Я мотаю в Прагу, на самолет. Ну как мотаю — тащусь по обочине, слегка окутанный туманом дурмана, потому что пью.

В последнее время мы со студентами терезинского «Комениума» много пили.

И вот я иду вдоль дороги, а частенько и пробираюсь по кювету, чтобы меня не увидели патрульные из машины дорожной полиции.

Не хочу, чтобы меня замели и стали задавать вопросы про пожар в Терезине.

Иной раз бросаюсь в этот кювет и скрючиваюсь там, вжимаясь спиной в глину, иначе мне не поместиться.

Так потихоньку я продвигаюсь к Праге, чтобы попасть на самолет.

В бутылке еще кое-что осталось — это вино от Сары. Мясо, которое мне дали в дорогу, уже съедено.

Мне не хотелось его есть, долго не хотелось, но потом я заставил себя, ведь силы мне не помешают.

Луна уже почти полная.

Терезинские валы из красного кирпича давно остались позади — все эти стены моего родного города…

Города, который, как говорил мне отец, основала императрица Мария Терезия. С той поры по нему прошагали сотни тысяч солдат многих армий; императрица Мария Терезия любила военные парады, говорил мой папа — майор, военный капельмейстер, просто обожавший терезинские парады с оркестром.

Теперь этот город у меня давно за спиной, позади остались все эти огромные здания времен Марии Терезии и Иосифа II, склады под миллионы единиц боеприпасов, конюшни для сотен лошадей, казармы на десятки тысяч вояк; я ухожу, как ушли все защитники этого города, который строился ради армии… приток солдат в город, построенный для солдат, прекратился.

А город без армии разрушается.

Моих коз, которые выедали траву с крепостных стен, продали.

Большинство из них.

Отец до этого не дожил.

Я — один из тех, кто хотел спасти Терезин.

Моя матушка говорила, что я появился на свет, когда они с папой меня уже и не ждали; при этом она часто повторяла, как ей хотелось бы, чтобы я остался совсем маленьким и в случае нужды мог спрятаться в наперстке. Я питался бы горошинами, дрался с кошкой за каплю молока, ходил, обернув бедра маленькой тряпочкой, — короче, был бы мамин Мальчик-с-Пальчик.

Поначалу мне это было приятно, что тут скрывать.

Но никуда не денешься — я рос, как все дети.

И меня уже не радовало, когда отец с дирижерской палочкой в красном футляре, расшитом миниатюрными изображениями желтых серпиков и молоточков, уходил на работу, а матушка принималась закладывать окна и двери подушками и одеялами.

Раньше, говорят, я хлопал в ладоши, когда мама отодвигала от стен мебель.

Между всеми этими шкафами и шкафчиками, буфетами, перевернутыми стульями, креслами и парадным диваном она создавала надежное убежище, гнездышко для нас двоих.

Мне нравилось, когда в этом теплом гнездышке мы с матушкой прижимались друг к другу и сидели там, обнявшись, пока отец, вернувшись после работы, не вытаскивал нас из безопасного укрытия.

Окружающий мир был огромным, и матушка пряталась от него.

Как только стало возможно, я начал от нее удирать.

Смутно вспоминаю, как это произошло в первый раз: однажды я вырвался, выскользнул из ее надушенных объятий, оттолкнул ее протянутые ко мне руки, протиснулся под диваном, перелез через кресло, хлопнул, подпрыгнув, по ручке двери, открыл ее — и вылетел наружу.

Там я вместе с другими ребятами гонял как сумасшедший туда-сюда по крепостным стенам, кидался в траву, вскакивал и мчался дальше.

И, конечно, Лебо! Его мы все знали, в Терезине иначе и быть не могло.

Кроме того, дело было отчасти и в моей матушке…

Лебо единственный с ней дружил. Ну, не то чтобы дружил, но цветы ей носил.

И еще тетушки о моей маме немного заботились.

Она совсем не выходила из дому.

Но всегда могла рассчитывать на то, что в Международный женский день или в годовщину освобождения страны Красной армией Лебо принесет ей огромную охапку полевых цветов, собранных где-то далеко под крепостными стенами, там, куда не доходили мои козы, или тайком вручит ей запорошенный красной пылью букет в День матери — праздник, который при коммунистах не отмечали; дядя Лебо всегда дарил маме цветы, а тетушки улыбались.

Когда-то Лебо будто бы даже обменивался с матушкой парой слов, но я этого не помню.

А помню, наоборот, что мама в последние годы уже почти совсем не разговаривала.

Она все время хотела лишь одного — сжаться, чтобы занимать поменьше пространства, найти себе такое местечко, где можно было только дышать, — этого ей хватало.

Дядю Лебо знали в Терезине все дети.

Сначала мы думали, что Лебо его зовут потому, что у него такой вытянутый череп и высокий лоб, — мы считали, что по-настоящему он дядя Лобо, но это было не так, а объяснила мне все тетя Фридрихова, которая девочкой прятала маленького, едва родившегося Лебо в коробке от ботинок у себя под нарами, поскольку ее место было в самом углу камеры для осужденных женщин и девушек, и имя Лебо, рассказала она, появилось так. Старшей в их камере была словачка, по воле случая баба-повитуха, и вот, приняв тайком в камере роды, она якобы произнесла вслух — хоть и шепотом — то, что думали про себя все женщины: чтоб молчал, либо мы его задушим, так выразилась повитуха, и сказанное ею со словацким выговором «либо» стало именем Лебо.

Рожать и прятать новорожденных в камере запрещалось, но женщины надеялись, что Красная армия семимильными шагами спешит в Терезин, и они не ошибались.

При самих родах ни тетя Фридрихова, ни другие мои тетушки не присутствовали, тайными родами руководили более опытные пожилые женщины, которых уже нет в живых, и я жалел, что мои тетушки были тогда такие молодые, а то они могли бы рассказать, кто была мать Лебо, хотя, в общем-то, какая разница, ведь родительница Лебо, должно быть, все равно не выжила в сумятице военных будней: может, сгинула в одном из последних эшелонов, идущих на восток, или скорее, как думали тетушки, угодила в тифозную яму, и вообще, за недозволенные роды она так или иначе получила бы пулю, объясняла мне тетя Фридрихова.

«Впрочем, мы не очень-то обращали на это внимание!» — прибавила она, вспоминая старые времена в Терезине; у нее как раз были в гостях тетя Голопиркова и тетя Догналова, и тетя Фридрихова обвела взглядом стены своей маленькой квартирки, куда я пришел с расспросами, а потом из ее горла раздалось бульканье сдавленного смеха; в конце концов, не удержавшись, она прыснула со смеху — и тетушки Голопиркова и Догналова, которые, подобно ей, провели молодость в Терезине, тоже засмеялись.

Лебо был нашим дядей, дядюшкой всей терезинской мелюзги.

Это для него мы обшаривали коридоры — при своем мелком росточке мы могли пролезть в любой канал, где случайные наносы досок из ограждений, смытых паводками с лугов, причудливо коробили поверхность воды; в подземелье не было гнили, щиты, предупреждающие об опасности, которые установили здесь работники Музея, не могли нам помешать, их легко было отодвинуть детской рукой, особенно же нас манили бункеры у самых дальних бастионов…

И как же здорово было отыскать какую-нибудь широченную трубу или старый хлев, забраться в укромный уголок у крепостных стен, куда редко кто заходил, где валялись бутылки и презервативы, прижаться к кирпичам, ощущая все грани и изгибы кладки, и отдыхать!

Матушка пыталась не выпускать меня из дому.

Лучше бы ты остался во мне, говорила она. Чего тебе там не хватало? Сама она никуда не ходила.

Тронутая, одно слово.

Так незло, да и то только иногда, ворчали на мать мои тетушки, жившие по соседству: тетя Фридрихова, тетя Догналова, тетя Голопиркова и другие.

— Это у нее с тех пор! Она не виновата! Ведь сколько всего она вынесла! — говорили они.

Матушка никуда не выходила, ей нужно было чувствовать спиной стену или угол комнаты, она довольствовалась малюсеньким пространством, которое позволяло дышать, и большего не желала, но при всем этом она не окончила дни в психушке, туда ее не забрали, даже после того как она привязала меня в чулане, чтобы я не ходил в школу, даже после этой и других подобных историй, когда мать не давала мне выйти из дому, ее не изолировали, ведь она была герой войны, поэтому ей позволяли делать чуть ли не все что вздумается, и, несмотря на то что она наложила на себя руки, когда меня отправили из города в училище, никто не осуждал ее, никто не очернял ее память, ибо матушка была жертвой зверств и героиней войны; само собой, отцу тоже никто ничего не сказал, ведь он тоже был герой войны, таких у нас в Терезине было множество, даже дядю Лебо, который один-единственный дарил моей матери огромные букеты цветов, считали героем как городские власти, так и ученые из Музея, хотя он в Терезине в войну только появился на свет и не мог помнить всех этих ужасов.

Дядя Лебо командовал нами — последней горсткой отчаянных защитников Терезина. Он в Терезине родился, ходил в терезинскую школу, работал в Музее, пока не уволился, а главное — в Терезине он собирал предметы.

С дядей Лебо и Сарой, которая первая пришла к нам из внешнего мира, мы основали коммуну «Комениум», международную школу для студентов со всего света.

Название ей придумала Большая Лея, приехавшая в Терезин сразу после Сары, и мы дали нашему заведению имя Учителя народов Яна Амоса Коменского, который утверждал, что школа должна быть игрой.

Но наше дело похоронено под обломками, точнее сказать, сгорело в огне, и вот я уношу ноги — мотаю в Прагу.

Устроил это Алекс, белорус.

Это он устроил мой побег, потому что только у меня так крепко засел в башке Лебо с его планами, но прежде всего с его адресами и контактами, которые приносили нам деньги; и все это богатство, контакты, хранится у меня на флешке, в этой малюсенькой умной штучке…

Я называю ее «Паучок».

Лебо — единственный в мире человек, который в Терезине не только родился, но и прожил там всю свою жизнь.

И все связанное с Терезином — не с его славным боевым прошлым, а в основном с его жуткой историей времен войны — было страстью Лебо, потратившего десятки лет на собирание предметов — и контактов, которые должны были помочь спасти город. Все эти контакты он передал мне, чтобы мы выжали из них деньги на «Комениум».

Потому что Лебо настаивал на том, чтобы Терезин сохранился целиком, со всеми этими ходами, подвалами, нарами, надписями, выцарапанными на стенах, и со всей своей жизнью: с горожанами, овощным магазином, гладильней, общественной столовой и прочим.

Всех этих горожан я знаю.

Лебо не хотел, чтобы от Терезина остался только Музей с туристическим маршрутом, проложенным музейщиками, — этого не хотел никто из нас, последних жителей.

Все контакты Лебо я сохранил в «Паучке», который теперь сжимаю в кармане.

Пока у меня есть «Паучок», мне есть куда бежать. Это устроил Алекс с тем, чтобы я помогал ему в его стране. Он хочет продолжить дело Лебо у себя на родине.

Я иду сквозь ночь, которая полнится звуками и шуршанием машин, несущихся по шоссе на Прагу. Иду по обочине, временами присаживаюсь отдохнуть в придорожную канаву и, вжимаясь спиной в глину, вспоминаю.

В Терезине я выгонял на валы коз, все мое небольшое стадо: козы выедали траву, что было совершенно необходимо для поддержания обороноспособности и сохранения красоты крепостных стен; нередко я водил мое стадо к самым дальним валам — это, как объяснял мне отец, было моим почетным долгом. Ведь именно эти валы со стороны Праги — первое, что видели бесчисленные делегации, которые приезжали почтить память чешских патриотов, замученных в Малой крепости, и множества узников-евреев, замученных или умерщвленных иными способами в Терезине либо вывезенных в лагеря смерти на восток. Да-да, эти самые стены из красного кирпича на окраине Терезина со стороны Праги служат визитной карточкой города-крепости, как говаривал мой папаша-майор, и, конечно же, именно поэтому их украшал почетный нагрудник — кумачовый транспарант с надписью С СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ НА ВЕЧНЫЕ ВРЕМЕНА И НИКОГДА ИНАЧЕ. Аж досюда я гнал иногда моих козочек — это был последний бастион города-крепости.

Однако чаще всего мое стадо паслось невдалеке, у самого подножья валов, потому что козы любили траву, красную от пыли, что сыпалась из кирпичных крепостных стен.

Мой папа-майор был среди освободителей Терезина, в город он попал в последние дни войны, встретился здесь с моей мамой, а в дальнейшем прославился образцовой организацией военных парадов на терезинской площади, этом огромном строевом плацу времен императрицы Марии Терезии.

Отцовы марши до сих пор звучат у меня в ушах, они гремели, когда я был еще совсем маленький и прятался за коврами, диванами, зеркалами, креслами и прочей мебелью в маминых объятиях, вдыхая запах ее шеи и красивого лица, и позже, когда я убегал от нее на валы и лазил по бункерам вместе с другими детьми, с которыми мы пасли коз, подражая их меканью… нам и оттуда был слышен терезинский оркестр. Выгонять коз на валы было нашей, терезинской мелюзги, повинностью; потом отец избавил меня от нее, отправив в училище, где очередные военные марши должны были выковать из меня человека.

Мои сверстники тоже разъехались по училищам, а те, у кого на это недоставало денег, шли хотя бы во вспомогательные войска: девчонки — поварихами, прачками или шлюшками, парни — шоферами и минерами, даже самые тупые устраивались помощниками мясника на бойне, — но я был сын майора, так что о вспомогательных войсках не могло быть и речи.

Бойня находилась в Терезине, это бы мне подошло, я мог бы водить туда старых коз — от валов она была рукой подать, рядом с кладбищем, — но мне пришлось уехать в училище, а моя мама на другой же день после того, как отец отвез меня, умерла. Тетушки потом рассказали мне, как это случилось: папа вернулся с репетиции полкового оркестра и произвел пару привычных манипуляций с дверью, позволявших попасть в квартиру, где мебель была сдвинута тесно-тесно, так, чтобы мама могла забиться в какую-нибудь оставшуюся щель, годную лишь для того, чтобы дышать, но в этот раз, нажав на дверную ручку, папа повесил маму, которая, встав на колени, старалась занять собой как можно меньше пространства, такой уж у нее был бзик…

«Тронутая она была», — сказала тетя Фридрихова. «Это все из-за того шока в яме», — сказала тетя Голопиркова. «Бедный мальчик!» — сказала тетя Догналова, укрыв меня широким изгвазданным фартуком; только я уже был не мальчик, я сбежал из училища, за что полагались такие наказания, как розги, связывание, сотни приседаний, и все это — под издевательский хохот персонала, заглушавший свист прутьев, а хуже всего — мерзкая армейская губа… но мне было все равно, меня тянуло домой, к козам, плевать я хотел на наказания, и в этом я оказался прав: ничего со мной не сделали ни за ту самоволку, ни за все остальные, ведь мой папаша был майор!

Между тем папаша был мной недоволен и всякий раз колотил меня за отлучки, что в конце концов и вышло ему боком.

Я тоже был недоволен тем, что приходилось учиться, таскаться по далеким полигонам или торчать в классах с огромными окнами, через которые весь мир наваливался мне на плечи, и я смывался при всяком удобном, а позже и неудобном случае, потому что умел просочиться даже и сквозь наглухо законопаченную дверь, я всегда отыскивал лазейку, хотя меня даже запирали, и какими-то путями пробирался домой, после чего меня всякий раз находили в проеме крепостной стены, где кирпичи и бревна образовывали загончик для коз.

Туда мой папа-майор шел в первую очередь.

И — марш обратно в училище!

Там меня заставляли учить английский, язык врагов, и русский, язык друзей, и я учился без продыха, с гнетущей тяжестью окружающего мира я справлялся, утыкаясь в учебники, погружаясь в них с головой, только так можно было выжить в классе, а о большем я не мечтал! Видимо, прежде всего благодаря навязанным мне языкам — ничего другого я из училища все равно не вынес — я стал потом правой рукой Лебо и пришелся очень кстати, когда строили «Комениум»; по сути дела, я следовал отцовскому завету: трудился на благо Терезина и, как позднее объяснил Лебо, кладя свою огромную лапу мне на плечо, по-своему оборонял этот папин город-крепость, так что в конце концов папаша, несмотря на нашу последнюю ссору, которой он не пережил, мог бы мной, вероятно, даже гордиться.

Может, и так.

Из училища меня в итоге выставили. Хоть у меня и был папа-майор, для армии я не подходил.

И я вернулся пасти коз и был этим счастлив, потому что другие мальчишки-девчонки повырастали, а новой детворы не появилось, так что остался я со своим стадом один-одинешенек.

Козы — это в Терезине была не просто какая-нибудь деревенская забава или пища, а символ города-крепости; это были биологические боевые машины.

Козы очищали от сорняков, травы и кустарника проходы между валами, эти уязвимые места любой крепости; что бы там ни считалось чудом военной техники — прусские пушки, округлые стены французских бастионов, немецкие «тигры», советские «катюши», прозванные «сталинскими органами», или всевозможные стволы, выкованные позже молотами холодной войны, — козы, жадно поедавшие всю растительность, неизменно поддерживали городские укрепления в чистоте.

На что годились бы все эти продвинутые военные технологии, если бы один-единственный храбрый солдат смог проползти по заросшему сорняками рву к городским воротам и самой что ни на есть примитивной базукой проделать в них брешь?

Если исчезнут козы, любой город-крепость падет.

Папаша, конечно, не собирался оставлять меня при козах, этого ему было мало; он хотел, чтобы я учился руководить и командовать, чтобы по моему приказу люди превращались в машины и все такое… В тот раз мы отчаянно ругались с ним на стенах, покрытых красной пылью, так как кирпичи, терзаемые сотни лет холодными ветрами, источают микроскопические облачка красной пыли, подобно тому как обитающие в воде животные выпускают защитное чернильное облако. Под конец ссоры отец, видно, понял, что я уже вырос настолько, что он не в силах поколотить меня… тогда он схватился за сердце и еще за мою руку, как будто собираясь сбросить меня со стены, но я-то как раз устоял, это он обмяк и начал падать; он рухнул навзничь в красную траву, так что мои козы прыснули в разные стороны, я полез вниз и стал звать их, успокаивая, я и отца пытался оживить, точь-в-точь как нас инструктировали в училище, но безуспешно.

Ему устроили грандиозные военные похороны, на главной площади Терезина выстроились части, которые затем под грохот орудийных залпов маршировали по городу до позднего вечера, на похоронах играли лучшие военные оркестры из всех окрестных гарнизонов, это были едва ли не самые красивые похороны за всю историю Терезина, как говорили мои тетушки и наш сосед, зеленщик Гамачек. Похороны понравились всем. Само собой, мне соболезновали многие военные, которые тогда еще жили в городе. А потом меня посадили.

За смерть отца мне дали большой срок, но что теперь об этом толковать. Сразу после освобождения я направился к ближайшей пивной.

Мои товарищи по отсидке утверждали, что так делают все.

И те, которых я сопровождал к люку, говорили, что с большей охотой завалились бы в кабак, в ближайшую пивную на Панкраце[3].

У техника пана Мары в камере для казней стоял стол, а на нем — огромный допотопный компьютер с мигающим зеленым монитором.

Пан Мара был арестован и осужден когда-то давно в рамках грандиозного процесса над кибернетиками — изменниками родины.

Но поскольку тюремному начальству было известно о его исключительных технических способностях, дело повернулось так, что он стал палачом.

При этом социалистическая кибернетика осталась его коньком.

В старину палачи приводили себя в чувство водкой, хлестали ее целыми ведрами, но пан Мара был человек, проникшийся техническим духом новой эпохи: он приводил в порядок нервы при помощи компьютерной игры собственного изобретения.

Игрой этой развлекались как офицеры, так и простые охранники.

А я был у него подручным.

С годами, что летели и тянулись, как всегда в тюрьме, его компьютерное оборудование постоянно совершенствовалось, уменьшаясь в размерах.

Почему в подручные пана Мары выбрали именно меня?

Как-то казнили одного бандита, великана-словака. Четверо тюремщиков с ним просто измучились: вели его в цепях, а он трясся, лягался, ведро мне перевернул — я как раз тогда коридор мыл. Когда этот бандит ступил на порог камеры пана Мары, у него от ужаса отнялись ноги. И я ему помог.

После этого меня позвали еще раз. И еще.

Тюремное начальство не переставало поражаться тому, что приговоренные, которых вел я, не скулили, не ревели, подобно бессловесной скотине, не дрались с охранниками, а были спокойными, тихими… я догадывался, что так на них действовало мое собственное спокойствие: мои мозг и душа, мои ноги были привычны к петлянию терезинских коридоров, к мраку подземелий и бункеров, к железным решеткам, ничто в моем теле и душе не восставало против обиталища смерти, меня не выворачивало, не тянуло украдкой молиться, у меня не было кошмарных снов, и я после исполнения приговора не рыдал, что, говорят, случалось с тюремщиками, которых, прежде чем начальство обнаружило мои способности, назначали в этот последний эскорт приказом, причем им за это доплачивали, а мне не платили, мне сокращали срок… видно, мое спокойствие каким-то образом передавалось идущим на казнь, надзиратели и сокамерники не хотели вести их, а мне было все равно… ходить мимо камер смертников, шагать по коридору к люку, куда их сбрасывали… такие места я знал с детства, а в Панкраце при мне казнили убийц, опасных для страны воров, насильников, отпетых бандитов; среди приговоренных уже не было героев войны вроде моих родителей: герои к тому времени по большей части лежали в могилах. Что ж, говорил я себе, провожая заключенных в их последний путь, расхитители социалистической собственности, насильники и душегубы знали, на что шли, а мы с паном Марой не были жестокими, только непреклонными.

В минуты затишья я садился рядом с ним и смотрел на его руки, манипулирующие техникой, длинные пальцы пана Мары бегали по допотопной клавиатуре, и мы ждали шифрованного приказа тюремного начальства по радио, к примеру: «Блок Б приготовить к зимовке!»

По этому или другому условному сигналу я вставал, шел в камеру и под присмотром тюремщиков выводил заключенного, после чего уже один спокойно вел его по коридорам к пану Маре, который тем временем должен был подготовить все необходимое.

У некоторых перед этим последним пристанищем покрывался испариной лоб и деревенели ноги, как тогда у словака, и я им помогал… мы с паном Марой называли это ступором… даже самые хладнокровные, которые шли по коридорам молча или, наоборот, подшучивали надо мной, например, спрашивая, мечтаю ли я о завтрашней баланде… даже они иногда впадали от внезапного ужаса в ступор, хреново им делалось, блевать тянуло… моя сила и мое спокойствие на пороге убойной камеры переставали действовать… но пан Мара с этим всегда как-то справлялся.

При исполнении приговора я не присутствовал.

Я участвовал только в подготовке к исполнению, а после иногда вооружался ведром, тряпкой и моющими средствами — но что теперь об этом толковать.

Не хочу я больше такого.

Между казнями, на которые к нам свозили заключенных со всей республики, бывали перерывы.

Тогда пан Мара часто велел мне садиться за компьютер, и мои пальцы, выбеленные моющими средствами, сморщенные от возни с бесчисленными ведрами воды, начинали стучать по клавиатуре — я играл в игру, в которой точки, бегавшие по мерцающему экрану монитора, проскакивали в воротца и стреляли одна в другую, и, пока я играл в эту допотопную игру, я забывал, где я и кто я есть, забывал все эти крики и хрипы, за мельтешением поблескивающих точек забывал о дерьме, вываливавшемся и вытекавшем из штанин, забывал лица тех, кого смерть превращала в неподвижные манекены, забывал, что я и сам становлюсь манекеном, роботом, реагирующим на команды по тюремному радио и на указания пана Мары, забывал, что все остальные заключенные меня ненавидят, я играл, и эта захватывающая игра, возможно, была одной из первых компьютерных игр в мире.

Под началом пана Мары я уже научился не печатать двумя пальцами, как на стародавней пишущей машинке в училище, а стучать по клавиатуре всеми десятью, и через какое-то время я почти сравнялся с самим паном Марой; он же, следя за моими успехами, корректировал параметры игры, которую изобретал.

Он хотел, чтобы это была обучающая боевая игра.

Мы непрерывно ее совершенствовали.

Пан Мара мог вызвать меня когда угодно.

Меня тогда уже поместили в отдельную камеру, поскольку тюремное начальство опасалось, как бы сокамерники меня не убили.

Моя великая мечта, говорил пан Мара, это чтобы моя игра готовила всех людей, и прежде всего детей, которые так любят всякие новшества, к великой победе над фашизмом во всем мире.

Дело в том, что пан Мара, хотя в то время и заключенный, был, само собой, военным и коммунистом.

Впрочем, технический работник в тюрьме Панкрац и не мог быть никем иным.

Однажды эти вот игрушки, тыкал пан Мара пальцем в поблескивающий компьютер, из которого отовсюду торчали, извиваясь, провода и проводочки, соединят людей во всем мире, и я буду в этом участвовать! А ты чем собираешься заняться, когда кончится срок?

На это я, кажется, пожал плечами.

Вот о чем расспрашивал меня пан Мара незадолго до отмены смертной казни в Чехословацкой Республике.

Ибо смертную казнь по решению высших инстанций в конце концов отменили. К счастью. Ведь если бы она осталась, меня бы, наверное, никогда не выпустили.

А так в один прекрасный день истек и мой укороченный срок.

И я вышел на волю.

Для начала я осмотрелся, где тут пивные.

О пивных на Панкраце мечтали многие заключенные — именно там их после освобождения ждали отцы, матери, друзья, подруги, двоюродные братья, дети, жены, а иной раз и теплые объятия покрытых татуировками подельников.

Меня ждал Лебо, и на нем никаких татуировок отродясь не было.

Так что, выйдя на волю, я двинулся к ближайшей пивной, поскольку совершенно не представлял, куда мне идти и что делать, ведь у меня не было ни семьи, ни подруги.

Всему этому суждено было измениться.

Перед пивной стоял Лебо. Он знал, когда меня выпустят, а ждать у ворот тюрьмы ему не хотелось, как он мне объяснил.

Он выглядел точно таким же, каким я его помнил. Старый человек в черном костюме. Хотя он был не такой уж и старый, раз тетушки называли его «парень».

Он был там и ждал меня. Лебо, великан с жилистой шеей и голым черепом.

В пивную мы не пошли. На это не было ни минуты времени. Мы отправились домой.

Фыркающую «шкоду» вел пан Гамачек. Постаревший, как и я сам. Тетушки прислали мне с ним молоко, бутерброды с салом и вареные яйца от терезинских кур.

Лебо называли дядюшкой все мы, мелюзга, школьники, все, кто был родом из военного гарнизона города Терезина.

Он присматривал за нами, когда мы лазили по терезинским каналам и конюшням, где штукатурка времен Марии Терезии и Иосифа II давным-давно осыпалась со сводчатых потолков от беспокойного ржания боевых жеребцов.

Наши отцы и матери были военными, на нас у них не хватало времени, они обеспечивали бесперебойный ритм жизни города-крепости, и это было хорошо.

Моя мать не служила, но, когда я подрос, мне лучше было держаться Лебо.

И сейчас я снова вернулся к нему.

Лебо подбадривал нас, когда мы наматывали километры запретных коридоров под Терезином, и ни разу никого не выдал, когда в подземном лабиринте мы наступали на старые щиты с надписями «Осторожно, тиф!», «Не входить!» либо Achtung, Minen![4] и находили всё новые и новые тайники, присыпанные тонким слоем песка, забытые склады коек или противогазов, ходы и лазы, и мы ни капельки не пугались, наткнувшись, скажем, на расстрельную камеру, почти утонувшую в подземных песках, где было полно использованных гильз. Мы приносили их Лебо, а он их прятал в сумку.

Лебо умел пронзительнее всех нас свистеть сквозь гильзу, и он устраивал потрясающие забеги в катакомбах, замеряя на настоящем секундомере время наших пробежек туда и обратно в плещущей подземной воде, а самых маленьких испуганных шкетов, которые нет-нет да и терялись в холодной темноте, всякий раз успокаивал какой-нибудь байкой.

Дружить с Лебо было здорово.

А Лебо больше всего радовался, когда мы перерисовывали и переписывали для него выцарапанные скобами, ключами и ногтями на стенах коридоров и бункеров глубоко под землей инициалы, даты и короткие сообщения, все это он складывал в свою большую черную сумку, потому что его коньком было собирать, узнавать и запоминать все, связанное с тем временем, когда город-крепость служил тюрьмой, местом пыток и казней.

Все это он хотел разыскать и сохранить.

Мы, дети, это так не воспринимали.

Мы лазили по катакомбам, бродили в лужах, кишевших слепыми подземными тритонами, при свечах исследовали бункеры и огневые блокгаузы под самыми дальними бастионами; там, мальчишки и девчонки, будущие военные, зачарованные вечным сумраком и капанием воды, мы рано начинали обмениваться робкими поцелуями и мимолетными касаниями, да и как можно было иначе в дрожании свечек и дурмане стекающего воска, ведь мы столько времени проводили вместе и, наверное, чувствовали, что вскоре нас отправят в училища, а то и в отдаленные гарнизоны, так что мы особенно любили играть в лазах между крепостными стенами и вообще в забытых уголках города, подальше от людей.

Пасти коз мы ходили то с колышками, то без них. Коза на веревке до вечера выедает в траве круг. На следующий день колышек втыкается чуть дальше.

В солнечные дни, а таких было немало, мы часто отпускали коз, и они сами выбирали место, где трава была всего гуще. Если же коза убегала, мы легко выслеживали ее по черным орешкам. В красной траве они были хорошо заметны.

Но Лебо уже тогда знал, что решение принято и дни Терезина как живого города сочтены. Что армия из города уйдет.

В Музее это тоже знали.

И Лебо знал, что одна-единственная часть города, которая останется в неприкосновенности, это Музей с учеными, которые за свои тучные пребенды[5], как он это называл, будут заодно с властями, и им безразлично, что город собираются стереть с лица земли.

Поэтому дядя Лебо был одержим каждой скобой, каждой табличкой, каждой гильзой, каждой косточкой, какие мы приносили ему со своих прогулок.

Он хотел все это спасти.

Мальчишкой мне и в голову не приходило спросить его зачем. Как и никому из нас. Да он и не разговаривал ни с кем о том, почему надо сохранить город. Ответ на этот вопрос для широкой публики уже позже выдумал журналист Рольф. А если сейчас мне захочется спросить, почему в конце концов не дать этому городу зла обрушиться, не дать зарасти травой всей этой давней боли, давним смертям и ужасам, не позволить всему этому просто исчезнуть, то Лебо мне уже не ответит… я услышу лишь тихий шорох в траве, шелест растений, что переползают через почерневшие от огня обвалившиеся бревна, вместо ответа я слышу уже только эхо шагов в развалинах, мерную капель подземных вод в катакомбах — все кончено, больше мне никто не ответит, потому что это случилось: город Терезин пал.

Пан Гамачек ехал не торопясь, и я глазел по сторонам… в те времена, когда я еще был на свободе, по дороге порой проносились вереницы правительственных «татр-613», это когда была какая-нибудь военная годовщина… а в основном тряслись лошадиные упряжки, тарахтели трактора сельхозкооперативов, и только иной раз попадалась пара машин — жалких, как колымага пана Гамачека… теперь же тут один за другим мчались автомобили, и пан Гамачек объяснил мне, что, пока я сидел, Чехия объединилась с Европой и к нам понаехало бессчетное множество новых авто всевозможных марок… Еще меня поразили бензозаправки, такие чистые и исполненные величия, какими в моем воображении до сих пор рисовались разве что межпланетные корабли… и когда пан Гамачек остановил на одной из них свою медлительную «шкоду», я предпочел не выходить из машины, потому что это огромное пространство снаружи раздавило бы меня, я даже в окно не стал глядеть… а ведь я еще не догадывался, как изменился сам Терезин!

С нетерпением высматривал я транспарант с надписью С СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ НА ВЕЧНЫЕ ВРЕМЕНА И НИКОГДА ИНАЧЕ, который всю мою жизнь обозначал границу выпаса козьего стада; но он исчез, его больше не было, сразу за крепостными стенами тянулось длинное размокшее поле — и мы въехали прямиком в город.

Меня встретила тишина поселения еще не мертвого, но захиревшего, которое, когда его оставила армия, пришло в ужасающее запустение.

Сюда больше почти никто не приезжал.

Только группки туристов бродили вокруг Музея и по тем маршрутам памяти о геноциде, что проложил здесь Музей.

Пан Гамачек проехал через Манежные ворота[6], остановил свою дребезжащую «шкоду» на центральной площади — и я оцепенел.

Хотя я и подкрепился молоком, салом и яйцами, ноги у меня подкосились, стоило мне увидеть, что мои тетушки (одни из немногих оставшихся коренных жителей города, которым просто некуда было деваться) выглядят совсем старушками… а еще несколько человек, что с разных сторон поодиночке ковыляли к нам, перешагивая через валявшиеся на каждом шагу кирпичи, камни и балки, были похожи на потерпевших кораблекрушение… их волосы развевались на ветру, и они встречали меня как сына этого города — старики, бабульки и горстка немолодых уже, отяжелевших мужиков, дегенератов и инвалидов, сплошь отставных военных: все они, искалеченные судьбой каждый по-своему, ютились теперь в городских трущобах.

Уже тогда подземные коридоры под Терезином понемногу заваливало обломками стен, везде хлюпали черные подземные воды, а мощные ворота, спроектированные так, чтобы выдержать залпы прусских пушек, мало-помалу рассыпались, и никто больше не выкашивал траву на крепостных валах.

Стадо коз? Мои либо издохли, либо так одряхлели, что я их не узнал. Неведомо откуда объявилась среди них и парочка молоденьких козочек. И один-единственный самец Боек, бодливый и дурной, почти слепой старый козел — да, этот, кажется, когда-то еще маленьким с бесконечной козлячьей нежностью жался к моим поцарапанным мальчишеским коленкам. Эту старую привязанность я не забыл. Буду считать, что это он.

Меня предупредили, что дегенераты крадут коз и едят их или продают; я принял это к сведению — и, едва обосновался, сразу же вернулся к своей прежней обязанности заниматься стадом.

Лебо и старый пан Гамачек поселили меня в одном из домов на главной площади, который они заняли, так что он стал центром разрушающегося Терезина.

Они обитали в помещении, почти до отказа заполненном старыми койками. Вроде бы Лебо незаконно явился на свет как раз на одной из таких вот коек.

Музей собирался разместить здесь разные офисы, но строптивцы помешали ему в этом.

На одну из коек я бросил свой полиэтиленовый пакет с зубной щеткой и полупустым тюбиком пасты — больше у меня с собой ничего не было.

Мочалку, свитер, носки и еще кое-какие вещи, оставшиеся от людей, которые уехали из города, мне дали тетушки — и я начал жить.

В этом доме, который вскоре стал известен под названием «Комениум», был сквот, здесь самовольно поселились Лебо и еще несколько человек, чьи жилища, как и мой родной дом, уже снесли. Это был клуб строптивцев, которые решили остаться в городе. Или вынуждены были остаться, потому что их никто нигде не ждал.

На нижний этаж тетя Фридрихова, которая по-прежнему держала свою гладильню, и другие тетушки натащили сковородок, кастрюль, поварешек и прочего и оборудовали тут общественную столовую.

Ничего особенного: если сравнивать с гарнизонными столовыми, гудевшими от солдатских голосов, или с казино для офицеров, таких как мой отец, это было жалкое заведение. Но суп и чай здесь можно было получить почти всегда.

Ученые, исследователи и чиновники из Музея к нам не заглядывали. Они за государственный счет следили за своими туристическими маршрутами, повествующими об ужасах войны, и вместе с назначенными властью инженерами водили пальцами по картам исчезающего города, подтверждая его обреченность.

Лебо разругался с чиновниками и учеными из Музея. Над его бескомпромиссным требованием, чтобы из города и в наши дни не исчез ни один кирпич, как он выражался, смеялись, хотя и не в открытую… ведь Лебо родился в войну в Терезине, и уже от одного этого факта у многих стыла кровь в жилах, так что издевательски фыркнуть прямо в заросшее лицо Лебо ученым и чиновникам было как-то неловко.

Поэтому ученые сперва выставили против Лебо кое-кого из тех, которые были в Терезине заключенными, и те без устали твердили: да, пусть наконец-то город смерти и унижений провалится в тартарары! Пускай наконец-то снесут железнодорожную станцию, откуда сотни тысяч людей были отправлены на восток и не вернулись! Пусть это останется уже только в учебниках!

Другие, однако, придерживались иного мнения, дискуссиям не было конца, а кирпичи тем временем разрушались.

И власти, с подачи ученых, приняли решение.

Сохранить только Музей, но не город, поскольку на него нет денег.

Лебо не вступал в споры, а ретировался из Музея в город. Пройдя закалку в Терезине еще младенцем, он имел преимущество во времени перед другими узниками, которые были намного старше. И это преимущество он не хотел растрачивать на дискуссии.

Старые дома. Выщербленные мостовые. Струи грязной воды, что текли из лопнувших канализационных труб. Прибежища кошек и голубиные гнезда в развалинах казарм. Весь этот разрушенный город у подножия Музея.

Здесь мы были не ко двору. Мы мешали бульдозерам. Горстку утративших бдительность дегенератов не составило труда изловить и запихнуть в психушки. Некоторые бабушки и дедушки дали задурить себе голову, согласившись переехать куда-то в многоэтажки, и следы их на этом свете затерялись.

Но мы, последние жители города, не сдавались.

Большинство из нас поселилось в доме на центральной площади.

Лебо в Музее не жаловали. Но это были еще цветочки по сравнению с тем, как его невзлюбили позже, когда мы установили связь с миром и Лебо стал Хранителем Терезина.

Первые дни я просто слонялся по печальному городу и укреплялся в своем унынии. Лебо меня не трогал.

Но скоро я понял: отныне Лебо — дядя только для меня.

Всех моих однокашников, всех из той ватаги, которая под предводительством Лебо лазила по катакомбам, шлепала по подземным потокам и находила предметы времен его детства, всех их разбросало по миру, и кто мог, покинул Терезин.

В тот вечер я один смотрел вниз с крошащихся крепостных стен, окидывал взглядом высокую, годами никем как следует не кошенную траву на валах и думал о городе.

Козочек я загнал в хлев, обмотав дверь цепью; это был знак, предупреждение, что я опять тут, я вернулся, поберегитесь! Я не хотел, чтобы дегенераты убили и съели оставшихся коз; оборванцы Каминек или Кус — вот кого я опасался в первую очередь, они наверняка бы с радостью скрылись с добычей куда-нибудь в подземелье, где у этих бездомных были свои логова с одеялами и тряпьем, и зимой они сползались туда, поближе к трубам горячего водоснабжения… Да, мое стадо было распродано, вырезано и опустошено, как город; старый козел Боек, когда-то бодливая бестия, уже едва таскает ноги, прихрамывая, но ты не бойся, Боек, я тебя не брошу, пообещал я ему.

— Куда все подевались? — спрашивал я у молчаливых крепостных стен.

И вдруг я понял, что стою ровно на том самом месте, где мой отец после короткой борьбы со мной рухнул со стены спиной вниз, в красную траву.

Должно быть, задумавшись, я произнес что-то вслух. И в ответ услышал голос дяди Лебо.

— Тут как будто никогда не ступала нога человека, верно? — сказал он.

Лебо пришел за мной. В своем черном костюме он сливался с мрачной тяжестью вечернего неба. Только глаза его сверкали.

Знаешь, твой отец тоже не одобрил бы гибели города. Он был ему предан. Ведь как раз где-то здесь, махнул Лебо рукой со стены туда, где в сумерках багровела трава под нами, он вытащил из могилы твою мать.

Ну, не то чтобы из могилы, продолжал он, помолчав и сглотнув. Яма это была. Я по тогдашнему своему малолетству этого не помню, но, говорят, такие ямы были тут на каждом шагу.

— Что?! — заинтересовался я, потому что эта глава их жизни была мне неизвестна.

Ну да, вытащил, ответил Лебо. А потом на крепостной стене, погрузившейся в сумерки, поведал мне то, что ему когда-то рассказывал мой отец.

Понимаешь, вконец измотанные они были, все эти советские солдаты, освободители Терезина, когда их части вошли через Манежные ворота на центральную площадь. В городе был тиф, они и воды здесь не могли напиться, разве что у кого-то из них оставалась во фляге водка, но только не у твоего отца, ведь он был совсем мальчишка и чуть не до земли сгибался под тяжестью военного барабана.

И вот тут, внизу, повел Лебо правой рукой со стены, он решил передохнуть, положил барабан на траву возле ямы — и вдруг глядь! Что там в этой яме шевелится? На горе трупов сидит голая девчонка — чисто скелет — и машет ему. Ну, он оторвал ремень от барабана, бросил ей конец и вытащил ее из ямы. Девчонка оказалась чешкой, как он сразу понял по шепоту, что слетал с ее иссохших, потрескавшихся губ, и это был просто праздник для него, чешского парня, услышать снова родной язык, ведь во время боев и наступления Красной армии, которая спешила на помощь сражающейся Праге, он бил в барабан и с гражданским населением, ясное дело, не общался.

Красноармейцы подобрали его в какой-то вырезанной чешской деревне в Карпатах, а может, на Украине — ну да, родитель твой был сын полка.

Стало быть, вытащил он девчонку, уложил на траву и тут же сдернул с себя гимнастерку, чтобы прикрыть ее жуткую костлявую наготу… стоял солнечный майский день, когда твои родители вот так встретились. А потом он услышал смех старшин, что как раз вместе с восставшими вооруженными чехами вели в тифозный концлагерь, тогда уже опустевший, пленных немцев, наверное, тысячи четыре их было… сотни женщин и детей там поумирали, может быть, какая-то часть костей, записок и пряжек, которые вы мне приносили, принадлежала им — я между ними различия не делаю. Так вот, русские и чехи гнали мимо тифозных ям в лагерь немцев, но у крепостной стены двое-трое старшин отделились от конвоя и подошли к твоему папаше, их однополчанину, с водой! Конечно, они и девчонке дали напиться. «Ну, девчонку ты теперь не можешь бросить! — подмигивают старшины и как-то так плутовски ухмыляются. — Гляди-ка, девчонку себе нашел, молодец! Так сыграем свадебку, а?» Вообще-то это была просто солдатская шутка, но твой отец на радостях, что утолил жажду, будто бы с жаром кивнул, сочтя женитьбу на чешской девчонке делом решенным. Военные фельдшеры ее вопреки всем ожиданиям выходили — само собой, у нее был тиф, а кроме того, она, сказывали, совершенно ослабела от родов: да-да, представь себе, говорит Лебо, и я чувствую его руку у себя на плече и не хочу его ни о чем расспрашивать.

Знаешь, почему она оказалась в яме? Лагерное начальство приказало ее убить, потому что она в Терезине забеременела, в этом и была ее вина, рассказывал Лебо.

Но русские пришли так быстро, что немцы не успели прикончить всех обреченных. Вот так ты и появился на свет, понял?

Я не знал этого, а теперь мне уже неинтересно, ответил я и притопнул ногой, так что в воздух поднялись небольшие облачка красной пыли.

Понимаю тебя, сказал Лебо, мне тоже давно уже стало безразлично, кто мог быть моим отцом, все равно же его почти наверняка убили, пожал он плечами.

И вот мы стоим, глядим со стены… мама махала папе из ямы, которая была примерно в том месте, где он рухнул с крепостного вала, это мне кажется немного странным.

Ладно, пусть так, пожал я плечами совсем как Лебо.

Он снова положил свою огромную лапу мне на плечо. Мы посмотрели друг на друга. И в этот момент словно заключили между собой уговор, что о родителях больше толковать не будем.

А ведь не каждая женщина сумела бы выкарабкаться из этой ямы так, как моя мама, подумал я.

Лебо кивнул и опять пожал плечами, и я тоже — ага, стало быть, я подумал это вслух.

А потом Лебо рассказал, что старшины устроили свадьбу, военную свадьбу в Терезине… Твой папа остался здесь с мамой и со временем создал на пустом месте самый знаменитый в Чехословакии полковой ансамбль, военный оркестр Терезина, известный и за пределами города, а это для поначалу жалкого, прибившегося к армии паренька, ничтожного барабанщика, было не так-то легко, уж поверь! Твой отец отдал свои силы городу, ты же знаешь. Ты обязан продолжить его дело.

И тут Лебо впервые раскрыл мне свой план спасения города. Сам он, пользуясь своими контактами, уже долго просил, и клянчил, и бил в колокола на все стороны света.

Знаешь, родитель тобой гордился бы, сказал он, махнув рукой туда, где глубоко внизу под нами от порывов вечернего ветра тревожно трепетала в сумерках рослая крепостная трава.

Там мой отец испустил дух.

Если бы он не погиб вот так, он точно не пережил бы погибели города, заключил Лебо.

Наверное, он был прав.

Какой там в этих развалинах может быть военный оркестр, победитель всяческих смотров, с горделивыми звуками медных труб?!

Так отец хотя бы видел в последнее мгновение своей жизни величественные городские стены, вдоль которых летел. Тогда, в момент его падения, этим стенам еще ничто не угрожало. Особенно для освободителя Терезина это была хорошая смерть, внушал мне Лебо.

И я решил связать свою дальнейшую жизнь с его планом спасения города.

В ту же ночь мы приступили к работе.

Свое детство я отныне считал законченной главой.

Дома мы сразу же пошли к моей койке. Лебо придвинул к ней столик, посмотрел на меня и с улыбкой показал на розетку для интернета в стене, точно такую же, как в Панкраце, маленький блестящий четырехугольник.

Я кивнул. Музей хотел оборудовать здесь свои офисы.

Лебо, ты знаешь, что я делал в тюрьме?

Он пожал плечами. Знал или не знал?

Больше мы к этому не возвращались.

Потом Лебо извлек старую сумку, набитую бумажками и блокнотами, свою сумку, куда он складывал скопированные надписи, выцарапанные ногтями, — порой там попадались имена, некоторые из этих людей или их родные выжили и в наши дни разбросаны по миру.

У Лебо были десятки лет на то, чтобы отыскать их; а еще он хранил в сумке бесчисленные записки, которые мы, дети, находили для него в утробах города, вырванные странички из энциклопедий, научных трудов, мемуаров и тому подобного, и вот он придвинул ко мне эту свою память и начал диктовать, плетя сеть связей и контактов, которая должна была спасти Терезин.

Да, уже в ту ночь и в последующие дни и ночи мы писали письма, вопили о помощи, стучались во множество дверей, просили, отправляли слезные послания людям, которые здесь когда-то жили, их родным и знакомым, и боролись за гибнущий город. Мы били в набат.

Вскоре мы выгородили досками мою койку с интернет-уголком. Столик быстро заполнили блокноты с заметками, груды дискет. Но перебираться из этого помещения куда-то еще мы не хотели.

Ни за что.

Я сидел за компьютером, бегая всеми десятью пальцами по клавиатуре, Лебо иногда ходил из угла в угол, но чаще садился на койку и диктовал.

И если позднее случалось, что в комнате, устав от вечерних сеансов, спали какие-то наши студенты, нам с Лебо это было все равно, мы работали.

Лебо знал всех важных людей, к которым мы адресовались. Для их поисков у него были десятки лет, а теперь интернет и я. Он знал, к кому обратиться.

На некоторых из тех, кто до сих пор был жив, он как будто смотрел из своей терезинской колыбели — спрятанной под койкой обувной коробки, откуда он сейчас диктовал. Ему нужны были деньги выживших, их влияние, а также влияние их родных и друзей.

И я бы не поверил в космически успешный старт нашего начинания, если бы сам не зачитывал Лебо их отклики, потому что таких, которые немедленно принимались помогать ему, было много, и именно таких людей он искал, людей, которые без раздумий ответили бы на вопрос, не снести ли старый город зла, которые нимало не сомневались в том, что должны сохраниться каждая щепка от всех нар и каждый выщербленный кирпич, каждый уголок этой старой крепости, что каждый миллиметр Терезина должен остаться навсегда и, если получится, как написал позднее Рольф, питать память мира.

Но для меня дело было не в какой-то памяти, а в том, чтобы остаться где-то жить.

Я очень надеялся, что Лебо спасет город. И что его контакты будут питать и нас. Я думал обо всех живых, а может быть, и полуживых людях, о своих тетушках, других стариках и старухах, как и о пьяницах, калеках и дегенератах, которые не могут уйти из Терезина. Да-да, если пригонят бульдозеры, нам некуда будет идти, это я уже говорил.

И в тот вечер, когда мы вдвоем вернулись с крепостных стен, Лебо принялся рассылать людям во всем мире известие об уничтожении города. Потом мы писали эти письма каждый день, часто не прекращая работу и ночами.

Со временем начали приходить ответы. Те, кто уже знал Лебо, писали остальным, что он нормальный. И скоро многие захотели своими глазами посмотреть на Хранителя Терезина, как представила Лебо мировая пресса.

Среди первых к нам явился Рольф, журналист, который написал о Лебо ту самую статью под названием «Хранитель Терезина».

Я тоже там фигурировал, торчал из-за коек в нашем сквоте на фото с подписью, что я — правая рука Лебо. Это, впрочем, была правда.

Именно благодаря этой первой статье меня потом сразу же узнала Сара.

Репортаж о нашей благородной деятельности дополняла фотография великана Лебо, одетого в черное, который смотрит с крепостных стен в пурпурные сумерки и говорит: «Город кошмарных ужасов необходимо сохранить ради памяти человечества». Правда, насчет памяти человечества журналист Рольф присочинил, Лебо никогда не произносил таких высоких слов о своей деятельности. И на деньги, полученные благодаря связям, пожертвованиям и кампаниям по сбору средств, он хотел не питать какую-то там память мира, а кормить погибающих обитателей терезинских жилых кварталов.

Тут-то наша работа словно бы только и началась.

Поскольку статью Рольфа перепечатали на разных языках, она прогремела на весь белый свет, так что от имени Терезина уже не могли выступать только официальные ученые, назначенные властями, которые не хотели вкладывать в разрушающийся без армии город ни миллиарды, ни хотя бы даже миллионы; представителями Терезина больше не были исключительно члены городского совета и ученые, жирующие на свои пребенды и скрывающие от мира ожидаемое появление бульдозеров. Нет-нет, теперь мир узнал о нас. К нам стали наведываться и другие гости.

И это стало началом «Комениума».

Один из краеугольных камней в основание терезинской студенческой коммуны «Комениум» был заложен тогда, когда летним знойным днем я увидел, как по центральной площади бредет, спотыкаясь, чудесная девушка в шортах и майке, русая коса ниспадала на ее потную спину… я медленно гнал свое маленькое стадо, тех нескольких козочек, которые не были проданы и не угодили в глотки дегенератов, вонь Панкраца из меня уже давно выветрилась, и она узнала меня, да-да, она приехала из-за статьи Рольфа, чтобы примкнуть к нам… ей хотелось бы познакомиться с Лебо и вообще помогать нам в нашем деле, сообщила она мне… Пораженный явлением этой девушки, я молча сопровождал ее в клубах пыли, которую вздымали над иссохшей землей козьи копытца, и мечтал о сумрачно-багровой траве, желая наступления сумерек, может быть, затем, чтобы незнакомка не заметила, что я сам краснею, пунцовею то ли от смущения, то ли от уже овладевшей мной дерзкой горячности, внезапной склонности к этой девушке, которая, пока я ее вел, вопросительно смотрела на меня… а вел я ее к Лебо… в развалюхах на нашем пути местами шевелились занавески… люди выглядывали из приоткрытых окон… сандалии девушки хлопали по мостовой… тогда на наши улицы мало кто забредал… разве что на официальные площадки Музея приезжали автобусы с туристами… Сара отправилась из Швеции в Терезин искать нары, которые будто бы стали когда-то последним пристанищем для ее дедушки с бабушкой, пока их не убили, она была одной из нароискателей… а таких мы в Терезине уже знали, часто это были молодые люди, которым не давало покоя мрачное прошлое, все те кошмары, что выпали их родителям, дедушкам и бабушкам, их родным, и вообще все то, что случилось тогда… и может случиться вновь? Как далеко способен зайти человек? И как так вышло, что это произошло, например, с моей тетей или двоюродной бабушкой, а меня миновало? А как я бы себя вел… или вела, если бы это меня гнали на смерть? И может ли такое повториться?.. Нароискатели изводили себя этими больными вопросами, в них словно вселился демон… давние смертоубийства, увы, уже и в наши дни пробуравили им мозг настолько, что они вполне созрели для визита к психиатру… некоторые из них на свой страх и риск пускались в путь куда-то на восток, с рюкзаком за плечами и родительской кредиткой в кармане, и обшаривали отсыревшие развалины в Польше, в Литве, в России… короче, всюду, где давние массовые захоронения — это обычное явление… и вот эти искатели, подобно черным каплям, вливались в подземные воды таинственного континента, каким для них был Восток, поэтому не удивительно, что нередко, объятые ужасом, они впадали в полную депрессию… в Терезин кое-кто из них тоже иной раз наведывался… искателям нужно было освободить мозг из мучительных тисков, это были не рядовые туристы, которым хватало пройтись по нескольким маршрутам памяти о геноциде, что поддерживал напоказ миру Музей, простые туристы осматривали Терезин так же, как, к примеру, средневековый замок, в застенках и каменных мешках которого посетители делают более или менее удачные фото и видео для семейного просмотра; нароискателям же подобная дурость не приходила в голову, где засели безумная боль и вечный вопрос: если такое истребление произошло один раз, произойдет ли оно снова?.. Для них Терезин и другие подобные места — это было совсем не то, что средневековые замки, тут они ощущали себя в бездне, где разверзлась земля, попадали в беспощадный мир, в котором было возможно все… и это разъедало их мозг… Такой больной сюда пришла и Сара, поэтому она хотела обследовать весь город… У меня такое чувство, говорила она под цокот копыт моего стада, что мои где-то тут оставили сообщение… для меня.

Поначалу Сара ходила по маршрутам, проложенным Музеем, а потом спустилась в наши разоренные кварталы… Я хочу обойти все стены города смерти, хочу узнать, понять, ощутить, твердила она упрямо в клубах пыли под блеяние моего стада… она выглядела обессиленной… и я отвел ее к Лебо.

В тот день так же, как и во все другие дни, я пас коз до наступления сумерек; когда же тьма поглотила последние оттенки красного, я погнал свое стадо по траве назад, мимо комнаты Лебо на первом этаже, и в освещенном окне увидел Сару!.. Она уже успела подкрепиться, тетушки Боухалова и Фридрихова принесли ей кое-какую снедь, она была важной гостьей, ее приход стал началом пробуждения интереса к нашему обреченному городу, следом за ней к нам словно бы ворвался вихрь, вокруг забурлила жизнь, и тетушки это как будто почуяли.

Она слушала Лебо, человека, который тут, в эпицентре урагана, посреди всех этих ужасов, сделал свой первый вздох… не исключено, что прямо рядом с теми нарами, где обреталась Сарина бабушка… Сара слушала Лебо — а он раскрыл перед ней свою черную сумку с записками, которыми обменивались узники, скобами из подвалов, ржавыми гильзами из расстрельных камер… я уж и забыл, что еще детьми мы нашли где-то в катакомбах даже два ногтя, которые, может быть, царапали штукатурку, позже смытую подземными водами… Лебо извлек их для Сары, и она могла к ним прикоснуться… она жаждала знать все подробности жизни в городе смерти, и Лебо не таился перед ней… все искатели нар приезжали к нам, они жаждали подробностей, их очень волновало то, что творилось здесь когда-то… они хотели услышать, что, несмотря на все страшное, что пережили тут их родители или дедушки с бабушками, невзирая на все это — и с этим всем — они могут жить дальше… и искатели нар рассказывали друг другу о Лебо, так что приезжали всё новые и новые, чтобы послушать свидетеля, который родился посреди ада, выжил в нем и продолжает жить в наши дни… и такая встреча с живым Лебо и его коллекцией помогала им пронзать и рассеивать раскаленным острием воображения черные тучи, что омрачили их сознание, когда они впервые узнали о зверствах, учиненных над их предками… а некоторые, как Сара, остались с нами.

Сара! Не только ее дедушка с бабушкой испустили здесь последний вздох — человек двадцать из ее родни погибло в Терезине или где-то в польских лагерях… лишь ее отцу удалось спастись, с помощью Красного Креста он попал с эшелоном детей в Швецию. Сару не занимали те несколько улиц, которые будут сохранены по решению городских властей и правительства… ей было интереснее бродить вдоль ветшающих крепостных стен, лазить по заросшим канавам, водить пальцами по бороздам, в которых все еще могли остаться последние приветы идущих на смерть… с удовольствием участвовала она и в нашей жизни — жизни тех, кто не сдавался, и это было как раз то, что надо, поэтому мы ее любили… а еще она охотно слушала рассказы горстки старожилов, что покуривали на обшарпанных скамейках, стоявших на безлюдной центральной площади, они с гордостью вспоминали те времена, когда тут маршировали полки… а иные из них и сами маршировали в составе этих полков Чехословацкой народной армии либо даже во главе их… Сара навестила пару семей из немногих оставшихся в городе, поговорила с ними по-немецки, этот язык все старики помнили, для местных шведская девушка, прибывшая из другого мира, была явлением — знамением жизни… они сперва опасливо приглядывались к ней из-за занавесок, наблюдая, как она всюду ходит, смотрит, завороженно слушает — здесь, посреди кладбища, которое в Праге списали со счетов, обрекая на окончательное разрушение и гибель…

Вскоре перед ней распахнулись все двери; тетушки, кажется, видели в Саре какую-нибудь свою внучку или племянницу, они с охотой рассказывали ей о своих молодых годах в Терезине — может быть, они знали ее бабушку, даже наверняка знали… и тетушки в своих квартирках, которые пока никто не тронул, принимались вытирать тряпочками пыль с пластиковых салфеток на столе и шарить в буфетах с застекленными дверцами между расфуфыренными куклами, фарфоровыми оленями и замысловатыми чашечками и ложечками, они доставали рюмки и с верхом наливали их для Сары, после чего она иной раз возвращалась в наш сквот, что-то выкрикивая, или, наоборот, сразу молча забиралась в свой спальный мешок на койке, и, пока я молотил по клавиатуре под диктовку Лебо или зачитывал ему сообщения, поступавшие с разных концов света, Сара сопела во сне, и мы с Лебо старались работать тихо, мы были рады, что она у нас есть… С Сарой скоро начали здороваться все наши старики, не исключая пьяниц, даже безнадежные дегенераты порой робко брели за девушкой по городской пыли, как будто бы она могла вывести их отсюда… когда тетя Фридрихова в ее честь отрубила курице голову и бросила эту голову из окна в речку под городскими стенами, как водилось у нас издавна, Сара пришла в восторг… а пану Гамачеку она с готовностью помогала доставить на главную площадь корзину с брюквой или мешок картошки; включилась Сара и в работу столовой — к примеру, разливала там чай… Сара решила остаться жить в городе смерти, и у меня возникло ощущение, что повседневная жизнь в этом городе действует на девушку умиротворяюще, что она выбирается из своего угнетенного состояния искательницы нар и освобождается от того отчаяния, которое черной тучей заволакивает мозг и — особенно у молодых, пока еще совершенно невинных людей — способно вызвать шок внезапного прозрения, то есть осознания того, насколько чудовищным может быть зло.

Сара предложила съездить в Прагу, которая была совсем недалеко, за сувенирами, чтобы мы могли что-то продавать тем редким туристам, которые к нам иногда забредали. Туча в ее голове мало-помалу рассеивалась. А Сара была девушка практичная.

Она понимала, что мы с Лебо делаем полезное дело, когда, сидя за компьютером, устанавливаем контакты, организуем сбор средств и бьем тревогу, но, может быть, именно потому, что она была новенькая и смотрела на разрушение нашего города глазами человека со стороны, она утверждала, что мы сможем гораздо успешнее бороться с бульдозерами, если привлечем в город побольше людей.

Вы должны заинтересовать туристов, привлечь к себе внимание мира.

Только тогда, — говорила Сара, а мы ей внимали, — когда взоры всего мира будут прикованы к гибнущему Терезину, мы сможем начать процесс ревитализации города.

А ревитализация означает оживление или даже возрождение, объяснила она.

Сара занималась не только историей, этнографией, литературой, культурологией, религиоведением и тому подобным — все наши студенты, прежде чем попали к нам, обучались таким диковинным специальностям, исключение составлял один я, прошедший лишь училище, да и то не до конца… Сара, кроме того, умела рисовать, и однажды вечером, когда я под диктовку Лебо стучал по клавишам, она вдруг издала победный вопль — да такой, что мы аж подскочили… Сидя на койке, она показала нам майку, на которой, как она сказала, был изображен писатель Франц Кафка, эту майку Сара купила в Праге, но сейчас она начертала под портретом Theresienstadt[7], а еще нарисовала виселицу и написала: «Если бы Франц Кафка не умер своей смертью, его убили бы здесь»… Вот это и вправду может сработать, заявила Сара и прибавила, что и не подумает обращаться ни в какую швейно-печатную фирму, майки мы будем по их шаблонам изготовлять сами, вручную и творчески, только такое в нашем случае имеет смысл.

Мы с Лебо кивнули, окей, мы верили ей, как-никак она пришла к нам из внешнего мира.

Тогда мы с Сарой уже отлично понимали друг друга, поначалу же, когда она, подавленная и с темной тучей в душе, блуждала среди руин, я незаметно следил, как бы ее, к примеру, не затянуло бесповоротно в образовавшуюся после паводка воронку или не унесло одним из потоков черной воды, какие местами, вырываясь из катакомб, заливали низко расположенные развалины… следил, чтобы она не заходила слишком далеко в здание старого цейхгауза с разрушенными стенами, где ей на голову мог упасть кирпич… Сара привыкла ко мне и моему стаду; я показал ей свой хлев, и ее не испугал даже бодливый Боек.

Саре были по душе мои козочки, а я ее однозначно любил, или как это назвать, хотя она меня, скорее всего, нет, этого я уже не узнаю… как бы то ни было, мы переживали друг с другом и порывы страсти, ведь для этого довольно было просто рухнуть в красную траву. Больше я об этом ничего не скажу. Потому что человека, который при всех без стыда болтает о таких вещах, я бы без колебаний поставил к стенке, совсем как в старые времена.

Под вечер мы поднимались и гнали стадо домой. Люди над нами все равно посмеивались, подшучивали надо мной и Сарой. Ведь пыль с крепостных кирпичей остается на волосах, въедается в одежду и в кожу, и все понимают, почему кто-то катается по траве.

В Праге мы останавливались в гостинице. Денег у нас хватало, в то время мы их уже даже не считали, а кроме того, наши поездки в Прагу были деловые и, само собой, тоже оплачивались из средств, поступавших благодаря контактам Лебо.

В случае необходимости Лебо, часто в сопровождении Сары или других девушек, отправлялся в банк и снимал нужную сумму. Девушки, конечно, иногда хотели купить кое-какие девчачьи мелочи, как говорил Лебо, так что некоторое время они проводили в пражских магазинах. За деньгами я не следил, обо всем, что требовалось для компьютерного уголка, заботилась Сара. Одежду мне тоже выбирала она.

Именно Сара приобретала майки и другие сувениры, планировала расходы на издание рекламного буклета, закупала ящики красного вина для наших вечеринок, то есть для учебы через игру, а я был в основном носильщиком, таскал за ней по городу рюкзаки, хотя мы и на такси частенько разъезжали — хорошо, что Сара меня к этому приучила.

Гостиничный номер на неприметной улочке вблизи Староместской площади полнился запахом Сары и был совсем не такой, как мой следующий номер в отеле.

Как раз сейчас мы с Сарой в Праге, в гостинице. За окном бесчисленные улицы, наша улочка — узкая, длинная и кривая, на выщербленном тротуаре тут местами валяется собачье дерьмо и всякий мусор. Но я тут чужой.

Терезин — город по-военному прямоугольный, так что тебе, деревенщине, легко там ориентироваться, а Прага — средневековая, вся в извивах, изгибах, загибах, объясняет Сара, почему без нее я бы в Праге заблудился.

В этом номере мы во время наших деловых поездок ночуем, разбираем покупки, обнимаемся, треплемся…

Этот ваш Терезин, мой милый старый пастушок, мне даже чем-то напоминает Венецию, говорит Сара, небрежно опершись о мое плечо; на полу вокруг нас сохнут майки с Кафкой — целая куча маек, у нас был поход за майками, и нас намочило ливнем, я дышу черной влагой пражского дождя в ее волосах… Понимаешь, святой Марк и гондолы — это ваш Музей, который власти содержат напоказ всему миру… а чуть дальше в ветхих домах живут нормальные люди — ну то есть как нормальные, покачала она головой, фыркнула и уточнила, что повсюду в Западной Европе о массовых военных захоронениях тщательно заботятся и оберегают их, а у вас в Терезине… просто диву даешься, что на месте казней старый пан Гамачек продает брюкву… и что там, откуда отправляли эшелоны на восток, в лагеря смерти, старые тетушки Боухалова и Фридрихова клянут свой бесконечно заедающий гладильный каток… и что вы детьми играли в камерах смертников и трогали друг друга в бункерах! Это же просто ужас, вы, должно быть, все извращенцы, только не знаете об этом… Всюду на Западе подобные детские прогулки были бы строго запрещены, объяснила она… Да ведь у нас тоже, ввернул я. Но вам на это плевать, возражает Сара… Ну да, соглашаюсь я, например, мне какие-то там запреты абсолютно пофигу, лишь бы не попасться… Она вертит головой. Так мы с ней разговариваем, а потом иногда ложимся в постель.

И вот случилось так, что боевики из Патриотических сил совершили вылазку на той самой улице, где по стечению обстоятельств была наша гостиница. Мы возвращались с покупками и смотрим: смуглые подростки разбегаются по подворотням, цыгане петляют по улочкам, а за ними гоняются молодчики в кожаных куртках, вооруженные ножами и битами. Какие-то люди высовываются из окон, аплодируя погоне и показывая, куда скрылись беглецы. Сара стоит, разинув рот, пакет с Кафками выпал из ее рук на землю.

Двое парней перегородили вход в нашу гостиницу. Они стоят спиной к нам, и я уже приглядываюсь, не валяется ли поблизости кусок трубы от строительных лесов или хотя бы доска, врезать бы им вот этак по-быстрому да сзади, на это бы меня хватило, хе-хе, но как раз сегодня они, видать, даже булыжники из мостовой для себя повыворотили, сволочи.

И мы слышим, как они маршируют, скандируя свои лозунги, по улице за нашими спинами, и вскоре всю ее целиком заполняет шеренга молодчиков из Патриотических сил в черных рубашках и с флагами, с такими лучше не встречаться, я о них наслышан, совсем недавно, к примеру, тетушки в гладильне рассказывали, что это самые настоящие нацисты, и я хватаю Сару за локоть, она только ругается на своем языке, парни дают нам пройти, и уже из гостиничного холла я слышу у себя за спиной: «Эй!» — и один из них, с наколотой на шее свастикой, подает мне Сарин пакет, я хватаю его и волоку Сару по винтовой лестнице наверх, в номер.

Она садится на кровать.

Слушай, я только что видела погром. У них даже форма есть. Мой первый погром! Это надо записать в моем девичьем дневничке, говорит Сара.

И что она все языком мелет? Могла бы и помочь мне. Нагруженный рюкзаком и сумками, я пытаюсь уложить майки на пол.

Снаружи доносится рев и вой полицейских сирен. Кто-то с криком пробегает по улице. Шум толпы понемногу удаляется.

Ты совсем не похожа на еврейку, и вообще. Хорошо, что ты светловолосая. А про меня они подумали, что я тоже турист, ха-ха-ха!

Это меня насмешило. Показалось и вправду забавным.

Меня сейчас вырвет, заявляет Сара, валится навзничь на кровать и смотрит в потолок.

Слушай, мы внешне похожи, говорит она, помолчав, у нас по две ноги, две руки, местами веснушки, мы кое-как объясняемся друг с другом по-английски, но это только сбивает с толку! В культурном смысле мы совсем разные. К примеру, я нисколечко не заражена большевизмом, а у тебя все мозги навыворот, хотя ты об этом и не догадываешься. Твои козы гадят в священных местах скорби, а до тебя это не доходит, вообще до вас всех здесь, в Восточной Европе, не доходит, в каком вы дерьме! Этим она меня разозлила, я таскаюсь тут с ней по Праге, рискуя, что поголовье моего стада еще больше сократится, Боек-то его точно не убережет!.. А говорят, у вас в Чехии есть свиноферма на месте бывшего концлагеря для цыган, это правда? Отвези меня туда, выпаливает она, а я на это, что про свиней вообще не слышал, у нас в Терезине их не было… Господи, тебе это кажется нормальным? Свиноферма на месте массового убийства? Ей не нравится, когда я пожимаю плечами, ну а мне не нравится, когда она кричит, так что я даже подумываю, не заткнуть ли ей рот подушкой… и я рассказываю ей, как Лебо получил свое имя, она ни гугу, но, приглядевшись, я вижу слезы у нее на глазах… Боже, ведь той повитухой могла быть моя бабушка… Ну да, твоя бабушка чуть не задушила маленького Лебо! Она тоже была такая злая, совсем как ты!.. Лебо, либо, лебо, либо, повторяет Сара, она немного учится говорить по-нашему, и я объясняю ей, что чешский язык — легкий, зато словацкий — ужасно трудный, его бы она не выучила, а сами словаки такими уж родились, для них это привычно, беседовать на своем языке… Молчи, козий царь, хрипит она в подушку… заткнись, пастушок! Ладно, я молчу… а вообще-то я радуюсь, когда она к нам пришла, это была тень девушки, а теперь она, черт побери, живая! А Сара говорит, что никогда еще не спала ни с кем моего возраста, но здесь она в этом не видит ничего особенного, потому что всё, абсолютно всё здесь такое искривленное, несообразное… Мне тоже все равно, отвечаю я, сколько тебе лет, я этого даже и не знаю: девятнадцать? двадцать? а может, уже двадцать один? Мне это, Сара, безразлично, утешаю я ее… Но ты не думай, опершись о локоть, смотрит на меня Сара, я не считаю тебя идиотом, культурное различие между нами — это что-то более глубокое… мы лежим на спине, повсюду на полу — горы маек с Кафкой, бутылки вина и еще какая-то мелочевка, чешское стекло, кружки и блюдечки, на которые мы нанесем надпись «Привет из Терезина», и всякая другая сувенирная ерунда в пакетах… и Сара вдруг начинает читать мне лекцию о Восточной Европе, эта ее образованность иногда не дает ей покоя… Я искала этот самый Восток, эту Восточную Европу… ведь отправиться в Восточную Европу — это как раз и значит все время искать ее, понимаешь, говорила она так, как будто меня это интересовало… Моя семья происходит из Словакии, сообщает Сара и набирает воздуха, чтобы поведать мне, как волны зла занесли ее родных в Терезин и понесли дальше… примерно так начинали свои истории все искатели нар, те, которые добрались до города-крепости автостопом или же вышли из автобуса с кондиционером и, доковыляв с обожженными крапивой лодыжками через заросшие свалки до наших развалюх, принимались осматриваться в городе смерти… Их предки неизменно оказывались родом из какого-нибудь искореженного историей восточноевропейского населенного пункта, где улицы насквозь пропитаны въевшейся в них грязью, а сам он покоробился, как старая черно-белая фотография, и название этого места, города или деревни, они выговаривали, сжав губы, как будто уже давно учились произносить его у себя дома перед зеркалом, в те часы, когда к сердцу подступал ледяной страх, бескрайний ужас… Что произошло с моими предками? И почему мои дедушка, папа, дядя, прабабушка из Праги, Брно, Убли[8], Киева, Дрогобыча, Пинска, Кракова не бежали вовремя, к примеру, в Нью-Йорк? Так они говорили себе перед зеркалом, репетируя свои первые слова в нашем сообществе. Мне хорошо были знакомы эти исповеди нароискателей, они заранее их заучивали, часто посещая вначале различные курсы терапии, прежде чем в конце концов попадали на терапию к нам.

Мой дед был родом из Кошице, рассказывала Сара; отлично, в Словакии есть железные дороги, и там берет мобильник, оттуда и начну, решила я и отправилась в Кошице, а когда я там немного огляделась, посмотрела на все эти лавочки, магазинчики и кофейни на главной улице, да хотя бы уже и на залы ожидания на вокзалах, где подчас еще стоят те же самые жесткие деревянные скамьи, какие, наверное, были тут семьдесят лет назад, мне захотелось понять, что, собственно, представляет из себя эта Восточная Европа, с которой мы так похожи, но в культурном смысле так отличаемся… «Где он, настоящий Восток?» — не переставала я спрашивать, потому что словаки упорно твердили мне, что в своих поисках я не туда попала, что они — не Восточная, а Центральная Европа!.. точно так же, как, к сожалению, и эти придурковатые чехи, обитающие чуть подальше, не говоря уже о венграх, которые словно и не живут в Европе, на их территорию мне лучше не соваться, там меня и понимать-то не будут, объяснили мне в справочной на братиславском вокзале… так вот, там надо мной сжалились и, раз уж я настаивала, признались, что до настоящей Восточной Европы из Словакии рукой подать, нужно только пробраться между волками и медведями в Закарпатье… ага, ясно, Карпаты, найти их на карте — и в путь, говорила мне Сара… однако оказалось, что жители Закарпатья сердятся, когда их называют Востоком, они считают, что это чушь, и посылают тебя куда подальше, на настоящий Восток — в Галицию! Но в Галиции местные, как и все поляки, утверждают: мы Европа, причем вовсе никакая не Восточная, а самый центр самой что ни на есть Центральной Европы! И машут рукой: чтобы попасть на Восток, езжай на Украину, это еще целый шмат земли; при этом они горько и со знанием дела сплевывают — мол, на востоке Европы все еще нищета и разруха! Ну да, люди с Востока ездят на заработки на Запад, а не наоборот, кивнула Сара и тоже сплюнула… Украинцы посылают тебя еще дальше, в Россию. Однако русские ни за что не соглашаются с тем, что они — на Востоке, и даже считают это оскорблением, как это, ведь они — вообще центр всего цивилизованного мира! Впрочем, они готовы допустить, что настоящий Восток начинается где-то в Сибири: ладно, я проехала через всю Сибирь по железной дороге, по растянувшейся на многие тысячи километров Транссибирской магистрали, но когда я, совершенно разбитая, вылезла из поезда на конечной станции, во Владивостоке, то местные сказали мне: какой Восток, девушка, ты что, спятила? Тут у нас Запад, реально конец Запада, тут кончается Европа!

Сара, ну ты и путешественница! Потрясающе! А я нигде не был, как ты знаешь.

О том, что я много лет провел в Праге, хотя и не покидал тюрьмы, и что я там делал, я ей не говорил — она бы не поняла, и ей бы это, скорее всего, не понравилось.

Владивосток, гм. Что ж, покупаешь кое-какую еду, ну и водку, само собой, и едешь на край города — туда, где стоит одинокая скамейка, садишься на нее и смотришь на воду: все, конец путешествия, это Японское море. Стало быть, никакой Восточной Европы вовсе нет, успокоилась она наконец.

Ты права, Сара!

Ну а я не устаю благодарить Бога или еще кого за то, что родилась на Западе.

Да?

Почти всех моих родных убили в Терезине, но мой папа как еврейский ребенок из Словакии с помощью Красного Креста попал в Швецию, как ты знаешь. У него было нормальное детство, нацистов и большевиков он в своей жизни видел только в кино. Как и я.

Понятно!

Потому что культурную разницу между нами, козопас, создали десятки лет террора, угнетения и унижения, это же ясно. Поэтому вы не такие. И еще долго будете не такими.

Ты так думаешь?

Умный маленький папа, захлопала в ладоши Сара. Да, он попал в Швецию, поэтому я нормальная. Закончу учебу, паспорт у меня в порядке, обязательств никаких, я знаю мир и хочу, чтобы со временем у меня был ребенок или два, муж, дом и все такое.

Гм!

В Праге их погрузили в эшелон с табличками на шее, этих еврейских детей, и — вперед, в Швецию! Ты знаешь, что Швеция была в войну нейтральной страной?

Нет. Что это значит?

Да ладно, не бери в голову, не надо мучиться. Слушай, ты знаешь, почему мне нравится на Востоке?

Ну да, ты ищешь тут своих предков, свои корни и так далее.

Фигушки! Знаешь, почему мне тут хорошо?

Нет.

Я чувствую свое превосходство, понимаешь? У вас у всех комплексы по поводу того, кто вы и откуда. А у меня только свои собственные комплексы, личные, ясно? И — спокойной ночи!

Спокойной ночи, ответил я.

Только насчет «спокойной» она говорила не совсем всерьез. Невдалеке от нас гудела Староместская площадь. О драке уже ничто не напоминало. Мы долго с жаром обнимались. Но я был рад, когда она наконец заснула. Хотя бы майки я мог спокойно уложить в рюкзак. Сара очень тщательно следила за укладкой вещей. Не раз мы с ней паковались часами. А ведь даже если майки немного сминались, тетушки могли их выгладить. Это для них было обычное дело.

На машине мы с Сарой добрались домой в Терезин за час, это только тогда с паном Гамачеком на раздолбанной «шкоде» мы тащились полдня.

Потом волонтеры специальным спреем наносили на майки дополнения по Сариному шаблону… и по мере того как наше движение за ревитализацию города крепло и в наши разрушенные кварталы наведывались всё новые и новые журналисты и нароискатели, мы с Сарой все чаще выезжали в Прагу за покупками, потому что наши майки, которые тетушки продавали туристам на маршрутах Музея, а позже и в нашем Развлекательном центре, шли нарасхват; кроме того, мы торговали и другими предметами, в том числе галькой с берегов текущих невдалеке рек Лабе и Огрже, из нее получались хорошие талисманы — нестираемым маркером мы писали туристам на этих камешках номера в зависимости от того, какими по счету посетителями Терезина они оказались… тут-то к нам и пришла Лея.

Ее заметил сам Лебо, когда она отделилась от своей экскурсионной группы и свернула с одного из обозначенных стрелками маршрутов в город… он обратил на нее внимание, потому что она шла, пошатываясь, в полуденном зное по центральной площади, Лея — под два метра ростом, с коротко стриженными рыжими волосами, короче даже, чем у меня, и вот так она пошатывалась в полуденном зное, из одежды на ней остались только зеленые трусы, все остальное она с себя сбросила, рюкзак тоже куда-то зашвырнула… Лебо заметил, как она бредет, медленно, нетвердым шагом, осторожно поднимая правую руку, словно ощупывая воздух, с выпученными глазами… позже она с улыбкой рассказывала, что якобы хотела дотронуться до электрических проводов, чтобы ее ударило током и все было кончено, чтобы выключить свой беспокойный измученный мозг, который хотел понять… все эти поездки довели ее почти до безумия… она объездила много лагерей смерти в Польше, но тот пуп земли, откуда ее родных давным-давно погнали к смертоносным проводам, был тут, в Терезине… и вот она здесь… и у нее жар… и ей жутко.

Знакомство с Сарой помогло этой девушке, которую мы тогда прозвали Большая Лея, она весь день и всю ночь проспала на Сариной койке, а потом, когда немного пришла в себя, затаив дыхание, слушала Лебо: наконец-то после чтения многочисленных энциклопедий, хождения по музеям и поисков перед ней был живой свидетель, в чьи раны она могла вложить персты и чьи речи оказывали целебное действие… также ей пошло на пользу то, что она могла вместе с Сарой, а потом и с Рольфом и другими касаться предметов, оставшихся от погибших или без вести пропавших мучеников, касаться находок из терезинских подземелий, которые мы детьми приносили Лебо… и, вероятно, благодаря этому, благодаря усилиям Лебо в головах людей, болеющих кошмарами прошлого, начинали рассеиваться черные тучи… поездившая по миру Лея много значила для нас, потому что она дала нашему сообществу имя.

И фирменное блюдо. Эту идею Большая Лея подхватила в бывшем краковском гетто, поэтому вкусная хрустящая пицца, которую она и тетушки принялись печь на нашей кухне, получила название «гетто-пицца», а особый колорит ей придавала тонкая обсыпка из терезинской травы, какая не росла больше нигде… позже появились еще две девушки, с которыми Большая Лея познакомилась на экскурсии в Освенциме… само собой, они тоже были во втором или третьем поколении потомками замученных, и мозг их мрачила черная туча, Лея отправила им весточку, они нашли нас и спустя пару дней решили остаться… позже эти наши новые студентки отвечали за павильон на главной площади, который мы назвали Развлекательным центром, там развевались разноцветные майки с Кафкой и пахло гетто-пиццей… и уже сам этот факт означал ревитализацию, потому что не только наши жители воспряли и — из-за аромата, красок и вообще оживления — повылезали из своих полуразваленных домов: к нам стало съезжаться все больше людей из внешнего мира, так что мы вскоре соорудили возле нашего первого павильона на центральной площади Главный стан, где Лебо говорил с людьми, а Сара и Лея были там с ним, отчасти немного ограждая его от наплыва новых посетителей… причем надо сказать, что у наших горожан Большая Лея вызывала чуть ли не благоговейный трепет, а дети ею восхищались, особенно когда она строила им забавные рожицы… рыжая великанша, обычно одетая в спортивный костюм зеленого цвета, возвышавшаяся перед входом в Стан, кроме всего прочего, следила за тем, чтобы ни один ловкач не проник внутрь, не заплатив… да-да, Сара на входе собирала деньги, ведь среди посетителей были и такие, кто пришел просто поглазеть на знаменитого Хранителя Терезина, и они обязаны были положить пару монет в мисочку… и теперь, когда я звал Сару к своему стаду, она только мотала головой: собственно, с того дня, как Лебо начал общаться с посетителями в Главном стане на центральной площади, Сара больше не приходила ко мне… может быть, еще и поэтому я начал слушать Алекса.

Уже тогда мы назвали нашу коммуну «Комениум». Ведь не кто иной, как Ян Амос Коменский, Учитель народов, утверждал, что школа должна быть игрой. А Лея приехала из Голландии — страны, где Ян Амос нашел себе пристанище, после того как его беспощадно изгнали из Чехии, и именно благодаря Лее прижилось название нашего учебного центра, в котором преподавалась история ужаса, а затем учащиеся проходили курс психотерапии в игровой форме, включавший и танцевальные занятия.

А Мастерские радости — это была идея Сары.

Речь шла о наших калеках и дегенератах. При социализме они не смели свободно шляться повсюду, ночевать в подземных логовах и клянчить деньги у туристов, при социализме дегенераты были или в кутузке, или в психушках, а сейчас в бункерах чадили костры и валялись завшивленные одеяла наших бездомных, так что дети уже не могли бы здесь бегать… впрочем, в Терезине детей уже и не осталось.

Как-то раз шел я с Бойком и несколькими козочками медленно-медленно… одна из козочек присела, и мы ее ждали, козы писают как девочки, мало кто об этом знает, и мы хорошо сделали, что остановились: вдруг вижу — в ложбине под нами… Сара! Дегенерат Каминек повалил ее в траву, я метнулся туда, ясное дело, да как заору на него… Каминек хватает костыли и кубарем катится прочь, словно мерзкое насекомое, сверкая в траве задницей и придерживая рукой спущенные штаны, Сара встает, майка у нее на груди разорвана, она в шоке и даже не ругается, мы с Бойком проводили ее… а вечером она объявила о своем проекте Мастерских радости.

Меня дегенераты избегали, я слышал об этом в гладильне от тетушек, пан Гамачек тоже об этом пару раз обмолвился, в общем, весь этот терезинский нужник, бурлящий сплетнями и пересудами… как-то я зашел к пану Гамачеку, а Каминек и еще один бродяга при виде меня сразу встали и двинулись прочь в своих потрепанных шинелях, стуча костылями; они медленно огибали корзины с брюквой и мешки с луком и подгнившей картошкой, не сказав мне ни слова. «С тобой, понимаешь ли, они не хотят разговаривать», — обронил пан Гамачек… пусть я и был правой рукой Лебо, о чем знали все, но эти меня не любили… я никому не рассказывал о том, что делал в тюрьме, да и с какой стати, но наши дегенераты это каким-то образом пронюхали, кто-то из их шумливого братства хищников в людском обличье, которых в тюрьме на Панкраце укрощали, а в мои времена подчас и убивали, меня опознал и сдал, передав по цепочке, все эти ворюги, уроды и отморозки составляли гигантское сообщество, которое повсюду раскинуло свои щупальца, все они так или иначе якшались друг с дружкой, но мне это было безразлично, я относился к ним как к насекомым.

Мастерские радости для них придумала, открыла и руководила ими Сара.

Она даже как-то согласовала их работу с городскими властями или с Музеем, это было неслыханно.

В Мастерских радости дегенераты делали метлы, а потом ходили с ними по городу и по маршрутам Музея, этим они даже зарабатывали какие-то деньги.

Со временем у них, несомненно, появится и гордость, говорила Сара.

На Каминека она обиды не затаила и как ни в чем не бывало фотографировалась в новехонькой майке на открытии Мастерской радости, сооруженной по ее инициативе рядом с майко-киосками неподалеку от пахучей гетто-пиццы. Для первой мастерской хватило камышового навеса от солнца, под ним прямо на земле сидели дегенераты в лоскутьях старой военной формы, трениках, фуфайках, в том, что они украли или выпросили, и делали метлы, которые быстро разваливались, поэтому в работе недостатка не было; эти заросшие, покрытые шрамами и струпьями трудяги почтительно кивали Лебо, когда он шел мимо, молча пялились на студенток, особенно на Сару, а меня в упор не замечали, и я их тоже.

Потом они ходили с этими метлами по городу и сметали ими в маленькие кучки мусор. Ни одну из наших студенток они уже своими лапами не трогали, но это, я думаю, не из-за какой-то там гордости — скорее потому, что за ними присматривали.

Им надо выйти на свет, им нужны радость и деятельность, объявила Сара в тот вечер, когда я вытащил ее из-под Каминека, после чего рассказала о своей идее — Мастерских радости, и Большая Лея кивнула, мол, да, верно, этакий человечный подход к человеческим развалинам — в духе идей Яна Амоса… и вот так Мастерские радости для дегенератов и пьянчуг сделались неотъемлемой частью «Комениума».

О том, чего стоит сообщество, судят по тому, как оно относится к самым убогим, объяснила мне Сара, когда я удивился, как странно она реагирует на попытку изнасиловать ее, а то и избить до полусмерти или подвергнуть мучениям в подземном логове… или черт знает что еще с ней сделать.

Послушай, если бы ты ему глаза выцарапала, никто бы тебя не осудил. А я бы его, пожалуй, еще и придержал.

Какое-то время она непонимающе смотрела на меня.

Ладно, не переживай, просто считай, что благодаря этим Мастерским мы будем иметь неплохую дотацию от ЕС — и в придачу неплохую репутацию, окей?

Тогда мы с Сарой еще разговаривали.

А потом начали приходить первые повестки.

Лебо сминал их в комочек и швырял на землю, отвечать на какие-то вопросы судебных инстанций у него не было ни времени, ни настроения, ведь он учил людей… а я, козий пастух, стоял на центральной площади и смотрел, как судебные повестки тонут в пыли, как их топчут туристы… я иногда выводил своих коз на центральную площадь ради развлечения детей, потому что к нам ездили и семьями… но сейчас я вложил веревку, привязанную к шее одной из последних козочек, в огрубевшую от трудов и годов ладонь тети Фридриховой, и она повела ее к столовой, а я поспешил в свой компьютерный уголок между койками, осознав, что больше не смогу заботиться об оставшихся козах так, как раньше… дела принимали крутой оборот.

Вскоре пришел и первый иск… Музей подал на нас в суд, утверждая, что сооружение Главного стана на центральной площади, откуда сотни тысяч людей отправлялись в лагеря смерти, есть грубое поругание памятного места… и вообще якобы все наше движение с подтанцовкой и подфарцовкой совершенно противозаконно… а Лебо привычно скомкал очередную бумагу из суда и бросил ее на землю, даже не заметив, как я, услышав слово «иск», покрылся липким потом, ведь я сделался бы рецидивистом… а мне больше не хотелось в тюрьму… я предвидел, что начальству какой угодно тюрьмы теперь, когда потребность в моей былой квалификации отпала, будет на меня наплевать, зато остальные сидельцы, особенно отпетые бандиты, кровавые садисты и насильники, которых уже никто не вешает, никогда не простят мне, что я сопровождал в Панкраце таких, как они, в петлю, они все знали друг друга, а в мире решеток и камер память живет десятилетиями, потому что эти звери сидят там подолгу.

Я твердо знал, что не хочу снова угодить за решетку.

Не вижу в этом ничего плохого.

Вот почему я решил выслушать наших белорусов, вот почему кивнул Алексу.

Я хотел сказать об этом Лебо… стерев для начала со лба холодный пот ужаса… но Лебо спешил на вечерний сеанс, ведь на крепостные валы уже опускался сумрак, а сеансы были для нашего сообщества самым важным… к тому же Лебо уже не слишком обращал на меня внимание, и неудивительно, ведь я перестал быть единственным человеком, кому он мог положить на плечо свою гигантскую лапу… Сейчас вокруг было много молодых людей, моложе меня, которые называли его «дядя Лебо»… и прибывали всё новые и новые… прямиком из автобуса посетители, к неудовольствию политиков и ученых из Музея, все чаще направлялись к нам; миновав Манежные ворота, пробравшись через свалки, заросли крапивы и поваленные заборы, они в конце концов находили тропинку, ведущую на главную площадь, и там, в майках с Кафкой, набивали рты гетто-пиццей и фотографировали Лебо в черном костюме как свидетеля жутких старых времен… само собой, они радостно снимали и Сару, потому что она красивая, и Большую Лею, такую великаншу во всем мире было поискать… а девушки неизменно предлагали посетителям подписать петицию «Нет бульдозерам!».

Как раз тогда нас снова навестил и Рольф, журналист, чья статья дала начало ревитализации Терезина… он слушал Лебо, все его страшные истории, которые часто кончались в лагерях смерти где-нибудь в Польше, Литве или Белоруссии… именно Рольф фотографировал новых нароискателей, которые, остановившись с растерянным видом в Манежных воротах, сразу затем шли к Главному стану… они уже слышали, что, хотя тут им никто не ответит на вопрос, как все это зло могло совершиться, они все же научатся жить с этим ужасом дальше… и фотографии Рольфа в цветных журналах всего мира, красивые фото красивых молодых людей в разноцветных майках, часто со всякими необычными рисунками, в шортах, пончо или пелеринах, с бритыми головами или с дредами, свисающими до пояса, привлекали много молодежи, которая приезжала выяснить, какая такая интересная тусовка собирается в этом городе, причем борьба за его спасение казалась им всем совершенно естественной… В мире, где все становится относительным, мы здесь имеем дело с этически однозначным конфликтом, объяснил мне Рольф, и вот я нашел свою собственную сенсацию, радовался он, и его глаза за стеклышками очков смеялись… Рольф часто с восхищением ходил по городу, приговаривая, что именно наплыв сюда молодежи дает ему фантастический материал, сами по себе истории Лебо уже мало кого заинтересовали бы, ведь все это было давно… «Вы работаете в самом сердце тьмы, погружаетесь в глубины ужаса, и это потрясающе!» — уверял он нас… толпы, заполняющие днем Главный стан, ночное сидение вокруг Лебо и наши ночные танцы в траве под крепостными валами — все это зачаровывало журналистов… «Ваш энтузиазм излучает мощный сигнал!» — твердил Рольф, наверное, имея в виду эту свою пресловутую память мира… короче говоря, в итоге он у нас поселился и начал проникаться будничной жизнью города… помогал старой Фридриховой таскать в гладильню на вокзале корыта с бельем, что ему, худышке, должно быть, давалось нелегко… и пока Фридрихова стирала, гладила и болтала, он задумчиво стоял на этом полуразрушенном вокзальчике и смотрел на рельсы, скользя по ним взглядом куда-то далеко, отыскивая мысленно ту равнину, что сразу за горизонтом переходит в Польшу, это тревожило душу — по крайней мере меня, привыкшего к крепостным стенам, это волновало… именно туда отправлялись все эшелоны из Терезина… но стоило Фридриховой позвать его, Рольф был тут как тут, готовый тащить корыто назад.

Однажды Рольф провожал меня на пастбище, я вел Бойка, иногда мы так с Рольфом ходили… и там, под высокой крепостной стеной, мы встретили Алекса, белоруса, который как раз приехал в Терезин. С Марушкой. Оба с рюкзаками на спине. Было ясно, что эта рыжеволосая — с ним.

Мы поздоровались с новенькими, пожали друг другу руки, а Алекс говорит, что имена себе они выбрали только что, когда шли через Манежные ворота. Звучат вполне по-чешски, правда?

Ну да, киваю я, а Рольфу это безразлично, все равно он чешского не знает.

Алекс же выучил чешский, когда служил здесь в оккупационных советских частях, объяснил он нам… все это время я держал Бойка за веревку, к Рольфу он уже привык, а вот Алекса или Марушку охотно боднул бы.

Алекс, коротко стриженный, рассказывает, размахивая руками, Рольф щелкает фотоаппаратом, он свои фотографии с историями новичков часто сразу продавал какому-нибудь журналу, чтобы весь мир видел, как растет наш «Комениум»… но при первом же щелчке Алекс выбросил вперед руку, Марушка тоже сделала дикий прыжок, они мигом встали по бокам Рольфа, как две скалы, и Алекс, выхватив фотоаппарат, сказал, что в Белоруссии все не так, как в остальной Европе, и что они светиться не хотят, окей?

«Окей!» — пропищал Рольф и получил свой фотоаппарат обратно… а я заметил, что у Алекса длинные нервные пальцы, что должно очень помогать ему работать на компьютере или, к примеру, скальпелем; он сказал, что в армии был медиком и в Чехии служил в военном институте биохимии на советской базе в Миловице, — думаю, он сообщил нам это, чтобы у нас не сложилось ложное представление, будто он был одним из танкистов, которые стреляли в людей, или там из кагэбэшников, упаси Бог!.. конечно, нет!.. медик, простой медик!.. Мы болтали, избегая неловкой паузы в самом начале знакомства, а еще, несомненно, стараясь замять дружеской болтовней наскок Алекса на фотоаппарат Рольфа… Вы из Белоруссии? И там все по-другому? Окей, мы это учтем.

Мы кивали друг другу, улыбались, Марушка сложила руки на груди, пропотевшая майка источала запах ее тела, и насекомые, мушки и мухи, попавшие в зону этого ее запаха и одуревшие от блаженства, уже, конечно же, были не такими, как раньше… с падающими на плечи рыжими волосами, босая (что вообще-то довольно рискованно), она стояла в красной траве, как будто была здесь всегда.

Мы с Рольфом понимали, что Алекс и Марушка — не просто помешанные искатели нар и что они очень заинтересованы в сохранении города-крепости.

И Рольф свернул большой косяк, он-то уже давно испробовал на себе эффект от бурой травы, смешанной с табаком, и вот он свернул косяк для всей нашей четверки и подал его Алексу. Многие наши студенты полюбили красную травку; никто не знает, в чем секрет такого ее возбуждающего действия… как бы то ни было, Рольф написал об этом своим знакомым то ли в Германию, то ли в Австрию или откуда там он был родом, и некоторые из них присоединились к нему… то есть к нам.

Алекс приехал не затем, чтобы излечиться, его страшно интересовал наш проект ревитализации, и самым большим наслаждением для него было стоять за спиной у Лебо перед моим компьютером, он приходил в наш уголок, отгороженный от остального помещения досками, и восхищался… искренне восхищался, оценивая работу по спасению города смерти, и замирал, слыша, какие имена значились у нас в списках жертвующих на Терезин, ведь мы давно уже писали не только бывшим узникам или родственникам убитых, отнюдь нет… мы каждый день расширяли нашу базу, отыскивая все новые и новые источники в средствах массовой информации и в интернете, и обращались к истинным капитанам промышленности, баронам угольной отрасли, премьер-министрам, склонным к благотворительности красавицам, хоккеистам и столпам международной политики… за безупречный английский наших призывов отвечали Сара или Рольф, у кого из этих двоих находилось время… Лебо стал знаменитостью и как Хранитель Терезина отныне мог достучаться чуть ли не во все двери — для него были все равны… и многие охотно жертвовали, потому что хотели выправить память мира, но и те, кому на нас было наплевать, когда к ним взывал сам Хранитель Терезина, предпочитали выложить пару монет, а не упорно отмалчиваться… при этом Рольф и его собратья по журналистскому цеху по-прежнему наводняли страницы мировой прессы исповедями молодых нароискателей, которые живописали, как они мечтали излечить свои раны, избавиться от своего помешательства, от разверзшейся в их мозгах бездны ужаса, как желали уподобиться своим веселым и счастливым сверстникам, однако же не могли, ибо вынуждены были жить со всеми этими жуткими историями в клетках своих мыслей, и как они отправились на Восток, туда, где все еще сохранились развалины, к которым они хотели прикоснуться, и как обрели покой рядом с Лебо… все эти исповеди детей или внуков жертв Холокоста перекликались с историей самого Лебо, непоколебимого Хранителя Терезина, и они составляли, по словам Рольфа, потрясающее память мира повествование, которое погружало в бездну ужаса и в то же время вселяло надежду… кроме того, Рольф записал и несколько телерепортажей из нашего города погибели, где Лебо в неизменном черном костюме, выпрямившись во весь свой гигантский рост перед толпой туристов в Главном стане на центральной площади, вещал о том, как страшен огромный мир, и о том, как с этим жить… при этом на телеэкранах промелькнули и наши сеансы, потому что вечерние лекции Лебо, рассуждавшего об ужасах мира, завершались показом наших игр и танцев… а еще мы любили посиживать у крепостных стен с бокалами красного вина, покуривать травку и смотреть на звезды или в костер, обретая покой души… Телевизионщики, конечно же, показывали кадры, на которых нароискатели, люди с обожженным сознанием, приехавшие в город смерти в поисках жуткой тайны, абсолютного зла, находят исцеление в танце, да-да, измученные своими мыслями юноши и девушки стряхивают с себя кошмар, включившись в танцевальную круговерть… целебная сила явственно переходила от одного танцующего к другому, вдобавок мы тянулись друг к дружке, уклоняясь от жарких снопов и жгутов искр, летящих от костров… руководили этими танцами нароискателей продавщицы сувениров и, конечно же, Сара и Большая Лея, которые, как основательницы «Комениума», во время вечерних сеансов заслужили право сидеть рядом с Лебо.

Да уж, это Рольфу удалось, эти вот драгоценные секунды телепередач… после них к нам текли всё новые и новые деньги… просто потоки денег.

Мало того, у самих наших студентов рождалась масса идей, как получить гранты, ссуды и пособия на официальное открытие нашего уникального учебного центра.

Практичная Сара координировала всю эту деятельность.

Студенты начали сами собирать деньги, так что в наш список попали их родители, родственники, а также довольно-таки пестрый набор фирм и предприятий, организаций и ассоциаций.

Как раз тогда нам с Рольфом и Бойком повстречались в красной траве белорусы.

С этого момента Алекс не спускал с меня глаз. Марушка? Ну, я бы не отказался поговорить с ней, прогуляться по городу, но она всегда держалась рядом с Алексом, словно его тень.

А однажды во время вечерних танцев Алекс опять нанес молниеносный удар, только тот, первый, достался фотоаппарату, а этот — человеку. Фейта, один из молодых искателей нар, который у нас излечился от своей депрессии, танцевал и, изрядно возбужденный красной травой, пригласил на танец Марушку, а та, конечно, отказалась, она никогда не танцевала; глупый Фейта не отставал и хотел рывком поднять ее с места, но Алекс был тут как тут — и Фейта, получивший тумака, рухнул на землю.

Что же Алекс? А он просто стоял над ним, может быть, ожидая, как будут реагировать на этот беспощадный удар другие студенты, ожидая, что буду делать я… Такого у нас еще не случалось. Несколько человек отвели Фейту в сторонку, кто-то дал ему напиться. Он остался сидеть в траве, а танцы продолжились. С тех пор наши белорусы словно попали в некое подобие вакуума. Марушка не танцует, окей, все это запомнили.

А Сара? У нее было столько работы по развитию «Комениума» и дел, связанных с Мастерскими радости, и она столько времени проводила с Лебо, что во мне уже особенно и не нуждалась, гм-гм…

Не покладая рук мы созидали на развалинах новую жизнь города.

Лея вспомнила, что она, пока не сошла с ума от боли и смятения, успешно училась архитектуре, и вот я, когда мы ездили за покупками, начал таскать за ней в такси чертежные доски и подставки под них, а разные штуковины и вещицы, пахнущие первыми школьными днями, к примеру, набор особых ластиков и всякое такое, мы докупали по интернету. На ночь мы с Леей в Праге никогда не оставались.

И по призыву Большой Леи многие наши студенты оторвались от своих компьютеров, игр и блогов, или чем там еще они занимались на досуге, и под ее присмотром расчистили часть заросшей травой свалки, вынесли старые балки и кирпичи и соорудили для нее чистенькую и гостеприимную студию.

А зимой мы займем казармы, предвкушала Лея.

Пока же она со студентами, обучавшимися подобным специальностям, и прочей художественно одаренной молодежью принялась за работу.

Многое в Терезине рухнуло или рушится, но мы отстроим это заново, говорила она.

На нерасторопный Музей и нерадивые власти мы оглядываться не будем.

Мы пойдем своим путем!

И однажды вечером Большая Лея посвятила Лебо в свой очередной план: что, если обратиться к выдающимся мировым архитекторам, конечно, через ее альма-матер, и объявить архитектурный конкурс на восстановление и вообще благоустройство города — ну как, может, стоит попробовать?

Лебо сиял.

Правда, это потребует денег, причем немалых, чуть покраснела Лея.

Лебо засмеялся.

После этого он часто с удовольствием прохаживался между чертежными досками с листами бумаги, на которых студенты заново «возводили» уже рухнувшие стены, обвалившиеся дома, противопаводковые заграждения и даже смело вычерчивали новые горделивые башни города, что разрастался пока лишь в нашем воображении.

Лебо был для всех нас ключевой, самой важной и незаменимой фигурой, днем он общался с народом в Главном стане, а с нами беседовал во время вечерних сеансов; по клавиатуре компьютера я теперь часто стучал в одиночку — в соответствии с его указаниями и сложившейся у нас практикой.

Наши контакты, вся наша база данных была у меня надежно сохранена в «Паучке» и на жестком диске, и я постоянно пополнял ее.

Алекс заглядывал ко мне в компьютерный уголок, когда вздумается.

В его голове, должно быть, уже давно созрел план.

Он быстро понял, что я единственный, у кого есть полный список китов и плотвичек, попавших в нашу приносящую прибыли сеть.

Алекс и Марушка с нами, само собой, остались.

Нар у нас в Терезине было более чем вдоволь.

Лишь часть деятельности «Комениума» была на виду у телевидения и общественности: вечерние сеансы в нашем сквоте предназначались только для нас самих.

Новички вместе с теми, кого мы уже знали, каждый вечер рассаживались вокруг Лебо.

В Главный стан за плату мог войти каждый, но во время вечерних сеансов мы были в своем узком кругу, мы — это ядро нашего сообщества, «Комениум»… из новеньких на такие вечера приглашались исключительно нароискатели, их мы всегда распознавали среди простых туристов и любопытствующих, Сара и Большая Лея — безошибочно, но уже и Рольф научился их вычислять… эта троица как раз и приводила людей к Лебо, который только и был нужен всем хворым да несчастным, что нас отыскивали, ведь тут, в доме «Комениума», в нашем сквоте все было по-настоящему. Лебо сидел на своей койке, где его незаконно родила его мать и где он был наречен этим именем, и рассказывал о давних ужасах в городе зла… о гибели десятков тысяч людей в тех стенах, воздухом которых мы теперь дышим, и обо всех несчастных, кого гнали отсюда к эшелонам, что везли их на смерть… Лебо пускал по кругу предметы, которых мы касались, и благодаря его рассказам прошлое оживало, так что перед нами одна за другой развертывались картины происходившего тогда… некоторые кричали, у многих текли слезы… однако даже вконец отчаявшимся Лебо предлагал выход: это случилось, и понять это нельзя… но, несмотря на все ужасы, вы можете продолжать жить. Посмотрите на меня! Ведь я здесь родился — и до сих пор жив!.. Речи Лебо в такие вечера как раскаленный прут пронзали черные тучи депрессии, охватившей впечатлительных молодых людей… Саре пришло в голову зажигать по вечерам свечи, и тогда картины, нарисованные Лебо, вставали перед нами еще отчетливее… Его беседы действовали на студентов сильнее любых стендов и страниц учебников; да, им нравились уроки Лебо, и, курнув травки с крепостных валов, они в эти долгие вечера в нашем сквоте дрожали на нарах, когда вкладывали свои мысли в душу Лебо, как персты в рану.

Однако же кое-что случилось.

Мы достигли мировой известности, наша слава все крепла — тут-то оно и грянуло.

Фото наших игр, снимки с танцующими девушками облетели весь мир… мы стали знамениты… однако многие журналисты начали писать уже не так, как Рольф и его друзья, что-то изменилось, и если в прессе теперь, к примеру, помещали на первой странице фотографию горделиво выпрямившегося Лебо в его неизменном черном костюме, то рядом на снимке непременно оказывалась стайка наших девушек в развевающихся платьях и юбках, украшенных стеблями нашей травы… «Цветочная коммуна в городе смерти»… а в другом издании подобная же фотография снабжена была подписью «Гарем старого еврея», вот в каком духе о нас отныне частенько писали, и к нам стало наезжать слишком уж много народу… причем некоторые из приезжих нас бранили… а недруги твердили, что ради наших оргий мы бесстыдно наживаемся на страдании… и в итоге на нас натравили сыщиков, налоговиков и всякие финансовые учреждения.

Конечно, бухгалтерия не была сильной стороной нашей организации.

Нашей сильной стороной был энтузиазм.

Началось несколько расследований. Инспекторы даже ворвались в наши торговые павильоны и конфисковали наши товары. Якобы с целью выяснения того, не приобретены ли они незаконным путем, как нам сообщили. Работники санэпиднадзора, переодетые туристами, скупили множество образцов гетто-пиццы и отправили их в лабораторию, а продажу пиццы запретили — впредь до получения результатов. Поступали и другие иски. Повестки явиться на допрос в полицию, скомканные и выброшенные, валялись на каждом шагу.

Для меня наступили плохие времена.

Я знал, что в тюрьму мне нельзя.

Но куда же мне податься?

В те дни мне пришел конверт. С письмом внутри и с обратным адресом.

Письмо — мне? Может быть, кто-то, как в свое время Сара, заметил меня на фотографии с подписью, что я — правая рука Лебо, пришло мне в голову, ведь мне никто никогда не писал, тем более из Америки! Я как раз шел по траве, ведя с собой Бойка, когда вскрыл конверт — и передо мной открылся путь.

И подпись пана Мары. Боек тыкался в конверт мордой. Отогнав его, я запустил внутрь пальцы. CD-ROM. Hidden and Dangerous Deluxe 5. Так вот это что за игра! Студенты «Комениума» играли в нее, наверное, чаще всего. Я не играл, у меня на это не оставалось ни минуты времени.

Не перечитывая письмо, я скомкал его и выбросил. Пускай его унесет ветром куда подальше, думал я.

В этот момент меня и нашел Алекс.

Я сидел у крепостной стены с ослепшим хромым Бойком на веревке, от всего моего стада остался уже только этот бедолага в своем ободранном ошейнике.

И тут передо мной вырос Алекс. И Марушка. Она улыбалась.

И Алекс предложил мне уехать с ними в их страну. В Белоруссию.

Он обещал мне там работу. Единственное, что мне для нее понадобится, это база данных «Комениума», то есть наши контакты со щедрым миром денег, хранящиеся и в моей голове, и — прежде всего — на флешке, в этой малюсенькой технической вещице, в «Паучке».

Подробности я узнаю на месте.

Алекс сел на траву, а Марушка осталась стоять, мы смотрели друг на друга, и Алекс объяснил мне, что «Комениум» обречен.

Алекс говорил об обвинениях в растрате, уклонении от налогов, шантаже, воспрепятствовании действиям должностных лиц, неуважении к судебным органам, присвоении и порче общественного имущества, нарушении правил человеческого общежития, а сверх того ссылался на параграф о развращении малолетних и на множество других параграфов, что кружили над спокойной гладью нашей терезинской жизни, как жадные бакланы над заболоченной лужей, кишащей мелкими рыбешками.

И потом он прибавил, что, по его сведениям, решение уже принято и сюда приедут бульдозеры.

Откуда ты знаешь?

Алекс махнул рукой в сторону городских валов, где в ложбине, в песчаной яме, заслоненной от лучей солнца кустами, валялись работники Мастерской радости, выпивая и покуривая, — для них работа кончилась, и они вернулись к своим прежним привычкам.

Когда?

Завтра.

Алекс улыбнулся и опять кивнул в сторону ватаги бездомных.

Я закрыл глаза и поверил.

Дегенераты постоянно шастали между нашим разрушенным городом и признаваемой властями территорией Музея, у них всюду были глаза и уши, и, если гроза висела в воздухе и вот-вот должна была грянуть, они наверняка об этом пронюхали.

Когда я открыл глаза, то увидел красивое лицо Марушки, она перехватила мой взгляд, а потом смежила веки. Я, сколько мог, наслаждался их нежным трепетом, а затем кивнул.

Алекс дал мне ключ от ячейки в камере хранения аэропорта, рассказал, что в ней, и сообщил, где и когда мне ждать связного, который переправит меня на его с Марушкой родину.

Я ответил, что лучшей связной была бы сама Марушка…

Мы посмотрели друг на друга. Не знаю, что он об этом подумал.

Мне не важно, что вы потерпели неудачу, сказал Алекс. План у вас был что надо. Не вышло, потому что вы не заручились поддержкой официальных инстанций. У нас все иначе. Вот увидишь.

Лучше бы он уже ушел!

Я решил, что перед отъездом встречусь с Лебо. И, может быть, еще с Сарой. Хоть я и сказал Алексу «да», но все равно… как к этому отнесется Лебо? Я должен его спросить.

Когда они оба ушли, я ухватил Бойка и прошел пару десятков метров по траве в сторону дегенератов.

Они валялись на земле, а когда я подошел к ним вплотную, застыли. Все вместе они выглядели как комок из дырявых одеял, рук и ног в лохмотьях, глаз, волос и бород в парах алкоголя. Что дальше?

Кто-то из них хихикнул.

— Вот ты и в дерьме, начальник, нет? — просипел из ямы чей-то голос. — Расхаживал тут как основной, а сейчас — все, амба, так ведь? Что делать-то будешь, а?

Значит, Алекс не ошибся, подумал я, все решено, это конец «Комениума». И я стегнул по спине Бойка, который терся о мою ногу: двигай за мной! Но он не тронулся с места. И, к моему удивлению, из клубка ко мне протянулась чья-то рука с бутылкой.

— Ну, чего пялишься, давай, согрейся, сучара! — пробурчал кто-то. Я взял бутылку, присел на краю их логова, болтая ногами. Боек жует траву, поглядывая на меня. Да это же красное, то, что я привозил с Сарой, она выбирала его когда-то давно, ага, стибрили, стало быть, имущество «Комениума». Ну да теперь уж все равно.

Стоп, я же хотел найти Лебо, хотел поднять на ноги «Комениум»! Но мало-помалу я сполз в ложбину, это как-то само получилось, я просто съехал на ягодицах вниз. От земли веяло холодом, но нас защищал слой газет, тряпья, лоскутов одеял. Мы дышали друг на друга.

Потом кто-то выдернул пробку из бутыли с денатуратом. Больше мы ни слова друг другу не сказали.

А утром приехали бульдозеры.

В тот день на рассвете желтые и оранжевые машины пробились через развалины у Манежных ворот, бульдозеры в тусклом свете раннего утра уничтожили сарай для коз… машины крушили стены и дома, экскаваторы и вой сирены согнали с двухъярусных нар наших студентов и студенток, огромные ковши вломились в кухню и своротили плиту для нашей гетто-пиццы… кто-то, выбираясь наружу, лягнул меня по голове, это помогло мне слегка очухаться, и тут же в мой мозг, угнетенный похмельем, вгрызлась сирена, мы услышали и вертолеты… Где же Лебо, яростно выкарабкивался я из нашей ложбины, замаскированной редким кустарником; потом я пробежал немного и залег, отсюда хорошо просматривается здание «Комениума», рядом со мной лежит старый Енда Кус, наверное, это он протянул мне вчера бутылку… нет смысла прорываться дальше, мы видим, что вся главная площадь забита коммандос в черной униформе, там, где экскаваторы и бульдозеры вгрызаются в стены домов, сразу как из-под земли появляются в своих оранжевых жилетах бригады по разбору развалин, тут же стоят санитарные машины… студенты в трусах и майках, девушки — все в одном клубке, окруженные полицейскими, нуда, их ведут к машинам… то один, то другой пытается вырваться, отбежать в сторону, но операция продумана, хватают всех! Даже Большую Лею! Она отмахивается огромным циркулем, бьет со всей высоты своего роста, но на нее набрасывают сеть, та опутывает ее, и вот уже Лея на земле… я ищу взглядом могучую фигуру Лебо, уж он бы дрался — ни кирпича им, ни нар, вот его слова… может, он проскользнул в проход между домами, скрытый предрассветной мглой, или, наоборот, получил по башке дубинкой, ведь против лома нет приема… да, скорее всего, его первым запихнули в машину, он, конечно, защищал своих… На мгновение над черными спинами коммандос мелькнула светлая коса: Сара? Большинство садится в скорые по своей воле, спасибо еще, что в скорые… автозаков я вроде нигде не замечаю… полиция окружила здание «Комениума», вот ведут женщину… и тут меня разбирает смех, Кус тоже фыркает… тетя Фридрихова в ночной рубашке кажется великаншей! Она вполне грациозно движется посреди полицейских и даже поднимает над головой руки, вроде как сдается… Хе-хе, тихонько смеется Кус, сквозь стебельки травы мы смотрим на представление под названием «Последний день Комениума»… просто умора, столько полицейских и медиков ради пары наших теток… потом на спину Фридриховой накидывают одеяло… других бабулек что-то не видно, наверное, они уже сидят в скорых… но где же Лебо, таращу я глаза, так что они начинают болеть… и белорусов наших нет — впрочем, это меня не удивляет.

Центральную площадь еще раз облетает вертолет, а потом исчезает в небе, операция закончена… Забитые людьми скорые и сопровождающие их полицейские машины понемногу разъезжаются, с площади и улиц доносится гомон тех, кто разбирает завалы, они идут по следам бульдозеров с крючьями и палками, и тогда я решаюсь — и, пригнувшись, бегу вниз по склону, что после вчерашней пьянки мне удается только благодаря всеобщей сумятице. Да, вниз по склону козьей тропой — и вот я на площади… Я пробираюсь среди рухнувших балок и обломков стен, стараясь не столкнуться с парнями в оранжевых жилетах, чьи фонарики светят в полумраке, несколько полицейских тоже все еще здесь… я подкрадываюсь ближе и ближе, двери «Комениума» распахнуты, вот отсюда их выводили, наших студентов… Лебо, ты там? Эй, Лебо, кричу я уже во весь голос, протискиваясь в коридор… Повсюду грохочут машины, ковши бульдозеров крушат кирпичи и балки, груды камней и черепицы, вот это да, настоящий похоронный марш, потрясающе, говорю я себе, прощальный военный салют городу… сюда эти парни с крюками и легавые еще не добрались, я проскальзываю в коридор «Комениума», спотыкаюсь о чью-то кроссовку, свитер — вещи, свалившиеся с тех, кого выволакивали отсюда, комната еще полнится дыханием спящих, везде разбросаны одеяла, и вот я уже в компьютерном уголке за нарами, я знаю, что надо делать, и я это делаю.

Я должен стереть все свои отпечатки с компьютера, с клавиатуры, по которой я лупил все эти дни и ночи, я не хочу больше в тюрьму, я больше не выдержу, всюду валяются блокноты, диски и всякое разное барахло, со всего этого я не смогу стереть свои отпечатки, просто не успею — что ж, ладно, значит… я достаю из-под стола бутылку спиртового растворителя и выбегаю в коридор, где-то тут тетушки держали кое-что для уборки, я хватаю все эти химические средства и бутылку технического спирта… только одну вещь я забираю со стола и сую в карман, это кусок бумаги, обрывок блестящего конверта, который я здесь оставил, на нем американский адрес пана Мары… Правда, я никогда не играл в эту игру и вряд ли стану, думаю я… и, сорвав ногтями пробку с бутылки, обливаю все подряд, щелк — и пламя взмывает вверх, какой же я идиот, у меня на руках горят волосинки, кисти мигом опаляет, от боли у меня аж желудок сжимается… пластмасса тоже плавится, огонь ползет по нарам, просто не верится, древесина закручивается спиралью, и… бах! Это взорвалась бутыль, раскаленные мелкие осколки летят во все стороны, а когда я опять открываю глаза, языки пламени уже вгрызаются в деревянные койки, дерево трещит, я натыкаюсь на стол, вслепую двигаюсь по комнате, поскальзываюсь на одеяле, вокруг полно дыма, чье-то хныканье или стон пугает меня, из-под одеяла высовывается рука, залитое слезами лицо, очки… «Уходи!» — хочу крикнуть я, но тоже только скулю; я гоню Рольфа перед собой, он ползет на четвереньках, через него не переступить… мою спину обдает жаром, я даю Рольфу пинка, он поднимается, скачет на одной ноге, я выталкиваю его в коридор, тут сплошной дым, мы начинаем задыхаться, Рольф рвется обратно, хватается за дверь, жестикулирует, я не слышу его, не понимаю… «Есть там кто?» — спрашиваю я, захлебываясь кашлем, мы уже почти на улице… его глаза полны ужаса, у меня по лицу тоже текут слезы, всё в дыму — поздно, если кто-то и остался внутри, уже поздно, мы оба это знаем, я выпихиваю его наружу и сам выпрыгиваю следом, его мотает из стороны в сторону, идиот, он же бежит в одних трусах прямо к ним в руки, еще минута — и они его схватят, наверняка схватят…

Я вжался в камни, то и дело оглядываясь на вход в «Комениум», как будто ждал: выберется еще кто-то наружу? Надо было с самого начала осмотреть помещение с нарами — вот что только что дошло до меня! Острый камень врезался мне в спину, но я не шелохнулся.

Голоса приближались. Парни в пластиковых касках и оранжевых жилетах бродили среди развалин, гасили язычки пламени, крючьями сбрасывали на землю обломки. До «Комениума» они еще не добрались. Меня им не найти, думал я. Ничего у них не выйдет. Я сливался с грудой развалин, с дымящимися остатками построек. По пыли, усеянной осколками кирпича, тянулись многочисленные следы шин и гусениц.

Саре, должно быть, вкололи успокоительное, чтобы не буйствовала, ее так просто в машину не запихнешь, ясное дело.

Под слоем пыли и золы, что въелись в опаленную кожу на руках, ныло обгоревшее мясо. Ничего серьезного, надо только зализать раны, не жалея слюны. И тут меня пробрал такой страх, такой испуг, что я даже задрожал, шаря обожженными пальцами по карманам. Уф, он тут, со мной. Мой «Паучок».

И ключ от ячейки в камере хранения аэропорта тоже.

Там ты найдешь шапку, куртку, теплые ботинки, носки и брюки, объяснял мне Алекс, словно какому-нибудь ребенку у новогодней елки.

У нас холодно, добавил он.

Связной — кто именно, пока не решено, — будет ждать тебя в пражском аэропорту. В полнолуние, уточнил Алекс.

В другое время к нам ничего не летает, заметил он со смешком.

Я дополз по козьей тропе до ложбины между кустами и остался там. К вечеру туда подтянулись и другие. Пожар пришелся большинству из этой братии по душе: наверное, потому, что это было нечто новое. Кто-то смазал мои обожженные руки мазью. В свое время они разворовали военные склады, и мазь была оттуда. От нее так и разило армией. И она холодила.

Когда слепой прыгнул мне на спину и стал колошматить меня за то, что я будто бы отвел на виселицу его брата, остальные только смеялись, стаскивая его с моих плеч.

Тут это все о тебе болтают, сказал мне Енда Кус, не обращай внимания, они просто выпендриваются. «А хоть бы и так, что с того? — прикрикнул он на всех. — Отвел так отвел. Он же зэком был, его заставили этим заниматься, что ему оставалось? Вы бы на его месте то же самое делали».

Они еще немного поворчали, а потом кто-то открыл очередную бутыль. Таких, похоже, у них было припрятано несметное множество. Тоже из армейских запасов.

Если я останусь жить с ними под землей, они меня примут.

Я жду полнолуния, когда лик луны округлится, как у Марушки.

В яме под откосом мне было хорошо, руки у меня заживали. Иногда в этой яме ночевал и Каминек.

Бездомные приносили новости. Да, тебя ищут, кхе-кхе-кхе, злорадствовали они: им нравилось, что я был им обязан.

А Лебо?

— Сбежал со своей шведской кошкой, не зря же он ее трахал, — говорит кто-то в яме. — Ох уж этот старый Лебо! Валяются теперь где-то на Карибах, ха-ха! Лебо никто не достанет.

— Врешь, падла, Лебо первым по башке огрели! Я видел его в скорой, — спорит другой. — Весь в кровище и забинтованный!

— Да кто бы ее не трахал, мужики? Шведку, кошку? А денежки-то старик Лебо забрал, пока их не захапало государство. Молодец!

— Нет, он остался там, — возразил еще кто-то. — В «Комениуме». И сгорел. Его первым положили. Он дрался, но получил по черепу и свалился. В комнате с нарами. Когда за ним вернулись, он уже обуглился!

— А Рольф? Где Рольф? — спрашиваю я.

Про Рольфа они ничего не знали. Он их не интересовал.

Однако же лазутчики доложили, что за многими студентами «Комениума» приехали родители из всех ближних и дальних уголков цивилизованного мира. А остальные закинули на спины рюкзаки, помахали городу кредитками и паспортами и отправились восвояси.

Какое-то время ты можешь жить у нас, позволил Кус.

Но что же Лебо?

Обшарить руины «Комениума» и выяснить судьбу Лебо, а если придется, то и похоронить то, что от него осталось, — вот что я хотел сделать в эти дни, но никак не мог: там было полицейское заграждение, а рядом с ним — патруль.

Шастать по руинам не дозволялось никому. О дегенератах, которые стырят что угодно, знали все — и в Терезине, и в окрестностях.

Луна все прибавлялась, за этим я следил каждую ночь.

Что с Лебо? И что будет со мной? От этих вопросов я все сильнее расстраивался, укрепляясь в уверенности, что мне отсюда надо сматываться.

Однажды, когда бездомные вокруг тусклого костерка опять пререкались и препирались из-за своего жуткого пойла, я вылез из ложбины, осторожно прокрался козьей тропой и увидел, что там, где раньше высились постройки, стоят машины, катки, что бульдозеры сравнивают с землей развалины, сгребают фундаменты домов в ямы, ломают стены и перегородки, так что на месте центральной площади уже образовался пустырь, усыпанный обломками; а там, где находился «Комениум», не было вообще ничего, одни машины в темноте.

Я поспешил назад.

Стоя над ложбиной, я дышал во все легкие. Взглянул на небо — да, луна уже почти полная.

На заднице я съехал вниз, в нашу яму. Там было тихо.

Эй, что происходит?

Они жарят мясо, я это чувствую, а теперь и вижу: ну да, в глине валяется старый порванный ошейник, в тени за кучкой веток что-то посверкивает — так и есть, рожки, это голова Бойка.

— Нет! — кричу я.

— Послушай-ка! — сует мне кто-то бутылку чуть не в самое горло. — Войтек видел Лебо!

— Его русские выкрали! — таращит бельма слепой. Все хохочут, а слепой бешено топает ногами.

Кус отпихнул голову Бойка поглубже в тень. Не буду говорить с ними об этом, они ели коз, еще когда я расхаживал тут всюду как начальник. Теперь я среди них, они меня приняли, поэтому я молчу.

— Лебо выкрали русские! — кричит слепой и тычет кулаками в разные стороны. — Он не хотел уходить отсюда, он защищал свои позиции, так эти сволочи увезли его в Москву, как Дубчека![9]

— Ха-ха, Войтеку повсюду мерещатся русские, потому что он псих!

— Я русака всегда нюхом чую!

— Русские были последними, кого он видел, вот он их везде и чует, ха-ха-ха!

И тут до меня доходит: вот оно что, ни для кого не секрет, что Войтек был пиротехником — наверное, плохим, и глаза ему выжгло петардой во время фейерверка в честь советского вторжения в шестьдесят восьмом. В Терезин тогда входили советские войска.

Слепой бесится, повторяя свои небылицы, я накидываюсь на него вслед за остальными, держу, раз-другой и мне от него достается, и мысли о судьбе Бойка понемногу выветриваются из моего сознания.

Одни сидят на Войтеке, другие лежат сверху… Кто-то подносит ему ко рту бутылку.

Я выкарабкиваюсь наружу. За мной лезет Енда Кус. Он понял: я ухожу, и он рад этому. Раздоры ему тут не нужны.

На, подает он мне что-то завернутое в заляпанную фольгу.

Мясо на дорогу, объясняет Кус. И в придачу сует в руку бутылку красного.

Бывай.

Бывай.

Едва сделав первый шаг, я на всякий случай пошарил зажившими пальцами в карманах: ключ и «Паучок», мои сокровища, на месте; удостоверившись в этом, я потрусил по заросшей свалке, скользя между чертополохом и крапивой, здесь мне знаком каждый стебель… через Манежные ворота я выбрался из города на шоссе и притаился в кювете. Нигде не души. И я двинулся в путь.

Полицейская машина тормозит на обочине.

Я съежился прямо под ней, стараясь слиться с крапивой.

Сижу не шевелясь и слежу лишь, чтобы не звякнула бутылка. Слышу хлопок дверцы, в машине хрипит рация, опер вылезает и мочится в кювет, в ноздрях у меня смесь запахов — винного перегара, мочи и ночи. Наконец они уезжают.

Поток машин редеет. Я выползаю на шоссе. В предрассветных сумерках я вижу огни. Это Прага.

Начинает светать.

Я вытаскиваю из кармана обрывок бумаги, это конверт с адресом пана Мары. Уцелел все-таки. Может пригодиться. Адрес я запомню.

— Белоруссия — это вообще где? — спросил я как-то Алекса.

— Между Польшей и Россией.

— Ясно.

А теперь я делаю шаг вперед, и — «Добро пожаловать в Прагу, где вас ждет хорошая жизнь», шелестит звуковой билборд рядом с гербом города, я швыряю в него бутылкой, на шоссе летят осколки, на них тут же вспыхивают лучи восходящего солнца, как вспыхивали они когда-то на медалях и значках моего отца… как же давно это было!

Грохот. Я открываю глаза, но сон меня не отпускает, визг труб и «бум-бум-бум» барабанов, марш гарнизона, Первомай, празднование Дня Победы, военный парад, что это?.. Я подскакиваю, пытаюсь поскорее вырваться из этого сна, но у меня не получается… за окном я слышу военный оркестр, открываю створку… звук нарастает, так и есть, внизу, на широкой улице подо мной, маршируют солдаты… оркестр, блестящие тромбоны, барабанщики — их чуть ли не взвод, а за ними шагают шеренги пехотинцев в полевой форме, со сверкающими штыками… я опираюсь головой о стену, вдох-выдох, уличный воздух холодит. Гм. Я сажусь на кровати, окно, тумбочка, это гостиничный номер, в одном таком я уже когда-то был.

Теперь я вспоминаю. Прага, наконец-то я там и подзываю такси, как меня научила Сара. А потом — аэропорт.

Как это случилось?

Деревенский увалень в царапинах от чертополоха из кювета. Забинтованные тряпьем ноющие руки. До этого тут никому нет дела. Аэропорт — огромный застекленный зал — согревает.

— Ячейки, багаж? Там, — машет кто-то.

Иду туда, крепко сжимая в кармане ключ от Алекса. И «Паучка».

Она в форме. Ох и испугался же я, ведь еще совсем недавно я уклонялся от струи полицейской мочи.

Красновато-коричневые волосы, большие круглые глаза. Это она.

Марушка с улыбкой берет меня за руку, и я чувствую, что между нами возникла связь.

Взяв у меня ключ, она отпирает ячейку. Брюки, куртка, ботинки, какие-то другие шмотки — все в точности так, как говорил Алекс. Я выношу набитый полиэтиленовый пакет в коридор. Она идет за мной. Туалеты.

— Переоденься там!

— А если кто-то придет?

— Не придет.

Я решил помыться. Прокопченный от пожара, с исцарапанными, саднящими руками.

В пакете, кроме прочего, майка, рубашка и все такое.

Она вошла за мной, и я вдруг почувствовал, что для меня это уже перебор: ее запах, сладкое дыхание… А я в яме с бездомными, потом — пожар, долгий путь по дну кювета. Что будет дальше? Куда меня несет? Меня, который почти нигде не бывал.

Она приподнимает мои руки и внимательно их осматривает. Потом шарит в сумке, висящей у нее через плечо. И принимается мыть мне руки — такого со мной еще не случалось!..

Нежно втерев мазь в мои ладони и предплечья там, где они обожжены, Марушка перевязала их сухим чистым бинтом.

Затем она засучила мне рукав и сделала укол — когда игла проткнула кожу выше локтя, у меня подогнулись колени.

После этого она защелкнула на моих запястьях наручники.

— Доверься мне, — сказала она и повела меня по коридорам.

Мы проходили контроль за контролем, я — как бесплотный дух. У нее были все бумаги, все документы. В самолете я, должно быть, всю дорогу спал.

Гостиницу я тоже помнил смутно, там мы опять шли по коридорам. Лифт. Подъем. Наручников на мне уже нет.

А сейчас я тут один? Но где? И где Алекс?

Я осматриваюсь, оглаживаю забинтованными ладонями крепкие стены. Ковер в номере прожжен, на нем борозды — здесь кто-то явно что-то тащил.

Ванная грязная, тут пахнет чем-то химическим, в сливе — ошметки. На полу, на стуле возле ванны — какие-то инструменты, щипцы, проводки. Коричневые полосы на пластиковой занавеске. Мне-то все равно…

Но гостиничный номер, который мы снимали с Сарой, всегда сверкал чистотой.

Да ладно. Может, здесь кто-то занимается коммерцией.

Я подхожу к окну, звуки военного оркестра опять заглушаются грохотом. И он все приближается.

Тут до меня наконец доходит.

Пробравшись через развалины и пожарища, я сумел-таки удрать из города-крепости.

И никакое дело на меня теперь не заведут, это уж точно.

Это хорошо.

А всесотрясающий грохот все близится.

Я снова выглядываю наружу — такой широкой улицы я еще в жизни не видел, и по ней маршируют полки, солдаты вскидывают ноги.

Ах вот оно что, это грохочут танки, что едут за пехотными полками, на парадах в Терезине танков не было, их бы тамошняя мостовая не выдержала, а в Прагу на парады меня папа никогда не брал, и я опять сажусь на кровать, повторяя про себя: «Что с Лебо? И как там тетушки? А студенты? И вообще все наши?»

Ответов у меня нет.

Из открытого окна доносится шум бронетехники и резкого ветра, а когда мне на лицо ложится пара снежинок, в дверь входит Марушка.

— Оденься, — говорит она. — Тут холодно!

— Где мы?

— В Минске.

Мы обедаем в цокольном этаже гостиницы. У Марушки гладкое после сна лицо, рыжие волосы падают на плечи. Рыба, сосиски, яйца, хлеб. У прилавка, где выдают еду, очередь. Но Марушка может взять сколько угодно в любой момент. Понятно, это из-за ее формы.

Окон нет. Помещение освещает несколько люстр. В углу стоит телевизор. За столом рядом с нами громко треплются парни с бычьими шеями, у некоторых сквозь нейлоновые белые сорочки проглядывают татуировки, они потягивают пиво, шампанское. Говорят между собой по-русски — во всяком случае, я воспринимаю их язык как русский. Нигде не видно туристов или семейных экскурсий, памятных мне по Терезину. Следующий стол занимают девушки — кожаные сапоги, шорты, рубашки или кожаные жилетки на голое тело, косметика, бижутерия. Эти тоже не выглядят как туристки, скорее работают тут. Все дружно жуют.

— Ты ешь икру? — спрашивает Марушка.

— Я ем всё и всегда, — киваю в ответ.

— Будешь пельмени или драники?

— А что лучше?

— Драники наши, белорусские.

То и другое потрясающе вкусно, и всякой всячины на столе немерено. Мне нужно время, чтобы прийти в себя.

— Послушай, Марушка! Что ты вколола мне в Праге?.. И спасибо за руки, — вытягиваю я перед собой забинтованные ладони.

— Успокоительное.

С этими словами она достает из сумки, которую бросила на соседний пустой стул, полотняный мешочек, извлекает из него синюю таблетку и подает мне.

— А это что?

— Возбуждающее.

Сама она тоже одну такую проглотила.

— Это армейская форма? — щупаю я сукно, касаясь ее рукава.

— Нет, — вертит она головой.

— Ты из полиции?

— Конечно, я хотела в полицию или в армию. Но эти свиньи меня не взяли. Это форма Министерства туризма.

— Вот как!

— В Праге я училась на специалиста в сфере туризма и услуг. Поэтому я знаю чешский.

— Интересно.

— Ты будешь еще есть?

— Да.

— Тогда поскорее, а потом пойдем.

— Куда?

— Увидишь.

— Там будет Алекс?

— Увидишь.

Она встала, отодвинув стул. Взяла свою сумку и перекинула ее через плечо. Я пошел за ней, покосился на столик, где сидели девушки, но их там уже не было, испарились. На уголке ее сумки я замечаю значок красного креста. Ясно, медсестра. И этот ее Алекс — медик, все совпало.

Мы выходим на огромную широкую улицу перед гостиницей. Солдат уже нет. На тротуарах местами лежит легкий снежок.

Я не то чтобы затрясся от холода, но все-таки налетевший ветер был ледяной. На Марушке поверх формы зеленая шинель с погонами. Кожаные сапоги, как и на мне. Рыжие волосы она прячет под беретом. Я благодарен Алексу. Ясное дело, за нее. И за одежду, которую он мне приготовил. Может, это его шмотки? У нас почти одинаковые фигуры.

Да, свитер, куртка — все это мне здорово подходит.

Мой спортивный костюм, зубная щетка и пара вещей от тетушек — все это сгорело в «Комениуме». Остальное я бросил в туалете в аэропорту.

У меня всегда было совсем немного собственных вещей. Да и сейчас вообще-то есть всего одна. «Паучок». Я грею в кармане брюк блестящую металлическую штучку, мы шагаем по городу, и нам тепло.

— Это проспект Героев[10], — машет рукой Марушка, и мой взгляд скользит по необозримой улице, которой, кажется, не будет конца.

Дома на этом проспекте Героев украшали огромные цветные портреты офицеров. Фуражки, погоны, медали и все такое. Высотой этажей в шесть, прикидываю я. Папе бы тут понравилось. Но я не могу удержаться от смеха.

В каждом из этих домов могли бы легко разместиться все жители нашего разрушенного городка со своими кошками, собаками и козами. Весь наш сквот. Мастерские радости и все прочее.

Мостовую проспекта Героев покрывает истоптанная грязь со снегом, танки всё здесь превратили в месиво, звуки военного оркестра доносятся теперь уже издалека, пробиваясь сквозь хлопья снега. Вьюжит.

— Мы идем к Марку Исааковичу Кагану, — объявляет Марушка.

Мне-то что до этого, думаю я про себя, мне все равно. А вышагивать рядом с ней по огромному чужому городу мне нравится.

— Марушка!

— Что?

— Мне так хорошо!

— Хочешь еще? — она нашаривает в сумке таблетки, и мы оба берем по одной. — Дорога была долгая, — говорит Марушка.

— А куда идем-то?

— В Музей.

— Здорово! Музей — это то, что надо!

— Не ори. Здесь никто не кричит.

— Извини.

Я рад, что она ведет меня. Не так, как в аэропорту — по коридорам в наручниках. Сейчас она ведет меня лишь плавным покачиванием своих бедер. Я шагаю рядом. Это настоящее наслаждение! Я поскальзываюсь, чуть ли не шлепаюсь на землю.

Ну да, местами тут на тротуаре попадаются куски льда. Но, если не считать этого льда и комьев грязи со снегом, все эти длиннющие улицы, по которым мы идем, чистые. Не то что в Праге, не говоря уже о разбитом Терезине.

Мы сворачиваем с проспекта Героев, Марушка объясняет, как называется каждая очередная улица, но у меня это сразу же вылетает из головы, они здесь все одинаковые: проезжая часть, широкие тротуары, огромные дома, наверху то тут, то там кумачовые транспаранты. Перед первым из них я замедляю шаг, вспоминая Терезин: похожий я видел там незадолго до своей отсидки.

На некоторых транспарантах были желтые звезды, кое-где мелькали красные флаги. Эти яркие пятна несколько оживляли серые улицы.

Гуляки не фланируют тут толпами по проспектам, на фоне грандиозных построек пешеходы кажутся совсем маленькими. Я вспоминаю причудливо извивающиеся пражские улицы, здесь же все просматривается далеко вперед, прохожих можно по пальцам пересчитать. Мы идем мимо очередного монументального дворца — матовая желтизна здания теряется в вышине, в снежных хлопьях.

— Марушка, подожди!

Я задираю голову: раньше мне ничего подобного видеть не доводилось.

— Тебе здесь нравится? — спрашивает Марушка, останавливаясь.

— Да!

— А видел бы ты Дворец телевидения на Коммунистической улице! Или Дворец сухопутных войск, то-то бы впечатлился!

— А это что?

У меня деревенеет затылок.

— Это? Дворец Центрального комитета партии. Но ты не думай, Дворец КГБ нисколько ему не уступает!

На углу улицы собралась толпа. Парни в куртках с капюшонами, как у меня, на некоторых — смешные ушанки или огромные меховые шапки. Такие я точно не стал бы носить. Толпа рассыпается, движется по обеим сторонам улицы. Марушка останавливается.

Слышатся крики, хлопки — это петарды. На обледеневшем тротуаре мы не одиноки. Уже подоспели и другие прохожие, смотрят, как и мы, на толпу. Некоторые заметно нервничают. Пожилая женщина в цветастом платке и с сумками в обеих руках подходит к Марушке, ставит сумки наземь и почтительно говорит ей что-то. Марушка кивает, показывает на толпу, после чего женщина подхватывает свои сумки и проворно семенит в ту сторону.

— Что ей было надо?

— Спрашивала, можно ли пройти.

— Решила, что ты из полиции, да?

И тут я слышу голос из мегафона, который предлагает немедленно разойтись, это-то я разбираю.

Они бегут нам навстречу, как видно, прорвавшись сквозь толпу, молодцы со щитами и дубинками, один из них, поравнявшись с женщиной, которую Марушка отправила в эту толчею, легонько взмахивает рукой — и та, теряя сумки, растягивается на льду.

Молодцы перегородили улицу, выставив впереди себя щиты. Я озираюсь — за мной стоит кучка парней с длинными деревянными палками. К ним подбегают другие. Кто-то кидает жестяную банку, она ударяется о щит, полицейских окружает облако дыма.

Марушка хватает меня за локоть.

Развернувшись, мы стараемся вырваться отсюда, люди расступаются перед нами, пропускают.

За углом спокойно, мы сворачиваем на очередную длиннющую улицу и бежим вдоль огромных домов. Если тут есть бары, я бы не прочь зайти в какой-нибудь с Марушкой. Там можно больше сказать друг другу, думаю я.

— Это была демонстрация, — объясняет Марушка. — Теперь все время так. Не обращай внимания.

— Не буду! Пойдем в бар! Есть они тут?

— У нас задание.

— Ясно. А кто такой этот Каган, Марушка? — спрашиваю я; фамилия мне запомнилась.

— Он тоже из Министерства. Хочет поприветствовать тебя как иностранного специалиста.

— Специалиста по чему?

— По ревитализации мест захоронения.

— А, ну тогда ладно, — говорю я. — А ты хорошо его знаешь, этого Кагана?

— Да, очень хорошо.

Мы все еще шагаем по каким-то бесконечным прямым улицам. Где-то мимо нас со свистом мчатся машины, где-то — нет. Все эти улицы сливаются в моем сознании воедино, а время?.. Мы завтракали или обедали? Я не знаю и не хочу спрашивать. И я совсем не понимаю, где мы, но мне это безразлично.

Марушкина сумка хлопает меня по бедру. Значит, мы совсем близко друг к другу. Ее голова касается моего плеча. Из-под берета выбиваются волосы. Мне хочется до них дотронуться.

Мы всё идем и идем. Кроме моего родного города-крепости и Праги, которую видел мельком, я ни в каком другом городе до сих пор не бывал. Но почему в Минске я все время как будто начеку, готовый увернуться, если что? Ведь тут такие роскошные дворцы с длинными, ровными, прочными стенами! И вдруг я понял, что меня смущает. Я тут отовсюду заметен. Прямо как на центральной площади Терезина. Только там я привык к грядам крепостных валов, к проходам между ними, к катакомбам, а в Праге чаще всего можно залезть, как в рукав, в ближайшую извилистую улочку.

Здесь же меня отовсюду видно.

Где бы я тут мог скрыться? В подъезде дома?

— У этих домов подъезды заперты? — спрашиваю я.

— За этим следят консьержки. Дежурные.

Мало-помалу этот город начинает меня раздражать.

— Послушай, Марушка, почему Минск такой прямоугольный? Словно какой-то детский конструктор.

— Его построили заново. У вас в Праге разбомбили несколько домов, фи, это ерунда. Здесь то, что не расстреляли и не разбомбили немцы, добила советская армия. После войны начали с чистого листа. Никаких больше коротеньких темных улочек, где люди жались бы, как крысы по углам. Нет, красивые широкие проспекты, понял? Чтобы везде светило солнце. Прости, но Прага — порядком грязная и вонючая.

— Неправда! А тут все так странно выглядит.

— То, что ты видишь, это Город Солнца. Это был такой послевоенный проект для счастливых людей будущего, ясно? Таких городов тут построили несколько, на месте сожженных. Но эти Города Солнца были не для всех…

— Нет?

— Ты знаешь, что на окраине каждого Города Солнца находится кладбище?

— Не знаю.

— А должен бы знать. Ведь ты здесь именно поэтому.

— Да?

— Черт! Из-за демонстраций такси не ездят. Тогда двинем наискосок, по подземному переходу, ладно?

— Тебе видней, Марушка. Это ты тут все знаешь.

Мы стоим и ждем, чтобы перейти через улицу. Тускло светятся витрины магазинов.

Сгустился полумрак, как в той гостиничной столовой. Над головами у нас висят набрякшие тучи, готовые выстрелить хлопьями снега.

Между машинами образуется зазор. Мы перебегаем на ту сторону. Шагаем вниз по улице к подземному переходу. Повсюду букеты, цветы в горшках, венки и зажженные свечи. Марушка ведет меня сквозь толпу; тех, кто не отступает в сторону перед ее формой, она отодвигает плечом.

От бетона веет холодом. Слышно, как кто-то играет на гитаре. Люди помогают друг другу зажигать свечи. За их спинами — темнота, подземный переход зияет, как отверстая пасть.

— Марушка, гляди!

Перед нами пробегает крыса. Свечи отбрасывают колышущиеся тени. Теперь я среди шума толпы уже различаю слова. Чей-то голос произносит вслух имена, женские. Люди вокруг крестятся и низко кланяются.

Нет, похоже, тут нам тоже не пройти.

Схватив меня за руку, так что я даже зашипел от боли, она тащит меня сквозь толпу, мы то и дело наталкиваемся на людей.

Путь нам преграждает гроб. Перед ним-то все и кланялись. Вокруг него желтые и красные восковые лужицы. В гробу лежит девушка. На ней белое платье. Нет, скорее серебряное. Принцесса. Длинные волосы, на лбу повязка, расшитая бисером и блестками. Просто красавица. Я наклоняюсь над гробом, вглядываюсь в ее лицо. Это манекен. Она искусственная. Марушка по-прежнему держит меня за руку, мы медленно обходим гроб и оказываемся прямо у перехода.

— Это невеста, ты видел невесту, — шепчет мне Марушка.

В переходе тоже пылают свечи.

— Девушек, которые тут погибли, называют невестами, — говорит Марушка уже во весь голос. — Пятьдесят три, столько их было.

— В войну?

— Вовсе нет! В девяносто девятом.

— Что?!

— Здесь был концерт. Отличные группы, в том числе «Манго Манго», этих я просто обожаю, — объясняет Марушка. И показывает на стену. Зарево свеч. На штукатурке борозды, невысоко. — Это они процарапали ногтями, — говорит Марушка, — толпа расплющила их о стены, о решетки… Там, дальше, — машет она рукой, — решетки, и они задохнулись, их затоптали. На телах были жуткие вмятины от каблуков. На концерт все девушки, само собой, надели самые красивые платья. А тогда носили страшно высокие каблуки. Шпильки называются, они кошмарные. Я на таких никогда не ходила. А на тот концерт я тоже собиралась.

— Так ты тут была?

Подземный переход длинный и темный. Я рад, что Марушка рассказывает мне о своей жизни, но мне уже хочется наружу.

— Ну да, иду я сюда — и тут вдруг встречаю друзей! Случайно. Они где-то раздобыли целую бочку пива.

— Ого!

— И я пошла с ними. Мне повезло. Началась гроза. Публика с концерта побежала в метро. Вот в этот переход. Толпа наткнулась на решетки, а люди продолжали рваться внутрь, не зная, что решетка заперта. Тогда тут затоптали и двоих-троих милиционеров.

— Не может быть!

— Выходит, может. Кстати, отсюда вывод, что это действительно был несчастный случай. Что какие-то недоумки просто забыли отпереть решетку. И что всю эту бойню не устроили нарочно власти, чтобы разогнать молодежь, дошло до тебя?

Не дошло, но я ловлю на себе ее взгляд и киваю. У самой земли мелькают черные тени. Интересно, Марушка боится крыс? Наверное, нет.

— Знаешь, сколько стоит обучить одного милиционера?

Я только машу рукой: ясно, мол.

— Говорят, крови тут было по щиколотку, — говорит Марушка и тоже машет рукой. — Она вся ушла вниз, в подземную реку. Под нами течет Немига. На ее берегах и был заложен Минск.

— Вот как?

— Про кровавые берега Немиги написано в «Слове о полку Игореве», читал?

Я набираю в легкие воздух, чтобы ответить ей по правде, но мы уже выбрались из подземного перехода, и на нас обрушивается метель, ветер с воем подбрасывает вверх груды снега, я ощупью иду вперед в белом тумане, мимо нас пролетает красная вывеска, ударяясь о тротуар…

— Ты где? — выплевываю я снег изо рта.

Завывание ветра тонет в реве моторов, из тумана выныривают грузовики, тормозят, из них выпрыгивают закутанные фигуры — военные.

Этим здесь ни минуты покоя, чертыхаюсь я. Она знает, что делать и куда идти, и по-прежнему тащит меня, мы держимся за руки, ветер взвихривает снег, мы шагаем вдоль стены, еще улица и еще, грузовики уже и тут тоже, я слышу команды, приглушенные ветром, топот ботинок бегущих по улице солдат, мы заскакиваем в подворотню, Марушка смеется — и мы стоим там, опираясь спинами о стену.

— Ты хотел в бар? — спрашивает она.

— Да. Но как же твой Каган?

— Мой Каган подождет, все равно нам сейчас на улицу лучше не соваться, — продолжает она тихонько хихикать.

— Над чем ты смеешься?

— Над тобой.

— Почему?

— Так забавно: ты не умеешь ходить, ничего не умеешь, и при этом ты наш эксперт, просто умора!

И это она еще не знает, что я ни разу в жизни не был в баре, думаю я.

Она показывает на стену: а, звонок!

И я хочу нажать кнопку.

— Погоди, — говорит она, вытаскивает из сумки мешочек и шарит в нем, — давай по таблетке.

Может, их тут все едят?

Она приподнимается на цыпочки и звонит, удерживая на кнопке звонка палец, совсем не такой длинный, тонкий и нервный, как у ее Алекса, пальчик Марушки самый обычный, с не замазанным лаком ногтем, она жмет на звонок до тех пор, пока перед нами не открывается дверь.

Мы оказываемся в коридоре, здесь тихо, открываем следующую дверь, за ней лестница. Свет, тепло, музыка, людской гомон, орущий телевизор. Спускаемся по лестнице вниз — ветер, снег, туман, все это каплями стекает с нас на пол.

«Салодкi фальварк», сладкий хутор, читаю я буквы розовой неоновой вывески. Мы в баре[11].

— Выпьешь чаю? — спрашивает Марушка. — Или еще чего?

Я вижу людей, которые сгрудились в углу перед телевизором, включенным на полную громкость, с экрана вещает усатый бледный человек, одетый в форму, он открывает и закрывает рот, но глаза у него безжизненные, как будто он двоюродный брат того манекена в гробу, той невесты… давясь от смеха, я хочу сказать это Марушке, но она пихает меня локтем в бок, а какой-то высокий здоровяк передо мной, тоже в форме и кожанке поверх нее, тут же с хмурым видом оборачивается на мой смешок.

— Сейчас нельзя смеяться, — шепчет мне Марушка на ухо, — говорит наш президент.

По группе у телевизора словно проходит какая-то волна, я слышу изумленные возгласы «ух!» и «ах!» и улавливаю в них смесь ужаса и злости.

— Господи! Он только что объявил чрезвычайное положение, дурак, — переводит мне Марушка.

— Да? Правда? А что это значит? — интересуюсь я, поняв, что своего чая, видно, дождусь не скоро.

Теперь уже говорим не одни мы — наверное, поэтому кто-то прибавил громкость, так что телевизор орет вовсю, и я, уже разбирая русскую речь, слышу то же, что и все остальные. «Не все только плохое было связано в Германии с Адольфом Гитлером, — выпаливает бледный субъект на экране. — Немецкий порядок формировался веками. При Гитлере это формирование достигло наивысшей точки. Это то, что соответствует нашему пониманию президентской республики…» И тут из группки людей у телевизора выпрыгивает, как черт, молодой человек, одним ударом он сваливает грохочущий ящик на пол, пинает и колотит по нему, шум голосов, кто-то кричит, другие смеются, некоторые аплодируют.

Парень юрко проскальзывает в другой конец помещения, гоп! — и он уже на стойке бара. В руке у него листки бумаги.

— Тихо! — кричит кто-то. — Он будет читать!

Марушка тянет меня за рукав, показывая подбородком в сторону двери.

— Что?! Опять на улицу, в эту мерзость?

— Пошли отсюда, — шепчет она мне на ухо. — У нас задание. Мы не можем тут оставаться. Сюда скоро нагрянут, вот увидишь.

— Послушай, снаружи их тоже полно, вся улица ими кишит!

— Туда, — кивает она в сторону туалетов. Больше она не произносит ни слова, потому что в баре вдруг воцаряется напряженная тишина. Шуршит только бумага в руке молодого человека на барной стойке.

И вот он запрокидывает голову, воздевает руки вверх и выкрикивает:

К голосам, выражающим бурный восторг — видно, это любимое публикой стихотворение, — примешивается женский визг… между тем широкоплечий тип в кожанке и, кажется, еще кто-то мчатся к стойке и уже тянут к чтецу руки, но несколько человек, явно желающих слушать дальше, заслоняют его, начинается всеобщая свалка.

А парень, не обращая ни на что внимания, читает дальше.

Чтец на барной стойке вопит, бросая листы бумаги в толпу, слушатели хлопают, свистят, я замечаю в руке у широкоплечего здоровяка пистолет — и уже мчусь вслед за Марушкой к двери туалета, дамского, неудобно мне туда врываться, но на улицу нельзя, там грузовики с солдатами… и вот мы влетаем в туалет, я подпираю дверь изнутри спиной, Марушка лезет вверх по стояку отопления, отсыревшая одежда сковывает ее движения, но ничего, она уже вышибает окошко, просто сбила ногой шпингалет, отличный удар у этой девчонки!.. мы выпрыгиваем во двор, я приземляюсь на четвереньки, протискиваемся между мусорными баками, ветер унялся, здесь тихо, и снег уже больше не скрипит у меня во рту… глядь — крыса, и еще одна… я вижу сверкнувшие в темноте зубки, а потом хвост, шелудивую задницу в пятнах… и вдруг мы слышим: бабах! в «Фальварке» стреляют… я ищу выход, чтобы выбраться из двора, здесь нам оставаться нельзя… однако по крайней мере мы тут ощупью нашли друг друга и сжались в один комок, ну и ну, Марушка, думаю я, здорово же тебя трясет.

— Было бы ужасно, если бы тебя тут сцапали, — тихо шепчет она мне на ухо, — и я бы тебя потеряла…

Это меня растрогало, я прижался к ней еще теснее.

— Алекс содрал бы с меня шкуру, завали я свое первое задание, — поясняет Марушка.

Свет из окна туалета ненадолго заслоняет чья-то тень, мы отодвигаемся друг от друга… после пальбы из «Сладкого хутора» пытаются смыться и другие… не знаю, застрелил ли поэта тот широкоплечий, но куда мне с моим акцентом задавать вопросы… во двор выпрыгивает усатый малый в сапогах и ватнике, кто-то еще протискивается в окошко, совсем загородив собой свет, крупная женщина… изнутри ее, видно, подталкивают, выскочивший детина протягивает ей руку… и она падает в снег, прямо к моим ногам. Массивная фигура, волосы спрятаны под платком. Это Ула, хотя тогда я еще не знал ее имени. Я помогаю ей подняться. Не местная, думаю я про себя, заглядывая ей в глаза… похоже, что боится… не то чтобы у меня было много знакомых белорусов, но этот народ напоминает мне чутких птиц, все время настороже… а она какая-то беззащитная… Ну да, тогда во дворе Ула боялась, но нельзя сказать, что я ее с первого же взгляда до конца раскусил, вовсе нет!

К нам спрыгивают еще несколько человек. Говорят вполголоса. Кто-то — может быть, один из тех, что помогал Уле вылезти в окно, — в полутьме за урнами нашарил железную калитку. Пнул ее, та поддалась. Поодиночке, по двое мы высыпаем на улицу, не произнося ни слова. Мы с Марушкой спешим прочь. Как оттуда выбралась Ула, я не знаю.

Мы шагаем по пустой темной улице. Ни машины, ни прохожего, никого. Мда, не очень-то мы согрелись в этом «Фальварке», Марушка, обнял я ее на ходу. И хотел добавить, что теперь, при чрезвычайном положении, пожалуй, будет безопаснее. Вид у нас самый обычный. Идем себе вдвоем. Торопимся — может, к больному ребенку… А Марушка даже не пытается сбросить мою левую руку, обхватившую ее за плечи. Мы идем. И я счастлив.

У тетки колючие сердитые глаза, она злится и не хочет пропускать нас. Форма? Марушкино удостоверение? Бумаги на русском языке? Просьба по-белорусски? Ничего не помогает. Дежурная как скала.

Только когда Марушка помахала перед ней купюрой, тетка отперла тяжелую дверь. Мы еле успели. Попасть в Музей нам было необходимо. И не только из-за Кагана.

На площади горели палатки. Полиция оцепила сотни демонстрантов, мы в последний момент проскользнули по краю орущей толпы… Демонстранты падали под ударами дубинок, стражи порядка запихивали их в грузовики с заведенными двигателями, мимо палаток бежали люди… я прижался к спине Марушки и толкал ее, одновременно защищая, а она прокладывала путь, я отбивался от окружающих, и мы с трудом пробирались в толпе, которая вдруг рванула назад к палаткам, средоточию всего этого безумия… наконец мы побежали и остановились только перед массивной дверью Музея… до нас все еще доносились звуки с площади, мы слышали крики и рев моторов… но вот привратница взяла у Марушки купюру и открыла дверь.

Здесь, в Музее, тепло. Только дежурная не дает нам пройти дальше. Они с Марушкой что-то скороговоркой выясняют, по-русски или по-белорусски, этого я не понимаю. Оглядываю вестибюль Музея Великой Отечественной войны — на стенах пожелтевшие карты победоносных сражений, черно-белые фотографии давно покойных ветеранов, и все это некогда пышное убранство, флаги и боевые знамена изъедено молью.

— Марушка, — говорю я, — это так похоже на нас!

Ну да, при взгляде на эти стенды мне мельком вспомнился Терезин, почти такие же висят и у нас в Музее.

А дежурная не унимается и все время рявкает на Марушку. Теперь она показывает на меня. За меня надо заплатить больше, поскольку я иностранец. «Билет для иностранца!» — наступает она нам на пятки. Напрасно Марушка втолковывает ей, что я западный эксперт и работаю на Министерство… Все министерства упразднили, гаркает тетка и за рукав тянет меня назад. Чтобы успокоить дежурную, я — как Лебо в свое время тетушек, когда те злились, что кто-то загадил кухню, — легонько шлепаю ее пониже спины, но в ответ получаю удар такой силы, что у меня аж искры из глаз сыплются. Я падаю навзничь и вижу, что она вдобавок хочет меня пнуть.

Тут у Марушки в руке что-то сверкнуло: это она молниеносно вколола дежурной в плечо иглу.

Дежурная валится на пол, а Марушка оттаскивает ее за ноги куда-то в полутьму. Надо бы помочь ей, но я продолжаю сидеть там, куда рухнул, на холодном мраморе. Из носа у меня течет кровь. Ну она мне и врезала! Я запрокидываю голову. Надо мной большая черно-белая фотография. Солдаты выбрасывают из машины детей. На земле уже выросла груда тел.

«Фашисты ликвидируют детский дом», — гласит подпись.

Рядом со мной опускается на корточки Марушка. Она часто дышит. Вынув носовой платок, вытирает мне с лица кровь. Потом переводит взгляд на фотографию.

— Это были сплошь сироты, потому что их родителей еще раньше убили коммунисты. Кто бы о них стал заботиться? Для таких детей немцы строили особые лагеря, где они быстро умирали. На фотографии их как раз привозят в такой лагерь. В Озаричи или Красный Берег. Это название ты мог бы запомнить. Хотя бы его.

— Ужасно.

— Что, у вас такого не было? Тебе это незнакомо? А должно бы, раз ты эксперт. Ты же наш западный эксперт, разве не так?

Носовой платок она мне отдала, и я продолжаю прижимать его к носу. Что это на нее нашло? Поучает меня… как Сара.

— Знаешь, сколько человек фашисты убили в Чехословакии?

— Наизусть не помню, но можно погуглить.

— Ровно 362 458! А знаешь, сколько здесь, в Белоруссии?

— Столько же?

Сжав кулаки, она возмущенно замотала головой. И подняла глаза ввысь. Она и впрямь не на шутку разозлилась! И всерьез топнула ногой! Ну да, она похожа на сердитую училку, распекающую школьника.

Я вернул ей носовой платок, и она сунула окровавленную тряпицу себе в карман. Кровь из носа у меня больше не идет, но все равно он весь забит сгустками.

— Здесь убили четыре миллиона человек. Эта цифра есть даже в книге рекордов Гиннеса! А знаешь, какое население было тогда в Чехословакии и какое — в Белоруссии?

— Не знаю.

— Одинаковое. Десять миллионов. Только вы были на западе! У вас ничего особенного не происходило! И этот ваш Терезин — просто лажа!

Почему она все время кричит на меня, эта девчонка? Может, это дежурная ее так достала, что она мне бесперечь читает нотации?

— Тут, в Белоруссии, были такие лагеря, каких свет не видывал! — не может она успокоиться.

— Марушка!

— Говорят, что якобы все эти лагеря смерти были в Польше. Чушь! Все турагентства возят экскурсантов в Освенцим! Этому пора положить конец.

— Марушка?

«Паучок» колет меня в бок. Но я не встану, пока рядом со мной на корточках сидит она. Надо бы переложить «Паучка» под стельку в ботинке. Или куда-то еще, спрятать его понадежнее. Но это позже.

Невидящим взглядом она смотрит не на меня, а сквозь меня.

Я вожу рукой у нее перед глазами, туда-сюда.

— Марушка, послушай!

— А?

— Что с дежурной?

— Спит. Во всяком случае, я надеюсь, — говорит Марушка и поднимается, отряхивая юбку, как будто на этом мраморе могут быть какие-то соринки. — Пошли.

Я следую за ней.

Мы минуем огромные залы, заполненные стендами, по стенам развешано оружие, старые военные и довоенные образцы, стоит даже гигантская пушка, но у меня нет времени осматриваться, я иду за девушкой — куда же она ведет меня в этом полумраке?

Пол здесь деревянный, паркетины поскрипывают от наших шагов, к тому же я малость соплю, и все эти звуки отчетливо слышны в тишине залов. Подожду, пока кровь в носу перестанет хлюпать, а потом как-то с этим разберусь. Зато руки у меня уже совсем не болят. Марушкина мазь оказалась куда лучше терезинской. Перед одним из стендов я все же останавливаюсь.

Деревянный макет. Подпись гласит, что это лагерь смерти Тростенец. Он был тут, под Минском.

Миниатюрные заграждения, вокруг — нитки колючей проволоки. Пылающие костры — из шпажек, иллюзию горящего огня создают крохотные лампочки. На кострах одна на другой лежат маленькие фигурки. На фанере нарисован дым, поднимающийся от трупов. Подпись: «Здесь уничтожали евреев из стран Запада».

Марушка шикает, я иду к ней.

Мы стоим у стены. Темный зал тянется в бесконечность. Окна пропускают тусклый лунный свет. На стене — огромная карта. Марушка немного отгибает ее — и надо же! Лифт. Я чувствую дыхание Марушки у себя на лице. Она больше не злится.

Это старый деревянный подъемник с вырезанными звездами, серпами и молотами. Может быть, на нем ездил вверх-вниз сам Сталин, когда в своем плотном графике урывал минутку, чтобы присмотреть за строительством Минска. Мы падаем в глубины. Я слышу, как разматываются всякие там канаты и цепи, потом лифт дергается и останавливается. Двери открываются, и нас охватывает холод. Марушка, надо думать, знает, где мы. Тут темно, сыро и зябко. Затем вспыхивает резкий свет, его луч хлещет меня по лицу.

Он опускает фонарик. Рослый мужик в резиновом плаще. Немолодой. С решительным подбородком. Суровый старикан.

Марушка говорит очень быстро, а он чеканит слова. Мы идем за ним. Во тьме вокруг нас мелькают огоньки. Мы приближаемся к огромной груде глины, где-то здесь должен быть генератор, я слышу гул мотора, все вокруг залито мутным желтым светом. Лампочки подвешены на высоком столбе. Тут палатка. Ящики, скамьи. Я топаю ногой — всюду глина. Мы в пещере? Потолка или свода не видно.

Огоньки вокруг нас — это от налобных фонариков. Теперь я их различаю, повсюду снуют молчаливые работники, которые вывозят из глубокой ямы тачки с глиной. Яма укреплена деревянными подпорками. Рядом с ней стоят продолговатые деревянные ящики.

Старикан в резиновом плаще по-прежнему ругает Марушку.

Я шевелюсь — это невозможно выдержать. Старикан шипит, Марушка резко разворачивается и исчезает во тьме.

Теперь он смотрит мне прямо в глаза, я стою как вкопанный.

— Марк Исаакович Каган, — представляется он и пожимает мне руку. — Вы изрядно опоздали. Но хорошо, что вы здесь, коллега. Из Терезина сюда добрались сносно?

Он отворачивается, мой ответ его не интересует, и мы опять шагаем в свете его фонарика. Я ищу глазами Марушку, скольжу по глине и в душе благодарю Алекса за прочные ботинки. Мы подходим к этой большой яме, лампочки там свисают с длинного шеста.

Каган освещает ящики. В них — трупы, давно истлевшие трупы, по одному-два в каждом ящике; иногда — только горы костей. Кожа на трупах выглядит как старое тряпье или бумага, покрытая слоем засохшего серого цемента. В некоторых ящиках лежат лишь черепа и скелеты. Из-за крыс тут наверняка дежурят специальные люди, это ясно.

В катакомбах нам подобные находки никогда не попадались, да и Лебо наверняка ограждал бы нас от такого, это было бы слишком.

Но я знаю, какой в подземельях воздух, и понимаю, почему какая-то часть трупов не сгнила до конца. В таком виде где-нибудь в терезинских подвалах можно было найти околевшую белку или собаку, а человеческие останки после войны в основном собрали специальные бригады. Хотя из-за оползней и изменения русла подземных потоков кости кое-где и оставались. Но, наверное, не в таком количестве.

Один из работников направляется со своей тачкой в нашу сторону. Каган подзывает его, светит в тачку фонариком — она полна костей. Их привез парень с косичкой на голове, тачку по мокрой глине он двигал с трудом.

Парень останавливается у пустого ящика, на его руках перчатки, он вынимает кости и складывает их внутрь.

Низкий массивный стол я поначалу и не заметил. На нем лежат монеты, какие-то бумаги, несколько гильз, старые пожелтевшие фотографии. Каган наводит на все это луч своего фонарика.

— Само собой, мы копаем тайно, — говорит мне Каган. — И вы видите, в каких условиях. Но результаты у нас уже есть. Катынь — это ничто, скажу я вам, коллега! — хлопает меня Каган по плечу. Он явно хочет излучать дружелюбие и старается изо всех сил, но от него исходит лишь напряжение, как от столба, заряженного электричеством. Один за другим он берет со стола предметы. — Самый нижний слой — довоенный, — сообщает Каган. — Таких предметов тысячи, может быть, тысяч десять. Потому-то Музей после войны построили именно здесь. Чтобы закрыть место казней.

В руке у него кусок материи.

— Это нашивки НКВД, — говорит он. — В могилах всегда что-то сыщется. Фотокарточка семьи за подкладкой. Командирский шеврон. Разломишь затвердевший комок грязи — и найдешь обрывок газеты, из которой палачи делали самокрутки с махоркой.

Вдоль ящиков мы идем дальше, к очередной яме, больше похожей на кратер. Налобные лампы освещают узкие, бледные девичьи лица. Странно они выглядят, эти девушки, вроде как светлячки в грязной яме. В руках у них мелькают щеточки и совочки.

— Классический слой времен войны, — говорит Каган, показывая на яму. — Евреи. В войну над нами было гетто. Немцы уничтожили всех его обитателей и сожгли его. Никто о нем не знает.

Он снова освещает стол. Кучка предметов. Покореженные, ржавые куски металла. Точно такие мы таскали из терезинских подземелий для Лебо. Погнувшиеся английские булавки, заколка, маленький блестящий кружочек — может быть, расплющенная пуля. И еще что-то.

— Зубы! — ударяет Каган по столу. — Деревенские, согнанные в гетто, зубы не лечили, но интеллигенты без какой-нибудь там пломбы, а то и протеза не обходились. Здесь все вместе. А тут у нас что?

И Каган показывает мне значок, миниатюрный серебряный череп. Потом берет из кучки другие такие же и подносит к моим глазам — ну да, пуговицы. Он светит своим фонариком мне прямо в лицо, я отшатываюсь — и врезаюсь спиной в парня, везущего тележку. Похоже, не случайно он подобрался к нам поближе, да еще и товарища, тоже в заляпанных резиновых сапогах, с собой прихватил. И девушки вылезают из ямы и подтягиваются к нам. Видно, не хотят пропустить объяснения своего шефа, Кагана.

— Пленных немцев расстреливали здесь же, при этом они должны были сами рыть себе яму вблизи еврейских могил. Есть в этом какая-то мрачная ирония истории, правда?

И Каган подсовывает мне все новые пуговицы с немецкой формы, пряжку ремня со свастикой, значок с черепом… Девушки же берут все это у него из рук и складывают обратно на стол. Хотел бы я с ними поговорить! Мне тут лекции ни к чему. Я на подземные могилы вдоволь насмотрелся, хватит с меня. На всю жизнь. А этот Каган прогнал Марушку, и я на него злюсь. Разглядываю девушек — кого же они мне напоминают?

И наконец меня осеняет… ну да, точно такие же бледные люди, искореженные внутренней болью, приходили к нам, да, конечно, это нароискательницы… вот девушка кладет на стол пряжку, у нее жесткий взгляд, но когда она смотрит на Кагана, ее глаза чуть теплеют.

Каган поворачивается, и мы следуем за ним, изгвазданные парни, девушки из ямы… мы высоко поднимаем ноги, грязь вокруг нас так и брызжет, а мы идем к тому столбу, где гудит генератор. И там я вижу других людей, стоящих или сидящих на ящиках и на скамьях. Молодежь. Работники Кагана.

И он начинает говорить, обращаясь к ним и ко мне.

Он взобрался на ящик и протянул обе руки в глубь пещеры… или как назвать то место, где мы находимся… как будто ощупывая пальцами ту грань, до которой доходит слабый свет лампочек и за которой простирается тьма.

— Теперь нам предстоит снять самый последний слой, — говорит Каган, возвышаясь на ящике в резиновых сапогах и, будто какой-то страшный колдун, простирая руки в темноту. Его слушают стоя, у кого-то в руках кирка, у кого-то — лопата, и никто не кашлянет, не шаркнет ногой… Сейчас Каган говорит уже в полную силу, и его могучий голос разносится по всему подземелью. — Да, теперь мы будем копать глину, копать там, где тираны заставляли ваших родителей, ваших дедушек и бабушек, вставать на колени. Вы знаете, что о белорусах, которые убивали белорусов, эта власть не дает и пискнуть. Но мы проломим эту стену молчания! Забыть об ужасах прошлого — это значит принять и новое зло, — взывает Каган к молодежи.

И вдруг он выхватывает у одной девушки, стоящей ближе всех к нему, и показывает остальным совочек, который она держала в руке.

— Видите? Довольно копнуть землю — и дом тирана рухнет! — восклицает он.

Девушке нравится, что Каган выбрал именно ее, хотя она немного стесняется.

Каган спрыгивает с ящика.

Встав рядом со мной, он хватает меня за руку.

— Ваша работа в Европе, ваши свято хранимые места погребения, которые люди могут свободно посещать, служат нам примером, уважаемый коллега, — произносит он во всеуслышание, не переставая трясти мою руку. — Терезин есть в любой энциклопедии, в любом учебнике, — продолжает он, обращаясь уже только ко мне. — Мы тоже хотим занять свое место на карте мира. И верим, что вы нам в этом поможете.

Каган потрясает моей рукой, его люди наблюдают за нашим братанием, и тут раздается пронзительный, терзающий нервы звук. Сирена. Прерывистый вой сирены, от которого начинают мигать все эти желтые лампочки.

Тревога.

Замерев в оцепенении совсем ненадолго, все вокруг разом задвигались, некоторые бросаются в темноту, но меня Каган тащит к палатке, и я не сопротивляюсь, так как в этот момент вижу, как Марушка отгибает уголок брезентового полога… мы залезаем внутрь, Каган, пошарив внизу, поднимает деревянную крышку люка, там ступеньки, слабо подсвеченные лампочками, мы молча спускаемся по лестнице, Марушка сразу за мной, за нами следуют остальные.

Затем я иду за Каганом по длинному тоннелю — и вот мы, наклонив головы, наконец выходим к поезду. Маленькому составу из вагонеток, как будто предназначенному для детей.

Каган, Марушка и я садимся в одну из вагонеток, к нам еще втискиваются какой-то парень и две девушки, запыхавшиеся, измазанные глиной, за ними из тоннеля поодиночке выходят другие и тоже садятся в вагонетки. Соседняя с нами заполнена закрытыми деревянными ящиками. Каган тихонько посмеивается.

— Знали ли вы, коллега, что есть страны, где археолог может выглядеть как Индиана Джонс, хо-хо-хо?

И мы поехали. Вагонетки местами малость дребезжат; медленно, но верно мы продвигаемся вперед. Не понимаю, как такое не пришло в голову нам в Терезине! Такой замечательный поезд. На нем могли бы ездить, к примеру, пожилые туристы. От Музея на кладбище к крепостным стенам. И дети! Они бы так не выматывались…

— Куда мы едем? — спрашиваю я сидящего рядом Кагана.

— В штаб партии. Нашей оппозиционной партии. Там мы собираем наши находки, — отвечает он.

— А это не опасно? — осведомляюсь я, засомневавшись.

— В нашем проекте заинтересованы и оппозиция, и власти. Вашей миссии здесь ничто не угрожает, — наклоняется ко мне Каган. Я не вижу его лица, но вонь от его резинового плаща ударяет мне в нос.

— И где же штаб вашей партии?

— В Минске.

Ну да, где же еще, думаю я. Мне уже хочется в какое-нибудь другое место. Но если бы я знал, где скоро окажусь, сидел бы на скамье вагонетки как пришитый!

Последний слабый огонек исчез за поворотом тоннеля. Мы погружаемся в кромешную тьму и холод. Мне хочется взять Марушку за руку, но не могу же я шарить тут ощупью вокруг себя, так что от моей идеи приходится отказаться. А полной темноте вокруг я на самом деле рад, она позволяет мне избавиться от сгустков крови в носу. Прилюдно я бы постеснялся.

Потом я сую руку в карман и вынимаю «Паучка». Перекладываю его в один из своих чудесных ботинок, в носок, и еще пальцами ощупываю там эту маленькую вещицу. Мы медленно движемся в непроглядной тьме и молчим. Да и о чем говорить? И так ясно, что за нами гонятся.

Когда в конце концов показался свет, вагонетки со скрипом остановились. Мы выходим. Опять тесный тоннель и очередная деревянная лестница. Поднимаемся, Каган первым, кто-то наверху придерживает крышку люка. Мы в доме. Голые деревянные стены, высокий потолок. Никакой мебели, одни ящики. Повсюду ящики, новые, пахнущие деревом, и старые, покореженные, от которых несет засохшей грязью. Все с заколоченными крышками. Каган здоровается с группкой мужчин и женщин… дружеские объятия. Я жду Марушку — и тут замечаю его. Отделившись от остальных, он движется в мою сторону.

— «Паучок» с тобой? — спрашивает Алекс.

Когда-то давно я сказал ему, как называю эту штучку.

— Лучше отдай его мне сразу, а то как знать, сколько у нас потом будет времени, — говорит Алекс.

— Из-за чрезвычайного положения, да? — уточняю я.

— Что бы ни случилось, держись меня, вот что я тебе скажу. Так где он у тебя? — наседает Алекс Напористый. Кажется, чуть ли не вчера мы с ним общались в Терезине. Теперь на нем спецовка с широкими карманами, из которых торчат плотницкий метр, клещи и всякие другие инструменты. В руке отвертка, с шеи свисают проводки. Он выглядит как ремонтник. Таким я его еще не видел.

Люди, работавшие под Музеем, один за другим выходят на поверхность. Деревянный пол сразу покрывается отпечатками грязных подошв. Молодые парни, девушки. Вот было бы пополнение для «Комениума», подумалось мне. У нас бы им понравилось, продолжаю я мечтать, следуя за Алексом, мы медленно движемся куда-то в заднюю часть помещения, расталкиваем людей… Вот только эти нароискатели, пожалуй, будут покрепче наших студентиков. У копателей вид усталый и злой. Похоже, они здорово раздосадованы, что из-за тревоги им пришлось бежать. Мда, они точно посуровее наших, в этой стране все суровее и безумнее, чем у нас. В Терезине девушки, вместо того чтобы орудовать совочками, продавали бы сувениры. А вместо того чтобы слушать речи этого грозного Кагана, беседовали бы с Лебо. По вечерам они курили бы красную травку, пили и танцевали. И не были бы такими бледными. Да что говорить… Дай им Бог! И тут я замечаю Марушку.

У нее на руках малыш, второй цепляется за ее юбку; Марушка прижимает губы к детской макушке, покрытой нежным пушком, шепчет что-то.

Там, в углу комнаты, много детей и женщин, в том числе пожилых.

— Хочу тебе кое-что показать. Такого у вас в Терезине не было.

Мы проходим за ширму. Я снова всматриваюсь в полумрак, ощущая в ботинке «Паучка». Но что потом? Что будет со мной, когда я передам его Алексу? Куда я денусь? Вот вопросы, которые я должен обсудить с паном Напористым. И как можно скорее. Он берет меня за локоть, и мы идем дальше.

В заднем сумрачном помещении несколько манекенов в человеческий рост стоят и сидят, согнувшись на стульях.

Это не невесты, как та девушка с блестящей повязкой на лбу. От всех этих людей пахнет затхлостью.

Вдруг один из стоящих манекенов шевельнулся… я чуть не вскрикнул от неожиданности…. он раскрывает мне навстречу объятия… Я недоверчиво таращусь на его лицо. Смуглый человек со сморщенной кожей, нос торчит как клюв. Такого старика я еще в жизни не видывал, Лебо и Каган могли бы в детстве ходить в садик, где он был бы воспитателем.

Мой шок становится еще глубже при звуках голоса, издаваемых этой развалиной.

— Здравствуй, товарищ, — говорит он по-чешски и обнимает меня. При этом он пошатывается, так что я с трудом удерживаю его. Длинные нервные пальцы древнего старикана дрожат, как птичьи коготки. Наконец он шлепается в плетеное кресло, которое проворно подсунул ему Алекс. — Лучшие воспоминания! — хрипит он. — В Миловице у нас у каждого был свой домик с садом и цветочной клумбой! — После этих слов он опускает голову на грудь и засыпает, посвистывая клювом.

Но от него не исходит такой запах, как от манекенов рядом, нормально от него пахнет.

Выясняется, что Луис Тупанаби был преподавателем Алекса в институте биохимии в Миловице. В Чехии — там, где стоял самый большой советский гарнизон.

— Он еще и узник концлагеря, — говорит Алекс, поправляя теплое одеяло на плечах своего учителя. — Фашисты заставляли его делать тсантсы.

— Тсантсы? — переспрашиваю я, думая, что Алекс, раз он теперь у себя дома, мог употребить какое-то непонятное белорусское словечко.

— Ну, апельсинчики, потом покажу. А для нашего музея Луис сделал очень много, поверь.

— Да?

— Он уже страшно старый. Наверное, скоро умрет, — сказал Алекс, положив еще одно одеяло Луису на плечи, а другим укутав ему ноги. На ногах — домашние тапочки в горошек. — Слушай, — продолжает Алекс, — я, например, встречался со Спилбергом в Лос-Анджелесе. Он собрал там архив Холокоста, где на тысяче телеэкранов тысячи выживших рассказывают свою собственную историю. Хорошо. Но ведь люди, когда что-то смотрят по телевизору, скоро об этом забывают. А вот наш Музей они никогда не забудут.

— Музей? — спрашиваю я, озираясь вокруг. Какой Музей? Кроме манекенов, тут только ящики с находками.

— Мы создаем Музей в Хатыни, — объясняет Алекс. — Это будет самое потрясающее памятное место в мире. Тут, в Белоруссии, существовала настоящая мастерская дьявола. Самые глубокие могилы — тут, в Белоруссии. Но о них никто не знает. Поэтому-то ты здесь.

— Вот как! — говорю я, чтобы не молчать.

Нынешний Алекс в рабочем комбинезоне уже не совсем тот, каким он был в Терезине. Там он учился. Здесь — командует.

— Мне необходимы все базы данных Лебо, причем срочно! — выпаливает он. — Необходима твоя помощь. Ты сейчас здесь — и куда еще ты можешь податься? А мне нужны деньги, ясное дело, — отчеканивает Алекс Напористый, и я ловлю в его голосе те же нотки, что в речах Кагана на месте массовых захоронений.

И тут мы слышим звук. Застываем. Вот опять: бух! Как будто копер ударяет в стену дома. Все трясется. И снова. Это петарды, не гранаты. Но разрывы мощные.

Мы ломимся сквозь ширму назад, туда, где все остальные. Люди забегали. Эти петарды у всех у нас еще на слуху. Кто-то кричит — девушка или ребенок. И снова: бух в стену!

Кому-кому, а мне не надо долго объяснять, что происходит. Они опять тут. Полицейские, которые в Минске наступают мне на пятки, куда бы я ни шагнул. Впрочем, я малость ошибся. Это были не полицейские.

Приказ из мегафона трудно не понять. Выходить по одному, руки за голову. Кто-то уже открыл дверь. Или ее выбили с улицы?

Снаружи свежо, но холода не чувствуется. Раннее утро. Встает солнце.

Я собираюсь выйти, подняв руки над головой, даже делаю уже шаг вперед, но Алекс втаскивает меня обратно. Рядом с ним ухмыляется Каган.

— Держись поближе ко мне, — говорит Напористый. Похоже, он начинает меня слегка раздражать. Люди выходят наружу. Голос в мегафоне повторяет приказ.

Из дома все выходят молча. Без паники, без криков. Может, они были готовы к такому повороту? Люди идут медленно, мимо меня проходят две девушки, работавшие в яме. Кажется, я узнаю и парня с косичкой. Лица с горящими взорами. И только через какое-то время я замечаю, что эти нароискатели выходят вовсе даже не с поднятыми руками!

Парень, идущий мимо, машет палкой, из которой торчат гвозди, еще один оборванец в резиновых сапогах несет кирку. Да ведь их тут целая армия, этих нароискателей! Очкарики, девчонки, на вид сплошь тощие математики, мечтатели-поэты, безумные компьютерные гении, молодежь в рваных джинсах и вельветовых штанах, в рабочих комбинезонах и заляпанных кедах, они выходят на улицу так же, как шли по тоннелю, тихо, один за другим, и почти у каждого в руках что-то такое, чем можно ударить, хлестнуть — словом, как-то защититься.

Той, кого я ищу глазами, среди них нет. Не знаю, может быть, она вышла в числе первых.

Мы остались одни в пустом доме, сбоку от меня — Каган… Алекс держит меня за локоть, и мы тоже выходим. Алекс ногой захлопывает за нами дверь.

Из снежной белизны выступают заиндевелые кусты. Где-то вдали видны панельные дома. Вокруг нас — низкорослые березки, кустарник, там-сям — кучи кирпича, ржавые железяки. Похоже на стройку.

Мы слышим гул, лязг металла, совсем близко. И вот его уже видно, он сминает деревья и кусты перед собой, от гусениц отскакивают камни. БТР, на зелено-желтой броне которого горят красные звезды. Рядом с водителем стоит высокий человек в камуфляже: одной рукой держится, чтобы не упасть, в другой у него мегафон. Среди кустов идет пеший строй, тоже в камуфляже, на всех каски, в руках оружие.

Что мне делать? Спрятаться в кустах, вернуться в дом, кричать, что я иностранец? Алекс, как будто почуяв мое смятение, совершенно спокойно говорит: «Делай как я, окей?»

Бронетранспортер и пешая шеренга минуют кучи кирпича, цепь солдат стремительно прокладывает себе путь сквозь кустарник, наш отряд на площадке перед домом окружен.

И тут мы их замечаем… вначале они по одному, по двое трусят за солдатами, а когда цепь останавливается перед нашей ватагой, эти люди выступают из-за деревьев и собираются толпой, они трясут перед нами кулаками, у некоторых в руках жерди, куски кирпича, они совсем близко, в воздухе свистит камень, за ним другой, парень передо мной валится на землю с кровавой раной на голове, в рев толпы вливаются злобные вопли, это визжат женщины за спинами солдат; мужики, которые грозят нам, одеты в ватники, спецовки и спортивные куртки, я хорошо помню такие же отъевшиеся вертухайские рожи, мне ли не узнать мурло тюремщика… командир на БТР подносит ко рту мегафон, а солдаты разворачиваются и направляют свои стволы в воздух над головами крикунов: армейские защищают нас от толпы!

Командир показывает на наш отряд.

— Терпению белорусского народа приходит конец! — кричит он.

Парень рядом со мной крепко сжал палку. Его рука с побелевшими костяшками пальцев подрагивает.

Здоровяк на БТР поднимает над головой мешок. Обычный серый мешок.

— Расследование еврейских злодеяний привело нас сюда! — вещает он в рупор, указывая на дом. — Вот откуда оппозиционные и еврейские организации травят наш город!

Толпа ревет, очередной камень попадает в цель, кто-то вскрикивает от боли. Солдаты берут оружие наизготовку. Воцаряется тишина.

Командир демонстрирует толпе мешок, трясет им над головами солдат, поворачивается к нам.

— Евреи и оппозиционеры кормят своим дерьмом крыс, — говорит он в мегафон. — А те потом гадят в каналы. Они хотят уничтожить Город Солнца. Так что, получится это у них или нет? — орет он, размахивая мегафоном. И все эти люди опять выплескивают на нас свою ненависть.

Командир поднимает руку. Он чуть ли не танцует на своем БТР на глазах у всех.

— Президент смотрит! — кричит он, швыряя мешок на землю; мешок начинает дергаться и извиваться, у всех от изумления перехватывает дыхание… оттуда лезет клубок огромных крыс — облысевшие, злые, зубастые, грязные, они грызутся друг с другом в приступе ярости, но тут раздается: бах! бах! бах! Это командир выпустил в крыс всю обойму, расстрелял крысиное гнездо так, что остались только окровавленные ошметки… и кто-то в толпе выдохнул: а-ах!

— Как поступить с гнездом изменников? Пощадить их? Или покарать? — слышится из мегафона.

Короткое затишье. А потом раздается рев. Толпа бросается к солдатам. Те склоняют оружие, нападающие пробегают между ними и стайками мчатся на нас, палки и дубинки опускаются нам на спины, на головы, на меня обрушивается страшный удар, кто-то бережно прикрывает мою голову, меня куда-то тащат, я слышу хрипы, топот ног… на что-то натыкаюсь, это толпа прижала меня к бронетранспортеру, а его командир… он подает мне руку, я хватаюсь за нее, оттолкнувшись ногой от чего-то мягкого, и валюсь на сиденье… командир тем временем вытягивает наверх еще кого-то, Алекса… и мы едем, медленно раздвигая толпу… я замечаю горстку наших, что отбиваются, стоя спиной к дому… да, они держат оборону, машут палками, порой сверкает кирка, это последнее, что я тут вижу: лица здешних несгибаемых, упорных искателей нар… с поля битвы мы выезжаем по снегу на асфальтированную дорогу, командир сидит передо мной, теперь он ведет БТР, возле него примостился Каган, а из одеял рядом выглядывает — ну да, Свистящий Клюв, тот самый профессор Луис Как-его-там… поворачиваюсь, а за мной на заднем сиденье — Марушка… я даже глаза закрыл, чтобы не разочароваться, чтобы поверить, что она и вправду едет с нами… в этом городском районе пусто и тихо, должно быть, это окраина Города Солнца, мы как раз проезжаем мимо понурых коробок панельных домов.

В глазах у Марушки стоят слезы.

Я наклоняюсь к ней, чтобы ощутить ее дыхание, и тут она бьет меня по лицу.

— Я думал, ты рада, что мы опять вместе, — выговариваю я с трудом, медленно, чтобы не прокусить себе язык в этой тряске.

— Рада, мать твою, еще бы! Потому что ты мое задание. Только поэтому. А своих детей мне пришлось оставить там. Из-за тебя.

Больше мы не разговаривали.

Солнце встало над лесами, окутанное туманом, БТР движется вперед, лес вокруг густой, мы тут словно в укрытии, ползем вверх по косогору, и на повороте я без раздумий соскальзываю по броне в сугроб, а когда машина скрывается за поворотом, набираю в легкие побольше воздуха, встаю и бреду к лесу, я должен попытаться… по пути я срываю с себя бинты, намотанные этой кровавой Мэри, они мне уже не понадобятся, я отовсюду уходил, как только мне выпадал шанс, но вот примет ли меня лес?.. Я думаю о Марушкиных детях, она близка с Алексом, с этим ничего не поделаешь, так что я иду прочь… однако в паре шагов меня поджидает Каган, он подходит ко мне и отвешивает оплеуху.

Только я не какой-нибудь его ученик, не студентик, ха… я озираю лес, да, Каган, ведь тут я смогу закопать тебя где угодно, когда мы разберемся между собой… он смеется мне в лицо.

— Как же твои студенты, сволочь? — цежу я, но он совсем не злится, а лишь хихикает.

— В каждом поколении лучших приносят в жертву, это говорил еще Франциск Скорина, а он был настоящий гуманист, не чета нам, — отвечает Каган и ухмыляется. Затем поворачивается и идет назад, я шагаю за ним — а что мне остается?

Алекс помогает мне вскарабкаться на бронетранспортер, приговаривая: «Не дури, или мы тебя свяжем. Куда тебе идти? Замерзнешь!»

Мы опять едем. Я чувствую прикосновение на своем плече. Марушка, открыв сумку с красным крестом, дает мне таблетку и конфету, и я беру. Она тоже одну глотает.

За елью, ветки которой прогибаются под снегом, стоит парень: ушанка, на груди ружье, темные очки. Он машет, и мы сворачиваем, въезжая по еле заметной тропе в такой густой лес, что в первый момент я не могу даже вдохнуть воздух. Но потом все же вдыхаю.

Деревянный домик, изгородь, стол под навесом, вокруг — деревянные скамьи, в очаге горят поленья, рядом несколько бородатых мужиков в камуфляже, один из них, в красной лыжной шапочке, щелкает каблуками и отдает честь, командир спрыгивает с БТР, мужики бережно спускают вниз профессора в одеялах, его длинные тонкие ноги болтаются в воздухе, Алекс сухо распоряжается… другие бородачи носят на стол под навесом бутылки и тарелки, я голоден — и тут я вдруг соображаю, куда надо перепрятать «Паучка»… а иначе что будет со мной? в этой глуши? когда я им его отдам?

Командир протягивает мне руку со словами:

— Я Артур. Добро пожаловать в нашу партизанскую бригаду, брат!

Мы сидим за столом под навесом, от горящих поленьев тянет теплом и запахом смолы. Каган, этот Артур, Алекс, я… А Марушка? Она не садится, а стоит за командиром, точь-в-точь как салага, что выжидает момент, когда нужно будет доложить о чем-то, Алекс дает ей тарелку, мужчины набрасываются на еду, как волки, а она потихоньку кладет себе в рот маленькие кусочки… мы набиваем животы, потом Артур разливает по стаканам водку, Каган, расстегнув китель, сует себе в рот сигару, и какое-то время мы просто сидим.

— Простите мне эту комедию, братья, — говорит Артур, повесив голову.

Но я думаю, что кается он для отвода глаз, а на самом деле — наслаждается.

Все молчат.

— Я должен был кинуть что-то толпе, понимаете, братья? — опять уронил он голову на грудь.

В ответ — все то же молчание.

— Я солдат и подчиняюсь приказам, — выпаливает Артур. — Вы же знаете, что я могу попасть к президенту только как доблестный защитник отечества, — продолжает Артур.

— Ну да, поэтому акциями по зачистке руководишь всегда именно ты, — ледяным тоном говорит Каган.

— Как, брат, ты мне не веришь?! — восклицает Артур и прижимает одну руку к сердцу, а другой берет Кагана за запястье.

— Нет, — отвечает Каган.

Алекс смеется. Он сидит, вытянув ноги, и тоже дымит.

— Но я добился результатов, — сурово говорит Артур. — Я был у президента, и он дал добро.

Эти двое будто и ухом не ведут, но на самом деле прислушиваются.

— Президент заинтересован в использовании мест захоронения и развитии туризма. Лидеры оппозиции — тоже. Поэтому решено: эта зона, — махнул он рукой куда-то меж деревьев, — будет неприкосновенной для обеих сторон. В Хатыни возникнет «Мастерская дьявола», музей для Европы и всего мира. А этот партизанский отряд, — показал он на бородачей, сновавших поблизости, — останется нейтральным и будет подчиняться исключительно Министерству туризма. Ничего, а? Что скажете?

И Артур откинулся назад, вытянув свое могучее тело; хрустнув суставами, он скрестил руки на груди.

— Отлично, — с улыбкой сказал наконец Алекс.

— Тогда давайте выпьем, — предложил Артур, вставая, — за наш проект «Мастерская дьявола»!

Мы встаем и пьем. Марушке Алекс тоже дал стакан.

Артур ослабил ремень и закурил сигару.

— Как нейтралы мы будем работать всегда, кто бы ни взял верх, оппозиция или президент. Эта гражданская войнушка когда-нибудь кончится, и страна откроется миру, с президентом или без него. И мы должны позаботиться о том, чтобы у нас было что предложить. Что-то такое, чего нет ни у кого.

Тут Артур сделал пару шагов в мою сторону, встал за моей спиной и по-дружески взял меня за плечо.

— Брат чех, — сказал он, едва не сломав мне плечевой сустав. — Вы хорошо поработали. Сумели привлечь к себе внимание всего мира. Вы сделали из этого вашего, как его… — он пощелкал пальцами, призывая на помощь Марушку.

— Терезина, — выдавила та из себя. Она как раз ела сливу и чуть не подавилась. Тарелку она после этого поставила на стол.

— Вы сделали из Терезина серьезное предприятие! Пожертвования вам давали политики, власти, оружейники и пацифисты, националисты, Мадонна, и всего этого вы достигли за короткое время, верно?

— За пять месяцев, — пискнула Марушка.

— И сколько в итоге вышло? — спросил Артур.

Марушка назвала сумму, от которой у всех нас перехватило дыхание. Я нащупываю пальцами своего «Паучка». Он там, в носке. Меня деньги никогда не интересовали. Скорее всего, их прикарманили чиновники и ученые из Музея.

— Брат, — наклоняется ко мне Артур, дыша мне в лицо, — ты знаешь, сколько туристов приезжает в Белоруссию за год?

— Три тысячи пятьсот с небольшим, — ответила за меня Марушка, потому что мне-то откуда это знать?

— Пора это изменить, — говорит Артур. — Ты в курсе, где было больше всего погибших в войну? Здесь! А больше всего убитых при коммунистах? Тоже здесь! И где до сих пор исчезают люди, а? Здесь же. Значит, уникальна эта страна или нет? Уникальна! Так уж поделен этот глобальный мир, черт побери: Таиланд — секс, Италия — море и живопись, Голландия — сыры и деревянные башмаки, ну а Белоруссия? Horror trip[13], разве нет? Да не сидите вы с такими кислыми минами, мать вашу! — закричал Артур. Он привык командовать, это сразу видно. — Посетите европейский музей геноцида, «Мастерскую дьявола»! — продолжал Артур, разливая водку по стаканам. — Есть у нас море, горы, памятники старины? Нет, все памятники сгорели дотла. Так построим же в Белоруссии Юрский парк ужасов, музей тоталитаризма под открытым небом! Мешки костей, лужи крови и гноя обеспечат нам место на карте Европы. Ничего, а? Это подействует, как по-вашему? Что скажете?

Я думаю, Артуру больше подошло бы выступать с броневика.

Мы пьем. И еще, и еще. Между тем у Артура словно открылось второе дыхание. Он стучит кулаком по столу.

— Это же позор, — говорит он. — В Западной Европе все места захоронений времен войны, все концлагеря давным-давно прибраны, в каком-нибудь Дахау такая чистота, что хоть ешь с пола! Я точно знаю, наши эксперты там побывали, посмотрели. А вы слышали, что уборщицы во французском Дранси, негритянки, получают больше, чем наши учительницы? Или взять, скажем, Освенцим — ведь эти поляки, сволочи, сумели все там обустроить. Удобная гостиница, автобус, Освенцим с обедом стоит 52 евро. Вот как надо! А наши кладбища? На них до сих пор вороны клюют черепа, и один черт знает, кто там в этих ямах. Просто сердце сжимается, — берет меня Артур за локоть, и я вижу, что по щекам у него текут слезы. — Речь идет и о душах наших предков, — шепчет он мне. Я молчу. — Сябро, друг! Ты, конечно, знаешь, что написано в «Слове о полку Игореве»?

Я продолжаю хранить молчание.

— Покуда мертвые не обретут покоя, живым позора не избыть[14].

— Ясно…

— Ты нам поможешь? — вопрошает Артур со слезами на глазах, обращаясь уже только ко мне одному.

— Да, — отвечаю я. Что еще я могу ему сказать?

— Ладно, — говорит Артур. — Тогда ты передашь свои контакты Алексу и будешь секретарем нашего проекта. Точно так же, как ты работал в Терезине, поработаешь на «Мастерскую дьявола». Завтра вы двое отправитесь в путь, — показывает он подбородком в сторону Алекса.

Затем Артур кладет руку на плечо Кагана.

— Но есть еще одна вещь, которая очень заботит нашего президента, — продолжает Артур, размазывая свободной рукой слезы по лицу.

— Какая? — интересуется Каган.

— Каган, ты и твои люди должны на время отойти в сторону. На время!

Каган выпрямился, не скрывая ярости.

— Я все объясню! — выкрикивает Артур. — Где эта работница Министерства, черт побери?!

Марушка, однако, на месте, куда бы она делась?

— Как обстоит дело со всеми этими миллионами убитых? — наседает он на нее.

— При коммунистах? — уточняет она несмело.

— Нет, при немцах!

— В 1941 году на территории Белоруссии проживали 9,5 миллиона человек, а в 1945-м остались только 5,2 миллиона, — докладывает Марушка.

— Это ясно, — Артур нетерпеливо щелкает пальцами. — А какую долю погибших составляли евреи?

Марушка лезет в свою сумку, вытаскивает оттуда какую-то папку и роется в бумагах.

— Примерно, черт возьми! Не тяни резину, девочка, — командует Артур.

— Примерно треть, — лепечет Марушка. — По крайней мере, так значится в «Википедии».

— Что и требовалось доказать, — бьет Артур кулаком по столу. — Это слишком много, понимаете? — говорит он всем нам, а не только Кагану. — Треть денег, выделяемых на «Мастерскую дьявола», будет потрачена на замученных евреев. А это слишком много. Президент опасается, что наш народ такого не допустит.

Каган молчит. Мы все — тоже.

— Вы же сами видели в городе, — растолковывает нам Артур, — что их невозможно было сдержать. Это простые люди. Но преданные президенту. Ведь они никогда еще не наедались досыта. Они не антисемиты, Боже сохрани, но вот в нажравшихся еврейской отравы крыс они просто-напросто верят, — пожимает плечами Артур.

Каган хрустит суставами пальцев.

— Тебе придется это как-то объяснить своим людям, Каган, — говорит Артур. — Президент назначает тебя главой комитета по налаживанию связей между еврейскими кругами и проектом «Мастерская дьявола». Твердый оклад. Согласен?

Мне было без разницы, что ответит Каган. Я слышал уже лишь треск поленьев в чахлых костерках вокруг. Партизаны заползали в спальные мешки, подложив под них еловые лапы. Лыжник в красной шапочке принес нам одеяла. Одно из них я накинул себе на плечи. Никаких тебе больше споров.

Открыв глаза, я увидел Алекса на подстилке из лапника, а под его локтем — ее разметавшиеся волосы. Они рдели подобно уголькам, что мерцали у меня перед глазами, когда я с мыслями о ней проваливался в сон. Но чего я, собственно, мог ожидать? Ведь уже давно все было яснее ясного. Они пришли к нам вдвоем. Тогда я еще не знал о детях. Теперь знаю. Моя мечта о Марушке выдохлась.

Окей, я встал и зашагал прочь. Мимо кострищ с дотлевающими поленьями. Наискосок, к лесу. К развороченной асфальтированной дороге.

Сколько километров от Терезина до Праги? А отсюда до Минска? Сколько бы ни было, дорога на Прагу не была завалена снегом. И по ней проносились машины.

Иду я, значит, потом вдруг слышу шум мотора, прячусь за деревом — и вижу их, командир за баранкой, Каган рядом с ним обнимает его за плечи, они орут, горланят песню, передают друг другу бутылку. Просить их подбросить меня я, конечно, не стал.

Пробить себе путь среди деревьев я не могу, лес меня не пускает. Сажусь на ствол, как видно, поваленный бурей, разуваюсь, беру «Паучка», и только с третьей попытки, при помощи мокрого снега, он проскакивает мне в глотку, я сглатываю — и вот он уже у меня внутри.

Да, именно это я и собирался сделать.

Долго ждать мне не приходится. Красношапочный замечает меня первым. С «Калашниковым» в руках он идет по следу, при виде меня свищет, мигом подбегает Алекс, набрасывает мне на шею веревочную петлю, и мы возвращаемся назад.

— Ты меня удивляешь! — говорит Алекс. — Ведь тут ты можешь продолжать дело, которое начали вы с Лебо, разве нет? Уж ему бы это пришлось по душе, верно?

— Не знаю, — отвечаю я. Ну да, я рад, что меня нашли. Несмотря на веревку на моей шее. Лес вокруг мне давно опротивел.

— Ты хотел сбежать, ну что за дурь?

Как ему втолкуешь? Что я привык лазить по катакомбам, а в этом лесу меня просто тошнит? Что я помогал Лебо и любил Сару, а потом появилась Марушка… эх… но что на его планы мне наплевать? Он не поймет.

— Знаешь, что у нас есть? Душегубки. Как раз тут их и испытывали, эти газовые камеры на колесах. И представляешь, две такие машины мы нашли. Насквозь ржавые, но со всем оборудованием. Местные держали в них кур.

— Серьезно?

— Да! У вас в Чехии были две сожженные деревни, верно? Лидице и еще одна, Марушка вспомнила бы название. А тут сожгли девять тысяч деревень, некоторые из них — вместе с людьми. Это был план «Ост», истребление славян. Скажешь, тебе не было бы интересно работать со всем этим?

Он по-прежнему тащит меня за собой, а сам идет все быстрее и быстрее. Петля режет мне шею. Наконец он останавливается.

— Знаешь что? — говорит Алекс. — Отдай архив и вали куда хочешь.

Оглядев лес, я мотаю головой. Валить мне некуда.

— Где он у тебя?

Я собираюсь соврать ему, что оставил «Паучка» в гостинице, но из-за петли не могу выдавить из себя ни слова.

— В гостинице его нет, — читает мои мысли Алекс. — Там я все обыскал. И убрал номер. К твоему приезду там не прибрались… Извини, сябро! Мы в этом гостиничном номере иногда работаем, понимаешь? Послушай, он у тебя с собой, так ведь, да? Только если я сейчас велю тебе раздеться догола, ты же простудишься…

Я молчу.

— Но ты его, наверно, проглотил, а? — смеется Алекс. — Ну конечно, что же еще. Ладно, пошевеливайся, пора ехать, — рванул он веревку.

— Куда? — хриплю я.

— В Хатынь. Там ты мне его и отдашь.

Марушка, твержу я про себя, ах ты козочка-поводырь, обученная вести под нож других коз и малых козляток… мы едем, над нами брезент, она сидит прямо напротив меня, у нее на коленях голова Луиса Тупанаби, глаза старца закрыты, и если бы по его лицу иногда не пробегала судорога, я бы сказал, что он уже отмучился… что ж, очень может быть, что нам больше не удастся поговорить, подумал я… от пронизывающего холода мы стынем, становимся похожими на выпиленную лобзиком, но движущуюся картину… правда, мы дышим… я смотрю на тебя, Марушка… нет, я не мог остаться со стадом, и с Сарой не мог, и с тобой, ни с кем из тех, с кем бы мне хотелось быть, и вот мы едем вместе по студеной земле… Алекс снаружи хлопает ладонью по брезенту и кричит: «Не спите, скоро будем на месте!» За рулем трактора, который, взревывая мотором и кашляя, тащит наш фургон по заросшему косогору, партизан Красная шапка, с нами в фургоне сидит очкарик с «Калашниковым» на груди… мы уже давно съехали с асфальтированного шоссе, вдоль дорог здесь нет ни одного кювета, где можно было бы спрятаться, повсюду торчат деревья, словно часовые.

Я закрываю глаза, опираюсь спиной о стенку…

Сквозь туман и пургу я различаю здание, какой-то домик. Но останавливаемся мы чуть дальше, у палатки. Откинутый полог. Печка. И рядом с ней в полумраке — тут всё в полумраке или в тумане — ссутуленный человек. В руках у него тарелка, в которую его рвет.

— Рольф! — кричу я. Он смотрит на меня через очки, кажется, хочет встать, но его опять выворачивает. «На память о Минске», — разбираю я азбуку по ободку тарелки, это нетрудно. — Хорош же из тебя турист, заблевал сувенир из Минска! Ты это купил для мамы или для своей девушки? — хлопаю я его по плечу. — Эй, приятель! — мне хочется взбодрить его. Я рад его видеть! — Послушай, здесь Марушка! Вот мы все и встретились, верно?

Рольф смеется, как будто я отпустил бог весть какую шутку. Потом закашливается, его снова тошнит. Что с ним? Это уже не тот веселый парень, который мерил шагами Терезин, все фотографировал, организовывал. И вот эта бледная тень человека когда-то держала в своих руках ведущие телестанции мира?

Его опять рвет в тарелку. Затем он трясущимися руками ставит ее на кемпинговый столик в цветочек, кладет на стол руки, на них голову… Он больше не смеется — похоже, плачет.

Совсем как в Терезине, в комнате с нарами, он плакал тогда, да и я тоже… И тут я цепенею.

— Где Лебо? Был там Лебо? Он умер? — во весь голос кричу я: мне надо это знать!

Но изо рта Рольфа снова хлещет струя.

Тогда я ищу глазами Марушку. Эту кровавую Мэри, мать двоих детей, хм-м.

Она все еще в фургоне под брезентом, я приподнимаю краешек — голова Луиса Тупанаби по-прежнему у нее на коленях, она утирает ему щеки и лицо носовым платком, не знаю, может, тем же самым, что был у нее в Музее. Два охламона, ни на миг не расставаясь с ружьями, переносят в палатку коробки и полиэтиленовые пакеты. Наверно, там еда и все такое. На меня они не обращают никакого внимания.

Марушка, вытащив из-под одеял старческую безжизненную руку, гладит Луиса по лицу, из рукава в ее ладонь выпадает шприц, игла вонзается в плоть. Она нажимает на поршень, минутное дело, а потом смотрит мне прямо в глаза, замечает, как я шевелю губами, чтобы шепотом произнести ее имя… Я опускаю брезент. А где Алекс? Его не видно.

Я делаю два-три шага, отходя от трактора, просто так, проверяя, что будет.

Меня тут же окутывает туман, а когда ветер чуть рассеивает его, я вижу, как выглядит здешняя округа.

Вот это да! Из сырой земли в небо вздымаются трубы. Трубы деревенских хат, точно наступающих на меня со всех сторон, пробивающихся ко мне сквозь туман. И еще остатки стен и разбитые ступеньки. Серые печные трубы торчат, как будто мачты на кладбище кораблей. Только это — кладбище деревни. Я замер на дороге, мощенной черными камнями, что ведет к развалившимся воротам мертвого подворья.

— Пойдем, я покажу тебе свой музей, — говорит Алекс. Подкрался, тихоня, и стоит у меня за спиной.

Он хватается за веревку, свисающую с моей шеи. А я-то и забыл о ней! И мы пошли, то есть он меня потащил. Вверх по склону. Моросит. Хорошо, что Алекс подобрал мне куртку с капюшоном. А вот на его коротко стриженную голову падают капли ледяного дождя.

— Это Хатынь, — объясняет он. — Таких деревень тут были сотни, тысячи, не то что у вас! Получилось бы уничтожить славян? Ну вот, как раз здесь и пробовали это сделать, проводили испытания. Убили триста тысяч человек. Только у вас на Западе никто об этом не знает. А почему это утаили? Почему об этом до сих пор помалкивают? А?

— Потому что это было давно, — отвечаю я ровным голосом, поскольку петля на моей шее висит свободно и не душит.

— Ни черта подобного! — вопит Алекс. — Эти сотни тысяч сожженных засекретили, потому что хотя командовали-то немцы, но за пайку здесь убивали и русские, и украинцы, и литовцы… а сейчас об этом молчат, потому что никто не хочет злить Путина, понял?

Я киваю.

— В Октябрьском стояли словаки, а сколько народу там убили и сожгли, даже и не сосчитать! Только из моей родни человек десять.

— Ужасно, — говорю я.

— К вам через пол-Европы все время шастали эти избалованные искатели нар, эти хиппующие говнюки и наивные дурехи с родительскими кредитками и шикарными паспортами, чтобы Лебо подул на их болячки. А у нас такие нароискатели буквально все, ясно? Причем без кредиток, это уж само собой.

Тут я понимаю, что дорожки здесь нарочно выложены черным камнем. Это памятник деревне. Или музей.

— Я гордый белорус, — продолжает Алекс. — И мне неинтересно лопать драники и пялиться в телик. Или ходить на демонстрации и кидаться камнями. Память народа — вот что меня интересует. Лишившись прошлого, мы потеряем и будущее. Мы просто исчезнем, понял?

Да-да, Алекс, как раз этого мне сейчас больше всего хочется. Чтобы ты исчез, думаю я про себя.

— Мы перестанем быть людьми, ясно? Будем навсегда похоронены вместе со своими мертвецами, можешь ты это понять? — дергает он веревку на моей шее. Нет, с меня хватит.

— Алекс, я завяжу шнурок, ладно? — нагибаюсь я, прикидывая, можно ли из развалин вокруг вытащить какой-нибудь камень. Никто не будет помыкать мной, этого я не допущу.

— Шнурки у тебя в порядке, ты, ловчила, — спокойно отвечает Алекс, — пошли.

Я выпрямляюсь, и мы идем дальше. Похоже, этот трюк ему известен.

Алекс немного ослабляет веревку, он все это время понимал, что она меня душит, и вроде как дружески хлопает меня по плечу.

— Послушай, — машет он рукой куда-то в туман. — Вон там мы построим мегапарковку для автобусов. И киоски! Как в Освенциме. И новое шоссе! Или, может, западным туристам больше понравилось бы побродить по лесу? Это ж настоящая пуща! Такой у них дома точно нет! Ты как думаешь? Ну, шевели мозгами, ты же эксперт!

— Пуща жуткая, — отвечаю я по правде. Метет метель. Кошмарная у них тут погода. Туристы на такое не поведутся. Хорошее лето, как в Терезине, их здесь не ждет.

Только сейчас я замечаю таблички возле каждой трубы: Навiцкi, Навiцка, 50, 42, 14, 5, 3, 1, 1… фамилии и возраст убитых, понятно.

— Но этого уже мало, — говорит Алекс, обводя развалины рукой. — Музей старого типа, тоска. Этим внимание европейцев не привлечь. Посмотри на поляков, одна их Катынь чего стоит! Это же шаг в будущее! Они фильм про Катынь сняли! А наша Хатынь? Ее никто не знает.

Он все такой же злой. Я прибавляю ходу: не хочу, чтобы петля на моей шее затянулась.

И вдруг Алекс запрыгивает на остаток каменной кладки с криком:

— Эй, панове, геройские поляки! Тут, в Хатыни, убивали не офицеров, что умели за себя постоять, вовсе нет!

После этого, соскочив вниз, он хватается за веревку и продолжает уже нормальным голосом:

— Мужчин заставили бегать по кругу, чтобы они вымотались, а потом загнали в сарай и сожгли. Женщин и детей сожгли в другом сарае. Почему эти люди не сопротивлялись? Потому что славяне — скоты? Нет, они просто не верили. До последнего. Не верили, что детей будут бросать в огонь. Зачем кто-то стал бы это делать? Никому и в голову не приходило, что такое случится, пока это не случилось. Это убийцы точно просчитали.

Мы возвращаемся. С холма, на котором раскинулась мертвая деревня, идем назад, к палатке.

— В Терезине я прошел хорошую школу, — хлопает меня по плечу Алекс. — Oral history![15] Самое ценное — устные рассказы. Они подлинные! Ведь как раз этому нас учил Лебо, правда?

Мы ненадолго останавливаемся.

— Ну да, Лебо…

— Здесь Белоруссия, приятель. Здесь нам какие-то майки с Кафкой не помогут.

Мы идем к дому, минуя палатку, полог задернут, и я не знаю, где Марушка и Рольф; от трактора остались только борозды в снегу.

Я собираюсь попросить Алекса, чтобы он развязал меня и дал присесть где-то на корточки и спокойно опорожниться, тогда я отдам ему «Паучка»…

Однако после этого я хочу уйти отсюда. Немедленно. Лады, Алекс?

Но я молчу, мы уже близко, а дом… деревянный сруб с узкими бойницами, это я узнаю. Стены из бревен, чуть ли не сросшихся друг с другом, снаружи обиты листами дюймового железа, а пол бетонный. Ну да!

Алекс вытаскивает ключ и гордо говорит:

— Музей в этом бункере — скажи, вещь?

Вот придурок этот Алекс! Медик! Поэтому ни черта не смыслит. Никакой это не бункер, а огневой блокгауз. У терезинских бастионов таких была куча, и мы еще пятилетними их все облазили. Тут они, должно быть, остались после немцев.

Но внизу, под этим срубом, и вправду бункер, отдельное помещение, причем сдвоенное, как в крепости, это мне хорошо знакомо, всякие проходы и обманные лазы, караульные посты и все такое.

И, несмотря на свое довольно-таки безотрадное положение, я рад, что спущусь вниз, в бункер. В этом лесу я расчихался. Нет, пуща явно не по мне.

Алекс отпустил веревку и, ругаясь, отпирает дверь. Мы топаем ногами на обледеневшем пятачке перед входом, я дергаю головой и плечом — и веревка оказывается у меня за спиной.

Тусклый свет лампочки. Есть и свечи, Алекс одну из них как раз зажигает. Мальчишками мы тоже освещали бункеры свечками. Только они чадят. Тем более здесь, в спертом воздухе законопаченного огневого блокгауза. Кто этого не знает, у того запросто может башка закружиться.

— Приличный генератор — вот первое, что мы купим за бабки, что потекут к нам со всего мира, — бормочет пан Напористый.

Бетонная лестница, ведущая в подземелье. Коридор. А вот это называется штабным помещением. Готов поспорить, что Алекс этого не знает. На стенах висят мотки проволоки, напильники, секаторы, ножи и прочие причиндалы. Длинный стол. Жуткая химическая вонь. Куча тряпья. На полу — темная лужа. Канистры. Ну да, детьми мы, конечно, жгли свечки, но только в пустых бункерах! Никакой химии. А у них тут настоящий бардак. Наверняка в экспертах у него одни русские. Генератор, говоришь? Для начала не пожалей денег на приличную вентиляцию, хочется мне втолковать ему.

И тут он зажигает свечи! И вдобавок загорается несколько лампочек под низким потолком, на котором они кое-как закреплены электрическими шнурами.

Алекс обходится без налобного фонаря, он весь обвешан проводками, в руке — что-то вроде динамо-машины.

Прямо возле двери сидит бабуля в платке и длинной юбке. Неживая. Но на какие-то доли секунды за ее очочками мне чудятся моргающие веки и умные глаза. Вдруг в ее лице что-то вздрагивает, губы начинают шевелиться: «Я была с мамой и сестренкой в погребе, они топали над нами, сестренка хотела закричать, дак я сунула ей в рот кусок хлеба, чтоб молчала. Рукой рот ей зажимаю, она и задохнулась»[16].

Больше она ничего не говорит, только стонет и причитает. Отсоединив проводки, Алекс ее выключает.

В помещении воняет химикатами, человечьим духом, смертью. Алекс снова соединяет проводки. Старик рассказывает, как убили сто тысяч в гетто, а кого-то вывезли в лес: «Приезжали душегубки, туда загоняли людей, заводили мотор, и в дороге все удушались выхлопным газом. Юрген сегодня заболел, говорит кто-то, нужен шофер. Офицер в фуражке махнул рукой, выбрал меня».

— Этот сам просился в музей, — объясняет Алекс, — не сомневайся! Он хотел выговориться. Только если бы соседи узнали, что он жал на газ в душегубке, ему не жить. Но он должен был это сказать — что ж, будет говорить здесь. Подписал с нами договор, что станет здешним экспонатом. И умер со спокойной душой, понимаешь? С сознанием того, что его рассказ теперь все время будут слушать школьники — целыми классами.

Еще одна бабуля задернута прозрачной полиэтиленовой занавеской. Перед ней восковые цветы, несколько свечек.

— Ей было семь лет, отца прибили к воротам, остальных сожгли, а она из всего этого вспоминает только про галоши, — говорит Алекс и включает запись: «Братик мой, братик, что ж ты в эту резину обулся? Твои ж ножки будут очень долго гореть. В резине…»

Дальше женщина описывает, как ее жгли и кололи штыками. Алекс, стряхнув с ее юбки пыль, задергивает занавеску. Рядом кто-то мужским голосом рассказывает, как, лежа среди груды трупов, боялся, что на нем растает снег и его найдут, потому что на мертвецах снег не таял.

Алекс щелкает по козырьку матерчатой фуражки на голове мужчины и показывает на трубку у него в руке. Подобрать артефакты того времени нашему Министерству помог Институт этнографии, хвастается он.

После этого он тащит меня за рукав в соседнее помещение, там таких еще больше, но всё это не люди… и я собираюсь втолковать ему, что так нельзя, но в последний момент задумываюсь: а почему нет?

Говорящие человеческие чучела рассажены во всех нишах бункера, там, где были караульные посты, их голоса слышны даже в коридоре… «Мамка наша родная, спаси нашу жизнь, спрячь нас куда-нибудь! Говорю: детки мои, жито маленькое, ни быльняка нигде нема еще, куда ж я вас, детки, спрячу. Поздняя ж такая весна была. Оно не выросло еще. Нигде ничего. Я не могу вас, детки, схоронить… Как сумеете, так спрятайтесь».

Истории, которые прерывающимися голосами рассказывают эти люди, перемежаются рыданиями и плачем, я плутаю между этими манекенами, все время спотыкаясь о какие-то брошенные инструменты, о ванны, воняющие химикатами и человеческой плотью, от этого смрада у меня кружится голова. А может быть, она идет кругом от омерзения, которое вызывает у меня то, что делают тут с людьми? Как только Алекс до такого додумался?! Этого нельзя делать!

Впрочем, меня сразу же начинают глодать сомнения. Почему, собственно? Почему бы ему этого не делать? Он хочет привлечь внимание мира к своей «Мастерской дьявола» и таким путем может добиться успеха!

В следующем помещении шесть старческих голов на морщинистых шеях механически открывают рты, рассказывая об убийствах и истязаниях, неизменно повторяется одна и та же история: солдаты входят в деревню и начинают стрелять, горят дома и люди, и так по кругу до бесконечности, потому что в руке у Алекса проводки, и благодаря силе электричества душераздирающее повествование вновь и вновь звучит из утроб этих человеческих чучел.

— Послушай, на Терезин внесла пожертвование сама Мадонна, а вот бы здесь у нас снял клип, к примеру, Мэрилин Мэнсон, ты как думаешь?

— Я против, — отвечаю.

— Почему?

— Не знаю.

— Мы могли бы назначить тебя секретарем всего нашего предприятия, и ты бы зажил по-царски… Но если у тебя для этого кишка тонка, так иди себе ко всем чертям, только отдай «Паучка». Ах, он у тебя в брюхе? Окей, я вспорю тебе брюхо. Незаменимых людей нет.

Мне вспомнилась тетушка Фридрихова… Они украли бы у нее смерть и выставили ее тут! Нет. Такого бы я не вынес.

— Вот что, парень, — говорит Алекс, — ты еще подумай, ладно? Даю тебе время.

— Нет, — отвечаю я.

— Поверь, это дело привычки. Восточная традиция, понял? Ленин, Сталин, другие вожди. Ты слышал, что мавзолеи с коммунистическими святыми должны были стоять в каждом районе?

Я киваю. Это правда.

— А ваш чешский президент Готвальд? Знаешь, кто его бальзамировал? Луис, кто же еще!

Он толкает железную дверь. Там медпункт, как в каждом таком бункере.

Луис Тупанаби лежит на спине в ванне. Брючки, пиджачок, миниатюрные носочки, тапочки — все это разбросано по полу. От Луиса осталось только тщедушное тело. Подбородок опирается о деревянную подставку, зажатую тисками. Клюв задран вверх, к большой лампе под потолком. Из ванны воняет химикатами. Алекс зажигает лампу, и я вижу, что на краю ванны сидит Рольф.

— Ну да, чешские товарищи во всем брали пример с советских и тоже выставили своего президента в мавзолее. Но чтобы какой-то чех жил в веках, как Ленин? Вот еще! В КГБ распорядились, чтобы Луис как бы дал маху, и ваш президент сгнил. Сам-то Луис маху бы ни за что не дал! Я ведь говорил, он преподавал анатомирование и бальзамирование в Миловице, и чертовски хорошо преподавал!

Алекс сгреб ногой тряпье Луиса в кучку. Встав на колени, он зажал его руку в тиски на краю ванны, а потом, обойдя ее, зажал так же и другую руку. Не помню, в какую из них Марушка что-то вколола.

— Луиса ведь мы уже давно записали, да? — повернулся Алекс к Рольфу. — Представляешь, он пробрался зайцем на пароход где-то в Южной Америке и высадился в Гамбурге прямо во время фашистского парада. Индейский вождь с перьями на голове! Хотел повидать мир, а его отправили в концлагерь. Людоедский. Сюда, к нам, в Белоруссию. Но Луис там выдержал. Мало того, фашисты даже оценили его умения. Ну вот, а теперь мы его выставим. Его мы записали первым, он сам настаивал. Ведь он же создал этот музей и знал, что будет в нем экспонатом. Он сильно старше Лебо, скажи?

И — щелк, зажимает ногу Луиса повыше щиколотки в тиски.

Дряхлое тощее тело, мокнущее во всей этой жидкости, теперь растянуто почти полностью. Еще щелчок — вторая нога тоже закреплена.

Алекс надевает резиновые перчатки.

— Да, постой, — оглядывается он на меня. — Я же обещал показать тебе тсантсы!

Он снимает с полки ящичек, и я заглядываю внутрь. Человеческие головы. Крошечные. С выпяченными губами, прошитыми веревочками. Или это суровые нитки…

— Их еще называют апельсинчиками, — поясняет Алекс. — Потому что они размером с апельсин.

Выхватив у меня ящичек, Алекс вернул его на полку.

— Делать тсантсы — это особое искусство. Вскрыть череп так, чтобы не повредить лицо, извлечь через носовые отверстия все косточки — это требует мастерства. Когда их нашли в том лагере, все были просто ошарашены. Евгений Халдей сфотографировал их для Нюрнбергского трибунала. Как доказательство фашистских зверств. Луиса ждал приговор, но Институт биохимии в Москве взял его экспертом. Как американцы — Вернера фон Брауна[17], понял? Ну, а из Москвы до Миловице был уже только шаг. Вскроем его, — говорит Алекс, кивая Рольфу. Тот слезает с ванны и стоит как вкопанный. Вертит головой, очки посверкивают в полумраке. Алекс ощупью берет у него что-то из рук: а, тарелка!

Вытерев сопли и рвоту о плечо Рольфа, он подносит тарелку к его глазам.

— Ты видишь? «На память о Минске», — читает он вслух. — По-русски! «На памяць пра Мiнск» должно быть, это же белорусская столица, черт побери! И вообще, по-настоящему — Менск, большевики даже название города у нас украли! — он швыряет тарелку на бетонный пол так, что во все стороны разлетаются осколки.

А Алекс со вздохом садится на край ванны.

— Русские — наши великие братья, ну да, такие великие, что готовы всё сожрать. Вот и в наш туристический бизнес стали лезть. А это неправильно!

Гляжу, а в руке у него какая-то… медицинская пила.

— Что с ним? — спрашиваю я, показывая на Рольфа, который тихонечко всхлипывает.

— Даже чрезвычайное положение президент объявил по-русски, дурак!

— Что с ним?

— Слабак, не то что ты. Я поручил ему делать рекламу, фотографировать, записывать рассказы людей, а когда придет время, выложить это на всеобщее обозрение. Но он свихнулся. Просто не справился со всем этим.

— Не справился?

— Понимаешь, он жил в своем мире глянцевых журналов, строчил свои репортажи, а тут такое! Музей в дикой пуще. Но ты-то справишься, правда ведь?

— С чем он не справился?

— Сломался, когда старики подписывали согласие на то, чтобы мы их тут выставили.

— Ты же говорил, что они сами просили…

— В основном да. Некоторые.

— Вот как!

— Мы должны проявлять величие при виде страданий ближних, — вроде как шутит Алекс, скалясь, точно старшеклассник на школьном празднике. — Да, иногда просто необходимо уметь вынести страдания других людей. Тут у фашистов расчет был точный. А написал это Жан Амери[18] — читал?

Я завертел головой. Не читал я ничего, кроме дурацких учебников, которые сразу же забывал, и мейлов, приходивших в «Комениум», но это ему знать не обязательно.

— А стоило бы, — засмеялся Алекс. — Раз уж ты такой эксперт.

Вот и еще один меня поучает! Гм… Я обвожу взглядом помещение. Медпункт. Рядом еще должна быть операционная. Совсем небольшая. У стены расставлены коробки. Канистры, металлические и пластмассовые. На полках лежат инструменты. На стене у меня над головой висят большие клещи.

Я поворачиваюсь. Пила в руке Алекса взвыла, от ее рева закладывает уши, наверное, она работает от батареи, ну да, у такого снаряжения должен быть свой собственный источник питания, думаю я.

— Осмотрись тут пока, — кричит Алекс, чтобы его было слышно в этом шуме. — А потом мне поможешь.

Он поворачивается спиной и склоняется над Луисом.

Покосившись на Алекса, я тянусь, хватаю клещи и прячу руку с ними под курткой. Рольф меня не выдаст. Кажется, он в отключке. Совсем по-детски дергает меня за рукав и тащит куда-то за собой, семеня, будто напуганный зверек. У нас он снимал танцы под крепостными стенами. Здесь — бункер, где из людей делают мумии.

— Рольф! Красная трава, помнишь? — кричу я, но он не слышит. Визг пилы заполняет подземелье.

Он в этом зале. Сюда едва проникает тусклый свет из коридора. Я едва не выпускаю из руки клещи.

Он сидит, слегка наклонившись вперед, такой, каким я знал его всю жизнь. Точь-в-точь как во время тех вечеров в «Комениуме», когда он говорил со студентами, которых таким образом лечил, вот именно так он и выглядит. В своем черном костюме… он даже сидит на нарах, сколоченных из досок. Алекс добивался подлинности.

Думаю, этого он и хотел.

Чтобы я вот так увидел Лебо.

Рольф привел меня сюда, и я должен был перетрусить. Понять, что у шефа, пана Напористого, на руках все козыри.

И он почти добился своего. Я чуть было не поздоровался с Лебо. Вот только он мертв.

До моего сознания доходит, что пила уже не слышна.

Я смотрю на Лебо. И жду Алекса.

Ну так и есть.

Не такой уж он тихоход.

Поэтому, услышав его голос, я не вздрагиваю. А клещи — снова у меня под курткой.

— Мы последние из тех, которые еще знают очевидцев, — говорит он. — А когда они умрут, здесь будет музей. И то, что было, не исчезнет. Ведь именно этого хотел Лебо, не так ли?

Он стоит между Рольфом и мной, нашаривая выключатель. В свете лампочек Лебо выглядит еще лучше. Что сказать, выглядит он хорошо. Правда, он мертв.

— Думаешь, легко было погрузить старика в самолет? — спрашивает Алекс. — Из Терезина мы доставили его в скорой. Забинтованного. Так что сбили со следа легавых, понял?

— Вот как? Ну да…

— Он сам хотел выбраться из Терезина. Чтобы продолжать дело здесь. В «Мастерской дьявола». Поверь мне.

Они его вывезли. И Алекс сделал из него куклу. Я хочу, чтобы Алекс повернулся ко мне спиной. Не хочу видеть его лицо. Когда я его ударю.

— Значит, Лебо ты убил уже здесь?

— В музее он будет для всех, — отвечает Алекс, наклоняясь к проводкам. — Не только для горстки неженок с Запада, как у вас в Терезине.

— Ты его убил?

— Где же убил, совсем наоборот! — возражает Напористый. — Как раз теперь Лебо живее всех живых, «наше знанье, сила и оружие», — декламирует он, вытаскивая проводки, торчащие из-под черного пиджака на манекене. — Знаешь эти строчки? Песня о Ленине! Ты вообще в школу-то ходил?

Других мумий в этом зале нет. Так Алекс воздает Лебо почести. Это мне понятно. Но я не хочу слышать Лебо. Не хочу слушать говорящий труп.

— Он был бы против того, чтобы вы делали из людей чучела, — говорю я. — Чтобы под видом памяти о прошлых зверствах убивали других людей.

— Даже тех, кто и так уже на пороге смерти?

Пальцы Алекса в резиновых перчатках быстро бегают по проводкам. Перчатки ему не мешают.

И вдруг я сознаю, что Лебо пилили в том самом гостиничном номере, в котором меня поселили. Вот откуда эти пятна повсюду. Там его и убили.

Марушка, эх, думаю я. Жалко-то как. Я знаю, что вы с Алексом вместе. Но у меня нет выбора.

— Ты что, не веришь, что Лебо подписал согласие? — говорит Алекс спокойным голосом, проверяя контакты. — И отдал нам все деньги? Что в банк он с нами пошел по доброй воле? Думаешь, мы сказали: кошелек или жизнь? Вовсе нет. Так ты мне веришь?

И тут Лебо пошевелился. Повернул голову — электрический импульс его заставил. Это одновременно он и не он.

— Я родился на нарах в лагере, — говорит Лебо… да, это его голос, так он иногда начинал свои вечерние рассказы. — …Его мать вытащил из тифозной ямы солдат, — продолжает старик на стуле, — юный барабанщик, сын полка, они поженились и родили сына. Но мать… боялась открытого пространства… я носил ей букеты… кхм, кхм… — тут у манекена в черной шляпе затрясся подбородок, эти слова как будто застряли у него в горле, и он замолк. Лицо его отливает желтизной, должно быть, из-за освещения… и вот мой Лебо только водит головой вверх-вниз, в нем что-то заело.

Глядя на него, я тоже слегка качаю головой.

Алекс бешено шипит и дергает за проводки. Ага, теперь он ползает вокруг Лебо на четвереньках. Дурак, не понимает, как я зол!

— Так ты правда думаешь, что он не хотел бы тут оказаться? — говорит он, по-прежнему повернувшись ко мне спиной.

Я чувствую шевеление рядом. Это Рольф. Он вертит головой, показывая: нет! нет!

— Иди ты к черту, — отвечаю я Алексу. Так громко, что он оборачивается и смотрит на меня. Замечает клещи, занесенные над головой. И я вижу ужас в его глазах. Он уже все понял. Я должен пройти через это. И мне это удается. Взмах руки — и тяжелые клещи обрушиваются прямо на его морду. Треск зубов — и он валится на пол, череп разбивается о бетон. И снова — хлоп, второй удар — по лампочке. Я не хочу видеть Лебо таким. Униженным, беспомощным. Еще более беззащитным, чем когда он был младенцем. Лампочка лопается, и Лебо остается сидеть черной глыбой в непроглядной тьме.

Мы с Рольфом сваливаем. Идем по коридору, под ногами хрустят осколки стекла. Доходим до того места, где два коридора перекрещиваются. Повсюду — человеческие чучела. В нишах. Мумии сидят на стульях у стен. То там, то сям мигают лампочки. Некоторые свечи уже догорели. Ничего, я сориентируюсь тут по памяти. Вдруг Рольф садится на пол, протягивая мне ключ. Я беру его и сую в карман.

— Вставай, парень! Линяем отсюда!

Рольф вертит головой. Я повторяю, чтобы он вставал, на двух языках — думаю, он и по-русски наловчился. Но он только мотает головой. Тогда я хлопаю его по щекам. Сильно. И еще раз. Он и бровью не ведет. Наверное, уже привык к побоям.

— Ты останешься с мумиями и совсем свихнешься! От страха в штаны наложишь! Пойдем со мной!

Он качает головой.

Я прикладываю ухо к его губам.

— Тут великолепно, — шепчет Рольф.

— Что за чушь!

— Я останусь с ними. Мне это по душе. Ближе уже не подберешься.

— Ближе к чему?

— К ужасу.

Мне становится не по себе. Это все от спертого воздуха. Что там Алекс? Как бы он не пришел в себя! Я не добил его, на это меня не хватило. Я думал, что хватит. Но нет. Как бы то ни было, ждать его я не намерен.

— Так ты не встанешь?

— Иди к черту, — говорит Рольф.

— И ты, — отвечаю я. Пробираясь к выходу, я упираюсь вытянутыми перед собой руками в мягкий живот старой женщины, она пошатывается, стул под ней скрипит, мертвые глаза блестят из-под платка, мне не мешают ни полумрак, ни даже полная темнота, такие коридоры мне знакомы… правда, без мумий… я бегу, роняю клещи, спотыкаюсь о разбросанные инструменты, врезаюсь в ванну, откуда что-то выплескивается, натыкаюсь на манекены, какие-то из них я повалил, на бегу я сбиваю и свечи, лужи озаряются их синеватым пламенем, искры с шипением летят во тьму, но я быстрее искр взлетаю по ступеням наверх, Алекса я добить не сумел, но вот пожар после себя, кажется, оставил, не знаю, да или нет, не знаю; наконец я вижу массивный железный лист, которым укреплена дверь, это выход!

Я выбегаю наружу, захлопываю за собой дверь и делаю глубокий вдох. И еще один! Я с наслаждением пью воздух, но тут вокруг моего горла с неумолимой силой затягивается петля, я поскальзываюсь — и без чувств падаю навзничь.

— Стало быть, вы договорились? — спрашивает она меня сквозь туман, в который я погружен. Моя голова лежит у Марушки на коленях. Я открываю глаза. Мы в палатке. — Больно? У тебя была веревка на шее, я ее в шутку и дернула. Откуда мне было знать, что ты свалишься? Извини!

— Гололед, — говорю я с некоторым трудом. У меня в голове словно тюкают острые топорики.

Она сует мне в рот две таблетки, дает воды запить и сама тоже глотает.

— Мне от Алекса здорово влетело за то, что ты все время норовил сбежать. Вот я и поймала тебя за веревку, так сказать, для тренировки!

Осмотревшись вокруг, я сажусь.

— Значит, ты наконец-то поумнел и передашь нам все свои данные.

— Откуда ты знаешь?

После таблеток мне стало лучше. Как и раньше. Только вот на шее у меня останется синий след от петли…

— Иначе Алекс не выпустил бы тебя из музея. Я бы страшно горевала, если бы он тебя выпотрошил, веришь?

— Горевала? Серьезно?

— Ты же это проглотил, да?

Я киваю.

— Ну так испражняйся.

Могла бы не выражаться так вульгарно, думаю я. Если бы Алекс стал меня потрошить, он сделал бы мне укол. Только меня никто потрошить не будет. Я ложусь на спину. Тут так приятно! Печка пышет, капли дождя стучат в брезентовый тент.

— Эй! — окликает меня Марушка. Вставая, она слегка пинает меня. Нежно, деликатно.

Сейчас я рад, что снаружи моросит. Рад из-за дыма. Пройдет время, пока огонь из подземелья доберется до деревянных стен огневого блокгауза. Я, во всяком случае, надеюсь, что бункер горит. Химия, всякие легковоспламеняющиеся прибамбасы на каждом шагу… А может, огонь погас. И скоро сюда придет Алекс. Пора сваливать.

— Марушка, я… стесняюсь! Перед тобой не могу. Да и вообще не могу.

— Я тебя умоляю! Ты что, маленький, что ли?

— Марушка! Давай пройдемся, мне надо растрясти кишечник. Несколько минут, ладно?

— Гм, ну не знаю…

— Я окоченел, мне просто необходимо согреть живот. Ты же медсестра! Ты меня понимаешь?

— Могу дать тебе рвотное.

— Пожалуйста, только не это!

— Ну, если не рвотное, тогда слабительное. Из тебя сразу все выскочит!

Однако против прогулки она не возражает. Мы выходим, и я чуть ли не сам веду ее. Вверх по склону — к Хатыни, мертвой деревне. Пусть холм отделяет нас от музея. Если повалит дым, его будет видно не сразу. Я не знаю, что сделаю, если вдруг появится Алекс.

Впереди в тумане показалась первая труба. Перед нами — первый разрушенный хатынский дом.

Развалины дома. И еще одного. Мы шагаем рядом. На плече у нее сумка. Как тогда, когда мы гуляли по Минску, Городу Солнца. Не то что тут, на кладбище в лесах. Эх…

— Но здесь нельзя! — говорит Марушка. — Это священное место!

— Понимаю… Послушай, — смелею я. — Как там твои мальчишки, твои дети?

— А что?

— С кем они сейчас? С бабушкой?

— Нет.

— А где они?

— Остались в том доме. С другими детьми и стариками. Как-нибудь выкрутятся, убегут или спрячутся. Те люди их не тронут.

— Не очень-то уверенно ты это говоришь.

— А кто вообще может быть в чем-то уверен? Хотя это часть плана, часть обучения.

— Какого еще обучения?

— Обучения науке выживать.

— Что?!

— Мои мальчики попадают в разные ситуации. Как и другие наши дети. Они с детства должны уметь с ними справляться, понял?

Я вспоминаю обезумевшую толпу, ее рев, камни, палки, взрывы петард, от которых сотрясаются стены дома…

— Но это жестоко!

— Они должны уметь выстоять. Никто не знает, что нас ждет.

— Это верно. Но ты сказала: другие дети. Чьи?

— Дети наших друзей. Всех наших друзей. Это Марк Каган придумал для них такой курс обучения. Но теперь они уже наверняка в безопасности. Вместе со своим папой.

— Что?! Я думал, твой муж — Алекс.

— Это мой брат.

Я схватил ее руку и сжал так, что она даже вскрикнула. Как ей было догадаться, что у меня словно камень с души свалился? Отправить на тот свет брата — это страшно, признаю. Но оставить Марушкиных мальчишек сиротами — такого я бы в жизни себе не простил.

Мы всё еще поднимаемся вверх, потом по черным камням идем мимо других развалин. По дороге местами попадаются колоколенки. Каменные, не деревянные. Колокола на них неподвижны, не шелохнутся даже на ветру.

— Раньше они непрерывно звонили, — объясняет Марушка, показывая на колокола.

— Да?

— В знак траура. Их электричество раскачивало. Только теперь оно необходимо для музея. Кое-кто говорит, что это сулит несчастье. А ты как думаешь?

Но я думаю только о том, как бы не растянуться на камнях.

— Наша мама пережила уничтожение Хатыни. Алекс тебе не рассказывал? Ей было семь лет. Дедушку распяли на амбаре, а остальных сожгли заживо в горнице. Мама спряталась в дровяном сарае. Ее истыкали штыками, а сарай подожгли, но она сумела как-то выползти.

Сейчас холм закрывает от нас музей. Это важно, мелькает у меня в голове.

— Ее маленький братик, который был бы мне дядей, ходил в ботинках с подметками, вырезанными из шин. Другой обуви у него не было. Мама увидела, что эти изверги близко, и говорит ему: сними, ведь резина долго горит. Чтобы он долго не мучился, понимаешь?

— Да.

— Но маме не повезло! Дело в том, что официально в Хатыни никто не выжил, тем более такая девчушка. Это везде было написано, так все считали. И вдруг после войны она вылезла откуда-то из убежища и говорит: я там была и всё видела, а мужики эти разговаривали между собой по-украински!

— Какие мужики?

— Да убийцы же. Мол, не только немцы жгли, но и советские люди, понял? Ну, она и попала в переплет. А вернувшись из сибирского лагеря, повторяла уже только одну историю — о тех резиновых галошах. Меня от этого просто трясло. Такой кошмар!

— А кто же тогда твой муж? — хочу я знать все о Марушке.

— Я Мария Каган.

Меня как будто током ударило. Так она жена этого сурового старика! Я отвернулся, чтобы она не видела моего лица.

Марушка коснулась моего плеча.

— Хорошо, что ты с нами. Я рада.

Дыма над музеем не заметно. Дальше мы пойдем вниз по склону, и музея уже видно не будет.

— Рассказать тебе, как мы познакомились?

— Само собой!

— Я была совсем молодая девчонка, как вдруг на меня нашло, — говорит Марушка. — Все вокруг точно потемнело. Мир ужасен, вертелось у меня в мозгу. Потому что в нем случилось такое. Все эти смертоубийства. Вот на что люди оказались способны. А раз так, это запросто повторится. Что же мне делать?

— Ясно! — отвечаю я. Это мне знакомо.

— Стоило на меня кому-то взглянуть, я сразу спрашивала себя: интересно, он спрячет меня или выдаст, когда это опять произойдет? Куда бы я ни вошла, первая мысль — где здесь можно укрыться? На чердаке? В шкафу? Мне становилось все хуже и хуже. «Может, мне наложить на себя руки?» — думала я. Ведь этот мир такой гнусный. Полный жестокости. Люди злы.

Я смотрю на Марушку, которая спокойно рассказывает о том, каково ей было. Сейчас она уже совсем не производит впечатления нароискательницы.

— Алекс отвел меня к Кагану. В Белоруссии в концлагерях уничтожили миллион человек. Но Каган выжил…

К нему приходило много таких, как я. И до сих пор приходят…

Да… Мальчишкой он прошел через все это. Всю его родню убили. Он был в горящем гетто. Выкарабкался из общей могилы. Видел, как люди едят других людей. И был способен об этом рассказывать. А мы его слушали. Иногда мы даже смеялись вместе. Несмотря на весь этот ужас, и со всем этим ужасом можно жить дальше. Этому он нас учил. В общем, рассеял он ту тьму вокруг меня. Такому человеку за это что угодно отдашь. Если он того захочет.

— Хм…

Вдруг, остановившись на склоне, она фыркнула от смеха. Должно быть, опять таблетку приняла.

Так и есть: лезет в сумку и дает мне тоже. Мы заедаем таблетки горстями снега.

— Помнишь, как мы смывались из «Фальварка»?

— Еще бы!

Теперь уже фыркаем мы оба.

— В «Мастерской дьявола» будет масса рабочих мест. Для ремонтников, техников, сторожей, экскурсоводов и так далее. А туристы будут приезжать с деньгами. И будет справедливо, если деньги от этого достанутся потомкам убитых, правда ведь? Впрочем, другие тут и не живут. А я, когда стану старая, смогу работать тут смотрительницей. В нашем музее.

Она привычно и беззаботно идет со мной бок о бок. Не понимает, что мне пора сматываться. Алекс остался в музее. И Рольф. Партизаны убьют меня!

На мгновение сквозь капли дождя и туман проглянуло солнце. Форма на ней поистрепалась, что есть, то есть. Но волосы ее сияют, и она не перестает улыбаться. Я тоже улыбаюсь. Нет, вместе со мной она не убежит. Ведь у нее дети.

Мы спустились с косогора. Отсюда начинается лес. Березняк. Я замедляю шаг, чтобы порасспросить ее еще об одном.

— Лебо ты тоже сделала укол, когда вы его везли?

— Да. В Минск мы вас переправили на основании чешско-белорусского договора об экстрадиции преступников. Кое-кого пришлось подмазать, это само собой. Смотри, вон кусты!

— И ты была с ним в гостинице?

— Нет, я оставалась с детьми. Им занимался брат. Пойдем вон под те деревья, ладно?

— Марушка! Ты знаешь, что там, в музее?

— Ты в своем уме? Музей я увижу только в день открытия. Это будет колоссально! Приедут люди из Минска и вообще отовсюду. На мне будет парадная форма — не могу же я отправиться туда прямо в этой! Видишь? — она просунула пальчик через дырку в кителе и игриво им помахала.

— Такая красавица может нацепить на себя хоть мешок от картошки!

— Послушай, не шути так. Я такие разговоры не люблю!

Но она не сердится. Чего нет, того нет. И Лебо убила не она. Будь это так, она бы мне прямо сказала. Улыбчивая Марушка. Или безжалостная кровавая Мэри.

— Смотри, вон там, между деревьями! Давай там. Я отвернусь.

— Мне бы еще коры надрать. Вместо бумаги, поняла?

Она кивает.

Я спускаюсь вниз, к деревьям, снимаю верхний слой коры и жду, не случится ли что-нибудь. Нет, ничего не происходит. Что ж, мне надо это сделать. Постараюсь как можно бережнее. И я делаю шаг в ее направлении.

— Эй, постой! — кричит она сверху, со склона. И сама застывает на месте. Похоже, она тоже почуяла. Дым. Его принесло порывом ветра. Густой дым пожара.

Я бегу к ней со всех ног.

— Стой! — рявкает она.

Я убыстряю шаг. Хочу зажать ей рот берестой, чтобы она не кричала. Повалить ее на землю. И усыпить.

Всей своей тяжестью я наваливаюсь на нее, и она с запрокинутой головой падает на колени. Потеряла сознание? Может быть, с нее хватит? Но тут Марушка легко, по-звериному вскакивает, игла скользит по куску коры, который я занес над ней, она снова направляет ее в мою сторону, я уворачиваюсь, хватаю ее за руку, мы оба поскальзываемся — и она, валясь на меня, втыкает иглу себе в бедро. Не издав ни звука, она затихает. Я этого не хотел.

Повторяя про себя до бесконечности «Марушка, я не хотел этого!», я несу ее на руках вверх по склону, в мертвой деревне прислоняю к изгороди, на ее щеках по-прежнему горит румянец, и она дышит, я снова поднимаю ее, и тут… из крыши блокгауза вырывается язычок пламени. Да, по крыше музея ползут оранжевые и зеленоватые огненные змейки. Ветер доносит до меня треск и приглушенные удары. Это прогорели балки или взрывается та химическая дрянь…

В палатке я кладу ее на постель. Марушка… ты получила ровно столько, сколько хотела вколоть мне. Так что все по справедливости, нет? Ты спишь?

Она не дергается, ничего такого… Совсем как спящая царевна! Я разуваю ее, ослабляю ремень шинели и укрываю. Одеял и спальных мешков тут навалом.

Нашариваю в сумке таблетки, одну синенькую глотаю, а горсть сую в карман.

Еще у нее в сумке ножницы. Я отрежу у нее только маленькое колечко, она и не заметит. Марушка, я возьму у тебя на память немножко волос, ладно? В этом нет никакого злого умысла. Просто я не знаю, как с тобой попрощаться.

Я наматываю рыжие ниточки волос себе на палец.

И, глядя на них на фоне языков огня, который поглощает музей, я вижу красное небо.

Я сижу там просто так.

Рядом с ней.

Однако времени у меня, похоже, немного.

Куда мне идти?

Я роюсь в памяти, он там, в базе данных, этот адрес, да и конверт с ним у меня где-то есть — или нет, неважно.

С паном Марой я бы работать не стал, Марушка, ни за что. Но он обещал мне деньги. За игру. Может быть, для начала это было бы не так плохо, размечтался я.

Мечты, мечты…

Я подкладываю в печку дров. Побольше. Чтобы ей было тепло.

И тут я слышу!

Трактор. Хорошо, что он так шумит. За рулем сидит Красная шапка, а вообще их там несколько. Я проползаю под брезентом палатки и исчезаю в тумане.

Через березняк, кусты, редкий перелесок по корке почти замерзшего снега идти еще можно. В лес мне не хотелось. А потом, в чистом поле, на меня накатило. Посреди поля виднелось большое черное пятно — то ли болото, то ли рощица, а может, дом, где я смогу набраться сил. Может, там будут хотя бы камни или ямы в земле. Ров, кювет, где можно спрятаться и наблюдать за внешним миром, за тем, как течет в нем жизнь.

А то тут совсем негде укрыться, кроме как в лесу.

Я вышел на равнину, сердце во мне затрепыхалось, как маленький зверек, я весь покрылся испариной — до того мне и невдомек было, что поле может быть таким огромным.

Но потом я привык. Я смотрел вниз, прямо перед собой, не отрывая глаз от земли, и шел. Черный островок в сумраке был моей надеждой.

В душе я уже не раз говорил Алексу спасибо за шмотки. Иду теперь в них по этой равнине, как в защитном коконе. Флешка во мне закуклилась.

Алекс, и зачем было грозиться, что ты меня выпотрошишь? «Если кто-то скажет, что хочет убить тебя, — верь!» — так учил нас Лебо. Куда я иду? Тех, кого я знал, уже нет. И я сам не понимаю, куда иду. Не знаю, встречу ли там кого живого. К кому бы я питал какие-то чувства. Я вглядываюсь в студеную землю под ногами, и каждый шаг дается мне с таким трудом, что я даже не могу думать о Марушке.

Первый крест я увидел уже сквозь снежную пелену. Пошел снег. Ветер чуть не валит меня с ног. Но я радуюсь, хотя и остерегаюсь еще больше. Людей. Ничего, как-нибудь я отсюда выкарабкаюсь. Студеная земля меня наверняка выпустит. Не поглотит, не всосет.

Следующие кресты стоят цепью. Я прохожу между ними, поднимаю глаза: все в порядке, голова не кружится.

Черное пятно — это невысокий холм, поросший деревьями и кустарником. Чтобы подойти к его подножию, мне приходится протискиваться между крестами. Маленькие, большие, есть даже массивный двухметровый крест с перекладинами из бревен, а рядом — крошечный крестик из еловых веток. На нем полощется выцветшая розовая лента. Возле крестов — плюшевые игрушки: медведь, обезьянка, еще какие-то звери. Все заляпанные, потрепанные ветром и дождями. Основания крестов у земли укреплены камнями. Маленьких крестов с игрушками — больше.

Кажется, в этот момент я застонал. Громко, что было неосторожно с моей стороны. Я понял, что это очередное кладбище. Но мне нужно идти дальше. Обратно на равнину ни за что не вернусь.

Я отгибаю ветки деревьев — среди них тоже кресты. И камни, некоторые с надписями. Кириллицей и знакомыми мне буквами. Имена. Еврейский камень с вырезанной на нем звездой, подобные я и у нас видел.

Медленным шагом проходя между крестами, я поднимаюсь вверх. Имена вырезаны и на деревьях. Некоторые шрамы на них уже заросли, другие все еще белеют на коре. Но нигде не видно ни человечьих, ни собачьих следов, ни даже тропинки, вытоптанной козьими копытцами, — ничего такого.

Ветер. Даже если бы я решил вернуться с усеянного крестами холма обратно в поле, меня сдуло бы ветром, который гонит сюда с равнины мелкие колючие градинки. Я пробираюсь между большими и маленькими крестами, что растут тут гуще деревьев, на самую вершину.

И вижу: там стоит человек! Соскальзывая в снег, я прячусь от него за камнем.

Бородач, ватник до колен, сапоги. Точь-в-точь как партизаны из отряда Артура. Но автомата у него в руках нет. За спиной — тоже. При нем только мешок, откуда он достает что-то блестящее и бросает в снег между крестами. Посвистывая, он идет вперед. Ко мне.

Вдоль какого-то невысокого могильного холмика я отползаю подальше и укрываюсь за деревом.

Он насвистывает песенку, идиот! Ничего, с ним я легко справлюсь.

Я спускаюсь с гребня холма и слышу ржание лошади в овраге. Но вижу не лошадь, а массивную фигуру женщины в желтом комбинезоне. Приложив козырьком руку к глазам, она всматривается в морось. Ее взгляд устремлен в мою сторону. Было непростительной ошибкой, что как раз в этот момент я уцепился за тонкие корни деревьев. Они не выдержали, и я скатился вниз. Прямо к ее ногам. Так мы во второй раз встретились с Улой.

Да, мы узнали друг друга, вспомнив тот вечер в «Фальварке». Она не забыла кишащий крысами двор, куда мы все побежали. Тогда как раз объявили чрезвычайное положение. А сейчас какая обстановка? Она говорит, что президент, по всей видимости, подавил оппозицию. Но в Минске, а может, и еще кое-где продолжаются столкновения. Поэтому они избегали шоссейных дорог. При этом у нее уже несколько дней не берет мобильный. Все это она мне выкладывает постепенно.

Ее очень забавляет, что теперь в свою очередь она помогает мне встать на ноги.

Ну да, оба мы тут иностранцы.

Мало того, мы еще и коллеги.

— Мы на Черном холме. Говорят, так называется это место. Холм насыпали, чтобы закрыть кладбище, — растолковывает мне Ула. — В сущности, это огромный курган.

Я киваю.

Она явно рада меня видеть!

Конечно, ведь она смеялась, когда поймала меня за руки, чтобы помочь подняться.

Но вообще-то наше положение не из веселых, поэтому настроена Ула мрачно.

А я, наоборот, вполне доволен!

Ее нельзя назвать толстой. Большая, крупная — это да. Гораздо больше Марушки. На щеках и на лбу — морщины. Я думал, она просто устала, но она уже не то чтобы молода. Волосы светлые, однако чуть темнее, чем у Сары. И выглядит она в своем желтом комбинезоне очень даже неплохо.

Ясное дело, я рад, что нашел ее.

Мы лежим в видавшей виды палатке, высунув наружу головы. Между деревьями проглядывает кусочек поля, но я не смотрю в ту сторону. Какое-то время нет ни дождя, ни снега — это, по словам Улы, большая редкость. В котелке над костром греется вода. Рядом, говорит она, речка. Но есть нам нечего.

Двое мужиков у костра метрах в десяти от нас с аппетитом закусывают — сало, хлеб. Я узнаю бородача, на которого наткнулся в лесу. Его товарищ у костра страшно на него похож.

— Федор и Егор, — представляет их Ула. — Дураки, они даже навигатор сломали!

Она их терпеть не может. Да, они из партизанского отряда, который приставило к ее экспедиции Министерство туризма.

— Мы должны были закончить свой путь в Хатыни, — объясняет Ула. — Доставить туда образцы. Но эти мерзавцы говорят, что увидели пожар, и не хотят двигаться дальше. Поэтому мы остановились здесь.

Другие прикрепленные к Министерству туризма, как называют этих партизан, давно сбежали. Стащили, что могли, а остальное разломали.

Ула думает, что они стали отлынивать от работы, как только прояснилась политическая обстановка. Похоже, оппозицию порядком прижали.

Я рассказываю ей о себе. После моих блужданий в чистом поле мне так уютно тут, в спальном мешке, да к тому же еще в палатке! Описываю, как я был иностранным экспертом, как вообще оказался в этой стране. Сообщаю и о пожаре в музее — кое-что…

— Ула, партизаны не ошибались! Хатыни больше нет!

Однако об Алексе и Марушке я умалчиваю.

— Да-да, — кивает Ула, утыкая подбородок в тряпку, которая служит ей вместо подушки. — «Мастерская дьявола», я тоже здесь из-за нее.

Она показывает, где у нее образцы. Те, которые не потерялись по дороге, не утонули в снегу. С самого-то начала их было в два — нет, наверняка даже в три раза больше!

Ну да, она же исследователь, к тому же занимающаяся полевой работой.

Она самая лучшая!

Поэтому в Берлине выбрали именно ее.

Но теперь всему конец.

Я поворачиваюсь и, жмурясь, всматриваюсь в полумрак палатки. Туда, куда она показывает. Ящики, ящички. Но не такие, как у Кагана, допотопные, деревянные, ободранные. Это элегантные пластмассовые коробки. С двойной защитной крышкой. Синие, красные, желтые, аж в глазах рябит. Классные ящики, ничего не скажешь.

— Это ты с собой привезла?

— Угу.

Все ящики и полиэтиленовые пакеты, в которых ясно видны кости и полуистлевшие куски ткани, сложены в задней части палатки за нашими спинами, где образуют подобие стены. От ветра.

А спальных мешков и одеял я могу взять сколько угодно!

Их оставили тут коллеги Улы.

Мы закутываемся и ждем, пока закипит вода для чая.

И разговариваем на смеси языков.

Кажется, я уснул первым.

Открываю глаза и что-то чувствую, но не вижу. Ула держит меня за руку. Мы в тепле. Слышу, как фыркнула лошадь. Я не посмотрел, как она там, ничего, утром проверю, обещаю я сам себе. Среди звуков ночи мне чудится позвякивание — наверное, лошадка задела ветку или ударила копытом о камень.

Утром наших провожатых и след простыл. Исчезли вместе с лошадью. Ула сидит перед палаткой, в руке у нее буханка хлеба, которую они ей оставили. Потом она залезает как можно глубже в палатку, поближе к своим образцам, забирается под ворох одеял и затихает.

Я иду осмотреть место нашей стоянки. От ветра нас защищает овраг, узкая лощина, рассекающая холм.

Двигаюсь дальше; между деревьями на каждом шагу кресты и камни с надписями. Я быстро нахожу телегу. Судя по следам, лошадь стояла прямо тут. Возможно, они оба на ней ускакали. Если спуститься вниз к подножью холма, я еще увижу их следы, там, где они пересекали поле.

На деревянной телеге под брезентом — ящики. Открываю ближайший ко мне, красного цвета. Нет, там не тсантсы, а обычные черепа. У одного во лбу пулевое отверстие — такое, что палец можно просунуть. Постучав по черепу, я кладу его назад.

Никаких запасов, оружия, одежды на телеге нет — сплошь образцы. Это мы тут бросим, думаю я. Плевать на образцы, пусть гниют. А мы уйдем отсюда. И куда-нибудь да выйдем. К какой-нибудь станции. Вдвоем. Так я прикидывал. Но внезапно началась пурга.

Сначала ветер швырял мне в лицо сорванную листву и небольшие ветки, потом деревья задрожали от шквала, заскрипели, ветром начало наметать снег с поля, стало трудно дышать, миг-другой — и от ледяного воздуха я уже почувствовал резкую боль в легких, отломанная ураганом двухметровая ветка пролетела у меня над головой… Я заполз в палатку.

— Буран, — говорю я Уле, которая сидит, опершись спиной о ящики.

— Это пурга, — отвечает она. — Отсюда нам уже не выбраться. Воды у нас два ведра.

Хотя склоны ложбины нас защищали, голову из палатки было не высунуть. От ветра перехватывало дыхание, слепило глаза, его порывы валили с ног. Телегу он точно сметет. Я представил себе разбитые коробки, летящие по ветру кости, размозженные о камни черепа…

— Ула! Ты тут всё знаешь. Когда это кончится?

В последний раз буря заточила ее на восемь дней. В прочном доме, с целой компанией товарищей по работе и запасом провианта и воды. У них были даже гитара и настольные игры! Тогда они собирали образцы в Сибири.

— Ясно.

— Скоро начнется снегопад, а когда буря уляжется, наступят морозы. Если никто не придет на помощь, шансов у нас почти нет, — говорит Ула.

Ночью — или когда мы думаем, что настала ночь, — мы спим, прижавшись друг к другу. Потом просыпаемся и едим хлеб.

Мне снится «Паучок». Он во мне. Растворится еще и меня отравит. Все эти данные и контакты захватывают мои внутренности.

Ула сидит рядом со мной с открытыми глазами и рассказывает о своей работе.

Ее группа была выбрана для рекогносцировки в местах захоронения людей в одной из областей Белоруссии, особенно пострадавших от радиации.

— После чернобыльской аварии радиоактивными отходами была заражена треть Белоруссии, — сообщает она. — Это называют радиационным геноцидом.

Весь день по жаре или под дождем они копошились у могил. Деревенские в них чуть ли не плевали. Все знают те места, где лежат мертвые, но это табу. Кто роет старую могилу, ломает ребра живым, говорят тут.

— Вот как?

«Что вы там роете? Оставьте их в покое, да и нас тоже!» — сказал им глава одного сельсовета. По ночам у них пропадали находки. То, что они с таким трудом выкапывали, кто-то возвращал назад. Они подозревали, что это были деревенские подростки. Когда Ула как-то пошла в магазин, ей пришлось соврать собравшейся толпе, что она голландка, а не немка. При этом жертвы были совершенно точно расстреляны НКВД.

— Как ты это поняла?

— По пулям. Но были и другие доказательства. Ты знаешь, что в зараженных областях заболеваемость раком у детей до сих пор в двадцать раз выше, чем в других местах? Продукты туда приходится привозить…

— Ула, это кошмар!

Члены ее группы уезжали один за другим. Травмы во время работы, диарея из-за плохой воды, депрессия. И стали возникать проблемы с работниками, присланными Министерством. Множество образцов пропало.

Я похлопал ее по плечу и протянул две синие таблетки, которые извлек из кармана. Она проглотила их и запила водой.

— В Октябрьском мы нашли могилы, в которых были сотни людей. Их убили либо раздетыми догола, либо в летней одежде, которая совсем истлела. Пули и гильзы — от самых разных типов оружия, и больше ничего, никаких документов, монет за подкладкой, клочков газет в обуви, девчачьих заколок — ничего, никаких опознавательных знаков!

— А зубы? — спрашиваю я, вспомнив подземелье Кагана. А может, пещеру — не знаю, как назвать то, где мы были.

— Зубы всякие, и чиненые, и запущенные, — отвечает Ула и делает мне знак не перебивать ее. — Мы провели скорректированный радиоуглеродный анализ скелетов, — продолжает она, — чтобы определить время убийства. Ну, а потом, по идее, должна сказать свое слово генетика. Если в могиле поляки или, скажем, русские, особой разницы между ними не будет. Но если это были солдаты вермахта или евреи, тогда различия уже заметны. Только никому об этом не говори, ладно? Эта самая генетика пользуется не слишком хорошей репутацией.

— Не скажу, — пообещал я.

— Это был адский труд. Сколько раз я, даже и по ночам, под дождем, водила в растерянности лопаткой по краю ямы, размышляя, кто кого здесь убивал. Советские — советских, немцы — советских и других евреев, или немцы вместе с советскими — других советских людей? И учти еще, что все они делятся на белорусов и русских, украинцев и русинов, а кроме того, есть поляки, прибалты и прочие. Прости, а ты кто?

— Чех.

— Хм. Их я не знаю. Так кто же в этих могилах? Вот главный вопрос. Здесь, на Востоке, не составлялись списки, как у нас. А местные даже столько лет спустя молчат.

— Ула… Наверное, у них есть на то причины.

— Страшная путаница! Как бы то ни было, без плана благоустройства мест захоронения Белоруссии в ЕС не попасть. Даже если падет диктатура. Ни за что! В объединенной Европе просто не могут оставаться какие-то безымянные ямы с трупами. Все это надо привести в порядок, почистить.

Я молчу. Да уж, хорошо они почистили Терезин, эти ученые.

— Послушай, Ула, а не все ли равно, кто лежит в этих могилах?

— Тут ты ошибаешься! Это очень важно. Тут вопрос денег. Потому что кто должен это оплачивать? Все это благоустройство? Повсюду в Европе в местах скорби висят флаги. А на Востоке по размокшим полям бродят вороны и клюют черепа. Ужас.

— Нуда, тут была настоящая мастерская дьявола!

Протянув руку к стене из ящиков, Ула дает мне полотняный мешочек. Я запускаю туда пальцы. Пуговицы. Медали. Пряжка со свастикой, значки с изображением черепа. Их целая куча!

— Федор и Егор со своими дружками, — шепчет Ула мне на ухо. — Мы их застукали, когда они при свете луны бросали в ямы эсэсовские пуговицы. Зачем? Затем, чтобы все это благоустройство оплачивала Германия. Но это же несправедливо!

Ула расплакалась и опять закуталась в одеяла. Я положил мешочек назад в ящик. Отломил себе кусок хлеба, запил водой. Синие таблетки поддерживали мои силы. Снаружи завывал ветер и, по всей вероятности, шел снег. Нам в палатке было тепло. Овраг защищал нас от бурана. Ула говорит ужасные вещи, но так тут все устроено. В общем, мне не очень-то и плохо, думаю я.

Потом из-под одеял высунулась ее ладонь. Чернота под обломанными ногтями — наверное, из-за раскопок. Она схватила меня за руку и притянула к себе. Я рад был забраться к ней под одеяла.

По ее щекам катились слезы.

— Знаешь, я тоже одна из тех живых, чьи ребра ломает рытье старых могил, — признается она.

— Что?!

— Я была совсем маленькой девочкой, когда нашла те фотографии. Мама прятала их за буфетом. Понимаешь, мой отец был здесь в войну. Капитан вермахта. Но ты не думай, мне еще и пятидесяти нет. Папа был самым молодым капитаном во всей армии, ясно?

— Да, — отвечаю я. О своем отце я ей рассказывать не хочу.

— Так вот, а на тех фотографиях… рядом с отцом — трупы деревенских… Отец улыбается. Мама говорила, что они тогда освободили какую-то деревню от большевиков и застали там все это. Ну а я чуть с ума не сошла.

— А он что?

— Он повесился, когда я была еще младенцем. Его я расспросить не могла. А в школе я начала читать всякие мемуары, смотреть фильмы, потом стала изучать архивы — и думала, что совсем обезумею от ужаса. Тут уже дело было не в моем отце, а вообще…

— В том, что все это случилось?

— Да. Когда ты осознаешь, какой ужас может твориться, и это впивается тебе в мозг, ты уже другой человек, не такой как все. В тебе это остается. «Как они могут ходить в школу, играть в пинг-понг, бегать на свидания?» — думала я о своих подружках. Ведь надо кричать во весь голос, чтобы положить конец злу! Я была как одержимая. Повсюду мне мерещилось зло. В каждом человеке. И вскоре подружек у меня не стало.

Я протянул Уле кусок хлеба. Она отложила его на потом.

— Такая жестокость непостижима для ума! Человеческий разум к этому не приспособлен. Но я поняла, что должна попытаться сама искупить этот ужас. Хоть в какой-то степени. Я могла стать монахиней и молиться. Могла отправиться в Калькутту и помогать там больным проказой. Но я занялась наукой. Меня это вернуло к жизни. Ну, что было, то было. А теперь я здесь.

Ула вылезла из одеял и села, глядя на меня.

— Послушай, коллега, а ты скорее исследователь или музейщик?

Я вспомнил терезинские катакомбы, а потом Алексов музей.

— Скорее музейщик, — отвечаю.

— Так вот, мы сейчас на Черном холме. Сюда привозили горожан и тут их убивали. Сталин уничтожил двадцать процентов русской интеллигенции, а белорусской — все девяносто. Массовое захоронение в Куропатах здесь знает каждый. А Черный холм белорусские археологи обнаружили всего несколько лет назад. Из тогдашних исследователей уже никого не осталось. Президент сделал так, что кто-то пропал без вести, а кто-то эмигрировал. Но это тебе наверняка известно.

Я, по правде говоря, и понятия об этом не имею, однако киваю. Когда Ула ведет такие ученые речи, она напоминает мне Марушку и Сару. Но, глядя на Улу, я думаю только о ней.

— Куропаты — это на окраине Минска, — уточняет она. — А президент решил проложить через Куропаты шоссе. Место всенародной памяти исчезнет.

— Он отправит туда бульдозеры?

— Угу, — кивает Ула и опять принимается шарить среди своих коробок. Я прикидываю, что, если буря усилится, она сметет эту нашу стену. Нет, я даже думать об этом не хочу.

Она достает бутылку. Это водка.

— Под этим холмом может быть пятьдесят, сто, а то и двести тысяч убитых, — задумчиво произносит Ула. — Столько же, сколько в Куропатах. Здесь тоже должна была работать наша команда. Но люди президента врали, обещая, что позволят нам проводить исследования. Теперь, когда президент расправился с оппозицией, он и сюда запросто пригонит бульдозеры. Кроме горстки сумасшедших, никто уже и слышать не хочет об этих ужасах. Как будто их не было.

Водку я раньше не пил. Протягиваю руку, чтобы открыть бутылку, но Ула вертит головой, и — раз! Пробка уже у нее в руке.

— Это было приготовлено для празднования, — говорит она, чокаясь пробкой с горлышком бутылки, и печально поясняет: — Чтобы отметить основание музея «Мастерская дьявола». Но эта страна пока не созрела для такого музея. И знаешь почему? Потому что дьявол здесь еще вовсю усердствует!

Она хохочет, и я с вместе ней. Снаружи воет ветер. В темноте мы садимся как можно ближе, чтобы видеть друг друга, и хохочем до кашля, не в силах остановиться, пока не падаем в изнеможении на ворох одеял. Мы по очереди отхлебываем из бутылки, а потом засыпаем.

В какой-то момент Ула бормочет: если начнутся морозы, мы умрем. Она говорит это, потому что так оно и есть.

За стенками палатки — пурга.

Мы непрерывно спим.

Я высовываю голову — снаружи уже нет мешанины ветра с дождем, и буря больше не завывает… по замерзшей белоснежной равнине в нашу сторону движутся машины, президентские бульдозеры, разноцветные, как Улины ящики… да, это те же самые машины, что крушили стены домов в Терезине. Мы встаем. Пойдем им навстречу. С Улой я равнину перемахну играючи.

Нет, это был только сон. Меня разбудил ее плач. Ветер, проникающий в ложбину, по-прежнему сотрясает брезент палатки. Ула сжалась в углу. Я ложусь к ней.

Через день-другой мы пробуем выйти наружу, однако нам удается сделать только пару шагов. Мы поддерживаем друг друга, но идти против ветра не можем. Приходится вернуться. К тому же мы ослабели от голода. И синих таблеток у меня осталось всего несколько штук.

Мы лежим, прижавшись друг к другу, закутавшись в одеяла. Греемся. Может быть, так зябко нам от голода. Ночью мне кажется, что Ула куда-то исчезает, растворяется. Тогда я обхватываю ее и крепко держу.

Мы все время спим.

Наконец я просыпаюсь: вокруг будто что-то изменилось. Я встряхиваю головой. Вот в чем дело: снаружи тихо! Высовываю голову. Солнце. Я выползаю из спального мешка, вылезаю из палатки.

Многих, очень многих деревьев больше нет. В тех местах, где были их зеленые кроны, проглядывает равнина.

Солнце поднялось уже высоко. По насту идти будет удобно.

Ула жмется у выхода из палатки. Оглядывает округу. Тишина завораживает.

Мы, конечно, двинемся в путь. Куда-нибудь да выйдем. Спасемся. Да. У нас непременно получится!

Ярославу Форманеку и Аннеке Худалла, которые отправили меня готовить мой первый репортаж из Терезина. Мэру этого города Яну Горничеку и историку из Музея гетто Войтеху Блодигу — за время, которое они мне уделили, и за их терпение, с извинениями за то, что я не умею абсолютно реалистично писать о демонах. Эдгару де Бруину, который с самого начала участвовал в этой истории, — за его советы и энтузиазм. Доре Капраловой, без чьей поддержки и идей я, вероятно, не написал бы эту книгу. Аделе Ковачовой — за первое и Зузане Юргенс — за последнее критическое прочтение. Терезе Ржичановой — за «Козью книжку». Стефану Круллю — за воодушевлявшие меня беседы. Михаэле Стойловой — за то, что помогала мне ориентироваться в языке друзей. А также Сергею, Арине и Марийке, которые показали мне места, где была мастерская дьявола.

Чешский писатель Яхим Топол (р. 1962) — признанный классик современной европейской литературы. В молодости Топол был ключевой фигурой чешского культурного андеграунда. Из произведений, созданных писателем за последние 25 лет и снискавших ему заслуженную славу, «Мастерская дьявола» (2009) — самый известный его роман. Изданный на 20 языках, теперь он переведен и на русский.

}]{

{книжники}

«Мастерская дьявола» — гротескная фантасмагория, черный юмор на грани возможного. Жители чешского Терезина, где во время Второй мировой войны находился нацистский концлагерь, превращают его в музей Холокоста, чтобы сохранить память о замученных здесь людях и возродить свой заброшенный город. Однако благородная идея незаметно оборачивается многомиллионным бизнесом, в котором нет места этическим нормам. Где же грань между памятью о преступлениях против человечности и созданием бренда на костях жертв?

Павел Зайичек (р. 1951) — чешский поэт и музыкант, основатель андеграундной группы Dg 307 (1973). Названием группы стал шифр психиатрического диагноза «Временные психические расстройства — ситуационный невроз», позволявшего юношам избежать службы в Чехословацкой народной армии. — Здесь и далее примеч. пер., если не оговорено иное.

Современная польская писательница, романист и драматург (р. 1983). Эпиграф взят из ее интервью 2009 г., помещенного на портале iliteratura.cz.

Панкрац — исторический район Праги, получивший свое название по находящейся на его территории старинной церкви Св. Панкратия. С конца XIX в. под тем же названием известна тюрьма, построенная здесь в 1885–1889 гг.

Осторожно, мины! (нем.)

Пребенда (лат.) — в католических странах с XII в. — доход от церковной должности.

Это и ряд других названий городских объектов, как и многие реалии Терезина, в романе вымышлены.

Терезин (нем.).

Здесь — село в Восточной Словакии.

Александр Дубчек (1921–1992) — чехословацкий государственный деятель, в 1968–1969 гг. — первый секретарь Коммунистической партии Чехословакии, возглавивший процесс реформ, известный под названием «Пражская весна». Руководство СССР сочло курс чехословацких коммунистов-реформаторов контрреволюционным, и 20 августа 1968 г. вооруженные силы пяти стран — участниц Варшавского договора (Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и СССР) вторглись на территорию ЧССР под предлогом защиты социализма. Дубчек и другие чехословацкие партийные руководители были арестованы и на самолете отправлены в Москву. Во избежание кровопролития Дубчек подписал так называемый Московский протокол, предусматривавший, в частности, пребывание в ЧССР постоянного контингента советских войск. Демократические преобразования в ЧССР были надолго свернуты.

Большинство названий городских объектов Минска, как и описываемых в романе белорусских реалий, представляет собой плод авторского воображения.

В действительности «Салодкi фальварк» — название сети кафе-кондитерских в Минске, существовавшей до 2017 г.

Это стихотворение написал в 1995 г. белорусский поэт Славомир Адамович. — Примеч. авт.

Путешествие за ужасом (англ.).

В действительности в древнерусском тексте «Слова о полку Игореве» такой фразы нет.

Устная история (англ.).

Рассказы деревенских жителей здесь и далее навеяны книгой документальных свидетельств о зверствах, совершавшихся в Белоруссии согласно плану «Ост», которую составили Алесь Адамович, Янка Брыль и Владимир Колесник; первое издание: «Я з вогненнай вёски», Мiнск: Мастацкая лiтаратура, 1975. — Примеч. авт. Русское издание: «Я из огненной деревни», Москва: Известия, 1979.

Вернер Магнус Максимилиан фон Браун (1912–1977) — один из основоположников современного ракетостроения, немецкий, а с 1955 г. — американский конструктор ракетно-космической техники. Создатель первых баллистических ракет, конструктор печально известной модели «Фау-2». Член НСДАП, имел звание штурмбаннфюрера СС. В мае 1945 г. сдался американским войскам и был переправлен в США, где получил новую фиктивную биографию. Считается «отцом» американской космической программы.

Жан Амери, наст. имя Ханс (Хаим) Майер (1912–1978) — австрийский писатель, эссеист, кинокритик. Во время Второй мировой войны примкнул к бельгийскому Сопротивлению, был арестован гестапо, прошел через несколько лагерей смерти. Автор одной из самых заметных книг о Холокосте «За пределами вины и искупления».