иван Сергеевич Стракулин поручил лечащему врачу произвести полное обследование больного. Получив заключение врачей, Стракулин навестил Кушбия и поразился его худобе — казалось, кости вот-вот прорвут кожу. Он внимательно посмотрел в тусклые глаза черкеса и подумал, что доконала-таки тюрьма сына гор. «В таких условиях больше года ему не протянуть. Почему в конце концов, если на то есть закон, мы не можем его отпустить домой по состоянию здоровья? Вряд ли он будет теперь представлять опасность для общества».

Приняв решение, Стракулин дал указание лечащему врачу Кушбия:

— Подготовьте историю его болезни на комиссию ВТЭК.

— Вы намерены его освободить по состоянию здоровья?

— А что нам остается делать? Если мы его сегодня не освободим, то завтра он может умереть и нам придется его актировать, как десятки других. Разве вы о здоровье Даутова имеете другое мнение?

— Нет, нет, я с вами полностью согласен, — поддержал Стракулина врач.

— Тогда действуйте, как я вам сказал.

Так была решена судьба Кушбия в первой из инстанций. Решение комиссии ВТЭК, председателем которой являлся Стракулин, было единодушным: Даутов болен неизлечимой болезнью и для общества опасности не представляет. Мнение медицинских работников для администрации колонии было основанием для условно-досрочного освобождения.

Поскольку Кушбий по состоянию здоровья не мог самостоятельно передвигаться на большие расстояния, администрация тюремной больницы письменно уведомила Власа о дне освобождения Кушбия из тюрьмы.

Влас поехал за Кушбием на машине, взяв в напарники Темиржана, чтобы можно было сменять друг друга за рулем.

До областного центра, где находилась тюрьма, они добрались в семь вечера и остановились в гостинице «Волга», припарковав машину в гостиничном дворе. Разместившись в номере, почти сразу легли спать, чтобы на следующий день пораньше отправиться за Кушбием. В третьем часу ночи Власа с Темиржаном разбудил стук в дверь. Когда они открыли, дежурная гостиницы удивилась:

— Так вы, оказывается, в номере?

— А где же мы должны быть? — еще больше удивился Влас.

— Я решила, что вы куда-то уехали.

— Почему вы так решили?

— Сторож мне сказал, что ваша машина выехала со двора.

— Как это выехала? Сторож что, не видел, кто за рулем?

— Он сказал, что отлучился по личной надобности на несколько минут и, вернувшись, увидел, что машины нет. Что же теперь делать?

— Я не знаю, и это меня не волнует. Я свою машину поставил у вас во дворе, заплатил за стоянку, так что за ее пропажу будете отвечать вы. Ищите ее где хотите. Она мне понадобится утром! — И Влас захлопнул дверь.

Выключив свет, он лег в постель. Темиржан всполошился:

— Нет, упускать время нельзя, давай пойдем ее искать!

— Спи и не переживай, утром все утрясется.

— Мы все равно уже не уснем, надо что-то предпринимать.

— Нечего шебутиться. Мы в чужом городе, и здесь нам никто не поможет.

— А милиция для чего?

— К ее услугам я прибегать не собираюсь, пусть это делают служащие гостиницы. Я свою машину найду и без них; утром увидишь, как это делается.

— Ты в этом уверен?

— На все сто процентов!

Утром, оставив Темиржана в номере, Влас взял вещи для Кушбия, деньги, свой паспорт, поймал такси и отправился в тюрьму. Там он встретился с ее начальником Владимиром Петровичем Носовым и предъявил ему его телеграмму, извещающую об освобождении Кушбия.

Носов пригласил в кабинет главного врача. Влас отдал Стракулину пять тысяч долларов и написал заявление, что эти деньги предназначаются на нужды больницы. Еще пять тысяч долларов вместе с заявлением Влас дал Носову для передачи Ухватову, чтобы тот положил их на специальный счет для личных нужд заключенных.

— Почему бы вам с такой приятной миссией самому не зайти к Ивану Максимовичу? — полюбопытствовал Носов.

— У меня сегодня ночью со двора гостиницы угнали «девятку». Нужно срочно заняться ее поисками, поэтому ехать в колонию я не могу.

— Вот как! Оказывается, воры своего брата тоже обворовывают, — удивился Стракулин.

— Бывает! — развел руками Влас. — Владимир Петрович, у вас в тюрьме какой-нибудь путевый авторитет из местных не чалится?

— Таких друзей у меня тут целый букет, — небрежно махнул рукой Носов.

— Кто же из них самый маститый?

— Ясное дело, Король. Давно коронованный и уважаемый в своей среде человек.

— Вы бы не поспособствовали мне встретиться с Королем в палате у моего свояка?

— Думаешь, он возьмется помочь тебе найти украденную машину? — полюбопытствовал Носов.

— Если он согласится, я уверен, что найду ее.

— Такому сознательному человеку, как Владислав Олегович, грех не помочь в трудную минуту, — поддержал Власа Стракулин.

— Хорошо, попытайте счастья. Иван Сергеевич, пройдите с Владиславом Олеговичем в палату Даутова, а я распоряжусь, чтобы инспектор привел туда Короля.

Когда привели Короля, Стракулин вышел из палаты и вызвал оттуда инспектора. Влас представился Королю:

— Меня зовут Влас. Я тянул срок на острове с Кушбием. Он был моим сокамерником. В свое время мне удалось сбежать оттуда. В прошлом году я смог условно-досрочно освободиться.

— Король! — пожимая Власу руку, коротко представился арестант. Он молча пожал Кушбию руку и обратился к Власу: — Слышал о тебе, как ты толково совершил побег из своей хаты. Зачем менты свели меня с тобой?

— По моей просьбе. Мне нужна твоя помощь.

В чем же она может заключаться? — удивился Король.

— Я уже тебе сказал, что мы с Кушбием были сокамерниками. Когда я находился в бегах, то жил в Карачаево-Черкесии у его сестры, женился на ней, сейчас у нас трое детей. Видишь, каким больным стал мой свояк?

— Да уж, в гроб краше кладут, — согласился Король.

— Так вот, комиссия ВТЭК пришла к выводу, что такого доходягу можно отпустить домой, сам понимаешь для чего. Вчера вечером я вместе с нашим родичем приехал за ним на своей «девятке». Было уже поздно, и мы остановились в гостинице, а ночью кто-то угнал с гостиничного двора мою машину.

— Вот б…, нашли кого грабить! — возмутился Король.

— Теперь ты понял, зачем ты мне понадобился?

— Усек! Но сначала ответь: почему хозяин решил тебе помочь и свести со мной?

— Я сам был зеком и знаю, что с моим свояком не случилась бы такая беда, если бы у хозяина для вашей братвы было побольше харчей, а у лепилы имелись бы лекарства. Чтобы с чистой совестью уехать отсюда, я через главного лепилу передал пять кусков зеленой капусты на зековский счет больницы. Кроме того, столько же кусков отвалил на содержание хаты, из которой когда-то мне повезло сбежать.

— А ты уверен, что твои бабки пойдут на братву, а не осядут в карманах ментов?

— Ну так на то есть положенцы, смотрящие, пусть они и контролируют, на что мои бабки будут тратиться.

— Да на них ты мог купить себе несколько новых тачек! А теперь и бабок нет, и тачку воры увели. Ты понимаешь, в какое положение себя поставил?

— Знаешь, Король, я давно вышел из детского возраста и знаю, что почем и где кого как продают. Если вы тут мне не поможете, я кореша на такси увезу домой, но тогда вашей местной братве никогда не отмыться от позора.

— Уж это точно! — согласился Король. — Значит, так: я вам напишу маляву для одного своего друга, чтобы вам помог. А о том, что здесь случилось, ты уж, Влас, постарайся ни с кем не распространяться.

Власу не очень верилось в обещания Короля. Пряча его маляву в потайной карман брюк, он на всякий случай уточнил:

— Твой друг сам сможет решить нашу проблему или станет обращаться к другим авторитетам?

— Наш город поделен между семью авторитетами. Один контролирует куплю-продажу автомобилей, другой занимается угоном автотранспорта, и так далее. Никто из авторитетов не имеет права вмешиваться в чужой бизнес. За такую наглость можно лишиться своего положения и стать никем. Я тебя направляю к Ковбою. Шестерки этого авторитета занимаются угоном тачек. Кому как не ему знать, кто вчера тебя обидел.

— Теперь я врубился в вашу кухню. У хозяина никто нас не просвещал, как свояки живут на воле.

— Поживешь — узнаешь, — пообещал на прощание Король.

Из тюрьмы Влас отвез Кушбия в гостиницу и оставил на попечение Темиржана.

— Закажи на двоих обед в ресторане, пускай принесут его в номер.

— А ты разве не будешь с нами обедать? — удивился Темиржан.

— Некогда, надо ехать тачку искать.

— А где же ты надеешься ее найти?

— Брательник тебе все расскажет, — уходя, сказал Влас. По адресу, который дал Король, он нашел Ковбоя и передал ему записку от Короля.

Ковбой тоже слышал о Власе после его нашумевшего побега. Власу пришлось и ему в подробностях рассказать свою историю.

— Тертый ты калач, — выслушав его, заметил Ковбой. — Но как же ты позволил обокрасть себя?

— Я не думал, что здесь пойдут на такую нахалку.

— Почему не думал?

— Путевые воры, прежде чем идти на дело, все-таки интересуются тем, кого собираются накрыть. Верно я рассуждаю или нет?

— Допустим! — уклончиво ответил Ковбой, которому не хотелось признавать прокол своих шестерок.

— Не «допустим», а точно они не должны были на меня хвост пружинить, — заострил внимание Ковбоя на этом моменте Влас. — Я и впредь не собираюсь свою тачку никакой сигнализацией оборудовать. Тем более что я ее не бросил где-то на улице, а поставил во дворе гостиницы.

— Ладно, что говорить, фраернулись на тебе мои парни.

— Надеюсь, на запчасти они не успели ее разобрать?

— Ну что ты! Обычно такой тачке мы даем несколько дней отстояться. Вдруг лох вздумает ее у нас выкупить или найдется хозяин твоего уровня? Ты, случаем, в ментовку по поводу кражи заявку не подавал?

— За кого ты меня принимаешь? Я ведь не какой-то лох.

— Я так, на всякий случай спросил.

— Я-то не подавал, но администрация гостиницы могла подать.

— Понятно! Тогда тем более с твоей тачкой светиться нельзя.

— Верно рассуждаешь.

— Тебе самому придется ехать за ней в гараж, где она хранится. Мои парни могут в ней на ментов наскочить. Мой человек отвезет тебя в гараж. У тебя ко мне претензии есть?

— Несколько! — веско произнес Влас.

— Какие же?

— Во-первых, моя тачка может оказаться разбитой.

— Целая, как куриное яйцо!

— А во-вторых, думаешь ли ты возместить мне моральный ущерб, всю ту нервотрепку, которую пришлось перенести? Ведь Король просил тебя рассчитаться со мной так, как если бы твои парни обидели его.

— Ну и сколько ты хочешь с меня?

— Мало ли сколько я хочу! Ты знаешь, что на такие вещи существует твердая такса.

— То есть стоимость твоей тачки?

— Ты верно меня понял.

Понимая, что интересы Власа защищает сам Король, Ковбой, скрывая раздражение, спросил:

— Семидесяти кусков хватит?

— Вполне, чтобы я мог забыть, как меня в вашем городе сильно обидели.

— Подожди, я сейчас вернусь, — попросил Ковбой, выходя из комнаты.

«В следующий раз будут умнее и не станут лихачить в отношении таких, как я», — подумал Влас, не жалея о своем поступке. Вообще в воровской среде не принято друг друга жалеть. Каждый учится на своих ошибках и делает из них надлежащие выводы, если не дурак. А если вор оказывается дураком, ему никто не поможет.

Ковбой принес целлофановый пакет, в котором лежал бумажный сверток.

— В нем семьдесят штук деревянных. — Было видно, что живые деньги он отрывал от себя чуть ли не с кровью.

Влас его доконал:

— Ладно, Ковбой, не переживай, я сегодня отстегнул официально на лечение нашего брата в зоне червонец кусков зеленой капусты. Так что против тебя я понес гораздо большие потери.

— Хитер же ты, Влас, как бобер. Надо же было моим пидорам нарваться на тебя! Но ничего, я с них свой убыток слуплю.

Из-за наложенной им контрибуции расставание Власа с Ковбоем было холодным, но вежливым. Хотя, надо сказать, поведение Власа было вполне в рамках воровских правил.

Воры, которые по-глупому смеют красть у своих же, немедленно попадают в ситуацию, в какой оказался Ковбой. Поэтому не следует удивляться тому, что многие воровские авторитеты свои «мерседесы», «вольво» и другие дорогие машины оставляют на улице не закрытыми на ключ.

Если бы Ковбой не выполнил требования Власа, тот с помощью воровского суда все равно добился бы своего, но при этом ославил бы воров этого города на всю страну перед своей же братвой. Воровская почта распространяет новости быстрее телеграфа. Но, получив свое, Влас обязан был забыть инцидент навсегда, будто его не было. Таков воровской закон.

Вместе с провожатым по кличке Диспетчер, которого дал Ковбой, Влас поехал в гаражный кооператив города. Машина его была в целости и сохранности, но только без номерных знаков.

— Я их сейчас поставлю на место, — успокоил Власа Диспетчер.

Пока он возился с номерами, Влас поинтересовался:

— Как вы смогли угнать машину со двора гостиницы, ведь ее охранял дубак?

— Один из наших угощал его дармовой водкой и пудрил мозги, а тем временем другие парни выкатили твою тачку из двора гостиницы. Дело техники, как говорится. Кто же знал, что мы на своего в гостинице напоремся. Так что ты уж нас, фраеров, прости.

— Бог рабам своим все прощает и нам велит, — ответил миролюбиво Влас. Он не стал проверять комплектность инструмента в машине, все ли его вещи лежат в бардачке. Ему возвращают машину, значит, все должно быть в целости и сохранности. Если бы он проявил сомнение и начал проверять, все ли цело, то унизил бы себя, стал дешевым фраером, не заслужившим доверия, оказанного ему местными ворами.

Диспетчер, разумеется, не стал говорить Власу, чтобы тот забыл, кто помог ему найти машину и где. Влас должен был знать это сам. Поступи он иначе, воры города могли не только его убить, но и вырезать всю его семью, чтобы впредь другим было неповадно.

Когда Влас въехал во двор гостиницы на своей машине, посмотреть на него вышли все служащие. К нему подошла миловидная женщина лет сорока.

— Я — директор гостиницы, — представилась она. — Никак вы, Владислав Олегович, нашли свою машину?

— Как видите! — весело ответил Влас.

— И как же вам это удалось?

— Пришлось целый день на такси по городу мотаться. Нашел ее в глухом переулке брошенной. Видать, пацаны на ней катались.

— Слава Богу, что все так хорошо для нас с вами кончилось.

— Ну, если ваши сторожа будут пить на дежурстве, то для вас вряд ли все кончилось, — предупредил ее Влас.

— Я этого негодяя уже уволила, — сообщила она.

— Что ж, надеюсь, пока мы будем собираться, никаких происшествий больше не случится?

— Не волнуйтесь, все будет хорошо! — заверила она.

К пяти часам вечера Влас, Темиржан и Кушбий были готовы в дорогу. Решили ехать, как говорится, на ночь глядя, поскольку в ночное время дороги менее загружены. Влас с Темиржаном заняли передние сиденья, а Кушбия уложили на заднем.

Намеченные планы Власа и Кушбия сбылись, и по этой причине все были в приподнятом настроении. Им предстоял долгий путь домой.

Первым за руль сел Влас, который лучше Темиржана знал все пути, ведущие из города. По дороге Влас рассказал Кушбию и Темиржану о своих приключениях в городе.

У Темиржана, который был далек от воровского мира, все эти перипетии вызвали изумление.

— Никогда не думал, что на угоне собственной машины можно так здорово навариться! — воскликнул он.

Его наивный возглас вызвал на губах Кушбия снисходительную улыбку человека, много познавшего, но не желающего даже врагу, чтобы тот прошел его «академию».

Глава двадцать пятая Жизнь продолжается

Не забудь оглянуться назад,

Когда жизни минуло за сорок.

Дел твоих толпа — результат

Иль пустынного севера холод.

Автор

С освобождением Кушбия из колонии и возвращением его в родительский дом Власу пришлось задуматься о своей большой семье.

Кушбий был для него другом и родственником, но жить с ним под одной крышей Влас не хотел. Он считал, что двум медведям находиться в одной берлоге ни к чему.

Кушбий был главой рода Даутовых, поэтому не он, а Влас должен был позаботиться о новом жилье. К тому же Кушбий не был женат, значит, мог жениться и обзавестись детьми. Сорок три года для мужчины не возраст, и если здоровье его наладится, вряд ли он откажется от желания продолжить свой род.

Через четыре дня после возвращения из лагеря Кушбий был вынужден лечь в центральную областную больницу для лечения язвы желудка. Затем Влас отправил его в один из санаториев Кисловодска.

Пока Кушбий восстанавливал здоровье, Влас занялся вопросами своего будущего жилья.

Тетушка Назират захотела жить вместе с ними и оформила дарственную на свой домик с огородом Лалинэ. Рядом с ее участком Влас купил такую же завалюху. Оба двора он обнес добротным металлическим забором, и в общей сложности у них с Лалинэ оказался участок в шестьдесят соток. Здесь он решил построить трехэтажный особняк в европейском стиле. Такие дома он видел на Кубани. Влас нанял бригаду из семи украинцев, приехавших в Карачаево-Черкесию на заработки.

Они были хорошими мастерами, но за свой труд согласны были получать в два раза меньше, чем местные мастера. Местные на них обижались, поскольку те создавали им конкуренцию, но были вынуждены их терпеть.

Влас спроектировал дом с размахом. На нижнем этаже должны были размещаться гараж, подвал, котельная, парная и комната отдыха. Второй и третий этажи предназначались для жилья. Во дворе он запланировал хозяйственную постройку для кур, овец, коровы и лошади. Влас намеревался осесть в ауле прочно, до конца жизни.

Когда Кушбий вернулся из санатория, строительство нового дома было в самом разгаре.

Кушбий поначалу обиделся на Власа за это отделение, но доводы друга были столь убедительны, что не согласиться с ними он не мог. Кушбий попросил тетушку Назират не оставлять его до тех пор, пока он не женится. Она согласилась.

К осени дом Власа был готов.

Любуясь своим новым жилищем, Лалинэ как-то сказала Власу:

— Вот было бы хорошо, если бы мы такой дом построили в Черкесске.

— А что в этом хорошего? Мне в большом городе тесно, как в тюрьме, а здесь у нас земля, на которой можно работать, вокруг простор, горы, — не согласился с ней Влас.

— Когда дети подрастут, все равно в город учиться поедут. Где же они будут там жить?

— На время их учебы мы купим квартиру, — легко нашелся Влас, — а после учебы они вернутся в наш аул.

— Что же они будут тут делать?

— Еще рановато об этом думать, но, когда они станут взрослыми, надеюсь, что прибыльное ремесло для них и здесь найдется.

Зная цепкий ум и железную волю Власа, можно не сомневаться: он сделает все, чтобы его детям не пришлось повторить трудный путь родителей к нормальной человеческой жизни.