Как обычно, ровно за полчаса до начала лекции, он вынырнул из вестибюля станции метро «Бауманская» и неспешно пошел знакомым ему до мельчайших подробностей путем по направлению к институту. Точнее, высшее учебное заведение, где он заведовал кафедрой, никогда институтом не было. Сначала оно называлось Императорским Московским Техническим Училищем, потом — после победы прогрессивного строя над регрессивным — его переименовали в Московское Высшее Техническое Училище им. Н. Э. Баумана. Потом — незадолго до очередной победы очередного прогрессивного строя над предыдущим, на самом деле, оказавшимся еще более регрессивным, чем до него — в Московский Государственный Технический Университет имени того же Н. Э. Баумана. Но профессор, как и многие из его коллег, называл его институтом — так было короче и проще, и, в любом случае, все понимали.

Он шел не торопясь, ровно в том темпе, который установил для себя еще сорок лет назад. Ему нравились размеренные пешие прогулки. Они позволяли увидеть вокруг себя еще что-то помимо городской суеты и вечной озабоченности проносившихся мимо на всех парах сограждан. Спешащая по своим делам толпа обтекала его с двух сторон — он же привычно подавил в себе потребность бежать вместе во всеми, не поддался всеобщему темпу и почувствовал себя в некотором роде отдельным. Вот мимо пронеслись студенты-первокурсники, торопившиеся на первую утреннюю лекцию или семинар. Они сильно выделялись из толпы своей массовостью и слегка ошалелым видом. Сколько раз он уже видел вот такие лица за свою долгую преподавательскую и научную жизнь! Скоро они изменятся — станут вальяжными, неторопливыми, пренебрежительно-распущенными и «независимыми». Как же, старожилы — второй курс, третий, не какие-нибудь «козероги»! Или вообще — дипломники! А потом — внезапно, их уютный студенческий мирок перестанет существовать, и им придется доказывать уже совсем другим людям, что они что-то из себя представляют.

Ему вдруг почему-то вспомнился такой же погожий осенний день много-много лет назад, когда он точно так же бежал слушать лекции, и у него горели глаза. Он поймал себя на мысли, что вот такие воспоминания — закоренелая банальность и признак старости. И сделал попытку переключиться на настоящее. Но не смог. Мысли увлекали его в прошлое. Тогда он по-настоящему хотел стать высококлассным ученым или инженером. Тогда только-только полетел в космос Гагарин, космические успехи страны заставляли гордиться, держава отстраивалась и расцветала прямо на глазах. И его сверстники — так же, как и он, мечтали стать летчиками и космонавтами, офицерами и конструкторами звездных кораблей на термоядерном топливе, строить высотные здания и опускаться на дно океана. Хорошее было время — время энтузиастов и время предвкушения грядущей грандиозности.

— Странно, — подумал он, — давненько что-то я вот так не влипал в воспоминания. И действительно, он совершенно не заметил, как добрался до проходной института и прошел мимо памятника Бауману, которого при СССР принято было называть не иначе как выдающимся революционером, и который погиб теперь уже совсем не понятно для чего.

Памятник и скверик позади него был культовым местом всех поколений учащихся. Памятник называли «Ногой», а скверик — «Сачком», и там любили располагаться студенты, коротающие время между лекциями или перед экзаменами. Или просто лоботрясы.

Поднявшись на второй этаж, он привычно повернул налево и пошел длинным коридором мимо столовых и буфетов по направлению к кафедре. На душе отчего-то свербило. Воспоминания о своей молодости оказались настолько яркими и захватывающими, что четкое осознание происходящего вокруг несколько померкло, и привычная утренняя ясность и трезвость мышления куда-то ушла. Перед глазами все еще стоял один из самых радостных моментов в его жизни — день, когда его, мальчика из небольшого сибирского города, раскинувшегося далеко за Уралом, зачислили по направлению трудового коллектива в один из лучших технических ВУЗов могучего Советского Союза.

Тогда он был счастлив. Это была Москва, и он был настолько восхищен столицей своего великого государства, настолько очарован ее красотой, людьми и возможностями, которые она предоставляла, что дал себе слово в ней остаться, а если не получится сразу — когда-нибудь обязательно вернуться сюда и осесть уже надолго. Потом была учеба, работа в НИИ и на производстве, научные степени и преподавание, потом — развал государства, и возникновение на его руинах какого-то куцего обломка некогда великой империи, который теперь гордо и свободно располагался аж в границах шестнадцатого века. А дальше наступила разруха — и в головах, и снаружи каждой отдельно взятой головы.

Разруху стали называть «новым временем».

— Еще и семидесяти пяти лет не прошло с момента такой же разрухи и похожего «нового времени» — почему же это случилось опять? — такая мысль, как он помнил, долго не давала ему покоя. — В чем же мы все были не правы?

Казалось, жизнь окончательно потеряла смысл своего существования. Многие годы он находился в какой-то прострации, механически заведуя кафедрой, читая лекции, давая студентам какие-то ненужные знания об управляемых бомбах и ракетах, и видя, что они интересуются совсем другим, и понимая, что те из них, кто останутся в специальности, будут работать в США и на США, укрепляя и делая окончательной внезапную и нежданно-негаданную их победу над своим заклятым врагом.

— Странно — оказалось, нужно было только и всего, что купить одного человека — Мишку-меченного, и всего-то делов. Ну, может, не одного — а десяток-другой, ну, даже сотню или тысячу. Как просто — обещать каждому по консервному заводику в Луганской или Тамбовской губерниях, а потом даже своих обещаний не выполнить — все развалилось само собой, как в сказке.

Незаметно профессор оказался в своем кабинете, задним умом удивившись тому факту, что никого не встретил в коридоре внутри помещения кафедры. Обычно здесь в это время было полно сотрудников. Еще более необычным было то, что его всегда цепкий и ясный технический ум никак не мог оторваться от мыслей о далеко ушедшем прошлом и вернуться, наконец, в настоящее. Такого с ним не было уже очень давно — если старые душевные раны давали о себе знать, он усилием воли гнал от себя ненужные разрушительные переживания, сосредотачиваясь на работе и делах насущных. Но сейчас мысли разбегались, и он никак не мог собрать их в кучку. С ним творилось что-то странное — возникла некая раздвоенность, и вдруг он почувствовал себя сидящим на потолке вниз головой и с удивлением смотрящим на второго него, который стоял внизу и опирался на рабочий стол. Иллюзия раздвоенности была настолько сильной, что он с кристальной ясностью понял — все, он умер и находится в процессе вознесения на небо. И сейчас оставит бренное тело, которое рухнет и перестанет существовать, как человеческая единица. Но тело стояло, а он одновременно находился и в нем, и наблюдал за самим собой снаружи из-под потолка.

Вместе с ощущением раздвоенности пришло невыразимое чувство свободы и бесконечного пространства, окружающего его, и тут он услышал невесомый голос, который предложил ему поудобнее устроиться на потолке и осмотреться, перестав таращиться на собственную стоящую фигуру. Но вместо того, чтобы, как советовал голос, поудобнее расположиться, профессор не придумал ничего лучшего, как спросить: — А ты кто?

— Я, вообще-то, никто, и, самое странное, меня здесь нет, но я есть.

— Ты, что, Чеширский Кот, что ли?

— Нет, я гораздо забавнее — хочешь на меня посмотреть?

— Еще бы!

— Тогда обернись и погляди, и хватит уже пялиться на себя любимого. Не бойся, никуда не упадешь, и пока не помер.

Картинка застывшего внизу профессора вдруг расплылась. Виртуальный сидящий на потолке профессор усилием воли оторвал виртуальный взгляд от себя настоящего и повернул виртуальную голову по направлению к голосу. И увидел такое, что мгновенно покрылся виртуальным потом, и его пробил виртуальный озноб.

На него умным взглядом смотрел конь. Пегий в яблоках с рогом во лбу и с двумя горбами, наподобие бактриана. И при этом хитро подмигивал и скалил зубы в подобии дружелюбной улыбки — насколько дружелюбно могут улыбаться горбатые кони.

— Господи, кто ж тебя так изуродовал? — чуть не вырвалось у профессора. Но мысль быстро умчалась куда-то вдаль — его мозги до сих пор отказывались ему служить, как раньше, и он никак не мог сформулировать, что же хочет сказать.

— Вижу, вижу, что ты обо мне думаешь, — глубокомысленно заметил двугорбый конь, кося лиловым глазом. — Ну, ничего — так это со всеми, кто меня впервые видит. Это называется культурный шок.

— Господи, надо же, какой образованный — не то, что некоторые из моих студентов! — опять попытался подумать профессор, и опять толком ничего не вышло.

— Значит, говорить не можешь? Это нормально. Мозги-то остались там внизу — у того, кто стоит и опирается на стол. А здесь у тебя — только лишь восприятие, без всякой там обработки сигналов посредством мозга.

— Господи, ему бы диссертацию писать по квантовой физике! — жалкие обрывки мыслей не оставляли попыток внести ясность в сумбурные эмоции фантомного профессора.

— Пустое это — физика ваша! — немного иронично и чуть-чуть грустно ответил конь. — Главное — свобода! Вот скажи мне, профессор, чего ты в жизни добился? Можешь не объяснять, тем более, что не получится толком. И так знаю — работал, мечтал, писал труды — а чем все кончилось? Идиотами-студентами, разваленной страной, победой капитала над трудовым элементом и сознательными пролетариями, денежными мешками о двух заплывших жиром глазках и на двух ногах? Вот, ты удовлетворен? Это ничего, что я на ты? Понимаешь, у нас так принято.

— Господи, мне он точно снится, это прямо не конь, а загробный дух Маркса какой-то! — пискнула очередная невесомая мысль и провалилась в никуда, так и не успев сформироваться в отчетливый мысленный образ.

— Вот что я тебе скажу, профессор. Вы — люди от науки все такие скучные. Формулы пишите, академиков выбираете, семинары всякие проводите. А результат — где результат-то? Вот что ты сделал, чего добился? Бомбы проектировал, ракеты, обороноспособность страны усиливал? А где твоя страна, профессор? «Сдал Горбачев твою родину американцам!», — это из «Брата-2», если что. Кстати, смотрел? Прикольно, да? Нет твоей страны и не будет уже никогда! И жизнь твоя уже почти закончилась! Ты что — с собой формулы на тот свет собрался забрать? Молчишь? Возразить-то нечего! То-то и оно. А хочешь, пойдем со мной? Я многому тебя могу научить. Ты увидишь такое, о чем даже представить не мог! Ты узнаешь все, что захочешь! Пойдешь? Там — свобода и там настоящее счастье! Ну, что тебя держит? Дети давно выросли, жена — сама по себе. Кстати, ты знаешь, что она тебе два раза изменяла — одни раз с художником, другой — с ее бывшим одноклассником на вечере-встрече 27 лет назад? Москвичка, что ты хочешь! Они без этого не могут! Эмансипе, столичная штучка! Ну что, пойдем, или тебя мой внешний вид смущает? Дескать, с конями не вожусь — болею за мясной Спартак! Шучу, шучу, вижу, что паровозы — это твое все! Кстати, ты любишь стихи?

— Понравилось? Сам написал! Видишь, не только Маркса с Каутским и Бакуниным читали, много чего еще умеем! Давай так — пойдем со мной, а все остальное — пропади оно пропадом!

…

Да, вижу — не готов. Ну ладно, бывай здоров! Передавай привет профессору Тумнову, скоро с ним увижусь. Один раз в жизни я прихожу к каждому. Моя задача — позвать на свободу. Поэтому я такой умный. Слава богу, пришлось пообщаться с вашим братом — бронированными и железобетонными главными конструкторами. На танке даже как-то ездил, на Т-34. Интересный такой, помню, у меня собеседник был — со стальной фамилией. И звали как-то интересно, то ли Иосиф, то ли еще как. Начитанный, да. Знал много, и власть, вроде, была кой какая. Да толку-то? Гикнулся в итоге, как и все. Теперь отрабатывает где-то в Африке. Ох-хо, грехи моя тяжкие! Ну, пока!

Взгляд профессора прояснился. Он стоял рядом со своим письменным столом, одной рукой опираясь на его полированную поверхность. Колени дрожали. На лбу выступила испарина, костяшки пальцев побелели от напряжения.

Мысли вновь пробрели возможность внятно и настойчиво формировать свою картину мира.

— Померещилось, — подумал профессор. — Ну, надо же, какие иногда бывают видения! Он отодвинул кресло и тяжело сел. Вынул из нагрудного кармана платок и обмакнул им лоб. Перед глазами стоял странный двугорбый конь с рогом во лбу, который беззаботно бежал по садовой дорожке среди густой листвы и улыбался чему-то.

Вдруг внезапно из глаз профессора брызнули слезы, и ему нестерпимо захотелось быть там — рядом с ним, превратившись в такого же маленького двугорбого единорога, и так же спокойно и радостно бежать, потряхивая двумя горбами, и улыбаться неведомому безбрежному счастью …