Махно и махновщина: начало, 1917-й год

Фабрики — рабочим, земля — крестьянам

«В первых числах июня, — сообщает Нестор Иванович, — анархисты из города Александровска пригласили меня на конференцию по объединению всех александровских анархистов в федерацию. Когда же я возвратился из Александровска, рабочие Гуляйпольского союза металлистов и деревообделочников пригласили меня помочь им поставить союз на ноги и записаться самому в него. А когда я сделал это, они попросили меня руководить предстоящей забастовкой».

И далее:

«Мне пришлось созывать хозяев всех предприятий и предъявлять им требования рабочих в двух пунктах: набавить плату в 80 и 100 процентов».

Получается, уже через несколько месяцев после освобождения из тюрьмы Нестор Иванович становится весьма авторитетным человеком в Гуляйполе. Человеком, к мнению которого прислушивались.

Причем все.

И вот, как действовал Махно:

«Требование рабочих вызвало целую бурю среди хозяев и категорический отказ набавлять плату в таких процентах. Мы им дали один день на размышление. В это время рабочие продолжали свою работу у станков. Через день хозяева пришли к нам в совет профсоюза со своими контрпредложениями в 35—40 процентов. Мы, уполномоченные рабочих, приняли это за наглое оскорбление и предложили им подумать еще один день. Хозяева и некоторые из их уполномоченных, знавшие статуты профсоюзов назубок, да к тому же, социалисты по убеждениям, имевшие за спинами власть из центра, разошлись, уверив нас в том, что с большими, чем намеченные ими проценты, они и завтра не придут к нам. Мы вызвали членов заводских комитетов и представителей от рабочих кустарных мастерских и обсуждали вопрос о подготовке рабочих к одновременному прекращению работы как раз в тот час, когда хозяева завтра придут к нам в совет профсоюза и, не принеся новых предложений, уйдут от нас. Совет профсоюза должен был посадить своего человека на телефонную станцию для немедленной внеочередной связи всех телефонов предприятий с моим телефоном для предупреждения рабочих, чтобы хозяева, не подписав нашего требования, возвратясь из совета профсоюза, были встречены демонстрациями прекративших работу рабочих».

Однако до забастовки дело не дошло: требования гуляпольских рабочих были удовлетворены… полностью.

Правда, перед этим — на встрече с собственниками, Нестор заявил им: «Совет профессионального союза уполномочил меня взять под свое руководство все управляемые вами, граждане, но по праву не принадлежащие вам общественные предприятия».

Понятно, что это был ультиматум.

Но, попробуй, не выполни его. Народ, демонстрируя свою силу, сразу же выйдет на улицу. И как на той первомайской демонстрации будет идти «несколько часов беспрерывными рядами».

В августе гуляйпольский Крестьянский союз реорганизовывается в совет, а затем, когда генерал Корнилов снял с фронта верные ему войска и двинул их на Петербург, в Гуляйполе создается комитет защиты революции, руководить которым поручено Нестору Махно.

И он тут же принимает решение: «Взяться за разоружение всей буржуазии в районе и ликвидацию ее прав на богатства народа — на землю, фабрики, заводы, типографии, помещения театров, колизеев, кинематографов и других видов общественных предприятий. Мы считали, что это единственный и верный путь и для ликвидации движения генерала Корнилова, и для ликвидации прав буржуазии на господство и привилегии над трудовыми массами».

И буквально на следующий день

«рано утром я шел по Соборной площади Гуляйполя. Группы рабочих из заводов и крестьян из сотен под черными и красными знаменами с песнями подходили к улице, ведущей к зданию Совета крестьянских и рабочих депутатов, в котором поместился Комитет защиты революции. Я перебежал через двор училища и еще другой двор и вбежал во двор Совета, чтобы встретить манифестантов. Когда я показался перед манифестантами, раздался громовой крик: «Да здравствует революция! Да здравствует неизменный ее сын, а наш друг товарищ Махно!»

Наконец я упросил манифестантов выслушать меня, и когда воцарилась тишина, я спросил их, в честь чего они бросили работу и пришли к Комитету защиты революции?

— Мы пришли в распоряжение комитета, — последовал ответ, — и мы не последние.

Первыми моими словами к манифестантам были: «Так слушайте же, товарищи; если вы пришли в распоряжение Комитета защиты революции, то предлагаю вам разбиться на группы в десять-пятнадцать человек, с расчетом по пять человек на подводу, и не медлить ни одного часа — облететь весь Гуляйпольский район помещичьих имений, кулацких хуторов и немецких богатых колоний и отобрать у этой буржуазии все огнестрельное оружие, как то: винтовки, централки, дробовые простые ружья, да из холодного — шашки. Ни пальцем, ни словом не оскорблять самой буржуазии»

Итак, оружие у буржуазии отобрано и роздано по рукам революционных крестьян. Отобрание произведено спокойно, без жертв».

Потрясающе!

Это, напомню, был август 1917 года. До так называемой великой октябрьской социалистической революции оставалось два месяца. А в Гуляйполе уже были решены ее главные вопросы — вопросы собственности: рабочие получили фабрики, крестьяне — землю.

Вот как в Гуляйполе менялись земельные отношения:

«За аренду помещикам крестьяне не платили денег, взяли землю в ведение земельных комитетов, а над живым и мертвым инвентарем до весны поставили своих сторожей в лице заведующих, чтобы помещики не распродали его. Да удержали за собой контроль над производством. Районный съезд земельных комитетов выделил ряд помещичьих имений для организации в них из добровольцев сельскохозяйственных коммун.

Трудовое крестьянство и рабочие, кто индивидуально — своей семьей, или сообща с соседями, по характеру подходящими, организовавшись в небольшие — в 50—200 человек, свободные сельскохозяйственные коммуны, с радостью на лицах свободно обсуждают между собой, как они ожидают весны, чего и поскольку будут засевать из весенних яровых хлебов, какие из них дадут надлежащий урожай и, следовательно, помощь революции, если погода будет хорошая, не сухая, а с дождями, которые нашему чернозему нужны в определенное время весны и первого и второго месяца лета.

Только полный засев земли хорошим зерном яровых хлебов и хороший их урожай помогут нам оправиться от военной разрухи и поддержат силы революции в ее лучших для нас, тружеников, делах, говорили в это время крестьяне».

Какая этим людям, которые уже были способны защитить себя с оружием в руках [и когда придет время — защитят], нужна была еще революция?

Никакая.

К слову, в Гуляйполе очень четко понимали, что произошло в октябре 1917-го в Питере. Читаю вслух батьку Махно:

«То обстоятельство, что революционный переворот привел к власти партию большевиков, не обольщало украинских революционных тружеников. Сознательные крестьяне и рабочие видели в этом новый этап вмешательства власти в революционное творчество тружеников на местах и, следовательно, новую войну власти с народом».

А вот мысли Махно о Ленине:

«Мудрый Ленин, — иронизировал Нестор, — под флагом диктатуры пролетариата поставил группу лиц, способных на что хотите, лишь бы быть на посту властелина и навязывать свою подчас дурную волю другому человеку и целому роду человеческому».

И в итоге, как подчеркнул Нестор Иванович, «крестьяне по селам снова взялись обучать друг друга, как нужно держать в руках винтовку и стрелять из нее».

Как раз с этого момента начался новый период в жизни великого героя из Гуляйполя, точно охарактеризованный им в стихах:

«Был со мной заодно пулемет».

***

Но пока до пулемета дело не дошло, Гуляйполе действовало:

«Все время революции кредитный банк в Гуляйполе спекулировал и мародерствовал за счет труда. По праву он должен бы быть давно экспроприирован и передан в общий фонд труда. Ни коалиционное правительство Керенского, ни большевистско-эсеровское правительство этого сами до сих пор не сделали и мешают сделать это самому революционному народу. Поэтому я предлагаю, чтобы Гуляйпольский районный революционный комитет постановил не считаться с правительством большевиков и левых эсеров и потребовать от правления банка внести в революционный комитет на революционные цели в 24 часа двести пятьдесят тысяч рублей. Эта резолюция была принята без прений, единогласно.

На другой день я зашел в банк и объяснился по этому постановлению с директорами.

В течение четырех дней чеки были собраны, а на пятый — член комитета с уполномоченным от банка поехал в Александровск и получил указанную сумму денег.

Так на первые шаги революционного дела, дела, открывающего путь борьбы за расширение, углубление и творческое развитие великой русской революции, которая находилась все время под гнетом власти, даже революционной, какой в это время была власть большевистско-левоэсеровского блока, революционный Гуляйпольский район трудящихся добыл себе денежные средства, нужные на литературу и разъезды пропагандистов и организаторов труда против капитала и власти».

Или вот:

«В доверии друг к другу естественно рождался энтузиазм, в котором выявлялись воля и инициатива каждого члена группы. Группа направляла их на дело осуществления тех задач, которые она намечала. На этом пути заведующий продовольственной управой проявил максимум инициативы, и группа ее, как могла, использовала. Пользуясь официальными правами продовольственного органа, она решила завязать непосредственно от Гуляйпольского трудового района связи с рабочими мануфактурных фабрик Москвы и других городов и наладить обмен. Рабочие должны доставлять населению Гуляйпольского района нужную мануфактуру в указанном качестве, цветах и количестве, а район будет их снабжать хлебом и, по желанию рабочих, съестными припасами.

Крестьяне помогли продовольственной секции в течение нескольких дней собрать и нагрузить несколько вагонов для спешной отправки ее рабочим мануфактурных фабрик.

Группа анархистов-коммунистов выделила для сопровождения этих вагонов к месту назначения вооруженный отряд во главе с товарищем Скомским. И мука, несмотря ни на какие умышленные задержки ее комендантами по центральным пунктам узловых станций и городов, была доставлена на место назначения.

А через неделю или полторы рабочие московских мануфактурных фабрик препровождали уже вагонами мануфактуру в Гуляйполе. Но по дороге заградительные отряды продовольственных правительственных органов ее задержали и направили в Александровск [теперь это город Запорожье] в продовольственную управу на том основании, что непосредственно, дескать, без разрешения центральной советской власти нельзя делать никаких товарообменов крестьян с рабочими. Для этого существует рабоче-крестьянская, да еще и «Советская» власть, а она таких примеров, чтоб рабочие имели без нее свои непосредственные связи и дела с крестьянами, еще не подавала… И при этом, конечно, неслась всевозможная брань по адресу трудящихся революционного Гуляйпольского района и работавшей в нем анархической группы…

Население требовало немедленного похода на город, чтобы разогнать засевших там ненужных, вредных для дела трудящихся правителей. Требование крестьян не было пустой фразой: трудящиеся в это время имели в своем распоряжении выделенные из своей среды кадры революционной молодежи, вполне достаточные для того, чтобы с боем занять Александровск и разогнать, если не перестрелять совсем, всех правительственных чиновников.

Через сутки Серегин сообщил в революционный комитет, что он получил от посланного им уполномоченного сведения о том, что конфискованная александровскими властями шедшая от рабочих московских мануфактурных фабрик в Гуляйполе мануфактура принята и уже прибыла на Гуляйпольскую станцию».

И в итоге:

«Всеобщее собрание крестьян и рабочих протекало под одним лозунгом, а именно: завязать товарообмен деревни с городом без посредника — политической государственной власти. Пример был налицо, что без посредника деревня лучше узнает город, а последний деревню. Это залог для успешного объединения двух классовых сил труда для единой цели — отнятия от государства всех функций социально-общественного строительства в целях совершенного упразднения государства со всеми его видами и формами власти».

Намерение Махно упразднить государство «со всеми его видами и формами власти», к сожалению, останется не реализованным.

Ноябрь 2018

Нестор Махно, Воспоминания, издание 2017 года

Немецкие танки снова прорвались к Гуляйполю?

Согласно историческим сведениям, в 1785 году Екатеринославский наместник своим указом обязал Новомосковский суд основать на правом берегу реки Гайчур — при балке Камлычке, государственную военную слободу.

Во исполнение указа суд постановил: «Создать воинскую слободу в балке Камлычка под названным Гуляй-Поле».

Популярная гуляйпольская легенда уверяет, что имя слободе дал чиновник, выбиравший место для поселения. Вышел он, будто бы, рано поутру на курган, возвышавшийся на территории нынешнего центрального парка города, посмотрел вокруг и замер, пораженный: до самого горизонта волнами разбегались буйные травы, в которых после ночных бдений, связанных с вслушиванием в каждый звук, дремало тонкогубое, звонкоголосое эхо.

«Да это ж Гуляй-Поле!» — воскликнул чиновник.

Уже в начале 1786 года на левом берегу Гайчура появилось первое поселение — Проскуры. Разраставшаяся полувоенная слобода делилась не на улице, а на сотни. Сначала появилась Подолянская сотня, за ней — Гурянська, Вербовская, Бочанська, Херсонская, Пещанская, Польская. Сотни постепенно превращались в территориальные административные единицы, общины. Каждая сотня ежегодно на пасхальные праздники выбирала своего атамана.

В 1798 году в Гуляй-Поле [так название писалось до 1938 года] открыли церковь, названную в честь праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Через 90 лет в этой церкви — 26 октября 1888 года, будет крещен младенец Нестор — шестой ребенок большой крестьянской семьи Ивана и Евдокии Махно.

В том же 1798 году Гуляй-Поле стало первым волостным центром на территории нынешней Запорожской области. А это означало, что село потеряло военный статус и приобрело гражданский.

В 1886 Гуляй-Поле посетил историк и археолог Дмитрий Яворницкий, оставивший вот такое описание увиденного на берегу Гайчура: «Гуляй-Поле стоит на повышенном песчаном месте, имеет две церкви, еврейскую синагогу, почтовую контору, несколько лавок и подвалов. Словом, это многолюдный, и даже, можно сказать, достаточно культурный городок с преобладающим, однако, еврейским населением. Из всех сооружений заметно в Гуляй-Поле еврейское кладбище, обнесенное прекрасной оградой и наполненное прекрасными памятниками внутри».

Ну, а 6 октября 1941 года на околицу Гуляйполя, где как раз и находится еврейское кладбище, выкатились немецкие танки — с этого дня началась двухлетняя оккупация города гитлеровцами.

По воспоминаниям старожилов, когда кто-то из танкистов разглядел, что на кладбищенских памятниках надписи выполнены еврейским письмом, он, шутки ради, развернул свою машину и прошелся гусеницами по крайним надгробиям.

Фашисты, мерзавцы, дикари.

Кроме немцев, так поступали только коммунисты, тоже, как и фашисты, уничтожавшие память народа. Сегодняшние сторонники так называемого «русского мира» действуют точно так же, кстати: оскверняют памятники украинским героям и памятные знаки, установленные в их честь.

Почему я вспомнил о фашистах из 41-го года? А увиденное на старом гуляйпольском еврейском кладбище навеяло такие мысли.

Меня шокировали валявшиеся на кладбище, частично поврежденные, надгробия — гранитные, мраморные.

Я не мог ни о чем другом подумать в тот момент: только о фашистах вспомнил.

На одном из надгробий легко читалось: «Доктор Яков Борисович Кернер». И год его смерти различался: 1894.

Два мистификатора

Как я уже говорил, в жизни пути-дороги великого художника из Мелитополя и великого героя из Гуляйполя не пересекались. А вот в творчестве Махно постоянно пребывал рядом с Тышлером. По моим оценкам, в течение пятидесяти лет художник периодически возвращался к образу Нестора Ивановича.

Причем в присущей только ему манере.

Сначала, кстати, мне показалось, что Тышлер высмеивает в некоторых своих работах батьку, изображая его… совершенно не таким, каким мы помним мятежного Нестора по сохранившимся портретам. «Вы не учитываете, — направили мои мысли в нужно русло сведущие люди, — что он был театральным художником, мир видел по-своему».

Так ведь и батька, дошло до меня, в юности играл в театральном кружке в Гуляйполе. Как он сам писал, «желал стать артистом и смешить зрителей».

Вот и пересеклись два артиста, два мистификатора. Театр — это ведь всегда мистификация.

Рассказывают, что в Мелитополь в 1918 году отряд батьки Махно въехал под видом… свадебного кортежа. При этом роль невесты исполнял самолично батька.

«Махно в роли невесты», — так называется одна из первых работ Александра Тышлера из его, продолжавшейся полвека, серии «Махновщина».

Картина [написана в 1926 году] очень динамична: конь Махно, которого едва сдерживает махновец, рвется вперед. У «невесты» взметнулась фата. Крепкой, не женской, рукой она тоже пытается сдержать коня. А тот рвется вперед.

Лично я работу эту, выполненную в черно-красно-белых тонах [карандашом и чернилами], вот как объясняю: густую ночную предгрозовую мглу рассеяла вспышка молнии, выхватив из ночи театрально-свадебный кортеж батьки Махно.

Да и не кортеж это вовсе, а сама революция, если хотите.

«Махно перед зеркалом» — еще одна работа Тышлера из серии «Махновщина», относящаяся к 1933 году. Махно тут — снова в образе женщины, вглядывающейся в свое отражение в круглом зеркале, поставленном на тачанку. Из-под светлого платья, которое Махно слегка призадрал, выглядывают мужские сапоги. Да и угловатая фигура выдает в «даме» решительного, отнюдь не романтичного мужчину, которому всячески стараются угодить окружающие. Один из них даже поросенка батьке на обед тащит.

Была также у Тышлера еще работа «Махно в гамаке», а в 1950 году он написал картину «Махно на коне», повторив ее, после доработки, в 1976-м.

Как бы сказали критики, батька в этих работах… героизирован.

А «Махно на коне» 76-го года откровенно женственен. В нем уже не угадываются мужские черты. Только карабин за плечами и сабля на боку свидетельствуют о решительном характере всадника, восседающего на коне, одетом в шляпу.

Не ошибусь, предположив, что этой картиной великий художник передал образ… великого героя-победителя, если хотите.

Или, что точнее, изобразил Победу, передав ее зрителям в образе Махно.

И конь-то на картине как шагает — торжественно, как на параде.

Как на параде победы.

*

В тему

Решением сессии Мелитопольского горсовета №1114/12 от 23 июня 2016 года улицу и переулок Котовского в Мелитополе переименовали в улицу и переулок Александра Тышлера.

Вернулся таки великий художник на родину. Теперь уже навсегда.

[Фото из открытых Интернет-источников]

Александр Тышлер, художник из Мелитополя

Александр Тышлер, «Махно в роли невесты», 1926 [чернила, карандаш]

Александр Тышлер, Махновщина (Гуляй-Поле), 1927

Александр Тышлер, «Махновщина», 1930

Александр Тышлер, «Махно в гамаке», 1932

Александр Тышлер, «Махно перед зеркалом», 1933

Александр Тышлер, «Махно на коне», 1976

Александр Тышлер, «Махно на коне»

Картины Александра Тышлера в Мелитопольском городском краеведческом музее. В центре — «Махно на коне» [фото Сергея Томко]

Братцы славно погуляли, пора и хозяина помянуть

Базовой территорией Гайчур оставался и для махновцев-повстанцев — после провозглашения Нестора Ивановича батькой. На своей быстроходной рессорке, как сами махновцы называли тачанку, в окрестностях Гайчура [и в самом селе, естественно] батька

Махно появлялся многожды. Тут он своим казакам свадьбы устраивал, например. И одному из них — в знак уважения, подарил икону и собственную плетку, сберегающуюся в

семье казака по сию пору. Тут же и к своим возлюбленным батька наведывался. Одна из них, проживавшая в селе Самойловка, всякий раз — в любую погоду, стелила на улице для Нестора Ивановича красную дорожку. Тут он и для своего стола копченостями обзаводился: специальный коптильный цех, работавший в Гайчуре [он находился на месте нынешнего поссовета], обеспечивал батьку копчеными деликатесами, включая мясо и рыбу.

И расправы, жестокие и скорые, батька нередко устраивал здесь же. Как припомнил поселковый голова Александр Бабанин, в 90-х годах в селе Придорожном, во время рытья могилы для умершего накануне сельчанина, землекопы наткнулись на давнее массовое погребение. По шинели, которая обнаружилась в нем [шинель сохранилась так, будто только вчера была в землю зарыта], и по изрубленным останкам погребенных присутствовавшие при этом предположили, что найдено захоронение банды, действовавшей в районе села Рождественка под видом отряда махновцев.

Батьке удалось вычислить злодеев, а высланный им в Рождественку отряд захватил их и изрубил шашками по пути к Гайчуру.

Аналогичным образом — беспощадно — батька карал и предателей [о настроении населения Нестору Ивановичу сообщали многочисленные информаторы]. Предупредив такого, вышедшего из доверия человека, о своем визите, батька прикатывал к нему на рессорке. А в ходе застолья, устроенного у хозяина, поднимался в какой-то момент и, обращаясь к своим казакам, спрашивал: «Ну что, братцы, на славу погуляли?» И на полупьяное недружное «Даааа, батька!», предлагал: «А теперь давайте помянем хозяина». И стрелял в него из маузера, с которым никогда не расставался.

Был и такой случай: на одном из хуторов кто-то из махновцев изнасиловал местную девушку. Разбираться в случившемся приехал сам батька. А после того, как обесчещенная девушка указала на казака, надругавшегося над ней, зарубил насильника прямо перед строем. Несмотря на то, что тот на коленях просил пощады, ссылаясь на свои былые заслуги.

Разгром в Потайнянской балке

На защиту махновской столицы выходят всего два полка УПА: второй пехотный Клерфмана и четвертой пехотный Савонова. Примерно в километре от сегодняшней околицы Гуляйполя — в Потайнянской балке, полки занимают оборону: один разворачивается фронтом на Пологи, другой готовится открыть огонь с фланга.

Бой идет весь день. Согласно воспоминаниям Александра и Виктора Белашей, изложенным в их книге «Дороги Нестора Махно», «с утра до вечера скрещивались шпаги, в результате чего наши были хорошо истрепаны: четвертый пехполк Савонова и второй Клерфмана наголову были разбиты, потеряв до 1000 человек убитыми и 700 пленными, которые также по дороге на Пологи донцами были изрублены. Проиграв атаку, наши отступили восемь верст севернее Гуляйполя».

Бойцы УПА защищали подступы к Гуляйполю до тех пор, пока у них не закончились боеприпасы. Сила была одолена большей силой. Поздно вечером морозовцы вкатились в Гуляйполе. Однако задержались в нем ненадолго: в час ночи город был атакован свежими силами махновцев [штаб батьки находился в этот день в Новониколаевке], которые и выбили из него дончаков.

Почему батька действовал так стремительно и решительно? Ответ на этот вопрос подсказал мне гуляйпольский краевед, учитель Василий Коростылев. Оказывается, по частям белых был объявлен неофициальный приказ: насиловать девушек и женщин после взятия подконтрольных батьке Махно населенных пунктов. Допустить этого повстанцы не могли. И не допустили.

Разгром австрийского отряда

Вскоре после Октябрьской революции в Больше-Михайловку, которая в то время являлась волостным центром, вернулся с Балтики Феодосий Щусь. Служил он, к слову, на броненосце «Иоанн Златоуст». На флоте активно занимался спортом, был чемпионом по боксу и французской борьбе, владел приемами джиу-джитсу. По воспоминаниям знавших его, мог запросто одной рукой удавить любого противника.

Что Феодосий прибыл в село с явно не мирными намерениями и что на земле-кормилице он работать не намеревался, говорит следующий факт: с собой моряк с флота привез… чемодан револьверов.

После оккупации Украины австро-германскими войсками вчерашний балтиец возглавил отряд таких же, как и он, отчаянных сельчан, избрав местом своего базирования Дибровский лес…

А затем в одной из губернских газет [и Гуляйполе, и Великомихайловка входили в Александровский уезд Екатеринославской губернии] появляется небольшая заметка: в Больше-Михайловке пойман и ликвидирован бандит Федор Щусь. Газета с заметной попалась на глаза Нестору Махно, и он, снарядив в дорогу две тачанки, отправляется с семью гуляйпольцами в сторону Дибровского леса. И отыскал-таки там Феодосия Щуся. Живого и невредимого.

По случаю встречи хозяева — а их в лесу было три десятка, устроили хмельную пирушку, продолжавшуюся дней несколько. А потом до леса докатилось сообщение из Больше-Михайловки: из Тимировки прибыл австрийский отряд количеством в шестьсот штыков. Как оказалось, австрияков, дабы припугнуть местный народ, вызвал один из уездных чиновников по фамилии Ключников, владевший в Больше-Михайловке крупным магазином.

Оккупационный отряд пригнал в село девятерых тимировцев, которые и были казнены принародно. А еще с австрияками прибыла бричка, загруженная до верха удавками.

Чтобы не допустить в Больше-Михайловке террора, Махно и Щусь принимают решение… атаковать тимировский оккупационный отряд. И повстанцы выходят из леса тремя группами. Одну ведет, поднимая при этом по пути сельчан, Нестор Махно, вторую — полный георгиевский кавалер, прапорщик царской армии Петр Петренко. Третья группа должна была на тачанках, с установленными на них пулеметами, ворваться в село с Феодосием Щусем.

Пулеметный огонь с тачанок и явился сигналом к общей атаке австрийцев, которые в тот момент беззаботно расположились на обед на центральной площади села. Пожалуй, это было первое в наших местах — после отречения царя от престола — организованное выступление против власти вооруженного народа.

Триста австрияков тридцать восемь повстанцев уничтожили сходу. Остальных этапировали на ближайшую железнодорожную станцию Повстяная и, вручив перепуганным пленным по бутылке самогона, загрузив в эшелон, отправили в Австрию: езжайте, мол, там порядки устанавливать.

С утра — в Махновию

Из Москвы друзья выехали 21 августа 1970 года на «Москвиче» Давида, который и управлял им. Переночевав в Харькове, в полдень следующего друзья оказались в Донецке, где Высоцкий, решивший совместить приятное с полезным, планировал — в качестве заработка, записать свои песни на местной студии звукозаписи. Была такая договоренность.

Но заказчика отыскать приезжим не удалось. «Куда он пропал, — сокрушался спустя десятилетия Давид, — никто не знал. Или не говорил. Таким образом, вся затея с заработком рухнула. И вот стоим мы с Володей в центре города, между студией и оперным театром, думаем, что делать дальше. Решили попробовать устроиться в гостинице, а с утра пораньше махнуть в Махновию».

Решено — сделано: «И вот мы на автостраде, ведущей прямиком в Запорожье. За спиной индустриальный пейзаж горняцкой столицы, вокруг — степь, полдень, Украина. И мы, двое „москалей“ в поисках приключений».

Каким маршрутом искатели приключений мчались в Махновию [Высоцкий все время ведь подгонял: «Жми! Обгоняй! Быстрее»], я так и не понял — очень запутанной дорога получилась получился: «Следуя указателям, сворачиваем с центральной трассы на тряский гайдамацкий шлях, мелькают дорожные надписи — названия, от которых веет горькой гарью Гражданской войны: Большой Янисоль, Конские Раздоры, Константиновка, Великая Новоселовка. Мы летим так, словно нас по пятам преследует конница Буденного или Шкуро».

Почему маршрут мне показался запутанным? Да потому, что Большой Янисоль и Великая Новоселовка [правильно, Новоселка] — это один и тот же населенный пункт. Тем не менее, коль путешественникам довелось миновать Конские Раздоры, все, что случилось с ними далее, произошло на территории Запорожской области: Конские Раздоры — это же запорожское село, находящееся в Пологовском районе.

«С форсом обогнав напоследок шарахнувшийся от нас допотопный „Запорожец“, — свидетельствует автор воспоминаний, — вылетаем на шоссе и с разбегу окунаемся в пронзительную просинь окоема, отороченную знойной желтизной подсолнухов. Неудержимо хотелось пропитать Володю этой желто-блакитной свободой перед решающим испытанием Европой — встречей с Мариной Влади».

Какие слова простые и точные: желто-блакитная свобода. Это за нее, за эту, дорогую сердцу каждого украинца свободу в желто-блакитных тонах, наши патриоты жизни свои сегодня отдают, сойдясь в смертельной схватке с возжелавшими приключений москалями [помните Шевченко: «І вражою злою кров’ю Волю окропіте»]. Умышленно — вслед за автором воспоминаний, использую слово «москали», потому что вторгшиеся на украинскую землю оккупанты никакого отношения к русскому народу не имеют.

Но мчим далее вместе с Высоцким. Тем паче, что события сейчас станут разворачиваться, как в кино: «И вот Володя, словно читая мои мысли [о желто-блакитной свободе], просится за руль. Я ликую: конечно же, эта финишная прямая — его! До Гуляйполя было рукой подать, а за горизонтом уже смутно угадывалась Запорожская Сечь — воспетая Гоголем странная республика „вольного неба и вечного пира души“, продолженная во времени новым витком запорожской вольницы — эпопеей махновщины».

Увы, несмотря на «беснующийся спидометр и неотвратимо надвигающееся Гуляйполе», до столицы махновской вольницы в этот день Высоцкий не доехал — устроил на первом же крутом повороте ДТП, как именуются подобные вещи в гаишных сводках. «Я попытался вывернуть руль, — сообщил скупо хозяин машины, — но было поздно: со скрежетом остановившись и чуть поразмыслив, наш „Москвич“ закружился в неуклюжем фуэте, соскользнул на край обочины и, неловко перевернувшись, кубарем покатился вниз. И — самопроизвольно встал на колеса». Можно предположить, что случилось это где-то между Пологами и Гуляйполем.

Ремонтировать поврежденную машину решили в донецкой Макеевке. Опущу подробности, почему выбор пал именно на этот город — они сейчас не важны, отмечу лишь, что, выступив с концертом на тамошней на шахте «Бутовская глубокая», Высоцкий впервые исполнил оду горнякам — песню «Черное золото».

Что знал автор книги о Махно

Но идем далее. Нас больше интересует орден батьки Махно. В связи с этим я предлагаю выслушать Василия Голованова, автора книги «Нестор Махно» [вышла в серии «Жизнь замечательных людей»]. На начдива Павла Дыбенко он, кстати, тоже ссылается, цитируя одну из его победных — после взятия Мариуполя, телеграмм:

«На украинских фронтах до середины 1919 года большевики могли рассчитывать только на крестьян-повстанцев. Ставка Антонова-Овсеенко на партизанские отряды в Москве, конечно, казалась сомнительной, но на Украине она приносила зримые плоды. Отбитые Григорьевым крупнейшие черноморские порты и красавица-Одесса говорили сами за себя. Бригада Махно тоже не стояла на месте: 15 марта был взят Бердянск, 17-го — Волноваха, 27-го — Мариуполь. Под ударами махновцев стал рушиться весь левый фланг добровольцев-деникинцев, а главное, было перерезано снабжение Добрармии вооружением. Ситуация на фронте решительным образом обернулась в пользу красных. За взятие Мариуполя комбриг Махно… был награжден орденом Красного Знамени. Это была высшая награда того времени, поскольку в обычных случаях героев-красноармейцев из-за отсутствия официальных революционных медалей и орденов награждали золотыми часами, портсигарами и даже «золотыми перстнями с каменьями и обручальными кольцами, реквизированными у буржуазии». Так что «Красное Знамя» вручалось только знаковым фигурам, «внесшим исключительный вклад в дело борьбы с контрреволюцией и белогвардейцами». Сегодня специалисты по советской наградной символике сходятся во мнении, что Махно достался орден под №4. Правда, по официальным данным, этот орден получил видный большевик Ян Фабрициус. Однако в таком разночтении нет ничего удивительного. Официальный список первых кавалеров ордена Красного Знамени РСФСР с 1918 года неоднократно «корректировался», отдельные имена из него навсегда вымарывались, причем среди «забытых» кавалеров ордена оказался не только анархист Махно, но и маршал В. К. Блюхер, попавший в мясорубку сталинских репрессий, которому принадлежал орден Красного Знамени №1, и расстрелянный в 1921 году командарм Второй конной армии Ф. К. Миронов, кавалер ордена №3, который в «официальном» списке приписан И. В. Сталину за оборону Царицына.

В. А. Антонов-Овсеенко в своих «Записках о гражданской войне» ни слова не пишет о награждении Махно орденом. Но оно и понятно — третий том, посвященный событиям, которые имеют непосредственное отношение к этому делу, вышел в 1933 году, когда всей официальной историей получение «бандитом» Махно ордена категорически отрицалось. Да и мог ли бывший командующий Украинским фронтом, подозреваемый в «троцкизме» и, в конце концов, за «троцкизм» и расстрелянный, в 1933 году хотя бы фигурально «отобрать» орден у верноподданного Фабрициуса и «вернуть» его Махно? Разумеется нет. Сохранилась, правда, победная телеграмма П. Е. Дыбенко, в дивизию которого входила бригада Махно: «Заднепровская бригада взяла город Мариуполь, сломив сопротивление белогвардейцев и французской эскадры, при этом стойкость и мужество полков было несказанными. Захвачено более 4 млн. пудов угля и много воинского снаряжения. Комбриг Н. Махно и комполка В. Куриленко одними из первых в РСФСР награждены орденами Красного Знамени». Подтверждала награждение Махно «Красным Знаменем» и его жена Галина Андреевна: «Нестор был действительно награжден орденом Красного Знамени, когда это случилось, я не помню, но орден помню очень хорошо, он был на длинном винте, его полагалось носить, проколов верхнюю одежду, но Нестор не надевал его никогда…». Впрочем, сохранилась известная фотография комбрига Махно с орденом на груди. Так что вопрос не в том, надевал Махно орден или не надевал. Загадкой остается, кто и когда осуществлял процедуру награждения. Мариуполь, как мы помним, был взят 27 марта. Вручить орден Махно мог бы сам комдив Дыбенко, но к тому времени, когда орден должен был быть доставлен из Москвы, он прочно застрял в Крыму. 29 апреля 1919 года Гуляй-Поле посетил командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко, в целом благожелательно настроенный к Махно. Не тогда ли и получил батька свой орден?

7 мая 1919-го в Гуляй-Поле побывал уполномоченный Совета обороны, член большевистского ЦК Л. Б. Каменев. На встречу с ним Махно прибыл с фронта, причем как раз из Мариуполя. Здесь как будто таится вторая возможность награждения. Однако Каменев относился к Махно настороженно и тон его бесед с Махно очень подозрителен. Вряд ли после таких разговоров Лев Борисович вдруг пожаловал бы батьку орденом. А распространенная версия, что орден Нестору Ивановичу вручил в бронепоезде Клим Ворошилов 4 июня 1919 года, попросту не выдерживает никакой критики. 4 июня Махно уже был объявлен Троцким вне закона, и Ворошилов на бронепоезде был послан, чтобы захватить его».

Однозначно интересные рассуждения. К ним могу лишь добавить, что Льву Каменеву батька Махно подарил свой портрет с такой подписью: «Тов. Каменеву. На память о посещении Гуляй-Поля, 8 мая 1919 года. Батько Махно».

Портрет этот широко известен: на нем батька изображен одетым в полувоенный френч, он при шашке и затянут ремнями.

Теперь что касается замечания автора книги о том, что будто бы «сохранилась фотография комбрига Махно с орденом на груди».

Такой фотографии нет. Есть снимок, на котором батька запечатлен… с нагрудным знаком командира Красной Армии. Существовало немало вариаций этого знака, но во всех случаях основой был венок из дубовых и лавровых листьев и красная эмалевая звезда на его фоне. В центре звезды — золотистое изображение скрещенных молота и плуга.

К слову заметить, мало кто знает, что среди символики, используемой Красной Армией, присутствовала не только звезда, но и… свастика. В виде свастики, в частности, выглядел наградной знак командиров Юго-восточного фронта Красной Армии в 1918—1920 годах.

«За границу я ушел нелегально…»

Так кем же он был, этот «сын чеха и немки», носивший непривычное для украинской сельской глубинки имя Вольдемар?

А давайте вместе полистаем его мемуары. Он специально для нас оставил воспоминания и о своей жизни, и о Несторе Махно. Записанные в ученической тетрадке в городе Никополе [и переданные после смерти их автора на хранение в Гуляйпольский краеведческий музей], они — с подробными комментариями, были обнародованы запорожским историком Владимиром Чопом.

«Родом я из села Гуляйполя, Александровского уезда Екатеринославской губернии, — пометил в 1966 году в своей автобиографии экс-эмигрант и единственный на тот момент анархист с дореволюционным стажем [теоретик анархизма Або Гордин умер двумя годами ранее в Тель-Авиве в возрасте 77 лет]. — Сын Генриха [Андрея] Алойзовича Антони, чеха и Сусанны Бонелис. Родился 4 июня 1886 года. Образование получил в земской школе.

Настоящее мое имя Владимир Антони. За границу я ушел нелегально под Хотином в 1908 году.

Моя пролетарская жизненная закалка была следующей. Бедность и лишения свели мою мать в могилу, когда мне было девять лет. С 13 лет я начал работать в литейном заводе Кригера в Гуляйполе. Шестнадцатилетним переселился в Екатеринослав, где мой отец работал машинистом и поместил меня учеником токаря на трубопрокатном заводе Ланге. Здесь шла интенсивная революционная подготовка. Вскоре я стал получать из рук отца «Искру» и прокламации, а еще чуть позже прокламации С. Д. Р. Партии [социал-демократической рабочей партии, которую со временем возглавил некто Ленин, — авт.] для распространения в ночной смене на заводе, и, в поселке Амур, в зоне завода».

Если кого-то смущает название поселка в пригороде Екатеринослава, я напомню слова самой, пожалуй, известной в уголовном мире песни: «Прибыла в Одессу банда из Амура, В банде были урки, шулера. Банда занималась темными делами, И за ней следила Губчека».

Да, это знаменитая «Мурка». А вспомнил я ее с единственной целью: чтобы подчеркнуть, в каком авторитете был поселок Амур в авторитетной, извиняюсь за тавтологию, Одессе.

А вообще, селение Амур возникло в 1875 году как рабочий поселок при металлургических заводах левобережной Екатеринославщины. К 1900-м годам Амур превратился в большой поселок с населением в 20 тысяч душ, в котором, кроме собственной церкви, имелись несколько школ, четыре лесные пристани и полторы сотни лавок. И, в то время, как местные урки и шулера, почувствовав, что им тесно на берегу Днепра, подались за приключениями к Черному морю, рабочий люд Амура устроил — в 1903 году, забастовку, в которой самое активное участие принял вчерашний гуляйпольский хлопец Вольдемар Антони.

«Надо сказать и о требованиях нашего митинга, — продолжает он в автобиографии. — На вопрос исправника: «Чего вы хотите?» Наш оратор сказал: «Требуем 8-и часового рабочего дня, свободы слова, печати, собраний, манифестаций, прямого, равного и тайного голосования и низложения самодержавия».

И получили желаемое?

«Стачка была грубо подавлена», — лаконично сообщает Вольдемар и бесстрастно продолжает:

«Когда сама администрация сожгла трубный Ланге, я стал токарем в железнодорожном депо станции Пологи, Екатериненской железной дороги. Здесь и организовал кружок своих ровесников и вел пропаганду против капитала и царской власти. Тем временем надвигались революционные события 1905 года, названные впоследствии товарищем Лениным репетицией. Вот в этой репетиции выпало участвовать и мне.

По постановлению Революционного комитета, депо занялось изготовлением холодного оружия и ручных гранат. Мы, токари, точили гранаты из чугунных труб. Разоруженные рабочими жандармы заходили в цехи и высматривали кто, что делал. Поэтому, когда карательный отряд донских казаков занял Пологи, арестованных [включая и самого Антони, — авт.] сильно избивали.

С этого момента я решил не сдаваться больше под арест царским сатрапам, и что с самодержавием впредь надо бороться только с оружием в руках. Через три месяца меня освободили из Бердянской тюрьмы, а при судебном разбирательстве опять спохватились за мной, но я стал скрываться и решил уехать в Москву. В Москве я работал токарем на заводе Шмейля в Замоскворечье. Вскорости рабочие избрали меня членом рабочего комитета».

Упадок с призраком голода

После Гладкова и Горького, тоже в 1928 году, в коммуне «Авангард» побывала начинающая писательница, корреспондент журнала «Плуг» Докия Гуменная. Ее «Письма из степной Украины» на сегодня являются единственным правдивым рассказом о пологовских коммунарах.

Найти их, правда, почти невозможно: с 1928 года они не переиздавались.

Сама же Докия благодаря этим письмам получила всесоюзную известность, от которой… ей пришлось уйти и из журнала, и из литературы: слишком негативной получилась эта известность. После войны с немцами, к слову, Докия [полное им — Евдокия] несколько лет пребывала в лагере для перемещенных лиц в австрийском Зальцбурге, а затем переехала в Нью-Йорк, где издала несколько десятков книг [умерла в 1993 году].

«Как-то не верится, — рассуждала Докия после поездки по степной Украине, — была революция или нет. И неужели она отразилась на селе только теми облигациями, выкачкой хлеба, самообложением, проклятиями. Ничего не понимаю теперь… Не разбираю… Крестьянское хозяйство приходит в упадок, разрушается. Какая кому польза от этого? А тут еще и призрак голода».

Лично генеральный секретарь ЦК КП (б) У Станислав Косиор обрушился тогда на 24-летнюю писательницу, воскликнув в гневе: «Вот как представляет себе эта писательница нашу революцию на 11-м году советской власти!»

Ну, давайте выясним конкретнее, как же Докия представляла эту самую революцию: я таки отыскал ее «Письма из степной Украины» и был буквально очарован слогом начинающей писательницы.

А как не очароваться вот этим, например: «Йду. Кукурудза, кукурудва без краю. Десь на країнебі виростае густий, гігантський ліс. Це хвилястий степ обманюе. Зовсім це не гігантський ліс, а та сама кукурудза на макортні.

Вранішню тишу проривае оклик. Десь зовсім близько, але нігде а ні душечки…»

Или вот этим: «В атмосфері південно-українського синього-пресинього неба жовтою міддю вилискує світлодайний сторож нічний — місяць».

Вот такое, господа пролетарские писатели, в Украине «наречие» — чистое и звонкое, что вода в роднике среди степи бескрайней. Полого-бескрайней, я бы добавил, учитывая местность, о которой мы ведем разговор — Пологовский район.

Но прежде, чем мы отправимся с Докией по степной Украине, объясню, почему в заголовке коммуну «Авангард» я назвал махновской.

Дело в том, что, просматривая однажды протокол допроса бывшего начальника штаба батьки Махно Виктора Белаша [его несложно отыскать на махновских ресурсах], я узнал о его поездке в Пологовский район в 1927 году. Вот, как собственноручно он это описал:

«После Полог я посетил Басаль, что в 20 верстах юго-западней станции Пологи. Там я встретил Логвиненко. Это командир Басальского махновского отряда в 1919 году. Он пару месяцев, как был выгнан из Басальского исполкома, где был председателем. Поэтому очень был обижен и зол на Запорожский исполком.

Навестил я и самую знаменитую Басальскую коммуну «Авангард». В ней был председателем бывший махновский фельдшер. Все должностные посты занимали бывшие махновцы, но все они стали членами ВКП (б). Говорить с ними по хозяйству можно было, но говорить с ними на махновскую или анархическую тему было невозможно в виду того, что они друг другу не доверяли и боялись».

Не верить слову бывшего начштаба батьки Махно у меня нет оснований. Правда, уточнение к сказанному Виктором Белашем таки имеется: село, которое он посетил после Полог, называется не Басаль, а Басань. В нем в марте 1922 года и была создана коммуна «Авангард», переселившаяся в мае того же года на территорию бывшей сельхозусадьбы братьев Цыбулько — это примерно в десяти километрах от Басани, по соседству с селом Новофедоровка, существующим доныне.

Украденная рукопись

— Как я понимаю, собирая материл для книги, вам пришлось работать в архивах…

— Причем в разных городах. Но, кроме этого, я отыскал в Запорожье истинного махновцы, с которым я сверял буквально каждый эпизод, описанный в книге. Это был Владимир Михайлович Кошевой. Жил он в Запорожье и заведовал, как мне помнится. молочной промышленностью. Или чем-то вроде этого. Так вот: его личная махновская коллекция насчитывала 35 тысяч единиц хранения: газет, вырезок из журналов, различных документов. Ценнейший материал был собран. Просто клад. Советы Владимира Михайловича были на вес золота, коль мы с него начали наш разговор.

— Ваш роман увидел свет в Москве…

— Это и для меня было открытием. Рукопись я ведь сдал в одно из харьковских издательств. А оттуда она — без моего ведома, попала в Москву и роман «Нестор Махно» был издан в серии «Жизнь знаменитых людей». Причем он открыл серию. Выдержал, насколько я знаю, три или четыре издания — допечатывался, потому что пользовался спросом.

— А вы что, не у дел оказались?

— Абсолютно! Хотя сами харьковчане порекомендовали мне обратиться в суд. За нарушение авторских прав, подчеркнули, москвичи без разговоров выложат тысяч тридцать в твердой валюте.

— Обращались в суд?

Как оказалось, Виктор Михайлович в суд не пошел.

— Многие писатели, — объяснил он мне, — правдами и неправдами собирают деньги на издание своих книг. А тут фактически воруют рукопись и печатают ее в большим тиражом. Да и рукопись-то какую — роман о батьке Махно, о нашем человеке, о герое из Гуляйполя, который заставил заговорить о себе весь мир. И мир помнит его.

— В том числе, и благодаря вашему роману!

— Ну да. Так чего ж мне было в суд идти? Я и к появлению в Интернете — тоже без моего согласия, электронной версии романа абсолютно спокойно отнесся: пусть читают люди, пусть знают, что народное самоуправление — истинно народное, подчеркну, зародилось у нас на Гуляйполе. Безо всяких подсказок сверху.

— Получается, что Нестор Иванович опередил время…

— Причем намного. И можно только сожалеть, что его идеи о создании свободного общества, так и остались не реализованными. Их просто некому реализовывать.

Январь 2019

[Фото Сергея Томко]

Книга Виктора Ахинько, вышедшая в серии ЖЗЛ

Сын махновца, автор книги о Махно Виктор Ахинько

Поспели сливы в саду у батьки Махно

Причем сливы нынче уродились на славу — на славу славному сыну гуляйпольской земли): не очень крупные, но ароматные, не очень сладкие, и даже… с легкой горчинкой. Как воспоминания о прошлом. Далеком, но не забытом.

— Вы через забор перелезьте, — посоветовал нам мужик, притормозив возле нас свой велик, — там еще груша есть. Очень вкусная!

— Там же хозяин, — отвечаем, заметив, что батька Махно, сидящий в глубине двора, перед которым растет слива, вкус которой похож на воспоминания о прошлом, сделал едва уловимое движения правой рукой. Маузер проверил, понял я)

— Где хозяин? — искренне удивляется мужик. И, уловив мой взгляд, выдыхает:

— Так это ж памятник!

Памятник, не памятник, но через забор перелезать мы не стали: собственность должна быть неприкосновенной. Так батька учил. Чего ж нам перечить ему?

Мистика портрета батьки Махно

Специальное образование Григорий Тищенко получил в Славянском керамическом училище. Правда, по специальности не работал — росписью керамики, то есть, не занимался. А вообще рисует он с семи лет. Использует в работе все — гуашь, краски, карандаши. Если картина большая — с просторным фоном, помогает себе ногами. Акварели нередко пишет зубами.

Обычно же он работает, сидя на столе, удерживая при этом карандаш [условно говоря] непослушными детскими ручками, которые он заставляет слушаться и исполнять его желания. Это удается. С огромным трудом, но удается. Как правило, творит Григорий не больше часа. Потом — часовая прогулка. И так изо дня в день. Из месяца в месяц. В продолжение многих лет.

Научился мастер также управляться с металлом: режет на нем как портреты, так и иконы. Очень любит выжигать на дереве. Многое делает на заказ, зарабатывая таким образом на то, чтобы содержать себя и двух сыновей — помощников отца. Кром этого, изготавливает и реставрирует иконы.

Конечно, есть у мастера и портреты легендарного земляка — батьки Махно. Причем с ними, как он сам объяснил, мистика творится.

В нынешнем году, в частности, Григорий работает — на заказ, над третьим портретом Нестора Ивановича — он как раз нас и встречал, когда мы пришли в гости к художнику. При этом во время работы над первым портретом неожиданно сгорел наконечник выжигателя, на втором портрете сгорели три наконечника, с а третьим вообще непонятное происходит — уже семь наконечников сгорели. А портрет еще не закончен.

— Раньше у меня, — искренне удивляется художник, — ничего подобного не случалось. Никогда! А тут — семь наконечников на одном портрете. Кстати, я слышал, что, когда Нестора Ивановича — в раннем детстве, крестили в храме, на батюшке ряса загорелась. Похоже, — добавляет, улыбаясь, собеседник, — и сейчас огненный характер батьки проявляется.

Я обернулся к портрету атамана, но тот внешне никак не отреагировал на слова художника. Сделал вид, что их не услышал)

Август 2019

Григорий Тищенко за работой

Батька Махно, работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко

Работа художника Григория Тищенко