Посёлок наш имел расположение благоприятное: с трёх сторон лес, с четвёртой — шоссе, ведущее в город. За шоссе завод — туда уходили работать наши матери.

А в посёлке тихо. Мы тут, в наших домишках, словно спрятались от всего: от заводского шума, от войны, что бушевала где-то.

Впрочем, не совсем спрятались.

По шоссе часто ехали из города на пересыльный пункт солдаты. Заполненные ими полуторки выстраивались в ряд. Но чаще солдат отправляли пешком, очень молодых и уже старых, в серых одинаковых шинелях, и штыки от винтовок, как еловые иголки, покачивались над ними.

Моя бабушка, которая из-за преклонного возраста не работала и всегда была дома, обычно выходила в такие дни на шоссе и отдавала солдатам то вязаные носки, то варежки, смотрела вслед колонне и плакала. Мне тоже их было жаль, солдат, но больше хотелось убежать с ними на фронт. Там где-то пропал без вести мой отец и воевали дядья — бабушкины сыны.

Иногда почтальонка приносила кому-нибудь похоронную, и оплакивать погибшего в несчастный дом приходили все овдовевшие женщины. А в холодные зимы лютым врагом гулял по посёлку голод.

По карточкам на работающего в день полагалось семьсот граммов ржаного, будто прессованного хлеба, детям норма была меньше — четыреста граммов, а просто иждивенцам, то есть не работающим на заводе, выдавали только триста граммов. Ещё полагалось на человека немного жиров, в основном постного масла, и сладостей по полкило на месяц — густой чёрной патоки. Это, конечно, небогато. А есть в войну хотелось ещё сильнее, чем в мирное время. Да и забыли мы его, то мирное время, будто его никогда и не было — просто сон.

Хлеб же заменяла картошка, сладости — пареная тыква. Но огородных богатств на зиму не хватало, и раньше всех они кончались у Грачёвых.

Помню, я как-то зашёл к ним и ждал, пока Колька соберётся в щколу, а его мать делила как раз хлеб. Тяжёлую приплюснутую половинку кирпичика она разрезала на три части. Две из них спрятала, завернув в полотенце. А третью часть, глянув на детей, словно убедившись, все ли они целы, начала резать на четверых.

Вязкий, сыроватый хлеб прилипал к ножу, точно воск, и крошился. Колькины сестрёнки, чем-то похожие на муравьишек, голодно блестя глазами, спорили.

— Мне корочку!

— Нет, мне корочку!

— Тише вы! — прикрикнула на них мать и протянула обеим по боковому ломтику с корочкой.

Схватив хлеб, они живо шмыгнули в постель, сна-чало жадно ели там, под залатанным одеялом, свои ломтики, а потом начали сосать, как конфеты, корочки.

Колька свою порцию сразу почти всю запихал в рот. Остаток отдал мне, мы всегда делились. А Колькина мать, обернувшись в мою сторону, кивнула:

— Иди к столу!

Резкий голос её был не особо доброжелательным, и исхудалое лицо хмурилось, но она так же, как и детям, протянула мне одну из варёных картофелин, которые у неё были на счету, и сказала:

— Ешь.

Впрочем, я не оставался перед Грачёвыми в долгу, частенько воровал из дому тыкву и приносил Кольке. Или моя мать сама насыпала ведро картошки и говорила:

— На. Снеси беженцам.

Беженцами она называла Грачёвых. Таких семей, поднятых войною с разных мест, у нас в посёлке было немало. Они появились здесь в ту весну сорок второго года, а летом все взрослые беженцы уже поступили на завод и одновременно строили себе жильё. Огородами им заниматься было некогда — картошкой и тыквой они почти не запаслись.

Иногда что-нибудь съестное для Грачёвых добывал у себя Лёнька. Но это случалось редко: Лёнька боялся матери. Он с матерью и отчимом приехал к нам в посёлок чуточку раньше, зимой сорок второго — эвакуировался вместе с подмосковным заводом и его рабочими. И всё хвастался:

— Мы привезли вам работу. И семьсотграммовую пайку.

Я укрощал его:

— Ладно уж, молчи. Ты иждивенец.

И хотя Лёнька возражал, что не иждивенец он, а дитя, а это не одно и то же, мы дразнили его незнакомым новым словом и как бы потешались.

Но вот наступала весна, полый поток вымывал и подметал нашу Овражную улицу, чем-то похожую на днище плоскодонной лодки, в потоке искрилось перевитое в струях солнце, и для нас, ребят, наступал праздник. Мы уходили на первые проталины, на подножный корм. Поначалу пекли в лесу на костре и ели прошлогодние жёлуди.

Лёнька не ел — у него от желудей живот пучило, а мы с Грачом дорывались. Да и все мальчишки в посёлке ели жёлуди.

Кто-то даже придумал, что они очень полезные — в них витамины. У свиней, например, от желудей слой жира нарастает.

У нас почему-то этот слой не нарастал: наоборот, мы были худые, как черти. И ненасытные.

После, с приходом тепла, оживлялись деревья и лужайки и нас уже кормили сорочьи гнёзда. А в мае расцветала на клёнах медовая жёлтая кашка — редкое по вкусу, лакомство. Над клёнами роем гудели пчёлы — кормились. Не отставали от пчёл и мы, мальчишки.

Добытчиком в нашей тройке был я, потому что здорово умел лазать по шершавому стволу и заметно отличался мастерством среди мальчишек. Я топырил ноги, как сидящая на кочке лягушка, словно обнимая босыми подошвами ствол, потом резко упирался, выпрямляя ноги, и так скачками лез.

Грач и Лёнька одолевали голый, без сучков ствол тяжело. Они лазали совсем неловко, свивая ноги вокруг шершавых клёнов и обдирая в кровь ляжки и икры. И сразу было видно, что они не здешние, не родились в лесу.

Вдобавок ко всему Лёнька имел лишний вес. И когда мы злились на него, презрительно говорили:

— Эй ты, пузо!

Или:

— Паук.

Лёнька обиженно сопел и поджимал под рубашкой живот. И жаловался:

— Я похудел.

Но мы-то видели, что он явно врёт. Когда поспевала кленовая кашка, мы поправлялись. Наедались ею до икоты, до расстройства желудка. Но она не приедалась. Потом быстро отцветшие клёны стряхивали кашку на землю, как жёлтый снег, — распускали листочки. А в лесу начинались грибы.

Открывали сезон сморчки, маленькие, в измято-сморщенных бурых шляпках, на рыхлых молочных ножках. Но ими беден наш лес.

Вообще грибов у нас мало. И растут они какие-то разные, и некоторым из них и имени не знаешь. Например, зонтики. Но зонтиками их назвали мы, а до нас они были безымянными. Росли себе в нашем лесу — гиганты на высокой тонкой ножке, и шляпки у старых такие, что и на сковороду не поместишь. И пышные, как блины из тёртой картошки, только пипка посередине тёмная да от неё расходились веером такие же тёмные рябинки. А снизу зонтик лучистый, белый, на ножке ободок, будто колечко на пальце.

Впрочем, ножки мы не рвали — сохраняли грибницу, или корни гриба, в лесной земле. Да и душистую шляпку поначалу не ели. Кто-то в посёлке назвал зонтик «волчьим грибом», кто-то нарёк поганкой-великаном. Много было самодеятельных знатоков.

А Грач как-то предложил:

— Давайте пожарим зонтики.

Решено — сделано. Стянули мы предварительно у моей матери постное масло, луковицу. Поначалу мелко искрошенные зонтики отварили в воде, в подвесном котелке над костром. Потом посолили, вывалили на сковороду, нарезали луку и начали жарить в масле.

От зонтиков исходил вкусный запах, и они приятно зарумянились. Но когда изжарились, есть мы их забоялись. К тому же лесничиха Портянкина, увидев нашу затею, устрашила:

— Смотрите, дурни. С энтих грибов на стенку будете лезть. Или пронесёт.

Но к поносам нам не привыкать. Только на стенку вот лезть не хотелось. И непонятно было: как это лезть… Без лестницы.

Мы начали считаться — кому первому есть зонтики. Точно так мы считались перед игрой в кулюкушки, или в прятки, чтобы определить, кому первому водить, — это справедливо. А сейчас думали: если снявшего пробу не пронесёт и если он на стену не полезет и не помрёт, — оставшиеся жареные грибы разделим на троих. И впредь их будем есть и всем скажем, чтоб ели.

Ну, а для счёта Грач выбрал палку: мы поочерёдно должны были перехватывать её, точно измеряя длину ладонями, и чья рука накроет конец — тому и есть грибы. Ну, а что палка — самый надёжный способ, это всем ясно. Тут уж никто никого не надует. И Колька первым облапил палку. За ним взялся я. За мной — Лёнька. Потом всё повторилось ещё раз.

— Сейчас мне достанется пробовать грибы, — испуганно пролепетал Лёнька. И угадал — так и вышло.

Но Лёнька, конечно, струсил. Он с минуту стоял возле парящей сковородки, зачем-то почесал свой пухлый живот. И, сморщив лоб, втянул рыжую голову в плечи.

— Я не б-буду.

И хотя голос его жалобно дрогнул, я напомнил:

— А счёт!? Мы же считались.

Но Лёнька, ещё больше морщась, простонал:

— Не могу. Меня вырвет.

— Пускай только вырвет! — пригрозил я. И поднёс к Лёнькиному конопатому носу кулак.

Но Лёньку и вправду начало рвать, хотя он не ел ещё грибов.

— Слабак, — протянул Грач.

— Неженка, — добавил я. — Маменькин сыночек…

Хныкая, Лёнька утирал ползущие изо рта слюни и не перечил нам. Тогда мы с Грачом снова и уже вдвоём начали считаться на палке. Не пропадать же грибам и постному маслу, за которое ещё дома предстояла мне лупка. Очередь пробовать грибы выпала Грачу.

Он сначала неохотно ел зонтики, хмуря лоб, о чём-то напряжённо думал, но потом разошёлся, и я вынужден был отнять у него сковороду.

Однако сами мы с Лёнькой есть оставшиеся грибы не решились. А Колька бессовестно просил:

— Давай доем. Всё равно лезть на стену.

— А вдруг всё будет хорошо. Нет уж, оставим на завтра.

И я завернул остывшую сковороду с грибами в рубаху. Вечером никак не мог уснуть. Смотрел сквозь оконное стекло в небо, где мерцали, как волчьи зрачки, редкие звёзды. Мягко шелестя ветками, о чём-то тревожилась на ветру берёзка. Свежее дыхание её залетало в дом, наплывало на меня.

Во сне я видел, как смуглый Грач пытался и никак не мог залезть с разбегу на стену. Ноги его скользили и зависали в воздухе. А на истрескавшихся толстых губах пузырилась пена, будто Кольке намылили рот.

Утром мать искала бутылку с постным маслом, о чём-то спрашивала меня.

Я, лёжа в постели, пожимал плечами, молчал, оттягивая наказание. А чуть свет был уже около дома Грачёвых. Из окна на мой свист выглянул Колька, целый и невредимый.

— Ничего, — улыбаясь, сказал он. И, задрав рубашку, пошлёпал себя по впалому брюху. — Переварились.

Часом позже мы съели втроём в лесу вчерашние жареные зонтики. И тоже ничего. Всё было с нами благополучно. Да и мало ли что мы ели. Корни лопухов, тмин, конский щавель, сусликов… Всего не перечтёшь.

После поспевала лесная земляника, запекаясь, будто капли крови, в траве. Но мы её начинали есть задолго до созревания, когда она ещё была мелкой и жёсткой.

Грач шутил:

— В животе дозреет.

Иногда нам везло. Как-то Лёнька, когда мы сидели на земляничной полянке, сказал:

— Мать щей наварила, мясных. Отчим откуда-то говядины принёс.

Грач нюхнул горбатым носом воздух, будто наслаждался запахом мясных щей, и тут же спросил:

— А дома у тебя кто есть?

— Нету никого.

— И ты знаешь, куда ключ от двери мать спрятала?

— Конечно.

— Тогда пошли.

Лёнька замялся. Ему охота было угостить нас мясными щами, но в то же время боязно было — мать за это не погладит по головке.

А аппетит у нас уже загорелся.

— Айда, Лёнька — просил я.

Колька тоже обещал:

— Мы только по две ложечки. Только попробуем щей.

Лёнька всё равно мялся. А в животах у нас с Грачом сосало ещё сильней. Нам становилось невмоготу.

— Эх, жмот, лучше бы ты не говорил про щи, — возмутился Колька. — Сам налопался и молчал бы…

— Сам-то налопался, — подхватил я.

— Вот и не налопался, — возразил Лёнька. И его конопатая физиономия грустно сморщилась, будто её заквасили. — Мать только одну тарелку налила. И кусочек мяса махонький такой дала.

Лёнька показал, отмерив ребром ладони на пальцах другой руки величину кусочка. И вздохнул:

— Остальные щи спрятала в кастрюле в чулан. Даже сама не ела. Всё отчима ждёт, — пояснил он.

— Отчима, — негодующе подхватил я. — У твоего отчима и так рожа масляная. Он и без щей хорош.

— И начальник продсклада, — добавил Грач. — Там кругом еда. Что-нибудь украдёт.

— Нельзя, — сказал Лёнька. — За это сразу тюрьма.

Мы помолчали, украдкой глотая слюни: побороть свой голод было трудно. Он, как пиявка, сосал и сосал душу. И ни о чём, кроме тех мясных щей, не хотелось думать. Оттого Колька опять пробурчал:

— Лучше бы ты, Лёнька, не говорил про щи…

— Хоть бы разок хлебнуть! — выдохнул я. И начал собирать ещё не дозревшую кислую землянику. А Лёнька как раз в эту минуту сдался:

— Ладно, — сказал он. — Айдате. Только по разу хлебнём. Не больше.

— Уговор есть уговор, — пообещал я, чувствуя, как сердце сразу учащённо запрыгало. Грач тоже согласно кивнул.

А ноги сами бежали в посёлок, к крайнему от леса Лёнькиному дому. Вот и их дощатая калитка. Вот мы уже на чёрном, чуть тронутом зеленью в начале лета огороде, когда на грядках только лишь поднял свою щетину лук и лишь махрилась морковь. И картошка едва-едва раскинула ботву над землёю.

На двери издали был виден большой амбарный замок. Лёнька шмыгнул под крыльцо, недолго шарил там и отыскал пузатый кованый ключ. Руки у него были потные и дрожали. Он попросил:

— Ну, Грач, открой.

Щи в чулане мы нашли сразу — они были ещё горяченькие. И искрились жирными круглыми звёздами. И так одуряюще пахли!

Потом Лёнька принёс три раскрашенные деревянные ложки.

— Только по разу хлебнём, — напомнил он.

— По разу…

Однако щи оказались очень вкусными. Мы никогда таких не ели.

— Хватит, — шептал Лёнька, а сам торопился ложкой.

— Ещё чуть-чуть.

— Не заметит мать, — утешали мы.

А потом почему-то забылись. И Лёньку захватил азарт. Сидели все трое на прохладном полу в чулане и наперегонки хлестали щи.

За каких-то несколько минут опустошили почти всё содержимое четырехлитровой кастрюли, съели мясо. И только тут Лёнька спохватился:

— Что мы наделали!

И захныкал:

— Теперь мать задаст!

Жадно сгребая со дна гущу, Грач успокаивал его:

— Сейчас что-нибудь придумаем.

Но придумать что-либо было трудно. Мы облизали круглые ложки и сложили в кастрюлю. А вечером, сидя за стенкой дома, слушали, как вернувшаяся с работы Лёнькина мать остервенело лупила его верёвкой, и сочувственно вздыхали. На сытый желудок неохота было жалеть о чём-то, и Грач на каждый Лёнькин выкрик приговаривал:

— Ничего, ничего. За такие щи можно не то вытерпеть.

Она поселилась на лесном болоте, рябоватая и стремительная, с изогнутыми к хвосту крыльями. На добычу обрушивалась внезапно, как молния, и запоздалый крик схваченной утки сразу же затихал.

Потом она обжила старое воронье гнездо на высокой берёзе — и хищников стало двое.

Каким-то чудом Колька Грач нашёл это гнездо. Побледневший, он свистнул «сбор» и тихо сказал:

— Что я вам покажу сейчас. Ужаснётесь! Пошли?

Но сам вдруг остановился и задумчиво поднял кверху грязный палец.

— Невооружёнными нельзя. Рогатки нужно сделать.

— Резины нет, — выдохнул я.

Но Грач только усмехнулся и кивнул на изгородь бабки Илюшихи: на сером частоколе висели старые балонные галоши.

— Стянем?! — предложил он. — Галоши красные, что надо.

— Я на стрёме буду стоять, — сразу же согласился Лёнька.

— Больше ты никуда не пригоден, — отозвался Грач и пополз вдоль изгороди, раздвигая руками крапиву, сочную, майскую, самую жгучую.

Бабка Илюшиха копошилась во дворе, совсем рядом, но так и не видела, когда Колька снял галоши. И мы не видели. Он вернулся весь в волдырях и вытряхнул их из-за пазухи старенькой залатанной рубахи. Сказал по-хозяйски:

— Вырежем с краёв на три рогатки и назад отнесём. А то бабка простудится осенью без галош.

— Зачем относить? — заупрямился Лёнька. — Такая резина. Красная.

— Не жадничай!

Колька глянул на него своими цыганскими глазами, и Лёнька умолк. Он побаивался Грача.

Когда мы смастерили рогатки и накололи чугунок, наступил уже полдень. Не мешкая, мы отправились в лес.

Дул сильный ветер, деревья раскачивались, как пьяные, и шумели листвой. Из-за леса поднималась косматая туча, хмурая, грозовая, но намеревалась пройти стороной. По крайней мере, нам так показалось.

После того как поселились хищники, на болоте стало тихо, точно все жители его — и утки, и лысухи, и цапли затаились и ждали ночи. Ночью соколы спали.

Мы остановились под берёзой и действительно ужаснулись: кругом валялись перья, даже заячья шерсть и косточки — остатки хищного пиршества.

— Ну и фашисты эти соколы, — сказал я.

Не знаю, что заставило назвать так птиц. Но Колька сразу же согласился.

— Да, они среди птиц фашисты. Их нужно выжить.

— Как?

Зелёные Лёнькины глаза смотрели растерянно.

— Очень просто — разорить гнездо.

— Очень просто! — передразнил меня Колька. — Попробуй!

— А что такого!

— Я полезу, — сказал Лёнька, чем удивил обоих. — Только чур — яйца соколов мои.

— Твои, твои, — всё так же криво улыбался Грач, а в тёмных глазах его заискрились огоньки. Он-то уже пробовал, наверное, достать эти яйца.

Лёнька долго собирался, разглядывал берёзу со всех сторон. Мы между тем «открыли огонь» по гнезду, и оттуда выпорхнула самка соколиха. Она пронзительно крикнула и скрылась за вершинами деревьев.

— Есть яички! — просиял Лёнька.

— Есть, есть! — вторил Грач.

Я не понимал какой-то злой его радости.

Лёнька медленно начал карабкаться по стволу, часто отдыхал и чем-то был похож на паука, толстенького, с худыми конечностями. Коричневая рубашка надувалась пузырём.

А ветер порывами гудел где-то в вершинах — берёза скрипела, будто жаловалась.

И вдруг, точно тень, мелькнула между деревьями серая стремительная птица. С пронзительным криком она пронеслась над Лёнькой, развернулась и атаковала опять.

Лёнька дико заорал и прижался к берёзе.

А соколиха проносилась и проносилась мимо. Иногда она закладывала виражи и касалась Лёньки изогнутыми крыльями. От коричневой рубашки летели клочья. И Лёнька, вытаращив глаза, заскользил по стволу, а затем, кувыркаясь, полетел вниз… Ему повезло: он упал на вершину молоденькой липы, сломал её и только изодрал рубашку. Сидел на траве и хныкал:

— Не рубаха, а распашонка получилась. Теперь мать задаст. А ты, Грач, знал, что она, соколиха, злющая! Знал, а не сказал.

— Но ты же сам напросился лезть. Яичек захотел!

— Не смейся!

Впрочем, действительно было не до смеха… Мы с грустью смотрели на Лёнькину рубаху. А на плече и на боку у него кровенели глубокие царапины.

— Когтями, что ли, рвёт? Или клювом? — недоумевая, рассуждал он, прикладывая к ранам листы подорожника. — А крыльями как бьёт! Чёрт, а не птица.

— Что ж, теперь моя очередь, — сказал Грач и посмотрел задумчиво на вершину берёзы, где чернело гнездо.

Соколихи не было: она опять исчезла, словно растворилась среди зелёных вершин.

— Ну, я пошёл.

Колька сунул в губы липовую хворостину и, цепляясь за шершавый ствол, начал торопливо карабкаться.

Мы стояли с рогатками наготове, обещали прикрыть.

Но разве попасть в соколиху из рогатки… Она пронзительно кричала и нападала на Кольку и с боков, и сверху. Он прятался за ствол, отбивался хворостиной. Птица становилась всё злей, напористей — она отстаивала гнездо. На помощь ей прилетел сокол. Он был трусливей, но подбадривал самку своим присутствием.

Колька изнемог. Уткнулся лицом в молочный ствол: до сучков ему осталось долезть немного — там спасение от когтей птицы, — а сил нет. И вот он отдыхал и готовил этот рывок. Соколиха тоже отдыхала.

И прежде чем он ринулся вверх, она обрушилась на него, завертелась бешено вокруг берёзы, уходила в лес, петляя между стволами, и нападала снова, с новой яростью. Ещё Лёнька в пылу боя влепил из рогатки Грачу в ногу. Колька выронил хворостину и стал нехотя спускаться. Кусая губы, он плакал от бессилия, от того, что отступил. Мы впервые видели его слёзы. От старенькой латаной рубахи его остались одни клочья, на щеке и на стриженной под машинку голове царапины.

«Неужели не одолеть нам их, не одолеть этих птиц-фашистов? — думал я. — Но тогда они не уйдут и к осени их будет больше. Они пожрут всё живое в нашем лесу. Надо ещё раз попробовать — мне».

И я вздохнул и подошёл к берёзе.

— Подожди, — сказал Колька. — Нужно что-то придумать. Как-то защитить тебя.

Мы все трое начали думать над этим.

— Надо дружнее прикрыть из рогаток, — уныло предложил Лёнька.

— Хватит, уже прикрыл!

Грач потрогал здоровенный синяк на щиколотке и покосился на него.

— Ну тогда идёмте домой. Ничего у нас не выйдет, — отступил Лёнька.

— Выйдет! — сказал упрямо Грач. — А ты лучше молчи.

Колька ходил прихрамывая около берёзы и хмурился.

Вдруг его взгляд остановился на сломанной липке. Цыганские глаза вспыхнули огоньками.

— А если тебя, Малышка, утыкать ветками всего — замаскировать. Как? — спросил он и хлопнул радостно в ладоши. — Здорово. А?

Он вынул из кармана складной ножичек и начал срезать ветки. Потом он и Лёнька отдали мне свои ремни от брюк, стянули меня крест-накрест. Я стал похож на красноармейского командира, потом на разведчика из кино — весь в зелёных ветках.

— Ну, давай, Малышка, — сказал мне Колька и похлопал по плечу. — Давай, выручай.

Странно, я лез, а соколиха не нападала на меня. Она преспокойно сидела где-то в зелени вершин и изредка угрожающе покрикивала. Наконец, когда до сучков оставалось протянуть руку, она поняла свою оплошность и обрушилась. Первый налёт приняли на себя ветки. Они еле держались на мне — и сразу же посыпались вниз.

— Поднажми, Малышка-а! — крикнул мне Грач.

Чугунки прожужжали рядом. Они гулко ударялись о сучки, прошивали листву. Ребята отчаянно палили из рогаток. Кто-то даже попал в соколиху. Она замешкалась, и последний её налёт запоздал: я уцепился за сучки. Всё-таки она исцарапала мне ногу, но это пустяки.

Я сидел среди веток и отдыхал. Натёртые о шершавый ствол босые подошвы и икры саднили. Берёза раскачивалась и скрипела, но трудное и опасное осталось позади. Впрочем, напрасно я думал так.

Небо хмурилось, и ветер крепчал. По листьям за барабанил дождь. А где-то над головой метались молнии, рокотал гром. Но особенно мешал ветер. Порой казалось, что меня вот-вот сдует или сама берёза рухнет на землю. А гнездо — на вершине, среди раскоряченных сучьев. Когда я долез туда, взмокший от пота и дождя, то увидел опять соколиху. Чуть выше, в хмуром небе, ходил по кругу самец. Хищники отчаянно закричали и стали снижаться. И едва я протянул руку в гнездо, соколиха спикировала и, путаясь в зелёных ветках, начала бить меня крыльями, царапать когтями. Пришлось отступить.

Мучала мысль: если упаду — мокрого пятнышка не останется. Но вот грянул ливень.

— Не трусь, Малыш-ка-а! Трях-ни гнездо снизу, и оно рас-сып-лется-а, — сквозь шум дождя кричал Колька.

Сучки становились скользкими, одежда набухла водой. Надо мной были только реденькие веточки и не укрывали собою.

Соколиха сидела на кромке гнезда и тоже намокла. Но не улетала. Жёлтые глаза были злыми, изогнутый клюв раскрыт, она устало дышала. На рябоватой груди кровенела ранка, — наверное, от чугунки.

Всё-таки птица понимала, что должна уступить. Намокшая, она становилась беспомощной, и вообще я, маленький человек, оказался сильнее её. С горьким плачущим криком она покинула своё гнездо, неуклюже спланировала в густую зелень леса.

Сердце моё учащённо билось.

«Будь что будет, а достану у соколов яйца», — решил я и начал снова карабкаться вверх.

Ветер утих, только дождь хлестал по лицу, по исцарапанным рукам. Ещё миг — и четыре веснушчатых яйца были в моей фуражке. А фуражка — в зубах.

— Тряхни гнездо-о, — опять кричал Колька. — Иначе о-ни не уйду-ут.

Я начал трясти. Мокрые прутья сыпались вниз, наконец опрокинулась и выстланная травой середина. Среди раскоряченных сучьев не чернело ничего.

Я осторожно спускался.

А дождик всё нарастал, по веткам мутными каплями струилась вода, и на мне не было сухой нитки.

— Ещё нем-ного-о, ещё чуть-чуть. Дёр-жись! — подбадривал Колька. Он и Лёнька внизу протягивали руки, ждали меня.

Ну вот и земля — тёплая, дымящаяся от дождя, вся в мокрой юной зелени и цветах. Мы разделили яйца и пошагали домой.

Потом на кухне у Грачёвых жарили яичницу. Колькина мать была добрая и не ругала нас, не лупила, только сердилась и как всегда резким голосом спрашивала:

— И что же это такое? Черти, что ли, драли вас там? Эх, аспиды вы, аспиды!

Но мы помалкивали. Все трое думали об одном: уйдут ли соколы. Когда через три дня мы снова посетили болото, нас встретило оживление. Где-то хлопали крыльями по воде лысухи, на мелководье, прямо на виду, стояли две серые цапли и чистили пёрышки. Мы поняли: соколы ушли.

Все мальчишки в душе охотники и рыбаки. Да и не только мальчишки — и некоторые взрослые. Например, плотник дядя Лёша Лялякин, Лёнькин сосед.

Но дяде Лёше легче было охотиться: у него берданка, и удить рыбу на лесном озере и на утином болоте он мог безбоязненно. Его не ловил лесник Портянкин и не мылил за это шею. И уши у дяди Лёши не страдали. Даже наоборот — сам Портянкин побаивался Лялякина, потому что с ним ругаться было нельзя. Немножко ещё так-сяк — можно. А уж если здорово или долго — опасно.

Дядя Лёша от крупного скандала сначала бурел, как горький перец, потом начинал трястись. А потом сжимал огромные кулаки и, заикаясь, спрашивал:

— Ты што, х-халера, инвалида н-не уважаешь?

И все поскандалившие с ним сразу отступали и торопливо признавались, что, дескать, уважают его и даже очень.

Дядя Лёша медленно терял свою красноту, выдыхал:

— То-то же!

Но трясся ещё долго и крупно. И мы, мальчишки, не понимали, как он это умел.

Я, Грач и Лёнька охотились проще — с луком и стрелами. Причём луки делали дубовые — тугие, а стрелы из сухой конопли — лёгкие, с жестяными наконечниками из консервных банок.

Эти ржавые банки были у нас дефицитом. Их в сорок третьем встречалось так мало. И ладно хоть у нас был Лёнька. Ему отчим нет-нет да и приносил такую порожнюю банку со склада. Лёнька прятал сокровище у себя на огороде, и если у нашей тройки появлялись излишки, мы продавали банки другим ребятам. Торг вели все трое, а рядился с покупателем Грач.

— Что дашь? — спрашивал он сердито.

— Три тянучки базарные.

Покупатель — мальчишка от других ватаг приходил один и, как обычно, рядиться тоже умел.

— Мало, — выговаривал Грач.

А во рту у нас у всех уже было сладко от этих чужих тянучек. Из чего-то вкусного делали их спекулянтки, и конфеты не уступали магазинным. Но главная прелесть была в том, что тянучка как деревянная: её сразу не съешь, а сосёшь, сосёшь, чмокаешь с полчаса, и на лице у тебя, и на душе — улыбка, а во рту щекотно.

Иногда тянучки были мятные — от тошноты. Мы тоже любили такие.

И потому мальчишка-покупатель пояснял:

— Конфеты мятные.

— Всё равно мало, — стоял на своём Грач.

— Ну, как хочешь…

Покупатель поворачивался спиной, уходил. Это была психическая атака. И первыми сдавали нервы у Лёньки, он начинал суетиться и спрашивать:

— Что же это мы делаем? Упустим тянучки…

А покупатель всё уходил, не оглядываясь. Тогда Лёнька выхватывал банку из рук Грача и бежал догонять мальчишку. Возвращался, уже чмокая на ходу, и нам протягивал по тянучке.

Иногда мы разживались за банку всего лишь горстью «кураги» из сушёной тыквы, а иногда свежим ранним огурчиком. Короче, прирабатывали на этом деле гораздо больше, чем на самой охоте. Подстрелить сороку или лесного голубя было не так-то просто. И вообще от этой охоты часто случались неприятности.

Однажды мы, охотясь на лесном озере, раскололи невзначай окно в доме лесника Портянкина. Тот незамедлительно принёс стрелу в поселковое отделение. И, конечно, мы имели неприятный разговор с милиционером Максимычем, который в тот же день отобрал наши луки и стрелы и даже запасное оружие — рогатки.

Он же, Максимыч, посоветовал поговорить с нами матерям, и этот «разговор» был ещё неприятнее. О нём даже неохота рассказывать.

Как-то мы снова смастерили луки и стрелы и попробовали играть ими в войну ватага на ватагу, но матери на эту игру ответили разъярённой злобой. Одно это слово «война» вызывало у них проклятие, а тут мы могли ещё вдобавок покалечиться. Позже мы будто поумнели. И луки и стрелы стали делать всё реже и реже. Охотились только при помощи проволочных петель зимой на зайцев, ставя петли на их тропах, а летом на сусликов, заарканивая на опушке за шоссе их норки. Зайца за всё время мы добыли одного, зато сусликами лакомились. И частенько.

И всё-таки рыбалка в детстве ни с чем не сравнима.

Когда наступал июнь и ночи теплели и звенели напролёт от соловьёв, нас захватывала эта страсть. К тому же на лесном озере начинали резвиться караси, особенно в безветренные вечера, рисуя по глади воды ширящиеся волнистые круги. Иногда караси выпрыгивали из воды, блеснув на закатном солнце золотистым чешуйчатым боком и алея плавниками. Кроме золотистого карася, водился у нас и серебряный, не такой красивый, с тусклыми плавниками, зато вырастал значительно крупнее первого. И так же любил резвиться.

— Плещется уже, — шептал Грач и затаённо улыбался. И мы с Лёнькой, стоя рядом на берегу, понимали его без слов.

Это значило, что наступило время клёва и надо готовить снасти. Самый трудный вопрос — раздобыть волосяные поводки для удочек. Снабжало нас ими одно-разъединственное существо — лесникова лошадь Марка, а вернее, её хвост. И несмотря на то, что она лягалась и кусалась, а её хозяин, Портянкин, не спускал с Марки глаз, к середине лета лошадиный хвост от нападения всех поселковых мальчишек редел или вообще становился куцым.

Портянкин до того злился, что устраивал около Марки засады с ивовыми розгами или даже с ружьём, заряженным солью. Только это не помогало. Мы заманивали Марку в лес и «грабили». Нападали на неё обычно и спереди и сзади, как волки, и драли гриву и хвост. И хотя Марка пускала в ход и зубы, и копыта, мы успевали увернуться. Возможно, потому что она была спутанной.

Потом мы свивали конский волос вдвое и делали прочные поводки. Карась — рыба глупая, подвоха не чует и хорошо ловится. Особенно на мотыля. И на ржаной хлеб. На картошку же он клевал хуже — разбирался.

Крючки мы готовили тоже сами, воруя у матерей швейные иглы. Потом калили эти иглы над свечкой докрасна и гнули. Крючки получались — чудо.

Смастерив, наконец, удочки и насадив их на длинные удилища из орешниковых прутьев, мы шли на озеро. Там зелёной толпой росли камыши и вербы, между ними окнами блестели плёсы — и крупные караси и молодь каждое утро и вечер ходили туда жировать.

Если день стоял ясный, вода просматривалась насквозь и было видно, как рыбины, задрав хвосты, копаются стайками в донном иле.

Иногда среди них выделялись матёрые, крупные, как лапти, и глядя на них пробирала дрожь во всём теле.

Забравшись в прибрежную зелень, мы втроём обступали какой-нибудь плёс, стегая его удочками, как кнутами, и оглядывались. Старались вовремя улизнуть от нагрянувшего Портянкина. Он и тут преследовал нас.

Но чаще, конечно, забывали оглядываться — и всё из-за карася. Или из-за карасика. Нечего уж греха таить: больших карасей мы только наблюдали, а ловили маленьких, молодь — что поглупей. Но всё равно азарт захватывал. Глядишь из укрытия, как карасик медленно подплывает к твоему висящему под поплавком крючку и сначала нюхает мотылей. Потом начинает толкать нанизанных кучкой червячков — «мусолит».

А мёртвые червячки как бы шевелятся, дразнят рыбу. Но всё равно карасик не торопится. Он сытый в нашем озере и страсть какой ленивый, потому что нет щук. И, конечно, ему не жизнь тут, а благодать. И никакая война его не тревожит. И не пугает. И подо льдом зимой тепло. Да и летом его можно только удочкой взять или вентерем. А с бреднем в озеро не залезть: кругом коряги.

И если бы был он, карасик, поумней и соображал бы своей рыбьей башкой, то вообще бы его невозможно было поймать. И он бы жил себе в озере подолгу и не тужил. А то ведь ему всё равно хотелось заглотнуть насадку, и мы, мальчишки, его понимали. У него тоже детство. И он как бы хулиганил.

Попавшись на крючок, карасик сначала удивлялся: почему во рту больно и почему он не может уплыть в глубину и его вдруг тянут, наоборот, вверх. И уж испугавшись окончательно, начинал трепыхаться, извиваясь углами, оказывая сопротивление.

Но мы всё равно тянули его вверх — поводок был крепкий, надёжный. И тут не спасёшься. Пойманную рыбу сажали на кукан, привязывая куском бечевы к склонённой низко над водой ветке. Потом, чтобы ей не было скучно, сажали к ней в компанию другую, третью.

Иногда изловчишься и наловишь карасиков штук семь-девять. Бывало, подцепишь и крупненького, как исключение. А уж дома за это похвалят. И ухи наварят пожиже — на всех. И пусть она лишь чуть рыбой пахнет, но всё равно с удовольствием её похлебаешь и чашку вылижешь. Бывали случаи — ловил нас, так же, как мы карасей, лесник Портянкин и, правда, не сажал на кукан, но мылил шеи отменно и уши драл докрасна. На это он был мастер. И, что самое обидное, отбирал удочки и улов. Простить такое мы ему никак не могли. И Колька Грач всё думал, как бы отомстить…

Когда однажды лесник накрыл нас, налетев, как коршун, не давая опомниться, мы не побежали от него, побросав снасти, а продолжали как ни в чём не бывало ловить карасиков. Портянкин даже растерялся от нашего нахальства. Лупил круглые глаза и дивился:

— Это што за штука?

Лёнька, правда, тут же дрогнул и выронил удочку в плёс, вернее, кинул её подальше от берега. Это было остроумно, и мы кинули свои удочки туда же.

Дело в том, что Портянкин плавать не умел и воды боялся жутко. В посёлке поговаривали, что его маленького мачеха роняла в колодец и с тех пор он полубешеный.

Сейчас же он нехотя хихикнул и покачал головой, ещё больше удивляясь нам. И выдохнул:

— Скоко раз говорить: не ходите, не ловите!

— А что, рыба ваша? — вдруг спросил Грач.

— Моя! — твёрдо выкрикнул Портянкин. — И озеро моё, и лес мой! Я тут хозяин, а вы посторонние лица. Хотите — под суд отдам?

Мы, пришибленные его словами, замолчали. А Портянкин поднял длинную сухую хворостину, начал обламывать с неё сучки. Мы опять не тронулись с места, потому что знали: эта хворостина не для нас — Портянкин попросту хочет достать наши удочки.

А он опять хихикнул, наверное, был в хорошем настроении.

— Я ищо добрый. Купаться вам в озере велю. В лесу собирать ягоды велю.

И, разыскав наши куканчики, Портянкин ссыпал рыбёшку в тряпицу и сунул в свою сумку, похожую на милицейскую. Мы понимали: на обед у него будет неплохая из трёх уловов уха, если, конечно, он не обменяет наших карасиков на водку.

Потом Портянкин нагнулся с хворостиной над берегом, начал подгребать к себе по глади воды удилища.

Приговаривал:

— Счас мы того — ваши снасти конфискуем. А то ишь, разбаловались.

Пиджачок и зелёные галифе стянулись на нём, как резиновые, тонкие руки вылезли из рукавов. И вообще стало видно сквозь одежду всю его худобу и корявость от оттопыренного узкого зада до ног в кирзовых сапогах, кривых, как у кавалериста.

— Давайте искупнем его, — сказал я тихонько Кольке, и тот сразу же кивнул. И, разбежавшись, толкнул лесника в узкий оттопыренный зад.

Он ухнулся в воду, вытянув вперёд руки, как спортсмен, и душераздирающе вопя. Потом вода в тесном плесике всколыхнулась, и лесник исчез, только плавала на волнах вылинявшая фуражка да тыкались друг в дружку наши удочки, схлёстнутые хворостиной.

Портянкин выскочил из воды, как пробка, сразу весь осклизлый и залепленный прямыми от макушки волосами. В бороде у него застряли похожие на зелёные нитки водоросли.

— A-а, караул! — выкрикивал он, прыгая на одном месте, как поплавок, пока не понял, что глубина в плёсе ему по грудь и бояться нечего. И всё-таки, смахнув с лица волосы, лесник, весь дрожа, начал торопливо вылезать на берег. Вода стекала с него ручейками, серые глазки злобно сверкали, а рыжеватая бородёнка напоминала мокрую мочалку. Отыскав нас взглядом, он начал грозить кулаком и выкрикивать:

— Стервецы! Сживу за ето… Заём. И матерей ваших изведу.

Пытался топать ногой, но из сапога стрельнула вода. Мы, отбежав на всякий случай от него подальше, кричали в ответ:

— Это тебе за нашу рыбу. За удочки.

— С лёгким паром!

И, конечно, лесник опять позвал на помощь милицию. Максимыч, не в силах удержать смех, ругал нас, но даже не сообщил об этом матерям. А с озера и с утиного болота мы были изжиты начисто. И ловить рыбу с той поры ходили на Волгу, за десять вёрст. Это далеко. Но зато туда полномочия Портянкина не распространялись. Там был другой лесник — добрый.

Матери чаще радовались нашим уловам, но на Волгу отпускали неохотно.

— Дорога лесом, — выговаривали они. — Боимся мы за вас…

После Лёнькина мать вообще перестала его пускать, мы ходили рыбачить вдвоём с Колькой Грачом. Лёнька ревел, глядя нам вслед. И объявлял матери голодовку, что, конечно, не помогало. Лёнькину мать ничем не прошибёшь. А чуть позднее, когда из госпиталя убежал Жорка Нуянзин, племяш Портянкина, и скрывался в наших лесах, нам с Грачом эта дорога на Волгу тоже стала запретной.

Зрело лето, незаметно и быстро. Огородная земля баловала голодный посёлок сытостью, а вместе с нею и лес угощал нас своими лакомствами.

Дядя Лёша называл его дармовой дачей. Лесник Портянкин говорил, что мы должны ноги его целовать за такой участок. На нём всё: и земляника, и малина, и дикая вишня на каменистых карьерах, и ежевика, и тёрн. И кислое яблочко для пастилы на зиму, и калина, и чёрная черёмуха, и орех. И всё это он, Портянкин, бережёт, ночи не спит и сапог своих не жалеет. И, конечно, готов отдать дары людям. Впрочем, лес не его, хотя Портянкин считал себя тут хозяином. Лес общественный — даже мы, мальчишки, это знали.

А когда приходил ягодный июль, дядя Лёша собирал нас, как цыплят, в кучу и водил крикливым выводком по окрестностям. И хорошо было с ним, и не боязно, хотя тут где-то в зелёных рощах жил Жорка и лесник тайком кормил племяша. Конечно, этого никто не видел, но об этом многие говорили. После Портянкиным занялась милиция. И, спасая себя, он выдал место пребывания Жорки, даже получил за него премию.

Лёнькина мать смеялась по этому поводу:

— Ну и выкрутился!

И притворно сожалела:

— Почему же Портянкину не дали за племяша медаль?

Когда Жорки не стало, наша тройка откололась от дяди Лёшиного выводка. С Лялякиным хорошо, но одним лучше. Мы брали плетёные корзины и уходили самостоятельной ватагой куда хотели, куда звали глаза. Летний лес, что дом, укрывал от дождя, от жары. И никакие ветры сквозь него не просачивались, разве только расчёсывали деревьям вершины.

А под стволами толпились тени. Или солнечные пятна. И всё это чередовалось, и потому в лесу не было скучно. Иногда деревья расступались, обнимая полянку, красную от земляники. Она уже переспела и приелась. Иногда среди толпы вязов и берёз попадалась смуглая черёмуха. Она тоже уже осыпалась. Но черёмуху не обойдёшь…

Через несколько минут мы уже качались вместе с её вершиной, сдаивая тёмные, как осетровая икра, ягоды. Они лопались в руках, и руки становились чёрными. И рты становились чёрными. И лица. И не отмывались.

Потом, шурша непослушными языками по нёбу, мы ругали черёмуху за то, что она такая вязкая. Старались её заесть малиной. Той в нашем лесу целые плантации, хотя её и вырубали, прорежая лес. Но малинник живуч. И не боится тени. Да и солнышко ему не помеха.

А чтобы мы не уходили далеко, матери нас пугали медведями и волками. Но мы их ни разу не видели и потому не боялись. Да и бабушка моя как-то сказала, что последнего медведя застрелил барин. Ещё в девятисотом.

Бабушка знала многое: например, о том, что двухэтажная кирпичная школа — бывший дом барина. И ей лет двести. Но школа как новенькая. Видно, раньше здорово умели строить дома. Ещё бабушка говорила, что нашему лесу нет ни конца ни края. И мы в этом не однажды убеждались.

…В то утро над лесом сбрасывали парашютистов. Транспортный самолёт сорил их цепью белых ромашек, поначалу малюсеньких, едва видимых. Потом ромашки росли. Их было одиннадцать. И ветер разогнал их по голубому небу.

А под вечер по посёлку у нас ходили Максимыч и какой-то военный и просили жителей помочь в розыске одного из этих парашютистов. Он не вернулся после приземления. Искать пошли немногие — кто был дома: это Колькина мать и другие женщины, с ними были Портянкин, Максимыч. Даже моя бабушка взяла посошок и потихоньку заковыляла в лес.

Портянкин, как всегда, никому не верил — ворчал дорогой:

— Парашютист сбежал… а ево искать — терять время…

— Нехорошо судить о человеке, не знаючи, — упрекала бабушка.

Как же могли отстать от взрослых мы — наша тройка. И Колька сказал:

— Без нас не найдут…

И велел собираться.

Ну, а что собираться? Я набил карманы брюк сырой картошкой, огурцами — поесть, если застанет ночь. Разыскал за печкой гребешковые спички, зажигалку и свою старенькую рогатку. Лёнька прихватил из дому корзину, будто бы ушёл за ягодами. А в неё положил подсолнечного жмыху. Его мать держала свинью и кормила этим жмыхом — ждала, пока та накопит мяса. Мы тоже любили жмых не хуже свиньи. Он вкусный, хотя и цветом неприятный — серый. А Грач взял с собой котелок для воды. И картошку. И, конечно, саблю — настоящую, только с отломленным концом. У самой рукоятки на ней — двуглавый орёл. Эту саблю мы нашли на свалке.

Перед уходом в лес пришлось зайти к Портянкиным. Зачерпнули из колодца воды, стянули заодно комовой соли, которую лесничий давал лизать коровам и лошади.

Соль в сорок третьем ценилась дорого, почти как хлеб. У наших матерей она имелась не всегда.

Поначалу было хорошо идти — лес знакомый, исхоженный не однажды. Тут где-то на зелёных клёнах мы ели по весне кашку. В стороне острыми камышами мелькнуло утиное болото и знакомая берёза.

И Лёнька довольно усмехнулся:

— Нет соколихи!

А тут в ложбинке мы собирали сморчки.

Ведущим, как всегда, был Грач. Босые ноги Кольки топтали тропу уверенно. Я тоже был босиком, только Лёнька в сандалиях. Первый привал сделали в знакомом малиннике. Посидели на траве среди колючих кустов. Поели жмыха и попили воды со сладкой лесной малиной. Нарвали ягод в дорогу и ему, тому парашютисту, насыпав их прямо в котелок. Это было выгодно: вода перестала плескаться. А что мы пропавшего найдём, почему-то все трое были уверены.

— Тут, над этим местом их примерно бросали, — сказал Колька. — Надо начинать смотреть.

Я возразил, что ветер отнёс парашютистов в сторону — в сосновый лес.

Но мы всё равно пошли потихоньку, глазея по кустам.

Где-то далеко в лесу аукали поселковые — тоже искали. Лёнька, светясь веснушчатым лицом, мечтал:

— Вот найдём его, премию дадут. Как Портянкину за Жорку.

— Дурак, ты, Лёнька! — сказал Грач.

И я так подумал, потому что найти парашютиста нам хотелось не из-за премии. Просто жалко его было — пропадёт ведь. Иногда Лёнька вспоминал, что ушёл из дому без спроса, беспокоился:

— Мы назад нынче придём?

— Придём, придём, — успокаивал Грач. — Ещё успеет мать тебе всыпать.

Вдруг Лёнька спросил:

— А если парашютист убился?

— Не должно.

Но, возразив, Колька нахмурился и недружелюбно покосился на Лёньку. А в лесу уже чуть слышно перекликались поселковые, они, наверное, возвращались.

И наша тропинка начала временами исчезать, сужаться. Потом растворилась в незнакомом нам затемневшем лесу. Навстречу падали длинные тени, солнышко было впереди, низко. Лёнька совсем уже забеспокоился.

— Может, вернёмся? — предложил он. — А то мать задаст.

— Вытерпишь, — вновь успокоил Грач.

— А если заблудимся?

На это ни я, ни Грач ему не ответили: так далеко нам уходить ещё — не приходилось. Только минутой позже Грач вдруг нервно оглянулся на нас и сказал:

— Надо же его найти.

И махнул саблей в сторону растаявших голосов:

— Они-то не нашли…

— Не нашли, — подтвердил я. — И вернулись.

— А если волки? Тут глушь.

Лёньку как подменили. Таким трусливым он не был.

— На дерево залезем, — успокоил я. — К тому же у меня спички.

— Ещё с километр пройдём, — выдохнул Колька, — и остановимся. Костёр разведём. А сейчас давайте покричим. И он посчитал:

— Раз, два, три…

— Дя-адень-ка-а! А-а-ааа!

В три голоса получилось громко. Но нам откликнулось только эхо. Оно плутало где-то по лесу, повторяясь всё дальше и дальше, наконец замерло. Потом мы кричали ещё раз. Много раз. До хрипоты. И, потеряв надежду, что кто-то отзовётся, остановились. Грач нарубил саблей сушняку. Я сложил дрова шалашом и быстро разжёг костёр. Блики огня румянили нам лица, ползали по близким стволам. А за ними затаилась в лесу тьма — немая, жуткая. Дым от костра, как серый волчий хвост, полз в небо. Около пищали комары, но кусались мало. Они незлые к концу лета. Мы вскипятили в котелке малиновый компот. В горячей золе испекли картошку. Поели шикарно.

Ночевать на берегу реки или в лесу нам тоже не привыкать. Мы разгребли костёр, затоптав угли, легли на нагретое место и укрылись ветками. Хорошо.

Над головой мерцало россыпями звёзд небо. О чём-то мирно шептались вершины дубов.

— Мать задаст, — опять вздохнул Лёнька.

— Ты замолчишь?! — спросил Грач.

Я тоже долго не мог уснуть. Представил, как лежит где-то в глухой чаще парашютист со сломанной ногой.

Максимыч говорил, что у него ракетница. Почему же тогда он не даёт о себе знать? Может, верно, сбежал? Может, прав Портянкин? И мне сразу стыдно сделалось от такой мысли.

Днём, низко над лесом, летал «кукурузник». Лётчик всё высматривал белый парашют. Не нашёл. Но, может, его нашли наши матери или Портянкин — он такой: как сыщик. Но верить в это не хотелось. Хотелось, чтобы его, парашютиста, нашли именно мы. И никто больше.

Утро встало обычное в незнакомом лесу. Между деревьями путался дымной бородой туман. Где-то пела иволга, затем, мелькая жёлтым брюхом, пролетела над нами. Иволга — предвестник удачи. Так считали все мы, жители лесного посёлка. И Колька радостно крикнул:

— Вставай!

И, сев по-татарски, начал протирать кулаком опухшие глаза. Мы нехотя поднялись, слегка озябнув, пососали отсыревшего жмыху и, растянувшись цепочкой, двинулись дальше. Лес по-прежнему толпился вокруг. Он был словно зелёная туча: дубы, осины, за ними опять дубы и осины. Изредка промелькнёт среди них, как сирота, белоногая берёзка или выстроятся полосой краснокожие липы, и опять дубы, дубы. Многим из них лет по пятьсот. Их не обхватишь втроём. Они видели, наверное, былых людей, ещё полудиких, с луками — наших прапрадедов и их дедов. Теперь они молча и равнодушно смотрели на нас. И может быть, доживут до наших правнуков. Смешно: у Лёньки и у Грача будут правнуки. Будут они, наверное, и у меня. А нас в то время не будет…

Это уже грустно, а не смешно, потому что умирать не хочется. И кто только придумал эту смерть?! Хорошо бы вечно вот так идти, идти. Но бабушка сказала:

— Тогда бы тесно было на земле. От людей.

Но дубам ведь не тесно…

Я хочу отогнать странные мысли о вечности и не могу. Бабушка говорила — я ненормальный. Не такой, как все. Только она неправа. Все думали о вечности.

И бабушка хочет жить. Потому-то и верит в загробный мир. И в вечное царство.

Колька, шагая, разглагольствовал:

— Нынче мы парашютиста не найдём. Ветер унёс его в сосновый лес. Он там лежит.

Хитрый Колька, вчера я об этом говорил, а он сегодня повторяет. Как попугай. И будто сам всё это понял.

— Ногу сломал, наверно, или обе…

А Лёнька уже начал ныть:

— Устал. И хочу есть.

Я щупал пальцем его живот, дразнил:

— Ещё тугой. Потерпишь.

Когда лес начал редеть, обрываясь иногда широкими полянами, мы облегчённо вздохнули. По словам моей бабушки, тут должны были начаться сосны. Но до них путь наш пересёк овражек. Один склон его был пологий, земляной, — другой — песчаный, обрывистый. На земляном склоне росла муравка почти до самого дна. По ней кое где кудрявилась кустами и алела ягодой «барыня» — боярышник. На песчаном склоне не росло ничего. Только над самым обрывом стеной поднимались рыжие и ровные, как свечи, сосны, накрывшись зелёными шапками вершин. Они о чём-то тревожно шумели и топырили из обрыва, как пальцы рук, свои корни, держась ими за землю. По дну овражка, по белым камешкам и песку, журчал худенький ручей. Вода в нём была холодная и вкусная. Мы напились и намочили, горевшие огнём ноги. И решили:

— Никуда мы сегодня не пойдём. Заночуем тут. А парашютиста ещё раз покричим. Может, отзовётся.

Солнышко уже садилось куда-то туда, где маячил ямкой среди леса убегающий овражек. День истёк незаметно, словно мы шли, шли и пришли к его концу. Колька повернулся лицом к сосновому лесу и посчитал:

— Раз, два, три…

— Дя-день-ка-а! А-а-а!..

Мы кричали раз пять. Эхо волнами откликалось в этом сосновом лесу, словно дразнилось. И вообще, боязно в незнакомой глуши подавать о себе знаки. Лучше помалкивать и прятаться. Трусил уже не только Лёнька, но и я, и Грач. Но мы с Колькой скрывали друг от друга эту трусость. И потому все трое ходили рубить дрова и рвать для компота «барыню». Ягоды были с прозеленью, жёсткие. От них исходил вкусный пряный запах. Костёр из сосновых дров тоже получился какой-то необычный: душистый, яркий. Пламя приплюснуто отражалось в ручье.

В розовом небе периодически, как и вчера, появлялся «кукурузник» — парашютиста по-прежнему искали не только мы. Лётчик заметил наш костёр, опустился низко. Пролетел, едва не задевая колёсами верхушки деревьев. Потом развернулся и, накренившись, пророкотал над нами опять. Удаляясь, покачивал прощально стрекозиными двойными крыльями.

Свечерело. Уже кипел в котелке густой компот из «барыни». Уже мы выделили себе по куску серого жмыха на ужин. И как раз в этот момент я глянул на освещённый костром песчаный склон.

По нему, неуклюже съезжая, кто-то полз — тёмно-серый и большой.

— Гляньте! — выдохнул я. И поджилки у нас у всех, конечно, сразу затряслись. Мы «дёрнули» что есть духу в лес. И тут уж направляющим был Лёнька.

Потом на бегу Грач вдруг крикнул:

— Стойте! Это же парашютист…

Мы остановились, как-то сразу вспомнив, зачем мы сюда, в этот овражек, пришли. И согласились. Да, наверное, парашютист.

Мы прокрались кустами «барыни» к костру и, не дыша, наблюдали за человеком в сером. Вот он, нагнувшись и опираясь локтями в песок, долго пил прямо из ручья. Потом подполз, волоча ногу, к костру.

Лица его не было видно, только силуэт остриженной под машинку головы. Просторная, похожая на комбинезон одежда загораживала от нас костёр.

— Эй, кто есть тут? — хрипло крикнул он.

Но мы ещё ниже прижались к траве и не отозвались. Трепещущая тень от куста казалась ненадёжной и давила на спины.

Тогда незнакомец крикнул снова:

— Ну кто тут? Помогите мне…

Он словно знал, что мы рядом.

— Идёмте, — прерывисто сказал Грач.

— Эх, страшно!

Лёнька дрожал весь, как осиновый лист. Да и я дрожал. И Колька, поднявшись, один направился к костру.

Мы напряжённо дышали в такт его неуверенным шагам. Потом услышали, как он спросил незнакомца:

— Вы парашютист?

— Да.

— Эй, ребята! — Колька замахал рукой. — Вылезайте…

И всё-таки мы с Лёнькой не без боязни подошли к костру. И сели по другую его сторону.

Парашютист был молоденький парень лет семнадцати. Лицо розовое от огня и худенькое. И ни разу не бритое. Когда мы расстегнули ему комбинезон из «чёртовой кожи» и он вылез из него, стало видно: он солдат. В гимнастёрке, галифе и подпоясан ремнём.

Руки у него были не сломаны, но ладони опухшие, как надутые грелки, — все в чёрной запёкшейся крови, и колено одно в крови и тоже опухло.

Он сказал нам, что приземлился на высокий острый пенёк от сломанной ветром сосны. Руки и колено покалечил. И целую ночь никак не мог освободиться от парашюта — висел мешком. Уже кое-как перепилил утром лямку на плече и высвободился из ремней.

Потом искал открытое место, чтоб его могли увидеть.

— Ну ничего, теперь вы не пропадёте, — сказал Колька. Но синие глаза парашютиста налились грустью.

— Знаю, что не пропаду, — отозвался он. — Но в группу меня не возьмут.

Он не стал нам объяснять, какая это группа и куда она назначена. Мы догадались лишь об одном: что куда-то их, парашютистов, готовили на фронт, если бросали на лес.

— У вас что-нибудь поесть найдётся? — спросил он.

И мы начали крошить размоченный жмых и клали ему в рот кусочками.

— Вкусно, — улыбался через силу он. И всё боялся пошевелить руками и больным коленом.

После мы напоили его компотом из «барыни». Он ему тоже понравился. А потом мы познакомились.

Парашютиста звали Серёжей, фамилия Самойлов. Он тутошний, из нашей области.

— А где твоя ракетница? — не без любопытства спросил я.

— Там с ремнями осталась. Висит под парашютом.

Он кивнул остриженной белобрысой головой в сторону соснового леса. И вздохнул. Наверное, беспокоился: вдруг всё казённое имущество пропадёт. Мы с Колькой обещали утром эти вещи найти и принести сюда. А сейчас устроились на тёплом от костра месте спать.

Серёжу всю ночь лихорадило. Он пылал в жару и бредил. Хриплый его голос выговаривал:

— Мамочка, я вернусь… Слышишь?

И он даже пытался улыбнуться потным худеньким лицом. А мы трое страшно боялись, как бы он не умер. Впервые узнали, как длинна бессонная ночь.

Рассвет принесла чёрная краснобровая птица с витыми, похожими на кольца хвостовыми перьями. Она шумно спустилась с посиневшего неба на бережок ручья неподалёку и, пройдясь куриной походкой к воде, стала пить. Черпала клювом воду так же важно, как петухи, потом, задрав вверх голову, проглатывала воду.

— Тетерев, — сказал я. И стал искать в кармане рогатку.

Чёрная птица тут же отвесно взлетела. И скрылась в лесу. А утро обещало быть сухим, безросным, ибо в другие утра тетерев пьёт росу.

Серёжа спал, сложив на груди опухшие синие руки. В израненных ладонях торчали крупные занозы, которые он не сумел выдернуть зубами. Рядом спал Лёнька, уткнувшись веснушчатым лицом в колени.

Мы с Колькой разбудили его и сказали, что уходим на поиски парашюта. А ему велили дежурить тут.

Сосновый лес казался непривычным. Под ногами мягкая, как матрац, от палых бурых игл земля. По ней, словно конопушки — шишки, которые кололи босые ноги. Под стволами было просторно и всё видно, как на ладони. Мы с Колькой торопились по еле приметному следу, где он полз, понимая: Серёже больно и тяжело ждать. Нам повезло. Мы быстро нашли тот пенёк. Сухая древесина его выставила вверх с десяток острых клыков, окрашенных кровью.

— Спилить бы его, гада! — злобно сказал я.

Колька пожал плечами.

— При чём пенёк?

Парашют зацепился за сучки соседнего дерева и висел, как конус, усатыми стропами вниз. Мы не без труда стянули его, скомкали. Разглядели окровавленные привязные ремни с перепиленной лямкой. К ним была привязана кобура с ракетницей. Тут же неподалёку валялась на хвое тёмная от сухой крови и залепленная иглами финка.

А «кукурузник» уже снова кружил над лесом. Принеся всё найденное имущество к костру, который заново разжёг Лёнька, мы спросили у Серёжи, как стрелять.

Серый и неподвижный, он лежал под комбинезоном и, превозмогая жар, долго нам объяснял, как зарядить картонными патронами ракетницу, как взвести курок. И хотя мы с Колькой считали себя сообразительными, не сразу сумели это сделать. Потом караулили, когда пролетит близко «кукурузник». Он не заставил себя ждать.

Подняв ракетницу над головой, Грач нажал курок. Отдача от выстрела тряхнула руку. Тяжёлый ствол ракетницы звякнул по Колькиной голове.

И пока мы любовались красной, пылающей в светлом небе звёздочкой, Грач морщился от боли. На темени у него росла, как шляпа гриба, синеватая шишка.

Пуская вторую ракету, Колька уже держал ракетницу обеими руками. «Кукурузник» снизился и, накренившись, закружил над нами. А часа через три сюда приехали на подводе лесник Портянкин и тот военный, который ходил по посёлку с Максимычем. Парашютиста Серёжу Самойлова погрузили на подводу, на душистое сено. Лошадь Марка, чуя кровь, недовольно пофыркивала. А нам поочерёдно военный жал, как взрослым, руки и приговаривал:

— Спасибо, мальчишки! Спасибо. Молодцы-то вы какие!

Грач смущённо молчал. Лёнька хотел что-то сказать, но я побоялся — вдруг он попросит премию — и заблаговременно треснул его по шее.

Премию нам давать было не за что.

Дорогие наши матери. И всё-то они беспокоились за нас, как за маленьких. Старались сделать так, чтобы мы не уходили из их поля зрения, и вообще готовы были нас привязать возле дома, как бабка Илюшиха свою козу Розку.

Нам всегда было жаль козу, и мы ослабляли ей ременный ошейник. Догадливая Розка сразу же вынимала из него голову и начинала гоняться за нами.

Неблагодарная… Она один раз так поддела меня рогами, что кожа на животе лопнула. Вот что значит неразумное животное. И чем платит за свободу… Одним словом, бестолочь.

Хитрая Лёнькина мать тоже умудрилась нас привязать на пустыре, что за посёлком. Она расщедрилась и купила футбольный мяч: настоящий, кожаный и с резиновой камерой. Мы надували камеру поочерёдно через сосочек, потом натуго завязывали, зашнуровывали покрышку и шли на пустырь. Моя мать сказала:

— Всё, теперь обувки не напасёшься.

Но мы и босиком могли гонять футбол день-деньской и не уставали… Разве что под ложечкой иногда заколет — но это редко.

Плотник дядя Лёша Лялякин смастерил нам из осиновых жердей ворота, мы разметили поле. И даже болельщик у нас был за воротами — Розка.

Когда мы, забив гол, сильно орали, она тоже блеяла. И белёсые глаза её были испуганными. Она, наверное, думала, что где-то пожар или ещё что и потому так орут.

В эту весну на наш стадион пришла беда. Захотелось бабке Илюшихе посадить тут картошку. Захотелось — и всё.

Поселковые упрашивали её не трогать детского местечка. Тем более что вокруг земли сколько хочешь. Но бабка Илюшиха, что коза Розка — бесполезно ей что-то доказывать.

— Пустырёчек здесь ровненький, в самый раз для пахоты, — рассуждала она, — а дети обойдутся и без хвутболу, и без крику. И так вон с энтой игрой животную мою дурой сделали. И молока с неё теперь никакого.

— Зря только галоши ей в прошлом году вернули, — ворчал Лёнька. — Может быть, и правда простудилась бы. А то всю осень форсила в обрезках, и ничего.

Мы были вполне согласны с ним. И грустно смотрели, как зять бабки Илюшихи, лесник Портянкин вспахивает на серой худой Марке наше поле.

Впрочем, бабка Илюшиха не такая уж жадная. Оставила она нам, на своё горе, половину стадиона.

Играли мы теперь в одни ворота. Есть где такая игра или нет, но мы приспособились. И так же было две команды: в одной капитаном Грач, в другой — я.

А Лёнька — вратарь, у него для этого данные: он великий лодырь и не любит бегать за мячом. И звали мы его Антон Кандидов. Чтобы он старался, а не халтурил. Надо отдать должное — Лёнька не жалел себя на броски и, принимая мяч, падал, даже когда не нужно. Короче, всамделишный вратарь. И в перчатках.

Позади Лёньки ощетинилась колючей проволокой изгородь — за ней зелёная картофельная ботва. Иногда мяч улетал туда — в аут. Кто-нибудь самый проворный подныривал под проволоку и вбрасывал его в игру. Всё по правилам.

Бабка Илюшиха сначала пустила слух, что мы топчем картошку, потом говорила, что роем. И начала нести дежурство позади своей изгороди.

Худая и длинная, она могла часами наблюдать нашу игру и была неустанной и чем-то напоминала огородное чучело — недвижимая, как вкопанная. В одной руке у неё была берёзовая палка, в другой — топор.

Кто-то из мальчишек в Колькиной команде пошутил: теперь у нас два болельщика.

Но играли мы отныне осторожно. И если мяч всё-таки улетал в аут, то обеими командами бросались в нападение на колючую проволоку и спасали футбол. Бабка Илюшиха всё время запаздывала к мячу, так как была старой и тяжеловатой на бегу. Но зато она умеючи лупила нас берёзовой палкой, норовя попасть по ушам, — эдак больнее. И мы побаивались её не на шутку.

А топор в её руке был предназначен «хвутболу», который уж очень хотелось ей изрубить, даже грозилась:

— Доберусь до ево, потешусь!

Однажды нам здорово помог дядя Лёша. Он пьяный возвращался домой мимо бабкиной изгороди и выделывал ногами такие восьмёрки, и пел такую грустную песенку, что нам стало жаль его.

Мы маленькие, но знали, что дядя Лёша — инвалид войны. И жена не живёт с ним — уехала куда-то с детьми, а он с горя пьёт.

Вообще-то он не похож на несчастного, и добрый дядька, и любит нас, ребятишек. И частенько угощает пилёным сахаром. Нас всегда мучил вопрос, откуда он этот сахар берёт и куда прячет. И нельзя ли у него этот сахар стянуть. Ведь он взрослым ни к чему и, пожалуй, баловство. Да и для зубов вредный.

Сегодня дядя Лёша появился у изгороди так кстати. Мяч, летевший прямо в руки бабке Илюшихе, угодил ему в затылок. И отскочил… Дядя Лёша от неожиданности упал. Когда он поднял голову, то увидел за колючей изгородью бабку Илюшиху.

— Ты за что меня стукнула, ведьма? — спросил он.

— Что ты, бог с тобой… — испугалась бабка Илюшиха. — Энто вон ребячий хвутбол тебя хватил, а я ни при чём…

Но дядя Лёша не поверил ей.

— Брось сейчас же дурацкую палку! — громко сказал он и пошёл грудью на колючую изгородь.

Пьяному что, пьяному не больно, и потому осиновые колышки жалобно затрещали и начали крениться. Колючая проволока натянулась как струна.

— Не шали, не шали, Ляксей! — завопила бабка Илюшиха, отступая в глубь огорода. — Ой-ой, караул, помогите, миряне!

Мы помирали со смеху. Конечно, понимали, что дядя Лёша Лялякин не прав, но были рады почему-то. Уж очень невзлюбили бабку. И даже кричали:

— Давай ломай ей изгородь. Рви колючую проволоку! Так её…

Колышки некоторые уже стали ложиться, а Илюшиха спаслась бегством. Мы кричали вдогонку, праздновали победу — Лёнька кидал вверх фуражку, делал салют. А дядя Лёша ещё долго воевал на бабкином огороде, пока не устал.

Наутро он, весь исцарапанный и опухший, заделывал проломы, а бабка Илюшиха поднесла ему на похмелье свекловичного самогону. Между ними опять был мир. Да и мы начали забывать эту историю.

А через две недели бабка Илюшиха наловчилась так, что опередила нас всех и схватила запылённый мяч.

Мы с жалостью и болью смотрели, как она несёт его к себе домой, как кладёт на плаху — здоровенный пень у двора — и замахивается топором. Лёнька даже плакал.

Но опыта рубить мячи у бабки, видно, не было, и топор неумолимо отскочил и ударил её обухом в лоб. Она упала и не вставала. Мы подбежали к ней, испуганно смотрели, как она подёргивает ногами, и думали: всё — самоубилась. А кто-то сказал, что нас будут теперь судить и всех больше дадут тюрьмы Лёньке, так как его мяч. А нам, остальным, — поменьше.

Только тюрьма никого не устраивала. И потому, когда пришёл милиционер Максимыч и приехала «скорая помощь», мы все попрятались.

Дело кончилось тем, что бабка выжила и опять пришла дежурить на свой огород. Только никто уже не играл в футбол на куцем стадионе. На пустыре разрослась лебеда. И из её зелени торчала одинокая рогатая голова Розки, да позванивала её цепь.

Бабка Илюшиха, конечно, была довольна этой картиной — добилась своего. Но даже белёсые глаза козы скучали, она о чём-то думала и не ела траву.

К зиме сорок четвёртого года уже не только взрослым, но и нам, мальчишкам, стало ясно, что фашистам конец. Да и пленные немцы, которых приводили строить новые бараки на посёлке и которых бегали мы смотреть, во всеуслышание кричали:

— Гитлер капут! Война капут!

А всего два года назад люди в посёлке ходили грустные. И радио от Совинформбюро ничего весёлого не сообщало. Обычно после таких сообщений всех больше ударялся в панику лесник Портянкин и ходил-трезвонил:

— Опять наши город сдали… Уже который…

И, угрожая, напоминал:

— Силён Гитлер. Силён!

— А наши его всё равно побьют, — упрямо отозвалась моя мать. И точно ища поддержки, оглядела толпившихся под столбом с репродуктором нескольких женщин. Но лица у тех были суровы, молчаливы. И землисто-серые, как сама наша прозябшая в первой пороше улица. Многие из этих женщин уже были вдовами и хранили в сундуках жёсткие похоронные листки.

Портянкин остановился, чтобы закурить, и заспорил с моей матерью.

— Што ты мелешь попусту? Откуда тебе знать заране?

Мать твердила своё:

— Знаю.

— Докажи!

— Докажу!

И она сцепилась с лесником непримиримым долгим взглядом. Обступившие их женщины тоже кололи Портянкина злыми прищуренными глазами. И он на всякий случай отступил на три шага, выскользнул из их круга.

— Эко и чудная, — сказал он, не спуская с матери сереньких глаз. — Ну как же ты докажешь?

— Очень просто.

— Не верю!

Мать вспылила:

— Приноси в ту субботу своего чёрного петуха, и мой красный побьёт его.

Был вторник, и до той субботы в запасе одиннадцать дней, но Портянкин всё равно удивился:

— Эко!.. Твой-то красный — и побьёт. Да ни в жисть! Он же у тебя от голоду еле ходит. Курей топтать силы нет.

Лесничий захихикал.

— Побьёт! — упрямо повторила мать.

Кто-то из женщин решил:

— Так и загадаем.

На этом они разошлись. Портянкин, удаляясь, чесал в затылке свалявшиеся под шапкой волосы. И всё покачивал маленькой головой. Мать, вернувшись домой, долго сидела на лавке — о чём-то думала. Потом, никому не говоря ни слова, взяла деньги и укатила в город.

Наши четыре курицы и петух ели только мятую мелкую картошку, предварительно распаренную в печи, и были слабы — ходили по двору вяло, поносили. А гребешки у них чуть алели. И мороз им их прихватывал.

Лишь перо у нашего петуха было красивое — светло-бордовое с рябью, и жёлтые ноги когтистые, хотя и худые. По утрам он любил петь, но не хлопал перед этим, как летом, крыльями — холодно. Да и не тянул долго — корма жидкие, и тех не вволю. Мать толкла распаренную картошку только по утрам и вечерам. И понемногу. Растягивала её на всю зиму.

Куры торопились её клевать — тёпленькую, парящую, вроде грелись.

И вот мать решила подкормить их, особенно петуха, а для этого нужно было раздобыть на рынке зерно и на мясокомбинате мёрзлой крови.

У Портянкина был петух откормленный, жрал зерно и тёплый конский навоз. А с виду чем-то походил на тетерева: низенький почти без гребешка и с чёлкой. Но грудастый, с широко поставленными ногами и с всегда налитым кровью злобным глазом.

Кукарекал он часто, невпопад, и сам лесник обижался на него за это. Но зато чёрный петух страстным был до кур. Норовил топтать даже цыплят, не уважая своё же потомство.

Из-за этого налетела на него однажды клушка и выклевала один глаз. С тех пор чёрный петух ходил косой, как пират, но силы и пылу в бою с другими петухами у него не убавилось. Он частенько наведывался летом со своей куриной оравой из лесу в посёлок. И нашенские петухи избегали с ним встреч.

Мы с Колькой не однажды тайком хотели его отвадить. Угощали чёрного петуха камешками из рогатки и хворостиной, после чего он возмущённо кудахтал, но дорогу к нам не забывал. Видно, уж у него в крови была охота до чужих владений.

И вот лесник готовил своего разбойника для открытого боя, кормил досыта зерном, разлучив с курами, чтобы петух не терял силу. Но как раз в этом-то он просчитался. В одиночестве петух не петух. Может, он и не зачах, но ожирел, и силы у него не прибавилось.

Мать поступила разумнее.

Она раскошелилась и привезла из города ведро кормовой непровеянной овсянки и два куска тёмной, неприятно пахнувшей мёрзлой крови.

Впрочем, кровь досталась не только петуху и курам, но и нам, детям. Несколько раз мать варила её в чугунке. Только спечённая кровь была невкусной, к тому же в ней густо попадались волосы и всякий мусор. А петух и куры ели кровь сырой, и она им нравилась. Мать, подогрев её, примешивала в жидкость овсянки.

И уже к концу этой недели куриные гребешки и бородки начали румяниться. Да и сами они выглядели свежей и веселее, суетились по двору. И запели:

— Ко-о-ко-о-ко-о…

Бабушка, глядя на них, проронила:

— Глядишь, и занесутся зимой.

Петух тоже стал резвый. Разминал крылья, много раз за день заскакивал на жердяную изгородь и горланил. И холод ему был не страшен. Сытные корма будто вернули лето. Со следующего выходного дня мать ушла в дневную смену, это с восьми утра до восьми вечера. Следить за поправкой петуха заставила бабушку, наказывая ей, что это очень важно. Но бабушка отнеслась к наказу халатно, кормила больше кур, и всё ворчала себе под нос, дескать, затея энта пустая. Портянкину ничего не докажешь. Дурак он и сбрех. А народ над нами посмеётся.

Тогда за дело взялись мы — я, Грач и Лёнька.

— Лесникова петуха обязательно надо заклевать, — говорил Колька. И командовал:

— Лёнька, неси жмыху. Дополнительно к кровяной норме. От жмыху тоже сила. Он — жиры.

А мне Грач велел придумать, как бы петуха тренировать. Поначалу мы, конечно, пробовали привязать ему к ногам «гантели» из камешков, но из этого ничего не получилось. Петух путался в них и много орал — расстраивался. А это вредно.

Тогда мы пробовали его просто дразнить. Ловили курицу, держали её за крыло, а петух налетал на нас драться. И, наконец, я придумал что-то путное. Привязал сетку с куском крови к ручке сенной двери. Петух подпрыгивал высоко — норовил клюнуть кровь. Куры тоже прыгали следом за ним, но до сетки не доставали.

А разохотившийся петух прыгал чаще. И научился держаться за сетку когтями, вися под ней, как дятел.

С каждым днём он висел всё дольше и клевал кровь всё жаднее. К субботе его было уже не узнать: бордовое перо на нём стало гладкое, походка энергичная. А красная рожа прямо-таки хотела лопнуть. Очень налилась.

Бабка Илюшиха, заглянувшая к нам во двор, даже удивилась:

— Батюшки, ваш етот бордовый петух али не ваш? Как подменили.

Она незамедлительно сообщила об увиденном зятю.

— Ничо, и мой отъелся, — успокоил её лесник.

Но петушиный бой в назначенную субботу не состоялся. У матери на заводе была срочная работа, и она не то что прийти пораньше, — осталась с ночевой на две смены. Мероприятие перенесли на завтра.

Утром, в воскресенье, у нашего двора, облокотившись на жерди забора, собрались поселковые, в основном детишки и несколько женщин. Из мужчин — только Лялякин и дед Архип Илюшкин, бабкин муж.

Они оживлённо между собой спорили: один в серой, словно опалённой на войне шинели, в карманах которой он грел свои большие, красные от морозца руки; другой — в шубейке с неровной полой, как издёрганной собаками. На головах у обоих сидели ушанки: у дяди Лёши — серая со звездой (он только что выписался тогда «по чистой» из госпиталя), у деда Архипа ушанка была овечья, точно выкроенная из обрезков этой самой гнилой шубейки — чуть ли не ровесницы старику.

Илюшкин поминутно утирал варежкой слёзы, вечно плачущий нос и, усмехаясь, спрашивал, топорща бородёнку:

— Значить, красный побьёт? Навряд ли…

И щурил хитрые глазки:

— Поглядим.

— Што тут гадать — выговаривал дядя Лёша, и белый на морозце пар вырывался из его широкого рта, обрамлённого щетиной. Этот пар был похож на дым от самокрутки.

Позади деда Архипа ссутулилась его бабка Илюшиха в козьем платке и в такой же рыжей шубейке. Соединив рукава, она грела под локтями руки и, постукивая валенком об валенок, всё посматривала на дорогу из лесу: не идёт ли зять.

А на улице было не так уж холодно, лишь пасмурно. Сквозь низкие торопливые тучки катилось куда-то, как ледяной блин, солнце. Задувал ветерок. На уснувших голых вишнях на огороде сновали в зелёных одежонках синицы, щеголяя тонкими галстучками. Они сновали не зря, кое-кто из женщин грыз семечки. И над посёлком, как всегда, кружились редкие вороны. И горланили. Им в тылу зимой было ещё голодней, чем людям. А чуть в стороне, над шоссе и над заводом висели, как жирные червяки, аэростаты заграждения. Их сначала пугались, называли нечистой силой, а потом привыкли и не обращали внимания.

Вдруг кто-то из женщин крикнул:

— Идёт, идёт!

И все столпившиеся повернули головы к лесу. По дороге вышагивал Портянкин, держа под мышкой чёрного нахохлившегося петуха. На Портянкине было новое зимнее пальто, подбитое мехом, — недавняя покупка на городском базаре, а на голове всё та же знакомая всем шапка.

Вот он миновал соседние Лёнькин и лялякинский дома и заторопился. Свежий ноябрьский снежок хрюкал под его валенками.

— Заждались? — спросил он и улыбнулся. И побелевшая от инея борода ощетинилась.

Мать моя, раздетая, в платье, вышла на крыльцо, только на плечи накинула спецовочную фуфайчонку. Волосы на голове да и лицо её были помяты после двойной длинной смены. Она как-то уже безучастно и устало глянула на Портянкина и на чёрного петуха. Я, Лёнька и Грач, взобрались на жерди нашего забора и приготовились к зрелищу. За нами в общем ряду сидели, как конники, другие мальчишки и даже девчонки. И все затихли.

Портянкин бросил чёрного петуха к нам во двор и снял рукавицы.

— Ну, береги, Мария, свово красного, — сказал он матери.

Люди, толпившиеся на улице, окружили наш двор и тоже наваливались на жерди, свесив над ними локти.

Наш красный петух уже привык к народу и не обращал на окружение внимания, а вот чёрный растерялся.

Он резво пробежал по незнакомому двору, кося одним глазом по сторонам, и вдруг увидел наших четырёх кур под навесом и, забыв о всякой растерянности, бросился туда, к ним.

Наш петух смело перегородил ему дорогу.

Впрочем, драки сразу не получилось. Петухи минуту-другую как бы танцевали друг перед другом, шаркая разгоряченно ногами по мёрзлому заснеженному двору, и словно что-то клевали.

Чёрный петух был с виду крупнее и тяжелей, он держался к противнику всегда одним боком — тем, где глаз. Ветерок поддувал ему под хвост, шевеля перо, и подгонял в бой.

Наш красный петух суетился, поворачиваясь к незнакомому гостю то одним, то другим боком, и страшно нахохлился, возмущённый этим вторжением. Бордовый его хвост трепыхался султаном.

Безучастные ко всему куры похаживали под навесом и, поглядывая на петухов, подпевали своё:

— Ко-о-ко-о-ко-о… Ко-о…

«Нажрались сегодня остатков зерна и крови, — думал я, — и у них праздник». А петух наш должен был выдержать бой за этот сытный корм. И за хозяйкин расход. Да и мало выдержать — должен победить. Он — красный. И на него загадали своё желание многие изнурённые войной люди.

— Ко-о-ко-о-ко-о… — причитали куры. Им что!

А у петухов разведка, или знакомство, кончилось. И чёрный перестал топтаться и изготовился к бою.

Вот он присел, коснувшись брюхом серого пропылённого снега, и сделал такой молниеносный бросок, что все ахнули. И наш петух, сшибленный им, покатился по двору. Однако не струсил, тут же вскочил и бросился на противника. Они замелькали над снегом: чёрный — красный — чёрный… Сшибаясь, выставляли друг против друга клювы и когти. И задали такой яростный темп, что подмороженная земля заклубилась под ними. И вверх летели перья, тоже чёрные, красные… Ветер торопливо сметал их по снегу в сторону. А потом под петухами заалела капельками кровь. Но бой продолжался.

— От дають! От дають!

Дед Архип прыгал восторженно в своей рыжей шубейке, тоже как петух. И вдруг пронзительно завопил:

— А ну, наддай, чёрный!

Дядя Лёша степенно взял старика за воротник и тряхнул, как бы молча давая понять, чтобы тот угомонился. Лесник Портянкин напряжённо затягивался дымком самокрутки, и двупалая рука его с цигаркой дрожала. Эта искалеченная рука спасла его от фронта. И когда озлобленные иной раз женщины спрашивали его, что же он, эдакий лоб, отирается в тылу, Портянкин им показывал двупалую руку, как документ. И говаривал:

— У меня бронь, бабоньки. Бронь!

Люди отступались с виноватыми глазами, хотя пальцы лесник, возможно, отмахнул топором намеренно. Лисы ведь так делают, попав в капканы, — отгрызают себе лапы и живут.

А в сорок первом, в декабре, на лесников была словно облава, то одного соседа остригли «под машинку», то другого.

После Портянкину жилось спокойно, как карасю в лесном озере. По соседству лес сторожили пенсионеры-старички, и он растворился среди них. Не жизнь, а благодать. Вот только фашисты бы не пришли сюда.

И, возможно, понимая задумку моей матери и других женщин, он, Портянкин, не радовался, когда чёрный петух погнал нашего под навес в глубь двора. Куры испуганно разметались в стороны, раскудахтались. Или им жаль было своего хозяина, или они вообще ненавидели драку. А наш петух, почувствовав, что позади его бордового хвоста родная стена и отступать больше некуда, начал отчаянно сопротивляться. И приспособился сдерживать тяжёлый натиск противника. Впрочем, может, и мы, наша тройка, ему в этом помогли.

Красный. петух вспомнил, что он умеет высоко прыгать, и когда чёрный на него наскакивал, он взвивался метра на полтора вверх, и противник раз за разом врезался в стену.

— Балда! — не выдержал опять дед Архип. И упрашивал:

— Опомнись! Ведь дереву лупишь… Стену…

Дядя Лёша вынул из кармана красную руку и снова дёрнул его за воротник. И пригрозил:

— Замри!

А чёрный петух как раз в это время стукнулся о стену головой, наверное, очень сильно. И опрокинулся. Тут уж наш, красный, ему задал. Только чёрные перья летели. К тому же им, петухам, пожалуй, было неизвестно, что лежачего не бьют. Или у них свои правила. Или, когда война, не до правил. Тут уж не жалей…

И чёрный петух, почувствовав неладное, побежал.

Наш петух добрый, но если его рассердили, тогда уж пощады не жди. Спасение только в бегстве. И в смерти. Чёрный петух понял это.

Выскочив за ворота и прошмыгнув между ног у деда Архипа, который хотел вернуть его, он помчался что есть духу той дорогой, по которой лесник принёс его сюда. Ему улюлюкали вслед, свистели. Мы, мальчишки, прыгали на жердях — радовались больше всех, так что наш рыхлый дворовый забор ходил ходуном.

Дед Архип топал ногой и плевался.

— Опозорил, ирод. Чтоб ему сдохнуть!

Зятю же в сердцах присоветовал:

— Голову ему того… Отсеки.

— Ладно тебе, — успокаивал его Портянкин. И, оглядев людей, выдохнул:

— Кто-то должен же быть сильней.

Мать моя, посиневшая от холода, всё ещё стояла на крыльце и лишь скупо улыбалась. Потом, словно спохватившись, взялась за дверную ручку: там, дома, были дела, и надо было ещё поспать перед наступающей сменой. Остальные поселковые расходились нехотя. Лица у многих были просветлённые. Колькина мать вслух рассуждала:

— Бабе ведь много ли надо? Война бы скорей победно кончилась да мужик бы вернулся.

А назавтра ей, Колькиной матери, почтальонка Катя Ларина принесла посмертное письмо от мужа, куда был вложен похоронный исписанный бланк — извещение, как документ, предоставляющий осиротевшим детям пенсию.

— Вот тебе и «красный петух», — выдохнула она. — Неправда всё.

Но уже через месяц Левитан передал сообщение Совинформбюро о полном окружении фашистов под Сталинградом. Это был перелом в войне.

И, возможно, эти же тогда окружённые немцы вот теперь колотят лопатами и кирками мёрзлую землю и кладут из кирпича фундамент. Работают они медленно, но зато бараки у них получаются добротные.

Идя в школу, мы с любопытством смотрим на них. Они тоже смотрят на нас: обычные, такие же люди, как и мы, и в то же время чужие.

В глубоком тылу тоже война. И потому кричат:

— Эй, кнабе, брот ё? Картофел ё?

Мы недружелюбно молчим. И, отойдя подальше, дразним:

— Гитлер капут!

И они весело соглашаются:

— Я-я, я-а — капут. Война ту-ту. Даль-ёко…

Они правы. Уже отгремела Курская дуга, и фашистов повсеместно выдворили за границу. Кончался сорок четвёртый год. И даже пленным в посёлке ослабили конвой.

Этой же зимой, только уже в сорок пятом, когда, как говорит моя бабушка, солнце клонит на лето, а зима на мороз, и произошло это событие.

Гнали вдоль нашего шоссе издалека гурт овец.

Зима была малоснежная, чахлая, а нагрянувший март вообще утрамбовал наст оттепелью — он стал серый, перистый. Но зато овцам хорошо было по нему идти — глубоко не проваливались. Гуртоправу и погонщикам было и того лучше: они ехали верхом на каких-то незнакомых нам мелких лошадёнках, головастых и мохнатых, и покрикивали:

— О-гей, о-гей!..

И непрерывно курили, словно грелись. Лица у них были прокопчённые — азиатские. Одежды и малахаи из шкур, а за плечами — винтовки. На ночлег гурт остановился у нашего посёлка — там, где за шоссе кренился косогор, полынный и почти бесснежный.

Овцы не только устали, но и изголодались, они ели ещё дорогой друг на дружке шерсть. А тут накинулись на полынь. К утру выщипали весь косогор, как побрили, даже снегу под ними не осталось — одна мёрзлая глина.

Гуртоправ и погонщики почему-то не решились их гнать дальше, задержались до полудня, а потом по посёлку пронёсся слух, будто многие овцы обезножели, а две сдохли и гурт, по-видимому, не погонят на городской мясокомбинат, а будут резать тут.

Это всех поселковых, конечно, заинтересовало, потому что на этом деле можно было подзаработать, например, ливеру или овечьих кишок. Поговаривали, что, возможно, будут отдавать головы и гусаки, то есть печень, лёгкие и всё остальное, что у скота пришито к гофрированной горловине.

Прибежавший к нам и разведавший всё Колька Грач прыгал от радости.

— Живём, Малышка! К гурту машина приехала, легковая, — рассказывал он. — Там какие-то чины. Один такой толстый, будто его накачали. И красный.

— Ты дело говори, — перебил я. — На толстого наплевать. Его, что ли, резать.

И Колька начал говорить дело.

Он своими собственными глазами видел, как этот самый толстый подписывал акт о списании двух дохлых овец. Потом видел, как этих двух овец щупал белыми перчатками врач. Из-под распахнутого пальто у него выглядывал такой же белый халат. А потом этих овец кинули в овраг, что под косогором. И, наконец, Колька смекнул и, оборвав рассказ, сказал:

— Резать будут или нет. А вот если дохлятинки попробовать — это тоже мясо.

— Отравимся, — сказал Лёнька. Он до этого сидел у нас на лавке и молчал.

— Чем?

— Дохлятиной.

— Тю-у, ерунда. Овца не от болезни, а от голоду сдохла, — внушительно объяснил Колька, будто это было ему известно.

И я подумал: пожалуй, можно дохлую овцу есть. Правда, не то чтоб с аппетитом… И вообще овцы, что там валяются в заснеженном овраге, ведь не убитые собаки — зачем им пропадать. И мы, переглянувшись с Колькой, без слов решили: пойдём. Только сначала Грач побежал к себе домой за саблей. Ею запросто можно было отрубить ляжку или ещё что.

Лёнька по-прежнему сидел на лавке и ворчал:

— Лучше картошку есть. Или панаторки.

Панаторки — это тоже из картошки, их, похожих на жёлтые, сухо обжаренные котлеты, пекли матери. И я, вспомнив их, с содроганием сказал:

— Приелись. Уже в горле застревают.

И, понимая, какой Лёнька брезгливый, щёлкнул языком:

— А дохлятинка — вещь! Вот увидишь…

— Отравимся.

— Ну что ты заладил!

Лёнька ничего не ответил. Только так скорчил свою конопатую физиономию, что и меня затошнило.

А Грач уже мчался с саблей к нашему двору. И мы начали одеваться.

У Лёньки было новое пальто, суконное, тёмно-синее, со вшитой внутрь меховой тужуркой. Но мы звали это пальто «буржуйкой». Потому что оно было толстым. И Лёнька в нём выглядел толстым. И физиономия у него в меховой лисьей шапке была толстая: ну, ни дать ни взять — ванька-встанька. И потому нам Лёньку всегда хотелось повалять, чтобы обновить пальто. Он не обижался, потому что знал, что если не поваляешься, пальто скоро износится. Так уж люди говорят.

Короче, мы до того наваляли Лёньку, что пальто обо что-то порвалось. На другой день он вышел из дому после очередной лупки грустный. Мы, конечно, успокаивали его:

— Ладно, Лёнька, ведь вытерпел. А пальто, если что, мать ещё одно купит. Они на базаре сейчас недорогие, не то что еда. А отчим твой зарабатывает денег помногу.

Лёнька молча соглашался с нами — ему больше ничего не оставалось, как соглашаться. А на порванном месте на пальто красовалась заплатка.

И мы опять успокаивали его:

— Теперь, Лёнька, пальто твоё меченое. Его никто не украдёт.

У меня пальто было старенькое, пёстрое от разноцветных заплат — эти лоскутики-заплаты мать набирала на заводе из ветоши, которой протирала станки, и почти каждый день уэорила моё пальто. И его уж тем более не могли украсть. Его бы, наверное, даже задаром никто не взял. А на голове у меня был на зависть всем поселковым мальчишкам шлем с пятиконечной красной звездой. Его отец привёз ещё с финской войны. А потом уехал на другую войну. Недавно мы тоже, как и многие соседи, получили на него похоронную.

Мать, уткнувшись в подушку, горько плакала. Бабушка успокаивала её, а у самой бежали слёзы. Мы, дети, глядя на них, не находили места. Потом мать надорванным голосом сказала:

— Всё, нет отца…

А шлем остался. Пятиконечная звезда, правда, вылиняла. Или выстиралась. Но я красил её красным карандашом, который специально для этого берёг.

Частенько Колька Грач или Лёнька, да и другие ребята в посёлке просили у меня шлем, хоть немножечко поносить. Но я одалживал его не всем. Грачу, например, давал. Ему шлем был к лицу, будто он в шлеме и в пальто, перешитом из серой шинели, и со своей обломанной саблей родился.

А для Лёньки мне шлема было жаль. У него голова какая-то не такая. Как арбуз. И лицо рыжее — в конопушках. Он в шлеме был смешной. И даже Грач как-то сказал:

— Ты, Лёнька, лучше не проси. Ты портишь шлем, потому что на буржуя похожий. Вот если похудеешь…

Лёнька боялся перечить Грачу и только грустно вздыхал. Мне же однажды сказал:

— Я стараюсь похудеть. Не получается. Брюхо у меня такое — вислое. Мать говорит — я маленький рахитиком был…

Но я понял Лёнькину болезнь по-своему. И изрёк:

— У тебя, наверное, лишних кишок много.

Лёнька на это не ответил, только пожал плечами.

Сейчас он семенил к косогору вслед за нами неохотно. И мы заранее знали, что Лёнька откажется есть дохлятину. Впрочем, мы бы его заставили. Разве долго.

Обрывистый овраг был тут не случайно. Полая вода исстари стекала с косогора, и ей куда-то надо было деваться. Вот она и прорыла себе этот овраг и уходила в сторону реки Самарки.

А там, где овраг и косогор рассекало шоссе, поднялась земляная плотина и под ней — сток для вешней воды из круглых железобетонных колец. Мы звали этот сток мостом, хотя в нём было трудно пройти во весь рост даже нам, мальчишкам. К тому же сделан сток был неаккуратно — криво, словно огромный червяк прополз под шоссе. В хорошие снежные зимы было тут тепло. Снег заваливал отверстия с одной и другой стороны насыпи, но мы, прорыв одно из них, залезали в тёмный туннель и разводили внутри костры.

Дым уходил серой пеленой сквозь снег, а в стоке-туннеле становилось совсем как дома, хоть раздевайся. От потрескивающего искрящегося огня исходили не только тепло и свет, но и какой-то сказочный уют. Бродили по вогнутым стенам худые тени, темнота и справа и слева разинула круглые рты, и, если костёр вспыхивал поярче, были видны вдалеке снежные языки матушки зимы. А над головой где-то урчали невидимые тяжёлые грузовики — промёрзшая земля дрожала, но мы не боялись. Кольца были сделаны на века, надёжные. Нужно только поверить в прочность их.

Два года назад, когда фронт был не так уж далёк, все женщины в посёлке наказывали детям в случае бомбёжки бежать прятаться в сток.

— В ем ни одна холера не достанет. Не то што бонба, — говорила бабка Илюшиха.

Сами же взрослые надеялись на погреба: они ближе к дому, и в случае если пожар, тут уж не до пряток. Тут уж нужно спасать имущество.

Но бомбёжек не было. Лишь однажды, осенью сорок второго, прилетел и кружил над заводом чужой разведчик. А скрытые в лесу прожекторы излиновали светом всё ночное небо. И забухали дружно зенитки, что дыбили свои хоботы по окрестностям.

Небо сделалось белым, как днём. Разведчик поспешил восвояси. И нас, мальчишек, матери ловили и волокли в укрытие. Осколки с неба сыпались как град.

В эту зиму сток продували сквозняки: снег не завалил ни одного отверстия. И мы, гулко топая подмороженными валенками по железобетонным кольцам, пробрались через сток и, сократив путь, сразу очутились близ гурта. Впрочем, его нам не было видно: он где-то высоко над оврагом, а мы шли по занесённому снегом днищу, проваливаясь выше колен.

Несколько минут пути — и мы очутились там, где погонщики бросили в овраг двух мёртвых овец.

Но овца валялась уже одна, пыльно-чёрная, с вытянутой на снегу шеей. На лысой, без шерсти, спине едва заметно стаивал иней. Животное как бы прилегло, подобрав под себя ноги, и отдыхало.

— А другую овцу волк украл, — догадался Лёнька.

На снегу же, около, были человеческие следы, отчего мы сообразили, что волк был двуногим. Он-то и унёс, наверное, павшую овцу в сторону нашего посёлка.

А эта, лысая, осталась. Её даже вороны не начали ещё клевать, только кружились над ней.

— Одну заднюю ляжку отрубим, и хватит, — сказал Колька, а сам брезгливо сморщился. И всё смотрел на лысую чёрную спину. Мне эта худая, в выпирающих позвонках спина тоже была неприятна, и я возразил:

— Может, подождём, когда гурт начнут резать?

— А если не будут?

— Ну, тогда отрубим.

— А если кто-нибудь утащит овцу?

И, положив на плечо свою, с обломанным концом, саблю, Колька подошёл к ней. Мы с Лёнькой тоже подошли. Хотя и противно было, но всё-таки хотелось посмотреть, как он будет отрубать.

И вдруг Лёнька схватил нас обоих за рукава. Прошептал:

— Смотрите! Она дышит…

Мы все трое с испугом глянули на едва вздымающиеся бока, потом перевели взгляд на провалившуюся в снег голову, и нам стало не по себе. Мы даже попятились.

Овца была действительно живая и дышала, чуть заметно шевеля ноздрями. И мутные её глаза слезились. Однако уши уже повисли — остыли, и на одном из них тяжелела железная гуртоправская бирка.

— Как же так, — растерянно протянул Колька и откинул свою серую шапку к затылку. — Я же сам видел: их мёртвых бросали.

— Может, она притворилась?

— Нет, у ней был обморок, — возразил я.

И мой довод был убедительнее Лёнькиного: ведь овцы притворяться не умеют.

Но Грач выдохнул:

— Какой обморок? Что-то тут не то.

И посмотрел наверх, на кромку обрыва, откуда съехали овцы и дважды желобками наследили на снегу.

Я не уступал:

— С людьми же бывает обморок. Помнишь, бабка Илюшиха топором себя тюкнула. А потом оклемалась.

— Ладно, — махнул рукой Грач, давая этим понять, чтобы я замолчал. И вдруг предложил:

— Унесём овцу в мост?

— Зачем?

— Не разговаривай — бери!

Мы с Лёнькой послушно схватили овцу. Понесли.

Она была нетяжелой. И голова болталась у неё, как у дохлой. Но большое брюхо было тёплым. И я ещё пошутил:

— Лёнька, овца, наверное, с тобой одной породы. Рахитка.

Спустя некоторое время, вместо того чтобы пойти в школу, мы примчались с портфелями сюда, в сток, — занялись овцой. Принесли ей подстилку — рваную мазутную фуфайку. И натаяли из снега в котелке воды, подсолили её. Лёнька принёс немного жмыху, растворил в этой воде, отчего она сделалась мутной.

Но овца пить не стала. Она чуточку глотнула, только когда мы поднесли её голову и сунули в котелок. Так с горем пополам мы споили ей часть тёплой воды.

Потом заткнули снегом и хворостом в стоке отверстия, чтобы овце ночью было тепло. Ушли. Грач, шагая между мной и Лёнькой, велел:

— Об овце никому ни слова.

Впрочем, он мог бы этого не говорить.

На другой день с утра резали гурт. Резать пошли многие из посёлка, и моя мать, и Колькина.

Они специально по этому поводу выпросились работать в ночь. А днём свежевали овец. За это им отдавали полностью все кишки, а от каждой десятой тушки — гусак и голову с ногами на холодец.

И вот все поселковые торопились — жадничали.

Страшное было это зрелище. Заледенелая кровь окрасила косогор, прямо на ней люди, скользя, разделывали овец. Тушки конвейером возили на городской мясокомбинат четыре полуторки.

Умерщвлением скота занимались дед Архип и Портянкин. Звал гуртоправ для этого дела ещё дядю Лёшу Лялякина, но тот отказался.

— Болит рана, — пожаловался он.

Но дядя Лёша схитрил. Отказался резать не потому, что болела рана, а потому, что и так уж на своём веку насмотрелся крови. Она ему действовала на нервы.

Возвращаясь из магазина домой со своей инвалидской пайкой хлеба, он остановился и следил издали за работой деда Архипа и Портянкина.

Мы, наша тройка, тоже стояли рядом с ним. И дядя Лёша, сплюнув, сказал о леснике и деде Архипе:

— Мерзавцы, озверели, как волки.

И, сказав это, наверное знал, что кому-то ведь надо резать овец на мясо.

На другой день уставшая мать не пустила меня в школу, а взяла с собой — помогать. И Колька тоже помогал своей матери. Мы с моей матерью заработали три головы и три гусака. Да ещё двенадцать овечьих ног. А уж кишок, конечно, целую гору. Бабушка не поспевала их потрошить и мыть. Некоторые поселковые сумели «заработать» больше, ухитряясь пронести через вахту куски мяса от брюшины и плёнки нутряного сала. Но моя мать не умела красть. И мне сказала:

— Не смей!

А ночью я метался в жару и душераздирающе кричал. Мне снился дед Архип с окровавленными руками и бородёнкой. Он пилил и пилил беззащитным овцам глотки. Вытирал о шерсть скользкие, дымящиеся на морозе руки. И торопился, прыгнув верхом на очередную жертву, зажимая ей морду, чтоб не орала. Кровь лилась на снег, и мне казалось, что вот-вот он кончит овец и очередь дойдёт до меня…

Я проболел три дня и поднялся с постели обессиленный. Мать на чём свет проклинала себя за то, что брала меня помогать.

Колька тоже болел после этого. И дольше меня. А после мы не могли есть варёные кишки и боялись смотреть на опустевший, красно-жёлтый от крови и от овечьего помёта косогор. И ладно хоть нас порадовал Лёнька.

— А лысая овца живёт, — сказал он. — Из всего гурта одна уцелела.

— Чем ты кормишь её? — спросил я.

Лёнька объяснил, что наворовал у лесника сена, целую вязанку. Только оно уже кончилось.

Тогда мы все трое пошли дёргать из лесникова стога сено. Принесли его в сток-мост.

Овца ещё не вставала, и комолая голова её вяло шаталась, будто была ей тяжела. Она встретила нас доверчивым умным взглядом. И заблеяла — голоса её почти не было слышно.

В этот вечер мы долго прогревали закупоренный с обеих сторон сток костром. Да и март отлютовал. Морозная пора кончилась, хотя и весна не спешила. Она нагрянула где-то в половине апреля, ленивая и безводная.

Овца к этому времени окрепла. И от лесникова стога к круглому мосту протянулась тропа из растерянного сухого сена.

По этому следу Портянкин и нашёл наше укрытие. Это случилось поутру. Мы как раз были там, собрались куда-нибудь увести овцу, потому что ручеёк полых вод в стоке всё поднимался и поднимался. Овце уже негде было лежать, несмотря на то, что постель её мы подняли при помощи дощечек-мостков над днищем. И спасённая наша тревожно блеяла и топала тощими ногами.

Мы догадались, почему она топает, и начали греть в руках её мокрые копыта. Вход в сток в это время был загорожен хворостом лишь с одной стороны. А там, где мы входили, согнувшись в три погибели, словно учуяв нас, лез в сток Портянкин. Впрочем, он не видел ничего, так как поначалу зычно крикнул в тёмную трубу.

— Э-э-э, хто есть тута?

Мы, оглушённые звонким эхом, молчали. Даже овца не блеяла, а только навострила в сторону светящегося полумесяцем отверстия глаза и уши. Мы тоже навострились.

А Портянкин, шлёпая по ручью сапожищами, приближался. И щупал впереди себя руками темноту. Пробовал, правда, зажигать спички, но сквозняк тут же гасил их. И лесник недовольно ворчал. Эхо тоже ворчало, шагая впереди:

— Бу-бу-бу…

Лёнька испуганно жался ко мне. А Колька Грач потихоньку наполнил ведро ледяной водой и ждал. И едва тёмная, худая фигура Портянкина вывернулась из-за излома стока, Грач окатил лесника этой водой с головы до ног. Портянкин дико завопил:

— И-и-и!..

И опрокинулся в ручей. А мы ещё страшнее зарычали в три глотки, и овца испуганно заблеяла. Вдобавок для устрашения Грач ёрзал по выступу железобетонного кольца саблей, будто точил её, и жуткий звук расползался по стоку.

Мокрый, осклизлый, Портянкин, развернувшись и скача на четвереньках, развил такую скорость, что не мог разогнуться, даже выскочив из отверстия, и продолжал бежать по оврагу по-собачьи.

Часом позже он притащил ружьё и всё стрелял в сток. Крупная дробь, плутая по боковым стенкам, плавилась. А эхо из стока лаяло на Портянкина в ответ на выстрелы. И бежало, многократно перекатываясь, по оврагу. Мы уже были в это время в лесу и наблюдали издали за происходящим. Овца наша, безучастная ко всему, теребила жухлую прошлогоднюю травку на проталине. А Лёнька, сидя на корточках возле неё, шептал:

— Ладно хоть унесли ноги…

Но не так легко отвязаться от Портянкина. Забоявшись снова в одиночку лезть в сток, он привёл туда милиционера Максимыча. И вдвоём они, скрючившись, полезли в низкое круглое отверстие.

Вынесенные из стока доски с овечьим навозом оказались страшной уликой. Уже в этот вечер посёлок облетела весть, что кто-то украл из гурта очень много овец и прятал в стоке. Воров начали искать.

В эти дни, нависшие над нами троими опасной глыбой, овца нас порадовала. Она жила в это время на задах нашего посёлка в глиннике.

Глинник — это широкая ветвистая нора в стене глиняного обрыва. Выкопали её поселковые. К осени всем в посёлке нужна была глина, чтобы подштукатурить свои ненадёжные жилища или сбить заново печь. А нору эти люди сделали с умыслом — под корнями старой дикой яблони. И оттого обвала в ней остерегаться не нужно было.

Овце новое жилище понравилось. Она стала какая-то весёлая и меньше кашляла: в стоке, на сквозняке, она, наверное, простудилась. А тут под ногами сушь, с полудня заглядывало в нору солнце и пекло. Лесникового сена сюда к норе мы таскали также вдосталь. Баловали овцу и первыми сочными подснежниками, и медуницей.

Лёнька радостно вопил:

— Гляньте, она толстеет прямо на глазах. А брюхо-то, брюхо-то виснет — жирная… И на лысой спине волос начал расти.

Мы с Колькой трогали у овцы обмякшие бока — и там что-то тревожно билось.

Однажды утром мы даже растерялись: нас встретили в норе три живых существа: это сама овца с лысой спиной и два маленьких неуклюжих, ещё лоснящихся каракулевым блеском ягнёнка, один из которых был чёрненький, а другой — беленький.

Перед овцой лежала куча свежей, принесённой не нами, медуницы, но мы не обратили на это внимания.

Восторгу нашему не было конца. Мы тут же разделили размножившуюся скотину и, кажется, никто из троих не был обижен.

Мне достался чёрненький ягнёнок. Грачу — белый. А Лёнька сказал:

— Овца моя. Я её кормил, когда вы болели…

И мы с радостью ему уступили старую овцу с лысой спиною.

Лёнька мечтательно тянул:

— На следующую весну она опять объягнится. И опять будет двойня. И моя!

Мы с Грачом так далеко вперёд не заглядывали: нянчили на коленях курчавых лёгоньких ягнят. Они были такие хорошенькие.

Овца поворачивала к нам умную комолую голову и о чём-то думала, прядая ушами. И по-матерински беспокоилась, не доверяя детей даже самым близким.

А на следующий день она вместе с ягнятами исчезла.

Мы были так ошарашены, что не знали что делать. Лёнька даже плакал, и я чуть-чуть удержал слёзы. Лишь Грач, нахмурив брови, как всегда, мужественно молчал.

Потом нас окликнул снизу дядя Лёша Лялякин. И когда мы вылезли из норы на плоское дно оврага, он обнял меня и Кольку за плечи и почему-то шёпотом сообщил:

— Портянкин увёл вашу овцу и ягнят. Я сам видел.

И посоветовал:

— Бегите к Максимычу в отделение. Без него у Портянкина, что у собаки, ничо не отнимешь. Только сперва всё расскажите Максимычу об овце.

Хитрый он, дядя Лёша: оказывается, давно уже знал про нашу спасённую и никому не говорил. И тоже тайком кормил её.

И вот мы сидели перед Максимычем в его кабинете.

В отделении полутемно — барачное окошечко с теневой стороны, к тому же узкое и заплетённое заржавленной решёткой. Отсюда, из этого кабинета, вору, конечно, убежать невозможно. Отсюда сам Максимыч едва ли убежит. А, наверное, хотел бы…

Он как-то даже выразился:

— На фронт бы удрал с этой работы, в самое пекло.

Но между тем он у нас на посёлке чуть ли не вся власть: то есть и следователь, и прокурор, и районный, вместо того лейтенанта Топырина, которого ещё летом в сорок третьем взяли на фронт. Максимычу же сказали, что пришлют районного нового.

Однако прошло уже около двух лет и с фронта давно прислали похоронную на Топырина, а нового районного всё ещё не было.

А Максимыч — он уже почти старик, хотя и не снятый с военного учёта, и образование у него всего четыре класса, и запущенная болезнь лёгких.

Впрочем, он умел держаться солидно и всё время прерывал наш и без того сбивчивый и торопливый рассказ. О том, как мы нашли дохлую овцу и как она потом ожила.

Правда, мы тут же поправились: потому как овца сначала ожила, а уж потом мы её нашли.

— Так, так, — тянул Максимыч, и худое узкое лицо его становилось строгим.

Сухие, изношенные трудом пальцы барабанили по столу, выкрашенному в красный пожарный цвет:

— Так, так…

А глаза у него были простые, серые, как у моей матери или как у дяди Лёши Лялякина.

И пусть он, Максимыч, старался нас запутать встречными вопросами и запугать, это всё не беда. Да и как запутаешь, если мы говорили правду, и не запугаешь, если мы уже давно знали, что он, Максимыч, очень добрый и только скрывает это.

Наконец он и сам убедился в нашей правоте и стал уже совершенно другим, будто сразу состарился, и закряхтел, ища в кармане свою трубку.

Закурил. Вылез из-за стола и, скрипя ремнями, что скрещивались на груди, прошёл мимо нас.

— Скорей, — попросил Лёнька. — А то вдруг Портянкин овцу надумает резать.

Максимыч остановился и вопрошающе глянул на него. И задумался: может ли это быть? И, сняв с вешалки свою жёлтую, будто опалённую шинель, начал торопливо надевать её. Ремни на нём опять скрипели.

Мы нетерпеливо махали руками и уверяли:

— Не надо шинели. На улице тепло.

— Так, так, — протянул снова Максимыч. И начал вешать свою шинель обратно на гвоздь.

Нам казалось, что он уж очень долго её вешает, потом долго роется в кармане, отыскивая ключ от дверей милиции. И мы торопили:

— Скорей, Максимыч.

Наконец мы шагали с ним по нашей Овражной улице. Максимыч с виду худой, немощный, и руки у него дрожали от слабости, и синий диагоналевый мундир мешковат под ремнями, но на узком бедре в рыжей кобуре — наган. А это сила.

Держись, Портянкин! Максимыч сейчас покажет тебе, как отнимать чужое!

Впрочем, показать это оказалось не так-то просто. Портянкин заперся в своём лесном доме и из-за ворот сказал:

— Овца моё сено жрала, а значит — моя!

Но Максимыч спокойно постучал ещё раз в ворота и выдохнул:

— Овца покамест казённая. По этому делу я буду следствие вести.

— Э-э, — протянул Портянкин. — Поздно. Ищи ветра в поле. Гурт зимой был, и его порезали. А сейчас — весна.

— Открой! — коротко скомандовал Максимыч. И пояснил:

— Надо проверить, есть ли в ухе у овцы бирка.

— Была, — подтвердили мы.

— Была, да сплыла, — хихикнул невидимый за воротами Портянкин. — Оторвалась где-то.

— Врёшь, открой!

Серое лицо Максимыча даже чуточку зарумянилось от негодования. Но сколько мы ни стучались, Портянкин и не собирался нам открывать.

Через верх двухметровых, выглаженных ветрами и дождями ворот старому милиционеру залезть было не под силу. Да и позорно. А вокруг двора изгородь тоже была добротной и почти сплошь до крыши, соломенной, вислой, — под нею каждое лето гнездилось несметное количество ласточек.

И мы, обойдя обширный лесников двор, вернулись не солоно хлебавши в посёлок. Максимыч зло плевался дорогой и ворчал:

— Пожалеет он у меня за такое гостеприимство.

А вечером мы видели, как Портянкин, крадучись, пробирался по нашей Овражной улице к бараку с вывеской «Районное отделение милиции» и карманы у него пузырились. Конечно, в них были бутылки с водкой, но «купить» Максимыча не так-то просто. Больше того — невозможно. И зря Портянкин надеялся на водку, а может быть, кое на что ещё. Денег у него хватало.

Спустя полчаса он, так же крадучись, пробирался в обратном направлении — бородатое лицо его было обиженным. А карманы всё так же пузырились.

Дядя Лёша Лялякин, повстречавшись с ним, лукаво спросил:

— Не получилось?

— А тебе какое дело?

— До вора — всем дело. — Пояснение будто укололо в глаз.

— Сам больно хороший! — огрызнулся Портянкин.

Но дядя Лёша сердито глянул ему в лицо:

— Слава богу, до этого ещё не дожил, чтоб ребятишек обкрадывать.

Потоптавшись, он обещал:

— Завтра я с ними приду к тебе в гости. И с топором. От меня не запрёшься.

— Погодите все! — тоненьким голосом пригрозил Портянкин. — Я вам тоже подложу свинью. В долгу не останусь.

— Давай делай! Не привыкать расхлёбывать твои пакости.

Дядя Лёша ненароком замахнулся кулаком. Лесничий резко отпрянул. И зашагал торопливо в темноту. Брюки его от раздутых карманов были что галифе и обтягивали кривые икры. А в посёлке вслед ему, как чужаку, залаяли собаки.

Утром, чуть свет, мы с Колькой Грачом и с Лёнькой были уже около лесникова дома. С нами пришёл, как и обещал, дядя Лёша и звонко постучал обухом топора в ворота. Распахнув их, Портянкин без разговора выпустил нашу овцу, уже с наполовину оторванным одним ухом — тем, на котором была бирка, — и двух ягнят.

— Пользуйтесь пока, — сказал он. — Тока польза ета вам лихом вылезет.

И он выполнил своё обещание, написав областному прокурору письмо.

Недели через две в посёлок нагрянул следователь, и мы все трое опять попали на приём в кабинет Максимыча. Пришлось всё заново рассказывать — как было.

Впрочем, следствие немного опоздало. Овца с лысой спиной к этому времени сдохла. После того как объягнилась, она всё больше чахла и кашляла — внутри у неё будто что-то хрипело. Нашли её утром в хлеве уже холодной, изголодавшиеся ягнятки жались к ней.

Бабушка моя сказала: падёж от простуды. А простудиться лысой овце было где: гурт гнали зимой натощак, с ночёвками на снегу. Да и в стоке, где она дождалась весны, погуливал сквознячок.

Бабушка остригла с мёртвой овцы шерсть. Потом её отнесли на зады, к лесу. Голодные собаки и вороны тут же растащили её. Даже костей не осталось.

А осиротевшие ягнятки пили козье молоко, потом начали пастись на лужайках. Не торопясь подрастали.

Следователь, к которому привели их, поочерёдно гладил то белые, то чёрные кудри на спинках и грустно вздыхал. И так же грустно, как все серьёзные люди, улыбался: жизнь, спасённая на земле, всякая радует.

И потому следователь спросил Максимыча, что стоял позади у окон своего барака:

— Как же быть?

Максимыч чесал седую голову под фуражкой и с минуту молчал. Потом посоветовал:

— Может, отписать, дескать, не подтвердилось. И следствия не вести.

Приезжий не ответил. На другой день Максимыч провожал его к шоссе, где можно было перехватить попутную машину в город. И когда эта машина остановилась, долго тряс следователю руку.

А после долго смотрел вслед убегающему пылящему грузовику. И вдруг, откинув со лба милицейскую фуражку, вытер ладонью обильный пот.

Ягнятки пока оба жили у нас, хотя и считались один, беленький, — Грачёвых, а чёрненький — моим.

Глядя на них, Лёнька обиженно говорил нам с Колькой:

— Вы обманули меня.

Но мы обещали:

— Вот вырастут они. Объягнятся. И мы подарим тебе по ягнёнку.

Лёнька всегда выгадывал. И согласно кивал рыжей головой. И глаза его загорались:

— Ради двух сразу стоит обождать.

Но надежда его не сбылась: оба ягнёнка оказались баранами.

Когда мы убегали купаться на лесное озеро, матери кричали вдогонку:

— Смотрите, осторожно! Утонете — домой не приходите.

Нелепый наказ, но его повторяют все матери. И, наверное, повторяли веками. Радели за своё потомство. На этом стоит жизнь.

Впрочем нашим матерям некогда было за нами следить. Послевоенные годы. Отец только у Лёньки. И то не отец, а отчим. Но зато детишек что у нас, что у Грачёвых — по трое.

Матери работали по двенадцать часов в сутки на заводе, и дома дела: огороды, скотина. Без коровы или хотя бы без коз жить было трудно. Да ещё и мы росли такие непутёвые.

Заманивала нас зелёная улица. Или лесное озеро. Или нападала ещё какая-нибудь страсть. Но обо всём по порядку.

Итак, озеро. Оно было летним праздником, который не обойдёшь. И лежало в низине, как в блюдечке. На берегу жил лесник Портянкин. А вокруг обступал лес. У самой воды росли ветлы, под ними — зелёные камыши, но чаще — крапива.

Местами в эту зелень вклинивались илистые наносы, и тут, на отмелях, мы и купались, и загорали.

А взрослые и те из нас, кто постарше, облюбовали противоположный обрывистый берег с омутами и чистой водой.

В жаркие дни озеро кишело ребятишками, что муравейник. И откуда нас набиралось столько? И у каждой ватаги свой бережок, который никто из посторонних не имел права занимать.

На нашем бережке даже была заметка: белые пятна на сероватом иле.

Как-то в апреле, когда мы ещё не открывали купальный сезон, Колька Грач сказал, что ему надоело быть смуглым. Или «грязным», как его дразнили старшие. И он тоже хочет стать белым, как я. Как Лёнька, стать ему не хотелось: у него по всему телу конопушки, будто от мух.

Ну, а раз Грач захотел, ему надо помочь. И мы начали думать, как это сделать. Конечно, знали, тут уж мылом или мочалкой не отмоешь — это он и сам ещё зимой в бане пробовал — и применить надо что-то другое.

И вдруг Лёнька вспомнил.

Его мать достала какие-то порошки — хлорку, добавляет в кипяток и отбеливает бельё. И эта хлорка за каких-нибудь пять минут отъедает даже чернила.

— Даже чернила! — удивился я.

А Грач серьёзно сказал:

— Подойдёт.

И вот на озере мы отмывали Кольку. Поочерёдно макали в этот порошок мочалки и натирали ему спину, живот, ноги. Потом мягкой озёрной водой сгоняли пену.

И поначалу нам показалось, что помогло. И Колька был уже не смуглый, а красный, точно огненный. И хрустел зубами. Наконец признался, что сильно жжёт. И, чтобы стало легче, мы посоветовали ему залезть в озеро.

Вода была жутко холодной и, наверное, помогла бы, если бы Колька сразу же не замёрз и не выскочил.

Мы вели его домой под руки, а перепуганный Лёнька ещё успокаивал, что всё пройдёт, что порошок дефицитный, а значит — надёжный.

Но Кольку всё равно положили в больницу. И долго лечили. И врач оказал его матери, что ладно хоть мы мало старались, могло быть хуже. Впрочем, теперь мы это и сами видим, так как Грач получился не совсем отмытый, какой-то пёстрый, розово-смуглый и смешной.

А домыть его было боязно.

…Сегодня нам предстояло выдержать ещё одно испытание. Мы пришли на свой бережок и сразу же увидели: местечко заняли. Позади илистого наноса, на сочной крапиве, стояла чёрная легковая автомашина. Колёса чуточку провалились в мягкий грунт, а рядом старая ветла уронила на неё тень. Эта же тень дотянулась и до меченого бережка, где очкастый худой мужчина и толстая огромная женщина расстелили скатерть. И разложили всякие лакомства: колбасу, торт, консервы. Над всем возвышалась бутылка шампанского с серебристой фольгой на горлышке.

Мы сразу догадались, что это городские.

У нас в посёлке ни у кого не было подобного транспорта — только двухколёсные тележки Му-2, конструкции дяди Лёши Лялякина. На них мы возили дрова, воду или по осени картошку. А назывались они так потому, что в оглобли впрягались коровы. Но чаще груз везли матери. Мы позади тележек упирались тоже на совесть. Но это в некотором роде полезно, так как говорят — развиваешься. И будешь силачом. А лошадь имел только Портянкин. И оттого, что не развивался, был худой и чахлый.

Вот и этот очкастый мужчина был тоже чахлый. Не развитый. А женщина была огромная. И, глядя на неё, Лёнька вдруг сказал:

— А что, она нам не помешает. Зачем объяснять, что это наше местечко.

Но мы с Грачом и не собирались объяснять, вели себя тихо-мирно. Колька лишь принюхался и глотнул слюну. И заключил, что колбаса у них, наверное, копчёная. Я же просил обождать — посмотреть, как будут открывать шампанское.

Бутылка здорово бабахнула и задымилась — Лёнька от неожиданности присел. Потом брызнула пена и приезжие выпили и закусили консервами. А мы почему-то замерли, стоя под старой ветлой.

— Когда буду работать, куплю колбасы и консервов, — оказал Грач. — А теперь купаться. Никакого удовольствия тут стоять и подсматривать.

Мы по-быстрому разделись и с разбегу бросились в воду. Городские, конечно, вздрогнули от наших криков, и женщина проворчала:

— У, черти, и откуда вас?

Она стряхнула несколько капель с голой спины и с полосатого купальника. Мужчина сидел по другую сторону скатерти, и до него не долетели брызги, и, может, потому он казался невозмутимым.

— Допьём? — спросил он. И опять разлил в алюминиевые кружки шампанское.

А мы уже играли в «козы» на мелях, орали и брызгались и, казалось, забыли обо всём. Вот только колбаса и консервы так и стояли передо мной. Грач и Лёнька тоже косились на бережок, и оттого игра получилась скучной. Потом и женщине захотелось искупнуться. Она медленно входила в озеро и опять ворчала:

— Намутили, как свинята!

Лёнька хихикнул.

— А сама ты кто?

Он тут же испугался своего ответа, но было уже поздно:

— Что, что ты сказал? — спросила женщина. Она хотела его поймать, но Лёнька нырнул.

Это нам понравилось. Мы начали дразнить её и нырять. Через минуту она уже гонялась за нами, как акула, поднимая волны и всё больше увлекаясь.

— Ну черти! Ну я вас!..

Мутная вода кипела.

— Не поймаешь, не поймаешь! — верещали мы, как птенцы, и каждый нахально предлагал себя, подпуская близко, а затем мелькал задним местом.

Мужчина зябко ёжился на берегу, отмахиваясь от комаров, просил:

— Прекрати, Лиза!

Но мы и она смеялись, и ничто не предвещало большого скандала.

Всё началось с того, что она поймала меня под водой и зажала голову. Я уже захлёбывался и пил мутную воду. И когда стало совсем невмоготу, изловчился и укусил её за ногу. Она, как и должно, подпрыгнула. Я выскочил из-под воды и, ошалело хлопая глазами, как рыба, хватал ртом воздух. Потом устало поплёлся к берегу.

— Ах ты змеёныш! — опомнилась женщина и кинулась вдогонку. Вода не пускала её тучное тело, но и мне было трудно бежать: в животе бултыхалось, и я терял равновесие. Женщина готова была меня схватить. И тут на её пути встал пёстрый Грач.

— Только тронь! — предупредил он.

Женщина хотела его смять, но он увернулся и, доставая со дна грязь, начал кидать в неё. Так он увлёк её за собой. Они выскочили на берег, и женщина гонялась за Колькой вокруг машины и старой ветлы.

— Что ты стоишь, Эдик! Помоги мне проучить негодяя! — сказала она очкастому.

— Доигрались…

Мужчина укоризненно покачал головой, но стал вынимать из брюк ремень. Грачу грозила беда. Я сидел на бережке, и меня рвало, Лёнька, выскочив из озера, куда-то исчез. На миг я увидел его конопатое лицо из-за ветлы.

Но не таков Грач. Он всегда умел заступиться за себя. Нарвав целый веник крапивы, Колька отмахивался им от неприятелей. Мужчина уже морщился и гладил свою лысину, всю в розовых волдырях, а огромная женщина с визгом отступала.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Сейчас я вам устрою номер.

И, собрав наши рубашонки и штанишки, что лежали тремя кучками за ветлой, закрыла всё это в машину.

— Попляшите теперь!

Потом погрузилась в озеро и долго и нервно обмывалась. Мы стояли поодаль и не знали, что делать. Вот она вылезла, обтёрлась полотенцем. Злорадно спросила:

— Ну, кто смелый? Пусть подходит и снимает трусики. Только так можно получить одежду.

— Нет дураков, — угрюмо сказал Грач. И вздохнул.

— В таком случае, мы ваше тряпьё увезём.

— Ну и везите. Номер машины мы запомнили.

— Это не тревожит.

Она накинула зеленоватый с ромашками халат, начала расчёсываться.

— А что, и увезут ведь, — вздохнул Лёнька.

— Но мы же не виноваты, — возразил я. — Она первая полезла.

— Пусть везут, — протянул Грач. — Пожалеют.

Лёнька сморщил лоб.

— Навряд ли. Взрослым всегда вера. Скажут, что мы хулиганили.

Он опять вздохнул и, задумавшись, поковылял вдоль берега, потом прыгнул на мелководье, стал за кем-то гоняться по грязи, но мы не обратили на это внимания. И вообще не ожидали, что Лёнька способен на что-нибудь.

Но через несколько минут он уже возвращался и тащил огромного ужа. Впрочем, ужей мы все ловили безбоязненно. И не в этом дело.

Лёнька прошагал мимо нас, пряча добычу за спиной.

Женщина смеялась, показывая на него пальцем.

— Смотри, Эдик. Идёт один. Готовь ремень.

Очкастый, конечно, тоже захихикал и потёр ладонь о ладонь.

— Н-нака-жем!

Женщина выступила вперёд. И тут Лёнька неожиданно вытянул руку с ужом почти к её лицу и сказал сквозь зубы:

— Молись, несчастная!

Женщина вскрикнула и сразу села, тяжело бухнувшись в ил. Румяное лицо стало белым, и она начала икать.

А Лёнька всё наступал.

— Не елозь назад. Это тебе не поможет.

— Э-дик! — заревела она, немигающими глазами глядя на вьющегося в Лёнькиной руке ужа. — О-от-дай им одежду!

У мужчины тоже дрожали и очки, и коленки. Он послушно кивнул и заспешил к машине.

А Лёнька командовал.

— Грач, возьми рубашки и штаны у него! Но это ещё не всё. — Он шагнул вперёд. — Ты обидела нас и потому плати выкуп!

Женщина всё так же пятилась — за ней в иле оставался широкий след.

— Э-дик! — опять простонала она. — Отдай им торт!

— И колбасу! — добавил Лёнька.

— И колбасу.

— И консервы.

— И консервы.

Её глаза умоляли.

А остренькая мордочка ужа шипела и высовывала раздвоенный язык.

— Ну ладно, — сказал Лёнька. — Будем считать, что расквитались.

Он потоптался на месте, спросил:

— Всё взял, Грач?

Колька растерянно кивнул.

— Тогда пошли!

Он опустил руку с ужом и, не оглядываясь, зашагал. Чёрный извивающийся хвост волочился по илу.

А женщина всё ещё пятилась куда-то в крапиву. У мужчины дрожали коленки.

— Эх вы, городские, — улыбаясь, крикнул им Лёнька. — Взрослые, а не знаете, что уж не кусается. Он безобидный…

И Лёнька повесил его себе на руку.

Но они навряд ли поверили ему, только облегчённо вздохнули.

Потом мы ели в лесу консервы.

Колька Грач вылизывал изнутри банку до тех пор, пока не порезал об острую кромку язык.

Лёнька сказал, что надо бы приложить на рану подорожник.

Но прикладывать было некогда: у нас на третье ещё оставался торт, который мы до этого ни разу не пробовали.

И вообще сегодня нам очень повезло. И герой дня был не кто иной, как Лёнька.

Кончался август. Поспевали овощи и фрукты. Кто не воровал арбузы и яблоки? Таких мало.

Мы — грешные, мы воровали. Да и как утерпеть?

Бахча лесника Портянкина была недалеко от озера, прямо как выйдешь из низины — и тут опушка; а на ней арбузы, пузатые и с полосками, точно в тельняшках, иногда — белые, иногда — чёрные, всякие. И жёлтые дыни — так и заманивают.

Караулил бахчу дед Архип Илюшкин — тесть Портянкина. Такой же поджарый и такой же хитрый. Спрячется с ружьём в лесу, в стороне от своего шалаша, и лежит, и ждёт. А в ружье у него соль. И понятно, конечно, для чего она. И никому неохота чтоб «подсолили», потому как это неприятная штука, от которой запляшешь без музыки.

Мы всегда старались выманить деда Архипа из засады. Обычно на это мастер был Лёнька. Воровать он побаивался, а на стрёме стоять или заговорить деда — это проще. Натрёт глаза слюнями и идёт хнычет.

— Дед, а дед? — Идёт прямо в шалаш.

Дед Архип не выдерживает: в шалаше у него всегда водочка. Или самогон. Конечно, всё припрятано, но душа болит. Вдруг этот шельмец опрокинет ненароком бидончик. И он встаёт из засады и бежит к шалашу. И кричит на бегу:

— Эй-ей, куда тебя несёт, прохвоста? Остановись! Да остановись, негодник! Я те щас…

Но зазря дед Архип не тронет, это мы знали. И потому Лёнька ещё громче хныкал и тёр глаза.

— Корова, дед, пропала. Пёстрая, с одним рогом. Не видал?

— Не видал. До коров ли мне. Тут гляди в оба.

А Лёнька уже ревел и приговаривал:

— А можа, пробегала?

Это был знак нам — значит, не зевай. И мы не зевали.

По-пластунски ползли на бахчу, тыкаясь подбородками в тёплую песчаную землю, будто плыли по ботве, накатывали в состряпанные из рубашек мешки арбузы и дыни. Потом ползли назад, задирая тощие зады и работая локтями и коленками изо всех сил. Когда ползёшь, почему-то быстро устаёшь и пот сыплется градом и конечности немеют. А вскочить нельзя: попадёшь на мушку… И вот она, твоя соль.

Миновав жердяную изгородь, мы облегчённо вздыхали. Тут уже черноклёны свесили свои густые ветви в зелёной листве и красных семенах. И от них не только серому волку, но и нам спасение. Сердечки, конечно, ещё колотились: когда воруешь — очень трусишь. Всё отражается на здоровье. И Грач утирался рукавом:

— Фух, устал!..

Затем мы убегали подальше в лес, в условленное местечко. А Лёнька всё ещё мучил деда. Рассказывал, как смылась от него корова и какая она блудная. И просил, если заглянет сюда — привязать её к колышку, а он, Лёнька, ещё раз зайдёт.

Дед, развесив оттопыренные уши, сочувственно кивал реденькой бородёнкой. И, опираясь на стволы ружья, как на посох, приговаривал:

— Уважу, уважу, касатик, привяжу. И коль потравит бахчу, штраф взыму с родителев. А счас ступай, неколи мне.

Мы ждали Лёньку в лесу, а потом уплетали арбузы и дыни и смеялись над дедом Архипом. Иногда спорили: стрельнет он или не стрельнет по нам. Уж слишком добрый на вид. И порой мы даже не понимали, почему поселковые говорят, что он со своей бабкой «два сапога — пара». Им, взрослым, было виднее, и, может, они правы. Однажды дед Архип разоблачил нас.

— Уж больно часто убегает у тя корова, — сказал он Лёньке. — А опосля я арбузов вроде недосчитываюсь. Ты мотри у меня!

И он погрозил Лёньке тёмным, как песчаник, пальцем. И оглянулся. И увидел на бахче наши головы.

— Ах, олух старый, — выругал он себя и от неожиданности даже присел. Оттягивая на бегу курки тулки, бросился за нами, но споткнулся о принесённую для костра корягу и упал.

А пока вставал, пока отыскал в траве вылетевшее из рук ружьё, пока целился — мы, нырнув под жерди, скрылись в черноклёнах. Будто нас и не было.

Лёнька тоже не дремал — тут уж дай бог ноги. Но бежал он вдоль опушки, и дед погнался за ним.

— Я те покажу корову! Пёструю да с одним рогом. Я те потуманю мозги!..

Лёнька похож был на глупого зайца — есть такие! Чесал не в лес, а от леса, перемахивая через низкие кусты и валежник. Дед пристально целился. К тому же у Лёньки был жирный зад, и трудно было в него не попасть.

После выстрела Лёнька подпрыгнул как ужаленный и, вылупив зеленоватые глаза, всё ещё мчался по опушке. Мы бросились ему наперерез.

— Стой, куда прёшь? — кричал Грач. — Эх и дубина. Не мог сразу в лес шмыгнуть.

Я кричал:

— Это ему наука, чтоб в будущем соображал.

Но Лёнька не находил себе места и плясал так ловко, как в балете, крутя задом, и от этого нам было смешно, а ему нет. И тогда мы припустились к Грачёвым. У них была кадушка с водой для стирки и для полива. Мы посадили Лёньку в кадушку, держали его в воде, чтобы растаяла в ранах соль и чтобы он из кадушки не выскочил. Лёнька орал на всю улицу. Мы тоже орали из сочувствия к нему. И ещё нас раздирал смех — мы смеялись и орали.

Потом примчалась откуда-то Лёнькина мать. С воплем и страстью начала драть мне волосы, а Грачу уши, так как длинных волос у него не было.

И вот она уже волочила мокрого Лёньку за руку по улице. Конечно, мы с Грачом, обиделись. Да и не виноваты.

Мы, что ли, заставили Лёньку бежать по опушке? При чём тут мы, если он балбес? Но объяснять всё это было поздно. Я посмотрел на уши Грача и захохотал: уши были как розы — пышные и огненные.

— Дурак, — сказал Колька. Ему, наверное, и впрямь было больно, только он крепился, потому что не любил плакать.

И ещё я подумал: каким неприятным случаем закончилось наше лето. А через неделю — уже в школу.

Впрочем я тогда не знал, что за эти дни произойдёт такое, что забудешь сразу и арбузы, и деда Архипа, и эту Лёнькину соль. А сам он на этот раз не попадёт с нами в компанию, так как мать отныне, уходя на работу, будет запирать Лёньку на замок в чулан, откуда никак невозможно вылезти.

Есть у нас в лесу местечко с таким названием — Точка. Его как бы специально заслоняют глубокие овраги и лес, и всего одной дорогой можно проехать туда. Ну, а чтобы пройти — дорог много, и это место от нас, мальчишек, ничто не загородит: ни овраги, ни лес, ни колючая проволока с красными флажками, что опутала полигон.

Почему-то манила нас к себе эта Точка. И все мы хотели стрелять. Или время было такое…

В войну Н-ский завод испытывал тут свою продукцию. Потом взрывы участились: завод переходил на мирное производство, и всё старое, зловещее, истреблял.

В посёлке лопались от взрывов стёкла, а мы, мальчишки, выбегали во двор и с замиранием сердца смотрели туда, где над лесом поднимались чёрные косматые столбы. Потом мутнело небо.

Моя мать запрещала мне даже смотреть туда и если была дома, выбегала во двор следом и сердито ворчала:

— А ну марш в комнату! И не смей ни о чём думать, греховодник! — и вздыхала:

— Ой, господи, и когда же это всё кончится!

Её опасения были не напрасными. Некоторые ребята не вернулись с Точки, у некоторых не хватало рук или глаза. И у меня левая кисть на всю жизнь осталась меченой.

Но когда ухали взрывы, я об этом почему-то не помнил. И сразу же прибегал ко мне Грач и, задыхаясь от бега или от волнения, спрашивал:

— Ну как? Вот ухнула! Теперь там кое-что осталось, это точно.

Я согласно кивал, и мои глаза, наверное, так же блестели, как у Кольки Грача. Мы думали об одном: как бы удрать на Точку.

И представлялась уже куча этих «взрывчаток», понятно и просто именуемых на нашем ребячьем языке «кругленькие» и «квадратики». Эти безопасные. Их взрывали просто, насадив отверстием на гвоздик и ударив камнем. Потом, правда, долго звенело в ушах, но это даже приятно.

Были вещи и посолиднее: «красные динамиты» — эти стреляли два раза. Наколешь ему красный глазок капсюля, он щёлкнет — и беги. Второй раз динамит ухнет так, что земля дрогнет. Но пока несколько секунд он будет дымить и шипеть как змея.

Были баночки с серой, чем-то похожие на маленькие запечённые ватрушки — эти просто горели, расстилая едкий молочный дым, в котором можно было даже спрятаться.

Мы так и делали, если гналась за нами чья-нибудь мать — моя, или Грачёва, или Лёнькина с намерением отнять взрывчатку.

Лучшими по качеству взрыва были «пружинистые». Назывались они так потому, что в них пружина. И взрывались они со звоном: д-зынь.

И сама эта штука «пружинистая», вся в винтиках, и, если есть отвёртка, её можно разрядить. И вынуть алюминиевый капсюлик, похожий на маленькую шляпку-цилиндр. Кстати, этим капсюликом я и ранился.

Это получилось просто: сидели мы с Колькой у них в доме на полу и разряжали «пружинистые». И вдруг зашла его мать. И хотя она смирная и добрая, но, увидев эту нашу работу, схватила толстую кручёную верёвку и начала лупить нас по чему попало.

Мы с Грачом бегали от неё вокруг голландки, и я надевал на ходу свою фуфайчонку. Конечно, могли бы мы сразу же удрать в дверь, но нам нужны были для костра угли. И чтобы достать их, Колька пошёл на самопожертвование. Он забился в угол за сундук и, закрывая руками голову, стоял так нагнувшись. А пока мать усердно хлестала его, я насыпал в баночку из-под консервов углей. Теперь надо было убежать.

Но Колькина мать поняла хитрость и перехватила меня у порога и так съездила по уху верёвкой, что баночка моя вылетела из рук. Красные угли рассыпались по полу.

Не долго думая, я схватил один из них, Колька схватил тоже, но мать уцепилась ему за рубашку, и он не успел удрать. Я бежал и тряс в ладони уголёк, и дул на него, и видел, что он неумолимо гаснет. Краснел уже только краешек.

И мне показалось, что этот уголёк пропадёт, и, чтобы он не пропал, я вытащил из кармана один капсюлик-шляпку и ткнул в него этим затухающим угольком.

Что было дальше, я не понял. Меня ослепил огонь, в ушах зазвенело, и чем-то запахло ядрёным. И трудно стала дышать. Очнувшись, я увидел, что лежу на размякшей весенней дороге и ручеёк течёт мне прямо в лицо. Наверное, он-то и разбудил меня.

На новой фуфайчонке было несколько рваных дыр, ветерок теребил белую вату. Из шеи и изо рта текла за шиворот кровь. Я хотел вытереть её, солёную и скользкую, но когда поднял руки, мне стало страшно. Кисти были все красные. А на трёх пальцах, которыми я держал капсюлик, белели вместо ногтей кости.

Я вскочил и с минуту сидел и думал: как мне быть. Идти домой было боязно.

«Мать излупит как никогда, — думал я. — Лучше не идти».

И я решил идти к Лёньке: у них есть йод, замажем пальцы, замотаем тряпками — и делу конец.

Пряча руки за спиной, я зашагал по посёлку. Мутная вода стекала с одежды, тянула вниз. Пригнувшись, прошёл мимо своего дома. Но Лёнькин отчим завёл собаку, и она вдобавок ко всему здорово укусила меня. Тогда я пошёл домой — будь что будет.

К моему удивлению, мать не стала меня бить, а только очень испугалась. Она заплакала и засуетилась, ища в сундуке чистый лоскут материи, и всё приговаривала:

— Господи, ой господи! Да за что же это? За какие грехи?

Я молчал и шмыгал носом, хотя и не очень мне было в горячках больно. Руки заныли потом, когда она налила в чашку холодной воды и заставила меня потихоньку их мыть. Тут уж я заревел откровенно и запрыгал от боли.

Мать замотала мне обе кисти платком и такого связанного повела в больницу. К тому же я сильно хромал, болела от собачьего укуса икра.

В больнице я пролежал две недели. Орал, когда отдирали от ран сухие бинты, прятался под больничной койкой от уколов, которые делали мне на всякий случай от бешенства, и однажды ночью, не выдержав этого, вылез в форточку из палаты и убежал домой.

Обратно в больницу меня не взяли — там врачи и сёстры порядком намучились со мной и, наверное, были рады, что избавились. И я был тоже рад.

Сегодня у учительницы Ирины Павловны день рождения. Мы все трое, да не только мы, приглашены к ней на квартиру. Лёнька несёт завёрнутую в газету трофейную статуэтку — подарок. Эту статуэтку привёз из Германии его отчим.

Впрочем, не совсем она трофейная, так как Лёнькин отчим не воевал. Он ездил в Германию уже после войны по делам, а статуэтку, наверное, купил. И оттого, что она не памятный трофей и не сувенир, Лёньке немного обидно.

Но статуэтка что надо: белый мраморный мальчик бежит и несёт в руке факел. И языки огня рубиновые. А у нас с Грачом пока что ничего нет.

Моя мать дала мне пять рублей, у Кольки была трёшница. Потом ещё я расколол копилку — пёстрого облезлого кота и высыпал рубля два мелочи. Совсем даже небогато. Втайне, конечно, ругал себя за то, что при помощи ножа выуживал из копилки монеты то на конфетку, то на курево. Теперь же капиталу в копилке — одна медь: пятаки, копейки. Но и на том коту спасибо — всё-таки на двоих получилась десятка и кое-что можно купить.

Мы разменяли пятёрку, трёшницу и мелочь на одну бумажку в хлебном Магазине и пошли в «Промтовары».

Всё-таки одна десятирублёвая бумажка — это поприличней. И совсем новая. И с Лениным. Это уже деньги. Я хрустел ею в кармане и боялся, как бы не выронить. Тогда хоть пропадай.

Ирина Павловна — такой человек, и подарок ей надо купить обязательно. Хоть расшибиться, но купить. Я вспомнил, как она впервые пришла к нам в класс. Вообще на учителей нам везло.

Сначала, ещё с сорок второго, нас учила в первом классе Мария Ароровна Усман. Это была очень добрая и очень худая черноглазая женщина. А волосы у неё казались пепельно-седыми и не оттого, что она старая. Скорее она была даже молодой, по крайней мере, моложе наших матерей. Да и голос у неё был какой-то девичий, радостный. Я помню её широкую улыбку, когда она что-нибудь замечала. И слова её звучали необычно даже в самом простом.

— Ребята, смотрите, какой сегодня день! Как много солнца!

Мы в первом классе были ещё глупые и растерянно хлопали ресницами. И удивлялись, почему она так говорит. Ведь солнце-то всегда одно. Ещё она любила играть с нами в игры, на уроках физкультуры водила в осенний лес. И опять шутила, что ходим мы «по золоту». И собирала с нами листья, особенно багряные звёзды клёна, и ей казалось, что нападали они с неба.

Когда мы уходили из школы, Грач, улыбаясь, говорил про Марию Ароровну:

— Чудная она! Но не сердится. И не ругается, даже если волынишь.

Но мы её почему-то слушались. И другие учителя, и директор уважали Марию Ароровну, и в нашей школе появилась летучая фраза, что у Усман есть к детям ключик. Я отроду любопытный. И однажды на вешалке облазил все карманы её пальто. И нашёл. Обычный дверной ключ. Мне казалось, что это он самый. Я затаённо шептал ребятам, что видел и что ключ заколдованный — и это заметно.

А весной, в сорок четвёртом, когда мы заканчивали второй класс, Марии Ароровне стало плохо. Она ещё больше похудела и на уроках иногда обессиленно падала на стул и роняла на грудь голову.

— Воды… Принесите, ребята, воды из учительской, — просила она.

Мы чуть ли не всем классом бросались к двери. А те, кто оставался за партами, замирали и растерянно смотрели на неё. Из учительской, конечно, прибегал кто-нибудь из учителей или завуч — кто был свободным от уроков. И все они обычно попрекали Марию Ароровну, что гробит она себя. И советовали отдохнуть. Но она пила из стакана воду и отрицательно качала головой…

— У меня нет иного выхода, — шёпотом признавалась она. — А лишний день никого не устроит.

И, обессиленная и качающаяся, снова поднималась со стула и продолжала урок.

Однажды она села прямо на пол: у неё не хватало сил, чтобы дойти до стула и попросить воды. Она смотрела на нас виноватыми глазами и молчала. А потом стало очень много свободных дней, и второй «Б», никто не учил. Мы слонялись по коридору, иногда подслушивали под окнами учительской. Нас всех интересовал вопрос: что с ней? Директор хлопотал о каком-то дополнительном пайке для Марии Ароровны и ходил грустный и подавленный.

И завуч однажды сказала:

— Всё, Усман больше уже не встанет.

Учителя, что сидели в учительской, разволновались: всем стало душно, и кто-то раскрыл настежь окна и двери. Историк Фёдор Иванович грубо вслух ругал фашистов.

А судьба нашей первой учительницы была такова.

Её освободили под Минском из гетто партизаны, потом самолётом она была вывезена в тыл среди немногих, кто уцелел. Всё-таки какой-то фашист успел отбить ей прикладом печень. Уроки она вела уже будучи инвалидом.

После первомайского праздника нас собрали и почти всем классом повели к ней. Исполнили последнюю просьбу учительницы. Мария Ароровна уже выписалась из больницы и лежала дома в своей тесной комнатке.

Мы обступили её кровать, застеленную всю белым. Из-под простыни выглядывала одна голова с пепельной сединой и жёлтым осунувшимся лицом.

Но чёрные глаза искрились: Мария Ароровна была несказанно рада нам. Она улыбалась бескровными сухими губами и тихо говорила:

— Дорогие мои, глупенькие… Как хорошо, что вы пришли.

Потом она долго молчала — набиралась сил, и голос её стал ещё тише. И какой-то просящий:

— Новую учительницу слушайтесь… Учитесь хорошо…

У нас ещё не было новой учительницы, и потому Лёнька спросил:

— А вы что, разве не будете, нас учить?

Мария Ароровна ничего не ответила, только глаза её вдруг наполнились слезами.

Впрочем, тогда мы не знали, что она через день умрёт, что мы всем классом пойдём её хоронить — и этот день запомнится, как осколок в душе.

А в сентябре директор Валентин Иванович, или «Шныр», как мы его за глаза прозвали, привёл к нам в класс эту самую фронтовичку Ирину Павловну.

Директора мы так прозвали за то, что он всегда выслеживал нас, если мы куда-нибудь прятались, чтобы покурить. И отнимал у нас табак. А курили тогда все — и старшеклассники, и маленькие, это мы. После курева не так здорово хотелось есть.

Ещё это было модно. Помню, даже Лёнькина мать как-то сказала: «Пахнет от них табаком, как от мужиков…». И это нам льстило.

Директор и учителя боролись с этим злом. Но последние считались неопасными противниками. Лишь Валентин Иванович очень уж проворным был. Ещё ростом маленький, точно специально, чтобы не замечали мы его. И одевался, как школьник. И все наши потайные местечки знал и выкраивал время на обход.

Поймав нас с самокрутками, дотошно объяснял, какой вред истощённым детям приносит никотин, что мы расти не будем, наживём болезнь.

Впрочем, если бы мы понимали, что нам хотят добра…

А в тот день Валентин Иванович привёл её, фронтовичку, и сказал:

— Вот вам, дети, новая учительница. Прошу любить и жаловать.

И тут же он поведал, что она была на фронте, что лётчица, что зовут её Ирина Павловна.

Новая учительница стояла рядом и неловко улыбалась, и краснела до самых ушей. Когда Валентин Иванович ушёл, тихо скрипнув дверью, она ещё с минуту не могла вымолвить ни слова, только покашливала, а мы тоже во все глаза смотрели на неё и молчали. Лишь только одно сообщение, что она фронтовичка, нас ошеломило. Да и сама она, молодая и сильная, с курчавой каштановой головой, с задорными и словно подсинёнными глазами, произвела на нас доброе впечатление.

И Колька Грач прошептал:

— Что надо женщина!

Но в то же время волею злой судьбы она, молодая и сильная, была поставлена на место Марии Ароровны, нашей маленькой худенькой учительницы, которую мы так любили и которую никак не могли забыть. И одно лишь то, что она молодая и сильная, вдруг показалось нам обидным. Глупо, конечно, но что поделаешь с ребячьей душой.

К тому же она сама подлила масла в огонь.

Прошлась между рядами парт в своём зелёном платье, точно пробуя на скрип хромовые сапоги. И когда вернулась снова к столу, лицо её уже не заливала краска, а подсинённые глаза были не задорными, а строгими. И смотрели на нас в упор. И недружелюбно.

— Отныне прошу запомнить: дисциплина у меня в классе будет железная, — отчеканила она.

Мы все притихли, только Лёнька хихикнул. Она резко повернулась к нему.

— Повторяю — железная. Кто не будет подчиняться — встанет к стенке. Возле доски…

И она показала загорелым пальцем на место между классной доской и дверью.

— И-и стрелять б-будете? — как-то несмело и без иронии спросил Слава Рагутенко. Мы сразу и не поняли его, но Слава был в оккупации, и для него слово «к стенке» имело двоякое значение. Учительница смерила его взглядом.

— Встать! — закричала она.

Слава Рагутенко вздрогнул, и мы все вздрогнули. Смотрели, как правая тонкая бровь Ирины Павловны судорожно задёргалась.

Тогда мы поняли: слухи, что новая учительница пришла к нам из госпиталя после контузии — правильные.

— Завтра к девяти приведёшь мать. Таких шуток я не прощаю, — проговорила она. — А теперь садись.

Но Слава не садился, только пожимал худенькими плечами и смотрел куда-то вниз. Стриженная под машинку голова желтела дынешкой.

— Садись! — резко повторила Ирина Павловна.

— Но у него нет матери, — тихо сказал кто-то. — Только бабушка Дуня. Она из детдома его взяла.

Учительница растерялась. Лицо её стало задумчивым, лишь дёргалась по-прежнему бровь. Она села за стол и закрыла эту сторону лица ладонью. Раскрыла журнал.

— Давайте познакомимся, — как-то виновато улыбнулась она. И начала выкликать фамилии и имена.

Мы вскакивали с мест и отзывались: «я» или «тут».

После школы шли домой шумной ватагой. Но не баловались, не шлёпали, как обычно, друг друга портфелями: просто разговаривали об Ирине Павловне.

— Не нравится она мне, — говорил Грач и мотал перед собой смуглой рукою. — Что-то она того… Непонятная.

— Да-да, я её даже боюсь, — признался Лёнька.

Слава Рагутенко шёл рядом со мной и о чём-то думал.

Павлуха Долговязый — атаман всех наших мальчишек бахвалился:

— Я её проучу! Вот увидите.

На следующий день он начал выпускать из-за парты бумажных голубей. Один из них прилетел и шлёпнулся на стол. Ирина Павловна развернула его и прочитала: «Уходи от нас, мы тебя не хотим».

Мы думали, что она сейчас взорвётся, и Павлуха уже не рад был своей выдумке. Но Ирина Павловна как-то сникла и дольше чем надо рассматривала классный журнал. Рука её непроизвольно расчёсывала каштановые волосы, пропуская их между пальцами, и дрожала. И бровь опять задёргалась. Потом она молча положила голубя в единственный карманчик на зелёном платье.

— Всё, наябедничает директору, — решили мы.

И хотя с этого второго дня она была уже с нами и вежлива, и внимательна, мы начали её выживать. И нам не составляло большого труда вывести её из терпения. На это специалист был Лёнька.

— Конов-Сомов, — выкликала она его фамилию.

— Он самый, — отзывался Лёнька и выкатывался к доске, толстенький, с сияющей хитрой конопатой физиономией. В зелёных глазах искрились чёртики, и мы заранее знали, что сейчас он что-нибудь ляпнет или отчубучит.

— Повесь, Конов-Сомов, карту.

— Слушаюсь! — отчеканил Лёнька.

Кстати, такую похожую на винегрет фамилию он получил недавно, после того как отчим усыновил его. А мы советовали добавить к ней ещё девичью фамилию Лёнькиной матери и звали его так: Конов-Сомов-Соломонов. Получалось здорово и складно и натощак всё это не выговоришь — сил не хватит.

Но Лёньке такая фамилия нравилась — длинная и ни у кого — ни в классе, ни в школе — такой нет. Он торопливо вешал карту на стену. Но едва Ирина Павловна дотрагивалась до неё указкой, карта падала. Он вешал её снова, и она опять падала. Все смеялись. Тогда Ирина Павловна показывала Лёньке пальцем на стенку, что между классной доской и дверью. И уж сама вставала на стул и выпрямляла на стене загнутый книзу гвоздик. Карта не падала.

Лёнька тем временем строил нам рожи: то фюрера, то бабы-яги, то копировал череп и две кости со столба под высоким напряжением. Класс опять смеялся.

Однажды мы решили испытать смелость Ирины Павловны. Грач пришёл пораньше и, забив в каждую ножку стула гвоздики с откушенными шляпками, насадил на них «кругленькие», принесённые с Точки. Потом поставил стул, как обычно, у стола, и мы с замиранием сердца ждали, что будет.

Впрочем, про выходку Грача знали только я да Лёнька, остальным это знать было ни к чему. Вполне возможно, Кольку кто-нибудь бы предал. И уж лучше об этом хранить тайну.

Только одного мы не могли предусмотреть — что в тот день у нас будет открытый урок. Ирина Павловна хотя и молчала и боролась с нами в одиночку, но слухи о поведении в нашем третьем «Б» расползлись по всей школе и дошли до директора Валентина Ивановича.

И вот в класс пришли сразу четыре педагога: директор Валентин Иванович, завуч Мария Осиповна, наша Ирина Павловна и парторг школы Олимпиада Григорьевна, грузная большая женщина с пронизывающими карими глазами. Про неё говорили, что она любит всех воспитывать. Но надо отдать должное, Олимпиада Григорьевна была умной женщиной и если ей врать, сразу же разоблачит. Короче, нам здорово не повезло с этим испытанием. И Лёнька даже прошептал безнадёжно:

— Всё, влипли.

— Тише ты, — толкнул я его в бок.

А директор уже спешил к стулу, опередив всех остальных.

— Безобразно, безобразно ведёте себя, — возмущался он на ходу. — В других классах…

Он не договорил, рывком бросил на стул своё лёгкое тело. И тут ахнул взрыв. Четыре «кругленькие» рванули в один голос — наверное, Валентин Иванович умел правильно садиться и распределять тяжесть поровну на все ножки. Ещё бы — физик. Но вскочил он так же ловко, как мячик, у него было такое лицо, будто его пиннули, и он ощупывал сзади брюки и морщился.

Олимпиада Григорьевна никак не могла отдышаться. Лицо её сделалась, как мел.

Старушка завуч с испугу юркнула за дверь.

Вообще весь класс вздрогнул, даже мы трое, хоть для нас это не было неожиданностью. Только Ирина Павловна стояла невозмутимая и спокойная и даже чуточку улыбалась и покачивала головой. Ей это всё, казалось, даже понравилось.

Но директор, заикаясь спросил:

— Кто э-э-то з-з-делал? Пусть он выйдет к доске.

Но не тут-то было. Класс растерянно молчал, точно набрав в рот воды.

Тогда директор начал стыдить нас, сказал, что у того хулигана не хватает мужества признаться. И он последний трус и прочее.

Но Грач на подобную приманку не клюнул — он знал, чем это признание кончится.

В этот вечер мы были оставлены воем классом без обеда и сидели до темноты запертые. Нам предоставили время подумать. И ребята начали уже бузить и допытывались между собой, из-за кого эта неприятность, и кое-кто жаловался, что сосёт под ложечкой. Конечно, подозрение падало на нашу тройку.

Всех выручил Павлуха Долговязый. Он оказался электриком. Начал вывинчивать одну за другой лампочки и, нажевав промокашки, клал её на цоколи и снова завинчивал. Пока что лампочки горели.

— Надо спасаться! — сказал он. — Иначе ночевать тут будем.

— Ночевать неохота, — согласился Лёнька, он хуже всех терпел голод.

Когда пришли Валентин Иванович и Ирина Павловна, лампочки начали поочерёдно гаснуть — жёваная промокашка высохла на цоколях.

— Что за ерунда? — в недоумении пожимал узенькими плечами Валентин Иванович. А ещё физик.

Когда погасла последняя лампочка, грехи нам были отпущены.

Дружба между Ириной Павловной и нами, учениками третьего «Б», началась совсем с необычного.

Однажды — это уже весной — в класс кто-то неумело постучал.

Ирина Павловна распахнула дверь и, вскрикнув, исчезла за нею. И когда я, самый любопытный, выглянул в коридор, то увидел: наша учительница обнимает высокого мужчину на костылях и в солдатской серой шинели. У мужчины на щеке был шрам, и по нему, как по желобку, текли слёзы.

— Витенька! Живой! — приговаривала Ирина Павловна и тёрлась щекой о его шинель.

Потом она, заплаканная и сияющая, вошла в класс и объявила:

— Уроков, ребята, нынче не будет.

Мы всем классом прильнули к окнам и смотрели, как они идут по школьному двору, обходя затянутые ледком лужи.

Мужчина неуклюже опирался на костыли и будто прыгал на одной ноге. Ирина Павловна всё время забегала ему вперёд и мешала идти. И поправляла съезжавшую на глаза фуражку с чёрным околышем и трогала его погоны и костыли.

Мы все сразу решили, что это её жених. А Лёнька даже вздохнул:

— Неужели она за него выйдет замуж? За калеку. Ведь такая красивая.

Но Павлуха Долговязый сказал:

— Дурак ты, Конов-Сомов, и ничего не смыслишь.

— Почему? — спросил Лёнька.

А Грач даже замахнулся на него кулаком.

Наступила минутная тишина.

Потом Колька протянул:

— Всё, ребята, хватит волынить.

И мы как по команде кивнули головами.

И с тех пор в нашем классе всё иначе, и, как говорит директор Валентин Иванович, мы нашли с нашей учительницей контакт. И дружим.

А на другой день после того, как приехал солдат, кто-то принёс в класс целый букет сухих прошлогодних бессмертников и поставил в поллитровой банке на стол. И когда Ирина Павловна вошла, мы встретили её стоя и в строгой тишине.

Она прошлась к столу, какая-то по-новому весёлая, и нюхала непахнущие бессмертники, и глаза её повлажнели.

— Спасибо, вам, ребята, — сказала она, и тонкая бровь её опять задёргалась.

И стало нам всем не по себе. И точно сквозь сон доходили её слова:

— Я думала — вы маленькие и ничего не понимаете.

Позади меня стоял растерянный Грач и часто дышал. И шмыгал носом. Я догадался, что эти цветы принёс он, откуда-то взял.

* * *

И снова сентябрь. Мы уже в четвёртом «Б». В этом году Ирина Павловна будет нас выпускать. Но пока мы проучились всего полторы недели. А сегодня приглашены в гости.

— Что же мы купим ей? — спрашивает Грач.

Я пожимаю плечами: откуда знать, что купим. Лёнька топчется в стороне, прижимая к груди свёрток. Он спокоен. Промтоварный магазин ещё закрыт. На двери замок. Наконец его открыли. Народ хлынул в двери, мы тоже не отстали от других.

Вот и парфюмерный прилавок. За стеклом витрины всевозможные духи, одеколоны, в картонных коробках пудра, губная помада — не очень, конечно, богато, но всё для женщин. Или нам так казалось.

— Что же мы купим? — повторяет Грач.

Я показываю на маленький флакончик с букетом фиалок на этикетке — он стоит ровно десять рублей.

Но Грач отрицательно мотает головой.

— Пузырёк с горошину. И это дарить? От двоих… Уж лучше тройного одеколону купим. Он самый большой флакон.

Мы начинаем спорить. Потом я уступаю, так как Колька сильней и упрямей меня.

— Одеколон — и точка! — решает он.

Две продавщицы разговорились между собой и не слушают нашей просьбы. Наконец одна из них подала тройной одеколон. И сдала сдачу с десятки. Как с сотенной бумажки. Я держу в руках деньги и не знаю, что с ними делать. Грач тоже растерялся. Продавщицы по-прежнему о чём-то разговаривают. Мы вышли на улицу. Выслушав нас, Лёнька воскликнул:

— Так это же здорово! Как с неба свалились девяносто рублей и восемьдесят копеек. Вам помог сам аллах.

И он тут же предложил:

— Там сумочки есть. Беленькие, с плетёной ручкой. Сейчас модно. И такой подарок не уступит моей статуэтке.

А Колька морщил лоб и о чём-то думал. И почёсывал четырёхпалую руку — после того, как рана зажила, рука всегда у него чесалась.

— Это хорошо, что не пожалел твой отчим для Ирины Павловны статуэтки, — сказал он Лёньке. — За это ему спасибо. Но сумочку мы, пожалуй, не купим. Так, Малышка?

— Почему? — спросил я. И не мог понять его решения.

Но Колька мне всё объяснил:

— Нельзя делать на такие деньги подарков. Тем более Ирине Павловне.

И он взял у меня эти девяносто рублей, оставив лишь восемьдесят копеек — они были наши, — и понёс продавщице. Мне почему-то было жаль денег, и я закричал:

— Подожди! Ведь они не ворованные!

— А какие же? — отозвался Грач и даже не оглянулся.

А Лёнька усмехнулся и сказал:

— Дураки. Им повезло!..

И переступил с ноги на ногу. Поначалу я был ещё согласен с ним и даже сплюнул с досады. Но потом, уже в гостях у Ирины Павловны, мы спокойно пили чай и нам было не стыдно смотреть ей в глаза.

В сентябре кончилась война с Японией. Все облегчённо вздохнули. Будто гора с плеч у целого народа. Этой же осенью приехали домой в посёлок солдаты, те, кому суждено было приехать.

Первыми гостями были дядя Ваня Заторов и его попутчики. Все они призывались на фронт из Подмосковья, а вернулись сюда, в наши края. Куда эвакуировались их семьи.

Новая заторовская изба стояла на счастливом месте, там, где наша Овражная улица вздыбилась бугром. На этом месте приехавшая сюда с заводом тётя Дуня Заторова и облюбовала себе участок. Другие женщины шутили над ней:

— Ишь, хитрая, всё солнце себе забрала. Всё тепло.

Но не только солнце досталось тёте Дуне Заторовой, но и все ветры, все бури были её. И огород, куцый, с реденькими приземистыми садовыми деревцами был похож на рыжую плешину. Ей чаще приходилось поливать летом огурцы и помидоры. А глиняная выветренная и выжаренная солнцем земля всё равно трескалась.

Сегодня тётя Дуня, весёлая и будто помолодевшая, ждала мужа. За два дня до этого он из Москвы прислал телеграмму: «Еду с эшелоном». И как тут не мучиться в ожидании.

Встречать фронтовиков около шоссе собрались чуть ли не все люди посёлка. Они стояли толпой на буро-зелёной, омытой долгим ночным дождём обочине и судачили.

— Можа, и мой, пропащий, едет, — усмехалась одна из женщин, маленькая проворная тётка Акулина Немчинова, у которой муж пропал без вести, а сын контуженный лежал в госпитале.

Ей отзывались, как эхо, другие:

— Ой, дал бы бог!

— Порадовались бы. Не за себя, так за людей.

Кто-то уверял, что в эшелоне все куйбышевские, все из нашей области. Женщине, распространявшей такие слухи, не верили — возражали:

— Не может быть. Из одной области столь живых не приедет.

И моя мать, и Колькина мать, которые стояли тут вместе с нами, тоже подтвердили:

— Не может. Война была лютая.

Однако глаза у них у обеих затаённо блестели: они на что-то надеялись. Лёнькиной матери в толпе не было. Она уже нашла новое счастье и никого не ждала. И даже Лёньку не пустила со мной и Грачом.

— Нечего глазеть попусту, — сказала она сыну. — Сиди дома.

Но сама задумчиво вздохнула: слухи о куйбышевском эшелоне вымотали нервы всем. Уходя от Лёнькиного двора, Грач толкнул меня локтем в бок.

— А она боится, что к ней муж приедет, — сказал он и кивнул головой назад.

— Откуда ему взяться, — возразил я.

И вот мы стояли рядом со своими матерями и уже не думали ни про Лёньку, ни про Лёнькину мать. Было не до них.

Когда приближалась со стороны города полуторка или автобус, говор в толпе затихал, люди словно замирали. Кое-где реденькими струйками вился над головами табачный дым — это курили попавшие тоже в число встречающих мужики. И уж, конечно, был тут и дядя Лёша Лялякин, надевший по этому случаю свою палёного цвета шинель и светло-зелёную выгоревшую пилотку со звёздочкой. Тут же сновал в шубейке дед Архип: был конец сентября, но очень холодный и сырой.

— Во-о, Леха, загадай, сколя человек приедет, — бубнил он и нетерпеливо чесал под шубейкой сзади. Возможно, ему, как и он Лёньке, всыпали туда в детстве из ружья соли и это место до старости чесалось. А возможно, у него была там мозоль: ведь дед Архип любил сидеть. И бабка Илюшиха всегда попрекала старика на людях:

— Ему только бы клушкой быть. Не работать. Всю жизнь будто насиживает что.

Впрочем, бабка Илюшиха не совсем была права. Дед действительно был лодырь — в этом спору нет, но если надо было идти за водкой или денатуратом, он в любую погоду отмахивал до семи вёрст. Не прочь был пройти и больше, только бы найти это зелье. Ну, а потом, конечно, сидел, так как во хмелю ноги ненадёжные. Да и в голове муть — можно уйти куда глаза глядят.

Сегодня дед Архип был резвый, потому что уже опохмелился чуточку, в самый раз для весёлости. И наскакивал с разговорами на дядю Лёшу:

— Чо молчишь, Лялякин… И такой нервный… а ли кого ждёшь?

— Отстань, плесень, — кряхтел дядя Лёша, щупая сквозь шинель грудь — там, где у него рана. Припухшие глаза его слезились, а изо рта тоже пахло водкой.

Мы с Колькой не понимали, почему он волнуется: или что-то вспомнил, или затужил потому, что не довоевал, как другие, до салюта.

Постепенно толпа пришедших начала понемногу редеть, отсеивались некоторые нетерпеливые, да и звали домой дела. Ушастый «фордик» с газогенераторами, что спускался с косогора по блестевшему от мокроты шоссе, заметили самые дальнозоркие: моя мать и тётя Настя Ларина, которая была выше всех женщин на голову.

«Фордик» пищал, как комар, и не торопился, хотя бежал под гору: там, где сток-мост, был небольшой поворот, но овраг — глубокий, и все шофёры этот овраг знали и относились к этому месту с почтением. Потому что кого угораздило завалить машину в овраг, те уже не ездили — им установили под насыпью кресты. И этих «шофёрских» крестов было уже два. Они мозолили глаза живым шофёрам и как бы кричали: «Гляди, брат, в оба!»

Шофёры, конечно, при спуске не спешили. Но были среди них и ухари. Таким хоть на лбу ставь крест, всё равно ничего не поймут. Они мчались как ошалелые с косогора, в овражке с шумом и грохотом разворачивались и не теряли времени на подъём. Мы с Колькой почему-то уважали такие бесшабашные оторвиголовы, которым всё нипочём. Смелость, хоть и чужая, всегда по душе.

Шофёр на ушастом «фордике» был уравновешенным. Он спокойненько переключил на повороте скорость и заурчал в гору уже басовитее: у-ры-ры-ры…

Синенький дымок вился из выхлопной трубы.

И тогда все женщины засуетились — заколыхалась толпа в разномастных платках. И кто-то завопил:

— Ой, бабоньки, едут!

Все бросились наперегонки к шоссе навстречу «фордику». Солдаты в шинелях — их в кузове было четверо — барабанили кулаками по чёрной кабине, но шофёр не хотел останавливаться, пока не выедет на бугор. Он миновал толпу, и люди бросились вдогонку машине.

Впрочем, не все бежали, некоторые стояли на месте: это моя и Колькина матери, и мы с ними; стояли на месте и некоторые другие женщины. И дядя Лёша Лялякин стоял, только жадно сосал цигарку. Дед Архип тёрся малахаем о его плечо и что-то бойко говорил, но разве можно было услышать в этой кутерьме его слова. Дед Архип и сам-то их, наверно, не слышал.

А с затормозившего «фордика» начали слезать приехавшие. Один высокий молодецкий солдат прыгнул через кузов и, уронив зелёный вещмешок, сграбастал в охапку подоспевшую к нему статную худощавую тётю Дуню Заторову. Начал целовать её, обнимать сильными руками.

Это и был дядя Ваня. Его старались обнять и поцеловать другие женщины, счастливые, которые доводились ему роднёй, и несчастные, которые были чужими вдовами. И все в голос ревели, умывались слезами.

В этом же «фордике» приехал и сын тёти Вари Селёдкиной, нашей школьной уборщицы. И она, седая и растрёпанная, со съехавшим с головы клетчатым платком, плакала и причитала:

— Сыночек! Родненький! Ненаглядный мой!

Сыночек был выше матери почти вдвое и нагибался к ней и тоже утирал ладонью глаза. И успокаивал:

— Мама, зачем же так? Я жив.

Лицо у него было молодое, почти ребячье, но из-под пилотки выбились седые-белые кудри. Будто волосы выгорели и были под цвет линялых сержантских лычек на погоне. Мы с Колькой растворились в толпе, как и другие дети, и старались всё и всех увидеть, и в то же время было страшно, и терзала мысль: «А где же наши отцы? Где? Почему так? Будто мы хуже всех… и на нас пал сиротский выбор».

Ещё живая и зелёная трава, мокрая от дождя — или от людских слёз, — искрилась под ногами. Потом мы невольно вздрогнули. Пожилой коренастый солдат с шершаво-красным лицом и в тёмных очках — он слез с машины последним — щупал мокрую обочину шоссе клюшкой и, стараясь перекричать всех, звал:

— Настя, а Настя? Али нет тебя тут?

Позади слепого шёл провожатый, такой же коренастый, с веснушками на лице и с рыжими усами, и с таким же медным волосом, жёстко торчащим из-под пилотки. Он придерживал товарища за локоть, чтобы тот не упал, а сам, тоже опираясь на клюшку, сильно хромал. Огромная тётя Настя Ларина, идя им навстречу неуверенными шагами, вся сжалась и сморщилась, и корявые тёмные руки её дрожали.

— Васютка, милый! — простонала она. — Неужто ты?

И прежде чем обнять мужа, который был ниже её, сдёрнула с него тёмные очки. Смотрела в обезображенное ожогом лицо и в слезящиеся глаза без бровей и без ресниц. После она прижала голову мужа к груди, уткнувшись горячими губами в потную пилотку.

Васютка, задыхаясь, причитал:

— Не пужайся, вижу я. Лишь плохо. А очки — это так надо. Врачи так велели…

И он сбивчиво и коротко рассказывал, что они вот с товарищем не долечились. Примкнули к эшелону. К землякам.

Тётя Настя молчала. В больших влажных глазах была радость. И на плоском лице — радость. Тётя Настя алела, как утренняя заря.

— Васютка, милый! Не думала, не гадала! Ох, господи!

Валька Ларина, ещё худенькая после операции, — самая младшая дочь, которых у тёти Насти семь, тоже льнула к отцу, и я завидовал ей. Моя мать и Колькина мать тоже завидовали тёте Насте.

— Наши хоть бы такие приехали, — старалась улыбнуться Колькина мать. Дед Архип зло сплюнул и сказал:

— Дуры вы! Что же он — горемыка? Мужику главно руки. А лицо ему незачем.

Он, пожалуй, был прав. И дядя Лёша Лялякин кивнул:

— Правильно.

Всё-таки нам с Колькой довелось в тот день пережить страшное. Да и не только нам. Рыжий усатый солдат вдруг спросил у собравшихся, когда тётя Настя увела мужа.

— А Коновы тут живут? Эвакуированные с заводом. Ну, баба такая с рыженьким мальчонкой.

Солдат покрутил пальцами около виска, не в силах изобразить лицо своей бабы. Но моя мать дрогнула от его слов, будто её ударили.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Коновы… Это семья моя, — нетерпеливо повторил усатый.

Мы с Колькой и люди, которые ещё не ушли, а стояли тут у обочины, вдруг растерялись, и стало тихо. Только ушастый «фордик» чихал мотором, шофёр не в силах был его завести. Моя мать о чём-то раздумывала. Я исподлобья смотрел солдату в веснушчатое лицо, в зелёные глаза — и мне казалось, что перед нами стоит друг Лёнька, только состарившийся, морщинистый и усатый. Рядом почему-то громко и часто дышал Грач — он всегда так дышал, когда злился.

— Айдате в посёлок, — сказала, наконец, солдату моя мать. И кивнула на нас:

— Мальчишки вот, друзья твоему Лёньке. Доведут до дому.

— Да-да, Лёня он! — подхватил усатый, вероятно, представляя своего рыженького и, волоча вещмешок, захромал за нами следом. Больше он ни о чём не спрашивал, но лицо его пылало жаром и руки дрожали. Он норовил обогнать мою мать и нас с Колькой. А я думал: «Ну зачем ему торопиться. Ведь его не ждут…» И было заранее жаль солдата.

Впереди нас шли в посёлок счастливые люди — те, к кому вернулся муж, и те, к кому вернулся сын. Вместе с ними шли их родные. Позади нас рваным хвостом тянулись тоже люди. Понурые и молчаливые — те, к кому никто не приехал. Замыкал шествие пасмурный, как сегодняшний день, дядя Лёша Лялякин. И всё посматривал издали в сторону хромающего рыжего солдата и жадно курил.

* * *

Лёнькину калитку я распахнул широко и сказал:

— Вот здесь.

И сразу бросился в глаза утоптанный, по-осеннему чёрный двор, как политый дёгтем. Крыльцо и сенная дверь были выкрашены в жёлтый цвет и местами облупились. В старину, когда не умели писать, этот цвет означал измену. А на жёлтом крыльце, ни о чём не думая, сидел Лёнька и чистил ножичком сладкую морковку. Лицо его было весёлым, веснушчатым. Рыжая голова без шапки и почти одного цвета с медным волосом солдата, разве чуточку светлее.

— Лёнечка, малыш мой!

Солдат сразу ослаб весь, захромал к Лёньке на непослушных ногах. Слёзы, наверное, мешали ему видеть сына, и он на ходу их вытирал рукавом шинели. Клюшка от этого движения невесомо болталась, но пальцы к ней привыкли — были словно привязаны. Полный зелёный вещмешок давил камнем на спину, на больную ногу.

А Лёнька испугался. Выронил морковку, будто кто выбил её из его малых рук, и морковка, красная и сладкая, покатилась по жёлтому крыльцу, потом покатилась по двору и замаралась — почернела.

— Ма-а-ма! — крикнул Лёнька. — Гляди кто.

Возможно, он не узнал отца и потому так крикнул. А на крыльцо выбежала его мать, косматая, с заплетённой одной чёрной косой и пучком расчёсанных волос вместо второй.

— Ай! — задрожав, взвизгнула она. И в страхе запахнула на груди халат. И окаменела. Карие глаза её распахнулись во всю ширь.

Рыжий солдат тоже растерялся, остолбенел. Какой-то миг он смотрел на Лёнькину мать, словно не узнавал её. А та первой пришла в себя, схватила сынишку за руку и скрылась с ним в сенцах. Захлопнулась перед солдатом дубовая дверь, правда, не сразу: в щели осталась чёрная коса. Потом эта коса уползла, будто змея, и дверь сошлась с косяком плотно, и звякнула за нею щеколда.

Солдат задумчиво смотрел на дверь, затем опустил на жёлтое крыльцо вещмешок, сел на ступеньку. Мы с Колькой в недоумении стояли, глядя на приехавшего, и нам делалось всё страшней.

Вот солдат бережно поднял Лёнькину морковку, смотрел на неё с болью и лаской. И положил её на краешек крыльца, рядом.

— Почему он не хочет стучать и требовать, чтоб ему открыли? — спросил Грач.

— Не знаю, — ответил я.

Потом посыпал дождь, и мы пошли к нам. И рассказали моей матери эту новость. Она не удивилась, только как-то тяжело вздохнула. А бабушка наша вконец расстроилась. И сказала:

— Эх, люди!

И пошла в передний угол. Там, за перегородкой, был её топчан и иконка в сухом углу над подушками.

На иконке нарисован какой-то спаситель, строгий, с длинным волосом и бородкой. И с лучистым обручем вокруг головы. Из-под золочёной ризы он высунул сложенные пальцы, будто благословляя или угрожая людям.

Было слышно, как бабушка всхлипывала и молилась спасителю. И всё причитала:

— Господи, что же это такое?

Голос её тонул в жалобе:

— Разе можно так? За что же он проливал кровь? За неё, окаянную… Так покарай её, господи, или наведи на путь истинный.

Но «господи» неумолимо молчал в своём сухом углу. На его голову не капало, и ему было всё равно.

И потому бабушка, устав молиться, долго там молчала за перегородкой. Мы с Колькой тоже молчали, сидя у нас за столом. Мать стирала в корыте бельё. Серые глаза её были задумчивы и отрешённы. В окна звонкими каплями всё сыпал дождь. Холодные слёзы его ползли прозрачными струями по стёклам. Потом смешались, слились. И сыпучий стук слился, будто тучки начали просевать дождь сквозь мелкое сито.

Нам всем, находившимся под крышей, сделалось не по себе. И бабушка сказала мне и Кольке, выглянув из-за перегородки:

— Подите узнайте. Всё сидит он?

Солдат по-прежнему сидел на жёлтом крыльце. Дождя словно не чувствовал. Сидел — и всё…

Зелёные глаза его уставились на лежащую рядом морковку и словно ждали, когда капли вымоют её.

Выслушав это сообщение, бабушка уже не молилась, а тихо, по-старушечьи плакала. А мать ещё ожесточённее комкала в корыте бельё. И молчала.

Когда свечерело, бабушка накинула на голову большой козий платок с махрами по кромке, похожими на ресницы, и вышла из избы. Мы с Колькой поспешили за нею.

Солдат всё так же сидел, будто прилип к месту. Морковка на жёлтом крыльце была уже чистой. И шинель и пилотка солдата набухли дождём, хоть выжимай.

Бабушка подошла к солдату и, выглядывая из-под платка, ласково позвала:

— Айда к нам, сынок. Ну что ты тут. Айда.

Но он отрицательно покачал головой. Бабушка не отступала:

— Айда. Слышишь?

И он послушался. Трудно разломил колени и захромал за бабушкой. И я и Колька облегчённо вздохнули.

У нас мы всей семьёй сушили ему одежду. Он, завёрнутый в ватное одеяло, сидел на лавке и курил. Синий горький дымок от самокрутки ел ему глаза, и они густо слезились. Потом дымок плыл к потолку и застывал в тишине. Мать кончила стирку и вышла развешивать бельё под навес во дворе. В заднее окно её было видно. И было видно на верёвке бледное и мёртвое в безветрии бельё. Мать смотрела на него сожалеючи и словно хотела на завешанную верёвку дыхнуть — оживить, но своим дыханием она не могла отогреть даже озябшие руки. Задумчивая, она вернулась в дом и боялась взглянуть в глаза солдату, точно виновата — ведь ничем не поможешь в этакой беде.

Уже когда зажгли лампу, пришёл дядя Лёша Лялякин и начал звать усатого солдата к себе. Но тот отмахнулся:

— Что же я буду ходить. Пережду ночь под этой крышей.

Тогда дядя Лёша ушёл и вернулся уже с бутылкой водки. И попросил у моей матери:

— Разреши, Мария, мы подлечимся.

— Дело ваше, — отозвалась мать, собираясь на смену. И, уже уходя, напомнила:

— Только не курите часто. Дети тут.

Дядя Лёша и усатый солдат сидели за столом и пили водку, не закусывая. Перед ними лежали на блюде остывшая картошка и солёные огурцы. А напротив за столом сидела бабушка и чего-то выжидала. Грач остался ночевать у нас, но мы не спали, глазели из тёмного угла на стол, и на мужчин, и на согнутую, как коромысло, спину бабушки. Тень от неё, что дорожка, протянулась по полу к нам.

Мужчины быстро захмелели. Дядя Лёша трогал рукой незнакомца за тёплое плечо со сгорбленным на гимнастёрке погоном и трескучим голосом тянул:

— Не грусти, брат, бабу ты найдёшь себе не хуже. А сынишку вот жаль! — Спохватившись, дядя Лёша поправил смысл этой фразы. — Вырастет он. Как и мои. — И вздохнул: — У меня положенье — не слаще.

Рыжий солдат смотрел в тёмный угол, где находились мы. А бабушка несмело и неуместно спрашивала о своём:

— Ты там, на войне, сынок, не видел Петю мово? Или Саньку? По фамилии они Романовы. (Девичья фамилия моей матери тоже была Романова).

Но рыжий солдат не отвечал, будто не слышал бабушку. Он вглядывался в нас. И, допив остаток водки в стакане, попросил:

— Сбегайте, малыши. Может, придёт сюда мой Лёня…

Но Лёнька отказался идти к отцу. Вместо него пришёл к нам в дом Лёнькин отчим — толстый, рыхлый, с белёсыми, как у свиньи, глазами. Он тоже сел за стол, на краешек скамейки и выдохнул, отыскав глазами приезжего:

— Прости, товарищ. Боится тебя Глаша, потому и сынишку не пускает.

И, как бы оправдывая себя и Лёнькину мать, пояснил:

— Она же похоронную на тебя получила. Вот.

Он протянул усатому солдату жёсткую бумажку с печатью и со страшной записью. Тот читал её, эту бумажку, и крепился, чтобы не заплакать. Потом положил зачем-то к себе в карман: может, на память. И сказал Лёнькиному отчиму:

— Ух-хади.

Ночью, накинув сырую шинель на плечи, солдат всё-таки ушёл от нас к дяде Лёше. Вместе им, двум обездоленным, было сподручнее коротать ночь. А утром Лялякин проводил Лёнькиного отца на автобусную остановку.

Через неделю в школе нас принимали в пионеры. Мы в четвёртом классе не все имели на это право — только те, кому исполнилось одиннадцать лет. И только те, кто из этих одиннадцатилетних учился на «хорошо» и «отлично».

Мы все трое: и я, и Грач, и Лёнька начали учебный год удачно и потому попали в число первого в нашем классе отряда. Он состоял из восьми кандидатов.

Матерей наших попросили сшить мальчишкам белые рубахи, а девчонкам — белые кофточки. И раздобыть красные галстуки, желательно из сатина. Приём в пионеры назначили на субботу, после занятий.

А ещё в среду на этой неделе Колька Грач что-то замыслил. Идя со мной в школу, он был какой-то молчаливый, а цыганские глаза его горели.

— Что с тобой, Колька? — настойчиво спрашивал я.

Он пыхтел, словно вёз тележку «Му-2» с грузом, однако не разговаривал.

— Ну и ладно, дуйся, — ворчал я. И даже на него обиделся. Не любил, когда важничают.

А вытоптанная залысина тропинки привела нас к школе. Вот и последний подъём на бугор — шипят на ветру русские багряные клёны, что по бокам, сыплются с них, как звёздочки, мёртвые листья. Осень. Даже воробьи собрались в стаи, хотя им никуда не улетать: они верны своему краю. Но мы, мальчишки, почему-то их не любим. Нам больше по душе птицы, которые отступают перед зимой. А воробьи надоели — всегда на глазах.

Слава Рагутенко был в оккупации и рассказывал, что воробьи не отступили и перед войной, разделив с людьми тяжкую участь.

Возле ворот школы посаженные вдоль тропинки клёны кончились. Старое кирпичное здание заметно просело в грунт. И переднее крыльцо с двумя круглыми колоннами просело. Полукруглый навес над ними похож был на отвисший козырёк. А по бокам от крыльца — в полстены портреты, написанные заводским художником: с одной стороны — Ленин, с другой — Сталин. Оба в рост.

Ленин простой, улыбающийся, в скомканной кепке и с бородкой клином. Одну руку он держит в кармане, а другую протянул нам навстречу. Мы, школьники, любили Ленина: он какой-то свой, будто родной дедушка. Колька Грач остановился около его портрета и задумчиво выдохнул:

— Неужели Лёньку примут в пионеры?!

Я невольно вздрогнул, потому что думал об этом же.

На уроке Колька вдруг заявил нашей учительнице Ирине Павловне, что если это будет, то есть примут Лёньку вместе со всеми в пионеры, тогда он, Грачёв, не согласен быть пионером.

— Почему ты решил так? — удивилась и даже испугалась Ирина Павловна: подобного случая в школе ещё не было.

— Потому, — ответил твёрдо Колька, — что он отца своего, фронтовика, испугался обнять. Даже руки ему не подал, а прятался, как дезертир.

Класс одобрительно загудел.

— Правильно! Грачёв прав.

— Ну-ка потише! — попросила Ирина Павловна.

Лёнька, красный, как после бани, ёрзал за партой. Старался, подобно черепахе, втянуть рыжую голову между пухлых плеч.

Ирина Павловна тоже расстроилась. Она уже кое-что знала об этой встрече Лёньки с отцом. Однако не рискнула в этом деле разбираться сама.

— Я директору о вашем заявлении скажу, — пообещала она.

Директор Валентин Иванович и Лёнькин отчим были большие друзья, и это в школе никто не считал секретом. Они не однажды вместе ездили на рыбалку на служебной полуторке Лёнькиного отчима. Ловили на Волге сомов и стерлядок, затем варили во дворе у Коновых-Сомовых уху. И если Лёнькин отчим бывал в командировке, то привозил Валентину Ивановичу какую-нибудь дефицитную вещичку. И на большие праздники Лёнькины родители приглашали директора и его молоденькую жену к себе в дом. Короче, давно и хорошо ладили. И потому Валентин Иванович был крайне возмущён Колькиным поведением. И, придя в класс, стыдил его.

— Некрасиво, Грачёв. Некрасиво, — повторял он. — Поступок не ученический. Не пионерский. Ты подумай, чего ты изобрёл. Ведь это глупость!

После он начал допытываться, кто Кольку на это дело подстрекнул. И в итоге, встретившись с угрюмым и молчаливым взглядом Грача, сказал: в пионеры Кольку не принимать. Такие не нужны отряду. А Лёньку обещал принять. Тогда и я, не отдавая себе отчёта, вскочил и тоже отказался от приёма в пионеры. И Слава Рагутенко, с которым мы сидели за одной партой. И что удивительно, отказались от приёма и девчонки из соседнего четвёртого «А» класса, узнав про это — Грачево и наше — требование. Мы все в один голос твердили:

— Принимайте тогда в пионеры одного Лёньку за его заслуги. А мы с ним не хотим. Не желаем.

Что тут было! Даже матери наши растерялись. Их поочерёдно вызывал к себе в кабинет директор.

Моя мать, раскрасневшаяся, вернулась с приёма. И вздыхала и выговаривала мне.

— Лишка хватил. Лишка… Не твоё это дело — указывать старшим.

Я пытался ей всё объяснить. Но где там! Мать показала в угол у печки, где лежала у неё для особенного дела верёвка. Да и жёсткость её я не однажды испытывал.

После к нам зашла Колькина мать. И, вытурив меня за дверь, матери долго о чём-то разговаривали. Я, конечно, пытался подслушать, стоя под окнами, их разговор. Но до меня долетели лишь обрывки фраз басовитой Колькиной матери.

— Детишки смыслят, — восторгалась она. — Будто взрослые, ей-богу.

А на другой день, встретив нас с Колькой, идущих в школу, Лёнькин отчим процедил:

— Пакостники!

Впрочем, на сегодня это было только начало. Директор собрал нас семерых и наших учителей в физзале и, поставив в одну шеренгу, как заведённый, бегал по паркетному полу и шипел:

— Это бунт! Позорите школу!

Но Ирина Павловна, не скрывая радости, вежливо поправила его:

— Нет, Валентин Иванович, это протест детей. Борьба за чистоту их первого отряда.

Очкастая и русоголовая учительница четвёртого «А» класса тоже поддакнула:

— Да, Валентин Иванович, вы неправы.

Директор лизнул женщин нехорошим взглядом.

И вдруг решил:

— Это вы их подговорили. Да-да, вы!

Он тыкал в их сторону острым пальцем. Учительница четвёртого «А» класса вспыхнула от обиды, лицо её стало похожим на осенний кленовый лист. Но Ирина Павловна удержалась от нервного приступа, которые с ней случались. И, глядя в маленькие серые глаза директора, опять пояснила:

— Сами они поняли, Валентин Иванович. Сами! Надо только приветствовать… — добавила она.

Неизвестно, чем бы кончился этот неприятный разговор — свидетелями его нас сделал директор по ошибке или специально, чтобы унизить учителей. Как знать?

Но в физзал вдруг без спроса вошла грузная Олимпиада Григорьевна — и откуда она только взялась? До этого мы не видели её с полмесяца, учителя говорили, что она очень больна. И вот бледное и плоское, как подсолнух, лицо Олимпиады тревожно глянуло на нас, на наших учителей. Потом она перевела взгляд на озлобленного и взъерошенного директора. Взяла его бесцеремонно под руку, улыбнулась:

— У меня с вами, Валентин Иванович, срочный разговор. Отпустите на время этих… провинившихся.

И, грузная и большая, Олимпиада Григорьевна повела директора, как мальчишку, к двери. Он не доставал своим ершистым затылком даже до её плеча. И это было смешно видеть.

Уже когда учительницы потихоньку провожали нас коридором в классы мимо неплотно прикрытой двери директорской, мы невольно замерли. Оттуда слышался тихий, но строгий голос школьного парторга:

— Ну, увлеклись, Валентин Иванович! Не узнаю вас…

В субботу мы все семеро в этом же самом физзале принимались в пионеры. Напротив нас, одетых в белые рубашки и белые кофточки, выстроились ученики всей средней школы. Рядом со своими классами в торжественной церемонии стояли учителя и старушка завуч.

Директор Валентин Иванович смирился с нашим требованием. Он как бы даже забыл об этом и весело суетился, говоря пламенную речь. Слащавый тенорок его лился как по маслу. А завязывать нам красные галстуки пригласили дядю Ваню Заторова. В этом зале в своей выгоревшей солдатской гимнастёрке, украшенной двумя рядами медалей и орденами, он казался великаном. И когда нагибался к кому-нибудь, неумело завязывая узлами галстук на тонкой шее, ордена его ещё больше сияли, а медали — звенели. Бросались в глаза три солдатские звёзды — ордена Славы, которые люди очень чтут.

Мне дядя Ваня завязывал галстук дольше всех и улыбался большим ртом.

— Что же ты, дружок, эдакий маленький? — спросил он. И погладил по голове. Большие тёплые пальцы его пахли табаком. И было приятно их нюхать.

После, когда на всех уже были красные галстуки, дядя Ваня отступил от нашей линейки на два шага. И надел на седоватую голову пилотку, достав её из-под мышки. Отдавая нам честь, он сурово сказал:

— Пионеры! К борьбе за дело Ленина и партии будьте готовы!

— Всегда готовы! — дружно, в семь голосов, отозвались мы. И ответно отдали ему салют.

Лёнька стоял в стороне среди учеников нашего класса, опустив в паркетный пол взгляд. Конечно, ему было горько. И слёзы капали из его зелёных глаз. Но что поделаешь. За вину надо платить, да и наказания, как говорят, воспитывают.

Трудно быть пионером.

Первые дни мы с Колькой держались смирно, как и остальные пятеро, носящие красные галстуки: это Слава Рагутенко и девчонки из соседнего четвёртого «А».

В классе редколлегия стенгазеты выдвинула лозунг: «Пионер — всем пример!». Краткий смысл его был, конечно, ясен. Это значило, что на нас смотрят все ребята класса. Мы не должны разговаривать во время урока, даже за спиной у Ирины Павловны, не должны баловаться на переменах. Но ребята обращали на нас внимание только в первые дни, а потом забыли, что с нас надо брать пример, и носились на переменах как угорелые, дико стуча откидными крышками парт и атакуя бумажными голубями классную доску; Лёнька озоровал больше всех. И всё приговаривал:

— Во, сделали мне хуже.

И он выдумывал всякие новшества. Например, научился быстро бегать на четвереньках по паркетному полу, как пёс, и лаял. И даже кого-то понарошку укусил.

Выдумка кончилась тем, что Грач не выдержал и «врезал» Лёньке пинка.

— Что, завидно? — гнусавил Лёнька и щупал сзади штаны, ища ушибленное место.

Впрочем, он был прав. Нам действительно было завидно. Слава Рагутенко, конечно, проще привыкал к новому званию пионера. Он от природы смирный. А в нас с Колькой всё кипело, вылезало наружу. И ненадолго нам хватило терпения, чтобы не озоровать. Как нас в этом осудить?

Даже дед Архип, которому за семьдесят, любил поозоровать. И Лёнькина выдумка была не его, а дедова. Он сам видел, как её продемонстрировал Илюшкин, когда Лёнькина мать и молоденькая директорша, жена Валентина Ивановича, стояли у двора и делились новостями.

Дед Архип, опустившись на четвереньки, сзади подполз к женщинам и залаял:

— Аф-ваф!..

Директорша с испугу заскочила на забор. А Лёнькина мать начала прыгать и невзначай угодила ботом в деда Архипа. После бабка Илюшиха, прикладывая ему на щеку компресс из настоя бодяги, смеялась, глядя на синяк:

— Ну и подкалымил!

И горестно вздыхала:

— Что старый, что дитё — разуму поровну.

Да и матери наши любили шутить. Повеселели: кончилась война. Всем посёлком встретили уцелевших солдат. Пришёл мир!

Казалось, мир был на всей земле. Но люди никак не могли привыкнуть к нему. Впрочем, сразу же дала о себе знать новая забота — необходимость восстановления разрушенных войной городов. Много молодёжи из посёлка уехало поднимать заново Сталинград. И возглавил эту артель бывший солдат Селёдкин, сын нашей школьной уборщицы. До войны он окончил строительный техникум, на фронте командовал сапёрным отделением. А сапёрное дело — это для строителя практика по специальности. Тётя Варя отпускала сына неохотно, со слезами, как на войну. И всё возражала:

— Разве тут мало работы? Эвон завод какой рядом.

В день отъезда первых восстановителей городов в школе был митинг. Наш пионервожатый Саша Туркин, пятнадцатилетний крепкий парень, который уже поступил на завод и одновременно учился в вечерней школе, сказал на митинге:

— Отряду надо откликнуться на почин старших.

Ну, а как откликнуться? Нам казалось, что мы опоздали родиться. Иное дело — подвиг Павлика Морозова. И тимуровцы как-то сумели показать себя. А мы даже дров напилить тёте Варе Селёдкиной опоздали: их ей сын напилил, И наколол перед отъездом. Хотя мы кое-что успели: натаскали хворосту на зиму тётке Акулине Немчиновой. Обеспечили дровами нашего пасечника деда Матвея Ильича, и тот был несказанно рад. Угостил нас мёдом и сушёной воблой и, сидя напротив за столом, сиял улыбкой из дремучей, как лес, бороды.

— Вижу — новое племя за ум взялось, — радовался он. — Спасибо, ребята, стало быть, пионеры.

Задумавшись, Матвей Ильич рассуждал вслух:

— Вот так и текёт жисть. Правнуки уже пионеры. А мы старики — не мешайся.

Я смотрел на его бороду, утонувшую в седине, как в инее, и мне казалось, что он, Матвей Ильич, похож на мою бабушку. И мысли у них одинаковы: будто они куда-то торопятся. Или жизнь торопит их — не мешайтесь.

И потому немного грустно быть с ними. Со стариками. Жаль их.

— Вы не мешаетесь, — успокаивал я. — На земле всем хватит места.

Были в наших делах и не совсем желанные работы. Отряд наш вне школы пополнился за счёт добровольных помощников, не пионеров, таких, как Лёнька, Павлуха Долговязый, и за счёт других ребят. Были помощники и из младших классов — Валька Ларина. Отряд наш разросся от семи до двенадцати человек. И порой трудное дело нам представлялось забавой. Как-то Лёнька сказал мне:

— Валентин Иванович просит дачу ему вскопать под зиму.

Этой просьбе я совсем даже не обрадовался и, почесав в затылке и подумав, ответил:

— Иди к Грачу. Он председатель отряда. А мне что говорить — я рядовой пионер.

Колька, услышав эту просьбу, нахмурился.

— Ладно, — отозвался он. — Соберём совет отряда, и если Саша Туркин разрешит, — поможем.

Нам всем неохота было копать директорскую дачу, ведь сам директор ещё нестарый — всего сорок лет. И не занятый в выходные дни. А жена у него и того моложе: ей двадцать пять, и здоровая, сильная, и нигде не работает. Вдвоём бы они за два выходных дня могли свою дачу обработать. И не устали бы. Однако просят…

А отказать их просьбе нам самим было боязно. Мы надеялись, что отказ возьмёт на себя Туркин. Но Саша Туркин тоже не решился на это. На совете он долго и невесело раздумывал. Тёр шершавыми тёмными пальцами прыщеватый лоб и, наконец, предложил:

— Директора надо уважить.

И, поднявшись из-за учительского стола, начал через силу натягивать на себя маловатое, сшитое из солдатской шинели пальто. И так же через силу улыбнулся:

— Чёрт с ней, с дачей, вскопаем.

— И ты пойдёшь с нами? — спросил зачем-то Колька.

— Пойду.

— Так и решили.

Саша Туркин легонько шлёпнул Грача по плечу.

Выходной выдался на славу. Это часто у нас случается: после дождливого холодного сентября — бабье лето. Оно как улыбка природы. Оживают на полянках цветы, таращатся голубыми, жёлтыми глазками.

А вокруг них уже уснул в прощальной красе лес, шуршит листопад, сыплет свои огненные бусы рябина. И дикая яблоня уже уронила кислые янтарные яблочки.

В чистом прозрачном небе, будто лебединый пух, тянется паутинка. Спешит куда-то.

Но в лесу тихо: собравшиеся в стайки птицы исчезли. Разве белобокая сорока, тревожно стрекоча, протащит по небу свой длинный хвост.

На грунтовой дороге, что ведёт на дачи, голубеют лужи, позолоченные отражением леса, да ещё камешки от щебёночной насыпи шуршат под ногами:

— Шур-шур…

Директорская дача была с краю, у оврага. Под прикрытием плотного забора ещё жили возле неё васильки и пламенели метёлки конского щавеля — рассыпали семена на будущий год. Зелёно-бурая берёзка-вьюнок замотала местами забор цепким покрывалом.

А на даче — никого. Только семь отточенных для работы лопат прислонены к запертой двери летника. Нас с Сашей Туркиным было тринадцать. Мы оживили дачу своим гомоном, суетой.

— Копать будем на сменку, — распорядился Туркин: — Быстро кончим — и в лес. Бабье лето успеем посмотреть.

Никто не был против такого предложения.

А из-под клетчатой Сашиной фуражки, перевёрнутой козырьком назад, выбивались сивые волосы, глаза, похожие на это осеннее небо, светились и зажигали нас.

Он первым взял лопату, поплевал себе на ладони. И черенок не скользил в его руках. Мы одобряюще гудели и тоже расхватали лопаты. Семь лопат — на семерых. И копка началась.

Чернела от забора полосой взрыхлённая земля, горбилась комами. Разбивать их ни к чему, так они больше задержат снега, а весной сами развалятся. А по комам ползали кое-где розово-синие земляные черви — убивать их тоже нельзя: они трудяги, поддерживают структуру почвы. Вот если попадётся медведка или мышь, убить не грех. Это паразиты — питаются трудом людей. И мы гурьбой преследовали мышей и медведок.

В первой партии копали Саша Туркин, я, Колька Грач и Павлуха Долговязый. Не отставали от нас и Слава Рагутенко и пионерка из четвёртого «А» Наташа Воронова, рослая, худая, с сердитым лицом. Ребята дразнили её «мужичкой».

Впрочем, они правы: Наташа копала, как мужик, то есть как мы. А вот Лёнька отстал — запыхался. Он поминутно оглядывался на нас, торопился. По пухлым конопатым щекам его катил пот. Рыжие волосы на лбу скомкались. Слабоват был на работу Лёнька.

А земля под яблонями хорошая, мягкая, как пух, и нет побегов. Побеги, или молодь плодовых деревьев, начались под вишнями. Эта порода страсть какая жадная до потомства. Если почву под ней не обрабатывать хоть один сезон — на следующий год не подступишься. Всё зарастёт чащей.

И потому побеги эти мы нещадно рубили лопатами, более рослые выкапывали с корнем и складывали в кучи. Они могли пригодиться как саженцы. Короче, работали на совесть.

Девчонки и ребята, которые не копали, сгребали старенькими граблями палый лист и подрезанные ещё летом высохшие ветви — дача была основательно захламлена.

Весь этот мусор стаскивался охапками за калитку, где Валька Ларина жгла его на костре. А заодно пекла принесённую нами на обед картошку.

Когда мы передали лопаты другим и сели отдыхать у этого костра, Саша достал папиросы «Беломорканал» — они были в то время редкостью — и начал раздавать.

Желание курить в детстве — это, наверное, то же желание, что носить отцовский шлем или шинель. Это не баловство, а подражание взрослым. С годами оно проходит.

А пока мы горчили рты папиросным дымом, иногда захватывали его в лёгкие и до слёз кашляли.

Потом опять копали дачу, царапая руки о колючий, как рыбьи зубы, малинник. Девчонки и выдохшийся вконец Лёнька подвязывали его лыком к колышкам, делая из малинника худенькие, аккуратные снопики. Так же они обвязали крыжовник, чтобы не обломало снежным настом зимой. Лёнька мотался меж кустами, как ватный мешок. Пыхтел. И Грач подгонял его:

— Поспевай!

— Как спутанный! — вторил я.

Вся работа на даче заняла у нас четыре с половиной часа. Потом мы сложили лопаты на место у двери, и на вскопанной даче по-прежнему стало пусто. И тихо. И было такое впечатление, что лопаты сами обработали землю и теперь отдыхали.

И мы отдыхали, ели общественно картошку, подсаливая её крупной солью. И дуя на неё — охлаждая, а заодно дуя на кровоточащие на руках мозоли.

Они тоже горели огнём. Потом мы цепочкой друг за дружкой ушли по тропе, чтобы напиться. Позади дачи по овражку тёк из родников ручей. Там мы, конечно, задержались. По склону тянулся жёсткий, как проволока, дикий терновник. Лист с него опал, но кое-где на кустах синели подсохшие кисло-сладкие ягоды. И мы полезли в заросли — лакомились тёрном. Незаметно вышли к задней изгороди директорской дачи. Около летника стояли Валентин Иванович и его супруга. Они оценивали нашу работу.

— Наковыряли, как свиньи, — ворчала молодая директорша и тыкала комья земли носком обутой в хромовый сапожок ноги.

Валентин Иванович возражал ей:

— Дачу обработали правильно. Даже грамотно. Молодцы.

Потом они, забрав лопаты, направились к выходу. У калитки опять был разговор.

— А тут намусорили — тоже грамотно?

Директор вынужденно уступил супруге:

— М-да. Накурили вот зря… Придётся наказать за это.

Мы возвращались домой невесёлыми: ни о чём не хотелось ни думать, ни разговаривать. Осенний короткий день угасал. И нам всем, и даже Саше Туркину, казалось, что прожили мы его напрасно.

Эту новую работу мы получили из-за несчастного случая с Катей Лариной, поселковой почтальоншей. Она вывихнула ногу. И сестра её, Валька, обратилась за помощью к нам. Как незаметно мы сдружились с Валькой. Возможно, нас породнила Точка. Но та самая девчонка, которую мальчишки по-прежнему дразнили Булкой, потянулась к нам. К старшим. Ей было девять лет, а нам, балбесам, по одиннадцать. Мы считали себя взрослыми. И даже казалось, что мы достаточно уже соображаем во всём. Вальку мы уважали. Думали так: странная она. Ей бы на нас обидеться за те раны, полученные на Точке, а она всё простила.

Злые языки трепались в посёлке:

— Искалечили девчонку.

Среди таких была Лёнькина мать. Да и сами мы с Грачом думали, что виноваты перед Валькой.

Впрочем, так ли?

А Валька пришла в наш отряд. Мы брали её на копку директорской дачи. Правда, она не копала — живот у неё побаливал, но жгла на костре дачный мусор, пекла нам картошку. А это тоже труд. Вчера она попросила:

— Грач, помоги со своим отрядом разнести почту.

И как бы пожаловалась:

— Мне нельзя поднимать тяжести. А Катина сумка — пуд.

— О чём говорить! — перебил Колька. И пообещал: — Завтра будем чуть свет.

И вот мы у Лариных. Валька ждала нас, сидя на лавке, уже одетая в своё короткое и зелёное, как лето, пальтишко, в серую шаль матери. На ногах тоже материнские боты, широкие, растоптанные. И рядом с нею брезентовая, набитая письмами и газетами сумка.

— Вы только вдвоём? — спросила она. Но чему-то обрадовалась: может, не хотела, чтоб было больше. Да и Колька успокоил:

— Тут делов-то… На одного.

И потянул на плечи тяжёлую сумку.

Во дворе, под навесом, тётя Настя и её полуслепой муж пилили дрова. Остановили работу. Тётя Настя глянула на нас, на сумку, висящую на Колькиных плечах, протянула:

— Напасть-то на меня. То одна дочь, то другая… будто за грехи.

Муж приподнял тёмные очки, тоже пытался рассмотреть новоявленных почтальонов. Лицо его издали было похожим на блин. И улыбалось нам неровными губами.

— Какие грехи? — отозвался Грач. — Жизнь состоит из случаев. От них никуда не денешься.

— Это уж верно! — вздохнула тётя Настя.

Эта новая работа мне и Кольке оказалась по душе. Иди по посёлку — разноси письма. Следом бежала Валька, всё время прибирая выползающие из-под шали светлые волосы. Она похудела за последнее время. Или выросла. И сделалась очень красивая, похожая на отца до войны.

Впрочем, она была красивой и раньше, только мы этого не замечали. А теперь замечаем. Почему? Может, тоже выросли. И начали донимать обоих какие-то чувства. Потянуло на внимание к Вальке. Вот ведь как бывает: живёшь-живёшь спокойно и привычно — и вдруг всё меняется.

— Эй, стойте, мальчишки, — просит она. — Селёдкиным письмо.

И мы «тормозим» у куцего селёдкинского дома. Он чем-то похож на скворешню: с одним окном и губастым подоконником. Сюда на подоконник тётя Варя выставляет летом свои домашние алоэ, которыми лечится.

Сейчас алоэ таращатся из-за стекла, зеленеют жирными листьями. Им там тепло.

Колька приседает с ношею за плечами, а Валька роется в сумке, ищет нужное письмо. Оно в голубеньком конверте с почтовыми печатями. И с марками. А что в нём: беда или радость? Неизвестно.

Тётя Варя уже хлопнула дверью и бежит навстречу, путается в длиннополой юбке.

— Милые мои, — просит она. — Я ведь читать не горазда. Прочли бы… И ответ бы…

— Вечером, тётя Варя, вечером. Прочтём и ответ напишем. А сейчас нам до школы письма разнести надо, — улыбаясь, говорит Валька. И торопит нас: — Айда.

Тётя Варя не обижается:

— Обожду.

А мы с сумкой жмём рысью дальше: от дома к дому, как по цепочке. Когда Колька устаёт, сумку несу я, устаю — опять он несёт. Валька тоже запыхалась.

В посёлок наш набилось народу тьма-тьмущая, и только сейчас мы это поняли. Домишки мелкие, частые, а улицы вдоль и поперёк — в них переулки и тупики — не каждого адресата сразу отыщешь.

Наконец сумка заметно легчает. А мокрый, похожий на простоквашу снег сечёт и сечёт. Уже который день. Сегодня он даже жиже. И зарядил с утра, и грязь под ногами утонула в лужах. Кругом лужи — холодная мутная вода. Со слов Ирины Павловны, наша Овражная улица, как Венеция, только без моря. Да и солнца по осени, пожалуй, маловато.

Чёсанки мои с баллонными галошами нахлебались. И вымокли. У Грача заводские ботинки тоже полны воды, и у Вальки в широких ботах хлюпает. Но на душе у всех удовольствие: так много писем. Чуть ли не всем в посёлке письма. И газеты многие выписывают.

Вот журналы выписывают только двое: директор школы Валентин Иванович и учительница Ирина Павловна.

Впрочем, наша учительница получила в тот день не только журнал и газету, но и целую кипу писем.

— Ой, ребята! — обрадовалась она. — Какой вы мне клад принесли. Спасибо. А с Катюшей что?

— Она ногу вывихнула.

— Как?

Ирина Павловна встревожилась. Катя Ларина её же ученица, только в вечерней школе. Там наша учительница тоже преподаёт по совместительству.

Мы наскоро рассказываем ей, как это случилось, и бежим дальше. Нам нужно ещё отнести письмо деду Матвею Ильичу, до него не ближний свет — шагать да шагать.

В классе в тот день Ирина Павловна прочитала нам одно из писем, принесённых нами. Писали ей бывшие подруги — лётчицы Таманского полка.

Впрочем, не бывшие. Подруги войны — на всю жизнь подруги. И протянули руку дружбы на расстоянии. С фотографии, вложенной в письмо, улыбались молоденькие девушки: кто в гимнастёрке и юбке, кто в комбинезоне.

Ирина Павловна сказала, что фотография ещё военная и на ней даже убитые живут. Она нам показывала дрожащим пальцем этих убитых и просила:

— Запомните их лица, ребята!

И мы запомнили.

У меня, например, на лица цепкая память. И эти убитые девушки отныне жили во мне. И ходили рядом. Так же, как жили в памяти детишки хирурга Анны Ивановны — Коля и Танечка, погибшие от бомб в поезде. Как жили в памяти мой отец, на которого пришла похоронная, и Лёнькин отец, исчезнувший из посёлка навсегда, будто умерший.

Колька Грач, возвращаясь в тот день со мною из школы, тоже был встревожен. О чём он думал? Может, о тех же девушках-лётчицах.

И странно, когда знаешь, что кто-то мог бы жить, но умер ради нас, ради победы, или когда видишь, как нелегко твоей бабушке, которая до сих пор ждёт пропавших без вести сынов, кажется, что война не кончилась…

В тот день эта мысль только промелькнула во мне. Её вытеснило что-то неосознанное, яркое, новое. Вечером мы ходили все втроём — я, Грач и Валька — читать письмо тёте Варе Селёдкиной. Потом писали ответ её сыну — от матери и от себя. Желали побыстрей восстановить разрушенный город, которого даже не представляли. Потом я и Грач провожали Вальку до дому. Под ногами хрустели подгороженные лужи и брызгались ледяной водой. В чистом небе горели звёзды и падали.

Возле дома Валька сказала:

— Завтра будет вёдро. И опять кто-нибудь с почты привезёт письма. Я позову вас помогать.

— Не надо, — сказал Грач. — Придём сами.

И опять мы разносили письма. Уже вчетвером — к нам присоединился Лёнька. Бегали по посёлку по замёрзшей колкой земле, по уснувшим лужам. Позднее — по первому снегу, похожему на пшеничную муку. Время летит как-то быстро.

А потом произошло такое, что вспомнилась мне невольно та прежняя мысль. И показалось, что война не кончилась. Валька вынула из сумки конверт и сказала:

— Тебе письмо, вернее, твоей бабушке.

— От кого?

Я не мог догадаться, кто бы мог нам писать. Вдалеке родных у нас не было. А Валька тараторила:

— Вот читай, напечатано на конверте.

— Как напечатано?

Я глянул на конверт. На его красное поле. На машинописные буквы. Точно. Фамилия и номер дома — наши.

Сердце дрогнуло. Колька сказал:

— Это не к добру. Такие письма — казённые.

Даже Лёнька удивился:

— Обратного адреса нет. Отвечать некому.

— Я пойду, ребята, — попросил я. — Писем немного осталось — разнесёте без меня.

— Иди, — согласилась Валька. И Колька с Лёнькой кивнули. И зашагали вдоль улицы. Я смотрел им вслед.

«Письмо казённое… Не к добру… — вертелось в голове. — Что же с ним делать?»

Я попробовал его на вес — конверт толстый. G обеих сторон много печатей, наверное, были пересылки с места на место, пока не отыскали нас. Впрочем, я сообразил: бабушке его отдавать не следует: она старая, к тому же у неё больное сердце. А матери нет дома — она на работе. И я спрятал конверт за пазуху. Дома бабушка встретила меня насторожённо. И мне показалось, что всё-то она знает: и про конверт, и про печатный адрес. Я втянул голову в плечи и сидел за столом, как мышонок, весь сжавшийся. А бабушка спросила:

— Ты украл что-нибудь?

— Нет.

— Ну тогда тебя напугали.

— Нет.

— Может, ты заболел?

Она тронула шершавой ладошкой мой лоб, проверяя, горячий он или нет. А я рад был, что спрятал от неё глаза.

Потом она налила мне супу, а я не мог его есть. Думал: скорей бы пришла мать.

И хорошо хоть надо было идти в школу. Там я пробыл до вечера, а когда вернулся, мать была уже дома. Я тайком отдал ей конверт.

Она растерялась. Потом нерешительно позвала:

— Идём в погреб. За картошкой. Посветишь мне.

Она вздохнула, загремела пустым ведром. Даже забыла накинуть на плечи фуфайку. До фуфайки ли!

В погребе было сыро, с потолка капало, скользкие брёвна обросли молочным грибком. Заплесневели. Погреб держался только на частых подпорках. К одной из них мать безвольно прислонилась спиной.

— Давай ближе свечку, — бросила она. Разорвала торопливо конверт. Достала пачечку бумаг.

Так и есть: это был ответ на очередной запрос о пропавших без вести дядьях.

Мать перечитала бумаги напряжённо и молча. По исхудалому лицу её бродили тени.

— Убили дядю Саню и дядю Петю, сынок, — сказала она. И выдохнула:

— Опять горе нам.

Долго смотрела куда-то в одну точку. Мне было жаль и дядьев, и мать. И я почему-то хотел, чтобы она заплакала. Так, говорят, легче.

Но лицо матери оставалось сухим. Она стиснула зубы и терпела. Потом опять выдохнула:

— Бабушке ничего! Понял? Ни в коем случае!

И точно простонала:

— Айда.

— А картошки насыпать? — вспомнил я.

— Насыпь.

Мать, точно неживая, стояла у стойки и держала свечу, а я звонко кидал картофелины на жестяное дно ведра. Свет от этого стука в погребе вздрагивал — может вздрагивала мать. Или рука её. Мне не хотелось оглядываться. Что-то давило на плечи. Спине было сыро и холодно. И вновь показалось — война не кончилась…

Когда ведро наполнилось, я молча взял его и ступил на лестницу. Мать вылезла из погреба следом. Свеча ещё горела в её руке, но конверт и пачечку бумаг она куда-то спрятала. И медлила — не хотелось ей идти в дом.

Спустя минут пять она вошла, неслышно притворив за собой дверь и сразу же грохнулась на кровать. Засуетившейся около бабушке сказала:

— Нет мочи мне!

Целую неделю в нашем доме точно играли в молчанку.

Приезжала из города тётка, приходил дядя, который жил тут же в посёлке и работал на заводе. Дядя и тётка с матерью украдкой плакали — невмоготу было сразу от двух похоронных. А бабушка ничего не знала. Она поняла недоброе по излишнему вниманию к ней. И когда дядя, тётка и мать опять собрались вместе, был испечён пирог для тайного поминания и бабушку посадили в передний угол, она тихо, сквозь слёзы, заговорила:

— Зачем вы скрываете? Я же мать — всё чую.

И пересохшим голосом только и спросила:

— На обоих пришло извещение? Или на одного?

В выцветших мокрых глазах её блеснула искорка надежды. Дядя и тётка с матерью ничего не в силах были ей ответить, лишь клонили над столом отяжелевшие сразу головы. И плакали.

Запоздалый конверт с печатными буквами и бумаги бабушка завернула в чистую клеёнку и хранит бережно. И никогда с ними не расстаётся. Изредка она вытаскивает свой пакет из привязного кармана, что под фартуком, и всё смотрит на него, смотрит… И слёзы текут по её морщинистому серому лицу. И острые плечи её, и горбатая спина вздрагивают. И тогда мне опять кажется, что война не кончилась.

Ночью, в канун ноябрьского праздника, ударил морозец.

Я выглянул в окно, в выбеленные с нижних углов стёкла и увидел, как падают на белую землю листья с садовых вишен. Деревца всегда осыпали листву после всех — зелёную, словно живую. Слышно было даже, как она шуршала, ложась на снег.

Меня что ветром сдуло с постели, и, насадив на босые ноги материны галоши, я выскочил во двор. Видеть мороз через окно, конечно, можно, но хочется его ещё пощупать. Ядрёный, точно перец, воздух обжёг мне лицо, забрался под мешковатую майку. Я поёжился. Но этого мне показалось мало, и тогда я громко дышать на ручку, и это помогло. Правда, язык мгновенно прилип, и я запрыгал на месте. Впрочем, знал, что отрывать его от ручки нельзя, а надо сначала подышать. Я начал, точно собака, часто и громко дышать на ручку, и это помогло. Правда, язык всё равно саднил и был как чужой, онемевший. И я проклинал себя и эту ручку, и даже ударил её кулаком, только всё это было ни к чему.

А позади стояла мать и грустно улыбалась.

— Эх и голова твоя дубовая. А ведь большой уже, — сказала она и, чтобы я лучше понял свою глупость, треснула меня по башке.

И тут я вмиг сообразил, что меня опередили: по дороге к озеру бежали уже ребятишки — в пальтишках, в валенках, и под мышками у всех были коньки. Грач, и Лёнька, и Павлуха Долговязый что-то мне кричали издали и махали руками, но их не было слышно. Однако и не надо слышать, я и так догадался, куда меня зовут. Вбежал домой и начал как по тревоге одеваться, потом с быстротой кошки вскарабкался на чердак и минуты три рылся в пыльных тряпках и паутине — искал свои коньки. Переворошил всё, но не нашёл. Сунулся в подпол — и там нету. Наконец вспомнил, что положил их ещё весной в сарай, на полку.

До меня всегда так туго доходит. И ребята шутили, что память мою на Точке отшибло.

Сейчас я нашёл на полке свои коньки, основательно заржавевшие, начал торопливо точить их рашпилем. Потом ждал, пока отойдёт куда-нибудь мать, и изрезал на подвязки её бельевую бечёвку. Теперь всё было готово к первой пробе льда — и я, и мои коньки. И торопливой рысью человека, для которого не всё потеряно, припустился по улице.

На озеро я, конечно, опоздал: там на берегах толпилось уже много ребят и были даже взрослые — и несусветный шум и гам. Ребята весело горланили, кидали на лёд мёрзлые земляные комки, палки, а он, какой-то перламутровый от зари, словно откликался, гукая под ними. Ему отзывалось хрустальным голосом эхо. И этот ледяной звон, и эхо будоражили окрестности, обновлённые зимой. Где-то в сером небе кружили и каркали вороны и, должно быть, не понимали, что случилось. Впрочем, как знать: птицам многое понятно.

Дядя Лёша Лялякин в облезлой шубе и малахае ходил с берданкой на зайца. Но отложил, наверное, охоту и подошёл к озеру.

— Кто же будет пробовать лёд? — спросил он и посмотрел почему-то на нашу тройку.

Грач угрюмо привязывал к валенкам коньки, потом подтягивал ремешки при помощи палок и молчал. А Лёнька показал в сторону Павлухи Долговязого и пояснил:

— Для такого дела у нас атаман есть. Пусть он и пробует.

Павлуха был атаман по всем статьям: рослый, сильный и лицом страшноватый — пучеглазый, толстогубый и казался старше своих одиннадцати лет. На вид ему дашь все шестнадцать. Прибыл он к нам из города. Его взяла на воспитание бабушка Авдошина — тётка погибшего отца. У неё Павлуха и жил.

Знакомство наше с ним состоялось как-то летом, в сорок третьем году. Помню, прибежал к нам во двор Лёнька — мы с Грачом мастерили в это время чурки и палки для городошной игры — и принёс новость.

— Бабка Авдошина приёмыша взяла. Эх и здоровый парень! А глаза — во! Как у лягушки.

Нам с Грачом, конечно, сразу же захотелось посмотреть новичка. Мы поплелись на другой конец улицы, к домику бабки Авдошиной.

Павлуха сидел на завалинке и ел тыквенную «курагу». Степенно так доставал её горстями из мешочка, потом сдувал с сушёных ломтиков пыль и ел. Уставившись на нас выкаченными глазами, он перестал жевать и спросил:

— Вы что, тоже посмотреть меня пришли?

Мы сказали:

— Да.

Павлуха положил мешочек, отряхнул руки и вдруг угрожающе протянул:

— Вам что тут — зоопарк? Хотите, я вам рожи набью?

И он, не раздумывая, съездил стоящему впереди Лёньке по шее. Лёнька от неожиданного удара упал и захныкал.

Но мы тоже умели драться и потому бросились с Грачом на обидчика. Он как-то уж очень ловко подмял нас под себя и начал без жалости колотить. А кулаки у него такие, что сразу от них звон в башке. Под глазом у Грача загорелся фонарь, и щека дёргалась, и, конечно, нам такой массаж не понравился. Мы подождали, пока Павлуха намахался кулаками и устал, и тогда я изловчился и укусил его в живот, потому что ничего другого не оставалось и вся надежда была на зубы.

И пока Павлуха визжал и вертелся вокруг меня как юла, Грач вырвался и, разбежавшись, ударил его головой в лицо. Из толстых губ и из носа Павлухи потекла кровь. Ему пришлось отступить и укрыться за забором.

Потом мы с Павлухой помирились, но всячески старались ему насолить, потому что он был негодный парень и уж очень щедрый на подзатыльники, и нередко обижал на нашей улице почти всех мальчишек.

Если ему понравилась чья-то рогатка, он обязательно отнимет её. Или проиграет в «чижика» и откажется «маяться». А однажды он нарвал красных стручков перца, ловил нас и натирал губы. Откровенно, говоря, многие ребята боялись Павлухи и платили ему выкуп: кто яйцами, кто махоркой или куском хлеба, намазанным маслом. И таких Павлуха «прощал».

— Ладно, три дня не буду бить, — обещал он.

— Только три?! — удивлялись мы.

— Ну тогда — два, — уступал Павлуха. И сроки, конечно, выдерживал, но после них опять вымогал выкупы. За какой-то месяц мы все на Овражной улице были у него в долгах и старались не попадаться на глаза. А Лёнькина мать выходила из себя.

— Вот так сирота! Ну-у подарочек! — И спрашивала бабку Авдошину: — Ты уймёшь его?

А однажды мы подшутили над Павлухой сами.

В углу домика Илюшкиных каждое лето жил рой шершней — огромных желтопузых ос с кремовыми крылышками. И мы, кидая в угол камнями, каждое лето их дразнили. Конечно, всё это происходило, когда бабки Илюшихи не было дома. Раздразнили мы рой и в тот день.

Шершни вились густым клубком, басовито гудели. Некоторые из них, особо сердитые, отыскали под навесом козу Розку. Звонко фыркая и встряхивая ушами, она вырвалась оттуда как метеор, сунулась в крапиву — тоже понимала: надо укрыться. Короче, отбилась от преследования. Затем начала елозить задом по пыльной дороге, словно училась сидеть.

Павлуха был из городских и ещё не знал, что такое шершни. Ничего не подозревая, он насвистывал песенку и шёл к нам:

— Вы от кого прячетесь? — спросил он.

Я и Грач промолчали, а Лёнька хихикнул и сразу же сообразил.

— А ты смелый? — спросил он в ответ.

— А что?

Павлуха недоуменно смотрел на нас.

— Ну, смелый? — настаивал Лёнька.

— Конечно же, — снисходительно согласился он.

— И сильный?

— Конечно.

— Ну, тогда на хворостину и иди перебей этих насекомых.

— А они что, вредные?

— О-о, ещё какие, почти как ты.

Павлуха свысока резанул Лёньку своим строгим взглядом, но от подзатыльника воздержался. Он решил доказать свою силу в другом — взял хворостину и молча пошёл на шершней.

Павлуха успел махнуть хворостиной раза два — не больше. Потом дико заорал, закувыркался по траве и, вскочив, пустился прочь от кишащего клубка. Рой с разъярённым жужжанием устремился за ним. Павлуху, наверное, спасло лишь то, что он споткнулся и кубарем закатился в кленовые заросли, которые зеленели позади илюшкинского огорода.

А вечером мы смотрели на его физиономию и нам было страшно: с каждой минутой Павлуха становился всё полнее. Глаза у него совсем заплыли, остались одни узенькие щёлочки, а губы были, как у лошади и даже толще, и он не мог говорить — только шмыгал огромным лоснящимся носом. Бабка Авдошина успокаивала его:

— Всё энто не беда и даже хорошо. Не будешь хворать ревматизмой, да и впредь умнее станешь.

Но сама утирала слёзы и, глядя на приёмыша, качала из стороны в сторону головой.

Впрочем, опухоль быстро прошла и Павлуха стал прежним. А в память о том дне мы дразнили его «Укушенный», и эта кличка ему очень не нравилась.

…Сегодня Павлуха Долговязый был окружён вниманием. Он демонстративно и не торопясь подвязывал к валенкам коньки. И все его ждали.

— Скорей! — торопили некоторые мальчишки.

Павлуха должен был опробовать лёд. Наконец он сказал:

— Всё, норма.

И подёргал коньки на валенках, проверяя прочность крепления. Вскочив, зашагал к озеру.

Ребята перестали галдеть, и наступила тишина. Даже вороны, пристроившись на голых вётлах, замолчали и чего-то ждали. И завидовали нам.

— Почётно быть первым, — тихо сказал дядя Лёша, и скуластое лицо его побледнело, сделалось каким-то напряжённым.

— И страшно, — признался Лёнька, но кто-то толкнул его локтем. А Павлуха Долговязый медленно заскользил: шаг, другой.

Лёд угрожающе затрещал, из-под коньков разбегались белые паутины-трещины.

— Эй, куда тебя, беса, понесло? Утонешь, проклятый! — завопила с берега лесничиха Портянкина и, громыхнув о мёрзлую землю порожними вёдрами, замахала коромыслом. — А ну вернись! Вернись счас же!

— Погоди ты. Не мешай, — попросил её дядя Лёша, и опять наступила тишина.

Но Павлухино сердечко дрогнуло, и он начал разворачиваться и медленно отступать. Временами в нерешительности останавливался, и тогда лёд ещё больше трещал и слегка волновался.

Мы все закричали:

— Не стой! Не стой!

Тонкий лёд не любит, когда стоят. Тут уж иди либо вперёд, либо назад. И Павлуха бросился наутёк к берегу. Он снова стоял на мёрзлом иле рядом с нами и часто дышал, а длинные его ноги мелко дрожали.

— Н-нет, рано ещё. Слабый лёд, — сказал он. И не хотел глядеть никому в глаза.

Кто-то крикнул:

— Струсил!

Это слово будто ударило Павлуху. Он сжал свои большие красные кулаки и спросил:

— Кто это крикнул?

Все молчали.

Но Павлуха не унимался: когда всерьёз струсишь, не хочется в этом признаться, и тем хуже, если тебя в трусости уличают. Тут уж совсем неприятно.

Но дядя Лёша Лялякин похлопал Павлуху по плечу и сказал:

— Ничего, бывает. Правда, не со всеми.

Скуластое лицо его стало каким-то разочарованным, словно он недоволен нами, мальчишками. А растерянные серые глаза будто спрашивали: «Ну что, так и решим? Слабый лёд?» Лесничиха Портянкина, угадывая его мысли, проворчала:

— Не подстрекай, старый идол!

Она зачерпнула воду из полыньи, что у самого берега, и пошла к своему дому, плавно переступая дородными ногами. И даже не оглянулась, потому что на самом деле ей до нас никакого интереса не было. А ворчала она так, для виду. И тут — этого никто не заметил — на лёд ступил Грач. Он осторожно скользил от берега, постепенно набирая скорость. Лёд снова угрожающе затрещал, заколыхался позади него волнами, но Колька не обращал внимания. Вот он развернулся и пошёл вдоль озера, туда, к старым голым вётлам, и призывное гуканье льда под его коньками зажигало наши души, вселяло уверенность. И даже всё время ожидавшие чего-то вороны снялись с вётел и по-своему приветствовали первооткрывателя. А на лёд следом за Колькой выходили мальчишки, им тоже хотелось рискнуть. Лёд ещё больше волновался и трещал, но не так уже было страшно. Все знали: он выдержит человека.

И катилось в лес, и повторялось эхом многоголосое гуканье коньков, радостный и победный крик мальчишек.

И Лёнька как-то мудрёно и в то же время слишком просто сделал заключение:

— А ведь я тоже, наверное, смог бы стать первым, и Павлуха Долговязый бы смог, и все.

Он задумчиво вздохнул. Дядя Лёша Лялякин поддержал его:

— Конечно, смог бы, если бы понадобилось. В атаку идут все, надо только кому-то первому встать и поднять за собой остальных. Это очень важно.

Скоро дядя Лёша остался на бережку один. И, довольно дымя цигаркой, вытащил из-за отворота шубы длинную верёвку и начал складывать её в кольца. Лёд вообще-то был слабым, и мало ли что могло случиться.

Конец мая тысяча девятьсот сорок седьмого года ознаменовался ещё одним событием. Впрочем, во всей стране об этом событии мало кто знал. Но в посёлке оно нашумело. И Лёнькина мать, у которой всегда, как у сороки, чесался язык, публично восклицала:

— Ай да Портянкин! Ай да гусь!

А дело всё завязалось с неожиданного.

Вдоль нашей Овражной улицы начинался на редкость стройный лес. Улица катилась под уклон, а на уклоне деревья всегда как свечи. Преобладали липы, а среди них попадались дубы, клёны. И белые берёзы, и смуглые черёмухи растянулись хороводом по полукруглой опушке.

Весной, когда они цвели, казалось, что ещё чёрный лес развесил цепью снежные бусы. И дурманил благоуханием.

Этой весной на черёмуху было нашествие горожан, и ни лесник Портянкин, ни поселковые жители не в силах были уберечь её. Испохабили, изломали черёмуху горожане, точно опять война прошлась по опушке. Обворованный лес как-то грустно притих — ни ветерка, лишь птичьи голоса.

А когда деревья оделись в зелёные шубы и короткие летние ночи стали тёмными — хоть глаз выколи, ни зги не видно, — кто-то поднял руку на стройные липы, что стояли неподалёку.

Топор застучал в полночь, когда все спали. Ему вторила, грызя дерево железными зубьями, пила. Но так как преступление это происходило под носом, поселковый люд в домах начал просыпаться. И зажглись по порядку огни. Заспанные люди, как муравьи, высыпали на улицу. Мы, дети, тоже, конечно, со взрослыми, были на ногах и сбежались вместе: я, и Лёнька, и Грач, и Павлуха, и даже Валька Ларина. Люди собирались в две толпы: толпу детей и толпу взрослых, в основном женщин, и среди них только щупленький дед Архип. А дядя Лёша Лялякин был в отъезде, решил проведать жену с детишками, которая не жила с ним, и дядя Ваня Заторов, как на грех, работал на хлебозаводе в ночную смену.

После к нам четверым присоединились Слава Рагутенко, Наташа Воронова и другие мальчишки и девчонки.

Всем нам, и взрослым и малым, была в диковинку рубка леса у посёлка. Мы поняли, что пошёл на это кто-то из приезжих. Нам, поселковым, лес выделяли по просьбе руководства завода. Так, например, из старого осинника, что был по другую сторону оврага и где теперь разрастался посёлок, наши матери настроили себе домов. Осинник был корявым, не под стать этим липкам, но выручила глина — ею замазывали щели в стенах. И мастерили глинобитные печи. Топились мы зимой опять-таки лесом, в основном сухостоем и древесной молодью, которую в изобилии зарабатывали на ежегодных прореживаниях. Лес был густой, и в нём всегда можно найти дров. Для заводской котельной и для большинства рабочих завод выписывал каменный уголь. А старые деревья зря не расходовали — берегли.

Директор завода как-то на поселковом собрании сказал:

— Построим с годами тут город. Город можно за годы построить. А вот чтобы вырастить такую зелёную зону из дубов — века надо.

И потому лес считался запретным. Да и как срубить живое дерево, если даже оно необходимо тебе. Его почему-то было до слёз жалко. Впрочем, не всем. В эту ночь кто-то губил лес беспощадно. И Колькина мать, у которой был грубый мужской голос, выдвинулась вперёд и крикнула:

— Кто рубит? Перестань!

Но в ответ ей раздался душераздирающий звук падающего дерева. Было слышно, как оно беспомощно цеплялось сучьями за другие деревья, как тяжело рухнуло. Лес отозвался болезненным эхом, перепугавшим даже соловьёв. Наступила тишина. И кто-то в этой тишине, торжествуя, крякнул.

— Хичник! — определил дед Архип, одиноко стоя в толпе женщин. — Жаль, ружья со мной нету. У зятя… Я бы им вломил!..

А Колькина мать выдвинулась ещё ближе к черёмухам и, невидимая в темноте, опять крикнула:

— Перестань рубить.

Тогда из лесу послышалось рычание:

— Н-не пад-хади! 3-зарублю!

И опять рухнуло дерево. А топор всё стучал, стучал. И шаркала без устали по сырому дереву пила.

— Что-то надо делать, — протянула тётя Дуня Заторова из толпы взрослых. И Колька Грач отозвался ей:

— Что-то надо делать.

И оглядел нас всех. Глаза его блестели, отражая тусклый оконный свет. К нему придвинулась низенькая Валька, накрытая тёмной материной шалью, и сказала:

— А я что-то придумала, Грач.

— Что именно?

— У нас керосин есть. Полный бидончик…

— А зачем он?

— Эх, недогадливый.

И, светясь белой улыбкой, Валька объяснила:

— Намочим тряпки и на длинные палки намотаем их. И зажжём. Пойдём в лес с ними, будто большие.

— Верно! — подхватил Грач. И снова оглядел нас блестящими глазами. И крикнул:

— Ищи, ребята, палки. Подлинней. Чтобы не жгло, и чтобы взрослыми казаться.

И мы все кинулись искать палки. Их найти было просто. Заборы, оплетённые орешниковым высоким хворостом, рядом. Через минуту от этого хвороста шёл только треск. И мальчишки, и девчонки, работая, похвалили Вальку.

— Вот здорово придумала! Надо же!

— Молодчина!

Лёнька заметно трусил, но помалкивал. Наконец, не выдержал:

— Живот что-то болит…

— Я тебе покажу живот! — пригрозил я, поняв его хитрость.

Глупые или боязливые люди почему-то очень хитрые.

Взрослые толпились в стороне, не понимали нашу затею и потому не обращали на нас внимания. А мы, уже вооружённые палками, вставали в очередь около двора Лариных. Валька и Грач вынесли тёмный, смрадно пахнувший керосином бидончик, и опять послышалась Колькина команда:

— Ребята, ищи тряпки!

Кто бросился искать, а я, например, и Павлуха Долговязый сняли с себя старые дырявые майки — в такой миг разве чего жалко? — и, намотав их на сухие концы палок, накрепко закрепили проволокой. Моток проволоки валялся тут же, около двора Лариных, и все ребята и девчонки им пользовались. Валька даже принесла кусачки, чтобы отгрызать от мотка куски. Потом мы наперебой закричали:

— На, Грач, мочи.

Колька поочерёдно, одну за другой, макал накрутки в широкое горлышко бидона и не выжимал тряпки, чтобы они больше напились керосина. Когда всё было готово и опустевший бидончик был унесён в сенцы к Лариным, Грач, зная, что в моём кармане всегда водились спички, сказал:

— Малышка, зажигай.

Я зажёг сначала одну свою накрутку. После того как она вспыхнула, густо коптя кольцами чёрного дыма и режа глаза, ребята и девчонки, щурясь, начали зажигать от неё свои тряпки. От обильного огня все осмелели. И, держа коптящие факелы, как флаги, над головой, с криками ринулись в лес. Впереди были Валька и Грач, за ними мы, мальчишки. За нами устремилась толпа взрослых — разве они могли оставить нас одних против хищников.

Впрочем, те начали сразу отступать от нас так же, как отступала перед нами темнота.

Темнота и хищники боятся огня. И где-то в лесу слышался шорох и треск сучьев.

— Держи их! — мужским голосом кричала Колькина мать.

Дед Архип солидно кашлял.

— Счас мы свяжем их! Де верёвки?..

А на пути попадались лежачие, испиленные на брёвна, тела стройных лип, кучами громоздились отсечённые топором ветви и вершины. Листва на них ещё не повяла.

В сторонке, куда привели убегающие шаги, стояла тёмная машина с прицепом, въехавшая в чащу по заброшенной, заросшей травой дороге.

— Ага, попались! — торжествовала Колькина мать и просила: — Бабы, номер запомните.

Огни факелов начали брать машину в полукольцо. Но из кузова кто-то злобно рыкнул:

— Не пад-хади, з-зарублю!

И навстречу нашим огням, расталкивая сучья и оттого тонко звеня, полетел тяжёлый лом. Он тукнулся железным остриём в дерево, отрикошетил и грузно упал на землю. Мы остановились — струсили.

— Номер, номер надо запомнить, — протянула опять Колькина мать и взяла в руки у кого-то из мальчишек факел.

Я пожалел, что нет с нами дяди Лёши Лялякина и дяди Вани Заторова. С ними было бы не страшно. Но факел Колькиной матери вдруг двинулся вперёд. Не отставал от неё и факел Кольки Грача, и Вальки Лариной. И мне стыдно стало стоять на месте. Мотор машины торопливо заурчал, и кто-то опять, перекрывая его рокот, предупредил:

— К-каму жить надоело?

— Быстрей, ребятки, а то ведь уедут.

Колькина мать старалась обогнать нас. И в её сторону полетело что-то тяжёлое. Факел Колькиной матери, роняя искры, отлетел далеко назад. Она вскрикнула. И мы с Грачом на миг остановились. Только когда увидели, что Валька бежит, освещённая своим факелом к уезжающей машине, — тоже пустились её догонять. Из кузова кто-то в третий раз замахнулся, и было видно, как промелькнул в воздухе топор, нацеленный в девчонку, в Вальку Ларину. Факел её дрогнул и тоже упал. И Валька опрокинулась. Мелькнула чёрным крылом её шаль и начала трещать над огнём.

Мы с Колькой подбежали и стали поднимать Вальку. По круглому лицу её текла кровь и капала на нас. Валька вся дрожала и всхлипывала. И, будто, задыхаясь, твердила:

— КР шестьдесят два восемнадцать… Запомните, мальчишки… КР шестьдесят два.

Она закашлялась, начала выплёвывать колючие крошки зубов. И обмякла — стала тяжёлой.

Где-то позади стонала Колькина мать.

— Ой, рученьки отшиб, окаянный. Чем детей кормить буду?

Вразнобой гудела невидимая толпа.

— Лиходеи, жульё!

— Даром не пройдёт!..

К нам подбежала и взяла Вальку на руки тётя Дуня Заторова, понесла её сквозь лес в сторону посёлка. За нею тянулась по веткам изорванная и опалённая шаль. Да топал, как хвост, следом дед Архип. Шепеляво ворчал на ходу:

— Е-эх, люди-зверьё все! Кто каво съест, и жалости никакой.

И мы не понимали, жалеет он Вальку или нет. Впрочем, ей в какой-то степени повезло. Как утром выяснилось, удар пришёлся черенком топора по лицу, и то плашмя. Грузная же головка его запуталась в шали и рассекла её — топор был острым.

И Колькину мать беда обошла — могло быть хуже. В неё также кинули топором, и он угодил ей обухом по рукам. Они опухли и посинели, но переломов не оказалось.

Оба топора и пилу, оставленные около поваленных лип, нашли утром. Нашли и тяжёлый самодельный лом — и всё это как вещественные доказательства преступления в лесу отнесли Максимычу. О событии в лесу и номере машины сообщили также леснику Портянкину.

— Никуды они теперь не денутся, — уверенно заявил тот. И грозился: — Уж я им покажу кузькину мать.

В тот же день он поехал в гараж автоколонны, чтобы разыскать шофёра этой самой «КР-62-18». Вернулся поздно пьяненький. Встречным на нашей Овражной улице хвастался:

— Разузнал всё.

И опять грозился:

— Уж я им задам!

Назавтра Портянкин опять ездил, то ли в гараж, то ли к преступникам — и опять вернулся пьяненьким. Только ни о чём уж не хвастался. И не грозился. Ковылял по улице тихо. Все в посёлке знали, что за тип Портянкин, и эти его пьянки показались подозрительными. Озлобленная, с перебинтованными руками Колькина мать и вернувшаяся утром с дежурства тётя Настя Ларина, не на шутку обеспокоенная головными болями у Вальки, заявились в отделение к Максимычу и новому районному Колосову.

— Надо искать гадов… Христом-богом просим!

Те вынуждены были заняться происшествием немедленно.

Максимыч также поехал в гараж. Там ему сказали, что в ночь на такое-то число братья шофёры Козины действительно брали машину для перевозки якобы купленного на корню у лесника Портянкина леса, но вернулись порожняком.

— Что за чертовщина! — возмутился Максимыч. — Разве купленный лес вывозят ночью? Да и кто продаёт его на корню?!

— Так распорядился лесник.

Начальник гаража, рыхлый дядька — щетина на щеках, как на сосне, пожал плечами. Больше ничего не знал.

Тогда Максимыч поехал по адресу к братьям Козиным и на месте всё понял. Трое рослых мужиков рубили прямо на улице, около своего участка, сруб. Строевой ровный лес им был нужен. Поздоровавшись, Максимыч спросил:

— Это вы все — Козины? Братья?

Рослые мужики, видя милиционера в форме, не на шутку струхнули. И один вдруг запротестовал:

— Нет, нет. Я Ведерников. Я только нанятой. Помогаю им.

— И за лесом по ночам ездить тоже помогаешь?

Ведерников не ответил. Только пожал сутулыми плечами и покосился на братьев. Те сразу ощетинились.

— На пушку берёшь, гражданин милиционер. Ночью мы спим.

— И на душе у вас покойно?

— Конечно.

Один из Козиных выступил вперёд. Подпёр кулаками с боков вислое брюхо. Широкое лицо его с прищуренными бурыми глазками смотрело добродушно. «Медведем бы ему родиться, а он человек», — невольно подумал Максимыч. И в сердцах выпалил:

— А может, вы двоих людей убили.

— Э-э, не убили мы их, — усмехнулся Козин.

И другой из-за его сажённой спины подтвердил:

— Абашлось…

И вдруг Максимыч догадался: Портянкин уже побывал тут. И обо всём рассказал. И вдосталь попил с братьями водочки.

Горячая мысль ударила Максимыча, и он зашагал от сруба прочь, разгорячённый, как ухват в печке. Решил прямиком ехать к Портянкину. Длинный Ведерников, ссутулясь, бежал следом, беспокойно расспрашивая:

— А как же лесник? Не утряс дела? Он же обещал. Может, взятки мало — ещё наскребём, гражданин милиционер. У меня же дети — целый табун.

«Поздно о детях вспомнил, — сердито думал Максимыч. — Когда в девчушку топором кидал, не помнил».

Однако он промолчал. Не любил обидеть даже словом. Но и простить не мог. Портянкина он разыскал в посёлке. Тот откликнулся ласково:

— Привет Максимычу! Другу.

— Эко, друг! Ты, бесстыжая харя! — сразу же накинулся он на хозяина леса. — Кто тебе дал право липами торговать? Что они, твои? И преступников укрываешь! Взятки небось карман не трут?

— Ну уж зря, Максимыч, — притворно обиделся Портянкин. — Расписочек у них за взятки никаких. А значит всё — брехня. Лес же они воровали. Да и акт я на этих Козиных уже отослал. И Ведерникова к ним присовокупил. Пущай судят их, мерзавцев.

И действительно: через два месяца Козиных и Ведерникова судили. Суд был открытый, в нашем поселковом клубе. Преступники получили по заслугам и поровну — по семь лет. А Портянкин уже в который раз вылез из воды сухим. Как гусь. И его даже хвалили за своевременно высланный акт и за помощь следствию — точно так же, как хвалили когда-то за Жорку. Правда, на этот раз обошли премией.

Я не помню, где и когда, но однажды Лёнькина мать сказала:

— Все не боги, и потому каждый живёт для себя. А на весь белый свет не угодишь.

Но я вспомнил тогда нашего пасечника деда Матвея Бурятова, которого даже после смерти уважал весь посёлок, и в душе не согласен был с Лёнькиной матерью.

Неправильно судит она о людском добре. И чтобы меня лучше поняли, расскажу о Матвее Ильиче.

Жил он бобылём в лесу, позади нашего посёлка. Зимой избушка его виднелась за голыми деревьями, а летом словно терялась в зелени. Вообще-то до неё было недалеко. И вела туда вытоптанная годами дорожка. И все знали её. Потому что ходили просить мёд. В ту пору он был как лекарство.

Дед с виду строгий, неразговорчивый, отличался каким-то постоянством и мёду почти не продавал: ни до войны, ни в войну, ни после неё. Он распределял его между многодетными вдовами и поддерживал больных и тех, кто после ранений.

Например, нас трое у моей матери — нам полагалось три кило. Грачёвым тоже три кило, Павлухе Долговязому — кило, дяде Лёше Лялякину — кило и так всем понемножку. Конечно, и люди не оставались в долгу, и деда снабжали кто картошкой, кто крупой. Или помогали заготовить дров и сена. И ещё его очень уважали и даже за глаза звали не просто дед Матвей, а Матвей Ильич.

Пытались и другие разводить в наших краях пчёл, но почему-то не получалось: пчёлы или дохли, или покидали улей. А у Матвея Ильича были какие-то особенные пчёлы — живучие. И ульи — долблёные колоды.

Когда летом он дважды качал мёд, то приглашал нашу тройку помогать. И мы день-деньской, на сменку — то я, то Лёнька, то Грач крутили ручку барабана. А потом ели прямо из рамок сотовый мёд, глотая его вместе с воском, и всем хвалились, что это полезно. Над нами кружились пчёлы, лезли чуть ли не в рот, но не жалили. Помню, припорол в гости Портянкин — тоже хотел отведать мёда, но пчёлы накинулись на него — и как бежал он от них в лес, махая руками и приседая, смешно было наблюдать.

— Порублю на фиг улья! — в сердцах вопил он.

Но дед Бурятов не обращал внимания на крик, лишь объяснил нам:

— Пчёлы не любят пьяных.

Вечером он наливал нам за работу по литровой банке мёду и ставил условие, чтобы потом мы эти банки вернули, так как насчёт посуды у него было туго. Выкачанный мёд распределял на три части: людям, про запас и на налог с пасеки. Дед Бурятов платил солидный налог, но это его не обижало, так как он был твёрдо уверен, что этот мёд — фронту.

Ещё Матвей Ильич держал коз, которых пасла на опушке его огромная собака, лохмато-рыжая и непонятно какой породы. Однажды зимою она загрызла волка, и поселковые стали брать от неё щенков; только щенки совсем не походили на мать — и рост не тот, и ум короче. Собаку дед звал Ведьмой и никогда не привязывал на цепь. Да она почти никогда и никого не кусала. Но о ней все знали и побаивались.

На зиму дед перетаскивал ульи в омшаник, складывал в три яруса. Это была нелёгкая работа, потому что каждая осенняя колода весила до восьмидесяти килограммов. И дед распределял её на неделю.

Встанет утром, походит по двору, разомнёт косточки и внесёт один улей. В обед — ещё один. Вечером ещё. И к восьмому дню все двадцать одна колода в омшанике.

Потом дед так же планомерно начинал свозить на Му-2 с лесных стожков сено, которое заготовил летом, и укладывал его под навес. Когда ему кто-нибудь из поселковых сожалеючи говорил, что, мол, скучно и хлопотно тебе одному и отдыхать некогда, Матвей Ильич, он коротко отвечал:

— Во-первых, труд, как хлеб, не приедается. А во-вторых, когда не мешают — лучше.

Людскую помощь дед принимал скрепя сердце и недовольно ворчал:

— Что я, немощный, что ли? Слава богу, сам всё могу, да и совестно, когда на тебя батрачат.

Дядя Лёша Лялякин его как-то попрекнул:

— О себе лишь думаешь, Матвей Ильич. А ведь у людей тоже совесть имеется. Они за твой благодатный мёд хоть малостью тебе заплатят. Хоть чем могут.

— Мёд не мой. Пчёл благодарить надо, — улыбался он.

Два раза в неделю, оставив Ведьму сторожить дом, Матвей Ильич приходил в посёлок, в магазин. Шагал по улице, крупный и весь заросший седыми бровями и бородой. Зимой носил обычно козлиную шубу, летом — белую рубаху навыпуск, подпоясанную бечёвкой. А на руке неизменно висела корзинка для хлебушка, и опирался рядом в землю посошок, словно третья нога.

Дед был очень сильный, чему я сам свидетель. Однажды забодал его илюшкинский бычок-двухлетка, свалил прямо на пыльную улицу и истоптал корзинку. Тогда Матвей Ильич осерчал. Замахнувшись, он стукнул бычка между рогов кулаком — и убил насмерть. Мужики нашенские смеялись и приговаривали:

— Вот так дед — семьдесят лет. На нём пахать можно.

Может, в ту пору как раз его сглазили.

Впрочем, Матвей Ильич был, наверное, старше: уж слишком глубокие морщины на лице и некогда синие глаза выцвели. Наша учительница Ирина Павловна, когда впервые увидела его, долго стояла на дороге и смотрела, как заворожённая, вслед.

— Ой, как здорово он похож на Льва Толстого, ну чисто репинский портрет! — сказала она.

В грамоте, однако, дед Бурятов был далеко не Толстой, но писать и читать умел. У него была сберкнижка, а иногда он захаживал на почту и посылал письма или телеграмму куму Ивану в Астрахань. Но чаще они обменивались просто посылками, и у Матвея Ильича всегда имелась копчёная осетрина, или икра, или душистые связки сушёной воблы.

И вот в сорок седьмом, к осени, Матвей Ильич неожиданно занемог. Он стал реже появляться в посёлке, а однажды мимоходом окликнул меня:

— Ты, дитятко, меня хлебом снабди. Забеги в зимовку ден через трое, я те денег дам.

— Ладно, — пообещал я.

Хлеба в сорок седьмом, после отмены карточной системы, стало досыта, мы ели его по буханке враз и кое-как наелись. Очереди в магазинах стали исчезать, и даже удивительно: хлеб, всем доступный, лежал на прилавках и всякий — и белый, и ржаной. И покупать его было некое удовольствие, потому что наесться-то мы наелись, а глаза ещё были не сыты. Я с охотой побежал через три дня к Матвею Ильичу за деньгами. Ведьма вильнула мне, как старому знакомому, хвостом, но дорогу к крыльцу всё-таки перегородила. И зарычала угрожающе.

— Ты что, я же свой! — сказал я.

Она малость успокоилась, а в окошке показалась голова деда Бурятова, и он крикнул:

— Пусти, Ведьма!

Матвей Ильич выглядел плохо, заметно исхудал и ещё больше постарел.

— Всё хвораю, — сказал он и тяжко вздохнул. И неожиданно попросил:

— Ты уж врачов позови, дитятко.

Я удивился: Матвей Ильич вообще не имел с врачами дела. Да и чтобы он раньше болел — я не помню такого случая. Скорая помощь приехала к нему на лошадях — на автомашине к бурятовской зимовке не проедешь.

Врач осмотрела Матвея Ильича, измерила температуру и предложила поехать в больницу. Дед собирался нехотя. Положил на крыльце кусков хлеба для Ведьмы, задал сена козам и только тогда закрыл дверь на большой амбарный замок.

— Смотри тут. Одна остаёшься за хозяйку, — сказал он собаке, садясь в телегу, и нахмурился, и выцветшие глаза его под лохматыми бровями показались мне какими-то жалобными. И вообще он всю дорогу вёл себя необычно. Раньше Матвей Ильич, когда шёл или ехал на лошадях по посёлку, то смотрел на дорогу, под ноги, и казалось, ничего его, кроме этой дороги, не интересовало. А нынче он смотрел по сторонам. На приунывший сентябрьский лес, уже местами тронутый желтизной, на мокрую остывшую дорогу. И щурился на серое низкое небо, окунувшее день в изморось.

— Осень идёт, — качая большой, обряженной в козью ушанку головой, говорил он.

И вздыхал:

— Эх и напасть, не к сроку.

А я опять вспомнил: таким разговорчивым Матвей Ильич никогда не был.

В больнице у него признали рак, и кто-то из медицинских сестёр невзначай сказал об этом. Матвей Ильич принял страшную весть как-то покорно, не дрогнув.

— Стало быть, всё, — выдохнул он и попросил выписать его, объясняя:

— Скотина у меня в зимовке одна. Ужо шестнадцатый день. Люди, конечно, присматривают, но самому дома тоже спокойней.

И его отправили домой.

Люди в посёлке всполошились и не знали, как помочь Матвею Ильичу. Ходили целой делегацией к Анне Ивановне, нашему хирургу. Но та отказалась делать операцию.

— Поздно, — растерянно говорила она.

А Колькина мать всё-таки нашла в городе какого-то частника-травника, он приготовил за большие деньги и под страшным секретом от милиции раствор сулемы.

И вот Колькина мать пришла в зимовку запыхавшаяся, но довольная и поставила бутыль на стол:

— Пей на здоровье, Матвей Ильич, — сказала она, — средство верное. Что надо.

Дед Матвей устало улыбнулся, протянул:

— Понапрасну вы расходуетесь, сельчане.

Но с надеждой посмотрел на бутыль и начал пить. По слухам, его коробило от сулемы, но он терпел. Когда тонешь — за соломинку уцепишься, хоть знаешь, что не спасёт.

В то время уезжал в командировку на Дальний Восток Лёнькин отчим. Люди опять собрали кучу денег и просили купить заморский корень женьшень. Нас, меня и Кольку, направляли после школы в зимовку помогать деду. А Лёньку мать не пустила, хотя он и со слезами просился с нами: она боялась, как бы сынишка не заразился страшной болезнью.

А мы почему-то не думали об этом. И подметали у деда пол, пилили и кололи дрова и даже варили ужин.

Но чаще нам и деду еду приносили моя или Колькина мать или ещё кто — и что-нибудь вкусненькое: то суп с курочкой, то оладышки со сметаной, то компот из урюка и кишмиша. И сам Матвей Ильич поднялся с постели, словно забыл про свою болезнь, а может, помогла ему сулема. Он даже носил без чьей-либо помощи в омшаник ульи, ссыпал в погреб выкопанную нами картошку и раздавал мёд — излишки запаса. Словом, жил как ни в чём не бывало.

А когда деревья осыпали листву и ударили крепкие заморозки, Матвей Ильич взял посошок и корзинку и пришёл в посёлок. Но, помимо магазина, он зашёл в этот раз на почту и, отдохнув, уняв дрожь в ногах, дал телеграмму в Астрахань:

«Кум Иван. Приезжай. Наверное, на днях помру. Так что, если не застанешь живьём, прости».

Потом он подошёл к другому окошечку с надписью «Сберкасса» и забрал все свои сбережения.

— Никак на тот свет с деньгами собрался, — шутили работницы сберкассы, когда он вышел.

Но дед Бурятов знал, что делал.

Ещё с неделю он прожил в ожидании. Выходил на край леса и всё смотрел из-под ладони на шоссе. Потом послал нас с Колькой в посёлок передать устное объявление о том, что он продаёт ульи и коз.

Странно: цены Матвей Ильич давал судя по человеку. Например, за тысячу рублей отдал матери Кольки Грача шесть коз вместе с приплодом — это по тем временам почти даром. За десяток ульев содрал с дачника-отставника бешеные деньги, не пощадил и Лёнькину мать за три улья. А когда она долго рядилась, дед Бурятов, хмурясь, сказал:

— Я знаю, кому уступить. А у вас деньги не потные.

Леснику Портянкину продавать ульи он отказался совсем. Тот очень обиделся, упрекнул, что всегда давал ему лошадь, когда нужно было отвезти налог.

Но Матвей Ильич шепнул Портянкину что-то на ухо, и лесник побледнел и замахал руками, и заспешил прочь от его зимовки. Последние пять ульев Матвей Ильич не стал продавать, а бесплатно отдал один нам, один Грачёвым, два дяде Лёше Лялякину и один Павлухе Долговязому, вернее, его приёмной бабке.

И скучно и тихо стало в зимовке. Целый день дед Бурятов ходил по пасеке, по не топтанной годами и прихваченной морозами траве и зажимал правый бок, где у него болело, и стонал, и о чём-то думал. За ним по пятам, как хвост, ходила постаревшая Ведьма и печальными глазами заглядывала хозяину в лицо. Когда он обессилевал и неуклюже садился на траву, Ведьма тоже садилась рядом и жалобно скулила, и лизала ему руки.

…Мы с Колькой тайком смотрели за ним издали, а потом зашагали в посёлок — сегодня Матвей Ильич просил нас уйти. Ему хотелось побыть одному.

А наутро прорезал тишину собачий вой. Ведьма выла призывно, точно плакала — и все в посёлке всполошились.

Моя мать, на ходу утирая слёзы, подбежала к моей кровати и начала просить:

— Сынок, вставай. Иди-ка сбегай к Матвею Ильичу, что-то неладно с ним.

И я понял всё: и почему Матвей Ильич не оставил вчера нас с Колькой на ночлег. И почему не пил в тот день ни раствора сулемы, ни настоя корня женьшеня, который на днях привёз ему Лёнькин отчим, и даже не стал есть пирожки с повидлом, испечённые моей матерью. И потому я один идти в бурятовскую зимовку струсил, забежал за Колькой Грачом, и вдвоём нам было не так страшно. Впрочем, за нами уже шли люди из многих домов.

Ведьма встретила нас с Грачом у калитки и не загородила, как обычно, дорогу, не зарычала, но и не завиляла хвостом. Она посмотрела мне в лицо своими беспокойными глазами и побежала впереди, указывая дорогу.

Двери в зимовке были распахнуты настежь: что в сенцах, что в избе.

И когда мы с Грачом переступили порог, то невольно вздрогнули. И попятились. Дед Бурятов всем телом навалился на стол, опрокинул с него хлеб, солонку…

Под ногами деда, обутыми в кирзовые сапоги, лежала на боку крашеная в кирпичный цвет табуретка и на ней сырая грязь и пыльные листья — видно, Матвей Ильич ходил перед смертью зачем-то в лес.

Мы с Грачом набрались храбрости и обошли труп, чтобы заглянуть в бородатое лицо.

На Матвее Ильиче была новая чистая рубаха с застёгнутыми до самого верха пуговицами и новые брюки, чёрные и узкие, должно быть, старинные.

Пришедшие люди заполняли зимовку, молча снимали фуражки. Женщины начали утирать слёзы.

Трогать труп без милиционера никто не решился. Рыжая Ведьма бегала по кругу и повизгивала, не понимая людей. Возможно, она по-собачьи думала, что хозяину ещё можно чём-то помочь.

Пришёл Максимыч и старший лейтенант Колосов с серыми внимательными глазами.

Колосов приехал к нам недавно, и его ещё боялись. Он снял фуражку и недовольно сказал:

— Что же ждёте?.. Старика можно было положить и без нас. Тут никакого преступления.

И он поставил на ножки опрокинутую табуретку.

Максимыч и другие мужики подняли тело Матвея Ильича и понесли на застеленный аккуратно топчан.

Но старушка Авдошина властно закричала, что мёртвого на кровать класть нельзя. Грех.

И Максимыч и мужики замешкались, стали ждать пока сдвинут в ряд табуретки и стулья, — на них и положили Матвея Ильича.

— Ух, тяжёлый, — выдохнул Максимыч и покачал седенькой головой. Его кто-то толкнул в бок и кивнул на оттопыренный карман.

— Може, глянем, — спросил Максимыч у Колосова и показал тоже на карман. Тот коротко разрешил.

Тогда Максимыч вытащил из кармана исписанный листок бумаги и деньги — целую пачку.

Деньги положили на стол, бумагу развернули: это было письмо.

«Сельчане! — крупно и коряво писал Матвей Ильич. — Схороните меня на нашем кладбище, как полагается, но без попа. Был бы бог — разве дал бы он людям такую болезнь, от которой спасу нет. И войны не допустил бы.

И ещё, сельчане, простите меня за один грех. Не привык я оставаться в долгу, — и возвращаю ваши затраты».

Далее стояла подпись: «Бурятов Матвей Ильичов сын».

Максимыч кончил читать. Наступила мёртвая тишина, даже Ведьма, вытянувшись вдоль расставленных табуреток и стульев и положив голову на передние лапы, казалось, не дышала. Ветерок из дверей шевелил на спине рыжую с проседью шерсть. В окошко, на котором стояли бутылки с настоями женьшеня и сулемы, бились белые мухи — первый снег.

— Дайте мне эту бумагу. На память, — попросил дядя Лёша Лялякин и протянул руку.

Все знали, что они с дедом очень дружили, и начали просить Максимыча, чтобы он отдал, и Колосов кивнул — дал согласие.

Матвея Ильича хоронили через день: пока вырыли могилу, пока дядя Лёша сколотил гроб и сделал из дуба крест. Он обещал сделать ещё оградку, но это потом — пока не было досок. На кладбище мы с Колькой первыми бросили на гроб по горстке земли, потом застучали лопаты. А когда разошлись люди, у свежего бугорка земли с ещё пахнувшим дубовым крестом осталась рыжая Ведьма и улеглась около и смотрела вслед людям.

Она пролежала два дня, ничего не пила и не ела, а на третий нам с Грачом стало её жаль и мы принесли хлеба и старых щей. Ведьма хлебала их неохотно и даже не доела, стояла, облизываясь и покачиваясь на высоких ногах, и словно просила, чтобы мы ушли и оставили её в покое. И Грач заключил:

— Она всё равно сдохнет. Вот увидишь.

— Почему? — спросил я.

Но он не ответил, только пожал плечами.

Каждый день я ходил на кладбище и носил ей есть, а Колька всё спрашивал:

— Ну, как, ещё не сдохла?

Я на него злился, может потому, что мои куски хлеба и мослы лежали нетронутыми и засохшими, а Ведьма всё больше слабела и уже не вставала на ноги. На шестой день я не пошёл туда: мне тяжело было смотреть, как она с каким-то безразличием относится к еде и добровольно гибнет. Я пошёл на восьмой день схоронить её.

Но меня уже опередил дядя Лёша Лялякин.

Над могилками возвышались две оградки: большая и маленькая. И на новом бугорке ещё не смёрзшейся земли был поставлен красный кирпич, точно памятник.

На дубовом кресте красовалась под стеклом дощечка и на ней надпись:

«Здесь лежит добрый человек Матвей Бурятов».

А три дня спустя после похорон приезжал кум Иван. В противоположность деду Матвею, это был маленький старичок с белой бородёнкой и с задубелыми от ветров лицом и руками.

Он долго стоял над могилой и всё просил у Матвея Ильича прощения за то, что опоздал.

А холодный северный ветер трепал его реденькие волосёнки на непокрытой голове и выдувал слёзы. И завывал.

Люди хотели отдать куму Ивану деньги, что оставил Матвей Ильич, но он не взял их.

— Одолжите кому-нибудь нуждающемуся, немощному, — сказал он.

Бежит детство.

Годы — как сложенные в одну тропинки, которыми опутан наш посёлок. И кажутся бесконечными…

Бывает такое, конечно, лишь в детстве, когда всё впереди. Шлёпаешь спокойно по тёплым и пыльным тропинкам босыми ногами летом или шаркаешь подшитыми валенками зимой. Когда приходила весна или осень, мать надевала на валенки балонные галоши — и валенки в шутку назывались уже чёсанками. Лёнька как-то посмеялся:

— Чёсанки не бывают подшитыми. Они, хоть и в галошах, — валенки.

Но я обозлился:

— Сам ты валенок.

И Колька подтвердил:

— Точно.

Этой весной в нашу тройку пришла вражда. Покамест незаметная, тихая, но мы уже чувствовали её холодок и знали причину — девчонка.

Валька Ларина понемногу начала занимать наши сердца, наши мысли. Хорошела она прямо-таки по часам. и что-то в ней было такое, чего не было в других девчонках. Те сторонились нас, держались обособленно, своими стайками. А если сливались с мальчишками, то лишь в уличных играх или в школьных походах.

Валька же с девчонками дружить не любила, она тянулась к нам — к нашей тройке. И потому нас стало уже четверо. Дружба пришла не сразу: она крепла с годами, медленно. Временами расторгалась — в период учёбы, если не считать пионерских дел. Временами были порывы, когда мы очень хотели дружить с Валькой. С прошлой весны, например, после случая в лесу, когда Валька Ларина одна из всех сумела увидеть номер машины хищников, мы её особенно стали уважать. Да и не только мы, наша тройка, но и Павлуха Долговязый, и Слава Рагутенко, и другие поселковые мальчишки. Валька сделалась знаменитой даже среди взрослых. Правда, они не понимали её поступка, а как-то жалея замечали:

— A-а, это та самая девчонка, которую чуть топором не убили. Эка, бедняга…

Или вздыхали:

— Везде ей не везёт. То на Точке, то тут.

Но мы не считали Вальку беднягой. В наших глазах она заслуживала восхищения, а не жалости. И когда Валька после лесного происшествия длительное время болела, я, Грач и Лёнька лазили ночью в парники лесника Портянкина за свежими огурцами и помидорами. Тётя Настя Ларина, увидев эти наши дары, едва нас не отлупила, но помидоры и огурцы у дочери не отняла и никому об этом не сказала. И напрасно рыскал по посёлку лесник Портянкин с надеждой унюхать, из какого дома пахнет свежим огурчиком или помидором. И сокрушался:

— На две тыщи рублев овощу украли.

В подсчётах убытков он был прав отчасти: эту кражу мы сделали до денежной реформы, когда килограмм свеженьких парниковых огурцов лесничиха тётка Лукерья продавала по четыреста пятьдесят рублей. Килограмм первых помидоров стоил шестьсот рублей. Потом, когда к зиме сорок седьмого деньги неожиданно обменяли, лесник Портянкин два дня выл волком. Ему не менее откровенно подвывала тётка Лукерья. А в посёлке подскуливал дед Архип. И уже изрядно состарившаяся и худая, как змея, бабка Илюшиха бегала по Овражной улице и причитала:

— Что же енто такое делается?.. Никак вредительство. Два мешка сотельными у зятюшки ахнулись. Трахтор обещал купить в подарок государству. Не успел.

— Надо бы сказать. Може… обождали б с реформой, — язвила Лёнькина мать.

Дядя Лёша Лялякин, приседая от смеха, отвечал:

— Поздно хватились. Люди в войну средства на оборону жертвовали.

— Так тогда у зятюшки капиталу не имелось, — выкручивалась бабка.

Однако и нам, мальчишкам, было ясно: два мешка «сотельными» вот так сразу не накопишь. Даже если их делать.

Впрочем, лесник Портянкин переживал крушение недолго. С весны нового года он снова нажился на парниках. Грёб деньги за овощи как крот.

Потом поехала на базар картошка — излишки. В прошлое лето на неё был неурожай. И цены взыграли. Чуть позднее дало прибыль мясцо, что нагуляли два бычка-полуторника. К осени поспели арбузы.

Портянкин чересчур уж спешил компенсировать убытки, нанесённые реформой. А если разобраться: деньги попросту вздорожали и был внесён порядок в дела страны. Да и встретили на посёлке реформу как должное.

Всё, хватит бездельничать. Теперь мы с Колькой не какие-нибудь иждивенцы или паразиты, как нередко ругали нас матери, — мы работяги, как все, и пасём стадо. Возможно, кто-нибудь из мальчишек скажет, что это, мол, плёвое дело, а не труд — пасти коров. Стадо само пасётся, само кормится, а ты только ходи за ним да отмахивайся от комаров и не скучай. Но пусть тот, кто скажет это, сначала встанет в три часа утра с постели хоть однажды и походит по лесу дотемна. Тогда он уже не станет нас корить и будет относиться к нам с уважением.

Что греха таить, я тоже вставал по утрам не очень-то охотно. А вернее, будила меня «с барабанным боем» мать. Сначала она начинала ласково уговаривать:

— Сынок, а сынок! — Или: — Сыночек! Вставай, пора.

Я ворочался и почему-то злился, проклиная в душе и стадо, и тот договор, заключённый с поселковым Советом на три месяца, и обычное летнее утро, пожалуй, ни в чём не виноватое. Просто обидно было, почему летом так рано светает. А мать уже тоже злилась и поторапливала:

— Ну что же ты? Слышишь, Грач в рожок дудит. Уже все коров выгнали.

Я опять ворочался, думал: хоть ещё три минуты полежу, хоть одну. А у матери кончалось терпение, и она, превозмогая жалость, подбегала к кровати и сдёргивала одеяло.

— Вставай, греховодник! Люди тебя наняли, аванец уплатили.

И если до меня и тогда не доходило, она привычно трескала меня по башке и стаскивала с кровати. И волокла на кухню промыть холодной водой глаза, чтобы я лучше видел и не клевал носом. Впрочем, ко всему привыкаешь. И через полмесяца я уже вскакивал как окаченный из ушата и даже внушал себе, что выспался.

А утром в лесу так неприятно: на траве роса, на листьях роса, и капает, точно специально, за шиворот, и едва продерёшься сквозь чащу — уже как мышь после дождика. И стучишь зубами от холода. И комары тебя встречают, как дорогого гостя.

Колька обычно был сдержаннее и ворчал:

— Откуда эта роса берётся? И какой чёрт её наплакал? И эти нытики! Будто мы им доноры.

Колька всё резче хлестал себя веткой по шее, по ушам.

А коровы стараются нажраться спозаранку, пока нет жары — и оттого ходят и ходят по лесу и набрасываются то на траву, то на листья, загребая шершавыми языками в рот целые ветки. Некоторые из них до того ушлые, что наловчились нагибать тонкие деревья, надвигаясь на них, как танк, и пропуская их между ногами.

Деревья за ними если и разгибались, то уже полуголыми и горбатыми. После двух-трёх часов выпаса коровы становились тоже кособокими, ибо нажирались они на один бок, а другой бок почему-то у них отвисал.

Колька Грач всегда проклинал эту коровью ненасытность и снова ворчал:

— Ну и брюхо у них — целый вагон. И сколько же в него корма надо?

Я щупал коровам животы и говорил:

— Ещё немного — и будет в норме. И погоним их на стойло.

А коровы не хотели на стойло. Они всячески упирались, и нам приходилось уступать им и пасти ещё.

Но зато когда коровы сыты, они смирные, стоят себе преспокойно на стойле или лежат. И жуют серку.

И у каждой своя привычка: некоторые зайдут в воду, в лесной пруд с вытоптанными до пыли и изгаженными берегами, и, точно уснувшие, стоят по грудь в воде, нахлёстывая себя мокрыми хвостами. Некоторые любят прятаться в тени под деревьями, а кое-какие дуры развалятся на солнцепёке — им хоть бы что от жары, они только ушами машут.

Недалеко от стойла был край леса, и там начинались поля гречихи и люцерны. И две коровы-блудни, которые нам все нервы испортили, норовили удрать туда. И обычно не столько сожрут посева, сколько истопчут, потому что они сытые, а эта страсть к воровству у них в крови.

Мы с Колькой привязывали таких верёвками к дереву и нещадно лупили дубинками — лечили им память. Чтобы они знали, что после гречихи им на второе — лупка, а это совсем не сладко, И вообще, когда пасли стадо, следили за блуднями в оба и подвешивали им на шеи колокольчики, сделанные из старых артиллерийских гильз.

Надо отдать должное, что лупленые коровы не один день боялись нас, как огня, и только чуть крикнешь: «Куда?!» — сразу же их назад несёт в стадо, а глазищи так и зыркают, и в них покорность — дескать, мы послушные, всё помним. Но Грач всё равно топал ногой и грозил:

— Смотри, ха-алеры! А то повторю сеанс!..

Ещё наш труд очень облегчил плотник дядя Лёша Лялякин. Он выхлопотал у Зеленхоза, которому принадлежали эти поля гречихи и люцерны, жердей и целую неделю огораживал стойло. И всё у него получалось просто и добротно: он затёсывал жерди и крепил их проволокой прямо к старым дубам. Как-то дядю Лёшу допекла жара и он разделся. И мы сразу поняли, почему плотнику платят пенсию, хотя он и работает.

У дяди Лёши одна нога была тоньше; от колена к паху полз рваный шрам, стянутый, как шипами, следом от швов. А на груди зияла ещё одна зажившая рана, чем-то схожая на силуэт груши. И синяя кожица, затягивающая её, казалась тонкой, как ледок, и колыхалась, словно дышала. Наверное, потому дяде Лёше нельзя было поднимать тяжестей и люди в посёлке поговаривали, что он недолгий жилец.

Но пока дядя Лёша был весёлый и бодрый, если не считать тех вечеров, когда ему навстречу попадалась бутылка «московской сорокаградусной». Уж очень трудно было перед нею устоять, и дядя Лёша начинал рыться в карманах и всегда находил на водку деньги.

Утром он, правда, проклинал себя и всё на свете и обливал голову холодной водой или пил огуречный рассол.

Итак, дядя Лёша огородил наше стойло и, уходя, сказал:

— Ну вот, ребята, вам и загон. И можете замкнуть своих красавиц на эту жёрдочку.

И он показал, как это нужно сделать. И, похлопав нас по худым плечикам, добавил:

— А сами можете теперь тоже подремать в полдень. А то устаёте ведь.

Мы, конечно, сказали ему спасибо, так как сделал он это доброе дело не только для того, чтобы уберечь посевы, но и для нас — для облегчения нашего труда. И в обеденные часы, когда коровы отдыхали и их доили хозяйки, мы любили теперь поваляться на травке и помечтать.

Колька всё время спрашивал:

— Как это держатся в небе самолёты?

— При помощи винта и крыльев, — отвечал я, хотя как это происходит, толком не знал.

— Чудно! — улыбался Грач и вздыхал: — Полетать бы хоть раз. На «ястребке».

Я не разделял его желаний: мне хотелось путешествовать пешком, как деды, увидеть Уссурийскую тайгу и тундру и, конечно, жаркие страны. А во сне часто снились слоны. Я разговаривал с ними, как с людьми, и кормил хлебом. Или пас их, как коровье стадо. Кстати, идею доверить нам скот высказал лесник Портянкин.

— Мальчишки выросли… — говорил он. — Пора их приобщать к труду. Труд — он воспитывает.

Но мы-то понимали, что за бестия лесник Портянкин. Он бы нас, всех мальчишек, не то что пасти коров, он бы нас сослал куда-нибудь подальше от своих бахчей. Ведь мы подросли и дед Архип уже не в состоянии был уследить за нами. И бахча от нас заметно страдала.

Не помогло и то, что Портянкин смастерил деду Архипу вышку с шалашом и купил ему списанный армейский бинокль, чтобы дед лучше мог рассматривать издали прилегающие к бахче кусты. Затея с этой вышкой, конечно, обошлась не без греха.

Дед Архип, проснувшись ночью, забыл, что он на вышке, и, выскочив по малой нужде, шарахнулся вниз. Висевший, как всегда, на шее полюбившийся бинокль выбил ему два последних зуба.

И дед Архип теперь не говорил, а шипел, как уж, и нельзя было понять его слов.

— Кху-пы фне вштаф-ные шупы, — просил он лесника Портянкина и грозился: — Не кху-пышь, вшу бафчу иш-топчу.

Зять таращил на него глаза и не разбирал слов:

— Чево ты? — переспрашивал он. — Шипи громче!..

А нам, конечно, было смешно. Мы даже угощали деда Архипа лесными орехами, на что он до слёз злился.

А Лёнька издали советовал:

— Ты их, дед, в ступе потолки, в коей соль для ружья толчёшь.

Впрочем, всё это позади. А теперь коровы так уматывали нас, что по вечерам только поешь — и сразу в сон клонит. Брякнешься на кровать, что чурбак, и ничего не надо: ни арбузов, ни конфет — сон слаще.

А Лёньку мать не пустила в подпаски, так как врачи советовали не отнимать у детей утренний сон.

Да и зачем Лёньке стадо: живёт он у обеспеченных родителей. Ест и пьёт досыта и чего душе угодно.

Конечно, он от скуки и по старой дружбе иногда приходил к нам в полдень на стойло. Мы разрешали ему с нами попасти, но только немножко, не до вечера. А то вечером прибежит ещё жаловаться его мать и будет кричать на всю улицу, что мы, ироды, сманиваем и эксплуатируем ребёнка. А ему денег за это не платят. Это она могла.

И Валька отошла от нас на лето: ей мать подыскала в Зеленхозе работу — полоть саженцы.

Короче, наша четвёрка распадалась под влиянием Лёнькиных родителей. Да и сам Лёнька заметно портился.

Он посматривал на нас свысока и нередко думал, что мать, пожалуй, права и мы действительно ему неровня. Потому что, окончив школу, он пойдёт в институт, а у нас прямая дорога на завод — в рабочие.

Он это всё нам как-то даже высказал.

Я думал, Грач сразу же обидится и набьёт ему рожу. Но Колька лишь усмехнулся и сказал:

— Слушай, Лёнька! Катился бы ты от нас подальше да без оглядки.

Но это был ещё не разрыв в нашей дружбе, хотя с Лёнькой мы стали уже не так откровенны, словно между нами пробежала чёрная кошка и мы боялись переступить её невидимые следы. А время всё бежало вперёд. И никто не знает, как привыкаешь к лесу, как этот лес входит в детство и шумит, шумит всю жизнь.

Он обступил наш посёлок с трёх сторон — с четвёртой было шоссе, за ним — обосновавшийся в войну завод и опять лес. Мы с Колькой знали уже почти все его тайные тропы, неписаные законы, например, что в лесу каждый себе хозяин, что лес всем дом — и добрым, и злым, и что страшен он только незнакомцам. Знали и то, что наш лес полон обитателей, только не так просто их увидеть, особенно летом: лес прячет даже их следы. Но в основном это безобидные звери: барсуки, зайцы, лоси. Из хищников — лисы, волки и одичавшие кошки. Но однажды в нашем лесу появился ещё один вид хищников.

Лесные опушки и дороги запестрели объявлениями:

«В лес не ходить! Опасно. Из недалёких лагерей убежало четверо заключённых!».

В наших местах они дали о себе знать уже к концу лета. Кто-то похитил хлебовоз. Это в посёлке почувствовалось сразу, так как магазин поутру пустовал, а в заводской столовой подали завтрак без хлеба. Обо всём этом доложили в районное отделение милиции, и машину начали искать.

Хлебовоз обнаружили только в одиннадцатом часу дня на одной из лесных дорог. Хлеб был выгружен из машины не весь, а в ветровом стекле зияли дырочки от пуль и в кабине — кровь. И шофёр дядя Ваня Заторов исчез бесследно. Узнав эту новость, Колька Грач сказал:

— Среди уголовников кто-то из здешних. И хорошо знает лес.

Нам обоим стало страшно, даже мороз пробежал по спинам. Мы начали перебирать в памяти, кто бы это мог быть.

— Кто-то жестокий. Дядю Ваню они, это точно, убили. И спрятали, — вслух рассуждал Колька.

А я вспомнил.

— Нуянзин! Да-да, Жорка Нуянзин, племянник лесника Портянкина.

Тот самый, что дезертировал из ульяновского госпиталя в сорок третьем, после того как ему залечили рану. Он долгое время скрывался в нашем лесу, в землянке. А Портянкин носил ему еду. Но когда об этом дознались и дело дошло до неприятностей, лесник сам же выдал милиции местонахождение племянника.

Мы с Колькой тогда тоже бегали смотреть, как вели из лесу Жорку.

А потом он получил большой срок. Портянкину же передал через кого-то, что «продажи» дядюшке ни в жисть не простит. И припомнит.

Сейчас мы с Колькой так и решили, что хлебовоз ограбил Жорка Нуянзин. А дядю Ваню убили потому, что он добровольно не отдал бы уголовникам хлеба — не остановил бы машины.

На другой день мы побоялись пасти коров в лесу — пасли вдоль поселковой опушки и на дойку в полдень пригнали не на обычное лесное стойло, а на озеро, где жил лесник Портянкин.

Лесник, увидев стадо, начал ругаться и велел нам убираться куда угодно. А Колька ему сказал, что среди уголовников — Жорка. Портянкин сразу изменился в лице и упавшим голосом спросил:

— Врёте?

Я не моргнув глазом добавил:

— Сами видели. На лесном стойле.

С минуту Портянкин ощупывал нас своими маленькими колючими глазками. Потом он вытер со лба холодный пот и выдохнул:

— Вот те на-а!

И, сгорбившись, зашагал прочь, к своему дому.

С этого дня мы его не видели до тех пор, пока наш лес не стал снова безопасным. Бабка Илюшиха рассказывала, что зять всё это время сидел в подвале вместе со своей семьёй и не смыкал по ночам глаз. А на коленях у него лежали две двустволки со взведёнными курками.

Его примеру последовал и дед Архип и, бросив бахчу, удрал в посёлок — он хоть и не кровная родня Жорке, но боялся его как огня, потому что в молодости своей тот старика недолюбливал и дразнил «старый олух». И дед Архип не единожды порол шельмеца хворостиной. А сейчас старые нервишки сдали.

Узнав про это, Лёнька сразу же забыл о ссоре и примчался к нам в лес, чтобы рассказать приятную новость.

Восемь дней мы пасли коров около бахчей и не воровали, а спокойненько рвали на выбор арбузы и дыни, какие только нам нравились. И ели их до одурения. Нам помогали Лёнька, Павлуха Долговязый и все мальчишки с нашей окраины и даже эти две проклятые коровы-блудни: Лёнькина Пестравка и илюшкинская Мышка.

Странно, дед Архип был сторож, а его Мышка жулик из жуликов — вот уж, верно, разные характеры.

На этой же бахче мы впервые обнаружили уголовников.

Случилось это так.

Я, самый наблюдательный, как-то заметил, что пропала в дедовом шалаше солонка с солью и бидончик.

Мы знали: дед Архип носа не кажет на бахчу, да и вещицы эти были старые и никчёмные, и потому ясно, что не он их взял. И тут же прямо от шалаша вели на бахчу мужские следы, и кто-то спотыкался ночью об арбузы и дыни. В этот же вечер мы — я, Колька и Павлуха Долговязый решили узнать, кто ещё ходит на бахчу. И Грач спорил со мной, что это наши поселковые приноровились. Но каково было его удивление, когда мы в полумраке из засады увидели четыре рослые бородатые фигуры. Они начали по-хозяйски щёлкать арбузы, пробуя их на спелость, и нарвали полный мешок.

Подождав, пока «гости» скроются с бахчи, мы тоже рванули в посёлок что есть духу. Уже около своего дома Павлуха сказал:

— Ладно хоть они нас не поймали. Кишки бы выпустили. Ну и дураки мы!

И Павлуха напустился на меня:

— Тоже мне любопытный! Чтобы я тебя послушал когда! Ни в жизнь!

Он даже сплюнул через свою толстую губу. Но Колька Грач крикнул:

— Хватит шуметь. Идёмте к Максимычу.

Но засада милиции на бахче ничего не дала, и старший лейтенант Колосов запросил помощи из областного центра. Ничего не дали и свободный поиск, и блокада леса, когда по всем опушкам и лесным дорогам рыскала конная милиция, а чащи и буераки прочёсывали группы с собаками.

Уголовники словно бы притаились, и ничего о них не было слышно.

В тот день, двадцать шестого августа, случилось сразу два события. Во-первых, нашли мёртвого шофёра хлебовоза. Его обнаружил дядя Лёша Лялякин. Ночью перед этим была гроза; почти до рассвета низкие молнии разрывали сумерки и раскатывался гром. Но дождя не было, только бешеный ветер. Он разметал стог старой ржаной соломы у леса, что принадлежал Зеленхозу. И когда дядя Лёша подошёл туда, чтобы поправить стог, то увидел: из-под соломы торчат ноги. Раскопал — и глазам не верит: лежит Заторов, уже полуистлел, но узнать можно.

Когда старшему лейтенанту Колосову сообщили об этом, он схватился за голову и с минуту так и сидел зажмурившись. И у него было такое бледное лицо, словно он в чём-то виновен.

— Человек фронт прошёл! — приговаривал он. И кипел. — Найду сволочей… хоть из-под земли.

А вечером мы, расстроенные вконец этой новостью, решили пригнать стадо пораньше, ещё засветло. Но сначала его надо было напоить, и мы свернули на лесное озеро. Коровы насытились и плелись послушно и молча. Они так же, как и мы, порядком уставали за день и даже изредка громко вздыхали. Совсем как люди.

На озере ни ветерка. В зеркальной воде отражался лес, камыши с чёрными шомполами столбунцов; старые полуусохшие ветлы и притихшая усадьба Портянкина на зелёном бугре. Но, несмотря на тишь, ласточки летали низко, над самой водой — к непогоде. И была духота.

Стадо остановилось: коровы обступили все отмели, теснили друг друга или отгоняли, с удовольствием тянули тёплую после жаркого дня воду. Потом минуту-другую задумчиво стояли, прочищая длинными языками ноздри. И слюни, и лишняя вода капала с их морд опять в озеро.

— Хватит манежиться! — сказал Колька и начал отгонять коров от берега. Я тоже закричал:

— Ай-да, ай-да. А ну пошли! Ого-го-ооо!

Вот и осиновый лесок, сейчас его пересечём — и уже дома, на нашей окраине. Солнце закатилось. Верхушки осинок запламенели, затрепетали тревожными листочками. И вдруг прорезал тишину волчий вой.

Мы с Колькой оба вздрогнули, переглянулись. А вой повторился чуть правее, и голос был уже другой, грубее, с какой-то хрипотцой. Чтобы ободрить меня, Колька сказал:

— В-волки не нападают на людей летом.

А сам стучал зубами и ёжился. Я посоветовал:

— Дубинки давай подберём. С ними не то что с голыми руками.

Мы побросали свои кнуты из молодого вязового лыка, выломали дубинки, огромные, трухлявые, и прижимаясь друг к другу, пошли на вой.

Коровы вели себя странно: не бесились, словно не чуяли волков, только когда повторялся вой, они как-то лукаво прядали ушами, будто выражая: нас не обманешь. И не боялись.

Но вот раздался жалобный коровий рёв, призывающий на помощь. И мы разом побороли свой страх, потому что сообразили — нам отвечать за эту корову. И бежали через лес, и не чуяли, как ветки хлыщут по лицам. Тут уж не до боли.

Корову — это была заторовская Красавка — заарканили верёвочной петлёй какие-то бородатые дядьки и уводили в сторону от стада.

Дядек было двое: оба рослые, оборванные. Я растерялся, попятился, сразу же догадался, что это уголовники. Но Колька Грач бросился к ним, схватился руками за натянутую верёвку и закричал:

— Отдайте! Что вы делаете? Нас же судить за эту корову будут.

Колька всё сильнее дёргал верёвку, почти повис на ней. На помощь подоспел я. И дядьки поначалу опешили — верёвка ослабла. Красавка тянула всех четверых к стаду. Один из дядек, блеснув растерянными зрачками, спросил:

— Что же с ними делать?

Другой поднял неопределённо густую чёрную бровь и внимательно посмотрел куда-то поверх наших голов.

Мы услышали шорох и тоже оглянулись. На нас шёл действительно он, коренастый Жорка, такой же давно не бритый, как и дядьки, но одетый поопрятней — в зелёные солдатские галифе и майку, серую от пота и грязи. Что майка с чужого плеча — сразу видно: она так растянулась на его широкой груди, что хотела лопнуть.

— Цыц, щенки! — сказал он и отмахнул от верёвки нас обоих. Мы шлёпнулись на мягкую от слоя палой листвы землю и сразу приумолкли. В Жорке было что-то такое, отчего мы с Колькой невольно дали дёру. И когда оглядывались, видели в полутьме его глаза, горящие, как у волка. Вот он показал в улыбке белые зубы и бросил бородатым дядькам:

— Размазни! Давай гони её. Лупи — не жалей стерву.

— А щенята на все сто! — похвалил кто-то. — Ничем их не отпугнёшь.

— Дьявол с ними, — отозвался Жорка. — Нам всё равно скоро перелёт.

Потом заревела прощально и беспомощно Красавка.

В посёлке был переполох. Тётя Дуня Заторова голосила и рвала на себе волосы.

— Люди, что же это такое? То мужа. А теперь и корову. Ну куда я с ними, с четырьмя, без молока?

Кто-то из набежавшей толпы елейным голосом подпевал ей:

— Горе-то, оно так… Не приходит одно. Сыплется сразу, со всех сторон, как град.

И верно. Сначала у Заторовых сгорела изба. Люди всей окраиной помогали им ставить новую, хлебозавод выделил деньги. Но ещё до новоселья исчез шофёр и глава семьи Иван Заторов, кавалер орденов Славы — гордость всего нашего посёлка. Только сегодня утром нашли его.

Тётка Дуня осталась с малыми детьми. А теперь дети, которых было четверо, лишились и молока: тут уж поневоле заголосишь и будешь рвать на себе волосы.

Колька Грач грустно смотрел на неё и о чём-то думал.

— Слушай, тётя Дуня, возьми нашу Бурёнку, — сказал он. — Мы пастухи, мы виноваты в этом деле. — Колька глянул на окружавших сельчан, на меня:

— Так ведь?

— Что ты, Коля? А мать что тебе скажет? — всхлипывая, протянула Заторова. И на лице её блеснула жалкая улыбка, может, от тёплых слов. Но Колька повторил:

— Бери — отдаю. И люди вот свидетели. А мать у меня добрая. Поймёт.

И зашагал к своему дому. Я поспешил за ним.

У нас не было коровы, только козы, но я бы, наверное, не решился на это, тем более один, самовольно. И мне хотелось крикнуть: «Колька, что ты делаешь? Да и ни при чём мы. Что мы могли сделать!»

И в то же время невольно видел перед собой тётю Дуню Заторову, видел уцепившихся за юбку маленьких детишек, их испуганные глазёнки — и не мог, ничего не мог крикнуть Кольке. Я просто тихо сказал:

— В сентябре мы получим деньги за пастьбу и купим новую Бурёнку. Сложимся — и купим.

Но Колька молчал и был хмурым. Он сам вывел со двора свою корову и отвёл к Заторовым.

А люди начали расходиться с поселковой улицы, и на лицах у всех было облегчение. Потом нас допрашивала милиция. Старший лейтенант Колосов с Максимычем, с собаководом и с собакой ходили на место преступления. Но собака не взяла след, да и темно было в лесу.

— Завтра начнём опять свободный поиск, — пообещал районный.

— Удерут, — подумал вслух Максимыч.

Но Колосов бросил:

— Не удерут. Ночью это бессмысленно. Да и сытая пора у них. Будут отъедаться.

Странно, но Колосов думал об уголовниках, как о зверях.

Утром Кольку Грача ждали неприятности.

Вернулась с ночной смены его мать. Прямо во дворе она лупила Кольку верёвкой, и плакала, и причитала:

— Мучитель ты… «Хозяин» чёртов! Ты приобретал энту Бурёнку? Ты ещё пешком под стол ходил, когда я её выкормила. Из телка подняла вот этими вот руками.

Она тыкала Кольке в лицо свои сухие мозолистые руки и ещё больше заливалась слезами.

— Как ты смел своевольничать, сопляк? Убирайся вон из дому, видеть тебя не хочу!

На крыльце сидели семилетние Колькины сестрёнки-близнецы и тоже с упрёком смотрели на брата.

Колька молчал и не плакал. А через калитку во двор заглянул дядя Лёша Лялякин.

— За что ты бьёшь парня? — расстроенно спросил он. — Ну ответь? За то, что сделал доброе дело, которого взрослые сделать не смогли? За то, что у него твоё сердце? Эх ты, Катерина! Да и в чём дело? Если уж считаешь, что неверно он поступил, — пойди к Заторовым и возьми корову. Пойди!

Но Колькина мать махнула на дядю Лёшу руками и, усевшись на крыльце рядом с девочками, уже навзрыд заплакала. К ней подошёл с исхлёстанным, в синих рубцах лицом Колька и положил руку на плечо.

— Мама, ну зачем ты убиваешься? — устало сказал он. — У нас есть ещё козы. Наше дело терпимо.

Одна из сестрёнок, Галька, зло прошипела, повторяя материны слова:

— Уходи от нас, своевольник!

Но тётка Катерина шлёпнула её по губам.

А коров для выпаса в это утро никто не выгонял. Народ столпился в центре улицы, у старого журавля-колодца и никак не мог угомониться. Голодные коровы ревели в хлевах.

Прибыл районный, старший лейтенант Колосов вместе со своим штатом, к нему на помощь приехали две полуторки с милиционерами из областного центра, и Колосов начал просить людей в проводники, тех, кто хорошо знает лес. Но уголовников в этот день ещё не поймали.

Их накрыли в одну из светлых сентябрьских ночей, когда уже начинались заморозки и желтел лес.

Дядя Лёша Лялякин приметил, что пустующую бурятовскую зимовку кто-то по ночам топит. И вот её окружила милиция, а вместе с ней и мужики с нашей окраины — и уголовникам не дали уйти. Впрочем, трое сразу же сдались. Только Жорка отстреливался до последнего патрона из украденного у стрелка пистолета. И ранил Максимыча. И Жорку пришлось застрелить.

Дядю Ваню Заторова схоронили на нашем кладбище, рядом с дедом Бурятовым. За гробом несли венки и подушку с орденами. Три солдатские звезды Славы лучились на солнышке. Потом над свежей могилой дал салют взвод специально прибывших для этого солдат.

Схоронили на нашем кладбище и Жорку Нуянзина, только в самом конце, там, где растут лебеда и пырей и другая сорная трава.

* * *

И ещё событие: в эту же пору сошёл с ума Портянкин. Лесника отвезли в психлечебницу, и тётка Лукерья рассказывала, что приступы бешенства и тоски у него чередовались. В иные дни на Портянкина нападал страх — высохший, как кощей, он прятался за дверь и вопил: «Ой, ой, убьёт Жорка!» Но затем успокаивался — рвал на ровные прямоугольнички газеты, складывал их в пачки и, торопливо считая, радовался: «У меня — мильен!» Прятал газетные деньги за пазуху, а руки тряслись, и глаза жадно блестели…

Прошли годы…

Люди в нашем посёлке говорят, что мы выросли. Возможно, это и так — мы сдали последний экзамен на аттестат зрелости. Но в душе остались теми же мальчишками, и все трудности последних лет забылись.

Для нас с Колькой Грачом это были не просто школьные годы. Сначала мы пасли в летние месяцы стадо, а в пятнадцать устроились на завод. Работать пошёл и Павлуха Долговязый, только он бросил школу и затерялся где-то на улице.

А мы с Колькой учились.

Впрочем, если бы не Грач, я бы ни за что не осилил этих вечерних занятий. Было время, когда он меня чуть ли не за шиворот уводил в школу. И насмешливо шептал:

— Путешественник. Как же ты будешь неграмотным ходить по земле — заблудишься. К тому же надо знать, для чего ходить. Для чего жить. Не просто так себе хлеб есть и от тебя никакой пользы. Смешно так жить.

— Некоторые живут, — подзадорил я Кольку, отчего он попятился:

— Может, ещё позавидуешь?!

— Не позавидую, — ответил я спокойно.

В тот последний день, двадцать третьего июня, мы сдавали физику. Мне она давалась трудно, особенно напичканные формулами задачи. Я решал их с горем пополам. А Грач сдал физику на «пятёрку».

Директор школы Валентин Иванович еле дотянулся на цыпочках до его плеча, чтобы похлопать, и сказал:

— Из тебя, юноша, выйдет толк.

Но мне хотелось, чтобы из Кольки вышла бестолочь, а толк остался. Иначе не получится из него лётчика.

Однако я не решился поправить Валентина Ивановича, так как в то время ещё не ответил на билет.

А директор — человек злопамятный.

Но всё равно он гонял меня беспощадно по дополнительным вопросам и влепил «тройку».

Возможно, он был прав, так как физику на «четвёрку» я не знал. Мне и так повезло, вернее, я приметил, куда положили первый, лёгкий билет — а так жди, повезёт.

Наш вечерний класс сдавал экзамены вместе с дневным, и мы с Колькой были свидетелями «великого плавания» по физике нашего «руководящего» Лёньки Конова-Сомова. Директор вытягивал Лёньку прямо «за уши», хотя бы на «троечку» — старая дружба с его отчимом к чему-то обязывала.

Всё такой же худенький Слава Рагутенко сказал Конову-Сомову:

— А ведь в индустриальном институте, куда ты собираешься, Валентина Ивановича не будет. Туго тебе придётся.

Но Лёнька лишь хитро усмехнулся:

— Свои люди везде.

После физики нам захотелось побыть вместе, всей группой, а потом уж разлететься из школьного гнезда. И, конечно, мы пошли ватагой на Волгу смыть грехи и солёный пот. Мне хочется рассказать об этом последнем школьном дне, о нашей общей любви к Вальке.

Всё, что было между нами и нею, позади — это детство. Мы неплохо дружили, росли. Потом пришла любовь, похожая на серьёзную и злую болезнь.

С Валькой Лариной остался Лёнька. Мы с Колькой поступили работать, вечером учились, и четвёрка распалась. Валька и Лёнька освободились от нас будто специально. Пословица гласит: там, где двое, — третий лишний. Нас лишних оказалось двое. Впрочем, Валька относилась благосклонно и к Кольке, что-то нравилось ей в Граче. А я не в счёт: девчонкам не нравятся маленькие, это уже закон.

Потому я любил Вальку тайно и даже себе в этом боялся признаться. В то же время мне казалось, что я самый разнесчастный человек. Одно лишь успокаивало: вот буду путешественником или геологом, найду на земле новые нехоженые тропы, открою новые месторождения и буду большим, несмотря на маленький рост. Большим от своих дел.

И тогда Валька, наверное, скажет:

— Зря я его не замечала.

И взгрустнёт. И, может быть, мы с нею встретимся. И будем ходить по земле вместе.

Но тут же я вспомнил разженихавшегося Лёньку. Его дорогие подарки. Ещё на майском празднике заголубели бусы на тонкой Валькиной шее. Они очень шли к её глазам. А редкая брошь? Она загоралась на выходном Валькином платье, как звёздочка. Лёнька зря времени не терял — знал, что девчонки любят красивое. А эта его хитрющая мать… Её лисий голосок:

— Валентинушка, и в кого ты такая?

— В папку, наверное.

Валька Ларина доставала из новенького комсомольского билета довоенный снимок отца. Он был совсем маленьким, этот снимок, паспортным, но ошеломлял. И Лёнькина мать смотрела на него и бледнела. И ей не верилось, что война могла так изувечить человека.

Частенько Лёнькина мать приглашала:

— Идём, Валентинушка, чайку попьём.

И это гостеприимство, привораживало Вальку к Коновым-Сомовым. Может, чудодейственно влиял на неё зелёный чай, который Лёнькин отчим привозил из дальних командировок. Тётя Настя Ларина была малограмотная женщина, но и она сказала дочери:

— Смотри, Валька, не прогадай! Не нравится мне жених твой. Да и рано тебе ещё ходить к ним в гости.

Но как отказать Глафире Андреевне — так Валька звала Лёнькину мать, — если та просит.

А за чаем были беседы. Уж Лёнькина мать умела беседовать. Скучающие зелёные глаза её уводили думы куда-то в прошлое.

— Я всё одна. Муженёк в командировках. Сыночек сторонится меня.

Лёньку на время чая выпроваживали в другую комнату — нечего женский разговор слушать. И это льстило Вальке: она чужая, а ей доверялось больше, чем сыну. Вообще Глафира Андреевна неглупая, с ней было интересно.

— Досталось мне воспитание сынка, Валентинушка, — часто жаловалась она. И зажимала чистыми пальцами серьги на ушах. И протяжно вздыхала:

— Полжизни унёс.

Валька была простоватой по молодости и возражала:

— Что же тут трудного? Он как все рос.

Впрочем, ей, нашей сверстнице, так и казалось.

Но Лёнькина мать отрицательно качала головой.

— Нет, не как все.

И исповедовалась. В конце-концов, ей перед кем-то надо раскрыться.

— Сначала я оторвала его от этой старухи Коновой.

Глафира Андреевна знала, как больно было сыну. Но другого выхода не нашлось — не терять же Лёнечку.

— Больше месяца выл он день и ночь, — вспоминала она. — А потом сделался мяконьким. И я начала лепить из него своё дитя.

Глафира Андреевна безжалостно улыбнулась — отчего золотые коронки её хищно сверкнули. Вальке сделалось не по себе. И она невольно спрятала взгляд под стол, точно размышляя: говорить — не говорить?

— Впрочем… — Глафира Андреевна сделала паузу. Потом продолжала: — Ремень и страх сделали своё дело. Особенно помог чулан — там крысы скреблись. Лёнечка их как огня боялся. — Глафира Андреевна опять так же нехорошо улыбнулась. Задумалась.

— Короче, на всё шла. Ради добра ему. Кое-что, конечно, не удалось. Например, не смогла спрятать Лёнечку от этих уличных мальчишек. Они научили его врать, тащить всё из дому.

«А так ли? — подумала вдруг Валька. — Ведь от боязни врут. От боязни». Но промолчала. Тут же вспомнила: втайне Лёнька ненавидел мать. За глаза рассказывал такое… Обманывал на каждом шагу. И при чём тут мальчишки… Да и сама Глафира Андреевна будто подслушала её мысли. Выдохнула:

— Не любит он меня.

В следующий раз за чаем она вспомнила это признание. И оправдалась.

— Всех не любят за горькое лечение. Однако я Лёнечку спасла. Что толку: Грачёва Катерина и Малышкина мать лупили своих… — И криво улыбнулась: — Они-то лупили, а дети остались прежними. И пришлось их отдать на завод, чтобы ворами не стали.

Валька отлично знала, почему мы пошли работать на завод. Многим поселковым жилось трудно. Однажды она набралась смелости и выпалила:

— А Лёнечка у вас трусишка, Глафира Андреевна. Вы не знаете, почему?

— Видишь ли, Валентинушка… — Лёнькина мать помрачнела. И, будто, озябнув, запахнулась в свой бархатный халат. Начала разговор о другом.

— Нет трусов… Просто есть разумные люди. — Голос её сорвался. — Они всегда умеют извернуться в жизни. Вот Лёнечкин отчим уберёгся от фронта — и целёхонек. А жить с таким как хорошо.

И Глафира Андреевна притворно засмущалась. Положила мягкую руку Вальке на плечико.

— И ты не пропадёшь, если поженитесь с Лёнечкой. Вспомнишь тогда меня.

Но, уходя в тот день от Коновых-Сомовых, Валька поняла иное. Сгубила в какой-то мере Глафира Андреевна Лёньку. И ей вдвойне стало жаль парня. Лёнька же привязался к Вальке искренне. И что уж скрывать: без неё никуда ни шагу.

— В кино, Валь, хочешь? На «Тарзана»…

Или:

— В город хочешь? Мороженого наедимся.

И в тот день после экзаменов он сказал:

— Вы обождите, ребята, я за Лариной сбегаю.

Мы с Колькой, конечно, были не против, редко в последнее время видели Вальку.

А ждать ватагой остановились на поселковом кладбище — всех ребят и девчонок потянуло к дяди Лёшиному кресту. Бугорок земли над Лялякиным был ещё свежим. В светло-зелёный крест вдавлена фотография под стеклом. Дядя Лёша смотрел с неё уже состарившийся: седые брови, седые волосы, фигура по пояс чуточку сгорблена, отчего знакомое лицо казалось ещё добрей.

Захирел он как-то неожиданно. Всю зиму болел: то поднимется, то сляжет. Приехала проведать его старшая дочка Иринка, скуластая, похожая на отца. Постирала бельё, прибрала в комнате, собралась уезжать. И вдруг вернулась.

— Папа, не могу я оставить тебя, — сказала она. — Тебе трудно одному.

Дядя Лёша даже поплакал на радостях. Сказал:

— Спасибо, родная!

И горестно признался, что её, девчонку, меньше любил — тосковал по сыну. И вот — на тебе.

Иринка поступила на завод сверловщицей, уходила по утрам с нами вместе, маленькая, проворная, в мешковатой замасленной фуфайке — обычный рабочий человек. Вечером с учебниками и тетрадками под мышкой спешила в школу, в девятый — она была на один год моложе нас. А в домике у дяди Лёши словно просветлело: на окнах шторки, шершавые полы в комнатах выскоблены, и каждое утро топилась печь и пахло блинами.

Женщины в посёлке восхищённо поговаривали:

— Сразу видно, что в избе баба. Хоть дитя ещё, но у неё порядок.

И сам дядя Лёша сделался веселей. Серые глаза искрились светом. Походка стала живей.

Весною пошёл опять в Зеленхоз — сезонить.

Может, хотел прикопить деньжонок для дочки, а может, скучно было без дела. Да и на людях — оно как-то легче, не то что дома в одиночку стены коптить. Самосад ведь тоже горький от безделья.

Короче, дядя Лёша решил поработать. Сезонники в Зеленхозе его берегли: трудные работы делили между собой. Дяде Лёше, инвалиду войны, доверяли что полегче.

И в тот день он на лошадях не пахал, а только бороновал пашню.

К обеду лошади с опрокинутой бороной вернулись на стан одни, без Лялякина. Да и не придал этому никто значения: нет так нет, значит, присел старик у дороги покурить.

Нашли дядю Лёшу часа три спустя на пашне. Он лежал, будто отдыхал. В холодной руке была горсть земли, прижатая к сердцу.

Так умер старый солдат Алексей Лялякин. Он очень любил эту землю. И людей, и нас — детвору.

И люди любили его ответно. И сегодня, на сороковой день, кто-то оставил под крестом лесные цветы.

Мы постояли грустные у его могилы.

…На Волгу вела знакомая с детства тропинка. Где-то на ней спрятались наши следы.

И сейчас, когда мы вышли к Студёному оврагу, увидели тот знакомый каменистый склон, где ютились приземистые рыбацкие дома с голубыми окнами и пропахшими вяленой рыбой дворами.

Между домов не было улиц, только тропки да булыжная дорога, петляя как змея, сбегала к реке.

Она, эта дорога, точно опутала весь посёлок, привязала его к песчаному берегу, к старым опрокинутым лодкам, к кудлатым волжским тополям. Местные люди кормились и жили Волгой. На лодках можно привезти сена и дров. И порыбачить.

Внизу, далеко вдаваясь в серебряную реку, полуостровом громоздились плоты. Они прибыли сюда издалёка и как бы встали в очередь: где-то поблизости захлёбывался работой док. А позади, на плечах обжитого склона, лежала Лысая гора, чем-то похожая на утюг. И вся была усыпана бородавками из белых камней и заросла карликовыми дубками.

Деревья вскарабкались и на зелёную вершину её и образовали реденький лесок, где поселились речные коршуны — тоже рыбаки. День-деньской они кружили над Волгой и волокли на гору, под самое небо, добытых рыбин, насыщая прожорливое потомство.

И, глядя на эту стеснившую небо гору, на грудастый склон обжитого берега, на эту громаду плотов в серебряной реке, невольно чувствуешь широту и величие Родины и свою способность уместить эту Родину в сердце. Уместить, отражая всё увиденное. Это не каждому удаётся, но чувствуют это все.

И Наташа Воронова, очень повзрослевшая за последние годы, сжала узкие плечики и прошептала:

— Как это хорошо — быть человеком. Иметь эту гору и Волгу!

Мы все: и я, и Колька Грач, и Валька, и даже Лёнька как-то внимательно посмотрели на Наташу Воронову и задумались. И каждый по-своему представил себя в этой жизни, в этом нынешнем дне, подчеркнувшем наши первые итоги. И, конечно, мы отметили его необыкновенность. Ведь не часто видишь её, эту Волгу, и родное небо над ней. И этот берег. Где-то вдалеке прокричал пароход, точно позвал за собой. И мы начали торопливо перебираться по плотам, обходя водяные окна в них, — спешили туда, где крутые прозрачные волны бились в древесную грудь брёвен. Плоты нехотя скрипели, а водяные окна дышали. Наконец вот и кромка. Мы расселись по ней цепочкой и разделились: девчонки с одной стороны, ребята с другой.

Лёнька Конов-Сомов сразу же разделся, чтобы позагорать и искупаться. Лёнькино веснушчатое тело было уж и так кирпичным. Он учился в дневной школе, не работал, и времени позагорать у него было предостаточно.

И вообще Лёнька не по годам растолстел.

И Слава Рагутенко сказал:

— Ты, Конов-Сомов, плечистый в животе. И экзамены на тебя не подействовали. Все переживали — худели, а ты хоть бы что.

— Зачем худеть? Худеть вредно, — не то в шутку, не то всерьёз протянул Лёнька и похлопал себя по круглому гладкому животу, который лоснился на солнышке и как бы дразнил, так и хотелось щёлкнуть по нему или пощекотать.

Валька забралась на мостки из брёвен, выпиравшие концом в Волгу, и бултыхала в воде ногами.

— Лёнька, а Волга хо-лодная! — крикнула она. — Зря разделся.

Лёнька вместо ответа попробовал рукой на прочность трос, которым какой-то незадачливый рыбак наспех закрепил эти мостки к плотам, и попросил:

— Уйди оттуда, Валентина! Подвязки на брёвнах ржавые. Ещё опрокинешься, а плавать не умеешь.

Но Валька расстегнула своё полосатое платье-халатик и ещё сильнее зашлёпала по волнам ногами.

— Надеюсь, спасёшь, если тонуть буду.

Девчонки на плотах дружно рассмеялись. Кто-то из них рвал теперь уже ненужные шпаргалки и бросал в волны клочки бумаги. Волга торопливо уносила их под плоты. И я, понимая, какое тут под Валькиными мостками гиблое место, подумал ещё: вряд ли Лёнька прыгнет в Волгу, если она начнёт тонуть. Действительно, так и случилось. Прошёл порожний буксир, и волны от него сильно раскачали плоты. Брёвна-мостки отвязались и шлёпнулись в воду, а вместе с ними — Валька. Ещё несколько секунд она барахталась в волнах, цепляясь за мокрые крутящиеся брёвнышки, но они не выдерживали её. Лёнька метался по плотам и вопил:

— Помогите!

Мы прямо в одежде попрыгали в Волгу — и сильный и быстрый Колька успел прийти Лариной на помощь. Он ухватил её за полосатое платье уже под водой и вытянул на поверхность.

Потом мы сушились на солнышке и на ветру. Валька порядком нахлебалась воды, и её рвало.

И хотя Лёнька поддерживал ей голову и укрывал её своей сухой рубашкой, всем — и девчонкам и ребятам — было ясно, что их дружба кончилась. И вообще Лёнька потерял её навсегда.

Над Волгой о чём-то кричали чайки, горбатые волны по-прежнему бились в грудь брёвен, и казалось, ничего не случилось.

Или случилось.

Ребята развешивали мокрую одежду и, отвернувшись от Лёньки, почему-то молчали. Девчонки тоже притихли — никому не хотелось говорить. Меня тянуло на размышления: «Самый опасный человек — это трус… Ходит и живёт рядом, но случись беда — сразу предаст. А ведь ему веришь, вместо того чтобы жить подальше».

А Колька Грач, сжавшись, стесняясь своей пестроты, задумчиво смотрел на противоположный берег.

Я знал, он жалеет о последнем, намокшем письме отца. И вспомнил его содержание. Колькин отец писал жене:

«…Милая Катерина! Поутру уходим на задание. Обстановка такая, что если того — прощай. Понимаешь, нужно так.

Ты сильная и добрая, и за детишек я спокоен.

Письмо сбереги и дай почитать Кольке, когда вырастет. Понимаешь, так нужно… Фашистов без крови не одолеешь».

Колька носил письмо в карманчике своей клетчатой рубашки, под пуговкой. Там же у него лежали комсомольский билет и маленькая фронтовая фотография отца. Мы все носили эти фотографии.

За последнее время я почему-то тоже много думал об этом.

Какой ценою они, отцы и старшие братья наши, заплатили за то, чтобы заслонить нас от фашизма, чтобы спасти Родину от рабства. Ведь там, где проходил фронт, тесно их могилам. И потому нам, спасённому поколению, надо быть какими-то особенными, правильными.

И не имеем мы права на малодушие, которое проявил Лёнька, на беспутную жизнь, что выбрал Павлуха Долговязый. Дороги надо выбирать честные. И вообще, нам надо устоять перед всем тёмным, заменить отцов. Во всём. Ведь жизнь продолжается, течёт, как эта Волга. И нет ей конца.