Весна нагрянула в Красноярск на удивление рано, и первые оттепели середины апреля растопили ноздреватый грязный снег на улицах города, а вскоре высушили асфальт. Ртутный столбик продолжал ползти вверх, город просыпался от зимней спячки. Проклюнулись почки на тополях, обласканные солнцем воробьи радовались пробуждению природы, а красноярцы, устав от продолжительной морозной зимы, сменили тяжелую зимнюю одежду на легкие куртки и плащи и высыпали на улицы…

Юрий Иванович Светлов — президент компании «Интер-кар», забросив ногу на ногу, утопал в роскошном кожаном кресле в офисе и мрачно смотрел на монитор компьютера, где беспорядочно сыпались, образуя фантастические нагромождения, кубики тетриса.

Светлов был довольно молод — в январе ему стукнуло тридцать два, однако он был широко известен в определенных кругах как состоявшийся бизнесмен. И не только… Иногда он отключался от действительности и любил вспомнить прошлое. Кем он был еще десять лет назад? Наголо остриженный мальчишка, покинувший казенные стены исправительного учреждения без ясных планов на будущее? У него не было ничего, и к своему нынешнему положению, сжав зубы, он продирался долгие десять лет.

Он начинал с того, что сбил вокруг себя группу спортивных, отчаянных ребят, привыкших добиваться своего с помощью физической силы, а так как наступили перестроечно-рыночные времена, взял под контроль пару «блошиных» рынков. После первой же серьезной встречи по поводу дележа территории, конкуренты уже не отваживались искать в его команде слабину, а к поднявшей свой авторитет группировке стали прибиваться новые члены.

Через год имя Светлова в районе произносили с уважением, а кооператоры были рады найти в его лице защиту от неподконтрольных залетных банд. Незаметно он подмял под себя торговцев наркотиками, брал мзду с сутенеров и цеховиков, привлек в разрастающуюся группировку автоугонщиков. Именно кражи машин давали самый ощутимый навар, в мелких мастерских на вновь угнанных перебивались номера, некоторые шли на запчасти, а иные, с поддельными, но серьезными документами, уходили с молотка на авторынке…

Сегодня в компанию входили три крупнейшие в крае автосалона, сеть оборудованных по последнему слову техники СТО, десяток автозаправок. На личных счетах Светлова, и только в своих, российских банках, лежала довольно крупная сумма, равная годовому бюджету небольшого провинциального городишки. И это не считая швейцарского, о котором знал лишь сам Светлов и ближайшее его окружение.

И теперь Юрий Иванович далеко не походил на того двадцатидвухлетнего парнишку, переступившего порог тюремного «контроля». Он превратился в уверенного в себе мужчину — высокого и статного, на некогда густой шевелюре появилась залысина, он располнел и позволял именовать себя не иначе как Президент. Самолюбие ли это тешило, или была другая внутренняя причина, — он в себе не копался. Нравилось, и все!

Но в последнее время бизнес его дал заметную трещину, и Президент не мог понять, где, кому и когда перешел дорогу. Он предпочитал довольствоваться малым, в промышленность старался не лезть, ибо дорожил жизнью, однако все равно кому-то не угодил. Если проверки — обязательно на его фирмах. Если убноновцы[1] берут наркокурьера, да еще с солидной партией уже проплаченного товара, опять же его… Буквально по наводке — посетили одно из СТО. Перевернув все вверх дном, ползая чуть ли не с лупой под машинами, нашли зацепку — «девятку» с халтурно перебитым номером двигателя, с заготовленными документами. Бокс опечатали, персонал томится в камерах РУБОПа, а раз ребята не колются, подозрения валятся на него, как на владельца предприятия.

Президент встал, закурил, разогнал рукой лезший в глаза дым. Подойдя к стене, нажал декоративную розетку бара.

Дверцы из благородного красного дерева раскрылись с музыкальным звоном. Он взял с зеркальной полки пузатую бутылку виски, фужер, наполнил его до половины. Выдохнув, глотнул терпкий напиток, глубоко затянулся сигаретой, задумчиво пустил струю дыма в потолок…

Его пока спасало депутатство в краевом законодательном собрании. При всем желании правоохранительные органы не смели подойти к нему ближе чем на полшага. Компромат же на него явно имелся, а начальник РУБОП, верно, все чаще поглядывал на календарь и помечал карандашиком последние его депутатские месяцы. Спал и видел, как защелкивает наручники на его запястьях.

В ментовскую травлю влезли и налоговики. Не те вежливые кабинетные, изнеженные подарками инспектора, заискивающие и обращающиеся исключительно на «вы», а камуфлированные качки-полицейские. Эти не миндальничают. Не раз заставляли его людей подпирать руками стены, начинали шмон и изымали всю документацию. Возвращение бумаг и замаливание грехов обходились изрядными усилиями и стоили очень дорого. За деньгами он не стоял, отстегивал сколько надо и кому надо, понимая при этом, что такое положение вещей вечно длиться не может.

В принципе, попасть снова за решетку Президент не боялся. Умные люди везде хорошо живут, и лагерная школа для него была бы не жестче кожаного кресла. Пробирало другое. Он успел привыкнуть к повышенному комфорту: машине, подаваемой к дверям, смазливой и доступной во всех отношениях секретарше с приклеенной дежурной улыбкой, клубам и казино, а потому менять двухэтажный кирпичный особняк в экологически чистом районе города на душную, переполненную камеру отчаянно не желал.

Дверь кабинета без стука отворилась, и вошел Денис Слонов, его правая рука в теневом бизнесе.

Денису было около двадцати пяти, он имел атлетическое сложение и пудовые кулаки — подходящий контраргумент при любой разборке, за что получил звучную кличку Слон.

Слон был высок ростом, коротко стрижен и гладко выбрит. Могучая шея переходила в широкие косые плечи. Темный, с иголочки, костюм сидел на нем как влитой, бицепсы распирали тесные рукава пиджака. Ворот белоснежной рубашки, застегнутый на последнюю пуговицу, врезался в шею и давил, отчего ему приходилось часто поправлять галстук и незаметно при том разминать ее.

Для коммерции Слон был туп, но теневыми делами заправлял умело. А поскольку черный бизнес приносил львиную долю дохода — имел право входа к Президенту в любое время, по любому вопросу. Без стука и приглашения.

Подойдя к массивному, сверкающему полировкой столу, Слон молча опустился в гостевое кресло, и то глухо застонало под его весом.

Президент, не обращая на вошедшего внимания, точно не замечая вовсе, вновь наполнил фужер и сделал глоток. Огненный ручеек приятно обжег гортань.

— Есть проблемы? — выждав несколько секунд, спросил он, зная, что по пустякам Слон его не посещал.

— Вот…

Рука здоровяка нырнула во внутренний карман пиджака, и рукав отозвался сухим треском. На шве лопнула и закучерявилась нить.

Он выложил на стол два бесформенных матово-желтых камня.

Президент поднял один, чем-то напоминающий шахматную лошадиную голову, покрутил:

— Золото? — спросил он наугад.

Слон кивнул:

— Точно. Наши спецы уже смотрели. Самородки…

— Откуда?

— Ворона купил, — ответил Денис и, сообразив, что Президент не знает всех его людей, и тем более по кличкам, поправился: — Скупает у меня один на толчке. Сегодня к нему подошел мужик бомжеватого вида. Борода, говорит, по грудь, телогрейка… Начинает народ расспрашивать, кто и почем золото скупает. Ворона сперва хотел послать его, да потом, видно, смикитил, что ханыга сдает побрякушки жены за пузырь. Предложил показать товар. Мужик, значит, подает ему камешки. Ворона думал, фуфло толкает. Проверили… Самые настоящие самородки!

— Дорого взял?

— Нет, — Слон замялся. — Цену мужик наугад назвал. Сразу видно, ни бум-бум. А как деньги увидел, аж затрясся. Никогда, мол, столько в руках не держал… Сговорились, что завтра принесет еще.

— Еще? — Президент насторожился, отставил фужер, внимательно посмотрел на Дениса. — Он что, золото в огороде, как картошку, копает?

Слон растерялся, и глаза его забегали.

— Не знаю. Но говорил, барахла этого навалом.

— Навалом, — задумчиво повторил Президент. — Прямо Корейко какой-то…

— Кто? — не понял Слон.

— Проехали, — отмахнулся Президент и вышел из-за стола.

Слон подобострастным взглядом проводил его к окну.

Разглядывая залитую весенним солнцем улицу, Президент что-то обдумывал, отбивая на подоконнике замысловатую дробь…

…Вот он — его величество Случай, выход из почти тупиковой ситуации. Лучшего он и придумать не мог. Срок депутатского мандата скоро закончится, и менты обязательно постараются взять его за жабры. Бежать за рубеж? Подписать самому себе приговор. Сбежал — значит чувствуешь за собой грешок. А если пойти ва-банк? Взять и сменить кресло депутата краевого собрания на Госдуму? Он и раньше подумывал о таком варианте, но осознавал, что реально, с его относительно ограниченными капиталами, это просто авантюра. Для этого нужны не просто деньги, а очень, очень, очень большие. Его же накопления в сравнении с необходимым — озеро на фоне бескрайнего моря. Подарки нужным людям — надо, на рекламу — надо, на избирателей, на создание общественного мнения… На предвыборную кампанию, словом. А быть точнее, свалку за место под солнцем, за сытную кормушку и легальное укрытие от полицейских ищеек на добрые четыре года. И побеждает в ней сильнейший, с крепкими зубами, стальными нервами, волчьей жестокостью и обязательно с мощной финансовой поддержкой…

Однако, если золото и впрямь самородное, есть же люди, доставившие его в Красноярск. А стало быть, и те, кто знает верное местечко. На этих людей надо срочно выходить.

— Отследили его? — спросил Президент после краткого раздумья.

— Нет, — вздохнул Слон виновато. — Ворона оказался конченым идиотом…

— Ворона?! Мне плевать на твоих… — Взорвавшись, Президент замялся, подыскивая подходящее выражение. — У них в башке по одной извилине, и та переходит в прямую кишку! Для чего мне нужен ты?! Не могут твои недоумки сделать элементарного — делай сам! Как теперь на мужика выйти? А?

Слон поднял лицо и обиженно ответил:

— Я ж говорю… Он хвалился, что рыжевье имеет в достатке. Много! А сегодня приносил пробную партию! Они с Вороной договорились на завтра, на одиннадцать утра.

Президент усмехнулся.

Перегруженная транспортом улица гудела, как встревоженный пчелиный рой. Густой людской поток, невзирая на красный свет светофора, форсировал дорогу и, разбиваемый надвое турникетом, вливался на территорию оптового рынка.

Солнце вошло в зенит и накалило темную крышу иномарки, отчего в салоне, несмотря на опущенные боковины, казалось жарко.

Сидевший за рулем Слон через солнцезащитные очки созерцал бурлящую толпу, сфокусировав взгляд на одной точке — уменьшенной расстоянием худощавой фигуре белобрысого перекупщика с яркой табличкой на груди:

«Скупаю золото. Много. Дорого!!!»

Пока никто к нему не подходил. Усевшись на турникет, Ворона скучающе крутил головой, высматривая клиентуру…

Наигрывала приятная музыка. Развалившиеся на заднем сиденье Гвоздь и Солдат цедили из жестяных банок пиво.

Косясь на них в зеркало, Слон завистливо глотал слюну, не прочь и сам промочить горло, но расслабляться себе не позволил и, не скрывая нахлынувшего раздражения, прикрикнул на подручных:

— Хорош балдеть! Смотрите внимательнее.

Сзади недовольно завозились, дверца открылась, и банки с бренчанием покатились на поребрик.

Слон посмотрел на часы: половина двенадцатого, а клиента не видно. Что, если шеф оказался прав, и он в самом деле не появится? Или попросту спер камни, а на деле не имеет за душой ни гроша?

Снова вглядевшись в толпу, он холодно прищурился. Ворона уже слез с турникета, а рядом с ним мялся неприглядного вида мужчина с медной бородой, в затрапезном ватнике.

— Он, — сказал Слон и полез из машины. — За дело.

Расталкивая народ, он пошел напролом, не разбирая дороги, кого-то задевая плечами, кто-то отходил сам, осыпая его бранью (преимущественно нагруженные сумками женщины) или молча, не решаясь связываться.

Пробившись к Вороне, еще раз окинул мужика цепким взглядом и, не оборачиваясь, но зная, что Солдат с Гвоздем за спиной, велел:

— Берите его.

Солдат — невысокий, но жилистый парень, настоящий боец, отслуживший срочную на Кавказе, за что Слон его выделил из общей массы и приблизил к себе, — двинулся вперед.

Ворона бросил на него быстрый взгляд и отступил к турникету.

Рыжебородый, ничего не понимая, повернулся к вынырнувшему из толпы парню и сложился пополам, задыхаясь от удара в солнечное сплетение.

Тут же возник Гвоздь; подхватив мужика под руки, волоком потащили к иномарке.

Красный, как вареный рак, бородач хрипел, не в силах сделать вдох.

Его забросили назад, по бокам уместились похитители. Ствол пистолета больно уперся ему в бок.

— Ребята… вы чего? — плаксиво заговорил он, задним умом понимая, что по оплошности угодил в неприятную историю.

Солдат ловко прошелся по его карманам — бородач напрягся, пот выступил на его низком лбу, — сунулся в карман фуфайки.

Бородач судорожно дернулся, вкладывая в рывок все силы, изогнулся, надеясь вырваться. Гвоздь с силой врезал ему рукоятью пистолета по ребрам, и тот, взвыв, оставил бесплодные попытки.

— Есть, — довольно сказал Солдат, вытаскивая на свет матерчатый, напоминающий кисет мешочек, затянутый шнурком, зубами развязал и высыпал на ладонь желтые крупицы. — Что это?..

— Дай сюда! — сухо приказал Слон.

Заполучив кисет, вновь завязал и убрал в «бардачок». Крутанул ключ в замке зажигания.

Взвизгнув колесами, иномарка сорвалась с места, чудом не сбив тетку с двумя перегруженными сумками.

— Чего вы, ребята? — испуганно повторял мужик, в выцветших глазах его появилась влага. — Куда вы меня везете?.. У меня ничего больше нет! Ничего…

Ему не ответили, и от наступившего молчания ему сделалось не по себе…

Поколесив по городу, машина вырулила на окраину и минут сорок спустя оказалась на глухой улочке в частном секторе.

Подкатив к высоким железным воротам, на которых белой краской по трафарету было крупно выведено: «СТО. Ремонт любых иномарок», Слон дважды посигналил.

Ворота отворились. Он въехал на асфальтированную площадку, затормозив у нежилого кирпичного строения, и заглушил двигатель.

Всхлипывающего «миллионера» вывели из машины. С торца здания открылась дверь, и, подталкиваемый в спину, он засеменил к ней.

Справа от входа убегала ступенями вниз крутая лестница. Оступаясь в потемках, он старался успеть за Слоном и оказался в темном сыром подвале.

До сих пор, видимо, здесь велись строительные работы. В углу валялся окоренок с засохшим раствором, мастерки, драное тряпье. Под потолком висела лампочка, подслеповато освещая стену с батареей отопления и крохотное окно наверху.

Также молча Слон достал из-за пояса наручники, один браслет нацепил на запястье бородача, второй защелкнул на трубе.

— Че-чего вы, а… мужики… — слезно бормотал обескураженный пленник. Щеки его, поросшие медным густым волосом, растерянно тряслись.

Гвоздь не к месту, с чувством собственного превосходства расхохотался…

Выйдя на свет, Слон набрал номер на мобильном телефоне, после коротких гудков услышал знакомое: «Слушаю» — и коротко сказал:

— Все в норме, он у нас.

Оставшись один в пустом подвале, мужичок поднялся и подергал наручники.

«Не открыть, — с тоской подумал он. — Вот и влип ты, Махов… Ох и влип».

Какой-то час назад со спокойный сердцем он шел на базар, неся в кармане сверток с тремястами граммами золотого песка — остатками того богатства, что нежданно свалилось на него два месяца назад, — ликовал в душе, выстраивая радужные планы на будущее… И вот, пропали краски, выцвели. Нет ни золота, ни денег, ни планов, ни будущего. Есть только подвал, наручники и пугающая неизвестность.

«Чего они хотят? Еще золота? Так его больше нет! Кончилось! Иссякло!.. Я нес последнее. Пусть, если хотят, обыщут весь дом, оторвут плинтуса, поднимут пол. Кроме денег, вырученных за прошлую партию товара, да мокриц, ни черта не найдут! Забирайте! Черт с вами! Не жалко! Шальные деньги, как пришли так и уйдут… А если нет? Если и те самородки, и песок для них мелочовка и завезли его в эту тмутаракань с одной-единственной целью — выбить из него место, где он добыл их? Не скажу!!!»

Он скрипнул зубами и с силой дернул наручники, наивно надеясь на чудо. Но чуда не произошло. Стальные объятия не разжались…

Сколько прошло времени, он точно не знал. Приблизительно часа полтора-два. Хлопнула наверху входная дверь, загремели на лестнице чьи-то шаги.

Махов поднялся на ноги. В подвал спустился здоровяк, привезший его сюда, в сопровождении какого-то господина. Именно господина, подумалось ему, каких видел разве что по телевизору, когда показывали политиков или банкиров. Сытое, холеное лицо. Тонкая золотая оправа очков на переносице. Дорогой — видно с первого взгляда — костюм при девственно-белой рубашке и галстуке. Печатка на безымянном пальце с бликующими, даже при таком освещении, камешками. Лакированные носы туфель, на которых муха… Ни пылинки, словом…

— Об-объясните, что я з-здесь д-де-лаю… — заикаясь от волнения, произнес Махов, и сразу понял, что не в его положении качать права.

Мордоворот шагнул к нему, сгреб за грудки, оторвал от пола и врезал кулачищем под дых.

Второй раз за день!..

Удар показался Махову пушечным, в глазах помутилось. А когда способность видеть вновь вернулась к нему, он обнаружил себя на полу, корчащимся от боли, и под носом ухоженные лакированные туфли.

— Вопросы задаю я, — равнодушным голосом заявил господин, вынул из куртки, надетой поверх костюма, портсигар, а из него сигарету.

Здоровяк подсуетился и поднес к ней огонек зажигалки.

— Итак, — затянувшись, спросил господин. — Где ты взял золото?

— Что-что?.. Кха, кха… — Махов закашлялся и медленно встал, боязливо посматривая на разминающего пальцы качка. — Золото вам нужно? Так оно… кха… не мое.

Господин внимательно посмотрел на громилу, и тот, кивнув, повторил болезненную процедуру, с той лишь разницей, что удар пришелся по печени.

Махов обомлел от сковавшей его боли, протяжно застонал, из глаз непроизвольно брызнули слезы.

— Ну… что вы, в самом деле!.. Клянусь… оно не мое…

— А чье? — вежливо уточнил господин. — Кто его хозяин?

— В карты вы-играл у ста-старателя…

Махов врал самозабвенно, считая эту ложь святой, потому как вопрос стоял о его жизни и смерти, а пунцовую краску на щеках, выступи она, заботливо скрывала борода.

— У нас в поселке. В кар… — Договорить до конца помешала мелькнувшая нога, а после дюжины тяжелых пинков он капитулирующе поднял руку:

— Все. Не бейте больше… кха… кха… Все скажу.

— Я жду, — оценил его мудрость господин, и легкая улыбка тронула его каменное лицо.

— М-мое оно… — сознался Махов, поднимаясь с колен. — Сам н-нашел.

Теперь его никто не трогал и не перебивал. Лицо господина сделалось холодным и непроницаемым, как маска.

— Я промысловик… Охотник. Живу, почитай, в тайге. В феврале поругался с жинкой, собрался в глухомань, дальше от людей. Близко-то зверье перебили. Собачка была со мной. Неделю шли. Спали в снегу, грела она меня. Но выбрались в такое место!.. Зверья — во… И непуганое, человека совсем не боится, подпускает. Набил лисиц, соболя… Потом на шатуна напоролся…

— Ты будешь об охоте заливать? — встрепенулся здоровяк, но господин остановил его движением руки.

— С того и началось. Собачку мою задрал. Один я остался. Еще два дня один блуждал, потом решил домой уйти. На беду, видно, соболя увидел. Красоты неописуемой соболь… Увидал меня и замер. А у меня под рукой «тозовка» с оптикой. Стреляю! Вроде попал. А он бежать. Я за ним по следу, значит… Хороший след, с капельками крови.

— Ты издеваешься? — возмутился бугай.

— Денис, помолчи, — поморщился господин. — Ну, давай дальше.

— Вот… я и говорю… Гнал его минут сорок, пока не забурился непонятно куда. Глянь — заимка брошенная. Избенка древняя, покосилась, крыша прогнила. Снегом замело, видно, что давно не было живой души. Внутрь вошел, пар изо рта. Морозно, что на улице. Смотрю — печка, окно, затянутое пленкой, столик стоит. Заслонку в печи открыл, потрогал золу — холодная. Потом уж рассмотрел топчан у окошка, а на нем мертвяка. Испужался сначала, потом гляжу — а он почернел уж и ссохся, как головешка. Хотел было уйти, не с покойником же в одной избе ночевать, но пурга началась. Думаю, хоть ночь посплю в человечьих условиях. Обмотал его шкурами — там же валялись, — вынес на улку и подвесил на сук, чтобы звери не погрызли. Опосля уж печь растопил, решил суп из куропатки сварганить. Котел нашел, воду вскипятил. Полез в рюкзак за солью, а ее всего ничего. Вижу на полках, что на стене, банки жестяные стоят. Полез в них. Одну снял, тяжелая. Отомкнул крышку, а из нее камушек. В других песок… Когда разобрался, что золото, — где думаю, покойник намыл его? Утром пошарил в леске, наткнулся на шурф. Добротный, в срубе и под крышей. Земля, правда, колом схватилась, ломом не прошибешь. И ведра внизу валяются…

— На карте показать можешь?

— На жилу, выходит, покойник набрел, — точно зациклившись, бормотал Махов. — Тамошнего золота и мне на век хватило бы, и внукам досталось. Дурень, пожадничал! Сразу продать приперло… Денег, мол, выручу — и туда, до осени…

— Так сможешь или нет? — повторил вопрос господин.

Махов не отвечал. Осев на тряпье, закрыл лицо ладонями, бормоча бессвязно:

— Дура-ак… Во дурак!.. Сгубило, проклятое…

Потеряв терпение, Слон достал из наплечной кобуры пистолет и взвел затвор. В закрытом помещении звук выдался особенно звонким и пугающим.

Бородач опустил руки и обречено уставился на нацеленный в голову подрагивающий ствол.

— Подожди, — произнес господин и наклонился к пленнику. — Решайся. Выбор у тебя небольшой. Либо умереть здесь, либо я дарую тебе жизнь, но с одним условием — приведешь нас к заимке.

Бородач поднял на него безумные глаза, в которых отразился неприкрытый ужас.

— Да-да, — подтвердил слова Президента Денис. — А труп никто не найдет. Зальем бетоном, и вся недолга. Нам на строительство торгового центра блоки ой как нужны!

Бородач потерянно кивнул:

— Я согласен…

— Вот и молодец, — улыбнулся Президент и направился к выходу.

После подвала солнечный свет показался настолько ярким и жгучим, что выжал слезы у Слона.

— Тебе задача, — Президент закурил, приоткрыл дверцу и сел в серебристый «Мерседес». — Возьмешь толковых ребят, десятка полтора бомжей.

Заметив удивление на лице Слона, добавил:

— Да, бродяг, не криви рожу. Слушай меня внимательно. Что потребуется — транспорт, продукты, оружие, — я выделю. Пойдете вместе с этим, — он показал на вход в подвал. — Если все подтвердится, внакладе не останешься. Это я тебе гарантирую. Все уяснил?

Слон усмехнулся.

— С сегодняшнего дня начинай решать с бродягами. Бери только таких, какие работать могут. Ребят своих подключи, ментов… Ладно, учить не буду, сам башку на плечах имеешь. Так что действуй.

Он захлопнул за собой дверь. Водитель мягко тронул машину и поехал к запертым воротам.

Вадим Юрченко никогда не думал, что однажды, вопреки здравому смыслу, будет сброшен на самое дно общества, превратится из добропорядочного семьянина, имеющего трехкомнатную квартиру с видом на Крещатик, двух дочерей, жену и должность замглавврача в республиканской клинике, в… бомжа! Бича! Бродягу! Именно такими эпитетами награждал он когда-то, обходя стороной, всклокоченных, прибитых жизнью людей. Иногда, по настроению, он даже бросал им мелочовку. Ощущая собственную значимость в сравнении с ними.

У него было все! Но мудр народ, учивший: «От тюрьмы да сумы не зарекайся». Он же зарекся, самоуверенно считая, что с кем с кем, но именно с ним такая метаморфоза никогда не произойдет.

Никогда не говори «никогда».

Жизнь проделала с ним жесточайший фокус, земля вывернулась из-под ног, и белое стало черным… Остаться без документов, без средств к существованию в чужом городе, где нет ни единой близкой души, уму непостижимо! Да что там — в городе? В другом государстве!..

Он стоял в дверях железнодорожного вокзала станции Красноярск, озадаченно переваривал сказанное дежурным милиционером, понимая и его правоту и в то же время не веря ему…

Неделю назад, убитый телеграммой сестры, извещающей о тяжелой болезни матери, Вадим садился на поезд, следовавший из Киева в Хабаровск, отрешенно поцеловав жену и детей. Из багажа в руках — «дипломат» с туалетными принадлежностями, в кармане — около пятисот рублей. А больше зачем? Так, лишние соблазны в пути. В Хабаровске его встретят, и, значит, денег должно хватить как раз, даже при трехразовом питании в вагоне-ресторане.

Дорога тянулась томительно долго. За окном размеренно перестукивали на стыках колеса, мелькали столбы и провода, украинские степи сменились бескрайними российскими полями, потом появились леса.

Ему было не до любования ландшафтом. Он лежал в пустом купе, глядя в потолок, и пытался предугадать, успеет застать мать живой или нет. Не раз успел пожалеть, что отказался от авиаперелетов, которые не выносил с детства, а в последнее время и просто боялся — самолеты сыпались с небес с трагическим постоянством. Выбрал поезд. А ведь давно был бы уже в Хабаровске, а не валялся на полке в громыхающем вагоне и не прикидывал, сколько дней пути еще предстоит и хватит ли ему денег?

Не далее как позавчера состав миновал Новосибирск и на всех парах несся дальше на восток…

Минувшим вечером он совершал привычный вояж в вагон-ресторан. Было что-то около десяти, за окном чернела непроглядная темень, ресторан понемногу готовился к закрытию.

За дальним столиком шумела веселая компания. Три молодых кавказца, обставившись бутылками с вином, налегали на спиртное. Изрядно подвыпившие, громко спорили, порой срываясь на крик, и всем присутствующим становилось известно, в чем не прав Магомет и как надо разобраться с «этим трусливым шакалом Назаром», чтобы прибрать под себя какой-то рынок. Кавказская тыркающая речь все чаще перемежалась с непечатной русской лексикой.

Через столик от них сидела девушка лет двадцати, как безошибочно определил Вадим, вяло ковырялась вилкой в остывшей яичнице, не обращая внимания на шум. А стоило обратить, ведь притчей во языцах становится неровное дыхание горячих кавказских парней при виде красивых женщин.

Вадим занял первый попавшийся стол, заказал второе и, поглядывая на шумевшую компанию, ощутил неясную тревогу. Кажется, не самое лучшее время выбрал он для ужина. Дети седых гор между делом тоже косились в его сторону, и эти, пока не предвещавшие дурного, взгляды с каждой выпитой рюмкой грозили перерасти в потасовку.

Поданный официанткой шницель оказался подобным резине и не поддавался ни ножу, ни зубам. Вадим ожесточенно пилил его тупым лезвием, раздирал вилкой на мелкие куски. А аппетит? Аппетит улетучился, и ему вдруг захотелось встать и уйти из ресторана, от греха подальше.

— Что вам надо? — звонко ударил по перепонкам девичий голос.

Отстав от истерзанного пытками шницеля, Вадим обнаружил подле нее низкорослого кавказца в сером джемпере и черных джинсах. Вцепившись в ее руку, пьяный с наглой настойчивостью тянул девицу к своему столику.

— Отпусти! Сейчас же! — воскликнула она.

Джигит расхохотался, а успокоившись, сделал предложение:

— Пойдем к нам, дэтка. Не бойся, мы нэ кусаемся. Хорошо заплатым!

— Козел! — не по-женски возмутилась дамочка и залепила ему пощечину.

Те двое, что покатывались, оставаясь за столиком, разом оборвали смех. Поднять руку на гордого горца, да еще женщине?! Это вызов, и отуманенные алкоголем головы восприняли пощечину именно так.

Залившийся краской кавказец, на чьей щеке отчетливо проступила красная пятерня, заносил руку для ответного удара.

Нацеленный в женское лицо кулак его побелел от напряжения. И, когда рука, подобно сжатой до отказа пружине, готова была распрямиться, Вадим оказался рядом, успел ее перехватить и рванул парня к себе:

— Немедленно прекратите! Отпустите ее.

Кавказец растерялся, красные, навыкате, хмельные глазки вылезли чуть ли не на лоб. Одно дело — особа женского пола, с которой можно выделывать все, что угодно. Другое — мужик, пусть с виду тщедушный интеллигентишка, при костюмчике с галстуком и благоухающий туалетной водой.

Но растерянность была секундной и мгновенно улетучилась. Кавказец побагровел и сграбастал в кулак галстук Вадима.

— Ты!.. — выдохнул он. — Да я тэбя…

Дело окончательно перерастало в драку.

В драку при свидетелях: сжавшейся в комок девицы, повара, выглянувшего на шум из подсобки, и пышущей здоровьем официантки, что ставило хулигана в незавидное положение.

— Стой, Казбэк! — выскочил из-за столика его приятель в спортивном костюме и силком потащил за собой. — Нэ нада. Мы еще разбэремся! Патом. Нэ здэсь…

— Ты покойник! — совсем по-киношному пообещал оскорбленный Казбек. — Труп! Уяснил?

Вадим вежливо согласился: «Труп так труп. Только ты утихомирься», — с достоинством расправил смятый галстук.

Троица скучилась над столиком, обдумывая предстоящую вендетту, а Вадим вернулся к оставленному шницелю, решив, что уйти сейчас — значит признать поражение.

Руки мелко тряслись, вилка тыкалась то в мясо, то соскальзывала в тарелку. Упорно, не поднимая глаз, он боролся с ускользающим шницелем, делая вид, что важнее занятия для него не существует.

Покончив с ужином, он поднялся и рассчитался с официанткой. Складывая сдачу в портмоне, скосил один глаз на дамочкин стол — пусто! И когда только успела уйти? Конечно, ни на какое тривиальное продолжение вечера он и не рассчитывал, но вдруг стало обидно — должна же быть у человека элементарная вежливость? Не отсох бы, поди, язык от простого спасибо…

Троица, дождавшись его ухода, засобиралась следом.

Выйдя в коридор, Вадим прибавил шаг, а сердце тревожно екнуло. Не хватало и в самом деле влипнуть в дорожную передрягу и предстать перед родственниками с разбитой физиономией.

Он быстро прошел по коридору, слыша за спиной торопливые шаги, оказался в тамбуре, и ухватился за ручку двери, что вела в соседний вагон. Заперто!

«Вот дела, — поразился он и подергал ее еще раз. — Какой идиот закрыл в такую рань?»

Позади хлопнула дверь. Юрченко вздрогнул и затравленно обернулся.

В тамбуре, набычавшись, стоял Казбек и продевал пальцы в отверстие кастета.

Драться Вадим не умел и не любил, но все же умудрился уйти от первого тычка и ответно сунул кулаком в заросшую щетиной скулу кавказца. Ударчик был не ахти, и Казбек лишь по-медвежьи потряс головой и ринулся в атаку.

Вадим отлетел к стене, зубы его звонко лязгнули от удара, а сам он вдруг очутился на полу.

— Просы прощения! — торжествующе показал прокуренные желтые зубы Казбек, удовлетворенный скорой победой.

Вадим отрицательно мотнул головой. Левая рука джигита вцепилась в его волосы, правая, сжимавшая кастет, медленно вздымалась.

Вадим обмер, лишившись воли к сопротивлению, не сводя глаз с округленных граней кастета. До тех пор, пока кастет стремительно не пошел вниз…

Сколько он пролежал на заплеванном грязном полу без сознания, оставалось только догадываться. Очнувшись, Вадим увидел перед собой хлябающую дверь тамбура. Вагон покачивался, и в такт ему она то отворялась с тихим скрипом, то вновь с щелчком захлопывалась.

Придерживаясь за стену, он кое-как поднялся. Мутило, в голове, наверное, лопнул важный сосуд, и мозги заливало чем-то горячим. На губах чувствовался отвратительный металлический привкус. Застонав, он коснулся рукой головы, и пальцы угодили во что-то липкое. Отняв ладонь, он больше с недоумением, нежели со страхом обнаружил на ней кровь.

Он ощупал карманы. Внутренний пиджачный, где лежало портмоне с деньгами и документами, опустел. Исчезли позолоченные наручные часы, что подарила жена в день защиты кандидатской, с манжет — инкрустированные цирконами запонки, подарок тещи. Похоже, его, бесчувственного, Казбек основательно обобрал…

Он с трудом доплелся до купе, благодаря судьбу, что ехал в нем один. Заперся и посмотрелся в зеркало.

Ну и видок… Он едва сдержал срывающийся с разбитых губ стон. Рассечена бровь над левым глазом, а глаз успел заплыть вздувшимся фиолетовым синяком. Правый рукав пиджака почти начисто оторван и держался на честном слове да на паре ниток. Рубашка — единственная и, как назло, светлая — обильно запятнана кровью.

К горлу подступил комок, и резкий приступ тошноты заставил его вновь покинуть купе.

В туалете он вымыл, стараясь не касаться болячек, лицо и, на свой страх и риск, волосы. Вернувшись в купе, подсел к окну, за которым зарождался юный рассвет и светлеющее небо над подступающей к путям стеной тайги, потом улегся на полку и заснул.

Поезд стоял на какой-то крупной железнодорожной станции. Утренний свет заливал купе, и, проснувшись, он заворочался под одеялом, пытаясь укрыться от него. Пробудившись, оделся и вышел в коридор, столкнувшись с проводником.

— Что с вами? — ахнул проводник, уже поменявший привычную душегрейку на синий форменный китель.

Вадим отмахнулся, не желая вдаваться в подробности, направился в тамбур на свежий воздух.

— Вы в милицию обратитесь! — крикнул проводник вдогонку. — Обязательно заявите. Мы еще минут десять будем стоять.

Морозный с ночи воздух немного освежил Вадима. С минуту постояв, он сориентировался на высокое здание с надписью по фронтону: «Красноярск», пересек пути, взобрался на перрон и смешался с толпой.

На вокзале царила обычная суета. Пол густо заставлен сумками и чемоданами. Счастливцы, успевшие занять кресла в зале ожидания, кто спал, устроившись в неудобной позе, кто читал, кто азартно резался в карты. Те, кому повезло меньше, располагались прямо на полу или на тюках, — в большинстве своем цыгане или беженцы-таджики. Между рядами с криками носились дети.

Время от времени шум перекрывал хриплый голос диспетчера, читавший горячую информацию в громкоговоритель, и многократно усиленный динамиками голос эхом разлетался под лепным сводом, разбиваясь о высокие потолки.

— Подскажите, где здесь милиция? — обратился Вадим к пожилой женщине, катившей тележку с привязанным раздутым мешком.

Тетка мельком глянула на него, в глазах тенью промелькнул испуг. Молча, обретя второе дыхание, она шарахнулась от него и поспешила к выходу.

Спустившись на первый этаж, он уперся в дверь с табличкой: «Линейный отдел внутренних дел», осторожно постучал и вошел внутрь.

В темном коридорчике он прошел к стеклянной витрине. С противоположной стороны за пультом восседал скучающий милиционер с тремя сержантскими лычками на погонах и металлической биркой «дежурный» на мундире.

Увидев Вадима, он потянулся к пульту, нажал кнопку, и из белого динамика, висящего на стене рядом со стеклянной перегородкой, донесся искаженный помехами голос:

— Никак сам пришел сдаваться?

Ехидная интонация и абсолютно непонятная фраза выбила Вадима из седла, и он стушевался, не зная, с чего начать.

Сержант крутанулся на вращающемся стуле, обращаясь к невидимому Вадимом собеседнику:

— Парадокс! Вроде весна, тепло пришло, а бомжи в спецприемник напрашиваются. — И, повернувшись к микрофону: — Сытной жизни в бомжатнике захотелось? Тогда заходи.

Вот оно что! Видя помятый костюм и разбитое лицо, не напрягая извилины, сержант уже сделал для себя вывод — принял его за бродягу.

Вадим нажал кнопку на динамике, имеющем с дежурной частью обратную связь, и, волнуясь, заговорил:

— Вы меня неправильно поняли. Я хочу сделать заявление… Меня избили…

— Когда лез за чужим кошельком? — докончил за него сержант. — Да будь моя воля, всех бы вас… Расплодила вас демократия.

— Вы не имеете права так со мной разговаривать! — сказал Вадим с отчаянием в голосе. — Я человек… У меня есть права! Я гражданин…

Сказал и осекся. Гражданин чего? России? Нет. А скажи про Украину, может, сделаешь еще хуже.

— Меня избили и ограбили в поезде, и я хочу написать заявление.

— Да ну? — усомнился сержант. — В каком поезде? Ты мне хочешь темняк навешать? Вали, чучело, отсюда, покуда не запер в нулевку!.. Бомжара, — добавил с неприкрытой неприязнью.

— Я не бомж. У меня киевская прописка, — ляпнул Вадим и прикусил язык.

— А… выходит, ты иностранец? — Сержант расцвел улыбочкой. — А документики при себе?

— Я же говорю, украли в поезде.

— Украли? Это что получается? Перед нами гражданин другого государства. Местной прописки нет? Нет. Паспорта и других документов, удостоверяющих личность?

— Нет, — ответил Вадим.

— Лицо без паспорта и прописки является бомжем и подлежит водворению в спецприемник сроком до тридцати суток!

— За что?

— Для установления личности!

— Не имеете права! — выкрикнул, теряя терпение, Вадим. — Немедленно вызовите ваше начальство.

— Зачем? Я и сам справлюсь. Сейчас… — пообещал сержант, выбираясь из-за пульта к двери. — Я тебе вызову. И начальство… и консула.

Сообразив, что угроза его не пустые слова и, возможно, с юридической точки зрения так оно и есть, что бомж — личность без паспорта и прописки, а имеющий хотя бы одно из двух, но живущий на помойке, вовсе и не бродяга и что он, Вадим Юрченко, как раз попадает под первую категорию и может запросто посетить спецприемник вместо того, чтобы навестить умирающую мать, он спешно ретировался и выскочил в зал.

«Ладно, — с досадой думал он, продираясь сквозь толпу к выходу на перрон. — Обойдемся! До Хабаровска всего ничего осталось. Не помру. А там что-нибудь решим».

Он выбрался на перрон и… остолбенел. Пути были пустынны. Его поезд уехал.

Расталкивая встречных, он вломился назад в зал, отыскал справочное окно, оттолкнул в сторону худого старичка и прокричал в зарешеченный динамик:

— На Хабаровск…

— Отбыл три минуты назад, — не задумываясь ответила диспетчер.

Совершенно убитый известием, он отошел от окна.

Ноги сами вынесли его на перрон, и, остановившись возле дверей, он обдумывал сказанное дежурным милиционером, понимая его правоту и в то же время отказываясь в это верить.

За день через железнодорожную станцию проходило всего два поезда, следовавших на Дальний Восток.

Теша в душе надежду договориться с кем-нибудь из проводников, Вадим спешил к остановившемуся составу, переходил от вагона к вагону, подолгу выстаивая у дверей и разговаривая с проводниками.

Проводники — народ прожженный и привыкший ко всякому, в том числе к просьбам бродяг, атаковавших на каждой станции. А потому в его историю особо не верили, и вопрос могла разрешить только некоторая денежная сумма. Деньги-то были небольшие, но для Вадима, оставшегося без ломаного гроша, почти непомерные.

Что взять с нищего оборванца? Наверное, так рассуждали про себя проводники и вежливо отказывали. Предлог на выбор: от возможной проверки в пути до презрительного: «да пошел ты…».

Отчаявшись, он добрел до последнего вагона последнего сегодня поезда, поднялся в тамбур, сунулся в вагон. И был схвачен на месте преступления невесть откуда появившейся матроной в железнодорожном обмундировании.

— А ты куда?! — воскликнула проводница тоном торговки, поймавшей с поличным мелкого воришку.

Не дожидаясь ответа, выволокла Вадима на перрон, развернула с неженской силой и придала пинком ускорение. Да такого, что, проскочив по инерции добрых пять метров, Вадим чудом не распластался на асфальте.

Воздух потряс взрыв хохота. Толпа зевак с удовольствием наблюдала животрепещущую сцену: безликая бабенка с тремя классами церковно-приходской школы, имеющая мало-мальскую власть, справилась со взрослым мужиком-врачом, кандидатом медицинских наук. Правда, про ученую степень Вадима Юрченко никто из смеявшихся зевак не догадывался. На лбу не написано. Перед ними валялся оборванный, побитый бомж, каких тысячи и десятки тысяч по матушке-России, который давно привык к подобному обращению и обиду стерпит. Вот сейчас встанет, отряхнется и молча уйдет.

И Вадим встал, и, не поднимая глаз, сгорая от позора, нырнул в проходящую толпу. Унижение, отчаяние жгли его, и, возможно, впервые ему захотелось взвыть от бессилия, дать волю слезам, уже выступившим на глазах.

Выбравшись на привокзальную площадь, он сел на скамейку рядом с воркующей парочкой, и парочка та, словно своим появлением он мог испачкать ее чистые чувства, голубками вспорхнула, причем голубок мужского пола прошипел ему напоследок:

— Козел-л…

Он сидел, рассматривая кривую трещину на асфальте, не замечая окружающих. Человечество, люди отвергли его! Отвергли не за какие-то неблаговидные помыслы, его деяния прошлые и настоящие, — из-за его одежки! Из-за рассеченной брови и отсутствия денег отторгли, точно чужеродное тело, ненужную, бывшую в употреблении вещь, от которой нет и не будет больше прока.

Боже, почему так жесток мир?!

Он привык к иному. К тому, что в жизни все доставалось просто, без сучка и задоринки. И школа, и институт, удачная женитьба и аспирантура. Наконец, заветная должность, доставшаяся ему в тридцать с небольшим лет. Карьера, о какой другие только мечтают. Все шло своим чередом, логично, и он с уверенностью просчитывал каждый свой новый шаг и знал, что завтра случится то, а послезавтра — это. И никак не наоборот.

О какой логике может идти речь, если из вполне респектабельного человека, имеющего в обществе свой вес, он стремительно превратился в изгоя, бездомного пса?

Сломленный морально, Вадим, долго сидел так, силясь докопаться до истины, не замечая голода и готовый опустить руки. Что теперь делать, он не знал. А бороться не умел.

Стемнело быстро и незаметно. Небо сгустилось, проступили россыпью звезды. Воровато подмигивая, выглянула из-за тучи луна.

Поднялся ветер. Похолодало.

Он оставался в сквере до тех пор, пока не продрог основательно, а закоченев, поднял воротник пиджака и пошел к вокзалу.

В помещении было гораздо теплее. В зале ожидания все места оказались заняты, он дважды прошелся по нему, выжидая: может, какое и освободится? Но, довольно скоро убедившись в беспочвенности своих надежд, убрался в противоположное крыло, к раздаточному окошку с неоновой рекламной вывеской: «Нью-Йорк пицца».

Очереди желающих отведать заморской стряпни не наблюдалось, лишь одиночный любитель, зажав ногами чемодан, облокотился на столик, неспешно расправляясь с источавшей умопомрачительный запах пиццей.

Он остался за колонной, с завистью наблюдая за едоком. Вот нож пластает на треугольники сочное, сдобренное приправами тесто, в котором есть и молодая зелень, и, кажется, грибочки. Да, непременно грибочки. Шампиньоны, он безошибочно признал их по аромату.

Ах, шампиньоны! Жена ему часто готовила из них суп. Он любил грибное, в особенности зимой, когда за окном наметает сугробы и завывает метель…

Провожая отрезанный кусок в последний путь к безостановочно жующему рту, Вадим сглотнул слюну. В желудке, пробуждаясь, всколыхнулся вулкан, извергнул голодные соки. Есть хотелось зверски, за сутки во рту не побывало и маковой росинки. Но в кармане шаром покати, а попрошайничать он не привык.

Медлительный, ненавидимый им в эти минуты любитель до конца умять пиццу не сумел. Залпом хватил стаканчик колы, сытно отрыгнул, подобрал чемодан. И отошел, оставив на стойке в белой одноразовой тарелке еще большой, только надкусанный кусок.

Вадима раздирали внутренние противоречия и душил голод. Он готов был плюнуть на приличие, переступить через достоинство и какие-то ненужные теперь правила, подойти к стойке и доесть. Плевать, что подумают о нем окружающие.

Он и шагнул вперед, но размеренная жизнь с ее принципами и табу все еще прочно сидела в нем и следующий шаг сделать не позволила.

«Даже собака благородных кровей, как бы ни была голодна, не станет жрать из помойки. А ты человек!»

Терзаемый голодом и угрызениями совести, он вернулся за колонну, проклиная характер.

За оставленной пиццой наблюдала еще одна пара голодных глаз. Сутулая худая фигура метнулась к стойке. Мерзкого вида испитая женщина, которой можно было дать одновременно и сорок, и семьдесят лет, с одутловатым лицом и взъерошенными, торчащими в разные стороны немытыми волосами, в драном свитере и мужских брюках, подхваченных в поясе бечевкой, оставив на полу сумку с пустыми бутылками, ухватила треугольник, запихала в рот, помогая грязными пальцами. Проглотив, не жуя, облизала тарелку и пошла дальше по залу.

«Дурень, — выругал себя Вадим. — Правильный, да? Чистоплюй? Кому это надо, когда хочется жрать?» И сам удивился мыслям, появившимся с голодухи.

Вернувшись в зал ожидания, игнорируя протесты бурчащего желудка — о, удача! — заметил в углу свободное кресло. Прибавив шаг, пересек зал, опустился в него, блаженно закрывая глаза, с мечтой скорее заснуть, чтобы происходящее с ним — дикое и абсурдное — исчезло, испарилось, развеялось с первыми лучами солнца как дурной сон.

Утро, как и следовало ожидать, ничего не изменило. Вадим проснулся от толчка, разлепил веки и обнаружил рядом уборщицу — заспанную старушку в коротком халате. Старушка сноровисто орудовала в проходе между рядами шваброй; не церемонясь, двигала, обдавая мокрой тряпкой, мешающие чемоданы и ноги.

Он посмотрел на электронное табло. Часы показывали семь утра. Он хотел и дальше погрузиться в прерванный сон, ибо в нем видел себя прежним преуспевающим врачом и никак не гонимым всеми бродягой, но заметил прогуливавшегося по залу милиционера и благоразумно ушел на улицу. Кто знает, что на уме у ретивого служителя Фемиды: одни казенные инструкции или человеческое отношение к ближнему, кем бы он ни был? Упрячет, как и обещано, в пресловутый бомжатник, а этот экскурс в планы Вадима не входил.

Казалось бы, велика беда — потерять документы?.. Однажды, когда он работал обычным ординатором в обычной районной больнице и ездил не на собственном авто, а в общественном транспорте, карманный воришка увел у него портмоне. И жалко было не денег, а пропавший паспорт. Правда, случилось это в родном Киеве, и процедура восстановления была проста, как гривна, — пришел в паспортный стол, объяснил ситуацию, стерпел обязательную экзекуцию, состоявшую из уплаты штрафа и заполнения протокола, и получил новый. Все!..

Наверное, и здесь, в России, такие вопросы решаются быстро. В худшем варианте, взамен поданного заявления о пропаже документов получить какую-нибудь справку, подтверждающую его слова и личность, по ней чинно и спокойно купить билет и добраться в Хабаровск. Что касается билета, он стоил порядка двухсот рублей. Занять, понятно, не у кого, но заработать можно. Примерно за месяц, сдавая бутылки или подрабатывая грузчиком… Жилье? В этом он непритязателен. Если придется, готов ночевать на вокзале.

На перроне довольно свежо. Зябко поежившись, он увидел на углу торговку беляшами и вновь ощутил сильный натиск голода. Желудок взбесился: бурлил, клокотал, наяривал на разные лады унылые серенады. От наглухо задраенных термосов шел такой запах, что у него пошла кругом голова, а нос заработал в ритме пылесоса, с жадностью втягивая мясной аромат.

Едва не подавившись набежавшей слюной, Вадим решился и подошел к торговке. Остановился в шаге от нее, посмотрел просяще на краснощекую бабенку в длинной кожаной куртке, с трудом сходившейся на расплывшейся фигуре.

— Вы… — замялся он, не глядя в глаза. — Понимаете… денег нет. Один пирожок. Я отдам, сегодня же…

Толстые накрашенные коричневой помадой губы скривились:

— Катись отсюда.

Спорить он не стал и, оплеванный, побрел прочь…

Наткнувшись на платный туалет, Вадим решил привести себя в порядок, сунулся в помещение, но путь к кранам преградил полный брезгливости голос:

— Куда?!

— Мне бы помыться, — пролепетал он, поймав себя на том, что почти холопски согнул спину перед дородной смотрительницей кафельного рая.

— Плати и мойся.

— Вам жалко воды? Понимаете…

— Понимаю, — оборвала она и выбралась из каморки; смотрительница на голову выше его и шире раза в два. Подбоченясь, стала похожей на домоуправительницу фрекен Бок. — Давай на выход!

Совершенно раздавленный подобным обращением, Вадим молча развернулся и ушел. Ушел прочь от вокзала, по рельсам, не зная, куда идет и зачем.

«А ты чего хотел? — стучала в висках жестокая правда. — Жалости? Сострадания? Сам-то многим сострадал или же отшатывался, будто сталкивался с прокаженными? Задумывался ли хоть раз, как люди, внешне нормальные и мало чем отличающиеся от остальных, оказываются на обочине? Всегда ли по своей вине или безволию? Нет, ты был таким же, как и общество, не хотел замечать их существования, и в наказание, а может, в назидание другим, встал с ними на одну ступень».

Выбравшись в частный сектор, Вадим набрел на колонку и умылся, привел в порядок голову, долго, морщась, вычесывал из мокрых волос засохшую кровь. Пиджак безнадежно испорчен и для носки не годился. Он напоследок проверил карманы и, выстирав под струей ледяной воды рубашку, напялил ее на голое тело. Пусть послужит в последний раз, пока сохнет рубаха. Ближе к полудню он снова показался у вокзала и выглядел куда лучше, чем утром. Если бы не побитое лицо да неглаженные рубашка и брюки — обычный законопослушный горожанин.

На привокзальной площади ему улыбнулась удача. Он добыл с десяток пустых бутылок, сдал приемщице. Теперь, когда в руках появилась мелочь, он вернулся на перрон — торговка беляшами стояла на прежнем месте, — протянул ей деньги.

Торговка скривилась, но достала остывшие, с золотистой румяной корочкой, беляши, завернула в клок отмотанной от рулона туалетной бумаги, подала ему.

Свернув за угол, Вадим с жадностью набросился на них, давясь, не прожевывая, словно оголодавший пес. Съев последний, обтер жирные губы и руки бумагой и приступил к поискам ближайшего паспортного стола.

Очень скоро сложилось впечатление, что почти весь снующий у вокзала народ — приезжие. Вразумительного ответа он так и не получил, но, побродив по задворкам, обнаружил дорожный знак со стрелкой, указывающий подъезд к Железнодорожному РОВД.

В помещении паспортно-визовой службы было, на удивление, безлюдно. Вадим прошелся по пустому коридору мимо дверей с номерками «1», «2», «3», не зная, в какую сунуться, остановился перед последней, с прибитой табличкой: «Начальник ОПВС Вертинская Т. М.», и негромко постучал.

Кабинет был тесен и плотно заставлен старой мебелью. Свет в него попадал, минуя матерчатые жалюзи, косо падал на письменный стол, за которым сидела моложавая женщина в чине майора и внимательно смотрела на него из-под сдвинутых на кончик острого носа очков.

— Сегодня неприемный день, — сказала она сухо, с подозрением разглядывая мятую одежду посетителя.

Вадим смутился, но продолжал стоять в дверях.

— У меня… видите ли… украли паспорт.

Майор улыбнулась кончиками тонких, как нитка, губ.

— Это не ко мне. Будьте добры, сначала обратитесь в милицию.

И, потеряв интерес, углубилась в изучение какой-то справки.

Вадим переминался, не решаясь оторвать ее от столь важного занятия и с ходу настроить против себя. Но и уйти — рухнет последняя надежда.

— Я уже обращался. Сказали: «Ты — бомж» — и обещали упрятать.

Она подняла голову, в глазах мелькнули ироничные искорки:

— У вас нет регистрации?

— Нет, — виновато подтвердил он. — Я приезжий.

— Неужели? Откуда же вы прибыли?

— С Украины.

Она сняла очки, протерла стекла чистенькой фланелью. Водрузив на нос, посмотрела на него уже с любопытством.

— Утеряли в поезде?

— Не утерял, — Вадим потер синяк под глазом. — У меня отобрали вместе с деньгами.

— Та-ак, — протянула майор Вертинская. — Стало быть, имел место грабеж?

— Вам виднее. А милиционер на вокзале накинулся: «Темняк вешаешь».

Она усмехнулась:

— Темняк? Ладно, разберемся. Начнем с того, что вы попали в крайне неприятную ситуацию. Будь вы местным, все устроилось бы гораздо проще. Подняли формы, сверились, выписали новый паспорт, и вперед… В вашем случае придется посылать запрос на Украину, и ответ придет не раньше чем через месяц. Бюрократические проволочки. Вам есть где жить это время?

— В том-то и дело, что негде! Я проездом… Мало того, что в Хабаровске у меня умирает мать и я могу не застать ее живой. Вдобавок, если я вас правильно понял, и домой к семье выбраться не смогу. Без паспорта мне не продадут билеты, а о таможне можно и не упоминать!

— Верно, — кивнула она с сочувствием.

— А если выдать справку? Так, мол, и так: «Подтверждаем, что Юрченко Вадим Петрович заявил о краже документа и личность его подтверждаем».

— Не так все просто. На каком основании вам выдать такую справку? Откуда мы знаем, Юрченко вы или Шевченко, например?.. Бомжатник вас устраивает? Кажется, так вы его называли?

— Не я, — возразил Вадим, — а ваши сотрудники.

— Так вот. Для начала вас обязаны препроводить туда как лицо, не имеющее определенного места жительства… — И, заметив возмущение на лице посетителя, майор подняла руку. — Секундочку! То, что вы проживаете хоть и в ближнем, но зарубежье, сути дела не меняет. Речь идет о регистрации в России, а точнее — в Красноярске. Далее — доскональная проверка по всем учетам: кто вы, откуда прибыли, ваше прошлое, существуете ли вообще? Где уверенность, что вы не находитесь в розыске?.. После этой процедуры вас отпускают, но опять же с направлением ко мне. Я, в свою очередь, имею право удостоверить вашу личность справкой только после подтверждения из Украины.

— Замкнутый круг, — растеряно пробормотал Вадим. — Что мне делать?

— Не знаю, — прямо ответила она. — Но, чтобы не скитаться по подвалам и подворотням, советую явиться в милицию и отправиться в спецприемник. Там хоть питание, и не под открытым небом…

— Я не бомж! — взорвался Вадим, потеряв над собой контроль. — Я медик! Врач! У меня солидная практика! Меня, заместителя главврача республиканской клиники, — в бомжатник?

Он задохнулся, с трудом справляясь с охватившим его волнением.

— Я требую!.. Вы обязаны связаться с украинским представительством и сообщить обо мне.

Спонтанные выкрики и возбужденный его вид привели к совершенно обратной реакции, нежели той, какую он ожидал. Враз охладев, майор поднялась из-за стола, лицо ее напряглось, потеряв былую привлекательность.

— Порядок нарушаете? Что ж, хорошо…

Она сняла трубку бездискового прямого телефона и произнесла после секундной паузы:

— Дежурная часть? У меня посетитель очень беспокойный. Да, мешает работать. Пришел в неприемный день, еще и скандалит. Подъедете, мальчики? Жду.

Последнюю фразу Вадим услышал краем уха, покинув кабинет. По коридору почти бежал, с порога юркнул за подровненную стену кустарника и размашисто зашагал прочь. С милицией дел он иметь больше не будет.

План его, казавшийся безукоризненным и верным, с самого начала потерпел фиаско. Всем плевать на его проблемы: хоть простым людям, хоть должностным лицам, облеченным законом помогать в подобных случаях.

Что ж, ситуация, конечно, аховая, но выход находится даже из безвыходных… Ему остается последнее — добыть денег, пусть не на билет, который без документов не купить, так на взятку проводникам и трехдневный паек. Пока же его возвращение домой откладывается на неопределенный срок. Но не стоит падать духом. Цель есть — Хабаровск. А там родня в беде не бросит.

Никогда раньше ему не приходилось задумываться о такой философской материи, как смысл жизни. Не было ни времени, ни повода, ни настроения.

Теперь же, бесцельно прохаживаясь по привокзальной площади, уйти с которой не решался, словно опасаясь тем самым порвать последнюю ниточку, связывающую с прежней жизнью, собирая найденные бутылки в полиэтиленовый пакет, он начал выстраивать логическую цепь предстоящих действий и, выстроив, немного повеселел.

Вот он, смысл его сегодняшнего бытия, — не сдаться, не сойти с ума, не опуститься от безнадеги, идти до конца, добиваясь своего. И тогда окажется, что падение его — временное явление и не падение вовсе. А своеобразный подарок небес, позволивший лучше понять жизнь, научиться ценить ее такой, какая она есть, ощутить потерянный почти вкус к ней через нищету, унижение, дно…

Эти мысли его успокоили и даже придали сил. К концу дня Вадим стал понемногу оправляться от потрясения.

Вместе с тем он стал замечать вокруг таких же бедолаг, коих на вокзале оказалось не так уж и мало. Но и это, новое ему общество, членом которого, пусть на время, он становился, не ждало его с распростертыми объятиями. Здесь царили свои законы, своя конкуренция, каждый боролся за свое место под солнцем.

Заметив пустую бутылку возле металлической урны, Вадим поспешил к ней. Но сразу же наперерез засеменил замурзанный мужичонка в солдатском бушлате, пестревшем масляными пятнами, прорехами, из которых лез рыжий ватин с подпалинами. Неровно выбритую, с порезами, голову конкурента украшала затрапезная, явно из мусорного бака, кепка с надписью «Речфлот». На ногах хлябали разношенные, подхваченные на подошвах проволокой зимние сапоги. В левой руке он держал брезентовую грязную сумку, правой опирался на костыль.

Прихромав к добыче первым, бродяжка ухватил бутылку за горло и занял оборону, замахнувшись на Вадима костылем.

— Моя!.. — простуженно просипел он. — Отваливай, пока цел…

Вадим улыбнулся — хлипкую фигуру хромого запросто соплей перешибить. Но влезать в склоку из-за пустяка не стал.

Хромой, расценив его замешательство не иначе как слабину, раздухарился, сунул бутылку в сумку и булькающе предупредил:

— Вали… Не то скажу Ромке, он тебя в землю зароет. Много вас, умников, сюда лезет. Вконец оборзели!

Кто такой Ромка и за что его закапывать в землю, Вадим не знал. Спросить было уже не у кого. Хромой, припадая на костыль, проворно уковылял к приемщице, обложившейся пластмассовыми ящиками.

— Гляди-ка, бомжи за хлебное место сцепились! — обжег Вадима ехидный смешок.

— А этот-то сдрейфил…

— Жаль, вот бы спаринг получился.

— Ага, привокзальный реслинг!

— Ха-ха-ха…

Такой оказалась его первая встреча с обитателями вокзального дна. И не последняя, как выяснится позже. Но всему свое время.

Мокрые ветки больно хлестнули по лицу. Косая стена дождя, спадавшая с обложенного тучами неба, насквозь вымочила его одежду, до нитки, и она противно липла к телу. Струйки воды заливали глаза, волосы облепили лоб.

Вадим бежал, не разбирая дороги, так, как не бегал никогда раньше. Сердце металось по грудной клетке, и легкие с кашлем рвались наружу. Дождь превратил землю в вязкое месиво, ноги разъезжались, и пару раз он едва не упал в грязь, умудряясь сохранить равновесие в самый последний момент.

Продравшись сквозь кусты, он выбрался на оживленную, несмотря на поздний час, магистраль, свернул под навес пустующей остановки и упал на скамью, позволив себе минуту передышки.

Никто его не преследовал, и крики: «Стоять! Стой, кому говорю… Стрелять буду!» — не нарушали уже ночной покой. А он, подстегиваемый тем криком, обмирал, умом понимая, что стрелять в него не за что — ничего криминального он не совершил, и гнавшийся за ним милиционер просто брал его на испуг. Он бежал без оглядки, надеясь раствориться в темноте и на то, что преследователь не сунется в кустарник портить новенькую форму, отлавливая не какого-нибудь закоренелого преступника, а вокзального бродягу…

Разыгравшаяся непогода согнала его со скамейки, и Вадим подался на вокзал. Все же теплее, и защита от накрапывающего дождя.

Он забился на цокольный этаж, в дальний темный угол, подальше от людей. Усевшись прямо на бетонный пол, подтянул колени к подбородку и, уткнувшись в них лицом, задремал.

И снился ему приятный сказочный сон. Покачивался в движении вагон, а он отсиживался в тамбуре, тайком от проводника. И что интересно, словно надев шапку-невидимку, для всех незаметный. Его не замечали курильщики, хотя сплевывали чуть не на голову и бросались окурками. Не в него, конечно. Для них — в пустой угол возле поручней… Довольный неожиданным открытием, он готовился уже посетить вагон-ресторан и, опять же тайком, подкрепиться за счет заведения. Но проводник — черная душа — имел, видимо, дурной глаз и сумел-таки разглядеть в тамбуре скрючившегося зайца. А, разглядев, с размаха поддал ему в бок…

Боль показалась ощутимой и реальной! Зашипев, он зашевелился, и первое, что бросилось в глаза, — до блеска начищенные черные ботинки, в которых отражался свет светильника, и форменные брюки с узким малиновым кантом.

— Вставай! — окончательно растеребил его грозный окрик. — Или не врубился, кто перед тобой?

Вадим беспрекословно поднялся. Перед ним стоял молодой, не старше двадцати лет, парень в новенькой, недавно со склада, милицейской форме с чистыми погонами рядового на плечах.

Жиденькая ниточка юношеских усиков, отпущенная разве что для солидности, грозно переломилась на скуластом лице:

— Документы!

«Не повезло, — неприязненно посмотрел на него Вадим. — Что же ты смотришь на меня, как барышня на вшу? Салага еще по годам, а туда же. Эх, наделят вас властью…»

Милиционер работал в органах без году неделя и старался во всем походить на старших товарищей. Те же, когда задержанный не ломал в поклоне шапку, а хуже того — если начинал выкобениваться, долго не чикались, демагогию с зачитыванием прав не разводили и пускали в ход резиновые «демократизаторы».

— Документы! — повторил он фальцетом свое требование и вытянул из кожаных ножен дубинку.

— Ну, нету, — развел руками Вадим.

— Бомжуешь?

— Нет, но… Получается так…

Лицо ретивого блюстителя озарила довольная улыбка, и Вадим понял, что стал первым трофеем в его начинающейся милицейской карьере.

— Пойдем, — кивок головы в фуражке с угнездившимся на тулье двуглавым орлом в сторону знакомой (печально) уже двери линейного отдела. Пропустив Вадима, он двинулся следом, поигрывая дубинкой.

В дежурной части не протолкнуться. Сидевший за пультом лейтенант крутился как белка в колесе, не успевая отвечать на постоянно дребезжащие телефонные звонки. Возле подоконника ржали над отпущенной хохмой трое патрульных. Начавшийся ливень загнал и их под крышу.

В темном коридорчике, где стоял тяжкий запах образцового, убираемого раз в пятилетку советского туалета, вдоль стен на корточках сидели люди.

— Давай к ним, — велел рядовой и подтолкнул его в спину.

Стараясь никого не задеть, Вадим шел, рассматривая собравшуюся публику, в глубь коридора. Компания еще та — вся нищая вокзальная братия. Вот и хромой, вытянув на полу больную ногу, втихую смолил самокрутку. Дух выпотрошенного из окурков табака был настолько вонюч и отвратителен, что разом перешибал остальные запахи. В кучке оборванцев, глядя на Вадима, беззубо щерилась попрошайка — та, что вчера перехватила у него пиццу.

Свободное место отыскалось ближе к туалету. Присев рядом с мужиком непонятного возраста с вырванным на спине клоком и спортивных засаленных брюках, Вадим задохнулся от невыносимого зловония. И, задержав дыхание, отодвинулся.

— Брезгуешь? — спросил бомж, обнажив почерневшие обломки зубов. — Видишь, че… — И задрал штанину.

Юрченко, работая врачом, повидал в жизни всякого, но представившаяся взору картина была настолько ужасна и отвратительна, что он подскочил и не сумел сдержать подкатившегося рвотного спазма.

На тощей лодыжке бомжа зияла выеденная рана величиной с кулак, а на кости, белеющей в сумраке, клубом вились черви…

На характерные звуки из дежурки выскочил сержант с дубинкой в руке, вглядываясь в темноту и не видя ничего, кроме размытых силуэтов, прокричал:

— Кто блюет? Какая сволочь?.. Бери тряпку и вымывай. Нет? Будете хором вылизывать!!!

— Подожди, командир, — простонал, вытирая мокрые губы, Вадим. — Вызывай «Скорую»… Смотри…

Подняв несчастного, помог ему выйти на свет. Там, стесняясь, мужик снова приподнял трико. Сержант отскочил, пораженный увиденным:

— Открой дверь! — не своим голосом заорал он кому-то. — Иди отсюда, — бомжу — Давай, живее… Как ты еще ходишь?

Вытолкав калеку в зал, он трясущимися руками сунул в уголок рта сигарету, нервно прикурил:

— Фу, б… Как его земля носит? Никогда такого не видел. От живого трупный запах! И опарыши…

— Куда нас? — спросил Вадим бородатого дедка, кутавшегося в заношенную до дыр штормовку.

— Известное дело куда… гха… гха… На тюрьму. Облава началась.

— В спецприемник?

— Слышь, интеллигент? — выкрикнул сидевший поодаль от деда, в окружении бродяг, взъерошенный мускулистый парень. — А ты че, ни разу у хозяина не был? Ах да, ты домашний еще, не обтесался. Ниче, мы тебя обтешем. Обтешем, братцы? У меня чесалка уже встала!

Оборванцы отозвались разрозненным смехом.

— Рома, этот козел шарился на моей территории, — жаловался мускулистому хромой. — Внаглую. И ни шиша не заплатил. Разведи нас…

— Да ну?.. — осклабился тот, кого называли Ромкой. В его тоне и манере себя вести угадывался зэк, проведший не один год в местностях не столь отдаленных. — Он рассчитается… Нам бы в хату одну попасть, да, Интеллигент?.. Будешь у меня женой?

— Ха-ха-ха…

— И спать не поспишь, — прошамкала беззубым ртом сутулая попрошайка. — В хаты набьют, как сельдей… Клопов немерено.

— А тебе разница есть — клопы или мандавошки? — заразительно заржал Ромка.

Квадрат света, падающего из дверного проема, перекрыла темная фигура. В коридор вышел сержант.

— Чего ржете? На выход.

— Поехали, — поднимаясь, захрипел дедок.

Выводили их скопом, выстроив вереницей. Впереди конвоировал рядовой, полчаса назад задержавший на вокзале Вадима. Сзади за бомжами приглядывал сержант.

Вадим в бомжатник не собирался ни под каким предлогом. Пользы никакой, но потеря времени огромная. Плюс ко всему, не грела встреча с этим дебилом Ромкой, с его зэковскими понятиями, о которых он, Вадим, знал лишь понаслышке. И то из ширпотребовских книжонок, заполонивших торговые развалы. Как вести себя, если начнут прижимать, он догадывался, но на физическую свою силу не рассчитывал. Неандертальцы хором мамонта забивали…

Вовсю лил дождь, а до автозака, припаркованного на дороге, надо еще идти. Сунувшийся под ливень рядовой тут же вернулся под козырек и пальцем указал задержанным на открытую дверь фургона:

— Давайте туда. Ну же…

Первые холодные струи намочили Вадиму волосы; спустившись со ступеней, он напрягся — милиционер отвернулся, пряча от ветра трепещущий огонек, — и побежал.

Он бежал к угадывающемуся в свете фонарей скверу, перепрыгивая через бурные, пузырящиеся потоки. Позади одобрительно свистели, поддерживали криками товарищи по несчастью. Выкладываясь до рези в боку, он боялся одного — поскользнуться и упасть.

Рядовой, однако, взялся преследовать и не отставал.

— Сто-о-ой!

А голос-то сорванный, прерывистый. Уже сейчас стал задыхаться. Ненадолго хватит бегуна.

«Он такой же спортсмен, как и я», — обрадовался открытию Вадим.

— Стой, кому говорят!

Вадим останавливаться не собирался, до спасительных кустов оставалось каких-то метров двадцать.

Звонкая трель свистка перекрывала сонный шорох сыпавшегося дождя, будоража пустынную площадь.

— Стой, стрелять буду!

«А уж это дудки!» — подумал Вадим, понимая всю несерьезность угрозы, но и поручиться, что страж порядка рассуждал так же, не мог. Кто знает, что происходит в его разгоряченной погоней голове? Возьмет и выстрелит, вопреки законам и здравому смыслу.

И, ворвавшись в мокрые заросли, с радостью отметил: «Ушел!»

Дождь закончился, и редкие капли, осыпаясь с обмытой листвы, падали в разлитые по асфальту радужные лужи, разбивая зеркальное отражение пятиэтажки и ее светившихся окон. Усилившийся ветер разорвал обложившие небо тучи, унес их далеко на восток, и проступили алмазными гранями звезды, и выглянула полнокровная луна.

Вадим замерз, зуб на зуб не попадал, и вымокшая одежда при соприкосновении с кожей обжигала льдом. Он оставался на остановке, не представляя, куда пойти. На вокзал? Бессмысленно. И чревато последствиями, если опять нарваться на милицию. Бродить по ночному городу?..

А как великолепно оказаться сейчас, готовясь к ночному моциону, в теплой квартире, вроде одной из тех, что светились выходящими на магистраль окнами. Залезть по шею в горячую ванну и лежать, нежиться, блаженствовать… А после — запахнуться в махровый толстый халат, растянуться в кресле возле телевизора, и непременно чтобы жена вкатывала в комнату сервировочный столик с дымящейся чашкой ароматного черного кофе и крекером, и дремлющий кокер-спаниель в ногах…

Время шло. Дорога совсем опустела, и лишь редкие машины нет-нет да и проносились мимо, поднимая фонтаны брызг. Пятиэтажка на противоположной стороне гасила окна, тихо отходя ко сну.

Теперь, когда ему зверски хотелось обсохнуть и поспать, Вадим готов был заночевать хоть в подъезде, лишь бы хоть что-то было над головой. Выждав, когда погаснет последнее окно, пересек проезжую часть с подмигивающим светофором и вошел в узкую арку, соединяющую два двора в один.

В кромешной тьме он поначалу ничего вокруг себя не видел. Но, как только глаза постепенно привыкли к мраку, Вадим различил неясные очертания машин возле подъездов, невысокую ограду, за которой находилась детская площадка. Громко играла музыка. Где-то на лавочке расслаблялась компания. В темноте загорались красные точки, тянуло сигаретным дымом. Изредка, не по-ночному, взрывался смех и катилась со звоном по асфальту опустошенная бутылка.

Он решил обойти вечеринку стороной, не нарываться на возможные неприятности. Но…

Фортуна явно повернулась к нему спиной. Свернув к мусорным контейнерам, он наткнулся на темную фигуру, спьяну мочившуюся на угол дома.

Вадим замер, раздумывая: пройти мимо, как ни в чем не бывало, или, пока не поздно, дать задний ход?

Поздно! Застегивая ширинку, фигура повернулась, заметила остолбеневшего прохожего. Затем та же рука погрузилась в карман, чиркнула зажигалкой.

«Тинейджер», — обреченно подумал Вадим, успев разглядеть при слабеньком свете узкое лицо подростка с приклеенной к губе сигаретой.

Подросток его тоже рассмотрел, в особенности лицо, заплывшее от побоев. И воскликнул радостно:

— Мужики, похоже, бомж!

Обрадовался так, словно встретил старого знакомого, подтолкнул к лавке, громыхающему магнитофону и гульбанящим сверстникам.

Да, Вадиму не везло. Встреча в ночном дворе с компанией подвыпивших подростков ничего хорошего сулить не могла.

А молодежь гуляла. С размахом. На полную катушку. Отрывалась на все сто.

На лавочке, служившей столом, рядом с надрывающимся кассетником соседствовала наполовину опорожненная литровая бутылка водки — точно такая валялась уже на газоне, — пластиковые стаканы и что-то из закуски, а что именно, Вадим не рассматривал.

Он замечал другое — подростков семеро. Из них три девицы, оседлавшие турникет и, хихикая, поглядывавшие то на него, то на поддатых кавалеров. Забава начиналась, и четверо парней, не маломерков, надо заметить, разминали в предвкушении кулаки.

Двухметровый акселерат панибратски хлопнул его по плечу и засмеялся:

— Кто тебя так расписал, мужик?

Его насмешливый тон не оставлял Вадиму выбора. Пресмыкаться перед невесть что возомнившими юнцами он не собирался.

Убрав с плеча чужую руку, негромко сказал:

— Пора бы вам баиньки, ребята!

И пошел вдоль подъездов, степенно, не оглядываясь. А спина напряглась, и слух ловил приглушенный спор позади.

— Стой, мужик, — окликнул его один из четверки и стал догонять. — Подожди, кому сказано.

«Надо же — обозлился Вадим. — Вторая серия… — Сжал кулаки. — Черт с вами. Нарветесь, пожалеете». Шаги нагоняли, и ладонь акселерата вновь легла на его плечо. И не просто легла, а развернула к себе.

Вадим пригнулся, и белое, должно быть кулак, рассек воздух над головой. Невзирая на возраст нападавшего, он нанес удар в пах. Акселерат сдвинул колени, вцепился обеими руками в причинное место и отвалил в сторону.

И тут бы ему бежать, исчезнуть в темноте, и они вряд ли бы его нашли. Но достоинство, последние два дня дремавшее где-то внутри, проснулось, распрямило его, расправило плечи, и, встречая подбирающихся к нему юнцов, Вадим приготовился лечь костьми, но не показать трусливо спину.

Они набросились на него все, разом! Он дважды успел удачно махнуть кулаком в эту кучу-малу, в кого-то попал, и этот кто-то, матюкнувшись, отлетел на мокрый асфальт.

Но один в поле не воин. И численное превосходство взяло верх над одним выбившимся из сил человеком, решив исход драки.

Грязно ругаясь, троица некоторое время ожесточенно пинала лежащего, а он уже не мог сопротивляться и при каждом новом ударе кряхтел и вздрагивал телом.

Потом очухавшийся акселерат, растолкав пыхтевших от усердия приятелей, перевернул бесчувственную жертву на спину, ухватил за волосы и, оторвав голову от асфальта, выплеснул накопившуюся ненависть.

После третьего удара кулак его был весь в крови.

Опустив безвольное тело, он нащупал пульс, испуганно посмотрел на приятелей. Подняв кисть избитого, отпустил — та упала плетью. Удрученно пробормотал:

— Кажись, он того… Смываемся!

Минутой позже никого во дворе не было. Лавка опустела, не валялась на газоне пустая водочная бутылка… Не осталось вообще ничего. Компания исчезла, не оставив следов.

Он очнулся от холода — намокшая рубашка неприятно холодила тело. Не поднимаясь, прислушался к себе. Голова гудела, обжигающая волна монотонно стучала в затылок. Стерпев первую боль, он осторожно ощупал лицо. Нос, похоже, был сломан. Рот наполнился вязкой соленой жидкостью. Он сплюнул сгусток крови, а вместе с ней — два зуба. Языком коснулся торчавших в десне осколков.

«Хорошо, что не все выбили…»

Тело ныло, железный обруч стянул грудь и не давал дышать в полную силу.

«Ребра, — с тоской подумал он. — Дай бог, чтобы просто ушиб…»

Собравшись с силами, Вадим поднялся на колени. Земля заколыхалась, пятиэтажка плавно поплыла перед глазами. Зародившийся в желудке тошнотворный ком пополз вверх.

Он переборол слабость и сумел встать. Качнувшись к стене, оперся о нее рукой. Слабость не отпускала, обволакивала, он едва удерживался на ватных подламывающихся ногах.

«Здорово отделали, сволочи. Теперь точно на людях не показаться».

Кроме всего прочего, рубашка, выпачканная в грязи, была безнадежно порвана. Ни ниток, ни иголки у него нет. Впрочем, и заштопай такую, шарахаться от него будут, точно от чумного.

Нащупав рукой дверь — как он думал, подъезда, — уловил влажный неживой поток воздуха. И ступени, непонятно почему, вели не вверх, а вниз.

«Подвал!» — сообразил он и спустился вниз, ощупывая рукой стены.

По проходу шел медленно. Точно ступая в болотную трясину, проверяя ногой пол, и потом уже делал шаг.

— Эй, кто здесь?

Приглушенный, внезапно раздавшийся голос из темноты способен враз сделать заикой.

Вадим дернулся к стене и, не расслышав, отозвался:

— А?

Впереди вспыхнула лампочка, высветив квадратный лаз в бетонный отсек, и оттуда высунулась растрепанная голова.

— Кто ты? — спросил незнакомец, но, увидев визитера, вылез в проход, подхватил Вадима под руку и помог зайти внутрь.

Перед ним открылась комнатенка шести квадратов, и то с натяжкой, по размерам больше схожая с конурой и освещаемая лампочкой в шестьдесят свечей, висевшей под низким потолком на скрученном в кольца проводе.

Справа стояла облезлая панцирная койка с матрасом, подушкой и даже застеленная стеганым старым одеялом. У противоположной стены притулился крытый вытертой клеенкой стол, на котором кроме набора алюминиевой посуды, собранной в кучу, имелась электрическая плитка. Над плиткой с яркого, красочного плаката на Вадима смотрела полуголая модель с таким задором и вызовом, словно приглашала на игру.

Хозяин — мужчина лет сорока пяти, гладко выбритый, с внушительной лысиной в венчике пепельных волос, — подвел его к кровати и усадил.

Вадим благодарно вздохнул и откинулся на холодную стену.

— Вы кто? — начал расспросы хозяин. — Где живете? Близко?

— Нигде, — хрипло ответил Вадим и попытался улыбнуться. — То есть, конечно, дом есть… но очень далеко.

— Понятно, — печально сказал хозяин и спросил: — Кочуешь?

«Странно, — подумалось Вадиму. — Он сказал так, хотя на язык, напрашивалось совсем другое, созвучное слово… Обидное».

— Нет, не кочую. Ехал вот. И приехал…

Вадиму не хотелось влезать в тонкости, бередить душу, изливая ее первому встречному.

— Что ж, — произнес хозяин комнатушки. — На малолеток, поди, нарвался? Это ничего, бывает. Подожди, воды принесу. Умоешься.

Забрав огарок свечи, лежащий на трубе отопления, он зажег короткий фитилек и, согнувшись, исчез в лазу. В темноте громыхнуло железо, зажурчала вода. Вернувшись, он подставил к кровати оцинкованный таз, выложил обмылок.

Вадим попробовал пальцами воду — горячая! Легонько касаясь лица, намылил, долго растирал пену. Смыв ее, ощутил некоторое облегчение, словно вместе с пеной ушла и боль.

Он привел себя в порядок, встав, заглянул в осколок зеркала, стоявший на деревянной полочке, и ужаснулся. Лицо распухло, глаза превратились в узкие щелочки и утонули в синих набрякших мешках. Родная мать и та бы с трудом узнала…

— На, приложи! — хозяин подал ему спрессованный комок свинца. — К утру немного отойдет.

— Спасибо, — еле шевеля распухшими губами, поблагодарил Вадим. — Век не забуду.

— Век?.. — рассмеялся тот. — Век не надо… Есть у тебя во что переодеться? Ах да… Ладно, ты ненамного меня крупнее. Не побрезгуешь с чужого плеча?

Не перевелись, однако, на Руси люди, которые, не задумываясь о собственной выгоде, готовы отдать нуждающемуся последнее. Таким оказался и Василий Никандрович Ежов, или просто Василий, как он попросил себя величать. Из каких-то тайников извлек вполне сносную рубашку, шерстяной свитер, чистые и, самое главное, целые брюки, заставил Вадима переодеться.

Посмотревшись в зеркало, Вадим не сдержал подступивших слез и благодарно пожал его руку.

— Есть хочешь?

Увидев, как кадык гостя судорожно дернулся, включил плитку, выставил на конфорку кастрюлю с водой.

— Сейчас мы с тобой, брат Вадим, картошечки горячей? С лучком и сольцой? Не против?

От еды Вадим не отказался. Минут сорок спустя он держал, обжигаясь, очищенную картофелину, дул на пальцы, перебрасывал ее с ладони на ладонь, сыпал сверху мелкую соль и вгрызался в рассыпчатую белую мякоть.

Потом пили чай. Василий прихлебывал из алюминиевой кружки, часто отставляя ее на край стола. Металл быстро нагрелся, и долго держать ручку не хватало мочи.

Вадим глотал душистый чай из высокой консервной банки, краснел и покрывался потом. Чай был самый дешевый, но ему казалось, что ароматнее он не пил в жизни и куда до него заграничным «пиквикам» и «восточным купцам».

Насытившись, Василий закурил, предложил папиросы гостю, но Вадим отказался.

— Рассказывай теперь… о своих приключениях.

И Вадим взялся за рассказ, подробно, в мелочах, ничего не утаивая от нового знакомого, а закончив долгое повествование недавним мордобоем около подъезда, умолк.

— Вот ведь, господи. Чего в жизни не случается…

Отвернувшись от собеседника, Василий перекрестился. Только сейчас Вадим увидел маленькую иконку, непонятно на чем державшуюся на стене.

— Да, жисть человеческая… Сегодня ты на коне и сам черт тебе не страшен. А завтра… И хуже всего, когда помочь тебе некому, а порой и не то что помочь, а просто выслушать.

— А ты здесь как?.. — Вадим обвел взглядом серые бетонные своды. — Тоже… как и я?

Василий кивнул.

— Почти. Третий год в подвале. Но я не жалуюсь. Не гонят пока, и калым перепадает. Да я ведь и жил в энтом доме, в тридцатой квартире. Почти два года…

— Выселили, что ли?

По лицу Василия прошла тень, лицо дрогнуло и помрачнело. На высоком лбу собрались частые морщины.

— Я деревенский. Жизнь прожил бобылем… Как мать схоронил, один хозяйство повел. Тяжело, конечно… Купил раз в сельпо газетку, думал что интересное почитать. И наткнулся на объявление.

— Обмен?

— Не-а, — качнул он головой. — Знакомства. Одинокая женщина с кучей достоинств и без единого недостатка желает познакомиться… Без вредных привычек чтобы, ну и прочее… как полагается. Списались. Приезжает ко мне в деревню. Баба справная, все при ней. Была замужем, детей не нарожала. Мужик ейный год как помер. В городе у нее и квартирка, и участок садовый. Сама работящая. Ентой квартирой и сманила меня. Дай, думаю. Хоть малость поживу без печки, хозяйства да с вольной водой… Поговорили. Вижу — без гонора она городского. Да и без больших запросов. Вроде живи и радуйся.

Сошлись. Уговорила меня Мария. Продал и домик, и живность. Деньга в кармане забренчала. Переехал к ней жить, в ентот самый дом.

Голос его надломился, рука судорожно схватила пачку «Беломора», и скомканная в мундштуке папироса запрыгала в серых потрескавшихся губах. В глубоко посаженных глазах блеснула влага.

— И все бы ничего. Жили душа в душу, ни разу не перегрызлись. Денег немного, но на двоих хватало. Я-то сам по специальности механизатор. Сунулся за работой в одну контору, в другую. Везде отказ. И не старый вроде, а ненужный. То места нету, то сокращение намечается, то второй год зарплату не платят. Смотришь на иного начальника и диву даешься. Два года, говорит, без копейки. А морда от жира лоснится, щеки того гляди и лопнут, на иностранной машине раскатывает… Мария старше меня, уже на пенсию вышла по инвалидности. Гроши ей кое-какие платили, я без дела не сидел. В доме кому с ремонтом подсоблю, кому в машине покопаюсь. На рынок, вон, бегал. Утром продавцам коробки натащишь, расставишь аккуратно, а вечером обратно на склад. Была копейка… А потом Маша заболела.

Голос его зазвенел, как натянутая струна. Он жадно затянулся, и глаза заволокло дымкой.

Вадим молчал. Нутром чувствовал, нельзя в такие минуты тревожить человека. Захочет — расскажет все сам.

— Поначалу простыла вроде… К врачам сразу не пошла. Зачем, говорила, деньги впустую транжирить на приемы да лекарства. Само пройдет. Я, мол, буду по-народному: горячий чай с малиной литрами, в баньку, настои травяные. Не спадает температура, лезет под сороковую отметину. Через десять дней не выдержал и тайком от нее «Скорую» вызвал. Приезжает молодая врачиха. Послушала, постучала, смерила давление. «Собирайтесь, едем в больницу. Похоже на пневмонию». Маша тогда еще на пороге… одевается, а у самой слезы. «Помру, Вася. Не вернуться мне домой». Я ей, понятно: «Дура, об чем думаешь? Подшаманят тебя доктора, будешь как молодая скакать». «Нет, — отвечает, — видно, отскакалась». Предчувствовала она…

— Умерла от воспаления? — не поверил Вадим. — Слишком запустили или у вас здесь коновалы, а не врачи?

— Не от него, Вадим, нет, — с грустью ответил Ежов и смахнул с ресниц нависшие капельки. — Болезнь у ней открылась, навроде рака крови. Два с половиной месяца промучилась. То станет лучше, то опять скрутит. Кричит от боли, по нескольку дней без сознания. Я ей лекарства носил дорогие, деньги подчистую потратил. Домой придешь — пустые стены, душа ноет. Хоть волком вой. Телевизор смотреть не могу, апатия нашла. Однажды полез в книжный шкаф. Думал, почитать чего, отвлечься. Наткнулся на Библию. Я, признаться, верующим никогда не был. Мог, конечно, крест сотворить, в церкви появиться, но так… Чтобы по-настоящему, в душе… никогда.

Затушив окурок, он положил тяжелые узловатые руки на колени. Ладони его мелко подрагивали.

— Первый раз читал как исторический роман. Интересно… Раньше и не задумывался, почему на дворе именно тыща девятьсот девяносто девятый и почему именно от Рождества Христова повелся отсчет. И почему коммунисты, талдычащие на каждом углу, что бога нет, не отказались от такого летоисчисления? Сколько раз слышал, как бабы кого костерят: «Хам, Ирод, Иуда!» Думал, просто ругательные слова, а они именами оказались, и за каждым свой смысл и свой грех имелся… Потом уж внимательно вчитываться стал. И молиться, чтобы, значит, Маша выздоровела.

— Помогло?

Василий гневно полоснул взглядом, и Вадим немедленно пожалел о сказанном.

— Скончалась тем же летом. Схоронил, поминки справил. Последние гроши на то просадил. А через неделю комиссия из жэка заявилась. Собирай, мол, манатки и иди куда хочешь! Пока добром просим. Я до того в тонкости не вникал: о печати в паспорте, прописке, завещании, приватизации. Жили да жили. Тем более детей ни у нее, ни у меня не было. «Раз не прописан, — говорят, — больше проживать здесь не имеешь права. Собирайся, пока наряд не вызвали».

— И ты ушел?! Что у вас за законы, все против людей.

— Но ведь и они правы, — смиренно произнес Ежов. — Я никого не осуждаю… Вещи и мебель я в тот же вечер распродал в доме. Назад в деревню не поехал. Что меня там ждет? Ни жилья, ни работы. И съехал в подвал, оборудовал под себя комнатенку.

— Не гоняют?

— Кому я нужен? Жильцы знают меня как облупленного. Кто просит в чем помочь, никогда не отказывал. Рассчитываются деньгами, когда продуктами. Бесплатно дворничаю, за порядком присматриваю. И потом, ни шпана, ни пьянь сюда не лезет. Раньше, было, наведывались, баловались спичками… Так и живу. Никому не мешаю, отрабатываю свой кусок хлеба.

Он широко зевнул и, сдвинув манжет рубахи, посмотрел на часы:

— Ого! Четыре часа. Пора ложиться. Мне вставать ни свет ни заря.

Ежов зажег свечу, выбрался в проход, и уродливые черные тени побежали по мрачным стенам. Повозившись в соседнем отсеке, скоро вернулся со свернутым в рулон матрасом. Расстелил его на полу, сделал еще одну ходку в закуток, служивший кладовкой, вынес подушку и старую мутоновую шубу.

— Я на полу, — тоном, не терпящим возражений, заявил он Вадиму. — Спокойной ночи.

Потянувшись к лампочке, выкрутил ее. И тяжелый, непроглядный мрак поглотил комнатенку.

Новый день начался с поворота лампочки, и вспыхнувший свет резанул по глазам.

Вадим заворочался, отвернулся к стене и сквозь обволакивающую дремоту еще какое-то время слышал, как, поднявшись, простуженно кашляет Василий, шумит на плите чайник и бурлит в нем кипящая вода.

А потом сон сморил его, и приснилась Вадиму совершенно странная картина, столь же нереальная в действительности, как высадка марсиан на Красной площади.

Он увидел себя… в глухом лесу, ночью. На поляне. И возле — открытую крышку творила, из которого в спешке, по лестнице, выкарабкивались изможденные люди. Где-то сбоку полыхнула вспышка, и тишину разорвал громовой раскат. Нить огненных светлячков потянулась к людям. Незнакомец, что стоял в шаге от него и протягивал кому-то руку, издал жуткий стон — светлячки насквозь прошили его тело и мешком повалился… Крики! Стон… Вой… Стрельба…

Все смешалось, и он уже не понимал, что здесь вообще происходит. Бежали навстречу крошечные фигурки, стреляли именно в него.

Поняв, что это недруги, он рванулся прочь. Куда угодно, лишь бы подальше от выстрелов и смертоносно жалящих светляков. Но ноги…

Ноги, точно пластилиновые, липли к земле, и каждый шаг давался ему с нечеловеческими усилиями. На плечи давила какая-то тяжесть, и только сейчас он осознал, что бежит не один и не налегке, а несет на себе человека, ко всему еще и бесчувственного…

Сбоку на него налетела фигура, и Вадим похолодел, увидел поднимающийся ему в грудь ствол автомата. И закричал: «А-а-а…»

Он проснулся от собственного крика и подскочил на кровати, заливаясь потом. Безумными глазами обвел комнатенку, понемногу приходя в себя, и сел.

— Да… — пробормотал он и стал надевать брюки. — Приснится же такая чушь…

На столе его ожидала записка: «Доедай картошку, грей чай. Скоро буду».

Наскоро позавтракав, он прибрал посуду и завалился на кровать.

«А может, не так все и худо? — подумалось ему на сытый желудок. — Не будь облавы, не оказался бы на той остановке. Не окажись там, и если б не дождь, не пошел бы искать ночлега в пятиэтажку. И… не отлупи меня малолетки, как раз возле этого подъезда, прошел бы мимо и сегодня шарахался бы по городу, выискивая дыру для жилья… Договориться с Василием, найти общий язык и пожить пока у него. Не стесню, обузой не стану. А получится с работой, если наскребу на билет — внакладе не останется, отплачу сполна».

…Василий появился к обеду, оповестив о приходе грохотом двери. Загремели шаги на лестнице, в коридоре.

Нырнув в лаз, подслеповато хлопая белесыми ресницами, он прошел к столу и выложил газетный сверток.

— Подъем! — шутливо скомандовал он. — Не все бока еще отлежал?

Вадим поднялся, ощущая в теле тупую боль и усталость, не то от вчерашних побоев, не то от долгого лежания.

— Дал бы какой работы. Что впустую валяться?

— Ладно, ставь кастрюлю. Царский обед будем готовить.

Развернув края газеты, выставил мятую банку говяжьей тушенки, крупную луковицу, два яблока и полбуханки хлеба.

В мелкой кастрюльке вода быстро закипела, посыпалась резанная кубиками картошка, и, собрав ложкой пену, Василий вывалил в нее тушеное мясо. Поскреб ложкой по банке, сгребая до крупицы жир, окунул в кипяток, помешал, нюхнул поднимающийся пар и расцвел:

— Чуешь аромат?

— Нет, — закрутил Вадим головой. — Нос разбили, совсем не дышит.

— Заживет.

Улыбнувшись, Ежов снял с раскаленной докрасна конфорки кастрюлю, достал из стеклянной банки пару ложек, одну протянул Вадиму.

— Не побрезгуешь из одной посуды?

Повернувшись к иконе, зашептал молитву и, перекрестившись, принялся за еду.

Похлебка нещадно обжигала его разбитые губы. Делая глоток, он осторожно прислушивался к себе. И… скоро насытился.

— Едо-ок! — Ежов усмехнулся, облизав, отложил ложку. — Может, ты чего другого, крепче градусом ждал?

— Я не пью, — ответил Юрченко и в который раз посмотрел в зеркало.

«Да, несколько часов меня краше не сделали. С неделю, как не больше, синяки будут сходить».

— Я, кстати, тоже. Понимаешь, каждому утопающему надлежит однажды выбрать свою соломинку. Вот я, к примеру… Вроде бы потерял все и перспектив на будущее нет. Новый дом не отстрою, квартиры вовек не купить. И времена не те… Я иногда думаю: повезет еще, если помру на этой кровати, в этом подвале и своей смертью, а не как бездомный пес… Не дай бог жить как те, уличные… Сгорать заживо…

— Не сгорать, — буркнул Вадим. — Спиваться.

— Да… спиваться! Жизнь для них кончена, завтрашнего дня нет, а в сегодняшнем нужен лишь глоток зелья, чтобы отгородиться ширмой от окружающих. Чтоб не казалось все таким худым. Если бы я за бутылку еще взялся — пиши пропало, — махнул он рукой и стал сгребать крошки со стола. — Потерял бы и это. Но моя соломинка — вот!

Он прошел к кровати, отогнул матрас и взял с сетки плотную потрепанную книжицу в черном переплете, блеснуло золотыми буквами: «Библия».

— Знаешь, помогает по-другому взглянуть на жизнь. Не все в ней так уж и плохо. Заставляет кое от чего воздерживаться, соблюдать правила, прописные истины, о которых мы стали забывать. А ведь на них мир держится. Да-да, не улыбайся! — горячо воскликнул он, заметив усмешку Вадима. — Вспомни! Не убий! Не укради. Почитай отца и мать своих…

Наверху раскатисто хлопнула дверь. Он осекся на полуслове, опустив Библию и прислушиваясь.

На лестничном марше раздались шаги — тяжелые и увесистые, словно те, кто спускался по ступеням, носили вместо обуви деревянные колодки. Послышался далекий, а потому неразборчивый говор.

Кто-то посторонний, высвечивая стены лучом фонаря, шел по проходу.

— Сюда, — позвал совсем молодой голос.

Луч сверкнул в глаза и ослепил Вадима.

Придерживая рукой фуражку, в проем протиснулся лейтенант милиции, выбравшись в комнату, посторонился, пропуская второго милиционера, и окинул помещение долгим взглядом.

— Ишь как обустроились, — произнес уважительно лейтенант и прошел к столу. — То-то мне жалобы сыплются — бомжики прижились в подвале. У них там и свет, и водку там же лакают. Того и гляди, подпалят дом. Думаю, как?.. На моем участке — и нежелательный элемент? А выходит, правда!

Все это больше относилось к его напарнику — сержанту в серой полевой форме и берете, заломленном на бритый затылок. На груди его желтел металлический жетон «ППС», никелированные наручники позванивали на портупее.

Лейтенант хозяйски сел на кровать, положил на колени кожаную папку, поигрывая «молнией» и раздумывая: открыть ее или пока не стоит?

— Документики имеются?

— Пожалуйста. Вот и трудовая книжка, удостоверение ударника труда.

— Так ты ударник? — хохотнул сержант, гася фонарь. — А прописку имеешь?

— Прописки нет.

— Значит, придется пройти с нами, — подытожил лейтенант. — А у тебя? — он строго посмотрел на Вадима. — Бли-ин… а куда его с такой физиономией? Поди, не примут?

— Нам-то какая разница? — возразил сержант, обшаривая углы. — Наше дело солдатское. Сказали доставить — доставили! Галочка есть. Если не нужен, помдеж[2] сам отфутболит.

— Пошли, — лейтенант встал и сунул папку под мышку. — На месте разберемся, что вы за птицы.

В тесной — шаг на три — камере со стенами, отделанными под «шубу» цементным набрызгом, набилось восемь человек. И дышать из-за испарений было нечем. В рассеянном свете лампы, упрятанной за стальную сетку, клубился сигаретный дым, расстилаясь рваными слоеными клоками. Вентиляция не работала, и человеческое дыхание, смешавшись с вонью протухшей мочи, разившей от пластиковых, выставленных у дальней стены бутылок, и потом, образовывало нестерпимое зловоние, и крупные капли конденсата зависли на сыром, в подтеках и разводах, потолке.

Вытянув ноги на замусоренном полу, Ежов спал. Соседи его шумели, обсуждая перипетии жизни, непонятно за какие провинности забросившей их в эту камеру, иные курили одну за одной, кто мрачно пялился в серые набрызги, обдумывая свое…

В райотдел их привезли на «воронке», дребезжащем на каждой кочке. Лейтенант открыл дверь собачника с зарешеченным окошком, буркнул: «Следуйте за мной»; войдя в серое кирпичное здание, поднялся на первый этаж к стеклянному окну с надписью по трафарету: «Дежурная часть», сразу за которым стоял пульт и сидевший за ним капитан с кем-то ожесточенно ругался по телефону, сунулся в обшитую темной рейкой дверь с табличкой: «Посторонним вход воспрещен».

Посторонним лейтенант не был, Ежов и Вадим, видимо, тоже, потому как дверь раскрылась и участковый вежливо отошел в сторону, давая дорогу задержанным.

Они попали в просторное, отделанное светлыми стеновыми панелями помещение, опустились на скамью, стоявшую у железной, сваренной из прутьев арматуры клетки, в народе именуемой «обезьянником».

Из закутка, оторвавшись от компьютера, вышел плотный старшина с изъеденным оспой лицом, уселся за стол напротив, пододвинул ближе толстый журнал в коричневой обложке, перевернул страницу и извлек ручку из нагрудного кармана.

— Так, — изрек он и, посмотрев в сторону Вадима, протянул: — Ба-а! — И отложил ручку. — Я его не приму!

— Это почему? — оторвался от рапорта участковый.

— А куда мне его девать? Домой вести: кто его в ОСП примет?.. Сто пудов гарантии, что, кроме сотрясения, у него еще куча болячек вскроется. Забирай, мне он не нужен.

— Не знаю! — жестко парировал лейтенант, и глаза его превратились в колючие буравчики. — Это не мое дело! Вот тебе человек, который, уже проверено, — бомж. Вот на него бумаги! А что ты будешь с ним делать — проблемы твои!

Старшину перекосило, лицо покрылось бурыми пятнами. Подскочив к пульту, где управлялся капитан, что-то чертивший на листе бумаги, возмущенно выпалил, указывая на Вадима:

— Слава! На кой он нам сдался?! Как сдадим его? На него же кучу справок запросят, полсмены придется по больничкам возить. Пусть…

— Остынь, — оборвал его капитан, окинул оценивающим взглядом обоих задержанных. — В нулевку их. Потом разберемся.

Чертыхнувшись, старшина уселся за свой стол, нервно окликнул Ежова:

— Эй, слышишь, как там тебя?! Фамилия, имя, отчество…

Остаток дня тянулся томительно долго. Изредка появлялся старшина, приоткрывал дверь, впуская в душегубку свежий воздух — в те короткие секунды Вадим тянулся к двери и старался глубже дышать, — кого-то уводил, кого-то, наоборот, запихивал в камеру.

Ближе к вечеру народ стал прибывать. Камера переполнилась, и свободно сидеть на полу уже не было возможности. Впрочем, закоренелых преступников, да и обычных тоже, не наблюдалось — одни мелкие хулиганы, публично выкрикивавшие матерные слова.

Слово не воробей… Патрульные отлавливали их, писали кипу бумаг, и дальнейшее разбирательство переходило под юрисдикцию народного суда, который, как известно, самый гуманный в мире. Гуманность в данном случае проявлялась так: за единичное правонарушение — денежный штраф, постоянным клиентам — небо в клеточку на пятнадцать суток.

Последних привозили под изрядным хмельком, и в камере сделалось шумно.

Поддатый детина решил качать права и заколотил в дверь кулаками. Очень скоро, отбив их, пустил в ход ноги.

Дверь, однако, вещь прочная и натиску не поддавалась, хотя грохот стоял неописуемый.

Выбившись из сил, детина заблажил во всю глотку:

— Старшина! Открой! Выпусти… Я жалобу напишу… — И, добавив непечатное, продолжил: — Завтра же… Прапорщиком тебе не быть! Уволю… Всех! От-к-ро-о-ой!

Старшина его просьбе внял, дверь открыл и с маху вытянул дебошира по спине дубинкой.

— Значит, так, — злым тоном предупредил остальных. — На будущее… Если этот урод или кто-то другой начнет долбиться и мешать нам работать, проведу дезинфекцию «черемухой». Не хотите — воспитывайте сами. Желаете подышать дезодорантом — продолжайте в том же духе.

Дверь захлопнулась, и замолчавший было детина опять принялся за свое.

— Отдохни, — пытался урезонить его Ежов. — Из-за тебя одного страдать придется всем.

— Че-о-о?

На сей раз долго испытывать нервы сержанта не пришлось. Лязгнул засов, и в образовавшейся щели возникла рука с зажатым газовым баллончиком.

Баллончик издал яростное шипение, подобно коту, которому наступили на хвост, и ударила тугая струя, рассеиваясь в воздухе…

Камера моментально превратилась в газовую. Дышать стало и вовсе нечем. «Черемуха» безжалостно ела глаза, выжимала слезы, и они градом текли по красным лицам.

Забившись в угол, Вадим прижал к лицу край плотного свитера, пользуясь им как фильтром. Уловка помогала, но слабо. Зашелся в надрывном кашле Ежов. До боли в груди, чуть не до рвоты.

А пьяному море по колено. И долбежка возобновилась.

Не выдержав издевательства, Вадим полез к нему, наступая на чьи-то ноги, развернул к себе и, без лишних слов, врезал под дых.

Детина сложился вдвое, колени его подогнулись, и он мешковато сполз по стене, глотая перекошенным ртом насыщенный газом воздух.

Больше никто не стучал.

Около девяти часов вечера появившийся в дверях старшина нашел глазами Вадима и Василия и позвал на выход.

Они вышли в коридор, жадно вдыхая относительно чистый воздух, стали отряхивать одежду от пыли.

В дверях возник капитан, пальцем, молча, поманил за собой.

Уличная прохлада опьянила, вскружила головы.

— Пойдем, — поторапливал капитан, направляясь к стоявшему на площадке «Москвичу-шиньону».

У машины нетерпеливо расхаживал крепкий парень. Он странно оглядел задержанных, так, словно на распродаже выбирал себе коней. Показав на Вадима, сказал:

— Этого не возьму!

— Да ты что?! — приглушенно заговорил капитан. — Синяки сойдут через неделю. Ты глянь на него — здоров как бык! На таком пахать и пахать.

— Брак, — настаивал на своем парень. — За него дам только половину.

Парень достал барсетку, вынул три сторублевые купюры и отдал капитану.

Дежурный посветлел лицом, две бумажки убрал в карман кителя, третью небрежно сунул в брюки.

— Идите сюда, — окликнул их водитель и распахнул двери фургона. — Полезайте.

— Зачем? — изумился Василий, заглядывая в пахнущий бензином и промасленной ветошью кузов.

— Не тяни время! — прикрикнул парень и втолкнул его внутрь.

Вадим забрался без посторонней помощи, и двери закрылись. Свет померк.

— Куда нас? — дыша с присвистом, спросил Ежов.

— Понятия не имею. Похоже, нас продали.

— Как?

— Как баранов, — сказал Вадим и полетел на пол.

«Москвич» сорвался с места и вырулил на магистраль.

Путешествие в тесном фургончике было довольно продолжительным. Первое время, пока машина мчалась по ровным дорогам центральной части города, его с натяжкой можно было назвать даже комфортным в сравнении с предстоящей тряской. И это не считая могильной тьмы и пыли, зависшей в воздухе.

Но вскоре «Москвич» свернул на грунтовку и по-заячьи запрыгал по кочкам. Вадима с Василием безжалостно швыряло то друг на друга, то на металлические стены. На одном ухабе они едва не ударились лбами о потолок, и так, казалось, длилось без конца…

Однако всему однажды приходит конец, и «Москвич», ко всеобщему облегчению, остановился, заскрипев колесами.

Чертыхаясь, Вадим сплюнул скрипевший на зубах песок и полез к дверям, толкнул их. Но двери не открывались.

Машина зафырчала и опять тронулась. До его слуха донесся металлический скрежет — кто-то закрывал дребезжащие ворота, после чего «шиньон» прополз еще с десяток метров и остановился.

Хлопнула водительская дверь, шаги приблизились, и обе двери раскрылись, впуская внутрь прохладу и мертвый свет уличных фонарей.

— Вылазьте, — потребовал водитель.

Вадиму показалось, что земля продолжает покачиваться у него под ногами и тошнота пока не отступает. Состояние не из приятных, словно последний час он провел на борту утлого суденышка, отданного на растерзание штормовому морю.

Сделав пару глубоких вдохов, Вадим почувствовал, что самочувствие улучшается, и, скорее машинально, принялся отряхивать брюки.

— Идите за мной.

Они пересекли площадку, заставленную машинами, вошли в двухэтажный бокс и попали в ремонтный цех.

Здесь стоял невыветриваемый запах испарений бензина и машинного масла, горьковато пахло выхлопными газами. Вдоль стен тянулись смотровые ямы, отделанные темной керамической плиткой, кое-где над ними стояли автомобили. Между колесами пробивались острые лучи ламп-переносок и слышался металлический лязг. Над головами, по рельсе-опоре, шустро катился тельфер, унося на стальных тросах ощетинившийся патрубками агрегат.

Миновав ремонтный зал, они попали в довольно тесную шиномонтажку. Воздух сильно отдавал резиной, шипел пресс, и колыхалась в баке вода, где топил накачанную камеру рабочий в темно-синем комбинезоне с надписью на спине: «Интер-кар».

Помещение оказалось сквозным. Протиснувшись в узких проходах между станками, они вышли на лестничную клетку, и водитель поспешил по ступеням вниз.

Подвал освещался лампами дневного света, горевшими под потолком вполсилы. Проводник уверенно вел по нескончаемо длинному коридору, и шаги эхом разлетались под его сводом.

Свернув за угол, остановился перед раздвижной железной занавесью, что решеткой отделяла коридор от небольшого закутка, и Вадим вздрогнул, когда там, в полутьме, зашевелились какие-то люди.

Что за контингент прятали в этой импровизированной тюрьме, он догадался сразу. Неприятный запах давно немытых тел говорил сам за себя.

Водитель поковырялся ключом в замке, вытащил дужку из проушин и с лязгом, собрав гармошкой, оттянул на себя решетку, образовав щель.

— Входите, — приказал он и запер их.

— Здорово, что ли? — послышался знакомый голос, и от темной стены отделилась фигура.

Свет узкой полосой упал на лицо незнакомца, и Вадим узнал его. Перед ним, независимо держа руки в карманах, стоял вожак вокзальных бродяг Ромка.

«Дела», — мелькнуло у Вадима, и он приготовился при первом же оскорбительном слове дать отпор и наметил для этого цель — заросший колючей щетиной кадык бывшего зэка.

Но странно — Ромка не только не проявлял агрессии, но и дружески протянул широкую влажную ладонь.

— И ты, значит, вляпался? — В его голосе послышалась грусть. — А я, признаться, крепко тебе позавидовал, когда ты… сам понимаешь… Ох, и бесились тогда мусора!

— Ты один здесь из… наших? — спросил Вадим, под словом «наши» подразумевая тех, с кем два дня назад пришлось столкнуться в коридоре линейного отдела милиции.

— Со мной еще Бурят.

К ним подошел невысокий, кривоногий, широкоплечий мужчина в китайском просевшем пуховике, и узкие раскосые глаза его настороженно изучали Вадима.

— А ты, — проговорил Бурят с недоверием, — как попался-то?.. И кто с тобой?

Он, прищурившись, смотрел на молчавшего Ежова.

— Было дело, — ответил Вадим, озираясь. — Долгая история…

А про себя подумал: «Интересно, собрали в кучу только здоровых мужиков. Ведь нет ни женщин, ни немощных доходяг, хромых, гнилых, беззубых калек, попрошаек и стариков… что-то нечисто… И как тогда, у «шиньона», говорил капитан: «На нем пахать и пахать?»

— А нам спешить некуда, — Ромка положил ему руку на плечо. — Пошли к нам, — он показал на разостланное на полу тряпье. — Расскажешь…

Не торопясь, Вадим рассказал о минувших похождениях. Его не перебивали. Ромка слушал внимательно, задумчиво рассматривая решетку. Бурят часто кивал головой, а когда он дошел до провернутой капитаном милиции сделки купли-продажи, несдержанно воскликнул:

— Точно! Все они там куплены!

В конце повествования Ромка немного ожил и усмехнулся:

— Весело… Но с нами случилось еще интереснее. Скажешь кому, не поверят… Когда ты смылся, из здания вокзала наскочили менты, достали дубинки, и такое началось! Загнали нас в автозак, заперли. Едем… Мне спецура уже не впервой. Коль, думаю, попался, посплю на нормальной шконке, пожру горячего. Да не тут-то…

— Ага! — со смешком оборвал его Бурят, которому не терпелось вставить слово. — А завозят нас в Шанхай, дороги разбитые. Я задницу чуть о скамейку не разбил — прыгала, как необъезженная лошадь. Тормозим. Мент, что сидел за решеткой… — и засмеялся неожиданной хохме, — ну, в смысле, с той стороны, отмыкает дверь и велит, чтобы выходили только те, у кого нет проблем со здоровьем.

Ромка пристально глянул на корешка, и Бурят стушевался под этим взглядом и замолчал.

— Вышло нас шестеро. Гляжу — никакая эта не спецура, а хоздвор или стоянка. Вокруг вольные собрались, каждого ощупывают, мышцы смотрят. Потом амбал вышел. Широкий, как шкаф, при костюмчике. А костюмчик тот… Вот меня во что ни одеть, хоть в смокинг от Версаче, но если я отсидел восемь лет и еще три бомжую, то… сам понимаешь. Так же и этот. Вышибала простой, бык, которому еще не обломали рога! Прошелся, оценил. Нас двоих оставил, остальных в будку загнали. И, что интересно, не стесняются, деньги прямо при нас ментам отсчитывают! Из расчета, что рассказать будет некому?.. Да и кто на слово поверит бомжу… Зачем нас сюда, а, братва?

— Для опытов, — сплюнул Бурят. — Или на пересадку органов.

Как ни велико было смятение, царившее в душе Вадима, он не сдержался и прыснул. Разговоры вокруг разом умолкли. Никто из бродяг не брал в толк, что за причина для смеха, когда хочется выть и лезть на стену.

Успокоившись, Вадим сказал:

— Какие с вас органы? Подумайте сами! Спите, где придется, едите, что найдете. Переболели всем, чем только можно. Печенка у каждого второго от алкоголя в два раза больше обычной. Легкие от табачища в смоле. Моторы, в смысле — сердца, изношены на семьдесят процентов. А кто скажет, у кого уже была желтуха? У каждого? Тогда кому сдалась ваша кровь, о разлагающихся органах я и не заикаюсь!

Закончив, он оглядел хмурые лица сокамерников.

— Тогда объясни нам, для чего? — мягко спросил Ежов.

— Для чего?.. Чтобы пахать! Пахать там и при таких условиях, где нормальный человек откажется наотрез. Потому отсеяли только работоспособных.

— Погоди, погоди, — не понял с первого раза Ромка, — нас что, на рудники загонят?

— Понятия не имею! Одно ясно, угодили мы в самое настоящее рабство.

— А работать на кого? — задал кто-то глупейший вопрос.

Вадим поразился глупости спросившего, но промолчал, чтобы не ответить в резкой форме.

— По статистике, — заговорил он, выдержав паузу, — после распада СССР на долю теневых структур приходится до сорока процентов НВП. Знакома такая аббревиатура? Означает национальный валовый продукт. Это все то, что производится помимо учетов, плюс воровство, казнокрадство, контрабанда и прочая нелегальщина. Цифры, повторяю, официальные. О том, что теневики имеют реально, можно и не говорить. Люди взрослые… Отнимем долю непроизводственных доходов: левые сделки, нелегальные банковские операции… Остаются производственные. Чтобы продать какую-то вещь, надо прежде ее создать. А кто ее создает? Соображаете?.. И самое важное, это не менты, не государственные предприятия, где на работу можно плюнуть или отказаться делать, сбежать, наконец. От этих не убежишь.

— Е-мое, — озадачился Бурят и почесал покатый лоб. — Че ж такое?..

В коридоре неожиданно вспыхнул белый, неестественно яркий свет, загудели от напряжения конденсаторы ламп. Донеслись гулкие отдаленные шаги, и стены ожили, отозвались эхом. Из-за угла показался накачанный парень в строгом костюме, который смотрелся нелепо при бритом черепе и откровенно бандитской физиономии.

Он подошел к решетке, хозяйским взглядом, нахмурившись, окинул бродяг, и они, теряясь под этим взглядом, стали подниматься. На полу оставались трое: Вадим, Ромка и Бурят.

— Встать! — приказал качок.

Неохотно поднялись и они.

А в наступившей тишине уже звучали новые шаги. Когда в поле зрения появился полноватый, в кожаном плаще и кепке, мужчина, принадлежащий, ясно даже непосвященному, к касте власть предержащих, здоровяк почтительно повернулся к нему.

— Как вам у нас в гостях? — вежливо спросил мужчина, доставая из плаща портсигар, а из него сигарету.

Здоровяк вынул зажигалку и привычно поднес к сигарете крохотный огонек.

Из-за решетки недружно ответили:

— Нормально.

— Пойдет…

— Зачем…

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом: для каких целей вас собрали вместе? — продолжал он, затягиваясь.

Сквозняк потянул дым к камере, и бродяги, истомившиеся по куреву, зашмыгали носами, оценивая благородное происхождение табака.

— Курнуть бы, — зашептал у Вадима за спиной Бурят. — Спасу нет, уши пухнут…

— Деловое предложение. Если сойдемся в намерениях, по рукам. Кто не захочет с нами сотрудничать, насильно удерживать не собираюсь. Итак, я бизнесмен и предлагаю вам работу.

Он замолчал, глядя на прильнувших к решетке бродяг, а те завозились, заговорили вразнобой, пораженные предложением. Им, скитальцам улиц и робингудам мусорных свалок, предлагают работу?! Не сон ли это?

— Давайте сразу без кривотолков, — прервал паузу бизнесмен. — Половина жителей Красноярска мечтают получить хорошую высокооплачиваемую работу. Мечтают, но вот беда нашего времени — ждут, когда состояние само собой свалится на голову, даже если не сходить с домашнего кресла. Что ж, это их проблема. Вы не имеете благ, вроде благоустроенного жилья или положения, которые удерживают их. Поэтому вам проще начинать жизнь с нуля. Итак, повторюсь, я предлагаю вам работу — вахтовым методом, — крышу, нормальное трехразовое питание. Все за счет фирмы. Кроме того, солидную заработную плату, которой могли бы позавидовать некоторые банковские служащие. По вашему усмотрению, деньги можем выдавать наличкой на руки либо открыть счет с последующим ежемесячным перечислением. Работа, не стану скрывать, тяжелая, но плачу за нее настоящие деньги. И притом на природе, свежий воздух… почти курорт.

Он докурил сигарету до фильтра, бросил окурок под ноги, раздавил носком лакированной туфли.

— Напоминаю, никто вас не неволит. Выбор за вами. Кто хочет отказаться, — голос его повысился и стал жестким, — пусть поднимет руку. Он покинет нас прямо сейчас в сопровождении вот этого господина, — и показал на качка, что, сцепив руки и широко расставив ноги, не мигая, смотрел на бродяг.

Ни одна жилка не дрогнула на его чеканном лице. Ни один бродяга, ясно прочитав в мертвом взгляде смертный приговор, не осмелился выразить желание поскорее убраться отсюда.

— Я так понимаю, что все «за»? — уточнил бизнесмен. — Что же, я рад этому. Будем считать, что соглашение достигнуто.

Он обратился к здоровяку:

— Денис, устрой для наших гостей все наилучшим образом. Первым делом сменить лохмотья на нормальную одежду. Потом в баню и… праздничный ужин. Разрешаю выделить каждому по стакану водки… И еще, — понизил тон так, чтобы не было слышно другим, — вечером жду тебя в «Севере». Придешь с командой к восьми. С людьми определился? Смотри, без опозданий.

— Понял, — ответил Денис и проводил шефа глазами, пока тот не скрылся за поворотом.

Вадим толкнул плечом Ромку, спросил одними глазами: «Понял теперь, о чем я говорил?»

Ромка отвернулся. На заросшей щетиной щеке вспух желвак.

Рядом с Денисом появились двое парней. Один отомкнул замок и с грохотом отвел занавес к стене.

— Раздевайтесь, — скомандовал Денис.

Бродяги притихли и переглянулись.

— Я сказал — раздеться! — повторил здоровяк с угрозой. — Обычно я дважды не повторяю.

Вадим стянул через голову подаренный Ежовым свитер, снял брюки, оставшись в одних трусах и носках. Пол был очень холодный.

Со всех сторон на пол летело драное тряпье, место которому давно на помойке. Кто-то оставался в пузырящихся на коленях трико, не имея нижнего белья; кто-то не торопился расставаться и с брюками.

— Догола! — рявкнул, позабыв, видно, о гостеприимстве, Денис.

Они сняли с себя последнее, стыдливо опускали глаза, прикрывая наготу руками.

Кончики губ качка задрожали и поползли вверх. Глядя на старшего, заулыбались и оба подручных.

— Максим, веди их… в баню.

И, давясь от смеха, пошел к выходу.

Баней на деле оказалась автомойка — отделанная темной керамикой, с массой всевозможных приспособлений, вертикальных валов с насадками, мягкими щетками и резиновыми шлангами, что валялись, свернутые в кольца, на покатом полу.

Одна из стен имела широкое смотровое окно, в котором появилась литая фигура Дениса. На бетонном полу лежали рубленые куски хозяйственного мыла и потрепанные вехотки.

Посмеиваясь, Денис ткнул пальцем в кнопку «Напор», и упругие струи ударили по голым бродягам, сгрудившимся посреди мойки.

Вскричав от неожиданности, Вадим отскочил к стене, но рабочий в комбинезоне с известным уже логотипом поднял шланг и струей сбил его с ног. Он покатился по скользкому полу, захлебываясь водой и прикрывая лицо. Остро заболел ушибленный при падении позвоночник; встав на карачки, Вадим полз, а струя преследовала, обдавала с ног до головы, не давая возможности укрыться.

Вокруг с воплями метались люди, падали и снова вставали под ударами ледяной воды, и продолжалось это до тех пор, пока потоки неожиданно иссякли, а появившийся в дверях громила не выкрикнул:

— Откисла грязь? Берите мыло и мойтесь. Минут через пять повторим процедуру.

Проклиная сквозь стиснутые зубы измывающихся мерзавцев, Вадим натерся вонючим мылом. Как паршиво это ни выглядело, все же возможность вымыться.

И снова ударили с четырех сторон мощные струи, и застонали под напором люди, грязная пена хлопьями потекла по полу к смывам…

Дрожащих от холода и лязгающих зубами, их выстроили колонной и отвели в камеру.

— Ни фига себе! — воскликнул Ромка, увидев на полу разложенную стопками робу, а у дальней стены — сервировочные столики, на одном из которых парилась в пластмассовых чашках китайская лапша быстрого приготовления, на соседнем — в белых пластиковых стаканчиках разлитая водка.

Зябко ежась, Вадим побыстрее облачился в плотную футболку, залез в комбинезон, в точности такой же, что и у здешних рабочих. Поверх надел симпатичную синтетическую куртку на синтепоновой подстежке с логотипами «Интер-кар» на спине и груди.

— Прямо как на зоне, — радовался, напяливая обнову, Ромка. — Только сто грамм там не подносят.

Сунув ноги в кирзовые сапоги, он подошел первым делом к столику с водкой, понюхал содержимое стакана. По бледному лицу расплылось блаженство. Крякнув, махнул в себя, зажмурился, смакуя, и направился к другому.

В иное время Вадим ни за что не притронулся бы к водке. Даже теперь, поневоле записавшись в бомжи. Потому что был уверен: никому еще водка не помогла выкарабкаться со дна. Но тело сотрясала крупная дрожь, и озноб, даже при теплой одежде, не проходил. Все это могло закончиться простудой, что в нынешних реалиях было весьма нежелательно.

Он посмотрел на Ежова. Тот, вопреки собственным правилам, взял стаканчик и готовился выпить.

Вадим поднял свой, наполненный водкой до краев, коснулся краем о стакан приятеля:

— За выживание, — тихо произнес он.

— Дай-то бог, — прошептал Василий и залпом выпил.

К ресторану «Север» Слон подъехал уже затемно. Припарковав машину на пустой площадке, включил сигнализацию — иномарка прощально пискнула и моргнула фарами — и сбежал по ступенькам в полуподвал, над входом в который призывно горела рекламная вывеска.

Открыв дверь — над головой тренькнул колокольчик, — окунулся в приятный полумрак…

Лет десять назад, на заре перестройки и кооператорского бума, подвальчик, тогда еще склад одного из районных ЖЭУ, откупил мелкий предприниматель. Откупив, неделю вывозил хлам, взялся за ремонт. На том его энтузиазм, а главное — финансы, иссякли. Долги же нарастали снежным комом, и в конце концов, запутавшись в них, он передал его в качестве отступного взявшему за горло начинающему рэкетиру Юре Светлову.

Светлов оказался более удачливым и к тому же смекал — кроме криминала ему ой как нужен легальный бизнес. Вкладывал в подвальчик деньги, не скупясь, и ресторан поднялся, завоевал славу респектабельного и спокойного заведения.

Шпана обходила его за версту — за контингентом присматривали профессиональные вышибалы. Что касается бизнесменов, уставших от шумных кабаков, где бузотерит малокалиберная, хватившая лишнего братва, и где нормальный разговор за жизнь начинается после наставленного в упор пистолета, те приходили в «Север» именно отдыхать — когда с любовницами, а когда и с семьями.

Сегодня зал был пуст. Под арочно закругленными потолками в бронзовых «подсвечниках» мягко горели «свечи», на крошечной эстраде наигрывал оркестр.

За пустующим столиком скучали пятеро парней. Его команда…

Для предстоящего мероприятия Слон отобрал только проверенных.

Прихлебывает пиво из горлышка бутылки Илья Гвоздарев. Он же Гвоздь, бывший боксер, худощавый и поджарый. Рядом, выстукивая ритм музыки по столу, прикрыв глаза, мурлыкал себе под нос Максим Солдатов. Тот самый Солдат, что первым встретился с таежным промысловиком Маховым.

Еще троих — Власова Кирилла, Смирнова Юрку и Влада Чекмарева — он знал не так хорошо, но в их бойцовских качествах был уверен. Проверил однажды, взяв на серьезную разборку с заезжими дагестанцами.

Кавказцы, считавшие, что их смуглые лица, не говоря уже о горячей южной крови, должны бросать соперников в дрожь, были ошеломлены отпором. И не просто ошеломлены, а крепко биты и изгнаны с позором с чужой территории.

Правда, скоро они попытались восстановить статус-кво, и тогда Президенту, во избежание большой войны, пришлось вызвать из Москвы известного авторитета. Тот выслушал обе стороны и посоветовал горбоносым гастролерам убраться подобру-поздорову, туманно намекнув, что Красноярский край — не Дагестан, земли для могил хватит с избытком.

Напоследок огрызнувшись, кавказцы исчезли. Слон, в свою очередь, взял на заметку отличившихся на той «стрелке». Ребята что надо!..

Возле дверей кабинета, где обычно обедал Президент, Слон увидел его телохранителя Митяя, для показной крутости, не иначе, насмотревшись боевиков, осматривающего зал сквозь темные очки и гоняющего во рту жвачку.

Телохранителей Слон недолюбливал, считая, что в деле проку от них немного. Так, гора мускулов с мозгами недельного щенка. Если хорошенько вдуматься, благодаря внушительному виду, непроницаемой морде, очкам, из-за которых не видно глаз, и вечно движущимся, как жернова, челюстям, их роль сводилась к роли огородного пугала, которого боятся те, кто хочет бояться. И не более.

Но Президент считал Митяя частью имиджа, наподобие дворецкого при особняке, и, как говаривал, ума при такой работе много не потребуется. Главное — в ответственный момент закрыть собой босса.

«Он закроет», — раздражался Слон, но разговоров на эту тему больше не заводил.

Подойдя к двери, игнорируя Митяя, он взялся за ручку.

Далее произошло непонятное. Митяй резким движением взялся за рукоять пистолета и, не доставая его из кобуры, прошипел, не разжимая зубы-жернова:

— Назад!

Слон невозмутимо отступил на шаг, нагло заглянул в бездонную черноту митяевских очков.

— Тупая скотина! — произнес он громко и отчетливо.

Жернова остановились, взбугрились желваки на скулах.

— Ублюдок, куча дерьма! — завелся Слон и, не удержавшись от искушения, нанес молниеносный удар в незащищенную шею телохранителя.

Реакция у Митяя напрочь отсутствовала. Испуганно шарахнувшись, у всех на глазах он стал… оседать на выдраенный до блеска пол.

— Га-га-га! — покатился со смеху Солдат.

Чахлые аплодисменты вынудили певичку замолчать. Музыка расстроилась…

Отодвинув за ворот тяжеленного, закатившего глаза детину, Слон открыл дверь и вошел в кабинет.

В комнате, отделанной в древнем готическом стиле, за уставленным закусками и бутылками марочного вина столом возвышался в кресле Президент.

Жестом он пригласил Слона присоединиться к трапезе.

— Присаживайся, Денис. Ждал тебя.

Из неприметной боковой двери бабочкой выпорхнула смазливая официантка. Виляя бедрами, подлетела к столу, подхватила бутылку салфеточкой, разлила вино по фужерам.

— Я вам еще нужна? — жеманно промурлыкала Президенту.

Президент покосился на соблазнительную фигурку, кивнул Слону, предлагая и ему оценить качество предлагаемого товара.

— Потом, детка. Пока нас не тревожить.

Официантка присела в полупоклоне, совсем как в институте благородных девиц, и стремительно удалилась.

— Где «тело»? — пригубив вино, спросил его Президент.

Слон пожал плечами, будто не понимал, о чем идет речь.

— За дверью. Где ему и положено.

— Я приказал ему не впускать тебя ни под каким предлогом. Не делай таких изумленных глаз! Сам же постоянно его опускал, вот и пришлось прислушаться. Придется теперь искать замену. Как мыслишь?

— Давно пора. Вместо этого борова взяли бы кого из моих ребят. Того же Солдата. Пацан в Чечне воевал, в разведке… «За отвагу» имеет. По пьяни как-то проболтался, что в рукопашной пятерых своими руками замочил. Вот это я понимаю! Но… пока не отдам.

— Гм… — Президент отрезал кусочек антрекота и отправил вилкой в рот, пережевывая сочные мягкие волокна. — Как наш друг?

— Как?! — Лицо Слона стало серьезным. Осушив половину фужера, поморщился: «Кислятина!»

— Крышу у него чуть не сорвало! Он, видишь ли, имел свои виды на будущее, а тут мы… Короче, двое суток ничего не жрал. Сидит, смотрит в одну точку. А глаза пустые… Бормочет что-то. Я вызвал врача.

Президент перестал жевать и недобро посмотрел на него. Слон стушевался и добавил в оправдание:

— Да наш человек. Сделал пару уколов, посоветовал хорошенько напоить…

— Смотри, — в который раз предупредил Президент, отодвигая тарелку. — Слишком много поставлено на эту карту. Головой за него отвечаешь!

— Не впервой, — обиделся Слон. — И так обращаемся с ним лучше, чем с родной мамой.

— Смотри… Маршрут определили?

— Да, — Слон достал сложенную вчетверо карту Красноярского края. — Вот сюда, — ткнул он пальцем в жирную точку «Красноярск» и повел зигзагами к северу, — придется транспортом добираться до Таежного — поселок на берегу Подкаменной Тунгуски. Дальше пешком по бездорожью.

— Сколько в километрах? — Президент передвинул карту к себе.

— Махов говорит, километров восемьдесят. Три, а может, четыре дня ходьбы.

— Выходит, неделя?

— Почему?

— Потому, — Президент задумчиво помассировал лоб и плеснул себе вино, — что он шел зимой. По снегу и на лыжах! Соображаешь? Вам еще повезет, если земля просохла. И пойдете по бурелому, в труднопроходимых местах. Это повлияет на скорость? Потом учти, Махов жизнь в тайге прожил. Он привычный, в день по сорок верст запросто пройдет. Насколько вас хватит? Вот сам ты напряги память, когда последний раз пешком ходил? В магазин и то на колесах?

— Да… — заерзал на стуле Слон. — Верно.

— На двое суток я выделю тебе автобус. До этого…

— Таежного, — подсказал Слон.

— Так что доберетесь с комфортом… Подготовил список с необходимым? Имей в виду, отъезд завтра в полдень.

— Готов, — проворчал Слон и снова полез в карман. — Вчера пообщался с Маховым. Кое-что он присоветовал.

— …Мясные, рыбные консервы, зажигалки, курево… — Президент поднял глаза на ковырявшего вилкой в тарелке с салатом Слона. — Хм… Курево!.. Две бензопилы, канистры с бензином, одна с соляркой. Не понял — зачем?

— А если дожди или дров сухих не окажется? Как костер разводить?

Президент расхохотался до слез, прикрыв ладонью глаза.

— Вы что, мужики, на пикник собрались? Тоже мне… ха-ха… бойскауты. А наручники зачем?

— Попарно скую бродяг, чтобы не разбежались.

— Ха-ха-ха, — совсем развеселился Президент. Слон давно таким его не видел. — Тогда и… и… ха-ха… Махова к себе цепляй… Вдруг он тоже… ха-ха… намылится?

Слон молчал, дожидаясь, пока Президент успокоится. Отсмеявшись, тот смахнул с уголков глаз выступившие слезы и углубился в чтение списка.

— …Оружие. Какое возьмешь?

— АКСУ[3]. В тайге лучше не надо. Но на непредвиденный случай выделите хороший карабин с оптикой, калибром не меньше 7.62. И чтобы пристрелянный.

— Поищем.

Склонившись к ножке кресла, Президент поднял пластиковый кейс с кодовым замком, набрал шифр и открыл никелированные защелки. Приподняв крышку, убрал внутрь список, а на стол выложил продолговатый предмет.

— Одна из современных западных разработок, — не дожидаясь вопросов, пояснил Слону. — Что-то вроде самоспасателя. Смотри.

Нащупав на корпусе предохранитель, пальцем сдвинул в верхнее положение. Предмет пискнул, с торца выскочила небольшая антенна, мигнула красным микроскопическая лампочка.

— Радиомаяк. В тайге ли, в пустыне заблудился. Да мало ли где? Но применяется в основном военными да геологоразведочными партиями. Действует на большом расстоянии, на определенной частоте. После того как прибудете на место, независимо от результатов, заставь бомжей расчистить место под вертолетную площадку. Только так, чтобы не оставалось и пней! Усек?

Слон в ответ кивнул.

— После включай эту штуковину. Жду от вас сигнала начиная с пятого мая. Потом бортом вышлю остальное. Если Махов не врет и мы найдем то, что ищем, тебе, Денис, придется все лето в тайге сидеть. Ничего не поделаешь, бизнес есть бизнес. Но по затратам и вознаграждение. Процент от всего добытого, в денежном эквиваленте, переведу на твой счет. Ребят тоже внакладе не оставлю. Если и дальше пойдет по плану, будешь заправлять местными делами.

Глаза Слона заискрились, и самодовольная улыбка, как он ни пытался скрыть ее, вылезла на лицо.

— Я так понимаю, что мы договорились обо всем? — подвел черту Президент и поднялся, протягивая Слону руку. — Чуть не забыл. График работ должен быть очень жестким. Появятся проблемы с рабочими — все мы не вечны, — сразу сообщай. Чем-чем, а бомжами Россия пока не оскудела… Гуляйте! Кабак до утра в вашем распоряжении. Но с умом, чтобы завтра были как огурчики. И это… должны подвезти девочек, — он заговорщицки подмигнул.

Посмотрев на часы, Президент заторопился и покинул кабинет. Перешагнув через ворочавшегося на полу красного как рак Митяя, сказал ему презрительно:

— Ты уволен. За расчетом придешь завтра.

И, пройдя по залу, скрылся на лестнице.

— Гуляем, братва! — закричал Слон и картинно щелкнул пальцами.

Из кухни выплыла официантка, недавно прислуживавшая Президенту, неся литровые бутылки «Сибирской тройки» и шампанское.

Следом появилась вторая, еле удерживая поднос с горячим.

— Шампанского! — Гвоздарев вырвал у прислуги запотевшую бутылку, потряс и принялся срывать фольгу.

С хлопком вылетела пробка. Пенная струя ударила в потолок, но, пережатая пальцем Гвоздя, брызнула в стороны.

Взвизгнула, отскочив, официантка. На белой униформе расползались мокрые пятна.

Солдат поймал ее за талию, притянул к себе и запустил руку под коротенькую юбку.

На эстраде грянул оркестр, и певичка, переодевшись в цыганку, бесстыже задирая подол красного, с рюшками, платья, взялась за микрофон.

— О-очи че-ерны-я-я! Очи стра-а-стны-я! О-очи жгу-учи-ия и пре-е-кра-а-сны-я…

Промозглая северная ночь укрывала землю. Ветер властной рукой гнул кроны деревьев, раздувал широкие сосновые лапы, бился в лобовое стекло «Икаруса», который медленно полз по проселочной дороге, и, кажется, даже он недоумевал, что забыл новенький современный автобус, стихия которого — ровные городские проспекты, в забытой богом глухомани?

Грунтовка — не ровнехонькое шоссе, с которого они съехали часа четыре назад. Скорость пришлось сбросить вдвое, и на ухабах, хоть водитель и притормаживал, матерясь сквозь зубы, машину сильно трясло.

Вадим не спал, привалившись головой к запотевшему стеклу. Когда автобус, объезжая выбоину, в очередной раз дернулся, он стукнулся о стекло, но неудобной позы не поменял. Им снова овладела апатия: и к этой незначительной боли, и к происходящему…

Дружное сопение слышалось в прогретом двигателем салоне. В соседнем кресле безмятежно спал Ежов, откинув мягкую спинку и высунув ноги в проход.

«Сейчас, должно быть, около трех», — отметил Вадим и закрыл глаза, зная, что предстоящий день будет нелегким и следует выспаться, набраться сил.

Но сон не шел, разгуливая где-то в изголовье, и плотно сжатые веки размыкаются, тоскливый взгляд устремился в окно, на подступающую к обочине кромку леса.

Спят и новоиспеченные «вахтовики» и их «бдительная» охрана. Спят Бурят с Ромкой, позабыв о планах бежать при первом удобном случае.

Утром, засунув нагруженные рюкзаки в грузовые отсеки, при посадке в «Икарус» Ромка толкнул Вадима и зашептал:

— Чую, надо рвать когти. Иначе хана… Ты с нами, Интеллигент?

— Пока не знаю, — ответил он. — Охранников шестеро, и я уверен, они не с пустыми руками.

В прищуренных Ромкиных глазах зародилась и пропала ледяная искорка.

— Как хочешь. Мы с Бурятом рискнем. Верно?

Бурят, нелепо смотревшийся в униформе, согласно кивнул…

«Слова… Все слова, — рассуждал теперь Вадим. — Бежать? Куда? Последний поселок они проехали на закате, и пусть автобус ползет с черепашьей скоростью, расстояние успели покрыть никак не меньше пятидесяти километров. Сколько это пешком, по тайге, без оружия, еды и знания местности?»

Развалившись в крутящемся кресле экскурсовода, лицом к салону дремлет главарь этой шайки, накачанный детина с дурацким прозвищем Слон. Хотя ему такое прозвище подходит… Он именно дремал, а не спал и после каждого прыжка автобуса, раскрывая глаза, ловил падающую с колен спортивную сумку. «Молния» сумки раскрыта, и одна рука Слона постоянно дежурит в ней. Внутри — явно не леденцы на дорожку, и догадка проста — оружие.

Так оно и было. Поправив сумку, Слон ощупывал короткоствольный десантный автомат с двумя рожками, скрепленными скотчем в спарку…

По правую руку от него заходился раздирающим легкие кашлем рыжебородый мужик, которого впервые Вадим увидел утром, за несколько минут до отъезда…

Его привел Слон. Лично, словно малое дитя, усадил в кресло и пристегнул наручниками к подлокотникам. Из этого следовало, что рыжий — какая-то шишка, но не то чтобы важная, иначе бы с ним обращались по-другому, но ценность из себя представляет.

Следом, с сумками на плечах, в салон поднялись пятеро камуфлированных парней, все как на подбор — бритоголовые, крепкие, лениво работающие челюстями. И в сумках их, Вадим в этом был абсолютно уверен, лежал тот же груз, что у Слона.

Слон зашел последним, до этого переговариваясь и получая последние инструкции от бизнесмена, сделавшего вчера столь заманчивое предложение, что отказаться было невозможно. Он даже заглянул в автобус, но интерес проявил лишь к рыжебородому. А после уселся в поджидавший его «Мерседес» и умчался.

Закрыв дверь, водитель тронул автобус. Впереди завыла, замаячила синими и красными маячками гаишная «девятка», сопровождавшая «Икарус». Под ее прикрытием, игнорируя встречные светофоры, они покинули город.

На окраине «девятка» развернулась и, выполнив миссию, укатила назад в Красноярск.

К ночи, едва солнце закатилось за макушки деревьев, заметно похолодало. Неясно, сказывалось ли приближение к северным широтам, или ночами зима еще наведывалась в эти края, прибивая землю последними заморозками…

Откинувшись на мягкую спинку кресла, Вадим нажал кнопку подлокотника и опустил ее. Так было гораздо удобнее, и из тревожной, прерываемой рывками автобуса дремоты он незаметно перешел в беспокойный сон.

В пяти километрах от затерянного в дебрях сибирской тайги поселка промысловиков с романтическим названием Таежный, водитель по указанию Махова съехал с дороги на узкую просеку и через несколько километров уперся в тупик.

Дальше дорога обрывалась. Впереди неприступной стеной шумел молодой ельник.

— Вот и приехали, — проговорил Махов и хотел встать, но не смог. Мешали наручники. Кивнул в окно. — Отсюда прямиком километров двадцать будет. А потом придется по зарубкам.

Дверь открылась, и Слон ступил с подножки на землю, потянулся, разминая затекшие суставы.

«Хорошо как!» — вдохнув полной грудью лесной воздух, подумал он.

Как давно он не отдыхал по-настоящему, не с бутылкой пива в компании визжащих проституток, оглушенный ревом музыкального центра, от басов которого сотрясаются стены, а так, просто, под успокаивающий шелест листьев и далекий перестук дятла. Дышал и не мог надышаться воздухом, пахнувшим хвоей и древесной смолой, что сбегает прозрачными липкими каплями по отслаивающейся коре сосен, а не городским дымным смогом, в котором и выхлопная гарь, и сигаретный дым…

Но не для развлечений он приехал сюда и не на уик-энд. Подавляя в себе сентиментальную слабину, он вновь превращался из обычного молодого парня в прежнего Слона — жесткого, а порой и жестокого, не терпящего возражений, привыкшего повелевать людьми.

Он повернулся к автобусу и окликнул Гвоздя, повисшего на поручне.

— Давайте разгружаться. Время тянуть не будем. Выводи их…

Подгоняемые окриками, бродяги высыпали на обочину. Около них сразу возник светловолосый парень с ледяным взглядом, вытряхнул из сумки автомат. Отстегнув приклад, вскинул его на локоть, наставив воронкообразный раструб ствола в облачное небо.

У грузового отсека копошился водитель, поднимал щитки и вытаскивал на траву громоздкие рюкзаки, сумки, канистры.

Слон нетерпеливо смотрел на часы, нервничал, словно лишние потерянные минуты решали нечто важное. Бродяги рядились возле кучи пожитков, кому что нести, и, вспылив, он им крикнул:

— Живее разбирайте! Кто взял ношу, строиться в одну шеренгу.

Вадиму достался тяжелый, неправильно уложенный рюкзак. Забросив его на спину, он с первой минуты понял, что нести его достаточно проблематично — жесткий горб давил на позвоночник, больно кололи острые предметы.

Разобрав вещи, они выстроились в неровную линию, и Слон, уподобляясь командиру небольшого отряда, прошелся вдоль строя, пересчитывая каждого.

— Кирилл, — обратился он к высокому парню, натирающему ветошью автомат. — Принеси…

Последние слова утонули в надрывном реве автобусного двигателя.

Парень кивнул и запрыгнул в салон «Икаруса».

Минутой позже, спрыгнув с подножки, отдал вожаку картонную коробку из-под обуви.

Скинув крышку, Слон достал наручники и соединил ими правую пару.

— Это чтобы не возникали соблазны. А то лес, видимость свободы могут дурно на вас повлиять. Имейте в виду: шаг влево, шаг вправо расцениваются как побег. За побег…

Он достал из сумки короткорылый «калаш» и повесил на шею.

— Да, прыжок на месте приравнивается к первым двум пунктам.

Строй недружно рассмеялся над грубой шуткой.

Но Слон, оставаясь непроницаемым, предупредил:

— Хохмы в сторону. Вы находитесь в моей власти, и попрошу вас запомнить раз и навсегда: я всегда прав и мое слово — закон. Всякий, его преступивший, понесет жестокое наказание. Я не шучу. И если я сказал «белое», значит, так оно и есть. И ни в коем случае не черное.

— Много на себя берешь, — прошептал Ежов, рассматривая стальной браслет на руке. Короткая цепь вела ко второму, застегнутому на запястье у Вадима.

Вадим молчал, понимая беспощадную правоту бандита. Ситуация схожа с армейской: если товарищ прапорщик сказал, что крокодилы летают, значит, они на самом деле летают, только низенько и незаметно… А если говорить серьезно, именно Слон будет вершить их судьбы. По своему усмотрению, желанию, настроению. Хочу — казню, хочу — милую. А вздумает пристрелить — так на многие версты не единой души. Хоть из пушек пали, никто не услышит. И трупа не найдут…

Махова Слон приковал к своей руке, памятуя последние наставления Президента. Оглядев еще раз выстроившийся позади скованный попарно отряд, махнул водителю автобуса:

— Езжай!

«Икарус» заурчал и стал сдавать назад.

— Куда теперь? — спросил он Махова.

— Я ж говорил. На запад, к Змеиному логу.

— Куда? — поперхнулся Слон, оторопев. Глаза сами по себе выкатились к переносице; задрожала, отвисая, нижняя челюсть.

Ползучих гадов, в особенности змей, Денис Слонов боялся панически с босоногого детства. Как-то раз, после дождя, прогуливаясь в березовой роще, он наткнулся на ужа. Денису было восемь лет, и он не разбирался — ядовитая змея перед ним или нет. И, наткнувшись, застыл, не в силах сойти с места. Уж подполз к ноге, задрал плоскую голову с двумя желтыми пятнами и, стригая воздух раздвоенным языком, бросился на его туфель.

Закричав, Денис бросился наутек и опомнился уже дома, запирая дверь на замок. Только теперь, переведя дух, с содроганием обнаружил, что штаны у него мокрые…

Боязнь змей запала глубоко в подсознание, и, даже став взрослее, приходя с классом на экскурсию в зоопарк, он близко не подходил к террариуму.

— Да вы не переживайте, — сказал Махов, заметив перемену в его лице. — Они туда к осени собираются. Жутковатое, право, место. Нашим детям строго-настрого запрещают туда ходить. Сырость, рядом брусники прорва. В том году наш сторож Федосеич по грибы подался. Нет и нет. День, два… На третий пошли искать. Обшарили всю округу, как сквозь землю провалился. Для очистки совести решили в лог заглянуть. Не мог же, думали, сам в здравом-то уме туда забраться? Мужики надели болотные сапоги — до грудины, чтобы гадюки не покусали. Сошли вниз. Шаг ступить нельзя, говорили. Везде окаянные змеи. Клубками свернулись, шевелятся…

— А мужика нашли?

— Федосеича? Додумался сунуться туда в сапогах, в обычных… брусники полкорзины набрал. Так она рядышком и валялась, рассыпанная. Руки искусаны, шея. Жуткая гибель… Но по первому теплу они на сухое место ползут.

— Обходной дороги разве нет?

— Мы и так крюк делаем. Лог нам для ориентира. От него возьмем левее, выйдем к зарубкам. И знай шагай от зарубки к зарубке.

За последние полтора часа ходьбы лес изменился, стал темнее и гуще. Солнце с трудом пробивалось сквозь косматые раскидистые ветки сосен.

Отряд понемногу выбивался из сил.

Прав был Президент, рассуждал Денис, сравнивая подготовку Махова с его собственной и подготовкой его людей. Небо и земля. Рыжебородый промысловик жизнь прожил в тайге, месяцами в ней пропадал и к жилью выбирался разве что за солью да за патронами. Он и сейчас идет, по виду ничуть не устав, и дыхание его ровно, и шаг уверенный. А что он, городской житель, бывающий на природе несколько раз в году, и то летом, выезжая с друзьями на берег водохранилища на машине? Отвык подолгу ходить, и колени заныли, дрожат после первого препятствия на пути — километрового бурелома, обходить который стороной и тратить драгоценное время не хотелось. Автомат уже не кажется той невесомой игрушкой, как тогда у автобуса, и давит на плечо. И люди устали и не просят о привале из опасения вызвать его гнев.

Еще тяжелее приходилось носильщикам. Попробуй, побреди по чаще, где сосна от сосны растет на расстоянии полуметра, скованному цепью с напарником и под тяжестью багажа.

Ежов выдохся, и все чаще из груди его рвался надсадный кашель. Лицо его раскраснелось, и на морщинистом лбу проступил пот. С каждым шагом он сильнее склонялся на правый бок — свободную руку оттягивала двадцатилитровая канистра, врученная Солдатом в придачу к рюкзаку.

Немолодой уже человек, он едва переставлял ноги, а до лога, судя по всему, не пройдено и половины пути. И, как назло, ровная прежде местность пошла рытвинами и пологими, еще молодыми овражками.

Сбегая вниз по поросшему сухой прошлогодней травой склону, наверх он поднимался с видимым трудом, задыхаясь. Цепь натягивалась струной, и браслет больно врезался Вадиму в запястье.

Вадим останавливался, перехватывал у него канистру, помогал взобраться на склон. А строй ломался, сбавлял ход, и матерился сбоку белобрысый Солдат, которому Ежов в отцы годился.

В такие моменты Вадиму вспоминались кадры военной хроники: толпа пленных бредет по дороге, немецкие штыки, и обессилевших, тех, кто упал и не мог уже подняться, добивают выстрелами в затылок…

Аналогия эта заставляла поддерживать Ежова под руку, канистра перешла к Вадиму, и он украдкой косился на конвой — не заметили измотанность напарника? Ничего ведь не стоит взять и нажать на спусковой крючок…

На небо набежали тучи, и солнце утонуло в серой ватной пелене. Сделалось темно, как в сумерках.

Слон изрядно устал, но не хотел сам себе в этом признаваться. Вдобавок в голову стали закрадываться сомнения относительно маршрута. Припомнился вдруг Иван Сусанин, который назло завел врагов в непролазные места, и он с недоверием стал поглядывать на Махова. Не задумал таежник какую подлянку в отместку за уплывающее из рук богатство?

Как все-таки Слон правильно сделал, приковав его к себе! Попробуй теперь смыться и бросить их в чащобе. Ведь он уже давно потерял ориентиры и, случись повернуть назад, не знал бы, куда идти.

Он помнил слова Махова, что двигаться нужно в западном направлении. Но как разобраться, где запад, а где восток, если вокруг кедрач? Напрягая память, он пытался извлечь что-нибудь стоящее из школьного курса, но на ум приходили лишь муравейники, которые теплолюбивые мураши отстраивают с южной стороны деревьев, да мох, росший вроде бы, наоборот, с северной.

Применить познания на практике не было возможности. Муравейники не попадались, а мох, вопреки правилам, рос вкруговую по древесным стволам.

Чертовщина какая-то, одним словом…

Когда солнце выплыло из-за облаков и пригрело землю, Слон решил сделать привал, выбрав дня этого поляну, усыпанную прелой желтой хвоей.

— Перекур. Через полчаса трогаемся дальше!

Ежов тут же повалился на земляной бугор, раздавив сухой стебель растения, дернул цепь, и Вадим сел рядом, блаженно стянул с плеч врезавшиеся лямки рюкзака.

Обутые в неразношенные кирзачи, ноги гудели телеграфными столбами. Стянув сапоги, он положил натруженные ступни поверх голенищ, пошевелил пальцами… Еще повезло, что обувь пришлась по размеру, не так, как Ежову, — на два размера больше.

Василий с кряхтением стащил сапоги, с сожалением осмотрел протертые в новых еще носках дыры и, сняв носки, потрогал вздувшиеся волдыри.

— Как в армии, — поморщился он, не торопясь обуваться. — Ненадолго же меня хватило.

— Придется терпеть. Если жить охота. Они, — Вадим кивнул на Слона, чьи ноги облегали удобные берцы, — заботились о себе. А о нас…

— Честно, сил нет… Ноги свинцом налились.

— Не раскисай.

— Эй, Интеллигент! — окликнули Вадима сзади.

Обернувшись, он увидел скованных вместе Бурята и Ромку, примостившихся на поваленной сосне. — Давайте сюда.

Оставив сапоги, Вадим потянул Ежова, и они подсели на бревно.

— Надо линять! — зашипел, настороженно глядя по сторонам, Ромка. — Пойдешь с нами?

— Я? — переспросил вполголоса Вадим. — Ты, Никандрыч, как, сможешь?

— Не-е-т… — скривил лицо Ежов. — Это вы без меня. Видал, что с ногами?.. Силов моих нет…

— Ну?! — возбужденно прошептал Бурят.

— Нет, — подумав, ответил Вадим. — Придется вам одним.

— А ты чего?

— А как я его брошу? Видишь, в каком он состоянии?..

— Дурак! Во дура-ак!.. Да ему при любом раскладе кранты! Думаешь, он дошкондыбает до конца? Жди! Сколько мы прошли? Километров пятнадцать, не больше. И сдается мне, впереди еще… Смотри, пропадешь из-за него!

Ежов заметил на себе Ромкин взгляд и отвернулся.

— Иди с ним, Вадим, — выдавил он, отводя глаза. — Обо мне не беспокойся. Как-нибудь выкручусь. Беги, пока не поздно! Потом жалеть будешь, локти кусать.

Бурят хихикнул и пихнул его локтем:

— Слышал? Дело он говорит. В тайге выживает сильный. Слабаку не выдюжить.

Вадим молчал. Бросить на произвол судьбы человека, протянувшего ему руку в трудную минуту? Который не просто обогрел и дал кров, но, что важнее, дал надежду на будущее. Не будь рейда милиции с последующей продажей их криминальной группировке, он знал точно — все было бы именно так, как он и хотел.

— Я его не оставлю, — твердо сказал он. — Ну, а вы? Как вы собираетесь уходить? Прямо так, в наручниках? Один споткнулся и упал, конец и второму? Они обоих тут же замочат.

Ромка загадочно ухмыльнулся и полез в карман.

— Видал?

В его заскорузлых пальцах блестела маленькая булавка.

— Откуда?

Когда там, в подвале, им приказали раздеться донага и увели в «баню Карбышева», при себе никто и ничего оставить не мог. Потом ледяной душ, возвращение к праздничному столу, пачки одежды на полу, абсолютно пустые карманы униформы…

— В автобусе подобрал?

— Ага, — обиделся даже Ромка. — Не такие дебилы наши головорезы! Видел же, в салоне ни пылинки, ни соринки.

— Тогда где?

— Знаешь, Интеллигент, — придвинувшись ближе, заговорил Бурят. — Ты мужик вроде неплохой, но памятишка у тебя дырявая. Забываешь, что он восемь годков провел в лагерях. А бритоголовые — лохи в смысле досмотра. Ромка, когда раздевался, булавочку из штанов вынул. Она у него вместо пуговицы была. И за щеку спрятал. А после баньки таким же макаром вернул на место.

— Много болтаешь, — Ромка одернул приятеля, и пристально посмотрел на Вадима. — Идешь с нами или остаешься?

Да, это был шанс. Ромка — урка со стажем, вскроет наручники в считанные секунды. Потом — рывок, врассыпную… Их козырь — неожиданность. Секунды три в запасе будут. Кому-то придется приглядывать, чтобы не разбежались остальные. На поиски отправятся максимум двое. Но в лесу, где есть укромные места, шансы будут равны. Да, это шанс…

— Нет, — отказался от предложения Вадим. — Без него, — он оперся ладонью о худое колено Ежова, — я не пойду. Бежать с ним — форменное самоубийство. Не для меня. Для него.

— Как хочешь, — шепотом сказал Ромка и засунул острие булавки в крохотную замочную скважину. Ковырнул механизм. Внутри что-то щелкнуло. Выдохнув, он тихонько выдвинул из зацепа зубчатую лапку. Прошло не больше десяти секунд, и рука его была свободна.

— Бывай! — бросил он Вадиму и покосился на Солдата.

Бандит в камуфляжной форме сидел на земле, прислонившись к рюкзаку, — пальцы его поигрывали на автомате, — и курил, запрокинув лицо в небо, разглядывая проплывающие мимо облака.

Ромка собрался в комок, группируясь перед броском. Карие глаза его хищно сузились, и внутренний хронометр начал вести отсчет…

С Бурятом они были не просто друзья или товарищи по несчастью. Было в них что-то общее, чего они сами не могли ни понять, ни объяснить. Они умели другое — понимать друг друга без слов. С полувзгляда, жеста, движения губ. И сейчас, когда сработал взведенный таймер и Ромка, пригнув голову, рванулся с бревна, Бурят уже был в движении, отчаянно работал локтями и его сгорбленная спина мелькала нашивкой «Интер-кар» — он петлял зайцем, опасаясь пули вдогонку.

На побег первым среагировал Солдат, но и этого оказалось достаточно.

Незаметным глазу движением, уже вскочив на ноги, он передернул затвор и ударил по беглецам прицельной очередью.

Бурят закричал и опрокинулся на бок. Стеная, хватался за простреленную ногу, катался кубарем…

Все произошло столь неожиданно, что пленные вскинулись, ничего не понимая, и… полетели наземь, вжимаясь в нее и прикрывая головы.

Длинная автоматная трель пропорола воздух, пули веером прошлись по деревьям, застучали, отбивая кору и отсекая ветки.

— Лежать!!! — брызжа слюной, орал Слон, наставив на них подрагивающий ствол. — Кто шевельнется, продырявлю башку! Гвоздь! Бери их на мушку! Что не так, мочи!

Передав эстафету, он подошел к лежащему Ромке, уткнувшемуся лицом во влажную землю. На спине, вокруг оплавленного пулевого отверстия, расползалось бурое пятно.

— Готов, — пробормотал он, перевернул ногой тело и брезгливо сморщился.

Ромкины глаза были широко распахнуты, на реснице висела рыжая хвоинка, а по бледной щеке муравей спешил убраться подальше от людей, расстрелявших таежную тишину и покой…

— Тьфу, — он смачно плюнул на убитого и направился ко второму беглецу.

Бурят лежал на боку, поджав и придерживая раненую ногу. Между пальцев руки сочились кровавые ручейки.

— Хотел нас покинуть? — торжествующим голосом молвил Слон и направил автомат на всклокоченную голову.

— Нет! — истерично закричал Бурят и вскинул руки, точно мог отгородиться ими от выстрела. — У-умоляю…

— Он нас умоляет, — жутко улыбнулся Слон и нажал на спуск.

Отойдя от мертвого тела, заметил на пятнистых брюках капельки крови и серые частички и отряхнулся как ни в чем не бывало.

— Максим, проконтролируй, чтобы трупы зарыли.

Солдат невозмутимо отошел к сваленным в кучу рюкзакам, отцепил притороченные сбоку две саперные лопатки, оглядев распластанных пленников, пнул ногой Вадима.

— Хорош валяться. Пошли со мной.

Он извлек из кармана связку ключей, среди которых был и ключ от наручников, снял кандалы с него и Ежова и вручил лопаты.

Земля слежалась, и взять ее даже наточенными саперными лопатками оказалось не так-то просто.

Поднимая над головой руки, Вадим изо всех сил бил штыком вниз. Штык вонзался с чавканьем, но неглубоко, пружиня о корни. И лишь после второго, а то и третьего удара перерубал их и уходил немного глубже, до следующего переплетения.

Справа пыхтел Ежов, выравнивая края уже обозначившейся могилы. Но помощи от него было мало. Он уже выдыхался.

Остальные по-прежнему загорали лицами вниз, осторожно стреляли глазами по поляне, натыкаясь то на трупы, то на камуфлированных палачей, устроивших перекур…

Когда глубина ямы уже была около метра, Ежов совсем сдал. Лопата вываливалась из дрожащих от усталости рук, движения сделались вялыми. Он старательно отворачивался от лежащих неподалеку тел и лишь однажды, случайно глянув, зачастил лопатой.

— Не дай бог… не дай бог…

Мозг его не мог постичь всего ужаса случившегося. Ведь действительно непостижимо для нормального рассудка, когда двое полных сил и энергии мужиков, не ангелов, со своими недостатками и своими грехами (но кто не грешен в нашем несовершенном мире?), лежат бездвижно, манекенами, и нет в них жизни, и не будет боле…

— О, господи…

— Что ты шепчешь, богомолец? — не разгибая спины, спросил Вадим. И подстегнул: — Никандрыч, я тебя прошу… не опускай руки… Держись.

Он и сам старался не думать о случившемся полчаса назад. Ничего уже не вернуть. И все же обидно. Вот как получилось. Слишком скоро… И вот — их реальное положение, без прикрас и розового тумана. Настоящее средневековье, где не сумел угодить хозяину — жди наказания. А в чем заключается оно, можно не гадать. Зачем бандитам автоматы? Для охоты или для других нужд?

Не обращая внимания на саднящую боль в ладонях, Вадим безостановочно копал и, к своему удивлению, нашел второе дыхание.

И, когда остановился перевести дух, обнаружил, что глубина была достаточной.

На куче выброшенной земли появились пыльные берцы, и голос, принадлежащий Слону, приказал:

— Хватит! Вылазь!

Карабкаться наверх пришлось самому, руки подать ему никто не собирался. Вонзившись носками сапог в осыпающиеся стенки, он подтянулся и, выбравшись, устало сел на бугор.

— Чего расселся?! — поднял его с места Гвоздарев.

Перетаскивать окровавленные тела к могиле никто желание не изъявлял.

— Командир, — просяще обратился к Слону Ежов. — Надо хоть похоронить по-человечьи. Дозволь веток нарвать. Устелим дно, да и сверху…

— Какие похороны? Сбрасывайте в яму и засыпайте.

Сначала они перенесли Бурята. Невысокий с виду, он оказался тяжелым. Спотыкаясь на ровном месте, Ежов едва не ронял его ноги…

Спрыгнув в могилу, Вадим принял его за плечи, уложил на дно, скрестил на груди руки.

Ромку подтянул Ежов в одиночку, волоком. За каблуками его кирзовых сапог тянулись глубокие борозды.

Вадим уложил его рядом с Бурятом, на боку, иначе не позволяла ширина, прикрыл ладонью глаза.

Земля комьями полетела на убитых…

Все было кончено. Когда яма сровнялась с землей, Слон отобрал у них лопаты, запретив насыпать сверху холмик. Оставшуюся землю пришлось расшвырять по поляне, сверху пройтись еловыми вениками, уничтожая последние следы.

«Жизнь… — мрачно думал Вадим, стряхивая с ладоней земляную пыль. — Как в поговорке. И жили грешно, и погибли смешно. Что они оставили после себя на земле? Будет ли кому вспомнить добрым словом?.. При жизни не имели ни кола ни двора. Умерев — нормальной могилы, права на имя. Точно и не было их вовсе…»

Сказать, что Слон просто разозлился, значило не сказать ничего. Он рассвирепел, вышел из себя от дерзкой выходки бродяг, вроде бы скованных цепью. И, хотя провинившиеся уже кормили червей, никак не мог успокоиться.

Каким образом они открыли наручники? Чем?.. Выходит, где-то он допустил промашку, чего-то не учел?

Дурной пример заразителен. Что не вышло у одних, могут попытаться сделать другие. Нет, надо на корню пресекать даже малейшие поползновения. Без жалости, каленым железом, если можно так выразиться.

Насчет каленого железа он, конечно, слегка перегнул, но дух этих ублюдков, человеческих отбросов, смеющих называть себя людьми, следует сломить, выбить бунтарские замашки, довести до запуганного состояния, когда, и схлопотав по морде, не смели бы поднять глаз, не то что показать зубы.

Страх… Страх перед наказанием, страх перед физической силой, страх перед страданиями и ликом смерти — вот его помощник! Страх…

Злость горячей волной прилила к голове. Он шагнул к опустившей головы цепи, сцапал за грудки первого попавшегося — плешивого бродягу, и взревел, когда он, испуганно моргая ресницами, уставился на него, вместо того чтобы смиренно смотреть в землю. Успокаивало одно — в глазах все же стоял страх. Из искры разгорится пламя.

— Значит, так вы усвоили урок номер один? Не понимаете, когда с вами на доверии, обращаются по-хорошему?.. Лады! Пойдет по-плохому!

Выплескивая из себя душившую ярость, он всадил кулак в худое брюхо плешивого.

Бродяга закатил глаза и задвигал челюстями, глотая воздух. Ноги в коленях подогнулись, и, не будь Слона, сдувать ему пыль с его армейских ботинок.

— Не дошло до вас?.. Да? — прошелся взглядом по понурым лицам.

Он ослабил хватку. Плешивый, как подкошенный, рухнул к его ногам. Добавив ему пинком в бок, Слон саданул кулаком его напарника. Тот тоже не устоял.

— Кто еще желает? Бегите! Не стесняйтесь! Давайте прямо сейчас! Сразу! Ну… желающие! Шаг вперед! Покончим с этим прямо здесь!

Никто не вышел из строя, и это завело его еще больше.

«Трусы!» — полыхнул пожар в мозгу, и Слон двинулся вдоль строя, раздавая пудовые удары направо-налево.

Кто-то снопом валился под его ударом, кто-то сдавал назад, умудряясь остаться на ногах.

Все они, а Слон это чувствовал шестым чувством, его ненавидели. Ненавидели, но боялись и прятали, отводили глаза. А это, он знал, первый признак слабости.

— Нет желающих? — вернулся он к середине шеренги, подавляя волю бродяг.

Ответа не последовало. Молчал и он. Взгляд бомжа, скованного в паре с плешивым, не был, в общем-то, вызывающе дерзок. Было в нем что-то другое, заставившее Слона замолчать…

Он подошел вплотную к Вадиму, обдав несвежим дыханием, дернул к себе за скованную наручником руку и освободил его. И вывел из строя.

«А он не такой, как все, — с интересом подумал Слон. — Остальные — бездумное опустившееся быдло. Этот, видно, умен; возможно, имел неплохое образование. В лице нет признаков дегенеративности, что редкость. Каким образом затесался он в паршивое стадо? Ну да это его беда…»

— Я знаю… ты желающий! — вслух сказал он и снял с плеча автомат.

«Предохранитель снят, — машинально отметил Вадим. — И флажок стоит в положении «автомат». Если это глупая шутка, она зашла далеко».

— Беги!

Слон показал на ельник, до которого не добежали Ромка с Бурятом.

— Ну же! Чего ты ждешь?! Давай!

Сердце заколотилось в груди Вадима, он похолодел.

И чего он прицепился именно к нему, а не к кому-нибудь другому? Неужели все? Конец? Конец дикому испытанию, свалившемуся на его голову, его мытарствам, надеждам переступить родной порог, обнять жену и поцеловать дочерей? Как это глупо… как нелепо…

И снова треснула очередь, короткая на сей раз. Пули вгрызлись в землю прямо перед ним, около ног, заставив шарахнуться вспять.

— Ссышь?! — тем же тоном прогромыхал Слон и, словно напитавшись от его страха дьявольской энергией, вернул предохранитель в верхнее положение.

В ушах Вадима раздался звон, и густая молочная пелена, точно утренний туман, окутала его…

Он пришел в себя позже, шагая в общем строю. По-прежнему резали плечи лямки рюкзака, по-прежнему сковывал запястье стальной браслет и колыхались впереди спины в синих куртках.

Жизнь продолжалась…

И снова ночь. Холодная и тревожная. Небо черно, слилось с тайгой в единый непроглядный фон, и не мигнет звезда, не посветит луна желтоватым тусклым светом, спрятавшись за плотной пеленой облаков.

Шумит течение таежной реки, вода набегает на пологие травянистые берега и уносится куда-то вдаль.

На берегу трепещется костер, жарко, с треском, выстреливая в темноту красными искрами. Пламя пожирает сучья, гудит, раздуваемое слабым ветром, норовя лизнуть лежащих вокруг мужчин. Те крепко спят, забравшись в теплые спальные мешки.

Не спал один, насвистывая над костром и не давая ему погаснуть. Жаркие сполохи играют на угрюмом лице, огоньки пляшут в блестящих глазах. Но вот ветер меняется, дым, рассеивавшийся над рекой, назойливо лезет ему в лицо, и он недовольно отворачивается, отмахиваясь веткой и задерживая дыхание.

Вадим сидел на голой земле около лежанки, сооруженной из хвойных лап, а на ней разметался один из охранников. Кажется, Кирилл. Вадим сонно клюет носом, но заснуть не решается.

Впрочем, когда больной затихает надолго и не стонет, Вадим тревожится и находит впотьмах его горячую руку и внимательно считает пульс.

— Воды… Дай пить…

Родниковая вода в пластиковой бутылке у Вадима под рукой. Он свинчивает крышку, проливает тонкую струйку на высохшие губы Кирилла, и он ее жадно сглатывает, облизывает распухшим языком потрескавшиеся от высокой температуры губы. И опять проваливается в мутное беспамятство…

Сон одолевает Вадима, наливает веки неподъемной тяжестью, и они то смыкаются — на секунду, как представляется ему, — и голова его клонится на грудь, то с трудом поднимает взгляд и сквозь приоткрытые ресницы всматривается в размытое, бледное в темноте пятно — лицо больного.

— Сколько еще шагать? — спросил Слон проводника, когда стал приближаться вечер и предстояло подумать о ночлеге. — Где твой обещанный лог?

Теперь он и не скрывал, что вымотался ничуть не меньше других. Автомат поминутно норовил соскользнуть с покатого плеча, больно задевал по ноге, вызывая раздражение и потоки мата. Ему даже казалось, что так, как сегодня, он не уставал с армии, даже когда во время службы угодил на разгрузку угля. Спина болела точно так же, да и ноги…

— Вот он, — удивил ответом Махов, указывая рукой на участок леса, который они огибали.

Только внимательно присмотревшись, Слон с трудом различил в просветах деревьев далекий овраг, заросший по краям кустарником, невольно уставился под ноги, точно шел по минному полю и в любое мгновение мог задеть невидимую проволочку.

— И куда теперь?

— Зарубки будем искать! Но придется хорошо покрутиться. Не пять минут уйдет, и не десять… Что вам впустую ноги бить? Меня пустите, а сами отдыхайте.

Слон с подозрением глядел на заросшее густой бородой лицо проводника, отыскивая признаки лукавства. Не нашел. Глаза Махова были младенчески чистыми, смотрели наивно и прямо. Он чуть было не согласился, подумав о передышке, но представил, что может случиться, если тот улизнет, и отрезал:

— Нет!

— Тогда пусть хоть они отдохнут, — он мотнул головой на навьюченных, валившихся с ног бродяг. — Им-то что за нами таскаться? И потом, в урман так не ходят. Как в детском садике, ей-богу… По одному надо, а мне спереди…

— Обойдешься, — проворчал Слон и промокнул рукавом выступивший пот.

Проклятый автомат не преминул воспользоваться случаем, слетел на локоть и боднул магазином в бедро…

Они еще долго кружили по этому лесному пятачку, приглядываясь к деревьям, и в душу Слона опять закрались смутные сомнения, найдут ли они вообще здесь что-нибудь. Может, пока не поздно, повернуть назад? Ведь сбился Махов, как пить дать, сбился… Хотя… а как же тогда лог?

— Вот!!! — восторженно вскричал он, показывая на кору могучего, вдвоем не обхватишь, кедра. — Вот насечка!

Махов подбежал, близоруко сощурился и с уверенностью заявил:

— Не… Не моя!..

— Как не твоя?! А твоя какая?! А? Что ты молчишь? Или ты башку мне морочишь?

Неудача взбесила Слона, и он готов был врезать по этому бесхитростному бородатому лицу, и врезал бы, если бы это что-то изменило.

— …Она старая, — доказывал проводник. Подойдя к зарубке, провел по ней ногтем. — Вишь, почернела… Ей уж года два. А моя свежая, с зимы… И потом, формой похожа на острие стрелы.

И он нарисовал в воздухе незамысловатую фигуру.

— Вот и ищи свою стрелу! Нечего время тянуть!

Отметку свою Махов нашел не скоро, а увидев ее, радостно завопил:

— Вот она! Вот… Я ж говорил, что найду!

— Чего же ты раньше, промысловик хренов, кругами нарезал? Говорил, лес как свои пять пальцев знаешь. А сам в трех соснах заблудился.

— Знаю! — возбужденно парировал Махов. — Мы ж сюда почти не ходим. Говорил же, змеи! А я… Так вообще первую зиму в эти края подался.

— Хорош врать, — сплюнул Слон и поправил оружие. — Куда теперь, Сусанин?

— А никуда! — на удивление дерзко ответил проводник и, поняв промашку, поправился: — Вечереет… Хотите в лесу ночевать?

— Что ты предлагаешь?

— Остановимся на берегу Тунгуски. Все просторнее.

— Далеко это?

— Нет, — губы Махова тронула улыбка. — Минут десять ходьбы… от силы… двадцать.

— Двадцать? — вспыхнул было Слон, но усталость погасила эту вспышку. — Двадцать… Хм… веди.

С крутого пригорка, куда они выбрались и где обрывался лес, открывался живописный вид на реку — неширокую, но с сильным течением; она несла мимо мутные воды и, огибая нагорье с высоким обрывом, на котором теснились сосны, терялась вдали.

Отстегнув Махова, Слон спустился к воде, осмотрел предложенное для стоянки место и выкрикнул команду, которую ждали от него все без исключения:

— Привал!

Вадим уселся на землю и откинулся на рюкзак. Как он устал… Майка прилипла к мокрой от пота спине, по коже бегали зябкие мурашки. Разгоряченному сидеть у веявшей прохладой воды не стоило, можно было простудиться, ну да потерявши голову, о волосах не пекутся.

Он устало закрыл глаза, мечтая, что его не тронут и дадут как следует передохнуть. Он поражался собственной выносливости: последние километры дались особенно тяжело, и шел он на автомате, как робот, не видя ничего, кроме раздутого рюкзака на спине впереди идущего…

Но отдыхать долго не пришлось.

Выкурив сигарету, Слон пришел в бодрое расположение духа и развил бурную деятельность, властно указав на сухой и относительно ровный клочок земли:

— Ставьте здесь палатку. Да пошевеливайтесь, пока не стемнело.

Охранников команда не касалась, и шевелиться пришлось им. Палатку достали из чехла, раскатали ярко-красное нейлоновое полотнище, и четверо, вооружившись стальными крючьями и топорами, вмиг растянули ее.

…Закат окрасил небо в багряные тона. От реки еще сильнее потянуло сыростью и холодом. Продрогший Слон вышел из палатки и окрикнул автоматчика, приглядывавшего за бродягами:

— Кирилл! Бери троих и дуй за дровами. Замерзнем…

Власов послушно отозвал оказавшихся ближе других Вадима, Ежова и худощавого парнишку лет двадцати со сломанным, смятым набок носом.

— Пошли со мной, и не приведи вас… шутить с огнем.

Солдат, примостившийся на бауле, заметил:

— Пусть топор возьмут. Голыми руками часа два провозятся. Слышишь?

Власов замялся. Топор, конечно, это хорошо и удобно, но… Тогда в лесу он останется один против троих, да к тому же вооруженных. С другой стороны, у него есть «калашников», и прежде чем им вздумается воплотить свои фантазии на тему побега в жизнь или же обезоружить его, он успеет превратить их в подобие решета. И никто не осудит. Тайга не город, ментов здесь нет.

— Бери, — разрешил он Вадиму подобрать валявшийся возле палатки охотничий топорик.

Найти дрова в сумерках, выяснилось, не так-то просто. Кругом, насколько хватало глаз, высились сосны, кое-где шелестели кусты, но сушняк не попадался. Незаметно они углубились в лес километра на полтора, забирая правее, к Змеиному логу.

Пиная носком ботинка шишки, Власов мрачно размышлял о житейской несправедливости. Ведь по-хорошему не ему, с непривычки сбившему ноги, следовало тащиться за дровами. А, к примеру, Солдату. Он привычный, шагал и не кашлял, и с виду не шибко-то умаялся… И вдобавок, вокруг, как назло, ничего такого, что могло сгодиться в качестве топлива…

— Пойдет? — вывел его из раздумий один из бродяг.

Молодой, с кривым носом, показывал на мертвую березу с сухими черными ветками.

— Вполне.

Застучал топор, гулко, с короткими промежутками. Дерево затряслось, посыпалась трухлявая кора и обломки веток.

Пока бомжи по очереди кромсали ствол, Власов закурил, предвкушая, как скоро сядет у жаркого костра, разогреет в банке тушенку и примет для сугрева, аппетита и от всех шальных болезней спирт, который предусмотрительно захватил с собой в кармане рюкзака.

Закряхтела сухая береза, затрещала, поддавшись напору, накренилась. И рухнула с оглушительным треском и ломая ветви.

— Очищайте ствол, — прикрикнул на суетившихся бродяг Власов и отошел к кусту, расстегивая ширинку.

Мочился он долго, с удовольствием, как после пива, блаженно закатывая глаза.

Острая боль тонкими иглами пронзила ногу выше щиколотки. Он даже подумал, что наступил на ветку и, переломившись, она ткнулась в ногу.

Но, опустив глаза… остолбенел.

Под ботинком извивалась придавленная змея и в ярости готовилась повторить атаку.

Он громко закричал. Бомжи бросили работу и разом обернулись. Власов, забыв о них, бросился к лагерю.

Укушенная лодыжка горела огнем, немела, и, понимая, что змея скорее всего ядовитая и смерть, возможно, уже кружит над ним, как ворона над падалью, он протяжно выл и несся, не разбирая дороги, ломая кусты.

Он выбежал на берег, споткнулся о выпирающий из земли уродливый корень и покатился с тем же безумным воплем.

На вопль вскочила охрана — пленники, завидев автомат, полетели на землю, — Слон подбежал к нему.

— А-а-а!.. А-а-а… — стонал Власов, не переставая кататься по траве. — А-я-я…

— Да что с тобой?

— A-а… Ай!..

— Погоди, — Солдат отодвинул главаря, присел перед Власовым на корточки и вынул из висевших на ремне ножен охотничий нож. — Успокойся ты!.. — и добавил непечатное.

Власов визжал по-щенячьи тонко, вцепившись в ногу так, что Солдату пришлось с силой отрывать пальцы.

— Держи его… — запыхавшись, попросил Слона.

Тот перехватил руки Власова и прижал к земле.

Лезвие вспороло хэбэшную ткань, и Солдат озадаченно почесал затылок: на белой, как пергаментная бумага, лодыжке проступало синюшное пятно, а на нем чуть кровоточили две едва различимые точки.

— Змеиный укус, — посмотрел он на Слона так, будто выносил смертный приговор.

Власов дышал с трудом, глаза его подернулись дымкой и лихорадочно блестели. На лбу проступил пот, упругие щеки зарделись…

— Что мы можем сделать? — глухо проговорил Слон, с жалостью глядя на слабеющего Кирилла. — А хрен его знает, что делать! Кровь вроде бы отсасывать надо?

Солдат поднялся с колен.

— Попробуй. Если во рту есть хоть одна ранка, умрешь, как и он. У нас был такой случай…

— Я-а не хочу-у умира-ать… — стонал, обводя невидящими глазами столпившихся, Власов. — Мама-а… А-а-а…

Отпустив его руки, Слон отвел Солдата в сторону.

— Мы что-нибудь можем для него сделать?

— Я не врач, — отвернулся Солдат. — Похоже, что нет. Единственное, для его же пользы пристрелить! Чтобы не мучился.

— Да ты что?! Сдурел? — возмущенно протянул Слон.

— Для него же лучше. Еще немного, и его судорогами начнет ломать.

Растолкав охранников, к Власову пробился Вадим, присел, поднял безвольную кисть. Послушав редкие, как будто затихающие толчки пульса, повернулся к Слону, словно только он мог сказать правду:

— Укус?

Слон не любил, когда в его дела совали нос, особенно когда что-то не клеилось, и вопрос бродяги он принял именно за неуместное любопытство, граничащее со злорадством.

— А ты кто такой?! — взорвался он.

— Я врач, — остудил его спокойным тоном Вадим. — Мне нужен нож, метровый кусок бинта. Другой бинт по моей команде подожжете.

Помолчав, главарь кивнул Солдату, и тот подал Вадиму свой нож.

Приставив к ранке острие, он несильно нажал на рукоять. Брызнула кровь, потекла ручейками по волосатой ноге.

Он обхватил рану пальцами по краям, сильно сжал. Кровь пошла сильнее.

— Больно, гад! — Власов заскрежетал зубами. — А-а…

— Бинт, — не обращая внимания на его стоны, протянул руку Вадим.

Получив его, ловко свернул подобие жгута и туго-натуго перехватил укушенную ногу ниже колена.

Кровотечение заметно уменьшилось.

Припав губами к ране, он втянул в себя соленую кровь, сразу же сплюнул на траву. Еще раз, еще и еще…

— Поджигайте бинт. Только быстрее! И калите на нем нож. Докрасна.

Гвоздарев метнулся к канистре, откинув крышку, окунул в горловину бинт, пропитал его и, вынув, поднес спичку.

Вспыхнул огонь и заметался, пронзенный широким лезвием.

Едва лезвие раскраснелось, он подал нож Вадиму. Тот перехватил его за костяную рукоять и прижег сочившуюся рану.

Запахло паленым мясом…

— А-а-а!!! — заорал не своим голосом Власов.

Откуда только силы взялись — вскочил на ноги с земли и ударил наотмашь Вадима в лицо.

Потеряв равновесие, Вадим упал на спину.

— Ах, сука!.. А-а-ай-й…

Потирая ушибленную скулу, Вадим поднялся и побрел к рюкзакам, где бомжи складывали в кучу принесенные дрова.

Слон нагнал его в два прыжка и повернул к себе.

— Ну, как он?

— Жить будет, — Вадим попытался улыбнуться.

Улыбки не получилось. Его душила обида. Вот она, бандитская благодарность. А ведь считай с того света вытащил. Немного еще и…

— Точно?!

Вадим пожал плечами.

— Точнее некуда. Но, если хотите, ночь с ним побуду. Думаю, через пару-тройку дней встанет.

— Слушай, мужик… Если он выживет… — обещаю! — лопату в руки не возьмешь. Будешь нашим врачом. Мы не догадались с собой медика взять. Против не будешь?

— Хорошо, — согласился Вадим. — Только можно я немного отдохну?

— Отдыхай сколько влезет, — великодушно позволил Слон. — Больше тебя никто не тронет. Я обещаю!

Часом позже сидевший под присмотром у костра проводник, хлопнув себя по лбу, воскликнул:

— Мать честная! И как я раньше не догадался?! Вот ведь башка садовая.

Охранники прекратили разговоры и недоуменно посмотрели на него.

— Зачем нам тащиться пешком, ломать себе ноги, а ведь дальше будет тяжелее и тяжелее? — с довольной улыбкой ученого, только что сделавшего великое открытие, сказал он, обращаясь к Слону, шерудившему ложкой в консервной банке. И выждал театральную паузу для наибольшего эффекта. — Как мне сразу в голову не пришло?! Вот наши ноги, — махнул он рукой в сторону реки, шумевшей в темноте. — Понимаете?

— Давай короче, — проговорил с набитым ртом Слон.

— Я сразу не врубился… Говорил же вам, что был в этих местах раз всего, и то зимой. Можете себе представить, как здесь все выглядело? Совсем иначе! Какая речка, какой, к лешему, берег? Одно заснеженное поле да лес. Вы подумайте, заимка та, она ведь тоже на реке, только ниже течением. Ведь в ней покойник и намывал золотишко!.. И притоков, я знаю, быть не должно… То есть…

— …Если плыть по течению, рано или поздно мы упремся в твою заимку? — закончил его мысль Солдат. — Так, что ли?

— Верно! — обрадовался неожиданный поддержке Махов. — Несколько дней пути сэкономим, раз. Во-вторых, зачем нам пешком по чащобе лазить, да еще с этим, которого змея цапнула… Какой из него ходок?

Он умолк, и установилась тишина, которую прерывало звяканье ложки. Слон не спеша продолжал ужин. Вычистив банку, широко размахнулся и запустил ее в ночь — раздался всплеск, — достал сигарету. Похоже, горячего энтузиазма план Махова у него не вызвал.

Остальные тоже молчали. Решал здесь только он.

Закурив, он пустил в воздух струю дыма и закашлялся.

— Или что-то не так? — занервничал Махов, не взяв в толк, в чем снова не угодил. Мысль вроде дельная…

— Вплавь?

— Не понял…

— Брассом поплывем или стаей, как утки? И мешки на себе? Ты так это себе представляешь?

— Почему…

— Вот и я тебя спрашиваю — почему? Почему ты только сейчас спохватился? Не мог в городе напомнить взять резиновые лодки? Может, ты специально?

— Я ж говорю…

— Говоришь! Кажется мне, ты за нос нас водишь. Зря, юноша… Смекаешь, что к чему? Ты одну-единственную зарубку целый час искал. А дальше? Выясняется, что и дорогу ты едва знаешь. Учти, если что — сдохнешь с нами. Только мне видится, немного раньше нас, если так и дальше пойдет.

Махов насупился и отвернулся к костру. Не выдержав молчанки, высказался с обидой:

— Не верите?.. Лодки, — он хмыкнул, — обойдемся без них. А если вязать плоты?

— Чего?

— Плоты, говорю. Народу хватает, пилы и капроновые веревки есть. Ничего сложного: твои люди напилят хлыстов и скатят к воде. Дальше моя забота… Зато пара дней, и мы на месте.

Слон задумался, ковырнул обгоревшей веткой в тлеющих углях.

— А что? — почесал он бритый висок. — Это мысль. Как думаешь, Макс?

Солдат громко хмыкнул:

— Мы ничего не теряем. Но тащиться пешком не по мне. Лично я — за.

— Значит, так, — решился Слон. — Утром поднимаемся с рассветом. Ты, Гвоздь, перво-наперво заправляешь бензопилы. Потом все, кроме Макса, идут с бомжами в лес. Один остается на охране, один следит за теми, кто покатит бревна на берег… Много леса потребуется?

— Много, — ответил Махов. — Считайте сами: вас шестеро и нас двенадцать. На один не поместимся. Придется как минимум два вязать.

Слон громко зевнул и поднялся.

— Ладно, пойду спать. Раскиньте меж собой, кому на стреме стоять. Чтоб за этими… глаз да глаз.

Утром берег ожил. Ревели в тайге, захлебываясь визгом, пилы. Со стоном валились вековые кедры, и бревна, уже очищенные от веток и сучьев, с помощью рычагов бомжи скатывали на берег.

Махов возился по колено в воде, насколько хватало сил, стягивал бревна капроновыми путами, а, затянув, проверял на прочность. Стяжки держали намертво.

К полудню, когда поднявшееся в зенит солнце обогрело лучами землю, уткнувшись в глинистый берег, покачивался на волнах первый, внушительных размеров, плот.

Махов заканчивал со вторым. Работа близилась к концу, лес больше не требовался, и топоры стучали уже на берегу, очищая от коры и сучков длинные шесты.

Спустя еще один час последний плот был готов. Слон лично проверил его, прошелся вдоль и поперек, недоверчиво приглядываясь к бревнам — не гуляют ли под ногами? Попрыгал даже и, принимая работу, разрешил:

— Заносите вещи.

Скоро берег опустел, лишь обгоревшие головешки в кострище да белеющая рубленая щепа свидетельствовали о недавнем пребывании здесь человека.

По реке, ведомые неумелыми сплавщиками, медленно плыли плоты, неуклюже кружась на стремнине, по одному исчезая за поворотом…

Шли третьи сутки…

Утренний туман плотной молочной пеленой завис над рекой, и почти ничего не было видно. Налегая на шест, Вадим правил плот ближе к правому берегу. Именно там где-то, по клятвенным заверениям проводника, должна находиться искомая заимка. Отойди к середине, и берег совершенно пропадал из видимости, немного ближе — он выплывал из тумана неожиданно, и плот тыкался краем в него или же цеплялся за полузатопленные прибрежные кусты да коряги. Далее следовал несильный толчок, и полусонный охранник, по имени Юра, ругался:

— Осторожнее, мать вашу! Разнесете плот к чертовой матери!

С противоположного края усердствовал шестом Кривонос — зеленый еще парнишка, выросший в детдоме, который из своих двадцати лет добрую половину провел по вокзалам, подвалам и чердакам, — отклонял плот от удара.

— Незачем было в такую рань отчаливать, — цедил сквозь зубы Вадим. — Не могли дождаться, пока туман рассеется.

— Не твое собачье дело, — лениво потянулся Юра.

А чего ему не тянуться? Знай кутайся в теплую, не эрзац-униформу с лейблом «Интера», куртку и покуривай в удовольствие. Птичка божия не знает ни заботы, ни труда.

«Да пошел ты, — в сердцах матюкнулся Вадим. — Отморозок чертов».

Ему противен был этот бандит с круглой сытой физиономией, стриженный под бобрик, с нахальными колючими глазами. Сплющенный в переносице давним ударом нос, золотая коронка, заменившая выбитый в драке зуб. Наколотые расплывшиеся «перстни» на толстых пальцах, блатная речь и упоминание о «матери» где надо и где не надо — вот образчик рядового бойца криминального фронта.

«Он еще хуже Слона. Тот хоть ведет себя естественно, не показывает липовую крутость, как Юра. Юра же готов подняться, наступив на голову того, кто не в состоянии дать отпор, и задавить морально, используя любую возможность. А ума между тем — с гулькин нос…»

Выручает легкий ветер, поднявшийся как нельзя кстати. И туман дрожит, расползается клочьями.

Постепенно обзор проясняется, и уже, не напрягая зрения, Вадим видит перед собой и русло Тунгуски, зажатое в ущелье меж густо заросших соснами хребтов, и берег — высокий и обрывистый. К такому не пристать.

Он налег на шест — плот повело на стремнину, и, попав в бурную струю, его понесло с большей скоростью…

Тогда, в первый день, когда они взялись за сплав, получилось все неуклюже. Первым выпало править Ежову и Кривоносу. Вытолкав плот на середину реки, они тотчас потеряли над ним контроль. Плот закрутило. Он извернулся боком, и набежавшая волна хлестанула через край, заливая сложенные в кучу пожитки. Слон и сидевший с ним Юра в голос заматерились, полезли на эту кучу, дабы не замочить ног.

— Выравнивай, дура, выравнивай!!! — не своим голосом орал Юра на Ежова.

Тот затрясся с перепугу и навалился на шест.

Шест угодил в подводную яму. Вскричав, Ежов не удержал равновесия и ухнул в воду, подняв брызги. Голова его тут же пропала в мутной толще.

На поверхности пузырем вздулась синяя плащовка, всплыл фирменный лейбл. Вынырнув, Никандрыч заработал руками, отплевываясь:

— Помогите… Помо…

Волна окатила его, и, снова хлебнув, он ушел под воду. Появившись на поверхности, уже сипел:

— Я не умею…

— Старый хрыч! На хрена такого взяли? Одна морока, твою мать!

Поднявшись с рюкзаков и балансируя — потерявший управление плот неустойчиво покачивался на волнах, — он взялся за автомат.

Заметив говорившее само за себя движение, Вадим подскочил к нему, и дуло многообещающе нацелилось ему в грудь.

— Тебе что? — с подозрением спросил Юра.

— Не надо… Не стреляй. Зачем? Я сейчас… сейчас…

Понимая, что бандиту ничего не стоит выстрелить, он ушел на край, вырвал из рук растерявшегося Кривоноса шест и сунул в воду барахтающемуся Никандрычу:

— Держись крепче!

Ежов кашлял, захлебываясь водой, но ухватился за скользкое дерево, отчего шест основательно погрузился…

Вадим повернулся к хлопающему глазами Кривоносу:

— Помогай, чего смотришь!

Кривонос взялся за шест, и вдвоем они с трудом втащили беднягу на бревна.

Юра соскочил с рюкзаков, подбежал к кашляющему Ежову и пнул в грудь:

— Сволочь! Лучше бы ты сдох!.. А вы чего уставились? Работать!

Ошпаренный криком, парнишка схватил уцелевший шест. Тот, которым правил Ежов, колыхался на волнах далеко впереди. Он налег, и плот выправился, качка под ногами улеглась.

Василий сидел, обхватив себя руками, вода ручьями лила с его одежды. Тело не переставая била дрожь.

— Скажи спасибо… не дали тебя кончить, — с сожалением бросил ему в лицо Юра и сунул в уголок рта сигарету. — Ладно, еще не вечер.

В тот раз удача еще раз улыбнулась Ежову. Наступивший день оказался настолько солнечным и теплым, что роба его быстро просохла, и простыть он не успел.

Реку они не знали. Как не знали да и знать не могли тех опасностей, что она в себе таила. Ровная, почти зеркальная гладь с редкими водоворотами и перехлестами течений на первый взгляд казалась спокойной, почти благодушной. Но кажущийся покой и кротость были обманчивы, и в этом им скоро пришлось самим убедиться.

Плот быстро несло течением, и Вадим, отдыхавший после двухчасовой вахты, рассматривая берег, пытался оценить эту скорость.

«Представить себе, если все это расстояние пришлось бы преодолевать пешком, по сопкам, не зная троп, груженными под завязку… На то, что мы потратили часов восемь, от силы девять, ушло бы не меньше суток. Все же великая сила — природа. И река-труженица…»

Резкий толчок опрокинул его на бревна. Кувыркнувшись, он больно ударился головой и слетел в ожегшую холодом воду.

Выплыв на поверхность, он… почувствовал под ногами скользкий земляной откос.

Плот с маху налетел на отмель — затопленный вешними водами островок — и засел на ней.

Ухватившись за бревно, Вадим кое-как выбрался на твердь — вода скрывала ноги по голенища кирзачей.

В воде очутился и Кривонос. Остальные сумели удержаться на плоту, но повалились навзничь и теперь, поднимаясь, потирали ушибы.

Винить в случившемся было некого. Молчал даже Юра, разбивший о бревно колено. Плывший следом плот благоразумно отошел в сторону и пристал к берегу.

— Помощь нужна? — собрав ладони рупором, прокричал с берега Солдат. — Справитесь сами?

Слон досадливо махнул ему, дескать, обойдемся, и недовольно уставился на Вадима.

— Чего застыли как вкопанные? Выталкивайте, пока совсем не застряли.

Легко сказать. Плот пробороздил в илистом дне добрых два метра и на мель сел основательно.

Переместившись на один край, они с Кривоносом поднатужились, навалились на плот. Но ноги скользнули по дну, подобному раскисшему мылу, и они синхронно ушли под воду.

— Чертовщина, — отфыркиваясь, гнусавил Кривонос, выкарабкиваясь на отмель. — Может, зайдем с другой стороны?

Но усилий двух человек было явно мало, и Слон загнал в воду оставшихся бродяг, пожалев только Ежова.

Раскачав плот с седьмой или восьмой попытки, они все же сорвали его с мели, и он вновь закачался на свободной воде.

— Гребите к берегу, — велел Слон после того, как они, мокрые до нитки, взобрались на плот. — Там отдохнете…

Так они и плыли днем и с наступлением сумерек причаливали к берегу, где можно было развести костер, отогреться, поужинать горячей пищей, подогретой на углях тушенкой, и отдохнуть перед новым тяжелым днем.

На ночь их уже не сковывали наручниками. Зачем? Хотите бежать? Бегите! Вопрос в том — куда?

Вадим давно приметил, что с каждым часом они все дальше и дальше отрывались от цивилизации, окружающим лесам на язык напрашивалось единственное определение — дремучие, и, наверное, в таких лесах отсиживается и сказочная Баба-Яга с избушкой на курьих ножках, леший и прочая нечисть…

Итак, леса становились гуще, мрачнее и глуше, а живность, что попадалась на глаза, словно впервые видела человека — не боялась, не шарахалась, не улетала в панике. Шикарнейшие места для охоты!

Русло реки заметно сужалось… Вадим заметил в каком-то десятке метров от плота стаю уток, и его охватил знакомый охотничий мандраж. Эх, с такого-то расстояния да из добротного ружья!..

Они проплыли совсем рядом, и птицы не выказали никакой боязни, будто никто и никогда их не тревожил выстрелом. И лишь когда Кривонос, улыбаясь восхищенной мальчишеской улыбкой, плеснул шестом о воду, разом завертели клювами и с кряканьем, нехотя, стали взлетать…

— Да, — мечтательно сказал он, провожая их долгим взглядом. — Отсюда и с рогатки можно было достать. Представьте, запечь такую в глине, в собственном соку или на шампуре… На медленном огне. Ух, и вкуснятина!

…Да, сбежать отсюда некуда, теперь они поневоле все связаны одной нитью и одной целью. Но вместе с тем проявилось и другое. Как ни унижали, ни пытались морально сломать пленных, а бандиты побаивались их. Теперь, укладываясь в палатку на ночлег, они выставляли одного на охране, но охранять не их — одиннадцать бродяг, бомжей и безропотных рабов, а самих себя. От кого? Да от них же! Мало кому что взбредет в голову?! Вдруг решатся захватить спящими, забрать оружие и тронуться в обратный путь? Проводник-то есть — Махов!

И ему доставалось больше всех. Перед отбоем Слон выбирал поблизости небольшую сосенку, сажал его и заставлял обнять ствол, после чего пристегивал наручниками.

— Отдыхай, — смеялся он, уходя.

— Я спать хочу… — ныл измотанный проводник.

— А кто запрещает? А не можешь, отоспишься днем, на плоту.

…А вчера, работая шестом, Вадим засмотрелся на идиллическую картину. Из подступающего к воде леса на водопой выбралась кабаниха с мелким полосатым поросенком. Не обращая внимания на приближающиеся плоты, погрузили рыла в воду, лишь настороженно кося глазами…

Вадим вздрогнул от грянувшей возле самого уха автоматной очереди.

Поросенок сунулся мордой в воду, забил задними копытцами, поднимая со дна муть. Бок свиньи окровавился. Истошно визжа, она скрылась среди деревьев.

Вслед запоздало загремели выстрелы, но уже бесцельно.

— Причаливай! — возбужденно торопил Юра, стискивая автомат. — Денис, видал? С первого патрона…

— Снайпер… Лучше бы здорового завалил. Больше мяса. В того, поди, и не попал?

— Попал! Да точно говорю! Подыхать побежал.

Поросенок был совсем молочным и мяса с него — на один зубок.

Пока Юра хвалился перед дружками трофеем, Махов сошел на берег, потрогал красную от крови корягу, поднялся по вдавленному в мягкую глину следу к деревьям, а вернувшись, скептически покачал головой:

— Подранка оставил. Да еще свинью… Попадется ей кто, порвет.

— Да ну, брось, — не поверил на слово Кривонос. — Здесь же край непуганого зверья. Откуда человеку взяться?

Махов посмотрел на него с укоризной, и в глазах его читалось грустное: чего с тебя взять, городского жителя?

— А при чем человек? Другая живность не имеет права на жизнь?

— Ну знаешь…

— Охотнички, — покосился проводник на сияющего Юру, орудовавшего ножом над полосатой тушкой. — У нас не принято по маткам с сосунками стрелять. Грех! Самец — пускай, не жалко. Он — мужик, на равных. Матку убьешь — загубишь дите. Завалишь дите, звереет самка, может много бед натворить… Звери, они ведь тоже с душой.

Вечером рабочая команда, как обычно, давилась опостылевшими консервами. Братва, рассевшись у костра, дожидалась капающего жиром поросенка, поджарить которого доверили Махову. Сытно отужинав под бутылочку водки, не обнеся чаркой повара, отправились на боковую.

Утром, не дожидаясь, пока разойдется поднявшийся на реке туман, велели собирать вещи и грузиться на плоты.

Время не ждало…

Река совсем сузилась, и казалось, скоро превратится в узкий горный поток, и тогда придется дальше идти пешком. Только куда? Зарубок Махову теперь вовек не сыскать. Зимой он шел другой дорогой, а значит, придется пробираться по берегу. Но берег изменился и представляет уже не ту равнину, прогулка по которой — форменное удовольствие, теперь он изрублен частыми оврагами, завален корягами и топляками. Из подмытых обрывов корнями в небо торчат упавшие лесные гиганты, утопив кроны в воде…

Река измельчала, плоты начинали скрести брюхом по дну, и конец комфортному путешествию был уже не за горами.

— Смотрите! — ахнул Ежов, указывая рукой на берег.

Вадим повернулся, и сердце его радостно сжалось.

Прямо из воды, обласканный набегающими волнами, вздымался крутой, с проплешинами глины, видневшимися из дерновых прорех, пригорок, и немного выше, там, где его обступала тайга, темнело нечто, напоминающее бревенчатый сруб.

Махов вскочил на ноги, глаза его засияли и наполнились влагой.

— Она… она. Нашел…

— Ура-а! — не сдержал эмоций Юра, рванул затвор и высадил в воздух очередь.

Раскатистое эхо разлетелось по макушкам сосен, пугая спящее воронье.

— К берегу, — дрогнувшим от волнения голосом скомандовал Слон, всматриваясь в строение на пригорке. Сомнений не было, там стояла неказистая избушка, а это значит — они сумели, они добрались…

— К берегу, — негромко повторил он. — К берегу…

Сентябрь начался, как обычно, с первых свинцовых туч, пришедших откуда-то ночью и обложивших небо, моросящих унылых дождей и ночных заморозков, выбеливающих зеленую еще траву.

Но после недели непогоды, когда промозглый ветер разгуливал по обезлюдевшим улицам Новосибирска и монотонно барабанил дождь в рыжие от ржавчины козырьки подоконников, по непросыхающему асфальту, стучал каплями в окна, словно просил впустить, природа сменила гнев на милость и пришло последнее в этом году тепло — бабье лето.

И хотя тучи расползлись, очистив на время небо, и оно снова заиграло голубыми первозданными красками, и солнце почти так же, как и месяц назад, старалось припекать землю, все понимали — это уже не то солнце и не то тепло, и пора настраиваться на долгую осень…

В солнечную, но ветреную пятницу восемнадцатого сентября Николай Протасов — молодой человек двадцати восьми лет, он же глава производственной фирмы с лирическим названием «Вега», пребывал в своем офисе — крохотном кабинетике, расположенном в арендованном им деревообрабатывающем цехе, заброшенном к черту на кулички, а если быть точнее, на самую окраину двухмиллионного промышленного гиганта — на задворки спального микрорайона Паласса.

Он сидел за однотумбовым письменным столом, на котором когда-то резались в домино цеховые мастера, облокотившись рукой на спинку скрипучего расшатанного стула. На столе перед ним стоял граненый стакан, до краев наполненный пузырящимся прозрачным напитком, рядом откупоренная бутылка шампанского «Князь Голицын» и распечатанная плитка шоколада. Но главной ценностью на столе являлся контракт, подписанный им полчаса назад с представителем крупной кемеровской ассоциации, владеющей сетью престижных мебельных салонов.

«Йес!..» — в который раз издав в душе восторженный вопль, он удовлетворенно хлопнул ладонью по столу:

— Прорвался!

Залпом выпив шампанское, Протасов забросил в рот квадратик шоколада, разжевал его и, мечтательно сцепив руки на затылке, откинулся на спинку.

А ведь еще неделю, да что говорить, пять дней назад он считал, что прогорел, занялся не тем бизнесом, где куда ни глянь — всюду конкуренты, конкуренты, конкуренты, и все они заняты одной и той же проблемой: кому и как можно дороже спихнуть товар, будь то мягкая или корпусная мебель.

Организовывая «Вегу», Протасов рассчитывал на своего хорошего знакомого — настоящего дизайнера мебели, не сошедшегося на прежней работе с руководством фабрики и за высказывания о полнейшей профнепригодности начальства получившего волчий билет.

Мужик оказался толковый — порылся в каталогах импортной мебели, поднял собственные чертежи и эскизы, помозговал и выложил наконец перед Протасовым десяток великолепнейших экземпляров — не мебель, а произведение искусства, — заявив, что готов приступить к серийному выпуску хоть сейчас.

Шестеро рабочих под пристальным вниманием этого мастера по десять часов в день не отходили от станков, строгали, подгоняли, сбивали, кроили, снова стучали молотками.

Протасов в это время мотался по складам на своем стареньком «жигуленке», закупал дорогой, но качественный флок, фурнитуру, пробивался в магазины, пытаясь договориться по поводу реализации.

Но магазины оккупировали мебельные фабрики и те коммерсанты, что взялись за дело много раньше его или же имели мохнатую лапу. Протасову оставалось два выхода: выставлять образцы прямо на улице, в многолюдных местах, что опять же было нереально из-за приближающейся осени, затем и зимы, или же тратить бешеные деньги — гнать рекламу в бегущей строке, в рекламных блоках, втискивать в газеты, вручную клеить на подъездах, остановках и фонарных столбах.

Но беда заключалась и в том, что свободных денег на руках у него не было, все вложено в производство, и рабочие, третий месяц сидевшие на обещаниях, но без зарплаты, начинали роптать.

С отчаяния, разочаровавшись в самом себе, Протасов решил плюнуть на все и чуть не сорвался в запой, но тут позвонил Олег Чехлов, его старинный приятель, и в беспросветном будущем стали появляться первые лучики света.

С Чехловым они восемь лет назад заканчивали один факультет в НЭТИ, и Олег даже был свидетелем на свадьбе Протасова. Инженерить по окончании вуза он не собирался и в один прекрасный день превратился в… подлинную акулу империализма.

На восемнадцатое сентября Олег Чехлов единолично владел солидной компьютерной фирмой, продуктовыми магазинами в разных точках города, включая известный супермаркет в центре, а весной, вдобавок ко всему, открыл туристическое бюро, назвав его «Венера-тур».

— Колян, я вымотался, — шипела Протасову в ухо телефонная трубка. — Бросай все и приезжай. Я в Кропоткинских банях. На входе назовешься, тебя проведут. Жду.

И все, запикала трубка. Ни тебе «здравствуй», ни «как дела?». Приезжай, и баста…

Время шло к вечеру, но Протасов решил навестить приятеля…

После шикарной парилки, изойдя на семь рядов потом под нахлестами пахучего веника, они влетели в небольшой, но глубокий бассейн с прохладной водой, долго фыркали и ныряли и уже потом, повторив процедуру, разместились в кабинете за столиком, и Чехлов, откупоривая пиво, расслабленно простонал:

— Хо-ро-шо…

Его распаренное круглое лицо налилось румянцем, голубые глаза с вожделением смотрели на наполняющийся хрупкий бокал, где шапкой подымалась ноздреватая пена. На широкие мускулистые плечи небрежно наброшена простыня.

— Давай, Колян, — он приподнял бокал и коснулся им бокала Протасова, — за то, чтобы все было… как надо!

Холодное терпкое пиво остудило жар, вслед за опустошенными бутылками на столе появились новые бутылки, крабовые палочки, попробовав которые друзья сразу забраковали, и копченая рыба в заграничной вакуумной упаковке.

Обилие пива заставило Протасова слабо протестовать:

— Куда столько? Мне за руль.

— Раньше надо было думать, — усмехнулся Чехлов. — Думаешь, от количества выпитого гаишник сдерет меньший штраф? Куда там! Не беспокойся, что-нибудь решим.

Он выудил из вороха одежды мобильный телефон и набрал номер:

— Саша? Подъезжай к Кропоткинским. У входа увидишь «копейку», — перекрыв ладонью микрофон, уточнил у Протасова: — Ты ведь еще на ней ездишь?

Протасов кивнул. Голос Олега вновь сделался властным:

— Поднимешься ко мне, возьмешь ключи от машины, документы и адрес, куда надо отогнать. Доверенность накидаем…

— А как же я? — удивленно спросил Протасов. — Домой пешком пойду?

— Не бойся, не брошу. Довезу… А теперь рассказывай, что у тебя за неприятности?

Протасов раскусил сухую фисташку, ссыпал шелуху на край стола.

— A-а, нет у меня призвания деньги делать. Ну не умею! Склад, что ли, не тот?

— Склад… Думаешь, я свое место в жизни нашел?.. Ладно, давай в подробностях и по существу.

Выслушав, что скопилось у Протасова на душе, он залпом махнул остатки пива из бокала, проливая через край, обтер ладонью мокрые губы:

— А что ты думал, деньги сами в руки сыплются, успевай только подбирать? Как же… В первую очередь здесь башка нужна!

— А у меня ее нет?! — обозлился Протасов.

— Вашего брата — мебельщиков в городе пруд пруди. Открой любую рекламную газетку, пестрят объявлениями. Появился ты, пусть даже с самыми низкими ценами и с изысканным товаром, а не тем ширпотребовским дерьмом, каким завалены магазины. Что нужно, чтобы тебя заметили в этой серой массе?

— Реклама, — со вздохом констатировал Протасов.

— Реклама, — передразнил Чехлов. — Обычная не прокатит. Я говорю, в глазах пестрит. Нужен неожиданный ход. Вот что, есть предложение. А что, если загнать тебя в Интернет?

— Смеешься?

— А почему и нет? — Чехлов приподнялся, загораясь новой идеей. — Придет мой специалист, отщелкает на камеру твои диваны, составит картинку. Загоним цену и телефон, выставлю на свой сайт. Глядишь кто-нибудь да клюнет. Инофирмы не обещаю, но наших, с соседних областей, например, привлечь реально…

На том они тогда и порешили. И действительно, на другой день в офисе появился молодой человек с диковинной плоской камерой, пощелкал вспышкой, записал цены и ушел.

А еще спустя пять дней Протасова взволновал междугородный звонок.

— Фирма «Вега»? — спросил далекий голос.

— Да.

— Беспокоят из Кемерова. Могу я поговорить с кем-нибудь из вашего руководства?

— Можете… подождите минуту, — сказал Протасов и отложил трубку.

Сработало объявление, звонят ему серьезные люди. Звонят, думая, что имеют дело с солидной фирмой, а в какой уважающей себя конторе за телефон первым берется директор? Разве что там, где по нищете не хватает средств на секретаря.

— Слушаю вас, — изменив голос, заговорил он, выждав для верности секунд тридцать. — С кем имею честь?

— Я генеральный директор ассоциации «Витязь» Геннадий Болкисев.

— Протасов, — представился он, — генеральный директор…

— Да-да, знаю, — перебили его. — Нас заинтересовал сайт с вашим товаром, и мы хотим не просто приобрести у вас разовую партию, а стать долговременными партнерами.

— Давайте, — нарочито равнодушно предложил Протасов. — Только через договор.

— Когда мы можем подъехать с предложениями?

— Давайте в пятницу, восемнадцатого.

— Хорошо, куда?

«Куда? — задумался Протасов. — Тащить их в этот хлев? А что делать?»

— В семнадцать часов у меня на складе. Записывайте адрес…

И вот он — договор, гарант стабильности и, тьфу-тьфу, не сглазить бы, процветания его «Веги».

Протасов взял бланк, нашел строчку со своими обязанностями, зацепившись за пункт 3.3:

— Ежемесячно поставлять по восемь комплектов всей заявленной в перечне мебели… Всей!.. А заказчик?.. Заказчик обязуется…

Он допил шампанское:

— …заказчик обязуется оплачивать ее по цене… в срок… А иначе!!!

Это была его победа, его день, его праздник; событие, которое следовало обязательно отметить. Не сам с собой в пустой квартире… Да что голову ломать? Олежка!.. Он же сподобил. Позвонить прямо сейчас, поделиться…

Он схватил трубку, но тотчас бросил ее обратно на рычаги. Порывисто встал, пролез в брешь между столом и стеной, снял с вешалки куртку. Спохватившись, вернулся к столу, выгреб из стола пластиковую коробочку с антиполицаем.

Забросив в рот драже, достал из кармана ключ от машины и вышел из кабинета.

В офисе компьютерного салона «Бит-лтд» Чехлова не оказалось. Симпатичная секретарша с ярко напомаженными пухлыми губками, в легкой блузке с интригующе-глубоким вырезом Протасова встретила настороженно, словно углядела в нем законспирированного налогового инспектора.

— Олега Ивановича нет и сегодня не будет, — пропела она бархатным голосом и опустила лакированные ногти на клавиатуру, поглядывая одним глазом на экран, где пищала какая-то игрушка.

Излишняя самоуверенность девицы, для которой, за исключением босса, остальные люди — челядь и чернь, вызвала смешок Протасова, но, ничего не сказав, он вышел на улицу, завел «жигуленок» и направился к Центральному рынку.

Чехлов жил неподалеку от рынка, во дворах, но постоянные пробки на дорогах мешали доехать быстро. На втором светофоре, не сдержавшись, отчаянно сигналя, вылетел из замершего потока, по газонам вывернул на узкую улочку и закрутился по дворам и подворотням…

Полгода назад чета Чехловых приобрела двухэтажный кирпичный особняк, в котором раньше располагалось местное ЖЭУ или подобная ей шараш-монтаж контора. Контора съехала, получив новое помещение, а Чехлов, пользуясь связями в мэрии, по дешевке отхватил здание, нанял рабочих и занялся перепланировкой.

Когда Протасов с женой Ольгой нагрянули к ним на новоселье, он был поражен размахом. Да что поражен — убит!

Некогда серый фасад с тюремным колючим набрызгом радовал глаз отделочной плиткой и выглядел как игрушка. Шифер — старый, растрескавшийся от дождей, сапог кровельщиков и времени — был с крыши убран. На его место культурно улеглась красная черепица. Красиво, хоть и непривычно.

А внутри… Кухня, где места много больше, чем в зале Протасовых. Столовая, в которой можно запросто устраивать банкеты и гостей найдется где рассадить. Коридоры, спальни… Бассейн на первом этаже, рабочий кабинет, курительная и особый шик — каминный зал.

Сколько денег вбухано в ремонт, ведомо лишь самому Чехлову да подрядчикам…

Ольга… Подумав о жене, Протасов помрачнел и полез за сигаретой… Как все глупо получилось…

И он не прав, и она тоже. Но упрямства у каждого, как у тех двух баранов, что сошлись лбами на хлипком мостике, не уступая ни в чем друг другу. А мостик дрожит от напряжения, готовый рухнуть в любое мгновение.

Почти три месяца они жили врозь, и чем больше становился временный, разрыв, тем шире расползалась трещина, разделяющая их и постепенно становящаяся пропастью.

Пойти на мировую? Он пробовал на следующий день после той сцены, что устроила Ольга, собирая вещи и дочку Юлю. Не поверила ни единому его слову… А зря!..

А ведь ничего не было! Не изменял он ей за все пять лет совместной жизни. И домой приходил вовремя, деньги отдавал без утайки, не пил. Словом, вел себя, как и полагается примерному мужу. Эдакая паинька, у которой того и гляди прорежутся крылышки на спине.

А тут Лимон, как назло, свалился на голову из первопрестольной. Лимон — Игорь Кисляков, как и Чехлов, его бывший сокурсник. Только с разницей, что Олег в студенческие годы больше занимался коммерцией, а Лимона всегда интересовала только политика. Но никак не учеба.

Институт закончил с горем пополам и сразу возглавил молодежную организацию одной известной партии. Кричал на митингах, ратовал за возвращение долгов обманутым вкладчикам, поливал грязью отцов города, за что бывал неоднократно бит и сиживал за нарушение порядка в милиции. Образ народного защитника-страдальца настолько прочно прилип к нему, что московские партийные мужи заприметили шустрого паренька и со временем перетащили к себе.

Теперь Лимон стал мелькать еще чаще, уже на телеэкранах. По-прежнему митинговал и разоблачал в смертных грехах мудрое руководство, но уже страны. Ратовал не за один Новосибирск, а за всю Россию в целом.

И вот этот самый Лимон по каким-то партийным делам нагрянул на родину и, имея хорошие представительские, решил гульнуть на полную, собрав в откупленном на ночь ресторане старых знакомых.

Не забыл и Протасова, чьи шпаргалки спасали его на экзаменах, ошеломил, буквально ворвавшись в столярку вместе с Чехловым.

— Узнаешь? — смеялся Олег, а он присматривался к очень уж знакомому лицу, и догадка шевелилась в голове.

— Неужели так изменился? — Лимон сграбастал его в объятия и, отпустив, заявил: — Поехали, водка киснет.

Не давая Протасову опомниться, почти силой загрузили в чехловский джип и, наплевав на протесты, увезли на ту самую пьянку, закончившуюся под утро следующего дня и принесшую ему одни неприятности.

После первых тостов и здравиц под бренчание оркестра спиртное пошло на ура. Начав, Протасов не мог уже остановиться, да ему бы и не дали…

Ближе к вечеру туман в голове окончательно сгустился, с глазами случилась забавная оказия — лица расплывчатыми пятнами крутились в хороводе, стены ходили ходуном, а в мозгу стучала последняя здравая мысль: «Пьян… Пьян, как…»

А потом появились девицы. Да, он смутно помнил, как Лимон, пьяно тыкая пальцем в кнопки сотового и часто промахиваясь, матерился и, икая, делал праздничный заказ.

Но ничего не было! Ничего! То есть абсолютно!.. Как он ни нарезался, знал наверняка.

Липли к нему пьяные проститутки, развозили дешевую китайскую косметику по одежде, а он, как на грех, в тот день надел костюм с белой рубашкой да, разгоряченный летней жарой и спиртным, давно снял пиджак. Он непринужденно хохотал, но, отгораживаясь этим смехом, потихоньку избавлялся от назойливого внимания…

Он проснулся с дикой головной болью и сразу понял, где находится. Зашторенное окно, размерами напоминающее магазинную витрину, за которым было сумрачно. И не поймешь, вечер на улице или уже утро. Огромный зал, столы с грязными тарелками и стулья, чьи-то размытые фигуры.

Поднявшись, он подался к выходу, на ходу надевая пиджак. С пьяных глаз сразу не рассмотрел, что рубашка в помаде и верхние пуговицы вырваны с мясом. А снять ее — он и теперь, по прошествии трех месяцев, темнел лицом при воспоминании — на груди краснели три длинные царапины. Такие, будто его драла кошка.

Пройдя мимо спавшего лицом в тарелке с недоеденным салатом Лимона, в дверях он налетел на Чехлова. Тот, как ни странно, выглядел свежее. Пил ли меньше, или питейного опыта больше?..

— Поехали, подброшу до дома, — предложил он.

Протасов ужаснулся:

— Пьяный за баранку?

— Дурак, я водителя вызвал.

Довезти он довез и оставил возле подъезда, не желая становиться свидетелем семейных скандалов, тем более что самого дома ждали разборки.

С третьей попытки попав ключом в замочную скважину, Протасов ввалился в квартиру, включил в прихожей свет и глянул на часы — половина шестого утра.

На шум — он пытался разуться, но терял равновесие — из комнаты вышла Ольга в длинной сорочке, посмотрела с подозрением:

— Откуда вы так рано?..

Когда она переходила на «вы», Протасов терялся. Дело и в этот раз пахло керосином.

— Понимаешь… — промямлил он и шагнул к ней, желая заключить в объятия и на этом все закончить.

Но Ольга брезгливо отстранилась. Зоркий женский глаз усек разводы помады на рубахе, теплая со сна рука отвела ворот и…

Он схватился за горящую щеку и глупо спросил:

— За что?

Были слезы и причитания, хлопали дверцы шкафов, летели в чемоданы женские тряпки, плакала в кроватке проснувшаяся дочь.

Враз протрезвев, он сидел в кресле, поджав под себя ноги, и сказать ему было нечего…

С того дня он возненавидел свою квартиру, домой с работы шел неохотно, как на каторгу. Пустые стены давили, давила и гнетущая тишина в комнатах, где недавно звенел детский смех…

От скуки он пересмотрел гору видео кассет, пробовал читать российские детективы, но тоска усиливалась, и он забросил и это занятие.

Затормозив около чехловского особняка, Протасов запер машину, для верности подергал ручку и, подойдя к железной двери, нажал кнопку домофона.

В квадратный видеоглазок рассматривали его недолго. Лязгнул автоматический замок, и дверь открылась.

В прихожей на Протасова с лаем налетела овчарка, оскалила желтые клыки, но, заслышав громкий хозяйский возглас: «Брем, фу!» — затормозила всеми четырьмя лапами и села, не сводя с него умных глаз.

Из коридора вышел Чехлов — в олимпийке с засученными по локоть рукавами, в спортивных брюках с лампасами и мягких тапочках, на которых болтались мохнатые балаболки.

— Входи, Колян, — радушно пригласил он, не удивляясь внезапному приходу, и протянул ладонь. — Здорово. Пошли в зал.

Зал — скромное, по меркам Чехлова, помещеньице, чем-то около пятидесяти квадратных метров, — занимал добрую треть второго этажа и был обставлен самой современной аппаратурой, начиная от домашнего кинотеатра и заканчивая подсветкой стен.

У дальней стены на тумбе надрывался музыкальный центр. Свет мягко ложился на ковровое покрытие через тончайшую ткань штор, каскадами ниспадавших с окон.

Чехлов опустился в стоявшее у окна кресло и предложил:

— Пиво будешь?

— Не-а, — отказался Протасов и примостился на краю дивана. — Твоя дома?

— Дома… С бельем возится.

«Возится с бельем? — мысленно поразился услышанному Протасов и прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего. — При ваших-то капиталах?»

— Сработала твоя реклама, — вместо этого сказал он. — Сегодня заключил контракт.

— Поздравляю, — на удивление сухо отреагировал Чехлов. — Какая, Колян, тоска… Понимаешь, хандра заела. Одно и то же, каждый день. Чертов офис, звонки, партнеры, клиенты… И бабки, бабки, бабки… Мысли и те на одну сторону стали — как бы больше еще загрести. Никакой отдушины…

— Понимаю, — кивнул ему Протасов, сам же подумал: «Зажрался просто ты, браток. Мне бы твои проблемы».

В зал неслышно вошла Ирина, жена Чехлова, миниатюрная, стройная женщина с живыми изумрудными глазами. Чехлов имел вкус и жену отхватил, хоть на конкурс красоты выставляй. Правильные черты лица, брови, сросшиеся на переносице, как у горянки. Обесцвеченные волосы стрижены по-мальчишески коротко. Красный домашний халатик обтягивал ее точеную фигуру.

— Здравствуй, Коля, — кивнула она Протасову, прошла к креслу мужа и встала, подбоченившись.

Чехлов посмотрел на нее исподлобья и не то тяжело вздохнул, не то простонал:

— Ну что еще, Ира?

— Надоело! — коротко высказалась она и капризно надула губы. — Сидишь, сидишь в этих стенах, жизни не видишь…

Чехлов повесил голову и устало прикрыл глаза.

Протасов понял, что явился не вовремя, а значит, пора и честь знать, чтобы не стать свидетелем словесных баталий на семейном фронте.

— Все люди как люди, куда-то ездят, как-то проводят время. А тут… как в склепе!..

— Хочешь, вечером в клуб поедем или в казино?

— Да надоело мне, Олег, это… Надоело! — с надрывом ответила она. — Одно и то же… Одни и те же зажравшиеся морды, тупые девки, разнаряженные, как на панель.

— Не пойму я, чего ты хочешь? — вспылил он и рывком поднялся. — Другие только мечтать могут о такой жизни, как у тебя! Ни забот, ни проблем. Надо — новая побрякушка! Захотела — неделя на Кипре! С голоду вроде не пухнем, копейки не считаем. Чего же еще?

Чехлов не на шутку распалился. Ирина вдруг улыбнулась, и он тут же начал сдуваться:

— Хлеб, выходит, приелся? Зрелищ тебе подавай?.. Давай съездим куда на выходные?

— Поехали, — поддержала она. — А куда?

— Черт, — призадумался Олег. — Есть у меня одна мысль… А может, Ир, не одни? Вот с ними, например, — он посмотрел на Протасова. — Как, Колек, с женами, а?

— Я не могу, — смутился Протасов. — У меня дела… работа.

— А мы что, на месяц собираемся? На выходные! Суббота, воскресенье, от силы понедельник захватим. Не бойся, не заглохнет твоя контора за день без чуткого руководства.

— Не знаю, — продолжал сомневаться он. — Денег на поездки у меня все равно нет. И куда вы хотите, на Кипр?

— Зачем? Там тоска смертная. Есть мероприятия поинтереснее. Я рассказывал о своем новом проекте?

— Нет, — вздохнул Протасов, понимая, что сбежать не удастся.

— Ириш, принеси нам чего-нибудь… безалкогольного, — попросил Чехлов. Когда жена неспешно покинула зал, продолжил: — Меня на мысль навели иностранцы. Устраивают на Западе всякие сафари, вывозят богатых янки и европейцев в Африку, Бразилию… Бешеные бабки за такую охоту отстегивают, и от желающих отбоя нет. И тут меня осенило! А чем мы, русские, хуже? Что, в наших лесах экзотики недостает? Да если создать условия, клиенты плюнут на всякие Бразилии и косяками потянутся в Сибирь… Короче, нашел я тихое местечко. В такой дыре, где и Макар телят не пас. Вертолетами перебросил туда рабочих, стройматериалы, а за лето они такую базу отгрохали…

Ирина внесла две запотевшие бутылки с кока-колой.

Поблагодарив, Протасов отхлебнул ледяного напитка. Перехватило горло.

— В округе зверья, что комаров! И медведи есть, и волки, и лисы. Местные в такую глушь не заходят. Райский уголок нетронутой цивилизацией природы.

— И ты предлагаешь ехать в такую даль?

— А ты против? После города — чистый воздух, хвойный лес, рядом речка. Рыбу с берега можно голыми руками ловить!

— Не знаю…

Никуда ехать Протасову не хотелось. Он вообще не любил суеты, непродуманных заранее, спонтанно принятых решений. Еще пять минут назад он и думать не мог ни о какой поездке. И предстоящий уик-энд виделся обыденно-серым: телевизор, видик… Маета.

— Чего башку ломаешь? — Чехлов искренне возмутился. — Ты с Ольгой помирился? Нет? Так чем не повод? Я со своей, ты со своей… А там уж как-нибудь. Девки сами по себе, а мы — ружьишки в руки и на тропу. Решайся! Согласен? Согласен или нет?.. Ну…

Под таким нажимом Протасов не выдержал и сдался. Ирина засмеялась и захлопала в ладоши.

— Молоток! — одобрил решение Чехлов. — Я сегодня же созвонюсь с людьми, решу все вопросы. Не переживай, расходы за мой счет. Оружие на базе. Твоя задача — не опоздать в Толмачево. Завтра, в двенадцать, встречаемся у окна справочного. Не забудь жену и паспорта!

Позже, накручивая баранку, выехав на освещенный фонарями Красный проспект, он костерил себя за излишнюю мягкость. Надо же было поддаться на уговоры, отступить… Теперь идти в отказ поздно. К Ольге он сегодня не поедет. Лучше завтра. Глядишь, утро вечера мудренее…

Проснувшись от надрывного звона будильника, Протасов несколько секунд еще лежал, надеясь, что звонок смолкнет. Но электронное творение рук человеческих продолжало дребезжать настойчиво и муторно. Терпение у него кончилось, он волей-неволей поднялся и щелкнул на панели переключателем.

«Восемь часов», — рассмотрел сквозь слипающиеся глаза черные цифры и потянулся.

Одевшись, он включил на кухне чайник, и, пока брился, вода закипела. Он заварил крепкий кофе, выпил мелкими глоточками. Взбодрясь, вымыл посуду, вытащил из прихожей спортивную сумку и задумался.

С пионерских времен не бывал он в походе и что с собой брать, не мог сообразить. Возможно, пару носков, смену белья и теплые водолазки?

Порывшись в стенке, он сложил в сумку теплые вещи, сверху утрамбовал толстый шерстяной свитер, с трудом застегнул «молнию».

«Ах да, паспорт…» — спохватился он уже на пороге, полез в трюмо и вместе с коричневой книжицей сунул в нагрудный карман джинсовой куртки четыре сотенные купюры.

«Теперь вроде бы все…»

Он огляделся еще раз — не забыл ли чего в спешке? — проверил утюг и плиту и только после этого вышел на лестничную площадку.

Десять минут спустя он стоял, сдавленный народом, на подножке троллейбуса, смотрел в окно, отсчитывая остановки до площади Маркса, где в одной из пятиэтажек жила теща, а с недавних пор и Ольга с их дочерью Юлей.

На звонок дверь открыла Ольга и замерла от неожиданности. Но заминка была секундной. Она посторонилась, впуская его в полутемный коридор.

— Здравствуй, — сказал Протасов, ощущая неловкость, и она ответила сухо, как ему показалось, и тихо:

— Здравствуй…

Рука ее нащупала на стене выключатель, и вспыхнула лампочка над дверью.

Она только что поднялась, видимо, он разбудил ее звонком, и стояла в той же ночнушке, что была на ней в то черное для Протасова утро, куталась в наброшенный сверху хлопчатобумажный халатик.

Пройти в комнату Ольга не пригласила, и он замялся в дверях.

— Как Юля?

— Растет.

— Наверное, большая уже?

— Большая, — вздохнула Ольга и поправила рукой каштановые волосы.

— Спит? — приглушенно спросил он.

— Нет уже… С бабушкой ушли на прогулку.

— Н-да… — протянул он. — Оля, я вот что… Может, хватит нам… дурью-то маяться? Пора взяться за ум. Разве это дело, когда дочь при живом отце растет… без отца.

— Приходи, играй с ней, общайся. Никто тебе не запрещает. Ребенок действительно ни при чем.

— Ну, а мы как? Неужели все? Поставлена последняя точка?

Она снова вздохнула и опустила глаза, в уголках которых навернулись слезы.

— Воды, Коля, много утекло…

— Да какая вода? — тихо возмутился Протасов. — Ничего еще не потеряно! Все можно вернуть на свои места. Ведь загвоздка-то в чем — ничего тогда не было! Ничего! Уж поверь мне… Нет за мной грешков, и мне не за что перед тобой оправдываться!

Ольга молчала. Восприняв молчание как слабинку, он усилил натиск и с ходу решил взять быка за рога.

— Махнем на природу! Последнее тепло проходит, скоро опять к батарее на девять месяцев.

Она, видимо, не до конца поняла его. По крайней мере недоумение отразилось на ее лице.

— Да все нормально, — заговорил он, продолжая наступление. — Нас Чехловы на выходные пригласили. Ирка так и сказала: «Без Ольги не появляйся».

— И куда?

Протасов не ответил. Посмотрев на наручные часы, воскликнул с жаром:

— Мы уже опаздываем! Давай собираться! Где у тебя вещи? Обо всем по дороге расскажу…

И он метеором пронесся по квартире, захлопал антресолями, появился в коридоре с измятой сумкой в руках и заторопил:

— Оля, не стой истуканом. Одевайся. Через два часа нам надо быть в Толмачах.

Она наконец сдвинулась с места, забрала у него сумку и демонстративно свернула:

— Коля…

Голос ее прозвучал отрезвляюще, и Протасов со всей ясностью понял, что это провал. Он не сумел ее увлечь, повести за собой и на очередной примирительный жест после двух неудач вряд ли решится.

Он опустил руки, изо всех сил стараясь остаться невозмутимым. И, сжав зубы, гонял по скулам желваки.

Клацнул замок. Входная дверь отворилась. На пороге появилась девочка четырех лет в красной синтетической курточке.

— Па-па!.. — увидев Протасова, закричала она и бросилась ему на шею, повисла, целуя в выбритую до синевы щеку. — Папочка приехал!

Слезы предательски показались у него на глазах, и Протасов часто заморгал, чтобы никто не заметил.

— Николай?! — запиравшая дверь теща удивилась его приходу не меньше дочери. — Откуда ты?

— Из дома…

Протасов поднялся, не отпуская с рук дочь. Та, в свою очередь, не хотела отпускать его шею.

— Вы как?

— Мама, — вступила в разговор Ольга, — Коля пришел предложить съездить с ним на природу.

Теща махнула рукой:

— И поезжай. Скислась, поди, дома сидючи?

— Не на один день, — сказал Протасов.

— А на сколько?..

— Анна Игнатьевна, — он решил действовать обходным маневром, через тещу. — Друзья нам предложили отдохнуть на турбазе. Где-то на Алтае, как я понял. Сами знаете, воздух, лесные прогулки.

— Во сколько обойдется вам такое удовольствие?

— В том-то и дело, что бесплатно!

— И думать нечего, — теща заняла его позицию. — Собирайтесь и поезжайте. Что я, за Юленькой не присмотрю? Отдохните, ребятишки, и подумайте. Хватит дурью маяться, о ребенке подумайте.

— Вот и я говорю — хватит! — горячо поддержал ее Протасов. — Анна Игнатьевна, дайте какую-нибудь сумку, такую…

— Чтобы приличнее смотрелась?

Теща улыбнулась и ушла в комнату. Покопавшись в закромах вынесла вместительный баул, отряхнула его от пыли?

— Пойдет?

И вновь началась чемоданная суета. Протасов не любил женских сборов, когда приходилось ломать голову над двумя одинаковыми на первый взгляд вещами и выбирать: какая из них лучше, а какая практичнее. И ушел с дочкой на кухню.

Прошло не менее получаса, пока в коридор не вышла Ольга, волоком таща нагруженный баул, дунула на прядь волос, упавшую на глаза:

— Собралась.

Забрав ее паспорт, Протасов поцеловал дочь, чмокнул в щеку тещу, отчего она прямо-таки зарделась, повесил обе сумки на плечи и пошел вызывать лифт.

— Удачно вам отдохнуть! — помахала из дверей теща и наклонилась к Юленьке. — Скажи что-нибудь маме с папой.

— По-ми-ли-тесь… — по слогам выговорила девочка и махнула ручкой.

Они помахали в ответ, как счастливые родители, которые не расставались никогда ни на минуту.

Разъехались двери кабины и, уже спускаясь вниз, Протасов с надеждой подумал, что у них все еще может сложиться. Шанс сам лез в руки, и упустить его было грешно…

В терминале аэропорта было многолюдно и шумно. Влившись в общую толпу, Протасов приподнялся на цыпочки и завертел головой, пытаясь определиться, в какой стороне находится справочная.

На глаза попался светящийся рекламный указатель.

— Там, — определился он, скомандовал еле поспевающей за ним Ольге: — Не отставай. — И полез через толпу, расталкивая народ, задевая сумки и чемоданы.

Возле справочного окна, нервничая, расхаживал Олег Чехлов.

Увидев приятеля в непривычной пятнистой куртке, наподобие омоновской, в таких же камуфляжных брюках со множеством карманов и в высоких шнурованных ботинках, Протасов едва сдержал улыбку.

Ирина была в короткой кожаной куртке с капюшоном, в похожих на мужнины берцы ботах. У ног ее лежал кожаный модный рюкзачок.

— Где вы шаритесь? — прорвало Чехлова, едва он заметил в толпе Протасовых. — Времени сколько? Четверть первого! А мы на сколько договаривались? Нет, Колек, ты не обижайся, но дела с тобой иметь нужно с опаской.

— Не причитай, — в шутку огрызнулся Протасов, оглядываясь на жену. — На трассе авария, гаишники перекрыли…

— Ладно, не оправдывайся! Все равно по глазам вижу, что врешь. Уже регистрацию на рейс объявили, а мы до сих пор без билетов.

— И что будем делать? — осторожно спросила, выглядывая из-за плеча мужа, Ольга.

— Здрасьте! — Чехлов ей отвесил шутовской поклон. — Чтобы вы вообще делали, если бы с вами не было дяди Олега? А?.. Я заранее забронировал места.

Он достал из куртки портмоне и спешно направился к стеклянной кабине с надписью «Касса».

— Протасов, — окликнул приятеля уже от окошка. — Да не тормози ты! Гони паспорт.

Уже у стойки регистрации, встав в конец длиннющей, как змеиный хвост, очереди, Протасов по электронному табло узнал о месте назначения.

— Братск? — удивленно переспросил он, переводя взгляд на Чехлова. — В такую даль?! Я думал, мы на Алтай едем.

— Не переживай. Обещаю, будет дешево и сердито.

Досмотр они прошли быстро. Ничего подозрительного при них не обнаружилось. Металлоискатель, через который пришлось проходить, молчал, как немой.

В отстойнике, поджидая автобус, каким обычно подвозят пассажиров прямо к трапу, Протасов отвел Чехлова в сторону:

— Спасибо, дружище. Купил, называется…

— А что ты страдаешь? Тебе разница есть: Братск или Алтай? Главное — отдых.

— Ай, — крутанулся на месте Протасов и полез за сигаретами. — С тобой спорить…

Низенький автобус подкатил к накопителю и приветливо распахнул двери. В считанные минуты маявшийся в терминале народ перешел в салон, набился до отказа, и, натужно завывая мотором, автобус потащился к стоявшему на краю полосы «Ту-154».

Погасли предупредительные надписи над входом в салон. Протасов отстегнул ремень и потянулся к иллюминатору.

Самолет, поднявшись на высоту птичьего полета, завалился на крыло, и далеко внизу, как раз под этим крылом, заблестела серебром Обь, показался и растаял в дымке золотой купол храма Александра Невского.

Земля исчезала в кучных ватных слоях. Лайнер прорвался сквозь облака, и засияло солнце, брызнуло лучами в глаза.

Зажмурившись, он опустил фильтр на стекло.

Ровно гудели двигатели. По проходу, с дежурной улыбкой, шла стюардесса и катила за собой тележку с пивом, шампанским, лимонадом и прочей сопутствующей полету всячиной.

Сидевший впереди Чехлов купил шампанское и шоколад, взял пластиковые стаканчики и передал Протасову.

— Банкуй пока.

Пока Николай обдирал с пробки фольгу, Чехлов выбрался в проход, пошептался с женой, и та, без лишних слов, пересела на его место, а он подсел к Протасовым.

Протасов избавился от пробки тихо, без гусарской стрельбы и пены. Разлив пенящуюся жидкость по стаканчикам, раздал их.

— Ну, ребята… — поднял тост со знаменитой булдаковской интонацией Чехлов. — За вас!.. И за охоту!

И подмигнул приятелю.

Осушив стаканчик, Протасов поморщился от ударивших в нос винных газов, а Чехлов уже вновь тянулся с шампанским.

— Одно меня беспокоит, — следя за тем, чтобы вино не пролилось на брюки, негромко сказал Протасов. — Ты говорил, леса там девственные. А не начнем в них блуждать? Я — так полный профан, с картой потеряюсь в трех соснах.

— Не обязательно самому водить машину, если есть шофер, — хмыкнул Олег. — Я ничем не лучше тебя, но на это заранее нашел человечка. Проводник отменный и одновременно инструктор. Повезло — еще весной, когда только завозил материалы, свели меня с одним местным аборигеном. Зовут просто и по-крестьянски — Иваном. Наш ровесник, сознательную жизнь сызмальства провел в тайге. Сейчас, правда, снимаю ему в городе угол, но, когда отправляю новую партию, поднимаю его. Он выкрутится из любой тупиковой ситуации. В охотничьем процессе он — сторонний наблюдатель. Его дело — вывести к зверю и следить за стрелками, как бы чего не вышло. Если ситуация вдруг начинает выходить из-под контроля, приходится вмешиваться. Но… — он сделал ударение, — когда клиентам угрожает реальная опасность.

— Бывало и такое? — пригубил вино Протасов.

— Чего в тайге не случается?.. В середине августа ко мне Серега Мещеряков обратился. Ты, может, его знаешь? Он — учредитель торгового дома «Меридиан». Торгует всем, что приносит прибыль. Причем исключительно германского производства. Четырнадцатого августа его «Меридиану» пять лет исполнилось, и Серега, как человек нежадный, устраивает пир на весь город. Привлекает газетчиков, телевидение, привозит поп-звезд… Шоу на набережной, фейерверк… На торжество пригласил своего немецкого компаньона. Полюбуйся, мол, Ганс, на мой размах.

— Помню ту вечеринку. За неделю начали рекламу гонять. Машину предлагали в мгновенную лотерею выиграть.

— Точно! Но это для камер. Серега со товарищами устраивает грандиозную, по меркам немца, и скромную, по нашим, пьянку. Ганс при этом — ни капли. И происходящее кажется ему такой дикостью, что возникает законное желание как можно скорее срулить на фатерленд. Серега, хоть и пьяный, но сечет — что-то не так. И допускает вторую ошибку — тащит немца в сауну. Со всем прилагающимся джентльменским набором.

— Могу себе представить состояние этого немца. Из огня да в полымя.

— Ага, — рассмеялся Чехлов. — Фриц оказался католиком, да таким религиозным, что при виде наших голых девочек чуть в обморок не грохнулся. Все прикрывался руками и порывался удрать… Тут Серега загрустил — ничем немчуру не пронять. Каменный! Не понравится ему холидей по-русски, обидится и свернет общие дела. Но уболтал его остаться еще на денек, сам мне звонит: «Выручай, Олег!»

— Выручил?

— А как же!.. Получил комиссионные и первым же рейсом забросил обоих в тайну. Иван к тому времени на базе безвылазно жил, успел проведать, что в километре от нее медведь повадился на реку рыбу дергать. Отследил он такое дело и повел охотничков прямиком туда. Сереге с жуткого похмелья не до охоты. Руки трясутся, а башка только пивом занята. Немец впервые карабин в руки взял, дергается, озирается на каждый шорох. Ванька взмок от таких клиентов. Ганс по-русски ни бельмеса, карабин с предохранителя снял — и палец на крючок. Того и гляди, пальнет в спину. Ваня ему объясняет: «Ставь, окаянный, на место». Ни бум-бум. Вышли к речке. А там кустарничек. Ваня посторонился, немец в кусты и сунулся. Вопль! Потом медвежий рев. Ганс пулей летит на тропу, о карабине забыл. А следом медведь. Здоровый, под два метра. Встал на задние лапы и на них.

— Страхи какие-то рассказываешь, Олег, — оторвалась от бульварной газетки Ольга. — Неужель такое в жизни случается? По-моему, только в кино…

— Случается, Оля… Мамой клянусь.

— Ладно, — одернул его заинтересовавшийся Протасов. — Дальше что было?

— Серега обомлел, но сообразил, что делать. Ружьишко вскидывает, и бах! Попадает в… медвежье ухо. Мишка от боли ошалел, взревел еще громче. Серега с перепугу щелкает затвором и того не видит, как целые патроны под ноги выбрасывает. Снова прикладывается к ружью. На этот раз морду ему оцарапал. Кровь, медведь и вовсе озверел… Серега еще стрелять — шелк, щелк. Патроны в траве валяются. Поднимать нет времени. Сомнет.

— Анекдот! — засмеялся Протасов. — Чем закончилось.

— Немец перенимает Серегину инициативу и медведю в упор — в лоб. А там кость, что броня у танка. Рикошет… Он успевает сделать еще один выстрел, попадает, и наутек. Иван уже позже добил зверюгу, разделал. Шкуру немцу, как гостю, отдали. Уезжал счастливый. Никогда подобного раньше не испытывал. Фотографию Сереге прислал — шкуру повесил в офисе. Конкурентам любит показывать. Дескать, начнете палки совать в колеса, с вами то же будет. Смотрят на нашего Ганса с благоговением. Как же, русского медведя собственноручно завалил.

— Бывает же, — недоверчиво покачал головой Протасов. — Я видел раза два в бегущей строке: «Организуем охоту на оленей и волков».

— Ерунда! Нет того духа, когда выходишь с хищником сам на сам. Какое удовольствие загонять волка красными флажками, а потом расстреливать в дюжину стволов?.. После того заезда Серега растрепался. Где соврал, где приукрасил, но клиенты валом пошли. Я поначалу удивлялся такому наплыву, потом знакомый психолог все по полочкам разложил.

— Интересно…

— Современный бизнесмен живет в определенном режиме: работа — дом, дом — работа. Если при этом неплохо зарабатывает и может себе позволить определенный комфорт, быстро к нему привыкает и иначе жить не может. Попробуй любого опусти с небес на грешную землю. Заставь пожить, как живут простые. Быстрее застрелится или сопьется… Так вот, он невозмутим, сыт. И вроде бы ничего не может выбить из привычной колеи… Замечал, как о нас бабы говорить начали? Не о нас с тобой, а в общем. Измельчал мужик, и не тот, что раньше. Какими-то женоподобными становимся. Лет десять назад попробуй увидеть на улице мужика с косичкой, серьгой в ухе или в косынке. А между тем даже в последнем рохле спит заложенный природой настоящий мужик — охотник, добытчик, защитник, если хочешь. Впрочем, может никогда и не проснуться, а может наоборот — при определенных условиях. Вот я и продаю такие условия. Окажись в первозданном лесу, вдали от цивилизации, где человеком до этого и не пахло, один на один с опасностью, индивидуум волей-неволей встряхивается. При этом обнажаются ранее скрытые инстинкты.

— И размазня превращается в Рэмбо? — не удержался Протасов. — Не верится мне в такие резкие перевоплощения.

— Проверено! — отрезал Олег. — Поединок со зверем — под контролем Ивана — вызывает прилив адреналина. Человек начинает меняться на глазах. Не веришь?

Протасов скептически повел головой.

За беседой время пролетело незаметно…

Дрогнув, лайнер выпустил шасси и пошел на снижение.

— Уважаемые господа, — зазвучал приятный голос стюардессы. — Через несколько минут наш самолет совершит посадку в аэропорту города Братск. Температура воздуха за бортом плюс двадцать градусов. Пристегните, пожалуйста, ремни…

Самолет резко снизился, и в ушах Протасова появились неприятные глухие пробки. Внизу появились поля, и впереди, куда стремился «Ту-154», показалась разделенная надвое маркировочной полосой посадочная дорожка.

Колеса коснулись полосы, взвизгнули. Самолет проделал короткую пробежку, загасил скорость и вырулил к терминалу.

— Приехали, — констатировал Чехлов и полез к полке за сумками.

Они миновали здание аэропорта и вышли на привокзальную площадь.

— Куда теперь? — поинтересовался Протасов.

— Идем, — уверенно ответил Чехлов и зашагал к металлическим воротам с будкой КПП, где висела предупреждающая табличка: «Посторонним вход строжайше запрещен!»

Табличка не произвела на Чехлова никакого впечатления. Он поднялся в будку, что-то показал охраннику.

Вохровец внимательно рассмотрел это «что-то», кивнул Чехлову, давая «добро».

Открыв двери, он позвал их:

— Чего мнетесь? Пошли!

Сразу за караульным помещением начиналось взлетное поле, а справа, куда вел Чехлов, неподалеку от арочных ангаров, виднелись накрытые брезентовыми тентами вертолеты.

Около транспортного «Ми-8» возился техник в промасленном комбинезоне и синей фуражке. На траве сидел моложавый парень в черном джинсовом костюме, жмурился под солнцем, покусывая травинку.

Увидев приближающегося Чехлова, он поднялся — за спиной обнаружился туго набитый рюкзак, — надел камуфлированную панаму.

— Все готово? — спросил вместо приветствия Олег.

— Вас ждем, — ответил парень.

— Тогда летим, — сказал громко Чехлов, и это больше относилось не к проводнику, а к летчику, проверявшему в кабине работу приборов.

Пилот обернулся на голос и выразительно поднял большой палец, выражая готовность лететь сию минуту и куда угодно.

Подойдя к открытой двери салона, Чехлов забросил внутрь сумку.

— Дамы… — пригласил он. — Пожалуйте на борт.

— Мерси!

Ирина насмешливо присела в реверансе, оперлась о его широкую ладонь. Чехлов подсадил, и она оказалась в вертолете. Ольга последовала ее примеру.

— А ты лезь сам! — грубо хохотнул Чехлов и запрыгнул в салон…

Дверь за проводником наглухо задвинули. В воздухе медленно, а затем с ускорением завращались лопасти. Салон наполнил свист, от которого заложило уши.

Пилот получил разрешение на взлет и потянул ручку на себя. Винтокрылая машина оторвалась от бетонки и, набирая высоту, вылетела за пределы аэродрома.

Внизу проплывали городские окраины, темнели крыши кварталов частного сектора, трассы с мелькающими машинами, и потом все это поглотил лес. Сплошной лесной ковер, без конца и без края…

— Знакомься! — прокричал приятелю Чехлов. — Наш гид Иван.

Проводник, сидевший на скамье у противоположного борта, кивнул Протасову, оперся спиной о дрожащую стену и сдвинул панаму на глаза. Сухая соломинка продолжала подрагивать в его обветренных губах.

Протасов засмотрелся на нож, висевший на милицейской портупее, заменявшей ему брючный ремень. Если судить по чехлу, лезвие широкое, а ручка набрана из разноцветного плексигласа. Под ногами Ивана лежал рюкзак, между коленями зажат зачехленный карабин.

— Он родился в этих краях, — пояснил Олег. — Жил в леспромхозе, школу забросил класса с четвертого. Прицепился тогда к геологам и ушел с ними в тайгу. Появился дома на время и снова пропал… Работал разнорабочим, проводником. По малолетству рассчитывались с ним миской похлебки, когда стал старше — получал деньги. И немалые тогда. Тайга ему второй дом. Жрать будет нечего, выживет на хвойных вытяжках. Голова, в своем роде. О таком можно книгу писать…

— А теперь он чем занимается? Работает на тебя? Или это так, по совместительству?

— Кому нужны сейчас геологи, Коля? Кому сдались новые месторождения? Не будь наивным. Ушли из тайги и геологи, и старатели. Местные перебиваются без работы. Вот и он остался не у дел.

— Сколько ты заплатил за вертолет? Не поверю, что он твой личный.

Чехлов засмеялся.

— Не дороже денег! В старое время эти вертушки использовали на сельхозработах. Туда привези, туда доставь, там опрыскай… в самые недоступные районы летали. А сейчас горючка золотой стала. Час работы выливается в такую сумму, какой отродясь не видели здешние руководители. Это я к слову… Вот и стоят, ржавеют без дела. Летчики теряют квалификацию, налета нет. Готовы подрядиться на любую шабашку. Я заключил с их авиаотрядом договор, и теперь по моему звонку они обязаны предоставить борт в любое время и на любой срок. Были бы деньги. А деньжата у меня, тьфу-тьфу, еще водятся.

Он замолчал, посмотрел на дремавших жен и толкнул Протасова. Заговорщицки щелкнул по кадыку:

— Будешь?

Не дожидаясь ответа, полез в сумку, вытащил металлическую фляжку. Отвинтив крышку, сделал глоток и сморщился.

— Крепка, зараза…

— Что это? — Протасов подозрительно понюхал горлышко. Из фляжки пахнуло хвойным настоем.

— Текила. Водка мексиканская. Из кактусов гонят.

Мексиканское питие ожгло полость рта. В желудке заиграло тепло.

Олег убрал фляжку и выглянул в иллюминатор. Внизу ковром стелилась тайга.

— И чем не Бразилия? — пожал он плечами. — Не беря в расчет климат. Там на что нищета живет, и то тратят миллионы для изучения сельвы. Кто у нас всерьез занимается этими лесами?.. Те же джунгли, только сибирские. У тех затерянные народы, индейцы, пигмеи, пираньи, анаконды. А здесь что, все изучено и на картах не осталось белых пятен? Есть, уверяю тебя. И там, где я отгрохал базу, одно из таких…

Голос его доносился до Протасова как бы издалека, перекрывая свист лопастей, пробиваясь сквозь пробки, намертво заложившие уши. Протасов устал. Авиаперелеты он всегда переносил болезненно, не любил их и, по возможности, предпочитал передвигаться поездом. А тут еще после двухчасового комфортного перелета следовала болтанка в вертолете, который то и дело проваливался в невидимые ямы, покачивался из стороны в сторону под воздействием воздушных потоков.

Болтанка его укачивала, и глаза смыкались сами собой.

Снилось Протасову море — тихое и спокойное. Полнейший штиль. Причал, к которому привязана весельная лодка. Он ступает с причала в нее, и лодка слегка покачивается.

Подав руку, помогает спуститься Ольге, провожает ее до скамьи. Она в легком платье. Волосы подвязаны лентой, и конец ее падает на деревянный борт. Она склоняется к воде, задумчиво улыбается и ведет по ней рукой.

Протасов налегает на весла. Послушная лодка поддается его усилиям, быстро удаляется от берега.

Берег вдруг пропадает из виду. Небо темнеет, налетает ураган, поднимает волну, захлестывает их солеными брызгами. Лодку швыряет яичной скорлупой, и она не слушается весел.

Протасов пытается развернуть ее носом к берегу, но подставляет борт волне. И так волна подхватывает их на пенящийся гребень, швыряет вниз и обрушивается сверху…

Падение длилось секунды. Зацепившись за скамью, Протасов повис, неловко болтаясь в подвешенном состоянии. Изловчившись, уцепился за доску, подтянулся и попытался снять куртку…

В этот момент вертолет клюнул носом и изменил угол крена. Протасов полетел на пол, перевернулся через голову и очутился возле распахнутой двери кабины.

Пилот отчаянно матерился, дергал штурвалом, стараясь уравновесить машину, но та вышла из-под контроля, винты вращались все медленнее, и ничто уже не могло предотвратить катастрофы.

Расширенными от ужаса глазами Протасов смотрел на разорванные тучи, сквозь которые проваливался вертолет. Внизу торчали пиками острые верхушки сосен.

«Это конец!.. — парализовала его жуткая мысль. — Смерть…»

Чихнув, заработал заглохший было мотор. Машина дернулась, пилот потянул штурвал…

Слева появилась затерянная в лесу излучина реки, и, зная, что машину в воздухе не удержать, и все решают считанные секунды, летчик повел ее к воде, рассчитывая при падении смягчить удар.

Едва вертолет дотянул до реки, лопасти окончательно перестали вращаться. С высоты десятка метров, завалившись набок, он тяжело обрушился вниз, подняв фонтан брызг.

Когда Протасов очнулся, он лежал в хвостовом отсеке и просачивавшаяся в салон вода заливала его ноги. Поднявшись, он обнаружил, что в катастрофе уцелел он один. Его спутники, в их числе и Ольга, лежали на полу без признаков жизни.

Вертолет меж тем медленно погружался. Вода бурлила, ручьями хлестала через щели в дверях и иллюминаторах.

Спотыкаясь, он пробрался к жене, лежавшей с неестественно подвернутой рукой, коснулся пальцами шеи. Пульс прослушивался. Но правая ее рука, видимо, была сломана при падении.

Застонав, приподняла голову Ирина.

— Потерпи, — сказал он ей. — Будем выбираться.

Вертолет продолжал уходить под воду, задирая тупую прозрачную морду. Протасов навалился на дверь, пытаясь сдвинуть. Давлением воды снаружи ее намертво заклинило, и она не отходила ни на миллиметр.

Он навалился на нее что было сил, в кровь обдирая об обшивку ладони, но с прежним успехом.

Рядом с его лицом внезапно появились чьи-то руки.

Повернув голову, Протасов увидел слева Ивана, и уверенность, что вдвоем они обязательно справятся, придала ему сил.

— И-и р-раз! И д-два… И-и тр-ри-и…

Налегая на проклятую дверь, они добились лишь одного — щель расширилась, и вода пошла сильнее.

— Нет, не выйдет, — сдался мокрый Протасов.

Иван молча отошел от двери в хвостовой отсек, нагнулся, запустив руки в воду, и стал что-то искать. Дважды он натыкался на какие-то предметы, отбрасывал прочь пакеты и инструменты и наконец нашел то, что искал.

Расчехлив карабин, щелкнул затвором, вгоняя патрон, направился к кабине и выстрелил в лобовое стекло.

Стекло жалобно дзенькнуло, но не разлетелось вдребезги, а покрылось многочисленными трещинами.

Пробравшись в кабину, Иван обнаружил обвисшего в кресле пилота, слепо смотревшего в грозовое небо стекленеющими глазами, прикладом выбил стекло, очистил от осколков металлическую раму.

— Давай женщин, — обернувшись к Протасову, прохрипел он, взводя затвор. Следующий выстрел разнес соседнее стекло.

Лаз значительно расширился.

Протасов подтащил Ольгу, передал проводнику. Подпрыгнув, сам уцепился за раму, подтянувшись, выбрался наружу. Он вытащил ее в пролом за плечи и ступил в пузырящуюся под каплями дождя воду.

Вертолет погрузился больше чем на полкорпуса. На поверхности хлопали, лопались пузыри воздуха.

До ближайшего берега было не так далеко, не больше двадцати метров. Ухнув в воду, Протасов не почувствовал под ногами дна. Вынырнув, откинул со лба слипшиеся волосы, подтянул с фюзеляжа Ольгу и, поддерживая ее, загребая одной рукой, поплыл.

Течение было слабым, и их почти не сносило. Однако и берег, видневшийся с вертолета таким близким, не приближался…

Какой худощавой ни выглядела Ольга, он скоро выдохся, нахлебался воды и с трудом удерживался на плаву. Обессилев вконец, перевернулся на спину, тяжело дыша и отдуваясь, следя при этом, чтобы ее лицо находилось над водой.

Он поплыл дальше, не видя перед глазами ничего, кроме берега и прибрежных кустов, склонивших над водой ветви, через какое-то время наткнулся на твердь и попытался встать. Ноги не держали, подламывались, точно после многокилометрового бега. Поскользнувшись, он завалился в ил, заворочался, но нашел в себе силы и вытащил жену на сушу.

В свои двадцать семь Иван Кожухов не раз попадал в ситуации, когда его жизнь, в буквальном смысле слова, висела на волоске и многое зависело не только от него, но и от воли случая.

Впервые он заглянул костлявой в глаза в четырнадцать лет. Геологическая партия, к которой он прибился, переправлялась через бурный весенний поток. Он, бравируя перед молоденькой поварихой, сунулся в воду, не пристегнувшись к страховочному шнуру.

Ударившая волна легко оторвала его и швырнула на камни, закрутила, понесла… Он рассек кожу на голове, но в горячке боль не почувствовал, чудом не потерял сознание и, если бы не его величество Случай, явившийся в виде прибитой к берегу коряги, за которую он успел зацепиться, давно пребывал бы в ином мире.

Потом была незапланированная встреча с шатуном, закончившаяся для Ивана сломанными ребрами и кривым, уродливым шрамом на груди. А прошлой зимой его угораздило провалиться в занесенную снегом старую медвежью берлогу. Лыжа сломалась. Была сломана и его правая нога. Домой он вернулся через трое суток, с голодухи жуя сосновую хвою, приложив к разбитой лодыжке палку и туго обмотав шарфом.

На приключения ему всегда фартило…

Иван проснулся по привычке рано. Одежда его, впитав влагу тумана, неприятно холодила тело, и в горле першило. Первой его мыслью было то, что караульные скорее всего заснули и проворонили огонь.

Но, обернувшись, к своему удивлению, он обнаружил костер таким же бодрым, как и вчера вечером, а Протасов не спал, а сидел около костра и задумчиво наблюдал за языками пламени.

Встав, он с хрустом расправил плечи, прогоняя остатки сна. И подсел к Протасову.

— Отдай нож, — коротко попросил он и провел по лезвию пальцем, проверяя на остроту.

Хороша сталь, медицинская. Недаром в городе отдал за нее четыре соболиные шкурки, а потом еще кузнецу норковые чулки на шапку его жене. Зато нож получился отменный, с широким лезвием, с немного изогнутым острием, с двумя канавками. С обратной стороны попросил кузнеца сделать насечки, наподобие ножовочных зубьев. И точил его лишь однажды, когда забирал, и сталь с тех пор не тупилась. Рубани по железу — на лезвии не останется и зазубрины…

Они попали в историю, думал он, обтирая лезвие о штанину. Влипли серьезно, и вся ответственность ложиться только на него. Городские в тайге что малые дети, постоянный пригляд нужен. В городе они из себя что-то и представляли, но здесь… Ничего, пустое место. И то, что без него им не выбраться, также верно, как дважды два…

На глазах изумленного Протасова он разорвал до конца майку, только полосы на этот раз сделал тоньше, вроде тесемок. Затем ушел в заросли ивы, долго выбирал подходящую ветку — прямую и достаточно крепкую, пилил ее ножовочными зазубринами.

Выломав, прикинул в руке. Ничего, пойдет для древка. Нож приспособил к тонкому концу, прикрепил матерчатыми путами, намертво завязал. Попытался пошевелить нож, но он держался прочно.

Теперь, когда оружие было готово, он собирался выполнить свое вчерашнее обещание и накормить спутников. А с сытым желудком и идти проще…

Не зря он говорил с уверенностью, что добудет пропитание. Река рядом. Тайга, и браконьеров в этих глухих местах отродясь не бывало. Отсюда вывод — рыба водиться должна.

Он зашел по колено в воду и замер, дожидаясь, пока уляжется поднятая со дна муть.

Солнце сверкнуло живыми лучами, пробилось сквозь космы кедровника. Вода осветилась, и он прищурился — около ноги проплыла черная тень.

Примерившись, он осторожно поднял острогу и саданул ей в спину.

Вода замутилась…

Он рывком вырвал из воды острие и гикнул. Пронзенный насквозь, на ноже бился крупный карась, отливая серебряной чешуей. Размахнувшись, швырнул его далеко на берег, и карась забился в траве, обреченно мотая хвостом.

— Собирай рыбу! — не стесняясь разбудить спящих, крикнул Протасову.

И снова пригляделся к воде, и улыбка оживила его лицо. У ног с любопытством вертелась еще одна тень.

На этот раз он поспешил, и рыба сорвалась, уплыла боком. Но он не расстроился. Все утро еще впереди…

Он скоро сбился со счета пойманным карасям и, озябнув, пошел к костру. Бросив острогу перед помятой со сна Ириной, сказал:

— Чисти. Будем печь.

Она хотела возмутиться подобному обращению, и острое слово уже вертелось на языке, но… передумала и нерешительно взялась за мокрое древко, не зная, с какой стороны подойти к раздувающим жабры карасям. Одно дело — орудовать ножом, что она умела, хотя и с горем пополам. Другое — попробуй управиться с такой приладой.

Она сжала скользкую холодную спину карася, насадила брюхом на кончик ножа и, просадив дыру, стала выгребать требуху.

Живая еще рыба выскользнула из рук и запрыгала по углям.

— Не умею я, — капризно скривила она губы, поглядывая на реакцию мужа.

Чехлов старательно делал вид, что ничего сногсшибательного не происходит.

Ольга, сидевшая возле Протасова, стала подниматься, но он силой усадил ее назад.

— Куда ты?.. Не с твоей рукой…

— Но готовить же надо?

— Сиди! — ответил он нарочито грубо и взялся за нож сам.

Довольно ловко он распотрошил рыбу, спустился к воде и обмыл, наблюдая, как течение уносит от берега прозрачные чешуйки.

Иван нарвал листьев лопуха, обернул каждого карася и обвалял в мокрой глине. Сучковатой палкой разгреб рядом с костром неглубокие лунки, завалил свертки горячим пеплом, накрыл пышущими жаром углями.

— Можете засекать время, — сказал он, подбрасывая ветки в костер. — Минут через двадцать можно будет есть.

Двадцать минут. Какими долгими кажутся они, когда желудок изводится до тошноты, муторно бурлит, требуя пищи…

Сдвинув угли, Иван выкопал первый сверток. Глина почернела, запеклась. Окаменела, отзываясь при легком ударе стуком. Сломав корку, Иван оторвал горячий и влажный край лопуха. С обнажившегося рыбьего бока пошел вкуснейший парок.

Он протянул рыбу Ольге.

— Приятного аппетита.

Протасов надломил глиняный панцирь, отщипнул белое мясо. Ольга съела совсем крохотный кусочек и, заметив на себе выжидательные взгляды, виновато улыбнулась:

— Вкусно… Одно плохо — без соли.

Голод, как известно, не тетка и, когда основательно прижмет, заставляет отодвинуть такие пустяки на дальний план. Набросившись на печеную рыбу, они принялись с жадностью ее поглощать: кашляя, сплевывая и давясь мелкими косточками.

Покончив с завтраком, Иван отбросил обглоданный рыбий скелет в затухающий огонь, достал компас, выставил стрелку.

— Нам туда, — уверенно показал на лес. — Пора собираться.

Обошлись без сборов.

Затоптав ботинками угли, Иван взобрался на обрыв, подал руку женщинам. Пока те поднимались, Чехлов оставался на берегу в одиночестве, прощаясь с рекой, сгубившей вертолет, и точно тянул время и ждал — загудят в воздухе вертолетные лопасти, опустятся на веревках спасатели, и не нужно будет никуда идти…

— Олег! — зычно прокричал с обрыва Протасов. — Пошли!.. Слышишь?

Чехлов уходил вяло, с явной неохотой. Игнорируя протянутые руки, влез на поросший травой карниз, отряхнул от земли колени.

Иван оглядел свой отряд, поскреб ногтями щетину, пробивающуюся на щеках:

— Шибко не отставайте. Держитесь рядом. Мало ли что…

Протасов, поддерживая Ольгу под руку, чувствовал, что с ней творится неладное. Он касался ее ладони, и тонкая кожа, сквозь которую просвечивали синие жилки, на ощупь казалась горячей. Он заметил — лицо ее потеряло за ночь здоровый цвет, приобретая землистый оттенок, и слегка осунулось. В глазах стоял болезненный блеск.

У нее подскочила температура, и это при полном отсутствии медикаментов. Но что послужило причиной — осложнения после вчерашней травмы или после ночи, проведенной на голой земле под осенним небом, привязалась простуда?

Они заметно сбавили шаг, и в затылок уже дышала, не раз наступая на пятки, Ирина. Сначала он сдерживался, чтобы не нагрубить, но всему бывает предел, и на очередное: «Вы вперед или назад! Путаетесь под ногами», не стесняясь Чехлова, зло ответил:

— Слушай, ты?! Имей совесть! Надо — спокойно обойди.

Ирина передернула плечиками и обогнала.

Он шел медленно, приноравливаясь к шагу жены, прислушиваясь к нездоровому дыханию, и думал о том, что, возможно, если так пойдет дальше, ее придется нести.

Ничего страшного, он не развалится. Свое нести, не чужое. Зато будет лишний плюс, когда это приключение останется позади и станет нелепым ночным кошмаром, и она поймет, что не такой он подлец, как вбила себе в голову.

— Пить хочется… — произнесла она и облизнула губы.

Воды не было совсем. И набрать ее там, в реке, от которой отделяют четыре часа хода, он не додумался. Да и не во что было, не считая фляжки Чехлова, но просить у него Протасов не хотел. Что-то в Олеге надломилось, он держался позади, обособленно, пребывая в непонятных раздумьях.

— Знаешь, в голове туман стоит, — шепотом пожаловалась Ольга. — Горячий… Кружится все…

Протасов был бессилен что-либо сделать и молчал. Надо было успокоить ее, сказать что-нибудь ободряющее, но ничего почему-то не приходило в голову. Безнадега…

А температура лезла и лезла вверх. Он лучше всякого градусника определил, как она перевалила за отметку «тридцать восемь». Дыхание ее сделалось совсем прерывистым, с присвистом.

Так долго продолжаться не могло, и Протасов понимал — стоит хоть на минуту остановиться на отдых, дальше она идти не сможет.

Увидев в теряющем листву кустарнике кроваво-красные россыпи ягод, он отпустил ее локоть, сорвал мимоходом несколько:

— Подожди… Я мигом.

И бегом догнал Ивана.

— Съедобные? — спросил его.

Иван повертел ягоду в пальцах, сунул в рот и осторожно надкусил:

— Ешьте.

— А не волчья?

— Не бойся, не отравитесь.

— Привал скоро?

— Устали?

— Моя совсем сдает. Боюсь, как бы не слегла.

Плоды оказались кисло-сладкими на вкус, но жажду утолили. Протасов нарвал горсть и отдал жене. Жевала она с видимой неохотой. Десяток ягод погоды не сделают, понимал он. И сам, гриппуя, когда в глотке спекалось от жара, стаканами заливал пылающий внутри пожар. О том, чем могла закончиться даже обычная простуда — в холодном лесу, без теплой одежды, постели и аспирина, боялся себе представить…

Ирину всегда считали везучей. Ей повезло с рождения — на свет появилась не в рабоче-крестьянской семье, где будущее и без цыганского гадания просматривалось четко: школа, ПТУ, фабрика или завод с вонючими, грязными работягами, чьи интересы сводились к водке, замужество за одним из таких, перебивание с хлеба на воду в ожидании зарплаты и страх перед возвращением с работы вечно пьяного муженька… Типичная судьба восьмидесяти процентов женской части России.

Но ее отцом был не токарь-станочник, а секретарь районного комитета партии, и этим все сказано. Училась она в привилегированной школе, а когда настали рыночные времена и папа переместился из райкома в кресло президента банка, на себе перемен не почувствовала, не нуждаясь ни в чем и ни в чем себе не отказывая.

По окончании школы папа отправил ее доучиваться в нархоз[4], заплатив за учебу немалые деньги. Спустя пять лет, не имея семи пядей во лбу, она заняла одну из престижных должностей в его банке, быстро продвинулась по служебной лестнице, и к двадцати трем годам имела отдельную трехкомнатную квартиру, солидный счет, роскошную иномарку и виды на безоблачное, ничем не омраченное будущее, тем более что собиралась выйти замуж за Олега Чехлова, которого отец нахваливал как очень перспективного предпринимателя.

Свадьба и прожитый совместно год немногое изменили в ее жизни. Разве что с работы пришлось уйти — на этом настоял Олег. Денег и так хватало с лихвой. Скоро, впрочем, она пожалела о поспешном решении, устав сидеть в четырех стенах.

И все же хватило ума согласиться на дурацкую авантюру мужа? И вместо того, чтобы недельку понежиться на побережье Адриатики, где сервис, комфорт, пятизвездочный отель и прочее, оказаться в тайге, мокнуть в ледяной воде, спать, как собака, на подстилке из веток, есть полусырую несоленую рыбу… Бр-р…

И теперь, блуждая по этому лесу, которому не было ни конца, ни края, она испытывала настоящий шок. Прежняя беззаботная жизнь рассыпалась в прах, сложилась, как карточный домик, от одного неловкого прикосновения. Что теперь ее ждет?

Ее… задаваясь этими вопросами, она как-то забывала о существовании Чехлова, точно его и не было рядом. Рядом… Да, он поблизости, немного отстал от остальных. Но супружеской теплоты, поддержки с его стороны она не чувствовала. Вроде бы он рядом, а вроде его и нет.

Впрочем, ей от этого ни холодно и ни жарко. Любила ли она его, выходя замуж? Сложный вопрос. Год назад, примеряя фату и свадебное платье, она не забивала себе голову. А что любовь? Красивые слова, и не более. В жизни все много прозаичнее.

Вот и сейчас, когда главное — выжить, а выживает только сильнейший, не обремененный узами, обещаниями и соглашениями, она должна думать о себе и только о себе. Мужей бывает много, а жизнь — она одна.

Цепочку замыкал Чехлов. Минувшие события не прошли для него бесследно, наложив отпечаток, и он далеко не походил на того уверенного в себе Олега Чехлова, каким выглядел еще два дня назад. В его лице читалась растерянность, плечи безвольно опустились. Он шел, не сводя глаз с земли, чувствуя себя виновным в постигших их злоключениях, и переживал это. Ему казалось, что спутники лишь из вежливости не выговаривают ему наболевшее и не обвиняют. Но нарыв однажды созреет.

«Да, — каялся он в сотый раз, — именно я вас сманил в тайгу, и именно эта дурацкая затея стала первопричиной нашего пребывания здесь, беспомощности перед лицом матери-природы».

Ситуация аховая. И неизвестно, в том ли направлении они двигаются. Лес, он везде один. Как сестры-близняшки похожи друг на друга сосны, шумевшие кронами, подсохший и серый, вымахавший в пояс папоротник, и создавалось впечатление, что они топчутся на месте и с утра не продвинулись ни на километр. Было бы проще идти с уверенностью — придерживайся подрагивающей на компасе стрелки, сожми зубы и через холод, через усталость, через «не хочу», но сдюжь, и лес скоро расступится, и на открытом месте им откроется затерянный в глуши поселок или деревенька…

Но не надо себя обманывать, правде смотрят в глаза: он ведь сам хвалился Протасову в вертолете, что построил базу в безлюдном месте и на десятки, а то и сотни верст не найти человеческого жилья. Так куда же они идут, куда, ведомые слепой надеждой, а не здравым смыслом.

«Какой же я идиот! — стонал он в душе. — А ведь в это самое время мог бы валяться на диване, смотреть новый боевичок или смотаться в клуб и разбить партию в бильярд…»

Он представил себе полутемный зал, освещенные сверху столы, крытые зеленым сукном, шары, разлетающиеся от пушечного удара. У стойки наигрывает музыка, и бармен набирает в кружку пенящееся темное пиво…

Замечтавшись, он споткнулся о торчащий из земли сучок и чертыхнулся, неохотно возвращаясь к окружающей действительности.

Клуб, бильярд… Где это все? Как далеко и недосягаемо!

Земля перевернулась. И он, Олег Чехлов, владелец крупнейших в столице Сибири магазинов и салонов, чье имя, для знающих людей, на слуху и в чей рот, благоговейно склоняясь в ожидании приказа, заглядывают его служащие, — никто!.. И, привыкнув заправлять чужими судьбами, не может вершить собственную.

Все вышло из-под контроля, и ситуацией он не владел. В настоящее время его жизнь, как и жизни Протасова, Ольги и Ирины, зависела напрямую от таежного бродяги Ивана, человека без роду-племени, не имеющего ни имени, ни положения, ни кола, ни двора.

Ущемленное самолюбие его подтачивало, но не больше, чем выходки Ирины, ставившей в неловкое положение. Он-то привык, и такое ее поведение его уже не шокирует. Она всегда была такой, но!.. одно дело — дома, не при посторонних.

Он пытался ее приструнить, поставить в положение домохозяйки, чей удел — поддерживать огонь в семейном очаге, но ни в коей мере не совать нос в дела мужа. О том, чтобы прилюдно повысить голос, не могло быть и речи.

Но она давлению не поддавалась, и словесные перепалки обычно сводились к грандиозным скандалам. Во время последнего она позволила себе столь болезненный выпад, что ему пришлось прикусить язык…

Она стояла посреди зала и яростно, сквозь слезы, выкрикивала в его адрес:

— Что ты из себя корчишь?! Ты никто! Понимаешь, ноль по жизни!

Лицо ее раскраснелось, и от былой красоты не осталось и следа. Чехлов тогда впервые поразился, сколько злости удерживала в себе эта миловидная женщина.

Его била дрожь. Потрясая кулаками, из последних сил удерживался от искушения самым радикальным способом оборвать нескончаемый поток обиднейших слов:

— Я никто? Да меня знает полгорода! Я… я что, прибился к тебе нищим мальчишкой с мелочью в кармане? Кто это все заработал, кто?

Он обводил руками стенку-горку со стеклянными полками, ломившимися от изобилия хрусталя, и люстру из богемского стекла, и навороченную аппаратуру, приводя доказательства своей состоятельности.

— А на чьи деньги? — уточнила она и попала в самое яблочко. Удар пришелся ниже пояса. — Кем ты был? Торгашом с тремя лотками, торговал самопальной водкой? Ишь, возомнил о себе. Да без моего отца…

— Положим, не киосков, — опроверг он, дрожа от возбуждения. — И без твоего папочки поднялся бы…

— Ах, папа тебе не помогал?! Не давал тебе кредиты в ущерб банку? Не ввел тебя в Деловой клуб, не благодаря ему ты обзавелся знакомствами, и вообще, не стал тем, кем являешься? Думаешь, он для твоей выгоды старался? Он делал это для меня и ради меня, потому что с твоими грошовыми заработками я бы не смогла купить себе нормальную шубу.

— Ну уж!.. — запротестовал он, и щеки его запылали.

— А что ты скажешь против, милый? — она язвительно улыбнулась и вдруг предложила: — Не нравлюсь, как есть, разводись! Папа сразу поднимет твои долги и векселя. Знаешь, где ты окажешься через неделю? На паперти с протянутой рукой. Ты, друг ситцевый, не с помойки меня подобрал и не смей обращаться, как с уличной девкой!

И он сдался. В самом деле, он крепко встал на ноги благодаря постоянным денежным подпиткам ее папаши. В наличности средств не имел — все до копеечки вложено в оборот. И случись тестю прижать его к ногтю, придется распрощаться с последней рубашкой.

Он перестал обращать внимание на чрезмерную независимость жены, но всему есть предел. Теперь же, переступив черту, она сама, о том не думая, обрушивала остатки его авторитета и самолюбия, заставляла скрипеть зубами, но молчать. И не поймешь уже, независимость это или трещина, пролегшая между ними.

Женясь, Чехлов не ломал голову над своими чувствами: любит он ее или Ирина просто ему нравится, как любая проходящая мимо женщина? Ему нужен был толчок, как дополнительная ступень космическому кораблю, с тем, чтобы преодолеть земное притяжение и подняться на орбиту. Старт… а для этого — большие деньги и, желательно, под малый процент. Такими деньгами ворочал ее папаша-банкир.

Заполучив жену, он открыл себе доступ к остальному. Но деньги не всесильны. Он не смог получить одного — того, что влекло полунищего Протасова к его взбалмошной жене, которую после всех ее выкрутасов стоило бы бросить. Он бы, Чехлов, так и сделал.

Нет, не бросает, расстилается перед ней ковровой дорожкой, хоть ноги вытирай. Почему? Нет гордости и мужского самолюбия? Или здесь кроется нечто иное, чего он не понимал?

К вечеру небо капризно нахмурилось, исчезло солнце, потерявшись в провисших набрякших тучах. В воздухе запахло сыростью.

Иван все чаще тревожно поглядывал вверх, нутром чуял — скоро жди дождя.

Поляна, куда они вышли, разрешила его сомнения.

— Остановимся здесь, — сказал он, швырнув на землю кукан с рыбой.

Над головой предупреждающе прогрохотало, в небе засветилась голубая дуга.

— Мамочка! — вскрикнула Ирина, вздрогнув от раската. — Опять гроза. Мы же в лесу… В деревья обычно бьет молния.

Не хватало дождя, чтобы Ольга вконец свалилась.

— Пойдем, мужики, — позвал Иван, направляясь к молоденькому ельнику — пушистым деревцам, шумевшим под натиском ветра.

Сильным ударом ножа подкосил ближнее, срезал со ствола пахучие ветки, верхушку отрубил, оставив торчавшие рогатью сучки, бросил и подступил к другому.

— Ломайте ветки, — сказал Протасову. — Только не подряд. Выбирайте те, что побольше.

Протасов ушел в ельник и взялся за работу. Ломать лапник было не с руки, ладони его почернели, стали липкими от смолы, к пальцам приставала мелкая хвоя.

В глубине ельника стоял треск, где-то там орудовал Чехлов.

Сграбастав колючий лапник, Протасов вернулся на поляну.

Иван даром времени не терял. Посреди поляны стоял остов будущего шалаша — вкопанные рогатины с длинной жердью, лежащей на них. Осталось накрыть сооружение еловыми лапами, и укрытие, каким бы ненадежным ни казалось, будет готово.

Укладывая с боков ветки, он понял, почему Иван настаивал именно на больших. Куцые попросту не держались и проваливались внутрь шалаша.

Теряя на ходу лапник, подошел Чехлов, сбросил ношу к ногам Протасова, сокрушенно вздохнул:

— Спасу нет, курить охота. Хоть сухие листья в трубочку сворачивай.

— Не говори, — сказал, поддерживая разговор, Протасов. — Но терпеть можно. Даже на пользу…

Чехлов непонятно чему улыбнулся:

— Смотри, каков терпельщик!

Протасова такое отношение задело за живое, и желание ответить грубостью на грубость так и подмывало его. Но, оставаясь выше, пропустил колкость мимо ушей и ушел за следующей охапкой лапника, разбираясь в головоломке: что происходит с Олегом? Неужели их дружба была столь непрочной, что не выдержала испытаний? А может, и не было этой дружбы, а так… одна видимость!?

Они успели накрыть шалаш за минуту до ливня, хлынувшего как из ведра. Толкаясь, они забились в тесноту и молчали, слушая, как стучат капли по хвойной крыше.

— Ой, капает! — взвизгнула Ирина и отодвинулась от прорехи, куда затекала дождевая вода.

Чехлов потеснился, уступая ей более сухое место.

А дождь усиливался, сыпал сплошной стеной. Шумела омытая листва, и в траве пузырились лужи. Стемнело, и грозовые ослепляюще-жгучие отсветы вырывали из мглы поляну и неуклюжий шалаш, укрывший путников…

Дождь лил всю ночь и стих к утру. С первыми лучами солнца, под щебетанье птиц, насыщенный влагой и хвойным дурманом воздух засветился, заиграл радужными переливами. То сверкали, преломляя солнечный свет, капли ночного дождя. Осторожно, чтобы ненароком не разбудить спящих, Иван покинул шалаш и полной грудью вдохнул целебный лесной настой.

Перед его лицом покачивалась облезлая ветка, и на тонком изгибе пожелтевшего листа переливалась искрами прозрачная капля. Он тронул пальцем лист, капля сорвалась, и он вскрикнул, окаченный прохладным ливнем, осыпавшимся с мокрых веток.

Но неожиданный душ привел его в хорошее настроение, и, глядя вокруг, он подумал: да разве можно встретить где-нибудь еще такую красоту?

В городе? Пусть там высаживают парки, которые вроде бы должны воссоздавать для горожан частицу дикой природы. Но это обман, жалкая подделка в сравнении с великолепием оригинала. Иногда он гулял по парковым аллеям. Вроде и деревья те же, да не те. И воздух совершенно иной, и нет в нем целебности, и настроение…

Вернувшись к шалашу, он разгреб кучу нарванной травы, которой вчера, уже под дождем, укрывал рыбу. Пальцы коснулись холодной чешуи.

Он поднял лежавшего сверху карася, с опаской понюхал — не отдает ли душком? Но нет, свежий. Сказалась и прохлада, и ночной дождь.

Забравшись в шалаш, он растормошил Протасова. Протасов проснулся и сел.

— Поднимайся, — сказал ему Иван. — Будем завтракать и пойдем дальше.

Протасов приложил ладонь ко лбу свернувшейся калачиком Ольги, помрачнел.

— Что, худо?

Он молча кивнул.

— Я понимаю, — помолчав, проговорил Иван. — Болеет, тяжело ей. Но не идти нельзя. Иначе… сам понимаешь.

— Понимаю, — согласился Протасов. — Если совсем ослабеет, понесу.

Иван хлопнул его по плечу, выказывая сочувствие, дотянулся до Чехлова и потряс его.

Чехлов сонно замычал, причмокнул губами и отвернулся.

Разбуженная возней Ирина, едва протерев глаза, полезла к выходу, бесцеремонно задев Ольгину руку, и та застонала. Ирина не обернулась и тем более не извинилась, словно ничего страшного не произошло…

С поляны донесся ее недовольный голос:

— Ну и холодрыга!.. Обалдеть.

…Еловая крыша над Протасовым разверзлась, и дождевые капли, скатившись с хвои, упали на лицо все еще спавшему Чехлову. Он зашевелился и сел, щуря глаза.

Иван, снимавший с жерди сухие изнутри ветки, засмеялся и потащил охапку в кучу, где готовил костер. Он ловко очистил от хвои упругую ветку, заострил на конце и нанизал на нее рыбу, как на шампур.

— Опять? — подала голос Ирина, зябко потиравшая плечи. — Надоела твоя рыба! Жрать уже невозможно.

— Разносолов не предусмотрено, — отозвался Иван и выдернул из земли колья.

Шалаш окончательно развалился, и о его недавнем существовании говорило лишь сухое пятно, выделявшееся на влажной траве.

Рогатины он укоротил, воткнул по сторонам будущего костра, запалил ветки. И, когда занялось, загудело ненасытное пламя, вывесил на них провисший шампур.

Рыба зашипела, брызнула соком, побелели выпученные глаза.

— О чем можно говорить, если уже сейчас жрать нечего?! — ворчала Ирина. — Придурки… Ушли от реки, поступили по-твоему. Рыба заканчивается, зверье нечем ловить. Как дальше-то будем? А тебе, Чехлов, уже и сказать нечего?.. Ну и молчи! С голодухи мы загнемся, вот что!.. Говорила же, говорила… Нет, уперлись на своем, как бараны.

— Замолчи, — поморщившись, словно съел кислый лимон, попросил Протасов. — Не до истерик… Держи себя в руках. Не одной тебе хреново.

Ирина вспыхнула, но не нашлась что ответить и снова покосилась на мужа, который благоразумно не вмешивался в перепалку.

Наскоро перекусив печеной рыбой — без соли и впрямь не лезла в горло, — они разметали по траве остатки костра, затушили угли и тронулись в путь.

Сегодня в конце цепочки шли Протасовы. Температурившая Ольга едва шла, и Протасов уже подумывал взять ее на руки.

Так начался третий день их «романтического» путешествия.

Они шли молча, без разговоров и смеха, устало передвигая ноги. Иногда Иван доставал компас, сверялся со стрелкой. За ним, нахохлившись и держа руки в карманах, шла Ирина. Следом брел Чехлов и позади его Протасовы.

Они оба изрядно вымотались, но жалоб Иван не слышал, что не мешало ему сбавить шаг. Иначе вовсе отстанут. Не надо быть ясновидцем, чтобы предвидеть дальнейшее. За два дня они прошли не больше двадцати километров. Много ли это в сравнении с теми двумястами, тем минимумом, что предстоит еще пройти? А они не на солнечном юге — в Сибири, где конец сентября ознаменовывается ночными заморозками, а вслед за ними приходят первые холода. Что с ними будет тогда?

— Ты куда?

Он обернулся на удивленный возглас Чехлова. Ирина, раздвигая руками ветки кустарника, сошла с тропы, забирая в сторону.

Она ответила, слепив подобие той улыбки, которой обычно награждают недалеких людей:

— А надо вслух говорить или спросить разрешения?

Чехлов сконфузился, а она, сохраняя победоносную улыбочку, скрылась из виду, шурша опавшей листвой.

— Привал две минуты, — остановился Иван.

Его ноги тоже гудели от усталости, но не в ней крылась причина остановки. Не хватало только, чтобы своенравная дамочка еще и заплутала. Ищи потом…

Чехлов привалился к сосне, давая ногам отдых. Протасов, поддерживая жену, усадил ее на пень, поросший мхом и плесенью.

— Сюда! Скорее! — зазвенел из леса, там, где скрылась Ирина, ее взволнованный голос.

Иван побежал к ней, не взяв в толк, что же могло произойти, спотыкаясь о присыпанные листьями кочки, и налетел на нее, стоявшую около раздвоенной березы.

— Что? — выдохнул он, запыхавшись от бега. — Что случилось?

Она невозмутимо показала пальцем на уродливый ствол. Береста стесана чем-то острым, и на древесине — темной, но не черной еще от времени и влаги — он увидел зарубку.

Да, зарубку, в виде арифметического знака «больше-меньше», острием показывающего влево, сделанную рукой человека, и причем не так и давно.

— Не может быть, — пробормотал Иван и провел по ней ладонью.

Сомнений не было, глаза его не обманывали.

Здесь был человек, и оставленная им зарубка непременно должна куда-нибудь привести. Пусть не к жилью, пусть к охотничьему зимовью… Душу грело уже и это.

В худшем случае, дойдя до зимовья, где по таежному обычаю предшественник должен оставить припасы, Иван бы отделался от «балласта» и один, налегке, быстрее добрался бы до людей и привел помощь…

— А что она означает? — спросила Ирина.

— Да все! — не скрывая волнения, воскликнул Иван. — Мы правильно шли, правильно…

— Ура-а! — закричала она. — Значит, мы теперь обязательно отсюда выберемся? Так?..

— Так!.. Та-ак!

Клич, подхваченный потоком воздуха, разнесся по лесу, и взвилось в небо с карканьем растревоженное воронье.

Обернувшись к тропе, где еще оставались Чехлов и Протасовы, он крикнул им:

— Давайте сюда! Да идите же…

Захрустели сучья под тяжелыми шагами Чехлова. Сияя, Ирина бросилась ему на шею и завизжала, а он с недоумением смотрел на зарубку и не мог понять резкой перемены ее настроения.

— Что это? — спросил Ивана, не понимая всю важность находки.

— Дорога домой.

Ирина отпустила шею мужа и затрещала сорокой:

— Я так и думала… Я знала. Нам должно было повезти!

Иван взялся за объяснения тогда, когда к березе подошли Протасовы.

— Видите? — Его палец показал в острие насечки. — Куда она смотрит?

— Туда! — дурачась, махнула Ирина.

— Правильно. Любой охотник, попав в то место, которое плохо знает, чтобы не заплутать, делает свою зарубку. У каждого она особенная, отличная от других. Понимаете?

— Честно говоря, не совсем, — ответил Протасов, изучая зарубку. — Получается, что с одной стороны, мы вроде бы набрели на человеческий след, но с другой, не можем сказать уверенно, куда он ведет.

— Верно. Но есть одно «но», — пока не знаем. Важно уже то, что мы на нее наткнулись. Если повезет, дальше пойдем, как по проспекту…

Но Протасов не был настроен столь оптимистически. Надежда на благополучный исход, конечно, еще жила в нем, но в душе росла непонятная тревога, и он не мог распознать ее природу. Что-то ему не нравилось, а что, он не знал.

— Ты говоришь, стрелка указывает направление. Если я — охотник и подался на промысел, заплутал и, чтобы не ходить кругами, делаю отметки. Тогда получается, что путь к деревне указывает не острие, а, наоборот, хвост. Откуда такая уверенность, что мы сами не начнем кружить?

— Протасов! — возмутилась Ирина, сделав такое выражение лица, словно она уличила его в жульничестве. В зарубке она видела лишь то, что хотела видеть, — надежду на спасение, и ни за что не хотела расставаться с этой призрачной надеждой. — Не будь таким нудным! Ваня, наверное, лучше тебя знает, о чем говорит.

— Я что, против? Просто мне кажется.

Она снова показала зубки:

— Креститься надо. Да поменьше рассусоливать!

Разгорающуюся перепалку прекратил Иван:

— А ну, хорош! Что вы меж собой-то делите? Осталось только перегрызться для полного счастья. Как звери… Запомните: враждуя, нам не выбраться.

— Кто грызется? — Ирина сделала невинные глазки и, как ни в чем не бывало, спросила Протасова: — Разве мы ругаемся? Нет ведь…

— Короче, — жестко сказал Иван. — Прекращайте. Надо искать вторую зарубку. Внимательнее смотрите по сторонам.

— Ни черта мы не найдем! Напрасные старания, — устав от бесплодных поисков, первым опустил руки Чехлов.

Иван, чьи глаза начинали слезиться от напряжения и деревья в них уже двоились и плыли, смолчал. Лишь по тронутым щетиной скулам заходили упругие волны.

Прав Олег, фортуна снова покинула их, и зарубку, несмотря на общие усилия, отыскать так и не удалось. Как сквозь землю провалилась.

— Что ты нервы мотаешь? Изнылся хуже бабы. Будь мужиком!

Чехлов резко обернулся и впился тяжелым взглядом в Протасова.

— Что ты сказал?

— Я сказал, — спокойно повторил Николай, — что ты ведешь себя как та истеричка.

Брошенная им фраза белой перчаткой хлестнула Чехлова по щекам. Он наклонил голову и вынул из карманов руки.

— Повтори.

Глаза его, как у племенного быка, наливались кровью, и Протасов высвободил у жены руку. Назревала драка. А Чехлова бог здоровьем не обидел, и удар он имел что надо. Еще в институте его многие побаивались и предпочитали обходить стороной — разряд по боксу лишал его соперников шанса на победу в потасовках.

— Ну? — с угрозой повторил он. — Я жду.

— Коля, не надо… — запротестовала Ольга, когда Протасов, оставив ее, пошел к нему навстречу.

— Давай, — манил к себе Чехлов, принимая стойку.

— Заткнитесь вы… Оба! — рявкнул на них Иван и прислушался.

Стоявший к нему спиной Чехлов опустил кулаки и повернулся, неловко переставив ногу. Под толстой подошвой оглушительно лопнул сучок.

— Тише! — зашептал Иван, приложив к губам указательный палец.

Из зарослей кустарника, краснеющего уцелевшими осенними листьями, неслись странные звуки. Кто-то, еще не видный им, шарился в кустах, хрустел ветками и сухой листвой.

Между лысеющих прутьев мелькнула горбом кабанья холка.

Здоровенный кабан — широкий в грудине, с желтыми, чуть загнутыми клыками, выскочил из кустов прямо на них и остановился, похрюкивая и оглядывая маленькими злыми глазками.

Они переглянулись.

Кабан опустил морду, задвигал черным пятаком, принюхиваясь, и скребанул острым копытцем.

— Бегите, — негромко произнес Иван, и рука его легла на рукоять ножа. — Постарайтесь залезть на деревья.

Издав воинствующий хрюк, кабан ринулся в атаку. Нечленораздельно закричав, Ирина побежала прочь. Чехлов, которого кабан избрал первой жертвой, застыл на месте, не смея шелохнуться.

— Ол-ег! — вывел его из оцепенения отчаянный крик Протасова.

Гигантскими прыжками достигнув сосны, ветки которой росли невысоко от земли, он подпрыгнул и уцепился за нижний сук, балансируя, словно на перекладине турника.

В ту же секунду кабан подлетел к сосне, задрал голову, наблюдая за раскачивавшейся добычей. С клыков нитями свисала слюна.

Чехлов откачнулся к стволу, уперся в него ногами и одним движением оседлал ветку…

Невольный свидетель этой комичной со стороны сцены, Протасов не мог сообразить, что предпринять. Будь он один, влез бы на дерево, как это сделали Чехлов и Ирина. Но он не один, и Ольга, с ее травмированной рукой, не сравнится с ними, пусть и с его помощью. Не бросать же ее на произвол судьбы?

Озлобленный неудачей кабан искоса следил за сосной, которую обнимал Чехлов, повел головой и… нацелился на Протасовых. Николаю показалось, что на довольном кабаньем рыле появилось нечто напоминающее усмешку.

— Мамочка… — ахнула Ольга, и ее пальцы больно впились в его руку.

— Спокойно… Все обойдется… Все будет нормально, — как заклинание, повторял он, не сводя с кабана глаз. — Не бойся…

Издав устрашающий рык, зверь бросился на них.

Пальцы, сжимавшие запястье Протасова, разжались, Ольга обмякла и мешковато повалилась на листья.

Теперь, когда она лежала в обмороке и тем самым сожгла последние мосты к отступлению, у него не осталось выбора.

Протасов загородил ее и ждал приближающегося кабана, готовясь к схватке и задним умом понимая, что победителем из нее не выйдет.

А кабан бежал, вырастая в размерах, и мир для Протасова сузился до сопливого мохнатого рыла и желтых, направленных в грудь клыков.

Расстояние быстро сокращалось. Пятнадцать метров… восемь…

Протасов сжался в пружину.

Пять…

— Эй!.. Эй, э-э-эй…

Откуда ни возьмись, позади кабана возник Иван и, размахивая ножом, орал, свистел, улюлюкал, словом, всячески отвлекал внимание от Протасовых.

— Ну!.. Иди ко мне! — махал Иван, приманивая его. — Иди сюда, свинья паршивая.

Кабан человеческой речи понять, естественно, не мог, однако оскорбление уловил. Развернулся — увидев закрученный хвост, Протасов вздохнул с облегчением — и двинулся на Ивана.

Иван сгруппировался и переложил нож из руки в руку. Ладони вспотели, и ручка норовила выскользнуть.

Кому расскажи, что пошел на кабана с одним ножом, не поверят и поднимут, как враля, на смех. Раньше, быть может, и ходили с рогатиной, но рогатина — она рогатина и есть, в ней добрых полтора метра, обеспечивающих безопасность охотника. А животина серьезная, живучая. Не всякий раз из карабина свалишь. Поговаривают, если прозевать момент, запросто может сломать клыками. Может, и врут, спросить не у кого. Известно одно: кабан силы недюжинной. Непонятно лишь, отчего бросился ни с того ни с сего? Такое случается редко. Обычно при встрече он старается скрыться…

С удивительной для своей массы прытью кабан налетел на него и смял бы, не отступи Иван вовремя в сторону. Проскочив вперед, он развернулся к человеку, снова нацелился и скребанул раздвоенным копытом землю.

Вторая попытка для кабана закончилась плачевно. Молния сверкнула возле морды, когда он почти уже достал клыками человека, и жгучая боль, во много раз сильнее той, что давно его мучила, истошным визгом вырвалась наружу.

Горячим фонтаном ударила кровь из располосованной кабаньей глотки, залила брюки Ивана.

Он снова уклонился от кабаньих клыков и развернулся лицом к зверю, уверенный, что боль придаст ему сил и коррида продлится до тех пор, пока тот не свалится замертво.

Но жизнь с каждым толчком крови покидала кабана, а вместе с ней и боль. Земля качнулась под ним, и, запрокинувшись на бок, он захрипел, захлебываясь кровью. И с усилием приподнял морду, затуманенным глазом отыскивая избавителя…

Убедившись, что кабан издыхает и не сможет уже причинить вреда, Иван осторожно подошел ближе, разглядел подтянутые самочьи соски и гноящуюся шишку на боку, почесал затылок:

— Вот оно, в чем дело…

Перед ним лежала кабаниха, и причина ее слепой ярости крылась в огнестрельной ране — старой, уже гниющей.

«Стреляли пулей, — с уверенностью определил он. — Но не из карабина. Пулька тонкая, вроде автоматной. Наши мужики с такими не ходят».

Тем временем Протасов приводил Ольгу в чувство, и она, бледная, сидела на земле, с нескрываемым ужасом глядя на убитую кабаниху.

Чехлов соскочил на землю, обтер о штаны руки, настороженно приблизился к поверженному зверю и поддел морду ногой.

— Мяса-то сколько! — сказал он Ивану, но тот, смолчав, отошел к Протасовым.

— Как ты? — спросил Ольгу.

— Сейчас лучше, — слабо улыбнулась она и потерла виски. — Голова маленечко кружится… и уши заложило.

Разделывать тушу никто, кроме Ивана, не умел, и ему пришлось самому взяться за дело. Он подсел к теплой еще свинье, приготовился…

— Браво!..

Он резко повернулся на чужой голос и поднялся.

Возле кустарника, где недавно рылась в поисках кореньев кабаниха, стояли двое мужиков — густо заросшие бородами, в выгоревших на солнце, поношенных камуфляжных куртках с надетыми поверх армейскими разгрузочными жилетами, в клапанах которых угадывались автоматные рожки. Автоматы — короткоствольные, с пристегнутыми металлическими прикладами, какие Иван видел только в городе у патрульных милиционеров, — направлены на них.

Светловолосый, лоб которого стягивал свернутый в жгут платок, взвел затвор и вежливо попросил Ивана:

— А ножик положь… Давай, дружище, только медленно, без лишних телодвижений.

Иван повиновался приказу, но по-своему, — выпустил нож, и тот упал со стуком.

— Отойди назад… Хорошо.

Светловолосый подобрал нож, полюбовался бликующим лезвием, провел им по ладони. Из пореза выступила полоска крови. Хмыкнул, убрал его в клапан разгрузки.

— Здоровский нож, — оценил трофей и сказал второму: — Чего ты мнешься? Давай сюда этих голубков.

Второй автоматчик лениво повел стволом. Чехловы и Протасовы, догадываясь, что речь идет о них, безропотно подошли к Ивану.

— Какой странный сегодня день, — светловолосый извлек из разгрузки смятую пачку сигарет и закурил, пустив к небу дым. — С сюрпризами. Вы как, одни или нам еще кого ждать?

Вопрос был адресован к Ивану, в котором он углядел старшего, и, помедлив с ответом, Иван произнес:

— Одни. Послушайте…

— Во дела! — поперхнулся от смеха второй. — Смотри-ка, Макс, никак к нам туристы пожаловали? Достопримечательностями любуетесь, да?

— Вы чего, ребята? — переборов страх, заговорила Ирина. — Никакие мы не туристы. Мы в беду попали, четвертые сутки по тайге бродим…

— А тебя, детка, никто не спрашивал, — второй подошел к ней и взял за острый подбородок. Заглянул в глаза, засмеялся: — Макс, а она вроде ничего?

Ирина вспыхнула под откровенно раздевающим взглядом.

— Она тебе нравится, Гвоздь? — затягиваясь сигаретным дымом, спросил Макс.

Тот, кого называли Гвоздем, похотливо растянул в улыбке тонкие губы.

— Бери, — разрешил Макс.

Гвоздь стащил с плеча мешающийся автомат и отдал приятелю.

— Какая хорошая девочка. Ты будешь себя хорошо вести? Умница. И я буду к тебе добр. Иди ко мне…

Он приблизился к Чехловым. Ирина отступила, прячась за спину мужа.

— Хватит, — попытался вмешаться в происходящее Олег. — Говорите, что вам надо. И оставьте ее в покое…

— Да ну? А что будет? Убьешь меня? Так давай, не тяни. Другого случая может не представиться.

Нагло ухмыляясь в глаза Чехлову, поймал Ирину за руку и потянул к себе. Она упиралась и прошептала умоляюще:

— Олег… Олег!

Чехлов вырвал ее руку из лап обидчика и оттолкнул его. Не ожидавший отпора, Гвоздь отлетел на землю.

— Ах ты, сука! — выругался он, поднимаясь, и сплюнул под ноги.

Удар, предназначавшийся ему в лицо, Чехлов с легкостью парировал и саданул ответно провалившегося в пустоту Гвоздя; от души, выплескивая накопившуюся ярость.

Зубы бандита лязгнули, голова мотнулась набок, и на подбородок брызнула струйка крови. Он полетел в грязь и закувыркался, пачкая одежду.

Макс, не мешкая, дал сочную очередь в воздух.

— Стоять! — надсадно рявкнул он. — Еще одно движение, и положу всех. Гвоздь… Гвоздь, ты как?

— Но… нормалек.

Он встал, проверил рукой челюсть, заметил на коленях грязь и с ненавистью посмотрел на Чехлова:

— Ну, гад! Молись! — выдавил сквозь зубы и забрал автомат. — Выходи.

Чехлов посерел, но, сохраняя мужественность, обнял жену и, отстранив, шагнул к Гвоздю.

— Не сюда. К сосне, — прикрикнул тот и подтолкнул в спину.

Чехлов в душе был настроен на жестокий мордобой. Униженный при свидетелях бородач по всем правилам должен был отыграться на нем. Но, завороженный черной дырой ствола, глядевшего в упор, почувствовал в теле дрожь — этому отморозку ничего не стоит нажать на курок.

Палец Гвоздя нащупал спусковой крючок, и это была не шутка. Чехлов со всей пронзительностью вдруг осознал, что жить ему осталось совсем немного. Палец утопит собачку, полыхнет огонь…

— Хватит! — сказал Макс, и оружие в руках Гвоздя дрогнуло. — Хорош, кому сказал. Он и так уже обделался.

— И что? Дай я его сделаю. Никто не узнает, пятеро их было или четверо. Подумаешь, одним меньше…

— Ты меня понял?! Рабочей силы не хватает, а ты такого жлоба собрался пустить под корень? Слон нас не поймет.

— Слон, — пробурчал Гвоздь и опустил автомат. — Интересно, если бы кто из рабов его занозил, он бы смолчал или пристрелил к едрене фене?

И с размаха впечатал автоматом в ребра Чехлову.

В глазах его помутилось. Казалось, ребра треснули, и раскаленная игла пронзила насквозь грудную клетку, и нечем стало дышать. Покраснев, он схватился за грудь и согнулся, давясь кашлем. И, получив сокрушительный удар по спине, повалился навзничь.

— Мы с тобой еще потолкуем, — многообещающе проговорил Гвоздь и напоследок пнул его. — Проклинать будешь тот день, когда я не стал стрелять. А мог бы сдохнуть быстро…

Их построили колонной по два, а Ивана, не имеющего пары, поставили во главе и повели, сворачивая куда-то в сторону. Впереди, насвистывая и находясь, видно, в благостном настроении, уверенно шел Макс. Замыкал Гвоздев, чья ушибленная скула ныла и немного припухла. Он сверлил глазами маячившую спину Чехлова, в мыслях уже предвкушая скорую расправу. Ничего, он с ним разделается. И не таких шустрых обламывали. Сперва уничтожит морально, а потом и физически. И бабу оттрахает прямо при нем, чтоб больше задеть…

Они шли долго. Миновав оплывший овраг, на дне которого журчал, вымывая глину, мутный ручей, поднялись наверх, и там Иван почувствовал близость реки. В воздухе пахло сыростью, гниющим топляком.

Лес расступился, и они вышли на опушку.

«Вот, оказывается, куда вела зарубка», — думал он, рассматривая бревенчатый трехстенок под тесовой крышей, притаившийся рядом с чахлым осинником, что виднелся у дальней кромки леса.

Под навесом кто-то возился, потом из сруба, согнувшись, вышел человек с двумя ведрами и передал их другому, сидевшему, видимо, на земле, потому что сразу его Иван и не заметил.

Приняв ведра, человек со всклоченной бородой и копной нестриженых волос, в синей униформе, на подгибающихся ногах пошел прочь от строения, миновал вросшую в землю избушку с просевшей крышей, скрылся за большой, как шатер, военной палаткой и вновь появился уже у берега реки.

Самой реки отсюда не видать — берег высок. Но Иван отчетливо слышал отдаленный плеск волн, а за широким просветом, где в неясной голубой дымке темнела, подпирая прозрачное небо, гряда леса, проглядывался противоположный берег.

— Не тормози! — грубо прикрикнул на него Макс, направляясь к избе.

Поставлена она была давно, ясно с первого взгляда: лет пятнадцать назад, а то и больше. Бревна почернели и рассохлись, от венцов разбежались кривые уродливые трещины, кое-где неумелой рукой замазанные глиной. Торчала из швов, свисая клоками, пакля. Крохотное окно, заделанное пленкой вместо стекла, было чуть выше земли. Вместо печной трубы выгоревшее ведро без дна. Входная дверь на ржавых, литых петлях, подле которой маячил часовой.

— Стой, — скомандовал Макс и подошел к нему. — Кирилл, Слон у себя?

Худощавый парень, на скулах которого клочками торчала рыжеватая растительность, небрежно держал автомат на плече.

— Хандрит, — и посмотрел на пленников. — Кого это вы захомутали?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — буркнул, не теряя времени на ненужные пересуды, Макс и потянул дверь.

Несмазанные петли отозвались скрипом.

— Присматривай за ними, — приказал он Гвоздю и скрылся за дверью.

В комнате царил подвальный полумрак. Свет едва пробивался сквозь мутное, засиженное мухами окно, и бесформенное пятно разлилось по земляному полу.

В левом углу стояла печь, сложенная из речного булыжника и обмазанная глиной. На плите — закопченная кастрюля. Рядом — самодельный стол, сбитый из неровных досок и заставленный банками, грязной посудой, валялись бутылочные крышки.

На крюке, вбитом в косяк, висел прорезиненный милицейский плащ, а под ним гражданская куртка. Место около окна занимала лежанка, устеленная шкурами, а на ней, с бутылкой красного вина, лежал крепкий парень и молча смотрел на вошедших.

Ему было не больше двадцати пяти лет, но скулы и подбородок неопрятно заросли черными, курчавившимися волосами, под глазами — синие мешки, происхождение которых выдавала бутылочная баррикада у дальней стены. Одет он был в шерстяной, с высокой горловиной, свитер и джинсы, в головах висел автомат.

Избушка не проветривалась годами. Воздух застоялся, отдавал чем-то подгоревшим, запахом табака и перегара.

— Так кто вы? — вместо приветствия задал он вопрос и сел на топчане, свесив ноги в пушистых вязаных носках.

Решив объяснить по порядку и подробно, без лишних кривотолков, вперед протиснулся Протасов.

— Мы с друзьями летели на охоту. На вертолете. Было это в субботу. Вертолет попал в грозовой фронт, потерял управление и упал в лесу. Пилот погиб, а мы остались с пустыми руками: без продуктов, без карты, без оружия. Моя жена ранена… Я прошу вас оказать нам помощь и отправить в ближайший поселок.

Парень шумно засопел и… рассмеялся.

— Разве я сказал что-то смешное? — не понял его Протасов.

— Нет… Помочь?.. А если я вас попрошу помочь мне, что вы на это скажете?

— Не понимаю, о чем вы? — опешил Протасов. — Поймите правильно, моя жена ранена, и серьезно. Ей нужна врачебная помощь. У вас есть врач?.. Кто вы вообще? Геологи? Если так, разберитесь с вашими людьми. Ни за что жестоко избили нашего товарища.

— Не может быть?! — Парень прямо развеселился. — Так вот и избили?

«Это не геологи, — пронеслось в голове Протасова. — Сумасшествие какое-то. Те с автоматами не ходят. Куда же мы попали? К бандитам? Но здесь, в тайге?..»

— А подарок действительно неплохой, — сказал парень Максу, молча стоявшему возле стола, и подошел к Ольге. — Вот эта особенно хороша…

Он грубо взял ее за висевшую в тесьме руку, и она вскрикнула.

— Ого! И впрямь сломана… От нее нам пользы не будет, верно?

— Как сказать… Ребята были бы довольны. Пол года без баб, звереют…

— Ну-ну, — хозяин избушки цепко осмотрел Ирину, и она уставилась в пол. — А эта тоже ничего, сгодится.

Она возмутилась, заливаясь краской:

— Как вы смеете?! Вам что, заложники нужны? Мой отец богатый человек… очень богатый. Он сделает все, что скажете. Я письмо напишу… выплатит любую сумму.

Парень громко захохотал, и в уголках глаз его блеснула влага.

— Я тоже богат… очень. И что с того? Думаешь, мне деньги нужны? Ошибаешься, плевал я на них! Нет, дорогая, мне нужна ты. Именно ты! Так что настраивайся, на вечер… Значит, Солдат. Дадим денек им на обживание, а утром — на работу. Гони их в яму.

С этими словами он завалился на топчан, взял с пола бутылку с вином и приложился к горлышку. Красная жидкость с бульканьем полилась в глотку.

Ямой на деле оказалась землянка, и, судя по окружавшему ее бугру, довольно большая.

Солдат поднял валяющуюся рядом лестницу, сколоченную из жердей, отомкнул замок лаза, поднял крышку и опустил ее вниз.

— Спускайтесь. Только в ускоренном темпе.

Один за другим они опустились в холодный полумрак, лестница рывками ушла наверх, посыпались комки земли.

— Ну вот и все, — с горечью проговорил Иван. — Кажется, теперь точно приехали.

Люк над головой с грохотом захлопнулся.

Он пригнул голову, чтобы не удариться о бревенчатый накат, ступил в темноту и пробормотал с отвращением:

— Фу-у… Ну и вонь…

В землянке нестерпимо смердело человеческими испражнениями, дыхание вмиг перехватывало, и он закрыл нос воротом джинсовой куртки. Своеобразный фильтр не помог. Ничего не видя со света, он пошарил ногой впереди, наступил на какие-то ветки, и они захрустели, задел стоявшее в проходе ведро.

Оно покатилось по полу, невидимое в кромешной темноте, выплескивая содержимое.

Вонь усилилась…

— Надо смотреть под ноги, — предостерег их прозвучавший глухо, как из могилы, голос. — Опять сортир свернули…

— Кто здесь? — спросил Иван, всматриваясь во мрак. — Эй…

Глаза понемногу привыкали, и он вроде бы различил у дальней стены чью-то фигуру.

Ирина, догадавшись о предназначении упавшего ведра, не сдержала подкатившей тошноты, издала характерный звук и зажала нос пальцами.

— Новенькие, — беззлобно ухмыльнулся голос. — Ничего, скоро обвыкнетесь.

Иван достал зажигалку и зачиркал кремнем, выбивая искру. Трепыхнулся огонек, высветил скупо земляные стены, свисающую из щелей между бревен паклю, примятые подстилки, железные, сложенные одна в одну, миски с ворохом ложек.

В противоположном углу зашелся удушливым, раздирающим легкие кашлем седой как лунь старик. Около него сидел изможденного вида человек неопределенного возраста, густая борода не могла скрыть худобы его лица, впалость щек. Неровный свет рельефно обозначил избороздившие лоб морщины; длинные свалявшиеся волосы перехвачены обрывком бечевки. По внешнему виду ему можно было дать и сорок лет, и все шестьдесят.

— Кто вы? — настороженно спросил его Чехлов.

Сидевший ответил тусклым, совершенно безжизненным голосом:

— Раб.

— Раб? — поразилась до глубины души Ирина. — Не пойму, о чем вы?

— Да как есть, так и говорю… И вы, мне думается, тоже.

— Он сумасшедший, — пробормотала она. — Сумасшедший.

— Странно, — не слушая ее, продолжал человек. — Меня начинает подводить память. Последнюю партию завезли дней десять назад… Хотя я могу ошибаться, здесь день год заменяет.

— Кого привезли? Кто?

Он не ответил. Старик разразился булькающим кашлем и приподнялся, держась за грудь.

Огонек мигнул и погас. Землянка погрузилась в темень.

— Кхе… кхе… — откашливался старик. — Вадим… Ты где?..

— Я рядом.

— Жжет меня изнутри, — простонал он. — Дышать нету сил. Обложило все.

— Температура у тебя держится. Ляг, не теряй сил.

— Нет, это не она. Конец мне приходит… кхе… Помру я скоро.

— Не говори чепухи! — Человек рассердился. — Я их попросил достать лекарство. Вот привезут, и встанешь на ноги… Мы еще съездим в твою деревню, отстроим тебе дом. — Он шумно вздохнул.

— Грешно, — простонал старик.

— Что, Никандрыч?

— Грешно помирать в такой помойке. Обмыть меня, и то но дадут. Зароют как собаку… Знаешь, о чем мечтаю? Небо перед смертью увидеть. Проснулся сегодня — чернота в глазах — и не пойму: живой или уже отошел. Мне воздух чистый снился. Я ведь всю жизнь на чистом воздухе… Какой он у нас в Осиновке!.. Летом пахнет скошенной травой, медом — луга сразу за домом, — навозом. Да. Не улыбайся.

— Я и не улыбаюсь.

— А зимой… в мороз, когда ажно ноздри склеивает… Дышать колко, усы обметывает бахромой…

Голос его задрожал, и казалось, еще немного, и старик заплачет.

— Мы будем жить, Никандрыч, — тихо ответил ему мужчина. — Ты только верь… Плохое однажды кончается.

Старик затих и, похоже, задремал. Ненадолго установилась тишина.

— Что вы стоите? — пригласил их мужчина. — В ногах правды нет. Проходите, располагайтесь.

Нашарив земляную стену, Иван опустился на хрустящую подстилку. Рядом расселись друзья, но кто и где — разве в темноте поймешь?

— Скажите, куда мы попали? — задал он первый вопрос.

— Куда? — переспросил мужчина и задумался. — Как бы вам правильнее сказать?.. В ад. Как вас сюда занесло?

— В двух словах объяснить трудно, — вздохнул сидевший по правую руку от Ивана Протасов. — Летели отдохнуть… — И невесело засмеялся.

— Да… — заговорил Чехлов. — В городе наскучило, думали интереснее провести выходные… Вот и надумали на свою голову. Вертолет потерпел катастрофу, мы выжили. Четыре дня в тайге, сегодня… вот, сюда.

— Верно говорят, — помедлив, произнес собеседник, — что от судьбы не уйдешь.

— Так где же мы? — повторил Иван.

— Не знаю… Я не знаю, как называется эта местность, но я бы ее назвал Землей смерти. Высокопарно, не правда ли?.. Но название оправдывает. Проклятое, страшное место, сгубившее не одну жизнь.

— Вы можете объяснить подробнее? — повысила голос Ирина.

— Подробно?! Слишком долго… слишком запутанно.

— И все же! — настаивала она.

— Еще весной некие предприимчивые люди, которым случайно становится известно о богатом полезными ископаемыми таежном участке, развивают бурную деятельность. Для начала проверяют полученную информацию и направляют на поиски отряд. Работа предстоит тяжелая, и не каждый на такую согласится, или же за большие деньги. Но с деньгами расставаться никто не хочет. Рассчитаться с рабочими свинцом — не пройдет. Родственники рано или поздно забьют тревогу, и веревочке найдется конец. Милиция, суд… Деньги могут и не помочь, смотря на кого нарвешься. Это первый минус. Второй, что по возвращении из тайги — на отдых или уволившись — старатели могли растрепать языком, а так как земля не куплена, на нее могут претендовать и другие.

— Подпрягли бомжей, — с уверенностью сказал Иван.

— Конечно! Лучший выход из положения. Работают за миску похлебки, неприхотливы, денег не требуют, не устраивают забастовок. Бессловесная скотина, рабы… А случись что, никакого спроса. Подумаешь, был бродяга и нет… Некоторые еще спасибо скажут — очистили общество… от нежелательного элемента. Но люди с умом знают, что на одном кнуте далеко не уедешь. Поэтому сначала предложили пряник — пообещали зарплату и документы. Вроде бы отработаешь сезон и на зиму свободен. А весной на новые заработки…

— Наши новоявленные рокфеллеры за обещаниями в карман не лезут, — высказался Протасов. — И провонявшая землянка и есть награда за ваш труд?

— Ну почему? Могут предложить яму метр на два. С нами особо не церемонятся. Еще когда везли, двое попытались бежать… Не повезло.

— Убили? — ахнула Ольга.

— Разговор короткий!.. Тогда же, в лесу, выложили козыри: хочешь — беги, но никто не рискнул. Потом по реке сплавлялись на плотах, нашли заимку. Конвоирам палатку установили, Слону — их главному — в избушке порядок навели. Поверите, рвение какое-то было, энтузиазм, это когда из шурфа первую партию земли подняли. С ведра намыли целую щепоть золотого песка.

— Золотого?! — поразился услышанному Протасов.

— Презренный металл, — печально проговорил мужчина. — Сколько войн из-за него развязано? Сколько загублено народа! Вспомните историю. При одном его виде и жажде обладания испокон веков люди теряли рассудок, убивали друг друга, калечили и предавали… И никто не задумывался над тем, что в конечном счете счастья никому оно не приносило.

— Но столько… с одного ведра? С трудом верится.

— Я говорил, проклятое место. Сам дьявол влечет сюда людей на погибель души человеческой. Одного старателя, что помер здесь из-за золота, мы похоронили. Потом начался и наш отсчет. Первым погиб наш проводник. По версии Слона, он бросился на него с ножом. Дескать, самооборона. Что же между ними на самом деле произошло, остается неизвестным. Мне видится, что он еще в Красноярске был обречен и должен был умереть сразу, как выведет к руднику… Нас заставили вырыть яму; потом, когда валили лес и расчищали площадку под вертолет, бревна прикатили и накрыли крышей. Первым же дождем нас затопило. Вскакиваем, воды по щиколотку. Щели в бревнах толщиной с ладонь… Ночами холода, сырость, начали болеть. Но им, — он сделал ударение, вкладывая в последнее слово свою ненависть к бандитам, — наплевать: температура у тебя или нет. Работай, если жить не надоело. На расправу скоры. Потом еще двое надорвались, когда вручную пни выкорчевывали. Когда прилетел вертолет — понятия не имею, как он нас нашел, — завезли все, что угодно, только не хорошие инструменты, чтобы хоть как-то облегчить наш труд, не одеяла, не теплую одежду. Спасибо за паклю, затыкали щели. Теперь напропалую не льет, а так… накрапывает. Вот и работаем до сих пор, как пионеры Севера на Клондайке лет сто назад. Читали Джека Лондона?.. Набрал землю в ведро, и на берег. А там сетки железные, мужики в воде вымывают крупинки. В день горсть набирается.

— Ого! — снова не смолчал Протасов. — Это же… в буквальном смысле озолотиться можно.

— Что они и делают. Не сами, конечно, а пославшего их дядю, но… и себя не обделяют… Работа тяжелая, а условий никаких. Мужиков стало выкашивать. Как мор пошел. Утром просыпаемся — один-два не встают. Кто ж выдержит пахать в две смены по двенадцать часов?

— А ночами как?

— При факелах. Но это было в первый месяц. Потом парнишка один по прозвищу Кривонос попытался сбежать. Утром при пересчете его хватились, подняли крик. Слон лично каждого допрашивал, все выпытывал: кто видел его последним и почему не донесли о побеге?

— Поймали?

— К вечеру. Он заблудился, покружил и вышел обратно к лагерю. Для начала его избили до полусмерти у всех на глазах. Смотреть страшно, не лицо — сплошное месиво, обезобразили до неузнаваемости. Зубы выбили, голову проломили. Захотели показную казнь устроить, чтобы нас устрашить, раздели догола, руки и ноги скрепили наручниками, растревожили муравейник, и его… голого, туда…

— Какая дикость! — в ужасе прошептала Ольга. — Средневековье какое-то… Они что, нелюди?

— Кричал долго. Мы сидели в яме, слушали крики и ничего не могли сделать. Ведь даже здесь, стоя одной ногой в могиле, каждый думает о собственной шкуре: «Если я вступлюсь, тогда и меня…». Промолчать, глядишь, и повезет.

— Выходит, что бежать невозможно?

— Куда? Кругом тайга, непуганое зверье. Это сейчас они пальбу устраивают ради забавы, разогнали все живое… Бежать можно, но итог заранее предсказуем. Если не повезет, поймают и удумают, как извращеннее убить. Своего рода тоже забава. Преподнесут Слону останки, как в свое время объеденный муравьями череп — то, что осталось от Кривоноса.

— Да кто они такие?! — возмутилась Ирина.

— Банда. Их главного я видел всего два раза: когда нас собрали всех вместе и когда уезжали из Красноярска. Ничего, представительный мужик. Как у вас говорят, из «новых русских»… а может, политик. Впрочем, это одно и то же. Те, кто нас охраняет, — обычные бандиты. Бездельем мучаются, каждый день водку глушат. Слон у них за старшего, он вообще ушел в запой, трезвым почти не бывает. Нас кличут исключительно рабами. Захотел — избил. Но так, чтобы не покалечить. Рабочие руки у них ценятся. По той же причине пока не убивают.

Протасов спросил:

— И много вас таких?

— Из первой партии двое осталось: я и Никандрыч. Никандрыч жилистый оказался, деревенская закалка. Они там сызмальства к тяжелой работе приучены. И то слег, пневмония открылась. Температура под сорок, и я подозреваю, все это на фоне развивающегося туберкулеза. Не знаю, вытянет ли…

Сидевшая молча Ирина снова показала свою едкую натуру и не удержалась от подначки:

— А вы, дяденька, почему здесь, когда остальные работают?

— Дяденька? — он рассмеялся. — Вам сколько лет, девушка?

— А какое это имеет значение? Ну, двадцать два…

— И мне всего тридцать три. Выгляжу со стороны, поди, на пятьдесят?.. Мне повезло, я врач. Спас одного из них, когда змея в лодыжку укусила. Теперь на рудник не гоняют, держат в роли врача рабов и надсмотрщиков. Когда удается, кое-какие лекарства выбиваю, пищу готовлю. Мужики, когда возвращаются с работы, валятся с ног. Еще бы к огню после этого вставали.

— Хорошо, — призадумался Иван. — Говоришь, сбежать нельзя. На чем же они намытое золото вывозят? На себе?..

— Раз в две недели прилетает вертолет. Привозит провизию: им спиртное и курево, нам подкрепление — отловленных новичков. На обратную дорогу забирает груз.

— Ясно… — протянул он.

— Кормежка отменная. Диету можно патентовать, за три недели сбросишь вес, и не только лишний. В день ведро болтушки на восьмерых. Утром выдают по банке консервов. Хлеба нет.

— Но ведь с таким рационом долго не протянешь, — высказалась Ирина. — Работать на голодный желудок… плюс организм наверняка не успевает за ночь восстановиться…

— Я потому и говорю, смертность, как в Освенциме. Это мы с Никандрычем долгожители. А те, кто с нами приехал, и многие, кто уже после того, давно в лесу зарыты.

Ольга приложила голову на колени мужу и очень тихо сказала:

— Но дело идет к зиме. Ударят морозы. В палатке — не жизнь, в землянке тоже. Река встанет, земля возьмется колом. Получается, с холодами нас отсюда вывезут?

— Что?! — не к месту взорвался Чехлов. — Ждать зимы?! О чем вы говорите? У меня каждый день на счету, громадные убытки. На конец месяца намечены важные встречи… заключение контрактов. Не успею, такие сделки сорвутся…

Его никто не перебивал, и, горячо рассказывая о напастях, которые обязательно свалятся на фирму в его отсутствие, Чехлов сразу и не понял, что говорит о пустом, а когда до него дошло, сконфузился и замолк.

— Не о том думаешь, Олег, — с укором произнес Протасов. — Плевал я на все, лишь бы уйти отсюда живым.

— Хватит вам ссориться, — дернула его за рукав Ольга. — Но ведь то, о чем я говорила, вполне реально.

Их собеседник заерзал на подстилке:

— Не совсем! Опять же коснемся истории. Во время войны для возведения особо важных объектов немцы использовали заключенных из концлагерей. По окончании строительства их разве отпускали с миром? Что с ними делали?.. А почему вы наивно рассчитываете, что нас вывезут на Большую землю и там распрощаются? Это с теми, кто знает слишком много? Не проще ли во избежание возможных неприятностей заткнуть рот раз и навсегда?

— Вы так считаете… — голос ее задрожал.

— К сожалению, девушка. Будем реалистами. Мы уже сейчас находимся в роли смертников, только кончать нас еще не пришло время. Невыгодно экономически. Успеют выжать соки до конца…

Протасов толкнул в бок Олега:

— Теперь ты понимаешь, почему в лесу этот… Гвоздь не выстрелил? Мужик, похоже, верно говорит.

— …а значит, тех, кто окажется крепче и дотянет до того дня, когда прилетит вертолет, ждет быстрая и легкая смерть. Патронов у них с избытком.

С легким скрипом отворилась крыша лаза, в землянку хлынул поток света. Сверху загремело, и лестница опустилась на место. В проеме появилась голова охранника.

— Эй, док, а ну вылазь, — закричал он в темноту, подслеповато моргая. — Пора за поварешку браться.

— Иду.

Подобравшись с земли, Вадим пошел к лестнице, взгромоздился на нее и перекладины чуть слышно застонали. Уже наверху, пригнув голову, нашел глазами новичков.

— Скучать долго не придется. Скоро придут мужики.

Люк за ним захлопнулся, обрубив свет, лязгнул замок. Установилась гнетущая тишина.

Всхлипнула Ирина, уткнувшись Чехлову в плечо. Плач ее непривычно громко звучал в землянке. Никто ее не успокаивал, даже муж. Они молчали. В душе каждого скребли кошки, и выхода из тупика не было.

Минуло около двух часов. День плавно переходил в вечер; лучи, просачивавшиеся в землянку через щели в крыше, поблекли и стали медленно угасать.

Вдалеке раздавались голоса и, приближаясь, зазвучали совсем рядом, над головой.

Кто-то вновь завозился с замком, поднял крышку. Бесшумно съехала лестница. Стуча по перекладинам кирзачами и отбивая с них ошметки земли, спускались люди в одинаковой униформе, некоторые в высоких болотных сапогах.

На новичков не обращали внимания, точно не замечали их присутствия. Истощенные — кожа да кости, — как и Вадим, непонятного возраста, они сразу занимали подстилки и лежали, почти не шевелясь: кто кашляя, кто устало закрывая руками лицо, отгораживаясь от внешнего мира.

Вытерев слезы, Ирина вскочила с места, когда около нее замаячил скуластый мужик, шарахнулась к выходу.

— Не надо меня бояться, — сипло сказал он и лег на освободившуюся подстилку.

Они стояли в проходе, чужие для всех. И никому до них не было дела.

Последним спускался их недавний собеседник, которого охавший в углу старик называл Вадимом, держа в руке цинковое ведро, распространявшее аромат мясной каши.

Лежавшие до этого без движения рабы ожили, зашевелились, потянулись в угол к вороху мисок.

Вадим погрузил черпак в горячее варево, вывалил в подставленную миску порцию жидкой рисовой каши с редкими мясными волокнами. Над миской завился парок — худой, как мумия, раб втянул его в себя, на цыплячьей шее заходил выпирающий камнем кадык, костлявое лицо озарила вымученная улыбка, неживые глаза засветились…

По землянке разносился дробный стук ложек. Обслужив всех, Вадим показал на две миски: свою и старика Никандрыча:

— Берите и ешьте… Мы позже.

Иван вопросительно посмотрел на Ирину, но она отрицательно затрясла головой.

— Ольга, будешь?

— Не хочу, — через силу выдавила она.

Отказались от пищи, хотя последний раз ели еще утром, и их мужья.

Вадим пожал плечами:

— Как хотите. Зря, конечно. Голодовкой ничего не добьешься, только ускоришь процесс. Завтра вас поведут на рудник, я бы на вашем месте подкрепился.

Тоска вконец заела Слона. Он лежал на звериных шкурах, забросив руки под голову, задумчиво уставившись в беспрестанно мерцающую лампочку, что висела на согнутом, вбитом в низкий потолок гвозде, и слушал монотонное стрекотание генератора за стеной.

Генератор в тайге — вещь незаменимая; бесценная, можно сказать. Работает исключительно на солярке, а этого добра в его хозяйстве — двухсотлитровая бочка, стоявшая около крыльца. Хоть залейся…

Генератор выслал ему Президент первым бортом, и в подарок — японскую магнитолу с кучей кассет. Слон, конечно, мечтал о телевизоре: футбол, фильмы и тому подобное, но до ближайшей трансляционной вышки сотни километров, а потому, пусть с самой высокочувствительной антенной, ему пришлось бы созерцать на экране вместо картинки трескучие полосы помех.

Магнитола показала полную неприспособленность к спартанским условиям и, вопреки гарантии, отказала в тот же вечер. Ее электронные мозги оказались неспособны противостоять перепадам напряжения, из-под черного пластикового корпуса повалил такой же черный едкий дым, и Слон едва успел вырвать штепсель из самодельной розетки.

Тоска… А-а-ах-х… — зевнул он сладко, со вкусом.

Чем заняться? Книжки читать? Он далеко не любитель подобного времяпрепровождения, но на безрыбье, как водится, и рак идет за рыбу.

В один из прилетов летчик доставил ему «гуманитарную помощь» — две перевязанные бечевками стопки книг, как выяснилось, отечественных детективов. Он взялся было за одну, но скука не отступила, и он бросил ее. Вторая и третья были ничуть не лучшего качества. Макулатуру эту он отдал парням. Пусть, если терпежу хватит, читают бредятину…

Тоска… Поднявшись, он подошел к столу, взял недопитую бутылку водки. На дне еще немного оставалось. Запрокинув голову, отхлебнул, сморщился, вместо закуски сунул в зубы сигарету.

Водка встала поперек глотки и лезла назад. Каждый раз, перед тем как выпить, ему приходилось настраиваться, словно предстояло глотать огонь или живую змею… От нее, родимой, стало пошаливать и трепыхаться сердечко, появилась одышка. А толку никакого! Она перестала его брать, и дни не летели незаметно, и одолевала грусть-тоска.

Тоска… Все надоело! Каждый день перед глазами одна и та же картина: чертов лес, делянка эта, речка… Одни примелькавшиеся до омерзения рожи, и разговоры на одну и ту же тему — о девках.

Длительное воздержание доводит и его до белого каления. Как монах, полгода ни-ни… Разве что в мечтах и во сне.

Еще в июне с бортом он отправил Президенту письмишко: «Вышли, уважаемый, хоть одну… Терпежу нашего нет». Ответ пришел в виде короткой записки, в которой лаконично предписывалось утереть сопли и думать о деле, а не о развлечениях.

Не икалось Президенту в тот вечер? Слон со злости рвал и метал, изрыгая потоки ругательств, услышь которые народный судья не задумываясь влепил бы пятнадцать суток.

Плюнув на Президента, договорился с пилотом. Не о девочках… Теперь каждым рейсом он доставляет по ящику водки. Слон расплачивается щедро, золотым песком за неимением денег. Что ж, не мытьем, так катаньем.

Грело одно — рано или поздно, когда-нибудь затворничество прекратится, и он вернется домой, и не с пустыми руками.

Он вернулся к лежанке, нагнулся и вытащил на свет увесистый пакет из плотного полиэтилена с резиновым фиксатором на горловине. Такие используют в работе западные копы, и о таких пока мечтают российские менты.

Он взвесил пакет на ладони, разглядывая крупный желтый песок, напоминающий стружку вперемешку с бесформенными камешками величиной с горошину и больше. Можно не проверять, пакет весит ровно килограмм. Он сам фасовал, тщательно подгонял до единого грамма на аптекарских весах. Таких пакетов под лежанкой хранилось еще одиннадцать, но все они ему не принадлежали. Слон был не более чем хранителем чужого баснословного состояния, банковским кассиром, через чьи руки проходят миллионы, к которым он не имеет никакого отношения.

Но существовала и заначка. Он представил себе тайник под тем же топчаном и пакет, что хранился в нем. Правда, весил он немного меньше, около восьмисот граммов. С каждой намытой партии, запершись в избе, он отсыпал часть песка, озираясь на окно — не следит ли кто за его манипуляциями?.. Даже по скромным подсчетам, прикинув в уме курс по триста рублей за грамм, — а он не какой-нибудь лох, и никто не посмеет купить у него товар за бесценок, как лом, — выйдет…

При этом ему представилась кипа банкнот, а сердце сладко защемило в груди.

Вот тогда, став обладателем немалого капитала, он перестанет быть Слоном, хоть и близким, но все же подручным Президента, откроет свое дело и даст ему свое имя — имя Дениса Слонова…

Золото… Оно притягивает, как магнит. И излучает… непонятный ему страх. Он никогда и никого не боялся. Ни драк в школе, когда шел один на троих, ни разборок с конкурентами, ни заточки урки в камере СИЗО, пытавшегося опустить его при «прописке».

Но в последнее время в его сердце поселился страх, вечерами он наглухо закрывал деревянную щеколду, загонял патрон в патронник и спал в обнимку с автоматом. Не иначе, братки вынашивают планы, как свести с ним счеты, забрать скопившееся под лежанкой богатство и рвануть отсюда. Как?.. Да проще простого — захватив вертолет.

Иногда ему мерещилось, что к окну прилипала чья-то физиономия (вон оно — мутное, бледное пятно), явственно слышал заговорщицкий шепот снаружи. Он осторожно сползал на пол, обливался потом, теребя в руках автомат и налаживаясь открыть огонь по непонятным звукам…

— Девку бы, — вслух помечтал он, и шальная мысль шевельнулась в затуманенном алкоголем мозгу: «О чем я? Их у тебя две, выбирай — не хочу».

Надев теплую, на двойном синтепоне, куртку, он вышел на воздух.

Темнело. Солнце опускалось к мохнатым макушкам сосен, окрашивая в розовый теснившиеся вокруг легкие перистые облака.

Он столкнулся с Гвоздаревым лицом лицу. Гвоздь ошарашенно ойкнул. Забыв обо всем на свете, он несся к кустам по большой нужде, и вот не увидел.

— В шары, что ли, долбишься? — заорал Слон.

Присмотревшись внимательней, заметил припухлость на левой скуле братка и фиолетовое пятно, темнеющее под глазом.

— А это откуда?

— Так… — Гвоздь замялся и отвел глаза. — Было дело…

— Будешь мне мозги втирать?!

Гвоздь стушевался, но делать нечего — у Слона незыблемый авторитет, — и промямлил:

— Схлестнулся… со здоровым.

— С кем?.. Это которого Солдат привел?

— Вместе мы…

— А, вместе, — покачал головой Слон. — Только я понять не могу: у того типа лицо целое, а с твоим…

— Да он…

— Что он?! Может, вы случайно Ван Дамма поймали?.. Ты опозорился, а точнее, опозорил. Всех нас! Теперь среди рабов пойдет слушок, что нет у нас прежней силы и любому из нас можно безнаказанно разбить морду.

Гвоздь занервничал, поднял на Слона виноватые глаза:

— Я расквитаюсь!.. Отдай его мне.

— Отомстишь? Это приятно слышать. Беги, собирай братву. Передай — намечается веселье.

Гвоздь развернулся и поспешил к палатке, светящейся изнутри. Генератор подавал и в нее свет. Отогнулся полог. И яркая полоса упала на траву. Спустя несколько секунд оттуда вышли темные фигуры.

К нему подошел Власов, небрежно держа автомат за рукоять.

— Открывай погреб, — велел ему Слон. — Рабов наверх, построить в шеренгу. Действуй…

Власов убежал к землянке, склонился над люком.

Братки между тем сгрудились вокруг вожака, дымили сигаретами и матерились. От некоторых явственно попахивало водочным свежачком. Оружие кто бросил в палатке, кто, насмотревшись кино про войну, взвалил на плечо. Солдат, так тот и вовсе упер приклад в ладонь, обтянул косынкой голову. Привычка ли, ностальгия по кавказскому прошлому?..

«Однако… воинство, — неприязненно отметил Слон, оглядывая парней. — И в самом деле… банда какая-то».

— Илья, — позвал он притихшего за спинами приятелей Гвоздя. — Подойди ко мне.

Те расступились, и насупленный Гвоздь молча вышел вперед.

— Расскажи всем, из-за чего возникла драка?

— Из-за бабы, — нехотя буркнул он.

— Ах, из-за бабы… А из-за какой, покажи нам.

Положив ему на плечо руку, Слон почти силой повел его к землянке, где уже стояли в ряд рабы.

— Вот она, — показал Гвоздь пальцем на Ирину.

Слон выбор одобрил:

— А она ничего, вкус имеешь… Так в чем же дело? Бери ее и делай прямо здесь! Чего уставился? Ну же, не стой истуканом. Пусть этот хрен, — он недобро глянул на Чехлова, — дерьмом изойдет.

— Нет! — отступила назад Ирина.

— А кто тебя спрашивает?! — Слон подошел к ней и дернул, как куклу, к себе. — Бери, Илья. А мы посмотрим. Да ты не бойся, если что — поможем.

Братки весело засмеялись.

— Подождите! — Чехлов выбежал из строя к Слону. — Послушайте… Я вас прошу… умоляю. Не трогайте ее.

— Не трогайте… — передразнил Слон. — А почему ты решил, что имеешь на нее прав больше, чем кто-либо из нас?.. А если так, докажи…

— Как?

— Как? — наигранно изумился Слон и повернулся к браткам, предлагая им оценить патологическую недогадливость раба. — Как это было всегда… во все времена. Женщина достается сильнейшему. Бьетесь с Гвоздем до упора. Не до смерти, ты нам еще сгодишься. Ложишь его, забираешь шлюху. Если он тебя — сначала он получает удовольствие, потом делится с друзьями. Никто не против?

— Нет! — вразнобой загалдели бандиты.

— Я согласен, — с трудом выговорил Чехлов.

— Молодец! — Слон хлопнул его по спине, подталкивая к Гвоздю. — Сразу видать, настоящий мужик. Только учти, настоящий не тот, кто зубы показал, а кто сумел их сохранить.

Чехлов повел плечами, разминая суставы.

— Но тогда вы точно оставите ее в покое?

— Мое слово — закон! — заверил его Слон и взял у Власова автомат. — Начинаем первый раунд.

Бандиты отошли назад, образовывая полукруг. Солдат на всякий случай снял оружие с предохранителя, поглядывая на рабов.

Ударил выстрел в воздух, извещая о начале поединка.

Чехлов не успел уйти в сторону, как Гвоздь налетел на него и довольно ощутимо врезал в челюсть. В глазах запрыгали звездочки, он неловко запрокинулся на спину, но умудрился захватить в замок ноги Гвоздя и дернул на себя.

Гвоздь взмахнул руками, словно пытаясь удержаться за воздух, но опоры не нашел и оказался на земле.

Чехлов прыжком вскочил, замахнулся ногой, целясь в открытый живот противника.

Короткая очередь рассекла воздух над его головой. Чехлов застыл в неудобной позе, покосился на ехидную физиономию Слона; ствол автомата источал сизую дымную струйку.

Воспользовавшись замешательством, Гвоздь резко поднялся и сделал ему подсечку. Такого приема Олег не ожидал и полетел на землю, ударившись затылком. На губах появился соленый привкус.

Перед лицом возникла нога в кроссовке, он откатился вбок, но не так быстро, как хотел бы, получил пинок в почку, но, превозмогая боль, нашел в себе силы подняться.

А Гвоздь был уже рядом и безбоязненно надвигался, полагая, что под угрозой расстрела он не решится контратаковать…

Чехлов вложил в удар всего себя и вогнал кулак в его плоскую грудь.

Тра-та-та…

В ярости он повернулся к главарю, желая высказать все, что думает о нем и его честном слове. Но на лице того была откровенная ухмылка, и он сдержал эмоции.

Гвоздь использовал секундную заминку и достал его боковым в ухо. В голове опять послышался звон, из глаз брызнули огненные искры. Следующий удар пришелся точно в солнечное сплетение. Чехлов задохнулся и рухнул на колени.

Торжествуя, Гвоздь немедля саданул его коленом в голову и, когда глаза противника закатились, победно вскинул руки:

— Да-а!..

Братки восторженно зашумели.

— Молодец!

— Давай его.

— До талого…

— Мочи, Илюха!

Закрываясь руками от града сыпавшихся ударов, то на мгновение проваливаясь в беспамятство, то вновь возвращаясь в сознание, он видел, что почти проиграл. И он ничего не мог сделать в этом жестоком, без правил, поединке. Попробуй, сбей Гвоздя с ног — тут же пристрелят. На то и рассчитывал, предлагая ему выбор, Слон, а он купился на дешевый трюк. Но отдай победу, и Ира перейдет к нему на «законных» основаниях, в качестве трофея, и тогда жизнь потеряет всякий смысл. Он станет тем же трупом, только в моральном плане…

Ярость дала ему сил, и он достал носком ботинка в пах расслабившегося раньше времени Гвоздя.

Гвоздь издал протяжный вой, схватился за отбитое место и покатился по земле. Но коронным ударом в основание челюсти Чехлов отправил его в нокаут.

Чехлов, покачиваясь, поднялся: возбужденный, с растрепанными волосами, с сочившимся кровью на скуле кровоподтеком.

— Все!.. — выдохнул, еле переводя дыхание. — Моя взяла… Я победил.

Слон посмотрел на раскидавшего руки Гвоздя и приказал обескураженным исходом спарринга «зрителям»:

— Уберите его.

Двое метнулись исполнять его приказание; взяв Гвоздарева за ноги, поволокли к палатке. Голова его моталась по сторонам, руки цеплялись за высокую траву.

— Я победил! — напомнил о себе Чехлов.

— Ошибаешься, — чеканя каждое слово, ответил Слон. — Победитель здесь только один — я!

Возмутиться Чехлов не успел — молниеносный, заученный до автоматизма удар в сонную артерию поверг его на землю, и осколками вдребезги разбитого сознания он успел подумать одно: «Ира».

Потерев красные казанки, Слон повернулся к девушке и поманил к себе.

— Нет! — замотала она головой…

— Посмотрим.

Сухо ударил автоматный выстрел, и раб, стоявший слева от нее, схватился за окровавленное лицо и упал навзничь. Кирзовые сапоги мелко тряслись…

— С каждым твоим отказом, моя дорогая, на одного из них будет становиться меньше. Впрочем, они ни при чем, следующим я убью твоего муженька… Так как?

Давясь горькими слезами, она затравленно смотрела на распростертый труп.

— Кончай спектакль! — разозлился Слон и за мокрую от слез руку потащил невольницу к избушке.

Он швырнул ее за порог, закрыл следом дверь и опустил щеколду. Подергал деревянную ручку — заперто.

Отлетев на топчан, она с ненавистью сверлила его взглядом.

— Расслабься, детка, — посоветовал он.

— Не подходи, — прошептала она, отклоняясь к бревенчатой стене. — Не подходи ко мне… слышишь?

— Слышу, ну и что из того? — ответил Слон и вытащил из-за стола бутылку. Распечатав, достал с полки граненые стаканы, проверил на свет и дунул в каждый, избавляя от пыли. Щедро наполнив оба до половины, согнал в жестяную крышку банки шпрот кончик ножа, срезал ее.

— На, угощайся, — подал ей стакан и консервы.

— Не буду! — выпалила она ему в лицо.

Такое отношение задело Слона, и он не стал с ней заигрывать и залепил такую пощечину, что у самого заныла ладонь.

Ирина откатилась в угол, из разбитого носа упала капелька крови.

— Я привык, когда мне подчиняются. Тот, кто имеет что-то против, доказывает правоту архангелам на небесах. Это раз… Во-вторых, я дважды не повторяю. Ну…

Униженно роняя слезы, она приняла стакан с водкой и, давясь вонючей жидкостью, проливая через край, выпила. И задохнулась от спазма, сдавившего горло.

Слон засмеялся, увидав реакцию, сунул в ее открытый рот шпротину, и, кашляя, она ее прожевала.

— Ой…

Он залпом выпил свою долю и не почувствовал вкуса. Вода и вода. Вернувшись к столу, наполнил стаканы.

— Я больше не могу, — запротестовала она, шарахнувшись от заляпанного сальными пятнами стакана.

Лицо ее раскраснелось, зеленые глаза хмельно блестели. Водка на голодный желудок ударила в голову, и комната перед Ириной плыла, и появилось давно забытое чувство легкости.

— Ты меня плохо поняла? Повторяю — пей! Следующего предупреждения не будет.

Мучаясь, она кое-как проглотила протянутые сто грамм, закашлялась. В желудке стало неуютно. Теперь она сама запустила пальцы в консервную банку и закусила.

— Раздевайся, — приказал он, не сводя с нее глаз.

— Нет… — и она метнулась в угол.

— Ты опять будешь спорить?

Она обиженно всхлипнула и зажалась в углу, подтянув под себя ноги. Слон наклонился над Ириной, поймал за ногу и потянул к себе.

Ирина завизжала, перевернулась на спину и захлебнулась визгом — рот зажала потная ладонь.

Волосатая рука жадно зашарила по ее груди, сминая блузку, скользнула к ремню, потянула за короткий конец, расстегивая его.

Она задергалась всем телом, извиваясь, норовя выбраться из-под придавившего тела, но не смогла. А рука уже справилась с ремнем и нащупывала «молнию» джинсов.

Изловчившись, она укусила мешавшую дышать ладонь. Слон вскричал благим матом, отнял руку от ее лица, с недоумением рассматривая отметины от зубов.

— Ах ты… сука! — пробормотал он и ударил ее по лицу наотмашь, потом еще раз.

Потеряв от боли волю к сопротивлению, она уже плохо помнила, как вонючий подонок стягивал с нее джинсы и разрывал, урча по-звериному, белые кружевные трусики.

Сдавшись грубой животной силе, она закусила губу и подняла глаза в потолок, открещиваясь от распятого своего тела, и ничего уже не видела и не понимала…

Он насиловал ее еще дважды и, пресытившись, поднялся, застегивая ширинку. Пьяно посмотрел на наложницу, широко раскинувшуюся на топчане и бездумно смотревшую в кривую трещину на потолке.

«Тьфу, блин, никакого удовольствия. Бревно и бревно».

Подойдя к столу, плеснул в стакан водку и жадно выпил. Порывшись в закромах, он достал килограммовую упаковку пряников, вышел из избы, заметив при этом пулей отскочившего от окна Чекмарева, хотел его обласкать матом, а лучше — смазать по морде, но передумал и вразвалку направился к землянке.

Охранявший ее Солдат сидел на земле, прислонившись к дереву, курил и начищал ветошью механизм автомата.

— Открой, — хрипло сказал ему.

Солдат без лишних расспросов отпер замок и поднял крышку.

— Эй, ты! — крикнул Слон в пахнущий сыростью провал. — Ты, который сегодня дрался… Покажись.

Внизу послышалась возня, мелькнула черная тень, и Слон увидел глаза, в которых отражался лунный свет.

— Баба твоя — во! — брякнул он, желая сделать рабу еще больнее. — Держи презент.

И кинул в белеющее пятно упаковку пряников.

Упаковка ударилась оземь и лопнула, пряники раскатились.

— Гадина! — выкрикнули снизу. — Сволочь! Спускайся сюда, спускайся! Я убью тебя! Слышишь?.. Зубами глотку перегрызу.

— Рискни, — разрешил Слон. — А слабо самому, без лестницы?

Чехлов подпрыгнул и довольно удачно, ухватился за творило. Пыхтя, подтянулся, подхлестываемый стремлением немедленно свести счеты.

Слон громогласно расхохотался, наблюдая за его напрасными потугами, ребристой подошвой наступил на побелевшие от напряжения пальцы.

Чехлов извивался, но хватку не ослаблял.

— Сдохнешь здесь, сдохнешь! — зловеще пообещал Слон и сильнее придавил ботинок.

Чехлов вскрикнул и обрушился вниз.

— Всем вам хана… Завтра я устрою вам сладкую жизнь.

С силой захлопнув крышку — так, что она подскочила, — он длинно выругался и пошел к избушке.

Рано утром, едва небо просветлело на востоке, рабов подняли криками и велели собираться.

— Всем? — уточнил у охранника Вадим.

Ему не верилось, что от тяжело занемогшего Ежова, что без посторонней помощи не стоял на ногах, и молодой женщины Ольги, к которой, помимо сломанной руки, привязалась простуда, на работах будет хоть какой-то толк.

— Всем, — простуженно подтвердил охранник. — Без исключения.

Поднявшись наверх, под окрики охраны, они привычно выстроились в шеренгу.

Ночью ударили заморозки, и на поникшей траве белел налет инея. С реки тянуло холодом, над шеренгой поднимался пар.

Солдат, спросонья кутаясь в куртку, прошелся вдоль строя, остановился возле Протасова.

— Ты, — показал на него, — и ты, — на стоящего рядом худощавого мужика лет пятидесяти, — пойдете в штольню.

Пожилой кивнул, соглашаясь, точно бандит угадал его самое сокровенное желание.

Поравнявшись с Иваном, он внимательно оглядел его жилистую фигуру и вынес решение:

— На подъем.

И двинулся дальше. Через одного от Ивана переминался с ноги на ногу Чехлов — лицо его сильно распухло, глаз заплыл, и вздулась верхняя губа, — и встал.

— Так, будешь носильщиком… Оставшиеся на мойку.

Вадим, не дожидаясь, соблаговолит Солдат его выслушать или нет, поднял руку:

— Можно, Максим? У меня двое больных? Старик и девушка. Проку с них не будет, пусть день-два отлежатся. А загонишь в воду, свалятся совсем.

Солдат шагнул к Ольге, с подозрением окинул ее взглядом: кажись, не симулирует. Мутноватая дымка в глазах, рот, словно ей не хватает воздуха, приоткрыт, и щеки пылают огнем… Не врет доктор.

Что касается старой развалины, и так видно — еле ноги таскает. Пристрелить бы, мороки меньше.

— Забирай, — смягчился он.

— Тогда еще будет просьба, — пользуясь благоприятным моментом, заторопился Вадим. — Попроси Дениса, пусть выделит антибиотиков. Много не надо…

— Таблетки, — неохотно проворчал Солдат и значительно хлопнул по автомату. — Будь моя воля, накормил бы вас свинцовыми таблетками. Они полезнее, панацея от всех болячек… Ни хрена вам не сделается, обойдетесь!

Не прошло и четверти часа, как Протасов узнал, о какой штольне шла речь. Четверых: пожилого мужика, Ивана с Чехловым и самого Протасова привел к трехстенному срубу автоматчик Влад.

Вблизи строение выглядело гораздо внушительнее, чем им показалось вчера: бревенчатые стены поднимались из травы в человеческий рост и крыша над ним была не дощатой, а сложенной из тонких древесных хлыстов.

Войдя под навес, Протасов очутился на краю разверзшейся под ногами пропасти три на три метра, над которой висел подъемный блок с перекинутым через металлическое колесо капроновым тросом, и длинный его конец терялся в бездонном провале.

Пожилой со знанием дела принялся вытягивать трос. Постепенно из пропасти поднялся капроновый хвост с пришитым к нему крюком.

Пожилой обвязал трос вокруг талии, перехватил его крюком, затянул петлю и окликнул новичков:

— Чего рты раззявили? Майна!.. Только не рывками.

Потихоньку, даже медленнее, чем стоило, его опустили в провал. Трос ослаб.

— Скиньте спички, — эхом донесся далекий голос.

Влад достал коробок, потряс, проверяя, и швырнул в яму.

— Порядок…

Крохотной точкой внизу загорелся огонек, высветилась сгорбленная тень.

— Спускайте второго…

Никогда в жизни Протасов не пользовался альпинистским снаряжением. И что было неприятнее всего, с детства побаивался высоты. Даже в квартире, расположенной, по закону подлости, на десятом этаже высотки, где балкон, не иначе по тому же закону, приходился ему по пояс, никогда не приближался к краю. В противном случае в голову закрадывались дурные мысли, неприятно кружилась голова и ныло под ложечкой…

Когда он перехватывался петлей, руки затряслись; ступив в провал, уперся ватными от напряжения ногами в земляную стену. Петля жестко врезалась в тело, заныли ребра, и ему пришлось подтянуться на тросе, чтобы ослабить тиски.

Он опускался ниже и ниже и почти не слышал голосов оставшихся наверху…

Отклонившись от стенки, он покосился вниз — огонь горел много ниже в нескольких метрах от него.

Он коснулся дна носками туфель и с облегчением скинул капроновую удавку, лишь чудом не свернув мерцающую крохотным лоскутком пламени «летучую мышь», чей пляшущий отсвет порождал на стенах уродливые переплетения теней.

Пожилой стоял у сваленных в кучу коротких, но толстых жердей, крутил в руках другой фонарь, и за спиной его виднелся лаз в боковое ответвление.

Приподняв защитное стекло, он зажег фитиль и поднял с земли лопату с коротким черенком.

— Что замер? — недовольно забурчал на Протасова. — Хватай ведра, пошли.

Согнувшись, он пролез в штольню и, освещая себе дорогу, стал пробираться вперед.

Коридор казался бесконечным и то сужался, и при этом Протасову представлялось, что еще немного, и дальше придется ползти, то стены его раздвигались и появлялись подпорки, сдерживающие многотонную массу земли.

Дышать становилось труднее, мрак угнетающе действовал на них.

Протасов прислушивался — не трещат ли ненадежные подпорки? — вспомнились недавние обвалы на донецких шахтах, унесшие десятки жизней, и траур, объявленный по Украине президентом Кучмой.

А ведь им сейчас много сложнее: нет ни касок, ни самоспасателей. Да и случись обвал, спасать их никто не кинется…

Наконец фонарь высветил тупик. Пожилой прижался спиной к стене, пропуская вперед Протасова, и вручил ему лопату:

— Ты здоровее меня будешь. Рубай землицу, а я буду в ствол оттаскивать.

Спорить Протасов не стал, для удобства опустился на колени и с силой вонзил лопату в спрессованную землю. Штык вошел в нее миллиметра на три, обвалив пласт…

Земля показалась не податливее бетона, разве что при ударах не высекались искры. Протасов взмок, волосы налипли на блестевший лоб… А ведро наполнилось только наполовину.

«Дрянь дело, — констатировал он, подбирая рассыпавшуюся землю. — Руки уже отваливаются. Что будет к вечеру».

Наполнив первое ведерко, он уселся, размазывая грязь по потному лицу. Плечи ныли, будто половину дня ему пришлось таскать на себе тяжести.

— Чего расселся? — буркнул пожилой. — Тебе неприятностей мало? Догадываешься, чем закончится твой перекур?

Протасов не ответил.

— Загонят на мытье в реку. Водичка не та, что летом. Денек простоял, и заработал ревматизм на остаток жизни.

Матерясь про себя, Протасов поднялся и взялся за работу. Пожилой присел у фонаря, выудил из кармана окурок и прикурил.

— Меня Иванычем зовут, — смягчившись, сказал он, рассматривая красный дымящийся уголек. — Я вообще-то из Прокопьевска…

Протасов продолжал работать в прежнем ритме.

— Поверишь, нет: за машиной в Красноярск поехал, а влип…

— Ничего странного, — заметил Николай. — Я ведь тоже здесь не по найму.

— Да это… — пожилой махнул тлеющим бычком. — Я к работе привычный. Почитай двадцать с гаком годков провел в шахте. Тут даже проще… Старый дурак, — почесал он голову, — нет чтобы дома купить… Переплатил бы лишние полштуки баксов, да жадность подвела.

— У вас на шахтах все такие богатые?! Что же тогда каски о мостик у Белого дома оббивали?

— Богатые?! А знаешь ты, пацан, как эти деньги даются? Каждый день под богом ходим. Утром на работу собираешься и не знаешь, придешь вечером или нет… Богатые… Да будь у меня другая специальность — в жизни в разрез не спустился. А я потомственный горняк: дед был проходчиком, отец и я вот… горный мастер, — добавил он с гордостью. — И деньги там не такие и большие…

— Ладно, — прервал словоохотливого горного мастера Протасов. — Пусть я не прав…

Но пожилой не успокоился.

— А то, что зарплату месяцами не видим, то как? Директора скупают виллы на Канарах, а наши дети сидят на сухарях… Забастовали мы, и на работу — ни под каким предлогом. Директор наш сперва увещевал, сулил золотые горы. Потом стал угрожать — саботаж, прокуратура…

— Можешь больше не перечислять. Телевизор смотрим.

Пожилой завозился на полу, сплюнул в ладонь и затушил окурок:

— Ты думаешь, показывали все, что происходило на самом деле, не вырезая?! Враки!.. К нам из Минтопа делегат приехал; давай агитировать, лекции читать о светлом будущем. Близится, говорил, тот час, когда в забой будут спускаться в белых халатах. А тройной подбородок так холодцом и трясется. Мы его освистали… По телевизору после передали: «Договоренность с рабочими достигнута». На деле — он обиделся и поднял милицию. Митинг вроде противозаконный, администрация разрешения на его проведение не давала. В шею холопов! Мы по понедельникам не подаем!

— Разогнали? — без интереса спросил Протасов, собирая землю в ведро.

— Куда там! Менты — мужики с понятием. Чуют, на чьей стороне правда. Когда уголь идет налево, в казну ни копейки не поступает. А они зарплату получают с налогов, а нет налогов, нет и зарплаты… Короче, отказались они. Бунт!

— И тогда?..

— Выдали задолженность. За пятнадцать месяцев, плюс с индексацией.

— И ты, значит, сразу за машиной?

Мастер обиделся:

— Почему сразу? Отдал долги, продуктами на месяц вперед запасся. Что осталось, думал, проедим и не заметим, куда утекли. Решили машину купить, вложить деньги. Когда прижмет нелегкая, сдал ее и снова при деньгах.

Протасов выставил перед ним наполненные ведра:

— Неси!

Иваныч с трудом поволок ведра во мрак и пропал с поля зрения. Протасов лишь удивился, как он уверенно передвигался в темноте, видимо, досконально изучил штольню за время работы…

Вернувшись, Иваныч отдал пустые ведра и удрученно покачал головой:

— Этот… наверху… слюной брызжет. «Куда запропастились?» Лез бы сам да рубал. Думает, так легко…

— А дальше что с тобой стряслось?

— Поехал к брату в Красноярск. Сын у него. Племяш мой, в коммерции, салон автомобильный открыл. С родного дядьки не содрал бы десять шкур. Заезжаю. С вокзала, в квартире никого. Соседям позвонил, говорят, с работы поздно возвращаются. Не на лестнице же ждать. Подался в город.

— По магазинам?

— Ну! Цены не в пример нашим. И мебель. И техника. Такое желание накупить всего, лишь бы хватило. Рука сама в карман лезла.

— Не поднялась?

— Я ж имею башку на плечах. Важно ведь не машина, а капиталовложение! Меня баба потом с видиком бы убила.

— Мыслитель, — улыбнулся Протасов.

— Да будь я мыслителем, дома сидел, а не в этой норе… Жрать захотелось. Нашел приличный ресторанчик. Уютный такой, в подвале. Прислуга вежливая… Поесть, водочки заказал.

— А захорошело, подсели ребята и начали угощать? — Протасов прекратил работу и внимательно посмотрел на напарника. — Так было?.. Растрепал, поди, что шахтер?

— Откуда знаешь? — глаза мастера полезли от удивления на лоб.

— Дедукция! Говорил, что любой сложности работу можешь вести?

— Дурак… Но кто знал, что так выйдет? Вообще-то я на выпивку крепкий. Не амбал, конечно, но перепью любого. А тут от трех стопок повело, в сон стало клонить…

— И проснулся уже в застенках? — спросил Протасов.

— В вертолете. Лечу, а куда, непонятно. В окно выглянул — внизу тайга. Полез к летчикам, не отзываются, и кабина заперта. А вертолет не поезд, на ходу не выпрыгнешь, за стоп-кран не дернешь… Как сели, попал к горячим ребятам… Почитай, с мая… Веса килограмм пятнадцать потерял, но пока держусь.

— Держись, — Протасов срезал штыком неровно выпирающий земляной пласт.

Он повалился к ногам и рассыпался.

Иваныч рывком подскочил.

— Ну-ка, стой! — приказал громким шепотом и полез к ногам Протасова, отгребая от них землю.

— Чего ты? С ума сошел?

— Не шевелись!..

Прощупав пальцами каждый сантиметр, он что-то поднял и расцвел счастливой улыбкой:

— Гляди…

На ладони его лежал желтоватый камень величиной с куриное яйцо, с мелкими зелеными вкраплениями. Он дунул на него, сметая остатки земли, потер о рукав спецовки, и, очищенный, камень тускло заблестел.

— Знаешь, что это? — спросил Иваныч дрожащим от волнения голосом.

— Наверное, золото, — неуверенно ответил Протасов, рассматривая ничем не примечательный камешек.

— Балда! Ты счастливчик, парень!.. Рука легкая. Найти такой самородок, да еще в первый день…

Протасов держал золотой камень, но ликования, подобно горному мастеру, не испытывал. Может, до него еще не дошло, какое состояние лежало на грязной ладони, а потому не было ни потаенного трепета, ни волнения. Вообще ничего, как если бы без копейки в кармане он стоял у прилавка с ювелирными украшениями в «Яхонте». Для него это был просто камень необычного цвета, и ничего больше…

Забрав ведра, Иваныч ушел в темноту. Ничего не видя впереди, он ориентировался, как крот, с помощью чутья, и оно безошибочно подсказывало ему направление и где нужно склониться в пояс, чтобы не удариться головой, а где идти в полный рост.

И вот забрезжил в конце норы отсвет фонаря, и он выбрался в колодец.

Он зацепил крюком дужку, умял пальцами рыхлую породу, уложил в лунку самородок, прощально вздохнул и дернул за трос.

Трос напрягся, и ведро поползло вверх.

Выбирая трос, Иван на себе ощутил несовершенство конструкции — вращающееся колесо приходилось немногим выше головы, и на подъем обычно переполненного ведра уходило много сил.

Он поднял ведро до уровня пояса, подождал, пока охранник, сдвинув за спину автомат, багром подтянет его к краю, и ослабил трос…

— Ни фига себе! — воскликнул Влад, вынимая из ямки камень.

Он покрутил его, провел ногтем по зеленоватой пленке. Под ногтем просветлела желтая дорожка. Сомнений не оставалось: он держал добрых граммов пятьдесят природного золота.

Алчный огонь загорелся в глазах охранника. Не будь свидетелей, молча сунул бы в карман, и докажи потом… Но рабы только рады будут подставить его и назло заикнутся под любым предлогом о находке при Слоне или Солдате.

Когда второе ведро установилось рядом с первым, он подошел к сидевшему на земле парню с разбитым лицом:

— Бери и быстро дуй к берегу.

Она сидела на голом полу — растрепанная, с воспаленными от слез и бессонницы глазами — и тупо смотрела на запястье, скованное наручником. Второй браслет пристегнут к ножке стола. Если бы ей вздумалось освободиться, нужно было бы приподнять его, но тогда сработает «сигнализация» — посыплются на пол пустые бутылки, посуда. И дрыхнувший Слон непременно проснется…

Саднила рассеченная губа, тело ее горело огнем, и болезненно ныл низ живота. Но эта боль, напоминание о минувшей ночи, казалась пустячной в сравнении с болью внутренней. Именно она ввела ее чуть ли не в коматозное состояние, а пораженный свершившимся насилием рассудок отключил ее от внешнего мира, тем самым спасая от сумасшествия…

Заскрипела лежанка, Слон поднял лохматую голову и смотрел на нее так, словно силился вспомнить, что за женщина находится в его спальных «апартаментах».

Он пошарил рукой у чурбака, заменяющего табурет, нашел бутылку водки и, мучимый похмельным синдромом, поднес к губам, пытаясь вытряхнуть хоть каплю спиртного. Но бутылка была пуста, и он отшвырнул ее в угол — попав в стену, она разбилась, — мутным взглядом уперся в наложницу.

— Ну… как спалось?

Голос его осип, и казалось, не слова, а камни вылетали из простуженной глотки.

— Что молчишь? Или со мной разговаривать зазорно?

Он достал из брюк брелок с ключами, нашел ключ от наручников и склонился над ней, обдавая отвратительным запахом давно не чищенных зубов и перегара.

В замочную скважину ключ попал не сразу. Слон отвел зубчатую лапку, высвобождая тонкую кисть с красной отметиной, поставил женщину на ноги.

Она смотрела на него в упор и в то же время будто не замечала. И невидящий взгляд Ирины обескуражил Слона, но он тут же отбросил неуместные сантименты:

— У папочки плохое настроение. Голова болит… Обслужи-ка по высшему классу.

Закатив глаза к потолку, наслаждаясь своей абсолютной властью, расстегнул ширинку.

Звук разъезжающейся «молнии» перевернул ее душу. Она словно пришла в себя, очнулась от сна и, обнаружив рядом опухшее с перепоя лицо насильника, шарахнулась от него.

Но Слон крепко держал ее за руку.

— Куда?! Ку-у-да-а?..

И снова она его укусила, на этот раз за запястье. Он невольно разжал пальцы, и Ирина метнулась к двери, толкнула ее.

Дверь задрожала, но не открылась.

Пока Слон охал и потирал запястье, она выдернула щеколду из пазов и выбежала на крыльцо.

Он догнал, развернул за плечо к себе.

— Куда?! — И сгреб пятерней ее блузку из тонкого шифона.

Ткань затрещала и порвалась, обнажая грудь…

Чехлов шел к реке. Не ощущая тяжести ведер и пребывая мыслями еще во вчерашнем вечере, в который раз переживая свое поражение и позор — самый страшный из тех, что могли свалиться на мужчину. Позор не давал ему покоя, давил, грыз изнутри, и горячая волна заливала голову, заставляя забыть обо всем остальном.

Он не смел даже представить себе, что произошло с Ириной, костерил себя, что не попер вчера до конца, пусть даже на автоматы. Лучше умереть, чем…

А в душе ворочалась разбуженная бандитами ненависть. Чехлов впервые по-настоящему испытал это чувство. Бывало, кого-то он не выносил на дух, кого-то не воспринимал как человека… Но что касается ненависти…

Он проходил мимо покосившейся избушки, борясь с желанием ворваться внутрь, встряхнуть негодяя за грудки и заставить ответить за все.

Дверь внезапно распахнулась, и Чехлов выронил ведра, которые покатились по траве, просыпая драгоценную породу. Из дома опрометью выбежала Ирина, и следом Слон с перекошенной физиономией, а нагнав, разорвал блузку — ту самую, что летом он купил ей в бутике.

Потеряв контроль и дав ненависти затмить разум, Чехлов подлетел к бандиту и, коротко размахнувшись, залепил ему в челюсть.

Слон не устоял на ногах и повалился на крыльцо. Ирина испуганно закричала.

Чехлов мигом оседлал его, что есть силы сдавил потную заросшую шею. Слон барахтался под ним, и лицо его багровело. Выпученные глаза лезли из орбит, на губах пузырилась слюна.

— Сволочь! — бешено шипел Чехлов. — Конец тебе…

…Боли не было. Что-то несильно толкнуло его в спину, и перед глазами появилась слепящая вспышка, похожая на ту, что заливала после удара молнии падающий вертолет. Руки враз отяжелели и перестали ему подчиняться, и он ослабил хватку, не в силах двинуть пальцем.

Еще не понимая всего случившегося, он оторвался от поверженного бандита и увидел Ирину, в глазах которой дрожал ужас. Он попытался улыбнуться и ободрить ее, но вместо слов получился хрип, а рот наполнился вязкой солоноватой жидкостью.

Тонкий ручей просочился на подбородок. Чехлов изогнулся и упал, недоумевая, что произошло и почему уходят силы, и глаза его не мигая смотрели в небо, не по-осеннему чистое, где купалось в ореоле лучей солнце.

Разминая красную шею, Слон отпихнул от себя убитого и сел, опершись о землю. Перед глазами еще плыли и лопались зеленые круги. Горло продолжало болеть, словно рука того, кто лежал иссеченный пулями, еще сжимала его. Сердце оглушительно колотилось о грудную клетку.

Он благодарно кивнул Владу Чекмареву, который держал в руках дымившийся автомат.

— Ты смотри… Не ожидал…

— Повезло, что проходил мимо. Немного еще, и кранты…

— Что ж ты его не сопровождал?

— Я?.. Рабы вырыли отличный самородок. Дай, думаю, отнесу сразу. А тут этот… Вот скотина, я же его на берег послал.

— Самородок, — сдавленно пробормотал Слон и подошел к убитому.

Чехлов лежал с удивительно спокойным, умиротворенным лицом, и Слону привиделась странная улыбка, застывшая на его губах. Улыбка победителя…

Рыдала Ирина, уронив голову на залитую кровью грудь мужа. Слон потянул ее прочь и удивился… не встретив всплеска агрессии или сопротивления. Она подчинилась покорно, молча пошла к избе.

Ему стало тревожно: кто знает, что зреет в уме бабы? Саданет еще ночью ножом. Нет… пора от нее избавляться. Поиграл, и хватит, поделись с ближними…

— Уберите его, — сказал он Владу и пошел вслед за ней.

Когда охранник привел на рудник вместо Чехлова другого раба, Иван спросил его:

— А где наш? Где Олег?

— Борзой он сильно, — соврал тот, и по его лицу было видно, что он лжет. — То буду делать, то делать не буду… Пусть теперь взамен его, — он выразительно посмотрел на раба, и тот опустил глаза, — в воде померзнет. Может, станет умнее?..

До конца дня Иван не проронил единого слова, но уверенность, что тут что-то нечисто, укреплялась в нем. Врет Влад, врет. Или держит за дураков. Он не глухой и слышал выстрелы, а еще заметил, что автомат его снят с предохранителя. По воронам стрелял или в другую цель?..

Жену Протасов застал в столь болезненном состоянии, что поначалу растерялся. Она разметалась по подстилке, укрытая синей курткой Вадима, и Вадим, сидя подле нее, слушал пульс.

— Коля… — она попыталась приподняться.

— Лежите! — строго сказал Вадим. И уложил ее чуть не силком.

— Что с ней? — поразился Протасов происшедшей в ней перемене: еще утром она выглядела лучше, чем сейчас.

— Похоже на пневмонию, — встал Вадим. — Пойдем потолкуем.

Они отошли в угол, и Вадим негромко произнес:

— Плохо дело.

— Что-то опасное? Ты же сказал — просто воспаление легких.

— Для современной медицины не страшнее аппендицита, и то период полного выздоровления затягивается на месяц. Если пустить на самотек, летальный исход почти однозначен. Здесь важно вовремя определить диагноз и начать лечение.

— Может, ты ошибся? — с надеждой спросил Протасов. — Может, это обычная простуда?

— Симптомы говорят сами за себя. Обманывать можно ее, чтобы не падала духом, но вы — муж — обязаны знать правду.

— Что же делать? Ведь нужны какие-то лекарства…

— Нужны, — согласился Вадим. — Но я ничего предложить не могу, даже такую немаловажную мелочь, как нормальный уход и условия…

Протасов прислонился к стене и уткнулся лбом в кулак. Вадим дипломатично молчал и не лез в душу.

— Сколько она протянет? — спросил Протасов изменившимся голосом.

— Без медикаментов? Неделю, максимум две.

— Охренеть… — простонал он, схватил земляной ком и запустил в крышу. — Открывай!.. Открывай, слышишь? Эй, наверху…

— Успокойтесь, — пытался урезонить его Вадим. — Что вы делаете?

— Отстань! — вырвался Протасов. — Открыва-ай!..

Крышка приподнялась. Протасов зажмурился — несмотря на все более сгущающиеся сумерки, солнечный свет был достаточно ярок для глаз.

— Ну? — крикнул сверху охранник. — Кто там кричал?

— Я, — выскочил на свет Протасов. — Моя жена заболела. Я прошу… я требую… дайте лекарств. Умоляю вас… дайте.

— Таблетки? — засмеялся автоматчик и хлопнул по причинному месту. — Я одну уже приготовил. Дам заглотнуть сразу, как Слон разрешит. Ну, будешь против?.. Козел.

И крышка с грохотом обрушилась.

Протасов взялся за голову и опустился на землю.

— Это все… — пробормотал он. — Я знал… догадывался. Вот оно, купание… и ночлеги под открытым небом… Ох и дурень! Сманил же…

Отчаяние душило его, и впору было взвыть.

Мертв Чехлов, и теперь это очевидно. Когда их привели с работ, заморенный мужик, носивший вместо Олега землю, поведал, что видел своими глазами: Чекмарев и Власов тащили труп к воде, а на траве, около избенки, стыла черная кровь.

С работ вернулись все до единого. Не хватало только Чехлова… Вот она — первая жертва. До сих пор Протасову хотелось верить, что печальной участи им удастся избежать и однажды они сбегут. То был самообман, и жизнь вносила в их планы свои коррективы.

Хотя… первой потерей стала Ирина. И его жену от позора спасали пока хворь да сломанная рука. И неизвестно, что хуже: умереть телом или душой.

Как и вчера, прежде чем завалиться спать, Слон приковал ее к ножке стола. Сидя на разостланной медвежьей шкуре, она слушала мерзкий храп бандита, на удивление трезвого, и то потому, что иссякли запасы спиртного…

С гибелью Олега жизнь для нее потеряла привычный смысл. Как бы плохо они ни жили, как ни грызлись, она только сейчас поняла, как он был ей дорог. И вчера Олег сделал все, что было в его силах, решился на драку, хотя исход ее был очевиден… И днем, кинувшись на ее мучителя, снова спасал ее.

Она с ненавистью смотрела на безмятежно храпевшего Слона, охваченная решимостью убить его. Рука бы не дрогнула…

Врезался в запястье, напоминая о себе, стальной браслет.

Даже растоптав и вытерев об нее ноги, Слон побаивался ее. Иначе зачем надевал на ночь наручники, зачем прятал на ночь ножи и автомат, висевший в изголовье, клал рядом с собой?

Автомат… Если бы добраться до него, она бы отомстила. Если бы, да мешают наручники.

Она повернулась к столу и тихонько опустила неплотно затянутый браслет вниз по ножке и приподняла ее.

Стол не выдал, не обрушил посуду, словно был на ее стороне.

Ей пришлось приложить все силы, чтобы между полом и ножкой образовался зазор. Вытянув браслет, она опустила стол и, ощутив усталость, закрыла глаза.

Свободна!

Поднявшись, она пошла было к двери, но потом нерешительно остановилась. На себе она ставила крест — жить не хотелось. Но и убив Слона, проблемы бы не решила. Взамен одного появится другой, не лучше, а возможно, гораздо хуже. Рабы, а среди них ее друзья — настоящие, а не те прилипалы, с которыми она имела раньше дела, — останутся в прежнем положении, и вслед за Олегом смерть постепенно придет за каждым из них.

Несправедливо! Если ей суждено умереть, то не впустую, как протекала ее прежняя жизнь, а так, чтобы было кому вспомнить ее не нервной стервой, а настоящим человеком.

Она подкралась к спящему и, не глядя на него, точно могла этим разбудить, потянула с лежанки автомат. Тихо, по миллиметру, не дыша.

Слон ровно сопел, но вдруг завозился во сне — она окаменела — и перевернулся на другой бок.

Ни жива ни мертва она взяла автомат и только теперь поняла, что в ее руках он не страшнее дубины. Пользоваться им она не умела.

Ирина потянула затвор: так в кино поступали крутые мужики. Но что-то не давало ему взвестись или просто ей не хватало сил.

Тогда, надеясь, что патрон находится уже в стволе, навела мушку на бородатое лицо и, зажмурившись, нажала на собачку.

Выстрела не произошло, спусковой крючок не поддался.

Она лишь позавидовала везению бандита и, открыв дверь, вышла на улицу. Автомат болтался на худом плече.

Прикрыв дверь, она направилась к землянке, где что-то насвистывал, сидя на колоде, часовой.

Кирилл сидел на ошкуренном, отполированном до блеска ветрами и временем бревне и скучал. Делать было нечего, и хотелось спать. Темень, хоть глаз выколи, ничего не изменится. Веки слипаются, наливаясь сонной тяжестью. Не будь так холодна ночь, когда время от времени приходится вскакивать и разминаться, разгоняя застоявшуюся кровь, чтобы не замерзнуть, давно бы уже спал.

У ног с вечера теплился костер и не просто грел, но и давал пищу для размышления отупевшим от безделья мозгам. Он смотрел на живые языки пламени и думал о будущем.

Еще месяц или полтора, и он вернется домой. К тому времени на счету в Сбербанке должна скопиться кругленькая сумма, которую ежемесячно начисляет Президент. И это не считая четырех утаенных от сдачи Слону камешков, что пока лежат в тайнике и которые он без проблем обналичит.

По приезде он снимет сауну, смоет с себя въевшийся пот и пригласит девочек из массажного салона.

О, он их приятно удивит. Сил у него после полугодового затворничества много, как у быка. Подводи только телку да успевай поворачиваться…

Костер потух, а мысли, вернувшись к наболевшей теме, отказывались работать в другом направлении.

Кирилл изредка посматривал на светившееся окно избушки, возле которой безостановочно работал генератор. Повезло Слону, барахтается с девкой, получает удовольствие.

Представив эротическую сцену, где вместо босса в главной роли выступал он, Кирилл несколько возбудился.

Оказаться бы на его месте! А вместо этого приходится караулить запертую землянку. Как рабам бежать, когда на крыше висит амбарный замок и ключ у него?

Вздохнув, он выудил из кармана портсигар и вынул папироску, забитую марихуаной. Задымил, втягивая сладковатый дым. В голове посветлело, сделалось легко…

В ночи прорезалось светлое пятно. Дверь избушки отворилась, и в ярком проеме возникла темная фигура.

«Проверка, что ли?» — поперхнулся дымом Власов.

Делая быстрые затяжки, присмотрелся к шедшей навстречу фигуре.

«Это не Слон, — определил он. — Похоже на бабу… Ба, неужто он наскучил ей?.. Может, повезет, разомнемся по-настоящему?»

Он поднялся, забыв о прислоненном к бревну автомате. А девка подошла, но остановилась в нескольких метрах от него.

— Ну что же ты? — поманил он пальцем. — Иди, не бойся.

— А я и не боюсь, — ответила она, еще раз подтвердив, что это ему не снится.

Она подошла совсем близко и… Власов побелел. В свете луны холодно поблескивало дуло автомата, направленное в упор.

Он сглотнул слюну и скосил глаза. — Его «АКСУ» лежал по-прежнему у бревна, и чтобы дотянуться до него, нужны как минимум два шага, а даст их сделать эта ведьма или нет, на воде вилами писано.

И все же он пошел на риск и ступил назад.

— Еще шаг, и я стреляю, — предупредила она.

— Чего ты хочешь? — спросил он и не узнал собственный голос.

— Открывай.

— Что?..

— Не шути, мальчик. Один такой дошутился.

«Дошутился?.. Кого она имеет в виду? Неужели Слона? Сумела пришить такого бугая?..»

Струйка пота пробежала между его лопаток.

Он потянулся к ремню, снял с карабина ключ и присел к крышке. Открыл замок.

— Поднимай, — заправски скомандовала она.

Обреченно вздохнув, ухватился за кольцо и открыл лаз, поморщившись от ударившей в нос вони испражнений.

— Лестницу! — напомнила она.

Делать нечего, особенно когда в спину смотрит автомат. Он перетащил лестницу и сунул в лаз.

— А теперь отойди, — приказала она, и он отодвинулся ближе к бревну.

Она не заметила или не поняла его маневра. Повернулась спиной — воспользовавшись непростительной глупостью, он схватил автомат и взвел затвор — и крикнула в яму:

— Вылезай. Только скорее!

Она успела удивиться, что внизу засуетились, точно не спали и ждали ее… и вскрикнула.

Раскаленный свинец навылет прошил ее молодое упругое тело.

Власов стоял за спиной с автоматом, и в воздухе остро пахло сгоревшим порохом.

Ирина покачнулась и полетела вниз, ударилась о перекладину, упала на что-то мягкое и, затухающим взором увидев над собой белеющее пятно, шепотом сказала:

— Вот и все…

— Ира!.. — трясли ее за плечо, и она признала Протасова. — Ира, держись…

— Возьмите автомат…

Она закашлялась, и ручейки крови потекли по подбородку. Из-под нее вытащили автомат, лязгнул затвор.

В проеме, на фоне светлеющего неба, возник силуэт. Охранник смотрел вниз, проверяя свою работу.

Иван вскинул автомат и нажал на спуск. Вспышка озарила землянку, встревоженных рабов, скрючившуюся у лестницы Ирину и Протасова возле нее. Силуэт наверху дернулся и исчез.

— Живо наверх! — крикнул он и первым полез по лестнице.

Стрельбу наверняка слышали бандиты и появятся с минуты на минуту. Выбравшись, он обыскал убитого пулей в голову охранника, забрал из разгрузки полные рожки.

Шумели, вылезая, возбужденные пленники и наверху, оказавшись на свободе, столпились, думая, куда бежать.

С берега, от палатки, уже доносились крики, и Иван, заметив пригнувшиеся, стягивающиеся к ним фигуры, полоснул очередью.

В ответ разразилась беспорядочная стрельба, и лес пробудился ото сна, разнося эхом звуки выстрелов и крики людей. Воздух наполнился обжигающим свистом пуль.

Стрельба продолжалась. Растянувшись в цепь, бандиты брали их в полукольцо, но на последний бросок не решались, благоразумно опасаясь одиноко огрызающегося автомата.

Иван, как и любой опытный промысловик, зря патроны не транжирил. Один из слоновцев уже кричал и плакал, катаясь по орошенной кровью траве и зажимая рану; другому помощь была не нужна. Он лежал, уткнувшись лицом в таежную землю, так и не успев понять перед смертью: а стоило оно того дармовое золото, чтобы пропасть ни за понюшку табака?..

Но встречный огонь был точен, и повалились с воплями двое рабов, не успевших подальше отбежать от землянки, а другие пали ниц, вжимаясь в землю, — пули стригли воздух над самыми головами.

Протасов этой картины не видел, находясь еще внизу, помогая Ольге добраться до лестницы. Она сильно ослабела, и ему казалось: отпусти, и она безвольно осядет и дальше не ступит и шага.

Он карабкался вслед за ней, подстраховывая. И не зря. На самом верху ее пальцы сорвались с перекладины, и не будь его — упала бы вниз, вдобавок ко всем напастям еще и покалечилась бы.

Протасов перевалился через край и вытащил ее. В люке появилась всклоченная голова Вадима, и он взмолился:

— Слушай, друг, помоги. Человек остался.

— Так чего он сам не лезет? — возмутился Протасов, которому не терпелось убраться в более безопасное место. Еще немного, и бандиты подберутся вплотную и под прицельным огнем им не уйти.

— Не может… Друг, помоги.

Протасов скрипнул зубами и велел Ольге:

— Лежи и не шевелись. Я скоро…

И, перекатившись, нырнул в провал.

— Никандрыч это, — торопясь, бормотал, спускаясь, Вадим. — Ослабел совсем. Не бросать же…

— Давай без лишнего трепа и шустро.

В кромешной темноте они нашли лежащего и потащили к лазу. Ежов исхудал и почти ничего не весил. Немощный, высохший старик.

Редко, одиночными, стрекотал наверху автомат. Иван не ушел, не бросил их и сдерживал пока наседающих бандитов. Патроны кончались, и он перешел на одиночные, с замиранием прислушиваясь к каждому нажатию на курок — вдруг именно сейчас вместо выстрела раздастся безобидный металлический щелчок?..

Справа перебежала сгорбленная фигура. Он выстрелил и досадливо выругался. Пуля просвистела мимо…

Автоматная трескотня подняла Слона с лежанки, и, толком не проснувшись, он принялся искать оружие. Рука прошлась по смятым шкурам, но ничего не нашла.

Сев, он сочно выругался. Вместе с автоматом пропала наложница, дверь гуляла под порывами ветра…

Сунув руку под подушку, достал нож.

Нож был особенный и прежде применялся как средство запугивания. Все равно кого: несговорчивых коммерсантов, должников или конкурентов. Эскиз он скопировал с фантастического боевика — широкое, хищно изогнутое лезвие с ложбиной-кровостоком, шипы на рукояти-кастете. Многих один его вид приводил в смятение, и в деле его испытать не доводилось.

И вот время пришло. Он просунул пальцы в гнезда кастета, ладонь удобно обняла рукоять.

Зарычав, он выбежал во двор. Так и есть!.. Восстание Спартака, мать их, рабов… Как только сумели выбраться? Хотя теперь уже неважно.

Им овладела звериная ярость. Только железной, не знающей пощады рукой можно загнать баранов в стойло и склонить к безусловному повиновению. А тех, кто ослушается, — жестоко карать, на потеху себе и в пример выжившим.

Люди его действовали грамотно. Короткими перебежками, прикрывая друг друга, приближались к землянке, и редкие ответные хлопки не могли их остановить.

Из избушки рабы, имеющие в арсенале только один автомат, его не ждут, да и он не станет афишировать свое присутствие. Подберется незаметно и по одному вырежет взбесившихся собак.

Он крался на цыпочках и, заслышав доносившийся из лопухов протяжный стон, увидел лежащего. Подойдя ближе, посмотрел в лицо. Этого можно было и не делать — от раненого несло мочой, навсегда въевшейся в спецовку.

— Захотелось свободы?! — приглушенно спросил Слон, настороженно осмотревшись.

— Пощади-и…

— Обязательно.

Слон легко перевернул его на живот, взялся за свалявшиеся грязные волосы и задрал голову. Горло несчастного напряглось.

На мгновение замешкавшись — не каждый день приходится лишать человека жизни, да еще таким способом, — резанул по натянутому горлу и отпрянул, чтобы брызнувшая кровь не запачкала ему брюки.

Раб захрипел, держась скрюченными пальцами за глубокий порез, извернулся телом и испустил дух.

Слон обтер нож об его спецовку и бесшумно растворился в темноте.

Стрельба приближалась, и уже невозможно было поднять головы. Около лаза лежали двое или трое убитых рабов, не успевших отойти к лесу, и сколько их лежало еще, укрытых черным пологом ночи, было неизвестно.

Прижимая жену к земле, Протасов осматривался вокруг:

— Куда уходить?.. Перебьют… как куропаток.

Поднять руки и сдаться на милость победителя невозможно. Озверевшие бандиты, поползав в грязи и потеряв несколько своих, выместят на них злость, и смерть будет много страшнее и мучительнее, чем от пули.

— К протоке надо пробираться. Километрах в двух отсюда. Там у них лодка… Рискнем? — как ни в чем не бывало, предложил Вадим.

— Что ты раньше молчал? — разозлился Иван. — Залеживаться нельзя. У меня патронов семь… По сигналу встаем в полный рост и бегом к лесу. Успеем, будем жить.

— В полный? — нервно завозился Протасов. — Как же?..

— Не трусь… Если хочешь сдохнуть, можешь остаться. На счет «три», — предупредил Иван и переставил флажок на «автомат», — другого шанса не будет… Раз!

— Приготовься, Оленька, — зашептал он жене. — Ты только приподнимись, а дальше я сам…

— Два…

— О, господи… — забормотал Протасов, поднимая глаза к звездному небу. — Никогда к тебе не обращался… Боже, если ты есть…

— Три!

Вскочив, Иван выпустил длинную очередь, и красные светлячки разлетелись над залегшими бандитами.

Протасов подхватил жену на руки и сайгаком побежал, не разбирая дороги, к чернеющей гряде сосен, моля Всевышнего о пощаде. Сейчас мог спасти только он, и от Протасова не зависело ровным счетом ничего.

Он пересек открытый и простреливаемый участок и ни разу не споткнулся и не упал. В затылок тяжело дышал Вадим, таща Никандрыча на плече, точно куль с мукой. Где Иван, им было неизвестно.

Бандиты опомнились и открыли ураганный огонь. Протасов физически чувствовал горячие очереди, пронзавшие воздух, и каждая из них могла стать для него последней. В голове предательски стучало: «Ложись… Падай, идиот, пока не задело».

Но ложиться нельзя. Подняться вновь будет тяжелее, а, прочесывая лес, бандиты так или иначе наткнутся на них.

Пули с грохотом сыпали по деревьям, летела отбитая кора. На шершавых стволах то тут, то там вспухали белые оспины.

Вадим задыхался. Никандрыч не казался ему таким же легким, как тогда, у землянки. Силы убывали с каждым метром, и Ежов тяжелел и давил на плечо.

То, что происходило, было до странного знакомо, и возникало впечатление, что уже однажды он это переживал.

«Чушь какая-то», — гнал от себя назойливую мысль, но почти сразу догадка иглой кольнула его — сон! Он видел во сне нечто похожее, ночуя в ежовском подвале. Что именно снилось, он не помнил, но, кажется, и ночь… и стрельба. И тяжесть человека…

«Однако», — изумился он совпадению и в следующую минуту, продираясь сквозь колючие заросли, начисто забыл об этом.

В общей атаке Солдат участия не принимал и, крадучись, огибал поляну с тыла, стараясь двигаться как можно тише.

Перестрелка смещалась в сторону, однако идти, как на параде, в полный рост, он не рискнул — стрелок из рабов не так уж безнадежен и запросто срежет очередью на звук шагов.

Но выстрелы стихли, а там, где, по его предположениям, отлеживалась братва, зло застрочили автоматы.

Дальше двигаться и вовсе пришлось по-пластунски; не ловить же дуриком пулю от своих…

Солдат подобрался ближе к землянке, внимательно осмотрел местность и обнаружил только лежавших. Проверять, живые рабы или уже покойники, времени не оставалось. Он ударил хлестко, не жалея патронов, перекрестил очередями тела и закричал во всю глотку:

— Не стреляйте, свои!

Какой-то нервный придурок из братвы все же тронул курок, и очередь загудела в воздухе.

— Кто стреляет?! — заорал он. — Убью! Это я, Солдат.

В ответ — тишина. Он подскочил к лазу, тронул ногой скрюченного раба. Мертвый.

Пока повеселевшая братва собиралась, он успел насчитать еще троих мертвецов, после сел на колоду и закурил.

Из темноты появился Слон, и голос его, непривычно дрожащий, спросил:

— Сколько их?

— Здесь четверо, — помедлил с ответом Солдат. — Все «двухсотые».

— Какие? — вытянулось лицо у подошедшего к ним Чекмарева.

— Готовые, значит.

— И я троих прищучил. Выходит, уже семеро, — подвел черту Слон и заткнул за ремень нож. — Где оставшиеся?

— Будем искать. Многих, думаю, на поляне найдем. Но кто-то наверняка сумел добежать до леса.

— Берите фонари, — подумав, сказал Слон. — И пока не притащите сюда труп последнего, не возвращайтесь.

Луч фонаря высвечивал кусты, ощупывал землю, перескакивал с сосны на сосну. Держа наготове автомат, Чекмарев настороженно озирался, прислушивался к любому постороннему звуку, шумели ли ветки или падала перезревшая шишка.

«Зря один пошел, — злился он. — Крутись теперь… Не поймешь, кто кого больше боится: я рабов или они меня?»

Темнота настораживала, и за деревьями ему мерещились беглые рабы. Сидевшие в засаде. Он поводил фонарем… Ничего.

«Чертовщина…»

Плюнуть, вернуться и доложить Слону: все обыскал, ничего не нашел. А утречком, с первым светом да божьей помощью…

Ветер донес до его слуха непонятный звук, напоминающий человеческий стон. Чекмарев тут же присел, внимательно вслушиваясь в ночь.

Но то была не галлюцинация, стон повторился, и он уверенно пошел на звук, как ищейка по свежему следу, и у подножия облетевшей березы наткнулся на худого мужика в рабочей спецовке.

— Сдыхаешь? — он осветил залитую кровью куртку раба.

Тот что-то проговорил, но неразборчиво, попытался приподняться.

Очередь швырнула его назад, на выпирающие щупальца корней…

Взяв безвольную кисть, Чекмарев нашел вену и убедился в смерти раба.

Красное пламя взорвалось в его голове, ноги подкосились, и он завалился на бок.

Боль отступала, понемногу возвращая его в сознание. Затылок разламывался, словно под черепную коробку загнали докрасна раскаленный гвоздь.

Он с трудом разлепил веки и зажмурился. Сноп света бил в глаза.

— Ты кто? — выдавил он из себя.

Светивший не удостоил его ответом, молча обшарил его карманы и забрал рожок. Вырвал из автомата ствольную коробку, затем затвор и забросил подальше.

— Сколько вас всего? — задал он вопрос.

Чекмарев был уверен, что раньше уже слышал этот голос, и, не желая отвечать, отвернулся.

Неизвестный миндальничать не стал и ударил его по щеке. Рядом с одним раскаленным гвоздем в затылке появилась еще дюжина. Чекмарев приглушенно взвыл от раздирающей череп боли.

— Восемь… Вместе со Слоном.

— Молодец, начинаешь перевоспитываться. Как отсюда выбраться? В какой стороне ближайшая деревня?

Чекмарев тихо, истерично засмеялся.

— Ну?! — сурово повторил неизвестный.

— Никак! Кругом тайга, шаришь? И ничего, кроме этой тайги…

— Когда прилетит вертолет?

— На днях… Говорят, нагрянет сам Президент.

— Президент?.. А кто это?

Чекмарев опять рассмеялся, приоткрыл щелочки глаз, различив сидевшего напротив парня.

— Президент? Это Президент!!! Не Борис Николаевич, конечно… но власть имеет не меньшую. Ты сдавайся, пока не поздно. Обещаю… гарантирую жизнь.

— А я гарантиям не верю! — неизвестный обозлился и обрушил приклад на его голову.

К протоке Иван пробирался не таясь, уверенный, что до рассвета бандиты вряд ли сунутся в лес. По крайней мере пыл у них поубавится, если раньше наткнутся на оглушенного братка.

После задушевной беседы у него оставалась масса вопросов, но терять время он не хотел и радовался тому, что удалось заполучить автоматный рожок с тридцатью патронами. Со слов братка, задача упростилась. Итак, их было восемь. Одного Иван застрелил у люка землянки. Двоих, не меньше, зацепил в перестрелке. Стало быть, «дееспособных» всего пятеро против них троих. Счет невелик, но есть шансы на спасение. Он вышел на топкий берег точно к мосткам, и на воде уже покачивалась резиновая моторка.

Ждали только его.

— Где ты пропадал? — заметил его Протасов, сидевший на корме. — Подставляешь… А если бы они первыми появились?

— Не боись, — ответил Иван и залез в лодку. — Пока очухаются, день наступит.

— Часа через три начнет светать, — буркнул Протасов и отодвинулся от мотора. — Умеешь обращаться?

Иван обнаружил под деревянной скамьей дюралевый бачок и встряхнул его, убедившись, что горючего под завязку.

— Ничего себе, — восхитился, прочитав надпись на обтекаемом корпусе мотора. — «Ямаха»! Летает, поди…

Он нашел тросик и дернул. Мотор оглушительно взревел и заработал.

— С пол-оборота, — восторженно отметил Иван. — Не то что наши развалюхи…

Он сел рядом с Протасовым, прибавил рукоятью обороты, и, разгоняя задранной мордой волны, моторка понеслась к устью реки.

…Бандиты пришли в себя раньше, чем рассчитывал Иван, и в суматохе кто-то вспомнил о лодке, хранившейся на берегу у протоки. В обычное время с нее рыбачили, убивая время, или, набравшись спиртного, гоняли по Подкаменной Тунгуске.

Шум двигателя поверг их в замешательство, и, увидев разбитую волнами лунную дорожку и лодку, мчавшуюся вниз по течению, открыли вдогонку беспорядочную пальбу.

Давно стихли, оставшись позади, выстрелы…

Иван осторожно перебрался на нос, и фонарь, изъятый у Чекмарева, сослужил добрую службу — не хуже автомобильной фары вырвал из ночной темноты поверхность реки…

Протасов, безвылазно живя в городе, никогда раньше не управлял моторкой, но выяснилось, что сверхъестественных усилий для этого не требовалось, и ему приходилось лишь внимательно смотреть вперед, вовремя огибая проплывающие мимо коряги.

Зашевелилась Ольга и открыла глаза. Она лежала поперек лодки в неудобной позе, но предложить лучшего он не мог.

— Спина… затекла, — сказала она, ворочаясь.

— Потерпи немного. Скоро выберемся к людям. Нам обязательно помогут.

Она кивнула в ответ и опять закрыла глаза.

А Протасов задумался. Выбраться к людям… Один раз уже выбрались и столкнулись с тем, чего, по его представлениям, не могло быть, потому что просто быть не могло. Перед ним возник образ Чехлова — улыбающегося тогда, в аэропорту Братска. Кто знал, что произойдет в следующие часы после посадки в вертолет, как изменится и перевернется жизнь?

Да… Никому не суждено знать будущее. Для Чехловых закончилось все, как в старой сказке, — они жили счастливо и умерли в один день…

Выглянувшая из-за высоченной сосны луна скупо осветила его осунувшееся, заросшее колючей щетиной лицо и стыдливо спряталась, увидев на щеке мокрые блестящие дорожки.

— Ты плачешь? — подала голос Ольга.

Он ответил не сразу, подставив лицо бьющему теплому ветру.

— Нет, — произнес он, помедлив. — Это всего лишь брызги… Мне кажется, Оль, — продолжал он, — после всего… что случилось, мы должны перемениться. Обязательно… И жить, назло всему, за себя и… за Чехловых.

Теперь молчала она.

— И пусть у тебя не будет сомнений, знай — кроме тебя, никого у меня не было и никогда не будет.

— Я знаю, — ответила она шепотом, но этот шепот перекрыл монотонный рев мотора.

Надсадно закашлялся Никандрыч, лежавший ближе к носу. Юрченко сидел возле него и ничем не мог облегчить его муки. Никандрыч угасал, и помочь могло только чудо. Он что-то шептал в бреду, бессвязно, и единственное, что Вадим сумел разобрать, — женское имя Мария…

Они удалились от бандитской заимки километров на пятьдесят. Берег — когда Иван высвечивал его фонарем — представлял собой косматое переплетение веток, кустарника и обвалившихся в воду притопленных деревьев. Кое-где над поверхностью виднелись каменные глыбы…

Горючего в баке заметно убавилось, недалек был тот час, когда им придется пришвартовываться хотя бы для того, чтобы сделать шесты и сплавляться далее как на плоту.

Река — их спасение. Человек всегда селился ближе к воде. Возможно, им повезет, и они наткнутся на одно из таких поселений…

К утру в воздухе посвежело и от воды белым паром стал подниматься туман. Сначала он не внушал опасений — фонарь успешно боролся с ним. Но прошло какое-то время, и туман сгустился настолько, что берег пропал из виду.

Чаще встречались затопленные коряги, и Иван перевешивался через борт, отталкивая подальше рогатые чудовища, любой из сучков которых мог пропороть резину и поставить крест на их плавании.

— Сворачивай к берегу, — посоветовал он клевавшему носом Протасову.

Протасов сбавил обороты и заглушил мотор.

В плотной молочной дымке лодка приближалась к берегу, и Иван готовился — если придется — выпрыгивать в воду и тормозить ее движение. Ведь неизвестно, что их ждет: песчаный пляж или ощетинившийся штыками-ветками бурелом…

Возле самого берега туман рассеивался, и моторка мягко ткнулась в пологий, поросший травой плес.

Иван выпрыгнул, взялся за веревку и потянул лодку за собой.

Выбравшись на сушу, Протасов упал на пятую точку и откинулся на спину, отдыхая. И, пока Иван привязывал лодку к зарослям ивы, на секунду закрыл глаза, провалившись в колодец глубокого тревожного сна.

Спина скоро затекла и заныла. Протасов заворочался, почувствовал на себе чей-то взгляд. Постороннему взяться неоткуда, когда на многие версты вокруг глухая тайга. Однако взгляд жег его, и Протасов сел.

Стояло холодное утро. Серые облака обложили небо, в воздухе висели хлопья густого тумана. На берег накатывались волны, и шумела, раскачивая голые ветви, ива, к стволу которой была привязана моторка.

Ветер мимоходом прогулялся по реке, и на воде появилась рябь.

Зевнув, Протасов машинально глянул на переливающуюся зыбь и не поверил глазам. Он встряхнул головой, закрыл глаза и снова открыл, но видение не исчезало — в черной воде купалось неровное отражение креста.

Он вскочил. Тотчас испуганно пискнул детский голосок, и невесть откуда взявшаяся девчушка в темном платке и длинном, до пят, сарафане побежала прочь от берега.

От неожиданности он потерял дар речи…

Ветер завернул на берег, порывами развеял последние напоминания о тумане, и, обомлев, Протасов пробормотал:

— Не может быть.

Его глазам открылся холм, и на склоне, спускавшемся к берегу, теснились… домишки, дымили печные трубы, и во главе маленького поселка в десяток дворов, подпирая хмурое небо крестом, высилась церковь.

Кто-то тронул его за рукав.

— Видал? — возле него стоял Иван. — Неужели все?..

— Откуда взялась эта деревня?

— Почем я знаю? Как здорово, что не проплыли мимо и пристали именно здесь… Буди Вадима…

Растолкав сонного Юрченко и не дожидаясь, пока он толком продерет глаза, они забрали из лодки больных и поднялись к подножию холма.

Единственная улочка тянулась вдоль добротных бревенчатых домов, упираясь в церковь, и на ней было безлюдно, не считая рыжих кур, копавшихся в куче навоза.

— Куда это мы попали? — вертел головой Вадим.

Они миновали высокую ограду, в щелях которой просматривался огород и дом с хозяйственными постройками. Тесовые ворота открылись, и на дорогу вышел кряжистый мужик в пуховом свитере, в сапогах из грубой свиной кожи, явно не фабричного производства. Лицо его было обветрено, и глубокими морщинами изборожден низкий лоб. Глаза утонули под кустиками выцветших бровей, рот терялся в окладистой рыжей бороде.

Из ворот выглядывала моложавая женщина с приятными чертами лица, никогда не знавшего косметики, в наглухо повязанном платке и самотканом мешковатом платье, скрадывающем фигуру. Со двора, спрятавшись за матерью, с любопытством смотрел мальчишка лет десяти.

Бородач настороженно смерил их взглядом, повернулся к церкви и перекрестился:

— Исусе Христе…

— Здравствуйте, — вкрадчиво улыбнулся ему Вадим. — Не пугайтесь нас. Мы люди мирные, вреда не принесем. Сами нуждаемся в помощи.

Бородач слушал и не сводил глаз с Ольги, которую держал на руках Протасов.

— Нам нужна ваша помощь, — повторил Вадим, сгибаясь под тяжестью Никандрыча.

Хозяин повернулся и отстранил с прохода жену. Подросток мышью шмыгнул во двор.

— Идемте в избу.

Из-под ног разноцветными брызгами сыпанули куры, басовито и хрипло, высунувшись из конуры, забрехал лохматый пес.

Хозяин поднялся на крыльцо под навес, зашел в сени.

Замок на входной двери начисто отсутствовал, и его заменяла деревянная щеколда. В темные сени свет проникал через крошечное оконце.

Пол в избе был земляным, но чисто выметенным. Напротив дверей, в красном углу, висела икона, и хозяин привычно перекрестился на нее.

Протасову показалось странным, что он касался лба двумя пальцами. Не православный он, что ли?

Сам-то он последний раз осенял себя крестным знамением лет десять назад. Точно, в соборе во время венчания! И, как остальные, складывал в щепоть три пальца…

Обстановка богатством не отличалась. Слева, у стены, стояла русская печь, занавешенная сверху, на полатях. Выскобленный до желтизны дощатый стол возле окна, лавки у стен. Широкая хозяйская кровать в соседней маленькой комнате скрыта от посторонних глаз занавеской, огарок свечи в плошке на подоконнике.

— Варвара… — выразительно посмотрел на жену хозяин, и та, поняв с полуслова, вышла в сени.

Вернулась с охапкой старых шуб, свалила ворох к печи и стала расстилать.

— Мотька, за дровами, — приказал отец.

Мальчишка вьюном выскочил за дверь.

Когда хозяйка расстелила на полу тряпье, Протасов осторожно опустил Ольгу. Варвара накрыла ее шубой, и в ознобе она с головой закуталась в пушистый мех.

— Агафью бы позвать, а, Никодим? Огнем горит…

— Успеется, — весомо ответил бородач. — Сначала к старшине.

— Я бы хотел прояснить ситуацию, — начал Иван, но смолк…

— Не мне. Ему расскажете как есть.

Подойдя к двери, снял с крючка меховой малахай и натянул на голову.

Не прошло и получаса, как они переступили порог в доме Никодима, а поселок уже гудел, как встревоженный пчелиный улей, и весть о чужаках мгновенно облетела дворы. И стар, и млад, побросав работу, собрались к дому старшины, стоявшего по соседству с церковью.

Еще издали, следуя за Никодимом, — позади с криками бежала ватага ребятишек, — Протасов обратил внимание на людское столпотворение и чувствовал, впрочем как и остальные, себя неуютно под обстрелом любопытствующих глаз, невольно оказавшись в центре внимания.

Дорогу им заступил плюгавый мужичонка с куцей козлиной бородкой, в меховой шапке и коротком пальтишке, которое Протасов сразу окрестил зипуном. Он был далеко не молод, лицо напоминало высосанный сморщенный помидор, а водянистые глазки бегло ощупывали незнакомцев.

— Хто оне, Никодим? Хде пымал?.. Можа, похибель нашу ведешь?

Никодим не удостоил его ответом, зато посмотрел так, что мужичок поспешно отошел в сторону, но не утерпел и прокричал вслед:

— Смотри, как бы худа не вышло!

Толпа перед ними расступилась, позволив Никодиму пройти к воротам. Толкнув рукой створку, он зашел во двор.

Старшина жил в старом доме, бревна которого уже почернели, а крыша пестрела заплатами — еще светлыми, набитыми, взамен сгнивших, досками.

Он и сам был под стать жилищу — ветхий, сгорбленный старик, опирающийся немощной рукой на посох и тем напоминающий былинного Перуна.

Никодим торопливо снял шапку, помял в руках.

— Вот, старец Петр… привел. Странники, грят, помощи спрашивают.

Старик внимательно рассматривал их; глаза из-под редких белых бровей смотрели выжидательно.

— Странники?.. С черной али чистой душой явилися?

— У нас нет дурных помыслов, — ответил за всех Иван. — Мы сами попали в беду и долго бродили в тайге… без еды и оружия.

Люди у ворот оживленно зашумели, старец поднял посох, и говор немедленно стих.

— Что стало потом?

— Потом… Как вам лучше объяснить?.. Нарвались на лихих людей. Они убили наших друзей, а мы успели спастись. С нами больные…

— Баба и старик, — подтвердил его слова Никодим.

— Старик, — покачал головой Вадим. — Да ему пятидесяти нет. А что так выглядит, не его вина. Любой, коли его подержать на голодном пайке да на работах с утра до ночи, с ночевками в яме, сдаст…

— Хорошо, — подумав, проговорил старец. — Пойдем со мной, неладно людей на пороге держать.

И, развернувшись, поднялся в дом.

В дверях старец перекрестился на икону и сел на стул с высокой резной спинкой.

Замявшись, Протасов вслед за Вадимом, дабы не выглядеть в глазах местных безбожниками, тоже спешно сотворили крест… чем вызвали общий недовольный гул.

Старец напрягся, сверкнул глазами:

— Не марайте окаянным знамением избу!

Иван, поднесший щепоть ко лбу, одернул руку.

— Не надо, — попросил, смягчившись, старец и показал на лавку у стены. — Садитесь.

Они скованно сели, и в комнату стал набиваться народ. В дверях мужики порывисто сдергивали шапки, женщины отделялись от них.

«Староверы!» — Иван догадался чьими гостями они стали, и в нем загорелось любопытство. Он с интересом разглядывал их, отмечая, что мужики, сплошь бородатые и нет ни одной женщины с непокрытой головой, так, как бабы в обычных деревнях. Одно удивляло — одежда, добротная с виду. Но старомодная, покроем схожая с театральным реквизитом. Такую носили в деревнях в тридцатых, максимум до конца пятидесятых годов, и то в самых отдаленных уголках. Но чтобы в конце двадцатого столетия?

Может, они утратили связь с миром, ушли от него? Как с ними тогда разговаривать, как объяснить случившееся?..

Шум улегся по мановению руки старца.

— Зовут меня Петр Григорьев, — представился он гостям. — Давайте мы вас выслушаем, а потом решим всем миром: сможем чем помочь али нет.

— Хорошо, — кивнул головой Вадим и спросил Протасова: — Я, наверное, первым начну?.. Фамилия моя Юрченко, родом я с Украины. Весной у меня заболела мать, поехал к ней на Дальний Восток… и не доехал.

— Почему?

— Документы украли. Потом попал в милицию.

Он подробно поведал о том, как оказался у бандитов, о поисках заимки и месяцах работы на прииске. И, закончив, замялся, как школьник на экзамене, не решаясь сесть без разрешения.

— Да… — задумчиво сказал старец. — Все меняется… Когда мне сказали, что СССР больше нет, я не поверил. Тогда говорили: «Создается на века…» Теперь и вовсе не верится. Или я перестал что понимать? Ента… милица… продает людей убивцам?.. В мое время чекисты им жизни не давали, не то что общие дела вести. Загонят, бывало, в лес, а потом солдат пущают. Пару дней стреляют, но изведут до единого.

— Прошли те времена, — позволил себе улыбнуться Протасов. — Сейчас иначе. Бандиты давно не прячутся по лесам, а сидят в кабаках…

— Где? — не понял старшина.

— Это вроде трактира, — пояснил Иван.

— И слыть бандитом нынче престижно. То и власть, и деньги, и уважение…

— Уважение? — не поверил старик. — За то, что грабишь и убиваешь?

Протасов пожал плечами: ничего не поделаешь, многое изменилось в стране.

— Что — «грабишь»? Как говорится, цель оправдывает средства. Для обогащения все средства хороши, тем паче когда рвешься к власти. Не знаю, кому на прииске добывали золото, но ясно — с этим золотом до власти дорвется очередной криминальный толстосум, а дорвавшись, начнет устанавливать свои тюремные порядки… Мы ведь очутились на прииске не по своей воле. Правда, в отличие от Вадима, поперлись сами в тайгу. Потом, как в плохом анекдоте: вертолет потерпел аварию, а еще спустя два дня мы попали к бандитам. Там не просто шпана; хорошо вооружены, и верховодит ими отморозок по прозвищу Слон.

Старец мало что понял из его речи, и, заметив недоумение на его мудром лице, Протасов поправился:

— Ну, это значит… жестокий человек, чье сердце не знает жалости. С какой легкостью вы бьете комаров, так же и он убивает людей… Работало на них человек двенадцать рабов… бродяг, стало быть. Кормежки никакой, жили в землянке с нечистотами. Работали на пределе. Многие не выдерживали и умирали. На их место завозили новых. Безостановочно работал целый конвейер… а потом нам повезло — бежали! Бежали все, но выжили единицы. Да иначе и быть не могло: безоружные люди против автоматов. Нас спасла ночь… и лодка. Не будь ее, гнили бы в лесу с простреленными головами.

Старик задумался, подперев голову высохшей рукой.

— Я всегда говорил, — произнес наконец он, — что злато к добру не приводит. Братья становятся злейшими врагами… не то что разбойники. Проклятое то место, истинный бог, проклятое… Но верховное зло таится не в камне, а в человечьей душе. Если душа светлая, золотой блеск не замутит разум. А с черной поддайся дьявольскому искушению — провалишься в преисподнюю, и злато то станет грузилом на шее… Что вы хотите получить от нас? Приют?

— Нет, — ответил Иван. — Нам бы продуктов в дорогу и покинуть тайгу…

Вадим возмутился:

— А о больных ты подумал? Их что, с собой потащим? Ты лучше сразу попроси ружье и застрели. Та же смерть, только меньше мучении. Ишь, умник…

— Верно, им надо отлежаться, — произнес Протасов. — Я не тронусь с места, пока жене не станет хоть чуточку лучше. И вообще, нельзя уходить, не выполнив миссии.

— О чем ты, приятель?

— О Слоне… Не кажется вам, что следовало бы поквитаться? Или оставим так, как говаривал наш Гарант, когда американцы бомбили Югославию: «Будем выше того»?.. Вот вы, — обратился он к поселенцам, — божьи люди. Библию, наверное, знаете от корки до корки? Сказано ведь в Ветхом Завете: кровь за кровь, око за око?

— Интересно, как ты собираешься вершить вендетту? На лодке погребешь вверх по течению? Бензина в баке кот наплакал. Пойдешь берегом? Идти будешь дня четыре… Но, допустим, мы вышли к прииску… Хочешь снова сыграть с судьбой в поддавки? У нас автомат на троих, у них минимум шесть. В чью пользу счет?

Протасов развел руками, словно приглашая собравшихся стать свидетелями его правоты:

— Хорошо! Мы никуда не идем и останемся здесь. Но они станут нас искать! Я в этом больше чем уверен. И однажды припрутся и сюда… Наши дальнейшие действия?.. Бежать без оглядки и подставлять этих людей?

— Хватит, — негромко сказал старец, и в комнате настала тишина. — Мы покинули тот безбожный мир; мир, погрязший в грехе и злобе. Мы порвали с ним отношения и не желаем иметь ничего общего. Коснись грязи, вымажешься сам. Господь в числе заповедей оставил нам главную: «Не убий!» Вы же предлагаете нарушить ее, очернить свои души, отобрав чужую жизнь. Жизнь дана Богом, и только он вправе ею распоряжаться: дарить или забирать назад. Он, но не человек. Никто не вправе пролить безвинную кровь…

— Безвинную?! — вскочил Протасов. — О чем вы говорите? Это у убийц безвинная кровь?

— Не нам о том судить… Остановить я вас не могу, ибо вы принадлежите чуждому нам миру. Но никто из нас не поможет в смертоубийстве. Помочь в том — добровольно предаться в руки антихристовы.

— Но я и не предлагал…

— Вы покинете нас, но когда придет время. И не раньше, чем хворь отступит от ваших товарищей. Препятствовать не станем. Дадим и провизию, и проводника. Он выведет вас на тракт, а оттуда до ближайшей деревни верст сорок.

— А если бандиты…

— Найти нас не просто. Мы прожили обособленно больше полувека, и вы — первые наши гости.

— Но…

— На все воля Господня. Бог даст, злодеи не появятся… Кто их к себе примет? — обратился он к людям.

— Я, — подал голос Никодим. — Пусть у меня поживут, не стеснят. Только… — он замялся, — старец Петр… дозволь позвать колдовку. Иначе, боюсь, помрут хворые.

Старец задумался и разрешил:

— Что ж, худа не будет.

Агафья жила на отшибе, в ветхой хибаре, которую поселенцы за глаза называли не иначе как логовом ведьмы.

Многие величали ее бабкой, хотя по годам до бабки ей было еще далеко. В декабре ей должно было исполниться только сорок. Но прозвище давно пристало к ней, и больше из суеверной боязни. Агафья слыла знахаркой, или колдовкой, как звали старообрядцы.

Колдовками в их роду были все женщины. И прабабка, которую Агафья помнила смутно, и бабка Лукерья, к которой по всякой болезни, от пореза до зубной боли, сбегались поселенцы.

Мать с детства брала с собой в тайгу, показывала каждую полезную травку, каждый корешок, объясняла лечебную силу и предназначение, учила правильно сушить, толочь, измельчать, тереть мази и варить настои. В их избе всегда было влажно, пахло травами и дегтем…

Мать рано умерла, и дар врачевания перешел к Агафье. Первое время ей становилось жутко: принимала роды, и не дай бог, если ребенок появится на свет с увечьем или мертворожденный; вправляла вывихнутые суставы, правила головы при сотрясениях, засекала утин, загрызала грыжи. Зимой, когда детвора гоняла на салазках с горки и опрокидывалась, ломая руки-ноги, научилась накладывать лубки, да так ловко, что кости срастались без болезненных последствий.

Чуть что, за помощью бежали к ней. Но… случись неурожай, внезапная хворь или другая напасть — винили опять же ее: отомстила ведьма за взгляд искоса или бабью ругань у реки. Плевали вслед, крестили в спину, думая, что тем изгонят из нее беса.

Парни ее сторонились еще с девичества, и, когда подружки повыходили замуж, а некоторые уже качали зыбки с первенцами, она перестала и думать о замужестве. Ее рок — одиночество.

К ней и заходили разве что с просьбами, а так, чтобы просто поболтать, попить чай, посудачить, — никогда.

Со временем она свыклась с этим положением, дом ее превратился в затворническую келью.

Вечерами, при свече, она подолгу выстаивала на коленях перед ликом Спасителя и молила, чтобы дал ей сил дальше помогать страждущим. Иногда краем глаза замечала в окне любопытных и лишь улыбалась, когда по поселению ползли слухи, что стены в избе увешаны пучками сохнущих трав, змей и лягушек и из них она ночами готовит чертово зелье и что кот ее — нечистая сила во плоти животного, и не зря глаза ее светятся жутким огнем, совсем как у дьявола…

Жизнь ее приближалась к закату, она увядала, так и не познав ни мужней ласки, ни материнского счастья…

В дверь тихо постучали, и Агафья отставила на край стола кружку с недопитым смородиновым чаем. И повернулась к двери:

— Входи уж.

В кухню, пугливо озираясь, вошел Мотька, сын Никодима и Варвары Ивановых, ее подруги в девичестве.

— Желаю здравствовать, — робко поздоровался он, оставаясь у порога.

— И вам того же, — как взрослому, ответила она и подумала с щемившей тоской: «А ведь такой сын мог вырасти и у меня».

— Серы хочешь? — спросила она, но Мотька замотал головой.

— Не-а… Батька зовет. К нам хворых привели. Тетка одна, мамка говорит, горячка у ей, и мужик… Кашляет так, что стекла дрожат. Старец Петр сказал, чтобы вы пришли.

— Иду, — поднялась она с колченогого табурета, подошла к двери и набросила на плечи накидку. — Беги, Мотя, ужо буду…

На улице промозгло, с неба моросит мелкий нудный дождь, и до избы Никодима пришлось бежать. Запоздало гавкнул Полкан, высунув морду из конуры, — кому охота мокнуть в такую погоду?

Отворив дверь, она вошла в натопленную комнату. К ней метнулась Варвара, излишне услужливо приняла на руку влажную накидку и узелок.

Возле пышущей жаром печи металась на полу молодая девка. Подле нее сидел срамно безбородый мужик — короткая щетина лишь начинала чернеть на его подбородке и впалых щеках, — беспрестанно поправляя доху, которую она, изнывая от жара, пыталась сбросить.

С другого бока печи лежал мужик с землистым лицом. Лицо смотрелось как череп мертвеца, обтянутый пергаментной сухой кожей, и Агафья суеверно поежилась — смерть уже бродила у его изголовья, готовясь принять христианскую душу…

— Поила чаем с малиной, — скороговоркой говорила Варвара, но Агафья ее не слушала. Подсев к занедужившей девке, сдернула с нее доху.

Мужик посмотрел на нее с надеждой и не стал мешаться, убрался к столу, где, подперев густую бородищу, угрюмо наблюдал за всем Никодим.

Она перевернула девку на живот — а худенькая какая! — задрала тонкую кофточку, потом аляпистую сорочку и, оголив кожу, приникла ухом к спине, сделав знак всем умолкнуть.

Дыхание нехорошее, сиплое, и, что хуже — хрипы, рвущиеся из воспаленной дыхалки.

Молча она развязала узелок, выложила на пол свернутый в трубку отрез асбестовой ткани, пузатые глиняные корчажки и нож с крошечным тонким лезвием.

По-хозяйски она убрала заглушку с печи — в лицо ударила жаркая волна, — расстелила на раскаленных каменьях асбест.

— Неси воды, муку и немного самогона, — не оборачиваясь, попросила Варвару.

Та бесшумно удалилась в сени.

Самогон — первейшее зло для хранителей старой веры и для употребления запрещен, как и водка. Молодые мужики, лишь усаживаясь за свадебный стол, впервые пригубляли рюмку. А тех, кто пил, кого часто заставали во хмелю, вязали к позорному столбу посередь деревни, и общество выражало пренебрежение к нему: старухи плевались, мальцы швырялись грязью и камнями. Девки от такого воротились и противились выйти замуж даже под палкой.

Но в хозяйстве самогону нет цены, наилучшее средство натереть простывшего или приготовить настойку.

Варвара принесла раскаточную доску, плошку муки и воду.

Не церемонясь, Агафья плеснула воды на доску, сыпанула муку, замесила клейкое, липнущее к пальцам тесто и принялась обмазывать им края корчажек.

— Чтобы кожу не обжечь, — пояснила она Варваре.

Закончив, составила корчажки на печь сверху асбеста.

Обмакнув лезвие в прозрачную, как слеза, самогонку, поднесла к огню. Пламя вспыхнуло — неровное и синее, — накаляя металл.

— Теперь не мешай мне, — подсаживаясь у больной, предупредила она безбородого мужика. — Никодим…

Хозяин молча кивнул.

Агафья освободив девичью спину от одежды — Никодим смущенно отвернулся к окну — и, выбрав место для банки-корчажки, слегка надсекла ножом. Из пореза проступила капельки крови.

— Что вы делаете? — вскочил Протасов, но Никодим тут же его остудил властным:

— Не лезь!

А колдовка секла порезы вкруговую; сняв корчажку с печи, прилепила на кровоточащие ранки. Проверила на прочность. Глиняная «банка» плотно держалась на коже.

Ольга застонала, попробовала перевернуться на спину, но сильные руки не отпускали, на коже появлялись новые надрезы и поверх них водружались новые корчажки…

Закончив работу, Агафья вытерла выступивший пот, накрыла девку дохой и устало отсела на лавку.

— Фу-у…

Однако долго отдыхать не стала, извлекла из узелка пузырек с зеленоватой жидкостью и подошла к кашлявшему мужику, попросила Варвару:

— Дай мне ложку.

Получив, наполнила ее жидкостью, и по комнате поплыл запах хвойного настоя.

Оттянув нижнюю челюсть, Агафья влила в щель между зубами настойку, зажала ему нос, заставила проглотить.

По худому лицу прошла судорога, глаза под веками задергались.

— Настояно на кедровых шишках, — пояснила Агафья и отдала бутылек хозяйке. — Верное средство. Будешь давать каждый день. И сало топленое, но обязательно нутряное. Смешаешь с молоком напополам и спаивай трижды. Бог даст, оклемается.

— А она? — спросил Протасов, успокаивающе поглаживая жену по волосам. — Что с ней?

— С ей нормально, — ответила Агафья. — Вот сниму коржачки, и температура к заутренней сползет. Ежели нет, завтрева повторим.

Собрав с девкиной спины «банки» в узел, Агафья удалилась. Протасов, боясь прикоснуться к почерневшей, приставшей к ранкам коросте, и сделать Ольге больно, накрыл жену дохой и прислушался к дыханию.

Дыхание ее выровнялось. Ольга спала.

— Выйду на воздух, — сказал он Никодиму.

Придерживаясь в темных сенях за стену, он ступил на крыльцо, где на ступенях, думая каждый о своем, сидели Иван и Вадим, и потеснил их.

— Даже не верится, что все кончилось, — первым нарушил царящее молчание.

Вадим вздохнул, посмотрел на обложенное тучами небо, где мерцали далекие зарницы.

— Домой хочу… Знали бы, как все это осточертело…

Хлопнула дверь, на крыльце появился хозяин, задумчиво почесал бороду, глядя на чернеющую в огороде постройку.

— А что, мужики, не попариться нам? — предложил он.

— Было бы неплохо, — отозвался Иван. — Если что, давай поможем: воды там или с дровами.

— Давно все заготовлено, — отмахнулся Никодим. — Надо только затопить.

В бане было тесно, не повернуться. Расставшись в предбаннике с одеждой, изнывая от исходившего от камней жара, они расположились на полке, и Никодим, зачерпнув ковшом воды, плескал на каменку.

К потолку с шипением взметнулся белый клуб пара и расползся, закапал горячими каплями. Дышать стало нечем, и Протасов, и Вадим, не имея привычки, захватывали ртами воздух.

Никодим засмеялся, сходил в предбанник, запустив освежающе-прохладный воздух и принес деревянные шайки и березовые веники.

Завалившись на полок, протянул Ивану веник.

— Давай, дружище, поддай еще жару!

Иван поддал от души, и Протасов вслед за Вадимом пулей вылетели из парилки в огород на вечернюю прохладу.

Из трубы в низкое небо вился дымок, роем летели искры.

— Невмоготу, — поддакнул Протасов. — По уму, надо бы надеть вязаную шапочку да рукавицы. С непривычки хватит перегрев, будут потом, как Никандрыча, отхаживать.

— Им-то что, привычные.

Но после бани на воздухе показалось довольно свежо, и они вернулись в огнедышащую баню.

Туманом висел обжигающий пар, с потолка свисали крупные капли.

Никодим стелился по полке, краснел большим телом и покряхтывал под хлесткими ударами веника.

А веник уже облысел, растерял листву. Листья налипли на красную спину хозяина, валялись на полу.

— Поддай еще, Ваня, — просил Никодим, и Иван тянулся за ковшом.

— Кончайте издеваться! — только и успел возмутиться Протасов и сбежал за дверь, успев опередить взметнувшийся султан пара…

…Они мылись позже, когда сильный жар спал, и хозяин с Иваном дожидались их в предбаннике, уже одевшись, чтобы не простыть.

— Никогда не любил парилок, — оправдывался Вадим, натираясь обмылком непонятного происхождения. — То ли дело ванная, регулируемая вода. Надо тебе горячее — пожалуйста. Надо — холоднее. Благодать…

— Угу, — мычал в ответ Протасов, окатываясь чистой водой.

Как рожденные заново, они вернулись в дом — стол был накрыт. В центре красовался румяной корочкой свежеиспеченный каравай. В миске, задрав к потолку обрубленные культи, лежала вареная курица. По соседству возвышалась гора картошки. Стояла крынка с молоком…

— О-о-о! — восхищенно потер руки Протасов, увидев бутыль с самогоном. — Как раз после баньки!

— Прошу вас к столу, — пригласила Варвара и доложила мужу: — Мотя уже поел.

— А вы? — выдвигая табурет, спросил Вадим.

Хозяйка залилась краской.

— Ой, что вы! Мне нельзя. Работы много.

И, набросив душегрейку, вышла.

Никодим на правах хозяина разлил самогон по трем граненым стаканам. Свою глиняную кружку, вмещавшую не менее литра, наполнил молоком.

— Может… тоже с нами? — уговаривал его Протасов. — А то неудобно. По чуть-чуть.

— Давайте, — присоединился к нему Вадим. — Я ведь тоже не пью.

— Нельзя, — покачал головой Никодим и поднял кружку. — С богом…

Самогон — зверь! Огнем опалил Протасову гортань — так, что он задохнулся и выпучил глаза, в которых немедленно проступили слезы, — потоком устремился в желудок, сжигая все на своем пути.

— У-ух! — уважительно замотал он головой. Отломив кусок картофелины, забросил в рот. — Си-ле-ен!

Внутри разрастался пожар, в голове зашумело.

— Староверы вы, значит? — вгрызаясь в куриную ножку, спросил Иван. — В нашей деревне тоже один жил. Народ гуляет, он работает не покладая рук. По праздникам водку хлещут, он опять работает. Двужильный мужик, откуда только силы брались? Руки на месте, голова на плечах. Хозяйство имел крепкое. Шесть коров держал, кабанчиков, а кур — без счета! Дом под железной крышей, мотоцикл… Люди, конечно, завидовали. Кто нормально, кто камень держал за пазухой. В прежние времена кляузы в райком строчили. Пережиток, дескать, прошлого, кулак и кровопивец! Будь на дворе тридцать седьмой, давно бы сгинул. А так, приедет комиссия, а подкопать под него не может. Детей полон двор, не пьет, не ворует, на работе первый. А кляузник тот — последняя хронь, крыша в доме прохудилась, и починить некому, прогульщик, забулдыга… Короче, пахал так, как другие не умели, или умели когда-то, да давненько отвыкли…

Никодим понимающе кивнул, отщипнул краешек от каравая и, роняя крошки на бороду, съел, запил молоком.

— Раскольников, почитай, завсегда преследовали. Веками за веру страдания примали. Потом, коли человек не такой, как все, надобно растоптать, сожрать. Думаете, мы веками в чащобе жили? Не-ет, деревня своя была, самая богатая в округе. Ни одного бедняка, поднимали всем миром. Кто работал, тот и имел. Революцию пережили, приняли новую власть. Токмо власть та не наша была, безбожная. Старики баили, наезжали коммунары в кожаных тужурках, девки в штанах и фуражках, агитировали в коммуны. Общее, мол, все, не пожалеете. Наши слухали да кивали: «Мели, Емеля…» Как уедут, жизнь по-старому. Продотряды заглядывали. Деревни окрест опустошили, смели последние крохи, а у нас завсегда и хлебушко был, и мясо, и зерно. Отдавали, как не отдать, делились с голодающими.

— Наверное, когда голод был в Поволжье? — спросил Вадим.

— Не знаю… Потом властям не понравилось, что больно самостоятельные. Привезли полномочного, велели слушаться во всем. Ладно бы доброго человека приставили. Ентот — пьянчужка, самогону напился и давай из «нагана» палить, баб пугать. Утром надо на работу, он дрыхнет… Долго не просыхал. Народ смотрит на такое посмешище, плюется — подобного верховода нам не надобно. Жили под началием старшины, и порядок был, и хлопот не знали… Послали письмо в город, попросили сменить его.

— Дождались ответа?

— Где там! А тут случай… Праздник православный, народ на молебен идет, а полномочный нажрался, схватился за «наган». Обещал дурь из башки выбить. «Не пущу, — грили старики, — орал. — Бога нет…»

Никодим с отвращением сплюнул на пол, спохватился и растер плевок ногой.

— Коллективизация многих сгубила, — задумчиво произнес Вадим. — Моя бабка сказывала, в голод люди людей ели, чтобы выжить…

Никодим взялся за бутыль, разлил самогон по стаканам.

— Чего ждете? Мне запретно… но не вам.

И, выждав, пока гости выпьют, продолжал:

— Мужики не стерпели, намяли ему бока, вожжами связали и выставили за околицу. Полномочный дал тягу, только пятки сверкали… А старики за голову взялись: терпежу не хватило, что наделали? Какая власть ослушников честила? Что не так, бралась усмирять. Зачинщиков в острог, остальным свет и так мил не покажется… Прежний наш старшина, отец старца Петра, предложил уходить от греха в леса. Тайга большая, авось не сыщут. Но был другой старик авторитетный, Ермилом вроде звали. Тот гнет свою линию: предки за веру страдали, теперь и наш черед пришел. Куда идти? Бросать нажитое? Здесь и дома, и хозяйство, и могилы… Некуда!.. Жили на этой земле, на ней и помрем, раз участь такая.

— И многие послушались? — облокотился на стол порядком захмелевший Протасов.

— Со старшиной ушло токмо шесть семей. Свалили на телеги скарб, скот забрали и той же ночью…

— А остальные?

— Глупцы… утром в деревню ворвалась конница. Ермил собрал общину в церкви, изнутри обложились сеном и подожгли.

— Н-да… — протянул Вадим. — Жуткая смерть. Хотя… доберись красноармейцы, или бы расстреляли, или загнали в Гулаг.

— Выхода не было, — проговорил Никодим. — Издавно повелось: когда власти брали за горло, раскольники умирали.

— Раскольники, раскольники, — заерзал на лавке Протасов. — Какая разница между нами? Вроде и люди как люди, о двух руках и двух ногах, и вера… почти одна, и иконы… От кого прячетесь?

Вадим густо покраснел: Протасова от самогонки развезло, и хозяин мог обидеться на его слова. И незаметно пнул его ногу. А сам, стараясь сгладить неловкость, спросил:

— В школах на ту тему больно не распространялись. Интересно, конечно, побольше узнать.

Но хозяин не обиделся, и в глазах его прыгали веселые искры.

— Какая разница, говоришь?.. Да вот она: я — трезвый, а ты еле лыко вяжешь. Вера?.. Вера когда-то была одна, до патриаршества Никона, бывшего Новогородского митрополита. Он стал вводить в обряд новые порядки, заменил земные поклоны поясными, а двуперстие, коим крестно знаменовали себя верующие русские люди, — троеперстием. И потом, мы Спасителя звали Исусом, а по-новому полагалось Иисусом…

— Напоминает сказку про Гулливера, когда два народа передрались из-за спора, как чистить яйцо… И что было дальше?

— Кто молчал, перековался под новую веру. Другие посчитали, что веру истинную заменяют чужеродной, и воспротивились. Отсюда первые гонения: боярыня Морозова, Павел Коломенский… Потом сторонники двуперстия были приравнены к еретикам, отлучены от церкви и преданы проклятию. И начались притеснения…

— Но самосожжение…

— Протест. Вызов человека, загнанного в тупик. Оно тоже издавно пошло, и выбора не было: умри добровольно или сгори по приговору закона.

— Из-за того, сколькими пальцами креститься, терпеть такое? А запреты зачем, которые сами себе устанавливаете?

Никодим усмехнулся:

— Водка и табак? Хотите байку стариковскую расскажу?.. Сатана, противодействуя распространению христианства, послал на землю пьяного беса. Бес нарвал травы-хмеля, показал человеку, как варить хмельное питие. Человек попробовал — пондравилось. Отправил напиток царю. Тому тоже пришлось по вкусу, и напиток имел распространение в народе. Потом на кончику века сего к нам в землю русскую на погибель душам христианским, на вечную муку, осквернение земли и воздуху и всякой твари пришла брань матерная. И следом антихристово зелье — табак. В нем страшнее человек повреждается… В старину как бывало — кто курит, по смерти в гроб не ложить, мертвого бросить в яму или овраг на съедение собакам. — Осоловелые глаза Никодима закрывались сами собой. Бессонная ночь, баня и самогон дали о себе знать.

Он зевнул и подпер ладонью щеку.

— И давно вы здесь? — спросил, откусывая от картофелины, Иван.

— А как ушли из деревни. Старец Петр говорит, с тридцать второго года.

— Вот это да! — поразился Вадим. — И что в мире за это время произошло, и про Вторую мировую войну, и про… Постой, старик упоминал, что знает о развале Союза.

— Мы не все корни оборвали! Раз в год, по зиме, с мужиками загружаемся мороженой ягодой, орехом, мехами и на лыжах идем в Листвянку, деревню, что ближе всех… к тому дню собираются заготовители. Мы им наше промысловое, они — патроны, посуду, порох, дробь, нитки, ткань. Узнаем новости. По первости из города газетчики понаехали, дивились, сколько в отрыве от мира прожили. А сейчас забыли, не ездют. Видно, поважнее нас что нашлось.

— С другой стороны, вам можно только позавидовать. Живете как в раю. Ни выборов, ни грязи, ни преступности. Как в анекдоте. При коммунистах экзамен в институте, преподаватель тестирует абитуриента из глубинки: «Что такое ВЛКСМ?» Тот пожимает плечами: «Не знаю». — «Хорошо, а как расшифровывается КПСС?..» — «Не знаю…» — «А кто генеральный секретарь ЦК КПСС?..» У бедного абитуриента глаза округляются от испуга: «Не знаю я…» — «Откуда вы, молодой человек?..» — «Из города Забубеновска». «Эх, — вздыхает преподаватель, — плюнуть бы на все и укатить в ваш Забубеновск!» Это я к тому, что жить вам проще. Друг у друга на глазах, честно и без обмана.

— А что, у вас не по справедливости?

— Ай, — хотел что-то сказать, да передумал и сокрушенно махнул рукой Иван, посмотрел на засыпающего за столом Протасова. — Может, куда его положим? Выехал, бедолага.

— Верно, — хозяин шумно отодвинул лавку и встал. — Пора ложиться. С петухами собираюсь на рыбалку, надо выспаться…

— Рыбачить?.. — переспросил Вадим.

— Ну да, пока нет холодов. Хочу на зиму рыбы заготовить. Набью ледник.

— Мы с тобой, — заявил Вадим. — Не будем нахлебниками. Поможем.

— Как хотите, — не стал отговаривать Никодим. — Разбужу… Только не серчайте, кроме соломы, неча постелить. Изба натоплена, не померзнете.

Они поднялись засветло, оделись при трепещущем пламени восковой свечи и вышли во двор.

Никодим вынес из сарая сложенную в несколько раз сеть и короткое весло и попросил зевающего со сна Ивана:

— На выходе лежат пустые мешки, над ними висит бредень. Забирай, и пойдем.

Они пошли краем огорода, спотыкаясь о вывороченные комья земли, придерживаясь плетня, прошли сквозь заросли конопляника и тропой поспешили к берегу.

Рассвет только зарождался. Небо, освободившееся за ночь от облаков, «светлело», и на нем гасли звезды…

В кустах лежал выдолбленный из соснового бревна обласок. Никодим оттащил его к воде, перенес сеть и весло.

— Ждите покуда, — он перекрестился и полез в посудину.

Ненадежное суденышко заходило под ним, пошли волны — весло без плеска ушло в воду, — и отошло от берега.

Не поднимаясь, Никодим высвобождал сеть, помогая себе веслом, отдаляясь к излучине реки. Течение слабо сносило его вниз.

Сеть оказалась достаточно большой, и он перекрыл ею русло и, привязав на той стороне к кустарнику, вернулся назад.

— Ну вот и все! — сообщил он, когда обласок ткнулся узким носом в кромку берега, и легко перескочил на берег. — Может, и снесет, но не беда…

— А не страшно на таком? — с сомнением посмотрел Протасов на утлый обласок. — Вода едва не льет через края.

— Во всем требуется умение, — спокойно ответил Никодим. — А потонуть можно и в луже… Побудьте здесь, я схожу домой… Потом начнем бредить.

— Бредить? — удивленно повторил Вадим, после того как Никодим исчез в зарослях. — Переведите этот глагол на русский язык.

— Не знаю, — отозвался Иван. — Может, от слова «бредень»?.. Кому-то придется лезть в воду.

— Да ну… — передернулся Вадим и, подойдя к воде, опустил пальцы. — Вроде теплая. Не успела еще остыть. Но… раздеваться?! Меня в куртке колотун бьет.

— А кто вчера напрашивался?

— Так то ж… я думал — с удочками или закидушками.

— Это вы в городе ерундой маетесь! Вам же рыба не еда, а ловля — развлечение.

…Вернувшись, Никодим положил в траву чашку с белой массой. Скинул одежду, оставаясь в кальсонах, зачерпнул мазь пригоршней и принялся втирать в тело.

— Ну? — растирая волосатую грудь, посмотрел на озябших «рыбаков». — Кто со мной?

Видя, что друзья мнутся, Иван согласился:

— Давай я. А что это?

— Медвежий жир… — Загоревшее тело Никодима блестело, как новогодняя игрушка. — …Чтобы не замерзнуть.

Стащив рубаху, Иван почувствовал обжигающий холод, и на коже проступила гусиная сыпь. Натеревшись жиром, он расправил бредень, взялся за шест, к которому была привязана сетка, и осторожно вошел в воду.

Но в воде было значительно теплее, чем на берегу. Слева глубже заходил Никодим. Сначала по пояс, потом по грудь, и вот над поверхностью виднелась одна голова.

— Хватит! — выкрикнул он, отплевываясь.

И медленно они повели бредень к берегу.

Занятие не для слабосильных. Бредень пружинил, упруго дрожал и с каждым шагом вести его становилось труднее. Ступая по скользкому илистому дну и оступаясь, Иван выбрался на мелководье и ниже опустил край сетки. — Давай! — прохрипел Никодим, с его бороды ручьями стекала вода. — Вываживай!

Общими усилиями они враз выволокли отяжелевший бредень, в котором билась, сверкая серебряной чешуей, рыба, вывалили ее на траву.

— Ничего себе! — восторгался Протасов, собирая ее в мешок. — Немало… Да какая крупная! — крутил он в руке щуку килограмма в полтора весом. — На Центральном рынке такая рублей в пятьдесят обойдется.

После первого захода мешок наполнился наполовину, и пока Протасов его утрясал, Никодим с Иваном вновь орудовали в воде, выводя бредешок к берегу…

Через час на берегу вовсю пылал костер. Оба рыбака подсели ближе к огню и грелись. Вадим сгребал с земли остатки рыбы в мешок, а Протасов, прогибаясь под тяжестью третьего по счету мешка, тащился в гору и отсчитывал последние метры до забитого мутными глыбами льда погреба, куда вскоре устремится живой серебряный поток…

В то утро Агафья проснулась с ощущением того, что сегодня должно произойти нечто особенное. С этими мыслями, не выходящими из головы, она привела себя в порядок, в кладовке отыскала ведерную бутыль с кедровой настойкой и отцедила половину стакана. Из холщового мешка достала сухих ягод шиповника, сложила в узел и, не позавтракав, засобиралась к Ивановым…

— Лучше им, лучше… — с порога защебетала Варвара, помогая раздеваться. — Девка, вон, совсем ожила…

За девку Агафья не переживала. Она и вчера ясно видела, что хворь только привязалась к ней, пока поверхностно, а корчажки, которыми она ее потчевала, поднимали и не таких…

Она прошла мимо нее, смотревшей с изумлением, прямиком к мужику.

Он был еще плох, но пугающая смертная серость отступила под действием снадобья, и лицо немного порозовело.

— Приготовь горячей воды, Варварушка, — обрадовавшись непонятно чему, попросила она хозяйку.

Шелестя длинной юбкой, Варвара сняла с плиты чугунок, придерживая края тряпкой, и слила кипяток в мужнину кружку.

Агафья сыпанула в нее горсть шиповника, вода окрасилась в темное и помутнела.

— Пусть покамест напреет, — сказала она, достала бутылек с настойкой, зубами вытащила разбухшую деревянную пробку.

Подсев к больному, положила на колени его косматую голову и поднесла горлышко к губам. Тонкая, пахшая хвоей струйка полилась ему в рот.

Сначала он никак не реагировал, потом сглотнул и… закашлялся. Глаза приоткрылись и, еще мутноватые, уставились на Агафью.

— Ма… ша… — прошептал он.

Агафья радостно встрепенулась и кивнула ему. Ладно, пусть будет Машей.

Она споила ему целебный хмельной напиток, настоянный на чистейшем самогоне. Дыхание его смягчилось, и веки начали дрожать и смыкаться.

— Погоди, милок, — Агафья погладила его горячий лоб и повернулась к Варваре, наблюдавшей за ними от окна. — Варя, дай кружку.

Кипяток немного остыл, и мужик цедил его осторожно, крохотными глоточками, закрывая глаза и отдыхая после каждого. На осунувшемся лице заиграл румянец.

— А теперь спать, — сказала она, опустила его голову на смятую подушку, на которой проступило мокрое пятно пота, и накрыла шубой. — На поправку пошел, — сообщила Варваре. — Ден восемь — и выздоровеет.

— Дай-то бог, — перекрестилась на божничку хозяйка. — А она?

Девка испуганно шарахнулась от Агафьи, впилась тонкими пальцами в ворс дохи.

— Не боись, — ответила Агафья. — Худа тебе не причиним. Во… ужо и говорить начала, а то давеча лежала колодой. Дай-ка…

Она коснулась грубой ладонью девкиного лба, отметила, что температура еще держится, но на исходе… Еще немного — и отступит совсем.

— Дашь ей горячего молока с жиром, — посоветовала Варваре, собирая одежду. — К вечерне оклемается.

— Ой, Агафьюшка! — всплеснула она руками. — Не знаю, чем отблагодарить тебя.

— Вечор опять приду, — с порога заявила Агафья и хлопнула дверью.

…Не в первый раз за эти годы ей удавалось выходить человека, и никогда она не получала от трудов своих такого удовлетворения или душевного благоденствия, как сегодня. Хворый мужик непонятно чем запал в душу и, хотела она того или нет, не выходил из головы, и стоял в ушах его шепот.

Не понимая, что с ней происходит, Агафья шла домой и улыбалась — на душе было так хорошо, тепло и… трепетно.

Сеть они снимали уже на закате. Никодим был прав, сеть снесло течением и почти прибило к противоположному берегу.

Подплыв к покачивающемуся на волнах поплавку, он зацепил его веслом и перекинул сеть через борт. Обласок накренился и едва не черпал краем воду.

Выбирая сеть, он добрался до ивовых зарослей, и к тому времени, как отвязывал от гибкого ствола тесьму, в ногах уже лежала внушительная горка рыбы, а сверху, темнея мокрой шкурой, валялась дохлая ондатра…

На берегу они сноровисто переложили рыбу в оставшийся мешок. Протасов, держа водяную крысу за хвост, потрогал желтые резцы.

— Вот и шляпа хозяйке… Странно, что она ячейки не прогрызла.

— Запуталась и утопла, — пояснил Никодим и бросил мертвого зверька в мешок. — Разве это шкура? Вот по первому снегу, когда зверье меняет мех на зимний, пойду в тайгу. В прошлом годе набил стоко лис, общину хватило бы обшить.

Он взвалил тяжелый мешок на плечо, уложил удобнее и с завидной быстротой зашагал к тропе, еле заметной в сгущающихся сумерках.

Как и вчера, в комнате тускло светила свеча, и стол был уже накрыт. Проголодавшись, они с жадностью набросились на ужин.

Убрав посуду, Варвара ушла в соседнюю комнатенку и появилась после в праздничном цветастом платке и короткой меховой тужурке.

— Идешь, Никодим?

Хозяин встал из-за стола, оправил бороду, сметая крошки.

— Иду. Вы дома останетесь али с нами?

— А куда? — спросил Вадим.

— В церкву, на богослужение.

— Что нам одним сидеть в четырех стенах? Сходим, разомнемся.

На улице была темень — и дороги не видно. Храм пятном чернел на склоне, крест рельефно выделялся на фоне неба…

Двери его были распахнуты. Внутри толкался народ, колыхались огни свечей на алтаре, и доносилось нестройное женское песнопение.

В дверях Никодим сорвал шапку, перекрестился и примкнул к толпе, внимающей голосу старца Петра, стоявшего на подмосте у иконостаса. В руке его покачивалось на тонкой цепи кадило, и сладковатый запах благовоний кружил голову.

— Жи-ивущий под кровом Всевышнего по-о-од сению Всемогущего по-ко-о-ится-я…

Густым, на удивлением низким голосом пел старец, и молящиеся подхватывали, кланяясь в пояс.

Друзья отошли в сторону, оцепенев и не зная, что лучше: выйти на улицу и не мозолить людям глаза или молиться вместе со всеми, что в принципе сложно, не зная молитв.

— …Он избавит тебя от сети ловца, от ги-и-и-бельной яз-вы-ы…

— По-моему, зря мы пришли. Лишние здесь… — прошептал Протасов на ухо Ивану.

Иван, заметив, что старец недовольно покосился на них, конфузливо пожал плечами.

А старшина запел громче; густой и сильный для его возраста бас разносился под куполом, растворяясь в общей многоголосице.

— …Па-адут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не при-и-и-близится…

Пятясь, они выскользнули во двор и только здесь почувствовали себя свободнее.

Иван опустился на скамью у забора.

— Что ни говори, тут хорошо. Почти как дома. Наш поселок ведь тоже в глухомани. Почту завозят раз в неделю, и то, если погода не испортилась. Весной да осенью на вездеходе не проедешь. Слякоть! Не дорога, сплошное месиво. Зимой буран иногда неделю метет. Выйдешь из дома, насколько глаз хватает белая целина, сугробы наметены. Опять же не проехать.

— Не… — сказал Протасов. — Я бы так жить не смог. Скукотища!.. В доме не высидишь, а вышел на улицу, и прошвырнуться некуда. Разве что до сельпо, где всегда на полках шаром покати. Ни кино, ни клубов. У вас ведь слаще пенки ничего не продают. Бананы, наверное, только на картинках и видели?

— В деревне не до развлечений. Там надо пахать от рассвета и до заката. За день намнешься, вечером не до клуба, а до койки бы добрести. Упал и как провалился… Поднялся с петухами и сам не понял: спал или только прилег?

— Ну и что в этом хорошего? Потому ваши бабы к тридцатнику изнашиваются на все пятьдесят, не на что глянуть. Ни груди, ни талии. Одна мышца да жировая прослойка. А мужики? Хронь… Не, в городе лучше.

— Да бросьте вы ерундой заниматься! — вмешался в спор Вадим. — Всяк кулик свое болото хвалит. Иван в городе со скуки сдохнет, а ты, Коля, за неделю работы в колхозе или загнулся бы, или запил… Не о том вы говорите!.. Вот Ольга твоя пошла на поправку. Это я ответственно, как врач, заявляю. Местная кудесница прямо чудеса творит. Ей Нобелевскую в области медицины присуждать надо. Над такими болезнями специалисты неделями, месяцами бьются, а она — за одну ночь! — А Никандрыч!.. Чудеса да и только! Хотя, если посмотреть с научной точки зрения, объяснимо. Еще в годы войны для поддержания иммунной системы раненых и за неимением нужных медикаментов бойцам давали вытяжки из сосновой хвои. Дешево и сердито. Как говорили, сама природа-мать шла на выручку.

— Хорош трепаться, эскулап, — оборвал Иван. — Значит, скоро будем сниматься? Вовремя, потому что еще пара недель, и вы этих мест не узнаете. Морозы, снег… А я ходить по лесам предпочитаю летом… Вернусь домой. Ну их, «новых русских», с их барскими замашками… упокой, господи, душу раба твоего Олега…

И неожиданно громко захохотал:

— А, мужики!.. Еще немного в таком обществе, и сами в старообрядцы перекинемся. Курить бросили, спиртное… ну, почти.

— Нездоровая обстановка, — улыбнулся Протасов. — Я к таким кардинальным переменам не готов.

— Ха-ха-ха.

— Вам проще, мужики, — вздохнул Вадим. — Почти дома… А для меня эпопея может начаться снова.

— То есть?

— А то не помните, как я попал к Слону? Допустим, вернусь с вами в Красноярск. Жилья и родни там нет, ни прописки, ни документов. Бомжевать, бегать от милиции, ночевать в подвалах и по чердакам? Догадываетесь, чем это может закончиться? Осенит еще кого-нибудь мысль, как с полной отдачей использовать рабский труд, и разницы не будет, рыть землю в поисках золота или мыть, к примеру, автомобильные моторы. Да мало ли грязной работы?

Протасов положил руку ему на плечо и ободрил:

— Не тушуйся раньше времени. Сериала не будет. Все закончится ладно, поедешь с нами в Новосибирск. Квартира трехкомнатная, не стеснишь. Пока суть да дело, оформление документов, дашь знать своим, что жив-здоров. Захочешь, подзаработаешь деньжат в моей конторе, если… она еще не развалилась. Не пропадешь.

Молебен закончился, и поселенцы потянулись на церковный двор. Увидев поджарую фигуру Никодима и шедшую за ним Варвару, Протасов сказал Ивану:

— Что расселся? Идем.

— А вы где были? — спросил Никодим. — Сбегли? Зря.

— А что вы пели? — поинтересовался Вадим, пристраиваясь сбоку.

— Из Псалтири, псалом девяностый. Животворящий, как его называют. Помогает от болезней. Молились общиной, чтобы хворь отпустила ваших товарищей.

— Оно б еще и помогло, — не подумав, сморозил глупость Протасов.

— Ты что, не веришь в силу молитвы?! — резко повернулся к нему Никодим. — Да сказанная от сердца, она помогает лучше снадобий. Мужик наш Козьма прошлой весной, пока река еще не вскрылась, подался на ледовую. Рыба подо льдом задыхается без воздуха, пробей только лунку да черпай. Сама в сетку лезет… Вот он пробил, расчистил от плавающих льдинок, сунул в прорубь сетку. Да возьми подскользнись. Лед и не выдержал. Народ сбежался на крик, кое-как досками и веревками выволокли его из воды. И слег мужик. Агафья с ним и так, и по-другому. Что только не давала. Без толку! Потом она говорит, надо всем обществом молиться за его здравие, просить Спасителя помочь. Авось и услышит. Собрались мы в храме, отслужили молебен. К вечеру Козьме полегчало, а через три дни сам вышел на улицу.

— Не буду спорить, — отшутился Протасов, поднимая обе руки.

— Я вот что хотел попросить вас, мужики. Поможете завтрева с дровами? Зима вот-вот, а дров маловато. Я приметил сухие березы, сходим? Там работы — спилить да перетаскать во двор.

— Какой разговор? — согласился Иван. — Сделаем, что в наших силах.

Так, за разговором, они спустились к околице, и дом уже был виден. Внизу переливалась, отражая лунный свет, река, и завораживающая эта картина влекла Протасова, и думал он, что никогда раньше не удосуживался видеть такой красоты. А может, и видел, но из-за ежедневной суеты не обращал внимания… Видно, и в самом деле так уж устроен человек, что увидеть прекрасное способен, лишь испытав невиданное потрясение. Встряска! — и жизнь расцветает новыми, чудесными красками.

На улице вовсю хлестал ливень. Он лил вторые сутки подряд, почти не стихая. Небесные хляби, словно в отместку за какие-то людские прегрешения, разверзлись и… по пустынным улицам бежали мутные потоки, волоча за собой обрывки предвыборных листовок, бумагу и прочий мусор, завывал порывистый северный ветер, гнул зонты в руках прохожих.

Те, кому, несмотря на капризы погоды, приходилось передвигаться по городу без служебного или личного авто, жались под стеклянными козырьками остановок, с надеждой высматривая редкий в столь неурочный час общественный транспорт…

Вода текла по лобовому стеклу «Мерседеса», «дворники» мельтешили, не успевая справляться с ней. В салоне тепло, тихо, работает печь. Изнутри стекла запотели.

Сидевший на заднем сиденье Президент отвлеченно смотрел на спешащих прохожих; изредка, когда машина обдавала брызгами томящихся у светофора, его лицо трогала усмешка.

Тонко запищал мобильный телефон. Водитель потянулся к панели, вынул его из креплений и подал пассажиру.

— Да, — сухо сказал Президент.

— Юрий Иванович, все готово! Ждем, — послышался в трубке голос пресс-секретаря.

— Буду через десять минут, — ответил он и оборвал связь.

«Мерседес» на скорости мчался в сторону городского аэропорта, где стоял в ожидании вылета откупленный на сегодня вертолет.

Он давно собирался посетить таежный рудник, ставший главным источником финансирования его предвыборной кампании, воочию увидеть, как идут дела у Слона и его парней. Впрочем, на обычную инспекцию его визит не походит. Он вез с собой специалиста по разработкам рудников, чтобы тот на месте оценил возможности месторождения и его перспективу. Сезонная добыча перестала устраивать Президента. И не потому, что аппетит пришел во время еды. Просто выборы пожирали уйму денег, а чем восполнять потери, если скоро опустятся холода и выработка встанет?

Специалист этот — недавний выпускник института, и, говорят, не бесталанный, — теперь раздувается от чувства собственной значимости. Президент купил его зарплатой в тысячу долларов, и пацан, сидевший с семьей впроголодь, без колебаний согласился на предложение.

Теперь, если предположения Президента оправдаются, ему предстоит безвылазно торчать в тайге, вводить в строй новые скважины… или как они там еще называются…

Важно, чтобы работа не прерывалась ни на минуту. Ни при каких обстоятельствах! В рабочей силе и, если надо, в технике отказа не будет.

В выгодный бизнес он готов вкладывать любые деньги. Пусть дело расширяется. Прииск давал такую прибыль, о какой полгода назад, рассматривая принесенный Слоном самородок, он и не мечтал. И вложений до сегодняшнего дня почти никаких, разве что оплата за вертолет и труды ребятам Слона. Но теперь все пойдет по-другому, и, если получится так, как он предполагал, максимум через полтора года его фотография — портрет одного из богатейших предпринимателей России — будет красоваться на обложке журнала «Бизнес».

А деньги — это власть, и большие деньги — власть ничем не ограниченная.

Золото же работает на него, создает колпак, который не под силу разрушить ни РУБОПам, ни налоговикам, ни фээсбэшникам. Президент представлял, как они будут локти кусать, когда он окажется на Охотном Ряду…

В августе в офис зачастили ходоки от местных партийных ячеек с предложениями баллотироваться по их спискам в Госдуму. Обмен красноречив сам по себе: нищим партийцам — деньги, ему — место в списке.

Обдумав предложения, он дал «добро» одной из оппозиционных партий, щедро оплатил все расходы, а минувшим вечером отметил важное событие — партийный список изучил Центризбирком; докопавшись до пары звучных фамилий, отмел из-за каких-то пустяков и в целом список утвердил.

Теперь в федеральном списке фамилия Светлова значилась под номером четырнадцать.

Когда официально разрешили предвыборную агитацию, его люди вплотную взялись за электорат. Они не разбрасываются красивыми пустыми обещаниями, как некоторые трезвоны, а работают… может быть, дерзко, но с отдачей и наверняка.

Баш на баш! Бутылка водки за закорючку в подписном листе или же в зависимости от социальной категории — мать-одиночка, пенсионер или безработный — бесплатные продуктовые наборы, надбавка к мизерной пенсии, причем сразу и в руки, и обещание доходной непыльной работы, соответственно. Народ клюет…

Тех конкурентов, что послабее, что не имеют надежного тыла, уже поставили на место. Принцип тот же: баш на баш. Жизнь и здоровье в обмен на отказ от участия в выборах. У особо ретивых, возомнивших себя круче Кавказских гор, скоро начнутся проблемы: то ли кирпич упал неудачно при проведении кровельных работ, то ли передрались меж собой две группировки, постреляли на улице малость, а одна из пуль возьми и попади в проходившего мимо будущего народного избранника. Что ж поделаешь, судьба…

И Президент ожил, ощутил давно забытый охотничий азарт, встряхнулся от спячки и готов был идти до конца. И, что немаловажно, от трудов своих получал моральное удовлетворение, что, согласитесь, много приятнее меркантильно-материального…

Победа не за горами. Гарантия — восемьдесят против двадцати, что он займет депутатское кресло и на четыре года оставит Красноярск. Одна проблема — преемник.

Он улыбнулся пришедшей вдруг на ум ассоциации. Да, именно правопреемник, который поведет его здешние дела, а, заправляя, не покажет гонор. Когда-то он обещал это место Слону, но сейчас начал сомневаться.

Слон изменился, превратился под воздействием обстоятельств из шустрого малого в забулдыгу, спился совсем.

Пилот, которому Президент доплачивал за некоторые неафишируемые услуги, отснял на прииске фотопленку. Он долго рассматривал опухшую небритую физиономию бригадира, не испытывая ничего, кроме отвращения. Верно говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

И потом, Президенту не нравился его подход к делу. Еще летом Слону следовало расширить золотоносный участок, не ограничиваясь одним рабочим шурфом. Возрос бы объем добычи, а значит, и доходы. Но он заартачился: «Невозможно работать даже в круглосуточном режиме».

А может быть, врет, шельма, кладет потихоньку золотишко в собственный карман? Как еще разрастутся его аппетиты, если займет должность управляющего «Интер-каром», и не начнет кусать руку, его вскормившую?..

Разбрызгивая грязные лужи, «Мерседес» подкатил к железным воротам с наваренными эмблемами-крылышками — служебному въезду в аэропорт — и требовательно посигналил.

В окне будки промелькнул охранник. Запахнувшись в камуфлированную куртку, побежал под дождь и, сняв замок, отвел створку.

«Мерседес» въехал, облив надраенные до блеска высокие ботинки охранника, свернул к вертолетной базе.

На краю бетонки возле транспортного «Ми-8» стоял джип телохранителей. Из него выскочил худощавый тип в темном костюме — пресс-секретарь, раскрыл зонт над дверью президентского «Мерседеса».

— Разрешение на вылет уже получено, — сообщил он, семеня рядом с боссом и держа над ним зонтик.

Охранники постарались, на борт Президент поднялся по лесенке, не обращая внимания на лакейски вытянувшихся спутников, прошел к креслу и грузно сел.

Свои места заняли инженер и пресс-секретарь.

Пилот с усилием задвинул дверь, удалился в кабину. Загудел двигатель, лопасти, набирая скорость, засвистели. Как бы нехотя вертолет оторвался от полосы и взмыл в небо.

— Что у нас на завтра? — спросил Президент секретаря.

Каждый день настолько забит встречами, делами и поездками, что удержать всю информацию в голове невозможно. Его кандидатство, как пчел на мед, влекло журналистов, а это братия ушлая, пальца в рот не клади, работают с подковырками, вытягивают на откровения. Президент не считал себя косноязычным и ответить достойно мог и без посторонней помощи. Но положение обязывало, и кроме спецов предвыборного штаба — имиджмейкеров, аналитиков и т. д. и т. п. — обзавелся пресс-секретарем, наняв бывшего журналиста Манилова специально для этих целей…

Манилов раскрыл записную книжку, прошелся по записям.

— Так… в десять встреча с председателем крайизбиркома, в двенадцать открытие конференции «Экология и мы», в шестнадцать…

Президент прикрыл глаза, расслабляясь… Новое положение обязывало для засветки тусоваться на подобных мероприятиях или партийных семинарах, до которых ему не было дела. Но и отказываться нельзя — будущий кандидат должен быть на виду, в курсе всех дел и событий, происходящих в его административном округе. А по сути, придется хлопать глазами в президиуме, выслушивая заумные речи и подавляя зевоту, да в кулуарах разъяснять свои планы на будущее журналистам…

Однако и здесь, в мягком кресле, напряжение его не отпускало. Вертолет то и дело кренился, проваливался в воздушные ямы; при этом его трясло, и Президент невольно затаивал дыхание: не авария ли?

Спутники его дремали. Президент придвинулся к толстому стеклу иллюминатора, на котором дрожали капли дождя. Внизу простиралось серое, безграничное море тайги…

Усталость, накопившаяся за неделю, взяла над ним верх, и, откинув для удобства спинку кресла, он задремал и успел увидеть сон, приятный во всех отношениях.

Президенту виделось современное — из стекла и стали — здание в центре Москвы, толпа народа перед входом и духовой оркестр, наяривавший что-то бравурное.

Он разрезал красную ленту, не сводя глаз с медной сверкающей доски, сообщающей миру, что здание принадлежит именно «Интер-банку».

Разрезанная лента падает на асфальт, стеклянные двери разъезжаются перед ним, и Президент входит в отделанный по последнему слову операционный зал.

Раскидали вечнозеленые разлапистые листья пышные карликовые пальмы, из мраморного бассейна бьет фонтан, над головой отделанные золотом светильники, белоснежные стеновые панели, десятки компьютеров, электронное табло с бегущей «горячей» информацией.

Банк — его новое детище! Он сумел, выбился в большой бизнес! Добываемое концерном «Интер» золото сравнимо с годовой добычей всей государственной захиревающе-разворованной отрасли. А где золото — там стабильность, и в эту стабильность готовы вкладывать деньги. Инвесторы в очередь выстраиваются, чуть не до драки… Что олигархи, что нефтяные короли? Они имеют деньги на коррупцию и власть и, потеряв власть, теряют доступ к кормушке. А чтобы нефть стала золотом не на словах, а на деле, ее нужно прежде продать…

Да и русский народ не глуп и недаром, спасая сбережения от обесценивания, вкладывает их не в нефтяные и газовые компании, а в более существенное. В золото!.. Золото — вот вечный спутник финансового благополучия!..

Шум винтов усилился, и Президент приоткрыл глаза; щурясь, вновь выглянул в иллюминатор.

Вертолет завис над таежной рекой, что разрезала лес надвое, и на правом берегу ярким пятном краснела палатка, чуть дальше виднелась бревенчатая развалюха с просевшей крышей. Задрав головы в небо, им махали люди.

— Приехали, — завозился пресс-секретарь Манилов.

Вертолет провалился вниз и пошел на снижение.

Коснувшись выстеленной мощными потоками воздуха травы, вертолет какое-то время продолжал вращать лопастями, постепенно движение замедлялось и прекратилось вовсе.

Из кабины вышел пилот, выставил наружу лесенку, спрашивая в первую очередь Президента:

— Вас не укачало?

Президент не удостоил его ответом, встав, высунул на улицу ладонь — не накрапывает дождь?

Но воздух сух, и дождем здесь не пахнет.

Вертолет обступили слоновские ребята, и видок у них был, мягко говоря…

Президенту бросились в глаза их небритые лица. Он спустился по лестнице, испытывая странную неприязнь.

Из-за морды машины выскочил Слон, и Президент в душе поразился произошедшим в нем переменам.

То, что Слон сильно похудел, оно и понятно. Качок без анаболиков, железа и протеинового питания сдувается столь же быстро, как и плохо завязанный воздушный шарик. Хотя лежащие на плечах нестриженые лохмы волос не так бросаются в глаза. Откуда здесь взяться парикмахерской? Купив обычную механическую, бреющую под ноль машинку, Президент, имея заказ, не разорился бы. Значит, Слон сам махнул на себя рукой и людей запустил…

— Ну, здравствуй, Денис, — он первым протянул ладонь, уловив, что глаза бригадира старательно избегают встречи. С чего бы?

Слон обтер потную ладонь о штанину и вяло пожал ему руку.

Президент едва заметно поморщился: от него несло потом и прелостью нестираной одежды. Разителен контраст между английским, купленным за тысячу баксов костюмом, белоснежными манжетами и заляпанной пятнами курткой, которую носил Слон, да свитером, на котором шерсть свалялась катышками.

— Как вы тут устроились?

— Нормально, — ответил Слон. — Только пора убираться. По ночам холодина, ребята в палатке мерзнут…

— А вы не могли чего добротнее поставить? — уколол его Президент, поставив в вину спартанское проживание. — Попросили бы — я бы прислал плотников. Леса здесь… Отгрохали бы домину, сидели бы в тепле.

— Отгрохали… — пробурчал Слон, сглатывая горькую пилюлю. — Идемте ко мне, надо кое-что обсудить.

Президент прищурился:

— Кое-что? Может, немного попозже, а пока покажешь свое хозяйство? Кстати, знакомься, — он представил стоявшего рядом инженера: — Олег Водянов, бо-ольшой специалист по рудникам. Останется с вами, и под его руководством начнете расширяться.

— А разве?.. — начал было Слон, но смолк под холодным взглядом Президента.

— Будь по-твоему. Веди, так и быть, в свою резиденцию.

Приподнятое настроение Слона исчезло бесследно, ведь он рассчитывал, что улетит отсюда вместе с шефом, бросит намозоливший глаза рудник. Прошлая тоска по городу сменилась ненавистью. Он ненавидел Махова, которого угораздило сбыть самородки на подконтрольном ему рынке; Светлова, загнавшего его черт знает куда ради собственной выгоды; ненавидел этот лес, эту речку, этот воздух — все, что связано со здешним пребыванием.

И сейчас ненависть буквально сотрясала его: надежда вырваться наконец из намертво державшего таежного капкана рушилась, рассыпаясь прахом, и вместо возвращения домой придется торчать здесь до скончания века — в буквальном смысле, — а о возвращении лишь мечтать…

«Все ему мало, — думал он. — Пожил бы с недельку, враз растерял бы все фанфаронство».

Роскошная рубашка шефа, дорогой костюм и шелковый галстук вызывали в нем раздражение. Живет ведь в свое удовольствие, купается в богатстве, заработанном его усилиями… Высказать ему, что на душе нагорело, собрать манатки и улететь, что бы он ни говорил и не делал. Охрану Президент не взял, а их шестеро, и автомат у каждого. Вернуться чего бы это ни стоило, хоть держа пилота на прицеле. А после разберемся…

Заскочив вперед, Слон распахнул дверь избушки. Президент наклонил голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, и встал на пороге, оглядывая убогие «хоромы». Но не входил, словно из опасений подцепить какую-нибудь заразу.

Слон заиграл желваками. Второй раз Президент больно задевал его самолюбие. Справившись с эмоциями, прошел боком в комнату, опустился на земляной пол и полез под топчан выгребать пакеты с золотым песком. Пересилив себя, Президент ступил через порог, захлопнув дверь перед носом опешившего инженера.

— Сколько? — уточнил он, разглядывая растущую кучу пакетов.

— Двенадцать.

— Это за две недели?! — поперхнулся Президент. — Не слабо!

— Работаем, — Слон вытащил последний и встал, стряхивая пыль с колен.

— Молодец! — искренне похвалил Президент и, приоткрыв дверь, крикнул секретарю: — Манилов! Где ты там?! Давай сюда.

Пресс-секретарь явился с кейсом, без лишних вопросов подсел к сваленным в кучу пакетам. Худая рука набрала нужный код, откинула крышку и стала складывать пакеты в кейс.

— Порадовал ты меня… — Президент вынул из кармана портсигар, извлек сигарету с белым фильтром и закурил, пустив к закопченному потолку колечко дыма. Следил за ним задумчивым взглядом до тех пор, пока оно не развеялось без следа…

— Пошли, Денис, покажешь рудничок. Не томи душу.

Итак, с тем относительно приятная часть пребывания босса явно подошла к концу, и Слон напрягся, заранее настраиваясь на предстоящий разгон. Но… чему быть, того не миновать.

Он повел гостей на опушку, там, где высился бревенчатый трехстенок, на ходу придумывая оправдание случившемуся, понимая, что ни одно из них не удовлетворит Президента.

В минуты гнева Президента лучше сторониться, иначе выйдет себе дороже. У Слона есть на памяти дикий, даже по его меркам, случай, имевший место этой зимой.

Тогда среди бела дня со стоянки перед головным офисом компании некто, пожелавший остаться неизвестным, покусился на «Гранд-Чероки» Президента. Внаглую, на глазах охраны, уселся за баранку и покатил к выезду. Стоявший на воротах секьюрити был из новеньких и не посмел остановить хозяйский джип, к которому подходить близко и то запрещалось. Да и кто — по его разумению — посторонний мог пробраться на охраняемую территорию? Президент же, как говорят, водителей меняет, как дама перчатки. Разве всех упомнишь?

Джип беспрепятственно укатил, и надо было видеть вытянутое от изумления лицо Президента, когда в конце дня он пришел на стоянку.

Устраивать долгие разборки он не стал, вызвал бригадира охраны и дал пять минут времени найти крайнего, которым впоследствии оказался тот самый бедолага.

Слон загрузил виновника в свою иномарку и поехал на стройку новой СТО.

Для начала парня крепко избили, и, когда плачущий и харкающий кровью, он стоял на коленях на бетонном полу и шепеляво, сквозь обломки выбитых зубов, молил о пощаде, в подвале появился Президент.

— Твоя вина? — спросил он прямо.

— М-мо-о-я… — разрыдался охранник. — Пожа-алуйст-а, скажите, чтобы меня больше не били…

Президент подошел ближе и спросил, как показалось Слону, даже сочувственно:

— Больно?.. Что боль физическая? Ее можно стерпеть. У меня вот где болит, — и он ткнул себя кулаком в грудь. — Думаешь, мне тачку жалко? Плевать на нее, завтра пригонят новую. Не в том дело! Теперь по городу пойдет слух, что Светлов слаб настолько, что не может контролировать творящегося под самым носом, а еще замахивается на весь Красноярск. Кто ему доверит безопасность своего бизнеса, офиса, имущества, если он не в состоянии сохранить свое?

Охранник сообразил, куда он клонит, зарыдал еще пуще и, распластавшись, обхватил ноги Президента.

Тот уперся лакированным ботинком с тупым носком во вздрагивающее плечо и отпихнул его прочь. Охранник завалился на спину, по-щенячьи скуля, пополз к нему.

— Мне не машину жалко. Машину можно купить, а вот авторитет, который ты сегодня сравнял с грязью, восстанавливать придется очень и очень долго. На это уходят дни и недели, иногда и жизнь. И… деньги. Надеюсь, тебе знаком термин «упущенная выгода»?

И, переменившись в лице, пнул несчастного в лицо.

Лицо вновь окровавилось, и красные капли появились на лакированном носу туфли!

— Я искуплю! — закричал охранник, и крик, этот в глухих бетонных стенах больно ударил по барабанным перепонкам. — Найду машину…

— Ты так ничего и не понял. А жаль…

— Поймите, у меня жена, дети… Хотите, я возмещу убытки, продам квартиру… Нет! — выкрикнул он вдруг, и лицо его перекосила гримаса. — Нет, лучше убейте! Ладно я, жизнь не удалась. В чем виноваты дети?.. Лучше убейте.

— А самому слабо? — улыбнулся Президент. — Теперь моя очередь сделать тебе предложение. Хочешь, чтобы спиногрызы твои не лазили по помойкам, а баба не шла на панель? И чтобы им помогли подняться… Все зависит от тебя. На, — он достал из-за пояса пистолет и передернул затвор, — сделай все сам.

Охранник затих, молча давясь слезами.

— Выбирай одно из двух — жестче сказал Президент, — или жить по подвалам… если конечно, сможешь, зная, что в нищете виновен сам. Интересно, как после этого будешь смотреть в глаза семье? Или…

— Я понял, — ответил охранник. — Давайте…

Слон держал пистолет наготове, ведь и мышь, загнанная в угол, иногда бросается на кота. Чего ждать от человека, у которого в руке «беретта», хоть и с одним патроном?.. Ни за что не хотел бы он оказаться на его месте.

Парень, морально уже убитый, дрожащей рукой поднес дуло пистолета к виску, упер в череп. Настала короткая пауза, и Слон даже начал сомневаться: сможет он нажать на курок или кишка тон…

Выстрел ударил неожиданно, и кровь черными сгустками плеснула на стену. Пистолет упал на пол, следом обрушилось агонизирующее тело.

Президент презрительно сплюнул:

— Слабак!

Угонщика потом нашли и, оглушив, оставили в запертом гараже с работающим двигателем машины. И по городу поползла молва — Светлова лучше не трогать. Что говорить о судьбе ослушников, когда свои бесчестью предпочитают пустить пулю в голову?..

Не хотел Слон испытать на себе гнев Президента, но ведь и он не слизняк-охранник и за себя постоять сумеет. И, если взять за основу мысль, что хозяин в этих краях он, Денис, можно и не терпеть подобного обращения. Поставить перед Президентом дилемму: жизнь или смерть, загнать в рудник добывать золотоносную землю…

Они вышли к срубу, и Президент вошел внутрь, обогнул по краю яму, наклонившись вперед, глянул в провал.

Хмыкнул, достал новую сигарету и молча закурил.

Слон тоже молчал, ожидая первой реакции, и она не заставила себя долго ждать.

— Я, может, чего не понял, а, Денис? — спросил Президент. — А кто работает? Где твой контингент? Сколько мы здесь, ни одного трудармейца не видел.

— Никого и не увидишь, — сорвался Слон, впервые позволив себе дерзость назвать Президента на «ты». — Кто сам передох, другие… — он замялся, — другие на днях устроили бунт и сбежали.

Президент сосредоточенно посасывал фильтр, переваривая информацию.

— Случилось это три дня назад. Сообщить, естественно, не могли. Так что…

Глаза Президента превратились в холодные щелки, в уголках рта прорезались жесткие складки.

— Я надеюсь услышать от тебя, что беглецы погибли. До единого. И сейчас тебе кровь из носа требуется рабочая сила. Так?

— Как сказать. Но что касается рабов…

— Кого?

— Если нравится, можешь по-прежнему называть их трудармейцами… Погибли почти все…

— Что значит «почти»? Как тебя понимать?

— Почти значит почти, — подавляя в себе желание ударом кулака поставить шефа на место, процедил Слон. Не хватало еще ронять свой авторитет в чьем-либо присутствии. — Пятеро сумели уйти. Из них двое больных…

— Почему не организовали преследование?

— Они воспользовались единственной нашей лодкой. Во-первых, мы не знаем, к какому берегу ниже по течению они пристали. Во-вторых, я потерял троих ребят. Шестерым лес не прошерстить. В-третьих, они ушли рекой. Искать их берегом — уйдет масса времени.

Президент швырнул окурок в траву и в сердцах растоптал каблуком. Вплотную приблизился к Слону, дыша в лицо табаком:

— Меня это мало интересует, парень! Я спрашиваю: почему они до сих пор живы?

— А я отвечаю, что нет смысла терять время на поиски. Никуда им не деться. Ушли с одним баком горючки, автоматом и обузой. В тайге не выживут. Если пока живы, то дело поправимо, до первых морозов.

Президент изобразил на лице такую улыбку, что Слону сделалось не по себе, и заученным до автоматизма движением вырвал из-за спины пистолет, больно ткнув стволом в подбородок.

«Та же «беретта», — пронзила молния мозг Слона.

Он краем глаза заметил, как изменился в лице инженер. Парень никак, по простоте душевной, рассчитывал, что попал в услужение к порядочному бизнесмену. А на деле — прямо сибирский Капоне…

Безучастным оставался только Манилов, отвернулся в сторону, словно дело его не касалось.

— Будешь показывать зубы, недоносок? — проговорил Президент. — Взрослым себя почуял, да? Самостоятельным?.. Забыл, кому всем обязан?

Его вывело из равновесия не только наглое поведение и тон Слона, которому по большому счету следовало, не поднимая глаз, каяться, каяться и каяться… Донимало другое: все шло гладко, даже слишком, и подвоха он не ожидал. И вот — первый срыв, не по его расчету, а по ротозейству Слона и его остолопов.

— Они не выживут! — убежденно сказал Слон. — Убери ствол.

— Меня не интересуют твои гадания. Выживут, не выживут… Я не могу полагаться на случай. Ты мне вывернись наизнанку, но головы их достань.

— Достану.

Светлов отнял от небритого подбородка пистолет и убрал за ремень.

— Слышал о законе подлости? Есть гарантии, что в нашем случае он не сработает?

— Девяносто девять процентов.

— Стало быть, один ты про запас оставил?.. Теперь представь, что случится, если они правдами-неправдами доберутся до города и растрезвонят эту историю. Догадываешься, что будет дальше? Журналисты вцепятся в них, клещами не оторвешь. Такой скандал раздуют, что ментам придется землю рыть. А кое-кому из моих конкурентов это пойдет только на пользу… С меня спроса мало. Положим, не получу мандат, в худшем случае на год-два зайду к хозяину. Думаешь, там буду жить хуже, чем на воле? Ошибаешься! Но это я. О тебе базар особый. Думается мне, что людишек ты особо не жаловал. Как их величаешь? Рабы? Лет восемь только за это навешают. И свидетели покажут, что во время побега твои балбесы расстреливали народ по твоему наущению. И тогда твоя участь печальна — камера смертников. К стенке, глядишь, и не поставят, но задавленным, однажды, на собственной простыне, запросто найдут. А может, упекут на пожизненное, и лет через двадцать сам полезешь на автомат, лишь бы пристрелили… Устраивает такой расклад?

— Вшестером нам не справиться, — угрюмо ответил Слон. — Чтобы обшарить здешние места, полк автоматчиков нужен. С собаками.

— А не дивизия? — съязвил Президент. — Башка у тебя на что? Собирай свою обделавшуюся кодлу, слетаем вниз по течению, посмотрим… Повезет — отыщем. Если впустую, собак тебе привезу, но расходы — за твой счет. Устраивает?

Слон уныло поскреб ногтями щетину.

— Годится.

В вертолете сразу стало тесно. Бандиты расселись где придется, шумели. Для них предстоящая экспедиция выглядела развлечением, чем-то вроде прогулки или экскурсии, вносящей разнообразие в их существование.

Солдат уселся в проеме, не дав пилоту задвинуть дверь в салон, приготовил автомат.

Пилот, недовольно ворча, протиснулся в кабину и обнаружил соседнее пустующее кресло занятым.

— Чего уставился? — окрысился Слон. — Взлетай!

И пилот, покосившись на автомат, защелкал на потолке тумблерами. Винты начали вращение, наполняя кабину свистом и дрожью.

Оторвав машину от земли, он повел ее на предельно малой высоте к реке, едва не задевая колесами воду.

— Во!.. — показал ему Слон большой палец, всматриваясь в кромку берега. — Так и держи… И не гони шибко.

Пила «Дружба-2» тонко пела в руках у Протасова. Согнувшись — поясницу уже ломило в неудобной позе, — он орудовал ею на пару с Иваном, сжимал отполированную до блеска рукоять, вгрызаясь в ствол ветвистой березы.

Пила визжала, острыми зубьями вонзалась в сырую древесину и выплевывала к мшистому подножию белые опилки. Береза стонала, умирая, вот-вот готовая рухнуть к ногам лесорубов.

— Отойдите, — велел им Никодим, уперся шестом в подпиленный ствол и навалился изо всех сил.

Береза обреченно закряхтела, накренилась и, ломая ветки, обрушилась наземь.

Протасов тыльной стороной ладони стер пот со лба и с удовольствием разогнул поясницу.

С непривычки устал, а душа пела, радуясь не только выдавшемуся на удивление теплому дню и солнцу, купающемуся в бирюзово-прозрачной поднебесной выси: «Ольге полегчало!»

Радость настолько переполняла его, что он готов был, презрев приличия, прокричать на весь белый свет: «Ей легче-е!», и пусть это знают все…

Выздоровление пришло неожиданно. Еще вчера температурившую под дохой, сегодня ее не могли удержать в «постели», и с утра, пока Варвара собирала на стол, Ольга порывалась помогать ей.

Варвара от помощи отказывалась — Ольга еще очень слаба, и нужно бы отлежаться денек-другой. Но почувствовав улучшение, она ни в какую не хотела лежать, встала, несмотря на хозяйкины увещевания, под честное слово ни к чему не притрагиваться…

На поправку шел и Никандрыч. Колдовские настойки на лесных травах и кореньях сделали невозможное — дали ослабевшему организму мощный толчок, пробудили в нем желание жить.

Утром он вышел из забытья, долго ворочал подернутыми сизой дымкой глазами, силясь понять, где находится.

Сидевший за столом Вадим, увидев, что Ежов очнулся, споил ему стакан обжигающе-горячего, настоянного на ягодах шиповника чая, поправил сбившуюся с груди шубу.

— Лежи… Ничего не бойся, мы у хороших людей.

Никандрыч его понял, но из-за слабости смог ответить только глазами…

Передохнув, они подсели к поваленному стволу, по которому, обрубая ветки, сек топором Никодим, отмерили примерно третью часть и стали пилить. Целиком березу им во двор не унести.

Свалив первую березу, они по глупости взвалили длинный хлыст на плечо и пошли к поселку. До двора Ивановых не больше трехсот метров, а сверху и того кажется меньше.

Этот оптический обман сыграл с ними дурную шутку. Береза с каждым метром становилась тяжелее, отдавливала плечи, и, когда они вошли во двор, силы были на исходе. Сбросили, остерегаясь придавить ноги, долго потом отдыхали.

Набравшись опыта, решили тяжестями себя не истязать, пилили деревья на части и стаскивали так.

Отсюда, с лобного места, заросшего могучими соснами, поселок лежал как на ладони. Внизу курились дымом печные трубы, шумела на улице стайка ребятни, виднелась и церковь, и хибара Агафьи, что на отшибе пряталась в ельнике, и берег, и изгиб реки…

В воздухе послышался тонкий, почти не различимый звук. Протасов его не услышал, а скорее почувствовал. Остановив пилу, посмотрел в небо, отыскивая источник звука.

Звук приближался, делался громче и басовитее. Но так как шел от солнца, и оно, не щадя глаз, выжимало слезы, Протасов ничего не мог различить.

— Вроде бы вертолет, — неуверенно сказал Иван.

И вот, прикрываясь ладонью от слепящих лучей, Протасов увидел далекую точку, и точка эта приближалась, наливаясь чернотой и вырастая в размерах.

Над берегом с воем пронесся вертолет, блеснул круглыми стеклами и завис, взволновав лопастями спокойную заводь.

— Господи Исусе, — пробормотал Никодим, оторопело смотря на винтокрылую машину.

Сердце Протасова зашлось. Он переглянулся с Иваном, порывисто поднялся с корточек и побежал к тропе, петляющей по склону.

Спрыгнув на землю, Солдат опустился на колено, рывком дернул затвор, цепко вглядываясь в крайние дома.

Из салона выпрыгивали приятели, смеялись, скучившись и закуривая.

«Мишени, — подумал о них Солдат. — Окажись где под Бамутом, уже сучили бы в агонии ножонками».

Гвоздь, забросив автомат за спину, подался по нужде за хвост вертолета и, что-то углядев, бегом спустился к воде.

— Глядите! — послышался его крик, и на общее обозрение из кустов ивы он приподнял резиновый борт надувной лодки.

Слон обрадовался:

— Я же говорил, далеко им не уйти! Обшарьте каждый закуток, каждую канаву. Они где-то здесь. И… сгоняйте сюда колхозников!

Солдат перебежал дорогу, прилепился спиной к забору и пошел вдоль. Задуманная Слоном операция на военном языке называлась зачисткой, и ее не раз и не два ему приходилось проделывать в Чечне. Только сейчас проще. Спокойнее идешь по улице, зная, что в тебя нацелены не десятки стволов, а максимум один, и жизнь зависит от воли случая и везения. Повезло, и упал за секунду до выстрела, шарахнул сам, опережая противника.

Однако и идти, праздно веселясь, как его не нюхавшие пороха приятели, бесшабашно подставляясь под пулю, не собирался. У сбежавших автомат и запас патронов, и сам стрелок не из последних, если в темноте сумел уложить двоих, а третьего зацепить так крепко, что он отдал богу душу через несколько часов.

Он подошел к воротам, припал ухом к некрашеным доскам и прислушался. Во дворе ни звука, если не брать в расчет железного бряцания собачьей цепи.

Толкнул плечом калитку. Заперто. Был бы замок — попасть во двор можно было бы значительно проще. Всадил очередь, и вся недолга. Но в этих трущобах, похоже, замков отродясь не видели и запираются по старинке на засов.

Примерившись, Солдат подпрыгнул, уцепился за край забора и подтянулся, перебрасывая ногу на ту сторону. Прикинул, куда лучше спрыгнуть — земля возле забора изрыта свиньями.

Залаяла собака, вылезла из кособокой конуры, волоча по грязи цепь.

Солдат мягко, стараясь не запачкаться, спрыгнул. Кобель разъярился и с бешеным, захлебывающимся лаем бросился к нему.

Не раздумывая, он нажал на спуск, и очередь отшвырнула бедного пса. Завизжав, он вгрызся в окровавленный бок, скулил, не сводя переполненных болью глаз с чужака.

Солдат пса пожалел — не мучиться же животному, — разрядил в него остаток магазина, сменил рожок.

И, оказалось, вовремя. Дверь распахнулась, на крыльцо выскочил взлохмаченный мужик в темных шароварах и светлой рубахе навыпуск, держа карабин. Не целясь, упер приклад в плечо и выстрелил.

Пуля оцарапала Солдату щеку он откатился к конуре и врезал ответной очередью, взяв немного выше. Пули застучали над головой мужика, из бревен полетели выбитые щепы.

Колхозник растерянно выронил карабин и распластался на веранде.

— Лежи, б..! — орал Солдат.

И хозяин повиновался, уткнувшись носом в доски.

Взобравшись по ступеням, Солдат отшвырнул ногой карабин и на всякий случай, чтобы не ждать удара в спину, приголубил мужика прикладом по затылку. Тот дернул ногами и затих, из носа потекла алая струйка.

Он прислонился к косяку, толкнул дулом дверь, и она медленно раскрылась.

Готовый стрелять на любое движение — нервишки на взводе, — особо не церемонясь и разбираясь потом, кто перед ним, он прошел сени и на кухне, куда попал, миновав коридор, никого не обнаружил.

Потрескивал огонь в русской печи, и было по-домашнему тепло. Он приложил ладонь к нагретой неровной стене, напитываясь теплом, неслышно прошел к занавеске, ширмой отделяющей дальнюю часть комнаты, отодвинул пальцем.

На сундуке, обитом позеленевшими медными полосами, сидела немолодая женщина, прижимая к себе двух девочек, и в глазах их светился неподдельный ужас.

Одна из девочек громко всхлипнула, и прозрачная капля побежала по ее румяной щеке.

— Не надо меня бояться, — негромко сказал Солдат и опустил оружие.

Выйдя на кухню, под самотканой дорожкой обнаружил крышку подпола и поднял ее. Темно, жаль, что не взял фонарь. Но вроде бы и здесь никого…

Мужик на крылечке очухался и тягуче постанывал, держась за голову. Рядом рыдала его жена, роняли слезы дочери.

Солдат вышел за ворота, покидая двор по-английски, не прощаясь. У вертолета собралась кучка местных, с улицы доносились редкие хлопки. Приятели палили в воздух, сгоняя народ на сходку.

— Идите к ним, — он почти попросил женщину, указав на сборище, и пошел к берегу.

Выстрелы сразу же отрезвили Протасова и развеяли розовый туман, сквозь который прибывшие к поселенцам виделись спасателями, геологами или даже журналистами.

Нагрянула-таки банда, как он и предполагал, и нагрянула по их душу. Он залег на задах в огородах, на пригорке в зарослях полыни, рядом попадали Иван с Вадимом и, слегка раздвигая траву, наблюдали за деревней.

— Двенадцать… двадцать… — считал толпившихся возле вертолета староверов Иван. — Тридцать три… Смотри, что сволочи удумали! Собрали и старых и малых.

От вертолета отделилась уменьшенная расстоянием коренастая фигура. Иван присмотрелся к ней и стиснул кулаки:

— Жив, гаденыш!

Слон внутренним чутьем угадал в белом, сгорбленном годами старике старшего, чье слово здесь должно быть непререкаемо, и решил в случае отказа выдать сбежавших воздействовать на таежников через него.

— Никто вас не тронет, — покровительственно заявил он, и умолкли разговоры в толпе. Люди слушали его. — Вы мне не нужны. Я готов уйти из этой дыры сразу, как получу тех, кого ищу. Вы по незнанию приютили людей, чьи руки в крови. Не знаю, что они успели наплести вам, но… Послушайте, — он сделал паузу, — они убили троих молодых людей, которые многим из вас годились бы в сыновья. Я пришел, чтобы найти их и восстановить справедливость. Если вы поможете, уже через час забудете о нашем визите… Я знаю точно, эти пятеро скрываются у вас!.. В противном случае я получу свое, но вам оно выйдет боком. Думайте…

Сложив на груди руки, он оглядел крестьян, и лица их ему не понравились. Нехорошие лица, была в них какая-то дерзость, и читалось — не будь автоматов, разговор был бы другим. Чутье ему снова нашептывало: «Осторожно, Денис. От этих можно ждать подвоха. Будь начеку».

— Нет у нас чужих, — выкрикнула из толпы молодая девка.

— Что мы, враги себе? У нас дети…

— Никого не примали!

— Хошь все обыщите…

Поражаясь людской недальновидности, Слон подошел к сгорбленному, опирающемуся на посох старику и схватил за козлиную бороду.

— Значит, нет? — переспросил он, заглядывая в слезящиеся, тусклые глаза.

— Н-не-ет… — прокряхтел старик, не тушуясь под сверкающими от бешенства глазами бандита. — Нико-го…

— Ух-х… — выдохнул Слон и с маху опустил кулачище на покрытую свалявшейся шапчонкой голову старика.

Посох вывалился из рук старшины, и он повалился.

— Думайте! — задыхаясь от ярости, прорычал Слон толпе, и толпа заволновалась, всколыхнулась, возмущенно загудела голосами. Задние ряды давили, передние двинулись на громилу.

— Наза-ад! — закричал Гвоздь и полоснул очередью над головами. — Осади, б… кому велено…

Закусив губу, Слон методично избивал ногой корчившегося деда. Старик силился прикрыться руками от метившего в лицо ботинка и молчал.

Из-за тупой вертолетной морды вынырнул инженер Водянов, с ходу толкнул Слона в грудь:

— Что ты творишь? Совсем совесть потерял? Нашел с кем силой меряться.

Эта выходка окончательно взвинтила Слона и, саданув инженеру в челюсть, рванул с плеча автомат:

— Давай!.. Поднимайся! Ну!.. Сволота… еще раз сунешься мне под руку — убью! Ты меня понял?

Инженер молча встал и, как побитый щенок, убрался в вертолет.

— Что будем делать? — спросил товарищей Иван. — Нельзя сидеть просто так. Иначе этот психопат их порешит.

— Но что мы можем? — возразил Вадим. — Их вон какая орава. С оружием… И трое нас, с голыми руками.

— Четверо, — послышался знакомый голос, кусты затрещали, и непонятно откуда взявшийся Никодим присел рядом. — Четверо нас. Может, с божьей помощью, и сладим?

— В доме остались Никандрыч и Ольга, — с тревогой напомнил Протасов. — Если их захватят, придется сдаваться.

— И оружие там, — добавил Иван и задумался. — A-а, семь бед, один ответ.

Заработав локтями, пополз к плетню, отгораживающему огород от пустыря, пробрался под низко набитыми жердинами.

До избы Никодима сотня метров, и, если поторопиться, можно опередить бандитов, вовсю шаривших по домам.

Но, переключившись на вертолет, они упустили момент, когда двое слоновцев зашли во двор.

Заслышав громкие женские крики, Иван перекатился к веткам кустарника, пробивающимся меж жердин, и затаился.

На крыльце возник плечистый детина, таща за волосы Ольгу; смеясь, выволок за ворота. В сенях вновь загромыхало, мелькнула согнутая спина Никандрыча, и он кувырком скатился по ступеням.

Он завозился, пробуя подняться, но спустившийся автоматчик дал ему такого пинка в бок, что Никандрыч отлетел к воротам и повис на створке, безвольно перебирая ногами. Очередного удара, пришедшегося ребристой подошвой по печени, он не выдержал, упал ничком и не шевелился.

Автоматчик озадаченно поскреб бритый затылок, ухватил потерявшего сознание старика за ногу и поволок по раскисшей земле.

— Ну и ну! — расхохотался Слон, завидев Чекмарева, тащившего, намотав на кулак волосы, упирающуюся женщину. — Что?! — рявкнул на таежников. — Нету у вас чужих? Так получается?

Толпа молча распалась, пропуская пыхтевшего от усердия бандита.

— Вон в той хате нашел! — возбужденно сообщил он, указывая на двор Никодима. — За печкой прятались. И автомат там же был.

И швырнул к главарю пленницу.

Слон оставил в покое полумертвого старика.

— Почему так всегда: хочешь, чтобы было по-нормальному, а выходит наоборот? Вы, значит, шутки шутить изволили? Думали, валандаться с вами будем?.. Максим, Гвоздь и ты, Влад, еще раз хорошенько осмотрите, потом поджигайте дома. Будут умнее.

Толпа зашевелилась, недовольно забурлила, но тут же откатилась назад. По ногам, выбивая фонтанчики грязи, ударила очередь.

— Живее! — подстегнул Слон мешкавших братков криком.

Чекмарев не понимал, почему его потянуло в проверенный только что двор, где с Юркой Смирновым они отыскали сбежавших мужика и бабу. Терзаемый сомнениями, что и другие скрываются где-то рядом, может, и в самом доме, где их сразу не нашли по чистой случайности, в спешке, он поднялся на веранду, осмотрел еще раз кладовку и на всякий случай прошил из автомата темные углы, прошелся по комнатам.

Пусто.

Но зародившаяся тревога разгоралась, угольком припекала с каждой минутой все сильнее.

Он вышел во двор, осмотрелся. Никого не заметив, свернул к стогу сена, сметанному под навесом сарая. С трудом вырвал слежавшийся жесткий клок, на ходу теряя медово пахнущие стебли, отнес к дому.

Работу свою делал машинально, настороженно стараясь уловить любое постороннее движение. Копна под навесом утончалась, под стеной нарастал сухой ворох.

Решив, что сена уже достаточно, Чекмарев достал из кожаного чехла зажигалку «Зиппо» и сигарету, поднял блестящую крышку, чиркнул кремнем. Пламя обняло короткий фитиль и задрожало под легким дуновением ветра.

Прикурив, он глубоко затянулся, с удовольствием ощущая в легких ароматный дым, прикрывая ладонью трепещущий огонек, поднес к охапке сена…

Он слишком поздно обратил внимание на возникшую чужую тень, обернулся, срывая автомат.

Под навесом, откуда он таскал сено, стоял раб. Тот, что в их последний спокойный день на заимке лебедкой поднимал из колодца ведра с рудой. И, взмахнув рукой, метнул в него что-то.

Предмет просвистел в воздухе, и боль резанула мозг. Чекмарев захрипел, скосил глаза на покачивающуюся деревянную рукоять серпа, острием пронзившего горло. И, понимая, что уже мертв, дико закричал.

Но крика не было. Из пробитой глотки вместе с хлеставшими ручьями крови вырвался сдавленный сип, земля ушла из-под ног, и холодный мрак накрыл его, завертев в нескончаемо длинном тоннеле, в конце которого брезжил манящий свет…

Иван с дрожью смотрел на дернувшиеся, облепленные подсыхающей грязью ботинки, борясь с приступом тошноты. Он продышался и, когда бандит затих, стараясь не смотреть на широко открытые, устремленные в небо глаза, забрал автомат и запасной рожок. Заметив знакомую рукоять, торчащую из клапана разгрузки, вытащил свой охотничий нож, что не так давно отобрал Солдат, да видно, проиграл потом в карты или поменялся.

Оттащив теплый еще труп в свинарник, чтобы его не нашли раньше времени, Иван вернулся на пустырь и, оказавшись в безопасности, отдал автомат Протасову.

— Умеешь пользоваться? Забирай.

— В армии служил, — ответил тот с некоторой обидой. — А ты как же?

— Мне и его хватит за глаза, — Иван любовно провел ладонью по сверкающему лезвию ножа. — Итак, на одного гаврика у них меньше… Мне вот какая мысль в голову пришла: а что, если мы рискнем отбить у них вертолет?

— По-моему, пустая затея, — возразил с пессимизмом Вадим.

— Но… если пройдет удачно, к вечеру уже будем дома.

— А если нет? Просто так, без стрельбы, его не сдадут. Рядом народ. В случае чего первыми пострадают они.

— Мои Мотька и Варя там, — угрюмо сказал Никодим.

— Вот видишь?! — почувствовав поддержку, Вадим оживился. — Пойдет не по плану, пострадают невиновные. Опять же, вдруг кто случайно попадет в пилота? Сумеете управиться с такой махиной?

— Брось! Неужели ты до сих пор не понял, что Слон и тот, кто за ним стоит, не привыкли оставлять свидетелей? Такое, видно, дело замутили, что им выбора не остается. Иначе давно бы плюнули на нас… Что им мешает, выйди мы с поднятыми руками, положить всех до единого? Местные тоже многое увидали, лишние языки. Как говорят: что знают двое, знает и свинья. Пока об этом поселке мало кому известно. Его нет на карте, и люди не значатся ни в одном списке. Формально он вообще не существует. Исчезнут с лица земли, потери никто не заметит.

— Ты прав, Иван, — согласился Протасов. — Всю жизнь не будешь прятать голову в песке. Пора решаться, спорить некогда. Вертолет я постараюсь взять на себя, а вы уводите людей в безопасное место… И не смотри на меня так, Никодим. Моя Ольга тоже там.

Пылали постройки и тянулись в небо гигантские языки пламени. Черный дым пеленой завис над поселком. Пахло гарью. Истошно ревела запертая в хлевах скотина…

Заголосили бабы, пали на колени, крестясь истово. Молчали мужики. Молча смотрели на гибнущее хозяйство, возводимое не за год и не за два, и были бессильны под наставленными в упор автоматами.

Слушая надрывный бабий вой, Президент недовольно морщился, прикрыв глаза ладонью, отгораживаясь от происходящего. Сидевший напротив инженер зажал руками голову, заткнул уши. Пресс-секретарь гонял во рту спичку, и лицо его ничего не выражало.

«Сматывать отсюда, пока дело не зашло слишком далеко», — раздраженно думал Президент.

Осталось совсем немного, и Слон переступит черту, за которой обратной дороги не будет. Тормознуть его, хотя… он уже не тот послушный мальчик на побегушках, внимавший ему с полуслова и повиновавшийся любому приказу, каким бы он ни был. За полгода в тайге одичал, потерял стопор, и безнаказанность превратила его в исчадие ада, жуткую машину, умевшую только убивать.

И теперь даже он, Президент, готов был признаться, что потерял контроль над своим бригадиром и отчасти стал побаиваться его.

Ежов валялся в грязи и уворачивался от сыпавшихся на него ударов. Иногда это удавалось, кованый ботинок бесцельно рассекал воздух; иногда нет, и боль током пронзала тело. Подняться он был не в состоянии — невыносимо болело травмированное колено и сломанные ребра не давали вздохнуть.

— Юрка! — крикнул Слон его мучителю. — Кончай чикаться! Толку от него… Вали!

Тот, кого называли Юркой, кивнул главарю, отступил на шаг, берясь за автомат.

«Вот и все».

Никандрыч покорно закрыл глаза, ожидая выстрела и быстрой смерти, как единственного избавления от свалившихся на него страданий. Сейчас раздастся выстрел, потом секундная боль… и больше ничего.

«Отче наш, — зашептал он сквозь слезы, — сущий на небесах. Да святится имя твое, да придет царствие твое, да будет воля твоя на земле, как на небе…»

Га-га-ах!..

Грянул близкий раскат… но не было ни толчка, ни отбрасывающего удара, ни боли. Не было ничего…

А следом тяжесть чьего-то тела обрушилась на него, придавив ноги.

Никандрыч растерянно открыл глаза. Юрка, выронив автомат, лежал на его ногах, и из приоткрытого его рта тянулась вязкая нить.

Он отчаянно заворочался, сбрасывая с себя мертвое тело, откатился ближе к забору.

Воздух сухо затрещал, как разрываемая материя, и гулкие быстрые выстрелы уже не смолкали. Завязалась перестрелка.

Толпа с криками рассеялась. Люди бежали врассыпную, кто куда. Около вертолета лежал только недвижный старец да пятился, укрываясь за Ольгой от пуль, изумленный Слон.

Инженер вновь повел себя неразумно и прыгнул на него из вертолета, надеясь сбить с ног и отобрать оружие. Но не рассчитал сил.

Слон легко стряхнул его на землю, наставил автомат.

— Я тебя предупреждал, — и нажал на собачку.

Всю эту картину Протасов наблюдал, находясь через дорогу, в десятке метров от вертолета, и боролся с искушением открыть огонь. Но боялся задеть Ольгу.

Но и дать Слону забраться в машину нельзя, тогда жены ему не увидеть, по крайней мере живой.

Он вылез из укрытия и побежал к вертолету.

Слон заметил его и уткнул ствол автомата в женский затылок.

— Долго же вас пришлось ждать. Ну… иди сюда. Только стрелялку свою положь, пока я бабе не снес башку. Ну, что же ты?.. Возьми ее. Если можешь…

— Отпусти ее… и убирайся, — облизнул Протасов пересохшие губы. — Гарантирую… тогда вашу безопасность.

Слон раскатисто засмеялся, не сводя глаз с противника.

— Даже так?.. Прямо как по-писаному шпаришь. Кино, наверное, много смотрел? Нет, кореш, командовать буду я. Сейчас ты ляжешь харей в землю, а ручонки заведешь за голову И не вздумай сделать резкое движение — ей конец.

— Послушай, — голос Протасова предательски надломился. — Если ты это сделаешь, тебе не уйти. Я по-любому успею превратить вертолет в решето… в груду металлолома.

Слон покачал головой, будто соглашаясь, и сплюнул:

— Умен, нечего не скажешь… Кончаем треп. Я начинаю считать. На счет «три» ты должен лежать в позе цыпленка табака. Замешкаешься — потом дырявь вертушку сколько угодно… Раз!

Глаза его запылали дьявольским огнем, и Протасов с досадой понял, что Слону терять нечего и он действительно ни перед чем не остановится. Блеф его не удался.

— Два…

— Коля! — забилась в сильных лапах Слона заложница…

— Стой! — затравленно выкрикнул Протасов и выбросил оружие. — Все, твоя взяла.

— Я так и знал, — Слон оттолкнул Ольгу, одновременно вскидывая автомат.

Негромко и безобидно щелкнул одиночный выстрел. На переносице бригадира вспухла красная точка. Он выпустил из рук «калашников», пошатнулся, сделал неверный шаг к Протасову и повалился ничком, скребнув напоследок землю скрюченными пальцами.

Протасов обернулся на звук выстрела. Посреди дороги стоял Никодим и опускал дымящийся карабин.

— Взлетай же! Шевелись… — кричал на пилота Президент, размахивая пистолетом перед его носом. — Давай быстрее, дерьмо…

Пилот затравленно щелкал клавишами, винты начали вращение.

— Да поднимайся скорее!

— Не могу! На, стреляй… Пока обороты не наберем…

Протасов ворвался в салон, перекатился по полу и наставил автомат на Президента.

— Приехали, господа!.. Пошли на выход.

Выругавшись, Президент полез к двери и, не думая сопротивляться, швырнул пистолет на траву, с ненавистью глядя на Протасова.

— А тебе что?! — пихнул тот мешкавшего пресс-секретаря. — Ждешь особого предложения?

Он выстроил троицу цепочкой, заставил сцепить пальцы на затылке и повел к дому Никодима.

За околицей, около дома Агафьи, раздавались короткие очереди. Таежники, разобрав охотничьи ружья, загнали уцелевших бандитов в овраг, обложили вокруг и выжидали, пока у них не закончатся патроны.

— Посторожи этих, — Протасов передал пленных Никодиму. — А нам надо еще кое с кем посчитаться.

Никодим завел незваных гостей во двор, выстроил у сарая. Варвара метнулась к скирде, достала вилы и встала около мужа.

— Послушайте, — дрожащим, заискивающим голосом начал Президент. — Будьте благоразумны. Давайте решим проблему мирно… Вы отпускаете нас, а мы…

— Помолчи, — холодно оборвал его Никодим, присаживаясь на колоду. — Вера мне запрещает убивать людей. Но то людей, а не бешеных собак в человечьем обличье. Это ж надо, поднять руку на святого старца…

— Но при чем здесь я? — выкрикнул Манилов, и щеки его затряслись. — Какое я имею к этому отношение? Я никого не убил, не убивал… домов ваших не жег…

— Помолчи, — повторил Никодим и наложил палец на спусковой крючок. — Не доводи до греха.

— М… м… — замычал Президент и досадливо стукнул кулаком о стену. — Как вы не можете понять?.. Я… мое положение… Чего вы добьетесь? Убьете нас? Во имя чего? Почему тогда тянете, не кончаете сразу?.. Хотите, этим же вертолетом вас вывезут на Большую землю? Там цивилизация. Знаете, что это такое?.. Теплый туалет, горячая вода в доме, отопление… Я могу купить вам квартиру в городе. Большую квартиру… Обставить ее. Детей отправите в нормальную школу… Подумайте о них, об их будущем! Что им здесь уготовано? Что они в жизни увидят, кроме ваших болот?.. Ни в чем нуждаться не будете… Я обещаю…

— Не искушай, сатана, — покосившись на мужа, сказала Варвара.

Президент отклонился от стены, и острые зубья вил, которые она сжимала натруженными руками, больно впились ему в грудь.

— Нечистый живет в твоей душе, глаголет твоими устами. И душа твоя черная. Токмо знай, не все можно купить за злато и деньги. Не в них соль.

— А в чем?! — воскликнул Президент и опустился на корточки, закрывая ладонями лицо. — Ничего вы не понимаете!.. Ничего…

Вооружившись кто карабинами, кто просто кольями, таежники обложили их со всех сторон и вытеснили за поселок, загнав в вымоину.

Скатившись по крутому склону на дно, Солдат увяз в раскисшей жирной глине. Он быстро оценил свое незавидное положение, с досадой отмечая, что угодил в ловушку. Вскарабкаться по оплывающей, почти отвесной стене, не имея под ногами опоры, кроме скользкой, как мыло, глины, да еще под ружьями крестьян, вряд ли удастся.

Гвоздь затравленно ринулся было штурмовать противоположный откос, но в воздухе завыла пуля и чавкнула в грязь возле его головы.

Он съехал на дно, перемазанный грязью с ног до головы, и выругался:

— Все, п…ц! Как волков, в натуре…

На краю вымоины показалась кряжистая фигура и густым басом гаркнула:

— Не балуй! Вылазь…

Солдат задрал голову и зло хлопнул по локтю.

— А это видал?

Фигура наверху сплюнула и исчезла.

— Куда мы теперь… а, Макс? — ныл Гвоздь. — Может, рванем к реке?

Солдат сосредоточенно молчал.

Все пошло прахом, и, как назло, именно когда уже виднелся конец их затянувшейся экспедиции. И беглецов нашли, и тех, что прятались, выманили бы, веди себя Слон чуточку умнее. Верное дело надо суметь испоганить.

Теперь Слон числится на том свете, а их, похоже, осталось только двое. Юрку Смирнова пристрелили посреди деревни, где он лупил выдохшегося бродягу. Не видно Чекмарева, да и других. В деревне уже не стреляют, и напрашиваются два вывода: либо они погибли, либо сдались. А кержаки народ темный, за погром спасибо не скажут и по голове не погладят. И суда с защитниками-адвокатами, которые из шкуры бы лезли, доказывая, какие они положительные, не предвидится. Закон тут один — тайга. И прокурор — медведь…

Уходить к реке не имеет смысла. Она отрезает путь к отступлению, вроде черты, которую не пересечь. И потом, на берегу их могли поджидать двое-трое местных ребят с колунами…

Наверх, надо только туда выбираться, в подступающей к оврагу тайге и раствориться в ней. Пусть найдут, если смогут.

— Ну, Макс? — подвывал Гвоздь. — Или выйдем? Может, ничего они нам не сделают?

— Дурак! Иди, если хочешь.

Гвоздь — измазанный глиной и жалкий, уронил трясущееся лицо на руки, роняя слезы от безнадеги. Умирать ему не хотелось.

Сверху послышался хруст сучьев, и едва различимый голос — Солдат готов был поклясться, что говорил горожанин, слишком уж заметной была разница с местным диалектом, — кого-то предупредил:

— Сильно не высовывайтесь. У них патроны скоро кончатся. Тогда сами полезут…

«Хрен дождешься! — Солдат отстегнул магазин и выщелкнул на ладонь оставшиеся патроны. — Всего четыре… всего четыре…»

Нет, в одиночку на тот свет он не уйдет.

— Собаками их, варнаков, надо. Козьма, тащи своего Никона. Злющий диавол, прости мя, господи… в клочки рвет…

Гвоздь поднял мокрое лицо, посмотрел со страхом на Солдата.

— Что… они говорят «собаками»?

— Нет, — разозлился Солдат, — встретят нас хлебом с солью.

Застонав от отчаяния, Гвоздь вскочил, словно подброшенный мощной пружиной, и разрядил рожок по стенам оврага.

Воздух всколыхнулся, посыпалась желтая хвоя и отбитые пулями ветки.

На полуслове автомат захлебнулся. Растаяла вонючая пороховая дымка.

«Дурак!» — сокрушенно подумал Солдат.

Расходовать патроны впустую, когда их и так кот наплакал… Стрелял ведь не в кого-то, а продемонстрировал оскал загнанного в угол зверя.

Гвоздь оттянул затвор — в грязь полетела зеленая дымящаяся гильза, — отпустил и нажал курок. Раздался сочный стальной щелчок, бесполезный во всех отношениях.

«Ну и фиг с тобой, — вогнал Солдат патроны в рожок. — Теперь каждый сам за себя».

Оставались целых четыре патрона. Без драки он не сдастся…

«Один заткнулся», — подумал вслух Иван, отходя подальше от края обрыва.

Что надо, он успел заметить: внизу всего двое, и опасен лишь один.

Овраг они оцепили плотно, но большинство мужиков с вилами, топорами, кто просто с оглоблей дожидались своего часа в кустах на берегу. Туда наверняка сунутся взятые в клещи бандиты. Терять им нечего, но и встреча ожидает теплая…

На этом же краю, кроме Ивана, находился Протасов и еще трое кержаков, один из которых побежал за собакой.

Собака была очень нужна, она решила бы проблему сразу.

— Эй! Вам некуда деваться! — крикнул он засевшим в овраге. — Добровольно не сложите оружие, на снисхождение можете не рассчитывать. У вас остался последний шанс. Упустите, пеняйте на себя.

Овраг отозвался визгливым:

— А не пошел бы ты?!

Протасов посмотрел на Ивана, глазами спросил, сколько человек внизу. Тот молча показал два пальца.

Протасов победно усмехнулся и снова крикнул:

— Мы пока не стреляем, но это пока. Подумайте хорошенько. Главарь ваш мертв, вертолет в наших руках. На что вы надеетесь?

Из кустов выскочил красный, запыхавшийся Кузьма, еле поспевая за здоровенным лохматым кобелем размером с небольшого теленка. Кобель греб лапами, хрипел, с клыков летела клейкая слюна.

Оба старовера боязливо попятились. Необузданный, свирепый норов пса, прозванного в честь почившего в бозе патриарха Никона, столь ненавистного им, был известен всему поселению. Не одну собаку задрал, срываясь с цепи… Не пес — дракон.

— Пущать? — отдуваясь, спросил Кузьма.

— Пускай, — разрешил Иван.

— Прости, господи, мя, грешного, — удерживая рвущегося пса за ошейник, свободной рукой перекрестился Кузьма. — Ату их, Никон, взять!

Не зря кобель слыл грозой местных собак, а однажды на охоте спас хозяина, сойдясь грудью с шатуном. Зайдясь хриплым рыком, чудом не свалил с ног Кузьму и, получив свободу, рванулся в овраг.

Кобель сбил Гвоздя с ног, подмял и лез клыками к горлу. Защищаясь, он подставил собаке локоть и теперь орал от боли. Пес сильнее сжимал челюсти, рука немела, и бежала по коже горячим ручейком кровь из раны.

— Макс! Макс! Помоги же… — бился под собакой Гвоздь.

— Снимай куртку. Быстрее!

Гвоздь сообразил и вынырнул из одного рукава, забросил куртку на собачью голову. Пес мгновенно ослабил хватку и вывернулся из-под нее.

Ударила очередь, и Никон, жалобно взвизгнув, забился в грязи.

Солдат, бросив ненужный теперь автомат, карабкался по склону, и страх быть пойманным придавал ему силы. Он успел увидеть, как посыпались в овраг крестьяне, навалились на Гвоздарева и крутили ему руки, и Солдат выл, думая лишь о том, как добраться до леса.

Он оттолкнул бежавшего наперерез мужика, и тот закувыркался по земле, и Солдат отметил, что в руках упавшего был автомат, и мчался к кромке, выкладываясь до предела, ожидая напряженной спиной свинцового удара…

Протасов поймал бегущего на мушку и успокоил дыхание, прежде чем нажать на курок. Палец твердо лежал на собачке, и в тот момент, когда он надавил на нее, чья-то рука толкнула ствол к земле.

Пуля с визгом отрикошетила от земляного бугра и улетела в небо.

Чертыхнувшись, Протасов поднял глаза. Перед ним стоял взъерошенный Кузьма.

— Не стреляй. Деваться ему все равно некуда.

Ветер раздувал гудящее пламя, и оно с жадностью перебрасывалось с дома на дом, пожирая все на своем пути. Горело не меньше половины дворов. Пока мужики управлялись с последними бандитами, женщины, образовав на улице цепь, передавали друг другу ведра с водой, надеясь отстоять уцелевшее. Плескали из ведер в огонь, что было не эффективнее стрельбы по слону дробью, поливали крыши еще целых домов, отбрасывали пылающие головешки.

Поселок умирал на глазах…

Но природа смилостивилась над людьми, небо стремительно почернело, заклубились угрюмые тучи. И пошел ливень, какого не помнили даже старики.

Ливень шел недолго, каких-то пятнадцать-двадцать минут, но прибил огонь и загасил его. Над гигантским пепелищем поднимался едкий белесый пар. Погорельцы продолжали заливать еще тлеющие угли, разгребали дымящиеся завалы, спасая то, что можно было спасти.

От всего поселка осталось пять дворов и церковь, почерневшая, с обуглившимся куполом.

Вдоль улицы кладбищенскими надгробиями тянулись закопченные остовы печей, вой и плач стоял над разоренным поселком. Бабы оплакивали сгоревшее имущество, мужики мрачно толпились возле накрытого куском холста тела старейшины. Поодаль сидел Вадим. На сей раз медицинские знания были бесполезны.

Но слезы высохли и умолкли голоса, когда на дороге появилась странная процессия. Впереди, повесив голову и не поднимая глаз, брел Гвоздарев, чьи руки за спиной стягивали вожжи. Немного отстав от него, шел Иван с трофейным автоматом, сзади — гурьбой мужики и Протасов с ними.

Поднявшись, Вадим подошел к Ивану.

— Больше никого?

— Был, да ушел. Ну да ничего. Леса здесь дикие. Жить захочет, прибежит как миленький…

Толпа обступила Гвоздарева, рассматривала его с нездоровым любопытством, как диковинного зверя, пойманного охотниками. Прожигаемый насквозь этими взглядами, он не смел поднять головы и заметно вздрагивал при отпускаемых в его адрес смешках.

Но Протасов видел — не было ненависти в лицах таежников и ни одно ругательство не осквернило слух, ни одна горячая голова не потребовала самосуда.

А Гвоздь стоял, как облитый помоями, и мечтал провалиться сквозь землю или, на худой конец, хоть потерять сознание.

Оставив его поселенцам, Протасов зашел к Ивановым.

— Коля!

Он вздрогнул от родного до боли крика, и Ольга, выбежав к воротам, повисла у него на шее, прижалась к нему, обнимая его здоровой рукой. Из зеленых глаз ее выкатились две крупные слезинки и покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки.

Он обнял ее, с любовью смотрел в родное лицо, и в горле предательски першило.

— Вот и все, Оленька. Все закончилось, — повторял, гладя ее по волосам.

Никодим с Варварой, став невольными свидетелями сцены, смущенно отвернулись.

Протасов приобнял жену за талию и сказал Никодиму:

— Простите нас. Если бы не мы со своими проблемами, не было бы такого.

— Зачем так говоришь? Господь послал нам испытание, и мы его выдюжили. Да и не будь вас, эти, — он показал на стоявшую у стены троицу, — все одно бы нагрянули… а без вашей помощи нам не управиться.

— Но столько сгорело. Скоро холода, как вы будете жить?

— Ничего, помаленьку. Первое время всем миром, изб хватит. Потом заново отстроимся. Не впервой нам начинать с голого места.

— Жаль, старика не воскресить, — помрачнел Протасов.

— Старца жалко, — согласился Никодим. — Но на все воля господня. Ему одному ведомо, когда приходит твое время… Выберем общиной нового. Важно, чтобы законы церковные блюл, хранил веру нашу.

— Закон? А с этими подонками что? За воротами, кстати, еще один. Судите их, как посчитаете нужным.

— Нет, — сказал Никодим. — Нам это не можно. Мы не вправе кого-либо осуждать, ибо сказано: «Не судите, да и вас никто не осудит».

— Ну не знаю, — поразился Протасов, разводя руками. — Вам виднее. Мы бы хотели сегодня покинуть вас, пора и честь знать…

— Вот и забирайте их с собой.

— Пойдем к людям, — предложил компромисс Протасов. — Пусть они рассудят.

Бандиты вжимались спинами в забор, а вокруг бурлила страстями толпа, бросала в лицо гневные, но справедливые выкрики.

— Ироды!

— Креста на вас нет.

— Пошто так, никого не жалея?!

Вперед вышел Протасов и повернулся к людям, делая знак успокоиться. Когда возмущенный шум утих, заговорил:

— Вы спрашиваете, откуда в них такая жестокость? Отвечу вам — от чрезмерного себялюбия! Эти господа считали, что силой оружия можно растоптать человека, безнаказанно вытирать об него ноги, отбирать самое ценное, что он имеет, — жизнь. Они так вжились в роль вершителей судеб, что зарвались, полагая: право это принадлежит только им. Эх вы, люди, называется… Я предложил Никодиму судить их. Но он отказался. Но и без наказания их оставлять нельзя. Я предлагаю компромисс. В наших школах учат, что труд даже обезьяну превратил в человека. Может, он и на этот раз окажет свое плодотворное влияние, сделает из человекоподобных существ настоящих людей. Они останутся с вами, пусть своими руками восстанавливают то, что разрушили. Работа на земле, поговаривают, облагораживает.

Протасов подошел к забору, взял за рукав поникшего пилота.

— Пойдем.

Президент ахнул:

— Стойте! А как же мы? Вы не имеете права! Если мы совершили преступление, я согласен — пусть нас осудят, но в нормальном суде, а не здесь.

Протасов ничего не ответил. Он увел пилота к вертолету, затолкал в кабину и сел на штурманское место.

— Ты знаешь, что делать, — сказал ему, и пилот, благодарно кивнув, привычно защелкал тумблерами.

Протасов вышел в салон, помог взобраться Ольге, усадил ее в кресло. Следом поднялся Вадим, с кислой физиономией уселся рядом, отвернулся к иллюминатору.

— Чего такой смурной? — спросил Протасов. — А где твой дружок? Пусть поторопится, вылет через пару минут.

— Он остается.

— То есть как? — опешил Протасов.

— Просто!.. И в сущности, он прав. Что его ждет в городе? Подвал, пьяная шпана, ментовские камеры? Опять мыкаться, бомжевать, терпеть унижения только по той причине, что лишен крова?.. Здесь он на равных… Может, оно и к лучшему. Я рад за него.

Поднявшись на борт последним, Иван задвинул дверь, и пилот плавно повел штурвал на себя.

Машина задрожала и стала отрываться от земли.

— Стойте! Не бросайте нас! — закричал во все горло Гвоздарев. — Вернитесь!.. М… м… сволочи…

Растолкав толпу, он опрометью бросился за вертолетом и, подпрыгнув, повис на шасси.

Пилот заметил «зайца», вопросительно посмотрел на Протасова. Тот бросил взгляд вниз — Гвоздь болтался, ухватившись за стойку шасси, и мог в любое время сорваться…

«Это конец! — ноги Президента стали ватными. — Конец всем планам».

В глазах его появилась знакомая уже картина — сверкающий евроотделкой операционный банковский зал. Появилась и… исчезла. Теперь навсегда…

Он бросился в образовавшуюся в толпе брешь — благо крестьяне забыли о пленниках и махали поднимающемуся в небо вертолету, — и, слыша за собой мальчишеский свист, побежал на берег.

Вертолет завис над водой, Гвоздарев из последних сил удерживался на шасси.

Но скоро пальцы его не выдержали и разжались. С воплем он рухнул в воду, исчез в ней с головой. Вынырнув, вразмашку поплыл к берегу.

— Не надо… пожалуйста… Вернитесь! — бормотал, как безумный, Президент, мечась по песчаной косе.

Но вертолет уже набрал высоту, описал полукруг и полетел в сторону поселка.

— Стойте! — прохрипел Президент, задыхаясь. — Я проклинаю вас!.. Будьте вы прокляты-ы!..

Споткнувшись о мшистую кочку, он упал на песок и застонал, забился, осознав глубину постигшего его краха.

— Я им не завидую, — засмеялся Иван, глядя в иллюминатор.

Поселок давно растаял позади, и внизу шумела, покачиваясь вершинами деревьев, могучая тайга.

— Все равно что оказаться после кораблекрушения на необитаемом острове. Потерять все, к чему привыкли… все прелести и блага цивилизации… Такое можно и не перенести.

— Ничего, отшельничество пойдет только на пользу. Будет о чем подумать… И потом, они остаются не одни, а с людьми, — сказал Вадим, откинувшись в кресле. — Вот ведь жизнь. Мог ли я предположить шестого апреля, получив телеграмму от сестры, чем закончится моя поездка? Кому рассказать, не поверят.

— А нам? — подхватила Ольга. — Уикэнд называется. Поездочка на два дня.

Иван устраивался в кресле, намереваясь вздремнуть после тяжелого дня, но что-то упиралось ему в ногу и… мешало.

Он пошарил в щели между подлокотником и дребезжащей стенкой и вытащил вместительный пластиковый кейс.

— А что в нем? — потрогал он запертые замочки, крутанул пальцем колесико с кодом. — Заперто… а тяжелый…

Вытащив охотничий нож, вогнал лезвие между двумя половинками и с усилием расширил щель.

Отлетел слабенький замок. Продержавшись немногим дольше, сдался и второй.

Иван откинул крышку, и… брови его изумленно взметнулись, а глаза округлились от восхищения.

— Господа-а! — восхищенно прошептал он. — А такое вы когда-нибудь видели?!

И подбросил на ладони прозрачный увесистый пакет, наполненный золотым песком.