Мне приходилось встречать людей, наслаждающихся переездом через пролив; людей, которые могли преспокойно сидеть в шезлонгах на палубе, а по прибытии ждать, пока судно не встанет на якорь, и затем без суеты собирать свои вещи и сходить на берег. Мне лично никогда такое не удавалось. С того самого момента, как я вступаю на борт, я чувствую, что у меня слишком мало времени для того, чтобы чем-то заняться. Я то и дело переставляю свои чемоданы с места на место, а если спускаюсь в салон, чтобы перекусить, то глотаю пищу непрожеванной, потому что меня не оставляет странное чувство, что судно вдруг прибудет на место именно тогда, когда я нахожусь внизу. Возможно, это всего лишь наследство, оставленное мне войной, когда было чрезвычайно важно занять местечко поближе к трапу, чтобы оказаться в числе первых сошедших на берег и не потерять ни одной драгоценной минуты короткого, не больше трех-пяти дней, отпуска.

Вот и в это утро, когда я стоял у поручней и смотрел, как приближаются утесы Дувра, я восхищался пассажирами, сидевшими развалясь в шезлонгах и даже не поднимавшими глаз, чтобы бросить взгляд на свою родную землю. Но, возможно, дело было в том, что обстоятельства их прибытия отличались от моих. Без сомнения, многие из них всего лишь ездили в Париж на выходные, в то время как я провел последние полтора года на ранчо в Аргентине. Я там вполне преуспел, и мы с женой наслаждались свободной и легкой жизнью в Южной Америке, – но, тем не менее, в моем горле стоял комок, когда я смотрел на знакомый берег, видимый все отчетливее и отчетливее.

Я высадился во Франции два дня назад, заключил несколько необходимых мне сделок и теперь находился на пути в Лондон. Мне предстояло провести там несколько месяцев – то есть у меня было достаточно времени, чтобы повидать старых друзей, и в особенности одного старого друга. Маленький человек с похожей на яйцо головой и зелеными глазами – Эркюль Пуаро! Я намеревался преподнести ему сюрприз. В моем последнем письме из Аргентины не было и намека на предстоящую поездку – хотя на самом-то деле все решилось второпях, из-за некоторой путаницы в делах, – и я провел немало времени, весело представляя восторг и изумление Пуаро при моем появлении.

Он, как мне было известно, вряд ли мог оказаться далеко от своей квартиры. Прошли те времена, когда расследование какого-нибудь дела бросало его с одного конца Англии в другой. Слава его была велика, и он больше не позволял одному-единственному делу полностью поглощать все свое время. С течением времени он все более и более склонялся к тому, чтобы стать «детективом-консультантом», на манер врачей-специалистов с Харлей-стрит. Он всегда насмехался над восторгом публики, обращенным на людей-ищеек, великолепно маскировавшихся ради выслеживания преступников и останавливавшихся возле каждого следа ноги, чтобы измерить его.

– Нет, друг мой Гастингс, – говаривал он обычно, – мы оставим это сыскным агентствам. Методы Эркюля Пуаро доступны лишь ему одному. Порядок и метод, и «маленькие серые клеточки». Сидя спокойно в своих креслах, мы видим вещи, незаметные другим, и не спешим с выводами, как знаменитый Джепп.

Нет, мне ни к чему было опасаться, что Эркюль Пуаро отправился куда-то на охоту.

Добравшись до Лондона, я оставил багаж в отеле и поехал прямиком по старому знакомому адресу. Сколько живых воспоминаний нахлынуло на меня! Я едва поздоровался со своей старой домовладелицей и тут же помчался вверх по лестнице, перепрыгивая ступеньки, и заколотил в дверь Пуаро.

– Входите, входите, – послышался изнутри знакомый голос.

Я шагнул через порог. Пуаро стоял лицом ко мне. В его руках был небольшой саквояж, и Пуаро уронил его, восторженно воскликнув:

– Mon ami[1], Гастингс! Mon ami Гастингс!

И, бросившись вперед, заключил меня в жаркие объятия. Наш разговор был несвязен и непоследователен. Восклицания, торопливые вопросы, незаконченные ответы, приветы от моей жены, объяснение причин моего путешествия – все перемешалось.

– Полагаю, мои прежние комнаты уже давно заняты? – сказал я наконец, когда мы немного успокоились. – Мне бы хотелось снова жить в этом доме, рядом с вами.

Лицо Пуаро внезапно изменилось.

– Бог мой! Но это же chance épouvantable![2] Осмотритесь вокруг, друг мой.

Я впервые обратил внимание на окружающую обстановку. Вдоль стены стояло множество сундуков доисторического вида. Рядом с ними расположились чемоданы, аккуратно выстроенные по росту – от большого к маленькому. Вывод мог быть только один.

– Вы уезжаете куда-то?

– Да.

– Куда же?

– В Южную Америку.

– Что?!

– Да, чудно вышло, не правда ли? Я еду в Рио и каждый день говорю себе, что не упомяну об этом в своих письмах, – и как же удивится мой добрый Гастингс, когда увидит меня!

Пуаро посмотрел на часы:

– Через час мне пора.

– Мне казалось, вы всегда говорили, что вас ничто не заставит совершить длительное морское путешествие?

Пуаро прикрыл глаза и вздрогнул.

– Ох, не упоминайте об этом, друг мой. Мой врач… он заверил меня, что от этого никто еще не умирал… и в конце концов, это не повторится; видите ли, я никогда… никогда не вернусь.

Он подтолкнул меня к креслу.

– Садитесь, я вам расскажу, как все это случилось. Вы знаете, кто самый богатый человек в мире? Даже богаче Рокфеллера? Эйб Райланд.

– Американский мыльный король?

– Именно. Один из его секретарей предложил мне кое-что. Это связано с крупной компанией в Рио, там явно происходит большое надувательство. Он хотел, чтобы я расследовал это дело там, на месте. Я отказался. Я объяснил ему, что, если мне предоставят все факты, я могу дать ему заключение эксперта. Но он прикинулся, что не в состоянии этого сделать. Сказал, что факты мне предоставят лишь тогда, когда я прибуду на место. Ну, в другом случае на этом разговор бы и закончился. Диктовать условия Эркюлю Пуаро – это крайняя дерзость. Но предложенная мне сумма оказалась столь удивительной, что впервые в жизни я соблазнился простыми деньгами. Но меня привлекло в этом и другое – это вы, мой друг! В последние полтора года я был ужасно одиноким стариком. И я сказал себе – а почему бы и нет? Я начал уставать от бесконечного разгадывания всех этих глупых загадок. Славы мне уже достаточно. Почему бы не взять эти деньги и не устроиться где-нибудь поблизости от моего старого друга?

Я был взволнован и тронут этими словами Пуаро.

– Поэтому я принял предложение, – продолжил он, – и через час должен выехать, чтобы успеть на поезд к пароходу. Это одна из шуток судьбы, не так ли? Но поскольку предложенные деньги были уж слишком велики, у меня возникли кое-какие сомнения, и немного погодя я начал собственное расследование. Скажите мне, что обычно подразумевается под выражением «Большая Четверка»?

– Полагаю, это выражение пошло от Версальской конференции, потом есть знаменитая голливудская «Большая Четверка», ну а теперь так называет себя начальство любой мало-мальски заметной фирмы…

– Понимаю, – задумчиво произнес Пуаро. – Видите ли, я услышал это выражение при обстоятельствах, когда ни одно из ваших объяснений не годится. Похоже, это было сказано о некой банде международных преступников или о чем-то в этом роде… вот только…

– Только – что? – спросил я, поскольку он замолчал.

– Только мне представляется, что тут кроется нечто большего масштаба. Но это всего лишь моя догадка, не более того. Ах, но я же не закончил укладывать вещи! А время идет!

– Не уезжайте, – попросил я. – Отмените свое путешествие, отправитесь позже, на одном пароходе со мной!

Пуаро выпрямился и укоризненно посмотрел на меня.

– Ах, вы не понимаете! Я дал слово, неужели не ясно… слово Эркюля Пуаро! И разве что вопрос жизни и смерти может остановить меня теперь!

– Ну, а это едва ли может случиться, – печально пробормотал я. – Вот если только в одиннадцать «откроется дверь и войдет нежданный гость»…

Я процитировал это с легким смешком, и мы замолчали, а в следующую секунду оба вздрогнули, поскольку из соседней комнаты донесся какой-то звук.

– Что это? – воскликнул я.

– Ma foi![3] – откликнулся Пуаро. – Это очень похоже на вашего «нежданного гостя» в моей спальне!

– Но как мог кто-то попасть туда? Там нет двери, кроме как через эту комнату!

– Окно! Но тогда это грабитель? Однако ему было бы нелегко туда забраться… я бы сказал, это почти невозможно.

Я уже встал и направился к двери спальни, когда меня остановил шорох дверной ручки, поворачиваемой изнутри.

Дверь медленно отворилась. В дверном проеме показался человек. С головы до ног он был покрыт пылью и грязью; его лицо выглядело худым и изможденным. Мгновение-другое он смотрел на нас, а потом покачнулся и упал. Пуаро поспешил к нему, потом обернулся ко мне и сказал:

– Бренди… скорее!

Я быстро налил в стакан немного бренди и подал ему. Пуаро ухитрился влить немного в рот незнакомцу, а затем мы вдвоем подняли «гостя» и перенесли на кушетку. Через несколько минут он открыл глаза и непонимающе огляделся вокруг.

– Что вам нужно, мсье? – спросил Пуаро.

Губы человека разжались, и он произнес ровным неживым голосом:

– Мсье Эркюль Пуаро, Фаррауэй-стрит, четырнадцать.

– Да-да, это я.

Человек, похоже, не понял и просто повторил так же механически:

– Мсье Эркюль Пуаро, Фаррауэй-стрит, четырнадцать…

Пуаро попытался задать ему несколько вопросов. Иногда этот человек вообще не отвечал, иногда повторял слова Пуаро. Пуаро сделал мне знак, чтобы я подошел к телефону.

– Пригласите доктора Риджвэя.

К счастью, врач оказался дома; а поскольку жил он неподалеку, за углом, то уже через несколько минут ворвался в гостиную.

Пуаро вкратце объяснил ему, что произошло, и врач начал осматривать нашего странного визитера, который, похоже, вовсе не осознавал чьего-либо присутствия.

– Хм… – произнес доктор Риджвэй, закончив осмотр. – Любопытный случай.

– Мозговая горячка? – предположил я.

Доктор тут же негодующе фыркнул:

– Мозговая горячка! Ха, мозговая горячка! Такой болезни не существует! Это выдумка романистов! Нет, этот человек перенес какое-то сильное потрясение. Он пришел сюда под воздействием навязчивой идеи – отыскать мсье Эркюля Пуаро, Фаррауэй-стрит, четырнадцать… И он механически повторял эти слова, не имея ни малейшего представления о том, что они значат.

– Афазия? – энергично воскликнул я.

Это предположение не вызвало у доктора негодующего фырканья, как предыдущее мое высказывание. Он не ответил, но протянул человеку лист бумаги и карандаш.

– Посмотрим, что он будет с ними делать, – произнес врач.

Несколько мгновений человек не делал ничего, потом вдруг принялся лихорадочно писать. Затем так же неожиданно остановился, и бумага с карандашом упали на пол. Доктор поднял их и покачал головой.

– Ничего толкового. Одна лишь цифра 4, нацарапанная с десяток раз, и с каждым разом все крупнее. Полагаю, он хотел написать адрес – Фаррауэй-стрит, 14. Интересный случай… очень интересный. Вы не могли бы подержать его здесь до полудня? Я должен сейчас идти в больницу, но потом вернусь и займусь им. Это слишком интересный случай, чтобы упустить его.

Я объяснил, что Пуаро уезжает, а я намеревался проводить его до Саутхэмптона.

– Ну и ладно. Оставьте этого человека здесь. Он ничего не натворит. Он страдает от крайнего истощения. Он проспит, пожалуй, не меньше восьми часов. Я поговорю с вашей великолепной миссис Очаровашкой и попрошу ее присмотреть за ним.

И доктор Риджвэй умчался со своей обычной стремительностью. Пуаро торопливо уложил остатки вещей, то и дело поглядывая на часы.

– Ох уж это время, оно летит с невообразимой скоростью! Итак, Гастингс, вы не можете сказать, что я оставил вас бездельничать тут. Человек ниоткуда. Самая потрясающая из загадок! Кто он? Чем занимается? Ах, я отдал бы два года жизни за то, чтобы мой пароход отплывал завтра, а не сегодня! Ведь здесь остается нечто весьма любопытное… весьма интересное. Но для этого нужно время… время! Могут пройти дни… а то и месяцы, прежде чем он сможет сказать нам то, что собирался.

– Я сделаю все, что в моих силах, Пуаро, – пообещал я. – Я постараюсь достойно заменить вас.

– Да-а…

Его реплика поразила меня, поскольку в его тоне прозвучало сомнение. Я взял тот лист бумаги, на котором рисовал больной.

– Если бы я сочинял роман, – сказал я беспечно, – я бы начал с рассказа о нашем «госте» и назвал бы книгу «Тайна Большой Четверки». – Говоря так, я постучал пальцем по начерченным карандашом цифрам.

И тут же я замер в изумлении, поскольку наш умирающий вдруг очнулся, сел и произнес очень отчетливо:

– Ли Чанг Йен.

Он выглядел как человек, внезапно пробудившийся от сна. Пуаро сделал предостерегающий жест, призывая меня к молчанию. Человек продолжал говорить. Он выговаривал слова медленно, высоким голосом, и что-то в его манере речи заставило меня подумать, что он цитирует на память некий письменный отчет или доклад.

– Ли Чанг Йен. Его можно считать мозгом Большой Четверки. Он направляющая и организующая сила. Поэтому я обозначил его как Номер Первый. Номер Второй редко упоминается по имени. Он обозначается символом – латинская S, перечеркнутая вертикально двумя линиями, то есть знаком доллара, или же двумя полосками и звездой. Следовательно, предполагаем, что он американец и что он представляет собой силу денег. Похоже, можно не сомневаться в том, что Номер Третий – женщина и что она француженка. Вполне возможно, что она одна из сирен полусвета, но о ней ничего определенного не известно. Номер Четвертый…

Голос говорившего затих, больной замолчал. Пуаро наклонился вперед.

– Да-да, – энергично произнес он, – Номер Четвертый… что?

Его глаза впились в лицо незнакомца. А того словно вдруг охватил неописуемый ужас; его черты исказились.

– Истребитель, – выдохнул «гость». А потом, конвульсивно дернувшись, упал на спину в глубоком обмороке.

– Mon Dieu![4] – прошептал Пуаро. – Так я был прав! Я был прав!

– Вы думаете…

Он перебил меня:

– Давайте отнесем его на кровать в мою спальню. У меня не осталось ни одной лишней минуты, если я хочу успеть на поезд. Хотя и нельзя сказать, что я хочу на него успеть. Ох, если бы я мог опоздать на него, не мучаясь угрызениями совести! Но я дал слово. Идемте, Гастингс!

Оставив нашего загадочного посетителя на попечение миссис Пирсон, мы помчались на вокзал и едва успели вскочить в поезд. Пуаро то надолго замолкал, то становился уж слишком разговорчив. То он сидел, уставясь в окно, как погруженный в мечтания человек, и не слыша ни слова из того, что я ему говорил, – то вдруг оживлялся и начинал сыпать инструкциями и постоянно твердил, что я должен ежедневно посылать ему радиограммы.

Проехав Уокинг, мы погрузились в долгое молчание. Поезд вообще-то шел без остановок до самого Саутхэмптона; но вдруг он остановился перед светофором.

– Ах! Sacre mille tonnerres![5] – неожиданно воскликнул Пуаро. – Я просто имбецил! Теперь я это вижу. Без сомнения, это святой охранитель остановил поезд! Прыгаем, Гастингс, прыгаем скорее, ну же!

И в то же мгновение он распахнул дверь купе и выпрыгнул на пути.

– Бросайте чемоданы и выскакивайте!

Я повиновался. И как раз вовремя. Как только я очутился рядом с Пуаро, поезд тронулся.

– Ну а теперь, Пуаро, – сказал я с изрядной долей раздражения, – может быть, вы объясните, что все это значит?

– Это значит, друг мой, что я увидел свет.

– Мне это ни о чем не говорит, – заметил я.

– А должно бы, – ответил Пуаро. – Но я боюсь… я очень боюсь, что это не так. Если вы сумеете унести вот эти два чемодана, думаю, я как-нибудь справлюсь с остальным.

К счастью, поезд притормозил неподалеку от станции. В результате небольшой прогулки мы очутились у гаража, где смогли нанять автомобиль, и получасом позже уже неслись обратно в Лондон. Тогда, и только тогда, Пуаро соизволил удовлетворить мое любопытство.

– Вы все еще не понимаете? Я тоже не понимал. Но теперь понял. Гастингс, меня пытались убрать с дороги!

– Что?!

– Да! Это очевидно. Способ и время были выбраны с большим умом и проницательностью. Они боятся меня.

– Кто «они»?

– Те четыре гения, которые объединились, чтобы действовать вопреки закону. Китаец, американец, француженка и… и еще кто-то. Молите бога о том, чтобы мы вернулись вовремя, Гастингс!

– Вы думаете, наш посетитель в опасности?

– Я уверен в этом.

По прибытии нас встретила миссис Пирсон. Отмахнувшись от ее изумленных вопросов, которыми она разразилась при виде Пуаро, мы сами принялись ее расспрашивать. Ответы прозвучали утешительно. Никто не приходил, и наш гость не давал о себе знать.

Со вздохом облегчения мы поднялись наверх. Пуаро пересек гостиную и вошел в спальню. И тут же он позвал меня, причем в его голосе послышалось странное возбуждение:

– Гастингс! Гастингс… он мертв!

Я поспешил к Пуаро. Незнакомец лежал в той же позе, в какой мы оставили его, но он умер! Я помчался к доктору. Я знал, что Риджвэй еще не вернулся. Но я почти сразу нашел другого врача и привел его к Пуаро.

– Он умер совсем недавно, бедняга. Вы что, подобрали бродягу?

– Что-то в этом роде, – уклончиво ответил Пуаро. – Но от чего он умер, доктор?

– Трудно сказать. Возможно, какая-то лихорадка. Тут есть признаки асфиксии… У вас тут не газовое освещение?

– Нет, только электричество, больше ничего.

– И оба окна широко открыты, н-да… Пожалуй, он мертв уже часа два, я так сказал бы. Вы сами известите кого положено?

Доктор удалился. Пуаро сделал несколько звонков. В конце, к моему удивлению, он позвонил нашему старому другу инспектору Джеппу и попросил его прийти поскорее, если можно.

Пуаро еще не закончил все разговоры, когда появилась миссис Пирсон с округлившимися глазами.

– Там пришел человек из Ханвелла… из сумасшедшего дома! Можете себе представить? Можно ему войти?

Мы изъявили согласие, и в гостиную вошел крупный, плотный человек в униформе.

– Доброе утро, джентльмены, – бодро произнес он. – У меня есть причины быть уверенным, что к вам залетела одна из моих пташек. Сбежал прошлой ночью, вот что он сделал.

– Он был здесь, – вежливо ответил Пуаро.

– Но не удрал же он снова, а? – спросил санитар с некоторым опасением.

– Он умер.

Санитар явно испытал облегчение и ничуть не расстроился.

– Ну, наверное, так даже лучше для всех.

– Он был… э-э… опасен?

– Вы имеете в виду, не был ли он одержим мыслью об убийстве? О, нет. Он был вполне безвреден. У него была острая мания преследования. Все тайные общества Китая стремились заставить его молчать! Да они все у нас такие.

Я вздрогнул.

– Как долго он находился в больнице взаперти? – спросил Пуаро.

– Да уже два года.

– Понятно, – тихо произнес Пуаро. – И никому не приходило в голову, что он может… может быть вполне разумен?

Санитар позволил себе рассмеяться.

– Если бы он был в своем уме, что бы он делал в доме для чокнутых лунатиков? Они все там утверждают, что они разумны, знаете ли.

Пуаро промолчал. Он провел санитара во вторую комнату, чтобы тот взглянул на тело. Опознание не заняло много времени.

– Да, это он… совершенно верно, – бездушно произнес санитар. – Чудной был парень, а? Ну, джентльмены, мне теперь лучше пойти и заняться необходимыми формальностями. Мы же не хотим оставлять вас надолго с трупом на руках. Если будет дознание, я надеюсь, вы на него придете. Всего доброго, сэр.

И, неуклюже поклонившись, он ушел.

Несколько минут спустя прибыл Джепп. Инспектор Скотленд-Ярда был бодр и энергичен, как всегда.

– А вот и я, мсье Пуаро. Чем могу быть вам полезен? Вообще-то я думал, что вы сегодня отправляетесь на коралловые острова или еще куда-то в этом роде!

– Дорогой Джепп, я хочу знать, приходилось ли вам когда-нибудь видеть этого человека.

И Пуаро провел Джеппа в спальню. Инспектор в полном изумлении уставился на тело, лежащее на кровати.

– Дайте-ка подумать… что-то в нем есть знакомое… а я горжусь своей памятью, вы знаете. Ох, господь милосердный, да это же Майерлинг!

– И кто он таков… или кем он был – этот Майерлинг?

– Парень из Секретной службы… не наш, не из Скотленд-Ярда. Пять лет назад отправился в Россию. Больше о нем ничего не слышали. Я вообще-то думал, что большевики его прихлопнули.

– Все сходится, – сказал Пуаро, когда инспектор Джепп отбыл восвояси, – кроме того, что его смерть выглядит естественной.

Он стоял, глядя на бездвижное тело, и недовольно хмурился. Порыв ветра взметнул оконные занавески, и Пуаро с внезапным вниманием посмотрел на них.

– Полагаю, это вы открыли окна, Гастингс, когда уложили нашего гостя на постель?

– Нет, я не открывал, – ответил я. – Насколько я помню, они были закрыты.

Пуаро резко вскинул голову.

– Закрыты… а теперь они распахнуты. Что это может означать?

– Кто-то влез в окно, – предположил я.

– Возможно, – согласился Пуаро, но он говорил с отсутствующим видом и без убеждения. Через минуту или две он сказал: – Вообще-то я думал не совсем об этом, Гастингс. Если бы открыли только одно окно, это не заинтриговало бы меня так сильно. Именно то, что открыты оба окна, поразило меня как нечто удивительное.

Он поспешил в другую комнату.

– Окна гостиной тоже открыты! А мы оставили их закрытыми. Ах!

Он вернулся к мертвецу и наклонился над ним, чтобы изучить как следует уголки его губ. Потом вдруг посмотрел на меня.

– Ему затыкали рот кляпом, Гастингс! Заткнули рот и отравили!

– Боже милостивый! – воскликнул я, потрясенный. – Ну, я полагаю, при вскрытии это обнаружится.

– Ничего там не обнаружится. Его убили, заставив вдохнуть пары синильной кислоты. Ее прижали к его носу… Затем убийца ушел, но сначала открыл все окна. Синильная кислота очень быстро испаряется, но ее нетрудно обнаружить, поскольку она пахнет горьким миндалем. Однако если тщательно устранить запах, который может пробудить подозрения относительно причин гибели, то смерть может выглядеть вполне естественной в глазах врачей. А ведь этот человек был тайным агентом, Гастингс. И пять лет назад пропал в России.

– Последние два года он провел в сумасшедшем доме, – напомнил я. – Но где он был еще три года до этого?

Пуаро покачал головой и схватил меня за руку.

– Часы, Гастингс, посмотрите на часы!

Я проследил за его взглядом, устремленным к каминной полке. Часы остановились ровно в четыре.

– Mon ami, кто-то остановил их. Их завода должно было хватить еще на три дня. Это часы с восьмидневным заводом, улавливаете?

– Но зачем бы кто-то стал это делать? Неужели надеялись таким образом запутать врача, чтобы он установил неправильное время смерти?

– Нет-нет, подумайте хорошенько, друг мой. Тренируйте свои маленькие серые клеточки! Вы – Майерлинг. Возможно, вы что-то слышите… и вы отлично знаете, что ваше время подходит к концу. Вы успеваете только оставить какой-то знак. Четыре часа, Гастингс! Номер Четвертый, Истребитель… Ах! Идея!

Он бросился в другую комнату и схватил телефон. И потребовал соединить его с Ханвеллом.

– Психиатрическая больница? Я слышал, от вас сегодня сбежал один из больных? Что вы говорите? Погодите чуть-чуть, если вам нетрудно… Вы можете повторить? Ах! Parfaitement.

Он повесил трубку и повернулся ко мне:

– Вы слышали, Гастингс? У них никто не убегал!

– Но тот человек, который приходил… санитар? – сказал я.

– Сомневаюсь… очень в этом сомневаюсь.

– Вы имеете в виду…

– Это был Номер Четвертый – Истребитель.

Я недоверчиво и ошеломленно уставился на Пуаро. Через минуту-другую, когда ко мне вернулся голос, я сказал:

– Ну, во-первых, теперь вы узнаете его, где бы ни встретили. Это человек с запоминающейся внешностью.

– Так ли это, mon ami? Думаю, нет. Мы видели человека неуклюжего, неотесанного, с красным лицом, густыми усами и грубым голосом. К этому моменту у него может не остаться ни одного из этих признаков… а что касается остального – глаза у него неуловимые, уши рассмотреть было невозможно, и к тому же у него фальшивые зубы. Опознание – совсем не такое легкое дело, как может показаться. В следующий раз…

– Вы думаете, будет и следующий раз? – перебил я его.

Лицо Пуаро помрачнело.

– Это смертельная схватка, друг мой. Вы и я – с одной стороны, Большая Четверка – с другой. Они выиграли первый раунд; но их план – отправить меня подальше, чтобы убрать с дороги, – потерпел крах, и в будущем им придется считаться с Эркюлем Пуаро!

Еще день или два после появления у нас фальшивого служителя психиатрической больницы я надеялся, что он может вернуться, и отказывался хотя бы на минуту выйти из квартиры. Насколько я понимал, у него не было причин заподозрить, что мы раскрыли его маскировку. Он мог, думал я, вернуться, чтобы попытаться похитить тело, но Пуаро лишь смеялся над моими доводами.

– Друг мой, – говорил он, – если вам хочется, вы можете ожидать – в надежде насыпать соли на хвост нашей маленькой птичке, но что до меня, я не стал бы тратить на это время.

– Но почему же, Пуаро, – возражал я, – почему бы ему не рискнуть и не вернуться? Если он вернулся один раз – то, в общем, понятно зачем. Он намеревался уничтожить какие-то улики против себя – но ему не удалось ничего сделать, мы уже вернулись!

Пуаро чисто по-галльски пожал плечами.

– Вы не хотите взглянуть на дело глазами Номера Четвертого, Гастингс, – сказал он. – Вы говорите об уликах, но разве у нас есть какие-то свидетельства против него? Да, конечно, у нас есть труп, но мы не имеем даже доказательств того, что этот человек убит… Синильная кислота, попавшая в дыхательные пути, не оставляет следов. Далее, мы не найдем никого, кто видел бы человека, входившего в квартиру во время нашего отсутствия, и мы ничего не узнаем о том, где бывал наш покойный друг Майерлинг… Нет, Гастингс, Номер Четвертый не оставил следов, и он это знает. Его визит мы можем назвать разведывательной вылазкой. Возможно, он хотел сам убедиться в том, что Майерлинг мертв, но я думаю, куда более вероятно то, что он пришел взглянуть на Эркюля Пуаро и перекинуться словечком с тем единственным из своих врагов, кого он действительно должен бояться.

Рассуждения Пуаро звучали, по обыкновению, самодовольно, однако я воздержался от возражений.

– А что насчет дознания? – спросил я. – Полагаю, вы там объясните все и дадите полиции полное описание Номера Четвертого?

– И к чему это приведет? Можем ли мы представить дознанию что-то такое, что произвело бы впечатление на коронера и жюри, состоящего из этих ваших твердолобых британцев? Разве есть хоть что-то стоящее в нашем описании Номера Четвертого? Нет, пусть сочтут, что данный случай – «случайная смерть», и, может быть, хотя и не слишком надеюсь на это, наш умный убийца похвалит себя за то, что выиграл у Эркюля Пуаро первый раунд.

Пуаро был прав, как всегда. Мы больше не видели служителя сумасшедшего дома, а дознание, где показания давал я и куда Пуаро даже не явился, не вызвало интереса у публики.

Поскольку Пуаро, предполагая отправиться в Южную Америку, завершил все дела до моего приезда, сейчас он ничего не расследовал; но, хотя он и проводил большую часть времени дома, я мало чего мог от него добиться. Он сидел, погрузившись в кресло, и весьма холодно встречал все мои попытки завести беседу.

Но однажды утром, примерно через неделю после убийства, он спросил меня, не сочту ли я за труд сопровождать его во время одного необходимого для него визита. Я был только рад, потому что чувствовал: Пуаро совершает ошибку, пытаясь размышлять над происшедшим в одиночку, – и надеялся кое-что обсудить с ним. Но обнаружил, что он не склонен к разговору. Даже когда я спросил, куда мы отправляемся, он не ответил.

Эркюлю Пуаро очень нравилось выглядеть загадочным. Он никогда не делился ни каплей сведений до самого последнего из возможных моментов. В данном случае, лишь когда мы благополучно проехали на автобусе и на двух поездах поочередно и прибыли в один из самых унылых южных лондонских пригородов, он снизошел наконец до объяснений.

– Мы, Гастингс, намерены повидать того единственного в Англии человека, который действительно много знает о тайной жизни Китая.

– В самом деле? И кто же это?

– Человек, о котором вы никогда не слышали, – некий мистер Джон Инглз. Фактически он отставной государственный чиновник с весьма заурядным интеллектом, и его дом битком набит китайскими диковинами, которыми он утомляет своих друзей и родственников. Тем не менее меня заверили знающие люди, что предоставить те сведения, которые мне необходимы, способен лишь этот самый Джон Инглз.

Несколько минут спустя мы уже поднимались по ступеням «Лавров», как назвал свою резиденцию мистер Инглз. Лично я не заметил ни одного лаврового куста поблизости и потому решил, что название виллы было придумано в соответствии с обычаем пригородов – называть дома как можно бессмысленнее.

Нас встретил слуга-китаец с неподвижным лицом; он проводил нас к своему хозяину. Мистер Инглз оказался человеком плотного сложения, с желтоватой кожей и глубоко сидящими глазами, странно выглядевшими на его лице. Он встал поприветствовать нас, отложив при этом в сторону только что вскрытое письмо, которое держал в руке. На письмо он указал чуть позже, когда мы уже поздоровались.

– Садитесь, прошу вас. Хэлси сообщает мне, что вам нужны кое-какие сведения и что я могу оказаться полезным в этом деле.

– Это именно так, мсье. Я хочу спросить, знаете ли вы что-нибудь о человеке по имени Ли Чанг Йен?

– Это странно… в самом деле, очень странно. Как вы умудрились услыхать о нем?

– Так вы его знаете?

– Я с ним встречался однажды. И я кое-что о нем знаю – хотя не так много, как хотелось бы. Но меня удивляет, что вообще хоть кто-то в Англии мог слышать о нем. Это в своем роде великий человек – крупный чиновник вроде мандарина, знаете ли, – но дело-то совсем не в этом. Есть серьезные основания предполагать, что именно он тот человек, кто стоит за всем этим.

– За чем – «всем»?

– Да за всем. Беспорядки по всему миру, волнения рабочих, которые не дают покоя государствам, революции. Нормальные люди, совсем не паникеры, отвечающие за свои слова, говорят, что за всеми этими случаями стоит некая сила и что цель ее – ни больше ни меньше, как разрушение мировой цивилизации. В России, как вы знаете, многие видят явные признаки того, что Ленин и Троцкий – всего лишь марионетки и их поступки (все до единого) диктуются чьим-то мозгом. У меня нет надежных доказательств, которые могли бы вас удовлетворить, но я совершенно уверен в том, что этот мозг принадлежит Ли Чанг Йену.

– Ох, оставьте, – возмутился я. – Не слишком ли далеко вы заходите? Как может китаец дотянуться до России?

Пуаро раздраженно глянул на меня и нахмурился.

– Для вас, Гастингс, – сказал он, – все кажется избыточным, если превышает возможности вашего собственного воображения; что касается меня, я согласен с этим джентльменом. Но прошу вас, мсье, продолжайте!

– Чего именно он надеется достичь посредством всех этих событий, я не могу сказать с уверенностью, – снова заговорил мистер Инглз. – Но я предполагаю, что его одолела та же болезнь, которой страдали величайшие умы от Акбара и Александра до Наполеона, – жажда власти и личного верховенства. Вплоть до недавних времен для завоевания были необходимы армии, однако в этом веке беспокойные люди вроде Ли Чанг Йена могут использовать другие средства. У меня есть доказательства, что в его распоряжении имеются неограниченные суммы для подкупа и пропаганды, и есть признаки того, что он завладел некоей научной силой, куда более мощной, чем мог бы вообразить мир.

Пуаро слушал мистера Инглза с самым пристальным вниманием.

– А в Китае? – спросил он. – На Китай тоже распространяются его интересы?

Его собеседник энергично кивнул.

– Да, – сказал он. – Хотя у меня нет доказательств, которые признал бы суд, я могу говорить на основании собственных знаний. Я лично знаком с каждым, кто хоть что-то представляет собой в сегодняшнем Китае, и поэтому заявляю вам: те люди, которые постоянно появляются на глазах у публики, значат очень мало или не значат вовсе ничего. Они марионетки, танцующие на веревочках, а руководит ими рука искусного мастера, и это рука Ли Чанг Йена. Он сегодня – главный направляющий мозг Востока. Мы не понимаем Восток… мы никогда его не поймем; но Ли Чанг Йен – его животворящий дух. Это не значит, что он стоит в свете рампы – о нет, ничего подобного; он вообще никогда не покидает свой дворец в Пекине. Но он дергает за ниточки – да, именно так, дергает за ниточки, и что-то происходит вдали от него.

– Но неужели никто не пытается сразиться с ним? – спросил Пуаро.

Мистер Инглз наклонился вперед, крепко сжав подлокотники кресла.

– Четверо пытались за последние четыре года, – медленно проговорил он. – Люди сильные, честные, чрезвычайно умные. У каждого из них была возможность так или иначе нарушить планы китайца. – Он замолчал.

– Ну, и?.. – спросил я.

– Ну, они все умерли. Один из них написал статью, в которой упомянул имя Ли Чанг Йена в связи с беспорядками в Пекине, и через два дня его зарезали прямо на улице. Его убийцу так и не нашли. С двумя другими произошло нечто подобное. В речах или статьях, или просто в личной беседе каждый из них связал имя Ли Чанг Йена с бунтом или революцией, и в течение недели после столь неблагоразумных поступков они умерли. Одного отравили; второй умер от холеры, причем это был единственный случай, отнюдь не эпидемия. Еще одного якобы просто нашли мертвым в собственной постели. В последнем случае причины смерти вроде бы не были определены, однако врач, осматривавший тело, рассказал мне, что труп был обожжен и сморщен, как если бы сквозь него пропустили электрический заряд огромной силы.

– А Ли Чанг Йен? – спросил Пуаро. – Само собой, к нему не вело никаких следов, но ведь должны быть какие-то признаки его связи с этими делами?

Мистер Инглз передернул плечами:

– Ох, признаки… Ну да, конечно. Мне в конце концов удалось отыскать человека, который согласился кое-что рассказать, – это был блестящий молодой химик, китаец, и он был из людей Ли Чанг Йена. Он пришел однажды ко мне, этот химик, и я увидел, что он находится на грани нервного срыва. Он намекнул мне на некие эксперименты, в которых он участвует и которые проводятся во дворце Ли Чанг Йена под руководством самого мандарина, – эксперименты на китайских кули, и в ходе этих экспериментов проявляется потрясающее равнодушие к жизни и страданиям людей. Нервы химика были до предела натянуты, он пребывал в состоянии хронического ужаса. Я уложил его в постель в комнате на верхнем этаже собственного дома, намереваясь расспросить как следует на другой день… и это, конечно, было глупостью с моей стороны.

– Но как они его достали? – резко спросил Пуаро.

– Этого я никогда не узнаю. Я проснулся в ту ночь и обнаружил, что дом охвачен огнем, и мне просто повезло, что я не погиб. Следствие установило, что огонь невиданной силы внезапно вспыхнул на верхнем этаже, и останки моего молодого химика превратились в пепел.

По той горячности, с которой говорил мистер Инглз, я без труда догадался, что он оседлал любимого конька, и он тоже это осознал, потому что виновато рассмеялся.

– Но, конечно же, – сказал он, – у меня нет никаких доказательств, и вы, как и все прочие, можете просто сказать, что я слегка свихнулся.

– Напротив, – тихо возразил Пуаро, – мы имеем все причины верить вашей истории. Мы немало заинтересованы в сведениях о Ли Чанг Йене.

– Очень странно, что вы знаете о нем. Я и вообразить не мог, что хотя бы одна душа в Англии о нем слышала. Мне бы очень хотелось узнать, как вы столкнулись с этим именем… если это не слишком нескромно с моей стороны.

– Ничуть, мсье. Некий человек пришел ко мне домой. Он пребывал в состоянии шока, но сумел сказать достаточно, чтобы заинтересовать нас Ли Чанг Йеном. Он описал четверых людей – Большую Четверку – как организацию, о какой до сих пор никто не мог бы и помыслить. Номер Первый – это Ли Чанг Йен, Номер Второй – некий неведомый американец, Номер Третий – в равной мере неведомая француженка, Номер Четвертый может быть назван палачом организации – это Истребитель. Мой осведомитель умер. Скажите, мсье, вам вообще знакомо это выражение – Большая Четверка?

– Не в связи с Ли Чанг Йеном. Нет, не могу сказать так. Но я слышал это или читал… и совсем недавно… в каком-то неожиданном контексте. А, вот что…

Он встал и подошел к лаковому инкрустированному шкафчику для бумаг – то был самый изумительный экземпляр, какой мне когда-либо приходилось видеть. Вернулся он с письмом в руке.

– Вот оно. Его прислал один старый моряк, с которым я однажды столкнулся в Шанхае. Старый нечестивец, закосневший в грехе… но, должен сказать, во хмелю он очень сентиментален. Я вообще-то принял это за пьяный бред…

Он прочел вслух:

Отправлено из бунгало Грантл, Хоппатон, Дартмур, – сказал мистер Инглз. – Боюсь, я воспринял это как примитивную попытку облегчить мой кошелек на пару сотен, только и всего. Если вам это может пригодиться… – Он протянул письмо Пуаро.

– Je vous remercie[6], мсье, – ответил Пуаро. – Я немедленно отправляюсь в Хоппатон.

– Бог мой, как это интересно! А если я поеду с вами? Вы ничего не имеете против?

– Я буду очень рад вашему обществу, но мы должны выехать сейчас же. Иначе мы просто не доберемся в Дартмур до сумерек.

Джон Инглз задержал нас не больше чем на две минуты, и вскоре мы уже сидели в поезде, отправлявшемся с вокзала в Паддингтоне на запад Англии. Хоппатон оказался маленькой деревушкой, приютившейся на самом краю вересковых пустошей. До него пришлось ехать на автомобиле – девять миль от Мортонхэмстеда. Было уже около восьми вечера, когда мы добрались туда; однако на дворе стоял июль, и света еще вполне хватало.

Мы въехали на узкую улочку деревни и остановились, чтобы расспросить о дороге какого-то старого крестьянина.

– «Гранитное бунгало», – задумчиво произнес старик, – то есть это вы ищете «Гранитное бунгало», так я понял?

Мы заверили его, что он все понял правильно и нам нужен именно этот дом.

Старый абориген показал на маленький серый коттедж в конце улицы.

– Вон оно, это бунгало. Вы хотите повидать инспектора?

– Какого инспектора? – резко спросил Пуаро. – Что вы имеете в виду?

– Вы что же, и не слыхали об убийстве, что ли? Жуткое дело, говорят. Лужи крови, так мне рассказывали.

– Mon Dieu! – пробормотал Пуаро. – Этот ваш инспектор… я должен немедленно его увидеть!

Пять минут спустя мы уже представлялись инспектору Мидоузу. Инспектор поначалу держался напряженно, однако волшебное имя инспектора Джеппа из Скотленд-Ярда произвело свое впечатление, и Мидоуз оттаял.

– Да, сэр, его убили сегодня утром. Ужасное дело! Они позвонили в Мортон, и я тут же приехал. Начать с того, что все выглядит уж очень загадочно. Старый человек – ему уже было около семидесяти, знаете ли… и любитель приложиться к бутылке, как я слышал… Он лежал на полу в гостиной. На голове у него была шишка, а горло перерезано от уха до уха. На полу море крови, как вы понимаете. Бетси Андрес, это женщина, которая ему готовила, сказала, что у ее хозяина было несколько маленьких китайских фигурок из нефрита, он ей объяснял, что они очень дорогие, – так вот, они исчезли. Так что все это выглядит как ограбление; но тут есть множество несоответствий и трудностей. У этого старика в доме жили два человека: эта самая Бетси Андрес, она из Хоппатона, и кто-то вроде лакея, Роберт Грант. Грант как раз ушел на ферму за молоком, он это делает каждый день, а Бетси вышла немножко поболтать с соседкой. Она отсутствовала всего около двадцати минут – между десятью и половиной одиннадцатого, – и преступление должно быть совершено именно в это время. Грант вернулся домой первым. Он вошел через заднюю дверь, та была открыта – в этих краях вообще никто не запирает двери… ну, во всяком случае днем, – и прошел в свою комнату, чтобы почитать газету и покурить. Ему и в голову не пришло, что могло случиться нечто необычное – так он утверждает. Потом пришла Бетси, заглянула в гостиную, увидела хозяина и завопила так, что могла бы и мертвого разбудить. Вот и все. Кто-то вошел в дом, пока эти двое отсутствовали, и прикончил старого беднягу. Но что меня сразу поразило, так это то, что убийца должен быть невероятно хладнокровен и знать местность. Ему ведь нужно было пройти по деревенской улице или как-то подобраться к дому через сады. Вокруг «Гранитного бунгало» сплошь стоят дома, вы же видите. Как же получилось, что никто не заметил постороннего?

Инспектор демонстративно умолк.

– Ага, я улавливаю вашу мысль, – сказал Пуаро. – И что дальше?

– Ну, сэр, я сказал себе: подозрительно, это очень подозрительно. И начал рассуждать. Возьмем хоть эти нефритовые фигурки. Мог ли обычный грабитель вообще догадаться, что они дорого стоят? Да и в целом это же чистое безумие – совершать такое среди бела дня. Ну а представьте, старик позвал бы на помощь?

– Я думаю, инспектор, – сказал мистер Инглз, – удар по голове был нанесен погибшему до того, как он умер?

– Совершенно верно, сэр. Сначала его оглушили, то есть убийца оглушил, а уж потом перерезал ему горло. Это совершенно очевидно. Но как, черт побери, этот тип пришел и ушел? В таких маленьких деревушках чужаков замечают мгновенно. Это первым делом пришло мне в голову – никого постороннего тут не было! Уж это я проверил как следует. Накануне ночью шел дождь, и следы ног, ведущие в кухню и из нее, видны совершенно отчетливо. В гостиной нашлось только два типа следов (Бетси Андрес остановилась на пороге) – мистера Уэлли, который ходил в ковровых тапочках, и еще одного человека. Этот другой человек наступил на кровавое пятно, и я проследил за его кровавыми отпечатками… О, простите, сэр!

– Ничего, ничего, – откликнулся заметно побледневший мистер Инглз с кривой улыбкой. – Повторение прилагательных вполне допустимо в таком случае.

– Эти следы вели в кухню – но не выходили из нее. Это пункт первый. Далее. На дверном косяке комнаты Роберта Гранта было едва заметное пятно – пятно крови. Это пункт второй. Третий пункт появился, когда я взял ботинки Гранта – он их снял – и приложил к следам. Полное совпадение. Так что это – дело домашнее. Я сообщил Гранту о его правах и взял его под арест. И как вы думаете, что я нашел в его бумажнике? Крошечные нефритовые фигурки и справку о досрочном освобождении. Роберт Грант оказался Абрахамом Биггзом, пять лет назад осужденным за ограбление дома.

Инспектор с торжествующим видом оглядел всех.

– Ну, что вы на это скажете, джентльмены?

– Думаю, – сказал Пуаро, – что все это выглядит довольно простым случаем… вообще-то просто удивительно простым. Этот Биггс, или Грант… он, должно быть, ужасно глуп и необразован, а?

– Да, он именно таков – грубый, примитивный парень. Никакого представления о том, что могут значить следы ног и отпечатки пальцев.

– Он явно не читает детективные романы! Ну что ж, инспектор, поздравляю вас. Мы можем взглянуть на место преступления, а?

– Я вас туда сам провожу, сейчас же. Мне бы хотелось, чтобы вы увидели те следы ног.

– Да, мне бы тоже хотелось на них посмотреть. Да-да, это очень интересно, очень остроумно…

Мы все вместе направились к дому. Мистер Инглз с инспектором возглавляли шествие, а я чуть придержал Пуаро, чтобы поговорить с ним вне досягаемости ушей инспектора.

– Что вы думаете на самом деле, Пуаро? Здесь есть что-то, чего не видно с первого взгляда?

– Это отличный вопрос, друг мой. Уэлли в своем письме совершенно недвусмысленно сообщил, что Большая Четверка идет по его следу, а мы, вы и я, знаем, что Большая Четверка – это не бука, которой пугают детишек. Вроде бы все обстоятельства говорят за то, что этот человек, Грант, действительно совершил преступление. Но зачем он это сделал? Неужели ради маленьких нефритовых фигурок? Или же он – агент Большой Четверки? На мой взгляд, последнее предположение выглядит более обоснованно. Как бы ни были дороги статуэтки, человек такого типа едва ли может это понимать по-настоящему – и в любом случае он не станет из-за них совершать убийство (хотя эта мысль ошеломила бы инспектора). Нет, такой человек просто украл бы фигурки, вместо того чтобы так жестоко и бессмысленно убивать хозяина. Да-да… Боюсь, наш девонширский друг не использует свои маленькие серые клеточки. Он измерил отпечатки ботинок, но не потрудился привести все свои идеи в надлежащий порядок, используя правильный метод.

Инспектор достал из кармана ключ и отпер дверь «Гранитного бунгало». День стоял сухой и теплый, так что наши ноги едва ли могли оставить какие-то следы; тем не менее мы тщательно вытерли их, прежде чем войти в дом.

Из полутьмы выступила женщина и заговорила с инспектором, он повернулся к ней, а нам бросил через плечо:

– Вы пока осмотритесь тут, мсье Пуаро, вдруг увидите что-то интересное. Я приду минут через десять. Кстати, вот это – ботинок Гранта. Я принес его специально для вас, чтобы можно было все проверить на месте.

Мы прошли в гостиную, а звук шагов инспектора затих в другой стороне. Вниманием Инглза мгновенно завладели китайские безделушки, стоявшие в углу на столе, и он направился к ним, чтобы рассмотреть как следует. Он, похоже, ничуть не интересовался действиями Пуаро. Я же, напротив, следил за своим другом затаив дыхание. Пол гостиной был покрыт темно-зеленым линолеумом, идеальным для любых отпечатков. Дверь в дальнем конце гостиной вела в маленькую кухню, а уже из кухни можно было пройти в буфетную (и к черному ходу), а также к маленькой спальне, которую занимал Роберт Грант. Пуаро, исследуя пол, непрерывно бормотал себе под нос нечто вроде комментариев:

– Так, вот здесь лежало тело; это большое темное пятно и брызги вокруг хорошо отмечают место… Следы ковровых тапочек и ботинок девятого размера, как видите, но все перепутано. Затем две линии следов, ведущих к кухне и от нее; кем бы ни был убийца, он вошел с той стороны. Башмак у вас, Гастингс? Дайте-ка его мне… – Он тщательно сравнил ботинок со следами. – Да, это оставлено именно Робертом Грантом. Он вошел с кухни, убил старика и снова вышел в кухню. Он наступил на кровавое пятно: видите пятна, которые он оставил, когда выходил? В кухне, конечно, ничего не видно – туда уже успела заглянуть вся деревня. Он пошел в свою комнату… нет, сначала он еще раз вернулся на место преступления… Неужели затем, чтобы взять те маленькие нефритовые фигурки? Или он забыл что-то такое, что могло его выдать?

– Возможно, он убил старика, когда вошел во второй раз? – предположил я.

– Mais non[7], вы не желаете наблюдать! Один из следов, помеченных кровью и ведущих наружу, перекрыт следом, ведущим внутрь, в гостиную. Хотел бы я знать, зачем он вернулся… только после подумал о нефритовых статуэтках? Это все ужасно глупо… по-дурацки.

– Ну, он мог просто растеряться.

– N'est-ce pas?[8] Говорю же вам, Гастингс, все это противоречит рассудку. Это бросает вызов моим маленьким серым клеточкам. Давайте-ка заглянем в его спальню… ах, точно; здесь пятно крови на дверном косяке и тоже следы ног… кровавые следы. Следы Роберта Гранта, и только его – возле тела… Роберт Грант – единственный человек, который проходил мимо дома… Да, должно быть так.

– А как насчет той пожилой женщины? – вдруг сказал я. – Она была одна в доме после того, как Грант отправился за молоком. Она могла убить хозяина, а потом уйти. Ее ноги не оставили следов, если она до того не выходила на улицу.

– Отлично, Гастингс. Я рад, что эта идея посетила вас. Я как раз думал над этим и рассматривал такую возможность. Бетси Андрес – местная женщина, ее хорошо знают в округе. Она не может быть связана с Большой Четверкой; и, кроме того, старик Уэлли был крепким парнем, как ни посмотри. Это дело рук мужчины… да, мужчины, а не женщины.

– Ну, я полагаю, вряд ли у Большой Четверки оказалось под рукой какое-то дьявольское приспособление, встроенное в потолок этой гостиной… ну, что-то такое, что автоматически спустилось и перерезало старику горло, а потом снова исчезло.

– Вроде лестницы Иакова? Я знаю, Гастингс, что у вас чрезвычайно богатое воображение… но я умоляю вас держать его в рамках.

Я стушевался, немало смущенный. Пуаро продолжал бродить туда-сюда, заглядывая в разные комнаты и шкафы, его лицо по-прежнему хранило выражение недовольства и разочарования. Внезапно он как-то странно по-собачьи взвизгнул на манер шпица. Я бросился к нему. Он стоял в кладовой в драматической позе. И держал в поднятой руке баранью ногу!

– Дорогой Пуаро! – воскликнул я. – Что случилось? Уж не сошли ли вы вдруг с ума?

– Посмотрите на эту баранину, умоляю вас! Но посмотрите на нее внимательно!

Я рассмотрел ее так внимательно, как только мог, но ничего необычного в ней не заметил. Она выглядела вполне ординарной бараньей ногой. Именно это я и сказал. Пуаро бросил на меня уничижительный взгляд.

– Но разве вы не видите вот это… и это… и это…

Каждое «это» он иллюстрировал, тыча пальцем в совершенно безобидные крохотные льдинки на мясе.

Пуаро только что обвинил меня в избытке воображения, но теперь я почувствовал, что он в своих фантазиях зашел куда дальше, чем я. Неужели он и в самом деле решил, что эти крохотные серебряные льдинки – кристаллы смертельного яда? Ничем другим я не мог объяснить себе его непонятное возбуждение.

– Это мороженое мясо, – мягко объяснил я. – Импортное, вы же знаете. Из Новой Зеландии.

Он мгновение-другое таращился на меня, а потом вдруг разразился странным хохотом.

– Мой друг Гастингс просто великолепен! Он все знает… ну абсолютно все! Как это говорят… «ничего не пропустит и не упустит»! Это и есть мой друг Гастингс.

Он бросил баранью ногу на большое блюдо, где она и лежала прежде, и вышел из кладовки. Потом выглянул в окно.

– А, вон идет наш дорогой инспектор. Это кстати. Я уже увидел здесь все, что мне было нужно. – И он принялся с отсутствующим видом барабанить пальцами по столу, словно погрузившись в некие расчеты, а потом внезапно спросил: – Друг мой, какой сегодня день недели?

– Понедельник, – с немалым изумлением ответил я. – А что…

– Ах! Понедельник, вот как? Тяжелый день, верно? Совершать убийство в понедельник было большой ошибкой.

Вернувшись в гостиную, он стукнул пальцем по стеклу барометра и взглянул на термометр.

– Ясно, тихо, семьдесят градусов по Фаренгейту. Вполне обычный английский летний день.

Инглз все еще изучал различные китайские вещицы.

– Вас, похоже, не слишком интересует наше расследование, мсье? – сказал Пуаро.

Инглз спокойно улыбнулся.

– Видите ли, это не мое дело. Я во многом разбираюсь, но не в этом. А значит, я должен держаться в сторонке и не мешать. На Востоке я научился терпению.

В гостиную стремительно ворвался инспектор, извиняясь за свое долгое отсутствие. Он настаивал на том, чтобы самому заново показать нам все следы, но нам удалось от этого отвертеться.

– Я благодарен вам за вашу бесконечную любезность, инспектор, – сказал Пуаро, когда мы снова шли по деревенской улице. – Но у меня будет к вам еще одна просьба.

– Вы, наверное, хотите взглянуть на труп, сэр?

– О, бог мой, нет! Меня совершенно не интересует труп. Я хочу повидать Роберта Гранта.

– Вы можете вернуться в Мортон со мной, сэр, и там поговорить с ним.

– Отлично, я так и сделаю. Но я должен встретиться и поговорить с ним наедине.

Инспектор задумчиво прикусил верхнюю губу.

– Ну, насчет этого я не знаю, сэр…

– Уверяю вас, если вы свяжетесь со Скотленд-Ярдом, вы получите полное одобрение.

– Я, конечно, слышал о вас, сэр, и я знаю, что вы время от времени помогаете полиции. Но это лишь отдельные случаи…

– И тем не менее это необходимо, – спокойно заявил Пуаро. – Это необходимо по той причине, что… что Грант – не убийца.

– Что?! Но тогда кто же?

– Убийца, как я представляю, был довольно молодым человеком. Он подъехал к «Гранитному бунгало» на двуколке, которую оставил прямо у двери. Он вошел в дом, совершил убийство, вышел и снова уехал. Он был без головного убора, а его одежда была сильно запачкана кровью.

– Но… но тогда его заметила бы вся деревня!

– Не при данных обстоятельствах.

– Ну, возможно, если бы стояла ночь… но ведь преступление было совершено при дневном свете!

Пуаро лишь улыбнулся в ответ.

– Да еще и лошадь, и двуколка, сэр… Как вы можете утверждать подобное? Здесь проезжает не так уж много экипажей. И никто не заметил чего-то такого…

– Обычными глазами, возможно, и не заметили; только внутренним взором.

Инспектор многозначительно коснулся пальцем своего лба и усмехнулся, посмотрев на меня. Я был совершенно сбит с толку, но я верил в Пуаро. Дальнейшего обсуждения не последовало, и мы отправились в Мортон вместе с инспектором. Пуаро и меня допустили к Гранту, но во время беседы присутствовал констебль. Пуаро сразу приступил к делу.

– Грант, я знаю, что вы не совершали этого преступления. Расскажите мне точно обо всем, что произошло, своими словами, как сумеете.

Арестованный был человеком среднего роста с довольно неприятным выражением лица. С виду настоящий уголовник.

– Богом клянусь, сэр, не делал я этого! – начал жаловаться Грант. – Кто-то подсунул эти стеклянные фигурки ко мне в бумажник! Это подтасовка, вот что это такое! Я, когда вернулся, сразу прошел в свою комнату, как я и говорил. Я и не знал ни о чем, пока Бетси не завизжала. Бог свидетель, я тут ни при чем!

Пуаро встал.

– Если вы не в состоянии сказать правду, закончим на этом.

– Но послушайте…

– Вы заходили в ту комнату… и вы знали, что хозяин мертв; и для вас не было неожиданностью, что добрая Бетси подняла ужасный шум.

Грант смотрел на Пуаро, разинув рот.

– Ну что, разве все было не так? Я не шутя вам говорю – и говорю совершенно честно, – что искренность – ваш единственный шанс.

– Ну, тогда я рискну, пожалуй, – неожиданно сказал Грант. – Все так и было, как вы говорите. Я вошел в дом и направился прямиком к хозяину – а он там лежал мертвый на полу, и кругом кровища… Ну, я и решил смотать оттуда. Они бы сразу разнюхали, кто я таков, и уж точно сказали бы, что это я сделал. Я только и думал о том, чтобы сбежать… поскорее, пока его не нашли.

– А нефритовые фигурки?

Грант заколебался.

– Ну, понимаете…

– Вы их схватили вроде бы машинально, так ведь? Вы слышали, как ваш хозяин говорил об их ценности, и вы подумали, что вполне можете прибрать их к рукам. Ну, это я понимаю. А теперь скажите мне вот что. Вы взяли фигурки тогда, когда вошли в комнату во второй раз?

– Не входил я туда второй раз! Мне и одного раза хватило!

– Вы в этом уверены?

– Уж конечно, уверен!

– Хорошо. Теперь вот что. Когда вы освободились из тюрьмы?

– Два месяца назад.

– Как вы получили эту работу?

– Да через одно из этих обществ помощи заключенным, знаете ведь про такие. Их парень встретил меня, когда я вышел.

– Как он выглядел?

– Ну, он не то чтобы был священником, но похож. Мягкая черная шляпа, и говорил так слащаво… У него еще один передний зуб сломан. Очкарик. Сандерсом его звали. Сказал, что надеется на мое исправление и что нашел мне хорошее место. Я и пошел по его рекомендации к старику Уэлли.

Пуаро снова встал.

– Благодарю вас. Теперь я все знаю. Наберитесь терпения. – Он задержался у выхода и добавил: – Сандерс подарил вам пару башмаков, верно?

На лице Гранта отразилось изумление.

– Ну да, подарил… А откуда вы-то об этом знаете?

– Это моя работа – все знать, – серьезно ответил Пуаро.

Обменявшись словом-другим с инспектором, мы втроем отправились в кабачок «Нежное сердце» и заказали яичницу с беконом и девонширский сидр.

– Что-нибудь объясните нам? – с улыбкой спросил Инглз.

– Да, теперь все вполне разъяснилось. Но, видите ли, мне было бы трудно доказать свою точку зрения. Уэлли был убит по приказу Большой Четверки – и не Грантом. Некий очень умный человек устроил Гранта на это место, заранее планируя сделать из него козла отпущения, – и это было бы совсем нетрудно, учитывая прошлое Гранта. Этот человек подарил Гранту пару башмаков – одну из двух совершенно одинаковых пар. А другую пару оставил себе. Совершить задуманное было чрезвычайно просто. Когда Гранта не было в доме, а Бетси болтала с кем-то в деревне (а она, видимо, каждый день этим занималась), убийца подъехал к дому, предварительно надев копию ботинок Гранта, вошел в кухню, сразу прошел в гостиную, оглушил старого Уэлли и перерезал ему горло. Потом он вернулся в кухню, снял ботинки, надел другую пару, которая была у него с собой, и, забрав с собой те башмаки, в которых было совершено преступление, спокойно вышел из дома и уехал.

Инглз внимательно посмотрел на Пуаро.

– В этом что-то есть, безусловно. Вот только почему его никто не заметил?

– А! Вот тут-то и проявился большой ум Номера Четвертого, я убежден. Все его видели – и никто не заметил. Видите ли, он явился в тележке мясника!

Я невольно вскрикнул:

– Баранья нога?!

– Совершенно верно, Гастингс, баранья нога. Все клянутся, что в это утро к «Гранитному бунгало» никто не подходил, и тем не менее я обнаружил в кладовке баранью ногу, еще не растаявшую. Был понедельник, следовательно, мясо должно было быть доставлено в то утро; ведь если бы его привезли в субботу, при нынешней теплой погоде льдинки не пережили бы воскресенье. А значит, кто-то подходил к бунгало, и это был такой человек, на чьей одежде пятна крови выглядели совершенно естественно и не привлекли внимания.

– Черт побери, да он гений! – одобрительно воскликнул Инглз.

– Да, он умен, этот Номер Четвертый.

– Так же умен, как Эркюль Пуаро? – пробормотал я.

Мой друг удостоил меня негодующего взгляда.

– Есть вещи, которые вы не должны были бы себе позволять, Гастингс, – наставительно произнес он. – Разве я не спас уже невиновного человека от виселицы? Для одного дня этого вполне достаточно.

Я вообще-то не думаю, что инспектор Мидоуз полностью поверил в невиновность Гранта, или Биггза, несмотря на то что суд признал его непричастным к убийству Джонатана Уэлли. Обвинение, которое он выстроил против Гранта: справка из тюрьмы, украденные нефритовые фигурки, ботинки, которые совершенно точно совпадали со следами в гостиной убитого, – было, на его прямолинейный взгляд, слишком хорошо, чтобы его можно было опровергнуть; однако Пуаро, преодолев свою неприязнь к даче показаний, сумел убедить присяжных. Были вызваны двое свидетелей, видевших в тот понедельник возле бунгало Уэлли тележку мясника, а местный мясник показал, что сам он бывает в этой деревне лишь по вторникам и пятницам.

Нашли также женщину, которая при расспросах вспомнила, что видела выходившего из бунгало мясника, но не смогла дать описания его внешности. У нее лишь сохранилось смутное впечатление, что тот был среднего роста, чисто выбрит и выглядел точь-в-точь как положено выглядеть мяснику. Услышав это рассуждение, Пуаро лишь с философским видом пожал плечами.

– Именно это я и говорил вам, Гастингс, – сказал он мне после суда. – Он артист, этот человек. Он маскируется вовсе не при помощи фальшивой бороды и темных очков. Он изменяет свое лицо, да; но это лишь малая часть дела. Он на время становится другим человеком. Он живет в своей роли.

Да, действительно, я вынужден был признать, что тот человек, который приходил к нам домой, выглядел в точности так, как я представлял себе служителя психиатрической больницы. Мне и в голову не пришло бы усомниться в его, так сказать, подлинности.

Все это несколько обескураживало, и наши открытия в Дартмуре, похоже, ничем нам не помогли. Я сказал об этом Пуаро, однако он не соглашался признать, что мы ничуть не продвинулись вперед.

– Мы продвинулись, – сказал он, – мы продвинулись. При каждом столкновении с этим человеком мы чуть-чуть больше узнаем об особенностях его ума и его методах. А он ничего не знает о нас и о наших планах.

– Но тогда, Пуаро, – возразил я, – мы с ним в одинаковом положении! Я тоже не знаю, есть ли у вас какие-то планы, мне кажется, вы просто сидите на месте и ждете, чтобы он предпринял что-нибудь!

Пуаро улыбнулся.

– Mon ami, вы не меняетесь. Вы всегда остаетесь все тем же Гастингсом, настроенным по-боевому. Возможно, – добавил он, так как в эту минуту послышался стук в дверь, – у вас сейчас будет шанс. – И он рассмеялся, увидев мое разочарование: в гостиную вошел инспектор Джепп с каким-то человеком.

– Добрый вечер, мсье, – сказал инспектор. – Позвольте представить вам капитана Кента из американской Секретной службы.

Капитан Кент оказался высоким худым американцем со странно неподвижным лицом, выглядевшим так, словно его вырезали из дерева.

– Рад познакомиться с вами, джентльмены, – пробормотал он, коротко пожимая нам руки.

Пуаро подбросил в камин еще одно полено и придвинул ближе кресла для гостей. Я принес стаканы, виски и содовую. Капитан сделал большой глоток и одобрительно хмыкнул.

– Законодательство вашей страны мне по душе, – заметил он.

– Ну, перейдем к делу, – сказал Джепп. – Мсье Пуаро просил меня разузнать кое-что. Он по каким-то причинам интересовался, что кроется под названием «Большая Четверка», и просил в любое время дать ему знать, если я в своих служебных делах встречусь с этими словами. Я не обратил на это особенного внимания, но запомнил его слова, и когда присутствующий здесь капитан явился ко мне и изложил любопытную историю, я тут же сказал: «Нам нужно зайти к мсье Пуаро».

Пуаро перевел взгляд на капитана Кента, и американец заговорил:

– Возможно, мсье Пуаро, вам приходилось читать о том, что несколько торпедных лодок и миноносцев затонули, налетев на скалы у берегов Америки. Это случилось вскоре после японского землетрясения, и их гибель приписали шторму и сильной приливной волне. Ну, а совсем недавно в наши руки попались кое-какие люди… и с ними – кое-какие документы, проливающие совершенно новый свет на этот случай. В бумагах упоминается некая организация, именуемая «Большая Четверка», и дается весьма неполное описание некоего аппарата… Этот прибор или аппарат якобы способен накапливать огромное количество энергии и в виде узкого луча невероятной разрушительной силы посылать ее в любую заданную точку. Все это на первый взгляд казалось полным абсурдом, однако я переслал бумаги в штаб, чтобы там сами решили, чего они стоят, и один из наших высоколобых профессоров вроде бы ими заинтересовался. А потом до нас дошло известие, что один из ваших британских ученых выступил в научном обществе с докладом на сходную тему. Его коллеги по многим причинам не приняли доклад всерьез, тем более что звучало все слишком самоуверенно и фантастично, однако ваш ученый стоял на своем и заявил, что он накануне успеха в своих экспериментах.

– Вот как? – воскликнул Пуаро, проявляя явный интерес.

– Было решено, что мне следует приехать сюда и поговорить с этим джентльменом. Он весьма молод, этот Холлидей. Он один из ведущих ученых в данной области, и я должен был узнать у него, возможно ли вообще то, о чем он говорил.

– Ну и как, это возможно? – не удержавшись, спросил я.

– Вот как раз этого я и не знаю. Я не видел мистера Холлидея… и вряд ли мне удастся его увидеть, если учесть все обстоятельства.

– По правде говоря, – коротко сказал инспектор Джепп, – Холлидей исчез.

– Когда? – спросил Пуаро.

– Два месяца назад.

– О его исчезновении было заявлено?

– Да, разумеется. Его жена, чрезвычайно взволнованная, пришла к нам. Мы сделали, что могли, но я заранее знал, что толку не будет.

– Почему же?

– Да потому, что в таких случаях всегда так… когда мужчина исчезает подобным образом, – и Джепп подмигнул.

– Каким образом?

– В Париже.

– Так Холлидей исчез в Париже?

– Да. Отправился туда по каким-то научным делам… ну, так он сказал. Конечно, он и должен был сказать что-то в этом роде. Но вы же знаете, что значит, когда мужчина пропадает в этом городе. То ли это дело рук местных головорезов, и тогда ему конец, то ли добровольное исчезновение… Ну, могу сказать, что искать его бесполезно. Веселый Париж и все такое, сами понимаете. Надоела ему семейная жизнь, к тому же повздорил с женой перед отъездом, – в общем, дело ясное.

– Сомневаюсь, – задумчиво произнес Пуаро.

Американец удивленно посмотрел на него.

– Скажите, мистер, – протяжно произнес он, – что это за Большая Четверка?

– Большая Четверка, – ответил Пуаро, – это международная организация, возглавляемая неким китайцем. Он известен как Номер Первый. Номер Второй – американец, Номер Третий – француженка. Номер Четвертый, Истребитель, – англичанин.

– Француженка, вот как? – Американец присвистнул. – А Холлидей исчез в Париже. Возможно, тут и вправду что-то кроется. Как ее зовут?

– Я не знаю. Я вообще ничего не знаю о ней.

– Но у вас есть кое-какие предположения? – спросил его собеседник.

Пуаро кивнул, выстраивая стаканы в аккуратный ряд на подносе. Он был большим любителем порядка.

– А что насчет гибели тех кораблей? Может быть, Большая Четверка – это фокусы немцев?

– Большая Четверка существует и действует сама по себе… и только для себя, мсье капитан. Их цель – мировое господство.

Американец расхохотался во все горло, но вдруг умолк, глянув на мрачное и серьезное лицо Пуаро.

– Вы смеетесь, мсье, – сказал Пуаро, грозя капитану пальцем. – Вы не понимаете… вы совсем не пользуетесь своими маленькими серыми клеточками, не заставляете свой мозг работать. Кто те люди, которые уничтожили часть вашего военно-морского флота, просто испытывая свою силу? Ведь это, мсье, было лишь испытанием нового энергетического оружия, которым они владеют.

– Продолжайте, мсье, – весело и добродушно сказал Джепп. – Я прочел немало боевиков, но ни разу не встречал в них ничего подобного. Итак, вы слышали историю капитана Кента. Я могу быть еще чем-то вам полезен?

– Да, дорогой друг. Вы можете дать мне адрес миссис Холлидей… а также помочь мне встретиться с ней.

Итак, это было все, что могла сказать миссис Холлидей. Мы поспешили обратно в Лондон и на следующее утро уже плыли на континент. Пуаро сказал с унылой улыбкой:

– Друг мой, эта Большая Четверка заставила меня сняться с места! Я бегаю туда и сюда, совершенно так же, как наш старый друг, «человек-ищейка»!

– Ну, возможно, вы встретитесь с ним в Париже, – заметил я, зная, что Пуаро имеет в виду некоего Жиро, одного из наиболее опытных парижских детективов, с которым он встречался в ходе предыдущих расследований.

Пуаро скривил губы:

– Искренне надеюсь, что нет. Он меня не любит, этот тип.

– Похоже, нам предстоит довольно сложная задача? – спросил я. – Выяснить, что делал неизвестный англичанин в один из вечеров два месяца назад?

– Очень сложная, mon ami. Но, как вы хорошо знаете, трудности лишь радуют сердце Эркюля Пуаро.

– Вы думаете, его похитила Большая Четверка?

Пуаро кивнул.

Наше расследование поневоле вело нас по остывшим следам, и мы мало что узнали, кроме того, что уже рассказала нам миссис Холлидей. Пуаро долго беседовал с профессором Буржоне, и в течение этой беседы всячески пытался выяснить, упоминал ли Холлидей о своих планах на тот вечер, – но так ничего и не узнал.

Следующей в нашем списке стояла прославленная мадам Оливер. Я ощущал сильное волнение, когда мы поднимались по ступеням ее виллы в Пасси. Мне всегда казалось весьма необычным и потрясающим, что женщина способна продвинуться так далеко в научном мире. Я привык думать, что для такой работы непременно необходим мужской мозг.

Нам открыл дверь молодой парнишка, лет семнадцати или около того, смутно напомнивший мне псаломщика, столь чопорными и церемонными были его манеры. Пуаро заранее условился о встрече, поскольку мы знали, что мадам Оливер никого не принимает без предварительной договоренности – ведь практически все ее дни были заняты научными трудами.

Нас провели в небольшой салон, и вскоре туда вошла хозяйка дома. Мадам Оливер оказалась очень высокой женщиной, и ее рост еще более подчеркивался длинным белым платьем и похожей на монашескую шапочкой, красовавшейся на голове. Лицо мадам было длинным и бледным, а прекрасные темные глаза сверкали почти фанатическим огнем. Вообще она куда больше напоминала древнюю жрицу, нежели современную француженку. На одной щеке у нее виднелся шрам, и я вспомнил, что ее муж и соратник погиб при взрыве в лаборатории три года назад и что сама она была ужасно обожжена. С тех пор она удалилась от света и с яростной энергией погрузилась в научные исследования. Нас она встретила с холодной вежливостью.

– Меня уже неоднократно расспрашивала полиция, мсье. Я думаю, что едва ли могу чем-то вам помочь, поскольку полиции я помочь не смогла.

– Мадам, я по возможности постараюсь не задавать вам лишних вопросов. Начнем с того, о чем вы беседовали с Холлидеем.

Она посмотрела на Пуаро с веселым недоумением.

– Ну разумеется, о работе! О его работе… а также о моей.

– Он упоминал при вас о теории, которую недавно изложил в докладе, прочитанном в Британском научном обществе?

– Конечно, упоминал. Он только о ней и говорил.

– Его идеи были несколько фантастичны, не так ли? – небрежно спросил Пуаро.

– Кое-кто так и подумал. Но я с этим не согласна.

– Вы рассматривали их с практической стороны?

– Только с практической. Направление моих собственных исследований в чем-то сходно с этими идеями, хотя и подразумевает другие результаты. Я занимаюсь гамма-лучами, излучаемыми веществом, известным под названием радий-С, – и при этом я натолкнулась на некоторые весьма интересные магнетические феномены. На деле у меня есть теория о подлинной природе сил, которые мы называем магнетизмом, но пока еще не пришло время познакомить мир с моими открытиями. Эксперименты и идеи мистера Холлидея чрезвычайно заинтересовали меня.

Пуаро кивнул. Потом он задал вопрос, который меня удивил:

– Мадам, где вы обсуждали все эти вопросы? Здесь, в гостиной?

– Нет, мсье. В лаборатории.

– Могу я взглянуть на нее?

– Разумеется.

Мадам Оливер направилась к двери, через которую вошла в салон. За дверью оказался небольшой коридор. Мы миновали еще две двери и очутились в большой лаборатории, сплошь заставленной лабораторной посудой и тиглями, а также сотнями приборов, о названии которых я не имел ни малейшего представления. Двое сотрудников были заняты какими-то опытами. Мадам Оливер представила их:

– Мадемуазель Клауд, одна из моих ассистентов. – Высокая серьезная девушка поклонилась нам. – Мсье Генри, старый испытанный друг.

Молодой человек, низкорослый и смуглый, коротко кивнул.

Пуаро осмотрелся по сторонам. В лаборатории оказалось еще две двери, кроме той, через которую мы вошли. Одна из них, как объяснила мадам, вела в сад, другая – в меньшее помещение, также предназначенное для исследований. Пуаро выслушал все это, а затем изъявил готовность покинуть лабораторию.

– Мадам, во время вашей беседы с мистером Холлидеем кто-нибудь присутствовал здесь?

– Да, мсье. Оба мои ассистента находились в той комнате, за дверью.

– Мог ли кто-нибудь подслушать ваш разговор… кто-нибудь посторонний?

– Не думаю. Я почти уверена, что не мог. Все эти двери были заперты.

– А мог кто-нибудь спрятаться в этом помещении?

– Там в углу есть большой шкаф… Да нет, ваше предположение абсурдно!

– Pas tout à fait[9], мадам. Еще одно: Холлидей упоминал о своих планах на вечер?

– Он ничего такого не говорил, мсье.

– Благодарю вас, мадам, и извините за то, что потревожили вас. Умоляю, не беспокойтесь – мы сами найдем дорогу к выходу.

Мы добрались до холла. Через парадную дверь только что вошла с улицы какая-то леди. Она быстро взбежала по ступеням наверх, и я успел заметить лишь плотную вуаль, какую носили обычно французские вдовы.

– Весьма необычный тип женщины, – заметил Пуаро, когда мы вышли.

– Мадам Оливер? Да, она…

– Mais non[10], не мадам Оливер! Cela va sans dire![11] Это совсем другое дело. Подобных гениев немного в мире. Нет, я имел в виду другую леди – ту, что так красиво пробежала по ступеням наверх.

– Я не видел ее лица, – удивленно сказал я. – И не понимаю, как вы могли его рассмотреть. Да и она на нас не взглянула.

– Потому я и говорю, что это весьма необычный тип женщины, – благодушно ответил Пуаро. – Женщина, которая входит в свой дом… а я уверен, что это ее дом, поскольку она отперла дверь своим ключом, – и бежит вверх по лестнице, даже не бросив взгляда на двух незнакомцев в холле и не пожелав выяснить, кто они такие, это весьма необычная женщина… это даже неестественное поведение! Черт побери! Что это?

Он резко толкнул меня назад – и как раз вовремя. Прямо на дорожку грохнулось дерево, едва не задев нас. Пуаро уставился на него, бледный и ошеломленный.

– Да ведь мы едва не погибли! Но это грубо, безусловно, слишком грубо… ведь у меня не было подозрений… до этого момента – ни малейших подозрений! Да, если бы не мой острый взгляд, если бы не моя кошачья реакция – мир мог лишиться Эркюля Пуаро! И вас тоже, друг мой… хотя это и не стало бы национальной катастрофой.

– Спасибо, – холодно произнес я. – И что мы будем теперь делать?

– Что делать? – воскликнул Пуаро. – Думать! Да, прямо сейчас и здесь мы начнем упражнять свои маленькие серые клеточки. Начнем с этого мистера Холлидея – а был ли он вообще в Париже? Да, был, профессор Буржоне, который знаком с ним лично, видел его и говорил с ним…

– К чему, черт побери, вы ведете?! – воскликнул я.

– Было утро пятницы. В последний раз его видели в пятницу вечером… но видели ли его?

– Но портье…

– Ночной портье – до того он не видел Холлидея. Вошел какой-то человек, скорее всего даже похожий на Холлидея – уж в этом мы можем довериться нашему Номеру Четвертому, – спросил письма, поднялся наверх, уложил маленький чемоданчик и наутро ускользнул. В течение всего вечера никто не видел Холлидея – да, никто, потому что он уже попал в руки своих врагов. Кто приходил к мадам Оливер, был ли он Холлидеем? Да, был, потому что, хотя она и не знала его в лицо, вряд ли кто-нибудь смог бы обмануть ее с профессиональной точки зрения. Он вошел сюда, поговорил с мадам, вышел. И что случилось потом?

Схватив меня за руку, Пуаро буквально поволок меня назад.

– Теперь, друг мой, вообразите, что сейчас день его исчезновения, и мы ищем следы. Вы ведь любите всякие следы, правда? Смотрите: вот они, следы мужчины, следы Холлидея… он идет быстро, и вдруг – ах! Мы видим другие следы позади, и этот человек тоже спешит… но это маленькие следы, женские… Смотрите, они перекрывают следы Холлидея – следы гибкой молодой женщины под вдовьей вуалью. Простите, мсье, говорит она, мадам Оливер послала меня… Он останавливается, поворачивается. И что дальше делает молодая женщина? Она не хочет, чтобы кто-нибудь заметил их вместе. Конечно, это просто случайность – что она догнала его как раз возле вон того прохода между домами, разделяющего два сада. Она ведет его по этой аллее. Справа – сад виллы мадам Оливер, слева – сад другой виллы… и именно из этого сада, отметьте для себя, упало дерево, чуть-чуть не на нас. Обе калитки – того и другого сада – ведут на аллею. И здесь – засада. Выскакивают люди, хватают Холлидея и тащат в тот странный дом.

– Боже милостивый, Пуаро! – воскликнул я. – Вы воображаете, что видите все это?

– Я вижу это в уме, друг мой. Так, и только так все могло произойти. Идемте, вернемся в дом.

– Вы хотите снова увидеть мадам Оливер?

Пуаро загадочно улыбнулся:

– Нет, Гастингс, я хочу увидеть лицо той леди, что поднялась по ступеням наверх.

– И что вы думаете, кто она? Родственница мадам Оливер?

– Куда более вероятно, что она секретарь… и к тому же нанятый не слишком давно.

Дверь открыл все тот же вежливый псаломщик.

– Вы не могли бы сказать мне имя той леди, – спросил Пуаро, – леди в вуали вдовы, она вошла совсем недавно?

– Мадам Вероне? Секретарь хозяйки?

– Именно. Вы не могли бы оказать нам любезность и спросить ее, не уделит ли она нам минутку?

Молодой человек исчез, но очень скоро вернулся.

– Мне очень жаль. Мадам Вероне уже снова ушла.

– Думаю, это не так, – негромко сказал Пуаро. – Назовите ей мое имя, а я мсье Эркюль Пуаро, и скажите, что для меня очень важно увидеть ее сию минуту, – или я прямиком отправлюсь в префектуру.

Наш посланник снова исчез. На этот раз леди спустилась вниз. Она направилась в салон. Мы последовали за ней. Она повернулась и подняла вуаль. К немалому моему изумлению, я узнал в ней нашу старую противницу, графиню Русакову – русскую графиню, организовавшую одно из самых остроумных похищений драгоценностей в Лондоне.

– Как только я заметила вас в холле, я сразу стала ожидать самого худшего, – горестным тоном произнесла графиня.

– Дорогая графиня Русакова…

Она покачала головой.

– Инесса Вероне, так меня зовут теперь, – пробормотала она. – Испанка, вышедшая замуж за француза. Что вам от меня нужно, мсье Пуаро? Вы ужасный человек. Выжили меня из Лондона. Полагаю, вы расскажете великой мадам Оливер все обо мне и изгоните меня из Парижа? Мы, бедные русские, тоже должны как-то жить, знаете ли!

– Нет, мадам, дело куда серьезнее, – сказал Пуаро, рассматривая ее. – Я предлагаю пойти на соседнюю виллу и освободить мистера Холлидея, если он еще жив. Я знаю все, как видите.

Я увидел, как она внезапно побледнела. И закусила губу. А потом заговорила со своей обычной решительностью:

– Он еще жив… но он не на той вилле. Идемте, мсье. Я заключаю с вами сделку. Свобода для меня – и жизнь для мистера Холлидея, а заодно для вас.

– Принимаю, – кивнул Пуаро. – Я и сам хотел предложить то же самое. Кстати, вы работаете на Большую Четверку, мадам?

И снова смертельная бледность залила ее лицо, но она не ответила на вопрос моего друга.

Вместо этого она спросила:

– Вы позволите мне позвонить? – и, подойдя к телефону, назвала номер. – Это номер той виллы, – пояснила она, – где находится в плену ваш друг. Вы можете сообщить его полиции – но гнездышко опустеет к тому моменту, как они туда явятся. Это вы, Андре? Да, это я, Инесса. Маленький бельгиец все знает. Отправьте Холлидея в отель и сматывайтесь.

Она повесила трубку и с улыбкой повернулась к нам.

– Вы поедете с нами в гостиницу, мадам.

– Разумеется, именно этого я и ожидала.

Я поймал такси, и мы все вместе поехали в отель. По лицу Пуаро я видел, что он сбит с толку. Все выглядело уж слишком просто. Наконец мы добрались до отеля. Нам навстречу вышел портье.

– Там приехал какой-то джентльмен… он в вашем номере. Он выглядит очень больным. С ним приехала сиделка, но она уже ушла.

– Все в порядке, – сказал Пуаро. – Этот человек – мой друг.

Мы вместе поднялись по лестнице. В кресле у окна сидел изможденный молодой человек, выглядевший просто ужасно. Пуаро подошел к нему.

– Вы – Джон Холлидей? – Человек кивнул. – Покажите мне вашу левую руку. У Джона Холлидея есть родинка под левым локтем.

Человек засучил рукав. Родинка была на месте. Пуаро поклонился графине. Она повернулась и вышла из комнаты.

Стакан бренди отчасти оживил Холлидея.

– Бог мой… – прошептал молодой человек. – Я прошел через ад… через ад… Это просто демоны и дьяволы в человеческом облике… Моя жена… где она? Что она думает? Они твердили мне, что она поверит… поверит…

– Она не поверила, – твердо сказал Пуаро. – Ее вера в вас ничуть не поколебалась. Она ждет вас… она и ваше дитя.

– Слава богу… Я с трудом верю, что снова свободен.

– Теперь, когда вы немного пришли в себя, мсье, я хотел бы выслушать вашу историю с самого начала.

Холлидей посмотрел на него с каким-то странным выражением.

– Я… ничего не помню, – сказал он.

– Что?!

– Вы когда-нибудь слышали о Большой Четверке?

– Кое-что слышал, – сухо ответил Пуаро.

– Вы не знаете того, что известно мне. Они обладают безграничной силой. Если я буду хранить молчание, я буду в безопасности… а если я скажу хоть слово – не только я сам, но и все, кто мне дорог, подвергнутся невыразимым страданиям. И это не предположения. Я знаю. И я… я ничего не помню.

И, с трудом поднявшись, он вышел из комнаты.

На лице Пуаро отразилась озадаченность.

– Так, значит, вот оно как? – пробормотал он. – Большая Четверка снова выиграла. Что это у вас в руке, Гастингс?

Я протянул ему.

– Графиня написала перед уходом, – пояснил я.

Пуаро развернул записку. Там было написано: «Au revoir[12] – I.V.».

– Она подписалась своими инициалами… I.V. Возможно, это и случайность, но ее инициалы как раз и обозначают римскую четверку… Хотел бы я знать, Гастингс, хотел бы я знать…

В ночь своего освобождения Холлидей ночевал в отеле, в номере рядом с нашим, и всю ночь напролет я слышал, как он стонет и вскрикивает во сне. Без сомнения, то, что Холлидею пришлось испытать в плену, сильно повлияло на его нервы, и утром мы снова не смогли ничего от него добиться. Он лишь повторял свое заявление о безграничной силе, находящейся в распоряжении Большой Четверки, и говорил, что они обязательно страшно отомстят ему, если он скажет хоть слово.

После ленча он отправился к своей жене в Англию, но мы с Пуаро остались в Париже. Я рвался действовать так или иначе, и благодушная неподвижность Пуаро раздражала меня.

– Ради всего святого, Пуаро, – требовал я, – давайте же чем-нибудь займемся!

– Блестяще, mon ami, блестяще! «Займемся чем-нибудь»! Чем именно? Умоляю, выражайтесь точнее!

– Ну, разумеется, Большой Четверкой!

– Cela va sans dire[13]. Но как вы намерены расправиться с ней?

– Ну, с помощью полиции, – рискнул предположить я.

Пуаро улыбнулся.

– Полиция примет нас за фантазеров. Мы ничего не можем ей представить… ничего существенного. Мы должны ждать.

– Ждать чего?

– Ждать, пока они что-нибудь предпримут. Ну, например, вы, англичане, поголовно увлекаетесь и восхищаетесь боксом. Там как? Если один человек не двигается, это должен делать другой… и, позволяя противнику атаковать себя, боксер узнает кое-что о нем. Такова и наша игра – позволить другой стороне действовать и предпринимать атаки. А я не сомневаюсь в том, что атака последует. Начать с того, что они попытались удалить меня из Англии. Но потерпели неудачу. Затем в Дартмуре мы вмешались и спасли их жертву от виселицы. А вчера мы снова нарушили их планы. Можете быть уверены, они этого так не оставят.

Пока я размышлял над его словами, раздался стук в дверь. Не ожидая ответа, в комнату вошел какой-то человек и закрыл дверь за собой. Человек был высоким, со слегка искривленным носом и желтоватым цветом лица. На нем было застегнутое до подбородка пальто и мягкая шляпа, надвинутая до самых глаз.

– Извините меня, джентльмены, за несколько бесцеремонное вторжение, – произнес он мягким голосом, – но мое дело носит совершенно необычный характер.

Улыбаясь, он подошел к столу и сел. Я готов был вскочить и вышвырнуть нахала, но Пуаро жестом остановил меня.

– Как вы и сами сказали, мсье, ваше вторжение несколько бесцеремонно. Не будете ли вы любезны объяснить причину?

– Мой дорогой мсье Пуаро, причина весьма проста. Вы раздражаете моих друзей.

– Чем именно?

– Да полно, полно, мсье Пуаро! Вы же это не всерьез спрашиваете? Вы это знаете так же хорошо, как и я.

– Это, мсье, зависит от того, кто именно ваши друзья.

Не говоря ни слова, посетитель достал из кармана пачку сигарет, открыл ее, вытряхнул четыре сигареты и бросил их на стол. Потом собрал их и снова сложил в пачку, а пачку спрятал в карман.

– Ага! – сказал Пуаро. – Так вот оно как? И что ваши друзья предлагают?

– Они предлагают, мсье, что вам следует применить ваши способности – весьма выдающиеся способности – к привычным для вас расследованиям и что вам следует вернуться в Лондон, чтобы решать проблемы дам высшего света.

– Вполне мирная программа, – сказал Пуаро. – Но предположим, что я не соглашусь?

Мужчина сделал красноречивый жест.

– Нам будет чрезвычайно жаль, – сказал он. – Так же, как всем друзьям и поклонникам великого мсье Эркюля Пуаро. Но сожаления, даже самые искренние, не могут вернуть человека к жизни.

– Весьма деликатно изложено, – сказал Пуаро, кивая. – А предположим, что я… соглашаюсь?

– В таком случае я уполномочен предложить вам… некую компенсацию.

Он вынул из кармана бумажник, достал десять банкнот и выложил их на стол. Каждая банкнота достоинством в десять тысяч франков.

– Это всего лишь подтверждение наших добрых намерений, – произнес визитер. – Вы получите в десять раз больше.

– Боже мой! – воскликнул я, вскакивая. – Вы осмеливаетесь думать…

– Сядьте, Гастингс, – резко произнес Пуаро. – Совладайте со своей прекрасной и честной натурой и сядьте. Вам же, мсье, я скажу следующее. Что может помешать мне позвонить в полицию и передать вас в руки закона, пока мой друг придержит вас, чтобы вы не сбежали?

– Ну, если вы считаете это разумным поступком – попробуйте, – холодно откликнулся наш визитер.

– О! Вы только послушайте, Пуаро! – закричал я. – Нет, я этого не выдержу! Звоните в полицию, и покончим со всем этим!

Вскочив, я бросился к двери и встал спиной к ней.

– Это выглядит слишком очевидным, – пробормотал Пуаро, словно обсуждая что-то сам с собой.

– Но вам не нравится очевидность, а? – сказал наш посетитель, улыбаясь.

– Ну же, Пуаро! – настойчиво произнес я.

– На вашу ответственность, друг мой.

Как только он снял с телефона трубку, мужчина неожиданно совершенно по-кошачьи прыгнул на меня. Я был готов к схватке. В следующую секунду мы сцепились и начали топтаться по комнате. Вдруг я почувствовал, как он ослабел и покачнулся. Я поднажал. Он отступил. А потом случилось нечто совершенно неожиданное. Я вдруг почувствовал, что лечу вперед. Я врезался головой в стену и мешком свалился на пол. В следующую минуту я уже был на ногах, однако дверь успела захлопнуться за моим противником. Я бросился к ней – дверь была заперта снаружи на ключ. Я выхватил у Пуаро телефон.

– Контора? Остановите человека, который сейчас выйдет! Высокий мужчина, в темном пальто, застегнутом наглухо, в мягкой шляпе. Его необходимо передать полиции!

Через считаные минуты после бегства нашего визитера мы услышали шум в коридоре снаружи. Ключ повернулся, и дверь распахнулась настежь. Мы увидели управляющего гостиницы.

– Тот человек… вы его схватили? – закричал я.

– Нет, мсье. Никто не спускался вниз.

– Вы упустили его!

– Мы никого не упускали, мсье. Он просто не мог ускользнуть.

– Ну, я думаю, кого-то вы все-таки видели, – сказал Пуаро обычным своим мягким тоном. – Возможно, мимо вас проходил кто-то из персонала гостиницы?

– Только официант с подносом, мсье.

– А! – сказал Пуаро, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

После нашего приключения на вилле в Пасси мы поспешно вернулись в Лондон. Пуаро ожидали несколько писем. Он прочел одно из них с удивленной улыбкой, а затем протянул мне.

– Прочтите это, mon ami!

Я прежде всего посмотрел на подпись «Эйб Райланд» и вспомнил слова Пуаро: «самый богатый человек в мире». Письмо мистера Райланда было коротким и язвительным. Он выражал глубокое разочарование причинами, по которым Пуаро в последний момент отказался ехать в Южную Америку.

– Это заставляет здорово подумать, а? – сказал Пуаро.

– Ну, полагаю, вполне естественно, что он несколько раздражен.

– Нет-нет, вы не понимаете. Вспомните слова Майерлинга, того человека, который пытался укрыться здесь у нас… но все же пал от руки врага: «Номер Второй изображается латинской буквой S с двумя вертикальными чертами – знаком доллара, а также двумя полосками со звездой. Это может означать, что он американец, а также, что он представляет собой силу денег». Добавьте к этим словам то, что Райланд предложил гигантскую сумму, искушая меня покинуть Англию, и… И что тогда, Гастингс?

– Вы хотите сказать, – изумленно произнес я, – что подозреваете Эйба Райланда, мультимиллионера, в том, что он – Номер Второй в Большой Четверке?

– Ваш блестящий ум ухватил идею, Гастингс. Да, я подозреваю его. Вы весьма выразительно произнесли слово «мультимиллионер»… но позвольте сказать вам вот что. Все это дело затеял человек, стоящий на вершине социальной пирамиды. А мистер Райланд обладает репутацией человека, не всегда чистоплотного в делах. То есть мы имеем в его лице человека даровитого и не слишком обремененного совестью, человека, у которого есть столько денег, сколько ему нужно, и есть вся та власть, которую они дают.

В словах Пуаро, безусловно, что-то было… Я спросил, когда он проникся уверенностью относительно мистера Райланда.

– Это не уверенность. Я не уверен. Я не могу быть уверенным. Друг мой, я бы отдал все за то, чтобы действительно знать. Если я докажу, что Эйб Райланд – действительно Номер Второй, мы сразу же намного приблизимся к цели.

– Как я понял из этого, – сказал я, постучав пальцем по письму, – он как раз приезжает в Лондон. Вы не собираетесь явиться к нему с визитом и лично принести извинения?

– Я просто обязан это сделать.

Два дня спустя Пуаро вернулся домой невероятно возбужденным. Он схватил меня за руки, как делал только в минуты чрезвычайно сильного волнения.

– Друг мой, изумительная возможность, беспрецедентно, такое никогда не повторится, само идет в руки! Но опасно, смертельно опасно. Я не вправе даже просить вас об этой попытке…

Если Пуаро пытался напугать меня, он выбрал неверный путь, именно это я ему и сказал. Немного успокоившись, он изложил мне свой план.

Похоже, этот самый Райланд вознамерился нанять секретаря-англичанина, человека с хорошими манерами, прилично выглядящего и знающего свет. Пуаро подумал, что я вполне могу занять этот пост.

– Я бы предпочел сделать это сам, друг мой, – виновато объяснил он, – однако, видите ли, практически невозможно загримировать меня так, как это необходимо. Конечно, я очень хорошо говорю по-английски, кроме тех случаев, когда очень взволнован, – но едва ли настолько хорошо, чтобы обмануть тренированное ухо; и даже если я пожертвую своими усами, сомневаюсь, что во мне перестанут видеть Эркюля Пуаро.

Я тоже в этом сомневался и заявил, что готов и весьма желаю принять участие в деле и проникнуть в дом Райланда.

– Впрочем, могу поставить десять к одному, что он просто не наймет меня, – заметил я.

– О, непременно наймет! Я устрою вам такие рекомендации, что он просто пальчики оближет! Вас порекомендует сам министр внутренних дел!

Мне показалось, что это уж чересчур, однако Пуаро отмел все мои возражения.

– Он это сделает, вот и все. Я расследовал для него одно небольшое дельце, которое вообще-то могло стать причиной очень большого скандала. Все было решено, к удовлетворению обеих сторон, и теперь, как у вас говорят, он просто клюет у меня с ладошки!

Нашим первым шагом в этой авантюре стало приглашение гримера. Это был невысокий человечек с причудливой, несколько птичьей манерой держать голову склоненной набок – почти так же, как делал это сам Пуаро. Мастер некоторое время молча изучал меня, а затем приступил к работе. Когда через полчаса я посмотрел на себя в зеркало, то был ошеломлен. Ботинки особого фасона сделали меня по меньшей мере на два дюйма выше ростом, а пиджак, сшитый без моего ведома, заставлял меня выглядеть тощим, нескладным и худосочным. Мои брови каким-то волшебным образом изменились, придав лицу совершенно новое выражение, и еще мне за щеки были засунуты особые подушечки, изменившие очертания лица, а загар стал намного гуще. Мои усы исчезли, зато во рту сбоку появился золотой зуб.

– Вас зовут Артур Невилл, – сообщил мне Пуаро. – Да храни вас господь, друг мой… потому что, боюсь, я посылаю вас в слишком опасное место.

В этом весь Пуаро – он заявил, что мы за это время раздобыли достаточно информации, чтобы проникнуть в умы наших противников, – но я-то предпочел, чтобы мы добились несколько более ощутимых результатов.

С того момента, как мы впервые столкнулись с Большой Четверкой, она совершила уже два убийства, похитила Холлидея и чуть было не прикончила Пуаро и меня самого; поэтому едва ли можно было сказать, что мы ведем счет в этой игре.

Пуаро весьма беспечно отнесся к моим жалобам.

– Пока что, Гастингс, – сказал он, – смеются они. Это верно, но ведь это ваша пословица, не так ли: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним»? Так что мы еще посмотрим, друг мой, мы посмотрим. Вы должны также помнить, – добавил он, – что мы имеем дело не с обычными преступниками, но со вторым по счету величайшим умом в мире.

Я не стал доставлять ему удовольствие и спрашивать, кто же является первым. Я знал ответ, по крайней мере, я знал, что ответит Пуаро, а вместо этого я – вполне безуспешно – попытался вытянуть из него, какие шаги он намерен предпринять, чтобы выследить врага. Как обычно, он держал меня в полном неведении относительно своих планов, но я догадался, что он связался с кое-какими секретными агентами в Индии, Китае и России, и по некоторым его обмолвкам и похвальбам я понял, что он по крайней мере продвинулся в исследовании хода мысли противника.

Пуаро почти полностью оставил свою практику, и я знаю, что в этот период он отказался от нескольких совершенно исключительных предложений. Вообще-то он время от времени начинал расследовать случаи, которые вызывали в нем интерес, но обычно бросал расследование в тот момент, когда выяснял, что данное дело никак не связано с Большой Четверкой.

Занятая Эркюлем Пуаро позиция принесла немалую выгоду нашему другу инспектору Джеппу. Несомненно, он завоевал славу, раскрыв несколько случаев, которые он едва ли смог бы распутать самостоятельно, не получив от Пуаро доведенные до половины расследования.

В ответ на это Джепп представлял нам во всех подробностях любое дело, которое, как он думал, могло бы заинтересовать маленького бельгийца, и когда ему в руки попал случай, который газеты назвали «Тайной Желтого Жасмина», он позвонил Пуаро и спросил, не хочет ли тот вникнуть в новую загадку.

Именно в результате этого звонка через месяц после моих приключений в доме Эйба Райланда мы с Пуаро сидели вдвоем в купе поезда, уносящего нас от дымного и пыльного Лондона в маленький городок Маркет-Хэндфорд в Вустершире – именно там произошла трагедия.

Пуаро сидел, забившись в угол купе.

– И что же вы думаете об этом деле, Гастингс?

Я не сразу ответил на его вопрос; я чувствовал, что тут следует проявить осторожность.

– Ну, оно выглядит довольно запутанным, – я не спешил с выводами.

– Да, верно, – довольным тоном бросил Пуаро.

– Мне кажется, что наша поездка совершенно явственно обозначает то, что вы считаете смерть мистера Пэйнтера убийством… а не самоубийством и не результатом несчастного случая.

– Нет-нет, вы неверно меня поняли, Гастингс. Даже если принять, что смерть мистера Пэйнтера наступила в результате несчастного случая, все равно остается слишком много непонятных обстоятельств, требующих объяснения.

– Ну, я именно это и имел в виду, когда сказал, что дело запутанное.

– Давайте рассмотрим все основные факты, методически и не спеша. Напомните их мне, Гастингс, в хронологическом порядке.

Я сосредоточился, стараясь быть как можно более методичным и хронологичным.

– Начнем с самого мистера Пэйнтера, – сказал я. – Человек пятидесяти пяти лет, богатый, можно сказать, любитель попутешествовать. За последние двенадцать лет он мало бывал в Англии, но вдруг устал от постоянных путешествий, купил небольшое имение в Вустершире, неподалеку от Маркет-Хэндфорда, и приготовился осесть там надолго. И первым делом он написал своему единственному родственнику, племяннику Джеральду Пэйнтеру, сыну его младшего брата, – и предложил тому приехать и поселиться в его доме в Крофтланде (именно так называлось то местечко), чтобы пожить рядом с дядей. Джеральд Пэйнтер, нищий молодой художник, с удовольствием принял приглашение и к тому моменту, когда произошла трагедия, жил с дядей уже около семи месяцев.

– Ваш стиль изложения великолепен, – пробормотал Пуаро. – Мне все время казалось, что это говорит ожившая книга, а не мой друг Гастингс.

Не обратив внимания на выпад Пуаро, я продолжил, стараясь оживить историю:

– Мистер Пэйнтер держал в Крофтланде немалый штат – шесть слуг, да еще его личный слуга-китаец А Линг.

– Слуга-китаец А Линг… – прошептал Пуаро.

– В последний вторник мистер Пэйнтер после обеда пожаловался, что чувствует себя плохо, и одного из слуг отправили за врачом. Мистер Пэйнтер принял доктора в своем кабинете, отказавшись лечь в постель. Что произошло между ними, никто не знает, однако доктор Квентин, прежде чем уйти, повидал экономку, сказал, что сделал мистеру Пэйнтеру подкожный укол, поскольку сердце его пациента работало слишком плохо, и посоветовал не беспокоить хозяина, а потом задал несколько довольно странных вопросов о слугах – как давно они здесь, откуда прибыли и так далее.

Экономка ответила на вопросы доктора, как сумела, хотя и была весьма ими озадачена. Ужасное открытие было сделано на следующее утро. Одна из горничных, спустившись вниз, почувствовала тошнотворный запах горящей плоти, и этот запах, похоже, исходил из кабинета хозяина. Горничная попыталась открыть дверь, но та оказалась заперта изнутри. С помощью Джеральда Пэйнтера и китайца дверь быстро взломали – и вошедших ожидало жуткое зрелище. Мистер Пэйнтер упал в газовый камин, и его лицо и голова обгорели до полной неузнаваемости.

Конечно, в тот момент не возникло никаких подозрений, поскольку случившееся восприняли как несчастный случай. Если кого-то и следовало винить, то лишь доктора Квентина, давшего своему пациенту наркотическое средство и оставившего его в таком состоянии одного. Но потом последовало удивительное открытие.

На полу нашли газету – она явно соскользнула с колен старого джентльмена. Когда ее рассмотрели как следует, увидели, что на ней что-то начерчено, это был слабый чернильный след. Письменный стол располагался рядом с креслом, в котором обычно сидел мистер Пэйнтер, а указательный палец погибшего оказался испачкан чернилами вплоть до второго сустава. Стало совершенно ясно, что мистер Пэйнтер, не в состоянии уже удержать перо, обмакнул в чернильницу палец и умудрился нацарапать два слова на газете, которая лежала у него на коленях, – но сами по себе эти слова выглядели совершенно бессмысленно и фантастично: «Желтый Жасмин»– вот и все.

В Крофтланде растет множество кустов желтого жасмина вдоль стен дома, и потому все подумали, что умирающий, уже плохо соображая, почему-то вспомнил об этих цветах. Конечно же, газеты, вопреки здравому смыслу, раздули эту историю, окрестив ее «Тайной Желтого Жасмина», – несмотря на то, что эти слова явно не имели никакого смысла и значения.

– Не имели значения, говорите? – сказал Пуаро. – Ну, без сомнения, если вы так считаете, так оно и должно быть.

Я с сомнением посмотрел на него, но не увидел насмешки в его глазах.

– А потом, – продолжил я, – произошло взволновавшее всех дознание.

– Чувствую, как вы мысленно облизываетесь, – заметил Пуаро.

– Нашлось кое-что, свидетельствующее против доктора Квентина. Начать с того, что он не был здешним постоянным врачом, он лишь временно замещал доктора Болито, который уехал на месяц в более чем заслуженный отпуск. Возникло предположение, что небрежность врача стала прямой причиной несчастного случая. Но показания врача вызвали нечто вроде сенсации. Оказалось, что мистер Пэйнтер жаловался на здоровье с самого момента своего приезда в Крофтланд. Доктор Болито навещал его время от времени, но когда доктор Квентин впервые увидел его пациента, он был озадачен некоторыми симптомами. Квентин лишь однажды видел мистера Пэйнтера до того самого вечера, когда за ним прислали сразу после обеда. Как только врач остался наедине с больным, тот рассказал ему удивительную историю. Прежде всего, объяснил он, он вовсе не чувствует себя плохо, но вкус поданного к обеду мяса с соусом карри показался ему странным и необычным. Отослав А Линга за какой-то мелочью, мистер Пэйнтер быстро сложил содержимое своей тарелки в чашку и теперь просит врача забрать эту еду и выяснить, все ли с ней в порядке.

Вопреки заявлению мистера Пэйнтера, что он чувствует себя нормально, доктор отметил, что потрясение, вызванное мыслью о возможном присутствии яда, сильно повлияло на него и что сердце пациента работает с трудом. Поэтому врач предложил сделать укол – но не наркотического средства, а всего лишь сердечного.

На этом, похоже, история и закончилась – если, конечно, не считать того странного факта, что в карри с тарелки мистера Пэйнтера, подвергнутом анализу, нашлось такое количество опиума в порошке, что его хватило бы на убийство двоих здоровых мужчин!

Я замолчал.

– И каковы ваши выводы, Гастингс? – негромко спросил Пуаро.

– Ну, трудно сказать… Это может быть несчастным случаем… а то, что именно тем вечером кто-то пытался отравить Пэйнтера, вполне может оказаться простым совпадением.

– Но вы так не думаете? Вы предпочитаете верить, что это – убийство?

– А вы разве нет?

– Друг мой, я вообще не рассуждаю подобным образом. Я не пытаюсь примирить свой ум с двумя противоположными ответами – убийство или несчастный случай; ответ найдется тогда, когда мы разрешим другую проблему… да, тайну «Желтого Жасмина». Кстати, вы тут кое-что пропустили.

– Вы имеете в виду две линии, начерченные под прямым углом друг к другу, – едва заметные линии сразу под словами на газете? Я не думал, что они могут иметь какое-то значение.

– Ваши мысли всегда уходят в сторону, Гастингс. Но давайте оставим загадку «Желтого Жасмина» и займемся загадкой карри.

– Да, понимаю. Кто отравил соус? Почему? Тут возникает сразу сотня вопросов. Само собой, готовил карри А Линг. Но зачем ему убивать своего хозяина? Может быть, он член какого-то влиятельного китайского клана? О таких вещах пишут иногда. Клан Желтый Жасмин, возможно. Потом еще есть Джеральд Пэйнтер.

И тут я замолчал.

– Да, – произнес Пуаро, кивая. – Еще есть Джеральд Пэйнтер, как вы справедливо заметили. Он наследник своего дяди. Но в тот вечер он не обедал дома.

– Он мог подложить яд в какие-то ингредиенты карри, – предположил я. – А потом позаботился о том, чтобы отсутствовать в нужный момент, ведь иначе и ему пришлось бы попробовать этот соус.

Думаю, мои доводы произвели немалое впечатление на Пуаро. Он посмотрел на меня с куда большим вниманием, чем во время рассказа.

– Он вернулся поздно, – продолжил я, развивая гипотетическую линию событий. – Увидел свет в кабинете своего дяди, вошел и, обнаружив, что план отравления не сработал, сунул старика в огонь.

– Но мистер Пэйнтер, вовсе не дряхлый мужчина пятидесяти пяти лет, едва ли позволил бы сжечь себя, он стал бы сопротивляться, Гастингс. Ваша реконструкция неправдоподобна.

– Ну хорошо, Пуаро! – воскликнул я. – У нас есть еще время, так что скажите, как вы все это себе представляете!

Пуаро одарил меня улыбкой, выпятил грудь и торжественно начал:

– Если мы рассматриваем данный случай как убийство, то сразу возникает вопрос: почему избран именно такой способ? Я лично вижу только одну причину: спутать опознание, сделать лицо жертвы совершенно неузнаваемым.

– Что? – вскрикнул я. – Вы полагаете…

– Минутку терпения, Гастингс. Я хотел лишь сказать, что я исследовал это предположение. Есть ли какие-нибудь основания думать, что тело принадлежит не мистеру Пэйнтеру? Может ли оно принадлежать кому-нибудь другому? Я исследовал два эти вопроса и в результате на оба ответил отрицательно.

– Ох! – разочарованно произнес я. – А потом?

Пуаро чуть прикрыл глаза.

– А потом я сказал себе: поскольку тут есть что-то такое, чего я не понимаю, будет лучше, если я рассмотрю все подробности. Я не должен позволять себе слишком концентрировать мысли на Большой Четверке. А! Мы подъезжаем. Моя маленькая одежная щетка, куда же она задевалась? А, вот она… умоляю, друг мой, помогите мне почистить костюм, а потом я окажу вам такую же услугу.

Да, – задумчиво произнес Пуаро, когда наконец оставил в покое одежную щетку. – Нельзя допускать, чтобы умом овладевала одна идея. А мне грозит именно эта опасность. Вообразите себе, друг мой, что даже сейчас, рассматривая данное дело, я подвергаюсь этой опасности! Те две линии, о которых вы упомянули, две линии под прямым углом друг к другу, – чем они могут быть, кроме незаконченной цифры 4?

– О боже! Пуаро! – воскликнул я и расхохотался.

– Да, разве это не абсурдно? Я везде вижу руку Большой Четверки. А! Вон и Джепп идет нас встречать!

Инспектор Скотленд-Ярда и в самом деле ожидал нас на платформе и тепло приветствовал.

– Ну, мсье Пуаро, хорошо, что вы приехали. Думаю, вам это дельце понравится. Вот уж загадка так загадка, верно?

Я сразу понял, что Джепп полностью и окончательно запутался в деле и надеется на помощь Пуаро.

Джепп ожидал нас с автомобилем, и мы поехали в Крофтланд. Там мы увидели приземистый белый дом, совершенно не претенциозный, весь опутанный вьющимися растениями, среди которых был и желтый жасмин, усыпанный похожими на яркие звездочки цветами. Джепп посмотрел на жасмин, и мы тоже.

– Должно быть, чувствовал запах цветов, когда писал те слова, бедный малый, – сказал инспектор. – Галлюцинации, возможно… подумал, что он в саду.

Пуаро улыбнулся Джеппу.

– Так что же это было, дорогой Джепп? – спросил он. – Несчастный случай или убийство?

Похоже было, что вопрос немного смутил инспектора.

– Ну, если бы не этот фокус с карри, я бы голосовал за несчастный случай, без сомнения. Тут нет никакого смысла… совать живого человека головой в огонь… да он заорал бы на всю округу!

– Ах! – вдруг вполголоса воскликнул Пуаро. – Какой же я дурак! Полный имбецил! Вы куда умнее меня, Джепп.

Инспектор был явно ошарашен комплиментом – ведь обычно Пуаро хвалил только самого себя. Джепп покраснел и пробормотал что-то в том смысле, что лично он в этом очень сомневается.

Он проводил нас через дом к той комнате, в которой произошла трагедия, – к кабинету мистера Пэйнтера. Кабинет оказался просторным, с низким потолком, с книжными стеллажами вдоль стен и большими кожаными креслами.

Пуаро сразу же посмотрел на окно.

– А что окно, оно было открыто? – спросил мой друг.

– Вот тут тоже загвоздка, честно говоря, – ответил Джепп. – Когда доктор вышел из этой комнаты, он просто притворил дверь за собой. Но на следующее утро она оказалась запертой на ключ. Кто ее запер? Мистер Пэйнтер? А Линг утверждает, что окно было закрыто и заперто на задвижку. Доктор Квентин, наоборот, считает, что окно было лишь прикрыто, но поклясться в этом не может. Если бы мог – это было бы совсем другое дело. Если хозяин дома действительно был убит, то кто-то должен был войти в кабинет через дверь или через окно. Если через дверь – это дело рук кого-то из домашних; если через окно – это мог быть кто угодно. Когда слуги ворвались в кабинет, они первым делом открыли окно, и горничная, сделавшая это, считает, что оно не было заперто, но она очень плохой свидетель – вспомнит все что угодно, только намекни!

– А что с ключом?

– И тут тоже никакой ясности. Ключ нашли на полу среди обломков двери. Он мог вылететь из замочной скважины, мог быть подброшен любым из вошедших в кабинет людей, мог быть подсунут под дверь снаружи.

– То есть по существу могло быть все, что угодно.

– Попали в точку, мсье Пуаро. Так оно и есть.

Пуаро с несчастным видом оглядывался по сторонам и хмурился.

– Я не вижу никакого проблеска, – пробормотал он. – Вот только что… да, я уловил лучик, но тут же снова наступила тьма. Я не вижу главного… я не вижу мотива.

– У молодого Джеральда Пэйнтера есть отличный мотивчик, – мрачно заметил Джепп. – Он был довольно диким существом в юности, могу вам сказать. И экстравагантным. Ну, вы знаете, каковы эти художники… никаких моральных устоев.

– Мой дорогой Джепп, возможно ли, чтобы вы нарочно пускали мне пыль в глаза? Я отлично знаю, что вы подозреваете китайца. Но вы слишком хитры. Вы хотите, чтобы я помог вам, – и все равно ставите палки в колеса.

Джепп взорвался хохотом.

– В этом весь вы, мсье Пуаро. Да, я ставлю на китайца. Признаюсь. Похоже на то, что именно он нахимичил с карри, а уж если он раз попытался избавиться от своего хозяина, то почему бы ему не взяться за дело и во второй раз, сразу, в ту же ночь?

– Я бы удивился, если бы он это сделал, – мягко сказал Пуаро.

– Но меня все равно смущает мотив. Может быть, хотел отомстить за какую-то обиду?

– Я бы удивился, – повторил Пуаро. – Ограбления не было? Ничего не пропало? Драгоценности, деньги, документы?

– Нет… ну, то есть в буквальном смысле – нет.

Я насторожился, Пуаро тоже.

– Это, я полагаю, вряд ли было пропажей, – пояснил Джепп. – Но погибший старина вроде бы писал книгу. Мы узнали об этом только сегодня утром, когда пришло письмо от издателя с просьбой прислать рукопись. Похоже, она должна быть закончена к этому времени. Молодой Пэйнтер и я обыскали тут все, но ни следа рукописи не обнаружили, – наверное, он спрятал ее где-то в другом месте.

Глаза Пуаро загорелись зеленым огнем, который я так хорошо знал…

– Как она называлась, эта книга? – спросил он.

– «Тайная Рука Китая», так было написано в письме издателя.

– Ага! – воскликнул Пуаро, судорожно вздохнув. Потом быстро сказал: – Мне нужно увидеть этого китайца, А Линга.

За китайцем послали, и через несколько минут он шаркающей походкой вошел в кабинет и уставился в пол, только покачивалась косичка на затылке. На бесстрастном лице не отражалось никаких чувств.

– А Линг, – спросил Пуаро, – тебе жаль, что твой хозяин умер?

– Моя очень жалей. Он хороший хозяин.

– Ты знаешь, кто его убил?

– Мой не знай. Моя говорил бы полиси, если знай.

Последовали новые вопросы и ответы. А Линг, все с тем же бесстрастным выражением лица, описал, как он готовил карри. Повар не прикасался к этому соусу, заявил китаец, ни одна рука не притрагивалась к нему, только его собственная. Я не знал, понимает ли китаец, что его слова служат ему не на пользу. Но он настаивал также на том, что окно в сад было в тот вечер заперто на задвижку. Если оно оказалось открыто утром, тогда, должно быть, хозяин сам его открыл. Наконец Пуаро отпустил А Линга.

– Да, вот еще что, А Линг, – окликнул Пуаро китайца, когда тот уже шагнул за порог. – Ты сказал, ты ничего не знаешь о желтом жасмине?

– Нет, что моя может знать?

– И ты ничего не знаешь о том, что было начерчено под этими словами?

Пуаро, уже подошедший к двери, быстро наклонился и что-то начертил на пыльной поверхности маленького столика. Я оказался достаточно близко, чтобы рассмотреть, прежде чем Пуаро все стер. Вертикальная черта, потом линия под прямым углом к ней и наконец еще одна вертикальная, завершившая изображение большой четверки. Китайца словно током ударило. На одно краткое мгновение его лицо исказилось ужасом. А потом столь же внезапно снова обрело бесстрастность, и, повторив, что он ничего не знает, А Линг ушел.

Джепп отправился на поиски молодого Пэйнтера, и мы с Пуаро остались одни.

– Большая Четверка, Гастингс! – воскликнул Пуаро. – Снова Большая Четверка! Пэйнтер был вечным путешественником. В своей книге он, без сомнения, излагал чрезвычайно важные сведения, касающиеся Номера Первого, Ли Чанг Йена, руководителя и направляющего ума Большой Четверки!

– Но кто… как…

– Тише, сюда идут.

Джеральд Пэйнтер оказался вежливым молодым человеком несколько субтильной внешности. Он носил мягкую каштановую бороду и оригинальный шелковый галстук. На вопросы Пуаро он отвечал с полной готовностью.

– Я обедал у одних наших знакомых, по соседству, это семья Уичерли, – пояснил он. – Когда я вернулся домой? О, около одиннадцати. У меня свой ключ, видите ли. Все слуги уже отправились спать, и я, естественно, подумал, что дядя тоже лег. Вообще-то мне показалось, что я заметил этого бесшумного китайского плута А Линга – вроде он как раз выскользнул из холла, но думаю, что я, скорее всего, ошибся.

– Когда вы в последний раз видели своего дядю, мистер Пэйнтер? Я имею в виду, до того, как переехали к нему жить.

– О! Мне было тогда лет десять, не больше. Видите ли, он постоянно ссорился со своим братом, моим отцом.

– Однако он без особого труда отыскал вас, так? Несмотря на то, что прошло довольно много лет?

– Да, тут мне просто повезло, я увидел в газете объявление адвоката.

Больше у Пуаро вопросов к племяннику не было.

Следующим нашим действием стал визит к доктору Квентину. Рассказанная им история в основном была той же самой, что он излагал на дознании, и ему почти нечего было к ней добавить. Он принял нас в своем хирургическом кабинете, поскольку как раз закончил прием пациентов. Доктор выглядел интеллигентным человеком. Некоторая чопорность манер вполне сочеталась с его пенсне, но мне показалось, что он должен использовать только современные методы лечения.

– Мне бы очень хотелось вспомнить, что там было с окном, – искренне сказал он. – Но это очень опасно – пытаться вникнуть в прошедшее, может появиться уверенность в том, чего никогда не бывало. Это вопрос психологии, не так ли, мсье Пуаро? Видите ли, я много читал о ваших методах и могу сказать, что бесконечно восхищаюсь вами. Да, полагаю, что почти наверняка именно китаец подсыпал опиум в карри, но ведь он никогда в этом не признается, и мы никогда не узнаем, зачем он это сделал. Но сунуть человека в огонь – нет, это не в характере нашего китайского приятеля, мне так кажется.

Я вернулся к этому последнему пункту, когда мы с Пуаро, возвращаясь обратно, шли по главной улице Маркет-Хэндфорда.

– Вы думаете, он в этом замешан? – спросил я. – Кстати, надеюсь, Джепп не забыл установить наблюдение за ним? (Инспектор как раз проследовал в полицейский участок по какому-то своему делу.) Эмиссары Большой Четверки обычно чрезвычайно увертливы.

– Джепп не спускает глаз с них обоих, – мрачно ответил Пуаро. – Причем с того самого момента, как был обнаружен труп.

– Ну, в любом случае мы знаем, что Джеральд Пэйнтер к этому не имеет никакого отношения.

– Вы всегда знаете гораздо больше, чем я, Гастингс, и это становится утомительным.

– Ах вы, старая лиса! – рассмеялся я. – Уж вы-то никогда лишнего слова не скажете!

– Если быть честным, Гастингс, это дело в целом мне уже ясно во всех деталях, кроме слов «Желтый Жасмин», – и я начинаю думать, что вы, пожалуй, правы, утверждая, будто они вообще не имеют отношения к преступлению. Но если это так, вам следует подумать, кто в этой истории лжет. Я уже подумал. И еще…

Внезапно он бросился в сторону и исчез в книжной лавке. Несколько минут спустя он вышел, прижимая к себе какой-то сверток. Потом к нам присоединился Джепп, и мы отправились в гостиницу.

На следующее утро я проснулся поздно. Когда я спустился в предоставленную нам гостиную, то обнаружил, что Пуаро уже там, – он шагал взад-вперед, и его лицо искажала боль.

– Не пытайтесь заговорить со мной! – возбужденно воскликнул он, взмахивая рукой. – Нет, до тех пор, пока я не буду знать, что все в порядке… что арест произведен. Ах! Дурной я психолог! Гастингс, если человек пишет предсмертную записку, то лишь потому, что это очень важно! Но все, что он сказал, – это «Желтый Жасмин». Да, возле дома растет желтый жасмин… но это ровным счетом ничего не значит! Однако что же могут означать эти слова? Именно то, что означают. Слушайте! – Он раскрыл небольшую книгу, которую держал в руке. – Друг мой, мне вдруг пришло в голову, что надо бы получше вникнуть в предмет. Что такое в точности желтый жасмин? И эта маленькая книжица объяснила мне все! Слушайте!

Он прочел:

– «Gelsemini Radix, желтый жасмин. Составные части: алкалоиды gelseminine C₂₂H₂₆N₂O₃, сильный яд, действующий на манер кониина; gelsemine C₁₂H₁₄NO₂, действующий как стрихнин; gelsemic acid и так далее. Сильный депрессант, действующий на центральную нервную систему. В итоге парализует двигательные нервные окончания, в больших дозах вызывает головокружение и мышечную слабость. Может наступить смерть в результате паралича дыхательных центров».

Вы понимаете, Гастингс? Я подозревал это с самого начала, когда Джепп заметил что-то насчет живого человека, которого сунули бы в огонь. Потом я осознал, что сожгли уже мертвого человека.

– Но зачем? Какой в этом смысл?

– Друг мой, если вы выстрелите в человека или ударите его ножом, когда он уже умер, или даже просто стукнете его по голове, следствие быстро установит, что повреждения нанесены после смерти. Но если голова человека превратилась в уголь, никто просто не станет искать других причин смерти, и решат, что человек, чудом избежавший отравления за обедом, едва ли будет отравлен позже. Так кто же лжет, спрашиваем мы снова. Я решил, что А Лингу следует верить…

– Что?! – вскрикнул я.

– Вы удивлены, Гастингс? А Линг знает о существовании Большой Четверки, это слишком очевидно, и также очевидно, что до того момента он никак не связывал эту банду с убийством своего хозяина. Если бы китаец был убийцей, его лицо не утратило бы привычного выражения, ведь он был бы готов к вопросу. Поэтому я решил, что А Линг говорит правду, и сосредоточил свое внимание на Джеральде Пэйнтере. Мне казалось, что Номер Четвертый мог бы с легкостью играть роль племянника.

– Что?! – снова воскликнул я. – Номер Четвертый?

– Нет, Гастингс, он не Номер Четвертый. Как только я прочитал в этой книге о желтом жасмине, я увидел правду. На самом-то деле она сама бросается в глаза.

– Как обычно, – холодно заметил я, – в мои глаза она почему-то не бросается.

– Потому что вы не пользуетесь своими маленькими серыми клеточками. У кого была возможность отравить карри?

– У А Линга, конечно. Больше ни у кого.

– Ни у кого? А как насчет врача?

– Но это было бы после того.

– Разумеется, после. В том карри, который был приготовлен для мистера Пэйнтера, не содержалось ни крошки опиума, но, поскольку врач пробудил в старом джентльмене подозрения, Пэйнтер не дотронулся до соуса и передал его доктору для исследования – что и входило в план Квентина. Доктор Квентин явился, забрал карри и сделал мистеру Пэйнтеру инъекцию – сердечного средства, как он утверждает, однако на самом деле это был желтый жасмин в смертельной дозе. Когда яд начал действовать, он ушел, предварительно открыв окно. Затем ночью он вернулся – через окно – и сунул мистера Пэйнтера в огонь. Он не обратил внимания на газету, упавшую на пол и прикрытую телом старого джентльмена. Пэйнтер знал, каким ядом его отравили, и приложил все усилия к тому, чтобы обвинить в своей смерти Большую Четверку. Для Квентина не составило труда насыпать порошок опиума в переданный ему карри, а уж потом передать его в лабораторию на исследование. Он изложил нам собственную версию его беседы со старым джентльменом и как бы случайно упомянул об инъекции сердечного средства – на случай, если кто-то заметит на коже убитого след укола. Так что поначалу возникли две версии: несчастный случай и возможное отравление карри А Лингом.

– Но доктор Квентин не может ведь быть Номером Четвертым?

– Полагаю, может. Можно не сомневаться в том, что настоящий доктор Квентин сейчас находится где-нибудь за границей. Номер Четвертый просто стал им на небольшое время. С доктором Болито он договорился в письмах, так что проблем не возникло.

В эту минуту в нашу гостиную ворвался инспектор Джепп, красный как рак.

– Вы его схватили? – тревожно спросил Пуаро.

Джепп покачал головой, переводя дыхание.

– Доктор Болито сегодня утром вернулся из отпуска – его вызвали телеграммой. Никто, правда, не знает, кто эту телеграмму отправил. А тот человек удрал еще ночью. Но мы его поймаем.

Пуаро печально покачал головой.

– Думаю, не поймаете, – сказал он и рассеянно начертил вилкой на столе большую четверку.

Мы с Пуаро частенько обедали в одном маленьком ресторанчике в Сохо. И однажды вечером мы заметили за соседним столом одного нашего друга. Это был не кто иной, как инспектор Джепп, и, поскольку за нашим столом имелось свободное место, он присоединился к нам. Мы уже довольно давно его не видели.

– Вы совсем не заходили к нам в последнее время, – сказал Пуаро с легкой укоризной в голосе. – Ни разу с тех пор, как мы занимались делом Желтого Жасмина, а это было почти месяц назад.

– Я был на севере… потому и не заходил. Как ваши дела? Большая Четверка все еще сильна, а?

Пуаро погрозил ему пальцем:

– А! Вы насмехаетесь надо мной… но Большая Четверка существует, да.

– О, я и не сомневаюсь в этом, только они не представляют собой пуп Вселенной, как вы это видите.

– Друг мой, вы сильно заблуждаетесь. Эта самая Большая Четверка – это величайшая сила зла в мире на сегодняшний день. К чему они стремятся, никто не знает, но подобной преступной организации никогда не существовало. Сильнейший мозг Китая стоит во главе ее, и в ее составе – некий американский миллионер и некая французская ученая дама, а что касается четвертого…

Джепп перебил его:

– Я знаю… знаю. Вы на этом совсем свихнулись. Это становится вашей небольшой манией, мсье Пуаро. Давайте для разнообразия поговорим о чем-нибудь еще. Вы интересуетесь шахматами?

– Я играю, да.

– Вы знаете о вчерашнем происшествии? Матч между двумя игроками с мировым именем, и один из них умирает во время игры!

– Да, мне попадалось упоминание об этом в газетах. Одним участником встречи был доктор Саваронов, русский чемпион; вторым – тем, что скончался от сердечной недостаточности, – блестящий молодой американец Гилмор Уилсон.

– Совершенно верно. Саваронов несколько лет назад обыграл Рубинштейна и стал русским чемпионом. Об Уилсоне говорили, что он станет вторым Капабланкой.

– Весьма любопытное происшествие, – пробормотал Пуаро. – Если я не ошибаюсь, вы как-то заинтересованы в этом случае?

Джепп смущенно засмеялся.

– Вы угадали, мсье Пуаро. Я озадачен. Уилсон был здоров как бык – никаких признаков сердечной болезни. Его смерть совершенно необъяснима.

– Вы подозреваете, что доктор Саваронов просто устранил его? – воскликнул я.

– Едва ли, – сухо ответил Джепп. – Я не думаю, что даже русский стал бы убивать другого человека лишь для того, чтобы не оказаться побежденным в шахматной игре… Да и вообще, насколько я сумел разобраться, тут вовсе не может быть речи о чем-то в этом роде. О докторе говорят, что он очень сильный игрок, его даже называют вторым Ласкером.

Пуаро задумчиво кивнул.

– Так какие у вас идеи? – спросил он. – Почему Уилсон был отравлен? Ведь вы, конечно, предполагаете отравление?

– Само собой. Сердечная недостаточность означает, что ваше сердце вдруг перестает биться, – и так оно и было. Именно это заявил врач в тот момент, но затем в разговоре намекнул нам, что не слишком удовлетворен таким объяснением.

– Когда состоится вскрытие?

– Сегодня вечером. Смерть Уилсона была слишком внезапной. Он выглядел совершенно нормально и как раз собрался сделать ход – и вдруг упал замертво!

– Существует слишком мало ядов, действующих подобным образом, – возразил Пуаро.

– Я знаю. Надеюсь, вскрытие поможет нам разобраться. Но почему кому-то захотелось убрать Гилмора Уилсона, вот что мне хотелось бы знать! Он был совершенно безобидным и скромным молодым парнем. Он только что прибыл из Штатов и явно не мог иметь врагов в этой части мира.

– Это выглядит просто невероятным, – проворчал я.

– Ничуть, – с улыбкой сказал Пуаро. – Я вижу, Джепп уже выстроил свою теорию.

– Да, мсье Пуаро. Я не верю, что яд предназначался для Уилсона… он предназначался для другого человека.

– Для Саваронова?

– Да. Саваронов сильно пострадал от большевиков во время этой их революции. Сообщали даже, что он убит. На самом же деле он бежал и в течение трех лет испытывал невообразимые страдания в самых диких районах Сибири. От пережитого он стал совершенно другим человеком, к тому же он очень болен. Его друзья и знакомые заявили, что с трудом узнали его. Волосы у него совершенно белые, он редко выходит из дома, живет один, с племянницей Соней Давиловой и русским слугой. Он снимает квартиру неподалеку от Вестминстера. Возможно, он до сих пор считает, что за ним следят. И он очень неохотно согласился на участие в матче. Несколько раз отказывался, и лишь когда газеты подняли шум вокруг его «неспортивного поведения», решился играть. Гилмор Уилсон несколько раз бросал ему вызов с упрямством истинного янки и в итоге добился своего. И теперь я спрашиваю вас, мсье Пуаро, почему Саваронов не хотел играть? Да потому, что не хотел привлекать к себе внимание. Не хотел, чтобы кто-то вышел на его след. Таково мое предположение – Гилмор Уилсон пострадал по ошибке.

– А есть ли кто-нибудь такой, кто лично выигрывает от смерти Саваронова?

– Ну, его племянница, наверное. Он недавно получил огромное состояние. Наследство от мадам Господжевой, чей муж был сахарным воротилой при старом режиме. Полагаю, они были когда-то близки, она упорно отказывалась верить слухам о его смерти и завещания не изменила.

– Где проходил матч?

– В квартире Саваронова. Он инвалид, как я вам уже говорил.

– Много людей присутствовало?

– По меньшей мере дюжина… или даже больше.

Пуаро выразительно поморщился:

– Мой бедный Джепп, ваша задача нелегка.

– Если я буду точно знать, что Уилсон отравлен, я смогу ее решить.

– А не приходило ли вам в голову, что если подлинной жертвой является Саваронов, то убийца может повторить попытку?

– Конечно, приходило. Двое моих людей находятся в квартире Саваронова.

– Они пригодятся, если кто-нибудь явится с бомбой под мышкой, – сухо заметил Пуаро.

– А вы заинтересовались, мсье Пуаро, – сказал Джепп, подмигивая. – Хотите поехать в морг и взглянуть на тело Уилсона, пока врачи не занялись им? Кто знает, может быть, его галстучная булавка окажется сидящей косо и это даст вам ключ к разгадке тайны?

– Мой дорогой Джепп, в течение всего обеда у меня просто пальцы чешутся, так хочется мне поправить булавку в вашем собственном галстуке. Вы позволите, да? О! Вот так гораздо приятнее для глаз. Да, пожалуй, съездим в морг.

Я видел, что внимание Пуаро полностью поглощено этой новой проблемой. А поскольку он уже давным-давно не проявлял интереса к каким-либо происшествиям, я порадовался тому, что он снова вернулся в обычное состояние.

Что касается меня самого, я испытывал глубокое сожаление, глядя на неподвижное тело и искаженное лицо незадачливого молодого американца, нашедшего смерть столь странным образом. Пуаро внимательно исследовал труп. Но на нем не было никаких отметин, кроме крошечного шрама на левой руке.

– Врач сказал, это ожог, а не порез, – пояснил Джепп.

Внимание Пуаро обратилось к содержимому карманов погибшего – констебль разложил все на столе специально для нас. Но там было совсем немного вещей: носовой платок, ключи, записная книжка, заполненная заметками, несколько незначительных писем. Но один предмет, стоявший особняком, вызвал у Пуаро горячий интерес.

– Шахматная фигурка! – воскликнул он. – Белый слон! Он тоже был в кармане?

– Нет, фигура была зажата в ладони. Нам пришлось потрудиться, чтобы высвободить слона из пальцев умершего. Нужно будет после вернуть фигурку доктору Саваронову. Она из его прекрасного набора – резная кость!

– Позвольте мне возвратить фигуру. Это объяснит мой визит к нему.

– Ага! – воскликнул Джепп. – Так вы хотите заняться этим случаем?

– Не скрою, хочу. Вы весьма ловко возбудили мое любопытство.

– Это замечательно. Выведет вас из задумчивости. Я вижу, капитан Гастингс тоже доволен.

– Вполне, – рассмеялся я.

Пуаро повернулся к трупу спиной.

– Вы ничего не можете сказать мне еще о… о нем? – спросил он.

– Вряд ли, – ответил Джепп.

– И даже не скажете, что он был левшой?

– Да вы чародей, мсье Пуаро! Как вы узнали? Он действительно был левшой. Но это не имеет никакого отношения к делу!

– Безусловно, не имеет, – поспешил согласиться Пуаро, видя, что Джепп слегка раздражен. – Это просто маленькая шутка, ничего более. Видите ли, мне нравится подшучивать над вами.

Мы ушли, достигнув полного взаимопонимания с инспектором.

На следующее утро мы отправились к доктору Саваронову в Вестминстер.

– Соня Давилова, – размышлял я вслух. – Симпатичное имя.

Пуаро остановился и с отчаянием в глазах уставился на меня.

– Вечно вы ищете романтику! Вы неисправимы. По заслугам вам будет, если Соня Давилова окажется нашим старым другом-врагом графиней Верой Русаковой!

При упоминании о графине я нахмурился.

– Да будет вам, Пуаро, вы же не подозреваете…

– Нет, нет! Я пошутил! Большая Четверка совсем не так сильно заполонила мой мозг, как это кажется инспектору Джеппу.

Дверь квартиры открыл для нас слуга со странным, совершенно неподвижным лицом. При взгляде на него невозможно было представить, что такая физиономия способна выразить хоть какое-нибудь чувство.

Пуаро подал ему свою визитную карточку, на которой Джепп написал несколько слов, и нас провели в низкую длинную комнату, богато обставленную и полную всяческих диковин. На стенах висело несколько прекрасных икон, на полу лежал редкостный персидский ковер. На столе стоял самовар.

Я как раз рассматривал одну из икон, которая, насколько я мог судить, представляла собой немалую ценность, когда краем глаза случайно заметил: Пуаро стоит на полу на четвереньках. Как ни великолепен был ковер в комнате, вряд ли он мог привлечь к себе такое пристальное внимание.

– Не правда ли, исключительно прекрасный экземпляр? – спросил я.

– А? О! Ковер? Нет, я смотрю не на ковер. Но ковер и в самом деле прекрасен, слишком хорош для того, чтобы глупейшим образом вбивать гвоздь в пол прямо сквозь него. Нет, Гастингс, – сказал он, поскольку я шагнул вперед, – сейчас гвоздя уже нет. Но дырка осталась.

Неожиданно сзади послышался шум, заставивший меня обернуться, а Пуаро – резво вскочить на ноги. В дверях стояла девушка. Ее глаза, устремленные на нас, потемнели от подозрения. Девушка была среднего роста, с красивым, несколько угрюмым лицом, синими глазами и совершенно черными, коротко подстриженными волосами. Когда она заговорила, оказалось, что она обладает богатым, звучным голосом, совершенно не английским.

– Боюсь, мой дядя не сможет увидеться с вами. Он очень болен.

– Очень жаль, но, возможно, вы будете так добры и замените его. Вы ведь мадемуазель Давилова, не так ли?

– Да, я Соня Давилова. Что вы хотите узнать?

– Я провожу небольшое расследование того печального происшествия, что случилось прошлым вечером, – я имею в виду смерть мистера Гилмора Уилсона. Вы можете что-нибудь рассказать об этом?

Глаза девушки широко раскрылись.

– Он умер от сердечной недостаточности… во время игры в шахматы.

– Полиция не слишком в этом уверена… в сердечной недостаточности, мадемуазель.

Девушка испуганно вздрогнула.

– Так, значит, это правда! – воскликнула она. – Иван был прав!

– Кто такой Иван и почему вы говорите, что он был прав?

– Иван – это тот человек, который встретил вас… и он уже говорил мне, что, по его мнению, Гилмор Уилсон умер не своей смертью… что его отравили по ошибке.

– По ошибке?

– Да, что яд был предназначен для моего дяди.

Она уже забыла о вспыхнувшем было недоверии к нам и говорила горячо и пылко.

– Но почему вы так считаете, мадемуазель? Кому могло понадобиться отравить доктора Саваронова?

Они покачала головой:

– Я не знаю. Я в совершенном недоумении. А мой дядя не доверяет мне. Возможно, это и естественно… Видите ли, он меня едва знает. Он видел меня, когда я была совсем ребенком, и больше мы не встречались до того момента, как я приехала к нему сюда, в Лондон. Но, насколько я знаю, он чего-то боится. У нас в России множество разных тайных организаций, и я однажды подслушала кое-что такое, что заставило меня думать – он боится одной из них. Скажите мне, мсье… – Она подошла поближе, ее голос упал до шепота: – Вы когда-нибудь слышали об организации, которая называется «Большая Четверка»?

Пуаро едва не выскочил из собственного костюма. Его глаза от изумления округлились и выпучились.

– Почему вы… что вы знаете о Большой Четверке, мадемуазель?

– Это какая-то организация. Я слышала упоминание о ней и позже спросила дядю. Я никогда не видела, чтобы человек был так испуган. Он побелел и задрожал. Он боится их, мсье, чрезвычайно боится, я уверена! А они по ошибке убили этого американца Уилсона.

– Большая Четверка, – пробормотал Пуаро. – Вечно эта Большая Четверка! Удивительное совпадение… Да, мадемуазель, ваш дядя в опасности. Я должен спасти его. А сейчас расскажите мне все в подробностях о трагическом вечере. Покажите мне шахматную доску, стол, как сидели игроки, – в общем, все покажите.

Она отошла в глубь комнаты и выдвинула маленький столик. Его столешница представляла собой шахматную доску, составленную из серебряных и черных квадратов.

– Этот столик был прислан моему дяде несколько недель назад в качестве подарка, с просьбой, чтобы он использовал его в ближайшем матче, в котором будет участвовать. Столик стоял в центре комнаты… вот так.

Пуаро осмотрел столик со вниманием, которое показалось мне совершенно излишним. Он вообще, на мой взгляд, не вел никакого расследования. Многие из его вопросов были, по-моему, совершенно бесцельными, а о том, что действительно имело значение, он, похоже, и не собирался спрашивать. Я пришел к выводу, что внезапное упоминание о Большой Четверке полностью вывело его из равновесия.

После минутного изучения самого столика и места, которое он занимал во время матча, Пуаро попросил показать ему шахматные фигуры. Соня Давилова принесла их в коробке. Пуаро небрежно глянул на них.

– Красивый комплект, – пробормотал он с отсутствующим видом.

И снова он не задал вопроса о том, какие во время матча подавались закуски или кто здесь присутствовал в тот момент!

Я многозначительно кашлянул:

– Вам не кажется, Пуаро, что…

Он безапелляционно перебил меня:

– Не кажется, друг мой. Предоставьте дело мне. Мадемуазель, в самом ли деле невозможно повидаться с вашим дядей?

Слабая улыбка проскользнула по ее губам.

– Он поговорит с вами, конечно же. Понимаете, это моя работа – первой разговаривать с незнакомыми.

Она ушла. Я услышал тихие голоса в соседней комнате, а через минуту девушка вернулась и пригласила нас войти.

Человек, лежавший в той комнате на кушетке, являл собой впечатляющую фигуру. Высокий, изможденный, с кустистыми бровями и белой бородой, с лицом, осунувшимся в результате перенесенных страданий, доктор Саваронов был, безусловно, яркой личностью. Я отметил особую форму его головы, ее необычайные размеры. Я, впрочем, знал, что великий шахматист и должен иметь большой по объему мозг. Я с легкостью понял, почему доктор Саваронов является вторым из величайших мастеров шахмат в мире.

Пуаро поклонился.

– Мсье доктор, могу я поговорить с вами наедине?

Саваронов повернулся к племяннице:

– Оставь нас, Соня.

Девушка послушно исчезла.

– Итак, сэр, в чем дело?

– Доктор Саваронов, совсем недавно вам невероятно повезло. Но если бы вы… если бы вы внезапно умерли, кто наследует вам?

– Я написал завещание в пользу моей племянницы, Сони Давиловой. Но вы же не предполагаете…

– Я ничего не предполагаю, однако вы не видались со своей племянницей со времен ее раннего детства. Кто угодно мог бы сыграть ее роль.

Похоже, предположение Пуаро поразило Саваронова. А Пуаро безмятежно продолжал:

– Довольно об этом. Я просто предостерег вас, и все. А сейчас я хочу попросить вас описать мне игру, что состоялась в тот трагический вечер.

– Что вы имеете в виду… как это – описать?

– Ну, я сам не играю в шахматы, но понимаю, что есть различные варианты начала игры… Гамбит, так это называется?

Доктор Саваронов едва заметно улыбнулся.

– А! Теперь я вас понял. Уилсон начал дебютом Лопеца – это один из известнейших дебютов, он часто используется во время подобных соревнований.

– И как долго вы играли до того, как произошла трагедия?

– Должно быть, это был третий или четвертый ход, когда Уилсон вдруг упал на стол, абсолютно мертвый!

Пуаро встал, собираясь уходить. Последний свой вопрос он задал небрежно, как будто это не имело никакого значения, – но я-то знал, что это не так:

– Он что-нибудь ел или пил?

– Виски с содовой, полагаю.

– Благодарю вас, доктор Саваронов. Больше я не стану вас беспокоить.

Иван ждал нас в холле, чтобы проводить. Пуаро задержался на пороге:

– Квартира под вами… вы знаете, кто в ней живет?

– Сэр Чарльз Кингуэлл, член парламента, сэр. Там недавно делали ремонт.

– Спасибо.

Мы вышли на улицу, залитую ярким зимним солнцем.

– Ну, знаете ли, Пуаро, – взорвался я, – не думаю, что в этот раз вы были на высоте. Ваши вопросы были уж слишком не по делу.

– Вы так думаете, Гастингс? – жалобно глянул на меня Пуаро. – Я был bouleversé[15], верно. А о чем бы вы спросили?

Я тщательно обдумал вопрос, а потом изложил Пуаро свои соображения. Он выслушал меня вроде бы с большим интересом. Мой монолог длился, пока мы не добрались до дома.

– Блестяще, весьма рассудительно, Гастингс, – сказал Пуаро, отпирая дверь и поднимаясь по лестнице впереди меня. – Но все это совершенно не нужно.

– Не нужно! – ошеломленно закричал я. – Если этот человек был отравлен…

– Ага! – воскликнул Пуаро, бросаясь к записке, которую он увидел на столе. – Это от Джеппа. Как я и думал. – Он бросил листок мне. Записка была короткой и деловой. Никаких следов яда не обнаружено, ничто не указывает на причину смерти.

– Вот видите, – сказал Пуаро, – ваши вопросы не имели бы смысла.

– Вы догадались об этом прежде?

– «Предугадать задачу – значит почти решить ее», – озвучил Пуаро одну из актуальных проблем бриджа, которой я уделял немало времени. – Mon ami, если вы поступаете так, вам нет необходимости гадать.

– Не отвлекайтесь на пустяки, – нетерпеливо сказал я. – Вы это предвидели?

– Да.

– Почему?

Пуаро сунул руку в карман и выудил оттуда… белого слона!

– Как! – воскликнул я. – Вы забыли вернуть фигуру доктору Саваронову?

– Вы ошибаетесь, друг мой. Тот слон по-прежнему лежит у меня в левом кармане. Я прихватил его двойника из ящика с шахматным набором, который мадемуазель Давилова столь любезно позволила мне осмотреть. Множественное число от слова «слон» – «слоны-ы».

Он протянул конечное «ы» с каким-то подвыванием. Я ничего не понимал.

– Но зачем вы его взяли?

– Я хотел выяснить, являются ли они абсолютно одинаковыми.

Он поставил две фигурки на стол рядом.

– Ну конечно же, они одинаковые, – сказал я. – Совершенно одинаковые.

Пуаро, склонив голову набок, посмотрел на фигуры.

– Выглядят они именно так, признаю. Но нельзя признавать за факт то, что не проверено. Прошу вас, принесите мои маленькие весы.

С невероятной осторожностью он взвесил две шахматные фигурки, а потом повернулся ко мне, и его лицо торжествующе сияло.

– Я был прав! Видите, я был прав! Невозможно обмануть Эркюля Пуаро!

Он бросился к телефону и с нетерпением ждал, когда его соединят.

– Джепп? А! Джепп, это вы… Говорит Эркюль Пуаро. Присмотрите за слугой, Иваном. Ни в коем случае не дайте ему ускользнуть. Да, да, именно это я и говорю.

Он бросил трубку и повернулся ко мне.

– Вы еще не понимаете, Гастингс? Я объясню. Уилсон не был отравлен, он был убит электрическим разрядом. Сквозь одну из этих шахматных фигур пропустили тонкую металлическую проволоку. Стол был подготовлен заранее и установлен на строго определенном месте. Когда слон очутился на одной из серебряных клеток, сквозь тело Уилсона прошел разряд, мгновенно убивший его. Единственным следом оказался электрический ожог на его руке… на левой руке, поскольку он был левшой. Стол был частью хитроумного устройства. Тот стол, который показали мне, был его копией, совершенно безобидным предметом. Им заменили оригинал сразу после убийства. Управлялся смертельный механизм из нижней квартиры, в которой, если вы помните, только что сделали ремонт. Но по крайней мере один из преступников должен был находиться в квартире Саваронова. Девушка – агент Большой Четверки, она хочет получить деньги Саваронова.

– А Иван?

– Я сильно подозреваю, что Иван – не кто иной, как прославленный Номер Четвертый.

– Что?!

– Да. Этот человек – непревзойденный актер. Он может принять любой облик, какой ему вздумается.

Я обдумал происшествия последнего времени, вспоминая санитара из сумасшедшего дома, молодого мясника, фальшивого доктора – все они были одним и тем же человеком и ничуть не походили друг на друга.

– Это изумительно, – сказал я наконец. – Все сходится. Саваронов подозревал заговор, именно поэтому он так не хотел участвовать в матче…

Пуаро молча посмотрел на меня. Потом вдруг резко отвернулся и принялся шагать по комнате.

– У вас случайно нет какой-нибудь книги по шахматам, друг мой? – внезапно спросил он.

– Полагаю, найдется.

Мне понадобилось некоторое время на поиски нужного томика, но в конце концов я его нашел и принес Пуаро, и тот сразу же уселся в кресло и принялся читать с неподдельным интересом.

Примерно через четверть часа зазвонил телефон. Я снял трубку. Это был Джепп. Иван вышел из квартиры, неся большой узел. Он прыгнул в ожидавшее его такси – и началась охота. Иван явно старался оторваться от своих преследователей. Наконец ему показалось, что это удалось, и он поехал к большому пустующему дому в Хэмпстеде. Дом тут же окружили.

Я пересказал все это Пуаро. Он лишь посмотрел на меня, как будто едва слыша, что я говорю. Он держал перед собой открытую книгу.

– Послушайте-ка, друг мой… Вот это – дебют Лопеса. 1. e4 – e5; 2. Кf3 – Кc6; 3. Сb5… Далее возникает вопрос, какой ход лучше для черных. Здесь уже несколько вариантов. И именно третий ход белых убил Гилмора Уилсона, Сb5. Именно третий ход… Вам это о чем-нибудь говорит?

Я не имел ни малейшего представления, о чем это он рассуждает, и так ему и сказал.

– Представьте, Гастингс, вы сидите вот тут в кресле и слышите, что дверь внизу открылась и захлопнулась. Что вы подумаете?

– Наверное, что кто-то вошел или вышел.

– Да… но у вас всегда будут два возможных ответа: кто-то вышел – или кто-то вошел… А ведь это полностью противоположные вещи, Гастингс! Но если вы избираете неправильный ответ, вскоре появится небольшое логическое несоответствие и покажет вам, что вы взяли неверный след.

– Что все это значит, Пуаро?

Пуаро, преисполнившись энергии, вскочил на ноги.

– Это значит, что я был полным идиотом. Быстрее, быстрее, в Вестминстер! Мы еще можем успеть!

Мы поймали такси. Пуаро ничего не отвечал на мои взволнованные вопросы. Затем мы бегом взбежали по ступеням… На звонки и стук никто не отвечал, но, прижавшись ухом к двери, я услышал звучавшие в квартире доктора Саваронова приглушенные стоны.

Портье в холле имел запасной ключ и после небольшой заминки согласился дать его нам.

Пуаро сразу бросился в дальнюю комнату. Пахнуло хлороформом. На полу лежала Соня Давилова, связанная, с кляпом во рту и куском ваты, накрывшим часть лица. Пуаро отшвырнул его и попытался привести девушку в чувство. Вскоре прибыл врач, и Пуаро передал пострадавшую под его опеку, а сам отошел в сторону вместе со мной. Никаких следов доктора Саваронова в квартире не обнаружилось.

– Что здесь произошло? – в полном недоумении спросил я.

– Произошло как раз то, о чем мы с вами говорили: из двух возможных выводов я сделал неверный. Вы ведь слышали: я говорил, что любой девушке нетрудно было бы изобразить Соню Давилову, потому что они с дядей не виделись много лет?

– Ну, и?..

– Ну, и противоположное точно так же верно. Кому угодно нетрудно было бы притвориться ее дядей.

– Что?!

– Саваронов действительно погиб во время революции. Человек, делавший вид, что он сбежал из горнила революционных страстей, человек, изменившийся настолько, что «старые друзья с трудом его узнавали», человек, так удачно получивший в наследство огромное состояние…

– Ну, ну… кто же он?

– Номер Четвертый. Можно не сомневаться в том, что он испугался, когда Соня рассказала ему, как она подслушала его слова о Большой Четверке. Снова он проскользнул у меня сквозь пальцы! Он догадался, что в конце концов я выйду на правильный путь, так что отправил честного Ивана с узлом, чтобы отвлечь наше внимание, усыпил девушку – и сбежал, и теперь, без сомнения, уже успел превратить в наличные основную часть наследства русской благодетельницы.

– Но… но тогда кто пытался его убить?

– Никто не пытался убить его. Уилсон и был назначенной жертвой.

– Но почему?

– Друг мой, Саваронов был вторым по силе шахматистом мира. А Номер Четвертый, скорее всего, едва смог выучить несколько дебютов. Конечно, он не мог допустить, чтобы его разоблачили. Он сделал все для того, чтобы избежать встречи. Когда его попытки потерпели неудачу, судьба Уилсона была решена. Любой ценой нужно было скрыть то, что великий Саваронов вообще не умеет играть в шахматы. Уилсон обычно начинал дебютом Лопеса, и можно было почти с полной уверенностью сказать, что и в этот раз он использует именно его. Номер Четвертый подготовил смерть противника на третьем ходу, в тот момент, когда лишь начинается настоящая игра.

– Но, мой дорогой Пуаро, – настойчиво продолжил я расспросы, – разве мы имеем дело с сумасшедшим? Я внимательно следил за вашими рассуждениями и признаю, что вы должны быть правы, однако убить человека лишь ради того, чтобы не выйти из роли? Уж наверное были куда более простые пути, зачем такие сложности? Он мог просто сказать, что врач запретил ему напрягаться!

Пуаро наморщил лоб.

– Certainement[16], Гастингс, – сказал он, – другие пути были, но не такие убедительные. Кроме того, вы исходите из предположения, что убийства всегда следует избегать, не так ли? Ну, а мысль Номера Четвертого работает иначе. Я поставил себя на его место, вы на это не способны. Я ощутил его мысли. Он наслаждался ролью гроссмейстера, начиная этот матч. Не сомневаюсь, он даже посещал шахматные турниры, чтобы изучить свою роль. Он сидел и хмурился, изображая работу мысли; он создавал впечатление, что строит великие планы, и все это время внутренне умирал со смеху. Он-то знал, что ему известны только два хода… и что ему просто нет надобности знать больше. И ему нравилось предвидеть ход событий и заставить человека стать своим собственным палачом в тот самый момент, когда того хотелось Номеру Четвертому… О да, Гастингс, я начинаю понимать нашего друга и его психологические особенности.

Я вздрогнул.

– Ну, предположим, вы правы, но я не понимаю, почему кто-то рискует, когда этого можно с легкостью избежать.

– Риск! – фыркнул Пуаро. – Да где же тут риск? Разве Джепп разобрался в загадке? Нет, и если бы Номер Четвертый не совершил одну маленькую ошибку, он мог бы совершенно избежать риска.

– Какую ошибку? – спросил я, хотя и подозревал уже, каким будет ответ.

– Mon ami, он не учел серые клеточки Эркюля Пуаро.

Пуаро обладает множеством достоинств, но скромность в их число не входит.

Была середина января, над Лондоном повис типичный английский день, сырой и грязный. Мы с Пуаро сидели в креслах, придвинутых к камину. Я заметил, что мой друг поглядывает на меня с лукавой улыбкой, в значении которой я ничуть не усомнился.

– Пенни за ваши мысли, – весело сказал я.

– Я думаю, друг мой, о том, что в середине лета, когда вы приехали, вы сказали, что намерены задержаться в этой стране на пару месяцев, не больше.

– Разве я так говорил? – немножко фальшиво удивился я. – Не помню.

Улыбка Пуаро стала шире.

– Говорили, mon ami. С тех пор ваши планы изменились, не правда ли?

– Э… ну, да.

– И почему же?

– Да будет вам, Пуаро, вы же не думаете, что я уеду и оставлю вас наедине с такой штукой, как Большая Четверка, а?

Пуаро чуть заметно кивнул:

– Я так и предполагал. Вы преданный друг, Гастингс. Мне на пользу ваше пребывание здесь. Но ваша жена… маленькая Синдерелла, как вы ее называете, что она говорит по этому поводу?

– Не стану вникать в детали, конечно, однако она понимает. Уж она-то последняя, кто пожелал бы мне отвернуться от друга.

– Да-да, она тоже преданный товарищ. Но дело, возможно, затянется.

Я кивнул, несколько обескураженный.

– Да, уже шесть месяцев, – пробормотал я, – и к чему мы пришли? Знаете, Пуаро, я не могу удержаться от мысли, что мы должны… ну, предпринять что-то.

– Вы, как всегда, полны жажды действия, Гастингс! Но чего именно вы ждете от меня?

Вопрос был нелегким, но я не собирался отступать.

– Мы должны атаковать, – предположил я. – Что мы вообще сделали за все это время?

– Больше, чем вам кажется, друг мой. Мы ведь установили личности Номера Второго и Номера Третьего, и мы не так уж мало узнали о способах и методах действия Номера Четвертого.

Мне стало немного легче. Когда Пуаро сказал это, все показалось не таким уж безнадежным.

– О да, Гастингс, мы сделали немало. Верно, конечно, то, что я не готов предъявить обвинение Райланду или мадам Оливер – кто бы мне поверил? Вы помните, я однажды подумал, что ловко загнал Райланда в угол? Тем не менее я изложил свои подозрения кое-где… на высоком уровне… да, я говорил с лордом Элдингтоном, которому помог в деле с украденными чертежами подводных лодок, я предоставил ему полную информацию о Большой Четверке… и хотя другие, возможно, усомнились бы в моих словах, он мне верит. Райланд, и мадам Оливер, и даже сам Ли Чанг Йен могут заниматься чем угодно, на них теперь направлено пристальное внимание.

– А Номер Четвертый? – спросил я.

– Как я только что говорил – я начинаю познавать и понимать его методы. Вы можете улыбаться, Гастингс, но проникнуть в суть человеческой личности, точно знать, как он поступит при тех или иных обстоятельствах, – это и есть начало успеха. Мы с ним вступили в схватку, и в то время как он постепенно раскрывается передо мной, я не даю ему возможности постичь меня. Уверяю вас, Гастингс, они с каждым днем все сильнее боятся меня – именно потому, что я бездействую.

– Но они вообще не замечают нас, – возразил я. – Они больше не покушаются на вашу жизнь, не устраивают засад.

– Да, – задумчиво сказал Пуаро, – и в целом меня это удивляет. Тем более что у них есть один-два способа добраться до нас, совершенно очевидных. Вы, надеюсь, понимаете, о чем я?

– О какой-нибудь адской машине? – рискнул предположить я.

Пуаро нетерпеливо и раздраженно прищелкнул языком.

– Да нет же! Я взываю к вашему воображению, а вы не можете представить ничего более тонкого, нежели бомба в камине! Ох, мне нужно купить спичек, я прогуляюсь, пожалуй, несмотря на погоду. Простите, друг мой, но я никогда не поверю, чтобы вы одновременно читали «Будущее Аргентины», «Зеркало общества», «Разведение крупного рогатого скота», «Красную улику» и «Горный спорт»!

Я расхохотался и признал, что мое внимание занято прежде всего «Красной уликой». Пуаро печально покачал головой.

– Так поставьте остальные на полку! Никогда, никогда я не научу вас порядку и методу. Mon Dieu, для чего же существуют книжные полки?!

Я извинился за беспорядок, и Пуаро, расставив по местам томики, ушел, оставив меня наслаждаться выбранной книгой.

Тем не менее должен признать, что я почти заснул над ней, когда миссис Пирсон постучала в дверь, разбудив меня.

– Вам телеграмма, капитан.

Я вскрыл оранжевый конверт без особого интереса.

И тут же окаменел.

Телеграмма была от Бронсена, моего управляющего на южноамериканском ранчо, и гласила она следующее:

Я выставил миссис Пирсон из комнаты и сел, ошеломленный, снова и снова перечитывая короткий текст. Синдерелла похищена! Она в руках проклятой Большой Четверки! Боже, что же мне делать?

Пуаро! Я должен найти Пуаро. Он что-нибудь придумает. Он с ними как-нибудь справится. Он вернется через несколько минут. Я должен набраться терпения. Но Синдерелла, Синдерелла… в руках Большой Четверки!

Снова раздался стук в дверь. Заглянула миссис Пирсон:

– Вам записка, капитан… принес какой-то диковатый китаец. Он ждет внизу.

Я выхватил записку из рук миссис Пирсон. Текст был коротким и деловым:

Вместо подписи стояла большая цифра 4.

Что я мог сделать? Что бы вы сделали на моем месте?

У меня не оставалось времени на размышления. Я знал лишь одно: Синдерелла во власти этих дьяволов. Я должен повиноваться… Я не могу рискнуть даже волоском на голове любимой. Я должен пойти с этим китайцем, куда бы он меня ни повел. Да, это ловушка, она означает плен и даже, возможно, смерть, но речь идет о существе, дороже которого нет для меня в мире, и я не вправе колебаться…

Больше всего меня злила невозможность оставить сообщение для Пуаро. Ведь если он пойдет по моему следу, все может еще и обойтись… Но рисковать? Безусловно, я находился под наблюдением, и все же я медлил. Конечно, китаец мог без труда подняться наверх и лично убедиться, что я выполнил приказ. Почему бы и нет? То, что он ждал внизу, лишь усиливало мои подозрения. Я уже видел столько проявлений могущества Большой Четверки, что едва ли не поверил в ее сверхъестественную природу. Насколько я понимал, даже маленькая служанка-судомойка запросто могла оказаться одним из их агентов.

Нет, я не мог осмелиться на риск. Но кое-что я мог сделать – оставить телеграмму. Пуаро узнает, что Синдерелла исчезла и кто именно виновен в этом.

Все это пронеслось в моей голове гораздо быстрее, чем можно пересказать, и меньше чем через минуту я уже надел шляпу и сбежал по лестнице вниз, где ждал меня провожатый.

Посыльным, доставившим записку, оказался высокий китаец с бесстрастным лицом, одетый аккуратно, но очень бедно. Он поклонился мне и заговорил. Его английский был безупречен, однако в интонациях проскальзывала китайская напевность.

– Вы – капитан Гастингс?

– Да, – ответил я.

– Верните мне записку, пожалуйста.

Я предвидел такую просьбу и сразу же протянул ему листок. Но это было еще не все.

– Вы сегодня получили телеграмму, не так ли? Совсем недавно. Из Южной Америки, верно?

Я вновь изумился совершенству их шпионской сети… или же это было частью их плана. Бронсен мог отправить телеграмму под их нажимом. Они подождали, пока телеграмма дошла до меня, – и тут же нанесли следующий удар.

Отрицать факт было бессмысленно.

– Да, – сказал я. – Я действительно получил телеграмму.

– Вы ее принесете, не так ли? Пожалуйста, принесите.

Я стиснул зубы, но что я мог изменить? Я снова взбежал вверх по ступеням. По пути я подумал о том, чтобы довериться миссис Пирсон, ну, по крайней мере, просто сказать ей, что Синдерелла исчезла. Миссис Пирсон стояла на лестничной площадке, однако неподалеку от нее болталась маленькая девчонка-служанка, и я заколебался. Если она действительно шпионка… слова записки запрыгали перед моими глазами… «ваша жена пострадает…» Я, не произнеся ни слова, прошел в гостиную.

Я взял телеграмму и уже собирался выйти, когда меня озарила идея. Разве я не могу оставить сообщение, которое будет непонятным для моих врагов, но многое скажет моему другу Пуаро? Я бросился к книжной полке и сбросил на пол четыре книги. Можно было не опасаться, что Пуаро оставит их без внимания. Они мгновенно привлекут его взгляд – и в особенности после его маленькой лекции о порядке на полках, ему это покажется подозрительным. Потом я взял совок и бросил на каминную решетку четыре куска угля. Я сделал все, что мог, – и молил бога о том, чтобы Пуаро правильно прочитал оставленные знаки.

Я снова быстро спустился вниз. Китаец взял телеграмму, прочитал ее, спрятал в карман и кивком предложил мне следовать за ним.

Он повел меня длинным, утомительным путем. Часть маршрута мы проехали на автобусе, потом довольно долго катили на трамвае, но постоянно двигались на восток. Мы оказывались в странных районах, о существовании которых я и не подозревал. И вот, как я понял, мы очутились неподалеку от доков, и я осознал, что меня завели в самое сердце Чайнатауна.

Я невольно содрогнулся. А мой провожатый упорно шагал вперед, поворачивая в узкие улочки и проходные дворики, наконец остановился перед ветхим домом и постучал в дверь.

Дверь мгновенно открыл другой китаец; он отступил в сторону, давая нам войти. Звук захлопнувшейся за моей спиной двери прозвучал для меня как удар молотка, вогнавшего последний гвоздь в крышку гроба. Я воистину очутился в руках врага.

Теперь моим провожатым стал второй китаец. Следом за ним я спустился по нескольким расшатанным ступенькам в подвал, сплошь заставленный тюками и бочонками и пропитанный острым запахом восточных пряностей. Меня окружала атмосфера Востока – лживого, коварного, зловещего…

Неожиданно мой проводник отодвинул в сторону два бочонка, и я увидел в стене вход в невысокий туннель. Китаец знаком показал, чтобы я шел первым. Туннель оказался довольно длинным, а заодно слишком низким, чтобы я мог выпрямиться во весь рост. Но потом он стал выше и шире, превратившись в нормальный коридор, и через несколько минут мы уже оказались в другом подвале.

Мой китаец двинулся вперед и четырежды стукнул по стене. Большая секция стены тут же сдвинулась, открыв узкую дверь. Я вошел в нее – и, к немалому своему изумлению, очутился в некоем подобии дворца из арабских сказок. Низкая и длинная подземная палата была сплошь увешана роскошными восточными шелками, ярко освещена и наполнена ароматами духов и специй. Здесь стояло пять или шесть крытых шелком диванов, пол устилал роскошный китайский ковер ручной работы. В дальнем конце комнаты находился занавешенный альков. И вот из-за занавесей раздался голос:

– Вы привели нашего уважаемого гостя?

– Да, это так, он здесь, – ответил мой провожатый.

– Пусть наш гость подойдет, – произнес голос.

Вообще людям в жизни не часто приходится оказываться стоящими на краю вечности… Но когда я, находясь в подвале на окраине города, произнес те слова, я был полностью уверен, что это мои последние слова на бренной земле. Я собрался с силами, готовясь встретиться с черными стремительными водами, я уже чувствовал оглушающий ужас падения…

Но, к моему удивлению, до моих ушей донесся низкий смех. Я открыл глаза. Повинуясь жесту человека на диване, мои стражи поволокли меня обратно и поставили перед своим хозяином.

– Вы храбрый человек, капитан Гастингс, – сказал тот. – Мы на Востоке ценим храбрость. Но могу сказать, что я именно этого от вас и ожидал. И это приводит нас ко второму акту нашей маленькой драмы. Собственной смерти вы не боитесь… А как насчет смерти другого человека?

– Что вы имеете в виду? – хрипло спросил я, и меня вновь охватил ужас.

– Уверен, вы не забыли ту леди, что попалась к нам в руки… вашу Цветущую Розу.

Я тупо смотрел на него, внутренне корчась от боли.

– Думаю, капитан Гастингс, вы все же напишете это письмо. Посмотрите, у меня тут бланк телеграммы. Что я на нем напишу – зависит от вас, и мои слова будут означать жизнь или смерть для вашей жены.

Я облился потом, по лбу побежали горячие струи, стекая прямо в глаза. А мой мучитель продолжил, любезно улыбаясь и говоря с абсолютной невозмутимостью:

– Итак, капитан, перо ждет прикосновения вашей руки. Вам только и нужно, что написать несколько слов. Если же нет…

– Если нет?.. – эхом повторил я.

– Если нет, та леди, которую вы любите, умрет… и умрет медленно. Мой учитель, Ли Чанг Йен, в свободные часы развлекается тем, что изобретает новые и оригинальные методы пыток…

– Боже! – воскликнул я. – Вы дьявол! Только не это… Вы не можете этого сделать!..

– Может быть, рассказать вам о некоторых его изобретениях?

И, не обращая внимания на мой протест, он заговорил – ровно, спокойно, его речь текла до тех пор, пока я с криком ужаса не зажал уши ладонями.

– Я вижу, этого достаточно. Берите перо и пишите.

– Вы не посмеете…

– Ваши слова глупы, и вы сами это знаете. Берите перо и пишите.

– И если я напишу?..

– Вашу жену освободят. Телеграмма будет отправлена немедленно.

– Откуда мне знать, что вы сдержите слово?

– Я клянусь вам священными могилами моих предков. Более того, подумайте сами – зачем мне желать ее смерти? Она уже сыграла свою роль.

– А… а Пуаро?

– Мы будем держать его в надежном месте, пока не завершим свои операции. А после отпустим.

– В этом вы тоже готовы поклясться могилами ваших предков?

– Я уже дал вам клятву. Этого достаточно.

Сердце мое куда-то упало. Я предавал своего друга… ради чего? На мгновение я заколебался… а потом ужасная альтернатива встала перед моими глазами подобно ночному кошмару. Синдерелла… моя любимая в руках желтых китайских дьяволов, умирающая от мучительной медленной пытки…

Стон сорвался с моих губ. Я схватил перо. Возможно, тщательно подбирая слова, я смогу как-то предостеречь друга и Пуаро сможет избежать ловушки… Это оставалось единственной надеждой…

Но и ее у меня не осталось. Голос китайца возвысился, хотя и звучал по-прежнему вежливо и обходительно:

– Позвольте мне продиктовать вам…

Он помолчал, сверяясь с заметками на листке бумаги, лежавшем рядом, и затем продиктовал мне следующее:

Каждое из слов, которые я писал, все глубже погружало меня в пучину отчаяния. Письмо было составлено чертовски умно. Именно такое я и написал бы сам. Все мои усилия, приложенные к тому, чтобы оставить знак в виде четырех книг, обесценивались – ведь в письме прямо говорилось, что явившийся днем китаец обманом увел меня из дома. Вот теперь и возникла настоящая ловушка, и я прекрасно понимал, как воспримет все это Пуаро. И время было рассчитано безупречно. Когда Пуаро получит мою записку, ему придется сразу же идти с «моим посыльным», выглядящим абсолютно невинно, и я знал, что мой друг так и поступит. Моя решимость и твердое намерение проникнуть в дом заставят его спешить. Он всегда самым нелепым образом недооценивал мои способности. И он сразу проникнется уверенностью, что я нарываюсь на неприятности, не понимая ситуации в целом, – и поторопится взять дело в свои руки.

Но ничего нельзя было изменить. Я написал то, что было приказано. Хозяин подвала забрал у меня листок, прочел письмо, одобрительно кивнул головой и передал листок одному из молчаливых стражей – и страж тут же исчез за одной из шелковых занавесок, которая скрывала за собой дверь.

Сидевший на диване китаец с улыбкой взял бланк телеграммы и что-то начертал на нем. Потом протянул бланк мне.

Я прочитал: «Отправьте белую птицу в полет, скорее».

Я вздохнул с облегчением.

– Вы отправите это сейчас же? – спросил я.

Он снова улыбнулся и покачал головой:

– Когда мсье Эркюль Пуаро окажется в моих руках, не раньше.

– Но вы обещали…

– Если наш план почему-то не сработает, мне может понадобиться наша белая птица – чтобы убедить вас приложить новые усилия.

Я побелел от гнева.

– Боже мой! Если вы…

Он взмахнул тонкой желтой рукой с длинными пальцами.

– Успокойтесь, я вовсе не думаю, что нас ждет неудача. В то же мгновение, когда мсье Пуаро попадется, я сдержу свою клятву.

– Если ваша клятва чего-то стоит.

– Я поклялся вам священными могилами моих предков. Не бойтесь. Отдохните пока. Мои слуги в мое отсутствие сделают для вас все.

Я остался один в этом странном подземном гнезде роскоши. Вернулся второй страж. Один из китайцев принес еду и питье и предложил мне, но я взмахом руки отказался от всего. Я был словно болен, на душе было тяжело…

Потом вернулся хозяин, высокий и величественный в своем шелковом халате. Он принялся руководить операцией. По его приказу меня быстро отвели через подвал и туннель в тот самый дом, куда мы изначально зашли. Я очутился в комнате первого этажа. Окна здесь были закрыты ставнями, но сквозь щели нетрудно было увидеть улицу. Старый бродяга тащился по противоположной стороне, но когда я увидел, как он стрельнул глазами на окна дома, я понял, что это один из членов банды, стоящий на посту.

– Все отлично, – сказал мой китайский друг, – Эркюль Пуаро попался на удочку. Он уже недалеко… и он один, если не считать мальчишки-провожатого. Итак, капитан Гастингс, вам осталось сыграть последний эпизод пьесы. Пока он не увидит вас, он не войдет в дом. Поэтому, когда он приблизится, вам придется выйти на крыльцо и пригласить его внутрь.

– Что?! – вскрикнул я с отвращением.

– И вы закончите свою роль в одиночку. Не забывайте, какова цена ошибки. Если Эркюль Пуаро заподозрит что-то неладное и не войдет в дом, ваша жена умрет семьюдесятью мучительными смертями! О, вот и он!

Мое сердце отчаянно заколотилось, к горлу подступила тошнота, когда я посмотрел сквозь одну из щелей в ставне. В человеке, идущем по противоположной стороне улицы, я сразу узнал моего друга, хотя воротник его пальто был поднят, а нижнюю часть лица скрывал ядовито-желтый шарф. Но он не мог изменить свою походку, и никто в мире больше не держал яйцевидную голову так, как он, – склоненной чуть вперед и вбок.

Да, это был Пуаро, идущий по моему зову навстречу судьбе, не подозревающий ничего дурного. Рядом с ним бежал типичный лондонский беспризорник, грязный и оборванный.

Пуаро остановился, осмотрев через улицу дом, а мальчишка что-то горячо объяснял ему, показывая на дверь. Настало время для моего выхода. Я прошел в холл. По знаку высокого китайца один из слуг отпер дверь.

– Помните о цене ошибки, – низким тихим голосом произнес мой враг.

Я уже стоял на крыльце. Я кивнул Пуаро. Он поспешно зашагал через мостовую.

– Ага! Так с вами все в порядке, друг мой! Я уже начал тревожиться. Вы ухитрились проникнуть внутрь? Так, значит, дом пуст?

– Да, – произнес я, пытаясь придать своему голосу естественность. – Должно быть, из него есть другой выход, тайный. Давайте поищем его вместе.

Я шагнул назад через порог. Безмятежный Пуаро собрался уже последовать за мной.

И тут словно что-то щелкнуло в моей голове. Я отчетливо увидел, кем я стал – Иудой!

– Назад, Пуаро! – закричал я. – Назад, если хотите спастись! Это ловушка! Не обращайте на меня внимания! Бегите!

Я еще выкрикивал слова предостережения, когда руки моих стражей сжали меня, будто тиски. Один из китайцев прыгнул мимо меня, чтобы поймать Пуаро.

Я успел увидеть, как этот бандит отпрянул назад, вскинув руки, а потом вдруг вокруг меня возник густой дым, лишивший меня дыхания, убивший меня…

Я упал, задыхаясь… это была смерть…

Я был крайне разочарован результатами бомбовой атаки, предпринятой Пуаро в Чайнатауне. Начать с того, что глава банды сбежал. Когда Джепп, заслыша свисток Пуаро, ворвался в дом, он нашел в холле четверых лежащих без сознания китайцев, но человека, грозившего мне смертью, среди них не оказалось. Я вспомнил позже, что, когда меня вытолкнули за дверь, чтобы я заманил Пуаро в дом, этот человек держался где-то позади своих слуг. Видимо, при взрыве газовой бомбы он очутился вне опасной зоны и смог ускользнуть через один из многочисленных коридоров, ведших наружу.

От тех четверых, что попались нам в руки, мы ничего не узнали. Проведенное полицией тщательное расследование не установило связи между ними и Большой Четверкой. Это были обычные жители китайского квартала, из самых бедных, и они совершенно не понимали, о каком таком Ли Чанг Йене их спрашивают. Китайский джентльмен нанял их на работу в доме возле реки, и они совершенно ничего не знали о его делах.

К следующему дню я полностью оправился от воздействия газовой бомбы Пуаро, если не считать легкой головной боли. Мы вместе отправились в Чайнатаун и тщательно осмотрели дом, из которого меня сумел вызволить мой друг. Владение состояло из двух зданий, соединенных между собой подземным переходом. И первый, и верхние этажи обоих строений были заброшены и пусты, даже мебель там отсутствовала, разбитые окна закрывали прогнившие ставни. Джепп уже сунул нос в подвалы и нашел потайной ход в подземную палату, где я провел такие неприятные полчаса. Более тщательный осмотр подтвердил мои ночные впечатления. Шелка на стенах и диване, ковры на полу оказались редкостной ручной работы. И хотя я слишком мало знаю о китайском искусстве, я все же могу утверждать, что каждый предмет в том помещении был в своем роде совершенством.

С помощью Джеппа и его людей мы как следует обыскали подземные апартаменты. Я лелеял серьезную надежду на то, что мы найдем какие-нибудь важные документы. Например, список особо важных агентов Большой Четверки или шифрованную записку о планах банды – но ничего подобного мы не нашли. Единственной бумагой, отыскавшейся под землей, был тот самый листок, с которым сверялся китаец, диктуя мне письмо к Пуаро. Там были записаны все подробности нашей жизни, даны определения характеров и слабостей, благодаря которым на нас можно воздействовать.

Пуаро совершенно по-детски обрадовался находке. Лично я вообще не видел в ней смысла, тем более что составлявший записку человек грубо ошибся в некоторых из своих оценок. Я указал на это моему другу, когда мы вернулись домой.

– Мой дорогой Пуаро, – сказал я, – теперь вы знаете, что враг думает о нас. В целом он явно преувеличивает силу вашего ума и до нелепости недооценивает мои мыслительные способности, но я совершенно не понимаю, какую мы можем извлечь пользу из этого.

Пуаро противно хихикнул.

– Вы не понимаете, Гастингс, да? Но ведь мы теперь можем подготовиться к новым атакам – мы можем вычислить их методы, зная их ошибки! Например, друг мой, мы будем помнить, что вам следует всегда хорошенько подумать, прежде чем начинать действовать. И если вы снова встретите рыжеволосую молодую леди, находящуюся в беде, вы должны посмотреть на нее… как это по-английски… с подозрением, так?

Ну да, в записке высказывалось некое совершенно абсурдное упоминание о моей предполагаемой импульсивности, а также говорилось, что я в особенности чувствителен к чарам молодых леди с названным цветом волос. Я воспринял высказывание Пуаро на эту тему как дурной тон, однако, к счастью, мне было чем отразить удар.

– А как насчет вас самого? – возразил я. – Вы не собираетесь излечиться от вашего «чрезмерного тщеславия»? От вашей «мелочной аккуратности»?

Я цитировал записку и увидел, что мой друг не находит ничего приятного в этих определениях.

– Но, Гастингс, можно не сомневаться – кое в чем они сами себя обманули! Со временем они убедятся в этом. Мы же кое-чему научились, а знать – это значит быть готовым.

Эта фраза стала в последнее время чем-то вроде девиза Пуаро; он повторял ее так часто, что меня уже тошнило от этих слов.

– Мы кое-что знаем, Гастингс, – продолжал он. – Да, мы кое-что знаем… и это к лучшему… но мы знаем недостаточно. Мы должны узнать больше.

– Каким образом?

Пуаро поудобнее устроился в кресле, поправил коробок спичек, который я небрежно бросил на стол, и замер в позе, которая была мне слишком хорошо знакома. Я понял, что он намерен высказаться.

– Видите ли, Гастингс, мы выступили против четверых врагов; таким образом, мы вступили в схватку с четырьмя совершенно разными личностями. С Номером Первым мы ни разу не вступали в непосредственный контакт – до настоящего момента мы видели только его идеи… и, между прочим, Гастингс, скажу вам, что я начинаю отлично понимать ход его мысли… да, это мысль тонкая и типично восточная, и каждый заговор, каждая авантюра, виденная нами, задумана именно Ли Чанг Йеном. Номер Второй и Номер Третий настолько сильны, занимают настолько высокое положение, что в настоящее время недоступны для нас. Тем не менее то, что ставит их вне возможности для нашего нападения, с другой стороны, ставит и нас в безопасную позицию. Они слишком на виду, им приходится обдумывать каждый свой шаг. И таким образом мы приходим к последнему члену банды – то есть возвращаемся к человеку, известному нам под именем Номера Четвертого.

Голос Пуаро слегка изменился, как всегда, когда он говорил об этой специфической фигуре.

– Номер Второй и Номер Третий могут преуспеть, не сворачивая с собственного пути, пользуясь своей славой и твердым положением. Номер Четвертый преуспевает по прямо противоположным причинам – он преуспевает, шествуя путем тьмы. Кто он таков? Никто не знает. Как он выглядит? Тоже никому не известно. Сколько раз мы его видели, вы и я? Пять раз, не так ли? Но разве кто-то из нас может с уверенностью заявить, что узнает его при новой встрече?

Я был вынужден отрицательно покачать головой, подумав о пяти совершенно разных людях, которые, невероятно представить, были одним и тем же человеком. Крепкий санитар из сумасшедшего дома, человек в плотно застегнутом пальто в Париже, лакей Джеймс, тихий молодой врач в деле о Желтом Жасмине и, наконец, русский профессор. Все эти люди ничуть не походили один на другого.

– Нет, – безнадежно сказал я, – нам не от чего оттолкнуться.

Пуаро улыбнулся.

– Прошу вас, не стоит предаваться такому отчаянию. Кое-что о нем нам все-таки известно.

– И что же? – скептически поинтересовался я.

– Мы знаем, что это человек среднего роста и с волосами и кожей не слишком темными и не слишком светлыми. Если бы он был высоким или слишком смуглым, он никогда не смог бы преобразиться в бледного коренастого врача. Конечно, это детская задачка – прибавить к росту дюйм-другой, как в случае с Джеймсом или профессором. И точно так же он должен иметь короткий прямой нос. Увеличить нос посредством искусного грима с накладкой нетрудно, но большой нос не скроешь при моментальном преображении. И по той же причине он должен быть довольно молодым человеком, наверняка не старше тридцати пяти. Видите, мы уже имеем немало. Мужчина в возрасте от тридцати до тридцати пяти, среднего роста и сложения, владеющий техникой изменения внешности и с недостающими зубами или вовсе без собственных зубов.

– Что?!

– Это очевидно, Гастингс. Когда он был санитаром, его зубы были сломанными и потемневшими, в Париже они стали ровными и белыми, зубы доктора слегка выступали вперед, а у Саваронова были необычайно длинные клыки. А ведь ничто не меняет внешность так сильно, как зубы. Вы понимаете, к чему это нас приводит?

– Не совсем, – осторожно ответил я.

– О таких говорят, что их профессию легко определить по лицу.

– Он преступник! – воскликнул я.

– Он знаток искусства перемены внешности.

– Это одно и то же.

– Довольно опрометчивое заключение, Гастингс, и вас едва ли одобрили бы в театральных кругах. Разве вы до сих пор не поняли, что этот человек – актер или когда-то был актером?

– Актер?

– Ну разумеется! И его искусство всегда при нем. Теперь рассмотрим тот факт, что существует два типа актеров. Одни полностью погружаются в роль, а другие подстраивают роль под свою индивидуальность. Именно из второго типа актеров обычно получаются директора. Они лепят роль под себя. А актеры первого типа скорее согласятся играть мистера Ллойд Джорджа в разных мюзик-холлах или бородачей на заднем плане в театрах с постоянной труппой. И именно среди таких актеров мы должны искать наш Номер Четвертый. Он величайший артист, и он полностью преображается в каждой из ролей.

Я почувствовал, что во мне пробуждается искренний интерес.

– Так вы полагаете, мы сможем выследить его по старым театральным связям?

– Ваши выводы всегда безупречны, Гастингс!

– Было бы куда лучше, – холодно сказал я, – если бы эта идея осенила вас пораньше. Мы потеряли уйму времени.

– Вы ошибаетесь, mon ami. Потеряно не больше времени, чем было необходимо. Мои агенты уже несколько месяцев заняты этим делом. Один из них – Иосиф Аарон. Вы его помните? Агенты составили для меня список людей, обладающих необходимой квалификацией – молодых мужчин в возрасте около тридцати, с более или менее невыразительной внешностью, особым даром играть характерные роли… более того, мужчин, покинувших сцену в течение последних трех лет.

– Ну, и?.. – спросил я, заинтригованный.

– Список, само собой, получился довольно длинным. Пришлось потратить некоторое время на его сокращение. И наконец мы выделили из него четыре имени. Вот они, друг мой.

Он протянул мне лист бумаги. Я прочитал вслух:

– «Эрнест Лутрелл. Сын приходского священника с севера. Постоянно имел неприятности из-за своего аморального поведения. Был исключен из средней школы. На сцену поступил в возрасте двадцати трех лет. (Далее следовал список ролей, которые он сыграл, с указанием даты и театра.) Увлекается наркотиками. Предполагается, что четыре года назад он уехал в Австралию. После отъезда из Англии – никаких следов. Сейчас ему 32 года. Рост – пять футов и десять с половиной дюймов, чисто бреется, волосы каштановые, нос прямой, сложение среднее, глаза серые. Далее. Джон Сент-Мур. Псевдоним. Подлинное имя неизвестно. Предполагается, что он – выходец из лондонской бедноты. На сцене – с детства. Играл в мюзик-холлах. О нем ничего не слышно уже три года. Возраст – около тридцати трех, рост – пять футов десять дюймов, строен, глаза голубые, волосы светлые. Далее. Остин Ли, псевдоним. Подлинное имя – Остин Фоли. Из хорошей семьи. Всегда стремился к актерству и во время учебы в Оксфорде играл постоянно. Отличился во время войны. Затем играл… (далее – список, включающий множество ролей в театрах с постоянной труппой). Энтузиаст криминологии. Около трех с половиной лет назад попал в автомобильную катастрофу, получил тяжелое нервное потрясение, больше на сцене не появлялся. О настоящем местопребывании ничего не известно. Возраст – тридцать пять, рост – пять футов девять с половиной дюймов, сложение среднее, глаза голубые, волосы светло-каштановые. Далее. Клод Даррел. Предполагается, что это подлинное имя. С происхождением неясности. Играл в мюзик-холлах, а также в театрах с постоянным составом. Судя по всему, не имел близких друзей. В 1919 году побывал в Китае. Вернулся через Америку. Сыграл несколько ролей в Нью-Йорке. Однажды вечером не явился на спектакль, и с тех пор о нем никто ничего не слышал. Нью-йоркская полиция считает это одним из наиболее загадочных исчезновений. Возраст – около тридцати трех, волосы темно-русые, глаза серые, среднего сложения. Рост – пять футов десять с половиной дюймов».

– Очень интересно, – сказал я, кладя лист на стол. – И это результат работы в течение нескольких месяцев? Здесь четыре имени. Кого же вы склонны подозревать?

Пуаро красноречиво взмахнул рукой.

– Друг мой, в настоящий момент вопрос остается открытым. Сейчас я бы подчеркнул только тот факт, что из всех этих людей только Клод Даррел побывал в Китае и в Америке – факт, возможно, имеющий какое-то значение, но мы не должны позволять себе упираться в него. Это может оказаться всего лишь совпадением.

– И каков наш следующий шаг? – с нетерпением спросил я.

– Дело уже в ходу. Каждый день будет публиковаться некое тщательно составленное объявление. Друзей и родственников любого из четверых просят связаться с моим адвокатом, в объявлении дан телефон его конторы. В любой момент мы можем… А, телефон! Возможно, кто-то ошибся номером, как обычно, и мы просто выслушаем извинения, но возможно… да, это может быть… Вдруг уже что-то появилось?

Я прошел через комнату и снял телефонную трубку.

– Да-да. Квартира мсье Пуаро. Да, это капитан Гастингс. О, это вы, мистер Макнейл! (Макнейл и Ходгсон были адвокатами Пуаро.) Я скажу ему. Да, мы сейчас же приедем.

Я повесил трубку и повернулся к Пуаро, горя от возбуждения:

– Вот так, Пуаро, к ним пришла женщина. Подруга Клода Даррела. Мисс Флосси Монро. Макнейл хочет, чтобы вы приехали.

– Едем немедленно! – воскликнул Пуаро, исчезая в своей спальне и снова появляясь со шляпой в руках.

Такси быстро доставило нас к цели, и мы поспешно вошли в кабинет мистера Макнейла. В кресле перед столом адвоката сидела некая яркая леди, далеко не первой молодости. У нее были волосы неестественно желтого цвета, над ушами пышно вились кудряшки, глаза густо подведены, к тому же она не поскупилась на румяна и губную помаду.

– А, вот и мсье Пуаро, – сказал мистер Макнейл. – Мсье Пуаро, это мисс… э-э… Монро, она оказалась настолько любезна, что готова поделиться с нами кое-какими сведениями.

– Ах, как это замечательно! – воскликнул Пуаро.

Он стремительно шагнул вперед и пылко схватил леди за руку.

– Мадемуазель похожа на цветок, внезапно расцветший в этой пыльной и унылой старой конторе, – добавил он, не слишком заботясь о чувствах мистера Макнейла.

Его слова возымели нужный эффект. Мисс Монро порозовела и смущенно улыбнулась.

– О, будет вам, мистер Пуаро! – воскликнула она. – Я знаю, все французы такие любезники!

– Мадемуазель, мы не молчим при виде красоты, как это делают англичане! Впрочем, я, видите ли, не француз – я бельгиец.

– Я как-то бывала в Остенде, – сообщила мисс Монро.

Пуаро мог бы сказать, что дело продвигается просто блестяще.

– И вы можете нам рассказать что-то о мистере Клоде Дарреле? – продолжил Пуаро.

– Да, в свое время я неплохо знала мистера Даррела, – пояснила леди. – Я увидела ваше объявление, а поскольку я сейчас ничем особым не занята, и все мое время в моем распоряжении, я и подумала: эй, они зачем-то ищут старину Клодди… Адвокаты, это не шутка… Может, ему повезло, может, он стал чьим-то наследником? Лучше сходить туда!

Мистер Макнейл встал.

– Ну что ж, мсье Пуаро, я, пожалуй, оставлю вас, чтобы вы могли поговорить наедине?

– Вы очень любезны. Но… нет, погодите, у меня есть идея получше. Сейчас самое подходящее время для того, чтобы перекусить. Окажет ли мадемуазель нам такую честь, позволит ли пригласить ее на ленч?

Глаза мисс Монро блеснули. Мне вдруг пришло в голову, что она совсем на мели и что перспектива плотно покушать ее обрадовала.

Через несколько минут мы уже сидели в такси, направляясь в один из наиболее дорогих лондонских ресторанов. Там Пуаро заказал самый изысканный ленч, а потом повернулся к своей гостье:

– А как насчет вина, мадемуазель? Что вы скажете о шампанском?

Мисс Монро не сказала ничего… или сказала все своим взглядом.

Ленч начался приятнейшим образом. Пуаро усердно наполнял бокал мадемуазель и постепенно перешел к теме, больше всего интересовавшей его.

– Бедный мистер Даррел! Как жаль, что его нет сейчас с нами!

– Да, в самом деле, – вздохнула мисс Монро. – Бедняга, хотела бы я знать, что с ним стало!

– Вы, похоже, давненько его не видели?

– Ох, сто лет уже… с самой войны. Он был забавным парнем, этот Клодди, очень таинственный, никогда ни словечка о себе не скажет! Но, конечно, это и естественно, раз он – потерявшийся наследник. Он наследует титул, мсье Пуаро?

– Увы, нет, просто деньги, – бесстыдно заявил Пуаро. – Но, видите ли, может встать вопрос об идентификации. Поэтому и необходимо было найти кого-то, кто по-настоящему хорошо его знал. Вы ведь хорошо его знали, мадемуазель, не так ли?

– Я все вам расскажу, мсье Пуаро, вы ведь настоящий джентльмен. Вы знаете, как правильно заказать ленч для леди… не то что все эти нынешние молодые ничтожества. Отъявленные негодяи, иначе я их и не называю. Ну, а вы француз, вы не будете шокированы. Ах, эти французы! Проказники, проказники! – Она погрозила Пуаро пальчиком. – Ну, в общем, мы с Клодди были тогда молоды… Чего тут было ожидать? И я до сих пор сохранила к нему добрые чувства. Хотя, должна сказать, он не слишком хорошо со мной обращался… нет, не слишком… он совсем нехорошо обращался со мной. Не так, как следует обращаться с леди. Ну, все они таковы, как только речь заходит о деньгах.

– Нет-нет, мадемуазель, не нужно так говорить! – запротестовал Пуаро, снова наполняя ее бокал. – А вы могли бы описать мистера Даррела?

– Да там и посмотреть-то было не на что, – задумчиво произнесла мисс Монро. – Невысокий, но и не коротышка, весьма хорошо сложен. Щеголеватый. Глаза голубовато-серые. Ну, наверное, довольно светлые волосы, мне кажется. Но какой он артист! Я ни разу в жизни не встречала кого-то, кто превзошел бы его в этом деле! Он бы прославился, если бы не зависть. Ах, мсье Пуаро, зависть… Вы не поверите, вы просто не сможете поверить, как актеры страдают от завистников! Вот я помню, однажды в Манчестере…

Нам пришлось набраться терпения, чтобы выслушать долгую запутанную историю о некоей пантомиме и о бесчестном поведении ведущего актера. Затем Пуаро мягко вернул даму к прежней теме – к Клоду Даррелу.

– Это очень интересно, мадемуазель, как и все, что вы можете вспомнить о мистере Дарреле. Женщины обладают особой наблюдательностью… они все видят, от них не ускользнет ни малейшая деталь в поведении примитивных мужчин. Я видел однажды, как женщина опознала мужчину среди дюжины других – и как ей это удалось? Она заметила, что он в моменты волнения особым образом почесывает нос. Разве мужчина способен вообще подумать о такой ерунде?

– О, только не вы! – воскликнула мисс Монро. – Мне кажется, вы все замечаете. Вот теперь, когда я задумалась об этом, я вспомнила, что Клодди всегда за столом играл с хлебом… Он зажимал маленький кусочек между пальцами и постукивал им по столу, чтобы к нему прилипали крошки. Я видела это сотни раз. Да я его когда угодно узнаю по этому фокусу!

– Ну вот, разве не об этом я говорил? Блестящая наблюдательность женщины! А вы когда-нибудь говорили с ним об этой его привычке, мадемуазель?

– Нет, мсье Пуаро. Вы же знаете, каковы мужчины! Они не любят, когда вы замечаете подобные вещи – а уж в особенности не терпят, когда вы об этом заговариваете. Я ни разу не произнесла ни слова… но много раз улыбалась про себя, наблюдая за ним. Да бог с вами, он сам никогда и не подозревал за собой ничего подобного!

Пуаро вежливо кивнул. Я заметил, что его собственная рука слегка вздрогнула, когда он протянул ее к бокалу.

– И еще при идентификации часто встает вопрос о почерке, – небрежно заметил он. – Без сомнения, вы сохранили какое-нибудь письмо, написанное мистером Даррелом?

Мисс Монро грустно покачала головой:

– Он ни разу мне не писал. Никогда ни строчки, за всю жизнь.

– Как жаль! – посочувствовал Пуаро.

– Но я вот что вам скажу, – внезапно сказала мисс Монро, – у меня есть фотография, это может вам пригодиться?

– У вас есть его фотография?!

Пуаро чуть не подпрыгнул от волнения.

– Ну, она довольно старая… ей лет восемь, не меньше.

– Это ничего! Совершенно неважно, если даже она совсем старая и поблекшая! Ах, дорогая, но как же нам повезло! Вы позволите мне взглянуть на этот снимок, мадемуазель?

– Конечно, почему же нет?

– Возможно, вы даже позволите сделать копию? Это не займет много времени.

– Пожалуйста, если хотите.

Мисс Монро встала.

– Ну, мне пора, – лукаво сообщила она. – Была очень рада познакомиться с вами и вашим другом, мсье Пуаро.

– А фотография? Когда я могу взять ее у вас?

– Я поищу ее сегодня вечером. Думаю, я знаю, где она лежит. И сразу пришлю ее вам.

– Тысяча благодарностей, мадемуазель! Ваша любезность не имеет границ! Надеюсь, вскоре мы сможем еще раз пообедать вместе.

– Как только вам того захочется, – ответила мисс Монро. – Я ничего не имею против.

– О, погодите, я не уверен, что у меня есть ваш адрес…

С величественным видом мисс Монро извлекла из своей сумочки визитную карточку и протянула ее Пуаро. Карточка была довольно замусоленной, а напечатанный на ней адрес зачеркнут, и поверх него карандашом написан новый.

Потом, отвесив не один поклон в сторону Пуаро, леди наконец распрощалась с нами, и мы отправились домой.

– Вы действительно думаете, что эта фотография так уж важна? – спросил я Пуаро.

– Да, mon ami. Фотокамера не лжет. Фотоснимок можно увеличить и рассмотреть разные детали, которые в другом случае остались бы незамеченными. А деталей на снимках – тысячи! Например, мы можем рассмотреть форму ушей, а ведь на словах никто и никогда не опишет их вам достаточно определенно. О да, это настоящий шанс, он может направить нас на верный путь! И именно поэтому я намерен предпринять ряд предосторожностей…

С этими словами он подошел к телефону и набрал хорошо известный мне номер – номер частного детективного агентства, с которым иной раз имел дело. Его инструкции были четкими и точными. Два детектива должны отправиться по адресу, который он продиктовал, и позаботиться о безопасности мисс Монро. Они должны следовать за ней постоянно, не спуская с леди глаз.

Пуаро повесил трубку и вернулся ко мне.

– Вы действительно думаете, что это необходимо, Пуаро? – спросил я.

– Пожалуй. Можно не сомневаться, что за нами следили, а раз это так – они скоро узнают, с кем мы сегодня обедали. И вполне возможно, что Номер Четвертый почует опасность.

Минут через двадцать телефон зазвонил. Я снял трубку и услышал резкий голос:

– Это мистер Пуаро? Вам звонят из больницы Святого Иакова. К нам десять минут назад доставили молодую женщину. Дорожное происшествие. Мисс Флосси Монро. Она требует встречи с мистером Пуаро. Но вам следует поспешить. Она вряд ли протянет долго.

Я повторил это моему другу. Он побледнел.

– Скорее, Гастингс! Мы должны нестись как ветер!

Такси доставило нас к больнице менее чем за десять минут. Мы сказали, что нам нужна мисс Монро, и нас немедленно проводили к нужной палате. Но в дверях нас встретила сестра в белом чепчике.

Пуаро прочел все по ее лицу.

– Умерла, да?

– Да, шесть минут назад.

Пуаро застыл на месте.

Сестра, неверно истолковав его чувства, мягко заговорила:

– Она не страдала, а под конец просто потеряла сознание. Ее сбила машина, знаете… и водитель даже не притормозил. Чудовищно, не правда ли? Надеюсь, кто-нибудь заметил номер.

– Звезды играют против нас, – тихо сказал Пуаро.

– Хотите взглянуть на нее?

Медсестра отступила в сторону, мы вошли в палату.

Бедняжка Флосси Монро, со всеми ее румянами и крашеными волосами… Она лежала так мирно, с улыбкой на губах…

– Да, – пробормотал Пуаро, – звезды играют против нас… Но звезды ли это? – Он вскинул голову, словно пораженный внезапной идеей. – Звезды ли это, Гастингс? А если нет… если нет… О, друг мой, я клянусь вам, клянусь вот здесь, над телом несчастной женщины, – когда наступит час, я забуду о жалости!

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

Но Пуаро повернулся к сиделке и начал ее расспрашивать. В итоге ему представили список вещей, найденных в сумочке погибшей. Пуаро, прочитав его, негромко вскрикнул.

– Вы видите, Гастингс, вы видите?!

– Что я вижу?

– Здесь не упомянут ключ! Но у нее должен был быть ключ от квартиры! Да, ее просто хладнокровно убили, и тот человек, который первым склонился над телом на улице, украл из сумочки ключ. Но мы можем еще успеть. Вряд ли он сразу найдет то, что ему нужно.

Другое такси привезло нас к дому Флосси Монро – запущенному многоквартирному зданию, окруженному такими же непривлекательными домами. Нам понадобилось некоторое время, чтобы попасть в квартиру мисс Монро, но по крайней мере мы могли быть уверены, что из дома за это время никто не выходил.

Но вот наконец мы очутились внутри. И сразу стало ясно, что кто-то уже успел побывать здесь до нас. Содержимое комода и ящиков стола было вывалено на пол. Замки взломаны, маленькие столики перевернуты – тот, кто обшаривал квартиру погибшей, очень спешил.

Пуаро принялся рыться в свалке. Внезапно он выпрямился и вскрикнул, держа что-то в руке. Это была фотографическая рамка – пустая.

Пуаро медленно перевернул ее. На задней стороне красовалась маленькая круглая наклейка с ценой.

– Она стоит четыре шиллинга, – заметил я.

– Mon Dieu! Гастингс, раскройте глаза! Это новая, чистая этикетка! Ее наклеил тот человек, который вытащил из рамки фотографию, человек, опередивший нас, но знавший, что мы придем следом, и нарочно оставивший этот знак! Это был, увы, Клод Даррел, или Номер Четвертый!

Именно после трагической смерти мисс Флосси Монро я начал замечать в Пуаро некоторые перемены. До этого времени его самоуверенность оставалась неколебимой. Однако в конце концов, похоже, начало сказываться длительное напряжение. Пуаро стал мрачным и задумчивым, его нервы были на пределе. В эти дни он стал настороженным, как кошка. Он всеми силами избегал разговоров о Большой Четверке и вроде бы даже взялся за обычную работу почти с прежним рвением. Тем не менее я знал, что он по-прежнему втайне занят этим большим делом. К нему то и дело приходили какие-то странного, отталкивающего вида славяне, и хотя он не удостаивал меня разъяснений по поводу своих таинственных действий, я понимал, что он готовит новую атаку или создает новое оружие с помощью этих отвратительных типов. Однажды, совершенно случайно, мне удалось заглянуть в его чековую книжку (он попросил меня проверить один маленький счет), и я заметил, что он выплатил огромную сумму – огромную даже для Пуаро, в последнее время сорившего деньгами, – некоему русскому, фамилия которого, похоже, включала в себя все до единой буквы алфавита.

Но Пуаро не находил нужных ему зацепок. И лишь чаще и чаще повторял одну и ту же фразу:

– Самая большая ошибка – недооценивать своего противника. Помните об этом, друг мой!

Я понял, что он боится новых ловушек и стремится избежать их любой ценой.

Так шли наши дела до конца марта, а затем однажды утром Пуаро сказал нечто весьма поразившее меня.

– Сегодня, друг мой, я бы посоветовал вам надеть ваш лучший костюм. Мы отправляемся с визитом к министру внутренних дел.

– В самом деле? Это замечательно! Он вам звонил, просит что-то расследовать?

– Не совсем так. Встреча состоится по моей инициативе. Вы, может быть, помните, я говорил однажды, что как-то мне довелось оказать ему небольшую услугу. Он был в восторге и чрезвычайно высоко оценил мои способности, а теперь я хочу этим воспользоваться. Как вам известно, французский премьер мсье Дежардо сейчас в Лондоне, и по моей просьбе министр устроил так, что он будет присутствовать сегодня на нашем маленьком совещании.

Достопочтенный Сидней Кроутер, министр внутренних дел Его Величества, был фигурой известной и популярной. Это был человек лет пятидесяти, с насмешливым выражением лица и проницательными серыми глазами; он встретил нас с добродушным дружелюбием, являвшимся одной из главных черт его характера.

В кабинете, спиной к камину, стоял высокий худощавый человек с остроконечной черной бородкой и выразительным лицом.

– Мсье Дежардо, – сказал Кроутер, – позвольте мне представить вам мсье Эркюля Пуаро, о котором вы, возможно, уже слышали.

Француз поклонился и взмахнул рукой.

– Разумеется, я слышал о мсье Пуаро, – вежливо произнес он. – А кто о нем не слышал?

– Вы очень любезны, мсье, – сказал Пуаро, кланяясь, но его лицо порозовело от удовольствия.

– Найдется ли у вас словечко и для старого друга? – послышался тихий голос из угла кабинета, и из-за высокого книжного шкафа вышел еще один человек.

Это был наш давний знакомый, мистер Инглз.

Пуаро с жаром пожал его руку.

– А теперь, мсье Пуаро, – сказал Кроутер, – мы все к вашим услугам. Насколько я понял из нашего разговора по телефону, у вас есть некое чрезвычайно важное сообщение?

– Да, мсье, это так. В мире в наши дни существует некая обширная организация – преступная организация. Ею руководят четыре человека, которых называют обычно Большой Четверкой. Номер Первый – это некий китаец по имени Ли Чанг Йен. Номер Второй – американский мультимиллионер Эйб Райланд. Номер Третий – некая француженка. Номер Четвертый… ну, у меня есть все основания полагать, что это английский актер Клод Даррел. Эти четверо объединились с целью разрушить существующий социальный порядок и заменить его анархией, чтобы стать диктаторами при новом строе.

– Невероятно! – пробормотал француз. – Райланд ввязался в подобное дело? По-моему, идея слишком фантастична.

– Потрудитесь выслушать, мсье. Я перечислю вам некоторые из деяний этой самой Большой Четверки.

Излагаемые Пуаро факты захватили всеобщее внимание. Мне они были знакомы в деталях, и я заново вспомнил все наши пугающие приключения, слушая сухо звучащий голос Пуаро.

Когда Пуаро умолк, мсье Дежардо молча посмотрел на мистера Кроутера. Тот ответил на его взгляд словами:

– Да, мсье Дежардо, я думаю, мы должны признать существование Большой Четверки. Скотленд-Ярд поначалу склонен был отнестись к идее с насмешкой, но им пришлось убедиться, что мсье Пуаро прав в большинстве своих утверждений. Вот только вопрос об их целях остается открытым. Я не могу отделаться от ощущения, что мсье Пуаро… э-э… несколько преувеличивает.

В качестве ответа Пуаро привел десяток ярких примеров. Меня просили не публиковать их даже теперь, и потому я промолчу, скажу лишь, что речь шла о невероятных катастрофах на подводных лодках, случившихся в определенное время, и о серии авиационных катастроф и вынужденных посадок. Пуаро утверждал, что это дело рук Большой Четверки, и в доказательство привел письменные показания нескольких ученых, из которых следовало, что для организации подобных диверсий Большая Четверка должна владеть научными секретами, неизвестными остальному миру.

Это привело нас к тому самому вопросу, которого я и ждал от французского премьера.

– Вы сказали, что третий член преступной организации – француженка. Вам известно ее имя?

– Это имя всем хорошо известно, мсье. Номер Третий – не кто иной, как прославленная мадам Оливер.

При упоминании знаменитой ученой дамы, преемницы мадам Кюри, мсье Дежардо чуть не вывалился из кресла, а его лицо побагровело от охватившего француза негодования.

– Мадам Оливер! Это невозможно! Абсурд! Чушь! Это оскорбление нации!

Пуаро слегка покачал головой и ничего не сказал.

Дежардо несколько секунд пребывал в остолбенении. Затем его лицо прояснилось, он перевел взгляд на министра внутренних дел и многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

– Мсье Пуаро – великий человек, – сказал он. – Но даже великие люди иногда… ну, имеют свой маленький пунктик, не так ли? И начинают искать воображаемые заговоры в высоких сферах. Это общеизвестно. Вы со мной согласны, мистер Кроутер?

Министр внутренних дел несколько минут молчал, ничего не отвечая. Затем заговорил медленно и серьезно.

– Честно говоря, я не знаю, – сказал он. – Я всегда полностью доверял мсье Пуаро, но… Ну, тут нужно больше, чем вера.

– И еще этот Ли Чанг Йен, – продолжил мсье Дежардо. – Кто вообще о нем когда-нибудь слыхал?

– Я, – неожиданно для всех раздался голос мистера Инглза.

Француз уставился на него, а мистер Инглз ответил ему безмятежным взглядом, в этот момент он еще сильнее, чем прежде, напоминал китайского идола.

– Мистер Инглз, – пояснил министр внутренних дел, – величайший эксперт по внутренним делам Китая.

– И вы слышали о Ли Чанг Йене?

– Пока присутствующий здесь мсье Пуаро не явился ко мне с визитом, я воображал, что я – единственный англичанин, знающий об этом китайце. Не ошибитесь, мсье Дежардо, в Китае сейчас есть лишь один-единственный человек, на которого стоит обратить внимание, – Ли Чанг Йен. Он, возможно – я подчеркиваю: возможно, – обладает в настоящий момент самым блестящим умом в мире.

Мсье Дежардо выглядел совершенно ошеломленным. Но вскоре он оживился.

– Не исключаю, что в ваших словах что-то есть, мсье Пуаро, – холодно сказал он. – Но в том, что касается мадам Оливер, вы полностью ошибаетесь. Она подлинная дочь Франции и предана только науке и ничему, кроме науки.

Пуаро пожал плечами и промолчал.

Последовала пауза, длившаяся минуту или две, а затем мой невысокий друг встал, и, несмотря на всю эксцентричность его внешности, он выглядел преисполненным достоинства.

– Я сказал все, господа… я предостерег вас. Я так и думал, что мне, скорее всего, не поверят. Но по крайней мере вы предупреждены. Мои слова осядут в ваших умах, и каждый новый факт будет подтверждать мои слова и укреплять вашу пошатнувшуюся веру в меня. Мне необходимо было высказаться сегодня… позже, может быть, я уже не смогу этого сделать.

– Вы хотите сказать… – проговорил Кроутер, вопреки собственной воле поддавшись серьезности тона Пуаро.

– Я хочу сказать, мсье, что с того момента, как я установил личность Номера Четвертого, моя жизнь не стоит и цента. Он постарается уничтожить меня любой ценой – не напрасно ведь его зовут Истребителем. Мсье, я прощаюсь с вами. Вам, мсье Кроутер, я вручаю этот ключ и этот запечатанный конверт. Я изложил все свои соображения по данному делу и все идеи по поводу того, как наилучшим образом встретить угрозу, которая в один прекрасный день может нависнуть над миром, и спрятал все это в некоем сейфе. В случае моей смерти, мсье Кроутер, я завещаю вам забрать эти бумаги и постараться извлечь из них пользу. А теперь, господа, всего доброго!

Дежардо лишь холодно кивнул, но Кроутер вскочил и протянул руку моему другу:

– Вы обратили меня в свою веру, мсье Пуаро. Да, все это выглядит фантастично, однако я верю, что вы говорили правду.

Мистер Инглз вышел вместе с нами.

– Что ж, встреча прошла неплохо, – заявил Пуаро, когда мы вышли наружу. – Я и не рассчитывал убедить Дежардо, но я по крайней мере уверен теперь, что, если умру, мои знания не умрут вместе со мной. И у меня появилась парочка новых последователей. Вот так!

– Я всегда с вами, вы это знаете, – сказал Инглз. – Кстати, я еду в Китай, как только разберусь тут с делами.

– Умно ли это?

– Нет, – сухо ответил мистер Инглз. – Но это необходимо. Каждый должен делать то, что в его силах.

– Ах, вы храбрый человек! – выразительно воскликнул Пуаро. – Если бы мы были не на улице, я бы обнял вас!

Мне показалось, Инглз втайне порадовался тому, что мы именно на улице.

– Не думаю, что в Китае я окажусь в большей опасности, чем вы, оставаясь в Лондоне, – проворчал он.

– Да, похоже, что так, – согласился Пуаро. – Я лишь надеюсь, что их страсть к издевательствам не обратится заодно и на Гастингса, вот и все. Это бы меня сильно рассердило.

Я прервал эту бодрую беседу замечанием, что я вообще-то не намерен позволять издеваться надо мной, и вскоре после этого Инглз покинул нас.

Некоторое время мы шагали молча, а потом Пуаро вдруг нарушил тишину неожиданным замечанием:

– Я думаю… я действительно думаю, что следует вовлечь в дело моего брата!

– Вашего брата? – в изумлении воскликнул я. – Я и понятия не имел, что у вас есть брат!

– Вы меня удивляете, Гастингс. Разве вы не знаете, что все прославленные детективы имели братьев, которые могли бы стать еще более прославленными, если бы не их врожденная леность?

Пуаро имел привычку иной раз говорить совершенно специфическим тоном, благодаря чему невозможно было понять, шутит он или серьезен. Вот и теперь он применил этот свой фокус.

– Как зовут вашего брата? – осторожно спросил я, пытаясь освоиться с новой идеей.

– Ахилл Пуаро, – серьезно ответил мой друг. – Он живет в Бельгии, неподалеку от Спа.

– И чем он занимается? – полюбопытствовал я, стараясь не проявить удивления по поводу склонности покойной мадам Пуаро к необычным именам.

– Он не занимается ничем. Он, как я уже сказал, предается исключительно лени. Но его способности едва ли ниже моих собственных… а о них говорят, что они необычайны.

– Он похож на вас внешне?

– В общем да. Но он не так хорош собой. И он не носит усов.

– Он старше вас или моложе?

– Ему довелось появиться на свет в один день со мной.

– Близнецы! – воскликнул я.

– Совершенно верно, Гастингс. Вы с безупречной легкостью пришли к правильному выводу. Но вот и наш дом. Давайте-ка сегодня займемся тем маленьким дельцем… я имею в виду ожерелье герцогини.

Однако вопрос с ожерельем герцогини пришлось отложить – нас ожидало еще одно новое дело.

Домовладелица миссис Пирсон немедленно доложила нам, что пришла какая-то медсестра и ждет мсье Пуаро.

Медсестра сидела в кресле у окна – приятная женщина средних лет в темно-голубой униформе. Ей, похоже, трудно было приступить к рассказу, но Пуаро сумел быстро завоевать ее доверие, и она заговорила:

– Видите ли, мсье Пуаро, я прежде никогда не сталкивалась с чем-либо подобным. Меня от Ларкской сестринской общины направили в некий дом в Хертфордшире. К старому джентльмену, мистеру Темплтону. Это очень приятный дом, и люди там приятные. Жена, миссис Темплтон, намного моложе супруга, и еще с ними живет его сын от первого брака. Я не знаю, хорошо ли ладят между собой молодой человек и его мачеха. Он, видите ли… его не назовешь полностью нормальным. Не то чтобы совсем уж придурковатый, но определенно слишком тупой. Ну, болезнь пожилого мистера Темплтона с самого начала показалась мне очень загадочной. Временами он вроде как бывал совершенно здоров, а потом вдруг у него начинался желудочный приступ с болями и тошнотой. А врач, похоже, считал, что все в порядке, он ничего мне не говорил. Но я поневоле об этом раздумывала. А потом…

Она замолчала и сильно покраснела.

– Произошло нечто, пробудившее в вас подозрения? – спросил Пуаро.

– Да.

Но, похоже, ей было трудно продолжить рассказ.

– Я обнаружила, что и слуги об этом сплетничают…

– О болезни мистера Темплтона?

– О, нет! О… о другом…

– О миссис Темплтон?

– Да.

– Миссис Темплтон и доктор, возможно?..

На такие вещи у Пуаро был сверхъестественный нюх. Сиделка бросила на него благодарный взгляд и продолжила:

– Они действительно сплетничали. А однажды я сама увидела их вместе… в саду…

Больше она ничего не добавила. Но наша клиентка была настолько взволнована, незачем было расспрашивать, что именно она заметила. Несомненно, увиденного ей было достаточно, чтобы сделать собственные выводы о ситуации в доме.

– Приступы становились все сильнее и сильнее. Доктор Тревес сказал, что это вполне естественно, и что этого следовало ожидать, и что мистер Темплтон едва ли проживет долго. Но я никогда прежде не видела ничего подобного – а я уже много лет работаю сиделкой. На мой взгляд, это было слишком уж похоже на… на…

Она помолчала, колеблясь.

– На отравление мышьяком? – подсказал Пуаро.

Она кивнула.

– И еще он, я имею в виду пациента, сказал как-то раз нечто непонятное, странное. Он сказал: «Они меня достанут, эти четверо. Они меня достанут».

– А? – вскрикнул Пуаро.

– Да, он именно это произнес, мсье Пуаро. У него в тот момент был сильный приступ боли, конечно, и он едва ли осознавал, что вообще говорит что-то.

– «Они меня достанут, эти четверо», – задумчиво повторил Пуаро. – Как вы думаете, кого он подразумевал под «четырьмя»?

– Вот уж этого я не могу сказать, мсье Пуаро. Я подумала, он, возможно, имел в виду жену, сына и доктора, и, возможно, мисс Кларк, компаньонку миссис Темплтон. Как раз четверо получается, правда? Он мог решить, что они сговорились против него.

– Вполне вероятно, вполне вероятно, – озабоченным тоном пробормотал Пуаро. – А как насчет пищи? Вы принимаете необходимые меры предосторожности?

– Я делаю все, что могу. Но, конечно, иной раз миссис Темплтон сама подает ему обед, и еще у меня же есть выходные дни.

– Да, верно. И ваши подозрения недостаточно тверды, чтобы вы могли обратиться в полицию?

На лице сиделки отразился ужас, едва она услышала слова Пуаро.

– О! Нет… Но я вот что сделала, мсье Пуаро. У мистера Темплтона был недавно особо сильный приступ после того, как он съел суп. Я собрала со дна тарелки остатки в пузырек и, когда сегодня мне дали выходной, чтобы я могла навестить больную матушку, забрала его с собой. Мистер Темплтон с утра неплохо себя чувствовал.

Она достала из сумки маленький флакон с темной жидкостью и подала его Пуаро.

– Блестяще, мадемуазель. Мы немедленно отправим это на анализ. Если вы вернетесь сюда, ну скажем, через час, я смогу сообщить вам, обоснованны ли ваши подозрения.

Узнав у посетительницы, как ее зовут и в каком медицинском учреждении она училась, Пуаро отпустил сиделку. Затем написал записку и, приложив ее к бутылочке, вызвал прислугу, чтобы отправить все в лабораторию. Пока мы ожидали результатов, Пуаро развлекался тем, что, к немалому моему удивлению, взялся за проверку личности медицинской сестры.

– Да-да, друг мой, – пояснил он, обращаясь ко мне. – Я должен быть осторожен. Не забывайте, что Большая Четверка идет по нашему следу.

Однако вскоре он убедился в том, что сиделка по имени Мейбл Палмер действительно направлена в дом Темплтона Ларкской общиной по запросу супруги больного.

– Пока что все в порядке, – сказал Пуаро, подмигнув мне. – А вот и сиделка Палмер возвращается, а заодно и результаты из лаборатории несут.

Действительно, они прибыли одновременно.

И медсестра, и я с нетерпением ждали, пока Пуаро прочитает отчет лаборатории.

– Там есть мышьяк? – едва слышно спросила сиделка.

Пуаро покачал головой, складывая лист бумаги.

– Нет.

Мы оба были невероятно удивлены.

– Мышьяка там нет, – продолжил Пуаро. – Но там есть сурьма. И по этому поводу мы немедленно отправляемся в Хертфордшир. Молите бога, чтобы мы успели.

Было решено, что проще всего будет, если Пуаро представится как детектив, кем он в действительности и являлся, а поводом для его посещения и расспросов миссис Темплтон станет некая служанка, недавно работавшая в доме и уволенная; имя девушки сообщила нам сиделка Палмер. Якобы ту девицу подозревают в краже драгоценностей по прежнему месту службы.

Было уже довольно поздно, когда мы прибыли в Элмстед (так называлось поместье). Мы подождали минут двадцать после того, как сиделка вошла, чтобы не возникло лишних вопросов по поводу нашего одновременного появления.

Миссис Темплтон, высокая, смуглая женщина, с беспокойным взглядом и манерными движениями, согласилась принять нас. Я заметил, что, когда Пуаро сообщил о роде своих занятий, она как-то резко, с шипением, вдохнула, как будто ее это поразило, но с готовностью ответила на все его вопросы об уволенной горничной. А затем, чтобы испытать леди, Пуаро принялся рассказывать длинную историю о случае с отравлением, который ему якобы довелось недавно расследовать. В истории фигурировала неверная жена. Глаза Пуаро во время рассказа не отрывались от лица миссис Темплтон, и ей, как она ни старалась, не удалось скрыть все нарастающее волнение. Внезапно она что-то пробормотала и поспешила вон из комнаты.

Но мы недолго оставались одни. Почти сразу в гостиную вошел коренастый человек с короткими рыжими усами и в пенсне.

– Доктор Тревес, – представился он. – Миссис Темплтон попросила меня принести за нее извинения. Она, знаете ли, не слишком хорошо себя чувствует. Волнение за мужа и прочее в этом роде. Я предписал ей бром и постель. Но она надеется, что вы останетесь разделить с нами скромную трапезу, а я постараюсь уговорить вас. Мы здесь слыхали о вас, мсье Пуаро, и мы надеемся воспользоваться случаем и получить удовольствие от вашего визита. А, вот и Микки!

В гостиную, волоча ноги, вошел молодой человек. У него было необычайно круглое лицо и высоко поднятые брови, придающие ему глупый вид – как будто он постоянно пребывал в удивлении. Он неловко ухмылялся, когда мы пожимали друг другу руки. Это, понятно, был приемный сын хозяйки.

Вскоре мы направились в столовую. Доктор Тревес вышел ненадолго – чтобы откупорить какое-то вино, я думаю, – и неожиданно физиономия юноши поразительным образом изменилась. Он наклонился вперед, таращась на Пуаро.

– Вы приехали из-за отца, – заявил он, кивая головой, – уж я-то знаю. Я знаю многое, но никто об этом не догадывается. Матушка будет счастлива, когда отец умрет и она сможет выйти замуж за доктора Тревеса. Вы знаете, она мне не родная мать. Я ее не люблю. Она хочет, чтобы отец умер.

Сцена вышла чудовищная. К счастью, прежде чем Пуаро успел хоть что-то произнести, доктор вернулся, и мы принялись беседовать о разных вещах.

А потом вдруг Пуаро с глухим стоном откинулся на спинку стула. Его лицо исказилось от боли.

– Боже мой, сэр, что с вами? – воскликнул доктор.

– Спазм. Я к ним привык. Нет-нет, мне не требуется ваша помощь, доктор. Если можно, я бы прилег на минутку-другую где-нибудь наверху.

Его просьба была немедленно удовлетворена, и я проводил своего друга наверх, где он, испуская громкие стоны, повалился на кровать.

В первые минуты я и вправду решил, что ему плохо, но быстро сообразил, что Пуаро – как это уже случалось – разыгрывает комедию и что ему просто нужно остаться одному наверху, поблизости от спальни больного хозяина дома.

Поэтому я оказался вполне готов к тому, что, как только мы с Пуаро остались наедине, он вскочил на ноги.

– Быстрее, Гастингс, в окно! Там снаружи плющ. Мы можем выбраться, пока нас не заподозрили.

– Выбраться?

– Да, мы должны немедленно бежать из этого дома! Вы обратили на него внимание за обедом?

– На доктора?

– Нет, на молодого Темплтона! Он играл с кусочком хлеба. Помните, что рассказала нам Флосси Монро незадолго до смерти? Этот ее Клод Даррел имел привычку постукивать кусочком хлеба по столу, собирая на него крошки. Гастингс, это заговор, и этот юноша, который выглядит полным глупцом, – наш заклятый враг Номер Четвертый! Скорее!

Я не стал тратить время на споры. Пусть все это выглядело слишком невероятным, все равно лучше было не медлить. Мы как можно более тихо и осторожно спустились вниз, цепляясь за стебли плюща, и прямиком помчались к городку и железнодорожной станции. Мы как раз успели на последний поезд в 8.34, который прибывал в Лондон около одиннадцати вечера.

– Заговор, – задумчиво сказал Пуаро. – Кто в него вовлечен, хотел бы я знать? Я подозреваю, что все семейство Темплтон состоит на службе у Большой Четверки. Неужели они намеревались просто заманить нас в ловушку и прихлопнуть? Или тут что-то посложнее? Может быть, они собирались играть комедию, чтобы поддерживать мой интерес какое-то время, а сами пока… что? Что им нужно было сделать? Хотел бы я знать…

Всю дорогу он пребывал в глубокой задумчивости.

Когда мы добрались до нашей квартиры, он остановил меня у двери гостиной.

– Внимание, Гастингс! Что-то мне это подозрительно… Позвольте, я войду первым.

Он так и сделал и, к моему недоумению, не стал нажимать на электрический выключатель пальцем, а использовал для этого старую галошу. Затем он обошел гостиную, как настороженный кот, внимательно всматриваясь, ни к чему не прикасаясь, явно ожидая подвоха. Я некоторое время наблюдал за ним, послушно стоя на пороге.

– Но все же в порядке, Пуаро, – сказал я наконец, потеряв терпение.

– Похоже на то, друг мой, похоже. Но следует убедиться.

– Вздор, – буркнул я. – Я разожгу камин в любом случае и закурю трубку. А, наконец-то я вас поймал! Спички последним брали вы и не вернули их в держатель, как обычно! А меня за это постоянно ругаете!

Я протянул руку к спичкам. Я еще слышал предостерегающий крик Пуаро… увидел, как он метнулся ко мне… моя рука коснулась спичечного коробка…

Затем – вспышка голубого огня… рвущий уши грохот… и темнота.

Я очнулся и увидел знакомое лицо нашего старого друга, доктора Риджвэя, склонившегося надо мной. Выражение кратковременной радости скользнуло в его глазах.

– Лежите, не двигайтесь, – мягко сказал он. – С вами все в порядке. Это был взрыв.

– А Пуаро? – пробормотал я с трудом.

– Вы у меня дома. Все в порядке.

– Пуаро? – повторил я. – Что с Пуаро?

Он понял, что мне необходимо все знать, и дальнейшее увиливание от ответа пользы не принесет.

– Вы каким-то чудом уцелели, но Пуаро… нет.

С моих губ сорвался яростный крик:

– Но он не умер? Не умер?!

Риджвэй склонил голову, его лицо исказилось страданием.

С энергией отчаяния я оттолкнулся от постели и сел.

– Пуаро может умереть, – прошептал я. – Но его дух жив. Я закончу его работу! Смерть Большой Четверке!

А потом я упал на спину и потерял сознание.

Даже теперь мне трудно писать о тех мартовских днях.

Пуаро – уникальный, неподражаемый Эркюль Пуаро – мертв! Это была воистину дьявольская идея – соединить заряд взрывчатки со спичечным коробком, который, без сомнения, привлек бы его взгляд, и Пуаро поспешил бы положить вещицу на место… и таким образом вызвал бы взрыв. Но так уж случилось, что катастрофу вызвал я и мучился теперь бесплодным раскаянием. Как и сказал доктор Риджвэй, я лишь чудом не погиб, получив только легкую контузию.

Хотя мне и казалось, что я очнулся почти сразу же после взрыва, на самом деле прошло больше двадцати четырех часов, прежде чем я вернулся к жизни. И только к вечеру следующего дня я смог с трудом дойти на подгибающихся ногах до соседней комнаты и горестно взглянуть на простой сосновый гроб, содержавший в себе останки одного из самых замечательных людей, каких когда-либо знал этот мир.

С того самого момента, как ко мне вернулось сознание, я думал об одном: отомстить за смерть Пуаро, начать безжалостную охоту на Большую Четверку.

Я был уверен, что доктор Риджвэй придерживается той же идеи, однако, к моему удивлению, добрый целитель оказался куда как равнодушен к ней.

– Возвращайтесь в Южную Америку, – таков был его совет, повторяемый при каждом удобном случае. Я спросил, почему он считает попытку мести бессмысленной. И со всей присущей ему вежливостью и мягкостью доктор пояснил: если уж Пуаро, неподражаемый, великий Пуаро потерпел неудачу, что может сделать обычный человек вроде меня?

Но я стоял на своем. Если оставить в стороне вопрос о том, обладал ли я достаточной квалификацией для подобного дела (и между прочим, замечу, что я далеко не полностью был согласен с его точкой зрения по этому поводу), я, в конце-то концов, так долго работал с Пуаро, что полностью постиг его методы и чувствовал себя способным продолжить расследование с того места, на котором остановился Пуаро; и вообще для меня это стало вопросом чести. Моего друга подло убили. Мог ли я спокойно вернуться в Южную Америку, не сделав хотя бы попытки поставить убийц перед судом?

Я объяснил все это и многое другое доктору Риджвэю, который выслушал меня с полным вниманием.

– И тем не менее, – сказал он, когда я умолк, – мой совет остается прежним. Я искренне убежден, что и сам мсье Пуаро, будь он здесь, настаивал бы на вашем возвращении. И я умоляю вас, Гастингс, – умоляю его именем – оставить эти безумные идеи и вернуться на ваше ранчо.

На это можно было ответить лишь одним-единственным образом, и он, печально покачав головой, не добавил больше ни слова.

Прошел месяц, прежде чем я окончательно встал на ноги. К концу апреля я добился встречи с министром внутренних дел.

Поведение мистера Кроутера весьма напоминало поведение доктора Риджвэя. Министр отнесся к моим замыслам отрицательно и в то же время старался меня утешить. Вместо того чтобы поблагодарить меня за предложенную помощь в расследовании, он твердо отказался от моих услуг. Бумаги, переданные ему на хранение моим другом, оставались у него, и министр заверил меня, что он предпринимает все необходимые меры, чтобы справиться с надвигающейся угрозой.

И этим мне поневоле пришлось удовлетвориться. Мистер Кроутер закончил встречу настоятельным требованием: он хотел, чтобы я вернулся в Южную Америку. В целом я счел наш разговор совершенно непродуктивным.

Думаю, мне следовало бы описать похороны Пуаро. Это была торжественная и трогательная церемония, а количество присланных венков оказалось просто невообразимым. Цветы прислали и люди высшего общества, и бедняки, и вся страна, приютившая моего друга-бельгийца, скорбела вместе со мной. Я же, стоя на краю могилы, искренне страдал, вспоминая различные приключения и все те счастливые дни, которые мы провели вместе с Пуаро.

К началу мая у меня был готов план кампании. Я понял, что не могу сделать ничего лучше, кроме как следовать схеме Пуаро и продолжать сбор информации о Клоде Дарреле. Поэтому я дал объявление в несколько утренних газет. И вот как-то раз, сидя в маленьком ресторанчике в Сохо, я просматривал газеты, ища отклик на свой призыв, и вдруг увидел небольшую заметку, повергшую меня в ужас.

В ней очень коротко сообщалось о таинственном исчезновении мистера Джона Инглза с борта парохода «Шанхай» вскоре после его выхода из марсельского порта. Хотя погода была отличной, высказывалось предположение, что данный джентльмен каким-то образом упал за борт. В конце заметки упоминалось, что мистер Инглз долгое время служил в Китае и имел немалые заслуги.

Новость была весьма неприятной. Я увидел в смерти мистера Инглза зловещий знак. Ни на одно мгновение я не поверил в предположение о несчастном случае. Инглз был убит, и его смерть лишь доказывала могущество проклятой Большой Четверки.

Пока я сидел там, ошеломленный новым ударом, и так и эдак обдумывая происшедшее, я вдруг обратил внимание на поразительное поведение человека, сидевшего напротив меня. До этого мгновения я не обращал на него внимания. Это был худощавый темноволосый мужчина средних лет, с болезненным цветом лица, с небольшой остроконечной бородкой. Он сел за мой стол так тихо, что я почти не заметил его появления.

Но то, что он сделал теперь, было странно, чтобы не сказать больше. Наклонившись вперед, он намеренно насыпал соль на мою тарелку – четырьмя маленькими кучками по краю.

– Извините меня, – произнес он унылым голосом, – но предложить незнакомцу соль означает развеять его печали, так говорят в некоторых странах. Конечно, может оказаться, что это бессмысленно. Но я надеюсь, что это не так. Я надеюсь, вы будете рассудительны.

Потом он с многозначительным видом повторил операцию с солью, на этот раз насыпав ее на свою тарелку. Символ 4 был настолько ясен, что об ошибке и речи не шло. Я внимательно всмотрелся в незнакомца. Он ничем не напоминал ни молодого Темплтона, ни лакея Джеймса, ни других сыгранных им персонажей – и все же я ничуть не сомневался, что передо мной сам устрашающий Номер Четвертый. Лишь в его голосе мне послышалось нечто напоминающее незнакомца в плотно застегнутом пальто, посетившего нас с Пуаро в Париже.

Я огляделся по сторонам, не зная, что делать. Прочитав мои мысли, Номер Четвертый улыбнулся и мягко покачал головой.

– Я бы вам этого не советовал, – заметил он. – Помните, что случилось из-за ваших необдуманных действий в Париже? Позвольте заверить вас, что у меня всегда наготове путь к отступлению. Ваши идеи всегда несколько простоваты, капитан Гастингс, если можно так сказать.

– Вы дьявол! – воскликнул я, задыхаясь от гнева. – Вы чертово отродье!

– Пылко… как всегда, пылко. Ваш уже оплаканный друг сказал бы сейчас, что человек, сохраняющий спокойствие, всегда имеет большое преимущество.

– И вы еще осмеливаетесь упоминать его! – закричал я. – Вы, убивший его так подло! И вы явились сюда…

Он перебил меня:

– Я пришел сюда с целями абсолютно мирными. Чтобы посоветовать вам вернуться в Южную Америку. Если вы уедете, дело на том и кончится – в том, что касается Большой Четверки. Вас и ваших близких больше никогда не потревожат. Даю вам слово.

Я презрительно расхохотался.

– А если я откажусь повиноваться вашему наглому приказу?

– Едва ли это можно назвать приказом. Это скорее… ну скажем, предостережение. – В его тоне прозвучала холодная угроза. – Первое предупреждение, – пояснил он уже мягко. – Вы проявите настоящую мудрость, если не пренебрежете им.

И тут же, прежде чем я успел заметить его намерение, он встал и быстро скользнул к выходу. В следующую секунду я уже вскочил и бросился за ним, но, к несчастью, не сумел разминуться с необычайно толстым человеком, загородившим проход между моим столом и соседним. К тому времени, когда я наконец проскочил мимо, преследуемый уже проходил сквозь двери, и тут, как назло, передо мной возникло новое препятствие в виде официанта с огромным подносом, полным тарелок, – он налетел на меня совершенно неожиданно. В общем, когда я добрался до выхода, я не обнаружил и следа человека с темной бородкой.

Официант рассыпался в извинениях, толстяк безмятежно уселся за стол и принялся заказывать ленч – ничто не указывало на то, что кто-то из них действовал целенаправленно. Все выглядело как случайность. И тем не менее у меня сложилось другое мнение. Я слишком хорошо знал, что агенты Большой Четверки вездесущи.

Нечего и говорить, что я не обратил ни малейшего внимания на их предупреждение. Я должен был или победить, или погибнуть. На свои объявления я получил всего два ответа. И ни один из них не содержал в себе хоть сколько-нибудь ценной информации. Оба сообщения пришли от актеров, в то или иное время игравших на сцене вместе с Клодом Даррелом. Но эти люди не были знакомы с Даррелом достаточно близко и не могли пролить света на его происхождение или нынешнее местопребывание.

И от Большой Четверки не было никаких известий, пока не прошло десять дней. А на одиннадцатый я шел через Гайд-парк, погруженный в мысли, когда меня окликнули глубоким голосом с иностранным акцентом:

– Капитан Гастингс, не так ли?

Большой лимузин притормозил у тротуара. Из него выглянула женщина, одетая в изысканное черное платье, с изумительными жемчугами на шее. Я сразу узнал леди, знакомую мне сначала под именем графини Веры Русаковой, а затем под различными псевдонимами в роли агента Большой Четверки. Пуаро по тем или иным причинам всегда испытывал к графине тайную нежность. Что-то в ее пышной и яркой внешности привлекало маленького мужчину. Графиня была, как он не раз восклицал в приступах восторга, редчайшей женщиной. То, что она выступала против нас, на стороне наших злейших врагов, ничуть не меняло его суждения.

– Ах, да не смотрите вы на меня так! – сказала графиня. – Я должна сказать вам кое-что важное. И не пытайтесь меня арестовать, это было бы слишком глупо. Вы всегда были глуповаты… да-да, именно так! Вы и теперь глупец, потому что не приняли во внимание наше предостережение. Я принесла вам второе. Немедленно уезжайте из Англии. Вы все равно ничего не сможете здесь сделать… это я вам честно говорю. Вам не довести дела до конца.

– В таком случае, – упрямо сказал я, – мне кажется весьма странным, что вы так тревожитесь из-за меня и упорно хотите выгнать из этой страны.

Графиня пожала плечами – великолепные плечи, великолепный жест!

– Если говорить обо мне, я и это считаю глупостью. Но главари, видите ли, боятся, что какие-то ваши слова или поступки могут помочь тем, кто сообразительнее вас. А потому – вас следует выслать.

Графиня, похоже, была весьма лестного мнения о моих способностях. Я подавил раздражение. Без сомнения, она появилась на моем пути лишь затем, чтобы рассердить меня и дать мне понять, что я ровно ничего не значу.

– Конечно, было бы совсем нетрудно… э-э… устранить вас, – продолжила она, – но я бываю иной раз ужасно сентиментальна. Я просила за вас. У вас ведь где-то есть милая маленькая женушка, так? И вашему бедному маленькому другу, который погиб, было бы приятно знать, что вас не убили. Он мне всегда нравился, вы это знаете. Он был умен… весьма умен! Если бы он не выступил один против тех четверых, он мог бы многого достичь, я уверена. Я открыто это признаю – он был моим учителем! Я послала венок на его похороны в знак моего восхищения – огромный венок из алых роз. Алые розы хорошо отражают мой характер.

Я выслушал все это молча со все нарастающим отвращением.

– Вы похожи на мула, когда он прижимает уши и начинает брыкаться. Ну, я вам передала предупреждение. Помните, что третье предупреждение вы получите из рук Истребителя…

Она кивнула шоферу, и автомобиль двинулся с места и быстро покатил вперед. Я машинально запомнил номер, но вовсе не надеялся, что он приведет меня к чему-то. Большая Четверка никогда не бывала небрежной в деталях.

Я, словно протрезвев, пошел домой. Из потока слов, пролитого графиней, следовало одно. Моей жизни угрожала серьезная опасность. И хотя я вовсе не намеревался прекращать борьбу, я понял, что теперь мне придется каждый шаг делать с большой осторожностью.

Пока я обдумывал все эти события и искал наилучшую линию поведения, зазвонил телефон. Я пересек комнату и снял трубку:

– Да, алло… Кто это говорит?

Я услышал резкий голос:

– Вам звонят из госпиталя Святого Юлиана. У нас тут китаец, его ударили ножом на улице, и он попал к нам. Он при смерти. Мы позвонили именно вам потому, что нашли у него в кармане обрывок бумаги с вашим именем и адресом.

Я был в крайнем изумлении. Однако после мгновенного раздумья я сказал, что, пожалуй, приеду прямо сейчас. Госпиталь Святого Юлиана находился, насколько я знал, неподалеку от доков, и мне пришло в голову, что китаец, возможно, сошел с какого-то корабля.

И только когда я уже ехал в госпиталь, меня пронзило внезапное подозрение. А что, если это ловушка? Кто бы ни был этот китаец, здесь мог приложить руку Ли Чанг Йен. Я припомнил западню с мнимым отравлением. И если звонок – еще одна уловка моих врагов?

По некотором размышлении я решил, что в любом случае от визита в госпиталь вреда быть не может. Возможно, это и не имеет отношения к заговору. Конечно, умирающий китаец мог сообщить мне нечто такое, что завело бы меня прямо в руки Большой Четверки, но, если я буду осторожен и внимателен и притворюсь доверчивым остолопом, я могу узнать кое-что полезное.

Как только я прибыл в госпиталь Святого Юлиана и назвал себя, меня тут же провели в травматическое отделение к постели пострадавшего. Он лежал абсолютно неподвижно, глаза были закрыты, и лишь едва заметное дыхание давало понять, что он еще жив. Возле постели стоял врач, держа руку на пульсе китайца.

– Он едва жив, – прошептал доктор. – Вы его знаете?

Я покачал головой.

– Никогда его не видел.

– Тогда почему у него в кармане были ваше имя и адрес? Вы ведь капитан Гастингс, так?

– Да, но я понимаю в этом деле не больше вашего.

– Удивительно. Из его документов ясно, что он служил в доме некоего Инглза, отставного государственного служащего. А, так вы с ним знакомы? – быстро произнес врач, поскольку я остолбенел, услышав произнесенное имя.

Слуга Инглза! Тогда я наверняка видел его прежде. Вот только я так и не научился отличать одного китайца от другого. Должно быть, он вместе с Инглзом отправился в Китай, а после гибели хозяина вернулся в Англию с каким-то сообщением – может быть, даже и для меня. Я понял, что узнать это сообщение не просто необходимо, а жизненно важно.

– Он в сознании? – спросил я. – Он может говорить? Мистер Инглз был моим старым другом, и я думаю, этот бедняга принес мне какое-то известие от него. Видите ли, мистер Инглз пропал дней десять назад, и предполагают, что он упал за борт.

– Он в сознании, но я сомневаюсь, что он сможет что-то сказать. Знаете, он потерял чертовски много крови. Конечно, я могу ввести ему дополнительную дозу стимулятора, но вообще-то мы уже сделали все, что было в наших силах.

Тем не менее он сделал китайцу подкожное вливание, а я стоял возле постели, надеясь, несмотря ни на что, услышать нечто важное… увидеть некий знак… что-то, что может оказаться для меня весьма ценным в погоне за врагами. Но минуты шли, а знака не было.

Внезапно меня осенила зловещая идея. А что, если я уже в ловушке? Предположим, что этот китаец лишь притворился слугой Инглза, а на самом деле он один из агентов Большой Четверки? Разве я не читал столько раз о китайских жрецах, способных симулировать смерть? Или, предположим, у Ли Чанг Йена есть группа фанатиков, готовых умереть по его приказу, лишь бы добиться нужного результата? Мне следовало быть настороже…

И как раз в то самое мгновение, когда все эти мысли мелькали в моей голове, умирающий пошевелился. Он что-то неразборчиво пробормотал. Потом я заметил, как его глаза приоткрылись, и он бросил на меня взгляд. Он ничем не показал, что узнал меня, но я почувствовал, что он хочет говорить со мной. Будь он врагом или другом, я должен был его выслушать.

Я наклонился над кроватью, но отрывистые звуки, издаваемые умирающим, не имели для меня никакого смысла. Мне показалось, что я уловил что-то вроде «хенд», но к чему это относилось, было непонятно. Потом я разобрал еще одно слово – и это было слово «ларго». Я изумленно уставился на китайца, потом услышанное как-то само собой связалось в моем уме.

– Ларго Генделя? – спросил я.

Веки китайца слабо дрогнули, словно подтверждая мою догадку, и умирающий произнес еще одно итальянское слово – «карроза». Еще два или три слова по-итальянски донеслись до моих ушей, а потом китаец вздрогнул и вытянулся.

Врач оттолкнул меня в сторону. Все было кончено. Пострадавший умер.

Я вышел на улицу, недоумевая.

Ларго Генделя и «карроза». Если я не ошибался, слово «карроза» означало «экипаж». Что могли значить эти простые слова? Умерший был китайцем, а не итальянцем, так почему же он говорил по-итальянски? Ведь если он служил у Инглза, он должен был неплохо знать английский? Все это выглядело совершенно загадочно. Я размышлял над происшедшим всю дорогу до дома. Ох, если бы Пуаро был здесь, он бы с блеском разрешил проблему.

Я отпер дверь своим ключом и не спеша прошел в квартиру. На столе я увидел конверт и весьма осторожно распечатал его. Но, едва начав читать, я просто остолбенел.

Это было сообщение от адвокатской фирмы.

Я повертел запечатанный конверт. Определенно его надписывал Пуаро. Я слишком хорошо знал его почерк. С тяжелым сердцем я надорвал конверт и прочитал:

Я читал и перечитывал это удивительное послание. Одно было мне совершенно ясно. Этот потрясающий человек был настолько предусмотрителен, что даже собственная смерть не могла нарушить его планы! Я всегда был исполнителем – он был созидающим гением. Можно не сомневаться, за морем меня ждут подробные инструкции к действию. А тем временем мои враги, убежденные в том, что я послушался их приказа, и думать обо мне забудут. Я смогу вернуться, не вызвав ни малейших подозрений, и произвести опустошение в их рядах.

Ничто не препятствовало моему немедленному отъезду. Я отправил несколько телеграмм, собрал вещи и через неделю уже плыл в Буэнос-Айрес на «Ансонии».

Как только судно вышло из залива, стюард принес мне записку. Он пояснил, что конверт передал ему высокий джентльмен в меховом пальто, сошедший на берег как раз перед тем, как подняли трап.

Я вскрыл конверт. В нем лежала краткая записка:

Вместо подписи стояла большая цифра 4.

Теперь я мог позволить себе язвительную улыбку!

Море было почти спокойным. Я вполне удовлетворительно поужинал, отбросив все заботы, как и большинство пассажиров, и сыграл пару партий в бридж. Потом я отправился в свою каюту и уснул мертвым сном, как всегда сплю во время морских путешествий.

Я проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс меня. Удивленный и недоумевающий, я сел на постели и увидел перед собой одного из штурманов. Когда я проснулся, он вздохнул с облегчением.

– Слава богу, наконец-то я вас разбудил! Надо признать, нелегкая это работенка! Вы всегда так спите?

– В чем дело? – спросил я, все еще ничего не понимая и даже не до конца проснувшись. – Что-то случилось?

– Я думаю, вы должны это знать лучше меня, – сухо ответил офицер. – Мы получили секретный приказ Адмиралтейства. Вы должны перейти на эсминец, он ждет вас.

– Что?! – воскликнул я. – Посреди океана?!

– Да, это выглядит загадочно, но меня это не касается. Они специально прислали какого-то молодого человека, он займет ваше место, а мы все поклялись соблюдать тайну. Может, все-таки встанете и оденетесь?

Не в силах скрыть изумление, я выполнил его просьбу. Шлюпка уже ждала, и меня доставили на эсминец. Там меня встретили весьма обходительно, однако никаких объяснений я не услышал. У командира был приказ: доставить меня в определенную точку на побережье Бельгии. Больше он ничего не знал.

Все это выглядело как странный сон. Лишь одна мысль твердо угнездилась в моей голове: то, что происходит, является частью плана Пуаро. Я решил довериться судьбе, положившись на его волю. На берегу меня ждал автомобиль, и вскоре я уже мчался по широким фламандским долинам. Ночь я провел в маленькой гостинице в Брюсселе. На следующий день путешествие продолжилось. Теперь окрестности стали лесистыми, вокруг поднялись холмы. Я понял, что мы направляемся к Арденнам, и вдруг вспомнил, что Пуаро говорил как-то: в Спа живет его брат.

Но мы ехали не в Спа. Мы свернули с шоссе, углубились в горные леса и наконец добрались до маленькой деревушки, неподалеку от которой, высоко на склоне, покрытом лесом, стояла уединенная белая вилла. Автомобиль остановился перед зеленой дверью виллы.

Дверь распахнулась, едва я вышел из машины. Пожилой слуга поклонился мне.

– Мсье капитан Гастингс? – спросил он по-французски. – Мсье ожидают. Не соизволите ли последовать за мной?

Он провел меня через холл и распахнул дальнюю дверь, отступая в сторону, чтобы пропустить меня.

Я слегка зажмурился, поскольку окна комнаты выходили на запад, и ее заливало послеполуденное солнце. Наконец мои глаза освоились с ярким светом, и я увидел человека, распахнувшего объятия мне навстречу.

Это был… нет, это невозможно… но… да!

– Пуаро! – закричал я и на этот раз не стал уклоняться от его рук. Мы обнялись.

– Ну да, это я, это действительно я! Не так-то просто убить великого Эркюля Пуаро!

– Но, Пуаро…

– A ruse de guerre[19], друг мой, a ruse de guerre. Все готово для решительного шага!

– Но вы могли бы сказать мне!

– Нет, Гастингс, не мог. Никогда, ни за что вы не смогли бы хорошо сыграть роль на моих похоронах. А так – все было великолепно. У Большой Четверки не осталось ни малейших сомнений.

– Но что мне пришлось пережить…

– Не думайте, что я такой уж бесчувственный. Я предпринял все это лишь ради вашей же безопасности. Я был готов рискнуть собственной жизнью, но я не мог позволить себе постоянно рисковать вашей. И после взрыва меня осенила блестящая идея. Добрый Риджвэй помог мне осуществить ее. Я мертв, вы возвращаетесь в Южную Америку… Но, друг мой, вы могли не захотеть вернуться домой! И потому я оставил письмо у своих адвокатов… Ну, это все пустая болтовня. Вы здесь, несмотря ни на что, и это великолепно. И мы с вами затаимся до тех пор, пока не настанет момент – момент победы над Большой Четверкой!

Из нашего тихого убежища в Арденнах мы наблюдали за событиями в мире. Мы получали множество газет, и еще для Пуаро каждый день доставляли пухлый конверт, явно содержащий в себе нечто вроде отчета по делу. Пуаро никогда не показывал мне этих бумаг, но по его настроению и поведению нетрудно было догадаться, содержались в них хорошие новости или наоборот. Впрочем, он ни на секунду не усомнился в том, что наш план должен увенчаться только успехом и никак иначе.

– В недавнем прошлом меня постоянно пугала возможность вашей гибели прямо на пороге моего дома, Гастингс, – сказал он как-то. – И это заставляло меня нервничать – как кошку перед прыжком, так ведь у вас говорят? Но теперь я всем доволен. Даже если они обнаружат, что прибывший в Южную Америку капитан Гастингс – самозванец (а я не думаю, что это обнаружат – ведь едва ли они станут посылать агента, знающего вас лично), – они всего лишь подумают, что вы пытаетесь обмануть их с присущей вам изобретательностью, и не станут предпринимать серьезных усилий для ваших поисков. В самом главном – в моей смерти – они полностью убеждены. И они двинутся вперед и начнут реализовывать свои планы.

– А потом? – пылко спросил я.

– А потом, mon ami, произойдет великое воскрешение Эркюля Пуаро! В одиннадцатом часу я воскресну, повергну их в смятение и одержу победу в моей неподражаемой манере!

Я понял, что тщеславие Пуаро – нечто такое, что выдержит без ущерба для себя любые испытания. Я напомнил, что раз-другой победа доставалась нашему противнику. Но мне бы следовало знать, что невозможно притушить восхищение Эркюля Пуаро его собственным методом.

– Видите ли, Гастингс, это вроде маленького карточного фокуса. У вас четыре валета, вы их разделяете – один наверху колоды, второй внизу, и так далее. Потом вы снимаете карты, тасуете – и оп! – валеты снова лежат все вместе. Это и есть моя цель. Так я и действую – то против одного члена Большой Четверки, то против другого. Но дайте только мне собрать их всех вместе, как валетов в колоде карт, и я прихлопну их одним удачным ходом!

– А как вы предполагаете собрать их вместе? – спросил я.

– Я просто выжду подходящий момент. Я буду лежать, затаившись, пока они не сочтут себя готовыми нанести удар.

– Может понадобиться много времени, – пробормотал я.

– Он, как всегда, нетерпелив, мой добрый Гастингс! Но – нет, это будет недолго. Тот единственный человек, которого они боялись, то есть я, убрался с их пути. Я даю им самое большее два месяца.

Его слова «убрался с их пути» вдруг заставили меня вспомнить об Инглзе и его трагической гибели, и я сообразил, что до сих пор не рассказал Пуаро о китайце, умершем в госпитале Святого Юлиана.

Пуаро выслушал мою историю с предельным вниманием.

– Значит, слуга Инглза? И те несколько слов, что он произнес, были итальянскими? Интересно…

– Именно поэтому я заподозрил, что китаец мог быть подослан Большой Четверкой.

– Ваше рассуждение ошибочно, Гастингс. Заставьте работать свои маленькие серые клеточки! Если бы ваши враги хотели обмануть вас, они обязательно учли бы то, что китаец должен говорить по-английски, хотя и плохо. Нет, послание было настоящим. Повторите-ка еще раз, что вы слышали?

– Сначала он упомянул о Ларго Генделя, а потом сказал что-то вроде «карроза» – это ведь экипаж, карета, правильно?

– И больше ничего?

– Ну, в самом конце он пробормотал нечто похожее на «кара», но на кого он ее призывал, я не понял… и какое-то женское имя. Зия, думаю. Но вряд ли это может иметь значение.

– Ошибаетесь, Гастингс. Кара Зия – это очень важно, действительно очень важно!

– Я не понимаю…

– Мой дорогой друг, вы никогда не поймете… просто потому, что англичане не знают географии.

– Географии? – воскликнул я. – При чем тут география?!

– Думаю, точнее бы объяснил мсье Томас Кук[20].

Как обычно, Пуаро отказался дать дальнейшие пояснения – это одна из его самых неприятных привычек. Но я обратил внимание, что он заметно повеселел после нашего разговора, как будто что-то выиграл.

Дни текли, приятные, хотя и слегка однообразные. На вилле нашлось множество книг, окрестности были просто изумительны и манили погулять, но я иной раз немного нервничал из-за нашей бездеятельности и из-за непоколебимой безмятежности Пуаро. Ничто не тревожило нашего покоя, и так все и шло до конца июня, и вот наконец пришли новости о Большой Четверке.

Однажды утром к вилле подкатил автомобиль, и это было настолько необычным для нас событием, что я поспешил вниз, чтобы удовлетворить свое любопытство. Я увидел, как Пуаро разговаривает с симпатичным человеком примерно моих лет, с виду похожим на крестьянина.

Пуаро представил его мне:

– Это капитан Харви, Гастингс, один из наиболее известных сотрудников вашей разведки.

– Ну, боюсь, не так уж я и известен, – со смехом произнес молодой человек.

– Лучше сказать – неизвестен тем, кому не следует о вас знать, – уточнил Пуаро. – Большинство знакомых капитана Харви считают его очень милым, но довольно безмозглым молодым человеком, который интересуется только травлей лисиц да танцами.

Тут уж и я рассмеялся.

– Ну ладно, перейдем к делу, – сказал Пуаро. – Значит, вы считаете, что время настало?

– Мы уверены в этом, сэр. Китай сейчас оказался в политической изоляции. Что там происходит, никому не известно. Никаких новостей оттуда нет, ни по телеграфу, ни иными путями… После социального взрыва – полное молчание!

– Ли Чанг Йен проявил себя. А остальные?

– Эйб Райланд неделю назад прибыл в Англию, а вчера отправился на континент.

– А мадам Оливер?

– Мадам Оливер прошлой ночью выехала из Парижа.

– В Италию?

– Да, сэр, в Италию. Насколько мы понимаем, они оба направляются именно в то место, которое вы назвали… хотя откуда вам стало известно…

– Ах, мне тут как раз и нечем особо похвастать! Это работа Гастингса. Он, видите ли, скрывает свой ум, но его ум глубок!

Харви посмотрел на меня с уважением, и я ощутил некоторую неловкость.

– Итак, все на ходу, – сказал Пуаро. Он теперь был абсолютно серьезен и даже слегка побледнел. – Время пришло. Вы все подготовили?

– Все ваши приказы в точности выполнены. Правительства Италии, Франции и Англии поддерживают вас, и мы работаем синхронно со всеми разведслужбами.

– Это, по сути, что-то вроде новой Антанты, – сухо заметил Пуаро. – Я рад, что наконец сумели убедить Дежардо. Что ж, начнем… точнее, я начну. Вы, Гастингс, останетесь здесь – да, прошу вас! Поверьте, друг мой, так будет лучше… я не шучу.

Я верил, но вовсе не собирался оставаться в тылу. Короткий спор с Пуаро завершился в мою пользу.

Лишь когда мы очутились в поезде, мчащем нас к Парижу, мой друг признал, что вообще-то доволен моей настойчивостью.

– Потому что вы – часть игры, Гастингс. Важная часть! Без вас я могу и проиграть. Тем не менее я чувствовал, что моя обязанность – попытаться избавить вас от опасности.

– Так, значит, нас ждет опасность?

– Mon ami, там, где Большая Четверка, всегда опасно!

Прибыв в Париж, мы тут же отправились на другой вокзал, и только тогда Пуаро сообщил о конечной цели нашего путешествия. Мы ехали в Больцано, итальянский Тироль.

Когда Харви зачем-то вышел из экипажа, я, воспользовавшись случаем, спросил Пуаро, почему он сказал, будто это я разведал место встречи Большой Четверки.

– Потому что так оно и было, друг мой. Я не знаю, как Инглзу удалось раздобыть такие сведения, но он это сделал, и он послал к нам своего слугу. Мы направляемся, mon ami, в Карерси, хотя теперь итальянцы называют это место Лаго ди Карецца. Теперь вы понимаете, чем обернулась ваша «Кара Зия», а также «карроза» и «ларго»… Генделя приплело сюда ваше неуемное воображение.

– Карерси? – переспросил я. – Никогда о нем не слышал!

– Я всегда говорил вам, что англичане не знают географии. А ведь это – хорошо известный, прекрасный курорт, в четырех тысячах футов над уровнем моря, в самом сердце Доломитовых Альп.

– И это и есть тихий уголок, который Большая Четверка избрала для сбора?

– Скорее там их штаб-квартира. Знак сбора подан, и они намерены теперь исчезнуть с глаз всего мира и отдавать приказы из своей горной цитадели. Там уже провели разведку. Вокруг городка – множество каменных карьеров и разработок минералов, и практически все компании (а в основном там представлены небольшие итальянские фирмы) на самом деле принадлежат Эйбу Райланду. Готов поклясться, что там есть огромные подземные пещеры, вход в которые найти практически невозможно. И оттуда руководители организации могут по радио отдавать приказы своим последователям, которых уже тысячи в каждой стране. А потом из-под скал в Доломитах восстанут над миром новые диктаторы. То есть я хочу сказать, восстали бы, если бы не Эркюль Пуаро.

– Вы в это действительно верите, Пуаро? А как насчет армий и всего государственного аппарата цивилизованных стран?

– А как насчет России, Гастингс? Это будет новая Россия, только в необозримо бо́льших масштабах… К тому же у нас возникает дополнительная угроза: в своих экспериментах мадам Оливер зашла даже дальше, чем рассчитывала. Я уверен, что она довольно преуспела в освобождении энергии атома и может использовать ее в своих целях. Успешными были и ее опыты с атмосферным азотом, а еще она работала над передачей энергии без проводов – и в результате получен луч огромной разрушающей силы, который можно направить на любой желаемый объект. Вообще-то никому в точности не известно, что еще может эта леди, но можно не сомневаться: может она куда больше, чем предполагает ученый мир. Она гений, эта женщина – мадам Кюри ничто рядом с ней. Добавьте к ее гениальности практически неограниченные средства Эйба Райланда и мозги Ли Чанг Йена, величайшего из всех известных в истории преступного ума, создающего планы, – и пожалуйста, цивилизации конец!

Слова Пуаро заставили меня глубоко задуматься. Хотя мой друг любил использовать в своей речи преувеличения, он при этом вовсе не был паникером. И я впервые осознал, в какую отчаянную и безнадежную борьбу мы ввязались.

Харви вскоре вернулся, и мы поехали дальше.

В середине дня мы добрались до Больцано. Оттуда мы должны были ехать на машинах. Несколько больших синих автомобилей стояли на центральной площади города, и мы втроем сели в один из них. Пуаро, несмотря на дневную жару, поднял воротник пальто и закутался в шарф. Только и видно было, что глаза да кончики ушей.

Я не знал, было ли это попыткой маскировки, или же просто Пуаро боялся схватить простуду. Мы ехали около двух часов. Это было воистину прекрасное путешествие. Первую половину пути мы мчались вверх и вниз по горному серпантину с искрящимися водопадами по одну сторону дороги. Потом мы выбрались в плодородную долину, протянувшуюся на несколько миль, а затем, поднимаясь, стремясь теперь уже только вверх и вверх, дорога завела нас в густые сосновые леса, и мы уже видели над собой заснеженные каменистые вершины. В целом местность была дикой и чарующей. Потом последовало несколько крутых поворотов дороги, по-прежнему шедшей среди сосен, и внезапно перед нами возник большой отель – конечный пункт нашей поездки.

Для нас был заказан номер, и Харви проводил меня и Пуаро прямиком туда. Окна наших комнат выходили на каменистые вершины поодаль и ведущие к ним длинные склоны, поросшие соснами.

Пуаро всмотрелся в ближайший склон.

– Так это здесь? – негромко спросил он.

– Да, – ответил Харви. – Это место называют лабиринтом Фельсена – видите, там самым беспорядочным образом нагромождены валуны и между ними вьется тропинка? Справа от них – карьер. Но мы думаем, что вход в подземное убежище – в лабиринте Фельсена.

Пуаро кивнул.

– Идемте, друг мой, – обратился он ко мне. – Спустимся вниз и посидим на террасе, полюбуемся на солнце.

– Вы думаете, это будет мудрым поступком? – спросил я.

Он лишь пожал плечами.

Солнце здесь было великолепным – вообще-то говоря, оно было для меня даже слишком ярким. Мы вместо чая выпили кофе со сливками, потом поднялись к себе и распаковали свой скудный багаж. Пуаро пребывал в особом настроении, впав в своего рода мечтательность. Раз-другой он покачал головой в ответ на собственные мысли и глубоко вздохнул.

Меня весьма заинтересовал некий мужчина, вышедший вместе с нами из поезда в Больцано; его ожидал частный автомобиль с шофером. Он был маленького роста, и мое внимание привлекло то, что он был почти так же закутан, как Пуаро. И более того, вдобавок к пальто и шарфу он нацепил огромные синие очки. Я был убежден, что это – представитель Большой Четверки. Но Пуаро, похоже, не проникся моей идеей; однако позже, когда я выглянул из окна своей спальни и увидел этого же самого человека гуляющим вокруг отеля, Пуаро признал, что, возможно, в моем предположении что-то есть.

Я настаивал, чтобы мой друг не спускался к ужину, однако он решил по-своему. Мы вошли в ресторанный зал довольно поздно, и нас проводили к столику возле окна. Как только мы сели, наше внимание привлек чей-то вскрик и грохот бьющегося фарфора. Большое блюдо зеленой фасоли опрокинулось на человека, сидевшего за столиком по соседству с нами.

Прибежал старший официант и рассыпался в извинениях.

Вскоре, когда нам подавали суп, Пуаро заговорил с официантом:

– Какое неприятное происшествие, в самом деле. Но вашей вины тут нет.

– Мсье все видел? Да, я тут ни при чем. Тот джентльмен вдруг как подпрыгнет на стуле – я даже подумал, что у него что-то вроде приступа. Я ничего не мог поделать!

Я увидел, как глаза Пуаро засияли так хорошо знакомым мне зеленым светом; когда официант удалился, мой друг сказал негромко:

– Вы видите, Гастингс, эффект появления Пуаро – живого и невредимого!

– Вы полагаете…

Я не успел продолжить, потому что ощутил на колене руку Пуаро, и он взволнованно прошептал:

– Смотрите, Гастингс, смотрите! Что он делает с хлебом! Номер Четвертый!

В этом и вправду можно было не сомневаться. Человек, сидевший за соседним столом, был чрезвычайно бледен, а его пальцы машинально постукивали по столу кусочком хлеба.

Я внимательно рассмотрел его. Его лицо, гладко выбритое и довольно полное, выглядело нездорово, под глазами залегли тени, от носа к углам рта бежали глубокие складки. Ему могло быть от тридцати пяти до сорока пяти. Он ничем не напоминал ни один из тех персонажей, в роли которых мы уже видели Номер Четвертый. Да, если бы не его странная привычка играть с кусочком хлеба, о которой он явно и не подозревал, я с готовностью поклялся бы, что человека, сидящего неподалеку, я вижу впервые в жизни.

– Он узнал вас, – пробормотал я. – Вам не следовало спускаться.

– Мой великолепный Гастингс, я три месяца назад сыграл свою собственную смерть именно ради этой цели!

– Чтобы поразить Номера Четвертого?

– Чтобы поразить его в тот момент, когда ему придется или действовать мгновенно, или вообще отказаться от действия. К тому же, заметьте, у нас немалое преимущество – он не догадывается, что мы его опознали. Он думает, что он в безопасности в своем новом гриме. Как я благодарен Флосси Монро, рассказавшей нам о его интересной привычке!

– И что теперь будет? – спросил я.

– А что может быть? Он увидел того единственного человека, которого по-настоящему боится, чудесным образом восставшего из гроба, и увидел именно сейчас, когда планы Большой Четверки готовы осуществиться. Мадам Оливер и Эйб Райланд сегодня обедали здесь, и предполагается, что они уехали в Кортину. Только мы знаем, что они скрылись в своем тайном убежище. Что мне известно? – вот вопрос, который сейчас задает себе Номер Четвертый. Он не смеет рисковать. Меня необходимо остановить любой ценой. Следовательно, позволим ему попытаться остановить Эркюля Пуаро! Я буду готов к этому.

Как только Пуаро умолк, человек за соседним столиком встал и ушел из ресторана.

– Он отправился подготовиться к операции, – безмятежно произнес Пуаро. – Не выпить ли нам кофе на террасе, друг мой? Думаю, это было бы приятно. Я только поднимусь наверх и накину пальто.

Я вышел на террасу, слегка встревоженный. Пуаро не до конца убедил меня. Однако, пока я рядом и настороже, ничего не может с нами случиться. Я решил сохранять ежесекундную бдительность.

Прошло минут пять, прежде чем Пуаро присоединился ко мне. Испытывая привычный страх перед холодом, он закутался по самые уши. Он сел рядом со мной и с удовольствием отхлебнул кофе.

– Только в Англии кофе такой отвратительный, – заметил он. – На континенте понимают, как важен для пищеварения хорошо приготовленный кофе.

Едва он договорил, как на террасе показался тот человек с соседнего столика. Без малейших колебаний он подошел к нам и сел рядом.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я к вам присоединюсь, – сказал он по-английски.

– Ничуть, мсье, – ответил Пуаро.

Я почувствовал себя неуверенно. Конечно, мы находились на террасе отеля, вокруг нас было множество людей, и тем не менее мне все это не нравилось. Я чувствовал близость опасности.

Номер Четвертый тем временем совершенно естественно болтал о чем попало. Просто невозможно было поверить, что он – вовсе не беззаботный турист. Он спокойно рассказывал об экскурсии на автомобилях по окрестностям курорта.

Потом он достал из кармана трубку и начал ее раскуривать. Пуаро достал свой портсигар. Как только он поднес сигарету к губам, наш навязчивый собеседник наклонился вперед, протягивая горящую спичку.

– Позвольте предложить вам огня…

И в то самое мгновение в отеле вдруг погас свет. Послышался звон разбившегося стекла, и тут же что-то едкое брызнуло мне в нос, я задохнулся…

Вряд ли я потерял сознание больше чем на минуту. Придя в себя, я обнаружил, что меня тащат двое мужчин. Они крепко держали меня под руки, быстро волоча мое тело куда-то, а во рту у меня был кляп. Вокруг царила кромешная тьма, но я понял, что мы еще пробираемся через гостиницу и не вышли наружу. Вокруг слышались голоса людей, на всех языках требовавших объяснить, что, черт побери, произошло с электричеством. Те, кто захватил меня в плен, заставили меня спуститься по нескольким ступенькам. Затем мы промчались по подвальному коридору, затем – сквозь какую-то дверь – похоже, мы выскочили наружу через черный ход отеля. А в следующее мгновение уже очутились среди сосен.

Я мельком заметил другую фигуру – человека, находившегося точно в таком же положении, как и я, и понял, что Пуаро тоже стал жертвой наглого налета.

Благодаря своей беспредельной дерзости Номер Четвертый на этот раз выиграл. Он, насколько я понял, использовал анестетик мгновенного действия, возможно хлорэтан, – разбил пузырек перед нашим носом, а потом, воспользовавшись суматохой из-за погасшего света, его сообщники, сидевшие, наверное, за соседним столиком, запихнули нам в рот по кляпу и стремительно утащили из гостиницы, пока никто не опомнился.

Я не в силах описать последовавший за этим час. Мы неслись через лес, как лошади на бегах, и при этом все время в гору. Наконец мы добрались до большой прогалины на склоне, и тут я увидел прямо перед нами фантастическое нагромождение валунов и обломков скал.

Это наверняка был тот самый лабиринт Фельсена, о котором говорил капитан Харви. И вправду, через минуту-другую мы уже пробирались через его изгибы. Это местечко походило на изобретение самого дьявола.

Потом мы вдруг остановились. Гигантская скала преградила нам путь. Один из бандитов наклонился и вроде бы что-то толкнул – и тут же огромная масса камня повернулась без единого звука, открыв небольшое отверстие в горе.

В него мы и углубились. Поначалу туннель был узким, но вскоре расширился, и мы, прошагав совсем немного, очутились в обширной каменной пещере, освещенной электричеством. Тут нас избавили от кляпов. По знаку Номера Четвертого, смотревшего на нас с выражением насмешливого торжества, нас обыскали и вытащили все до последней мелочи из карманов, включая и маленький автоматический пистолет Пуаро.

Я ощутил укол в самое сердце, когда пистолет со стуком упал на стол. Мы были разбиты – безнадежно разбиты противником, превосходящим нас численно. Это был конец.

– Добро пожаловать в штаб-квартиру Большой Четверки, мистер Пуаро, – издевательским тоном сказал Номер Четвертый. – Для меня невыразимое удовольствие снова увидеть вас. Но стоило ли возвращаться с того света ради этой встречи?

Пуаро промолчал. А я не смел поднять на него глаза.

– Пойдемте, – продолжил Номер Четвертый. – Ваше появление будет, пожалуй, сюрпризом для моих коллег.

Он показал на узкую дверь в стене. Мы прошли через нее и оказались в другой пещере. В дальнем конце стоял стол, а вокруг него четыре стула. Самый дальний стул был пуст, но на его спинке красовалась шапка китайского мандарина. На втором сидел куривший сигару мистер Эйб Райланд. На третьем, откинувшись на высокую спинку, сидела женщина с монашеским лицом и горящими глазами – мадам Оливер. Номер Четвертый занял свое место.

Мы стояли перед Большой Четверкой.

Ни разу до этого момента я не ощущал с такой полнотой присутствия Ли Чанг Йена, как в тот момент, глядя на пустой стул, увенчанный шапкой. Находясь далеко-далеко в Китае, этот человек руководил каждым шагом чудовищной организации.

Мадам Оливер негромко вскрикнула, увидев нас. Райланд, более владеющий собой, лишь пыхнул сигарой и приподнял густые брови.

– Мсье Эркюль Пуаро, – медленно проговорил Райланд. – Это приятный сюрприз. Вы нас здорово провели. Мы-то были уверены, что вы упокоились с миром. Ну, неважно, игра подходит к концу.

В его последних словах прозвенела сталь. Мадам Оливер промолчала, но ее глаза вспыхнули еще ярче, и мне очень не понравилась змеиная улыбка, тронувшая ее губы.

– Добрый вечер, мадам и мсье, – тихо произнес Пуаро.

Что-то незнакомое, совершенно неожиданное послышалось мне в его голосе, я не был к этому готов и невольно посмотрел на своего друга. Он выглядел совершенно спокойным. Но его внешность неуловимо изменилась…

А потом позади нас зашуршали занавески, скрывавшие дверь, и вошла графиня Вера Русакова.

– А! – воскликнул Номер Четвертый. – Наш бесценный преданный лейтенант! Тут некий ваш старый друг, дорогая леди.

Графиня повернулась со своей обычной стремительностью.

– Боже милостивый! – закричала она азартно. – Маленький человечек! Ох, да у него, пожалуй, девять жизней, как у кошки! Ох, маленький человек, зачем вы во все это впутались?

– Мадам, – сказал Пуаро с поклоном, – я, как великий Наполеон, подошел к краю поля битвы во главе больших отрядов.

Пока он говорил, я увидел, как в глазах графини вспыхнуло подозрение, и в тот же самый момент я осознал то, что до того лишь подсознательно ощущал.

Человек, стоявший рядом со мной, не был Эркюлем Пуаро.

Он был очень похож на моего друга, невероятно похож. У него была точно такая же яйцевидная голова, такая же важная осанка, слегка располневшая фигура. Но голос был другим, а глаза – не зеленые, а темные, и, конечно же, усы… Что такое произошло с его знаменитыми усами?

Мои размышления были прерваны графиней. Мадам Русакова шагнула вперед, ее голос зазвенел от возбуждения.

– Вас обманули! Этот человек – не Эркюль Пуаро!

Номер Четвертый пробормотал что-то недоверчивым тоном, но графиня наклонилась вперед и дернула Пуаро за усы. Они остались у нее в руке, и тогда истина предстала со всей очевидностью. Потому что верхнюю губу стоявшего перед ней человека уродовал шрам, совершенно менявший его лицо.

– Не Эркюль Пуаро? – переспросил Номер Четвертый. – Но тогда кто это?

– Я знаю! – неожиданно для себя самого воскликнул я и тут же умолк, проклиная себя за несдержанность.

Но человек, которого все принимали за моего друга, повернулся ко мне и одобрительно кивнул:

– Скажите им, если хотите. Теперь это уже неважно. Обман удался.

– Это Ахилл Пуаро, – медленно сказал я. – Брат-близнец Эркюля Пуаро.

– Невероятно, – резко бросил Райланд. Он явно был потрясен не менее остальных.

– План Эркюля Пуаро блестяще осуществился, – безмятежно сказал Ахилл Пуаро.

Номер Четвертый шагнул вперед и заговорил зловеще, угрожающе:

– Осуществился, вот как? – Он почти рычал. – Вы хотя бы понимаете, что не пройдет и нескольких минут, как вы умрете? Умрете!

– Да, – серьезно ответил Ахилл Пуаро. – Я это понимаю. А вот вы не понимаете, что человек может с охотой отдать жизнь за успех своего дела. Множество таких людей погибли во время войны. И я готов умереть ради спокойствия в мире.

Я вдруг подумал, что он мог бы спросить меня – хочу ли я того же самого… Но потом вспомнил, как Пуаро настаивал, чтобы я не вмешивался во всю эту историю, и сразу смирился.

– И какую же пользу ваша смерть может принести миру? – язвительно поинтересовался Райланд.

– Я вижу, вы не понимаете истинного смысла плана Пуаро. Начать с того, что ваше убежище раскрыто уже несколько месяцев назад, и практически все постояльцы гостиницы, гостиничная прислуга и прочие являются детективами или агентами разведслужбы. Этот район плотно окружен. Даже если из пещер есть несколько выходов на поверхность, вам не сбежать. Пуаро лично руководит операцией на поверхности. Мои ботинки сегодня вечером были смазаны маслом аниса, как раз перед тем, как я спустился на террасу, чтобы занять место своего брата. Ищейки сразу пошли по моему следу. Они безошибочно приведут людей к нужной скале в лабиринте Фельсена, к той, за которой скрыт вход в пещеры. Так что вы можете делать с нами, что вам вздумается, сеть все равно наброшена. Вам не уйти.

Мадам Оливер внезапно расхохоталась.

– Вы ошибаетесь! Путь бегства существует, и мы, как Самсон в древности, одновременно уничтожим и своих врагов. Что вы сказали, друг мой?

Райланд внимательно всматривался в Ахилла Пуаро.

– А если он лжет? – хрипло проговорил американский миллионер.

Пуаро пожал плечами:

– Через час рассветет. Тогда вы сможете убедиться в правдивости моих слов. Те, кто гонится за вами, наверняка уже добрались до входа в лабиринт Фельсена.

Он еще не договорил, когда послышался отдаленный грохот, и в то же мгновение в помещение вбежал человек, что-то бессвязно выкрикивая. Райланд вскочил и выбежал из подземной комнаты. Мадам Оливер прошла в другой конец помещения и открыла дверь, которой я до сих пор не замечал. За дверью находилась лаборатория – надо полагать, оборудованная ничуть не хуже той, что я видел в Париже. Номер Четвертый тоже куда-то умчался, но тут же вернулся, держа в руке пистолет Пуаро. Он вручил оружие графине.

– Конечно, бежать им некуда, – мрачно сказал бандит. – Но лучше вам иметь при себе вот это.

И снова исчез.

Графиня подошла к нам и некоторое время молча рассматривала моего сотоварища. Вдруг она рассмеялась.

– А вы очень умны, мсье Ахилл Пуаро, – насмешливо сказала графиня.

– Мадам, давайте поговорим по-деловому. К счастью, они оставили нас наедине. Назовите вашу цену.

– Я вас не понимаю. Какую цену?

– Мадам, вы можете помочь нам сбежать отсюда. Вы знаете тайные выходы из этих пещер. Я спрашиваю, какова цена?

Она снова рассмеялась.

– Больше, чем вы в состоянии предложить, маленький человек. Пожалуй, всех денег мира не хватит на это!

– Мадам, я вовсе не имел в виду деньги. Я человек умственного труда. И тем не менее остается верным то, что все на свете имеет свою цену. В обмен на нашу жизнь и свободу я готов исполнить ваше заветное желание.

– Значит, вы чародей?

– Можете называть меня так, если вам нравится.

Графиня внезапно перестала дурачиться и заговорила с болью в голосе:

– Глупец! Мое заветное желание! Разве вы можете отомстить за меня моим врагам? Разве вы можете вернуть мне молодость, и красоту, и радость в душе? Разве вы можете оживить умерших?

Ахилл Пуаро смотрел на нее внимательно и как-то странно.

– Выберите одно из трех, мадам.

Она злобно расхохоталась.

– Возможно, вы предложите мне эликсир жизни? Ну, тогда мы можем поторговаться. Когда-то у меня было дитя. Верните мне его – и вы получите свободу!

– Мадам, я согласен. Это честная сделка. Ваш ребенок возвратится к вам. Клянусь честью… клянусь честью самого Эркюля Пуаро.

И снова эта непонятная женщина рассмеялась – и смеялась на этот раз долго и безудержно.

– Дорогой мсье Пуаро, боюсь, я заманила вас в ловушку. Весьма любезно с вашей стороны пообещать отыскать моего малыша, но, видите ли, я случайно знаю, что вас ждет неудача, так что сделка принесет выгоду только одной из сторон.

– Мадам, я клянусь вам Святыми Небесами, я верну вам ваше дитя.

– Я уже спросила вас прежде, мсье Пуаро, можете ли вы оживить умерших?

– Так, значит, ваш ребенок…

– Умер? Да.

Он шагнул вперед и взял ее за руку:

– Мадам, я… я, говорящий с вами, уже поклялся вам. Я возвращу к жизни умершего.

Она ошеломленно уставилась на него.

– Вы мне не верите. Я докажу истинность своих слов. Принесите мне мою записную книжку, она там, на столе.

Графиня вышла из комнаты и вернулась с книжкой в левой руке. Но все это время она продолжала крепко держать пистолет, не ослабляя бдительности. Я чувствовал, что блеф Ахилла Пуаро имеет очень мало шансов на успех. Графиня Вера Русакова отнюдь не была дурочкой.

– Откройте книжку, мадам. Там есть кармашек на обложке. Да, там… в нем фотография. Посмотрите на нее.

Графиня с растерянным видом извлекла из кармашка маленький моментальный снимок. Едва взглянув на него, женщина вскрикнула и пошатнулась, словно мгновенно потеряла силы.

– Где? Где? Скажите мне! Где?..

– Вспомните о нашей сделке, мадам.

– Да-да, конечно же, я вас выведу! Скорее, пока они не вернулись!

Схватив Ахилла Пуаро за руку, графиня молча потащила его вон из подземной комнаты. Я последовал за ними. Из второй комнаты графиня увлекла нас в туннель, которым мы пришли сюда, но он буквально через несколько шагов раздвоился, и она повернула направо. Снова и снова она сворачивала в боковые ходы, но ни разу не замедлила шаг, явно не сомневаясь, что идет верной дорогой, лишь спешила все сильнее.

– Только бы нам успеть, – задыхаясь, бросила она. – Нам надо выбраться наружу до взрыва.

Мы неслись со всех ног. Я понял, что туннель шел сквозь всю гору, и мы должны были выйти из него с противоположной стороны, в другую долину. Пот заливал лицо, но я не отставал.

А потом я заметил вдали отблеск дневного света. Он все приближался и приближался. Я увидел зелень листвы. Мы раздвинули ветки густого кустарника, пробивая себе дорогу. Мы снова были на воле, и нежный свет восходящего солнца окрашивал все вокруг в розоватые тона.

Пуаро говорил о том, что все выходы из пещер перекрыты – и это оказалось правдой. Едва мы ступили на склон горы, рядом с нами возникли три человека, но, узнав Пуаро, удивленно вскрикнули.

– Скорее, – крикнул мой товарищ. – Скорее… нельзя терять время…

Но время уже истекло. Земля дрогнула и завибрировала у нас под ногами, раздался ужасающий грохот, и, похоже, целая гора взлетела в воздух. Мы полетели вверх тормашками.

У людей короткая память. Сейчас уже кажется, что убийство Джорджа Альфреда Сент-Винсент Марша, четвертого барона Эджвера, столь ужаснувшее и взволновавшее общество, произошло давным-давно. Его сменили новые сенсации.

Имя моего друга Эркюля Пуаро никогда не упоминалось публично в связи с этим делом. Должен сказать, что такова была его воля. Он предпочел остаться в тени. Лавры пожинали другие, и это его вполне устраивало. Более того, сам Пуаро был почему-то совершенно убежден в том, что дело это раскрыл не он. Мой друг и сегодня утверждает, что на путь истинный его направила случайно услышанная им фраза, которую произнес на улице какой-то прохожий.

Тем не менее разгадкой тайны мы обязаны гению Эркюля Пуаро. Если бы не он, вряд ли истинный убийца был бы найден.

Именно поэтому я считаю, что пришло время черным по белому изложить все, что мне известно. Я досконально знаю все детали дела, а кроме того, меня – не стану скрывать – просила рассказать о нем одна прелестная дама.

Я часто вспоминаю тот день, когда мы собрались в безупречно убранной гостиной Пуаро и мой маленький друг, меряя шагами одну и ту же полоску на ковре, наповал сразил нас неопровержимыми доказательствами. Как и Пуаро, я начну свое повествование с театрального представления, которое видел в Лондоне в июне прошлого года.

Весь город был тогда без ума от Карлотты Адамс. Годом раньше она дала несколько выступлений, которые принесли ей огромный успех. Теперь же у нее был трехнедельный ангажемент, и мы присутствовали на предпоследнем выступлении.

Карлотта Адамс, уроженка Америки, обладала изумительным талантом разыгрывать смешные сценки, не пользуясь косметикой, не прибегая к помощи партнеров и без декораций. Она с одинаковой легкостью говорила на любом языке (или заставляла вас так думать). Скетч «Вечер в заграничном отеле» был уморительным. На сцене один за другим появлялись американские туристы, немецкие туристы, английские семьи среднего достатка, дамы сомнительной репутации, обнищавшие русские аристократы, томные и учтивые официанты.

Грустные скетчи сменялись веселыми, и наоборот. На чешку, умирающую в больнице, невозможно было смотреть без комка в горле. Минутой позже вы до слез хохотали над тем, как зубной врач манипулирует над своей жертвой, дружески с ней беседуя.

Заканчивалась программа номером, который Карлотта Адамс назвала «Имитации».

В нем снова проявился ее недюжинный ум. Черты ее лица, совершенно лишенного косметики, как бы растворялись, и перед зрителями вдруг возникало лицо известного политика, или знаменитой актрисы, или светской красавицы. Каждый ее персонаж произносил небольшой монолог, и эти монологи были составлены чрезвычайно тонко. Они подчеркивали все слабости избранных ею людей.

Одной из последних она имитировала Сильвию Уилкинсон – талантливую молодую американскую актрису, хорошо известную в Лондоне. Номер был продуман замечательно. Банальности, слетавшие с ее уст, наполнялись удивительно мощным чувством, и вам помимо вашей воли начинало казаться, что каждое сказанное ею слово обладает глубоким смыслом. Ее голос, изысканно смодулированный, с хрипловатой трещинкой, завораживал. Сдержанные жесты, исполненные непередаваемой значительности, фигура, как бы колеблемая невидимым ветром, и даже полное ощущение редкой физической красоты – как ей это удавалось, я понять не могу!

Я всегда был поклонником несравненной Сильвии Уилкинсон и восторгался ее драматическими ролями, а тем, кто считал, что она красавица, но не актриса, я возражал, что у нее прекрасные сценические способности.

Было немного жутковато слышать этот знакомый, с мрачными провалами голос, который так часто волновал меня, видеть, как медленно сжимаются и разжимаются пальцы ее руки, как разлетаются волосы, когда она откидывала назад голову – этим жестом она всегда заканчивала эмоционально насыщенную сцену.

Сильвия Уилкинсон была одной из тех актрис, которые, выходя замуж, оставляют сцену для того только, чтобы через несколько лет вернуться назад.

Тремя годами раньше она вышла замуж за богатого, но странного лорда Эджвера. По слухам, она оставила его вскоре после свадьбы. Как бы то ни было, через полтора года она уже снималась в Америке, а в этом сезоне появилась в Лондоне, в пьесе, имевшей большой успех.

Наблюдая за умно построенным, хотя и достаточно едким представлением Карлотты Адамс, я вдруг задумался над тем, как к нему относятся люди, которых она имитирует. Льстит ли им такого рода слава – и реклама? Или их раздражает демонстрация самого сокровенного, что у них есть, – профессиональных приемов? Ведь Карлотта Адамс ставила себя в положение фокусника, который говорит о трюках соперника: «Ну, это давно устарело. И делается очень просто. Хотите, покажу?»

Я решил, что если бы объектом такой пародии был я, то она не доставила бы мне никакого удовольствия. Конечно, я бы скрыл раздражение, но был бы очень недоволен. Надо обладать поистине безграничной широтой взглядов и неистощимым чувством юмора, чтобы веселиться, глядя на столь безжалостное разоблачение.

Едва я успел прийти к такому выводу, как изумительный, хрипловатый смех, звучащий со сцены, эхом отозвался позади меня.

Я резко повернулся. Прямо за мной, подавшись вперед, сидела леди Эджвер, больше известная как Сильвия Уилкинсон – предмет происходившего на сцене.

Мне сразу же стало ясно, что я ошибся в своих выводах. В ее глазах сияло выражение удовольствия и восторга, прелестные губы дрожали от смеха.

Когда «имитация» закончилась, она громко зааплодировала, повернувшись к своему спутнику, высокому и красивому, как греческий бог, чье лицо было мне знакомо больше по экрану, чем по сцене. Это был Брайан Мартин, самый популярный в то время киноактер, снимавшийся с Сильвией Уилкинсон в нескольких фильмах.

– По-моему, потрясающе! – сказала леди Эджвер.

Он рассмеялся.

– Сильвия, ты и впрямь в восторге.

– Но ведь она просто молодец! И намного лучше, чем я думала!

Шутливого ответа Брайана Мартина я не расслышал. Карлотта Адамс перешла к следующей имитации.

А то, что случилось позднее, я всегда буду считать очень интересным совпадением.

После театра Пуаро и я отравились ужинать в «Савой».

Неподалеку от нашего столика сидели леди Эджвер, Брайан Мартин и двое незнакомых мне людей. Я указал на них Пуаро, и в этот момент к пустовавшему соседнему столику подошла и заняла свои места еще одна пара. Лицо женщины было мне знакомо, но, как ни странно, я несколько мгновений не мог сообразить, кто она.

И вдруг я понял, что это Карлотта Адамс! Мужчины я не знал. Он был хорошо одет, с жизнерадостным, но каким-то бесцветным лицом. Я таких недолюбливаю.

Карлотта Адамс была одета в очень простое черное платье. Ее лицо было незапоминающимся – одним из тех подвижных, живых лиц, которые почти все время кого-то изображают. Оно легко принимало чужие черты, но своих, узнаваемых, у него не было.

Я поделился своими наблюдениями с Пуаро. Он внимательно выслушал меня и, склонив к плечу свою яйцевидную голову, цепким взглядом охватил два столика, к которым я привлек его внимание.

– Стало быть, это и есть леди Эджвер? Да-да, припоминаю, я видел ее на сцене. Она belle femme[21].

– И хорошая актриса.

– Возможно.

– Вы в этом не уверены?

– Видите ли, мой друг, все зависит от обстоятельств. Если она играет главную роль в пьесе и все действие вращается вокруг нее, тогда она играет хорошо. Но я сомневаюсь, что она может сыграть как надо маленькую роль или даже то, что называют характерной ролью. Пьеса должна быть написана о ней и для нее. Мне кажется, что она принадлежит к тем женщинам, которых интересуют только они сами.

Он помолчал и неожиданно добавил:

– Таких людей всю жизнь караулит несчастье.

– Несчастье? – удивленно переспросил я.

– Кажется, я удивил вас, друг мой. Да, несчастье. Потому что такая женщина видит только одно – себя. Она не замечает горя и бед, которые ее окружают, тех противоборствующих идей и поступков, которые составляют жизнь. Нет, они видят только свою дорогу. Поэтому рано или поздно их постигает несчастье.

Мне стало интересно. Честно говоря, я бы до такого вряд ли додумался.

– Ну а другая? – спросил я.

– Мисс Адамс?

Пуаро перевел взгляд на ее столик.

– А что бы вы хотели о ней услышать? – улыбаясь, спросил он.

– Только то, что вы о ней думаете.

– А разве я сегодня вечером играю роль прорицательницы, которая гадает по ладони и рассказывает, кто есть кто?

– Но у вас это получается лучше, чем у кого-либо другого, – возразил я.

– Как мило, что вы верите в меня, Гастингс. Я тронут. Но разве вам неизвестно, что каждый из нас – загадка, клубок противоположных страстей, желаний и склонностей. Mais oui, c'est vrai[22]. Мы делаем свои маленькие выводы и в девяти случаях из десяти оказываемся не правы.

– Только не Эркюль Пуаро, – сказал я, улыбаясь.

– Даже Эркюль Пуаро! О, я отлично знаю, что вы всегда считали меня тщеславным, но уверяю вас, я человек скромный.

Я рассмеялся.

– Вы – скромный!

– Совершенно верно. Правда, должен сознаться, что своими усами я действительно немного горжусь. Ничего подобного им я в Лондоне не видал.

– В этом отношении, – сухо отозвался я, – вы можете быть совершенно спокойны. Вторых таких нет. Итак, вы не рискуете вынести суждение о Карлотте Адамс?

– Elle est artiste[23], – просто ответил Пуаро. – Этим все сказано, не так ли?

– Однако вы не считаете, что ее подстерегает опасность?

– Она нас всех подстерегает, – сурово сказал Пуаро. – Несчастье всегда терпеливо ждет своего часа. А что касается вашего вопроса, то скорее всего мисс Адамс ждет удача. Вы, конечно, заметили, что она еврейка?

Я этого не заметил, но теперь, после слов Пуаро, я увидел, что в ее лице действительно есть что-то семитское. Пуаро кивнул.

– Значит, она удачлива. Хотя следует сказать, что есть такая дорога, на которой и ее может постигнуть несчастье – мы ведь говорим о несчастье.

– Что вы имеете в виду?

– Любовь к деньгам. Таких, как она, любовь к деньгам может лишить благоразумия и осторожности.

– Такое может случиться с каждым, – сказал я.

– Вы правы, но вы или я, во всяком случае, помнили бы об опасности. Мы бы взвешивали «за» и «против». А если человек слишком любит деньги, то все остальное остается как бы в тени.

Его серьезность рассмешила меня.

– Королева цыганок Эсмеральда сегодня в хорошей форме, – поддразнил я его.

– Психология людей очень интересна, – спокойно продолжал Пуаро, – невозможно интересоваться преступлениями, не интересуясь психологией. Профессионала занимает не сам акт убийства, а то, что лежит за ним. Вы меня понимаете, Гастингс?

Я заверил его, что понимаю.

– Я замечал, Гастингс, что, когда мы работаем над каким-нибудь делом вместе, вы всегда побуждаете меня к физическим действиям. Вам хочется, чтобы я измерял отпечатки подошв, разглядывал сигаретный пепел и ползал бы по полу в поисках доказательств. Мне никак не удается убедить вас, что если удобно устроиться в кресле и закрыть глаза, то решить любую проблему становится гораздо легче.

– Только не мне, – сказал я. – Когда я удобно устраиваюсь в кресле и закрываю глаза, со мной всякий раз происходит одно и то же.

– Знаю, – кивнул Пуаро, – это странно! В такие минуты мозг должен работать с особой четкостью, а никак не спать. Умственная деятельность – это так интересно, так стимулирует! Функционирование маленьких серых клеточек доставляет интеллектуальное наслаждение. Они, и только они, выводят нас из тумана к правде…

Честно говоря, я всегда переключаю свое внимание на что-нибудь другое, как только Пуаро упоминает о маленьких серых клеточках. Я столько раз о них слышал!

На сей раз мое внимание было направлено на четырех сидевших неподалеку людей, и когда я почувствовал, что монолог Пуаро приближается к концу, то заметил с усмешкой:

– Вы неотразимы, Пуаро. Прелестная леди Эджвер не в силах оторвать от вас взгляда.

– Должно быть, кто-то объяснил ей, кто я такой, – ответил Пуаро, безуспешно напуская на себя скромный вид.

– Скорее это ваши знаменитые усы, – сказал я, – она потрясена их красотой.

Пуаро нежно коснулся усов рукой.

– Да, они уникальны, – констатировал он. – Ах, мой друг, – цитирую вас – «зубная щетка», которую носите вы, – какой это ужас – какое варварство – какое насилие над природой! Ступите на верный путь, пока не поздно, умоляю вас!

– Смотрите-ка, – воскликнул я, пропуская возгласы Пуаро мимо ушей, – она встает! Кажется, она собирается подойти к нам. Брайан Мартин старается ее удержать, но она его не слушает.

И действительно, Сильвия Уилкинсон, поднявшись со своего места, решительно направилась к нашему столику. Пуаро встал и поклонился. Я тоже встал.

– Мсье Эркюль Пуаро? – раздался мягкий, хрипловатый голос.

– К вашим услугам.

– Мсье Пуаро, я хотела бы с вами поговорить. Мне нужно с вами поговорить.

– Прошу вас, мадам, садитесь.

– Нет-нет, только не здесь. Я хочу поговорить с вами конфиденциально. Мы сейчас поднимемся в мой номер.

– Подожди, Сильвия, – возразил очутившийся рядом с ней Брайан Мартин. Он принужденно рассмеялся. – Мы ведь ужинаем. И мсье Пуаро тоже.

Но Сильвию Уилкинсон не так-то легко было сбить с намеченного пути.

– Ну и что? – недоуменно спросила она. – Пусть ужин отнесут ко мне наверх. Пожалуйста, Брайан, позаботься об этом. Да, и еще…

Она сделала несколько шагов вслед за мистером Мартином, который отправился выполнять ее поручение, и стала с жаром что-то ему говорить. По тому, как он хмурился и качал головой, мне казалось, что он не хочет с ней соглашаться, но она усилила натиск, и в конце концов он, пожав плечами, уступил.

В продолжение этого разговора она несколько раз взглянула в сторону, где сидела Карлотта Адамс, и я подумал, что, может быть, сказанное ею имеет отношение к мисс Адамс.

Добившись своего, Сильвия с сияющим видом вернулась к нам.

– Пойдемте, – сказала она, одарив ослепительной улыбкой нас обоих.

То, что у нас могли быть другие планы, ей просто не пришло в голову. Она безмятежно направилась к выходу.

– Как удачно я вас здесь встретила, мсье Пуаро, – сказала она, подходя к лифту. – Я как раз сидела и думала, что мне делать, и вдруг увидела вас, совсем близко! Тут я и подумала: «Вот кто подскажет мне, что делать».

Она повернулась к лифтеру и бросила:

– Третий.

– Если я могу вам помочь… – начал Пуаро.

– Конечно, можете! Мне говорили, что вы самый замечательный человек на свете. Кто-то ведь должен вывести меня из тупика, в котором я очутилась, и я чувствую, что это сделаете вы.

Мы вышли на третьем этаже, проследовали за ней по коридору, и Сильвия Уилкинсон распахнула дверь одного из самых роскошных номеров «Савоя».

Бросив белую меховую накидку на стул и крошечную вечернюю сумочку на стол, она опустилась на другой стул и воскликнула:

– Мсье Пуаро, я должна любым путем отделаться от своего мужа!

Пуаро остолбенел, но быстро пришел в себя.

– Мадам, – сказал он, и глаза его блеснули, – «отделаться от мужа» я вам помочь не могу. Это не моя специальность.

– Конечно-конечно, я знаю.

– Вам нужен адвокат.

– А вот тут вы ошибаетесь. С адвокатами я уже намучилась. И с честными и с жуликами – ни от кого из них толку нет. Они только и знают, что твердят о законах, а чутья у них никакого.

– Вы убеждены в том, что у меня оно есть?

Она засмеялась.

– Мне о вас говорили, мсье Пуаро, что вы на сто метров под землей видите.

– Comment?[24] На сто метров? Не понимаю.

– Ну, в общем, вы – то, что мне надо.

– Мадам, плохо ли, хорошо ли работает мой мозг… хотя отбросим притворство – он всегда работает хорошо, однако ваше дело не мой жанр.

– Не понимаю почему. Я должна решить проблему!

– Ах проблему!

– Да, и трудную, – продолжала Сильвия Уилкинсон. – По-моему, вы не из тех, кто боится трудностей.

– Вы очень проницательны, мадам. Но тем не менее за сбор материала для развода я не возьмусь. Это неприятно – ce metier-la[25].

– Дорогой мой, я не прошу вас за кем-то следить. Это бесполезно. Но я должна, должна от него отделаться, и я уверена, что вы сможете подсказать мне, как это сделать.

Несколько мгновений Пуаро медлил с ответом. Когда же он заговорил, в его голосе зазвучали новые ноты.

– Прежде всего скажите мне, мадам, почему вам так необходимо «отделаться» от лорда Эджвера?

Ответ последовал без промедления.

– Ну разумеется, потому что я хочу снова выйти замуж. Какая еще может быть причина?

Ее большие синие глаза взирали на нас простодушно и бесхитростно.

– Почему же вы не разведетесь с ним?

– Вы не знаете моего мужа, мсье Пуаро. Он… он… – она поежилась, – не знаю, как и объяснить. Он странный человек – не такой, как другие.

Немного помолчав, она продолжила:

– Ему вообще нельзя было жениться – ни на ком. Я знаю, о чем говорю. Мне трудно описать его, но он – странный. Знаете, первая жена от него сбежала. Оставила трехмесячного ребенка. Он отказался дать ей развод, и она умерла в бедности где-то за границей. Потом он женился на мне. Но я… меня надолго не хватило. Я его боялась. Поэтому и уехала от него в Штаты. У меня нет оснований для развода, а если бы даже и были, он бы и бровью не повел. Он… он какой-то одержимый.

– Но в Америке есть штаты, где вас бы развели.

– Есть, но такой вариант мне не подходит – я ведь собираюсь жить в Англии.

– В Англии?

– Да.

– А кто тот человек, за которого вы хотите выйти замуж?

– В этом-то все и дело. Герцог Мертонский.

Я едва не вскрикнул. Перед герцогом Мертонским капитулировало несчетное количество мамаш с дочерьми на выданье. Этот молодой человек монашеских наклонностей, ярый католик, по слухам, находился всецело под влиянием своей матери, грозной вдовствующей герцогини. Жизнь он вел самую аскетичную, собирал китайский фарфор и, как говорили, отличался утонченным вкусом. Все были уверены, что женщины его не интересуют.

– Я просто с ума схожу по нему, – проворковала Сильвия. – Он такой необыкновенный, а Мертонский замок такой восхитительный! Наш роман – самый романтичный из всех, какие можно себе представить. И он ужасно красивый – как мечтательный монах.

Она сделала паузу.

– Когда я выйду замуж, то брошу сцену. Она мне будет не нужна.

– А пока что, – сухо сказал Пуаро, – лорд Эджвер преграждает вам путь к осуществлению этой романтической мечты.

– Да, и меня это очень беспокоит. – Она откинулась на спинку стула и задумчиво произнесла: – Конечно, если бы мы были в Чикаго, мне стоило бы только пальцем шевельнуть – и он бы исчез, но у вас здесь, по-моему, нанимать кого-то для таких поручений не принято.

– У нас здесь принято считать, – ответил, улыбаясь, Пуаро, – что каждый человек имеет право на жизнь…

– Ну, не знаю. Мне кажется, вы отлично обошлись бы без кое-каких ваших политических деятелей, и лорд Эджвер – поверьте мне – тоже не стал бы большой потерей, скорее наоборот.

В дверь постучали, и официант внес ужин. Сильвия Уилкинсон снова обратилась к нам, не обращая на него ни малейшего внимания:

– Но я не прошу вас убивать его, мсье Пуаро.

– Мерси, мадам.

– Я думала, может быть, вы поговорите с ним – как-нибудь особенно. Сможете убедить его, чтобы он дал мне развод. Я уверена, у вас это получится.

– Боюсь, мадам, вы переоцениваете силу моего воздействия.

– Но что-нибудь вы можете придумать, мсье Пуаро!

Она наклонилась к нему, и ее синие глаза вновь широко распахнулись.

– Вы ведь хотите, чтобы я была счастлива?

Ее голос был мягким, едва слышным и непередаваемо соблазнительным.

– Я хочу, чтобы все были счастливы, – осторожно ответил Пуаро.

– Да, но я не имею в виду всех. Я имею в виду только себя.

– Иначе вы не можете, мадам.

Он улыбнулся.

– Вы считаете меня эгоисткой?

– Я этого не говорил, мадам.

– Но, наверное, вы правы. Понимаете, я просто не могу быть несчастной! Когда мне плохо, это даже отражается на моей игре. А я буду несчастной, пока он не согласится на развод – или не умрет. – На самом деле, – задумчиво продолжала она, – было бы лучше, если бы он умер. Тогда я бы чувствовала себя по-настоящему свободной.

Она взглянула на Пуаро, ожидая поддержки.

– Вы поможете мне, мсье Пуаро, правда? – Она встала, подхватив меховую накидку и еще раз просительно взглянула на него. В коридоре раздались звуки голосов. Дверь распахнулась.

– А если вы откажетесь… – сказала она.

– Что тогда, мадам?

Она рассмеялась.

– Тогда мне придется вызвать такси, поехать и пристукнуть его самой.

Смеясь, она скрылась в соседней комнате, а в номер вошли Брайан Мартин не с кем иной, как с Карлоттой Адамс, ее спутником и той парой, которая ужинала в ресторане с ним и Сильвией Уилкинсон. Их представили нам как мистера и миссис Уилдберн.

– Добрый вечер, – произнес Брайан. – А где Сильвия? Я хочу сообщить ей, что мне удалось выполнить ее просьбу.

В дверях спальни, держа в руке тюбик помады, показалась Сильвия.

– Ты ее привел? Чудесно! Мисс Адамс, я в полном восторге от вашего представления! Мы должны, должны познакомиться! Идемте, посидите со мной, пока я буду делать лицо. Не хочу выглядеть такой уродиной.

Карлотта Адамс последовала за ней. Брайан Мартин уселся на стул.

– Итак, мсье Пуаро, – сказал он, – вы тоже попались? Наша Сильвия уже убедила вас, что вы должны отстаивать ее интересы? Соглашайтесь поскорее. Она не понимает слова «нет».

– Возможно, ей его никто не говорил.

– Сильвия очень интересный персонаж, – продолжал Брайан Мартин. Он устроился на стуле поудобнее и лениво пустил сигаретный дым к потолку. – Для нее не существует никаких табу. Нравственность для нее – пустой звук. При этом она вовсе не безнравственна в узком смысле слова, нет! Она безнравственна широко. Для нее в жизни существует только одно – то, чего хочет Сильвия.

Он рассмеялся.

– Мне кажется, она и убить может – вполне жизнерадостно, и чрезвычайно обидится потом, когда ее поймают и захотят повесить. А поймают ее непременно: она феноменально глупа. Убить для нее – значит приехать на такси, сказать, кто она, и застрелить.

– Интересно, почему вы мне это рассказываете? – тихо осведомился Пуаро.

– Что?

– Вы хорошо знаете ее, мсье?

– Знал.

Он снова засмеялся, и мне показалось, что ему не слишком весело.

– Вы согласны со мной? – повернулся он к остальным.

– О, Сильвия действительно эгоистка, – согласилась миссис Уилдберн, – но актриса такой и должна быть. Если она хочет сохранить себя как личность.

Пуаро молчал, не отрывая глаз от лица Брайана Мартина, и в его взгляде была странная, не вполне понятная мне задумчивость.

В этот момент в комнату вплыла Сильвия, а за ней показалась Карлотта Адамс. Вероятно, Сильвия «сделала себе лицо» (что за странное выражение), каким хотела, но я мог поклясться, что оно оставалось точно таким же, и лучше его «сделать» было никак невозможно.

Ужинали мы весело, хотя мне порой казалось, что в воздухе носится нечто, не поддающееся моему пониманию.

Сильвия Уилкинсон не относилась к числу тонких натур. Она была молодой женщиной, которая не способна испытывать двух чувств одновременно. Ей захотелось поговорить с Пуаро, и она сделала это без промедления. Теперь она пребывала в прекрасном расположении духа. Я был уверен, что Карлотту Адамс она пригласила к себе под влиянием момента, как ребенок, которого насмешил человек, удачно его копирующий.

Из этого следовало, что «нечто в воздухе» не имело отношения к Сильвии Уилкинсон. К кому же? – задавал я себе вопрос.

Я по очереди вгляделся в гостей. Брайан Мартин? Он, безусловно, вел себя неестественно, но на то он и кинозвезда, сказал себе я. Напыщенный и тщеславный человек, слишком привыкший к позе, чтобы легко с ней расстаться.

А вот Карлотта Адамс вела себя абсолютно естественно – тихая девушка с приятным, ровным голосом. Теперь, когда мне представился случай, я внимательно рассмотрел ее вблизи. Мне показалось, что ей присуще своеобразное обаяние – обаяние незаметности. Оно заключалось в отсутствии каких бы то ни было резких или раздражающих нот. Она мягко сливалась со своим окружением. Внешность у нее тоже была незаметной. Пушистые темные волосы, блеклые голубые глаза, бледное лицо и подвижный, нервный рот. Приятное лицо, но вряд ли бы вы легко узнали его, если бы, скажем, встретили Карлотту Адамс в другом платье.

Судя по всему, благосклонность и комплименты Сильвии доставляли ей удовольствие, в чем нет ничего удивительного, подумал я, и в этот самый момент произошло нечто, заставившее меня изменить свой поспешный вывод.

Карлотта Адамс посмотрела на сидевшую напротив Сильвию, которая отвернулась к Пуаро, и в ее бледно-голубых глазах появилось любопытное, оценивающее выражение. Она внимательно изучала нашу хозяйку, и в то же время я отчетливо читал в ее взгляде враждебность.

Возможно, я ошибся. А может быть, в ней говорила профессиональная зависть. Сильвия была знаменитой актрисой, поднявшейся на самый верх. Карлотта же только начала взбираться по лестнице.

Рассмотрел я и трех других членов нашей компании. Мистер и миссис Уилдберн – что сказать о них? Он был высоким, мертвенно-бледным мужчиной, она пухлой, экспансивной блондинкой. Они производили впечатление состоятельных людей, интересовавшихся всем, что касалось театра. Проще говоря, они не хотели говорить ни о чем другом. Поскольку я возвратился в Англию недавно, они не нашли во мне интересного собеседника, и в конце концов миссис Уилдберн предпочла забыть о моем существовании.

Последним был молодой человек с круглым, добродушным лицом, который вошел в ресторан с Карлоттой Адамс. У меня с самого начала возникли подозрения, что он не так трезв, как хотел бы казаться. Когда он начал пить шампанское, мои подозрения подтвердились.

Он определенно страдал от глубокого чувства вины. Все начало ужина он провел в скорбном молчании. Позднее он излил мне свою душу, явно принимая меня за своего старинного друга.

– Я хочу сказать, – говорил он, – что это не так. Не так, дорогой мой!

Оставляю в стороне некоторую нечленораздельность его речи.

– Я хочу сказать, – продолжал он, – я вас спрашиваю? Вот, например, девушка – прямо скажем – лезет не в свое дело. Все портит. Конечно, я ей ничего этого не говорил. Она не такая. Пуританские, знаете ли, родители… «Мэйфлауэр»… все такое. Да чего там – порядочная девушка! Но я хочу сказать… о чем я говорил?

– Что все непросто, – примирительно сказал я.

– Вы правы, непросто! Непросто! Чтобы здесь поужинать, я занял деньги у своего портного. Золотой человек! Сколько же я ему за эти годы задолжал! Нас с ним это сблизило. Нет ничего дороже истинной близости, правда, дорогой мой? Вы и я. Вы и я. А, собственно, кто вы такой?

– Моя фамилия Гастингс.

– Да что вы! Никогда бы не подумал. Я был уверен, что вас зовут Спенсер Джонс. Дружище Спенсер Джонс. Встретил его в «Итоне и Харроу» и занял пятерку. То есть насколько одно лицо похоже на другое – вот что я хочу сказать! Да если б мы были китайцами, мы бы вообще себя от других не отличали!

Он печально закивал головой, но потом приободрился и выпил еще шампанского.

– И все-таки, – заявил он, – я не негр какой-нибудь!

Эта истина так его обрадовала, что он переключился на более светлые мысли.

– Чаще думайте о хорошем, – принялся убеждать он меня. – Я всегда говорю: чаще думайте о хорошем. Совсем скоро, когда мне стукнет семьдесят или семьдесят пять, я буду богатым человеком. Когда умрет мой дядя. Тогда я смогу заплатить портному.

И на его лице заиграла счастливая улыбка.

Как это ни странно, мне он понравился. У него было круглое лицо и до смешного маленькие усы, как будто кто-то уронил каплю туши на большой лист бумаги.

Я заметил, что Карлотта Адамс поглядывает в его сторону, а когда он заулыбался, она поднялась и сказала, что ей пора.

– Как мило, что вы пришли, – сказала Сильвия. – Я обожаю все делать экспромтом, а вы?

– Боюсь, что нет, – ответила мисс Адамс, – я обычно все тщательно продумываю заранее. Это помогает избежать… ненужных волнений.

Что-то в ее тоне мне не понравилось.

– Результаты говорят в вашу пользу, – засмеялась Сильвия. – Давно не испытывала такого удовольствия, как на вашем сегодняшнем представлении.

Лицо мисс Адамс просветлело.

– Вы очень добры, – искренне произнесла она, – честно говоря, мне очень приятно слышать это от вас. Мне необходима поддержка. Она всем нам необходима.

– Карлотта, – произнес молодой человек с черными усами, – протяни тете Сильвии ручку, скажи спасибо, и пойдем.

Чеканный шаг, которым он двинулся к выходу, был чудом его волевых усилий. Карлотта быстро пошла за ним.

– Что-что? – удивилась Сильвия. – Тут кто-то, кажется, назвал меня тетей Сильвией? Я его не успела рассмотреть.

– Дорогая, – вступила миссис Уилдберн, – не обращайте на него внимания. Какие надежды он подавал в Драматическом обществе, когда учился в Оксфорде! Сейчас в это трудно поверить. Тяжело видеть молодой талант загубленным! Но нам с Чарльзом тоже пора.

И чета Уилдбернов удалилась. Брайан Мартин ушел вместе с ними.

– Итак, мсье Пуаро?

Он улыбнулся ей.

– Eh bien[26], леди Эджвер?

– Бога ради, не называйте меня этим именем! Я хочу его забыть! Вы, должно быть, самый черствый человек в Европе!

– Нет, напротив, я вовсе не черствый.

Пуаро тоже отдал дань шампанскому, даже чрезмерную, подумал я.

– Значит, вы поедете к моему мужу? И уговорите его сделать по-моему?

– Я к нему поеду, – осторожно пообещал Пуаро.

– А если он вам откажет – наверняка так и будет, – вы придумаете что-нибудь очень умное. Все считают вас самым умным человеком в Англии, мсье Пуаро.

– Значит, когда я черствый, мадам, вы упоминаете Европу. Но когда вы хотите похвалить мой ум, то говорите лишь об Англии.

– Если вы это провернете, я скажу о вселенной.

Пуаро протестующе поднял руку.

– Мадам, я ничего не обещаю. Я встречусь с вашим мужем в интересах психологии.

– Мне только приятно, что вы считаете его психом, но умоляю вас: заставьте его – ради меня! Мне так нужна эта новая любовь!

И она мечтательно добавила:

– Представьте только, какую она произведет сенсацию!

Через несколько дней, когда мы сели завтракать, Пуаро протянул мне только что распечатанное письмо.

– Взгляните, друг мой, – сказал он. – Что вы об этом думаете?

Письмо было от лорда Эджвера и в сухих официальных выражениях извещало, что Пуаро ждут завтра к одиннадцати часам.

Должен признаться, я был поражен. Я не принял всерьез обещания Пуаро, данного им в веселой и легкомысленной обстановке, и уж никак не предполагал, что он предпринимает для выполнения этого обещания какие-то конкретные шаги.

Мои мысли не были загадкой для Пуаро, обладающего редкой проницательностью, и его глаза засветились.

– Нет-нет, mon ami, это было не только шампанское.

– Я не это имел в виду…

– Нет-нет, вы думали про себя: бедный старичок, на него подействовала обстановка, он раздает обещания, которых не выполнит – и не собирается выполнять. Но, друг мой, обещания Эркюля Пуаро священны!

И он гордо выпрямился, произнося последнюю фразу.

– Конечно, конечно, – поспешил сказать я. – Просто я думал, что вы согласились вследствие… э-э… определенного воздействия.

– Я делаю выводы вне всякой зависимости от того, что вы называете «воздействием», Гастингс. Ни самое лучшее и самое сухое шампанское, ни самая соблазнительная и златокудрая женщина не в состоянии воздействовать на выводы, к которым приходит Эркюль Пуаро. Нет, друг мой, мне стало интересно – вот и все.

– Вам интересен новый роман Сильвии Уилкинсон?

– Не совсем. Ее, как вы говорите, новый роман – явление очень заурядное. Он всего лишь ступень в успешной карьере очень красивой женщины. Если бы у герцога Мертонского не было ни титула, ни состояния, то его сходство с мечтательным монахом совершенно не волновало бы эту даму. Нет, Гастингс, меня интересует психологическая основа. Внутренняя жизнь. Я с удовольствием рассмотрю лорда Эджвера вблизи.

– Неужели вы надеетесь выполнить ее поручение?

– Pourquoi pas?[27] У каждого есть уязвимое место. Психологический интерес вовсе не помешает мне исполнять возложенную на меня задачу. Я люблю упражнять свой ум.

Я было испугался, что сейчас последует монолог о маленьких серых клеточках, но, к счастью, этого не произошло.

– Итак, завтра в одиннадцать мы отправляемся на Риджентгейт, – сказал я.

– Мы? – Брови Пуаро удивленно поползли вверх.

– Пуаро! – вскричал я. – Неужели вы собираетесь туда один? А как же я?

– Если бы это было преступление, загадочный случай отравления, убийство – то, что обычно приводит вас в трепет… но улаживание спора?..

– Ни слова больше! – решительно заявил я. – Мы едем вместе.

Пуаро тихо рассмеялся, и в этот момент нам доложили о приходе посетителя.

Им, к нашему глубокому удивлению, оказался Брайан Мартин.

При дневном свете он выглядел старше. Он был по-прежнему красив, но красота эта несла на себе печать вырождения. У меня мелькнула мысль, не принимает ли он наркотики. В нем чувствовалось нервное напряжение, которое вполне могло подтвердить мою догадку.

– Доброе утро, мсье Пуаро, – жизнерадостно приветствовал он моего друга. – Я вижу, вы и капитан Гастингс не спешите с завтраком. Это замечательно. Но потом вы, наверное, будете очень заняты.

Пуаро дружески улыбнулся ему.

– Нет, – сказал он, – сейчас я практически ничем важным не занят.

– Оставьте! – засмеялся Брайан. – Скотленд-Ярд не спешит к вам за консультацией? А деликатные расследования для королевской семьи? Вы меня разыгрываете.

– Вы смешиваете реальность с вымыслом, мой друг, – улыбнулся Пуаро. – Уверяю вас, в данный момент я безработный, хотя в пособии пока не нуждаюсь. Dieu merci[28].

– Значит, мне везет, – снова рассмеялся Брайан. – Может быть, вы согласитесь сделать кое-что для меня.

Пуаро пытливо взглянул на него.

– У вас затруднения? – спросил он после недолгого молчания.

– Не знаю, что вам ответить. И да и нет.

На сей раз смех у него получился довольно принужденный. Продолжая внимательно на него смотреть, Пуаро указал на стул. Молодой человек сел. Он очутился напротив нас, поскольку я занял место рядом с Пуаро.

– А теперь, – сказал Пуаро, – нам бы хотелось услышать, что вас тревожит.

Но Брайан Мартин по-прежнему медлил.

– Беда в том, что я не могу рассказать все, что следовало бы. – Он поколебался. – Это нелегко. Все началось в Америке.

– В Америке? Вот как?

– Я случайно заметил. Ехал в поезде и обратил внимание на одного человека. Некрасивый, маленького роста, в очках, бритый и с золотым зубом.

– О! С золотым зубом!

– Совершенно верно. В этом вся соль.

Пуаро закивал головой.

– Я начинаю понимать. Продолжайте.

– Вот. Я его заметил. Ехал я, кстати, в Нью-Йорк. Через полгода я оказался в Лос-Анжелесе, и там он снова попался мне на глаза. Не знаю почему, но я его узнал. Однако ничего особенного в этом не было.

– Продолжайте.

– Месяцем позже мне понадобилось съездить в Сиэтл, и не успел я там выйти из вагона, как опять наткнулся на него, только теперь у него была борода.

– Это становится любопытным.

– Правда? Конечно, я тогда не думал, что это имеет какое-то отношение ко мне, но когда я снова встретил его в Лос-Анжелесе без бороды, в Чикаго с усами и другими бровями и в горной деревушке, одетого бродягой, – тут уж я удивился.

– Естественно.

– И в конце концов… конечно, трудно было в это поверить, но и сомневаться тоже было трудно… я догадался, что за мной следят.

– Поразительно.

– Правда? Тогда я решил в этом убедиться. И точно – где бы я ни был, всегда поблизости болтался этот человек, в разных обличиях. К счастью, я всегда мог узнать его из-за зуба.

– Да, золотой зуб пришелся очень кстати.

– Вот именно.

– Простите, мистер Мартин, но вы когда-нибудь говорили с этим человеком? Спрашивали, почему он вас так настойчиво преследует?

– Нет. – Актер заколебался. – Раз или два я хотел к нему подойти, но потом передумал. Мне казалось, что я его просто спугну и ничего не добьюсь. И если бы они узнали, что я его заметил, то пустили бы по моему следу другого человека, которого мне труднее было бы распознать.

– En effet[29] – кого-нибудь без этого ценного золотого зуба.

– Совершенно верно. Возможно, я ошибался, но так уж я решил.

– Мистер Мартин, вы только что сказали «они». Кого вы имеете в виду?

– Никого конкретно. Наверное, я не совсем удачно выразился. Но не исключено, что какие-то загадочные «они» действительно существуют.

– У вас есть основания так полагать?

– Нет.

– Вы хотите сказать, что не представляете себе, кто и с какой целью считает нужным вас преследовать?

– Нет. Впрочем…

– Continuez[30], – подбодрил его Пуаро.

– У меня есть одна идея. Но это всего лишь предположение…

– Предположения могут быть весьма полезны, мсье.

– Оно связано с происшествием, случившимся в Лондоне два года назад. Достаточно заурядным, но необъяснимым и хорошо мне памятным. Я много размышлял о нем, и поскольку так и не смог найти ему объяснения, то подумал, что, может быть, эта слежка связана с ним – хотя понятия не имею, как и почему.

– Возможно, мне удастся это понять?

– Да, но, видите ли… – Брайан Мартин вновь заколебался, – дело в том, что я не могу вам всего рассказать сейчас – разве что через день или два.

Понуждаемый к дальнейшим объяснениям вопросительным взглядом Пуаро, он выпалил:

– Понимаете, это связано с некой девушкой.

– Ah! Parfaitement![31] Англичанкой?

– Да… Как вы догадались?

– Очень просто. Вы не можете рассказать мне всего сейчас, но надеетесь сделать это через день или два. Это означает, что вы хотите заручиться согласием молодой особы. Стало быть, она в Англии. Кроме того, она определенно находилась в Англии в то время, когда за вами следили, потому что, если бы она была в Америке, вы бы обратились к ней тогда же. Следовательно, если последние полтора года она находится в Англии, она скорее всего англичанка. Логично, не правда ли?

– Вполне. А теперь скажите, мсье Пуаро, если я получу ее разрешение, вы займетесь этим делом?

Воцарилось молчание. По всей вероятности, Пуаро мысленно принимал решение. Наконец он произнес:

– Почему вы пришли ко мне прежде, чем переговорили с ней?

– Я подумал… – Он замялся. – Я хотел убедить ее, что… нужно все выяснить… и чтобы это сделали вы. Ведь если этим делом займетесь вы, то никто ничего не узнает?..

– Как получится, – спокойно ответил Пуаро.

– Что вы имеете в виду?

– Если это связано с преступлением…

– Нет-нет, уверяю вас…

– Вряд ли вы можете быть уверены. Вы можете просто не знать.

– Но вы займетесь этим – для нас?

– Разумеется. – Он помолчал еще и спросил: – Скажите, а этот человек, который за вами следил… сколько ему лет?

– О, совсем немного. Не больше тридцати.

– Вот как! – воскликнул Пуаро. – Потрясающе! Все гораздо интереснее, чем я предполагал!

Я в недоумении посмотрел на него. Брайан Мартин тоже. Боюсь, что мы оба ничего не поняли. Брайан перевел взгляд на меня и вопросительно поднял брови. Я покачал головой.

– Да, – пробормотал Пуаро, – все гораздо интереснее.

– Может быть, он и постарше, – неуверенно сказал Брайан, – но мне показалось…

– Нет-нет, я уверен, что ваше наблюдение верно, мистер Мартин. Очень интересно. Чрезвычайно интересно.

Обескураженный загадочными высказываниями Пуаро, Брайан Мартин замолчал, не зная, как ему вести себя дальше, и решил, что лучше всего будет перевести разговор на другое.

– Забавный вчера получился ужин, – начал он. – Сильвия Уилкинсон, должно быть, самая деспотичная женщина на свете.

– Она очень целенаправленна, – сказал Пуаро, – и ничего не видит, кроме своей цели.

– Что вовсе не мешает ей жить, – подхватил Брайан. – Не понимаю, как ей все сходит с рук.

– Красивой женщине многое сходит с рук, – заметил Пуаро, и глаза его блеснули. – Вот если бы у нее был поросячий нос, дряблая кожа и тусклые волосы – тогда бы ей пришлось гораздо хуже.

– Вы, конечно, правы, – согласился Брайан, – но иногда меня это приводит в бешенство. При том, что я ничего не имею против Сильвии. Хотя и уверен, что у нее не все дома.

– А по-моему, она в полном порядке.

– Я не совсем это имел в виду. Свои интересы она отстаивать умеет, и в делах ее тоже не проведешь. Я говорил с точки зрения нравственности.

– Ах, нравственности!

– Она в полном смысле слова безнравственна. Добро и зло для нее не существуют.

– Да, я помню, вы что-то похожее говорили вчера.

– Вы только что сказали: преступление.

– Да, мой друг?

– Так вот, я бы ничуть не удивился, если бы Сильвия пошла на преступление.

– А ведь вы хорошо ее знаете, – задумчиво пробормотал Пуаро. – Вы много снимались вместе, не так ли?

– Да. Я, можно сказать, знаю ее как облупленную и уверен, что она может убить, глазом не моргнув.

– Она, наверное, вспыльчива?

– Наоборот. Ее ничем не прошибешь. И если бы кто-то стал ей мешать, она бы его ликвидировала без всякой злости. И обвинять ее не в чем – с точки зрения нравственности. Просто она решила бы, что человек, мешающий Сильвии Уилкинсон, должен исчезнуть.

Последние слова он произнес с горечью, которой прежде не было. Интересно, о чем он вспоминает, подумал я.

– Вы считаете, что она способна на убийство?

Пуаро не спускал с него взгляда.

Брайан глубоко вздохнул.

– Уверен, что да. Может быть, вы вспомните мои слова, и очень скоро… Понимаете, я ее знаю. Ей убить – все равно что чай утром выпить. Я в этом не сомневаюсь, мсье Пуаро.

– Вижу, – тихо сказал Пуаро.

Брайан поднялся со стула.

– Я ее знаю, – повторил он, – как облупленную.

Минуту он постоял, хмурясь, затем продолжил совсем другим тоном:

– Что касается дела, о котором мы говорили, мсье Пуаро, то я с вами свяжусь через несколько дней. Вы возьметесь за него?

Пуаро несколько мгновений молча смотрел на своего посетителя.

– Возьмусь, – произнес он наконец. – Оно кажется мне… интересным.

Последнее слово он произнес как-то странно.

Я спустился с Брайаном Мартином вниз. На пороге он спросил:

– Вы поняли, почему вашему другу было интересно, сколько тому человеку лет? Я имею в виду, что интересного в том, что ему тридцать? Я не понял.

– Я тоже, – признался я.

– Не вижу смысла. Может, он пошутил?

– Нет, – ответил я. – Пуаро так не шутит. Поверьте мне, для него это действительно было важно.

– Почему, мне не понятно, видит бог. Рад, что вам тоже. Обидно сознавать себя остолопом.

И он ушел. Я вернулся к Пуаро.

– Почему вы так обрадовались, когда он сказал вам, сколько лет его преследователю? – спросил я.

– Вы не понимаете? Бедный Гастингс! – Он улыбнулся и, покачав головой, спросил в свою очередь: – Что вы думаете о его просьбе – в общем?

– Но у нас так мало материала. Я затрудняюсь… Если бы мы знали больше…

– Даже при том, сколько мы знаем, неужели вы не сделали некоторых выводов, друг мой?

Телефонный звонок спас меня от позора, и мне не пришлось признаваться, что никаких выводов я не сделал. Я взял трубку и услышал женский голос, внятный и энергичный.

– Говорит секретарь лорда Эджвера. Лорд Эджвер сожалеет, но он не сможет встретиться с мсье Пуаро завтра утром. У него возникла необходимость выехать завтра в Париж. Он мог бы уделить мсье Пуаро несколько минут сегодня днем, в четверть первого, если его это устраивает.

Я объяснил ситуацию Пуаро.

– Разумеется, мы поедем сегодня, мой друг.

Я повторил это в телефонную трубку.

– Очень хорошо, – отозвался энергичный голос. – В четверть первого сегодня днем.

И в ухе у меня раздался щелчок.

Я отправился с Пуаро в дом к лорду Эджверу на Риджентгейт в состоянии приятного волнения. Хотя я не разделял склонности Пуаро к «психологии», те несколько фраз, которыми леди Эджвер описала своего мужа, возбудили мое любопытство. Мне не терпелось составить о нем собственное впечатление.

Хорошо построенный, красивый и чуть мрачноватый дом выглядел очень внушительно. Цветов или каких-нибудь прочих глупостей у его окон не наблюдалось.

Дверь перед нами распахнул вовсе не седовласый пожилой дворецкий, что соответствовало бы фасаду дома, а самый красивый молодой человек из всех, кого я когда-либо видел. Высокий, белокурый, он мог бы служить скульптору моделью для статуи Гермеса или Аполлона. Но, несмотря на такую внешность, голос у него был женственно-мягкий, что сразу возбудило во мне неприязнь. Кроме того, он странным образом напомнил мне кого-то, причем виденного совсем недавно, но я никак не мог вспомнить, кого именно.

Мы попросили проводить нас к лорду Эджверу.

– Сюда, пожалуйста.

Он провел нас через холл, мимо лестницы, к двери в конце холла. Открыв ее, он доложил о нас тем самым мягким голосом, который я инстинктивно невзлюбил.

Комната, в которую мы вошли, была чем-то вроде библиотеки. Стены ее скрывались за рядами книг, мебель была темной, простой, но красивой, стулья – с жесткими спинками и не слишком удобные.

Навстречу нам поднялся лорд Энджвер – высокий мужчина лет пятидесяти. У него были темные волосы с проседью, худое лицо и желчный рот. Чувствовалось, что перед нами человек злой и с тяжелым характером. Его взгляд таил в себе что-то непонятное. Да, глаза определенно странные, решил я.

Он принял нас сухо.

– Мсье Эркюль Пуаро? Капитан Гастингс? Прошу садиться.

Мы сели. В комнате стоял холод. Из единственного окошка пробивался слабый свет, и сумрак усугублял ледяную атмосферу. Лорд Эджвер взял со стола письмо, и я узнал почерк моего друга.

– Мне, разумеется, известно ваше имя, мсье Пуаро. Как и всем.

Пуаро отметил комплимент наклоном головы.

– Но мне не совсем ясна ваша роль в этом деле. Вы написали, что хотели бы видеть меня по просьбе, – он сделал паузу, – моей жены.

Последние два слова он произнес с видимым усилием.

– Совершенно верно, – ответил мой друг.

– Но насколько я знаю, вы занимаетесь… преступлениями, мсье Пуаро.

– Проблемами, лорд Эджвер. Хотя, конечно, существуют и проблемы преступлений. Но есть и другие.

– Что вы говорите! И какую же из них вы усматриваете в данном случае?

В его словах звучала неприкрытая издевка, но Пуаро оставался невозмутим.

– Я имею честь говорить с вами от имени леди Эджвер. Как вам известно, она хотела бы получить… развод.

– Я прекрасно это знаю, – холодно отозвался лорд Эджвер.

– Она просила меня обсудить этот вопрос с вами.

– Нам нечего обсуждать.

– Значит, вы отказываете ей?

– Отказываю? Разумеется, нет.

Чего-чего, а такого поворота событий Пуаро не ждал. Мне редко приходилось видеть своего друга застигнутым врасплох, но сейчас был тот самый случай. На него смешно было смотреть. Он открыл рот, всплеснул руками, и брови его поползли вверх. Он походил на карикатуру из юмористического журнала.

– Comment?[32] – вскричал он. – Что вы сказали? Вы не отказываете?

– Не понимаю, чем я вас так удивил, мсье Пуаро.

– Ecoutez[33], вы хотите развестись с вашей женой?

– Конечно, хочу. И она это отлично знает. Я написал ей.

– Вы написали ей об этом?

– Да. Полгода назад.

– Но тогда я не понимаю. Я ничего не понимаю.

Лорд Эджвер молчал.

– Насколько мне известно, вы в принципе против развода.

– Мне кажется, мои принципы совершенно вас не касаются, мсье Пуаро. Да, я не развелся со своей первой женой. Мои убеждения не позволили мне этого сделать. Второй мой брак, если говорить откровенно, был ошибкой. Когда жена предложила мне развестись, я отказался наотрез. Полгода назад я получил от нее письмо, где она просила меня о том же. Насколько я понял, она собралась снова выйти замуж – за какого-то актера или кого-то еще в этом роде. Мои взгляды к тому времени изменились, о чем я и написал ей в Голливуд. Поэтому мне совершенно непонятно, зачем она послала вас ко мне. Уж не из-за денег ли?

И губы его снова искривились.

– Крайне, крайне любопытно, – пробормотал Пуаро. – Чего-то я здесь совершенно не понимаю.

– Так вот, что касается денег, – продолжал лорд Эджвер. – Я не собираюсь брать на себя никаких финансовых обязательств. Жена оставляет меня по своей воле. Если она хочет выйти замуж за другого, пожалуйста, я дам ей свободу, но я не считаю, что должен ей хотя бы пенни, и она ничего не получит.

– О финансовых обязательствах речи нет…

Лорд Эджвер поднял брови.

– Стало быть, Сильвия выходит за богатого, – насмешливо заключил он.

– Чего-то я здесь не понимаю, – бормотал Пуаро. Ошеломленный, он даже сморщился от напряжения, пытаясь понять, в чем дело. – Леди Эджвер говорила мне, что много раз пыталась воздействовать на вас через адвокатов.

– Это правда, – сухо подтвердил лорд Эджвер. – Через английских адвокатов, через американских адвокатов, каких угодно адвокатов – вплоть до откровенных мошенников. В конце концов, как я уже сказал, она написала мне сама.

– Но прежде вы ей отказывали?

– Да.

– А получив ее письмо, передумали. Что заставило вас передумать, лорд Эджвер?

– Во всяком случае, не то, что я в нем прочитал, – резко ответил он. – К тому времени у меня переменились взгляды, вот и все.

– Какая внезапная перемена!

Лорд Эджвер промолчал.

– Какие именно обстоятельства способствовали ей?

– Это мое дело, мсье Пуаро, и я предпочел бы не вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что постепенно я пришел к выводу, что действительно лучше будет разорвать этот – простите за откровенность – унизительный союз. Мой второй брак был ошибкой.

– То же самое говорит ваша жена, – тихо произнес Пуаро.

– В самом деле?

В его глазах появился странный блеск, который исчез почти мгновенно.

Он встал, давая понять, что встреча закончена, и, прощаясь, немного оттаял.

– Простите, что я потревожил вас так внезапно. Мне необходимо быть завтра в Париже.

– О, не стоит извинений.

– Спешу на распродажу предметов искусства. Присмотрел там маленькую статуэтку – безукоризненная в своем роде вещь. Возможно, немного macabre[34], но у меня давняя слабость к macabre. Я человек с необычными вкусами.

Снова эта странная улыбка. Я взглянул на книги, стоявшие на ближайшей ко мне полке. Мемуары Казановы, книга о маркизе де Саде, другая – о средневековых пытках.

Я вспомнил, как поежилась Сильвия Уилкинсон, говоря о муже. Она не притворялась. И я задумался над тем, что же представляет из себя Джордж Альфред Сент-Винсент Марш, четвертый барон Эджвер.

Он учтиво простился с нами и тронул рукой звонок. Греческий бог – дворецкий – поджидал нас в холле. Закрывая за собой дверь в библиотеку, я оглянулся и едва не вскрикнул.

Учтиво улыбающееся лицо преобразилось. Я увидел оскаленные зубы и глаза, полные злобы и безумной ярости.

Теперь мне стало абсолютно ясно, почему от лорда Эджвера сбежали обе жены. И оставалось только поражаться железному самообладанию этого человека, в течение всей беседы с нами сохранявшего спокойствие!

Когда мы достигли входной двери, распахнулась дверь справа от нее. На пороге появилась девушка, которая непроизвольно отпрянула, увидев нас.

Это было высокое, стройное создание с темными волосами и бледным лицом. Ее глаза, темные и испуганные, на мгновение встретились с моими. Затем она, как тень, скользнула обратно в комнату и затворила за собой дверь.

В следующую секунду мы оказались на улице. Пуаро остановил такси, мы уселись в него и отравились в «Савой».

– Да, Гастингс, – сказал он. – Беседа была совсем не такой, как я ожидал.

– Пожалуй. Какой необычный человек этот лорд Эджвер!

И я рассказал, что увидел, когда закрывал дверь в библиотеку. Слушая меня, Пуаро медленно и понимающе кивал.

– Я считаю, он очень близок к безумию, Гастингс. Не удивлюсь, если окажется, что он – скопище пороков и что под этой ледяной внешностью прячутся весьма жестокие инстинкты.

– Нет ничего странного в том, что от него сбежали обе жены!

– Вот именно.

– Пуаро, а вы заметили девушку, когда мы выходили? Темноволосую, с бледным лицом.

– Заметил, друг мой. Молодая леди показалась мне испуганной и несчастной.

Его голос был серьезен.

– Как вы думаете, кто это?

– У него есть дочь. Возможно, это она.

– Да, она выглядела очень испуганной, – медленно сказал я. – Такой дом – мрачное место для молоденькой девушки.

– Вы правы. Однако мы уже приехали, мой друг. Поспешим обрадовать миледи хорошими новостями!

Сильвия была у себя в номере, о чем нам сообщил служащий отеля в ответ на нашу просьбу позвонивший ей по телефону. Она попросила нас подняться. Мальчик-слуга довел нас до двери.

Отворила ее опрятно одетая пожилая дама в очках и с аккуратно причесанными седыми волосами. Из спальни раздался голос Сильвии, с той самой характерной хрипотцой.

– Это мсье Пуаро, Эллис? Скажи, чтобы он сел. Я только наброшу на себя какие-нибудь лохмотья.

Лохмотьями оказалось прозрачное неглиже, открывавшее больше, чем скрывало. Выйдя к нам, Сильвия нетерпеливо спросила:

– Ну?

– Все в порядке, мадам.

– То есть… как?

– Лорд Эджвер ничего не имеет против развода.

– Что?

Либо ее изумление было искренним, либо она в самом деле была замечательной актрисой.

– Мсье Пуаро! Вы это сделали! С первого раза! Да вы гений! Но как, как вам это удалось?

– Мадам, я не могу принимать незаслуженные комплименты. Полгода назад ваш муж написал вам, что решил согласиться с вашим требованием.

– О чем вы говорите? Написал мне? Куда?

– Насколько я понимаю, вы в то время находились в Голливуде.

– Но я не получала никакого письма! Должно быть, оно затерялось где-то. О господи, а я все эти месяцы голову себе ломала, чуть с ума не сошла!

– Лорд Эджвер полагает, что вы хотите выйти замуж за актера.

– Правильно. Так я ему написала. – Она улыбнулась, как довольный ребенок, но тут же встревоженно спросила: – Вы ведь не сказали ему про герцога?

– Нет-нет, успокойтесь. Я человек осмотрительный. Это было бы ни к чему, правда?

– Конечно! Мой муж ужасно мелочный. Если бы он узнал, что я выхожу за Мертона, он бы решил, что это для меня слишком жирно, и наверняка постарался бы все испортить. Актер – другое дело. И все равно я удивлена. Очень. А ты, Эллис?

Пока Сильвия разговаривала с Пуаро, ее горничная то исчезала в спальне, то вновь появлялась, собирая разбросанную по стульям одежду. Я думал, что она не прислушивается к беседе, но оказалось, она совершенно в курсе событий.

– Я тоже, миледи. Похоже, лорд Эджвер сильно переменился с тех пор, как мы его знали, – презрительно сказала горничная.

– Похоже, что да.

– Вы не можете понять этой перемены? Она удивляет вас?

– Да, конечно. Но, по крайней мере, мне теперь не надо волноваться. Какая разница, почему он передумал, если он наконец-то передумал?

– Это может не интересовать вас, мадам, но интересует меня.

Сильвия не обратила на слова Пуаро никакого внимания.

– Главное, я теперь свободна!

– Еще нет, мадам.

Она нетерпеливо взглянула на него.

– Ну, буду свободна. Какая разница?

Но Пуаро, судя по выражению его лица полагал, что разница есть.

– Герцог сейчас в Париже, – сказала Сильвия. – Я должна немедленно дать ему телеграмму. Представляю, что будет с его мамашей!

Пуаро встал.

– Рад, мадам, что все получилось, как вы хотели.

– До свидания, мсье Пуаро, и огромное вам спасибо.

– Я ничего не сделал.

– А кто принес мне хорошие вести? Я ужасно вам благодарна. Правда.

– Вот так! – сказал мне Пуаро, когда мы вышли из номера. – Никого не видит, кроме себя. Ей даже не любопытно, почему письмо лорда Эджвера до нее не дошло! Вы сами видели, Гастингс, как у нее развито деловое чутье. Но интеллекта – ноль! Что ж, господь бог не дает всего разом.

– Разве что Эркюлю Пуаро… – ввернул я.

– Веселитесь, мой друг, веселитесь, – невозмутимо отозвался Пуаро, – а я, пока мы будем идти по набережной, приведу в порядок свои мысли.

Я скромно молчал, предоставив оракулу возможность заговорить первым.

– Это письмо, – вновь начал он, когда мы прошли вдоль реки некоторое расстояние, – оно меня интригует. У этой проблемы есть четыре разгадки, мой друг.

– Четыре?

– Да. Первая: письмо пропало на почте. Это в самом деле случается. Но нечасто. Совсем нечасто! Если бы на нем был неверный адрес, оно бы уже давно вернулось к лорду Эджверу. Нет, я не склонен верить такой разгадке, хотя и она может быть верной.

Разгадка вторая. Наша красавица лжет, утверждая, что не получила письма. Это вполне вероятно. Она, если ей выгодно, может сказать что угодно, любую ложь – и абсолютно искренне. Но я не понимаю, Гастингс: какую выгоду она преследует в данном случае? Если она знала, что он согласен с ней развестись, зачем было посылать к нему меня? Это нелогично!

Разгадка третья. Лжет лорд Эджвер. А если кто-то из них лжет, то скорее он, чем она. Но я не вижу смысла и в этой лжи. Зачем придумывать письмо, якобы посланное полгода назад? Почему бы просто-напросто не отвергнуть мое предложение? Нет, я склонен думать, что он действительно писал ей, – хотя почему он вдруг так переменился, я понять не могу.

Таким образом, мы приходим к разгадке четвертой: кто-то похитил письмо. И тут, Гастингс, перед нами открывается область очень интересных предположений, потому что письмо могло быть похищено как в Англии, так и в Америке.

Похититель явно не хотел расторжения этого брака, Гастингс. Я бы многое дал, чтобы узнать, что за всей этой историей кроется. А за ней что-то кроется – готов поклясться.

Он помолчал и медленно добавил:

– Что-то, о чем я еще почти не имею представления.

Следующим днем было тридцатое июня.

Ровно в половине десятого утра нам передали, что инспектор Джепп ждет нас внизу.

– Ah, ce bon Japp[35], – сказал Пуаро. – Интересно, что ему понадобилось в такую рань?

– Ему нужна помощь, – раздраженно ответил я. – Он запутался в каком-нибудь деле и прибежал к вам.

Я не разделяю снисходительности Пуаро к Джеппу. И не потому даже, что мне неприятна бесцеремонность, с которой он эксплуатирует мозг Пуаро, – в конце концов, Пуаро любит умственную работу, и Джепп ему в какой-то мере льстит. Меня возмущает лицемерие Джеппа, делающего вид, что ему от Пуаро ничего не надо. Я люблю в людях прямоту. Когда я высказал все это Пуаро, он рассмеялся.

– Вы из породы бульдогов, Гастингс! Помните, Джеппу нужно заботиться о своей репутации, вот он и сохраняет хорошую мину. Это так естественно.

Но я полагал, что это всего лишь глупо, о чем и сообщил Пуаро. Он не согласился со мной.

– Внешняя форма – это, конечно, bagatelle[36], но она имеет для людей большое значение, потому что поддерживает amour propre[37].

Лично я считал, что небольшой комплекс неполноценности только украсил бы Джеппа, но спорить не имело смысла. Кроме того, мне хотелось поскорее узнать, с чем Джепп пожаловал.

Он дружески приветствовал нас обоих.

– Я вижу, вы собираетесь завтракать. Куры еще не научились нести для вас одинаковые яйца, мсье Пуаро?

В свое время Пуаро пожаловался, что яйца бывают и крупными и мелкими, а это оскорбляет его чувство симметрии.

– Пока нет, – улыбаясь, ответил Пуаро. – Но что вас привело сюда так рано, мой дорогой Джепп?

– Рано? Только не для меня. Мой рабочий день начался по крайней мере два часа тому назад. А к вам меня привело… убийство.

– Убийство?

Джепп кивнул.

– Вчера вечером в своем доме на Риджентгейт был убит лорд Эджвер. Его заколола жена.

– Жена? – вскрикнул я.

Мне сразу вспомнилось, что говорил нам Брайан Мартин предыдущим утром. Неужели он обладал пророческим предвидением? Я вспомнил также, с какой легкостью Сильвия говорила о том, что ей необходимо «отделаться» от лорда Эджвера. Брайан Мартин называл ее безнравственной. Да, ей подходит такое определение. Бездушна, эгоистична и глупа. Он был совершенно прав.

Пока эти мысли носились у меня в голове, Джепп продолжал:

– Да. Она актриса, причем известная. Сильвия Уилкинсон. Вышла за него замуж три года назад. Но они не ужились, и она от него ушла.

Пуаро смотрел на него озадаченно и серьезно.

– Почему вы предполагаете, что его убила она?

– Это не предположение. Ее опознали. Да она и не думала ничего скрывать. Подъехала на такси…

– На такси? – невольно переспросил я, настолько слова Джеппа совпадали с тем, что она говорила в тот вечер в «Савое».

– …Позвонила и спросила лорда Эджвера. Было десять часов. Дворецкий сказал, что пойдет доложить. «Не стоит, – совершенно спокойно говорит она. – Я – леди Эджвер. Он, наверное, в библиотеке?» После чего проходит прямо в библиотеку и закрывает за собой дверь.

Дворецкому это, конечно, показалось странным, но мало ли что… И он опять спустился вниз. Минут через десять он услышал, как хлопнула дверь. Так что она недолго там пробыла. В одиннадцать он запер дверь на ночь. Заглянул в библиотеку, но там было темно, и он подумал, что хозяин лег спать. Тело обнаружила служанка сегодня утром. Заколот ударом в затылок, в то место, где начинаются волосы.

– А крик? Неужели никто не слыхал?

– Говорят, что нет. У этой библиотеки толстые двери. К тому же на улице всегда шумно. Смерть после такого удара наступает очень быстро. Поражается продолговатый мозг – так, кажется, сказал врач. Если попасть в нужную точку, то мгновенно.

– Это означает, что необходимо точно знать, куда направлять удар. А для этого необходимо иметь определенные познания в медицине.

– Да, вы правы. Очко в ее пользу. Но – десять к одному – ей просто повезло. Некоторым людям удивительно везет.

– Хорошенькое везение, если ее за него повесят.

– Да… Конечно, глупо было открыто приезжать, называться и прочее.

– Странно, весьма странно.

– Может, она не собиралась его убивать? Они поссорились, она схватила перочинный нож и стукнула его.

– Это был перочинный нож?

– Да, или что-то похожее – по мнению врача. Но что бы это ни было, мы ничего не нашли. Орудие убийства она забрала с собой. Не оставила в ране.

Пуаро недовольно покачал головой.

– Нет, мой друг, все было иначе. Я знаю эту даму. Она не способна на импульсивный поступок такого рода. Кроме того, она вряд ли носит в сумочке перочинный нож. Мало кто из женщин это делает, и, уж конечно, не Сильвия Уилкинсон.

– Вы говорите, что знаете ее, мсье Пуаро?

– Да, знаю.

И он замолчал, хотя Джепп выжидательно смотрел на него.

– Вы о чем-то умалчиваете, мсье Пуаро, – не выдержал Джепп.

– А! – воскликнул Пуаро. – Кстати! Что привело вас ко мне? Думаю, что не одно только желание скоротать время за беседой со старым товарищем. Разумеется, нет! У вас есть стопроцентное убийство. У вас есть преступник. У вас есть мотив – между прочим, какой именно мотив?

– Она хотела выйти замуж за другого. Говорила об этом неделю назад при свидетелях. Грозилась убить его, тоже при свидетелях. Собиралась поехать к нему на такси и пристукнуть.

– О! – сказал Пуаро. – Вы замечательно информированы! Вам кто-то очень помог.

Мне показалось, что в глазах его был вопрос, но Джепп предпочел не раскрывать карты.

– У нас есть свои источники, мсье Пуаро, – спокойно ответил он.

Пуаро кивнул и потянулся за газетой. Джепп, вероятно, просматривал ее, ожидая нас, и небрежно отбросил газету при нашем появлении. Пуаро механически сложил ее посредине и аккуратно разгладил. Он не отрывал глаз от газеты, но мысли его явно витали где-то далеко.

– Вы не ответили, – сказал он наконец. – Если все идет гладко, зачем вы пришли ко мне?

– Потому что я знаю, что вчера утром вы были у лорда Эджвера.

– Понятно.

– Как только я об этом узнал, то сказал себе: это неспроста. Лорд Эджвер хотел видеть мсье Пуаро. Почему? Что он подозревал? Чего боялся? Надо побеседовать с мсье Пуаро, прежде чем принимать меры.

– Что вы подразумеваете под «мерами»? Арест леди Эджвер, полагаю?

– Совершенно верно.

– Вы еще не видели ее?

– Ну что вы, разумеется, видел. Первым делом у нее в «Савое». Не мог же я допустить, чтобы она упорхнула.

– А! – сказал Пуаро. – Значит, вы…

Он вдруг умолк, и в его глазах, которые до этого невидяще смотрели в газету, появилось новое выражение. Он поднял голову и произнес другим тоном:

– Так что же она сказала, друг мой? Что она сказала?

– Я все сделал как положено: предложил ей сделать заявление, предупредил и так далее – английская полиция играет честно.

– Порой даже слишком. Но продолжайте. Что все-таки сказала миледи?

– Закатила истерику – вот что она сделала. Каталась по кровати, ломала руки и под конец рухнула на пол. О, она хорошо притворялась – в этом ей не откажешь. Сыграно было на славу.

– А-а, – вкрадчиво протянул Пуаро, – значит, у вас сложилось впечатление, что истерика была фальшивой?

Джепп грубовато подмигнул.

– А как вы думаете? Меня этими трюками не проведешь. Такие, как она, в обморок не падают. Никогда! Хотела меня провести. Но я-то видел, что ей все это доставляет большое удовольствие.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро. – Скорее всего вы правы. Что было дальше?

– Дальше? Она очнулась – вернее, сделала вид – и принялась стонать и лить слезы, а ее притвора-горничная начала совать ей под нос нюхательную соль – и наконец она достаточно пришла в себя, чтобы потребовать адвоката. Сначала истерика, а через минуту – адвокат, разве это естественно, я вас спрашиваю?

– В данном случае вполне естественно, – спокойно отозвался Пуаро.

– Потому что она виновна и знает это?

– Вовсе нет. Просто такое поведение соответствует ее темпераменту. Сначала она показывает вам, как, по ее представлению, должна играться роль жены, неожиданно узнающей о смерти мужа. Удовлетворив актерский инстинкт, она посылает за адвокатом – так подсказывает ей здравый смысл. То, что она устраивает сцену и играет роль, не является доказательством ее вины, а просто доказывает, что она – прирожденная актриса.

– Все равно она виновна. Точно вам говорю.

– Вы очень уверены, – сказал Пуаро. – Наверное, вы правы. Значит, она не сделала никакого заявления? Совсем никакого?

Джепп ухмыльнулся.

– Заявила, что слова не скажет без адвоката. Горничная ему позвонила. Я оставил у нее двух своих людей и поехал к вам. Подумал, может, вы мне подскажете, что происходит, прежде чем я начну действовать.

– И тем не менее вы уверены.

– Конечно! Но я люблю, чтобы у меня было как можно больше фактов. Вокруг этого дела, как вы понимаете, поднимется большой шум. Оно будет во всех газетах. А газеты – сами знаете…

– Кстати о газетах, – прервал его Пуаро. – Что вы скажете об этом, дорогой друг? Сегодняшнюю газету вы читали невнимательно.

И он ткнул пальцем в раздел светских новостей. Джепп прочел вслух:

На мгновение Джепп лишился дара речи, но быстро пришел в себя.

– Ну и что? Это было послано в газету заранее. Вот увидите – выяснится, что миледи там на самом деле не было или что она появилась поздно, часов в одиннадцать. Заметка в газете – не Евангелие, ей верить нельзя. Уж кто-кто, а вы, мсье Пуаро, знаете это лучше других.

– Да, конечно. Но это показалось мне любопытным…

– Такие совпадения не редкость. Вернемся к делу, мсье Пуаро. Я на собственном горьком опыте много раз убеждался, что вы – человек скрытный. Но сейчас вы мне поможете? Расскажете, почему лорд Эджвер посылал за вами?

Пуаро покачал головой.

– Лорд Эджвер не посылал за мной. Я сам хотел его видеть.

– Вот как? Почему?

Пуаро некоторое время молчал.

– Я отвечу на ваш вопрос, – произнес он наконец, – но в том виде, в котором сочту нужным.

Джепп застонал, и я невольно почувствовал к нему симпатию. Пуаро иногда делается невыносим.

– Прошу вас разрешить мне позвонить одному человеку, – продолжал Пуаро, – с тем чтобы пригласить его сюда.

– Какому человеку?

– Брайану Мартину.

– Актеру? Какое он имеет к этому отношение?

– Я думаю, – сказал Пуаро, – что он сможет рассказать вам много интересного – а возможно, и полезного. Пожалуйста, Гастингс, помогите мне.

Я открыл телефонный справочник. Молодой актер жил в квартире неподалеку от Сент-Джеймского парка.

– Виктория 494999.

Через несколько минут я услышал сонный голос Брайана Мартина.

– Алло, кто говорит?

– Что мне ему сказать? – прошептал я, прикрывая ладонью микрофон.

– Скажите, что лорд Эджвер убит, – подсказал Пуаро, – и что я сочту за честь, если он согласится немедленно приехать сюда.

Я слово в слово повторил сказанное Пуаро. На другом конце провода Брайан Мартин сдавленно вскрикнул.

– Боже мой! Значит, она это сделала! Я сейчас приеду.

– Что он сказал? – спросил меня Пуаро.

Я ответил.

– А-а, – сказал Пуаро и довольно улыбнулся. – Значит, она это сделала! Вот оно что! Все, как я и предполагал.

Джепп с удивлением посмотрел на него.

– Не пойму я вас, мсье Пуаро. Сначала вы говорите со мной так, будто не верите, что она это сделала. А выходит, вы это знали с самого начала?

Пуаро только улыбнулся.

Брайан Мартин сдержал слово. Менее чем через десять минут он вошел в нашу гостиную. Пока мы его ждали, Пуаро говорил на посторонние темы, и, как Джепп ни старался, он не смог вытянуть из него ничего интересного.

Видно было, что известие потрясло молодого актера. Он был бледен, как мел.

– Какой ужас, мсье Пуаро, – сказал он, пожимая нам руки, – какой ужас! Я не могу опомниться! И в то же время нельзя сказать, что я чересчур удивлен. Мне давно казалось, что что-нибудь в этом духе может произойти. Помните, я только вчера вам об этом говорил?

– Mais oui, mais oui[38], – подтвердил Пуаро. – Я прекрасно помню, что вы мне вчера говорили. Позвольте представить вам инспектора Джеппа, который ведет это дело.

Брайан Мартин бросил на Пуаро укоризненный взгляд.

– Я понятия не имел, – пробормотал он, – вам следовало предупредить меня.

И он холодно кивнул инспектору.

– Не понимаю, зачем вы попросили меня приехать, я не имею к этому ни малейшего отношения, – добавил он.

– Мне кажется, имеете, – мягко возразил Пуаро. – Когда происходит убийство, следует забывать о своих антипатиях.

– Нет-нет. Я играл вместе с Сильвией. Я хорошо ее знаю. Да и вообще, она мой друг.

– Тем не менее, как только вам стало известно об убийстве лорда Эджвера, вы, не колеблясь, пришли к выводу, что убила его она, – холодно заметил Пуаро.

Актер вздрогнул.

– Вы хотите сказать?.. – Казалось, его глаза сейчас выскочат из орбит. – Вы хотите сказать, что я не прав? Что это не ее рук дело?

– Не беспокойтесь, мистер Мартин, это сделала она, – вмешался Джепп.

Молодой человек обессиленно прислонился к спинке стула.

– Я чуть было не подумал, что совершил ужасную ошибку, – пробормотал он.

– В подобного рода делах дружеские чувства не должны быть помехой на пути к истине, – решительно заявил Пуаро.

– Так-то оно так, но…

– Друг мой, вы действительно хотите стать на сторону женщины, совершившей убийство? Убийство – самое страшное из всех преступлений!

Брайан Мартин вздохнул.

– Вы не понимаете. Сильвия – не обычная преступница. Она… она не видит разницы между добром и злом. Она не может отвечать за свои поступки.

– Это решат присяжные, – сказал Джепп.

– Успокойтесь, – мягко произнес Пуаро. – Не думайте, что ваши слова будут рассматривать как обвинение. С обвинением выступили другие. Но вы должны рассказать нам то, что вам известно. Это ваш долг перед обществом.

Брайан Мартин вздохнул.

– Пожалуй, вы правы, – сказал он. – Что я должен рассказать?

Пуаро взглянул на Джеппа.

– Вы когда-нибудь слыхали, чтобы леди Эджвер – хотя, наверное, лучше будет называть ее Сильвией Уилкинсон – отпускала угрозы в адрес своего мужа?

– Да, несколько раз.

– Что она говорила?

– Что если он не даст ей развода, то она его «прикончит».

– Может быть, она шутила?

– Нет. Думаю, она говорила вполне серьезно. Однажды она сказала, что сядет в такси, поедет к нему домой и убьет. Вы это тоже слышали, правда, мсье Пуаро?

И он с надеждой взглянул на моего друга.

Пуаро кивнул.

Джепп продолжал задавать вопросы.

– Мистер Мартин, нам известно, что она хотела получить свободу, чтобы выйти замуж за другого человека. Вы знаете, кто он?

Брайан кивнул.

– Кто же?

– Это… герцог Мертонский.

– Герцог Мертонский?! – Инспектор присвистнул. – Она высоко метила! Еще бы… Один из самых богатых людей в Англии.

Брайан кивнул совсем уж удрученно.

Мне было не вполне понятно отношение Пуаро к происходящему. Он полулежал в кресле, сплетя пальцы и кивая в такт разговору головой, как человек, который поставил пластинку и с удовольствием слушает знакомый мотив.

– Ее муж отказался дать ей развод?

– Категорически.

– Вы это точно знаете?

– Да.

– А вот теперь настает мой черед, – неожиданно вмешался Пуаро. – Леди Эджвер попросила меня съездить к ее мужу и попытаться склонить его к разводу. Мы должны были увидеться с ним сегодня утром.

Брайан Мартин покачал головой.

– У вас бы ничего не вышло, – уверенно возразил он. – Эджвер ни за что бы не согласился.

– Вы так думаете? – благожелательно спросил его Пуаро.

– Я уверен. И Сильвия это в глубине души тоже знала. На самом деле она не верила, что у вас что-нибудь получится. Она давно потеряла надежду. Ее муж был в отношении развода маньяком.

Пуаро улыбнулся, и его глаза сделались совершенно зелеными.

– Милый молодой человек, вы ошибаетесь, – ласково проговорил он. – Я виделся с лордом Эджвером вчера, и он согласился на развод.

Брайан Мартин чуть не упал со стула. Он смотрел на Пуаро круглыми от изумления глазами.

– Вы… вы… виделись с ним вчера? – заикаясь, пробормотал он.

– В четверть первого.

Пуаро был, как всегда, точен.

– И он согласился на развод?

– Он согласился на развод.

– Вам следовало сразу же сообщить об этом Сильвии! – с упреком воскликнул молодой человек.

– Я так и поступил.

– Что? – воскликнули Мартин и Джепп одновременно.

Пуаро улыбнулся.

– Это несколько портит мотив, не так ли? – осведомился он. – А теперь, мистер Мартин, позвольте мне обратить ваше внимание вот на это.

И он показал ему газетную заметку.

Брайан прочитал ее, но без особого интереса.

– Вы полагаете, что это ее алиби? – спросил он. – Насколько я понимаю, лорда Эджвера застрелили вчера вечером?

– Он был заколот, а не застрелен, – сказал Пуаро.

Мартин медленно опустил газету.

– Боюсь, что у нее нет шансов, – с сожалением произнес он. – Сильвия не была на этом обеде.

– Откуда вы знаете?

– Не помню точно. Кто-то мне сказал.

– Жаль, – задумчиво протянул Пуаро.

Джепп взглянул на него с любопытством.

– Я вас опять не понимаю. Теперь вам как будто хочется, чтобы она оказалась невиновной.

– Нет-нет, дорогой Джепп. Я более последователен, чем вам кажется. Но, по правде говоря, это дело в том виде, в каком вы его преподносите, возмущает мой ум.

– Что вы имеете в виду – возмущает ваш ум? Мой ум оно не возмущает.

Я представил себе, какой ответ просится Пуаро на язык, но он сдержался.

– Перед нами молодая женщина, которая хочет, как вы сказали, избавиться от своего мужа. Этот пункт у меня возражений не вызывает. Она и мне откровенно заявила то же самое. Eh bien[39], какие же шаги она предпринимает? Она несколько раз громко и внятно, в присутствии свидетелей, повторяет, что хочет его убить. Затем в один прекрасный вечер она отправляется к нему домой, говорит дворецкому, кто она, закалывает мужа и возвращается домой. Как это назвать, друг мой? Есть в этом хоть капля здравого смысла?

– Да, она поступила довольно глупо.

– Глупо? Да это полный идиотизм!

– Ну, – сказал Джепп, поднимаясь, – полиции только лучше, когда преступник теряет голову. Мне пора в «Савой».

– Вы позволите мне сопровождать вас?

Джепп не возражал, и мы отправились в отель вместе. Брайан Мартин расстался с нами неохотно. Он нервничал, был чрезвычайно возбужден и настойчиво просил сообщать ему, как будут развиваться события.

– Нервный малый, – охарактеризовал его Джепп.

Пуаро согласился.

В вестибюле «Савоя» мы столкнулись с мужчиной, на котором было написано, что он адвокат. Вместе мы поднялись наверх к номеру Сильвии Уилкинсон.

– Что? – лаконично спросил Джепп у одного из своих людей.

– Она потребовала дать ей телефон.

– Куда звонила? – быстро спросил Джепп.

– К Джею. Заказывала траур.

Джепп тихонько выругался, и мы вошли в номер.

Овдовевшая леди Эджвер мерила перед зеркалом шляпки. На ней было что-то газовое, черно-белое, и она приветствовала нас ослепительной улыбкой.

– Мсье Пуаро, как мило, что вы тоже пришли. Мистер Моксон, – это адвокату, – как хорошо, что вы здесь. Садитесь рядом со мной и говорите, на какие вопросы я обязана отвечать. Вот этот человек считает, что я сегодня утром была у Джорджа и убила его.

– Вчера вечером, мадам, – сказал Джепп.

– Вы сказали, что сегодня в десять часов.

– Мадам, когда я беседовал с вами сегодня, было только девять.

Сильвия широко открыла глаза.

– Надо же! – изумленно произнесла она. – Разбудить меня так рано, можно сказать, на рассвете!

– Одну минуту, инспектор, – тягучим адвокатским голосом сказал мистер Моксон, – когда все-таки произошло это… э-э… трагическое… непоправимое… событие?

– Вчера, около десяти часов вечера, сэр.

– Ну, тогда все в порядке, – вмешалась Сильвия. – Я была в гостях… ой! – Она прикрыла ладонью рот. – Может, мне не надо было этого говорить?

И она робко посмотрела на адвоката.

– Если вчера в десять часов вечера вы находились… э-э… в гостях, леди Эджвер, то я… э-э… не вижу препятствий к тому, чтобы вы объявили об этом инспектору… нет, не вижу…

– Правильно, – сказал Джепп. – Я и просил вас всего-навсего рассказать, где вы были вчера вечером.

– Ничего подобного. Вы спрашивали что-то про десять часов. И вообще, меня так поразило это известие!.. Я тут же потеряла сознание, мистер Моксон.

– Где вы были в гостях, леди Эджвер?

– В Чизвике, у сэра Монтегю Корнера.

– Когда вы туда отправились?

– Ужин был назначен на половину девятого.

– Значит, вы уехали туда…

– Около восьми. Но сначала я заехала на минутку в гостиницу «Пиккадилли Палас», чтобы попрощаться с приятельницей из Америки, которая туда возвращается, – с миссис Ван Дузен. В Чизвик я приехала без пятнадцати девять.

– Когда вы оттуда уехали?

– Примерно в половине двенадцатого.

– Вы поехали прямо сюда?

– Да.

– На такси?

– Нет, в своей машине. Я взяла ее напрокат в агентстве Даймлера.

– Во время обеда вы куда-нибудь выходили?

– М-м… я…

– Значит, выходили?

Он был похож на терьера, преследующего крысу.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Во время обеда меня позвали к телефону.

– Кто вам звонил?

– По-моему, меня разыграли. Какой-то голос спросил: «Это леди Эджвер?» Я ответила: «Да». И тогда там засмеялись и повесили трубку.

– Вы выходили из дому, чтобы поговорить по телефону?

Глаза Сильвии расширились от удивления.

– Конечно, нет.

– Как долго вас не было за столом?

– Минуты полторы.

Из Джеппа как будто выпустили воздух. Я был убежден, что он не поверил ни единому ее слову, но у него не было ничего, что опровергало бы или подтверждало сказанное ею.

Холодно попрощавшись, он удалился.

Мы тоже поднялись, но она обратилась к Пуаро:

– Мсье Пуаро, я хочу вас кое о чем попросить.

– К вашим услугам, мадам.

– Пошлите от меня телеграмму герцогу в Париж. Он остановился в «Крийоне». Надо известить его! Я не хотела бы посылать телеграмму сама. Я сейчас должна быть безутешной вдовой – неделю, а то и две, наверное.

– Давать телеграмму нет необходимости, мадам, – сказал Пуаро. – Завтра он все прочтет в газетах.

– Ну какая же вы умница! Конечно! Не надо телеграммы. Раз все так замечательно устроилось, я должна вести себя очень осторожно. Как настоящая вдова, с достоинством, понимаете? Это я смогу. Еще я хотела послать венок из орхидей. Они, по-моему, самые дорогие. Наверное, я должна буду присутствовать на похоронах, как вы думаете?

– Сначала вам придется присутствовать на дознании, мадам.

– Да, действительно. – Она ненадолго задумалась. – Мне ужасно не нравится этот… из Скотленд-Ярда. Как он меня напугал! Мсье Пуаро…

– Да?

– Похоже, мне сильно повезло, что я передумала и все-таки поехала в Чизвик.

Пуаро, направившийся было к двери, резко обернулся.

– Что вы сказали, мадам? Вы передумали?

– Да. Я собиралась остаться дома. У меня вчера страшно болела голова.

Пуаро глотнул. Казалось, ему вдруг стало трудно дышать.

– Вы… вы говорили об этом кому-нибудь?

– Да, конечно. Мы пили чай большой компанией, и потом все принялись уговаривать меня ехать куда-то на коктейль. Но я сказала «нет». Я сказала, что у меня раскалывается голова, что я иду домой и что на ужин к сэру Монтегю тоже не поеду.

– Почему вы передумали, мадам?

– Потому что Эллис меня чуть не съела. Как занудила, что я должна там быть, раз обещала! У старика Корнера большие связи, к тому же он с причудами, легко обижается. Но мне теперь все равно. Когда я выйду за Мертона, он мне будет не нужен. Но Эллис считает, что надо быть осторожной, что неизвестно, когда это все произойдет… наверное, она права. В общем, я поехала.

– Вы должны быть очень благодарны Эллис, мадам, – серьезно сказал Пуаро.

– Что верно, то верно. Вряд ли бы я так легко отделалась от этого… инспектора.

Она засмеялась – в отличие от Пуаро, который тихо заметил:

– Да, тут есть над чем поломать голову.

– Эллис! – позвала Сильвия.

Из соседней комнаты показалась горничная.

– Мсье Пуаро говорит, что мне очень повезло, что я послушалась тебя и поехала к сэру Монтегю.

Эллис едва удостоила Пуаро взглядом.

– Раз дали слово, значит, надо его держать, – угрюмо сказала она. – А вы, миледи, слишком часто подводите своих знакомых. Люди этого не прощают. Могут сделать какую-нибудь гадость.

Сильвия снова надела шляпу, которую примеряла, когда мы вошли.

– Ненавижу черный цвет, – вздохнула она. – Никогда его не ношу. Но настоящая вдова, конечно, обязана быть в черном. Шляпы все кошмарные. Эллис, позвони в другой магазин. Совершенно нечего надеть!

Мы с Пуаро тихонько выскользнули из номера.

В тот день мы еще раз встретились в Джеппом. Буквально через час после того, как мы расстались с Сильвией Уилкинсон, Джепп вновь появился у нас, швырнул шляпу на стол и с горечью сообщил, что его теория рухнула.

– Вы опросили свидетелей? – сочувственно спросил Пуаро.

Джепп уныло кивнул.

– И либо лгут двенадцать человек, либо она невиновна, – проворчал он.

– Скажу вам откровенно, мсье Пуаро, – продолжал он, – я ожидал, что ее будут выгораживать, но я не думал, что лорда Эджвера мог убить кто-то еще. У нее одной был хоть какой-то повод для убийства.

– Не знаю, не знаю… Mais continuez[40].

– Так вот, я ожидал, что ее будут выгораживать. Вы знаете эту театральную публику – они всегда защищают своих. Но тут дело обстоит иначе. На обеде были сплошь важные шишки, никто из них с ней не дружит, и некоторые из них видели друг друга первый раз в жизни. На их показания можно положиться. Я надеялся, что, может быть, она исчезала из-за стола хотя бы на полчаса. Ей это было бы нетрудно сделать, пошла бы «попудрить нос», например… Но нет, ее действительно позвали к телефону, однако дворецкий все время был при ней – кстати, все было так, как она говорила. Он слышал, как она сказала: «Да, я леди Эджвер», – и на другом конце повесили трубку. Странная история, между прочим. Хотя к этой, конечно, отношения не имеет.

– Возможно, и нет, но это действительно интересно. Кстати, кто звонил, мужчина или женщина?

– Она говорит, что как будто бы женщина.

– Странно, – в задумчивости произнес Пуаро.

– Но речь не об этом, – нетерпеливо перебил его Джепп. – Давайте вернемся к главному. Все происходило так, как она рассказывала. Она приехала туда без пятнадцати девять, уехала в половине двенадцатого и без пятнадцати двенадцать была дома. Я видел шофера, который ее возит, он давно работает в агентстве Даймлера. К тому же в отеле видели, как она приехала.

– Все очень убедительно.

– А как быть с теми двумя, которые видели ее в доме лорда Эджвера? Ведь ее опознал не только дворецкий. Секретарша лорда Эджвера видела ее тоже. Они оба клянутся всеми святыми, что женщина, приходившая в десять часов, – леди Эджвер.

– Дворецкий там давно служит?

– Около полугода. Кстати, красивый парень.

– Весьма. Eh bien, мой друг, если он служит там всего полгода, он не мог узнать леди Эджвер, поскольку никогда ее не видел.

– Но он видел ее на экране и на фотографиях в газетах. И главное – секретарша узнала ее. Она работает у лорда Эджвера шесть лет, и она абсолютно уверена, что это была леди Эджвер.

– Мне хотелось бы повидать эту секретаршу, – сказал Пуаро.

– Что ж, поехали хоть сейчас.

– Благодарю вас, друг мой. Я с радостью принимаю ваше приглашение. Надеюсь, оно распространяется и на Гастингса?

Джепп ухмыльнулся.

– А как же? Куда хозяин, туда и пес, – пошутил он (на мой взгляд, весьма безвкусно).

– Это похоже на дело Элизабет Каннинг, – продолжал Джепп. – Помните его? Когда толпы свидетелей с обеих сторон присягали, что в одно и то же время видели цыганку Мэри Скваерс в двух противоположных концах Англии. Честные, надежные свидетели, все без исключения. А она такая уродина, что спутать ее ни с кем невозможно. Там так ничего и не выяснили. И у нас примерно то же. Разные группы людей готовы присягнуть, что леди Эджвер была в двух местах одновременно. Кто из них говорит правду?

– Разве это трудно будет выяснить?

– Так вы считаете… но эта женщина – мисс Кэррол – действительно знала леди Эджвер. Она долго жила с ней в одном доме и ошибиться не могла.

– Мы это скоро выясним.

– Кто унаследует титул? – спросил я.

– Племянник, капитан Рональд Марш. По слухам, изрядный мот.

– Когда, по мнению врача, наступила смерть? – спросил Пуаро.

– Чтобы сказать точно, придется подождать вскрытия. Посмотреть, далеко ли уполз обед.

Джепп не умел или не считал нужным выражаться более деликатно.

– Но скорее всего в десять. Последний раз его видели живым в начале десятого, когда он выходил из столовой. Виски и содовую дворецкий отнес ему в библиотеку. В одиннадцать, когда дворецкий отправился спать, света в библиотеке не было, значит, скорее всего он был мертв – вряд ли бы он стал сидеть в темноте.

Пуаро согласно кивнул. Через несколько мгновений мы подъехали к дому, окна которого были плотно зашторены.

Дверь открыл красавец-дворецкий.

Джепп вошел первым, за ним Пуаро и я. Дверь открывалась влево, поэтому дворецкий стоял у стены с той же стороны. Пуаро был справа от меня, и поскольку он ниже, чем я, дворецкий увидел его, только когда мы вошли в холл. Я в тот момент оказался рядом с дворецким и увидел, что он испуганно вздрогнул и посмотрел на Пуаро с плохо скрытым ужасом. Я мысленно отметил про себя этот факт.

Джепп проследовал в столовую, находившуюся справа, и позвал туда дворецкого.

– Вот что, Элтон, – сказал он, – я прошу вас снова рассказать, что вам известно. Та дама пришла в десять часов вечера?

– Леди Эджвер? Да, сэр.

– Как вы ее узнали? – спросил Пуаро.

– Она сказала мне свое имя, сэр, а кроме того, я видел ее фотографии в газетах. В кино я ее тоже видел.

Пуаро кивнул.

– Как она была одета?

– Она была в черном, сэр. Уличное черное платье, маленькая черная шляпка. Жемчужное ожерелье и серые перчатки.

Пуаро вопросительно посмотрел на Джеппа.

– Вечернее платье из белой тафты и горностаевая накидка, – коротко сообщил тот.

Дворецкий продолжил рассказ, который полностью совпал с тем, что нам уже было известно от Джеппа.

– Кто-нибудь еще приходил вчера вечером к вашему хозяину? – спросил Пуаро.

– Нет, сэр.

– Какой в двери замок?

– Автоматический, сэр. Перед тем как лечь спать, я обычно запираю дверь еще и на засов. Обычно я делаю это в одиннадцать, но вчера мисс Адела была в Опере, поэтому я засова не трогал.

– Как была заперта дверь сегодня утром?

– На засов, сэр. Мисс Адела заперла ее, вернувшись из театра.

– Когда она пришла? Вы знаете?

– Примерно без четверти двенадцать, сэр.

– Следовательно, примерно до двенадцати часов снаружи дверь можно было открыть только с помощью ключа, а изнутри – простым поворотом ручки?

– Да, сэр.

– Сколько в доме ключей?

– Один – у лорда Эджвера, второй – из шкафа в холле – мисс Адела взяла вчера с собой. Я не знаю, есть ли другие ключи.

– Значит, больше их ни у кого нет?

– Нет, сэр. Мисс Кэррол всегда звонит.

Пуаро сказал, что он узнал все, что хотел, и мы отправились к секретарше. Она сидела у письменного стола и что-то сосредоточенно писала.

Мисс Кэррол оказалась миловидной, энергичной женщиной лет сорока пяти. В ее светлых волосах мелькала седина. Сквозь пенсне на нас смотрели проницательные голубые глаза. Когда она заговорила, я узнал внятный, громкий голос, звучавший накануне в телефонной трубке.

– А, мсье Пуаро, – сказала она, когда Джепп представил нас друг другу. – Так это с вами лорд Эджвер попросил меня связаться вчера утром.

– Совершенно верно, мадемуазель.

Мне показалось, что Пуаро смотрит на нее с удовольствием. Еще бы: она была воплощением аккуратности.

– Итак, инспектор Джепп? – спросила мисс Кэррол. – Чем еще я могу быть вам полезна?

– Скажите, вы абсолютно уверены, что вчера вечером сюда приходила леди Эджвер?

– Вы спрашиваете меня об этом уже в третий раз. Разумеется, я уверена. Я ее видела.

– Где вы видели ее, мадемуазель?

– В холле. Она сказала несколько слов дворецкому и затем прошла по холлу в библиотеку.

– Где вы находились в это время?

– Наверху. И смотрела вниз.

– Вы убеждены, что это была она?

– Да. Я хорошо видела ее лицо.

– Может быть, эта дама была просто похожа на жену лорда Эджвера?

– Ну что вы, такое лицо, как у Сильвии Уилкинсон, в мире одно.

– У лорда Эджвера были враги? – неожиданно спросил Пуаро.

– Чепуха! – ответила мисс Кэррол.

– Что значит чепуха, мадемуазель?

– То, что в наше время у людей врагов не бывает. По крайней мере, у англичан.

– Однако лорда Эджвера убили.

– Это сделала его жена, – сказала мисс Кэррол.

– Значит, жена не враг?

– Эта история – из ряда вон. Я никогда не слышала, чтобы случалось что-нибудь подобное, во всяком случае, в нашем кругу.

Очевидно, по мнению мисс Кэррол, убийства совершаются исключительно пьяными представителями низших слоев.

– Сколько в доме ключей от входной двери?

– Два, – не задумываясь ответила мисс Кэррол. – Один всегда находился у лорда Эджвера, другой – в шкафу в холле, им пользуются те, кто возвращается домой поздно. Был еще третий, но его потерял капитан Марш. Вопиющее легкомыслие!

– Капитан Марш часто бывает в доме?

– Последние три года он живет отдельно, но прежде жил здесь.

– Почему он уехал отсюда? – спросил Джепп.

– Не знаю. Наверное, не ужился с дядей.

– Мне кажется, вам известно больше, мадемуазель, – мягко сказал Пуаро.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Я не из тех, кто любит сплетничать, мсье Пуаро.

– Но вы наверняка знаете, насколько правдивы слухи о том, что между лордом Эджвером и его племянником существовали серьезные разногласия.

– Они вовсе не были серьезными. Просто с лордом Эджвером было нелегко ладить.

– Даже вы так считали?

– Я говорю не о себе. У меня никогда не было конфликтов с лордом Эджвером. Он мне полностью доверял.

– А капитану Маршу?.. – Пуаро мягко, но настойчиво подталкивал ее к дальнейшим откровениям.

Мисс Кэррол пожала плечами.

– Он был слишком расточительным. У него появились долги. Потом с ним произошла еще какая-то неприятная история – не знаю толком, какая именно. Они поссорились. Лорд Эджвер отказал ему от дома. Вот и все.

И она замолчала, всем своим видом давая понять, что больше мы от нее ничего не услышим.

Комната, где мы с ней беседовали, располагалась на втором этаже. Когда мы выходили оттуда, Пуаро взял меня за локоть.

– Одну минуту. Пожалуйста, Гастингс, задержитесь здесь, а я спущусь с Джеппом вниз. Следите за нами, пока мы не войдем в библиотеку, и потом присоединяйтесь к нам.

Я уже давно не задаю Пуаро вопросов, начинающихся со слова «почему». Как поется в солдатской песне, «не размышляй, а выполняй и, если надо, умирай». Слава богу, в моем случае до «умирай» дело еще не доходило. Решив, что Пуаро хочет проверить, не следит ли за ним дворецкий, я остался наверху у лестничных перил.

Пуаро и Джепп спустились к входной двери и на мгновение исчезли из моего поля зрения. Затем я увидел, как они медленно прошли по холлу и скрылись за дверями библиотеки. Подождав несколько минут на случай, если появится дворецкий, и никого не дождавшись, я тоже спустился вниз и вошел в библиотеку.

Тело, разумеется, было убрано. Шторы на окнах были задернуты. Горел свет. Пуаро с Джеппом стояли посреди комнаты и оглядывали ее.

– Ровным счетом ничего, – сказал Джепп.

И Пуаро с улыбкой отозвался:

– Увы! Ни пепла от сигареты, ни следов, ни перчаток, ни даже еле уловимого аромата духов. Ничего из того, что так легко и кстати обнаруживает сыщик в детективном романе.

– В этих романах полицейские всегда слепы, как кроты, – ухмыльнулся в ответ Джепп.

– Я однажды нашел улику, – мечтательно сказал Пуаро, – но поскольку длина ее исчислялась не сантиметрами, а превышала метр, никто не хотел в нее верить.

Я вспомнил обстоятельства того дела и засмеялся. Затем я вспомнил о возложенной на меня миссии и сказал:

– Все в порядке, Пуаро, насколько я мог видеть, никто за вами не следил.

– Что за глаза у моего друга! – восхищенно произнес Пуаро. – Скажите, милый Гастингс, вы заметили, что в зубах у меня была роза?

– У вас в зубах была роза? – переспросил я в смятении, а Джепп гулко захохотал.

– Да. Я вдруг решил изобразить Кармен, – невозмутимо ответил Пуаро.

У меня мелькнула мысль, что либо он, либо я сошел с ума.

– Значит, вы ее не заметили, Гастингс?

В голосе Пуаро не было укора.

– Нет, – ответил я, глядя на него с изумлением, – но ведь я не мог видеть вашего лица!

– Ничего страшного, – мягко успокоил меня он.

Уж не смеются ли они надо мной, подумал я.

– Так, – заключил Джепп. – Здесь больше делать нечего. Надо бы еще раз побеседовать с дочкой, а то она была слишком плоха прежде, и я от нее ничего не добился.

Он позвонил, и в библиотеку вошел дворецкий.

– Спросите мисс Марш, не уделит ли она нам сейчас несколько минут.

Дворецкий вышел, и некоторое время спустя перед нами появилась… мисс Кэррол.

– Адела спит, – сказала она. – Бедная девочка, для нее это ужасное потрясение. После вашего ухода я дала ей снотворное, и она заснула, но часа через два, наверное, будет в состоянии отвечать на вопросы.

Джепп сказал, что его это устраивает.

– Впрочем, она знает ровно столько же, сколько я, – уверенно продолжала мисс Кэррол.

– Какого вы мнения о дворецком? – спросил Пуаро.

– Он мне не нравится, но почему – сама не знаю.

Мы прошли к входной двери.

– Вчера вечером вы стояли здесь, мадемуазель? – неожиданно спросил Пуаро, указав рукой на лестницу.

– Да. А в чем дело?

– Вы видели, как леди Эджвер прошла через холл в библиотеку?

– Да.

– И вы отчетливо видели ее лицо?

– Конечно.

– Но вы не могли видеть ее лица, мадемуазель. С того места, где вы стояли, вы могли видеть только ее затылок.

Пуаро определенно застал ее врасплох. Она покраснела от досады.

– Затылок, голос, походка… Какая разница? Я не могла ошибиться. У меня нет ни малейшего сомнения, что это была Сильвия Уилкинсон, и хуже ее женщины нет!

И, резко повернувшись, мисс Кэррол стала подниматься по лестнице.

Джепп распрощался с нами. Пуаро и я свернули в Риджентс-парк и уселись на скамью в тихой аллее.

– Теперь я понимаю, какая роза была у вас в зубах, – смеясь сказал я, – но в тот момент, признаюсь, мне показалось, что вы сошли с ума.

Пуаро кивнул с серьезным видом.

– Теперь вы видите, Гастингс, что мисс Кэррол – опасный свидетель. Она опасна, потому что неточна. Помните, с какой уверенностью она заявила, что видела лицо той женщины? Я сразу подумал, что это невозможно. Если бы она выходила из библиотеки– другое дело, но она направлялась в библиотеку! Пришлось проделать этот маленький опыт, который подтвердил мои подозрения, я поймал ее в ловушку, и она сразу же изменила показания.

– Но не изменила своего мнения, – возразил я. – Согласитесь, что по голосу и походке человек распознается безошибочно.

– Нет!

– Полно, Пуаро, ничто не отличает человека так, как походка и голос.

– Правильно. Поэтому их легче всего подделать.

– Вы думаете…

– Вспомните, как совсем недавно мы сидели в театре…

– Карлотта Адамс? Но ведь она гениальная актриса!

– Изобразить знаменитость не так уж трудно. Но она, конечно, необычайно талантлива. Думаю, что она могла бы обойтись без рампы и без большого расстояния между ней и зрителями…

Меня вдруг как громом ударило.

– Пуаро! – воскликнул я. – Неужели вы считаете, что… нет, таких совпадений не бывает!

– Смотря как на это взглянуть, Гастингс. Если принять определенную точку зрения, то никакого совпадения здесь нет.

– Но к чему Карлотте Адамс убивать лорда Эджвера? Она с ним даже не знакома!

– Откуда вы знаете, что она с ним не знакома? Мне это неизвестно. Между ними могли существовать отношения, о которых мы понятия не имеем. Хотя моя версия несколько иная.

– Значит, у вас есть версия?

– Да. Мысль о том, что в этом деле замешана Карлотта Адамс, возникла у меня в самом начале.

– Но Пуаро…

– Подождите, Гастингс, давайте рассмотрим факты. Леди Эджвер с полной откровенностью обсуждает отношения, сложившиеся между ней и мужем, и заходит так далеко, что даже грозится его убить. Это слышим не только мы с вами. Это слышит официант, это слышит – наверняка не впервые – горничная, это слышит Брайан Мартин, и, я полагаю, это слышит сама Карлотта Адамс. И есть люди, которым они все это пересказывают. В тот же вечер Карлотта Адамс так прекрасно изображает Сильвию, что все наперебой спешат сообщить ей об этом. А у кого есть повод для убийства лорда Эджвера? У его жены.

Теперь представьте, что есть еще кто-то, кто хочет, чтобы лорд Эджвер умер. Он получает возможность подставить вместо себя леди Эджвер. В тот день, когда Сильвия Уилкинсон объявляет, что у нее болит голова и что она весь вечер проведет дома, этот человек решается осуществить свой план.

Необходимо, чтобы свидетели видели, как Сильвия Уилкинсон входит в дом своего мужа. Пожалуйста, ее видят. Более того, она говорит, кто она. Ah! c'est un peu trop, ça![41] Тут даже ребенок заподозрил бы неладное.

И еще одно обстоятельство. Мелкое, но… Женщина, приехавшая к лорду Эджверу, была в черном. А Сильвия Уилкинсон не носит черного. Мы с вами слышали, как она говорила это. Представим теперь, что женщина, приехавшая тогда к лорду Эджверу, не была Сильвией Уилкинсон, что она выдавала себя за Сильвию Уилкинсон. Убила ли она лорда Эджвера?

Был ли еще кто-то третий, кто пробрался в этот дом и убил лорда Эджвера? Если да, то сделал ли он это до или после визита «леди Эджвер»? Если после, то о чем эта женщина говорила с лордом Эджвером? Как она объяснила свое появление? Она могла обмануть дворецкого, который ее не знал, или секретаршу, которая видела ее издали, но она не могла обмануть мужа. Или она увидела перед собой мертвеца? Может быть, лорда Эджвера убили до ее прихода, между девятью и десятью?

– Подождите, Пуаро! – воскликнул я. – У меня голова идет кругом.

– Успокойтесь, мой друг. Мы всего лишь выбираем версию. Это все равно что выбирать пиджак. Вот этот хорошо сидит? Нет, у него морщит рукав. А этот? Уже лучше, но маловат. Следующий велик. И так далее, до тех пор, пока мы не найдем пиджак, сидящий безукоризненно, то есть правду.

– Кто, по вашему мнению, способен на такой дьявольский план? – спросил я.

– Сейчас слишком рано делать выводы. Нужно хорошенько разобраться, у кого были причины желать смерти лорда Эджвера. Например, есть племянник, который унаследовал титул. Но это слишком очевидно. И несмотря на догматичное утверждение мисс Кэррол, у лорда Эджвера могли быть враги. Он произвел на меня впечатление человека, который заводит их с большой легкостью.

– Да, – согласился я, – вы правы.

– Убийца был уверен в собственной безопасности. Вспомните, Гастингс, если бы Сильвия Уилкинсон не передумала в последний момент, у нее бы не было алиби. Она находилась бы в своем номере в «Савое», и это было бы трудно доказать. Ее бы арестовали, судили – возможно, повесили бы.

Я поежился.

– Но я никак не могу разгадать одну загадку, – продолжал Пуаро. – Стремление поставить под удар Сильвию Уилкинсон очевидно, но чем тогда объясняется телефонный звонок? Почему кто-то позвонил ей в Чизвик и, узнав, что она там, повесил трубку? Звонок последовал в половине десятого, почти наверняка до убийства. Похоже, кто-то хотел убедиться в ее присутствии там, прежде чем совершить… что? Намерения звонившего кажутся мне в свете моих выводов – я не подберу другого слова – хорошими. Звонивший не мог быть убийцей, которому столь важно было бросить подозрение на Сильвию. Кто же он тогда? Мне кажется, что перед нами две группы не связанных между собой обстоятельств.

Я недоуменно потряс головой.

– Возможно, это совпадение.

– Не может все быть совпадением! Полгода назад пропало письмо. Почему? Здесь слишком много необъяснимых вещей, и что-то наверняка связывает их воедино.

Он вздохнул и продолжал:

– Эта история, с которой к нам приходил Брайан Мартин…

– Ну уж она-то с убийством лорда Эджвера вовсе никак не связана.

– Вы слепы, Гастингс, слепы и неразумны. Разве вы не видите за всем этим единый замысел? Замысел пока непонятный, но – я уверен – объяснимый.

Я подумал, что Пуаро настроен слишком оптимистично. Мне совсем не казалось, что этот замысел будет когда-нибудь разгадан. По правде говоря, я совершенно растерялся.

– Нет, не может быть! – сказал я после раздумья. – Я не верю, что это Карлотта Адамс! Она показалась мне такой… такой порядочной девушкой!

Но уже произнося это, я вспомнил слова Пуаро о любви к деньгам. Не она ли лежала в корне того, что казалось немыслимым? В тот вечер Пуаро был в ударе. Он сказал, что Сильвию подстерегает опасность – следствие ее эгоизма. Он сказал, что Карлотту может погубить жадность.

– Я не думаю, что убийство совершила она, Гастингс. Она слишком спокойна и рассудительна для такого поступка. Возможно, она даже не знала, что замышляется убийство. Ее роль могла быть вполне невинной… Но тогда…

Он замолчал и нахмурился.

– Все равно она оказалась сообщницей. Она увидит сегодняшние газеты и поймет…

Пуаро хрипло вскрикнул:

– Скорей, Гастингс, скорей! Я был глуп! Такси! Скорей!

Я смотрел на него в недоумении.

Он отчаянно жестикулировал.

– Такси! Скорее!

Мы прыгнули в проезжавшее мимо такси.

– Вы знаете ее адрес?

– Кого? Карлотты Адамс?

– Ну, конечно. Скорей, Гастингс, скорей! Дорога каждая минута. Разве вы не понимаете?

– Нет, – признался я.

Пуаро беззвучно выругался.

– Телефонный справочник? Ее там нет. В театр!

В театре нам не хотели давать адрес Карлотты Адамс, но Пуаро был настойчив. Оказалось, что она живет в доме неподалеку от Слоун-сквер. Мы поспешили туда. Пуаро был как в лихорадке.

– Только бы успеть, Гастингс, только бы успеть!

– К чему такая спешка? Объясните мне, в чем дело?

– Дело в том, что я тупица. Да, я был слишком туп, чтобы понять очевидное. Боже мой, только бы не опоздать!

Хотя я не догадывался, почему Пуаро так взволнован, я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что у него есть на то основания.

Когда мы подъехали к дому, где жила Карлотта Адамс, Пуаро первым выскочил из машины, заплатил таксисту и вбежал в вестибюль. Судя по списку жильцов, нужная нам квартира находилась на третьем этаже.

Пуаро, не дожидаясь стоявшего на одном из верхних этажей лифта, поспешил наверх.

Он постучал, затем позвонил. Прошло несколько томительных минут. Наконец дверь отворила скромно одетая женщина средних лет с волосами, собранными в пучок на затылке. Глаза ее были подозрительно красными.

– Мисс Адамс? – нетерпеливо спросил Пуаро.

Женщина вздрогнула.

– Разве вы не слыхали?

– Не слыхал?.. Чего?

Она побледнела, и я понял, что то, чего боялся Пуаро, свершилось.

Женщина медленно покачала головой.

– Она умерла. Ночью, во сне. Это ужасно.

Пуаро прислонился к дверному косяку.

– Не успел… – прошептал он.

Его волнение было настолько очевидным, что женщина посмотрела на него более внимательно.

– Простите, сэр, вы были ее другом? Я не помню, чтобы вы раньше к ней приходили.

Пуаро уклонился от прямого ответа.

– У вас был врач? Что он сказал?

– Что она выпила слишком много снотворного. Какое несчастье! Она была совсем молодой, и такая милая. До чего же опасны эти таблетки. Врач сказал, что это веронал.

Пуаро неожиданно выпрямился. К нему возвращалась его обычная решительность.

– Я должен войти в квартиру, – сказал он.

Женщина заколебалась и взглянула на него с подозрением.

– Наверное, не стоит… – начала она.

Но Пуаро был настроен решительно. Чтобы добиться своего, он избрал единственно верный в данной ситуации способ.

– Вы должны впустить меня, – сказал он. – Я сыщик. Мне необходимо ознакомиться с обстоятельствами смерти вашей хозяйки.

Женщина прерывисто вздохнула и посторонилась, чтобы мы могли пройти.

С этого момента Пуаро взял бразды правления в свои руки.

– То, что я вам сказал, – внушительно произнес он, – не подлежит разглашению. Все должны думать, что смерть мисс Адамс – результат несчастного случая. Прошу вас, назовите фамилию и адрес врача, которого вы вызывали.

– Доктор Хит, Карлайл-стрит, 17.

– Ваше имя, пожалуйста.

– Алиса Беннет.

– Я вижу, вы были очень привязаны к мисс Адамс, уважаемая мисс Беннет.

– О да, сэр. Она была такая милая. Совсем непохожа на других актрис. Я работала у нее и в прошлом году, когда она сюда приезжала. Она была настоящей леди. Воспитанная, и одевалась так деликатно.

Пуаро слушал ее внимательно и с сочувствием. Куда только девалось его волнение! Он, по всей вероятности, понял, что теперь для получения нужных сведений ему лучше проявить мягкость.

– Для вас, мисс Беннет, это наверняка был страшный удар, – сказал он.

– О, сэр, еще бы! Я принесла ей чай в полдесятого, как обычно, а она спит – так мне показалось. Я поставила поднос, подошла к окну и стала раздвигать занавески. Одно кольцо застряло, я дернула посильнее, и оно как взвизгнет! Я оборачиваюсь и вижу, что она все спит. При таком-то шуме! И тут меня прямо как ударило. Странно, думаю, она лежит, неестественно как-то. Я подошла, тронула ее за руку, а уж она холодная! Я и закричала.

Глаза ее наполнились слезами.

– Да, да, – сочувственно произнес Пуаро. – Представляю, как это было ужасно. Скажите, мисс Адамс часто принимала снотворное?

– Она иногда пила что-то от головной боли. Такие маленькие таблетки в бутылочке. Но прошлым вечером – так доктор сказал – она выпила другое лекарство.

– К ней кто-нибудь приходил вчера вечером?

– Нет, сэр. Вчера вечером ее не было дома.

– Она говорила вам, куда собирается?

– Нет, сэр. Она ушла около семи часов.

– А-а! Как она была одета?

– В черное платье, сэр. Черное платье и черная шляпка.

Мы с Пуаро обменялись взглядами.

– На ней были украшения?

– Только нитка жемчуга, которую она всегда носила, сэр.

– И перчатки – серые перчатки?

– Да, сэр. Перчатки она взяла серые.

– Так! Вспомните теперь, пожалуйста, какое у нее было настроение? Грустное? Веселое? Может быть, она нервничала?

– По-моему, она была очень в духе, сэр. Все время улыбалась, как будто вспоминала что-то веселое.

– Во сколько она вернулась домой?

– В начале первого, сэр.

– И была по-прежнему в хорошем настроении?

– Она выглядела очень усталой, сэр.

– Но не грустной? Не расстроенной?

– Нет, по-моему, она была очень довольна. У нее был такой вид, будто она добилась, чего хотела. Она начала звонить по телефону, но передумала. Сказала, что позвонит завтра.

– Вот как! – Глаза Пуаро возбужденно заблестели. Он подался вперед и спросил с деланым безразличием: – Вы слышали имя человека, которому она звонила?

– Нет, сэр. Она назвала номер и стала ждать, и, наверное, телефонистка сказала: «Одну минуту», – как они обычно делают, сэр, – и она сказала «хорошо», а потом зевнула и говорит: «Знаете, я передумала, я очень устала». Положила трубку и начала раздеваться.

– А номер вы не запомнили? Хотя бы часть? Это может быть очень важно.

– Нет, сэр, не запомнила. Я же не прислушивалась специально. Но я точно помню, что это был номер района Виктория.

– Она что-нибудь ела или пила перед тем, как лечь спать?

– Выпила стакан горячего молока, как обычно.

– Кто подогрел и принес молоко?

– Я, сэр.

– И в этот вечер никто из посторонних в квартиру не заходил?

– Никто, сэр.

– А днем?

– Тоже никто. Мисс Адамс обедала и пила чай в городе. Она вернулась в шесть часов.

– Когда принесли молоко? Молоко, которое она пила перед сном.

– Днем. Рассыльный приносит его в четыре часа и оставляет у порога. Но сэр, я уверена, что молоко было хорошее. Я его сама пила с чаем сегодня утром. И доктор точно сказал, что эту гадость она приняла сама.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал Пуаро. – Да, возможно, я ошибаюсь. Нужно переговорить с врачом. Видите ли, у мисс Адамс были враги. В Америке все совсем по-другому…

Он выжидательно замолчал и был вознагражден.

– Ох, сэр, знаю. Я читала и про Чикаго, и про гангстеров. До чего же страшно там жить. О чем думает тамошняя полиция, не знаю. Насколько у нас спокойнее!

Пуаро с удовольствием предоставил говорить Алисе Беннет, поскольку ее расхожие домыслы спасали его от необходимости давать дальнейшие объяснения.

Его взгляд остановился на небольшом чемоданчике, скорее даже портфеле, который лежал на одном из стульев.

– Мисс Адамс брала с собой этот портфель, когда уходила из дому вчера вечером?

– Она его брала утром, сэр. В шесть часов она приходила без него, а потом принесла опять, когда совсем вернулась.

– Отлично! Вы позволите мне открыть его?

Алиса Беннет позволила бы ему что угодно. Как большинство подозрительных и осторожных женщин, она начинала безгранично доверять человеку, которому удавалось расположить ее к себе.

Портфель не был заперт. Пуаро открыл его. Я подошел ближе и заглянул ему через плечо.

– Вы видите, Гастингс, вы видите? – возбужденно прошептал он.

Содержимое портфеля и вправду было красноречивым.

Мы увидели коробку с гримом, два предмета, я определил их как вкладыши в туфли, которые увеличивали на несколько сантиметров рост, пару серых перчаток и завернутый в папиросную бумагу великолепный золотистый парик, по цвету точно совпадавший с волосами Сильвии Уилкинсон и причесанный так же, как причесывалась она: с пробором посередине и с локонами внизу.

– Вы и сейчас сомневаетесь, Гастингс? – спросил Пуаро.

Возможно, до этого момента я действительно сомневался. Но только не теперь.

Пуаро закрыл портфель и снова обратился к горничной:

– Вы знаете, с кем мисс Адамс ужинала вчера вечером?

– Нет, сэр.

– Вы знаете, с кем она обедала и пила чай?

– Про чай не скажу, но обедала она, по-моему, с мисс Драйвер.

– Мисс Драйвер?

– Да. Это ее близкая подруга. У нее шляпный магазин на Моффат-стрит, рядом с Бонд-стрит. «Женевьева» называется.

Пуаро записал адрес подруги под адресом врача.

– И еще одно, мадам. Вы можете вспомнить что-нибудь, все равно что, из сделанного или сказанного мисс Адамс по приходе домой вчера в шесть часов, что сейчас кажется вам необычным или настораживающим?

Горничная задумалась.

– Нет, сэр, – сказала она наконец, – ничего такого я не припоминаю. Я спросила, будет ли она пить чай, а она ответила, что уже пила.

– Значит, она сказала, что уже пила чай? – прервал ее Пуаро. – Продолжайте, пожалуйста.

– И потом до самого ухода она писала письма.

– Письма? Вы знаете кому?

– Да, сэр. В общем-то, это было одно письмо – ее сестре в Вашингтон. Она писала сестре два раза в неделю, обязательно. Она собиралась опустить его, когда будет выходить, чтобы успеть к последней выемке, но забыла.

– Значит, оно до сих пор здесь?

– Нет, сэр. Я сама его опустила. Она о нем вспомнила, когда ложилась спать, и я сказала, что наклею еще одну марку и сбегаю, опущу его в экспресс-ящик, чтобы оно поскорей дошло.

– Так. А почта далеко?

– За углом, сэр.

– Вы запирали дверь, когда уходили?

Беннет с испугом посмотрела на него.

– Нет, сэр. Я просто затворила ее, как обычно, когда выхожу на почту.

Пуаро хотел было еще что-то спросить, но воздержался.

– Хотите взглянуть на нее, сэр? – спросила горничная, всхлипывая. – Она такая красивая лежит!

Мы проследовали за ней в спальню.

На лице Карлотты Адамс застыло выражение удивительного покоя. Она казалась гораздо моложе, чем в тот вечер в «Савое». Усталый ребенок.

Пуаро посмотрел на нее долгим взглядом, в котором я прочитал странное, непонятное мне чувство. Он перекрестился.

– J'ai fait un serment[42], Гастингс, – произнес он, когда мы спустились по лестнице.

Я не спросил его, в чем он поклялся. Об этом было легко догадаться. Через несколько минут он сказал:

– Одно только меня утешает. Я не мог ее спасти. К тому времени, когда я узнал о смерти лорда Эджвера, она уже была мертва. От этого мне немного легче. Значительно легче.

Нашим следующим шагом было посещение врача, адрес которого дала нам горничная.

Он оказался суетливым пожилым человеком с осторожными манерами. О Пуаро он был наслышан и сказал, что счастлив видеть его во плоти.

– Чем могу быть вам полезен, мсье Пуаро? – спросил он после этой преамбулы.

– Господин доктор, сегодня утром вас вызывали в квартиру некой мисс Адамс…

– Ах, да, да. Бедная девушка! К тому же незаурядная актриса. Я дважды видел ее представления. Крайне печально, что все кончилось таким образом. Не понимаю пристрастия современной молодежи к наркотикам.

– Вы считаете, что она принимала наркотики?

– Категорически утверждать это я, как профессионал, не берусь. Во всяком случае, она не кололась. Следов иглы я не обнаружил. Следовательно, она их глотала. Горничная говорила мне, что она хорошо засыпала и без снотворного, но горничные часто ошибаются. Скорее всего она принимала веронал не каждый вечер, но в том, что она его принимала, можно не сомневаться.

– Почему вы так думаете?

– А вот, посмотрите… Одну минуту… куда я ее засунул?

Он искал что-то в своем чемоданчике.

– Ага, вот она!

И он достал маленькую черную сафьяновую сумочку.

– Я забрал ее с собой, чтобы горничная не переложила в ней что-нибудь ненароком. Тут есть что предъявить на дознании.

Открыв сумочку, он извлек из нее крошечную золотую шкатулку, на которой рубинами были выложены инициалы К.А. Это была чрезвычайно дорогая безделушка. Врач открыл ее, и мы увидели, что она почти доверху наполнена белым порошком.

– Веронал, – коротко пояснил он. – Поглядите, что написано внутри.

Внутри, на крышке шкатулки, было выгравировано:

– Десятое ноября, – задумчиво сказал Пуаро.

– Совершенно верно. А сейчас июнь. Следовательно, мы можем предположить, что она принимала веронал по крайней мере полгода, но поскольку год не указан, то срок может быть гораздо больше.

– Д., Париж, – нахмурясь, произнес Пуаро.

– Вам это что-нибудь говорит? Кстати, я не спросил: какое вы имеете к этому делу отношение? Думаю, вами движет не праздное любопытство. Вы, вероятно, хотите знать, не самоубийство ли это? Здесь я вам помочь не сумею. Да и вряд ли кто-нибудь сумеет. Горничная утверждает, что вчера у нее было прекрасное настроение. Похоже, что это был несчастный случай, я, во всяком случае, склонен думать так. Веронал на каждого действует по-своему. Один может выпить его хоть пригоршню и останется жив, а другому достаточно щепотки, чтобы отойти в мир иной. Поэтому он так и опасен. Не сомневаюсь, что дознание придет к выводу «смерть в результате несчастного случая».

– Можно мне осмотреть сумочку мадмуазель Адамс?

– Разумеется, пожалуйста.

Пуаро выложил на стол ее содержимое. Тонкий носовой платок с инициалами К.М.А. в углу, пудреница, губная помада, фунтовая банкнота и немного серебра, пенсне.

К пенсне Пуаро отнесся с особым вниманием. Оно было простым, строгим, в золотой оправе.

– Любопытно, – заметил Пуаро. – Я не знал, что мисс Адамс носила очки. Может быть, они ей были нужны для чтения?

Врач взял пенсне в руки.

– Нет, – твердо сказал он, – эта вещь не для чтения, а для повседневного пользования, кстати, с очень сильными стеклами. Ее хозяин наверняка очень близорукий человек.

– А вы не знаете, мисс Адамс?..

– Я ее не лечил. До этого несчастья я был в ее квартире всего один раз – меня вызывали, когда у горничной нарывал палец. Мисс Адамс вышла тогда к нам на минуту, и очков на ней, ручаюсь, не было.

Пуаро поблагодарил врача, и мы откланялись.

С лица моего друга не сходило выражение недоумения.

– Возможно, я действительно ошибаюсь, – проговорил он.

– Вы имеете в виду переодевание?

– Нет-нет. То, что она переодевалась, у меня сомнений не вызывает. Я имею в виду ее смерть. Подумайте: веронал у нее был. Возможно, она так переутомилась прошлым вечером, что боялась не уснуть и прибегла к его помощи.

Тут он, к большому удивлению прохожих, остановился как вкопанный и энергично ударил себя кулаком одной рукой по ладони другой.

– Нет, нет, нет, нет! – закричал он. – Почему этот несчастный случай произошел в столь подходящий момент? Это не несчастный случай! И не самоубийство! Нет, она сыграла свою роль и этим подписала себе смертный приговор! Веронал мог быть выбран только потому, что убийце было известно о том, что она его время от времени употребляет. Но тогда убийца – кто-то, кто знал ее очень хорошо. Кто такой Д.? Я бы многое отдал, чтобы узнать, кто он, Гастингс.

– Пуаро! – одернул его я, поскольку он всецело был занят своими рассуждениями. – Идемте! На нас оглядываются.

– Да? Пожалуй, вы правы. Хотя меня совершенно не волнует, смотрят на меня прохожие или нет. Это не мешает течению моей мысли.

– Они уже начинали смеяться, – пробормотал я.

– Это не имеет значения.

Я не мог с ним согласиться, потому что больше всего на свете боюсь обратить на себя внимание окружающих. Пуаро же боится только одного: как бы жара или влажность не повлияли на форму его знаменитых усов.

– Давайте возьмем такси, – предложил Пуаро и замахал тростью. Остановившемуся возле нас шоферу он дал адрес магазина «Женевьева» на Моффат-стрит.

«Женевьева» оказалась одним из тех заведений, где в витрине выставлена одна невыразительная шляпа и один поблекший шарф и где вам нужно подняться на второй этаж по отдающей затхлостью лестнице, чтобы наконец-то попасть в магазин.

Очутившись перед дверью с надписью «Женевьева. Входите смелее!», мы подчинились команде и вошли в маленькую комнату, полную шляп, где нас встретила крупная блондинка с недоверчивым взглядом.

– Мисс Драйвер? – спросил Пуаро.

– Не знаю, сможет ли она вас принять. А вы по какому делу?

– Пожалуйста, передайте мисс Драйвер, что ее хочет видеть друг мисс Адамс.

Но белокурой красавице не пришлось выполнять его поручения.

Черный бархатный занавес справа от нас разлетелся в обе стороны, и перед нами предстало маленькое энергичное существо с ярко-рыжими волосами.

– В чем дело? – спросила она.

– Вы мисс Драйвер?

– Да. Что вы сейчас сказали о Карлотте?

– Вы уже знаете печальную новость?

– Какую печальную новость?

– Мисс Адамс умерла во сне ночью. Приняла слишком большую дозу веронала.

Девушка широко открыла глаза.

– Какой ужас! – воскликнула она. – Бедная Карлотта! Не могу поверить! Вчера еще она стояла передо мной живая и невредимая!

– Тем не менее это правда, мадемуазель, – сказал Пуаро. – И в связи с этим я хотел бы сказать вам вот что: сейчас около часа дня. Я и мой друг приглашаем вас пообедать вместе. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Девушка оглядела его с головы до ног. Она явно была не робкого десятка и чем-то напоминала мне фокстерьера.

– Кто вы? – требовательно спросила она.

– Меня зовут Эркюль Пуаро. Это мой друг, капитан Гастингс.

Я поклонился.

Она перевела глаза на меня.

– Я о вас слышала, – сухо сказала она. – Пойдемте. Дороти! – обратилась она к блондинке.

– Да, Мэри?

– Миссис Лестер придет на примерку той шляпы а-ля Роза Декрат, которую мы для нее делаем. Попробуйте другие перья. Пока, я скоро буду.

Она схватила маленькую черную шляпку, повесила ее на ухо, несколько раз стукнула себя пуховкой по носу и коротко бросила Пуаро:

– Пошли!

Через пять минут мы сидели в ресторанчике на Довер-стрит. Пуаро сделал заказ, и перед нами уже стояли коктейли.

– Итак, – сказала Мэри Драйвер. – Объясните: что все это значит? В какую историю она попала?

– Значит, она попала в историю, мадемуазель?

– Кто, собственно, задает вопросы, вы или я?

– Я полагал, что их буду задавать я, – улыбнулся Пуаро. – Насколько мне известно, вы с мисс Адамс были большими подругами.

– Верно.

– В таком случае прошу вас, мадемуазель, принять мои уверения в том, что все свои действия я предпринимаю в интересах вашей покойной подруги.

Последовала минутная пауза, во время которой Мэри Драйвер обдумывала сказанное Пуаро. В конце концов она утвердительно кивнула головой.

– Я вам верю. Продолжайте. Что вы хотите знать?

– Правда ли, мадемуазель, что вчера ваша подруга обедала с вами?

– Да.

– Она говорила вам, какие у нее планы на вечер?

– Конкретно о вечере она не говорила.

– Но что-то все же сказала?

– Да. Она говорила о чем-то, что, наверное, вас и интересует. Учтите, это был секрет.

– Разумеется.

– Так, дайте подумать. Наверное, лучше мне все рассказать своими словами.

– Прошу вас, мадемуазель.

– Карлотта была очень возбуждена. С ней это редко бывает. Она не из тех, кто волнуется. Ничего определенного она не говорила, потому что дала кому-то слово, но она явно что-то замышляла. Какой-то, я думаю, колоссальный розыгрыш.

– Розыгрыш?

– Это ее слово. Правда, она не сказала, когда, где и каким образом. Но… – Она нахмурилась. – Понимаете, она вовсе не любительница розыгрышей и прочих не слишком умных шуток. Она серьезная, тихая, трудолюбивая девушка. То есть мне кажется, что ее кто-то уговорил. И я думаю… учтите, она этого не сказала…

– Да-да, понимаю. Что вы подумали?

– Я подумала… да я просто уверена, что каким-то образом это связано с деньгами. У меня сложилось впечатление, что она заключила пари и была абсолютно уверена, что выиграет. В то же время это не совсем верно. Карлотта не заключает пари. Я, во всяком случае, такого не помню. Но, как бы то ни было, она рассчитывала получить деньги, это точно.

– Она говорила об этом?

– Не-е-ет. Просто сказала, что очень скоро сможет позволить себе все, что угодно. Говорила, что теперь ее сестра, которая живет в Америке, получит возможность навестить ее в Париже. Карлотта обожала свою младшую сестру. Она у нее слабовата здоровьем и любит музыку. Вот все, что я знаю. Вас это интересовало?

Пуаро кивнул.

– Да. Это подтверждает мою теорию. Но, правду сказать, я надеялся на большее. Я предполагал, что мисс Адамс дала слово молчать. Но я надеялся, что, как женщина, она сочла возможным поделиться секретом с лучшей подругой.

– Я пыталась разузнать у нее, в чем дело, – призналась мисс Драйвер, – но она только отшучивалась и пообещала рассказать все в другой раз.

Пуаро помолчал и затем спросил:

– Вам известно имя лорда Эджвера?

– Какого лорда Эджвера? Которого убили? Это о нем напечатано в сегодняшних газетах?

– Да. Как вы думаете, мисс Адамс была с ним знакома?

– Не думаю. Да нет, не была. Хотя погодите…

– Да, мадемуазель… – с готовностью подхватил Пуаро.

– Сейчас-сейчас… – Она нахмурилась и сдвинула брови, припоминая что-то. – Вспомнила! Она однажды говорила о нем. И со злостью!

– Со злостью?

– Да. Она сказала… как это… что нельзя позволять таким черствым и жестоким людям ломать чужие жизни. Она сказала… вы подумайте!.. что всем было бы только лучше, если бы он умер.

– Когда она это говорила, мадемуазель?

– Примерно месяц назад.

– Почему речь зашла о лорде Эджвере?

После бесплодных попыток что-нибудь вспомнить Мэри Драйвер покачала головой.

– Не знаю, – сказала она. – Она упомянула его имя, а вот почему… может быть, в газетах что-то было? Помню только, меня удивило, что Карлотта с такой ненавистью говорит о человеке, с которым даже незнакома.

– В самом деле, странно, – задумчиво протянул Пуаро. – Скажите, мисс Адамс принимала веронал?

– Первый раз слышу.

– Вы когда-нибудь видели у нее в сумочке маленькую золотую шкатулку с рубиновыми инициалами К.А.?

– Маленькую золотую шкатулку? Я уверена, что нет.

– Не знаете ли вы, где мисс Адамс была в ноябре прошлого года?

– Сейчас скажу. В конце ноября она ездила в Штаты, а перед этим была в Париже.

– Одна?

– Конечно, одна! Извините… может быть, вы не это имели в виду. Почему-то стоит упомянуть Париж, как всем сразу мерещится что-то гадкое. А на самом деле это такой красивый, чинный город! Карлотта была не из тех, с кем туда ездят на уик-энды.

– А теперь, мадемуазель, я собираюсь задать вам очень важный вопрос. Был ли в жизни мисс Адамс мужчина, к которому она относилась иначе, чем к другим?

– Нет, – твердо ответила Мэри. – Сколько я ее помню, она целиком была поглощена своей работой и заботами о младшей сестре. Чувство долга было у нее развито очень сильно, она ощущала себя главой семейства. Поэтому я и отвечаю на ваш вопрос «нет» – строго говоря, «нет».

– Вот как! А говоря не слишком строго?

– Я бы не удивилась, если бы узнала, что – недавно! – она обратила на кого-то особое внимание.

– О!

– Предупреждаю, это всего лишь догадки. Я сужу по ее поведению. Она изменилась, стала не то чтобы мечтательной, а какой-то задумчивой. И выглядела иначе. Ох, это невозможно объяснить, женщины это чувствуют. Хотя, конечно, я могла и ошибаться.

Пуаро кивнул.

– Благодарю вас, мадемуазель. И теперь последнее. У кого из друзей мисс Адамс имя начинается на Д.?

– Д., – задумчиво повторила Мэри. – Д.? Нет, не знаю.

Не думаю, что Пуаро ожидал другого ответа на свой вопрос. Тем не менее он печально покачал головой и задумался. Мэри Драйвер положила локти на стол и подалась вперед.

– Мсье Пуаро, – сказала она, – а мне вы что-нибудь расскажете?

– Прежде всего позвольте поблагодарить вас, мадемуазель, – сказал Пуаро, – за точные и исчерпывающие ответы на мои вопросы. Вы, определенно, очень умны. Да, я вам кое-что расскажу – но не слишком много. Я изложу вам некоторые факты.

Он помолчал немного и затем спокойно продолжил:

– Вчера вечером в своем доме, в библиотеке, был убит лорд Эджвер. Около десяти часов его посетила дама, которой, как я полагаю, была ваша подруга мисс Адамс, назвавшая себя дворецкому леди Эджвер. Для придания себе сходства с настоящей леди Эджвер, которой, как вы, вероятно, знаете, является актриса Сильвия Уилкинсон, она загримировалась и надела парик. Мисс Адамс (если это действительно была она) находилась в доме всего несколько минут и ушла в начале одиннадцатого, но домой возвратилась после полуночи. Перед тем как лечь спать, она выпила слишком большую дозу веронала. Теперь, мадмуазель, вам, наверное, ясно, что меня интересовало, когда я задавал вам вопросы.

Мэри глубоко вздохнула.

– Да, – сказала она, – теперь ясно. Я думаю, вы правы, мсье Пуаро. В том смысле, что это была Карлотта. Могу добавить, что вчера она купила у меня новую шляпу.

– В самом деле?

– Да. Она сказала, что ей нужна шляпа, которая закрывала бы левую половину лица.

Здесь я хотел бы сделать маленькое отступление, поскольку не знаю, когда эта история будет опубликована. Каких только шляп женщины не носили на моем веку! Я помню колпаки, которые так надежно прятали лица, что нечего было надеяться узнать своих приятельниц. Помню шляпки, надвигавшиеся на самые брови и, наоборот, лишь чудом державшиеся на затылке, береты и многое другое. В том июне, когда происходили описываемые события, шляпы напоминали перевернутые суповые тарелки, их полагалось вешать на одно ухо, оставляя противоположную половину лица и часть волос полностью открытыми для обозрения.

– Но ведь сейчас шляпы обычно носят, сдвинув вправо? – спросил Пуаро.

Маленькая модистка кивнула.

– Да, но мы продаем и такие, которые удобнее носить, сдвинув влево, – пояснила она, – потому что есть люди, которым кажется, что в профиль они лучше выглядят справа, или те, кто привык делать пробор слева.

– Скажите, а у Карлотты был повод закрывать именно эту часть лица?

Я вспомнил, что входная дверь дома у Риджентгейт открывалась влево, следовательно, дворецкий видел входящего с этой стороны. Я вспомнил также, что у Сильвии Уилкинсон возле левого глаза есть маленькая родинка.

Взволнованный, я сообщил об этом Пуаро, и он одобрительно кивнул.

– Да, да, да! Vous avez parfaitement raison[43], Гастингс. Поэтому она и купила шляпу.

– Мсье Пуаро! – Мэри неожиданно выпрямилась. – Я надеюсь, вы… вы не думаете, что… что это сделала Карлотта? Ну, убила его. Вы ведь так не думаете? Да, она говорила о нем со злостью, но…

– Нет, я этого не думаю. Однако любопытно, что она о нем так говорила. Интересно бы узнать почему. Что он сделал – что она знала о нем?

– Не могу вам сказать… Только она его не убивала. Она… она была слишком… благородной, чтобы так поступить.

– Вы очень точно выразились, мадемуазель. Вы учитываете психологию. Согласен с вами. Это было убийство не благородное, а медицински обоснованное.

– Медицински обоснованное?

– Убийца точно знал, куда нужно ударить, чтобы поразить жизненно важный центр у основания черепа.

– Уж не врач ли он? – задумчиво сказала Мэри.

– У мисс Адамс были знакомые врачи? Я имею в виду, был ли какой-нибудь врач, с которым она дружила?

Мэри покачала головой.

– Не знаю. Если и был, то не здесь.

– Другой вопрос. Мисс Адамс носила пенсне?

– Пенсне? Никогда!

Перед моим мысленным взором возник странный образ: пахнущий карболкой врач с близорукими глазами, в очках с сильными стеклами. Бред!

– Между прочим, мисс Адамс была знакома с киноактером Брайаном Мартином?

– Да, конечно! Она мне говорила, что знает его с детства. Но мне кажется, они виделись нечасто. Так, от случая к случаю. Она говорила, что он порядком зазнался.

Взглянув на часы, Мэри вскрикнула:

– Господи, мне надо бежать! Я вам чем-нибудь помогла, мсье Пуаро?

– Безусловно. Ваша помощь понадобится мне и в будущем.

– Всегда можете на нее рассчитывать. Мы должны узнать, кто придумал этот дьявольский план.

Она быстро пожала нам руки, сверкнула неожиданной улыбкой и исчезла с характерной для нее стремительностью.

– Интересная личность, – сказал Пуаро, расплачиваясь по счету.

– Мне она понравилась, – отозвался я.

– Приятно встретить сообразительную женщину.

– Хотя и не слишком чувствительную, – добавил я. – Смерть подруги отнюдь не вывела ее из равновесия.

– Да, она не из тех, кто льет слезы, – сухо заметил Пуаро.

– Вы узнали от нее то, что хотели?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Я надеялся – очень надеялся – получить ключ к разгадке, узнать, кто такой Д., подаривший ей шкатулку. Мне это не удалось. К сожалению, Карлотта Адамс была скрытной девушкой. Она не сплетничала о друзьях и держала в тайне свои любовные похождения, если таковые у нее были. С другой стороны, человек, толкнувший ее на розыгрыш, мог быть вовсе не другом, а всего лишь знакомым, который наверняка уверил ее, что действует из «спортивного интереса», и намекнул на деньги. Он мог видеть шкатулку, которую она носила с собой, и, воспользовавшись случаем, узнать, что в ней находится.

– Но каким образом он заставил ее выпить веронал? И когда?

– Некоторое время дверь в квартиру была незаперта – помните, когда служанка выходила на почту? Хотя такое объяснение меня не удовлетворяет. Слишком многое зависело бы тогда от случая. Однако пора за работу. У нас есть еще два ключа.

– Какие?

– Первый – это телефонный звонок по номеру «Виктория». Мне кажется вполне вероятным, что Карлотта Адамс, вернувшись домой, захотела сообщить о своем успехе. С другой стороны, непонятно, где она находилась между началом одиннадцатого и полуночью. Возможно, встречалась в это время с инициатором розыгрыша. В таком случае она могла звонить просто кому-нибудь из друзей.

– А второй ключ?

– О! На него я рассчитываю больше. Письмо, Гастингс! Письмо к сестре. Я надеюсь – всего лишь надеюсь, – что в нем она черным по белому описала все, как есть. Это не значит, что она нарушила обещание молчать, – ведь сестра прочтет письмо не раньше чем через неделю, да и в другой стране.

– Если бы вы оказались правы!

– Не будем обольщаться надеждами, Гастингс. У нас есть шанс – и только. Теперь нам надо всерьез взяться за другой конец.

– Что вы подразумеваете под другим концом?

– Проверку всех, кто хоть мало-мальски заинтересован в смерти лорда Эджвера.

Я пожал плечами.

– Кроме племянника и жены…

– И человека, за которого жена собралась замуж, – добавил Пуаро.

– Вы имеете в виду герцога? Он в Париже.

– Разумеется. Но вы не можете отрицать, что он – лицо заинтересованное. Кроме того, есть еще дворецкий, слуги… У них могли быть свои счеты с хозяином. И все же я считаю, что прежде всего нам нужно еще раз переговорить с мадемуазель Сильвией Уилкинсон. Она не так уж глупа, и у нее бывают интересные идеи.

Мы снова отправились в «Савой». Окруженная коробками, горами папиросной бумаги и роскошными черными одеяниями, свисавшими со спинок всех имевшихся в комнате стульев, Сильвия серьезно и отрешенно мерила перед зеркалом очередную черную шляпку.

– О, мсье Пуаро! Пожалуйста, садитесь. Если, конечно, найдете куда. Эллис, помоги!

– Мадам, вы прелестно выглядите.

Сильвия серьезно взглянула на него.

– Я не хотела бы казаться лицемеркой, мсье Пуаро, но все-таки следует соблюдать приличия, как вы думаете? То есть я хочу сказать, что осторожность не помешает. О, кстати! Я получила дивную телеграмму от герцога.

– Из Парижа?

– Да, из Парижа. Очень сдержанную, конечно, ничего, кроме соболезнований, но между строк многое угадывается.

– Желаю счастья, мадам.

– Мсье Пуаро! – Она сжала руки, и голос ее дрогнул. Мне показалось, что я вижу ангела, дарящего нас неземным откровением. – Я много думала. Это ведь самое настоящее чудо! Все мои беды кончились. Никакой волокиты с разводом! Никаких хлопот! Мой путь свободен! Мне просто молиться хочется.

Я боялся вздохнуть. Пуаро смотрел на нее, слегка наклонив к плечу голову. Она была абсолютно серьезна.

– Значит, вы это видите в таком свете, мадам?

– Все произошло, как я хотела, – продолжала Сильвия восторженным шепотом, – сколько раз я думала: вот бы Эджвер умер! И пожалуйста – он умер. Как будто на небе меня услышали!

Пуаро прокашлялся.

– Боюсь, я воспринимаю это иначе, мадам. Вашего мужа кто-то убил.

Она кивнула.

– Ну да, конечно.

– А вам не приходило в голову задуматься над тем, кто это сделал?

Она смотрела на Пуаро во все глаза.

– Разве это имеет значение? То есть… какое это ко мне имеет отношение? Мы с герцогом сможем пожениться не позже чем через полгода.

Пуаро сдержался, но с трудом.

– Да, мадам, разумеется. Но если оставить это в стороне, вам не приходило в голову спросить себя, кто убил вашего мужа?

– Нет. – Видно было, что она искренне удивлена.

– Вас это не интересует?

– Честно говоря, не очень, – призналась она. – Думаю, что полиция разберется. Она в таких делах знает толк.

– Говорят, что да. Я, кстати, тоже собираюсь в этом разобраться.

– Вы? Как забавно!

– Почему забавно?

– Ну, не знаю…

Она перевела взгляд на спинку стула позади Пуаро, протянула руку, набросила на себя атласный жакет и повернулась к зеркалу.

– Вы ничего не имеете против? – спросил Пуаро, и глаза его засветились.

– Я? Конечно, нет, мсье Пуаро. Вы такой умный. Я вам желаю удачи.

– Мадам, мне хотелось бы услышать не только ваши пожелания. Мне хотелось бы услышать ваше мнение.

– Мнение? – рассеянно переспросила Сильвия, поворачиваясь к зеркалу в профиль. – О чем?

– Кто, по-вашему, убил лорда Эджвера?

Сильвия повела плечами и взяла со стула ручное зеркало.

– Понятия не имею!

– Мадам! – оглушительно рявкнул Пуаро. – Как вы думаете, кто убил вашего мужа?

На сей раз он добился своего. Сильвия озадаченно посмотрела на него и сказала:

– Адела, наверное.

– Кто такая Адела?

Но она уже отключилась.

– Эллис, присборь-ка вот тут, на правом плече. Что, мсье Пуаро? Адела – это его дочь. Нет, Эллис, на правом плече. Теперь лучше. О, мсье Пуаро, вам пора идти? Я вам ужасно за все благодарна. Я имею в виду развод, хотя он в конце концов оказался не нужен. Я всегда буду помнить – вы были просто великолепны!

Впоследствии я видел Сильвию Уилкинсон всего дважды. Один раз – на сцене, и один раз – напротив за обеденным столом. Но, вспоминая о ней, я всегда вижу ее перед зеркалом, полностью поглощенную шляпками и платьями, и слышу, как она рассеянно бросает слова, определившие все последующие действия Пуаро. Какое упоение собой, какое блаженное самолюбование!

– Epatant[44], – с уважением произнес Пуаро, когда мы вновь очутились на Стрэнд.

Дома на столе нас ждало письмо, принесенное посыльным. Пуаро вскрыл конверт с присущей ему аккуратностью, прочел и рассмеялся.

– Как это говорят… «помяни черта»? Вот, взгляните, Гастингс.

И он протянул мне листок бумаги, в углу которого значился адрес Риджентгейт, 17.

Письмо было написано характерным, очень ровным почерком, разобрать который совсем не так просто, как может на первый взгляд показаться. Я прочел:

– Любопытно, – заметил я. – Почему она хочет вас видеть?

– Вас удивляет, что она хочет меня видеть? Вы не слишком вежливы, друг мой.

Пуаро любит пошутить некстати, что меня, честно говоря, раздражает.

– Мы поедем к ней сейчас же, – заключил он и, любовно смахнув со шляпы воображаемую соринку, водрузил ее на голову.

Мне идея Сильвии Уилкинсон о том, что лорда Эджвера убила его дочь, показалась абсурдной. Такое мог предположить лишь совершенно безмозглый человек. Я поделился своими мыслями с Пуаро.

– Безмозглый, безмозглый… Что за этим стоит? Развивая свою мысль, Гастингс, вы бы могли, наверное, добавить, что у Сильвии Уилкинсон куриные мозги, выразив таким образом свое мнение о ее умственных способностях. Но давайте тогда рассмотрим курицу. Она существует и размножается, не правда ли? А это признак высокой природной организации. Прелестная леди Эджвер не знает ни истории, ни географии, ни, скажем, классической литературы – sans doute[45]. Если при ней произнести имя Лао-цзы, она подумает, что речь идет о чьем-то пекинесе, и вполне возможно, что Мольер в ее воображении ассоциируется с maison de couture[46]. Но как только дело доходит до выбора туалетов или удачного замужества, или устройства собственной карьеры – ей нет равных! Я не стал бы спрашивать философа о том, кто убил лорда Эджвера, потому что с точки зрения философа убийство – это путь к достижению максимальной выгоды для максимального числа людей, а поскольку конкретно определить это трудно, философы редко становятся убийцами. Но мнение «безмозглой» леди Эджвер может быть весьма ценным, поскольку она стоит на земле обеими ногами и руководствуется знанием худших сторон человеческой натуры.

– Возможно, в этом что-то есть, – согласился я.

– Nous void[47], – сказал Пуаро. – Мне тоже любопытно знать, почему мисс Марш так срочно хочет меня видеть.

– Естественное желание! – не удержался я. – Вы же сами объяснили четверть часа назад. Естественное желание увидеть неповторимое и уникальное вблизи.

– А вдруг это вы произвели на нее неизгладимое впечатление, мой друг? – спросил Пуаро, дергая за ручку звонка.

Передо мной всплыло удивленное лицо девушки, стоящей на пороге своей комнаты. Я хорошо запомнил эти горящие темные глаза на бледном лице. Их взгляд невозможно было забыть.

Нас провели наверх, в гостиную, куда через несколько минут вошла и Адела Марш.

Внутренняя напряженность, которую я ощутил в ней раньше, теперь усилилась. Эта высокая, худая, бледная девушка с лицом, на котором глаза по-прежнему горели мрачным огнем, казалась существом необыкновенным.

Она была совершенно спокойна, что, учитывая ее юность, было просто удивительным.

– Я очень благодарна вам, мсье Пуаро, за то, что вы так быстро откликнулись на мое письмо, – сказала она. – Сожалею, что мы не встретились утром.

– Вы спали?

– Да. Мисс Кэррол – секретарша моего отца – настояла на этом. Она очень добра ко мне.

В ее голосе прозвучало еле уловимое, удивившее меня недовольство.

– Чем я могу быть вам полезен, мадемуазель? – спросил Пуаро.

Она минуту помедлила и затем спросила:

– За день до того, как мой отец был убит, вы приходили к нему.

– Да, мадемуазель.

– Почему? Он… посылал за вами?

Пуаро не спешил с ответом. Казалось, он колеблется. Теперь я понимаю, что он делал это намеренно, и расчет его оказался верен. Он хотел заставить ее говорить, а она, как он догадался, была нетерпелива. Ей все нужно было скорей.

– Он чего-то боялся? Почему вы молчите? Вы должны мне сказать! Я должна знать! Кого он боялся? Что он вам сказал?

Я не зря подозревал, что ее спокойствие – деланое. Она начинала нервничать, и ее руки, лежащие на коленях, заметно дрожали.

– Разговор, происходивший между лордом Эджвером и мной, был конфиденциальным, – сказал наконец Пуаро.

Она не отрывала взгляда от его лица.

– Значит, вы говорили о… чем-то, связанном с нашей семьей? Ну зачем, зачем вы мучаете меня? Почему вы ничего не говорите? Мне нужно знать… понимаете, нужно!

Пуаро вновь отрицательно покачал головой, что, разумеется, усилило ее волнение.

– Мсье Пуаро! – Она выпрямилась. – Я его дочь. Я имею право знать, чего мой отец боялся за день до смерти. Несправедливо держать меня в неведении! К тому же это несправедливо и по отношению к нему.

– Вы так сильно любили своего отца, мадемуазель? – мягко спросил Пуаро.

Она отшатнулась, будто ее ударили.

– Любила его? – прошептала она. – Любила его? Я?.. я…

Тут ее покинули остатки самообладания, и она расхохоталась, неудержимо и громко, чуть не упав со стула.

Этот истерический смех не остался незамеченным. Дверь распахнулась, и в гостиную вошла мисс Кэррол.

– Адела, дорогая моя, это никуда не годится, – твердо сказала она. – Успокойтесь, прошу вас. Слышите? Сейчас же прекратите.

Ее строгость и настойчивость возымели эффект. Адела начала смеяться тише, затем смолкла, вытерла глаза и снова уселась прямо.

– Простите, – тихо сказала она, – со мной такое в первый раз.

Мисс Кэррол продолжала пристально смотреть на нее.

– Не беспокойтесь, мисс Кэррол, все в порядке. Фу, как глупо…

И она вдруг улыбнулась странной, горькой улыбкой, исказившей ее лицо.

– Он спросил меня, – сказала она громко, отчетливым голосом, глядя прямо перед собой, – сильно ли я любила своего отца.

Мисс Кэррол не то кашлянула, не то вздохнула, скрывая замешательство, а Адела продолжала, пронзительно и зло:

– Интересно, что мне сейчас лучше сказать, правду или ложь? Наверное, правду. Нет, я не любила своего отца. Я его ненавидела.

– Адела, дорогая…

– К чему притворяться? Вы не испытывали к нему ненависти, потому что он не смел вас тронуть! Вы из тех немногих, с кем он считался. Вы на него работали, а он платил вам жалование. Его странности и вспышки ярости вас не касались – вы их игнорировали. Я знаю, что вы скажете – мы все должны мириться с недостатками друг друга. Вы жизнерадостны и равнодушны. Вы очень сильная женщина. Может быть, вы даже не человек. Но вы в любой момент могли уйти отсюда навсегда. А я не могла. Я его дочь.

– Послушайте, Адела, не стоит так взвинчивать себя. Отцы и дочери часто не ладят между собой. Но чем меньше об этом говорить, тем лучше, поверьте мне.

Адела повернулась к ней спиной.

– Мсье Пуаро, – сказала она, обращаясь к моему другу, – я ненавидела своего отца. Я рада, что он умер. Это означает, что я свободна. Свободна и независима. Я не считаю, что нужно разыскивать убийцу. Я допускаю, что у него были достаточно веские основания, которые его оправдывают.

Пуаро внимательно слушал.

– Руководствоваться таким принципом опасно, мадемуазель.

– А что, если кого-нибудь повесят, мой отец воскреснет?

– Нет, – сухо ответил Пуаро, – но это может спасти жизни других невинных людей.

– Не понимаю.

– Тот, кто совершает убийство, мадмуазель, почти всегда убивает снова – иногда снова и снова.

– Я вам не верю. Нормальный человек на это не способен.

– Вы считаете, что на это способен только маньяк? Ошибаетесь! Первое убийство совершается, быть может, после тяжких сомнений. Затем возникает угроза разоблачения – и второе убийство дается уже легче. Третье происходит, если у убийцы возникает хотя бы малейшее подозрение. И постепенно в нем просыпается гордость художника – ведь это metier[48], убивать. Он едва ли не получает от этого удовольствие.

Девушка спрятала лицо в ладонях.

– Ужасно. Ужасно. Я вам не верю.

– А если я скажу вам, что это уже произошло? Что для того чтобы спасти себя, убийца уже совершил второе преступление?

– Что вы говорите, мсье Пуаро? – вскрикнула мисс Кэррол. – Другое убийство? Где? Кто?

Пуаро покачал головой.

– Это была всего лишь иллюстрация. Прошу прощения.

– Теперь я понимаю. Хотя в первое мгновение я действительно подумала… Вы сделали это, чтобы я перестала говорить чушь.

– Я вижу, вы на моей стороне, мадемуазель, – сказал Пуаро с легким поклоном.

– Я против смертной казни, – вмешалась мисс Кэррол, – но во всем остальном я тоже на вашей стороне. Общество необходимо защищать.

Адела встала и поправила растрепавшиеся волосы.

– Извините, – сказала она. – Я, кажется, вела себя очень глупо. Вы по-прежнему отказываетесь сказать мне, почему мой отец приглашал вас?

– Приглашал? – изумилась мисс Кэррол.

Тут Пуаро вынужден был раскрыть карты.

– Я всего лишь размышлял, насколько наша беседа может считаться конфиденциальной. Ваш отец не приглашал меня. Я хотел увидеться с ним по просьбе клиента. Этим клиентом была леди Эджвер.

– Ах вот что!

На лице у девушки появилось странное выражение. Сначала мне показалось, что это разочарование. Потом я понял, что это облегчение.

– Меня мучили глупые мысли, – медленно произнесла она. – Я думала, мой отец считал, будто ему угрожает какая-то опасность.

– Знаете, мсье Пуаро, – сказала мисс Кэррол, – я просто похолодела, когда вы сейчас предположили, что эта женщина совершила второе убийство.

Пуаро не ответил ей. Он обратился к девушке:

– Вы считаете, что его убила леди Эджвер, мадемуазель?

Она покачала головой.

– Нет. Не могу себе этого представить. Она слишком… слишком ненастоящая.

– А я не представляю, кто еще мог это сделать, – сказала мисс Кэррол. – У таких женщин нет никаких моральных устоев.

– Это совсем необязательно была она, – возразила Адела. – Она могла прийти, поговорить с ним и уйти, а настоящий убийца, какой-нибудь сумасшедший, пробрался в дом после.

– Все убийцы – психически неполноценные, я в этом уверена, – сказала мисс Кэррол. – У них неправильно функционируют железы внутренней секреции.

В этот момент отворилась дверь, и в комнату вошел мужчина, который в нерешительности остановился, увидав нас.

– Извините, – сказал он. – Я не знал, что здесь кто-то есть.

Адела механически произнесла:

– Знакомьтесь, мой кузен лорд Эджвер – мсье Эркюль Пуаро. Не беспокойся, Роджер, ты нам не мешаешь.

– Правда, Дела? Как поживаете, мсье Пуаро? Ваши маленькие серые клеточки заняты разгадкой нашей семейной трагедии?

Я попытался вспомнить, где мы виделись. Это круглое, симпатичное, пустое лицо, глаза, под которыми набрякли небольшие мешки, маленькие усы, похожие на остров в середине моря.

Ну конечно! Это был спутник Карлотты Адамс в тот вечер, когда мы ужинали у Сильвии Уилкинсон.

Капитан Рональд Марш. Нынешний лорд Эджвер.

Новый лорд Эджвер оказался наблюдательным человеком. От него не укрылось, что я слегка вздрогнул.

– Вот вы и вспомнили! – добродушно сказал он. – Маленький интимный ужин у тети Сильвии. По-моему, я тогда слегка перебрал и тешил себя надеждой, что этого никто не заметил.

Пуаро распрощался с Аделой Марш и мисс Кэррол.

– Я провожу вас, – сказал Рональд так же добродушно.

И он первым стал спускаться по лестнице, не переставая говорить.

– Интересная штука жизнь. Вчера тебя вышибают из дома, а сегодня ты сам делаешься в нем хозяином. Ведь мой покойный, никем не оплакиваемый дядюшка вышиб меня отсюда три года назад. Хотя вы об этом, наверное, знаете, мсье Пуаро?

– Да, мне это известно, – сдержанно ответил Пуаро.

– Естественно. Такого рода события не проходят незамеченными. Настоящие сыщики всегда о них узнают.

Он ухмыльнулся и распахнул дверь в столовую.

– Давайте выпьем по одной.

Пуаро отказался. Я тоже. Рональд налил себе, продолжая говорить.

– За убийство! – бодро провозгласил он. – В течение одной короткой ночи я из безнадежного должника превратился в богатого покупателя. Вчера я был разорен, сегодня же на меня свалилось состояние. Да здравствует тетя Сильвия!

Он осушил свой стакан и обратился к Пуаро уже иным тоном:

– Но если говорить серьезно, мсье Пуаро, что вы здесь делаете? Четыре дня тому назад тетя Сильвия трагически вопрошала: «Кто избавит меня от подлого тирана?» – и – о небо! – она от него избавлена! Надеюсь, это не ваших рук дело? Бывший великий сыщик, а ныне идеальный преступник Эркюль Пуаро!

Пуаро улыбнулся.

– Я здесь потому, что меня просила прийти мисс Марш.

– Типичный уклончивый ответ. Нет, мсье Пуаро, чем вы здесь на самом деле занимаетесь? Насколько я понимаю, вас почему-то интересует смерть моего дяди.

– Меня всегда интересует убийство, лорд Эджвер.

– Но вы его не совершали. Похвальная осторожность. Вам следует поучить осторожности тетю Сильвию. Осторожности и элементарной маскировке. Не удивляйтесь, что я называю ее тетя Сильвия. По-моему, это остроумно. Помните, как она опешила, когда я ее так назвал в тот вечер? Бедняжка, она понятия не имела, кто я.

– En vérité?[49]

– Ну да! Я был изгнан за три месяца до того, как она сюда въехала.

Его лицо слегка омрачилось, но он быстро взял себя в руки и продолжал:

– Красивая женщина. Но никакой утонченности! Действует, мягко выражаясь, прямолинейно.

Пуаро пожал плечами.

– Может быть.

Рональд взглянул на него с любопытством.

– Вы, кажется, не думаете, что это сделала она. Значит, она и вас окрутила?

– Я большой поклонник красоты, – ровным голосом ответил Пуаро. – И фактов.

Последнее слово он произнес без всякого нажима.

– Фактов? – резко переспросил его собеседник.

– Вы, вероятно, не знаете, лорд Эджвер, что прошлым вечером, в то время когда ее здесь якобы видели, леди Эджвер была в гостях в Чизвике.

Рональд выругался.

– Значит, она все-таки поехала! До чего же по-женски! В шесть часов она клянется, что ни в коем случае туда не поедет, а минут этак через десять – не больше, я полагаю, – передумывает! Вот и надейся на женские клятвы, когда планируешь убийство! Они погубили не один хитроумный бандитский план. Нет, мсье Пуаро, я не изобличаю себя. Вы думаете, я не понимаю, что у вас на уме? Кто Главный Подозреваемый? Естественно, всем известная Паршивая Овца – Плохой Племянник.

Он хихикнул.

– Поберегите свои серые клеточки, мсье Пуаро, не бегайте и не расспрашивайте, был ли я поблизости от тети Сильвии, когда она божилась, что никакие в мире силы не заставят ее выйти вечером из номера. Я вам сам скажу: был! Поэтому сразу задайте себе вопрос: уж не гадкий ли племянник побывал здесь вчера вечером в златокудром парике и парижской шляпке?

И он удовлетворенно оглядел нас обоих. Пуаро слушал его очень внимательно, склонив, по обыкновению, голову набок. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

– У меня был повод – спорить не стану. Более того, я собираюсь сделать вам подарок в виде сообщения громадной важности. Я приходил к дяде вчера утром. Зачем? Просить денег. Да, ешьте на здоровье, просить денег! И ушел ни с чем. А сегодня утром все газеты сообщили о смерти лорда Эджвера. Кстати, хорошее название для книги – Смерть лорда Эджвера.

Он выжидательно посмотрел на моего друга, но тот по-прежнему молчал.

– Ей-богу, мсье Пуаро, ваше внимание мне льстит. Капитан Гастингс сидит с таким видом, будто перед ним призрак. Расслабьтесь, мой дорогой. Сейчас я разряжу обстановку. Итак, на чем мы остановились? На Плохом Племяннике, который пытается очернить Тетю, Жену Дяди. Племянник, прославившийся в свое время исполнением женских ролей, достигает вершины сценического перевоплощения. Сообщив дворецкому нежным, девическим голоском, что он леди Эджвер, племянник мелкими шажками семенит в библиотеку. Все довольны, никаких подозрений. «Сильвия», – восклицает любящий дядя. «Джордж», – пищу я, бросаюсь ему на шею и аккуратно протыкаю ее перочинным ножом. Остальные детали – чисто медицинского свойства, их можно опустить. Псевдодама удаляется домой и крепко засыпает после хлопотливого, полного трудов дня.

Он встал, смеясь налил себе еще виски с содовой и медленно вернулся на свое место.

– Убедительно, да? Но тут-то мы и подходим к сути. Какое разочарование! Как неприятно сознавать, что вам морочили голову! Потому что теперь, мсье Пуаро, пора поговорить об алиби.

И он осушил стакан.

– Я питаю слабость к алиби, – признался он. – Всякий раз, когда читаю детективный роман, я жду, когда герои начнут выкладывать свои алиби. У меня оно – лучше не бывает. Тройной еврейской пробы. Проще говоря, мистер, миссис и мисс Дортхаймер. Очень богаты и очень любят музыку. В Ковент-Гардене у них своя ложа. И в эту ложу они приглашают потенциальных женихов. Я, мсье Пуаро, – потенциальный жених, и не худший из тех, кто согласился бы их осчастливить. Нравится ли мне опера? Честно говоря, нет. Но мне очень нравится обед, которым кормят до театра на Гроувнер-сквер, и ужин, который следует после. Оба бывают превосходны. И пусть мне приходится танцевать с Рахилью Дортхаймер, пусть у меня потом два дня ноет рука! Так-то вот, мсье Пуаро. Когда дядюшка истекал кровью, я, сидя в ложе, нашептывал любезности в отягощенное бриллиантами ушко черноволосой Рахили, и ее длинный еврейский нос сентиментально вздрагивал. Благодаря чему я сейчас могу быть с вами совершенно откровенным.

Он откинулся на спинку стула.

– Надеюсь, вам не было скучно. Есть ли у вас какие-нибудь вопросы?

– Поверьте, лорд Эджвер, мне скучно не было, – ответил Пуаро. – И раз вы так добры, то ответьте, пожалуйста, на один маленький вопрос.

– С удовольствием.

– Давно ли вы знакомы с мисс Карлоттой Адамс?

Чего-чего, а этого молодой человек явно не ожидал. Выражение его лица резко изменилось.

– Зачем вам это нужно знать? Какое это имеет отношение к тому, о чем мы с вами говорили?

– Мне просто любопытно. Что касается остального, то вы так подробно обо всем рассказали, что у меня нет необходимости задавать вам вопросы.

Рональд пристально посмотрел на него, словно дружелюбие Пуаро было ему не по вкусу и он предпочел бы, чтоб тот был более подозрительным.

– С Карлоттой Адамс? Сейчас скажу. Около года. Или немного больше. Я познакомился с ней в прошлом году, когда она выступала здесь в первый раз.

– Вы хорошо ее знали?

– Неплохо. Карлотта не из тех, кого можно так уж хорошо знать. Она довольно скрытная.

– Но она вам нравилась?

Рональд недоуменно взглянул на него.

– Почему вас это интересует? Потому что вы нас тогда видели вместе? Да, она мне очень нравится. Она не злая, умеет внимательно слушать, когда говорит мужчина, так что он даже начинает чувствовать себя человеком!

Пуаро кивнул.

– Понимаю. Значит, вы будете огорчены.

– Огорчен? Чем?

– Известием о ее смерти.

– Что? – Рональд вскочил на ноги. – Карлотта умерла?

У него был совершенно ошеломленный вид.

– Вы шутите, мсье Пуаро. Когда мы в последний раз виделись, она была абсолютно здорова.

– Когда это было? – спросил Пуаро.

– Позавчера, кажется. Точно не помню.

– Tout de même[50], она умерла.

– Наверное, это был несчастный случай? Какой? Автомобильная катастрофа?

Пуаро поглядел в потолок.

– Нет. Она выпила слишком большую дозу веронала.

– О-о! Понятно… Бедная… Какой кошмар.

– N'est-ce pas?[51]

– Ужасно жаль. И у нее так все хорошо складывалось! Она собиралась забрать к себе сестру из Америки. Черт! Не могу выразить, до чего мне ее жалко!

– Да, – сказал Пуаро. – Жаль умирать, когда ты молод, когда не хочешь умирать, когда перед тобой вся жизнь и у тебя есть все, ради чего стоит жить.

Рональд посмотрел на него с удивлением.

– Боюсь, что я вас не совсем понимаю, мсье Пуаро.

– Не понимаете?

Пуаро встал и протянул ему на прощание руку.

– Я всего лишь выразил свои мысли – возможно, чересчур эмоционально. Потому что мне тяжело видеть, как юность лишают права на жизнь. Я принимаю это близко к сердцу, лорд Эджвер. Всего хорошего.

– М-м… э-э… до свиданья, – озадаченно протянул Рональд.

Открывая дверь, я чуть не столкнулся с мисс Кэррол.

– Ах! Мсье Пуаро, мне сообщили, что вы еще не ушли. Я хотела бы сказать вам два слова. Может быть, пройдем ко мне в комнату? Я насчет Аделы, – продолжила она, когда мы очутились в ее святилище и она плотно затворила дверь.

– Да, мадемуазель?

– Она наговорила вам много чепухи. Да-да, не спорьте со мной, чепухи! Я это называю именно так, и я права. Она не в себе!

– Конечно, она перевозбуждена, – примирительно сказал Пуаро.

– Но… по правде говоря… у нее было не слишком счастливое детство. Об этом нужно сказать откровенно. Лорд Эджвер был… своеобразным человеком, мсье Пуаро. Таким людям нельзя доверять воспитание детей. Если называть вещи своими именами, то Адела его смертельно боялась.

Пуаро кивнул.

– Вы меня ничуть не удивили, мадемуазель.

– Он был своеобразным человеком. Он… как бы это поточнее выразиться… ему нравилось, когда его боялись. Он получал от этого какое-то мрачное удовольствие.

– Понимаю.

– Он был очень начитан и умен. Но что-то в нем было… на меня это не распространялось, но все равно… И то, что от него ушла жена – я имею в виду его вторую жену, – мне кажется вполне закономерным. При том, что она мне не нравится. Я об этой женщине очень низкого мнения. Кстати, выйдя за лорда Эджвера, она получила все, на что могла рассчитывать, и даже больше. Потом она от него ушла, и все это, как говорится, пережили. Но Адела не могла от него уйти! А он то забывал о ее существовании, то вдруг вспоминал, и тогда… Мне иногда казалось… не знаю, должна ли я это говорить…

– Должны, должны, мадемуазель…

– В общем, мне иногда казалось, что он мстил ей за мать – его первую жену. Насколько я знаю, она была тихой, слабой женщиной. Мне ее всегда было жаль. Я бы не стала ничего этого вам рассказывать, мсье Пуаро, если бы не выходка Аделы и ее слова о том, что она ненавидела отца, – согласитесь, это может показаться странным тому, кто не знает, как обстоит дело.

– Благодарю вас, мадемуазель. Мне думается, что такому мужчине, как лорд Эджвер, вообще не нужно было заводить семью.

– Конечно!

– А он не собирался жениться в третий раз?

– Как он мог? Его жена жива.

– Дав свободу ей, он становился свободным сам.

– По-моему, с него было достаточно первых двух жен, – сухо сказала мисс Кэррол.

– Значит, он никогда не думал о третьем браке? Вы уверены, что у него никого не было на примете, мадмуазель? Подумайте…

Мисс Кэррол вспыхнула.

– Не понимаю, почему вас так это интересует. Разумеется, у него никого не было!

– Почему вы спрашивали мисс Кэррол, не собирался ли лорд Эджвер жениться в третий раз? – спросил я не без любопытства, когда мы ехали домой.

– В какой-то момент, мой друг, такое предположение показалось мне вполне вероятным.

– Почему?

– Я не знаю, чем объяснить volte-face[52] убеждений лорда Эджвера относительно развода. Что-то здесь нечисто, друг мой.

– Да, – сказал я, – вы наверняка правы.

– Смотрите, Гастингс. Лорд Эджвер подтвердил все, что сообщила нам его жена. Она действительно посылала к нему всевозможных адвокатов, но он был непоколебим. А потом вдруг согласился!

– Или говорит, что согласился, – напомнил ему я.

– Совершенно верно, Гастингс! Вы очень точно заметили. Или говорит, что согласился. У нас нет доказательств, что он написал то письмо. Допустим, мсье лжет. По неизвестной пока причине вводит нас в заблуждение. Но если представить, что он его написал, то тогда напрашивается вывод, что у него появилась причина это сделать. А каким здесь может быть простейший вывод? Конечно, тот, что он встретил женщину, на которой захотел жениться. Возможно, в этом кроется причина его неожиданного согласия. Так что мисс Кэррол я спрашивал неспроста.

– Мисс Кэррол отвергла эту идею категорически, – сказал я.

– Да. Мисс Кэррол… – задумчиво проговорил Пуаро.

– Что вы хотите сказать? – раздраженно спросил я.

Пуаро считает, что сомнение лучше и понятнее всего выражает новая интонация.

– Какая у нее могла быть причина лгать нам?

– Aucune, aucune[53]. Но, знаете, по-моему, ей нельзя особенно доверять.

– Вы думаете, она лжет? Но почему? Мне кажется, она человек прямой.

– В том-то и дело. Иногда трудно бывает отличить заведомую ложь от заведомой неточности.

– Что вы имеете в виду?

– Обмануть намеренно – это одно. Но быть настолько уверенной в правоте своих идей и фактов, что не замечать деталей, – это, мой друг, черта очень честных людей. Заметьте, что однажды она уже солгала нам, сказав, что видела лицо Сильвии Уилкинсон, хотя она никак не могла его видеть! А объясняется это просто. Она смотрит вниз и видит в холле Сильвию Уилкинсон. Ей и в голову не приходит, что она может обознаться. Она знает, что это Сильвия Уилкинсон. Она говорит, что отчетливо видела ее лицо, потому что уверена в своей правоте, а следовательно, детали значения не имеют. Мы указываем ей, что она не могла видеть лица пришедшей женщины. В самом деле? А какое имеет значение, видела она ее лицо или нет, – ведь это была Сильвия Уилкинсон! И так с любым другим вопросом. Она знает. И отвечает, исходя из своего знания, а не из логики действительных фактов. К уверенному свидетелю нужно всегда относиться с подозрением, друг мой. Гораздо лучше полагаться на свидетеля, который не помнит точно, не уверен, роется в памяти: ага! вот как это было…

– Пуаро! – взмолился я. – Вы опрокидываете все мои представления о свидетелях.

– Она высмеяла мою идею о том, что лорд Эджвер вновь собирался жениться, только потому, что ей это никогда не приходило в голову. Она даже не дала себе труда вспомнить, было ли хоть что-нибудь, что могло бы указать на такую возможность. К сожалению, от нее мы ничего нового не узнали.

– Она нимало не смутилась, когда вы сказали ей, что она не могла видеть лица Сильвии Уилкинсон, – вспомнил я.

– Вот именно! Поэтому я и решил, что она не лжет, а заблуждается искренне. Я пока не вижу повода для намеренной лжи… если только… да, это идея!

– Какая? – нетерпеливо спросил я.

Но Пуаро лишь покачал головой.

– Мне только сейчас пришло в голову… Но нет, это слишком неправдоподобно.

И он замолчал.

– По-моему, мисс Кэррол очень привязана к девушке.

– Да. Она очень решительно вмешалась в наш разговор. Кстати, Гастингс, как вам понравилась достопочтенная мисс Адела Марш?

– Мне жаль ее, по-настоящему жаль.

– У вас доброе сердце, Гастингс, оно всегда готово посочувствовать грустным красавицам.

– А какое у вас впечатление?

– Конечно, она несчастна, – согласился Пуаро.

– Надеюсь, вы понимаете, – взволнованно сказал я, – насколько бессмысленно предположение Сильвии Уилкинсон о том, что она… имеет отношение к убийству.

– Ее алиби наверняка безупречно. Хотя Джепп мне еще не сообщил, какое оно.

– Пуаро, неужели вы хотите сказать, что вам недостаточно было увидеть ее и поговорить с ней? Вам еще нужно алиби?

– Eh bien, мой друг, а что мы вынесли из встречи с ней? Мы предполагаем, что ей нелегко жилось, она призналась, что ненавидела отца и что радуется его смерти, ее чрезвычайно волнует тот факт, что мы виделись с ее отцом за день до смерти, – и после этого вы говорите, что она не нуждается в алиби?

– Да сама ее откровенность доказывает, что она невиновна! – стоял на своем я.

– Откровенность, видимо, характерная черта всей семьи, – усмехнулся Пуаро. – С какой помпой открыл нам свои карты новый лорд Эджвер!

– Да уж, – улыбнулся и я. – Он нашел оригинальный способ.

– Как это у вас говорится – на ходу подошвы рвет?

– Подметки, – исправил я. – У нас, наверное, был глупый вид.

– Вот еще! Вы, может быть, и выглядели глупо, но я нет. Напротив, друг мой, я полностью контролировал происходящее, и мне удалось застать его врасплох.

– Вы так думаете? – ехидно спросил я, поскольку считал, что ничего подобного не случилось.

– Уверен! Я слушаю, слушаю, а потом задаю вопрос о совершенно постороннем предмете – и куда девается апломб храброго мсье? Вы не наблюдательны, Гастингс.

– Мне показалось, что известие о смерти Карлотты Адамс вызвало у него неподдельный ужас.

– Как знать… может быть, и неподдельный.

– Интересно, почему он рассказывал о событиях того вечера с таким цинизмом? Считал, что это остроумно?

– Возможно. У вас, англичан, вообще своеобразные представления о юморе. Но не исключено, что он делал это намеренно. Если факты скрывать, они вызовут удвоенное подозрение. Если о них громогласно сообщить, то им могут придать меньшее значение, чем они того заслуживают.

– Например, его ссора с дядей?

– Совершенно верно. Он знает, что о ней рано или поздно станет известно, и сам спешит оповестить нас о ней.

– Он не так глуп, как кажется.

– Он совсем неглуп! И когда дает себе труд раскинуть мозгами, они у него отлично работают. Он понимает, в каком очутился положении, и, как я уже сказал, спешит выложить свои карты. Вы играете в бридж, Гастингс. Скажите, в каком случае так поступают?

– Вы сами играете в бридж, – усмехнулся я, – и знаете, что игрок поступает так, когда все взятки его и он хочет сэкономить время и скорей перейти к следующей раздаче.

– Совершенно верно, друг мой. Но есть и другой случай, я несколько раз сталкивался с ним, особенно когда играл с дамами. Представьте себе, что дама открывает карты, говорит «все остальные мои», собирает карты и начинает снова сдавать. Возможно даже, что остальные игроки не увидят в этом никакого подвоха, особенно если они не слишком опытны. Чтобы разобраться, в чем подвох, нужно подумать, и не исключено, что посреди следующей раздачи кто-то из игроков сообразит: «Да, но ей обязательно пришлось бы убить четвертую бубну своего партнера, а значит, зайти с маленькой трефы. И в таком случае взятку сыграла бы моя девятка!»

– Значит, вы думаете…

– Я думаю, Гастингс, что чрезмерная бравада подозрительна. И еще я думаю, что нам пора ужинать. Une petite omelette, n'est-ce pas?[54] А потом, часов в девять, мы нанесем еще один визит.

– Куда?

– Сначала – ужин, Гастингс. И пока нам не подадут кофе, мы даже думать не будем об этом деле. Когда человек ест, мозг должен служить желудку.

И Пуаро сдержал свое слово. Мы отправились в маленький ресторанчик в Сохо, где его хорошо знали, и превосходно отужинали омлетом, камбалой, цыпленком и ромовой бабой, к которой Пуаро питал особую слабость.

Когда мы приступили к кофе, Пуаро дружески улыбнулся мне.

– Дорогой Гастингс, – сказал он. – Я завишу от вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Признаюсь, его неожиданные слова смутили и обрадовали меня. Он никогда не говорил мне ничего подобного прежде. Иногда, в глубине души, я чувствовал себя уязвленным, потому что он делал все, чтобы поставить под сомнение мои умственные способности.

И хотя я был далек от мысли, что его собственные способности начали потихоньку угасать, мне вдруг пришло в голову, что моя помощь действительно нужна ему больше, чем ему казалось раньше.

– Да, – мечтательно продолжал он, – вы сами не сознаете, как это получается, но вы все чаще и чаще подсказываете мне правильный путь.

Я боялся верить своим ушам.

– Ну что вы, Пуаро, – пробормотал я. – Мне очень лестно… Вероятно, я так или иначе научился чему-то от вас…

Он отрицательно покачал головой.

– Mais non, ce n'est pas ça[55]. Вы ничему не научились.

– Как? – изумленно спросил я.

– Не удивляйтесь. Все правильно. Никто ни у кого не должен учиться. Каждый человек должен развивать до предела свои возможности, а не копировать кого-то другого. Я не хочу, чтобы вы стали ухудшенным Пуаро. Я хочу, чтобы вы были непревзойденным Гастингсом! Впрочем, вы и есть непревзойденный Гастингс. Вы классически, совершенно нормальны.

– Нормален? Надеюсь, что да, – сказал я.

– Нет-нет, я о другом. Вы изумительно уравновешенны. Вы – само здравомыслие. Понимаете, что это для меня значит? Когда преступник замышляет преступление, он непременно хочет обмануть. Кого же? Некоего нормального человека, образ которого имеется у него в голове. Возможно, такого существа вовсе нет в природе, и это математическая абстракция. Но вы приближаетесь к ней настолько близко, насколько это возможно. Бывают моменты, когда на вас нисходит вдохновение, когда вы поднимаетесь выше нормального уровня, моменты – надеюсь, вы поймете меня правильно, – когда вы спускаетесь в самые таинственные глубины глупости, но в целом вы поразительно нормальны. В чем здесь моя выгода? Да в том, что в ваших мыслях я, как в зеркале, вижу то, во что преступник хочет заставить меня поверить. Это невероятно помогает мне и дает интереснейшие идеи.

Не могу сказать, чтобы я хорошо его понял. Мне показалось, что в его словах было мало лестного. Но, как бы то ни было, он поспешил рассеять мои сомнения.

– Я неудачно выразился, – быстро добавил он. – Вы обладаете способностью понимать ход мысли преступника, чего мне не дано. Вы показываете мне, какой реакции ждет от меня преступник. Такая проницательность – редкий дар.

– Проницательность… – задумался я, – да, пожалуй, проницательность мне свойственна.

Я взглянул на него через стол. Он курил одну из своих тонких сигарет и смотрел на меня чуть ли не с обожанием.

– Милый Гастингс, – улыбнулся он. – Я вами восхищаюсь.

Я был польщен, но сконфужен и решил поскорее перевести разговор на другую тему.

– Итак, – деловито сказал я, – вернемся к нашему делу.

– Согласен. – Пуаро откинул назад голову и, прищурив глаза, выпустил сигаретный дым.

– Je me pose des questions[56], – сказал он.

– Да? – с готовностью подхватил я.

– Вы, без сомнения, тоже?

– Конечно, – ответил я и, так же как и он, прищурившись и откинув голову, спросил: – Кто убил лорда Эджвера?

Пуаро немедленно открыл глаза, выпрямился и энергично затряс головой.

– Нет-нет. Ничего подобного. Разве это вопрос? Вы же не читатель детективного романа, который подозревает по очереди всех героев, без разбора. Правда, однажды я и сам вынужден был так поступить.

Но это был особый случай. Я вам о нем как-нибудь расскажу, потому что горжусь им. На чем мы остановились?

– На вопросах, которые вы себе задаете, – сухо отозвался я.

Меня так и подмывало сказать, что я необходим Пуаро исключительно как слушатель, перед которым он может хвастать, но я сдержался. Если ему захотелось порассуждать, пусть.

– Очевидно, пришла пора их выслушать, – сказал я.

Этой фразы было достаточно для его тщеславия. Он вновь откинулся на спинку кресла и с удовольствием начал:

– Первый вопрос мы уже обсуждали. Почему лорд Эджвер изменил свои взгляды на развод? По этому поводу у меня возникло несколько идей. Одну из них вы знаете.

Второй вопрос, который я себе задаю – Что случилось с тем письмом? Кто был заинтересован в том, чтобы лорд Эджвер и его жена оставались формально связанными друг с другом?

Третий – Что означало выражение его лица, которое вы заметили, обернувшись вчера утром при выходе из библиотеки? У вас есть на это ответ, Гастингс?

Я покачал головой.

– Нет, я в полном недоумении.

– Вы уверены, что вам не померещилось? Иногда, Гастингс, ваше воображение бывает un peu vif[57].

– Нет-нет, – энергично возразил я. – Я уверен, что не ошибся.

– Bien[58]. В таком случае этот факт требует объяснения. А четвертый мой вопрос касается пенсне. Ни Сильвия Уилкинсон, ни Карлотта Адамс не носили очки. Что тогда эти очки делали в сумочке мисс Адамс?

И, наконец, пятый вопрос. Кому и зачем понадобилось звонить в Чизвик Сильвии Уилкинсон?

Вот, друг мой, вопросы, которые не дают мне покоя. Если бы я мог на них ответить, то чувствовал бы себя гораздо лучше. Если бы мне всего лишь удалось создать теорию, более или менее их объясняющую, мое amour propre[59] успокоилось бы.

– Есть еще и другие вопросы, – сказал я.

– Какие именно?

– Кто был инициатором розыгрыша? Где находилась Карлотта Адамс до и после десяти часов вечера? Кто такой Д., подаривший ей шкатулку?

– Это слишком очевидные вопросы, – заявил Пуаро. – Им недостает тонкости. Это лишь то, чего мы не знаем. Это вопросы, касающиеся фактов. О них мы можем узнать в любой момент. Мои же вопросы, Гастингс, – психологического порядка. Маленькие серые клеточки…

– Пуаро, – в отчаянии прервал его я, – вы говорили, что хотите нанести сегодня еще один визит?

Пуаро взглянул на часы.

– Вы правы, – сказал он. – Надо позвонить и спросить, удобно ли нам сейчас прийти.

Он вышел и через несколько минут вернулся.

– Пойдемте, – сказал он. – Все в порядке.

– Куда мы направляемся? – спросил я.

– В Чизвик, к сэру Монтегю Корнеру. Мне хочется побольше узнать о том телефонном звонке.

Было около десяти часов, когда мы подъехали к дому сэра Монтегю Корнера в Чизвике, у реки. Это был большой дом, стоящий в глубине парка. Нас впустили в холл, отделанный изумительными панелями. В открытую справа дверь видна была столовая с длинным полированным столом, на котором горели свечи.

– Сюда, пожалуйста.

Дворецкий провел нас по широкой лестнице в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на реку.

– Мсье Эркюль Пуаро, – объявил дворецкий.

Эта была красивая, благородных пропорций комната, и неяркие лампы под глухими абажурами придавали ей что-то старомодное. В одном углу у открытого окна стоял стол для игры в бридж, и вокруг него сидели четыре человека. Когда мы вошли, один из них поднялся нам навстречу.

– Счастлив познакомиться с вами, мсье Пуаро.

Я с интересом посмотрел на сэра Монтегю Корнера. У него было характерное еврейское лицо, очень маленькие умные глаза и хорошо подобранная накладка. Он был невысокого роста – около ста семидесяти сантиметров. Держался сэр Монтегю просто.

– Позвольте представить вам мистера и миссис Уилдберн.

– Мы уже знакомы, – сказала миссис Уилдберн, одарив нас улыбкой.

– И мистера Росса.

Росс оказался молодым человеком лет двадцати двух с симпатичным лицом и светлыми волосами.

– Я помешал вашей игре. Миллион извинений, – сказал Пуаро.

– Не беспокойтесь. Мы не успели начать. Мы как раз собирались сдавать карты. Кофе, мсье Пуаро?

Пуаро отказался от кофе, но, когда был предложен коньяк, он согласился. Коньяк нам подали в старинных бокалах.

Пока мы его пили, сэр Монтегю занимал нас беседой.

Он говорил о японских гравюрах, китайских лаковых миниатюрах, персидских коврах, французских импрессионистах, о современной музыке и о теории Эйнштейна.

Окончив говорить, он благожелательно улыбнулся нам. Видно было, что он очень доволен своей лекцией. В полумраке комнаты он казался сказочным джинном, которого окружали изысканно красивые вещи.

– Прошу прощения, сэр Монтегю, – начал Пуаро, – но я не смею больше злоупотреблять вашей добротой. Мне пора объяснить, почему я решился вас потревожить.

Сэр Монтегю помахал рукой, напоминавшей птичью лапку.

– Не стоит торопиться. Время бесконечно.

– Я всегда думаю об этом, бывая в вашем доме, – вздохнула миссис Уилдберн. – Здесь так прекрасно!

– Я бы за миллион фунтов не согласился жить в Лондоне, – сказал сэр Монтегю. – Тут нас окружает почти забытая атмосфера старины и покоя, которой всем так не хватает сегодня.

Мне вдруг пришло в голову, что, если кто-нибудь действительно предложит сэру Монтегю миллион фунтов, атмосфера старины и покоя может потерять для него свою привлекательность, но дальше свою еретическую мысль я развить не посмел.

– В конце концов, что такое деньги? – с тихим презрением спросила миссис Уилдберн.

– Да… – сказал мистер Уилдберн и, опустив руку в карман брюк, рассеянно забренчал монетами.

– Арчи! – с упреком сказала миссис Уилдберн.

– Пардон, – сказал мистер Уилдберн, и бренчание прекратилось.

– Боюсь, что в такой атмосфере непростительно говорить о преступлении, – извиняющимся голосом сказал Пуаро.

– Отчего же, – милостиво помахал ему сэр Монтегю, – преступление может быть художественно безупречным. Сыщик может быть художником. Я, разумеется, не имею в виду полицию. Сегодня ко мне приходил полицейский инспектор. Странный человек. Например, он никогда прежде не слыхал о Бенвенуто Челлини.

– Он, наверное, приходил из-за Сильвии Уилкинсон? – с нескрываемым любопытством спросила миссис Уилдберн.

– Мисс Уилкинсон очень повезло, что она находилась в вашем доме прошлым вечером, – заметил Пуаро.

– Кажется, да, – отозвался сэр Монтегю. – Я пригласил ее, поскольку знал, что она хороша собой и талантлива, и в надежде, что смогу помочь ей советом. Она собирается возглавить собственное дело. Но, похоже, я помог ей в чем-то совершенно ином.

– Сильвия всегда была удачливой, – сказала миссис Уилдберн. – Она так хотела отделаться от Эджвера, и пожалуйста, нашелся кто-то, избавивший ее от хлопот. Теперь она выйдет за молодого герцога Мертонского. Все только об этом и говорят. Его мать в ужасе.

– На меня мисс Уилкинсон произвела благоприятное впечатление, – сказал сэр Монтегю, – она сделала несколько чрезвычайно тонких замечаний о греческом искусстве.

Подавив улыбку, я представил себе, как Сильвия говорит «да», «нет» и «удивительно» хрипловатым, чарующим голосом. Сэр Монтегю принадлежал к мужчинам, полагающим, что женщина умна, если она внимательно слушает их замечания.

– Эджвер был, мягко выражаясь, оригиналом, – сказал мистер Уилдберн. – У него наверняка были враги.

– Мсье Пуаро, – вмешалась миссис Уилдберн, – правда, что его ударили перочинным ножом прямо в основание мозга?

– Совершеннейшая правда, мадам. Убийца был аккуратен и точен, я бы сказал, научно точен.

– В вашем голосе слышится удовлетворение художника, – заметил сэр Монтегю.

– А теперь, – сказал Пуаро, – позвольте мне перейти к сути моего визита. Когда леди Эджвер сидела за обеденным столом, ее позвали к телефону. Меня очень интересует все связанное с этим телефонным звонком. Вы позволите мне задать несколько вопросов вашим слугам?

– Разумеется! Пожалуйста, Росс, нажмите вон ту кнопку.

Через несколько минут в комнату вошел пожилой высокий, похожий на священника дворецкий. Сэр Монтегю ввел его в курс дела, и дворецкий с выражением почтительного внимания повернулся к Пуаро.

– Кто снял трубку, когда раздался звонок? – начал Пуаро.

– Я, сэр. Телефон стоит в коридоре, ведущем в холл.

– Звонивший попросил позвать леди Эджвер или мисс Сильвию Уилкинсон?

– Леди Эджвер, сэр.

– Что было дословно сказано?

Дворецкий на секунду задумался.

– Насколько я помню, сэр, я сказал «алло», и голос спросил меня: «Это „Чизвик“ 43434?» Я ответил: «Да». Тогда меня попросили не класть трубку, и уже другой голос спросил: «Это „Чизвик“ 43434?» Когда я ответил утвердительно, голос спросил: «Леди Эджвер сейчас здесь?» Я ответил: «Да, здесь». Тогда голос произнес: «Мне хотелось бы поговорить с ней, если возможно». Я вернулся в столовую и передал эту просьбу леди Эджвер. Леди Эджвер встала, и я провел ее к телефону.

– А потом?

– Леди Эджвер взяла трубку и сказала: «Алло, кто говорит?» Затем она сказала: «Да, это я, леди Эджвер». Я повернулся, чтобы уйти, но тут леди Эджвер окликнула меня и сказала, что на другом конце повесили трубку. Она услышала смех и короткие гудки. Леди Эджвер спросила, известно ли мне, кто звонил. Я ответил, что нет. Это все, сэр.

Пуаро нахмурился.

– Вы на самом деле полагаете, мсье Пуаро, что этот звонок как-то связан с убийством? – спросила миссис Уилдберн.

– Затрудняюсь ответить, мадам. Но это странное происшествие.

– Некоторые люди развлекаются такими звонками, я сама была их жертвой.

– C'est toujours possible, Madame[60].

Он снова обратился к дворецкому:

– Кто звонил – мужчина или женщина?

– По-моему, дама, сэр.

– Какой у нее был голос – высокий или низкий?

– Низкий, сэр. И отчетливый. – Он помедлил. – Возможно, я ошибаюсь, сэр, но мне показалось, что это была иностранка. Очень уж она напирала на «р».

– Но в таком случае это мог быть и шотландский акцент, Дональд, – с улыбкой сказала Россу миссис Уилдберн.

Росс засмеялся.

– Невиновен! – заявил он. – Я сидел за столом.

Пуаро в последний раз попытал счастья с дворецким:

– Вы могли бы узнать этот голос, если бы услышали его снова?

Дворецкий задумался.

– Не знаю, сэр. Может быть, да. Думаю, что да.

– Благодарю вас, друг мой.

– Благодарю вас, сэр.

Он поклонился и вышел из комнаты. Архиепископ, а не дворецкий, восхищенно подумал я.

Сэр Монтегю, вжившийся в роль старомодно учтивого хозяина, принялся уговаривать нас остаться и сыграть в бридж. Я почтительно отказался – ставки были для меня слишком высоки. Молодой Росс тоже вздохнул с облегчением, когда его место за столом занял Пуаро. Мы с Россом ограничились наблюдением за игрой остальных. Партия завершилась крупными выигрышами Пуаро и сэра Монтегю.

После этого мы поблагодарили хозяина и откланялись. Росс вышел вместе с нами.

– Странный старичок, – сказал Пуаро, когда мы шли по парку.

Ночь была теплой, поэтому мы решили идти пешком, пока не поймаем такси, и не стали вызывать его по телефону.

– Да, странный старичок, – повторил Пуаро.

– Очень богатый старичок, – с чувством сказал Росс.

– Судя по всему, да.

– Я ему почему-то нравлюсь, – заметил Росс. – Надеюсь, он не скоро во мне разочаруется. Сами понимаете, что значит поддержка такого человека.

– Вы актер, мистер Росс?

Росс погрустнел от нашей неосведомленности и ответил утвердительно, прибавив невзначай, что получил недавно прекрасные отзывы на игру в какой-то мрачной русской пьесе.

Когда Пуаро и я, как могли, успокоили его, Пуаро спросил невинным голосом:

– Вы, кажется, были знакомы с Карлоттой Адамс?

– Нет. Я прочел о ее смерти в сегодняшней газете. Перебрала наркотиков, или что-то вроде того… Никогда не понимал этого пристрастия!

– Да, печальная история. А ведь она была очень умна!

– Наверное.

Как истинный актер, он интересовался только собой и своей карьерой.

– Вы бывали на ее представлениях? – спросил я.

– Нет. Такого рода вещи не в моем вкусе. Сегодня все от них без ума, но я уверен, что это ненадолго.

– А вот и такси! – воскликнул Пуаро и махнул тростью.

– Я, пожалуй, дойду до метро, – сказал Росс. – От Хаммерсмит до моего дома прямая линия.

И он вдруг нервно засмеялся.

– Интересный вчера получился ужин!

– Да?

– Нас, оказывается, было тринадцать человек. Кто-то в последнюю минуту не смог прийти. Это обнаружилось, только когда мы уходили.

– А кто встал из-за стола первым? – спросил я.

Он снова издал нервный смешок.

– Я.

Вернувшись домой, мы обнаружили там Джеппа.

– Решил напоследок заглянуть к вам, мсье Пуаро, – жизнерадостно сказал он.

– Отличная идея, мой добрый друг, как дела?

– По чести говоря, плоховато, – сразу сник Джепп. – Может, вы мне поможете?

– У меня есть одна-две идеи, которыми я готов с вами поделиться.

– Вы и ваши идеи, Пуаро! Чудной вы все-таки человек. Не подумайте только, что я не хочу их выслушать. У вас под куполом кое-что есть!

На этот, с позволения сказать, комплимент Пуаро реагировал довольно сухо.

– Меня прежде всего интересуют идеи насчет раздвоения ее светлости, если они у вас есть. Что скажете, мсье Пуаро? Кто двойник?

– Именно об этом я и хочу с вами поговорить.

И Пуаро спросил Джеппа, слыхал ли он о Карлотте Адамс.

– Что-то слышал, но точно не помню.

Пуаро объяснил.

– Ах эта! Актриса! Но почему вы взялись за нее?

Пуаро рассказал о шагах, предпринятых нами, и о заключении, к которому мы пришли.

– Чтоб мне провалиться! Похоже, вы правы. Платье, шляпа, перчатки и светлый парик… Да, так оно и было. Ну, Пуаро, вы даете! Чистая работа! Хотя я не вижу доказательств, что ее убрали. По-моему, тут вы перебарщиваете. Тут я с вами не согласен. Это уже из области фантастики. У меня опыта больше, чем у вас, и я не верю, что всем этим из-за кулис управляет какой-то злодей. К его светлости приходила Карлотта Адамс – я согласен, но насчет ее смерти у меня две своих идеи. Она к нему приходила сама по себе – скорее всего шантажировать, ведь она намекала, что вот-вот разживется деньгами. Они поискрили в контактах. Он уперся, она уперлась, и она его прикончила, а когда вернулась домой, то тут до нее дошло, что случилось. Она не собиралась его убивать. И я считаю, что она выпила веронал осознанно, для нее это был самый легкий выход.

– Вы считаете, что этим можно объяснить все случившееся?

– Ну, конечно, много фактов мы еще не знаем, но это неплохая рабочая гипотеза. А вторая идея – это то, что розыгрыш и убийство между собой не связаны. Произошло хотя и удивительное, но совпадение.

Я знал, что Пуаро с ним не согласен, но он только сказал уклончиво:

– Mais oui, c'est possible[61].

– Или вот еще что: розыгрыш планировался безобидный, но кто-то узнал о нем и решил приспособить к своим планам. Тоже неплохая идея.

Он помолчал и добавил:

– Но мне лично больше нравится идея номер один. А что связывало его светлость с этой актрисой, мы разберемся.

Пуаро рассказал ему о письме, которое горничная отослала в Америку, и Джепп согласился, что из него много можно будет узнать.

– Я сейчас же этим займусь, – пообещал он, сделав запись в блокноте. – Я так держусь за идею, что убила она, потому что не могу больше никого найти, – объяснил он, кладя блокнот в карман. – Вот капитан Марш, теперешняя его светлость. У него повод – лучше не надо! К тому же плохая репутация. Еле-еле сводит концы с концами, а по натуре транжир. Но самое главное, вчера утром он поругался с дядей, о чем, кстати, сам мне и рассказал, даже обидно. Он вполне подошел бы. Но у него на вчерашний вечер алиби. Ходил в Оперу с Дортхаймерами. Богатые евреи. Гроувнер-сквер. Я проверял. Он у них обедал, потом они поехали в театр, потом ужинали в ресторане.

– А мадемуазель?

– Вы имеете в виду дочь? Ее тоже не было дома. Она обедала с людьми по фамилии Картью-Вест. Они возили ее в Оперу, а после проводили домой. Вернулась без четверти двенадцать. Так что она тоже отпадает. Есть еще дворецкий. Чем-то он мне не нравится. Уж больно смазлив. Что-то в нем есть подозрительное. И к лорду Эджверу на службу попал непонятно как. Я его сейчас проверяю. Но повода для убийства не вижу.

– Никаких новых фактов?

– Есть несколько. Трудно сказать, важные они или нет. Например, пропал ключ лорда Эджвера.

– Ключ от входной двери?

– Да.

– Это действительно интересно.

– Как я уже сказал, это может значить очень много, а может не значить ничего. Но еще интереснее, по-моему, то, что лорд Эджвер получил вчера по чеку деньги – небольшую сумму, кстати, около ста фунтов. Деньги были во французских банкнотах, потому что сегодня он должен был ехать в Париж. Так вот, эти деньги тоже пропали.

– Кто вам об этом сообщил?

– Мисс Кэррол. В банк ходила она. Она сказала мне об этом, и я обнаружил, что денег нет.

– Где они были вчера вечером?

– Мисс Кэррол не знает. Она принесла их ему в половине четвертого. Они лежали в банковском конверте. Он в это время сидел в библиотеке. Взял конверт и положил рядом с собой на стол.

– Это в самом деле наводит на размышления. Дело осложняется.

– Или упрощается. Кстати, рана…

– Да?

– Врач говорит, что это необычный перочинный нож. Похоже, но лезвие другой формы. И страшно острое.

– Но это не бритва?

– Нет.

Пуаро задумался.

– Новый лорд Эджвер большой шутник, – продолжал Джепп. – Он считает, что быть под подозрением очень смешно. Не успокоился, пока не услыхал, что мы его и вправду подозревали. Тоже интересно, кстати.

– Может, это говорит о его уме?

– Или о нечистой совести. Смерть дяди была пределом его мечтаний. Он переехал в дом лорда Эджвера, между прочим.

– А где он жил прежде?

– Мартин-стрит, Сент-Джордж-роуд. Паршивое место.

– Запишите, пожалуйста, Гастингс.

Я удивился, но записал. Мне было непонятно, зачем нужен старый адрес, если Рональд уже переехал на Риджентгейт.

– Думаю, это дело рук Карлотты Адамс, – сказал Джепп, поднявшись. – Здорово вы насчет нее сообразили, мсье Пуаро! Но, конечно, вы ведь ходите по театрам, развлекаетесь. Поэтому и идеи у нас разные. Жаль, что нет явного повода, но мы немного покопаем и что-нибудь найдем, я уверен.

– Есть еще один человек, у которого мог быть повод и которого вы не учитываете, – заметил Пуаро.

– Кто он такой, сэр?

– Джентльмен, который, как говорят, хочет жениться на супруге лорда Эджвера. Я имею в виду герцога Мертонского.

– Да, у него, я думаю, был повод, – со смехом ответил Джепп. – Но герцоги обычно не убивают. И он в Париже.

– Значит, вы не рассматриваете его всерьез как подозреваемого?

– А вы, мсье Пуаро?

И, продолжая смеяться над абсурдностью этой идеи, Джепп вышел из комнаты.

Следующий день мы провели в бездействии, но Джепп действовал вовсю. К нам он пришел уже около пяти, красный от злости.

– Меня надули!

– Это невозможно, друг мой, – ласково возразил Пуаро.

– Нет, правда! Этому (тут он употребил непечатное выражение) дворецкому удалось от меня улизнуть.

– Он исчез?

– Да. Смылся. А я-то, кретин, даже не особенно его подозревал!

– Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь.

– Вам хорошо говорить. А что бы вы запели, если бы начальство вам устроило разнос? Да, он проворный малый. И не в первый раз так смывается. Стреляный воробей.

Джепп вытер лоб и обессиленно замолк. Пуаро издавал какие-то утешительные звуки, похожие на квохтание курицы, снесшей яйцо. Я, лучше знающий английский национальный характер, твердой рукой налил в стакан виски с содовой и поставил его перед сникшим инспектором. При виде стакана Джепп слегка приободрился.

– Что ж, – сказал он, – это, пожалуй, не повредит.

Еще через несколько минут действительность перестала казаться ему слишком мрачной.

– Знаете, я и сейчас не уверен, что он убийца. Подозрительно, конечно, что он удрал, но у него на то могли быть и другие причины. Я вам говорил, что занялся им вплотную. Он, похоже, был завсегдатаем двух-трех ночных клубов, в которые порядочные люди не ходят. И здесь все не так просто. Нам еще придется как следует поработать. Очень темная личность.

– Tout de même[62], это еще не значит, что он убийца.

– Вот именно! За ним, может, и много грехов, но совсем не обязательно убийство. Нет, это, конечно, была Адамс. Хотя у меня до сих пор нет доказательств. Сегодня мои люди прочесали ее квартиру, но ничего не нашли. Она была осмотрительной. Почти никаких писем – только те, в которых говорится о делах. Аккуратно сложены, пронумерованы. Два письма от сестры из Вашингтона. Ничего подозрительного. Кое-что из драгоценностей – солидная, старая работа, ничего современного или чересчур дорогого. Дневника она не вела. Банковская и чековая книжки тоже ни о чем не говорят. Можно подумать, что у нее вообще не было личной жизни!

– Замкнутый характер, – в задумчивости произнес Пуаро. – Нам это, конечно, осложняет дело.

– Я разговаривал с ее горничной. Сведений – ноль. Разговаривал с барышней, у которой шляпный магазин, – они вроде бы дружили.

– О! И какое у вас мнение о мисс Драйвер?

– Смышленая мисс. Но помощи и от нее никакой. Должен вам сказать, что меня это не удивляет. Сколько пропавших барышень я разыскивал на своем веку, и их родственники и друзья всегда говорят одно и то же: «Милая, добрая, с мужчинами не общалась». И всегда ошибаются. Это же неестественно! Девушки должны общаться с мужчинами. Если, конечно, с ними все в порядке. Никто не запутывает полицию так, как преданные друзья и родственники.

Он перевел дыхание, а я подлил ему еще.

– Спасибо, капитан Гастингс. Пожалуй, это не повредит. И вот так всегда. Крутишься, как заведенный. Она обедала и ужинала по крайней мере с десятком молодых людей, но откуда мне знать, к кому из них она была неравнодушна? Ее видели с теперешним лордом Эджвером, с актером Брайаном Мартином, с другими – но что толку? Ваша идея, что за ней кто-то стоит, мсье Пуаро, по-моему, не годится. Она наверняка действовала сама по себе, вот увидите. Я сейчас выясняю, что ее связывало с лордом Эджвером. Надо будет съездить в Париж. На шкатулке написано Париж, и лорд Эджвер туда ездил несколько раз прошлой осенью на аукционы – так говорит мисс Кэррол. На завтра назначено дознание. Но его, конечно, отсрочат, и я еще наверняка успею на дневной пароход.

– Дорогой Джепп, меня восхищает ваша энергия!

– А вы все ленитесь. Сидите себе и думаете! Пользуетесь услугами… как это… маленьких серых клеточек. Нет, мсье Пуаро, надо шевелиться! Под лежачий камень вода не течет.

В комнату вошла наша горничная.

– Мистер Брайан Мартин, сэр. Вы его примете?

– Мне пора, мсье Пуаро, – поднялся Джепп. – Я вижу, у вас от театральных знаменитостей отбоя нет.

Пуаро скромно пожал плечами, и Джепп захихикал.

– Вы, наверное, миллионер, мсье Пуаро? Что вы делаете с деньгами?

– Коплю. И раз уже мы заговорили о деньгах – как лорд Эджвер распорядился своими?

– Все досталось его дочери. Мисс Кэррол – пятьсот фунтов. Других распоряжений нет. Очень простое завещание.

– Когда он его написал?

– После того, как от него ушла жена, – примерно два года назад. Он позаботился о том, чтобы она не получила ничего, как видите.

– Мстительный человек, – пробормотал Пуаро про себя.

– Пока! – бодро сказал Джепп и отбыл.

Вместо него в комнату вошел Брайан Мартин. Он был безукоризненно одет и выглядел совершенно неотразимым. В то же время мне показалось, что он осунулся и погрустнел.

– Боюсь, что заставил себя ждать, мсье Пуаро, – виновато произнес он. – Тем более что я вообще зря вас побеспокоил.

– En vérité?[63]

– Да. Я говорил с той девушкой – спорил, просил, уговаривал. Все напрасно! Она категорически запретила мне обращаться к вам за помощью. Так что, боюсь, ничего у нас не получится. Ради бога, простите, что напрасно отнимал у вас время…

– Du tout – du tout[64], – добродушно ответил Пуаро. – Я этого ожидал.

– Как? – удивленно спросил Брайан. – Вы этого ожидали?

– Mais oui[65]. Когда вы сказали, что должны сначала заручиться согласием вашей знакомой, я сразу подумал, что все кончится именно этим.

– Значит, у вас есть на этот счет теория?

– У сыщика, мсье Мартин, всегда есть теория. Это входит в его профессию. Сам я не назвал бы ее теорией. Я бы сказал, что у меня есть некая идея. Это первая стадия.

– А вторая стадия?

– Если моя идея оказывается верной – тогда я знаю! Как видите, все очень просто.

– А вы не могли бы поделиться вашей теорией – или идеей – со мной?

– Нет. Скажу только, что она возникла у меня, как только вы упомянули о золотом зубе.

Брайан ошеломленно смотрел на него.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Намекните хотя бы!

Пуаро улыбнулся и покачал головой.

– Давайте поговорим о чем-нибудь еще.

– Да, но сначала… ваш гонорар… позвольте мне…

Пуаро нетерпеливо помахал рукой.

– Pas un sou![66] Я ничего для вас не сделал.

– Но я отнял у вас время…

– Когда дело меня интересует, я денег не беру, а ваше дело кажется мне чрезвычайно интересным.

– Рад слышать, – кисло улыбнулся актер. Вид у него был самый несчастный.

– Ну-ну, – примирительно сказал Пуаро. – Не будем больше об этом.

– По-моему, я столкнулся на лестнице с полицейским из Скотленд-Ярда?

– Да. Это был инспектор Джепп.

– Было довольно темно, и я не сразу сообразил. Между прочим, он приходил ко мне и расспрашивал о бедной Карлотте Адамс.

– Вы ее хорошо знали – мисс Адамс?

– Не очень. Хотя мы познакомились еще в Америке, когда были детьми. Здесь я с ней тоже несколько раз виделся, но нельзя сказать, чтобы мы дружили. Мне ее искренне жаль.

– Она вам нравилась?

– Да. С ней было удивительно легко разговаривать.

– Она умела откликаться на чужие беды – мне тоже так показалось.

– Полиция, по-моему, считает, что это было самоубийство? Я инспектору ничем помочь не сумел. Карлотта всегда была очень скрытной.

– Не думаю, что это было самоубийство.

– Да, скорее несчастный случай.

Мы помолчали. Затем Пуаро с улыбкой произнес:

– Дело об убийстве лорда Эджвера становится все более интригующим, не правда ли?

– Совершенно необъяснимая история! Вы знаете… у вас есть идея, кто это сделал? Раз это точно была не Сильвия?

– Полиция всерьез подозревает одного человека.

– В самом деле? Кого?

– Сбежал дворецкий. Вы понимаете, что его исчезновение – это почти признание.

– Дворецкий? Вы меня удивляете!

– Очень красивый мужчина. Il vous ressemble un peu[67].

И Пуаро поклонился, давая понять, что это комплимент.

Ну конечно! Теперь я понял, почему лицо дворецкого показалось мне знакомым, когда я его впервые увидел.

– Вы мне льстите, – засмеялся Брайан Мартин.

– Ничего подобного! Разве все девушки – служанки, машинистки, девицы из хороших семей, продавщицы – не без ума от мсье Брайана Мартина? Хоть одна из них может устоять против него?

– Может, и не одна, – ответил Мартин вставая. – Что ж, спасибо, мсье Пуаро. Еще раз простите, что потревожил вас.

Он пожал нам обоим руки, и я вдруг заметил, что он как будто постарел и еще больше осунулся.

Снедаемый любопытством, я едва дождался, пока за ним закрылась дверь, и нетерпеливо обратился к Пуаро:

– Вы действительно предполагали, что он откажется от вашей помощи в расследовании тех странных вещей, которые случились с ним в Америке?

– Конечно. Вы не ослышались, Гастингс.

– Но следовательно… следовательно, вы знаете, кто та девушка, которую он пытался уговорить? – сделал я логический вывод.

Он улыбнулся.

– У меня есть идея, мой друг. Как уже сказано, она возникла при упоминании о золотом зубе, и если я прав, то тогда я знаю, кто эта девушка, знаю, почему она не разрешила мистеру Мартину обратиться ко мне за помощью, и вообще знаю, в чем все дело, – как могли бы знать и вы, если бы только воспользовались мозгом, который вам дал Всевышний, хотя иногда у меня, признаюсь, возникает страшная мысль, что Он вас по недосмотру обошел.

Я не вижу смысла подробно описывать оба дознания: по поводу смерти лорда Эджвера и Карлотты Адамс. По делу Карлотты Адамс был вынесен вердикт «смерть в результате несчастного случая», а другое дознание было отсрочено, когда были представлены медицинское заключение и результаты опознания. Анализ содержимого желудка показал, что смерть лорда Эджвера наступила не меньше чем через час после обеда, скорее всего в течение следующего часа, то есть между десятью и одиннадцатью.

Тот факт, что Карлотта Адамс изображала Сильвию Уилкинсон, огласке предан не был. Газеты сообщили приметы находящегося в бегах дворецкого, и общественное мнение склонялось к тому, что это и есть убийца. Его свидетельство о посещении лорда Эджвера Сильвией Уилкинсон представлялось всем злонамеренной ложью. Аналогичные показания секретарши тоже не были оглашены. Об убийстве лорда Эджвера писали все газеты, но информация была крайне скудна.

Тем временем Джепп трудился не покладая рук. Мне было немного обидно, что Пуаро занял такую пассивную позицию. Меня – уже не впервые – стало мучить подозрение, что он сдает, и доводы, которые он приводил в свою защиту, не казались мне убедительными.

– В моем возрасте не пристало суетиться, – говорил он.

– Но дорогой мой Пуаро, вы не должны думать о себе, как о старике, – возражал я.

Я чувствовал, что ему необходима поддержка, и решил прибегнуть к методу внушения, который так моден сегодня.

– Вы по-прежнему полны сил, – серьезно продолжал я. – Вы в расцвете сил, Пуаро! Стоит вам только выйти из дому, как в этом деле не останется ни одной загадки.

Пуаро ответил, что он предпочитает разгадывать загадки, сидя дома.

– Но это невозможно, Пуаро!

– Вернее, возможно только на определенной стадии.

– Поймите, мы ничего не делаем! Все делает Джепп!

– Меня это совершенно устраивает!

– А меня нет! Я хочу, чтобы все делали вы.

– Я так и поступаю.

– Что же вы делаете?

– Жду.

– Чего?

– Pour que mon chien de châsse me rapporte le giblier[68], – ответил Пуаро, и глаза его весело блеснули.

– То есть, вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что, когда держишь собаку, нет смысла лаять самому. Джепп принесет мне результат той «физической энергии», которой вы так восхищаетесь. В его распоряжении – множество средств, которыми я не располагаю. Вне всякого сомнения, он скоро добудет интересные сведения.

И Джепп на самом деле настойчиво и методично шел к цели. В Париже он ничего не добился, но еще через два дня появился у нас довольный собой.

– Мы продвигаемся вперед, – сообщил он, – медленно, но верно.

– Поздравляю вас, друг мой. Что произошло?

– Я узнал, что некая дама, блондинка, сдала в девять часов вечера – того самого вечера – портфель в камеру хранения Юстона. Мы предъявили служащему портфель мисс Адамс, и он тут же узнал его – портфель американский и потому отличается от наших.

– Ага! Юстон! Ближайший к Риджентгейт вокзал. Стало быть, она поехала туда, загримировалась в туалете и затем сдала портфель в камеру хранения. Когда его забрали?

– Служащий говорит, что в половине одиннадцатого. Та же дама.

Пуаро кивнул.

– Но это еще не все. У меня есть основания считать, что в одиннадцать часов Карлотта Адамс была в «Лайонз Корнер-хаус» на Стрэнд.

– Ah, c'est très bien, ça![69] Как вам удалось это узнать?

– Можно сказать, случайно. В одной газете было упомянуто о маленькой золотой шкатулке с рубиновыми инициалами. Молодой журналист написал статью об актрисах, которые увлекаются наркотиками. Для чувствительных читательниц. Роковая шкатулка с ядом, юное существо, перед которым были открыты все дороги. И размышления о том, где она могла провести свой последний вечер, что чувствовала и прочее.

Статью прочла официантка из «Корнер-хаус» и вспомнила, что женщина, которую она обслуживала в тот вечер, держала в руках как раз такую шкатулку. Официантка запомнила инициалы К.А. Ну, конечно, она пришла в большое волнение и стала советоваться со всеми друзьями, сообщить ли в газету, – а вдруг ей что-нибудь заплатят?

Об этом довольно быстро узнал молодой журналист, и в сегодняшнем «Столичном сплетнике» будет душераздирающее продолжение. Последние часы жизни талантливой актрисы. Несостоявшаяся встреча с мужчиной. И солидный довесок об официантке, которая сердцем почувствовала, что с ее сестрой и подругой творится неладное. В общем, вы представляете, мсье Пуаро.

– А почему это так быстро достигло ваших ушей?

– Мы всегда были в хороших отношениях со «Сплетником». А вчера тот же шустрый молодой журналист беседовал со мной совсем по другому поводу и, между прочим, рассказал об официантке. Я сразу же помчался в «Корнер-хаус»…

Да, вот как надо работать. Мне стало жаль Пуаро. Джепп узнавал все из первых рук, упуская, возможно, ценнейшие детали, а Пуаро довольствовался новостями не первой свежести.

– Я говорил с официанткой. По-моему, все ясно. Она не узнала Карлотту Адамс на фотографии, но сразу заявила, что лица той женщины толком не разглядела. Та, по ее словам, была молодая, с темными волосами, стройная, очень хорошо одетая. На голове одна из этих современных шляп. Отчего бы женщинам не смотреть на лица попристальней, а на шляпы порассеянней?

– Лицо мисс Адамс было непросто запомнить, – сказал Пуаро. – Оно так легко менялось!

– Вам виднее. Я в это не вдавался. Официантка говорит, что платье на той женщине было черное. В «Корнер-хаус» она пришла с портфелем. На это официантка обратила особое внимание, ее удивило, что такая хорошо одетая женщина пришла с портфелем. Она заказала яичницу и кофе, но на самом деле просто тянула время, ждала кого-то – так показалось официантке. Она все время поглядывала на часы. Потом официантка принесла ей счет – и вот тут увидела шкатулку. Женщина достала ее из сумочки и поставила на стол. Она открывала и закрывала ее и при этом как-то мечтательно улыбалась. Официантка запомнила шкатулку очень хорошо, потому что вещица была очень красивая. Заплатив по счету, мисс Адамс еще немного посидела, потом взглянула на часы в последний раз, вздохнула, встала и ушла.

Пуаро нахмурился.

– Это было свидание, – пробормотал он. – Свидание с кем-то, кто не пришел. Увиделась ли Карлотта Адамс с этим человеком после? Или, не встретившись с ним, она отправилась домой и попыталась дозвониться ему? Но как мне узнать?..

– Это ваша теория, мсье Пуаро. Таинственный Злодей-Невидимка. Этот Злодей-Невидимка – миф. Я не говорю, что она там никого не ждала. Может, и ждала. Она могла заранее назначить там кому-то свидание, уверенная, что встреча с его сиятельством пройдет так, как она хочет. Мы знаем, что вместо этого произошло. Она потеряла голову и убила его. Но она не из тех, кто теряет голову надолго. Она переодевается на вокзале, забирает портфель и отправляется на свидание. Но тут у нее начинается, как говорят врачи, «реакция». До нее доходит весь ужас свершившегося. А когда и друг ее не приходит, это ее добивает. Ведь это мог быть кто-то, знавший, куда она отправляется! Она чувствует, что пропала. И вынимает шкатулку со снотворным. Выпить чуть больше, чем обычно, – и все кончено. Во всяком случае, ее не повесят. Я все это вижу так ясно, как ваш нос, мсье Пуаро.

Рука Пуаро нерешительно тронула нос, затем спустилась к усам и нежно их погладила.

– Какие у вас есть доказательства, что Злодей-Невидимка существует? Никаких! – Джепп упрямо гнул свою линию. – Я еще не выяснил, какая связь между его сиятельством и Адамс, но это вопрос времени. Да, Париж меня разочаровал, но в последний раз он был там девять месяцев назад, а это большой срок. Я там оставил человека, ему есть над чем потрудиться. Глядишь, и найдет что-нибудь, хотя вы так не считаете.

И поднявшись, Джепп спросил:

– Не угодно ли чего приказать?

Пуаро улыбнулся ему.

– Приказать? Нет. Посоветовать могу.

– Что именно? Говорите прямо.

– Советую вам опросить водителей такси и узнать, кто из них возил пассажира – а скорей всего двух – от Ковент-Гардена до Риджентгейт в вечер убийства. Приблизительно без двадцати одиннадцать.

Джепп хищно прищурился, сразу сделавшись похожим на умного терьера.

– Так вот куда вы клоните, – сказал он. – Что ж, поищем таксиста, не повредит. Вы иногда дело говорите.

Как только за ним закрылась дверь, Пуаро встал и с величайшей энергией принялся чистить свою шляпу.

– Не тратьте времени на вопросы, друг мой, – произнес он, – а принесите-ка мне лучше бензина. У меня на жилете пятно.

Я выполнил его просьбу.

– В кои-то веки мне не нужно задавать вопросов, – сказал я. – Все и так понятно. Но вы уверены, что?..

– Друг мой, в данный момент я занят исключительно туалетом. Позвольте заметить, кстати, что мне не слишком нравится ваш галстук.

– Отличный галстук! – возразил я.

– Был когда-то. На нем – как и на мне, что явствует из ваших намеков, – сказывается возраст. Умоляю вас, наденьте другой и вычистите правый рукав.

– Мы собираемся нанести визит королю Георгу? – саркастически поинтересовался я.

– Нет. Но сегодня утром я прочел в газете, что герцог Мертонский возвратился в Мертон-хаус. Насколько мне известно, он – из первых английских аристократов. Я собираюсь засвидетельствовать ему свое почтение.

Кем-кем, а социалистом Пуаро назвать невозможно.

– Но в самом деле, почему мы должны ехать к герцогу Мертонскому?

– Я хочу его видеть.

Больше я от него ничего не добился. Когда наконец мой внешний вид пришел в соответствие со вкусами Пуаро, мы вышли из дома.

Лакей, встретивший нас в Мертон-хаус, спросил, ожидает ли нас герцог. Пуаро ответил отрицательно. Лакей взял у него визитную карточку и после недолгого отсутствия вернулся с сообщением, что его светлость, к сожалению, слишком занят в настоящее время. Пуаро немедленно уселся на стул.

– Très bien[70], – сказал он. – Я подожду. Если понадобится, я подожду несколько часов.

К счастью, эта жертва не потребовалась. Чтобы поскорее избавиться от назойливого посетителя (как я полагаю), Пуаро был допущен в общество джентльмена, которого так хотел видеть.

Герцогу было двадцать семь лет. Худой и узкогрудый, он не производил внушительного впечатления. У него были неопределенного цвета волосы, заметно редевшие на висках, маленький, желчный рот и рассеянный, скучающий взгляд. По стенам комнаты, в которую нас провели, висели распятия и картины религиозного содержания. На широкой книжной полке сплошь книги по теологии. Он гораздо больше походил на болезненного молодого продавца из галантерейного магазина, чем на герцога. Насколько я помнил, образование он получил дома, ибо в детстве часто болел. И это был человек, влюбившийся в Сильвию Уилкинсон с первого взгляда! Невероятно! Нас он встретил сухо, чтобы не сказать – враждебно.

– Возможно, вам знакомо мое имя, – скромно спросил Пуаро.

– Никогда его не слышал.

– Я изучаю психологию преступлений.

Герцог молчал. Перед ним на столе лежало незаконченное письмо, и он нетерпеливо постукивал по нему ручкой.

– С какой целью вы хотели меня видеть? – холодно осведомился он.

Пуаро сидел напротив него, спиной к окну. Герцог сидел лицом к свету.

– В настоящее время я занят расследованием обстоятельств, связанных со смертью лорда Эджвера.

Ни один мускул не дрогнул на бледном, бесстрастном лице.

– В самом деле? Я не был с ним знаком.

– Но вы, по-моему, знаете его жену, мисс Сильвию Уилкинсон.

– Да.

– Вам известно, конечно, что у нее, как подозревают, была причина желать смерти своего мужа.

– Ни о чем подобном я не слыхал.

– В таком случае я спрошу вас прямо, ваша светлость. Правда ли, что вы в ближайшем будущем намерены жениться на мисс Сильвии Уилкинсон?

– Когда я соберусь на ком-нибудь жениться, об этом будет объявлено в газетах. Я считаю ваш вопрос дерзостью. – Он встал. – Всего доброго.

Пуаро тоже поднялся. Вид у него был жалкий. Понурив голову, он проговорил, заикаясь:

– Я не хотел… я… Je vous demande pardon…[71]

– Всего доброго, – повторил герцог несколько громче.

На сей раз Пуаро сдался. Он безнадежно махнул рукой, и мы вышли. Это был позорный уход.

Мне было искренне жаль Пуаро. Куда девалась его обычная напыщенность! Герцог Мертонский низвел великого сыщика до уровня жалкой мошки.

– Неудачный визит, – сочувственно сказал я. – Какой высокомерный тип этот герцог! А для чего вы на самом деле хотели его видеть?

– Я хотел выяснить, действительно ли они с Сильвией Уилкинсон собираются пожениться.

– Но ведь она говорила!..

– О! Она говорила. Но, как вы понимаете, она скажет все, что угодно, лишь бы добиться своей цели. А вдруг она решила выйти за него замуж, а он, бедняга, об этом и не подозревал?

– Что ж, вы получили от него весьма резкий ответ.

– Я получил ответ, который он дал бы репортеру. Да. – Пуаро хмыкнул. – Но теперь я знаю! Я знаю, как обстоит дело.

– Откуда вы знаете? Вы поняли это из разговора с ним?

– Вовсе нет. Вы видели, что перед ним лежало письмо?

– Да.

– Знаете, когда я был молод и служил в бельгийской полиции, то пришел к выводу, что нужно не только разбирать любой почерк, но и уметь читать написанное вверх ногами. Хотите знать, что было в его письме? «Моя дорогая, как ужасно, что нам придется ждать столько долгих месяцев! Сильвия, мой прекрасный, обожаемый ангел, я не могу выразить, что ты для меня значишь! Ты, так много страдавшая! Твоя нежная душа…»

– Пуаро! – прервал его я, возмущенный до крайности.

– Тут он как раз остановился. «Твоя нежная душа – только мне она понятна».

Я был в ужасе, а он, как ребенок, гордился удавшейся проделкой.

– Пуаро! – воскликнул я. – Читать чужое письмо! Личное! Вы не можете этого делать!

– Чепуха, Гастингс. Как это я «не могу делать» то, что сделал пять минут назад?

– Вы… вы играете не по правилам.

– Я просто не играю. Вы это знаете. Убийство – не игра. Это серьезно. И вообще, Гастингс, не употребляйте этого выражения – играть не по правилам. Оно устарело. Да-да! Молодежь смеется, когда слышит его. Прелестные девушки засмеют вас, если вы скажете «играть не по правилам». Нужно говорить: «Это неспортивно!»

Я молчал, подавленный тем, что Пуаро отнесся к моим упрекам столь легкомысленно.

– Зачем вам это было нужно? – спросил я. – Стоило вам только сказать, что вы были у лорда Эджвера по поручению Сильвии Уилкинсон, как он сразу же изменил бы к вам отношение.

– Но я не мог этого сделать! Сильвия Уилкинсон моя клиентка, а я не имею права обсуждать дела клиента с третьим лицом. Говорить о них было бы неэтично.

– Неэтично?

– Разумеется.

– Но она собирается выйти за него замуж!

– Это не означает, что у нее нет от него секретов. Ваши представления о браке, Гастингс, тоже устарели. Нет, я не мог сделать того, что вы предлагаете. Я должен помнить о своей профессиональной этике. Этика – великая вещь.

– Рад, что вы так считаете.

Посещение, которого мы удостоились на следующее утро, было, как мне кажется, одним из самых удивительных событий расследуемого дела.

Я находился в своей комнате, когда передо мной с сияющими глазами возник Пуаро.

– Друг мой, к нам пришли.

– Кто же?

– Вдовствующая герцогиня Мертонская.

– Какая неожиданность. А что ей нужно?

– Если вы спуститесь со мной вниз, друг мой, то сами узнаете.

Я не заставил себя упрашивать. В гостиную мы вошли вместе.

Герцогиня была маленькой женщиной с орлиным носом и властным взглядом. Несмотря на рост, никто не решился бы назвать ее коренастой. Одета она была в старомодное черное платье, и это лишь усиливало впечатление, что перед нами гранд-дама. Чувствовалось, что она человек решительный, почти жестокий. То, чего не хватало ее сыну, в ней было предостаточно. Силой воли она обладала невероятной, я почти физически ощущал излучаемую ею энергию. Ничего удивительного, что эта женщина подавляла всех, с кем общалась.

Достав лорнет, она рассмотрела сначала меня, затем моего спутника и обратилась к нему:

– Вы мсье Эркюль Пуаро?

Голос ее звучал внятно и повелительно. Ему нельзя было не повиноваться.

– К вашим услугам, герцогиня.

Она посмотрела на меня.

– Это капитан Гастингс, мой друг и неизменный помощник.

В ее глазах мелькнуло было сомнение, но затем она кивнула в знак согласия и уселась на стул, предложенный ей Пуаро.

– Я пришла посоветоваться с вами по поводу очень деликатного дела и прошу все, что вы узнаете, держать в тайне.

– Разумеется, мадам.

– Я слышала о вас от леди Ярдли. Из того, с какой благодарностью она о вас говорила, я заключила, что вы – единственный человек, который может мне помочь.

– Будьте покойны, мадам, я сделаю все, что в моих силах.

Она еще помедлила, но потом, окончательно решившись, перешла к делу с такой ошеломляющей простотой, которая, как ни странно, напомнила мне Сильвию Уилкинсон в тот памятный вечер в «Савое».

– Мсье Пуаро, нужно предотвратить женитьбу моего сына на актрисе Сильвии Уилкинсон.

Если Пуаро и удивился, то не подал вида. Он внимательно смотрел на герцогиню и молчал.

– Не могли бы вы пояснить, мадам, чего именно вы ждете от меня? – спросил он наконец.

– Это не так просто. Я считаю, что этот брак будет ужасной ошибкой. Он погубит моего сына.

– Вы так полагаете, мадам?

– Я в этом уверена. Мой сын – идеалист. Он почти ничего не знает о жизни. Ему никогда не нравились девушки нашего круга. Он считает, что они глупы и легкомысленны. Но когда он познакомился с этой женщиной… Конечно, она очень хороша собой, не спорю, и умеет вскружить мужчине голову. Моего сына она просто околдовала. Я надеялась, что рано или поздно эта страсть пройдет, она, по счастью, была замужем. Но теперь, когда она свободна…

У нее перехватило дыхание.

– Они собираются пожениться через несколько месяцев. На карту поставлено счастье моего сына. Это нужно предотвратить, мсье Пуаро, – решительно заключила она.

Пуаро пожал плечами.

– Скорее всего вы правы, мадам. Трудно поверить, что ваш сын и Сильвия Уилкинсон созданы друг для друга. Но что тут можно поделать?

– Вот вы и сделайте что-нибудь.

Пуаро медленно покачал головой.

– Нет-нет, вы должны мне помочь!

– Боюсь, это невозможно, мадам. Ваш сын наверняка не желает слушать ничего, что направлено против этой женщины. К тому же я почти уверен, что и сказать было бы нечего. Вряд ли в ее прошлом удастся найти что-либо компрометирующее. Она была… осторожна, скажем так.

– Я знаю, – устало произнесла герцогиня.

– О! Значит, вы уже провели небольшое расследование?

Она слегка покраснела под его пристальным взглядом.

– Я пойду на все, чтобы помешать этому браку, – с вызовом ответила она, – на все!

Помолчав, она добавила:

– Деньги для меня значения не имеют. Назначьте себе гонорар сами. Но этот брак нужно расстроить. И сделать это должны вы.

Пуаро вновь покачал головой.

– Дело не в деньгах. Я не могу согласиться на ваше предложение по причине, которую сейчас объясню. Но кроме того, я считаю, что сделать здесь ничего невозможно. Я вынужден отказать вам в своей помощи, мадам, но не будете ли вы так снисходительны, чтобы выслушать мой совет?

– Какой совет?

– Не противоречьте своему сыну! В его возрасте решения принимаются самостоятельно. Его выбор не совпадает с вашим, но это не значит, что вы правы. Если это обернется для него несчастьем – будьте готовы к несчастью. Помогите ему, когда он будет нуждаться в вашей помощи. Но не настраивайте его против себя!

– Вы ничего не поняли.

Она встала. Губы ее дрожали.

– Напротив, мадам, я отлично понял. Я, Эркюль Пуаро, способен понять материнское сердце, как никто другой. И я еще раз говорю вам: будьте терпеливы. Будьте терпеливы, спокойны, скройте свои чувства. Кто знает, может быть, эта женитьба расстроится сама по себе. Сопротивление только ожесточит вашего сына!

– Прощайте, мсье Пуаро, – холодно сказала она. – Вы меня разочаровали.

– Очень сожалею, мадам, но я не могу помочь вам. Вы поставили меня в трудное положение. Видите ли, я уже имею честь помогать леди Эджвер.

– О, все ясно. – Ее голос был как лезвие ножа. – Вы из лагеря противника. Этим, вероятно, и объясняется тот факт, что леди Эджвер до сих пор не арестована за убийство мужа.

– Что, мадам?

– Мне кажется, вы слышали, что я сказала. Почему ее не арестовали? Ее там видели в тот вечер. Она пришла к нему в кабинет. Кроме нее, к нему никто не входил, а наутро его нашли мертвым. Но ее все же не арестовывают. Наша полиция насквозь продажна.

Трясущимися руками она повязала на шею шарф и, едва заметно кивнув, вышла из комнаты.

– Ух! – воскликнул я. – Вот ведьма! Но я от нее в восторге, а вы?

– Вы в восторге от того, что она хочет переделать Вселенную по своему разумению?

– По-моему, она всего лишь заботится о сыне.

Пуаро кивнул.

– Вы правы, Гастингс, но подумайте, неужели герцогу так уж противопоказано жениться на Сильвии Уилкинсон?

– Не думаете же вы, что она его любит!

– Нет. По всей видимости, нет. Но она влюблена в его общественное положение. Она будет играть свою роль с охотой. Это вовсе не катастрофа. С таким же успехом герцог мог жениться на девушке своего круга, которая вышла бы за него из тех же соображений, и никто не поднимал бы вокруг этого шума.

– Да, но…

– А представьте, что он женился бы на девушке, которая его страстно любит. Что в этом хорошего? Сколько вокруг мужей, чьи любящие жены превращают их жизнь в ад? Они устраивают компрометирующие их сцены ревности, претендуют на все их время и внимание. Нет, такие жены вовсе не подарок.

– Пуаро, – сказал я. – Вы неисправимый старый циник.

– Ничего подобного, я всего лишь размышляю. Если хотите знать, я целиком на стороне доброй мамочки.

Я не мог удержаться от смеха, услышав, как он характеризует заносчивую герцогиню.

– Почему вы смеетесь? Я серьезно. Здесь есть над чем поразмыслить.

– Не вижу, какой могла бы быть ваша роль, – сказал я.

Пуаро пропустил мое замечание мимо ушей.

– Вы заметили, Гастингс, как хорошо осведомлена герцогиня? И как мстительно настроена? Она все знает о Сильвии Уилкинсон.

– Да уж, она гораздо больше прокурор, чем адвокат, – сказал я, улыбаясь.

– Откуда ей это известно?

– Сильвия рассказала герцогу, герцог – ей, – предположил я.

– Может быть, однако…

Раздался телефонный звонок, и я снял трубку. Затем я несколько раз и с разными промежутками времени сказал «да». Положив наконец трубку, я возбужденно повернулся к Пуаро.

– Звонил Джепп. Во-первых, вы, как всегда, «молодчага». Во-вторых, он получил телеграмму из Америки. В-третьих, он нашел таксиста. В-четвертых, он спрашивает, не хотите ли вы заехать к нему и послушать его беседу с таксистом. В-пятых, вы снова «молодчага», и он, оказывается, был убежден, что разгадка близка, с того самого момента, когда вы предположили, что всем этим руководит кто-то неизвестный. Я не стал говорить ему, что у нас только что была посетительница, которая считает, что полиция продажна.

– Значит, Джепп склоняется к теории Злодея-Невидимки? – пробормотал Пуаро. – Забавно, что это произошло в то время, когда у меня возникла другая теория.

– Какая?

– Теория, по которой причина убийства не имеет отношения к самому лорду Эджверу. Представьте себе кого-то, кто ненавидит Сильвию Уилкинсон, причем так сильно, что готов послать ее на казнь за «убийство» мужа. C'est une idée, ça![72]

Он со вздохом поднялся.

– Пойдемте, Гастингс, послушаем, что скажет Джепп.

Джепп допрашивал пожилого человека с клочковатыми усами, в очках, с хриплым и одновременно жалобным голосом.

– А, вот и вы, – сказал Джепп. – По-моему, все окончательно прояснилось. Этот человек – его фамилия Джобсон – 29 июня посадил на Лонг Акр в свою машину двух пассажиров.

– Верно, – отозвался Джобсон. – Хороший был вечер, лунный. Джентльмен и барышня остановили меня у станции метро.

– Они были в вечерних туалетах?

– Да. Он в белом жилете, она в белом платье с вышитыми птичками. Наверное, ходили в Оперу.

– Который был час?

– Начало двенадцатого.

– Что случилось дальше?

– Дальше они велели мне ехать на Риджентгейт к дому, который укажут. И сказали, чтобы я поторапливался. Все пассажиры это говорят. Как будто мне выгодно тянуть время! Чем скорее отвезешь одних и посадишь других, тем лучше. Но они почему-то об этом не думают. А если, не дай бог, произойдет несчастный случай, я же буду и виноват.

– Погодите, – нетерпеливо прервал его Джепп. – При чем здесь несчастный случай? Его ведь не было?

– Н-не было, – неохотно подтвердил таксист, которого Джепп лишал возможности излить душу. – Чего не было, того не было. Я доехал до Риджентгейт минут за семь, не больше, и тут джентльмен постучал в стекло и велел остановиться. Примерно у дома № 8. Потом они с барышней вышли, барышня перешла улицу и пошла назад по противоположной стороне, а он остался стоять рядом с машиной и сказал мне, что надо подождать. Минут пять он стоял спиной ко мне, руки в карманах, и смотрел в ту сторону, куда она ушла, а потом буркнул что-то – я не разобрал – и пошел туда же. Я не спускал с него глаз, потому что не хотел, чтобы меня надули. Бывало такое. Он поднялся на крыльцо одного из домов на противоположной стороне и вошел туда.

– Просто толкнул дверь и вошел?

– Нет, у него был ключ.

– Какой был номер дома?

– То ли 17, то ли 19. Я решил подождать еще, хотя это уже выглядело подозрительно. Минут через пять они вышли оба, вернулись в машину и сказали, чтобы я ехал назад к Ковент-Гарден. Вышли они немного раньше, расплатились – честно скажу – щедро, и я подумал, что все в порядке. Хотя теперь вижу, что нет.

– Вам ничего не грозит, – успокоил его Джепп. – Взгляните-ка на эти фотографии и подумайте, нет ли среди них той самой барышни.

Перед таксистом разложили фотографии похожих между собой девушек. Я с интересом заглянул через его плечо.

– Вот она, – сказал Джобсон, без колебаний указывая на снимок Аделы Марш в вечернем платье.

– Вы уверены?

– Да. Бледная, темные волосы.

– Теперь мужчина.

Перед ним разложили другой набор фотографий. Он долго и внимательно разглядывал их, затем покачал головой.

– Не знаю. Точно сказать не могу. Может, этот, а может, и этот.

И таксист указал на два снимка молодых людей того же типа, что и Рональд Марш, оставив без внимания его самого.

Когда Джобсон вышел, Джепп бросил фотографии на стол.

– Неплохо. Жаль, конечно, что он не совсем четко распознал его светлость. Фотография старая, семилетней давности, но другой я достать не смог. Да, лучше бы он был поточнее. Впрочем, и так все ясно. Два алиби – одним ударом. Это вы хорошо сообразили, месье Пуаро.

Пуаро потупился.

– Когда я узнал, что мисс Марш и ее двоюродный брат одновременно были в Опере, мне подумалось, что они могли провести вместе один из антрактов. Их спутники, разумеется, считали, что они не покидали театра, но получасовой антракт позволяет съездить на Риджентгейт и вернуться. Как только новый лорд Эджвер пустился в подробности своего алиби, я решил, что он это делает неспроста.

– Подозрительный стреляный воробей, вот вы кто, – сказал Джепп с нежностью. – Правильно, так и надо, иначе в этой жизни пропадешь. Его светлость – тот, кто нам нужен. Глядите сюда.

И он протянул нам лист бумаги.

– Телеграмма из Америки. Они связались с мисс Люси Адамс. Письмо пришло сегодня утром. Оригинал она отдавать не хотела, да в этом и нет необходимости, но она охотно разрешила снять с него копию. Вот, читайте, о большем и мечтать нельзя.

Пуаро впился глазами в телеграмму. Я тоже заглянул ему через плечо:

Пуаро положил письмо на стол. Я видел, что оно его глубоко тронуло. Реакция Джеппа была совершенно иной.

– Он у нас в руках, – возбужденно сказал Джепп.

– Да, – отозвался Пуаро тусклым голосом.

Джепп посмотрел на него с недоумением.

– Вы недовольны, мсье Пуаро?

– Отчего же… Просто я себе это иначе представлял.

И он обвел нас тоскливым взглядом.

– Но скорее всего так оно и было, – проговорил он как бы про себя, – да, скорее всего так.

– Именно так! Вы с самого начала так считали!

– Нет-нет, вы меня не поняли.

– Разве вы не говорили, что за всем этим кроется некто, а девушка ничего не подозревала?

– Да-да.

– Чего же вы еще хотите?

Пуаро вздохнул и не ответил.

– Странный вы человек, мсье Пуаро. Ничто вас не радует. А ведь какая удача, что мисс Адамс написала это письмо!

Пуаро оживился.

– Да, этого убийца предусмотреть не мог. Когда мисс Адамс согласилась взять десять тысяч долларов, она подписала себе смертный приговор: убийца полагал, что принял все меры предосторожности, но она, в своей невинности, его перехитрила. Мертвые говорят. Да, порой и мертвые говорят.

– Я никогда не думал, что она действовала в одиночку, – заявил Джепп и даже не покраснел.

– Да-да, – рассеянно отозвался Пуаро.

– Что ж, пора за дело!

– Вы собираетесь арестовать капитана Марша – то есть лорда Эджвера?

– Конечно! Он изобличен.

– Вы правы.

– Почему вас это так угнетает, мсье Пуаро? Потому что вы любите только трудности? Перед вами доказательства вашей собственной правоты, но вы все равно недовольны. Или они вам кажутся сомнительными?

Пуаро покачал головой.

– Интересно, была ли мисс Марш его сообщницей? – продолжал Джепп. – Похоже, что да, раз она ездила с ним домой из театра. А если нет, почему он взял ее с собой? Но скоро мы от них самих это услышим.

– Мне можно присутствовать? – робко спросил Пуаро.

– Разумеется! Я ваш должник.

И он поднес к глазам телеграмму. Я отозвал Пуаро в сторону.

– В чем дело, друг мой?

– Не знаю, Гастингс, но мне ужасно не по себе. Все складывается как нельзя лучше, и в то же время что-то здесь не то! Я не знаю чего-то важного! Звенья выстроились в цепочку, мои догадки подтвердились, но говорю вам – что-то здесь не то.

И он удрученно замолчал. Я не знал, чем его утешить.

Мне тоже трудно было понять Пуаро. Ведь он сам все предсказал!

Всю дорогу до Риджентгейт он сидел хмурый, уставившись в одну точку и не обращая внимания на похвалы, которыми щедро осыпал себя Джепп. Наконец Пуаро вздохнул и очнулся от своего забытья.

– По крайней мере, – задумчиво произнес он, – послушаем, что он нам скажет.

– Чем меньше он будет говорить, тем лучше для него, – сказал Джепп. – Знаете, сколько людей попало на виселицу только потому, что им хотелось сделать заявление? И ведь нельзя сказать, что мы их не предупреждаем. Полиция всегда ведет честную игру. Но чем больше они виноваты, тем больше и охотнее лгут. Они не знают, что вранье всегда нужно согласовывать с адвокатом.

И Джепп вздохнул.

– Адвокаты и коронеры – злейшие враги полиции. Сколько раз коронеры путали мне самые ясные дела – не сосчитать, сколько виновных упущено по их милости! Адвокаты – те все-таки получше. Им хоть платят за то, чтобы они болтали языком и все выворачивали наизнанку.

Прибыв на Риджентгейт, мы осведомились, в клетке ли птичка. Услыхав, что лорд Эджвер «завтракает с семьей», Джепп спросил, можем ли мы побеседовать с ним одни. Нас проводили в библиотеку.

Через несколько минут в комнату вошел Рональд. Игравшая на его лице улыбка застыла, когда он увидел нас.

– Здравствуйте, инспектор, – сказал он с деланой непринужденностью, – что случилось?

Джепп сказал то, что ему предписано говорить в подобных обстоятельствах.

– Та-а-ак, – протянул Рональд.

Он придвинул к себе стул, сел и достал из кармана портсигар.

– Инспектор, я хочу сделать заявление.

– Как сочтете нужным, милорд.

– Значит, вы считаете, что это будет с моей стороны глупостью… И все-таки я ее совершу. «У меня нет причин бояться правды», как говорят герои романов.

Джепп молчал с непроницаемым видом.

– Видите вон тот симпатичный столик и кресло у стены? – продолжал молодой человек. – Вашему помощнику удобно будет там стенографировать.

Не думаю, чтобы Джепп часто сталкивался с подобной заботливостью. Предложение лорда Эджвера было принято.

– Итак, начнем, – сказал Рональд. – Обладая зачатками ума, я подозреваю, что мое роскошное алиби рухнуло. И над его обломками вьется дымок. Да простят меня простодушные Дортхаймеры. Скорее всего вы нашли таксиста. Угадал?

– Нам известно все, что вы делали в тот вечер, – сказал Джепп бесстрастным голосом.

– Преклоняюсь перед Скотленд-Ярдом, но должен заметить, что если бы я замыслил что-нибудь противоправное, то не поехал бы прямо к нужному дому на такси и не заставил бы шофера ждать. Вам это не приходило в голову? Ага! Я вижу, что это приходило в голову мсье Пуаро.

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро.

– Преступник ведет себя не так, – продолжал Рональд. – Он приклеивает рыжие усы, надевает очки в роговой оправе и отпускает таксиста на соседней улице. Хорошо также пересесть на метро… ну и так далее, не буду углубляться. Мой защитник за несколько тысяч гиней сделает это значительно лучше. И придет к выводу, что это было неумышленное преступление. Я сидел в такси, и вдруг меня охватило непреодолимое желание… в общем, вы представляете.

Так вот, я собираюсь сказать вам правду. Мне позарез были нужны деньги. Не думаю, что вас удивило это признание. Я должен был достать их в течение дня во что бы то ни стало, иначе мне грозили слишком крупные неприятности. Пришлось идти к дяде. Он не испытывал ко мне нежных чувств, но я надеялся, что честь семьи для него не пустой звук. У людей в возрасте бывает такая слабость. На мою беду дядя, в лучших традициях современности, оказался циником.

Мне оставалось только сделать хорошую мину при плохой игре и попытаться занять у Дортхаймера, хотя я понимал, что это бесполезно. А жениться на его дочери я не мог. К тому же она слишком разумная девушка, чтобы за меня выйти. И тут я совершенно случайно встречаю в театре свою двоюродную сестру. Мы с ней редко виделись, но она всегда бывала ко мне добра, когда мы жили в одном доме. Я ей все рассказал – она и так слышала уже кое-что от отца. Знаете, что она мне предложила? Взять ее жемчуг, который достался ей от матери.

Он замолчал, и мне показалось, что он на самом деле борется с волнением. Или слишком хорошо притворяется.

– Короче говоря, я согласился, да благословит ее бог. Я решил заложить этот жемчуг и поклялся, что выкуплю его, даже если для этого мне придется работать. Но жемчуг был дома, на Риджентгейт, и мы подумали, что лучше всего будет немедленно за ним съездить. Такси подвернулось буквально через секунду.

Мы остановились на противоположном конце Риджентгейт, чтобы в доме никто не услышал шума мотора, и Адела оставшееся расстояние прошла пешком. У нее был ключ, и она собиралась тихонько войти, взять жемчуг и вернуться с ним ко мне. Вряд ли кто-нибудь мог ее увидеть – разве что горничная. Мисс Кэррол, дядина секретарша, ложится спать в половине десятого, а сам он наверняка находился в библиотеке.

Дела ушла. Я стоял на тротуаре, курил и время от времени поглядывал, не идет ли она обратно. Теперь я подхожу к тому, чему вы можете не поверить, но это уж как хотите. Мимо меня прошел какой-то человек. Я посмотрел ему вслед и, к своему удивлению, заметил, что он входит в дом № 17. По крайней мере, мне почудилось, что в дом № 17, но я стоял довольно далеко. Меня это удивило по двум причинам. Во-первых, он открыл дверь своим ключом, а во-вторых, мне показалось, что это был один известный актер.

Я так удивился, что решил выяснить, в чем дело. Так получилось, что у меня тоже был свой ключ. Я потерял его три года назад или думал, что потерял, а недавно снова на него наткнулся и, когда в то утро шел к дяде, собирался ключ вернуть. Но в пылу спора позабыл. А когда вечером переодевался, чтобы идти в театр, машинально переложил ключ из одного кармана в другой вместе с остальными мелочами.

Сказав водителю, чтобы ждал, я почти бегом устремился к дому № 17, поднялся по ступенькам на крыльцо и открыл дверь своим ключом. Холл был пуст. Ничто не указывало на то, что в нем за секунду до меня кто-то находился. Я подождал немного и направился к библиотеке. Если бы вошедший был там, с дядей, я услышал бы их голоса, но за дверью было тихо.

И вдруг до меня дошло, как глупо я себя веду. Тот человек наверняка вошел в соседний дом. Риджентгейт по вечерам освещена тускло, и я обознался. Я чувствовал себя полным идиотом. Я сам себе не мог вразумительно объяснить, почему я побежал за этим прохожим. А теперь я стоял у дяди в доме, перед дверью в библиотеку, из которой он каждую минуту мог выйти – как бы я ему объяснил тогда свое появление? В хорошенькую историю я бы впутал Аделу, да и без того крику бы хватило – а все потому, что мне этот человек показался подозрительным, что-то в его повадке было вороватое… По счастью, меня никто не видел, и нужно было, пока не поздно, убираться подобру-поздорову чем скорее, тем лучше.

Я на цыпочках подошел к входной двери, и в то же время по лестнице, держа в руках футляр с жемчугом, спустилась Адела.

Она, конечно, удивилась, увидав меня в холле, но я все ей объяснил, когда мы вышли из дому.

Потом мы поехали в театр и даже успели к началу следующего акта. Никто не заподозрил, что мы уезжали. Вечер был жаркий, и во время антракта многие выходили на улицу подышать.

Рональд замолчал.

– Я знаю, что вы сейчас спросите, – продолжил он через несколько мгновений. – Почему я вам сразу всего не рассказал? На это я вам скажу: а вы бы на моем месте, имея весьма солидный повод для убийства, стали бы распространяться о том, что были на месте преступления чуть ли не в самый его момент?

Я, попросту говоря, струсил. Даже если бы нам поверили, мы оба, и я и Адела, завязли бы в этом деле. А мы не имели к нему ни малейшего отношения – мы никого не видели и ничего не слышали. К чему впутывать нас, если его наверняка убила тетя Сильвия? Я рассказал вам о моих денежных затруднениях и о ссоре с дядей, потому что вы бы обязательно об этом разнюхали, а если бы я это от вас скрыл, вы отнеслись бы ко мне с большим подозрением и, возможно, более тщательно проверили бы мое алиби. А так я рассудил, что своей откровенностью притуплю вашу бдительность. Я знал, что Дортхаймеры искренне считали, будто я все время был в Ковент-Гардене. То, что я один антракт провел со своей двоюродной сестрой, не вызвало у них подозрений.

Адела тоже готова была подтвердить, что была со мной и что мы никуда не уезжали.

– Мисс Марш согласилась… помочь вам?

– Да. Как только я узнал, что произошло, я бросился к ней. Я умолял ее молчать о нашей поездке на Риджентгейт. Она была со мной, а я был с ней во время последнего антракта в Ковент-Гардене, и мы немного прошлись, вот и все. Она меня правильно поняла и согласилась.

Рональд снова помолчал.

– Понимаю, какое впечатление на вас производит то, что я все скрыл тогда. Но теперь я сказал правду. Хотите, назову вам фамилию человека, который ссудил мне деньги под залог жемчуга, и дам его адрес? А если вы спросите Аделу, она подтвердит каждое мое слово.

Он взглянул на Джеппа, но тот по-прежнему сидел с непроницаемым видом.

– Значит, вы считаете, что вашего дядю убила Сильвия Уилкинсон, лорд Эджвер? – спросил он.

– Что же в этом удивительного? После того, как ее опознал дворецкий.

– А как насчет вашего пари с мисс Адамс?

– Пари с мисс Адамс? С Карлоттой Адамс? Какое она имеет к этому отношение?

– Вы отрицаете, что предлагали ей десять тысяч долларов за то, чтобы она явилась в дом к вашему дяде под видом Сильвии Уилкинсон?

Рональд вздрогнул.

– Предлагал ей десять тысяч долларов? Чушь! Над вами кто-то подшутил. Откуда мне было взять десять тысяч? Боюсь, что вы слышали звон… Что, она сама это утверждает? Ах черт… забыл. Она ведь умерла.

– Да, – тихо сказал Пуаро, – она умерла.

Рональд смотрел то на него, то на Джеппа. От его спокойствия не осталось и следа. Он побледнел, в глазах у него заметался испуг.

– Не понимаю, – пробормотал он. – Но я сказал вам сущую правду. Конечно, вы мне не верите, никто из вас…

И тут, к моему изумлению, Пуаро сделал шаг вперед.

– Ошибаетесь, – произнес он. – Я вам верю.

Мы вернулись домой.

– Но почему… – начал я.

Обе руки Пуаро, бешено вращаясь, взлетели в воздух. Своей эксцентричностью этот жест превзошел все, которые я наблюдал прежде.

– Умоляю вас, Гастингс, не сейчас, не сейчас!

И, схватив шляпу, он нахлобучил ее себе на голову так, будто никогда не слыхал о методе и порядке, и вылетел на улицу. Через час, когда пришел Джепп, его все еще не было.

– Малыш гуляет? – поинтересовался Джепп.

Я кивнул.

Джепп уселся в кресло и вытер платком лоб. День был жаркий.

– Скажите, капитан, какая муха его укусила? – спросил он. – Я чуть со стула не упал, когда ваш дружок промаршировал к нему и сказал: «Я вам верю». Как в мелодраме! Хоть убейте, не пойму!

Я признался, что понимаю не больше, чем он.

– А потом повернулся и вышел, – не мог успокоиться Джепп. – Вам-то он что сказал?

– Ничего, – ответил я.

– Совсем ничего?

– Абсолютно ничего. Когда я хотел его спросить, он только помотал головой, и я решил, что лучше подождать до дома. Но когда мы вернулись сюда, он мне двух слов сказать не дал. Замахал руками, схватил шляпу и был таков.

Мы взглянули друг на друга, и Джепп многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

– Тронулся… – шепнул он.

В кои-то веки я готов был с ним согласиться. Джепп и раньше частенько поговаривал, что Пуаро, как он выражался, «того», правда, в тех случаях, когда просто не понимал, к чему тот клонит в своих рассуждениях. Но теперь и я вынужден был признать, что не понимаю Пуаро. «Того» он или не «того», но он сделался подозрительно непоследовательным. Не успела его же собственная теория с блеском подтвердиться, как он от нее отказался.

Это могло обескуражить даже самого горячего его поклонника. Я удрученно покачал головой.

– Он всегда был со странностями, – продолжал Джепп. – Все видел по-своему. Он гений, не спорю, но недаром говорят, что все гении ненормальные и в любую минуту могут совсем рехнуться. Ему хочется, чтобы все было трудно. Простой случай ему не годится, он хочет мучиться. Он слишком далек от реальности и все время играет сам с собой в какую-то игру. Как старушка, которая раскладывает пасьянс. Если он не сходится, она начинает передергивать. А с ним наоборот. Он передергивает, если пасьянс слишком быстро сходится. Чтобы было потруднее! И докажите мне, что я не прав.

Я не нашелся что ему возразить. Я был слишком взволнован и расстроен, чтобы спокойно рассуждать, тем более что и мне самому поведение Пуаро казалось странным. А поскольку я был очень привязан к моему эксцентричному другу, я волновался гораздо больше, чем могло показаться со стороны.

Мрачное молчание было прервано появлением Пуаро. Я с радостью отметил, что теперь он был совершенно спокоен. Аккуратно сняв шляпу, он положил ее вместе с тростью на стол и уселся на свое обычное место.

– Вы здесь, дорогой Джепп. Какая удача! Я как раз думал о том, что должен как можно скорее повидаться с вами.

Джепп молча смотрел на него, так как понимал, что это всего лишь вступление, и ждал продолжения. Оно не заставило себя ждать.

– Ecoutez[73], Джепп, – спокойно произнес Пуаро. – Мы не правы. Мы все не правы. И как это ни тяжко, нужно признать, что мы совершили ошибку.

– Не волнуйтесь, Пуаро, – примирительно сказал Джепп.

– При чем здесь волнение? Я глубоко удручен.

– Чем? Тем, что этот молодой человек понесет заслуженное наказание?

– Нет. Тем, что я внушил вам эту идею. Да-да, я, Эркюль Пуаро! Я привлек ваше внимание к Карлотте Адамс, я посоветовал выяснить, о чем она писала сестре. Я направлял каждый ваш шаг!

– Эти шаги я предпринял бы и сам, – брюзгливо отозвался Джепп. – Вы всего лишь немного меня опередили.

– Cela se peut[74]. Но меня это не утешает. Если мои идеи нанесут вам – вашей репутации – вред, я себе этого никогда не прощу!

Джепп слушал его с веселым изумлением, и мне показалось, что он углядел в высказываниях Пуаро не слишком благородные мотивы. Он подозревал, что Пуаро завидует ему, столь удачно разрешившему сложную задачу!

– Не волнуйтесь, – повторил он. – Я не стану скрывать, что кое-чем обязан вам в этом деле.

И он подмигнул мне.

– Оставьте! Я за похвалами не гонюсь! – Пуаро даже языком прищелкнул от нетерпения. – Более того, хвалить здесь некого и не за что. У вас под ногами пропасть, и виноват в этом я, Эркюль Пуаро!

Он замолк с выражением глубокого горя на лице. Джепп не выдержал и расхохотался во все горло. Пуаро надулся.

– Простите, мсье Пуаро, – Джепп вытер глаза. – Но у вас такой вид, будто наступил конец света. Давайте не углубляться. Я все беру на себя. Процесс будет шумным, тут вы правы. Но будьте уверены, я сделаю все, чтобы этого молодчика признали виновным. Не исключено, конечно, что умный адвокат спасет его светлость от виселицы, – присяжные у нас сердобольные. Но и в этом случае мне хуже не станет. Всем будет ясно, что мы поймали убийцу, а повесят его или нет – это уж другое дело. А если вдруг в суд явится младшая помощница горничной, зарыдает и скажет, что убила она, – что ж, я выпью таблетку и не буду жаловаться на вас. Вот так.

Пуаро смотрел на него с тихой грустью.

– Как вы уверены! Как вы всегда уверены! Вы никогда не сомневаетесь, никогда не спрашиваете себя: а прав ли я? Никогда не размышляете, не говорите себе: это слишком просто!

– И прекрасно себя чувствую! А вот вы, простите за резкость, каждый раз слетаете на этих вопросах с катушек. Почему дело не может быть простым? Что в этом плохого?

Пуаро вздохнул и безнадежно покачал головой.

– C'est fini![75] Я больше ничего не скажу.

– Вот и хорошо! – с облегчением произнес Джепп. – Вернемся к нашим баранам. Хотите, расскажу, чем я занимался?

– Разумеется!

– Я нанес визит достопочтенной Аделе, и она слово в слово повторила рассказ его светлости. Может быть, они работают в паре, но сомневаюсь. Скорее всего он ее обманул. К тому же она в него явно влюблена. Вся затряслась, когда узнала, что он арестован.

– Правда? А секретарша – мисс Кэррол?

– Вроде бы не особенно удивилась. Хотя кто ее знает…

– А жемчуг? – спросил я. – Выдумка это или правда?

– Чистая правда. Он отнес его в заклад на следующее утро. Но сути это не меняет. Я думаю, что он решился на убийство в театре. Он был в отчаянии, не знал, как поступить, и в тот момент, когда он увидел свою двоюродную сестру, у него в голове возник план. В принципе он был к нему готов – вот почему у него оказался ключ. Я не верю, что он его «вдруг» нашел и «машинально» положил в карман. Так вот, он говорит с кузиной и понимает, что ее тоже можно использовать, чтобы подтвердить потом свою невиновность. Он строит ей глазки, намекает на жемчуг, она ловится на эту удочку, и они уезжают из театра. Как только она заходит в дом, он следует за ней и прямиком направляется в библиотеку. Возможно, лорд Эджвер задремал в кресле. Как бы то ни было, он расправляется с ним в течение нескольких секунд и выходит в холл. Наверное, он хотел опередить свою кузину и выйти из дома раньше ее, чтобы она застала его на улице, у такси. Таксист тоже мог не заметить, что он заходит в дом, они ведь подъехали с противоположной стороны, и таксист сидел спиной к дому. Для него наш герой делал вид, что прогуливается туда-сюда в ожидании дамы.

На следующий день Марш, разумеется, закладывает жемчуг. Пусть думают, что он без гроша! Затем, когда о преступлении становится известно, он запугивает девушку, и они решают сообщить, что провели антракт вместе, в театре.

– Тогда почему они этого не сделали? – спросил Пуаро, глядя на него в упор.

Джепп пожал плечами.

– Он передумал. Или решил, что ей такое не под силу. Она ведь нервная.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро, – нервная. А не кажется вам, – добавил он после недолгого раздумья, – что капитану Маршу значительно проще было бы съездить на Риджентгейт одному? Тихонько открыть дверь своим ключом, убить дядю и вернуться в театр. Зачем ему понадобился таксист под окном и нервная девушка, которая в любую минуту может спуститься по лестнице, а потом и выдать его?

Джепп ухмыльнулся.

– Это мы с вами так поступили бы. Но и вы и я немного поумнее, чем капитан Рональд Марш.

– Вы уверены? А мне показалось, что он умен.

– Но уж никак не умнее Эркюля Пуаро! Я, например, в этом уверен.

И Джепп рассмеялся, хотя Пуаро смотрел на него с неприязнью.

– Если он невиновен, то зачем он подбил Карлотту Адамс на этот фокус? – продолжал Джепп. – Этот фокус нужен был только для одного – чтобы защитить настоящего убийцу.

– Тут я с вами совершенно согласен.

– Ну, наконец-то.

– Может быть, он действительно говорил с ней, – задумчиво произнес Пуаро, – в то время как на самом деле… Нет, это глупо. Кстати, как вы объясняете ее смерть?

Джепп прокашлялся.

– Несчастный случай. Я все-таки считаю, что несчастный случай, хотя и очень уж своевременный. Доказательств, что Марш имеет к этому отношение, у меня нет. После театра алиби у него бесспорное. Он был с Дортхаймерами в ресторане до начала второго, а она легла спать значительно раньше. Нет, я думаю, что ему невероятно повезло, как это иногда случается с преступниками. Если бы она осталась жива, он придумал бы, что с ней делать. Прежде всего он бы ее запугал. Наверняка внушил бы, что ее арестуют за соучастие в убийстве, если она расскажет правду. А потом запросто заткнул бы ей рот новой кругленькой суммой.

– И вы считаете… – Пуаро, не мигая, смотрел перед собой, – и вы считаете, что мисс Адамс послала бы на смерть другую женщину, в то время как сама располагала бы доказательствами ее невиновности?

– Сильвию Уилкинсон не повесили бы. Все гости сэра Монтегю Корнера располагали теми же доказательствами.

– Но убийца этого не знал! Он рассчитывал, что Сильвию Уилкинсон повесят, а Карлотта Адамс будет молчать.

– До чего же вы любите поговорить, мсье Пуаро! Вы прямо-таки убеждены, что капитан Марш – невинный барашек. Неужели вы поверили в его историю о человеке, который проскочил в дом вслед за Аделой?

Пуаро пожал плечами.

– А вы знаете, кто, по его словам, это был?

– Наверное, я мог бы догадаться.

– Он говорит, что это был актер Брайан Мартин. Как вам это нравится? Человек, который даже не был знаком с лордом Эджвером!

– Тем более капитан Марш должен был удивиться, увидев его входящим в дом лорда Эджвера, да еще со своим ключом.

– Ха! – презрительно выдохнул Джепп. – К вашему сведению, Брайана Мартина не было в тот вечер в Лондоне. Он ужинал с одной юной дамой в Моулси. В Лондон они вернулись после полуночи.

– Меня это не удивляет, – спокойно отозвался Пуаро. – А юная дама тоже актриса?

– Нет. Она хозяйка шляпного магазина. И не кто иная, как подружка мисс Адамс – мисс Драйвер. Надеюсь, вы согласитесь, что ее показания не вызывают подозрений.

– Соглашусь.

– То-то же. И хватит сопротивляться, – снова засмеялся Джепп. – Наспех придуманная история – вот что это такое. Никто не входил в дом № 17 и в соседний дом тоже. А из этого следует, что его светлость лжет.

Пуаро грустно покачал головой.

Джепп, дружески улыбаясь, поднялся со своего стула.

– Ну хватит, хватит, мсье Пуаро, все ясно.

– Что такое «Д., Париж, ноябрь»?

Джепп пожал плечами.

– Какая-нибудь старая история. Неужели девушка не могла получить полгода назад подарок, который не связан с преступлением? Будьте благоразумны.

– Полгода назад, – пробормотал Пуаро, и неожиданно глаза его засверкали. – Dieu, que je suis bête![76]

– Что он говорит? – спросил у меня Джепп.

– Слушайте! – Пуаро тоже встал со своего места и даже легонько ткнул пальцем Джеппа в грудь. – Почему горничная мисс Адамс не узнала шкатулку? Почему ее не узнала мисс Драйвер?

– Что вы имеете в виду?

– Потому что шкатулка появилась у мисс Адамс совсем недавно! Возможно, кто-то хочет, чтобы мы считали, будто она получила ее в ноябре. Но она получила ее недавно, а не тогда! Ее купили только что! Джепп, друг мой, умоляю вас, проверьте это! Перед нами новая версия! Ее купили не здесь, а за границей. Может, в Париже. Если бы ее купили здесь, кто-то из ювелиров сообщил бы нам. Ее фотографии и описание помещались в газетах. Да-да, Париж. Скорее всего Париж. Умоляю вас, выясните это. Мне очень, очень нужно знать, кто такой Д.

– Ладно, – добродушно ответил Джепп. – Хотя меня эта идея, честно говоря, не слишком вдохновляет. Но я постараюсь выяснить. Дополнительная информация не помешает.

И он вышел от нас в отличном расположении духа.

– А теперь пойдемте обедать, – сказал Пуаро и, улыбаясь, взял меня под руку. – У меня появилась надежда, – пояснил он.

Я был рад, что он снова стал похож на себя, хотя и был по-прежнему убежден в виновности Рональда Марша. Мне подумалось, что в глубине души Пуаро согласен со мной и Джеппом, а просьба найти покупателя шкатулки – всего лишь последняя попытка достойно выйти из затруднительной ситуации.

За ресторанный столик мы уселись в самом благодушном настроении.

Увидев, что в противоположном конце зала обедают Брайан Мартин и Мэри Драйвер, я не слишком удивился. Из того, что рассказал Джепп, вполне следовало, что у них может быть роман.

Они нас тоже заметили, и Мэри помахала рукой.

Когда мы приступили к кофе, Мэри, оставив своего спутника, подошла к нам. Она, как всегда, была полна бодрости и выглядела очень эффектно.

– Можно мне присесть и поговорить с вами минутку, мсье Пуаро?

– Разумеется, мадемуазель. Счастлив видеть вас. Отчего бы и мистеру Мартину к нам не присоединиться?

– Я велела ему оставаться на месте. Видите ли, я хочу поговорить с вами о Карлотте.

– Да, мадемуазель?

– Вы спрашивали, не было ли у нее особых отношений с кем-нибудь из мужчин?

– Да-да.

– Я все это время думала. Понимаете, иногда трудно вспомнить сразу какие-то слова и обмолвки, на которые в свое время не обращаешь особого внимания. Так вот, я все думала, вспоминала и пришла к выводу.

– Да, мадемуазель?

– Я думаю, что ей нравился – или начинал нравиться – Рональд Марш. Тот самый, который унаследовал титул.

– Почему вы так считаете, мадемуазель?

– Во-первых, однажды Карлотта в самых общих чертах заговорила со мной о том, что, если человеку все время не везет, он меняется в худшую сторону. Что даже порядочный человек начинает поступать некрасиво. В общем, «виноват не он, виноваты обстоятельства» – первое, чем дурачит себя женщина, когда влюбляется в мужчину. Столько раз я слышала эту песню! И при всем своем уме Карлотта не нашла ничего лучшего, как повторить ее, будто только что родилась. «Ага, тут дело нечисто», – подумала я. Имени она не называла – разговор шел «абстрактный», но почти сразу же она упомянула о Рональде Марше и о том, как к нему несправедливы родственники. Поскольку она сказала это как-то вскользь, между прочим, я не связала ее слова с тем, что она только что говорила, но теперь я… не знаю. Мне кажется, она с самого начала имела в виду Рональда. Как вы думаете, мсье Пуаро?

И она серьезно посмотрела на моего друга.

– Я думаю, мадемуазель, что вы, вероятно, снабдили меня весьма ценными сведениями.

– Замечательно! – И Мэри захлопала в ладоши.

Пуаро благосклонно смотрел на нее.

– Вы, по всей видимости, не слыхали еще, что джентльмен, о котором вы говорите, Рональд Марш – лорд Эджвер, – только что арестован.

– О! – изумилась она. – Значит я со своими догадками немного опоздала.

– Нет, мадемуазель, я узнал о них своевременно. Благодарю вас.

– Ну как, Пуаро? – сказал я, когда Мэри вернулась за столик к Брайану Мартину. – Еще одно подтверждение, что вы ошибаетесь?

– Напротив, Гастингс. Подтверждение того, что я прав.

Несмотря на этот геройский ответ, я подумал, что его наверняка точит сомнение.

В последующие дни он ни разу не упомянул о деле Эджвера. Если я заговаривал о нем, Пуаро отвечал односложно, не выказывая никакого интереса. Другими словами, он умыл руки, поскольку вынужден был признать, что правильной была его первая версия, а не та, которая зародилась в его эксцентричной голове позднее, и что Рональд Марш виновен в смерти дяди. Но, будучи Пуаро, он не мог открыто этого заявить и предпочитал делать вид, что ему все равно.

Именно так я воспринимал тогда происходящее и, казалось, был прав. Он совершенно не интересовался тем, как продвигается дело в суде, хотя и узнавать было особенно нечего. Он занимался другими делами и, повторяю, проявлял полнейшее равнодушие к делу Эджвера.

Прошло целых две недели со времени событий, описанных мной в предыдущей главе, прежде чем я понял, что оценивал поведение своего друга совершенно неправильно.

Мы завтракали, и у тарелки Пуаро, как обычно, лежала стопка писем. Когда он стал перебирать их своими ловкими пальцами, я вдруг услышал радостное восклицание. В руках у него был конверт с американской маркой.

Он открыл его специальным маленьким ножичком, и я внимательно следил за ним, поскольку мне хотелось узнать, что его так взволновало. Внутри было письмо с довольно увесистым приложением.

Прочитав письмо дважды, Пуаро взглянул на меня.

– Хотите посмотреть, Гастингс?

И он протянул его мне. Вот что писала Люси Адамс:

– Значит, вы написали ей, – сказал я, откладывая письмо. – Зачем вам это понадобилось, Пуаро? И почему вы попросили ее прислать оригинал письма Карлотты Адамс?

Он оторвался от приложенных к письму Люси Адамс страничек.

– Честно говоря, не знаю, Гастингс. Но у меня была странная надежда, что оригинал поможет объяснить необъяснимое.

– Но текст остается текстом! Карлотта Адамс отдала письмо горничной, горничная опустила его в почтовый ящик. Все просто. И текст читается совершенно естественно.

Пуаро вздохнул.

– Знаю-знаю. В этом и состоит трудность. Потому что письмо, каким мы его прочитали, Гастингс, неправдоподобно!

– Чушь!

– Да-да, уверяю вас! Ведь ясно же, что некоторые вещи должны происходить – они вытекают одна из другой, подчиняясь логике событий. А это письмо… оно не согласуется с тем, что происходило. Здесь какая-то неувязка. Но кто в ней виновен: письмо или Эркюль Пуаро? Вот в чем вопрос.

– Неужели вы допускаете возможность, что виноват Эркюль Пуаро? – спросил я, стараясь не выходить за рамки приличий.

Пуаро бросил на меня взгляд, исполненный укоризны.

– Да, порой я ошибаюсь – но не теперь! А следовательно, если письмо кажется неправдоподобным, оно неправдоподобно. Оно содержит в себе некий факт, ускользнувший от нашего внимания. И я намерен выяснить, какой именно.

После чего он, вооружившись лупой, вернулся к оригиналу, передавая прочитанные листки мне. Я ничего примечательного в них не находил. Они были исписаны твердым, разборчивым почерком и слово в слово соответствовали тому, что мы читали в телеграфном сообщении.

Пуаро глубоко вздохнул.

– Все подлинно… и написано одной рукой, никаких подчисток. И тем не менее, как я уже сказал, оно неправдоподобно…

Он замолчал и протянул руку за листками. Я отдал их ему, и он снова занялся их изучением.

И вдруг я услышал крик.

К тому времени я уже встал из-за стола и, подойдя к окну, разглядывал серое, предвещавшее дождь небо, но его крик заставил меня обернуться.

Пуаро буквально дрожал от возбуждения. Его глаза светились зеленым кошачьим блеском, палец, которым он указывал мне на что-то, трясся.

– Видите, Гастингс? Скорее… посмотрите сюда!

Я подбежал к нему. На столе были разложены листки письма, но я по-прежнему не увидел в них ничего необычного.

– Смотрите же! Все листки имеют ровные края – они одинарные. Но у этого один край немного поврежден – он был оторван. Понимаете, что я имею в виду? Это был двойной лист, а значит, одна страница письма отсутствует.

Вид у меня был, я полагаю, преглупый.

– Но как это может быть? Письмо в таком случае должно было потерять смысл.

– Нет-нет! Оно приобрело новый смысл, вот в чем была идея. Прочтите и вы поймете.

Я склонился к письму.

– Видите? – говорил Пуаро. – Листок кончается на том месте, где она говорит о капитане Марше. Она жалеет его, и дальше: «Ему понравилось мое представление, и он…» – тут листок кончается, и на следующем мы читаем: «говорит: „Сам бы лорд Эджвер ничего не заметил…“» Но между ними был еще один лист! И «он» следующей страницы – не обязательно «он» предыдущей. В действительности – это совсем другой человек. Он-то и предложил ей пари. Заметьте, имени здесь нет. Ах, c'est epatant![77] Каким-то образом убийца завладевает письмом и видит, что оно с головой его выдает. Первая мысль – избавиться от письма, но затем он читает его вновь и видит, что оно может сослужить ему хорошую службу. Он вырывает одну страницу, и письмо превращается в обвинение против другого человека – человека, который был заинтересован в смерти лорда Эджвера. Это был просто подарок, бесценный сюрприз!

Признаюсь, я смотрел на Пуаро с восхищением, хотя нельзя сказать, что он убедил меня в своей правоте. Разве не могла Карлотта писать на листке, половина которого была оторвана раньше? Но Пуаро был так счастлив, что у меня не хватило духа подсказать ему столь прозаическое объяснение. И, в конце концов, он мог быть прав.

Тем не менее я не мог не обратить его внимания на вопрос, который естественно возникал из этой теории.

– Но каким образом этот человек, кто бы он ни был, завладел письмом? Мисс Адамс сама вынула его из сумочки и отдала горничной. Так, по крайней мере, утверждает горничная.

– Значит, мы должны предположить две возможности. Либо горничная лжет, либо в течение вечера Карлотта Адамс виделась с убийцей.

Я согласно кивнул.

– Мне кажется, что вероятнее второе. Нам до сих пор неизвестно, где находилась Карлотта Адамс после того, как она ушла из дома, и перед тем, как сдала портфель на Юстонском вокзале. Я думаю, что в это время она встретилась с убийцей в заранее условленном месте – возможно, они вместе поужинали. Он дал ей последние наставления. Может быть, она несла письмо в руке, собираясь опустить его. Может быть, она положила его возле своей тарелки в ресторане. Он видит адрес и настораживается. Затем незаметно кладет письмо в карман, находит повод выйти из зала, открывает его, читает, отрывает страницу и либо вновь потихоньку кладет его на стол, либо отдает ей со словами, что она обронила его. Как это произошло, не так важно, но два вывода для меня очевидны. Карлотта Адамс виделась с убийцей до или после убийства (у нее было время и после «Корнер-хаус»), а кроме того, я полагаю – возможно, ошибочно, – что тогда же убийца подарил ей золотую шкатулку. Если я прав, то убийца – Д.

– Не понимаю, при чем здесь золотая шкатулка.

– Послушайте, Гастингс. Карлотта Адамс не принимала веронал. Так утверждает Люси Адамс, да и я полагаю, что это правда. Она была спокойной, здоровой девушкой, не расположенной к подобного рода пристрастиям. Ни друзья, ни горничная не видели у нее прежде этой шкатулки. Почему же тогда она оказалась у нее в сумочке? Потому что кто-то хотел создать видимость, что она принимала веронал, причем достаточно долго, по крайней мере полгода. Представим себе, что она встретилась с убийцей после убийства. Он наливает ей вина, предлагает отпраздновать выигрыш пари, и она не знает, что в ее вине столько веронала, что она уже никогда не проснется.

– Ужасно, – сказал я, вздрогнув.

– Да уж чего хорошего, – сухо отозвался Пуаро.

– Вы собираетесь рассказать об этом Джеппу? – спросил я через минуту-другую.

– Не сейчас. Что я ему скажу? И что мне ответит наш милый Джепп? «Очередной миф! Она просто взяла лист, половина которого уже была оторвана». C'est tout[78].

Я виновато опустил глаза.

– Мне нечего будет возразить ему, потому что это действительно могло быть так. Но я знаю, что это не так, потому что не должно быть так.

Он замолчал и мечтательно улыбнулся.

– Подумайте, Гастингс, если бы это был аккуратный человек, человек порядка и метода, он бы отрезал страницу, а не оторвал ее. И мы ничего бы не заметили. Ничего!

– Значит, мы можем предположить, что он – человек безалаберный, – сказал я, улыбаясь.

– Нет-нет. Он скорее всего спешил. Видите, как неаккуратно оторвано? Да, у него наверняка было мало времени.

И, помолчав, Пуаро добавил:

– Я думаю, вам ясно, что у этого Д. – прекрасное алиби.

– Не понимаю, какое у него вообще может быть алиби, если сначала он убивал лорда Эджвера на Риджентгейт, а потом встречался с Карлоттой Адамс?

– В том-то все и дело, – ответил Пуаро. – Ему нужно неопровержимое алиби, и он, без сомнения, о нем позаботился. И еще одно: действительно ли его имя начинается с «Д», или это первая буква прозвища, которое было ей известно?

И добавил после паузы:

– Человек, имя или прозвище которого начинается с «Д». Мы должны найти его, Гастингс, мы должны найти его.

Следующий день начался с неожиданного посещения.

Мне стало жаль Аделу Марш, как только я ее увидел. Ее большие темные глаза казались еще темнее и больше, чем прежде. Под ними залегли черные круги, как будто она провела бессонную ночь. Тяжело было видеть столь измученное, несчастное лицо у совсем молоденькой девушки, почти ребенка. Пуаро усадил ее в кресло.

– Я пришла к вам, мсье Пуаро, потому что не знаю, как быть дальше. Если бы вы знали, как мне тяжело!

– Да, мадемуазель, – серьезно, с сочувствием произнес Пуаро.

– Я знаю, что вы сказали Рональду в тот день. Я имею в виду, когда его арестовали. – Она поежилась. – Он говорил, что вы вдруг подошли к нему, как раз когда он сказал, что ему наверняка никто не верит, и сказали: «Я вам верю». Это правда, мсье Пуаро?

– Правда, мадемуазель, именно так я и поступил.

– Понимаю, но я хотела спросить, правда ли, что вы действительно так думаете? То есть вы верите ему?

От волнения она вся подалась вперед, крепко сжав руки.

– Да, мадемуазель, – спокойно ответил Пуаро. – Я верю, что ваш кузен не убивал лорда Эджвера.

– О! – Ее щеки порозовели, а глаза раскрылись еще шире. – Значит… значит, вы считаете, что это сделал кто-то другой?

– Естественно, у меня есть кое-какие идеи… или, лучше сказать, соображения.

– А вы не скажете мне? Ну пожалуйста, пожалуйста!

Пуаро покачал головой.

– Боюсь, что это было бы… нечестно.

– Значит, вы подозреваете кого-то определенного?

Но Пуаро снова всего лишь покачал головой.

– Если бы я только знала немного больше! – умоляла девушка. – Мне сразу стало бы легче. И, возможно, я смогла бы вам помочь. Да, я в самом деле могла бы вам помочь.

Против ее молящих глаз трудно было устоять, но Пуаро продолжал качать головой.

– Герцогиня Мертонская по-прежнему убеждена, что это была моя мачеха, – задумчиво произнесла Адела и исподтишка посмотрела на Пуаро.

Он невозмутимо молчал.

– Но я не могу этого себе представить.

– Какого вы о ней мнения? О вашей мачехе?

– Я ее почти не знаю. Когда отец женился на ней, я училась в школе, в Париже. Когда я вернулась домой, она отнеслась ко мне, можно сказать, хорошо – то есть она почти не замечала меня. Мне она показалась очень глупой и… корыстной.

Пуаро кивнул.

– Вы упомянули о герцогине Мертонской. Вы часто видитесь с ней?

– Да. Она очень добра ко мне. Последние две недели я много бывала у нее. Все это так ужасно – сплетни, репортеры, Рональд в тюрьме. – Она вздрогнула. – Мне казалось, что у меня нет друзей. Но герцогиня отнеслась ко мне как к родной, и он тоже славный – я имею в виду ее сына.

– Он вам нравится?

– По-моему, он застенчив, суховат, с ним трудно найти общий язык. Но его мать так много рассказывает о нем, что мне кажется, будто я его хорошо знаю.

– Понятно. Скажите, мадемуазель, вы очень привязаны к своему кузену?

– К Рональду? Конечно! Он… мы мало виделись последние два года, но раньше он жил с нами, и я… я его просто обожала. Он все время шутил, дурачился. Он был единственной отдушиной в нашем мрачном доме.

Пуаро сочувственно кивал, и тем сильнее шокировал меня его следующий вопрос:

– Вы не хотите, чтобы его повесили?

– Нет, нет! – Девушка буквально задрожала. – Ни в коем случае! О! Если бы это только была… моя мачеха! Это наверняка она. Так говорит герцогиня.

– Ах! Если бы только капитан Марш остался в такси!.. Так?

– Да. То есть… что вы хотите сказать? – Она нахмурилась. – Я не понимаю.

– Если бы он не пошел за тем человеком… Кстати, вы слышали, как кто-то входил в дом?

– Нет.

– Что вы сделали, когда оказались в доме?

– Я побежала наверх – за жемчугом.

– Ну да. И вам понадобилось некоторое время, чтобы взять и принести его.

– Да. Я не сразу нашла ключ от шкатулки с драгоценностями.

– Разумеется. Чем сильнее спешишь, тем медленнее все делаешь. Итак, прошло некоторое время, прежде чем вы спустились вниз и увидели в холле своего кузена?

– Да. Он шел от библиотеки. – Она с усилием глотнула.

– Понимаю. Вы удивились, – сочувственно сказал Пуаро.

– Да. – Она с благодарностью посмотрела на него. – Он меня испугал. Я вдруг услыхала за спиной его голос: «Спасибо, Дела», – и чуть не упала.

– Да, – мягко произнес Пуаро. – Как я уже заметил, жаль, что он не остался на улице. Тогда таксист мог бы подтвердить, что он не входил в дом.

Она кивнула, и из глаз ее прямо на подол платья брызнули слезы. Она встала, и Пуаро взял ее за руку.

– Вы хотите, чтобы я спас его, так?

– Да, да! Ну пожалуйста! Вы не представляете…

Она стояла перед ним, стараясь сдержать слезы, сцепив пальцы рук.

– Вам нелегко жилось, мадемуазель, – мягко произнес Пуаро. – Я понимаю. Очень нелегко. Гастингс, вы не посадите мадемуазель в такси?

Я вышел с Аделой на улицу и поймал ей такси. К тому времени она взяла себя в руки и премило поблагодарила меня.

Когда я вернулся назад, Пуаро ходил взад и вперед по комнате, мрачно сдвинув брови.

Я был рад, когда зазвонивший телефон отвлек его от размышлений.

– Кто говорит? Джепп? Bonjour, mon ami[79].

– У него есть новости? – спросил я, подходя ближе к телефону.

После нескольких восклицаний Пуаро сказал:

– Да, а кто за ней приходил? Они знают?

Полученный ответ явно обескуражил моего друга. Его лицо смешно вытянулось.

– Вы уверены?

…

– Нет, это всего лишь неожиданно.

…

– Да, мне необходимо вновь все обдумать.

…

– Comment?[80] Что?

…

– И тем не менее я оказался прав. Да, деталь, как вы выразились.

…

– Нет, я по-прежнему так считаю. И прошу вас справиться еще в ресторанах неподалеку от Риджентгейт, Юстона, Тоттенхем Корт-роуд и, наверное, Оксфорд-стрит.

…

– Да, мужчина и женщина. И еще в районе Стрэнд, около полуночи. Comment? Что?

…

– Конечно я знаю, что капитан Марш был с Дортхаймерами. Но на свете, кроме капитана Марша, есть и другие люди.

…

– Говорить, что я упрям как баран… неприлично. Tout de même[81], помогите мне в этом, прошу вас.

Он положил трубку.

– Ну что? – нетерпеливо спросил я.

– Золотая шкатулка действительно была куплена в Париже, Гастингс, в известном магазине, который специализируется на такого рода вещах. Магазин получил письменный заказ от некой леди Акерли – письмо было подписано «Констанс Акерли». Естественно, такой дамы не существует в природе. Письмо было получено магазином за два дня до убийства. «Леди Акерли» просила выложить из рубинов ее инициалы и сделать надпись. Заказ надлежало выполнить срочно, за ним должны были заехать на следующий день. То есть накануне убийства.

– И его забрали?

– Да, и заплатили наличными.

– Кто приезжал за ним? – возбужденно спросил я, чувствуя, что мы близки к разгадке.

– Женщина, Гастингс.

– Женщина? – удивленно переспросил я.

– Да! Женщина – маленького роста, пожилая и в пенсне.

Мы посмотрели друг на друга в полном недоумении.

Насколько я помню, мы обедали с Уилдбернами в отеле «Кларидж» на следующий день.

И Пуаро, и я отправились туда без всякой охоты. Это было уже шестое приглашение, которые мы получили от миссис Уилдберн, настойчивой и любящей знаменитостей дамы. Невозмутимо снося отказы, она в конце концов предложила нам на выбор такое количество дней и часов, что мы вынуждены были капитулировать и решили, что чем скорее мы пройдем через это испытание, тем лучше.

После получения вестей из Парижа Пуаро сделался очень замкнутым и на все мои вопросы отвечал одно и то же:

– Здесь есть что-то, чего я не понимаю.

И несколько раз я слышал, как он тихонько бормотал:

– Пенсне. Пенсне в Париже. Пенсне в сумочке Карлотты Адамс.

В каком-то смысле я даже был рад, что мы приняли приглашение миссис Уилдберн. Я надеялся, что Пуаро немного развлечется.

Среди приглашенных был Дональд Росс, радостно нас приветствовавший. Мы оказались с ним рядом за столом, поскольку дам оказалось меньше, чем мужчин.

Напротив нас сидела Сильвия Уилкинсон, а слева от нее – и справа от миссис Уилдберн – молодой герцог Мертонский.

Мне почудилось (возможно, я ошибался), что ему было немного не по себе. Вряд ли ему, с его консервативными, я бы даже сказал – реакционными взглядами, пришлась по вкусу компания, в которой он оказался. По прихоти судьбы ему довелось жить в наши дни, а не в Средние века, и его страсть к суперсовременной Сильвии Уилкинсон казалась одной из тех анахроничных шуток, которые природа любит играть с людьми.

Глядя на прелестную Сильвию и слушая ее изумительный, хрипловатый голос, придававший очарование самым банальным высказываниям, я этому не удивлялся. Но со временем можно привыкнуть и к изумительной красоте, и к чарующему голосу! У меня мелькнула мысль, что, возможно, уже сейчас луч здравого смысла пробивается через пелену его всепоглощающей любви. Это пришло мне в голову после маленького инцидента, если не сказать – унизительного gaffe[82], допущенного Сильвией.

Кто-то (не помню кто), рассказывая о вышедшей недавно в Париже книге модной поэтессы, заметил, что «от нее веет ароматом Сафо», и это привлекло внимание Сильвии. «Что там в Париже? – тут же переспросила она. – „Сафо“? Не понимаю, почему все сходят с ума от этих духов? Мне кажется, что у них слишком резкий запах».

Как это иногда бывает во время общего разговора, именно в эту минуту все смолкли, и слова Сильвии прозвучали в полной тишине. Дональд Росс поперхнулся. Миссис Уилдберн громко заговорила о русской опере, и сидевшие рядом поспешно подхватили эту тему. Одна только Сильвия безмятежно поглядывала вокруг, совершенно не подозревая, что сказала глупость.

Тогда-то я и обратил внимание на герцога. Он стиснул зубы, покраснел и даже как будто немного отодвинулся от Сильвии. Не исключено, что в этот момент он впервые понял, что жениться на Сильвии Уилкинсон значит быть готовым к неприятным сюрпризам.

Я тоже обратился к своей соседке слева и задал первый пришедший мне в голову вопрос: «Кто эта забавная женщина в красном на противоположном конце стола?» На что моя соседка ответила, что это ее сестра. Пробормотав извинения, я повернулся к Россу и заговорил с ним, но он отвечал в основном междометиями.

Отвергнутый с обеих сторон, я в отчаянии обвел стол глазами и вдруг заметил Брайана Мартина. Он, наверное, пришел позже других, поскольку, когда мы садились обедать, его не было. Теперь он оживленно беседовал с какой-то хорошенькой блондинкой.

Я давно не видел его вблизи и был поражен происшедшей с ним переменой к лучшему. Его лицо разгладилось, он помолодел на несколько лет и выглядел спокойным и отдохнувшим. У него, казалось, было отличное настроение, он весело смеялся, рассказывая что-то своей визави.

Однако наблюдать за ним долго я не смог, поскольку моя грузная соседка меня простила и благосклонно позволила мне выслушать длинный монолог о том, какой прелестный благотворительный концерт она организовала для «бедных деток».

Пуаро ушел раньше других, так как у него была назначена встреча. Он расследовал загадочное исчезновение ботинок бельгийского посла и должен был прибыть в посольство в половине третьего. Прощаться с миссис Уилдберн он предоставил мне, и я долго ждал своей очереди, поскольку все устремилось к ней одновременно с возгласом «Дорогая!», и в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

Это был Дональд Росс.

– Разве мсье Пуаро уже ушел? А я-то хотел с ним поговорить.

Я объяснил ему, почему Пуаро пришлось уехать раньше.

Дональд растерянно молчал. Взглянув на него внимательнее, я заметил, что он расстроен. Он был бледен, и в глазах у него появилось странное, неуверенное выражение.

– Вы хотели поговорить с ним о чем-то конкретном? – спросил я.

– Не знаю, – медленно ответил он.

Я не мог скрыть своего удивления. Он покраснел.

– Понимаю, что это звучит глупо. Но дело в том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что-то, чего я не понимаю. Я… мне хотелось бы услышать мнение мсье Пуаро по этому поводу. Потому что я не знаю, как быть… Я не стал бы его беспокоить, но…

У Росса был такой жалкий вид, что я поспешил успокоить его:

– Пуаро непременно нужно было уехать, но я знаю, что он вернется домой не позже пяти. Почему бы вам не позвонить или не зайти в это время?

– Спасибо. Знаете, я, пожалуй, так и поступлю. В пять часов?

– На всякий случай позвоните сначала, – сказал я.

– Хорошо. Я позвоню. Спасибо, Гастингс. Возможно… возможно, это очень важно.

Я кивнул и повернулся к миссис Уилдберн, которая продолжала одаривать гостей ласковыми словами и вялыми рукопожатиями.

Исполнив свой долг, я вышел из зала и почувствовал, как кто-то берет меня под руку.

– Не бегите так! – произнес веселый голос.

Это была Мэри Драйвер – хорошенькая и прекрасно одетая.

– Добрый день! – сказал я. – Где вы прятались?

– В том же зале, что и вы, за соседним столом.

– Я не заметил. Как дела в магазине?

– Отлично, благодарю вас.

– Суповые тарелки пользуются успехом?

– Суповые тарелки, как вы нетактично выразились, пользуются успехом. Когда они всем порядком надоедят, придется придумать что-нибудь другое. Например, пузырь, который будет крепиться ко лбу с помощью пера.

– Какой ужас! – сказал я.

– Вовсе нет. Мы должны помочь страусам. Они уже давно живут на пособие по безработице.

И она засмеялась.

– До свидания. Я решила немного отдохнуть от магазина и сейчас поеду за город.

– Правильно сделаете, – одобрил ее я. – В городе сегодня ужасно душно.

Я тоже прогулялся по парку и вернулся домой около четырех. Пуаро еще не было. Он появился без двадцати пять с сияющими глазами и довольной улыбкой.

– Судя по всему, Холмс, – сказал я, – вы нашли посольские ботинки.

– Они должны были сыграть не последнюю роль в контрабанде кокаина. Очень остроумная затея. Последний час я провел в дамской парикмахерской. Там была одна шатенка, которая наверняка покорила бы ваше сердце.

Пуаро почему-то уверен, что я неравнодушен к шатенкам, а я считаю ниже своего достоинства спорить.

Раздался телефонный звонок.

– Наверное, это Дональд Росс, – сказал я, подходя к телефону.

– Дональд Росс?

– Да, молодой человек, с которым мы познакомились в Чизвике. Вы ему зачем-то нужны.

Я снял трубку.

– Алло, говорит капитан Гастингс.

– О, это вы? – раздался голос Росса. – Мсье Пуаро уже пришел?

– Да, только что. Хотите поговорить с ним или приедете?

– У меня всего несколько слов. Наверное, я могу сказать их и по телефону.

Когда трубку взял Пуаро, я стоял так близко, что слышал приглушенный голос Росса.

– Мсье Пуаро? – Голос звучал взволнованно и нетерпеливо.

– Да.

– Простите, что беспокою вас, но мне кажется очень странной одна вещь. Она связана со смертью лорда Эджвера.

Рука Пуаро, сжимавшая трубку, напряглась.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Вам это может показаться полнейшим вздором…

– Нет-нет, говорите.

– Мне это пришло в голову, когда сегодня за обедом речь зашла о Париже…

Я услышал очень слабый звонок.

– Одну секунду, – сказал Росс и, видимо, положил трубку рядом с аппаратом.

Мы молча ждали – Пуаро с трубкой в руке, я – стоя рядом с ним.

Прошло две минуты… три… четыре… пять.

Пуаро беспокойно пошевелился и взглянул на часы. Затем он опустил трубку на рычаг, снова поднял ее и вызвал телефонную станцию. Через несколько минут он повернулся ко мне.

– Трубка у Росса по-прежнему снята, но он не отвечает. Быстрее, Гастингс, найдите в телефонной книге его адрес. Мы немедленно едем к нему!

Через несколько минут мы уже сидели в такси. Пуаро был мрачен.

– Я боюсь, Гастингс, – признался он, – я боюсь.

– Но не считаете же вы… – Я остановился.

– Мы имеем дело с человеком, который уже дважды нанес смертельный удар. Он, не колеблясь, решится на третий. Он вертится, как крыса, спасая свою жизнь. Росс опасен, следовательно, от Росса нужно избавиться.

– Неужели то, что он собирается сказать, было так важно? – недоуменно спросил я. – По-моему, он так не считал.

– Значит, он ошибался. То, что он собирался сказать, было, я думаю, крайне важно.

– Но как и кому об этом могло стать известно?

– Вы сами сказали, что он говорил с вами там, в «Кларидже», в присутствии множества людей. Какое безумие! Почему, ну почему вы не привели его с собой? Надо было защитить его, проследить, чтобы никто не приближался к нему прежде, чем я его выслушаю!

– Но мне и в голову не пришло… откуда я знал… – заикаясь, произнес я.

– Простите, Гастингс. Вам не в чем себя винить. Я – даже я – не мог бы этого предвидеть. Убийца хитер, как тигр, и так же жесток. Ах! Мне кажется, мы никогда не приедем.

Но мы наконец приехали. Росс жил в Кенсингтоне, на втором этаже большого дома. Дверь в вестибюль была отворена, широкая лестница вела наверх.

– Как легко войти сюда незамеченным! – воскликнул Пуаро, поднимаясь в квартиру Росса.

На площадке второго этажа мы увидели узкую дверь, запиравшуюся автоматически. К ней кнопкой была приколота визитная карточка Росса.

Мы прислушались. Было совершенно тихо.

Я толкнул дверь, и, к моему удивлению, она открылась.

Мы вошли внутрь и оказались в узком холле. Прямо перед нами была гостиная, дверь в которую была отворена, слева еще одна комната.

Сначала мы направились в гостиную, представлявшую собой часть некогда большого зала. Она была неброско, но уютно обставлена. На маленьком столике в углу стоял телефон, рядом с ним лежала снятая трубка. В комнате никого не было.

Пуаро быстро, но внимательно осмотрелся и покачал головой.

– Это не здесь. Пойдемте, Гастингс.

Мы вернулись в холл и прошли в соседнюю комнату. Это была крохотная столовая. Спиной к двери сидел, вернее, лежал, уронив голову на стол, Росс.

Пуаро склонился над ним.

– Мертв. Заколот ударом в голову, – побледнев, как полотно, прошептал он.

События этого дня очень долго преследовали меня потом, как ночной кошмар. Я никак не мог избавиться от тяжелейшего чувства вины.

Когда вечером мы остались с Пуаро одни и я начал поносить себя за легкомыслие и беспечность, Пуаро остановил меня:

– Нет, друг мой, нет, не вините себя. Какие у вас могли возникнуть подозрения? Вы так доверчивы!

– А у вас они возникли бы?

– Я – другое дело. Я всю жизнь имею дело с убийцами и знаю, что каждый раз желание убить становится сильнее и сильнее, пока наконец самый тривиальный повод…

Он подавленно замолчал.

После того как мы обнаружили труп Росса, Пуаро совершенно ушел в себя. Со странным равнодушием наблюдал он за действиями вызванной нами полиции, за допросом жильцов дома. В глазах его стоял немой вопрос. Вот и сейчас, когда он заговорил, в глазах его появилось то же вопросительное выражение.

– У нас нет времени посыпать голову пеплом, Гастингс, – тихо сказал он, – нет времени размышлять, что произошло бы, если… Бедному Дональду Россу было что нам рассказать, а насколько это было серьезно, мы можем судить по тому, что его убили. Поскольку нам уже никогда не удастся его выслушать, то остается одно – догадаться. Мы должны догадаться, что его так удивило, и у нас есть ключ.

– Париж? – спросил я.

– Да, Париж.

Он встал и принялся ходить по комнате.

– Париж фигурировал в этом деле много раз, но, к сожалению, в обстоятельствах, друг с другом не связанных. «Париж» написано на золотой шкатулке. Париж, ноябрь прошлого года. Тогда там находилась Карлотта Адамс. Возможно, Росс тоже? Может быть, она была там с кем-то, кого Росс знал? Кого он видел с мисс Адамс и при каких обстоятельствах?

– Теперь мы никогда не узнаем, – сказал я.

– Ошибаетесь, узнаем! Должны узнать! Возможности человеческого мозга поистине безграничны, Гастингс! Что еще нам известно о Париже в связи с этим делом? Пожилая, маленького роста женщина в пенсне забрала шкатулку из магазина. Знал ли ее Росс? Герцог Мертонский находился в Париже в день убийства. Париж, Париж, Париж. Лорд Эджвер собирался в Париж – вот еще одна линия! Что, если его убили, потому что кто-то не хотел, чтобы он туда ехал?

Он сел и сосредоточенно нахмурился, весь во власти своих размышлений.

– Что же произошло за обедом? – пробормотал он. – Вероятнее всего, случайно услышанное им слово или фраза навела его на мысль о том, что он обладает какими-то важными сведениями, которым он до этого не придавал значения. Кто-нибудь упоминал в разговоре Францию, Париж? Я имею в виду – из сидевших рядом с вами, Гастингс?

– Упоминал, в связи с вышедшей там книгой.

И я рассказал о gaffe Сильвии Уилкинсон.

– Возможно, в этом и кроется разгадка, – задумчиво произнес Пуаро. – Слово «Париж» в сочетании с чем-то еще. Но с чем? Куда он в это время смотрел? И о чем говорил?

– О шотландских предрассудках.

– А на кого смотрел?

– Точно сказать не могу, но, по-моему, на тот конец стола, где сидела миссис Уилдберн.

– Кто сидел рядом с ней?

– Герцог Мертонский, потом Сильвия Уилкинсон и какой-то мужчина, которого я не знаю.

– Герцог. Возможно, он смотрел на герцога, когда прозвучало слово «Париж». Герцог в день убийства находился в Париже… а вдруг нет? Вдруг Росс вспомнил что-то свидетельствовавшее, что Мертона не было в Париже?

– Пуаро!

– Да, конечно, вы – и не только вы – сочтете такое предположение абсурдным. Скажите, у герцога был повод для убийства? Был, и еще какой! Почему же абсурдно предполагать, что он его совершил? Потому что он богат, занимает высокое положение в обществе, надменен? Его алиби ни у кого сомнения не вызывает, хотя, живя в большом отеле, алиби легко можно фальсифицировать. Чтобы съездить в Лондон и вернуться, нужно не так много времени. Скажите, Гастингс, Росс как-нибудь прореагировал на упоминание о Париже?

– Да, я теперь припоминаю, что он как будто поперхнулся.

– А как он говорил потом с вами? Растерянно? Смущенно?

– Да, именно так.

– Précisément[83]. Ему в голову приходит идея. Нелепая! Абсурдная! И тем не менее он не торопится высказать ее вслух. Сначала он хочет переговорить со мной. Но увы, к тому времени, когда он это решает, меня уже нет.

– Если бы только он сказал мне что-нибудь еще! – простонал я.

– Да, если бы… Кто был рядом в это время?

– Да в общем, все. Все прощались с миссис Уилдберн. Я не заметил, чтобы к нам кто-то прислушивался.

Пуаро вновь поднялся.

– А если я ошибался? – пробормотал он, снова принимаясь мерить шагами комнату. – С самого начала ошибался?

Я сочувственно наблюдал за ним, хотя понятия не имел, о чем он думает. «Улитка, а не человек», – говорил о нем Джепп и был совершенно прав. Я знал только, что сейчас он находится в противоречии с самим собой.

– По крайней мере, к этому убийству Рональд Марш отношения не имеет, – заметил я.

– Очко в его пользу, – рассеянно отозвался мой друг, – но сейчас меня занимает не он.

И Пуаро опять сел.

– Нет, я не мог во всем ошибаться. Помните, Гастингс, как однажды я задал себе пять вопросов?

– Помню, но смутно.

– Вот эти вопросы: Почему лорд Эджвер согласился на развод? Что произошло с письмом, которое, по его словам, он написал своей жене и которое она, по ее словам, не получила? Чем объяснить выражение ярости на его лице, которое вы заметили, выходя от него? Почему в сумочке Карлотты Адамс лежало пенсне? Почему кто-то позвонил леди Эджвер в Чизвик и повесил трубку?

– Да, теперь я вспомнил, – сказал я.

– Гастингс, все это время я руководствовался некой идеей. Идеей того, кто за всем этим стоял. Злодей-невидимка. На три вопроса я ответы нашел, и они согласуются с моей идеей. Но два вопроса до сих пор остаются без ответа. А это означает, что либо я ошибался и это не может быть тот человек, либо ответы на эти два вопроса слишком очевидны. Как вы полагаете, Гастингс? В чем здесь дело?

Поднявшись, он подошел к своему письменному столу, отпер его и вынул письмо, которое Люси Адамс прислала ему из Америки. Джепп согласился оставить его у Пуаро еще на несколько дней. Разложив листки перед собой, Пуаро в несчетный раз принялся их изучать.

Время шло. Я зевнул и взялся за книгу. Хотя Пуаро уже доказал, что «он» – совсем не обязательно Рональд Марш, кто такой «он» – понять из письма все равно было невозможно.

Я переворачивал страницу за страницей.

Возможно, я задремал…

И услышал, как Пуаро вскрикнул. Сон сразу улетучился.

Пуаро смотрел на меня с непередаваемым выражением, его глаза светились зеленым блеском.

– Гастингс, Гастингс!

– Что случилось?

– Помните, я говорил, что, если бы убийца был человеком аккуратным, человеком порядка и метода, он бы отрезал, а не оторвал страницу?

– Да.

– Я ошибался. Он человек порядка и метода. Страницу нужно было оторвать, а не отрезать! Посмотрите сами!

Я посмотрел.

– Ну, как, вам понятно?

Я покачал головой.

– Вы хотите сказать, что он спешил?

– Спешил он или нет, значения не имеет. Неужели вы не понимаете, друг мой? Страницу нужно было оторвать…

Я снова покачал головой.

– Я был слеп и глуп, – прошептал Пуаро. – Но теперь… теперь… я знаю, что делать!

Он вскочил на ноги.

Я тоже вскочил, ничего не понимая, но готовый помочь.

– Поехали! Сейчас только девять часов. Не слишком позднее время для визита.

Мы чуть ли не бегом спустились вниз по лестнице.

– Куда мы едем?

– На Риджентгейт.

Я решил, что правильнее всего будет молчать. Расспрашивать Пуаро в такие минуты бесполезно. Он находился в состоянии сильнейшего возбуждения. Пока мы ехали в такси, его пальцы выбивали на коленях дробь. Куда девалась его обычная невозмутимость!

Я вновь обдумал про себя каждое слово из письма Карлотты Адамс. К тому времени я уже знал его наизусть. Что имел в виду Пуаро, говоря про оторванную страницу? Я не понимал! Почему страницу нужно было оторвать? В чем тут был смысл?

Дверь нам открыл новый дворецкий. Пуаро сказал ему, что хочет видеть мисс Кэррол, и, пока дворецкий вел нас наверх, я в двадцатый раз подумал: куда мог деваться «греческий бог»? Он как сквозь землю провалился. Неожиданно по спине у меня прошел холодок. Что, если его тоже нет в живых?..

Вид мисс Кэррол, собранной, энергичной и, уж конечно, здравомыслящей, отвлек меня от этих фантастических размышлений. Она явно не ожидала нашего визита и посмотрела на моего друга с большим удивлением.

– Рад видеть вас, мадемуазель, – сказал Пуаро, склоняясь над ее рукой. – Я боялся, что вас здесь больше нет.

– Адела упросила меня остаться, – ответила мисс Кэррол. – И согласитесь, в такое время бедной девочке действительно необходима поддержка. Как минимум ей нужен буфер. А я, смею вас уверить, могу быть отличным буфером, мсье Пуаро.

У ее рта резко проступили складки, и я подумал, что с репортерами и прочей любопытствующей публикой она наверняка не церемонится.

– Мадемуазель, я всегда восхищался вашей энергией и силой воли. Мне кажется, мадемуазель Марш этих качеств недостает…

– Она мечтательница, – сказала мисс Кэррол. – Совершенно непрактична и всегда была такой. К счастью, ей не приходится зарабатывать себе на жизнь.

– Вы правы.

– Я полагаю, однако, что вы пришли сюда не для того, чтобы поговорить о практичности или непрактичности. Чем могу быть вам полезна, мсье Пуаро?

Вряд ли Пуаро понравился столь резкий переход к делу. Он предпочел бы приступить к нему исподволь, незаметно. Но с мисс Кэррол это было невозможно. Она строго смотрела на него через стекла пенсне.

– Мне необходимы точные сведения по некоторым вопросам, и я уверен, что могу полностью положиться на вашу память.

– Я была бы никудышным секретарем, если бы вы не могли этого сделать, – холодно ответила мисс Кэррол.

– Ездил ли лорд Эджвер в ноябре прошлого года в Париж?

– Да, ездил.

– Не можете ли вы сказать точно, когда?

– Мне нужно посмотреть.

Она выдвинула ящик стола, достала небольшую тетрадь и, перелистав ее, ответила:

– Лорд Эджвер уехал в Париж третьего ноября и вернулся седьмого. Кроме того, он уезжал туда двадцатого ноября. Вернулся четвертого декабря. Что-нибудь еще?

– Да. С какой целью он туда ездил?

– В первый раз – чтобы взглянуть на статуэтки, которые должны были через некоторое время продавать на аукционе. Во второй раз у него, насколько мне известно, никакой определенной цели не было.

– Мисс Марш ездила вместе с ним?

– Мисс Марш никогда и никуда не ездила вместе с ним, мсье Пуаро. Лорду Эджверу это просто не приходило в голову. В ноябре прошлого года она еще находилась в монастыре, в Париже, но я не думаю, чтобы он ее навестил – во всяком случае, я бы очень удивилась, если бы он это сделал.

– А сами вы никогда не сопровождали его?

– Нет.

Она с подозрением взглянула на него и спросила:

– Почему вы задаете мне эти вопросы, мсье Пуаро? Что вам нужно знать?

Вместо ответа Пуаро миролюбиво произнес:

– Мне кажется, мисс Марш очень расположена к своему кузену.

– Не понимаю, какое это имеет отношение к вам, мсье Пуаро.

– Она недавно приходила ко мне. Вам известно об этом?

– Нет, – с удивлением отозвалась мисс Кэррол. – Что ей было нужно?

– Она говорила мне о том, что очень расположена к своему кузену, хотя и не такими именно словами.

– В таком случае почему вы спрашиваете меня?

– Потому что я хотел бы знать ваше мнение.

На сей раз мисс Кэррол не стала уклоняться от ответа.

– По моему мнению, она даже чересчур к нему расположена.

– Вам не нравится нынешний лорд Эджвер?

– Я этого не говорила. Мы с ним разные люди, вот и все. Он легкомысленный человек. У него есть обаяние, не спорю. Он может вскружить девушке голову. Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы ей нравился человек посерьезнее.

– Например, герцог Мертонский.

– Я не знакома с герцогом. Но он, безусловно, относится к обязанностям, которые налагает на него положение в обществе, весьма серьезно. Впрочем, он неравнодушен к этой женщине… несравненной мисс Уилкинсон.

– Его мать…

– О, я тоже думаю, что его мать предпочла бы, чтобы он женился на Аделе. Но что могут матери? Сыновья никогда не хотят жениться на девушках, которые нравятся их матерям.

– Как вы думаете, кузен мисс Марш испытывает к ней какие-нибудь чувства?

– Какое это имеет значение теперь, когда он арестован?

– Значит, вы полагаете, что его признают виновным?

– Нет. Я считаю, что это сделал не он.

– И тем не менее его могут признать виновным?

Мисс Кэррол не ответила.

Пуаро встал.

– Не смею вас больше задерживать… Скажите, пожалуйста, вы были знакомы с Карлоттой Адамс?

– Нет, но я видела ее на сцене. Очень интересно.

– Да… – Пуаро задумался. – Но нам пора. Куда я положил свои перчатки?

Перчатки оказались на столе мисс Кэррол, и, протянув руку, чтобы взять их, Пуаро рукавом задел пенсне мисс Кэррол, которое упало на пол. Пуаро поднял его и, рассыпавшись в извинениях, вернул мисс Кэррол.

– Простите, что напрасно побеспокоил вас, – еще раз повторил он, прощаясь, – но у меня была надежда, что разгадка связана с пребыванием лорда Эджвера в Париже. Вот почему я расспрашивал вас о Париже. Слабая надежда, конечно, но мадемуазель Марш была так убеждена, что ее кузен непричастен к убийству!.. Всего доброго, мадемуазель.

Мы уже были в дверях, когда позади раздался голос мисс Кэррол:

– Мсье Пуаро, это не мое пенсне! Я ничего не вижу!

– Что? – Пуаро с изумлением посмотрел на нее и вдруг, стукнув себя по лбу, произнес: – Какой же я олух! Когда я нагнулся, чтобы поднять ваше пенсне, мое собственное пенсне выпало у меня из кармана, и, наверное, я перепутал его с вашим. Они так похожи!

Пуаро и мисс Кэррол обменялись пенсне, и мы окончательно откланялись.

– Пуаро, – сказал я, когда мы очутились на улице. – Вы не носите пенсне.

Он с восторгом посмотрел на меня.

– Великолепно! Какая сообразительность!

– Это было пенсне из сумочки Карлотты Адамс?

– Совершенно верно.

– Почему вы решили, что оно может принадлежать мисс Кэррол?

Пуаро пожал плечами:

– Она единственная из всех, кто связан с этим делом, носит пенсне.

– И все-таки это не ее пенсне, – задумчиво сказал я.

– Так она утверждает.

– До чего же вы подозрительны!

– Вовсе нет. Возможно, она сказала правду. Думаю, что она сказала правду. Иначе она вряд ли бы заметила, что я подменил пенсне. Они действительно очень похожи.

Мы неторопливо шли вдоль улицы. Я предложил взять такси, но Пуаро покачал головой.

– Мне нужно подумать, друг мой, а ходьба меня успокаивает.

Я не возражал. Вечер был душным, и я не спешил домой.

– Ваши расспросы о Париже были всего лишь отвлекающим маневром? – с любопытством спросил я.

– Не совсем.

– Но мы по-прежнему ничего не знаем о Д., – задумчиво продолжал я. – Как странно, что ни у кого из связанных с этим делом людей ни имя, ни фамилия не начинается с Д… кроме… как странно!.. Кроме Дональда Росса. А он мертв.

– Да, – грустно сказал Пуаро. – Он мертв.

Я вспомнил, как совсем недавно мы шли вместе с ним к метро, вспомнил еще кое-что и едва не споткнулся.

– Господи боже мой, Пуаро! – воскликнул я. – Вы понимаете?

– Что, друг мой?

– То, о чем говорил тогда Росс? Их было тринадцать. И первым из-за стола поднялся он.

Пуаро не ответил, и мне стало не по себе, как бывает всякий раз, когда сбываются дурные приметы.

– Удивительно, – тихо произнес я. – Согласитесь, что это удивительно.

– М-м?

– Я сказал, что это удивительно – насчет Росса и тринадцати человек за столом. Пуаро, о чем вы думаете?

К моему глубокому удивлению и, должен признаться, неудовольствию, Пуаро вдруг охватил приступ хохота. На глазах у него выступили слезы, и он буквально согнулся пополам, не в силах совладать с этим пароксизмом веселья.

– Что это вас так насмешило? – неприязненно спросил я.

– Ох-ох-ох, – стонал Пуаро. – Ничего. Я всего лишь вспомнил загадку, которую на днях услышал. Ответьте, Гастингс, кто это: две ноги, перья и лает, как собака?

– Курица, кто же еще, – вяло отозвался я. – Эту загадку я слышал еще от своей няни.

– Вы слишком хорошо информированы, Гастингс. Вам следовало сказать: «Не знаю». А я бы сказал: «Курица», – а вы бы сказали: «Но курица не лает, как собака», – а я бы сказал: «Я это специально вставил, чтобы труднее было догадаться». Что, если у инициала Д. – такое же объяснение?

– Чепуха!

– Для большинства людей да, но кое для кого… Ах, если бы мне было у кого спросить…

Мы шли мимо большого кинотеатра, из которого как раз в это время выходили после очередного сеанса люди, оживленно обсуждавшие свои дела, своих знакомых противоположного пола, свою работу и лишь изредка – только что увиденный фильм.

Переходя Юстон-роуд, мы услышали разговор какой-то пары.

– Прелесть, что за фильм, – вздохнула девушка. – А Брайан Мартин как хорош! Я ни одной его картины не пропускаю. Помнишь, как он проскакал по самому краю обрыва?

Ее спутник был настроен скептически.

– Сюжет глупый. Если бы у них хватило ума сразу расспросить Эллис – а сообразить было совсем нетрудно…

Дальнейшее я не расслышал. Дойдя до тротуара, я обернулся и увидел, что Пуаро стоит посреди дороги и на него с противоположных сторон едут два автобуса. Я инстинктивно закрыл глаза руками. Раздался леденящий душу визг тормозов, затем громыхнула сочная шоферская речь. Пуаро, сохраняя достоинство, ступил на тротуар. У него был вид лунатика.

– Вы сошли с ума? – спросил его я.

– Нет, друг мой. Просто… просто я понял. Там, в тот самый момент.

– Который мог бы стать последним в вашей жизни, – заметил я.

– Это не важно. Ах, друг мой, я был глух, слеп, глуп! Теперь я вижу ответы на все свои вопросы, да-да, на все пять. Все понятно. И так просто, по-детски просто!

Прогулка получилась необычной.

Весь оставшийся путь до дома Пуаро провел в глубокой задумчивости, тихо восклицая что-то время от времени. Я расслышал только, как однажды он сказал «свечи», а в другой раз «douzaine»[84]. Если бы я был сообразительнее, то, наверное, уже тогда мог бы догадаться, что к чему. Но, к сожалению, этого не произошло.

Как только мы вошли в дом, он бросился к телефону и позвонил в «Савой».

– Зря стараетесь, – сказал я, усмехаясь.

Пуаро, как я не раз говорил ему, никогда не знает, что происходит вокруг.

– Она занята в новой пьесе, – продолжал я, – и сейчас наверняка в театре. Еще только половина одиннадцатого.

Но Пуаро не слушал меня. Он предпочел говорить со служащим гостиницы, который явно сообщил ему то же самое, что и я.

– Вот как? В таком случае я хотел бы переговорить с горничной леди Эджвер.

Через несколько минут их соединили.

– Это горничная леди Эджвер? Говорит Пуаро. Мсье Эркюль Пуаро. Вы помните меня?

………

– Прекрасно. Случилось нечто очень важное. Не могли бы вы сейчас ко мне приехать?

………

– Да, очень важное. Пожалуйста, запишите адрес.

Он повторил адрес дважды и повесил трубку.

– О чем это вы говорили? – спросил я с любопытством. – У вас действительно есть какие-то новые сведения?

– Нет, Гастингс, новые сведения я получу от нее.

– О ком?

– О некой персоне.

– Вы хотите сказать, о Сильвии Уилкинсон?

– Нет, что касается ее, то о ней у меня сведений достаточно. Можно сказать, я знаю о ней все.

– О ком же тогда?

Но Пуаро только одарил меня одной из своих нестерпимо снисходительных улыбок и принялся лихорадочно приводить в порядок комнату.

Горничная приехала через десять минут. Невысокого роста, одетая в черное, она нервничала, не зная, как себя вести.

Пуаро устремился ей навстречу.

– О, вы пришли! Вы очень, очень добры. Пожалуйста, присядьте, мадемуазель… Эллис, если я не ошибаюсь?

– Да, сэр, Эллис.

Она уселась на стул, который придвинул ей Пуаро, и, сложив на коленях руки, взглянула на нас. Ее маленькое, бескровное личико было спокойно, тонкие губы упрямо сжаты.

– Для начала скажите, пожалуйста, мисс Эллис, как давно вы служите у леди Эджвер?

– Три года, сэр.

– Я так и предполагал. Ее дела известны вам хорошо.

Эллис не ответила, выражая всем своим видом неодобрение.

– Я хотел сказать, что вы наверняка знаете, кто ее враги.

Эллис сжала губы еще плотнее.

– Женщины всегда стараются ее чем-нибудь уколоть, сэр. Они чуть ли не все ее ненавидят. Зависть, сэр.

– Значит, женщины ее не любят?

– Нет, сэр. Она слишком красивая. И всегда добивается своего. А в театре все друг другу завидуют.

– Но что касается мужчин?..

По ее лицу скользнула кислая улыбка.

– Ими она вертит, как хочет, сэр, и с этим ничего не поделаешь.

– Согласен, – тоже улыбнулся Пуаро. – Но и с ними у нее, по всей видимости, возникают иногда…

Он не договорил и уже другим тоном задал новый вопрос:

– Вы знаете киноактера Брайана Мартина?

– О да, сэр!

– Хорошо?

– Даже очень хорошо, сэр.

– Наверное, я не ошибусь, если скажу, что чуть меньше года назад мистер Брайан Мартин был сильно влюблен в вашу хозяйку.

– По уши, сэр. И уж если вы меня спрашиваете, то я считаю, что он и сейчас в нее влюблен.

– Он надеялся тогда, что она выйдет за него замуж?

– Да, сэр.

– А как она к этому относилась?

– Она думала об этом, сэр. Я считаю, если бы его светлость согласился на развод, она бы за него тогда вышла.

– А потом, я полагаю, на сцене появился герцог Мертонский?

– Да, сэр. Он путешествовал по Штатам. Это была любовь с первого взгляда.

– И надежды Брайана Мартина лопнули, как мыльный пузырь?

Эллис кивнула.

– Мистер Мартин, конечно, зарабатывает очень прилично, – пояснила она, – но герцог, в придачу к деньгам, еще и родом из самой высшей знати. А для ее светлости это очень важно. Если она выйдет за герцога, то будет здесь одной из первых дам.

В голосе Эллис было столько спесивой гордости, что я даже развеселился.

– Стало быть, мистера Мартина она… как это говорится… отшила. И как он это перенес? Плохо?

– Ужасно, сэр.

– Ага!

– Один раз даже грозил ей пистолетом. А какие устраивал сцены! Прямо вспомнить страшно. И пить начал. Я думала, он с ума сойдет.

– Но потом ему стало легче.

– Похоже, что да, сэр. Но он все равно часто приходил. И взгляд у него сделался такой… тяжелый. Я предупреждала ее светлость, но она только смеялась. Уж очень ей лестно чувствовать свою силу, сэр.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Пуаро.

– Правда, в последнее время мы его реже стали видеть. Я думаю, это добрый знак. Хорошо бы он совсем успокоился!

– Да уж, – отозвался Пуаро, и что-то в его тоне насторожило горничную.

– Но ведь ей ничего не угрожает, сэр? – встревоженно спросила она.

– Боюсь, что ей угрожает серьезная опасность, – сурово ответил Пуаро, – но она ее сама накликала.

Его рука, которой он постукивал по каменной полке, задела вдруг вазу с цветами, та опрокинулась, и вода из нее залила лицо и волосы Эллис. Пуаро редко бывает неуклюжим, и я подумал, что он, должно быть, очень взволнован. Пуаро был безутешен. Не переставая извиняться, он побежал за полотенцем и осторожно помог горничной вытереться. Затем в руках его мелькнула банкнота, и он, нежно поддерживая горничную за локоть, проводил ее до порога. На прощание он еще раз поблагодарил ее за то, что она согласилась приехать.

– Но сейчас еще не так уж поздно, – сказал он, взглянув на часы. – Вы вернетесь в гостиницу раньше, чем леди Эджвер.

– О, это не имеет значения, сэр. Во-первых, она поехала ужинать после спектакля, а во-вторых, она не требует, чтобы я обязательно ее дожидалась. Когда ей это нужно, она меня предупреждает.

Я предполагал, что на этом наше общение с горничной закончится, но Пуаро неожиданно произнес:

– Простите меня, мадемуазель, но, по-моему, вы хромаете.

– Признаться, у меня побаливают ноги, сэр.

– Мозоли? – понимающе шепнул Пуаро.

Выяснилось, что он прав, и горничная получила много полезных советов от товарища по несчастью.

Наконец она ушла.

– Ну что, Пуаро, что? – спросил я, сгорая от любопытства.

– На сегодняшний вечер – все, мой друг. Завтра утром мы позвоним Джеппу и попросим его зайти. Мы также позвоним мистеру Брайану Мартину. Я думаю, ему есть что нам рассказать. Кроме того, я ему должен и хотел бы завтра расплатиться.

– Вот как?

Я искоса взглянул на него и увидел, что на его лице играет странная улыбка.

– Кого-кого, – воскликнул я, – а Брайана Мартина в убийстве лорда Эджвера заподозрить невозможно! Особенно после того, что мы сейчас узнали. Не мог же он быть влюблен в Сильвию до такой степени! Убить мужа, чтобы она могла выйти замуж за другого, – согласитесь, на это не способен ни один мужчина!

– Какое глубокое и точное суждение!

– Оставьте ваш сарказм, – сказал я с некоторым раздражением, – и покажите лучше, что это вы все время вертите в руках?

– Пенсне дражайшей Эллис, – ответил Пуаро и жестом фокусника поднес его к моим глазам. – Она его оставила у нас.

– Ничего подобного! Когда она уходила, пенсне было у нее на носу.

Пуаро нежно улыбнулся.

– Вы заблуждаетесь, Гастингс. На носу у нее действительно было пенсне, но это пенсне мы не так давно обнаружили в сумочке Карлотты Адамс.

У меня перехватило дыхание.

Звонить на следующее утро Джеппу было поручено мне. Голос у него был, прямо скажем, безрадостный.

– Это вы, капитан Гастингс? Ну, что он там еще затеял?

Я передал ему приглашение Пуаро.

– Зайти к вам в одиннадцать? А почему бы и нет? Может, он скажет что-нибудь интересное об убийстве Росса? Честно говоря, я бы от какой-нибудь идейки не отказался. Загадочная история! Ни одной ниточки, ни одного ключа!

– Мне кажется, ему есть чем поделиться, – ответил я. – Уж очень у него довольный вид.

– Чего нельзя сказать обо мне. Ладно, капитан Гастингс, я буду.

Следующий мой звонок был Брайану Мартину. Ему я, следуя инструкции Пуаро, сказал, что Пуаро удалось узнать нечто, наверняка представляющее интерес для мистера Мартина. Когда он спросил меня, что именно, я ответил, что не знаю, поскольку Пуаро ничего мне не рассказывал.

– Хорошо, – отозвался Брайан после долгой паузы. – Я приеду.

И повесил трубку.

Затем Пуаро, к моему удивлению, позвонил Мэри Драйвер и тоже попросил ее приехать. Он был сосредоточен, почти суров, и я воздержался от вопросов.

Первым приехал Брайан Мартин. Он прекрасно выглядел, но, как мне показалось, был несколько скован. Мэри Драйвер появилась почти тотчас же. Она удивилась, увидав его, но и он явно не ожидал встретить ее у нас.

Пуаро предложил им сесть и взглянул на часы.

– Инспектор Джепп сейчас приедет, – сказал он.

– Инспектор Джепп? – резко переспросил Брайан.

– Да, я пригласил и его – неофициально, как друга.

– Понятно.

Брайан погрузился в молчание. Мэри бросила на него быстрый взгляд и отвернулась. Она тоже думала о чем-то своем.

Через минуту в комнату вошел Джепп. Он, по моему мнению, также не ожидал встречи с нашими гостями, но вида не подал и приветствовал Пуаро со своей обычной шутливостью.

– Ну, мсье Пуаро, что все это значит? У вас возникла очередная гениальная идея?

– Ничего гениального, – ласково улыбнулся ему Пуаро. – Я всего-навсего хочу поделиться с вами одной историей – такой простой, что мне стыдно, как это я ее проглядел. Если позволите, я расскажу все по порядку, с самого начала.

Джепп вздохнул и посмотрел на часы.

– Если это займет не больше часа, – сказал он.

– Успокойтесь, друг мой, это займет гораздо меньше времени, – ответил Пуаро. – Насколько я понимаю, вам хотелось бы знать, кто убил лорда Эджвера, кто убил Карлотту Адамс и кто убил Дональда Росса, не так ли?

– Последнее мне действительно хотелось бы знать, – уклончиво ответил Джепп.

– Выслушайте меня, и вы узнаете все. Я буду скромен. («Как бы не так!» – невольно подумал я.) Я не стану ничего скрывать и откровенно, шаг за шагом, расскажу вам, как меня одурачили, как я послушно позволил себя одурачить, как беседа с моим другом Гастингсом и случайное замечание абсолютно незнакомого человека указали мне правильный путь.

Он сделал паузу, прокашлялся и приступил к тому, что я называю «чтением лекции».

– Начну с ужина в «Савое». Леди Эджвер сказала, что хочет переговорить со мной конфиденциально. Ей необходимо было избавиться от мужа. В конце нашей беседы она – на мой взгляд, весьма осторожно – заявила, что, если будет надо, она сама поедет к лорду Эджверу на такси и убьет его. Это услыхал Брайан Мартин, который вошел тогда в номер леди Эджвер.

Он повернулся к актеру.

– Что скажете? Так это было или нет?

– Это слышали все, – ответил Брайан Мартин. – Уилдберны, Марш, Карлотта – все.

– Согласен, совершенно с вами согласен. Но должен заметить, что у меня не было возможности забыть сказанное леди Эджвер. На следующее утро мистер Брайан Мартин специально приезжал сюда, чтобы напомнить мне об этом.

– Ничего подобного! – вскричал Брайан Мартин. – Я приезжал…

Пуаро жестом остановил его.

– Вы приезжали якобы затем, чтобы рассказать мне небылицу, насквозь лживую историю о том, что за вами якобы следят. Ею даже ребенка невозможно провести! Откуда вы ее выкопали? Из какого-нибудь старого фильма? Девушка, согласием которой вы должны заручиться, человек, которого вы узнали по золотому зубу… Боже правый! Друг мой, кто из молодых людей вставляет себе сейчас золотые зубы, тем более в Америке? Золотые зубы безнадежно устарели! Да и вообще вся история была нелепой! Но, только прикрывшись ею, вы осмелились заговорить о том, ради чего приехали. Вы стали настраивать меня против леди Эджвер, иначе говоря, готовить почву к тому моменту, когда она убьет своего мужа.

– Не понимаю, о чем вы, – прошептал смертельно бледный Брайан.

– Вы ни на минуту не допускаете, что лорд Эджвер согласится на развод, и полагаете, что я поеду к нему на следующий день. Но вам неизвестно, что планы лорда Эджвера изменились. Я еду к нему в то же утро, и он соглашается на развод. У леди Эджвер нет больше повода убивать своего мужа! Более того, он сообщает мне, что известил о своем согласии леди Эджвер письменно. Леди Эджвер тем не менее утверждает, что этого письма она не получала. Следовательно, она лжет, либо ее муж лжет, либо… кто-то перехватил письмо. Кто?

И тогда я задаю себе вопрос: почему мистер Мартин утруждает себя приездом ко мне и распространением небылиц? Что им движет? У меня возникает предположение, мсье, что совсем недавно вы были безумно влюблены в леди Эджвер. Лорд Эджвер говорил, что его жена собиралась выйти замуж за актера. Что ж, так оно, наверное, и было, но затем она передумала. К тому времени, когда приходит письмо лорда Эджвера с согласием на развод, она уже собирается выйти за другого – не за вас! Так что у вас была веская причина, чтобы перехватить это письмо.

– Я никогда…

– Вы получите возможность сказать все, что хотите. А пока не перебивайте меня, пожалуйста.

Итак, как чувствовали себя вы – избалованный идол, ни у кого не встречавший отказа? Думаю, что вас охватила бессильная ярость, стремление причинить леди Эджвер непоправимое зло. И если бы ее обвинили в убийстве – возможно, даже повесили, – вы могли бы считать, что добились своего.

– Боже милостивый! – воскликнул Джепп.

Пуаро повернулся к нему.

– Да-да, у меня возникла именно эта идея. И не случайно. Карлотта Адамс чаще всего виделась с двумя мужчинами: капитаном Маршем и Брайаном Мартином. Из этого вполне можно было сделать вывод, что на розыгрыш ее толкнул Брайан Мартин, богатый человек, для которого десять тысяч долларов не слишком крупная сумма. Мне с самого начала представлялось маловероятным, чтобы мисс Адамс поверила, будто Рональд Марш заплатит ей десять тысяч. Она была в курсе его финансовых затруднений. Брайан Мартин, безусловно, был более подходящей кандидатурой.

– Но я не… послушайте, я никогда… – прохрипел актер.

– Когда пришла телеграмма из Вашингтона с текстом письма мисс Адамс к сестре – o la-la! – я был очень разочарован. Получалось, что я ошибся в своих рассуждениях. Но позднее я сделал открытие. Получив само письмо, я выяснил, что в нем отсутствует одна страница. Значит, «он» совсем необязательно был капитаном Маршем!

К тому же у меня было еще одно доказательство. Арестованный капитан Марш упрямо твердил, что видел, как Брайан Мартин входил в дом лорда Эджвера. Но ему, человеку, обвиненному в убийстве, никто не верил. Кроме того, у мистера Мартина было алиби. Естественно! Этого следовало ожидать! Если убийство совершил мистер Мартин, хорошее алиби было ему крайне необходимо! Это алиби подтвердил только один человек – мисс Мэри Драйвер.

– Что вы хотите сказать? – вмешалась мисс Драйвер.

– Ничего, мадемуазель, – улыбаясь, ответил Пуаро, – кроме того, что в тот же день я встретил вас в ресторане, где вы обедали с мистером Мартином, и вы не поленились подойти ко мне и постараться убедить меня в том, что вашей подруге нравился Рональд Марш, а вовсе не Брайан Мартин, в чем я был убежден.

– Ничего подобного! – заявил актер.

– Вы могли не догадываться об этом, мсье, – спокойно возразил ему Пуаро, – но я думаю, что прав я. Именно этим, как ничем другим, объясняется ее неприязнь к леди Эджвер. Она невзлюбила ее из-за вас! Вы ведь рассказывали ей, как с вами обошлась леди Эджвер?

– М-м… да… я… должен был рассказать кому-то, а она мне…

– Сочувствовала. Да, она сочувствовала другим, я это тоже заметил. Итак, что же происходит дальше? Арестовывают Рональда Марша, и у вас гора падает с плеч. Вам не о чем больше беспокоиться. Хотя ваш план и не удался из-за того, что леди Эджвер в последнюю минуту все же поехала на ужин к сэру Монтегю Корнеру, козлом отпущения оказались не вы. Но затем, во время обеда, вы слышите, как Дональд Росс, этот симпатичный, но, в сущности, глуповатый юноша, говорит Гастингсу нечто доказывающее, что вы все-таки в опасности.

– Нет, нет, нет, – простонал актер. По его лицу градом катился пот. Он смотрел на Пуаро с ужасом. – Честное слово, я ничего не слышал, я ни в чем не замешан…

И тут мы все испытали потрясение.

– Да, это так, – спокойно согласился Пуаро. – Теперь, я надеюсь, вы достаточно наказаны за то, что посмели дурачить меня – Эркюля Пуаро!

Мы дружно охнули, а Пуаро безмятежно продолжал:

– Видите, я показываю вам все свои ошибки. Гастингс знает, что я задавал себе пять вопросов и на три из них легко нашел ответы. Кто перехватил письмо? Наверняка Брайан Мартин. Другой вопрос – что заставило лорда Эджвера радикально изменить свои взгляды и согласиться на развод? Я полагал, что либо он снова хотел жениться, либо стал жертвой шантажа. У лорда Эджвера были своеобразные вкусы. Возможно, кто-то докопался до каких-нибудь фактов его биографии, которые если и не позволили бы его жене требовать развода по английским законам, грозили бы ему скандалом. Думаю, этим и воспользовалась леди Эджвер. Лорд Эджвер предпочел избежать скандала и уступить. Но он не считал нужным скрывать свою ярость, когда думал, что его никто не видит, – этим и объясняется выражение его лица, которое случайно подметил Гастингс. Это же объясняет и ту поспешность, с которой он сказал «во всяком случае, не из-за того, что было в ее письме», хотя я не успел еще и предположить, что дело как раз в нем.

Оставались два вопроса. Первый: почему в сумочке мисс Адамс оказалось не принадлежавшее ей пенсне? И второй: почему кто-то звонил леди Эджвер в дом сэра Монтегю? Брайана Мартина я с этими вопросами соединить никак не мог и вынужден был прийти к выводу, что либо я заблуждаюсь относительно мистера Мартина, либо задаю не те вопросы. В отчаянии я еще раз очень внимательно перечитал письмо мисс Адамс и кое-что нашел. Да, я нашел кое-что новое!

Смотрите, вот это письмо. Видите, как оторвана страница? Неровно, как это часто бывает. Представьте теперь, что в последнем слове была еще одна буква, «а»…

Понимаете? Да-да, вы правы. Карлотта Адамс написала не «он», а «она». Розыгрыш придумала женщина!

Я составил список всех женщин, которые имели какое-либо отношение к этому делу. Помимо Сильвии Уилкинсон, их оказалось четверо: Адела Марш, мисс Кэррол, мисс Драйвер и герцогиня Мертонская.

Из этих четверых меня больше всего интересовала мисс Кэррол. Она носит пенсне, она находилась в ту ночь в доме лорда Эджвера, и она дала неточные показания, стремясь очернить леди Эджвер. Кроме того, она чрезвычайно энергична, собрана и способна на решительный поступок. Повод был мне неясен, но в конце концов, она работала у лорда Эджвера не один год, и у нее мог быть повод, о котором нам ничего не известно.

Я также не мог исключить из этого списка и мисс Аделу Марш. Она сама призналась мне, что ненавидела отца. Она нервная, импульсивная девушка. Что, если в тот вечер она, очутившись в доме, заколола отца, а затем хладнокровно отправилась в свою комнату за жемчугом? Представляете, в какой она пришла ужас, когда обнаружила в холле горячо любимого кузена, который последовал за ней, вместо того чтобы оставаться на улице?

Этим легко объяснить ее волнение в последующие дни, но его так же легко объяснить ее невиновностью и страхом, что убийство все-таки совершил ее кузен. Кроме того, я обратил внимание на одну мелочь. Как вы помните, на золотой шкатулке, найденной у мисс Адамс, стоял инициал Д., а я слышал, как кузен мисс Марш называл ее «Дела». В ноябре прошлого года она еще жила в Париже и могла встретиться там с Карлоттой Адамс.

Вы можете сказать, что нелепо было включать в этот список герцогиню Мертонскую. Но когда она приходила ко мне, я понял, что имею дело с человеком фанатического склада. Для нее вся жизнь сосредоточилась в сыне, и она вполне могла возненавидеть женщину, которая вознамерилась «погубить» его, до такой степени, чтобы организовать против нее заговор.

Теперь мисс Мэри Драйвер…

Он замолчал и посмотрел на Мэри. Она не отвела взгляда.

– Что у вас против меня? – спросила она.

– Ничего, мадемуазель, кроме того, что вы – друг Брайана Мартина и что ваша фамилия начинается с Д.

– Маловато.

– Но это не все. Вы обладаете умом и силой воли, которых хватило бы на то, чтобы совершить преступление. Остальные слабее вас.

Мэри закурила сигарету.

– Продолжайте! – весело сказала она.

– Действительно ли у Брайана Мартина было алиби или нет – вот что меня занимало. Если да, кто тогда вошел в дом, как утверждает Рональд Марш? И тут я вспомнил, что дворецкий лорда Эджвера очень похож на мистера Мартина. Его-то и видел капитан Марш. Я подумал, что, возможно, дело обстояло так: дворецкий обнаруживает, что его хозяин убит. На столе у него он находит конверт с французскими банкнотами на сумму, соответствующую ста фунтам. Он забирает деньги, выскальзывает из дома, оставляет их на хранение какому-нибудь дружку и возвращается назад, открыв дверь ключом лорда Эджвера. На следующий день труп обнаруживает служанка. Дворецкий считает, что ему ничто не грозит, поскольку убежден, что хозяина убила леди Эджвер, а деньги его дружок наверняка поменял на фунты еще до того, как их пропажа была обнаружена. Однако, когда выясняется, что у леди Эджвер алиби, и Скотленд-Ярд начинает интересоваться его биографией, он предпочитает исчезнуть.

Джепп одобрительно кивнул.

– Но что касается пенсне, ясности у меня по-прежнему не было. Если его владелицей была мисс Кэррол, то тогда все сходилось. Она могла перехватить письмо, а обсуждая детали розыгрыша с Карлоттой Адамс или встретившись с ней в вечер убийства, могла случайно или в волнении обронить пенсне, а та могла его подобрать.

Но пенсне, как я выяснил, не принадлежало мисс Кэррол. Мы с Гастингсом возвращались домой, я был расстроен неудачей и пытался привести в порядок свои мысли. И вот тогда случилось чудо.

Сначала Гастингс стал вспоминать происшедшее в определенной последовательности. Он обратил мое внимание на то, что Дональд Росс, один из тринадцати ужинавших у сэра Монтегю гостей, встал из-за стола первым. Я был слишком занят своими размышлениями и не обратил на слова Гастингса особого внимания, хотя и отметил механически, что, строго говоря, первой из-за стола поднялась леди Эджвер, которую позвали к телефону. Росс же встал первым из-за стола, когда окончился ужин. Подумав о леди Эджвер, я вспомнил детскую загадку, которая, как мне казалось, понравилась бы леди Эджвер – это был ее уровень. В шутку я загадал ее Гастингсу, но ему, как королеве Виктории, было не смешно. Потом я стал думать, кто бы мог рассказать мне об отношениях Брайана Мартина и Сильвии Уилкинсон. От нее я бы, разумеется, ничего не узнал. И тут, когда мы переходили дорогу, оказавшийся рядом прохожий сказал простую фразу.

Он сказал своей спутнице, что кто-то там должен был «сразу же расспросить Эллис». И мне все стало ясно.

Он оглядел нас.

– Да-да, пенсне, телефонный звонок, низенькая дама, забравшая шкатулку из парижского магазина. Ну конечно же, Эллис, горничная мисс Уилкинсон. Я быстро сложил в уме все остальное: свечи – тусклое освещение – миссис Ван Дузен – и я понял!

Пуаро снова оглядел нас.

– Итак, друзья, – тихо сказал он, – позвольте мне рассказать вам, что же на самом деле произошло в ту ночь.

Карлотта Адамс уходит из дома в семь часов. Она садится в такси и едет в «Пиккадилли Палас».

– Что? – вырвалось у меня.

– В «Пиккадилли Палас». Несколькими часами раньше она, назвавшись миссис Ван Дузен, сняла там номер. На ней очки с толстыми стеклами, которые, как мы все знаем, сильно меняют внешность. Как я сказал, она снимает номер и говорит, что едет вечерним поездом к пароходу в Ливерпуль и что багаж ее уже ушел. В восемь тридцать в гостиницу прибывает леди Эджвер. Ее проводят в номер «миссис Ван Дузен», где они меняются платьями, и Карлотта Адамс – а не леди Эджвер! – в светлом парике, платье из белой тафты и горностаевой накидке отбывает в Чизвик. Да-да, это возможно! Я был в доме сэра Монтегю вечером. Обеденный стол освещается только свечами, лампы притушены, Сильвию Уилкинсон никто близко не знает. Все видят золотые кудри, слышат знаменитый голос… О, это было совсем нетрудно! А если бы затея не удалась и кто-нибудь заметил бы «подмену» – что ж, это леди Эджвер тоже предусмотрела. Надев темный парик, пенсне и платье Карлотты, она берет портфель, платит по счету, садится в такси и едет на Юстонский вокзал. В туалете она снимает парик и сдает портфель в камеру хранения. Прежде чем отправиться на Риджентгейт, она звонит в Чизвик и просит позвать к телефону леди Эджвер. Так они договорились с Карлоттой. Если все в порядке и «подмену» не обнаружили, Карлотта должна просто сказать: «Да, это леди Эджвер». Стоит ли говорить, что мисс Адамс ни о чем не подозревала. Слова эти для Сильвии Уилкинсон означали, что ее путь свободен. Услыхав их, она едет на Риджентгейт. Там она сообщает дворецкому свое имя, проходит в библиотеку и совершает первое убийство. Разумеется, ей неизвестно, что с лестничной площадки ее видит мисс Кэррол. Она полагает, что единственным обвинением против нее станут показания дворецкого (который, как вы помните, никогда не видел ее, и к тому же на ней шляпа, закрывающая часть лица), а они будут опровергнуты показаниями двенадцати известных, имеющих вес в обществе людей.

Выйдя из дома, она возвращается на Юстонский вокзал, забирает портфель и снова превращается в шатенку. Теперь ей нужно скоротать время до возвращения Карлотты Адамс из Чизвика. Они договорились встретиться в определенное время. Леди Эджвер отправляется в «Корнер-хаус», сидит там, поглядывая на часы, поскольку время тянется медленно, и готовится ко второму убийству. Она кладет в сумочку Карлотты, которую та тоже отдала ей, золотую шкатулку, изготовленную в Париже. Возможно, она находит письмо Карлотты к сестре именно тогда. Возможно, это произошло раньше. Как бы то ни было, она видит на конверте адрес, и у нее возникают подозрения. Она вскрывает конверт и убеждается, что ее подозрения оправданны.

Возможно, первое ее побуждение – уничтожить письмо. Но почти сразу же она понимает, что может распорядиться им значительно лучше. Если оторвать у письма одну страницу, то оно читается как обвинение против Рональда Марша, человека, у которого был веский повод желать смерти лорда Эджвера. Даже если бы у Рональда было неоспоримое алиби, письмо все равно оставалось бы обвинением против мужчины – для этого нужно было оторвать всего одну букву в слове «она». Она так и поступает, затем кладет письмо обратно в конверт и прячет его в сумочку.

Наконец ей пора уходить, и она направляется к «Савою». Как только она видит, что к гостинице подъезжает ее машина, в которой сидит Карлотта Адамс, она ускоряет шаг, входит в вестибюль одновременно с Карлоттой и поднимается по лестнице наверх. Она скромно одета, и ее вряд ли кто замечает.

Наверху она проходит в свой номер, куда только что вошла и Карлотта. Горничная спит у себя. Они снова меняются платьями, и тут, наверное, леди Эджвер предлагает Карлотте Адамс бокал вина – чтобы отметить удавшуюся шутку. В бокале – веронал. Она поздравляет свою жертву и обещает прислать ей чек завтра утром. Карлотта Адамс отправляется домой. Ей очень хочется спать. Она пытается позвонить кому-то – возможно, мистеру Мартину или капитану Маршу, поскольку у них обоих номера телефонов «Виктория», но не в состоянии этого сделать. Она слишком устала. Веронал делает свое дело. Она ложится спать – чтобы никогда не проснуться. Второе преступление тоже совершается, как задумано.

Теперь что касается третьего преступления. Миссис Уилдберн дает обед. Сэр Монтегю Корнер упоминает о разговоре, который у него был с леди Эджвер в тот вечер, когда произошло убийство. Казалось бы, ничего особенного. Но Немезида уже занесла карающий меч над головой леди Эджвер. Говоря о вышедшей в Париже книге, кто-то упоминает Сафо, а для нее «Сафо» – всего лишь название модных духов, о чем она и оповещает присутствующих.

Но напротив нее сидит молодой человек, бывший на ужине в Чизвике и слышавший, как «леди Эджвер» беседовала с сэром Монтегю о греческой литературе. Карлотта Адамс была образованной, начитанной девушкой. Молодой человек в недоумении смотрит на леди Эджвер и вдруг понимает, что перед ним – другая женщина. Он потрясен. Он не знает, что и думать. Ему необходимо посоветоваться. Он вспоминает обо мне и обращается к Гастингсу.

Их разговор слышит леди Эджвер. Она достаточно умна и сообразительна, чтобы понять, что она каким-то образом выдала себя. Зная, что раньше пяти я домой не вернусь, она без двадцати пять приезжает к Россу. Он очень удивлен, но не испуган. Молодой, полный сил мужчина не боится женщины. Он проводит ее в столовую. Она сплетает какую-нибудь историю. Возможно, падает на колени или бросается ему на шею. А затем наносит удар – быстро и точно, как прежде. Наверное, он даже не успел вскрикнуть. И тоже умолк навеки.

Мы потрясенно молчали. Наконец Джепп хрипло спросил:

– Так значит… их всех убила она?

Пуаро кивнул.

– Но почему, если он был согласен на развод?!

– Да потому, что герцог Мертонский – один из столпов английского католицизма. Он ни за что на свете не женился бы на женщине, муж которой жив. Он тоже человек фанатического склада. Она могла бы выйти за него, только если бы осталась вдовой. Я не сомневаюсь, что она, так или иначе, пыталась повлиять на него в отношении развода, но у нее ничего не вышло.

– Зачем же тогда она послала к лорду Эджверу вас?

– Ah, parbleu![85] – Голос Пуаро задрожал от ярости, и даже его безупречный английский претерпел изменения. – Так меня задурачить! Сделать меня свидетелем, что у нее не было повода для убийства! Да, у нее хватило наглости превратить меня, Эркюля Пуаро, в свое послушновое оружие! Увы, ей это удалось. О, этот странный ум, детский и изощренный одновременно! Она хорошая актриса. Она превосходно сыграла удивление, когда я сообщил ей, что ее муж писал, что согласен на развод. Было ли ей хоть немного жаль кого-нибудь из своих жертв? Могу поклясться, что нет!

– Я говорил вам, какая она! – закричал Брайан Мартин. – Я предупреждал вас! Я знал, что она задумала его убить, я это чувствовал! И я боялся, что ей это сойдет с рук. Она умная! Она хитрая, умная дура! Да, я хотел, чтобы ее поймали! Я хотел, чтобы ее повесили!

Его лицо побагровело, дыхание осеклось.

– Ну-ну-ну, – сказала, взяв его за руку, Мэри Драйвер. У нее был голос няни, успокаивающей ребенка.

– А как насчет шкатулки с инициалом Д. и прочим? – спросил Джепп.

– Она заказала ее письмом и послала за ней в Париж свою горничную Эллис. Разумеется, Эллис всего лишь забрала шкатулку и расплатилась. Что внутри, она не знала. Кроме того, леди Эджвер позаимствовала у Эллис ее пенсне, которое помогло ей изменить внешность. Она случайно оставила его в сумочке Карлотты Адамс – это была ее единственная ошибка.

И все это я понял, когда переходил дорогу. Конечно, я остановился! Водитель автобуса был крайне невежлив, ну да бог с ним. Эллис! Пенсне Эллис! Эллис, забирающая шкатулку из магазина! Эллис, а следовательно, Сильвия Уилкинсон. Возможно, она позаимствовала у Эллис не только пенсне, но и еще кое-что…

– Что именно?

– Педикюрный ножичек для срезания мозолей…

Я поежился.

Новую томительную паузу прервал Джепп.

– Мсье Пуаро, это правда? – спросил он с надеждой в голосе.

– Правда.

Затем голос подал Брайан Мартин, и в этих словах, по моему мнению, отразился он весь.

– Послушайте, – брюзгливо произнес он, – но при чем здесь я? Меня-то вы зачем сюда вызвали? Чтобы испугать до смерти?

– Чтобы наказать вас за дерзость, мсье, – холодно ответил Пуаро. – Как вы посмели затевать глупые игры с Эркюлем Пуаро?!

И тут раздался смех. Мэри Драйвер хохотала от души.

– Так тебе и надо, Брайан! – сказала она, отсмеявшись, и повернулась к моему другу. – Не могу выразить, до чего я рада, что это не Ронни Марш! Он мне всегда нравился. И я счастлива – да, счастлива, что вы нашли человека, который ответит за смерть Карлотты! Что же касается Брайана, то… видите ли, мсье Пуаро, я собираюсь за него замуж. И если он надеется, что сможет жениться и разводиться каждые два-три года, как это принято в Голливуде, то совершает самую большую ошибку в своей жизни. Он женится на мне раз и навсегда.

Пуаро взглянул на ее решительно вскинутый подбородок, на пламенеющие волосы и вздохнул.

– Не удивлюсь, если все будет так, как вы сказали, мадемуазель. Я уже говорил, вы способны на многое. Даже на то, чтобы приручить кинозвезду.

Через день или два после описываемых событий мне пришлось срочно выехать в Аргентину, поэтому о суде над Сильвией Уилкинсон и о вынесенном ей смертном приговоре я узнал из газет. К моему удивлению, она вовсе не пыталась защищаться и сникла, как только ей предъявили обвинение, основанное на выводах Пуаро. Пока она могла гордиться своей хитростью и играть избранную роль, она не теряла хладнокровия, но когда ее разоблачили, она испугалась как ребенок, и тут уже было не до игры. На первом же допросе она призналась во всем.

Как я уже говорил, в последний раз я видел ее на обеде у миссис Уилдберн. Но когда я вспоминаю о ней, то всегда вижу, как она примеряет траур перед зеркалом в «Савое» с серьезным, отрешенным лицом. Я уверен, что в тот момент она не играла, а вела себя абсолютно естественно. Ее план удался, и ей больше не о чем было беспокоиться. Кроме того, я уверен, что ни одну из трех своих жертв ей не было жаль.

В заключение привожу здесь документ, который она распорядилась передать Пуаро после ее смерти. Он как нельзя лучше характеризует эту очаровательную, но совершенно бессовестную женщину.

События, описанные ниже, происходили примерно четыре года назад. Обстоятельства, по-моему, требуют, чтобы публике было представлено их честное изложение. Имеют место совершенно дикие, абсолютно нелепые слухи с намеками на то, что скрываются важные свидетельские показания и другая подобного рода чепуха. Эти ложные толки особенно характерны для американской прессы.

Вполне естественно, что в этой ситуации было бы желательно, чтобы отчет о случившемся не исходил от кого-либо из сотрудников экспедиции, то есть от тех лиц, которых можно было бы заподозрить в необъективности. Поэтому-то я и предложил взять на себя эту задачу мисс Эми Ледеран. Без сомнения, она именно тот человек, которому надлежит это сделать: в высшей степени профессионал, лишена предубеждений, так как не была прежде связана с экспедицией университета Питтстауна в Ираке, к тому же наблюдательный и мыслящий очевидец.

Не так-то легко было уговорить мисс Ледеран приняться за дело – пожалуй, это оказалось одним из самых трудных занятий за всю мою врачебную практику. А после того, как труд ее был завершен, мисс Ледеран проявила странное нежелание дать мне ознакомиться с рукописью. Я догадался, что отчасти причиною тому были критические замечания, сделанные ею относительно моей дочери – Шийлы. Я быстро разделался с этим, уверив ее, что дети ныне запросто нападают на родителей в печати и родителям даже приятно, когда дети получают свою долю. Кроме того, она крайне стеснялась своей литературной неопытности. Она уповала на то, что я «поправлю грамматику и прочее». Я, напротив, отказался изменить хотя бы слово. Стиль мисс Ледеран, на мой взгляд, энергичен, индивидуален и вполне уместен. Если она называет Эркюля Пуаро в одном абзаце «Пуаро», а в следующем – «мистер Пуаро», то такие вариации не только интересны, но и заставляют задуматься. В одном случае она, так сказать, «следит за формой» (а госпитальные сестры большие ревнители этикета), в другом – ее чисто по-человечески интересует то, о чем она рассказывает: церемонии и расшаркивания – забыты!

Единственное, что я сделал, – это позволил себе написать первую главу, чему поспособствовало письмо, любезно предоставленное мне одной из знакомых мисс Ледеран. Это по сути дела фронтиспис – беглый набросок портрета рассказчицы.

В Багдаде, в холле гостиницы «Тигрис палас» госпитальная сестра заканчивала письмо. Ее автоматическая ручка быстро скользила по бумаге.

Положив письмо в конверт, она адресовала его сестре Кершоу, больница Св. Кристофера, Лондон.

Едва она надела на авторучку колпачок, к ней подошел местный мальчишка:

– Джентльмен приходить, видеть вас, доктор Лейднер.

Сестра Ледеран обернулась. Она увидела человека среднего роста, немного сутуловатого, с каштановой бородой и спокойными усталыми глазами.

Доктор Лейднер увидел шатенку лет тридцати пяти с прямой уверенной осанкой. Он увидел добродушное лицо со слегка выпуклыми голубыми глазами. «Именно так и должна выглядеть медицинская сестра по уходу за нервными больными, – подумал он. – Жизнерадостная, здоровая, опытная, деловитая».

«Сестра Ледеран подойдет», – решил он.

Я далека от мысли, что я – писатель, да я, собственно, и не умею писать. Я занялась этим просто потому, что меня попросил доктор Райлли; почему-то, когда доктор Райлли просит вас о чем-нибудь, то отказать ему невозможно.

– Доктор, – говорила я, – какой же из меня литератор.

– Глупости, – сказал он. – Если хотите, считайте, что вы пишете историю болезни.

Что ж, конечно, можно взглянуть на дело и так. Доктор Райлли продолжал. Он сказал, что необходимо неприкрашенное простое описание случая в Телль-Яримьяхе.

– Если с ним выступит одна из заинтересованных сторон, это будет неубедительно. Так или иначе скажут, что оно пристрастно.

И, конечно, это была правда, чистая правда. Я все это пережила и при этом была, так сказать, посторонним человеком.

– Почему бы вам самому не написать, доктор? – спросила я.

– Я не был на месте событий. Вы – были. Кроме того, – добавил он со вздохом, – моя дочь мне не позволит.

Так эта девица помыкает им, прямо стыд. Мне так и хочется об этом сказать, когда вижу, как сверкают его глаза. Это самое слабое место доктора Райлли. Никогда не поймешь, шутит он или нет. Он всегда говорит обо всем ровным меланхолическим тоном, но почти всегда за этим что-то кроется.

– Что ж, – сказала я задумчиво, – должно быть, я смогу.

– Конечно, сможете.

– Только я не совсем понимаю, как к этому приступить.

– О, это хорошо известно. Начать надо с начала, продолжить до конца и в заключение закончить.

– Я даже не знаю, где и что было началом, – задумчиво произнесла я.

– Поверьте мне, сестра, начать не так трудно, как потом остановиться. По крайней мере, со мной всегда так, когда приходится выступать с речью. Меня надо хватать за фалды и удерживать изо всех сил.

– Вы шутите, доктор.

– Совершенно серьезно. Ну, теперь все?

Одна вещь еще беспокоила меня, и после минутного замешательства я сказала:

– Знаете, доктор, боюсь, у меня может получиться… ну, немного тенденциозно, в какой-то степени с личным оттенком.

– Боже мой, женщина, чем больше тут будет вашей личности, тем лучше! В этой истории живые люди, не манекены. Будьте пристрастной, будьте злой, будьте такой, какой вам нравится. Пишите по-своему. В конце концов, мы всегда сможем выкинуть куски, которые искажают истину. За дело! Вы женщина разумная и дадите разумный, здравый рассказ.

Вот как это было, и я пообещала приложить все силы.

Итак, я приступаю, но, как я уже сказала доктору, трудно понять, с чего же именно начать.

Полагаю, надо сказать пару слов о себе. Мне тридцать два года, зовут Эми Ледеран. Обучалась в больнице Св. Кристофера, потом два года работала акушеркой. Какое-то время работала частным образом. Четыре года работала в клинике мисс Бендикс на Девоншир-плейс. Выехала в Ирак с миссис Келси. Я ухаживала за ней, когда у нее родился ребенок. А когда она уезжала с мужем в Багдад, ее там уже ждала няня, которая несколько лет работала у ее друзей. Дети у них выросли, им надо было идти в школу, и они уезжали домой. Няня согласилась после их отъезда перейти к миссис Келси. Миссис Келси была еще довольно слаба, и ее очень беспокоила предстоящая поездка с таким маленьким ребенком, поэтому майор Келси договорился со мной, чтобы я поехала с ними и присматривала за женой и за ребенком. Они обещали оплатить мне проезд домой, если никому не потребуется медицинская сестра на обратную дорогу.

Нет необходимости описывать семью Келси; ребенок просто загляденье, миссис Келси – довольно милая, хотя и немного капризная.

Мне очень понравилось путешествие. Я никогда еще не совершала таких больших поездок по морю.

Доктора Райлли я встретила на пароходе. Этот черноволосый длиннолицый человек с низким печальным голосом говорил всякие смешные вещи. Думаю, ему нравилось морочить мне голову, скажет какую-нибудь несусветицу и смотрит – клюну я или нет. Он работал хирургом в местечке под названием Хассаньех, в полутора сутках езды от Багдада.

Я пробыла около недели в Багдаде, когда случайно наткнулась на него на улице, и он спросил, когда я ухожу от семейства Келси. Я сказала, что смешно меня об этом спрашивать, потому что Райты (вторая семья, о которой я упоминала) уезжают домой раньше, чем предполагали, и их сестра могла явиться хоть сейчас.

Он сказал, что слышал о Райтах и именно поэтому обратился ко мне.

– Дело в том, что у меня, возможно, найдется для вас работа.

– Больной?

Он поморщился, как бы задумавшись.

– Вряд ли это можно назвать болезнью. Это дама, у которой скорее просто «причуды».

– Ой! – сказала я.

(Обычно под этим кроется пьянство или наркотики!)

Доктор Райлли в объяснения не вдавался. Он был очень осторожен.

– Да, – сказал он. – Некая миссис Лейднер. Муж – американец, точнее американский швед. Он руководит крупными раскопками.

И доктор объяснил, что экспедиция ведет раскопки на месте большого ассирийского города, что-то вроде Ниневии. И хотя экспедиция размещалась не очень далеко от Хассаньеха, это было достаточно уединенное место, а доктора Лейднера уже некоторое время беспокоило здоровье его жены.

– Он особенно не откровенничал, но кажется, у нее приступы каких-то страхов на нервной почве.

– Она одна остается целый день с местными? – спросила я.

– Нет, при ней там неплохая компания, человек семь или восемь. Я не представляю себе, чтобы она бывала одна в доме. Но, по всей видимости, миссис Лейднер сама довела себя до тяжелого состояния. На плечах Лейднера огромное количество работы, а он с ума сходит из-за жены, мучается, что она в таком состоянии. Он считает, что ему будет легче, если он будет знать, что она под наблюдением надежного опытного человека.

– А что сама миссис Лейднер об этом думает?

Доктор Райлли серьезно заверил:

– Миссис Лейднер – совершенно очаровательная дама. Конечно, у нее всегда семь пятниц на неделе, но в целом она поддерживает его идею. – И добавил: – Она странная женщина. Масса увлечений, и, как мне кажется, невиданная лгунья. Но Лейднер, по-видимому, чистосердечно верит в то, что она на всю жизнь чем-то напугана.

– Что она сама сказала вам, доктор?

– О, она ко мне не обращалась! Я ей не подхожу по каким-то причинам. Лейднер сам пришел ко мне с этим предложением. Ну и как вы относитесь к этой идее? Вы бы посмотрели страну перед тем, как ехать домой, – они будут вести раскопки еще два месяца. А раскопки – довольно интересное занятие.

С минуту я раздумывала и наконец решилась.

– Что же, – сказала я, – пожалуй, я могла бы взяться за это.

– Великолепно, – сказал доктор Райлли, поднимаясь. – Лейднер сейчас в Багдаде. Я скажу, чтобы он зашел, и надеюсь, вы с ним поладите.

Доктор Лейднер приехал в гостиницу в тот же день. Это был человек средних лет, он был взволнован и держался несколько неуверенно. В нем была какая-то мягкость и благородство и вместе с тем – беспомощность.

Он казался очень преданным своей жене, но довольно плохо представлял себе, что с ней.

– Видите ли, – с растерянным видом говорил он, теребя бороду (позже я узнала, что это было ему свойственно), – моя жена, право же, в очень возбужденном состоянии. Я крайне беспокоюсь за нее.

– Она физически здорова? – спросила я.

– Да, я думаю, да. Нет, я бы не сказал, что с нею что-то случилось в физическом смысле. Но она, как бы это сказать, выдумывает всякое. Понимаете?

– Что именно? – спросила я.

Но он уклонился от прямого ответа.

– Она доводит себя совершенно не из-за чего… Я действительно не вижу оснований для ее страхов, – рассеянно пробормотал он.

– Страхов? Каких, доктор Лейднер?

– А просто, знаете ли, всякие ужасы на нервной почве, – неопределенно ответил он.

«Почти наверняка это – наркотики, – подумала я. – А он не понимает, в чем дело. Многие мужья не понимают. Задумались бы, почему их жены так раздражительны и отчего у них происходит резкая смена настроений».

Я спросила, одобряет ли сама миссис Лейднер мой приезд.

Его лицо прояснилось.

– К моему удивлению, да. К моему приятному удивлению. Она сказала, что это очень хорошая мысль. Сказала, что будет чувствовать себя намного безопаснее.

Это слово необычайно меня поразило. Безопаснее. Довольно странное она употребила слово. Я начала подозревать, что у миссис Лейднер психическое заболевание.

Он продолжал прямо-таки с юношеским задором:

– Уверен, что вы с ней прекрасно поладите. Она ведь на самом деле очаровательная женщина. – Он подкупающе улыбнулся. – Луиза предчувствует, что вы будете для нее величайшим утешением. И я ощутил то же самое, когда увидел вас. Вы выглядите, если позволите, человеком здравомыслящим, пышущим здоровьем. Без сомнения, вы то, что нужно для Луизы.

– Что же, попробуем, доктор Лейднер, – бодро сказала я. – Надеюсь, что смогу быть полезной вашей жене. Может быть, ее раздражают местные и цветные?

– Господи, что вы! – Он покачал головой, повеселев от этой мысли. – Моей жене очень нравятся арабы, она ценит их простоту и чувство юмора. Это у нее только второй сезон – мы женаты меньше двух лет, – но она уже может довольно сносно объясняться по-арабски.

Я помолчала с минуту, потом сделала еще одну попытку:

– Неужели вы, доктор Лейднер, не можете мне ничего сказать о причине страхов вашей жены?

Он замялся. Затем медленно произнес:

– Я надеюсь, что она скажет вам это сама.

Вот и все, что я смогла вытянуть из него.

Условились, что я поеду в Телль-Яримьях на следующей неделе.

Миссис Келси обосновывалась у себя дома в Алвияхе, и я была рада, что могла снять с ее плеч некоторые заботы на первых порах.

За это время я несколько раз слышала об экспедиции Лейднера. Знакомый миссис Келси, молодой командир эскадрильи, удивленно вытянул губы и воскликнул:

– Красотка Луиза! Так вот где она теперь! – Он повернулся ко мне. – Это мы ее так прозвали, вот и стала она Красоткой Луизой.

– Оттого, что такая красивая? – спросила я.

– Разве только по ее собственной оценке. Она-то уж, конечно, так и считает.

– Ну, не будь язвой, Джон, – сказала миссис Келси. – Ты знаешь, что не только она так считает. Многие в нее без памяти влюблены.

– Может быть, вы и правы. У нее зубы немножечко длинноваты, но она не лишена привлекательности.

– Ты сам терял голову из-за нее, – смеясь сказала миссис Келси.

Командир эскадрильи покраснел и смущенно признал:

– Впрочем, она пользуется успехом. А что касается Лейднера, он землю готов целовать, по которой она ходит, да и вся экспедиция молится на нее! И это принимается как должное.

– Сколько же их там? – спросила я.

– Народ у него всякого сорта, – с готовностью доложил молодой офицер. – Англичанин-архитектор, француз-священник из Карфагена[87], он занимается надписями – таблетки[88] и прочее. Потом – мисс Джонсон. Она тоже англичанка, так сказать, специалист по мелким поручениям. Маленький полный мужчина выполняет фотографические работы, кажется, Карл Рейтер. Он американец. И чета Меркадо. Бог знает какой они национальности, итальяшки какие-нибудь, наверное! Она довольно молода – этакое змееподобное существо, – вот уж кто ненавидит Красотку Луизу! Есть еще пара юнцов, вот и вся компания, в целом милая, хотя есть и люди со странностями. Так ведь, Пенниман? – обратился он к пожилому мужчине, который сидел в задумчивости, вертя пенсне.

Тот вздрогнул и поднял глаза.

– Да-да, в самом деле очень милая. Если брать по отдельности. Конечно, у Меркадо есть странности…

– У него такая неестественная борода, – вмешалась миссис Келси, – удивительно жидкая.

Майор Пенниман продолжал, не обращая внимания на то, что его перебили:

– Юноши – оба симпатичные. Американец довольно молчалив, а молодой англичанин говорит, пожалуй, слишком много. Смешно, обычно бывает наоборот. Сам Лейднер – изумительный человек, такой скромный, непритязательный. Да, по отдельности все они люди приятные. Но что ни говори, а когда я в последний раз ездил к ним, у меня создалось странное впечатление, что что-то там не так. Не знаю, что именно… Может быть, я придумываю, но все они показались мне неестественными. Была какая-то странная напряженная атмосфера. Может быть, лучше всего пояснить это тем, что все передавали масло друг другу слишком уж вежливо.

Немного смущаясь, так как вообще не люблю вылезать со своим мнением, я сказала:

– Если людей долго держать взаперти, то они действуют друг другу на нервы. Я знаю это по своему больничному опыту.

– Это верно, – сказал майор Келси. – Но сезон только начинается. Не мал ли срок, чтобы наступило подобное раздражение?

– Экспедиция – это, пожалуй, как наша жизнь здесь в миниатюре. Там свои группировки, и соперничество, и зависть.

– Похоже, будто у них в этом году больше новых людей, – сказал майор Келси.

– Дайте подумать. – Командир эскадрильи принялся считать по пальцам. – Молодой Коулман – новенький, как и Рейтер. Эммотт – был в прошлом году, как и Меркадо. Отец Лавиньи – новый человек. Он приехал вместо доктора Берда, который заболел в этом году и не смог выехать. Кэри – несомненно, бывалый человек. Он тут с самого начала, уже пять лет. Мисс Джонсон ездит почти столько же лет, как и Кэри.

– Я всегда думал, что они очень дружно живут там, в Телль-Яримьяхе, – заметил майор Келси. – Они были похожи на счастливое семейство. Это удивительно, если задуматься о человеческой природе! Я надеюсь, сестра Ледеран согласна со мной?

– Да, не могу отрицать, что вы правы, – сказала я. – Ссоры, насколько мне известно, возникают в больницах чаще всего из-за чепухи, например, из-за недоразумения с чашкой чая.

– Да, в замкнутом обществе люди становятся мелочными, – сказал майор Пенниман. – Но все равно у меня такое ощущение, что есть в данном случае еще что-то. Лейднер такой мягкий, непритязательный человек, удивительно тактичный. Ему всегда удавалось сохранять в экспедиции мир и хорошие отношения. И все же я действительно почувствовал тогда какое-то напряжение.

Миссис Келси засмеялась.

– И вы не понимаете, в чем тут дело? Да это прямо в глаза бросается!

– Что вы имеете в виду?

– Миссис Лейднер, конечно.

– Ну будет, Мэри, – сказал ее муж. – Она очаровательная женщина и уж никак не вздорная.

– Я не говорила, что она вздорная. Но она – причина раздора.

– Каким это образом? И зачем ей это?

– Зачем? Зачем? Просто ей стало скучно. Она не археолог, всего лишь жена одного из них. Ей надоело быть в стороне от событий, вот она и устроила себе собственную драму; развлекается тем, что сталкивает людей.

– Мэри, ты же ничего не знаешь. Ты просто придумываешь.

– Конечно. Я придумываю! Вот увидите, что я права. Красотка Луиза отнюдь не Мона Лиза. Она, может быть, делает это и без злого умысла, но ей нравится смотреть, что из этого получается.

– Она предана Лейднеру.

– Осмелюсь сказать, что я имею в виду не вульгарные интрижки. Но она allumeuse, эта женщина.

– Женщины так мило отзываются друг о друге, – сказал майор Келси.

– Я понимаю. Язва, язва, язва – вот что вы, мужчины, говорите в таких случаях. Но мы обычно не ошибаемся в отношении представительниц своего пола.

– Тем не менее, – задумчиво проговорил майор Пенниман, – даже если мы предположим, что весьма нелестные догадки миссис Келси верны, я не думаю, что они вполне объясняют ощущение напряжения, очень похожее на чувство, испытываемое перед грозой. У меня было впечатление, что вот-вот разразится буря.

– Полно, не пугайте сестру, – сказала миссис Келси. – Она собирается через три дня туда ехать.

– О, меня трудно испугать, – смеясь сказала я.

Тем не менее я задумалась над этими разговорами. Странное слово доктора Лейднера «безопаснее» снова пришло мне в голову. Не тайный ли страх его жены, беспричинный или вполне обоснованный, действовал на всех в партии? Или это реально существующее напряжение (или, может быть, неизвестная причина его) действовало ей на нервы?

Я посмотрела слово allumeuse[89], которое употребила миссис Келси, в словаре, но так и не добралась до его смысла.

Три дня спустя я уехала из Багдада… Мне было жалко покидать миссис Келси и девочку, которая была этакой маленькой куколкой и замечательно развивалась, набирая за неделю полагающееся количество унций. Майор Келси отвез меня на вокзал и дождался отхода поезда. Я должна была прибыть в Киркук на следующее утро, и там меня должны были встретить.

Спала я плохо. Я никогда не сплю хорошо в поезде. У меня был беспокойный сон. Однако на следующее утро, когда я выглянула в окно, стоял прекрасный день, и я почувствовала интерес к людям, которых мне предстояло увидеть.

Пока я стояла в нерешительности и осматривалась, я увидела молодого человека, направляющегося ко мне. У него было круглое розовое лицо; в жизни не видела никого более похожего на молодого человека из книжек мистера П.Г. Вудхауса[90].

– Хэлло, лоо, лоо! – сказал он. – Это вы медсестра Ледеран? Вы, должно быть. Можно догадаться. Ха-ха-ха! Моя фамилия Коулман. Меня послал доктор Лейднер. Как вы себя чувствуете? А, значит, вы завтракали? Это ваше имущество? Я вижу, совсем скромное, да? У миссис Лейднер – четыре чемодана, сундук, не считая картонки для шляп, патентованной подушки, того, другого, пятого, десятого. Я не заговорил вас? Идемте в старый автобус.

Снаружи нас ждал так называемый, как я узнала позднее, «станционный фургон». Он был немного похож на экипаж-линейку, немного на грузовик, немного на трамвай. Мистер Коулман помог мне в него забраться и объяснил, что лучше сесть рядом с шофером, чтобы меньше трясло.

Тряска! Я удивляюсь, как весь этот аппарат не развалился на куски. Ничего похожего на дорогу, какой-то проселок со сплошными рытвинами и ямами. Прославленный Восток в чистом виде! Как подумаю о великолепных магистралях Англии, начинает тянуть домой.

Мистер Коулман со своего сиденья позади меня все время кричал мне в ухо.

– Дорога в довольно хорошем состоянии, – в очередной раз крикнул он, когда нас так подкинуло на сиденьях, что мы чуть не стукнулись о потолок, и, очевидно, был совершенно серьезен.

– Очень хорошо встряхивается печень, – добавил он. – Вам следует это знать, сестра.

– Стимулирование печени мало мне поможет, если будет раскроена голова, – колко заметила я.

– Вы бы поездили здесь после дождя. Заносы – блистательные. То и дело летаешь из стороны в сторону.

Я не стала отвечать.

Вскоре нам пришлось переправляться через реку. Это совершалось на таком разваливающемся пароме, что, к моему удивлению – слава богу, – мы все-таки перебрались. Но окружающие, кажется, не нашли в этом ничего особенного.

Чтобы добраться до Хассаньеха, нам потребовалось четыре часа. Неожиданно для меня это оказался большой город, и с другого берега реки он выглядел очень неплохо; совершенно белый, с минаретами – он был прямо как в сказке. Но другим он стал, когда миновали мост и въехали в него; ужасный запах, развалины, грязь, беспорядок.

Мистер Коулман проводил меня к доктору Райлли, сказав, что доктор ждет меня на ленч.

Доктор Райлли был, как всегда, мил, и дом у него тоже был милый, с ванной, и все в нем было такое свежее, новое. Я с наслаждением приняла ванну и, когда привела себя в порядок и спустилась вниз, чувствовала себя великолепно.

Ленч был уже готов. Мы вошли. Доктор извинился за дочь, которая, как он сказал, всегда опаздывает. Мы только что покончили с очень вкусным блюдом – яйцо в соусе, когда она вошла, и доктор Райлли представил ее:

– Сестра, это моя дочь Шийла.

Она поздоровалась со мной за руку, выразила надежду, что я хорошо доехала, наспех сняла шляпу, холодно кивнула мистеру Коулману и села.

– Билл, – спросила она, – что у нас нового?

Он начал ей говорить о каком-то вечере, который должен состояться в клубе, а я стала присматриваться к ней.

Не могу сказать, чтобы я ее хорошо рассмотрела; занятие для меня слишком непривычное. Девица довольно бесцеремонная, но интересная. Черные волосы и голубые глаза, бледное лицо и накрашенные губы. Речь у нее была спокойная, но не лишена саркастичности, что меня немного раздражало. У меня под началом как-то стажировалась одна девица, работала она неплохо, я это признаю, но ее манеры постоянно меня сердили.

Насколько я могла заметить, мистер Коулман был увлечен ею – неужели такое возможно! Он немного заикался, и речь его стала еще более идиотской, чем прежде. Он напомнил мне большую глупую собаку, пытающуюся угодить хозяину и виляющую хвостом.

После ленча доктор Райлли отправился в больницу, а мистеру Коулману надо было кое-что достать в городе, и мисс Райлли спросила, не хочу ли я немного посмотреть город или предпочту остаться дома. Она сказала, что мистер Коулман зайдет за мной через час.

– Здесь есть что посмотреть? – спросила я.

– Есть несколько живописных уголков, – сказала мисс Райлли, – но не знаю, понравятся ли они вам, уж очень грязные.

То, что она сказала, несколько покоробило меня. Я никогда не считала, что живописность может сочетаться с грязью.

Кончилось тем, что она повела меня в клуб, довольно приличный. Он выходил на реку, и там были английские газеты и журналы.

Когда мы вернулись домой, мистера Коулмана еще не было, так что мы сели и поболтали немного. Это было не так-то просто.

Она спросила, знакома ли я уже с миссис Лейднер.

– Нет, – сказала я. – Только с ее мужем.

– О, – сказала она. – Интересно, что вы о ней думаете?

Я ничего на это не ответила, а она продолжала:

– Мне очень нравится доктор Лейднер. Все его любят. Я подумала, что это все равно что сказать: «Мне не нравится его жена».

Я опять промолчала, а она резко спросила:

– Что с ней? Вам доктор Лейднер не говорил?

Я не собиралась разводить сплетни о пациентке, даже еще не увидев ее, и сказала уклончиво:

– Насколько я поняла, она несколько переутомилась и нуждается в уходе.

Она засмеялась неприятно, резко.

– Боже мой, – сказала она. – Девять человек ухаживают за ней. Неужели этого недостаточно?

– Я думаю, им надо заниматься своей работой, – заметила я.

– Заниматься работой? Конечно, они должны заниматься работой. Но прежде всего Луиза. О, она представляет себе это очень хорошо.

«Да, – отметила я про себя, – не любите вы ее».

– Все-таки, – продолжала мисс Райлли, – не понимаю, чего она хочет от профессиональной госпитальной сестры. Я-то думала, что любительская опека ей больше по вкусу, чем кто-нибудь, кто будет запихивать ей градусник в рот, считать пульс и сводить все к простой реальности.

Должна признаться, меня это заинтересовало.

– Вы считаете, что с ней ничего не случилось? – спросила я.

– Конечно, с ней ничего не случилось. Эта женщина здорова как бык. «Бедная Луиза не спала», «У нее черные круги под глазами». Да нарисовала она их синим карандашом! На все готова, лишь бы привлечь внимание, чтобы все вертелись вокруг нее, носились с ней.

В этом, разумеется, уже что-то есть. У меня было много таких (с чем только не сталкиваются медсестры!) больных, страдающих ипохондрией, которым доставляло наслаждение заставлять домочадцев уплясывать вокруг них. И если врач или сестра говорили такому: «Вы абсолютно здоровы!» – они, конечно, не верили этому, и их неподдельному возмущению не было предела.

Вполне возможно, что миссис Лейднер – случай такого рода. Естественно, муж в первую очередь введен в заблуждение. Мужья, как я заметила, очень легковерны, когда дело касается болезней. Но все-таки кое-что не сходилось с тем, что я слышала ранее. При чем, например, тут слово «безопаснее»?

Смешно, до чего крепко это слово засело у меня в голове. Размышляя об этом, я спросила:

– А что, миссис Лейднер нервная женщина? Ее не нервирует, например, что она живет вдали ото всех?

– Что же тут нервничать! Боже! Их там десять человек! К тому же у них есть охрана из-за этих древностей. Нет, нет, она не нервная… ни в малейшей степени…

Казалось, ее поразила какая-то мысль, и она с минуту помолчала, медленно проговорив затем:

– Странно, что вы об этом спросили.

– Почему?

– Мы с лейтенантом Джервисом ездили туда на днях. Было утро. Почти все были на раскопках. Она сидела и писала письмо и, я думаю, не услышала, как мы подошли. Бой, который обычно сопровождает гостей, отсутствовал, и мы прошли на веранду сами. Миссис Лейднер, по-видимому, увидела тень лейтенанта Джервиса на стене и громко закричала. Извинилась, конечно. Сказала, подумала, что это какой-то чужой человек. Немного странно это. Даже если это был чужой человек, зачем же поднимать шум?

Я задумчиво кивнула.

Мисс Райлли замолчала, потом вдруг снова заговорила:

– Не знаю, что с ними случилось в этом году. У всех у них заскоки какие-то. Джонсон ходит хмурая, рта не раскрывает. Дейвид слова лишнего не скажет. Билла, конечно, не уймешь, но, кажется, остальным от его болтовни еще хуже. Кэри ходит с таким видом, словно вот-вот что-то случится. И все они следят друг за другом, как будто бы… как будто бы… О, я даже не знаю, не знаю, что сказать, но это странно.

«Что-то необыкновенное, – подумала я, – если два таких непохожих человека, как мисс Райлли и майор Пенниман, обратили на это внимание».

Тут как раз с шумом вошел мистер Коулман. С шумом – было очень подходящее выражение. Если бы он тут же высунул язык и завилял вдруг появившимся хвостом, вы бы даже не удивились.

– Хэлло, ло, ло, – крикнул он. – Самый лучший в мире покупатель – это я! Вы показали сестре все красоты города?

– Они не произвели на нее впечатления, – сухо сказала мисс Райлли.

– Это не ее вина, – горячо возразил он. – Такое захиревшее местечко, и на все про все одна лошадь!

– Никакого уважения к древности. Не могу понять, Билл, как ты попал в археологи?

– Не упрекайте меня за это. Все упреки моему опекуну. Он – ученая птица, член совета колледжа – пасется среди книг в комнатных тапочках, вот какой он человек. Такой подарок, как я, для него своего рода потрясение.

– Я считаю, страшно глупо из-под палки заниматься делом, которое тебе безразлично, – колко сказала девушка.

– Не из-под палки, Шийла, вовсе не из-под палки, старушка. Старик спросил меня, собираюсь ли я заняться делом, я сказал, что нет, вот он и схлопотал для меня здесь сезонную работу.

– Неужели ты в самом деле не имеешь представления о том, чем бы тебе хотелось заняться?

– Конечно, имею. По-моему, идеально было бы совсем не работать, иметь кучу денег, а время посвящать мотогонкам.

– Это же чушь какая-то, – сказала мисс Райлли, голос ее прозвучал довольно сердито.

– О, я понимаю, что об этом не может быть и речи, – бодро произнес мистер Коулман. – Поэтому, если мне все же приходится чем-то заниматься, меня мало волнует чем, лишь бы только не просиживать целыми днями за столом офиса. Я охотно согласился посмотреть мир. Была не была, сказал я и отправился в путь.

– Представляю, какая от тебя польза!

– Вот тут вы не правы. Я могу стоять на раскопках и с кем угодно кричать: «Иллялах!»[91]. Сказать по правде, я неплохо рисую. В школе я упражнялся в подделке почерков. Я могу классно подделывать документы и подписи, и мне еще не поздно этим заняться. Если мой «Роллс-Ройс» обрызгает вас грязью, когда вы будете ожидать автобус, знайте, что я преступил закон.

– Вы не думаете, что нам пора отправляться, вместо того чтобы без конца разглагольствовать? – холодно сказала мисс Райлли.

– До чего ж мы не гостеприимны, а, сестра?

– Я уверена, сестра Ледеран хочет поскорее устроиться на месте.

– Вы всегда во всем уверены, – с усмешкой отпарировал Коулман.

«Пожалуй, верно, – подумала я. – Самоуверенная дерзкая девица».

– Может быть, нам лучше отправиться, мистер Коулман, – сухо сказала я.

– Вы правы, сестра.

Я попрощалась за руку с мисс Райлли, поблагодарила ее, и мы двинулись в путь.

– Чертовски красивая девушка Шийла, – сказал мистер Коулман. – Но вечно отчитывает нашего брата.

Мы выехали из города и вскоре оказались на своего рода проселочной дороге среди зеленых хлебов. Она была очень тряская, вся в ухабах.

После получаса езды мистер Коулман указал на большой холм впереди, на берегу реки, и сказал:

– Телль-Яримьях…

Было видно, как там, словно муравьи, копошатся черные фигурки.

Пока я смотрела, они вдруг все побежали вниз по склону холма.

– Фидес[92], – сказал мистер Коулман. – Время прекращать работу. Мы заканчиваем за час до захода солнца.

Здание экспедиции находилось немного в стороне от реки.

Водитель заехал за угол, проскользнул под узкой аркой, и вот мы на месте.

Дом был выстроен так, что образовывал внутренний двор. Вначале существовала только его южная часть и небольшая пристройка с востока. Экспедиция достроила здание с двух других сторон. Поскольку план дома в дальнейшем представит интерес, я привожу здесь его грубый набросок. Вход во все комнаты был со двора, туда же выходили и окна. Исключение составляло первоначальное, южное здание, где были окна также и с видом наружу. Эти окна, однако, были закрыты с внешней стороны решеткой. Лестница в юго-западном углу вела на плоскую крышу с парапетом, проходящим по всей длине южной стороны здания, которая была выше остальных трех.

Мистер Коулман провел меня вкруговую вдоль восточной стороны двора на большую открытую веранду, занимающую центр южного здания. Он распахнул дверь, и мы вошли в комнату, где несколько человек сидели вокруг чайного стола.

– Тру-ру-ру, тру-ру-ру, – протрубил мистер Коулман, – вот и Сара Гэмп![93]

Дама, которая сидела во главе стола, поднялась и вышла поздороваться со мной.

Это было мое первое знакомство с Луизой Лейднер.

Я должна признаться, что моей первой реакцией на встречу с миссис Лейднер было удивление. Создается определенный образ человека, когда много слышишь о нем. В моем воображении миссис Лейднер была темноволосой, всегда чем-то недовольной женщиной. Раздражительной, готовой сорваться. К тому же я ожидала, что она, говоря откровенно, несколько вульгарна.

Она совершенно не была похожа на то, что я себе представляла. Начнем с того, что у нее были очень светлые волосы. Она была не шведка, как ее муж, но вполне могла сойти за нее по внешнему виду. Блондинка скандинавского типа, каких не часто встретишь. Миссис Лейднер была не молода. Я бы сказала, между тридцатью и сорока. Лицо – худощавое, среди белокурых волос можно было заметить седину. Глаза ее, несмотря на это, были восхитительны. Да, это были редкие глаза, их действительно можно было назвать фиолетовыми. Они были очень большими, под ними – легкие тени. Она была худенькой, хрупкой, и я бы сказала, что выглядела она очень утомленной и была в то же время очень живой, хотя это и звучит нелепо, но это именно то впечатление, которое у меня возникло. Я почувствовала к тому же, что она леди во всех отношениях. А это кое-что значит, даже в наши времена. Она протянула руку и улыбнулась. У нее был низкий, мягкий голос, американская медлительность речи.

– Очень рада, что вы приехали, сестра. Не выпьете ли чаю? Или вы хотите сначала взглянуть на свою комнату?

Я сказала, что попью чаю, и она познакомила меня с людьми за столом.

– Это мисс Джонсон, вот мистер Рейтер. Миссис Меркадо, мистер Эммотт. Отец Лавиньи. Мой муж скоро будет. Присаживайтесь сюда, между отцом Лавиньи и мисс Джонсон.

Я поступила, как мне было предложено, и мисс Джонсон принялась болтать со мной, расспрашивая о поездке и тому подобное.

Она мне понравилась. Напомнила старшую сестру, с которой я работала, когда проходила испытательный срок: мы все обожали ее и ради нее работали изо всех сил.

Насколько я могу судить, ей было лет пятьдесят, несколько мужеподобная внешность, коротко подстриженные волосы с проседью. У нее оказался неожиданно приятный низкий голос. Лицо – некрасивое, в щербинках, с до смешного курносым носом, который она имела привычку раздраженно потирать, если что-то беспокоило ее или сбивало с толку. Она носила твидовый пиджак, сшитый прямо как на мужчину, и такую же юбку. Уже через минуту она сказала мне, что родилась в Йоркшире.

Отца Лавиньи я нашла несколько встревоженным. Это был высокий мужчина с большой черной бородой и в пенсне. Я слышала, как миссис Келси говорила, что здесь есть французский монах, и теперь заметила, что отец Лавиньи был в рясе из какого-то белого шерстяного материала. Это меня порядком удивило, ибо я всегда считала, что, когда уходят в монастырь, оттуда уже не выходят…

Миссис Лейднер разговаривала с ним в основном по-французски, но со мной он говорил на приличном английском. Я заметила, что его проницательный быстрый взгляд переходит с одного лица на другое.

Напротив меня сидели еще трое. Мистер Рейтер был дородный, достаточно молодой мужчина в очках. У него были довольно длинные вьющиеся волосы и очень круглые голубые глаза. Я подумала, что он, наверное, был очаровательным младенцем, но теперь… Теперь он даже немного напоминал свинью. Другой молодой человек с гладкими волосами был коротко подстрижен. У него было вытянутое, несколько смешное лицо и очень хорошие зубы, и когда он улыбался, выглядел очень привлекательно. Говорил он мало, часто просто кивал, когда с ним разговаривали, или отвечал односложно. Как и мистер Рейтер, он был американец. И, наконец, миссис Меркадо, которую я не могла как следует рассмотреть, потому что, как ни взгляну в ее сторону, вижу ее жадный, направленный на меня взгляд, что несколько смущало, если не сказать большего. Можно было подумать, что медицинская сестра – это какой-то невиданный зверь, так она меня разглядывала. Какая невоспитанность!

Она была молода, лет двадцати пяти, смуглая, изящная, если вы понимаете, что я имею в виду. До некоторой степени привлекательная, но с довольно сильным влиянием того, что моя мама называла «примесью негритянской крови». На ней был очень яркий пуловер, и ногти покрашены в тот же цвет.

Чай был очень хорош – крепко заварен, – не то что жиденькое китайское пойло, которое всегда пила миссис Келси и которое было для меня настоящей пыткой.

На столе были тосты и джем, тарелка карамели и нарезанный кекс. Мистер Эммотт любезно мне все это передавал. Тихий, тихий, но замечал, когда моя тарелка становилась пустой.

Вскоре с шумом появился мистер Коулман и занял место по другую сторону мисс Джонсон. Казалось, на его нервы ничто не действовало. Он говорил без умолку.

Миссис Лейднер зевнула и бросила усталый взгляд в его направлении, но это не дало никакого эффекта. Впрочем, так же как и то, что миссис Меркадо, к которой он чаще всего обращался со своими речами, была больше занята разглядыванием меня и отделывалась от него небрежными репликами.

Как раз когда мы заканчивали чаепитие, с раскопок пришли доктор Лейднер и мистер Меркадо.

Доктор Лейднер любезно поздоровался со мной. Я видела, как его озабоченный взгляд быстро обратился на лицо жены, и он, кажется, был успокоен тем, что прочитал на нем. Затем он сел на другом конце стола, а мистер Меркадо уселся на свободное место рядом с миссис Лейднер. Это был высокий, худой, невеселый мужчина, намного старше своей жены, с болезненным цветом лица и жидкой, бесформенной бородой. Я была рада, когда он появился, потому что жена его перестала пялить на меня глаза и переключила внимание на него, следя за ним с тревогой, которую я посчитала необычной. Он же рассеянно помешивал чай и молчал. Кусочек кекса лежал нетронутым на его тарелке.

Однако еще одно место было не занято. Но вот отворилась дверь, и вошел мужчина.

Как только я увидела Ричарда, я поняла, что это красивейший мужчина из всех, которых мне приходилось видеть, – и тут же засомневалась, так ли это. Сказать, что мужчина красив, и в то же время сказать, что краше в гроб кладут, – явное противоречие, и все же это было так. Его голова, казалось, представляла собой кожу, сильно натянутую на череп, но на красивый череп. Острые очертания челюсти, виска и лба проступали так отчетливо, что он напоминал мне бронзовую скульптуру. С худого загорелого лица смотрели два ярчайших и самых синих, какие я когда-либо видела, глаза. Он был от меня примерно в шести футах[94], и ему, по-моему, было около сорока лет.

– Это наш архитектор, – представил его мне доктор Лейднер.

Тот приятно промурлыкал что-то с невнятным английским произношением и сел рядом с миссис Меркадо.

– Боюсь, что чай немного остыл, – сказала миссис Лейднер.

– О, не стоит беспокоиться, миссис Лейднер. Это за то, что я опоздал. Мне хотелось закончить составление плана тех стен.

– Джема, мистер Кэри? – спросила миссис Меркадо.

Мистер Рейтер подвинул вперед тосты. И я вспомнила, как майор Пенниман сказал: «Лучше всего пояснить это тем, что все передавали масло друг другу слишком уж вежливо».

Да, было что-то не совсем обычное в этом…

Оттенок официальности…

Вы бы не сказали, что здесь собрались люди, которые давно знают друг друга, а некоторые знакомы уже несколько лет.

После чая миссис Лейднер повела меня посмотреть комнату.

Пожалуй, сейчас самое время дать описание расположения комнат. Оно было очень простым, и в нем легко разобраться, если обратиться к плану. По обе стороны большого открытого портика, или веранды, – двери, ведущие в две основные комнаты. Та, что справа, – в столовую, где мы пили чай, та, что с другой стороны, – в точно такую же комнату (я назвала ее общей комнатой), которая использовалась в качестве гостиной и была своего рода неофициальной рабочей комнатой, то есть определенная часть чертежей (кроме строго архитектурных) делалась здесь, и наиболее мелкие тонкие кусочки керамики тоже приносили сюда. Через общую комнату был проход в так называемую комнату древностей, куда приносили все находки с раскопок и хранили их на полках и в специальных ящиках, а также складывали на больших скамьях и столах. Из этой комнаты выхода, кроме как через общую комнату, не было.

Рядом с комнатой древностей была спальня миссис Лейднер, вход в которую был со двора. Эта комната, как и другие в этой, южной, части дома, имела два зарешеченных окна, выходящих на вспаханные поля. Под углом к комнате миссис Лейднер примыкала комната доктора Лейднера, но без двери между ними. Это была первая комната в восточной стороне здания. Далее шла комната, предназначавшаяся для меня. За ней – комната мисс Джонсон и комнаты миссис Меркадо и мистера Меркадо. Далее следовали две так называемые ванные.

(Когда я употребила упомянутое название в присутствии доктора Райлли, он посмеялся надо мной и сказал, что это не то ванная, не то не ванная! Все-таки, когда вы привыкли к настоящему водопроводу, кажется странным называть ванными две грязные комнаты с лужеными сидячими ваннами, грязную воду в которые доставляют в жестяных банках из-под керосина.)

Вся эта сторона здания была пристроена доктором Лейднером к настоящему арабскому дому. Спальни были у всех одинаковые, в каждой по окну и по двери во двор. В северной части здания находились чертежная, лаборатория и фотографические комнаты.

Вернемся к веранде. Расположение комнат с другой стороны было очень похожим. Из столовой дверь вела в служебную комнату – офис. Здесь хранились документы, составлялся каталог, печатали на машинке. Соответственно комнате миссис Лейднер располагалась комната отца Лавиньи; он использовал ее также для расшифровки всего того, что называют таблетками.

В юго-западном углу находилась лестница на крышу. По западной стороне первыми шли кухонные помещения, затем четыре маленьких спальни, занимаемые молодыми людьми – Кэри, Эммоттом, Рейтером и Коулманом.

На северо-западе находилась фотолаборатория с сообщающейся с ней темной комнатой. Далее – лаборатория и за ней под большой аркой единственный вход внутрь здания, через который мы и прибыли. С внешней стороны находились помещения для обслуживающего персонала – местных жителей, караульное помещение для солдат – и конюшни, в том числе и для лошадей-водовозов. Чертежная располагалась справа от арки, занимая остающуюся часть северной стороны.

Я достаточно подробно обрисовала план дома, чтобы не было надобности возвращаться к нему позднее.

Как я сказала, миссис Лейднер сама провела меня по зданию и в конце концов поселила меня в моей комнате, выразив надежду, что я буду чувствовать себя удобно и ни в чем не буду нуждаться.

Комната была довольно мила, хотя и просто обставлена: кровать, комод, умывальник и стул.

– Бой приносит теплую воду перед ленчем и обедом, естественно, и утром. Если вам потребуется вода в какое-то другое время, выйдите наружу, хлопните в ладоши и, когда подойдет бой, скажите jib mai, har[95]. Как, запомните?

Я сказала, что да, и, немного запинаясь, повторила фразу.

– Правильно. И уверенным громким голосом. Арабы не воспринимают ничего, сказанного «обычным английским голосом».

– Языки – забавная вещь, – сказала я. – Кажется, что не может быть такой массы языков.

Миссис Лейднер улыбнулась.

– В Палестине есть храм, в котором молитва господня написана, насколько я помню, на девяноста различных языках.

– Что вы! Я должна написать об этом моей старой тете. Ей будет интересно, – сказала я.

Миссис Лейднер потрогала кувшин и таз, машинально немного подвинула мыльницу.

– Я надеюсь, у вас здесь все будет благополучно, и вы не будете скучать, – сказала она.

– Я редко скучаю, – заверила я ее. – Жизнь не настолько длинна, чтобы скучать.

Она не ответила, продолжала, задумавшись, забавляться с умывальником. Вдруг она остановила взгляд своих темно-фиолетовых глаз на моем лице.

– Что именно сказал вам, сестра, мой муж?

Известно, что отвечают на такие вопросы.

– Я поняла с его слов, что вы немного переутомились, вот и все, – бойко сказала я. – И что вы просто хотите, чтобы кто-то заботился о вас и избавил от лишних хлопот.

Она задумчиво наклонила голову.

– Да, – сказала она, – это совершенно верно.

Это было несколько загадочно, но я не собиралась расспрашивать. Вместо этого я сказала:

– Я надеюсь, вы позволите мне помочь вам, в чем потребуется, по дому. Вы не должны давать мне бездельничать.

Она слегка улыбнулась:

– Спасибо, сестра.

Затем она села на кровать и, к некоторому моему удивлению, начала довольно обстоятельный допрос. Я говорю «к некоторому удивлению», потому что с первого взгляда на нее я определила, что миссис Лейднер – леди. А леди, судя по моему опыту, очень редко проявляют интерес к частной жизни людей.

Но миссис Лейднер, казалось, стремилась узнать все, касающееся меня. Где я училась и когда. Отчего меня потянуло на Восток. Почему доктор Райлли меня рекомендовал. Она далее спросила меня, бывала ли я в Америке и нет ли у меня в Америке родственников. Один или два вопроса, которые она мне задала, показались мне совершенно бессмысленными, но их значение я поняла позже.

Затем ее поведение вдруг переменилось. Она улыбнулась теплой лучезарной улыбкой и ласково сказала, что она очень рада моему приезду и что я буду для нее поддержкой.

Она встала с кровати и сказала:

– Вы не хотите подняться на крышу и посмотреть на закат? Он в это время тут восхитителен.

Я охотно согласилась.

Когда мы выходили из комнаты, она спросила:

– Много ли народу было в багдадском поезде? Не было ли каких-нибудь мужчин?

Я ответила, что как-то не особенно обращала внимание. Что были двое французов в вагоне-ресторане накануне вечером, еще была группа из трех человек, которые, как я поняла из их разговора, имели отношение к трубопроводу.

Она кивнула, издав какой-то невнятный звук, как вздох облегчения.

Мы поднялись на крышу.

Там сидела на парапете миссис Меркадо, а доктор Лейднер наклонился, рассматривая груды разложенных рядами камней и керамики. Тут были крупные вещи, которые он называл жерновами, пестами, долотами, каменными топорами, были еще осколки керамики со странными узорами на них, каких я никогда не видела прежде.

– Проходите сюда! – крикнула миссис Меркадо. – Правда, очень красиво?

Действительно, закат был красивый. Хассаньех, с заходящим позади него солнцем, казался каким-то сказочным, а река Тигр выглядела в своих берегах фантастической, не реальной рекой.

– Разве это не красота, Эрик? – сказала миссис Лейднер.

Доктор поднял рассеянный взгляд.

– Очаровательно, очаровательно, – пробормотал он, продолжая сортировать черепки.

Миссис Лейднер улыбнулась.

– Археологов интересует только то, что лежит у них под ногами. Небо, небесные светила для них не существуют, – сказала она.

– Есть такие странные люди, – заметила, хихикнув, миссис Меркадо. – Вы скоро в этом убедитесь, сестра. – Она помолчала немного и добавила: – Мы так рады, что вы приехали. Мы так переживаем за нашу милую миссис Лейднер, ведь правда, Луиза?

– В самом деле? – Ее голос прозвучал неодобрительно.

– Да-да, сестра. Ей в самом деле очень нехорошо. Всякие тревоги и отклонения. Знаете, когда мне говорят о человеке «у него просто нервы», я всегда говорю, что ничего не может быть хуже. Нервы – это сердце и центр всякого человека, разве не так?

«Кошка, кошка», – подумала я.

– Вам не нужно теперь обо мне беспокоиться, Мэри, – сухо сказала миссис Лейднер. – Сестра будет ухаживать за мной.

– Конечно, конечно, – с улыбкой подтвердила я.

– Несомненно, теперь будет все иначе, – сказала миссис Меркадо. – Мы все чувствовали, что ей надо обратиться к врачу или что-нибудь делать. Нервы у нее расшатаны, никудышные нервы, верно, Луиза?

– Да, и до такой степени, что, кажется, я вам действую на нервы своими нервами, – сказала миссис Лейднер. – Давайте лучше поговорим о чем-нибудь более интересном, чем мои противные хвори.

Я поняла тогда, что миссис Лейднер относится к тем женщинам, которые легко наживают себе врагов. В ее тоне ощущалась какая-то равнодушная грубость (нет, я не упрекаю ее за это), которая вызвала румянец на бледных щеках миссис Меркадо. Она еще было попыталась сказать что-то, но миссис Лейднер поднялась и пошла к своему мужу на другую сторону крыши. Сомневаюсь, чтобы он слышал, как она подошла, лишь когда она положила ему на плечо свою руку, он быстро повернулся. На его лице были любовь и как бы нетерпеливый вопрос.

Миссис Лейднер слегка кивнула головой. Вскоре рука в руке они дошли до конца парапета и вместе стали спускаться по лестнице вниз.

– Как он ей предан, правда? – сказала миссис Меркадо.

– Да, – сказала я, – приятно смотреть.

– Что вы на самом деле о ней думаете? – спросила она меня, слегка понизив голос.

– Да ничего особенного, – решительно сказала я. – Просто, мне кажется, немного утомлена.

Ее глаза продолжали буравить меня, как это было за чаем.

– Вы работали в психиатрической клинике? – спросила она.

– Нет, – сказала я. – Господи, почему вы об этом спрашиваете?

Миссис Меркадо немного помолчала.

– Вы знаете, какой она бывает странной? Доктор Лейднер вам рассказывал? – поинтересовалась она.

Я против сплетен о своих больных. С другой стороны, по своему опыту знаю, что зачастую трудно узнать всю правду от родственников, а пока не узнаешь правды, работаешь наугад, и от этого мало пользы. Конечно, когда распоряжается врач – другое дело. Он сообщает все, что вам необходимо знать. Но в данном случае лечащего врача не было. Доктора Райлли никогда сюда в качестве врача не приглашали. Нет, я не была уверена, что доктор Лейднер рассказал мне все, что мог бы рассказать. Часто инстинкт заставляет мужа быть сдержанным – честь ему и хвала, замечу я. Но все-таки чем больше бы я знала, тем лучше могла бы определить, какой линии поведения мне придерживаться. Миссис Меркадо (я отнесла ее мысленно к породе злобных кошачьих) явно умирала от желания поговорить. И, откровенно говоря, как по-человечески, так и по работе, мне хотелось услышать, что она скажет. Можете считать это кумушничеством, как хотите.

– Как я понимаю, миссис Лейднер не совсем нормально себя вела? – сказала я.

Миссис Меркадо неприятно рассмеялась.

– Не совсем нормально? Я бы так не сказала. Пугала она нас до смерти. Раз ночью ей пальцы стучали в окно. Потом кисть, отделенная от руки. Дошло до того, что желтое лицо прижалось к стеклу, а когда она подбежала к окну, там никого не оказалось. Ну, скажу я вам, от этого забегают по спине мурашки.

– Может быть, чьи-то шутки, – предположила я.

– Да нет, выдумывает она все это. Вот три дня назад в обед в деревне, почти за милю отсюда, где идут взрывные работы, раздались взрывы. Она вскочила да как завопит. Доктор Лейднер кинулся к ней и повел себя самым возмутительным образом. «Ничего страшного, дорогая, ничего страшного», – твердил он, не переставая. Мне кажется, сестра, что мужчины таким образом потакают женским истерическим выходкам. Жаль, куда это годится? Выдумкам не следует потворствовать.

– Не следует, если это действительно выдумки, – сухо сказала я.

– А что же это еще?

Я не ответила, потому что не знала, что сказать. Странное дело. Ну, взрывы и крики – это естественно для любого человека в нервозном состоянии. Но эта история с померещившимся лицом и кистью руки – нечто другое. Мне представлялось, что здесь одно из двух: либо миссис Лейднер сочинила это (точно так же, как ребенок, рассказывающий небылицы о чем-нибудь, чтобы сделать себя центром внимания), либо кто-то ее разыгрывает. Такого рода шутку какой-нибудь не лишенный воображения малый вроде мистера Коулмана мог посчитать очень забавной. Я решила получше к нему присмотреться. Нервнобольного можно напугать так до потери рассудка.

Миссис Меркадо сказала, искоса поглядывая на меня:

– Не кажется ли вам, сестра, что так она выглядит интереснее? Женщина, с которой постоянно что-то случается?

– И много ли с ней всякого такого происходило? – спросила я.

– Ну, первый ее муж погиб во время войны, когда ей было только двадцать. Я думаю, это очень трогательно и романтично, не так ли?

– Это просто один из способов самовозвеличения, – сказала я сухо.

– Ой, сестра! Как вы это точно заметили! Это ведь и на самом деле так. Сколько слышишь, как женщины говорят: «Если бы только Дональд – или Артур, или как там его еще звали – был жив». А я себе думаю, а если бы и был, то был бы скорее всего полным, скучным, раздражительным человеком среднего возраста, вот и все.

Стало темнеть, и я предложила спуститься вниз. Миссис Меркадо согласилась и спросила, не хочу ли я посмотреть лабораторию.

– Мой муж находится там, работает.

Я сказала, что очень бы хотела, и мы отправились туда. На столе горела лампа, но никого не было. Миссис Меркадо показала мне кое-какие инструменты и несколько медных украшений, которые были в обработке, а также несколько костей, покрытых воском.

– Где же Джозеф? – забеспокоилась миссис Меркадо.

Мы заглянули в чертежную, где работал Кэри. Он едва поднял голову, когда мы вошли, и я была поражена чрезвычайно напряженным выражением его лица. И я вдруг подумала: «Этот человек дошел до предела. Вот-вот у него будет все валиться из рук». И я вспомнила, что еще кто-то отмечал такую же его напряженность.

Когда мы выходили, я обернулась, чтобы еще раз взглянуть на него. Он склонился над бумагой, и эти сильно выпирающие «как на мертвой голове» кости уж очень были заметны. Может быть, это и чересчур, но мне подумалось, что он словно рыцарь в стародавние времена, который собирается на битву и знает, что ему суждено погибнуть.

И вновь я ощутила какую-то необычную и совершенно необъяснимую силу обаяния этого человека.

Мы нашли мистера Меркадо в общей комнате. Он объяснял какой-то новый способ обработки миссис Лейднер. Она сидела на простом деревянном стуле и вышивала тонким шелком цветы, и я еще раз была поражена ее необыкновенно хрупкой неземной внешностью. Она скорее была похожа на сказочное существо, чем на что-то из плоти и крови.

– Ах, вот где ты, Джозеф! – воскликнула миссис Меркадо. – А мы думали найти тебя в лаборатории.

Он подскочил испуганный и смущенный, как будто появление жены нарушило какую-то магию.

– Я… Мне… мне надо скорей идти, – заикаясь проговорил он. – Я как раз посредине… посредине этого… – Он не закончил фразу и направился к двери.

Миссис Лейднер сказала ему вслед своим нежным певучим голосом:

– Вы должны дорассказать мне как-нибудь в другой раз. Это так интересно.

Она взглянула на нас, улыбнулась очень доброжелательно, но с отсутствующим видом и снова склонилась над вышиваньем.

Через несколько минут она сказала:

– Вон там, сестра, есть немного книг. У нас довольно хорошие книги. Выбирайте и присаживайтесь.

Я подошла к книжной полке. Миссис Меркадо постояла минуту-две, потом повернулась и вышла. Когда она проходила мимо меня, я увидела ее лицо, мне не понравилось его выражение. Оно было перекошено от ярости.

Невольно я вспомнила кое-что из того, что говорила о миссис Лейднер миссис Келси. Мне не хотелось думать, что это правда, потому что миссис Лейднер мне понравилась, но я была озадачена тем, что в ее словах не было и намека на правду.

Я не думаю, что только она была тому виной, но факт оставался фактом: ни милый агли[96] мисс Джонсон, ни обыкновенная маленькая злючка миссис Меркадо никак не могли спорить с ней ни внешностью, ни обаянием. И вообще, мужчины есть мужчины во всех частях света. Я в своей работе часто сталкиваюсь с этим. Меркадо был мелкой рыбешкой, и я считаю, что миссис Лейднер было, в сущности, наплевать на его обожание, но его жену это задевало. Если я не ошибаюсь, это ей было даже очень не безразлично, и она с удовольствием подложила бы миссис Лейднер свинью, если б могла.

Я смотрела на сидящую миссис Лейднер, как она занимается вышиванием прелестных цветов, такая далекая, отсутствующая. Я почему-то почувствовала, что мне надо предупредить ее. Мне показалось, что она, наверное, не представляет себе, насколько глупыми и жестокими могут быть ревность и ненависть и как мало надо для того, чтобы их вызвать.

И тут я сказала себе: «Эми Ледеран, ты – дура. Миссис Лейднер не девочка. Ей почти сорок, если даже не уже сорок, и она должна знать о жизни все, что следует».

И вместе с тем мне казалось, что все равно она, может быть, не знает. Такой у нее странный, невинный взгляд.

Я попыталась представить себе, какая у нее была жизнь. Я знала, что замужем за доктором Лейднером она всего лишь два года. А как сказала миссис Меркадо, первый ее муж умер почти пятнадцать лет назад.

Я подошла и устроилась около нее с книгой, но ненадолго. Вскоре мне уже пришлось идти мыть руки перед едой. Ужин был отличный – какое-то совершенно блестящее кэрри[97]. Все рано пошли спать, и я была рада этому, потому что устала.

Доктор Лейднер прошел со мной в мою комнату, чтобы убедиться, что у меня есть все необходимое.

Он тепло пожал мне руку и с чувством сказал:

– Вы понравились ей, сестра. Она сразу к вам привыкла. Я очень рад. Чувствую, что теперь все наладится.

Его горячность была прямо мальчишеской.

Я тоже чувствовала, что миссис Лейднер расположилась ко мне, и мне это было приятно.

Но я не вполне разделяла его уверенность. Я почему-то чувствовала, что все намного сложнее, чем он себе представляет.

Было что-то, чего я не могла уловить. Но я ощущала это что-то в атмосфере экспедиции.

У меня была удобная кровать, но я плохо спала из-за всего этого. Я слишком много думала.

У меня не выходили из головы строчки стихотворения Китса[98], которые мне приходилось учить еще ребенком. Я никак не могла их как следует вспомнить, и это действовало мне на нервы. Это было стихотворение, которое я всегда ненавидела, наверное, из-за того, что мне надо было его выучить, хотела я того или нет. Но почему-то, когда я проснулась в темноте, я впервые увидела в нем некоторую красоту. «Зачем, о рыцарь, бродишь ты печален (как это?) – бледен, одинок?..» Мне в первый раз представилось лицо рыцаря, и это было лицо мистера Кэри – мрачное, напряженное, бронзовое от загара лицо, как у тех бедных молодых людей, которые мне запомнились, когда я девочкой во время войны… и я пожалела его, а потом я снова уснула и увидела, что Belle Dame sans Merci[99] была миссис Лейднер, и она клонилась вбок на лошади, а в руках у нее была вышивка с цветами, и потом лошадь споткнулась, и вокруг оказались кости, покрытые воском. Я проснулась вся в мурашках и сказала себе, что мне на ночь ни в коем случае нельзя есть кэрри.

Я думаю, что нужно сразу пояснить, что в этой истории не будет местного колорита. Я ничего не понимаю в археологии и не считаю, чтобы мне этого так уж хотелось. Выкапывать людей и города, которые захоронены или разрушены, для меня занятие бессмысленное. Мистер Кэри, бывало, говорил мне, что я не обладаю характером археолога, и я нисколько не сомневаюсь, что он был абсолютно прав.

В первое утро после моего приезда мистер Кэри спросил, не хочу ли я пойти посмотреть дворец, который он планирует, как он выразился. Хотя как можно планировать вещи, которые существовали давным-давно? Я это отказываюсь понимать! Итак, я сказала, что хочу, и, честно говоря, меня это немного заинтересовало. Как выяснилось, этому дворцу было почти три тысячи лет.

Я задумалась, какими же были дворцы в те времена, может быть, что-то похожее на гробницу Тутанхамона, которую я видела на фотографиях. Но не поверите, не на что было смотреть, кроме грязи! Всего-навсего грязные стены из какого-то ила около двух футов высоты. Мистер Кэри привел меня сюда и принялся рассказывать, какой здесь был большой двор, и какие всякие апартаменты, и верхний этаж, и разные другие помещения, которые выходили на центральный двор. А я все думала: «Ну откуда это ему известно», – но, конечно, из вежливости молчала. Прямо скажу, это было полное разочарование. Все раскопки теперь представлялись мне просто грязью. Ни мрамора, ни золота – ничего красивого. Дом моей тетки в Криклвуде произвел бы более сильное впечатление в качестве руин! А эти древние ассирийцы, или как там их, еще называли себя царями. Когда мистер Кэри завершил показ своих «дворцов», он передал меня отцу Лавиньи, который показал мне остальную часть холма. Я слегка побаивалась отца Лавиньи: монах, иностранец, такой низкий голос и все прочее. Но он оказался довольно любезным, хотя и рассеянным. Иногда я чувствовала, что мы почти одинаково далеки ото всего этого.

Миссис Лейднер позднее объяснила мне это. Она сказала, что отца Лавиньи интересуют только «письменные документы», как она выразилась. Они все писали на глине, эти странные люди, к тому же языческими значками, но вполне осмысленно. Были даже школьные, как она сказала, таблетки, или плитки, – урок учителя на одной стороне, а работа ученика на обратной. Признаюсь, это было мне очень интересно, это кажется таким человечным, если вы понимаете, что я имею в виду.

Отец Лавиньи прошелся со мной по месту проведения работ и показал мне, что было храмами или дворцами, а что было частными домами, а также место, которое, как он сказал, было древним Аккадским кладбищем[100]. Разговаривал он смешно, как-то разбросанно, скажет что-нибудь об одном и вдруг переходит на другую тему.

– Странно, что вы сюда приехали, – сказал он. – Значит, миссис Лейднер действительно больна?

– Не могу сказать, что больна, – осторожно ответила я.

– Она странная женщина, – добавил он. – Я думаю, опасная женщина.

– Что вы хотите этим сказать? Опасная? Чем опасная? – спросила я.

– Я думаю, она жестокая, – сказал он. – Да, я думаю, что она именно жестокая.

– Простите, – возмутилась я, – вы говорите глупости.

– Вы не знаете женщин так, как я. – И он покачал головой.

Смешно, подумала я, монах – и говорит такие вещи. Но я тут же сообразила, что он мог немало всякого услышать на исповеди. И все же я засомневалась, потому что не была уверена, исповедуют ли монахи, возможно, только священники исповедуют. Нет, он, конечно, монах: эта длинная ряса, подметающая мусор, четки и все такое.

– Да, она может быть жестокой, – сказал он в задумчивости. – Я в этом совершенно уверен. И все же, несмотря на то, что она такая крепкая – как камень, как мрамор, – все же она боится. Чего она боится?

Это, подумала я, все бы мы хотели знать.

Возможно, муж все же знает, но вряд ли кто-нибудь еще, кроме него.

Он внезапно глянул на меня своими блестящими черными глазами.

– Странно здесь? Вы не считаете, что странно? Или вполне естественно?

– Не вполне естественно, – сказала я в раздумье. – Довольно прилично, что касается устройства, но нет чувства полного спокойствия.

– Мне как-то не по себе. Мне кажется, – у него вдруг усилился акцент, – мне кажется, что что-то готовится. Доктор Лейднер тоже не совсем спокоен. Значит, и его что-то волнует.

– Здоровье его жены?

– Наверное. Но и что-то еще. Есть, как бы это сказать, какое-то напряжение.

Да, совершенно точно, именно напряжение.

На этом закончился тогда наш разговор, потому что подошел доктор Лейднер. Он показал мне только что вскрытую могилу ребенка. Довольно трогательно: маленькие косточки, несколько горшков и какие-то маленькие крапинки, которые доктор Лейднер определил как ожерелье из бисера.

А рабочие меня рассмешили. Никогда не видела такую массу пугал – все в длинных юбках, в лохмотьях, а головы повязаны, как будто у них зубы болят. И когда они ходили взад и вперед, нося корзины с землей, они пели – по крайней мере, я думаю, что это считалось пением, – страшно монотонное пение, которое продолжалось без перерыва снова и снова. Я заметила, у многих были ужасные глаза – покрытые какими-то выделениями, а у нескольких человек наполовину слепые. Я только подумала, какие это жалкие люди, как доктор Лейднер сказал:

– Неплохо выглядит эта партия мужчин, не правда ли?

Вот ведь до чего странно устроен мир, как два разных человека могут видеть в одной и той же вещи каждый свое. Я не очень ясно выразилась, но вы можете понять, что я имею в виду.

Спустя некоторое время доктор Лейднер объявил, что он возвращается домой выпить чашку чая. Мы вместе пошли обратно, и он рассказывал мне всякую всячину. И когда он объяснял, все было совсем иначе. Я как будто видела все, что должно было тут быть, – улицы и дома; он показал мне печи, в которых пекли хлеб, и сказал, что арабы и в наше время пользуются почти такими же печами.

Мы возвратились в дом и обнаружили, что миссис Лейднер уже встала. Она выглядела сегодня лучше – не такая осунувшаяся и слабая. Почти тут же подали чай, и доктор Лейднер рассказал ей, что происходило утром на раскопках. Потом он пошел обратно на работу, а миссис Лейднер спросила меня, не хочу ли я посмотреть некоторые сделанные ими находки. Конечно, я сказала «да», и она повела меня в комнату древностей. Там лежало много всего, в основном, как мне показалось, битых горшков или еще чего-то, что было отремонтировано и склеено. Все это можно бы выбросить, подумала я.

– Ой-ё-ёй, – сказала я. – Как жалко, что все они такие битые, правда? И стоит ли их хранить?

Миссис Лейднер слегка улыбнулась.

– Смотрите, чтобы Эрик вас не услышал. Горшки его интересуют больше всего, ведь это такая древность – им может быть не менее семи тысяч лет.

И она объяснила, что некоторые из них из самого глубокого раскопа у основания холма, что тысячи лет назад они разбились и были починены битумом, что показывает, что люди тогда ценили свои вещи так же, как и в наше время.

– А теперь, – сказала она, – я покажу вам кое-что поинтереснее. – И она сняла с полки коробку и показала мне красивый золотой кинжал с темно-синими камнями на рукоятке.

Я вскрикнула от удовольствия.

Миссис Лейднер засмеялась.

– Да, всем нравится золото! Кроме моего мужа.

– Почему же доктор Лейднер не любит его?

– Ну, начнем с того, что оно дорого обходится. Рабочим, которые его найдут, надо платить по весу золота.

– Господи! – воскликнула я. – Это почему же?

– О, это так принято. Прежде всего это предотвращает кражи. Видите ли, если они все же совершат кражу, предмет уже не будет представлять собой археологическую ценность, останется только стоимость металла. Они могут переплавить его. Так что мы заботимся об их честности, – улыбнулась она.

Она сняла еще один поднос и показала очень красивую золотую застольную чашу с узором на ней из голов баранов.

Я снова вскрикнула.

– Красиво, не правда ли? Это из могилы правителя. Мы находили и другие царские могилы, но большинство из них были разграблены. Эта чаша – наша лучшая находка. Одна из красивейших когда-либо где-либо найденных. Древний Аккад. Уникум.

Вдруг, нахмурившись, миссис Лейднер поднесла чашу к глазам и поцарапала слегка ногтем.

– Вот странно! На ней воск. Кто-то заходил сюда со свечой. – Она отколупнула маленькую вощинку и поставила чашу на место.

Потом она показала мне какие-то своеобразные маленькие терракотовые фигурки, но большинство из них были просто непристойны. Отвратительны были эти древние люди.

Когда мы вернулись к портику, миссис Меркадо сидела и полировала ногти. Она, любуясь, держала руки перед собой. Я подумала про себя, что ничего более идиотского, чем этот оранжево-красный цвет, и представить себе нельзя.

Миссис Лейднер принесла с собой из комнаты древностей очень тоненькое маленькое блюдце, разбитое на кусочки, и стала его склеивать. Я последила за ней с минуту и спросила, не нужна ли ей помощь.

– О да. Тут еще много есть. – Она достала целую груду битой керамики, и мы принялись за работу.

Я вскоре освоилась, и она похвалила мои способности. Я полагаю, что у большинства медсестер ловкие пальцы.

– Какие все занятые! – сказала миссис Меркадо. – Я чувствую себя ужасной бездельницей. Конечно, я бездельница.

– Ну и что же, если вам так нравится. – В голосе миссис Лейднер было полное равнодушие.

В двенадцать был ленч. После этого доктор Лейднер и мистер Меркадо обрабатывали керамику, поливая ее раствором соляной кислоты. Один горшок стал восхитительного темно-фиолетового цвета, а на другом проступил рисунок рогов быка. Прямо колдовство какое-то. Вся засохшая грязь, которую ничем не отмоешь, как бы вспенилась и улетучилась.

Мистер Кэри и мистер Коулман пошли на раскопки, а мистер Рейтер отправился в фотолабораторию.

– Ты чем будешь заниматься? – спросил доктор Лейднер жену. – Я думаю, немножко отдохнешь?

Я поняла, что миссис Лейднер обычно ложится днем отдыхать.

– Я отдохну часок, потом, может быть, немного пройдусь.

– Хорошо. Сестра тоже пойдет с тобой?

– Конечно, – сказала я.

– Нет, нет, – возразила миссис Лейднер. – Я люблю прогуливаться одна. Сестра не должна чувствовать, что она настолько связана службой, что ей не разрешается упускать меня из поля зрения.

– О, – сказала я, – но мне хотелось бы пойти.

– Но, право, я бы предпочла, чтобы вы не ходили, – довольно твердо заявила она, совершенно не допуская возражений. – Мне надо время от времени бывать одной. Мне это необходимо.

Я, конечно, не настаивала. Но когда я сама отправилась немножко отдохнуть, меня вдруг осенило: как это миссис Лейднер с ее болезненными страхами отправляется прогуливаться в одиночестве, без всякой охраны.

Когда в половине четвертого я вышла из комнаты, двор был пуст, если не считать боя у большой медной ванны, который мыл керамику, и мистера Эммотта, который разбирал и складывал ее. Когда я подошла к ним, через арку вошла миссис Лейднер. Она выглядела живее, чем мне ее приходилось видеть прежде. Глаза у нее блестели, она была в приподнятом, почти веселом настроении.

Из лаборатории вышел доктор Лейднер и присоединился к ней. Он показывал ей большое блюдо с нарисованными на нем рогами быка.

– Доисторические слои чрезвычайно продуктивны, – сказал он. – Сезон пока идет успешно. Находка того захоронения в начале – это настоящая удача. Единственный, кто мог бы пожаловаться, – это отец Лавиньи. Таблеток у нас пока что кот наплакал.

– Он, кажется, не очень-то много поработал и с теми, что у нас есть, – сухо сказала миссис Лейднер. – Эпиграфист он, может быть, хороший, но страшно ленив. Спит целыми днями.

– Недостает нам Берда, – сказал доктор Лейднер. – А этот человек несколько поражает меня своей неортодоксальностью, хотя, конечно, я не настолько компетентен, чтобы судить. Но один-два его перевода были, мягко говоря, странными. Я вряд ли, например, могу поверить, что он прав с надписями на кирпиче, и все же ему виднее.

После чая миссис Лейднер спросила, не хочу ли я пройтись к реке. Я подумала, возможно, она опасается, что обидела меня, не взяв с собой ранее.

Я решила показать ей, что не обидчива, и сразу приняла приглашение.

Стоял восхитительный вечер. Дорожка вела нас между полями ячменя, потом среди цветущих фруктовых деревьев. Наконец мы вышли к берегу Тигра. Сразу слева от нас был Телль, где рабочие пели свою странную монотонную песню. Немного правее было большое водоподъемное колесо, оно издавало странный стонущий звук. Он вначале заставлял меня стискивать зубы. Но потом я полюбила его, и он стал действовать на меня успокаивающе. За водяным колесом находилась деревня, из которой было большинство рабочих.

– Довольно красиво, не правда ли? – сказала миссис Лейднер.

– Очень умиротворяюще, – сказала я. – Мне кажется забавным быть настолько далеко ото всего.

– Далеко ото всего, – повторила миссис Лейднер. – Да, здесь, по крайней мере, можно чувствовать себя в безопасности.

Я внимательно посмотрела на нее, но, думаю, она скорее говорила сама с собой, чем со мной, и не сознавала, что я ее слушаю.

Мы пошли домой.

Вдруг миссис Лейднер сжала мне руку с такой силой, что я чуть не закричала.

– Кто это там, сестра? Что он делает?

Впереди, на некотором расстоянии от нас, как раз там, где дорожка проходила около экспедиционного дома, стоял мужчина. Одет он был по-европейски, и казалось, что он стоит на цыпочках и пытается заглянуть в одно из окон.

Пока мы присматривались к нему, он оглянулся, увидел нас и сразу же пошел по дорожке в нашу сторону. Я почувствовала, что миссис Лейднер стала еще сильнее сжимать мою руку.

– Сестра, – шептала она. – Сестра…

– Ничего страшного, моя дорогая, ничего страшного, – увещевающе проговорила я.

Мужчина прошел вперед, миновав нас. Это был житель Ирака, и, как только миссис Лейднер увидела его вблизи, она со вздохом расслабилась.

– А, так он житель Ирака, – сказала она.

Мы пошли дальше своей дорогой. Проходя мимо, я взглянула на окна. Они были не только закрыты на засовы, но были еще и слишком высоко от земли, чтобы можно было заглянуть вовнутрь: уровень земли здесь был ниже, чем во внутреннем дворе.

– Наверное, простое любопытство, – сказала я.

Миссис Лейднер кивнула.

– Только и всего. Но минуту назад я подумала… – И она вдруг замолкла.

«Что же вы подумали? – засело у меня в голове. – Что вы подумали?

Но теперь я знала, что миссис Лейднер боялась определенного существа из плоти и крови – человека.

Какие же события за неделю, которая прошла со времени моего прибытия в Телль-Яримьях, следует отметить? Это решить нелегко.

Оглядываясь назад, сейчас, когда я знаю все, я могла бы отметить великое множество свидетельств и признаков, на которые тогда не обращала внимания.

Однако для того, чтобы рассказать все как следует, по порядку, я попытаюсь восстановить то мое состояние, в котором я, озадаченная, встревоженная, все больше сознающая, что что-то не так, находилась в то время.

Но одно было совершенно ясно и тогда – странное чувство напряжения и скованности не придумали. Оно было неподдельным. Даже Билл Коулман, лишенный особой чувствительности, высказался по этому поводу.

– Это местечко сидит у меня в печенках, – услышала я его слова. – Здесь собралась такая мрачная компания.

Это он Дейвиду Эммотту говорил, второму помощнику. Я испытывала симпатию к мистеру Эммотту и его неразговорчивость не считала признаком недружелюбия. Что-то в нем казалось очень прочным и в атмосфере, где было непонятно, кто что думает и чувствует, внушало спокойствие.

– Да, – ответил он мистеру Коулману. – В прошлом году такого не было. – Но он не стал распространяться и ничего больше не сказал.

– Чего я не могу понять, так зачем все это нужно? – удрученно сказал мистер Коулман.

Эммотт пожал плечами, но ничего не ответил.

У меня был разговор с мисс Джойсон, проливающий кое на что свет. Мне она очень нравилась. Она была умела, практична и сообразительна. У нее существовал, это несомненно, своеобразный культ героя в отношении мистера Лейднера. Поэтому она рассказала мне историю его жизни, начиная с юношеских лет. Она знала все площадки, где он вел раскопки, и их результаты. Я почти готова поклясться, что она могла бы цитировать все его лекции, которые он когда-либо прочел. Она считала его, как она сказала, превосходнейшим полевым археологом.

– И он такой простой. Совершенно не от мира сего. Он не знает значения слова тщеславие. Только по-настоящему великий человек может быть таким простым.

– Несомненно, – сказала я. – Большим людям ни к чему важничать.

– И он к тому же такой веселый. Я не в силах передать вам, как мы, бывало, развлекались… он, Ричард Кэри и я – мы с первых лет здесь. Компания у нас подобралась удачная. Ричард Кэри работал с ним еще в Палестине. Они дружат что-то около десяти лет. А я знаю его – семь.

– Красивый мужчина мистер Кэри, – сказала я.

– Да, я думаю, да, – неожиданно резко произнесла она.

– Только он такой немного тихий, ведь верно?

– Раньше он не был таким, – быстро сказала мисс Джонсон. – Лишь после…

– После?.. – подхватила я.

– Да, – мисс Джонсон как-то особенно повела плечами, – мало ли что меняется в наше время.

Я не ответила. Я надеялась, что она продолжит, – и она продолжила, предварив свой рассказ легкой усмешкой и делая вид, что серьезно к этому не относится.

– Боюсь, что я старая женщина и несколько консервативна. Но мне кажется, что, если жена археолога по-настоящему не интересуется его работой, разумнее ей не сопровождать экспедицию. Часто это ведет к трениям.

– Миссис Меркадо… – робко заметила я.

– Ну что вы! – немедленно отмела она мое предположение. – Нет, я имею в виду миссис Лейднер. Она прелестная женщина, и можно понять, почему доктор Лейднер, попросту говоря, прямо рехнулся из-за нее. Нельзя не видеть, что она здесь не к месту. Она как-то все выбивает из колеи.

Так, значит, мисс Джонсон, как и миссис Келси, считает, что именно миссис Лейднер – причина напряженности обстановки. Но какое же это имеет отношение к собственным страхам миссис Лейднер?

– Это выводит его из равновесия, – убежденно продолжала мисс Джонсон. – Я, конечно, преданный, но ревнивый старый пес. И мне не нравится видеть его таким усталым и издерганным. Все его помыслы должны быть направлены на работу и не отвлекаться на жену и ее глупые страхи! Если нервы не позволяют ей ездить в отдаленные места, ей надо оставаться в Америке. Терпеть не могу людей, которые приезжают, а потом только и делают, что ворчат! – Видно, испугавшись, что она сказала больше, чем следует, она продолжала: – Конечно, я ее как женщину обожаю. Она восхитительна, и она может сводить мужчин с ума, если захочет.

И этим тема была исчерпана.

А я подумала: вечно – одно и то же, как только собираются вместе женщины, обязательно возникает ревность. Совершенно очевидно, что мисс Джонсон недолюбливает жену шефа (что может быть естественно), и я вряд ли ошибусь, если скажу, что миссис Меркадо просто ненавидит ее.

И еще один человек, который не любит миссис Лейднер, – это Шийла Райлли. Она несколько раз приезжала на раскопки, один раз на машине и два раза с каким-то молодым человеком на лошади – разумеется, я имела в виду на двух лошадях. У меня даже возникло подозрение, что она питает слабость к молчаливому молодому американцу. Когда он дежурил на раскопках, она, бывало, оставалась поболтать с ним. И по-моему, он тоже был увлечен ею.

Однажды миссис Лейднер высказалась, на мой взгляд, довольно необдуманно, по этому поводу за ленчем.

– Девица доктора Райлли продолжает охотиться за Дейвидом, – сказала она, слегка посмеиваясь. – Бедный Дейвид, она выслеживает вас даже на раскопках! До чего глупы девчонки!

Мистер Эммотт не ответил, но сквозь загар на его лице проступил румянец. Он поднял голову и взглянул ей прямо в глаза. Очень любопытен был этот прямой, твердый взгляд с каким-то вызовом.

Она вяло улыбнулась и стала смотреть в сторону.

Я слышала, как отец Лавиньи что-то пробормотал, но когда я осведомилась:

– Простите, что?.. – он только покачал головой и повторять не стал. В тот же день мистер Коулман сказал мне:

– Собственно говоря, мне сначала миссис Лейднер не нравилась. Она, бывало, готова была перегрызть мне горло, как только я открывал рот. Но теперь я стал ее лучше понимать. Одна из самых добрых женщин, каких я встречал. Ловишь себя на том, что несешь всякую чушь, сам не знаешь о чем. Она вот напала на Шийлу, ну и что ж, Шийла не раз была с ней чертовски груба. Что самое плохое в Шийле – это невоспитанность. А характер, что у дьявола.

Этому можно было верить. Доктор Райлли избаловал ее.

– Конечно, она может позволить себе проявлять характер, поскольку она единственная в округе молодая девушка. Но это не оправдывает то, как она разговаривает с миссис Лейднер, как будто миссис Лейднер ее двоюродная бабка. Миссис Лейднер отнюдь не какая-нибудь кляча, она чертовски интересная женщина. Пожалуй, как те сказочные красавицы, что выходят из болот и заманивают светом. Да, – с горечью добавил он, – никогда вы не услышите, чтобы Шийла кого-нибудь заманила. У нее все только одно – отчитывать парней.

Я чуть не забыла еще о двух инцидентах, совершенно различных по характеру.

Один произошел, когда я пошла в лабораторию принести ацетон, чтобы снять с пальцев клей после ремонта керамики. Мистер Меркадо сидел в углу, голова на руках, и я вообразила, что он спит. Я взяла нужную мне бутылку и ушла.

В тот же вечер, к моему великому удивлению, миссис Меркадо напала на меня.

– Вы бутылку с ацетоном брали из лаборатории?

– Да, – сказала я, – брала.

– Вы прекрасно знаете, что в комнате древностей всегда стоит ацетон, – довольно сердито сказала она.

– Правда? Я не знала.

– Я думаю, вы знали! Просто вам захотелось пошпионить. Знаю я, какие бывают медицинские сестры.

Я широко раскрыла от удивления глаза.

– Не понимаю, о чем это вы, миссис Меркадо, – сказала я с возмущением. – Уверяю вас, я ни за кем не собиралась шпионить.

– Ах нет! Конечно, нет. Вы что думаете, я не знаю, зачем вы здесь?

Право, я подумала, что она, должно быть, выпила. Я ушла прочь, не говоря ни слова. Но мне показалось это очень странным.

Во втором событии не было ничего особенного. Я пыталась подманить куском хлеба хорошенького щенка. Однако он, как все арабские собаки, был очень осторожен. Он был убежден, что я задумала что-то нехорошее. Он ускользнул. Я за ним – за арку, за угол дома. Я настолько резко свернула, что налетела на отца Лавиньи и еще одного человека, которые стояли вместе. В следующий момент я поняла, что человек этот был тот самый, которого мы заметили с миссис Лейднер, когда он пытался заглянуть в окно.

Я извинилась, и отец Лавиньи улыбнулся. Попрощавшись с этим человеком, он повернулся и пошел со мной в дом.

– Вы знаете, – сказал он, – мне очень стыдно. Я занимаюсь восточными языками, но никто из рабочих меня не понимает! Унизительно, как вы думаете? Я проверял свой арабский на этом человеке, он горожанин. Хотел посмотреть, не пойдут ли у меня дела лучше, – но все безуспешно. Лейднер говорит, что я плохо говорю по-арабски.

Вот и все. Но у меня мелькнула мысль: странно, что тот же самый человек продолжает околачиваться вокруг дома.

В эту ночь у нас была паника.

Было, должно быть, два часа ночи. Я сплю чутко, как и следует медсестрам. Я проснулась и сидела на кровати, когда моя дверь открылась.

– Сестра, сестра!

Это был голос миссис Лейднер, тихий, настойчивый. Я чиркнула спичкой и зажгла свечу. Миссис Лейднер стояла у дверей в длинном синем халате, казалось, она онемела от ужаса.

– Кто-то… кто-то в комнате рядом с моей… Я слышала, как он скреб по стене.

Я вскочила с постели и подошла к ней.

– Ничего страшного, – сказала я, – вы со мной, не бойтесь, дорогая.

– Будите Эрика, – прошептала она.

Я кивнула, выбежала и постучала мистеру Лейднеру. Через минуту он был с нами. Миссис Лейднер сидела у меня на кровати, она прерывисто дышала.

– Я слышала его, – сказала она. – Я слышала, как он скреб по стене.

– Кто-то в комнате древностей? – вскрикнул доктор Лейднер и выбежал вон.

А я отметила, насколько по-разному эти двое отреагировали. Страх у миссис Лейднер был только за себя, а доктор Лейднер сразу забеспокоился о дорогих его сердцу сокровищах.

– Комната древностей! – перевела дух миссис Лейднер. – Ну, конечно! Какая я глупая!

Одернув и затянув на себе халат, она позвала меня с собой. Не осталось и следа от ее панического страха.

Мы пришли в комнату древностей и обнаружили там доктора Лейднера и отца Лавиньи. Последний тоже услышал шум, поднялся, чтобы узнать, в чем дело, и ему показалось, что он видел свет в комнате древностей. Он замешкался, надевая шлепанцы и отыскивая фонарь, и никого не обнаружил, когда добрался сюда. Дверь к тому же была должным образом закрыта, как и полагается в ночное время.

Пока он убеждался, что ничего не взято, к нему подошел доктор Лейднер.

Ничего больше выяснить было нельзя. Наружная дверь под аркой была заперта. Караульные клялись, что никто не мог пробраться снаружи, но так как они наверняка крепко спали, это было неубедительно. Ни следов, ни отметин незваный гость не оставил.

Возможно, что миссис Лейднер разбудил шум, созданный отцом Лавиньи, когда он снимал с полок ящики, чтобы убедиться, что все в порядке.

С другой стороны, отец Лавиньи был уверен, что слышал шаги под своим окном и видел мерцающий свет, возможно, от фонаря, в комнате древностей.

Больше никто ничего не видел и не слышал.

Этот инцидент имеет значение в моем повествовании, потому что он побудил миссис Лейднер высказать мне на следующий день все, что у нее накопилось.

Мы завершили ленч. Миссис Лейднер, как обычно, отправилась в свою комнату отдохнуть. Я уложила ее в кровать со множеством подушек, подала книгу и уже вышла из комнаты, когда она меня окликнула:

– Не уходите, сестра. Я кое-что хочу вам рассказать.

Я вернулась в комнату.

– Прикройте дверь.

Я повиновалась.

Она встала с кровати и стала ходить взад-вперед по комнате. Можно было понять, что она решается на что-то, и я не хотела мешать ей. Она явно была в нерешительности.

Наконец она, казалось, собралась с духом, повернулась ко мне и сказала:

– Присядьте.

Я, едва дыша, села за стол.

– Вы, должно быть, теряетесь в догадках, что здесь происходит? – взволнованно начала она.

Я кивнула, не произнеся ни слова.

– Я решилась рассказать вам все! Я должна рассказать кому-то, иначе сойду с ума.

– Да, – сказала я. – Я думаю, в любом случае это правильно. Нелегко разобраться, что лучше сделать, когда тебя держат в неведении.

Она прекратила беспокойно шагать и посмотрела мне в лицо.

– Знаете, чего я боюсь?

– Какого-то человека, – сказала я.

– Да, но я сказала не «кого», я сказала – «чего».

Я ждала.

– Я боюсь, что меня убьют! – сказала она.

Вот теперь все ясно. Я старалась не проявлять особой заинтересованности. Она, по-моему, была близка к истерике.

– Господи, – сказала я. – Так в этом-то и все дело, да?

Тогда она начала смеяться. Она смеялась и смеялась – и слезы бежали по ее лицу.

– Как вы это сказали! – Она задыхалась. – Как вы сказали, в этом…

– Полно, полно, – сказала я. – Так не годится.

Я говорила отчетливо и требовательно. Я заставила ее сесть в кресло, прошла к умывальнику, намочила холодной водой губку и обтерла ей лоб и виски.

– Хватит глупостей, – сказала я. – Расскажите мне спокойно по порядку обо всем, что здесь происходит.

Это утихомирило ее. Она уселась прямее и заговорила своим обычным голосом.

– Вы, сестра, – сокровище, – сказала она. – Я чувствую себя с вами, словно мне пять лет. Я вам сейчас все расскажу.

– Вот и хорошо, – сказала я. – Время у нас есть, не спешите.

Она стала рассказывать медленно, неторопливо.

– Девушкой двадцати лет я вышла замуж за молодого человека из Госдепартамента. Шел 1918 год.

– Я знаю, – сказала я. – Миссис Меркадо мне рассказывала. Он был убит в войну.

Но миссис Лейднер покачала головой.

– Это она так думает. Все так думают. На самом деле все не совсем так. Я была патриоткой до фанатизма, полной энтузиазма сестрой милосердия, в общем – идеалисткой. Несколько месяцев спустя после замужества я обнаружила – благодаря совершенно непредвиденному обстоятельству, – что мой муж – шпион, на жалованье у Германии. Я узнала, что информация, поставленная им, привела к потоплению американского транспорта и гибели сотен людей. Не знаю, как бы поступили другие на моем месте… Но расскажу вам, что сделала я. Я сразу пошла к своему отцу, который служил в военном департаменте, и рассказала ему всю правду. Да, Фредерик был убит – но он был убит в Америке – расстрелян как шпион.

– Боже, боже! – воскликнула я. – Какой ужас!

– Да, – сказала она. – Это было ужасно. Он был такой добрый… благовоспитанный… И в то же время… Но я ни минуты не колебалась. Может быть, я была не права.

– Трудно сказать, – сказала я. – Уверяю вас, что не знаю, что бы я сделала.

– То, что я вам говорю, никогда не было известно за пределами Государственного департамента. Официально мой муж ушел на фронт и был убит. Меня очень жалели и были очень добры, как ко вдове военного.

В ее голосе была горечь, а я понимающе кивала.

– Многие хотели жениться на мне, но я всегда отказывала. Слишком тяжел был для меня удар. Я не чувствовала, что смогла бы кому-то снова довериться.

– Да, я могу представить подобное состояние.

– А потом я дрогнула. Я очень полюбила одного молодого человека. И случилась поразительная вещь! Я получила анонимное письмо от Фредерика, в нем говорилось, что, если я когда-нибудь выйду замуж за другого мужчину, он меня убьет!

– От Фредерика? От вашего умершего мужа?

– Да. Разумеется, я подумала сначала, что сошла с ума или грежу… В конце концов пошла к отцу. Он рассказал мне правду. Мой муж не был расстрелян. Он бежал – но его побег не принес ему ничего хорошего. Несколько недель спустя он попал в железнодорожную катастрофу, и его тело было обнаружено среди прочих. Мой отец скрыл от меня факт его бегства, а поскольку он все равно умер, отец не видел причины рассказывать мне что-нибудь о нем.

Но письмо, которое я получила, открыло совершенно новые возможности. Может быть, это было свидетельство того, что мой муж все еще жив?

Мой отец занимался этим делом очень тщательно, и он заявил, что, насколько смертный может быть уверен, тело Фредерика, которое было похоронено, было телом Фредерика. Произошла некоторая степень обезображивания, так что он не мог утверждать с абсолютной железной определенностью, но он снова и снова повторял свое торжественное заверение в том, что Фредерик мертв и что это письмо было жестоким злонамеренным обманом.

Подобные вещи случались не раз. Если я, казалось, готова была сблизиться с каким-нибудь из мужчин, я получала письмо с угрозой.

– Почерк вашего мужа?

– Трудно сказать. У меня не было его писем. Я могла судить только по памяти, – медленно сказала она.

– Не было ли намеков или особых словечек, употребление которых помогло бы удостовериться, что это действительно он?

– Нет. Были у нас кое-какие, например, имена уменьшительные, которыми мы называли друг друга. Если бы хоть одно из них было бы упомянуто, тогда бы я была совершенно уверена.

– Да, – сказала я задумчиво. – Странно, не похоже, значит, что писал ваш муж. Но мог ли быть это кто-нибудь другой?

– Есть такая вероятность. У Фредерика был младший брат, к моменту нашей свадьбы ему было лет десять-двенадцать. Он боготворил Фредерика, и Фредерик был предан ему. Его звали Уильям. Что теперь с этим мальчиком, я не знаю. Мне представляется возможным, что он мог посчитать меня виновницей гибели брата. А он фанатично обожал Фредерика, он даже ревновал его ко мне… И, кто знает, не он ли это все выдумал в качестве наказания?

– Возможно, – сказала я. – Поразительно, как в детской памяти запечатлеваются потрясения.

– Я знаю, этот мальчик мог посвятить свою жизнь мести.

– Ну и что же дальше?

– Больше нечего рассказывать. Я встретила Эрика три года назад. Я и не собиралась выходить замуж, но Эрик заставил меня изменить решение. До самого дня свадьбы я ожидала письма с угрозой. Оно не пришло. Кто бы ни был автор, я решила, что он либо умер, либо устал от своего жестокого развлечения. Через два дня после свадьбы я получила вот это.

Придвинув к себе небольшой «дипломат», который был на столе, она открыла его, вынула письмо и передала мне.

Чернила слегка выцвели. Оно было написано почерком, похожим на женский с наклоном влево.

– Я была напугана, но не настолько, как могла бы. То, что со мной был Эрик, позволило мне чувствовать себя защищенной. Потом, месяцем позже, я получила второе письмо.

– Ваш муж знает об этом?

Миссис Лейднер ответила медленно:

– Он знает, что мне угрожают. Когда пришло второе письмо, я показала ему оба. Он был склонен считать, что все это мистификация. Он подумал также, что, может быть, кто-то хочет меня шантажировать, создавая видимость того, что мой муж жив. – Она сделала паузу и продолжила: – Несколько дней спустя, после того как я получила второе письмо, мы едва избежали гибели от отравления газом. Кто-то вошел в квартиру после того, как мы уснули, и включил газ. К счастью, я проснулась и вовремя почувствовала запах. Тогда я потеряла самообладание. Я рассказала Эрику, что меня уже давно преследуют, я сказала, что, без сомнения, этот сумасшедший, кто бы он ни был, в самом деле задумал меня убить. Мне кажется, что впервые я действительно подумала, что это Фредерик. За его мягкостью всегда угадывалось что-то жестокое.

Эрик все же, по-моему, был меньше встревожен, чем я. Он хотел пойти в полицию. Естественно, я и слышать об этом не хотела. В конечном счете мы пришли к тому, что я буду сопровождать его сюда и что будет разумно не возвращаться мне летом в Америку, а остаться в Лондоне или Париже.

Мы осуществили наш план, и все прошло нормально. Я ощутила уверенность, что теперь все будет в порядке. В конце концов, между нами и моим врагом половина земного шара.

А потом, немногим более трех недель назад, я получила письмо с маркой Ирака.

Она дала мне третье письмо.

– А неделю назад – это! Просто лежало здесь на столе. Оно даже по почте не шло.

Я взяла у нее листок бумаги. На нем была небрежно написана только одна фраза.

Она пристально смотрела на меня.

– Понимаете? Он собирается меня убить. Это может быть Фредерик – может быть Уильям, – но он собирается меня убить. – Она перешла на высокие тона, голос ее дрожал.

– Ну-ну, держите себя в руках, – стала я ее уговаривать. – Мы все будем оберегать вас. У вас есть нюхательная соль?

Она кивнула в сторону умывальника, и я дала ей хорошую порцию.

– Вот и хорошо, – сказала я, когда щеки у нее порозовели.

– Да, теперь мне получше. Но, сестра, вы понимаете, почему я в таком состоянии? Когда я увидела, как тот человек заглядывает ко мне в окно, я подумала: он пришел… Даже когда приехали вы, я испытывала сомнение. Я подумала: а вдруг вы переодетый мужчина…

– Надо же!

– Ах, я понимаю, что это абсурд. Но вы могли быть в сговоре с ним, могли быть и не сестрой милосердия вовсе.

– Но это же чушь!

– Да, может быть. Но я схожу с ума.

Осененная внезапной мыслью, я спросила:

– Вы бы, я думаю, узнали своего мужа?

– Я даже не знаю. Прошло больше пятнадцати лет, я могу и не узнать его в лицо, – медленно ответила она.

Потом ее затрясло.

– Я видела его однажды ночью… Но это было мертвое лицо. Сначала – стук в окно: тук-тук-тук. А потом я увидела лицо, мертвое лицо, страшно бледное, ухмыляющееся сквозь оконное стекло. Я закричала… А мне потом сказали, что там ничего не было!

Я вспомнила рассказ миссис Меркадо.

– Вы не думаете, – нерешительно сказала я, – что вам это привиделось?

– Я уверена, что нет!

У меня не было такой уверенности в этом. Существуют кошмары, которые вполне вероятны в подобных обстоятельствах, их легко можно принять за происходящее наяву. Однако я никогда не пререкаюсь с больными. Я, как могла, успокоила миссис Лейднер и обратила ее внимание на то, что если какой-нибудь незнакомый человек и появится поблизости, то это, несомненно, будет сейчас же известно.

Я покинула ее, думаю, немного успокоенную, отправилась на поиски доктора Лейднера и рассказала ему о нашем разговоре.

– Рад, что она вам все рассказала, – просто сказал он. – Это страшно меня беспокоило. Я был уверен, что все эти лица и стуки в окно ее чистая выдумка. Но я не знал, как лучше поступить. Что вы думаете обо всем этом?

Мне не совсем были понятны какие-то новые нотки в его голосе, но я ответила достаточно быстро.

– Возможно, – сказала я, – эти письма просто злобный, жестокий розыгрыш.

– Да, весьма вероятно. Но нам-то что делать? Они сводят ее с ума. Не знаю, что и придумать.

Я тоже не знала. Я подумала, что, может быть, здесь замешана женщина. Было в этих письмах что-то такое женское. Миссис Меркадо не выходила у меня из головы.

Предположим, она как-то случайно узнала подробности первого замужества миссис Лейднер. Она могла бы удовлетворить свою ненависть, терроризируя эту женщину.

Мне не очень хотелось высказывать такое предположение доктору Лейднеру. Трудно предугадать, как этот человек воспримет сказанное.

– Ну ладно, – бодро сказала я, – будем надеяться на лучшее. Мне кажется, миссис Лейднер повеселела, хотя бы от того, что просто поделилась со мной. Это, вы знаете, всегда помогает, сдерживающе действует на нервы.

– Я очень рад, что она вам рассказала, – повторил он. – Это хороший признак. Он свидетельствует о том, что вы ей нравитесь. Я ума не приложу, что еще сделать, чтобы ей было лучше.

Меня так и подмывало спросить, не считает ли он нужным дать знать в местную полицию, но впоследствии я была рада, что не сделала этого.

И вот что произошло затем. Утром на следующий день мистер Коулман собирался в Хассаньех за заработной платой рабочим. Он также забирал все наши письма, чтобы отправить их авиапочтой.

Письма, как было принято, опускались в деревянный ящик на окне столовой. Вечером в последнюю минуту мистер Коулман вытаскивал их, раскладывал по стопкам и стягивал резинками.

И вдруг он вскрикнул.

– Что такое? – спросила я.

– Наша красотка Луиза в самом деле тронулась. – Он с усмешкой протянул мне письмо. – Написала письмо кому-то на 42-ю улицу, Париж, Франция. Я думаю, что здесь что-то не так, а вы? Вам не трудно отнести его к ней и спросить, что она на самом деле имеет в виду? Она только что отправилась спать.

Я взяла письмо, побежала с ним к миссис Лейднер, и она внесла поправку в адрес.

Я впервые увидела почерк миссис Лейднер и задумалась, где же я его видела раньше, потому что он был мне несомненно знаком.

Только к полуночи меня вдруг осенило.

Он был чрезвычайно похож на почерк тех писем, только крупнее и гораздо более неровный.

Новые мысли возникли у меня в голове. А что, если миссис Лейднер написала эти письма сама?

И, может быть, доктор Лейднер уже догадывается об этом?

Миссис Лейднер рассказала мне свою историю в пятницу.

В субботу утром почувствовался спад напряжения в обстановке.

Миссис Лейднер обращалась со мной особенно бесцеремонно и явно избегала всякой возможности разговора тет-а-тет. Это не было для меня сюрпризом. С подобным мне случалось сталкиваться не раз. Люди во внезапном порыве доверительности рассказывают сестрам всякое такое, а потом испытывают из-за этого неловкость и жалеют об этом. Такова уж человеческая натура.

Я была очень осторожна, чтобы ни малейшим намеком не напомнить ей о том, что она рассказывала.

Я по возможности старалась говорить о самых общих вещах.

Мистер Коулман, забравшись прямо с рюкзаком на спине в машину, утром уехал в Хассаньех. У него было еще несколько поручений от членов экспедиции. Был день выдачи рабочим денег, и ему надо было поехать в банк и привезти деньги в монетах малого достоинства. Все это требовало времени, и он собирался вернуться не ранее чем после обеда. Я сильно подозревала, что у него состоится ленч с Шийлой Райлли.

После обеда в день выдачи денег работа на раскопках практически прекращалась, так как в три тридцать начиналась выплата.

Маленький бой Абдулла, обязанностью которого было мыть горшки, расположился, как обычно, посреди двора и опять же, как обычно, принялся за свою странную заунывную песню. Доктор Лейднер и мистер Эммотт до возвращения мистера Коулмана занялись кое-какой работой с керамикой, а мистер Кэри ушел на раскопки.

Миссис Лейднер ушла отдохнуть к себе в комнату. Я, как обычно, уложила ее и ушла к себе, захватив с собой книгу, потому что мне спать не хотелось. Было без четверти час, и часа два прошли вполне спокойно. Я читала «Убийство в частной клинике». Действительно, захватывающая история, хотя думаю, что автору плохо известно, как работают частные клиники! Мне, во всяком случае, подобные частные клиники что-то не попадались. Я даже вознамерилась написать автору и внести поправки в отношении некоторых моментов.

Когда я наконец отложила книгу (оказывается, рыжая ее даже не заподозрила) и взглянула на часы, то очень удивилась, узнав, что уже без двадцати три.

Я встала, поправила форменное платье и вышла во двор.

Абдулла продолжал работать щеткой и петь свою заунывную песню, а Дейвид Эммотт сортировал вымытые горшки и те, что были побиты, складывал в ящики до предстоящего ремонта. Я направилась к ним, а доктор Лейднер как раз в этот момент спустился по лестнице с крыши.

– Неплохой денек, – весело сказал он. – Я немного навел порядок там, наверху. Луиза будет довольна. Она недавно жаловалась, что невозможно прогуляться. Пойду сообщу ей приятную новость.

Он подошел к двери жены, постучал и вошел.

Прошло не более полутора минут, и он вышел.

Я случайно взглянула на дверь, когда он появился. Это было что-то ужасное. Вошел он туда жизнерадостным, веселым человеком. А вышел оттуда как пьяный, шатающийся, с изменившимся от испуга лицом.

– Сестра… – позвал он необычно хриплым голосом. – Сестра…

Я тотчас поняла, что что-то случилось, и побежала к нему. Он выглядел ужасно: лицо было серым и подергивалось, и я поняла, что он вот-вот упадет.

– Моя жена… – сказал он. – Моя жена… О боже…

Я побежала в комнату. Тут у меня перехватило дыхание. Миссис Лейднер страшной грудой лежала у кровати.

Я наклонилась к ней. Она была мертва, мертва уже, должно быть, не менее часа. Причина смерти была совершенно ясна – ужасающей силы удар по голове как раз над правым виском. Она, вероятно, встала с кровати, и ей тут же нанесли удар.

Я не стала ее трогать, так как ничем не могла помочь.

Я быстро оглядела комнату, не может ли что дать ключ к разгадке, но, кажется, все было на месте. Окна закрыты и заперты, и не было места, где бы убийца мог спрятаться. Очевидно, побывав здесь, он сразу ушел.

Я вышла и прикрыла за собой дверь.

Доктор Лейднер лежал в коллапсе. Рядом с ним был Дейвид Эммотт. Он поднял ко мне бледное вопрошающее лицо.

Тихо, в нескольких словах я рассказала ему, что случилось.

Как я всегда и считала, он оказался превосходным человеком, надежной опорой в несчастье. Он был абсолютно спокоен и владел собой. Его голубые глаза были широко раскрыты, но в остальном он оставался неизменен.

Он с минуту подумал и сказал:

– Я полагаю, нам надо как можно скорее уведомить полицию. Билл, вероятно, вот-вот вернется. Что делать с Лейднером?

– Помогите мне доставить мистера Лейднера в его комнату.

Он кивнул.

– Лучше, я думаю, будет запереть эту дверь, – сказал он, повернул ключ в замке двери миссис Лейднер, вытащил его и отдал мне. – Я считаю, пусть он пока хранится у вас, сестра.

Мы вместе подняли доктора Лейднера, отнесли его в собственную комнату и положили на кровать. Мистер Эммотт отправился на поиски коньяка. Он возвратился в сопровождении мисс Джонсон.

Лицо у нее было перекошено от волнения, но она сохраняла спокойствие. Я почувствовала, что могу оставить на нее доктора Лейднера.

Я поспешила на двор. Станционный фургон как раз въезжал под арку. Мне кажется, все были поражены, увидев жизнерадостное розовощекое лицо Билла, когда он выскочил со своим обычным:

– Хелло, ло, ло! Денежки приехали! Разбойников на большой дороге не было. – И вдруг он запнулся. – Послушайте, что-нибудь случилось? Что это со всеми вами? Вы выглядите так, как будто кошка слопала вашу канарейку.

– Миссис Лейднер умерла – убита, – коротко сказал мистер Эммотт.

– Что? – Радостное лицо Билла нелепо изменилось: взгляд застыл, глаза выпучились. – Мама Лейднер умерла! Вы меня дурачите.

– Умерла? – раздался резкий крик, я повернулась и увидела позади себя миссис Меркадо. – Вы сказали, убита?

– Да, – сказала я. – Убита.

– Нет! – Она задохнулась. – Нет! Я этому не верю. Может быть, она покончила с собой.

– Самоубийцы не бьют себя по голове, – сказала я сухо. – Это – убийство. Совершенно точно, миссис Меркадо.

Она вдруг села на перевернутый ящик для упаковки.

– Ох, но ведь это же ужасно, ужасно… – сказала она.

Естественно, ужасно. Ей не надо было нам этого говорить! Мне стало интересно, не чувствует ли она хоть какого-нибудь раскаяния за злые чувства, которые она таила к покойной, и за всю свою к ней недоброжелательность.

– Что вы собираетесь делать? – спустя несколько минут спросила миссис Меркадо упавшим голосом.

Мистер Эммотт с присущим ему спокойствием распорядился:

– Билл, ты как можно скорей поезжай в Хассаньех. Я плохо знаю эту процедуру. Лучше, я думаю, обратиться к капитану Мейтленду, он здесь начальник полиции, но сначала – к доктору Райлли. Он знает, что делать.

Мистер Коулман кивнул. Его игривости как не бывало. Он теперь был просто напуганным молодым человеком. Ни слова не говоря, он прыгнул в станционный фургон и уехал.

– Я полагаю, нам следует тут порыскать, – довольно неопределенно сказал мистер Эммотт и, повысив голос, крикнул: – Ибрагим!

– Na' am[101].

Прибежал бой по дому. Мистер Эммотт заговорил по-арабски. Между ними завязался оживленный разговор. Бой, казалось, очень эмоционально что-то отрицал.

Наконец озадаченный мистер Эммотт сказал:

– Он говорит, что сегодня здесь никто не появлялся. Не было днем ни одного незнакомого человека. Я думаю, что они просто могли не заметить.

– Конечно, конечно, – поддержала миссис Меркадо. – Он мог проскользнуть так, что мальчики и не видели.

– Да, – сказал мистер Эммотт.

Легкое сомнение в его голосе заставило меня с недоумением посмотреть на него.

Он повернулся и заговорил с маленьким, занимавшимся мытьем горшков боем Абдуллой, задал ему вопрос.

Бой отвечал очень обстоятельно.

Мистер Эммотт еще более озадаченно нахмурил брови.

– Не пойму я этого, – тихо пробормотал он. – Никак я этого не пойму.

Но он не сказал мне, что ему было непонятно.

Я по возможности придерживаюсь того, чтобы рассказывать только о своем личном участии в деле. Я пропущу события последующих двух часов: приезд капитана Мейтленда с полицейскими и доктором Райлли. Я полагаю, происходила всеобщая суетня, все эти расспросы, осмотры, словом, рутинные дела.

По моему мнению, мы начали докапываться до сути около пяти часов, когда доктор Райлли попросил меня зайти с ним в офис. Он закрыл дверь, сел на стул доктора Лейднера, показал жестом место напротив себя и живо сказал:

– Теперь, сестра, приступим. Это что-то чертовски странное.

Я поправила манжеты и взглянула на него вопросительно.

Он вытащил записную книжку.

– Это для моего собственного успокоения. Итак, во сколько же доктор Лейднер обнаружил тело своей жены?

– Я бы сказала, было почти точно без четверти три.

– А как вы это узнали?

– Ну, я ведь посмотрела на часы, когда встала. Было без четверти три.

– Давайте взглянем на эти ваши часы.

Я стянула с запястья часы и подала ему.

– Ни на минуту не опаздывают. Молодец, женщина! Хорошо, то есть это зафиксировано. Теперь вы составили мнение относительно того, как долго она была мертва?

– В самом деле, доктор, мне не хотелось бы говорить об этом, – сказала я.

– Бросьте ваши профессиональные замашки. Я хочу выяснить, совпадает ли ваша оценка с моей.

– Она была мертва, я бы сказала, по крайней мере час.

– Совершенно верно. Я осматривал тело в половине пятого и склонен установить время наступления смерти между часом пятнадцатью и часом сорока пятью. Скажем, в половине второго по приблизительным подсчетам.

Он остановился и задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Чертовски странное дело, – сказал он. – Не могли бы вы сказать еще вот о чем – вы говорите, что отдыхали в своей комнате? Вы ничего не слышали?

– В половине второго? Нет, ничего не слышала ни в половине второго, ни в какое другое время. Я лежала на кровати с без четверти час до без двадцати три и не слышала ничего, кроме заунывного мычания, которое издавал мальчик-араб, и иногда мистер Эммотт что-то кричал доктору Лейднеру на крышу.

– Мальчик-араб, д-д-а. – Он нахмурился.

В этот момент отворилась дверь, и вошли доктор Лейднер и капитан Мейтленд. Капитан Мейтленд был суетливый маленький мужчина с проницательными серыми глазами.

Доктор Райлли встал и усадил доктора Лейднера в его кресло.

– Присядьте, дорогой. Рад, что вы пришли. Вы нам понадобитесь обязательно. Есть что-то очень странное в этом деле.

Доктор Лейднер слегка кивнул головой.

– Я знаю. – Он посмотрел на меня. – Моя жена рассказала свою историю сестре Ледеран. При подобных обстоятельствах мы не должны ничего скрывать, сестра, так что, пожалуйста, сообщите капитану Мейтленду и доктору Райлли, что произошло вчера между вами и моей женой.

Насколько возможно, я передала наш разговор слово в слово.

Капитан Мейтленд время от времени издавал какие-то восклицания. Когда я закончила, он повернулся к доктору Лейднеру:

– И это все правда, Лейднер, а?

– Все, что рассказала вам сестра Ледеран, верно.

– Какая странная история! – сказал доктор Райлли. – Вы можете показать эти письма?

– Я уверен, они будут найдены среди имущества моей жены…

– Она вынимала их из «дипломата» на стол, – сказала я.

– Тогда они, вероятно, еще там.

Он повернулся к капитану Мейтленду, и его обычно вежливое лицо стало жестким и суровым.

– Не может быть и вопроса о том, чтобы замять эту историю, капитан. Надо, чтобы этот человек был пойман и наказан.

– Вы на самом деле верите, что это бывший муж миссис Лейднер? – спросила я.

– А вы разве так не думаете, сестра? – спросил капитан Мейтленд.

– Мне кажется, есть сомнения, – сказала я нерешительно.

– В любом случае, – сказал доктор Лейднер, – этот человек – убийца и, я бы сказал, опасный безумец. Он должен быть найден, капитан, должен. Это, вероятно, не так трудно.

– Это может быть гораздо труднее, чем вы думаете… а, Мейтленд? – медленно сказал доктор Райлли…

Капитан Мейтленд потеребил усы и не ответил. А я вдруг вздрогнула от испуга.

– Простите, – сказала я, – но есть кое-что, о чем мне, может быть, следует сказать.

И я рассказала историю про жителя Ирака, которого мы видели заглядывающим в окно, а два дня назад я видела, как он опять болтается здесь и пытается расспрашивать отца Лавиньи.

– Хорошо, – сказал капитан Мейтленд, – мы возьмем это на заметку. Полиции будет от чего оттолкнуться. Этот человек может иметь какое-то отношение к делу.

– Вероятно, заплатили, чтобы пошпионил, выяснил, когда путь свободен, – предположила я.

Доктор Райлли тревожно потер нос.

– Вот это чертовски неприятно, – сказал он. – Предположим, что путь не свободен, а?

Я озадаченно взглянула на него.

Капитан Мейтленд повернулся к доктору Лейднеру:

– Я хочу, чтобы вы внимательно послушали меня, Лейднер. Это обзор свидетельских показаний, которыми мы располагаем. После ленча, поданного в двенадцать часов и закончившегося без двадцати пяти час, ваша жена пошла в комнату в сопровождении сестры Ледеран, которая устроила ее отдохнуть. Вы сами поднялись на крышу, где пробыли следующие два часа, это верно?

– Да.

– Вы сходили с крыши хоть раз за это время?

– Нет.

– Подходил ли кто-нибудь к вам?

– Да, Эммотт, и довольно часто. Он ходил от меня к бою, который мыл внизу керамику.

– Вы сами хоть раз заглядывали вниз во двор?

– Несколько раз. Обычно чтобы позвать для чего-нибудь Эммотта.

– Во всех случаях бой сидел посреди двора и мыл горшки?

– Да.

– Каков самый длительный промежуток времени, когда Эммотт был с вами, а не на дворе?

Доктор Лейднер задумался.

– Трудно сказать, может быть, минут десять. Лично я сказал бы, две-три минуты, но знаю по опыту, что я плохо чувствую время, когда я поглощен делом и с интересом отношусь к тому, чем занимаюсь.

Капитан Мейтленд посмотрел на доктора Райлли. Последний кивнул.

– Давайте приступим, – сказал он.

Капитан Мейтленд достал маленькую записную книжку и открыл ее.

– Послушайте, Лейднер, я собираюсь зачитать вам точно, что все члены вашей экспедиции делали между часом и двумя часами дня.

– Но, наверно…

– Подождите. Вы через минуту поймете, к чему я веду. Сначала мистер и миссис Меркадо. Мистер Меркадо говорит, что работал у себя в лаборатории. Миссис Меркадо говорит, что была в спальне, мыла голову. Мисс Джонсон говорит, что была в общей комнате, готовила оттиски с цилиндрических печатей. Мистер Рейтер говорит, что был в темной комнате и проявлял пластинки. Отец Лавиньи говорит, что работал у себя в спальне. Что касается двух оставшихся членов экспедиции, Кэри и Коулмана, первый был на раскопках, а Коулман в Хассаньехе. С членами экспедиции покончено. А теперь о слугах. Повар – этот ваш индиец – сидел снаружи перед аркой и болтал с охраной, ощипывая куриц. Ибрагим и Мансур, слуги по дому, подошли к нему приблизительно в час пятнадцать. Они оба оставались с ним, смеялись и болтали до двух часов тридцати минут – в это время ваша жена была убита.

Доктор Лейднер подался вперед.

– Я не понимаю, вы меня озадачили. На что вы намекаете?

– Есть ли другие способы доступа в комнату вашей жены, кроме двери во двор?

– Нет. Есть два окна, но они были накрепко заперты.

Он вопрошающе посмотрел на меня.

– Они были затворены и заперты на засов изнутри, – быстро сказала я.

– Во всяком случае, – сказал капитан Мейтленд, – даже если они были открыты, никто не смог бы войти или выйти из комнаты таким образом. Мои парни убедились в этом сами. То же самое относится и к другим окнам, выходящим наружу. На всех железные засовы, и все засовы в хорошем состоянии. Чтобы забраться в комнату вашей жены, нужно было войти через арку во двор. Но у нас есть общее единогласное убеждение караула, повара и боев, что никто не проходил.

Доктор Лейднер вскочил.

– Что вы имеете в виду?

– Возьмите себя в руки, – спокойно сказал доктор Райлли. – Я знаю, что это удар, но нужно выстоять. Если убийца не пришел со стороны, значит, он был здесь, внутри. Похоже, что миссис Лейднер убита членом вашей собственной экспедиции.

– Нет. Нет!

Доктор Лейднер вскочил на ноги и возбужденно зашагал взад-вперед.

– То, что вы говорите, невозможно, Райлли. Абсолютно невозможно. Один из нас? Но ведь каждый из участников экспедиции симпатизировал Луизе.

Уголки рта доктора Райлли слегка опустились. В подобных обстоятельствах ему трудно было что-то говорить, но молчание мужчины всегда на редкость красноречиво, таким было и его молчание в эту минуту.

– Совершенно исключено, – снова и снова повторял доктор Лейднер. – Они были ей все преданы. Луиза обладала удивительным обаянием. Все они испытывали его на себе.

Доктор Райлли кашлянул.

– Простите, Лейднер, но, в конце концов, это всего лишь ваше личное мнение. Если бы кто-то из состава экспедиции испытывал неприязнь к вашей жене, он бы, естественно, не заявлял вам об этом.

Доктор Лейднер выглядел совсем несчастным.

– Верно, совершенно верно. Но все равно, Райлли, я думаю, вы не правы. Без сомнения, все любили Луизу. – Помолчав минуту, другую, он выпалил: – Эта ваша мысль порочна. Она просто невероятна.

– От фактов… э… никуда не денешься, – сказал капитан Мейтленд.

– Факты? Ложь повара-индийца и пары боев-арабов! Вы знаете эту братию так же хорошо, как и я, Райлли, и вы – тоже, Мейтленд. Правда как таковая для них ничего не значит. Они скажут то, что вам надо, просто из вежливости.

– В данном случае они говорят не то, что бы нам надо, – сухо сказал доктор Райлли. – Кроме того, мне достаточно хорошо известны привычки вашей прислуги. Снаружи, прямо у ворот, у них что-то вроде клуба. Когда бы я ни приезжал к вам среди дня, я всегда вижу почти весь ваш персонал там. Это у них обычное место пребывания.

– Все равно, я думаю, вы слишком самонадеянны. Почему бы этому человеку, этому дьяволу не пробраться и не спрятаться где-нибудь?

– Я согласен, что это и в самом деле не исключено, – сказал доктор Райлли. – Давайте предположим, что ему удалось пробраться незамеченным. Ему надо было спрятаться до нужного момента (и он, конечно, не мог сделать этого в комнате миссис Лейднер, там спрятаться негде) и рисковать быть замеченным при входе в комнату и выходе из нее, если учесть, что Эммотт и бой почти все время находились на дворе.

– Бой. Я забыл про боя, – сказал доктор Лейднер. – Острый на язык мальчишка. Да, Мейтленд, бой наверняка должен был видеть, как убийца входил в комнату моей жены.

– Мы выяснили. Бой мыл горшки весь день с одним перерывом. Что-то около половины второго (Эммотт не мог указать точнее) Эммотт как раз пошел к вам на крышу и находился там примерно десять минут. Правильно?

– Да. Я не могу указать вам точное время, но, должно быть, что-то около этого.

– Очень хорошо. Итак, в течение десяти минут бой, используя возможность побездельничать, отправился за ворота поболтать. Когда Эммотт спустился и обнаружил отсутствие боя, он позвал его и сделал выговор за то, что тот бросил работу. Насколько я понимаю, ваша жена была убита в течение этих десяти минут.

Доктор Лейднер сел и со стоном обхватил голову руками.

Спокойным деловым тоном доктор Райлли стал обосновывать версию.

– Время совпадает с моим освидетельствованием, – сказал он. – Когда я осматривал ее, с момента смерти прошло около трех часов. Единственный вопрос – кто это совершил?

Воцарилось молчание. Доктор Лейднер выпрямился в кресле, провел рукой по лбу.

– Я уступаю силе ваших доводов, Райлли, – спокойно произнес он. – Бесспорным представляется тогда, что это дело рук, как говорится, кого-то из своих. И все же я глубоко убежден в том, что где-то закралась ошибка. С одной стороны, это вполне внушает доверие, с другой – должно быть, где-то тут есть слабое место. Начнем с того, что вы говорите о простом совпадении обстоятельств.

– Странно, что вы употребили здесь это слово, – заметил доктор Райлли.

Не придавая этой реплике никакого значения, доктор Лейднер продолжал:

– Моя жена получала письма с угрозами. У нее были основания опасаться определенного человека. И вот она убита. И вы требуете, чтобы я поверил, что она убита не этим человеком, а кем-то совершенно другим! Послушайте, это же нелепо!

– Да, кажется нелепым, – задумчиво проговорил Райлли и взглянул на капитана Мейтленда. – Совпадение, а? Что вы скажете, Мейтленд? Вы за эту идею? Уступим ее Лейднеру?

Капитан Мейтленд кивнул.

– Действуйте! – сказал он.

– Лейднер, вы слышали когда-нибудь о человеке по имени Эркюль Пуаро?

Доктор Лейднер озадаченно уставился на него.

– По-моему, я слышал это имя, – нерешительно сказал он. – Да, как-то слышал, как мистер Ван Олдин говорил о нем в восторженных выражениях. Он частный детектив, не так ли?

– Именно так.

– Но он ведь вроде живет в Лондоне. Так что же это нам дает?

– Верно, он живет в Лондоне, – сказал доктор Райлли. – Но вот в чем совпадение, сейчас он не в Лондоне, а в Сирии, и он завтра даже будет проезжать Хассаньех, проездом в Багдад.

– Кто вам сказал?

– Жан Бера, французский консул. Он обедал у нас вчера вечером и рассказывал о нем. Кажется, он распутывает какой-то военный скандал в Сирии. И вот он едет мимо нас в Багдад, а потом обратно через Сирию в Лондон. Как вам нравится такое совпадение?

Доктор Лейднер с минуту был в нерешительности, потом примирительно взглянул на капитана Мейтленда.

– А что вы скажете, капитан Мейтленд?

– Я бы приветствовал сотрудничество, – бойко ответил капитан. – Мои молодчики хороши рыскать по округе и расследовать кровную арабскую месть. А дело вашей жены, Лейднер, откровенно говоря, более высокого класса. В целом все это выглядит чертовски запутанным. Я бы не прочь, чтобы коллега познакомился с делом.

– Вы предлагаете, чтобы я обратился к этому самому Пуаро за помощью? А если он откажет? – спросил доктор Лейднер.

– Он не откажет, – сказал доктор Райлли.

– Откуда вы знаете?

– Потому что сам – профессионал. Если попадается в самом деле затруднительный случай, скажем, спинально-церебральный менингит, и приглашают меня, я же не могу отказать. Это из ряда вон выходящее преступление.

– Да, – сказал доктор Лейднер, губы его задрожали. – Вам не трудно тогда, Райлли, переговорить с этим Эркюлем Пуаро от моего имени?

– Конечно.

Доктор Лейднер изобразил какой-то жест благодарности.

– Даже сейчас я все еще не могу осознать, что Луиза мертва, – медленно проговорил он.

Я больше не могла выдержать.

– Ах, доктор Лейднер, – вырвалось у меня, – не могу передать, что я переживаю. Я не сумела выполнить своих обязанностей. Это я должна была уберечь миссис Лейднер от беды.

Доктор Лейднер удрученно покачал головой.

– Нет, нет, сестра. Вам не в чем себя винить, – медленно сказал он. – Это меня… да простит меня господь… вот кого надо винить. Я не верил, все время не верил… я никак не мог поверить, что нависла реальная опасность… – Он поднялся, все лицо его дрожало. – Я допустил ее гибель… Да, я допустил, потому что я не верил. – Он, пошатываясь, вышел.

Доктор Райлли взглянул на меня.

– Я тоже чувствую себя виноватым, – сказал он. – Мне казалось, что у милой дамы просто пошаливают нервы.

– Я тоже не принимала этого всерьез, – сказала я.

– Мы все трое ошибались, – печально заключил доктор Райлли.

– По всей видимости, так, – сказал капитан Мейтленд.

Я думаю, что никогда не забуду, как я впервые увидела Эркюля Пуаро. Право же, я привыкла к нему потом, но вначале была потрясена и думаю, любой на моем месте ощутил бы то же самое!

Я не знаю, чего я ожидала, скорее всего что-то очень похожее на Шерлока Холмса – высокий, энергичный, с тонким умным лицом. Само собой, я знала, что он иностранец, но не ожидала, что он уж такой иностранный, если вы понимаете, что я имею в виду.

Когда бы вы его увидели, вы бы просто рассмеялись. Он как будто сошел со сцены. Таких чаще встретишь на карикатурах, чем в жизни. Начну с того, что ростом он был не больше пяти с половиной футов, я бы сказала, необычайно толстый маленький человек, довольно пожилой, с огромными усами и головой, словно яйцо. Он выглядел как парикмахер из комической постановки.

И это был человек, который собирался найти убийцу миссис Лейднер!

Видно, на лице моем в какой-то степени отразилось разочарование, потому что он тут же со странным огоньком в глазах спросил меня:

– Вы недоброжелательно принимаете меня, ma soeur?[102] Вспомните, пудинг испытывается, когда вы его едите.

Я полагаю, он хотел сказать: «Чтобы узнать, каков пудинг, надо его попробовать».

Да, это довольно верная поговорка, но не могу сказать, чтобы я испытывала к нему особенное доверие!

Доктор Райлли привез его на своей машине после ленча в воскресенье, и первое, что он сделал, – это попросил всех нас собраться.

Мы собрались в столовой за столом. Мистер Пуаро сел во главе стола, доктор Лейднер по одну сторону от него, доктор Райлли – по другую.

Когда все были в сборе, доктор Лейднер откашлялся и, запинаясь, заговорил своим мягким голосом:

– Я полагаю, вы все слышали об Эркюле Пуаро. Он проезжал сегодня через Хассаньех и весьма любезно согласился прервать поездку, чтобы помочь нам. Полиция Ирака и капитан Мейтленд, я уверен, делают все от них зависящее, но есть обстоятельства в этом деле, – он сбился и бросил умоляющий взгляд на доктора Райлли, – которые могут представить затруднения.

– Гладкая бывает только бумага, но есть же еще овраги, не так ли? – сказал маленький человек во главе стола.

Как, он даже не умеет правильно говорить по-английски!

– Ой, его надо схватить! – закричала миссис Меркадо. – Не дайте ему убежать.

Я заметила, что глаза маленького человека оценивающе остановились на ней.

– Кому, мадам? – спросил он.

– Убийце, конечно.

– Ах, убийце, – сказал Эркюль Пуаро.

Он сказал это так, как будто убийца что-то вообще несущественное!

Мы все изумленно смотрели на него. Он переводил взгляд с одного лица на другое.

– Я думаю, никто из вас до сих пор не имел отношения к делу, связанному с убийством?

Раздался общий гул согласия.

Эркюль Пуаро улыбнулся:

– Ясно, вы не понимаете основных положений. Что ж, начнем с того, что есть подозрение.

– Подозрение? – Это заговорила мисс Джонсон.

Мистер Пуаро задумчиво посмотрел на нее. Мне показалось, что ему нравится мисс Джонсон. Он смотрел на нее и как будто думал: «Вот здравомыслящий и умный человек!»

– Да, мадемуазель, – сказал он. – Подозрение! Не надо бояться этого слова. Вы все на подозрении в этом доме. Повар, бой по дому, судомойка, бой по горшкам и все участники экспедиции тоже.

Миссис Меркадо вскочила с негодованием на лице.

– Как вы смеете! Как вы смеете говорить подобные вещи? Это отвратительно, это непереносимо. Доктор Лейднер, вы не должны сидеть спокойно и позволять… позволять этому человеку…

– Мэри, пожалуйста, постарайтесь успокоиться, – усталым голосом сказал доктор Лейднер.

Мистер Меркадо тоже поднялся. Руки у него тряслись, а глаза налились кровью.

– Я согласен с этим. Это грубое нарушение закона… оскорбление…

– Нет, нет, – сказал Пуаро. – Я не оскорбляю вас. Я не оскорбляю вас. Я просто прошу вас взглянуть фактам в лицо. В доме, где совершено убийство, на каждого его обитателя приходится определенная доля подозрения. И я спрашиваю у вас, какие имеются доводы, что убийца пришел со стороны.

– Ну, конечно же, со стороны, – закричала миссис Меркадо. – Это же логично! Зачем… – Она остановилась и произнесла гораздо медленнее: – Все иное невозможно.

– Вы без сомнения, правы, мадам, – с поклоном сказал Пуаро. – Я просто объясняю вам, каким образом следует подходить к вопросу. Сначала я убеждаю себя в том, что все здесь невиновны. Затем я отыскиваю убийцу где-нибудь в другом месте.

– А не потребуется ли для этого довольно много дней? – учтиво спросил отец Лавиньи.

– Черепаха, mon père[103], перегоняет зайца.

Отец Лавиньи пожал плечами.

– Мы в ваших руках, – покорно произнес он. – Убедите себя в нашей невиновности в этом сумасшедшем деле по возможности скорее.

– Так скоро, как только возможно. Моей обязанностью было прояснить ваше положение, чтобы вы не возмущались дерзостью любого вопроса, который мне, может быть, придется вам задать. Возможно, mon père, церковь подаст пример?

– Пожалуйста, задавайте какие вам угодно вопросы, – серьезно сказал отец Лавиньи.

– Это ваш первый сезон здесь?

– Да.

– И когда вы приехали?

– Три недели без дня, то есть 27 февраля.

– Откуда вы?

– Орден «Pères Blancs»[104] из Карфагена.

– Благодарю, mon père. Не были ли вы знакомы с миссис Лейднер до приезда сюда?

– Нет, я никогда не видел леди, пока не познакомился с ней здесь.

– Не скажете ли мне, чем вы занимались в момент трагедии?

– Я работал над таблетками в своей собственной комнате.

Я отметила, что у Пуаро под руками был грубый план здания.

– То есть в комнате, что в юго-западном углу, соответствующей комнате миссис Лейднер с противоположной стороны?

– Да.

– В какое время вы пошли в свою комнату?

– Сразу после ленча. Я бы сказал, приблизительно без двадцати час.

– И вы оставались там до какого времени?

– Почти до трех часов, когда я услышал, как возвратился станционный фургон, и вышел взглянуть.

– В течение этого времени вы покидали комнату?

– Нет, ни разу.

– И не видели и не слышали ничего, что могло бы иметь отношение к трагедии?

– Нет.

– В вашей комнате есть окно во внутренний двор?

– Нет, оба окна выходят наружу.

– Можно было от вас слышать, что происходит во дворе?

– Не очень хорошо. Я слышал, как мистер Эммотт проходил мимо моей комнаты и поднимался на крышу. Он делал это один или два раза.

– Вы не можете вспомнить, в какое время?

– Нет, боюсь, что нет. Я, видите ли, был поглощен работой.

Наступила пауза, потом Пуаро сказал:

– Можете ли вы сказать или предположить что-то, что могло бы внести ясность в это дело? Например, не заметили ли вы чего-нибудь в дни, предшествующие убийству?

Отец Лавиньи выглядел несколько смущенно.

– Это довольно трудный вопрос, месье, – серьезно сказал он. – Раз вы меня спрашиваете, я должен ответить откровенно: по моему мнению, миссис Лейднер, очевидно, опасалась кого-то или чего-то. Она определенно нервничала по поводу незнакомых людей. Я представляю себе, что у нее были основания для того, чтобы нервничать, но я ничего об этом не знаю. Она меня не посвящала.

Пуаро откашлялся и справился в каких-то записях, которые он держал в руке.

– Две ночи назад, как я понял, возникла паника по поводу грабежа!

Отец Лавиньи подтвердил это и пересказал свою историю о том, как заметил свет в комнате древностей, рассказал о последующих безуспешных поисках.

– Вы верите или нет в то, что кто-то посторонний был в помещении в это время?

– Не знаю, что и думать, – откровенно сказал отец Лавиньи. – Ничего не было взято, не тронуто. Это мог быть один из боев по дому.

– Или из участников экспедиции?

– Или участник экспедиции. Но в этом случае не было бы причин человеку не признавать этого факта.

– Но также мог быть и посторонний человек?

– Полагаю, что да.

– Возможно ли, чтобы посторонний мог бы где-то прятаться в течение следующего дня и до середины дня, следующего за ним?

Этот вопрос был задан не только отцу Лавиньи, но и доктору Лейднеру.

Оба они серьезно задумались.

– Я думаю, вряд ли это могло быть возможным, – с некоторой неохотой наконец сказал доктор Лейднер. – Я не вижу, где бы он мог укрыться. А вы, отец Лавиньи?

– Нет, нет, я тоже не вижу.

Оба мужчины, по-видимому, с неохотой отвергали это предположение.

Пуаро повернулся к мисс Джонсон:

– А вы, мадемуазель? Вы не считаете эту гипотезу вероятной?

После минутного раздумья мисс Джонсон покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Не считаю. Где бы он мог спрятаться? Всеми спальнями пользуются, меблированы они скупо. Темная комната, чертежная и лаборатория использовались на следующий день. Нет никаких шкафов и закоулков. Может быть, если слуги были в сговоре…

– Это возможно, но маловероятно, – сказал Пуаро.

Он еще раз повернулся к отцу Лавиньи.

– Еще один момент. На днях сестра Ледеран заметила, как вы беседовали с посторонним человеком. До этого она видела, как этот человек пытался заглянуть в одно из окон с внешней стороны. Похоже, что он с какой-то целью бродил вокруг.

– Это, конечно, возможно, – задумчиво сказал отец Лавиньи.

– Вы первым заговорили с этим человеком или он с вами?

Отец Лавиньи ненадолго задумался.

– Мне кажется… да, да, без сомнения, он первый заговорил со мной.

– Что он сказал?

Отцу Лавиньи опять пришлось напрягать память.

– Если не ошибаюсь, спросил: не это ли здание американской экспедиции? А потом что-то сказал о том, что американцы нанимают на работу много людей. Я, собственно, его не очень хорошо понимал, но старался поддержать разговор, чтобы поупражняться в арабском. Я считал, что он, как горожанин, должен лучше понимать меня, чем люди на раскопках.

– Говорили вы с ним еще о чем-нибудь?

– Насколько помню, я сказал, что Хассаньех – большой город, а потом мы согласились, что Багдад больше, и еще, насколько я помню, он спросил, армянский я или сирийский католик – что-то в этом роде.

Пуаро кивнул.

– Вы можете его описать?

Снова отец Лавиньи нахмурился в задумчивости.

– Это был человек довольно маленького роста, – наконец сказал он, – коренастый такой, с очень сильным косоглазием и довольно светлой кожей лица.

Мистер Пуаро повернулся ко мне.

– Это согласуется с вашим впечатлением? – спросил он.

– Не совсем, – нерешительно начала я. – По-моему, он был высокого роста и очень смуглый. Он показался мне довольно стройным. Я не заметила никакого косоглазия.

Мистер Пуаро в отчаянии пожал плечами.

– Вот и всегда так! Если бы вы работали в полиции, вам бы это было прекрасно известно. Описания одного и того же человека двумя разными людьми никогда не совпадают. Все детали противоречат.

– Я совершенно уверен по поводу косоглазия, – сказал отец Лавиньи. – Сестра Ледеран, может быть, права по другим признакам. Между прочим, когда я сказал: светлая кожа, я просто имел в виду светлый для жителя Ирака цвет. Я ожидал, что сестра может назвать ее темной.

– Очень темная, – сказала я упрямо, – грязного темно-желтого цвета.

Я увидела, что доктор Райлли кусает губы и улыбается.

Пуаро вскинул руки.

– Passons![105] – сказал он. – Этот слоняющийся незнакомый человек, он может быть важен – может нет. Во всяком случае, он должен быть зафиксирован. Давайте продолжим наше расследование.

Он поколебался с минуту, изучая обращенные к нему лица, потом с коротким кивком обратился к мистеру Рейтеру.

– Ну, друг мой, – сказал он. – Давайте выслушаем вас.

Пухлое, розовое лицо мистера Рейтера вспыхнуло румянцем.

– Меня? – спросил он.

– Да, вас. Для начала, ваше имя и возраст?

– Карл Рейтер, двадцать восемь лет.

– Американец, да?

– Да, я из Чикаго.

– Это ваш первый сезон?

– Да, ведаю фотографией.

– Ах, вот что. А вчера, в середине дня, вы чем занимались?

– Большую часть времени я был в темной комнате.

– Большую часть времени, да?

– Да, сначала проявил несколько пластинок. После этого установил несколько объектов для съемки.

– Выходили?

– Нет, только в фотолабораторию.

– Темная комната сообщается с фотолабораторией?

– Да.

– И, таким образом, вы совсем не выходили из фотолаборатории?

– Нет, не выходил.

– Вы замечали что-нибудь происходящее во дворе?

Молодой человек покачал головой.

– Я не заметил ничего, – объяснил он. – Я был занят. Я слышал, как вернулась машина, и, как только смог оставить свои дела, вышел узнать, нет ли почты. Вот тогда я и услышал…

– Когда вы начали работать в фотолаборатории?

– Без десяти час.

– Вы были знакомы с миссис Лейднер до того, как попали в экспедицию?

– Нет, сэр, – покачал головой молодой человек. – Я никогда не видел ее, пока не приехал сюда.

– Можете вы вспомнить какой-нибудь случай, пусть незначительный, который бы помог нам?

Карл Рейтер покачал головой.

– Мне кажется, что я вообще ничего не знаю, сэр, – беспомощно сказал он.

– Мистер Эммотт?

У Дейвида Эммотта было приятное американское произношение. Он отвечал коротко и четко.

– Я работал с керамикой с без четверти час до без четверти три, присматривал за боем Абдуллой и иногда поднимался на крышу помочь доктору Лейднеру.

– Как часто вы ходили на крышу?

– Раза четыре, я думаю.

– На сколько?

– Обычно на пару минут, не больше. Но в одном случае, проработав внизу немногим более получаса, я оставался там до десяти минут. Мы обсуждали, что оставить, а что выбросить.

– И, как я понял, когда вы спустились, вы увидели, что бой покинул свое место?

– Да, я довольно сердито окрикнул его, и он появился из-под арки. Ходил сплетничать со своими.

– Это единственный раз, когда он бросал работу?

– Я посылал его несколько раз на крышу за керамикой.

– Вряд ли необходимо спрашивать вас, видели ли вы, как кто-нибудь входил или выходил из комнаты миссис Лейднер в течение этого времени? – печально сказал Пуаро.

– Я вообще никого не видел. Никто даже не выходил во двор за те два часа, что я работал, – довольно быстро ответил мистер Эммотт.

– А как вы считаете, была половина второго, когда вы с боем отсутствовали, и двор был пуст?

– Что-то около этого. Конечно, я не могу точно сказать.

Пуаро повернулся к доктору Райлли:

– Это согласуется с вашей оценкой определения времени наступления смерти, доктор?

– Да, – сказал доктор Райлли.

Мистер Пуаро потрогал свои большие закрученные усы.

– Я думаю, мы можем принять, – сказал он печально, – что миссис Лейднер встретила смерть в эти десять минут.

Наступила короткая пауза, и, казалось, ужас наполняет комнату.

Мне кажется, именно в этот момент я поверила, что теория доктора Райлли – правильная.

Я ощущала, что убийца в комнате. Сидит с нами, один из нас…

Может быть, миссис Меркадо ощутила то же самое, потому что она вдруг разрыдалась.

– Я этого не перенесу, – всхлипывала она. – Это так страшно!

– Крепись, Мэри, – сказал ее муж и извиняюще взглянул на нас. – Она такая впечатлительная, она так все переживает.

– Я… я же любила Луизу, – всхлипывала миссис Меркадо.

Не знаю, отразилось ли на моем лице что-то из того, что я почувствовала, но я вдруг обнаружила, что мистер Пуаро смотрит на меня и легкая улыбка блуждает на его губах.

Я бросила на него холодный взгляд, и он сразу же возобновил расследование.

– Скажите, мадам, – сказал он, – как вы провели вчера середину дня?

– Я мыла голову, – всхлипывала миссис Меркадо. – И ничего не знала об этом. Я была вполне счастлива.

– Вы были у себя в комнате?

– Да.

– И вы ее не покидали?

– Нет. Пока не услышала машину. Тогда я вышла и узнала, что случилось. Ох, это было ужасно!

– Это удивило вас?

Миссис Меркадо перестала плакать. Ее глаза раскрылись от возмущения.

– Что вы имеете в виду, мистер Пуаро? Не думаете ли вы…

– Что я имею в виду, мадам? Вы только что сказали нам, как вы любили миссис Лейднер. Она могла, быть может, поделиться с вами…

– О, понимаю… Нет, нет, милая Луиза никогда мне ничего не рассказывала – ничего определенного то есть. Конечно, я видела, что она была страшно встревожена, нервничала. И были странные происшествия – руки стучали в окно и всякое такое.

– Фантазии, я помню, вы говорили, – вставила я, так как не могла смолчать, и рада была увидеть, что она на мгновение смутилась.

И я еще раз ощутила довольный взгляд мистера Пуаро в мою сторону.

Он деловито подвел итог:

– Выходит, вы, мадам, мыли голову и ничего не видели и не слышали. Нет ли чего-нибудь вообще, что, по вашему мнению, могло бы нам как-нибудь помочь?

Миссис Меркадо не потребовалось времени на раздумье.

– Нет, действительно нет. Это глубочайшая загадка! Но я бы сказала, что нет сомнений, никаких сомнений, что убийца пришел со стороны. Это же очевидно для всякого.

Пуаро повернулся к ее мужу:

– А вы, месье, что вы можете сказать?

Мистер Меркадо нервно вздрогнул. Он бесцельно потеребил свою бороду.

– Должно быть. Должно быть… – сказал он. – Все же у кого могла подняться на нее рука? Она была такая кроткая, такая любезная. – Он покачал головой. – Кто бы ее ни убил, он должен быть извергом, да, да, извергом!

– А вы сами, месье, как вы сами провели вчера середину дня?

– Я? – Он растерянно вытаращился.

– Ты был в лаборатории, Джозеф, – подсказала ему жена.

– Ах, да-да. Мои обычные обязанности.

– В какое время вы туда пошли?

Он снова беспомощно, вопрошающе взглянул на миссис Меркадо.

– Без десяти час, Джозеф.

– Ах, да. Без десяти час.

– Выходили ли вы во двор?

– Нет, кажется, нет. – Он задумался. – Нет, без сомнения, нет.

– Когда вы услышали о трагедии?

– Моя жена пришла и рассказала мне. Это было страшно, ужасающе. Я едва верю, что это правда. – И тут его начало трясти. – Это страшно, страшно…

Миссис Меркадо быстро подошла к нему.

– Да-да, Джозеф, мы все переживаем это. Но мы не должны терять самообладания. От этого бедному доктору Лейднеру еще хуже.

Я увидела, как болезненная судорога прошла по лицу доктора Лейднера, и я понимала, что такая эмоциональная атмосфера не была легкой для него. Он бросил быстрый взгляд на Пуаро, будто умоляя. И Пуаро отреагировал быстро.

– Мисс Джонсон? – сказал он.

– Боюсь, я мало что смогу сказать, – сказала мисс Джонсон. Голос и манера говорить этой образованной и воспитанной женщины были сейчас как сон. Она своим голосом и речью после резкого сопрано миссис Меркадо действовала успокаивающе. – Я работала в общей комнате, обрабатывала оттиски нескольких цилиндрических печатей на пластилине.

– А вы ничего не видели, не заметили?

– Нет.

Пуаро бросил на нее быстрый взгляд. Его ухо, как и мое, уловило легкую ноту нерешительности.

– Вы вполне уверены в этом, мадемуазель? Может быть, что-то вспоминается вам неопределенно смутно?

– Нет, в самом деле нет, – уверенно ответила она.

– Тогда что-то слышали. Ах да, что-то, в чем не вполне уверены, слышали или нет?

Мисс Джонсон издала короткий раздраженный смешок.

– Вы оказываете на меня откровенное давление, мистер Пуаро. Боюсь, что вы вынуждаете меня рассказать то, что я, может быть, нафантазировала.

– Если у вас было что-то, посмотрим, что вы нафантазировали.

– Я нафантазировала то, что в середине дня я слышала очень слабый крик, – медленно начала мисс Джонсон, взвешивая каждое слово. – Но я ведь и в самом деле слышала крик. Правда, все окна в общей комнате были открыты, и доносились голоса людей, работавших на ячменных полях. Но, видите ли, поскольку потом мне пришло в голову, что я слышала именно голос миссис Лейднер, это сделало меня несчастной, потому что, если бы я вскочила и добежала до ее комнаты, кто знает, я, может быть, вовремя…

– Не забивайте себе голову! – авторитетно вмешался доктор Райлли. – Я нисколько не сомневаюсь, что миссис Лейднер (простите меня, Лейднер) получила удар почти сразу же, как только человек вошел в комнату, и это был удар, который ее убил. Никакого второго удара не было. Иначе бы она могла громко закричать, позвать на помощь.

– Все же я могла бы схватить убийцу, – сказала мисс Джонсон.

– В какое время это было, мадемуазель? – спросил Пуаро. – Примерно около половины второго?

– Должно быть, около этого, да, – сказала она после минутного размышления.

– Это бы подошло, – сказал задумчиво Пуаро. – Вы больше ничего не слышали, например, как открывается или закрывается дверь?

Мисс Джонсон покачала головой:

– Нет, не припоминаю ничего похожего.

– Вы, по-видимому, сидели за столом. Что вы видели? Двор? Комнату древностей? Веранду или поля?

– Я сидела лицом в сторону двора.

– Вы могли видеть, как бой Абдулла мыл горшки?

– О да, если бы я подняла голову, но, разумеется, я была очень занята, я работала.

– Однако, если бы кто-то прошел мимо дворового окна, вы бы заметили это?

– О да, я почти не сомневаюсь.

– И никто не проходил?

– Нет.

– А если бы кто-то шел, скажем, по середине двора, вы бы это заметили?

– Я думаю, нет. Если бы только, как я говорила раньше, не взглянула случайно в окно.

– Вы заметили, как бой Абдулла оставил работу и пошел наружу к остальным слугам?

– Нет.

– Десять минут, – размышлял Пуаро. – Эти фатальные десять минут.

Некоторое время было тихо.

Мисс Джонсон подняла голову и вдруг сказала:

– Вы знаете, мистер Пуаро, я думаю, что неумышленно ввела вас в заблуждение. Подумав как следует, я не верю в то, что могла услышать какой-то крик из комнаты миссис Лейднер. Комната древностей расположена между моей и ее комнатами, и, как я понимаю, ее окна были закрыты.

– В любом случае не расстраивайте себя, мадемуазель, – любезно сказал Пуаро. – Это в самом деле не имеет особого значения.

– Нет, конечно, нет. Я это понимаю! Но, видите ли, для меня это имеет значение, потому что я чувствую, что могла бы что-то сделать.

– Не мучайте себя, дорогая Энн, – ласково сказал доктор Лейднер. – Вы должны быть благоразумной. Вы, вероятно, слышали, как какой-нибудь араб орал что-нибудь другому на дальний конец поля.

Мисс Джонсон слегка покраснела от душевности его тона. Я увидела, как на глаза у нее даже навернулись слезы. Она отвернулась и заговорила в более грубоватой манере, чем обычно:

– Вероятно, это обычная вещь – после трагедии придумывать то, чего вообще не было.

Пуаро еще раз заглянул в книжку.

– Я не думаю, что мистер Кэри сможет многое добавить?

Ричард Кэри говорил медленно, как-то глухо и монотонно.

– Боюсь, ничего полезного добавить не смогу. Я работал на раскопках. Новость мне сообщили там.

– А вы не знаете или не могли бы подумать о чем-то для нас полезном, что произошло в дни непосредственно перед убийством?

– Абсолютно ничего.

– Мистер Коулман?

– Я был совершенно в стороне ото всего этого, – сказал мистер Коулман чуть ли не с оттенком сожаления в голосе. – Я уезжал в Хассаньех вчера утром за деньгами для рабочих. Когда вернулся, Эммотт рассказал, что случилось, и я поехал на автобусе обратно за полицией и за доктором Райлли.

– А до этого?

– Все немного действовало на нервы, сэр, но вы уже знаете об этом. Был переполох в комнате древностей, а до него – руки и лица в окне. Вы помните, сэр? – обратился он к доктору Лейднеру, который наклонил голову в знак согласия. – Я думаю, что вы установите все-таки, что какой-нибудь Джонни проник со стороны. Должно быть, ловкий малый.

Пуаро молча рассматривал его несколько минут.

– Вы англичанин, мистер Коулман? – спросил он наконец.

– Верно, сэр. Настоящий британец. На лбу написано. Отсутствие примесей гарантировано.

– Это ваш первый сезон на полевых работах?

– Совершенно верно.

– И вы страстно увлечены археологией?

Такая его характеристика, кажется, послужила причиной некоторого смущения мистера Коулмана. Он сильно порозовел и, как провинившийся школьник, искоса взглянул на доктора Лейднера.

– Конечно, все это очень интересно, – запинаясь, проговорил он. – Я думаю, только… я не такой уж башковитый, чтобы… – Он довольно неудачно прервал разговор.

Пуаро не стал настаивать. Он постучал в задумчивости по столу кончиком карандаша и аккуратно подвинул чернильницу, которая стояла перед ним.

– Тогда кажется, – сказал он, – мы насколько возможно смогли подобраться к настоящему моменту. Если кто-то из вас вспомнит о чем-то, что на время вылетело у него или у нее из головы, немедленно приходите ко мне с этим. А сейчас, я думаю, настало самое время мне побеседовать с доктором Лейднером и доктором Райлли.

Это было сигналом конца собрания. Мы все встали и вереницей направились к дверям. Меня окликнули на полпути.

– Может быть, – сказал мистер Пуаро, – сестра Ледеран будет столь любезна остаться?

Я вернулась и вновь заняла свое место за столом.

Доктор Райлли поднялся со своего места. Когда все вышли, он тщательно прикрыл дверь. Потом, вопросительно глядя на Пуаро, принялся закрывать окно, выходящее во двор. Остальные были уже закрыты. Потом он тоже занял свое место за столом.

– Bien![106] – сказал Пуаро. – Мы сейчас одни, и нам никто не мешает. Мы можем разговаривать свободно. Мы слышали, что? члены экспедиции имели нам рассказать. Что вы, ma soeur, об этом думаете?

Я сильно покраснела. Нельзя было отрицать, что у странного маленького человека был острый глаз. Я полагаю, мое лицо слишком хорошо отразило то, о чем я думала!

– О, ничего особенного, – нерешительно начала я.

– Продолжайте, продолжайте, сестра, – сказал доктор Райлли. – Не заставляйте специалиста ждать.

– Ничего такого, в самом деле, – сказала я торопливо. – Только просто мелькнула мысль, что даже, если кто-то действительно что-то знает или подозревает, не очень-то легко это выложить на виду у всех или, может быть, даже в присутствии доктора Лейднера.

К моему изумлению, мистер Пуаро энергично кивнул головой, соглашаясь.

– Верно, верно. Очень справедливо то, что вы тут говорите. Но я объясню. Эта маленькая встреча, которую мы только что провели, имела свою цель. У вас в Англии перед скачками происходит парад лошадей, не так ли? Они идут перед трибуной так, чтоб все имели возможность видеть и оценить их. Такова цель моего маленького собрания. Выражаясь спортивным языком, я прикинул на взгляд возможности участников.

– Я ни на минуту не поверю, что кто-то из моей экспедиции замешан в этом преступлении! – с жаром воскликнул доктор Лейднер. Он повернулся ко мне и сказал повелительным тоном: – Сестра, я был бы премного обязан, если бы вы рассказали мистеру Пуаро сейчас то, что имело место между моей женой и вами два дня назад.

Таким образом, меня вынудили, и я незамедлительно начала свой рассказ, стараясь по возможности восстановить слова и фразы, которые использовала миссис Лейднер.

Когда я закончила, мистер Пуаро сказал:

– Очень хорошо. Очень хорошо. У вас ясная голова. – Он повернулся к доктору Лейднеру: – У вас есть эти письма?

– Они у меня здесь. Я подумал, что вы захотите их сразу увидеть.

Пуаро взял у него письма, прочитал, потом тщательно осмотрел их. Я была сильно разочарована, что он не напылил их порошком и не стал изучать через микроскоп или что-то в этом роде, но я понимала, что он был не очень молод и что его методы, вероятно, не очень современны. Он просто прочитал их, как мог бы прочитать всякий.

Прочитав, он отложил их в сторону и прокашлялся.

– Теперь, – сказал он, – можно приступить к объяснению фактов и выстроить их по порядку. Первое из этих писем было получено вашей женой некоторое время спустя после вашей свадьбы в Америке. Были другие, но она их уничтожила. За первым письмом последовало второе. Очень скоро после второго вы едва избежали отравления газом. Тогда вы уехали за границу и почти два года таких писем не получали. Они снова появились в начале нынешнего сезона полевых работ, иначе говоря, в пределах последних трех недель. Верно?

– Абсолютно.

– Ваша жена стала проявлять признаки паники, и, посоветовавшись с доктором Райлли, вы пригласили сестру Ледеран составить ей компанию и успокоить страхи?

– Да.

– Случались кое-какие происшествия: стук в окно, призрачное лицо, шум в комнате древностей. Вы сами не были свидетелем какого-нибудь из этих явлений?

– Нет.

– Практически никто не был, кроме миссис Лейднер?

– Отец Лавиньи видел свет в комнате древностей.

– Да, я это не забыл.

Он помолчал с минуту, затем спросил:

– Ваша жена сделала завещание?

– Я не думаю.

– Отчего же?

– С ее точки зрения, это было ни к чему.

– Она не была состоятельной женщиной?

– Да. Отец оставил на ее попечение значительную сумму денег, но она не могла трогать основной капитал. После ее смерти деньги должны были перейти к ее детям, а в случае отсутствия детей – к Питтстаунскому музею.

Пуаро задумчиво забарабанил по столу.

– Тогда, я думаю, мы можем исключить один мотив из дела, – сказал он. – Это, как вы понимаете, то, что я выясняю в первую очередь. Кто выигрывает от смерти покойного? В данном случае – музей. Если бы было иначе и миссис Лейднер, располагая значительным состоянием, умерла бы без завещания, мне бы пришлось выяснять интересный вопрос: кто наследует деньги – вы или бывший муж. Но тут возникла бы новая трудность, бывшему мужу пришлось бы воскреснуть для того, чтобы в законном порядке претендовать на наследство, и я предполагаю, что он оказался бы под угрозой ареста, хотя, я думаю, вряд ли смертный приговор мог бы быть приведен в исполнение спустя столько лет после войны…

Итак, на первое место я ставлю вопрос о деньгах. В качестве следующего шага я всегда ставлю под подозрение мужа или жену покойного. В нашем случае: во-первых, вы вчера в середине дня не проходили мимо комнаты вашей жены; во-вторых, вы теряете, а не выигрываете из-за смерти жены; в-третьих… – Он остановился.

– Что? – спросил доктор Лейднер.

– В-третьих, – медленно произнес Пуаро, – я думаю, я в состоянии оценить преданность, когда я ее вижу. Я верю, доктор Лейднер, что ваша любовь к жене была всепоглощающей страстью вашей жизни. Так я говорю или нет?

– Да, – просто ответил доктор Лейднер.

Пуаро кивнул.

– Следовательно, – сказал он, – мы можем продолжить.

– Правильно! Правильно! Давайте так и поступим, – с некоторым нетерпением сказал доктор Райлли.

Пуаро бросил на него осуждающий взгляд.

– Друг мой, не будьте нетерпеливым. В делах, подобных этому, ко всему надо подходить по порядку, методично. Практически это во всех случаях мое правило. Исключив определенные возможности, мы теперь подходим к очень важному моменту. Существенно, как вы говорите, чтобы все карты были выложены на стол. Ничего нельзя скрывать.

– Совершенно верно, – сказал доктор Райлли.

– Вот почему я требую всю правду, – продолжал Пуаро.

Доктор Лейднер посмотрел на него с удивлением.

– Уверяю вас, мистер Пуаро, что я ничего не скрыл, я рассказал вам все, что знаю. Ничего не утаил.

– Tout de même[107], вы рассказали мне не все.

– Да, действительно. Я мог упустить какие-то мелочи. – Он выглядел совершенно расстроенным.

Пуаро слегка покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Вы не сообщили мне, например, почему вы пригласили в дом сестру Ледеран.

Доктор Лейднер казался совершенно растерянным.

– Но я же объяснил это. Это очевидно. Нервы моей жены – ее страхи…

Пуаро наклонился вперед. Медленно и выразительно он погрозил пальцем.

– Нет, нет, нет. Здесь кое-что неясно. Ваша жена в опасности, так ведь, ей угрожают смертью. А вы посылаете не за полицией, даже не за частным детективом – а за сестрой милосердия! Как это понимать?

– Я… я… – доктор Лейднер остановился; краска залила его щеки. – Я думал… – Он оборвал себя на полуслове.

– Так, так, мы подходим к этому. Выдумали – что? – подталкивал его Пуаро.

Доктор Лейднер продолжал молчать. Он выглядел встревоженным и подавленным.

– Вы понимаете, – голос Пуаро стал ласковым, умоляющим, – все логично, что вы мне сказали, за исключением этого. Почему сестру милосердия? Есть ответ, практически может быть только один ответ. Вы сами не верили, что ваша жена в опасности.

И тут доктор Лейднер окончательно потерял самообладание.

– Господи, помоги мне, – стонал он. – Да, я не верил. Я не верил.

Пуаро наблюдал за ним с таким же вниманием, с каким кошка следит за мышиной норкой, готовая схватить мышь, как только та высунет нос.

– О чем же вы тогда думали? – спросил он.

– Я не знаю. Я не знаю…

– Но вы же знаете. Вы прекрасно знаете. Может быть, я могу помочь вам догадкой? Не подозревали ли вы, доктор Лейднер, что все эти письма написала ваша жена сама?

Не было необходимости давать ответ. Верность догадки Пуаро была совершенно очевидна. Поднятая в ужасе рука, как бы в знак пощады, говорила сама за себя.

Я глубоко вздохнула. Значит, я была права в мелькнувшей у меня догадке! Мне вспомнились несколько необычные нотки в голосе доктора Лейднера, когда он спрашивал меня, что я обо всем этом думаю. Я в задумчивости медленно опустила голову и вдруг очнулась от того, что мистер Пуаро смотрел на меня.

– Вы думаете то же самое, сестра?

– Такая мысль приходила мне в голову, – без утайки ответила я.

– По какой причине?

Я рассказала о сходстве почерка на письме, которое показал мне мистер Коулман.

Пуаро повернулся к доктору Лейднеру:

– Вы тоже заметили сходство?

Доктор Лейднер кивнул.

– Да, заметил. Почерк был мелкий и неразборчивый, некрупный и благородный, как у Луизы, но в нескольких письмах он выглядел так же. Я вам покажу.

Из внутреннего нагрудного кармана он вытащил несколько писем и наконец отобрал листок одного из них, который он вручил Пуаро. Это была часть письма, написанного ему женой. Пуаро тщательно сравнил его с анонимными письмами.

– Да, – пробормотал он. – Да. Имеется ряд сходных черт – любопытный способ выводить «с», характерное «е». Я не эксперт по почеркам и не могу заявить с определенностью (собственно говоря, я не встречал еще двух экспертов, мнения которых бы совпадали), но любой может, по крайней мере, сказать, что сходство этих двух почерков очень заметно. Представляется весьма вероятным, что все они написаны одним лицом. Но это нельзя утверждать категорически. Нам необходимо учесть всевозможные непредвиденные обстоятельства.

Он откинулся на стуле и принялся рассуждать.

– Есть три версии. Первая – сходство почерков – чистое совпадение. Вторая – угрожающие письма написаны самой миссис Лейднер по какой-то невыясненной причине. Третья – они написаны кем-то, кто намеренно копировал ее почерк. Зачем? Кажется, в этом нет смысла. Одна из этих трех возможностей должна быть верной.

Он раздумывал еще несколько минут, потом повернулся к Лейднеру и с прежней живостью спросил:

– Когда у вас возникла мысль, что автором этих писем скорее всего является сама миссис Лейднер, какую вы на этот счет построили теорию?

Доктор Лейднер покачал головой.

– Я постарался как можно скорее выбросить эту мысль из головы. Мне она показалась чудовищной.

– Вы не искали никаких объяснений?

– Ну, – нерешительно заговорил он, – я подумал, не подействовали ли на рассудок моей жены тревоги и размышления о прошлом. Мне казалось, она могла написать эти письма, не отдавая себе в том отчета. Это возможно, не так ли? – добавил он, поворачиваясь к доктору Райлли.

Доктор Райлли поджал губы.

– Человеческий мозг на многое способен, – неопределенно ответил он и бросил быстрый взгляд на Пуаро.

Тот, почтительно поклонившись ему, не стал развивать эту тему.

– Письма – интересный момент, – сказал он. – Но нам надо сосредоточиться на деле в целом. Имеются, на мой взгляд, три возможных объяснения.

– Три?

– Да. Объяснение первое – самое простое: первый муж вашей жены еще жив. Он сначала угрожает ей, а затем приступает к осуществлению угроз. Если мы примем это объяснение, то наша задача сведется к тому, чтобы установить, как он смог проникнуть вовнутрь, затем выбраться и его при этом никто не заметил.

Объяснение второе: миссис Лейднер по своим собственным мотивам (мотивам, вероятно, более понятным медикам, чем профану) сама пишет письма с угрозами. Дело с газом подготовлено и осуществлено ею (помните, именно она разбудила вас, сказав, что почувствовала запах газа). Но если миссис Лейднер писала сама себе письма, то ей не грозила опасность от их предполагаемого автора. Следовательно, убийцу надо искать где-то в другом месте. Практически среди вашего персонала. Да, – это в ответ на ропот протеста со стороны доктора Лейднера, – это единственный логичный вывод. Для того чтобы удовлетворить личную антипатию, кто-то из ваших сотрудников убил ее. Этот человек, вероятно, знал о письмах – или знал, во всяком случае, что миссис Лейднер боялась или делала вид, что боится кого-то. Этот факт, по мнению убийцы, делал убийство совершенно безопасным для него. Он чувствовал уверенность, что оно будет приписано постороннему, таинственному автору угрожающих писем. Вариант этого объяснения состоит в том, что убийца, будучи осведомленным о прошлом миссис Лейднер, сам писал эти письма. Но в таком случае не вполне ясно, зачем преступнику понадобилось копировать почерк миссис Лейднер, поскольку мы видим, что ему или ей было бы выгоднее показать, что они написаны посторонним.

Третье объяснение, на мой взгляд, наиболее интересное: я предполагаю, что письма подлинные, что они написаны первым мужем миссис Лейднер (или его младшим братом), который является участником экспедиции.

Доктор Лейднер вскочил на ноги.

– Этого не может быть! Решительно не может быть! Абсурдная мысль!

Мистер Пуаро посмотрел на него вполне спокойно, но промолчал.

– Вы хотите сказать, что кто-то из экспедиции – бывший муж моей жены и что она его не узнала?

– Совершенно верно. Поразмышляйте немного над фактами. Приблизительно пятнадцать лет назад ваша жена жила с этим человеком несколько месяцев. Узнала бы она его, если бы встретилась с ним по прошествии такого времени? Я думаю, нет. У него изменилось лицо, изменилось телосложение. Голос, может, и не изменился, но об этом он в состоянии позаботиться сам. И помните: она не искала его среди собственного окружения. Она представляла его себе как незнакомца, где-то на стороне. Нет, я не думаю, чтобы она узнала его. И есть вторая возможность – младший брат, в те дни – ребенок, так страстно преданный старшему брату. Он теперь мужчина. Узнает ли она ребенка десяти или двенадцати лет в мужчине лет тридцати? Да, есть молодой Уильям Боснер, который должен расплатиться. Помните, брат в его глазах мог не выглядеть предателем, а напротив, представлялся ему патриотом, мучеником за собственную страну – Германию. В его глазах миссис Лейднер – изменница, изверг, пославшая его любимого брата на смерть! Впечатлительный ребенок способен поклоняться великому герою, и молодым умом легко может овладеть мысль, которая сохранится и у взрослого человека.

– Совершенно верно, – подтвердил доктор Райлли. – Распространенный взгляд, что ребенок легко все забывает, не совсем верен. Многими людьми всю жизнь руководит мысль, которая произвела на них сильное впечатление еще в очень юном возрасте.

– Bien. У вас налицо обе эти возможности. Фредерик Боснер в настоящее время мужчина пятидесяти с лишним лет, а Уильяму Боснеру тридцать с небольшим. Давайте подойдем к участникам вашей экспедиции с этих двух точек зрения.

– Это выдумки, – пробормотал доктор Лейднер. – Мой персонал! Сотрудники моей собственной экспедиции!

– И, следовательно, считаются вне подозрений, – сухо сказал Пуаро. – Commencons![108] Кто бы определенно не мог быть Фредериком или Уильямом?

– Женщины.

– Естественно. Мисс Джонсон и миссис Меркадо вычеркиваются. Кто еще?

– Кэри. Мы с ним вместе работали еще до того, как я встретил Луизу.

– К тому же и возраст. Ему, пожалуй, тридцать восемь – тридцать девять. Слишком молод для Фредерика, слишком стар для Уильяма. Теперь остальные. Есть отец Лавиньи и мистер Меркадо. Оба могли бы быть Фредериком Боснером.

– Достопочтенный сэр, – воскликнул доктор Лейднер с раздражением и насмешкой. – Отец Лавиньи известен во всем мире как специалист по эпиграфике, а Меркадо многие годы работал в широко известном нью-йоркском музее. Это же невозможно, чтобы тот или другой был тем человеком, о котором вы думаете!

Пуаро слегка замахал рукой.

– Невозможно! Невозможно! Это слово для меня ничего не значит! Невозможное я всегда исследую особенно тщательно! Но пока пойдем дальше. Кто у вас еще есть? Карл Рейтер, молодой человек с немецким именем. Дейвид Эммотт…

– Не забудьте, он был со мной два сезона.

– Он выдержанный молодой человек. Если бы преступление совершил он, это не было бы в такой спешке. Все было бы очень хорошо подготовлено.

Доктор Лейднер отчаянно зажестикулировал.

– И, наконец, Уильям Коулман, – продолжал Пуаро.

– Он – англичанин.

– Pourquoi pas?[109] Не говорила ли миссис Лейднер, что мальчик покинул Америку и след его пропал? Он вполне мог оказаться в Англии.

– У вас на все есть ответ, – сказал доктор Лейднер.

Я изо всех сил думала. С самого начала мне казалось, что поведение мистера Коулмана гораздо более похоже на книгу Вудхауса, чем на поведение настоящего молодого человека. Не разыгрывал ли он на самом деле все время спектакль?

Пуаро делал записи в маленькой записной книжке.

– Давайте будем действовать по порядку, – сказал он. – На первый случай у нас имеется два имени: отец Лавиньи и мистер Меркадо. На второй – Коулман, Эммотт и Рейтер.

Так. Теперь займемся противоположной стороной вопроса – средства и возможности. Кто из состава экспедиции имел средства и возможность совершить преступление? Кэри был на раскопках. Коулман был в Хассаньехе, вы сами были на крыше. Итак, остаются отец Лавиньи, мистер Меркадо, миссис Меркадо, Дейвид Эммотт, Карл Рейтер, мисс Джонсон и сестра Ледеран.

– Ой, – воскликнула я и подскочила на стуле.

Мистер Пуаро сверкнул на меня глазами.

– Да, я боюсь, ma soeur, что вас нужно включить. Вам было очень просто прийти и убить миссис Лейднер, пока двор был пуст. У вас достаточно мускулов и силы, и она ничего бы не подозревала, пока бы не был нанесен удар.

Я настолько расстроилась, что не могла выговорить ни слова. Доктора Райлли, я заметила, напротив, это чрезвычайно развеселило:

– Интересный случай: сестра милосердия, которая одного за другим убивает своих пациентов, – пробормотал он.

Каким взглядом я его одарила!

Размышления Лейднера шли в другом направлении.

– Нет, не Эммотт, мистер Пуаро, – возразил он, – его надо исключить. Он, помните, был на крыше вместе со мной в течение этих десяти минут.

– Тем не менее. Он мог бы спуститься, пройти прямо в комнату миссис Лейднер, убить, а потом позвать боя. Или он мог бы убить ее в один из моментов, когда отсылал боя к вам.

Доктор Лейднер покачал головой, бормоча:

– Какой кошмар! Это все такая фантастика.

К моему удивлению, Пуаро согласился.

– Да, верно. Это фантастическое преступление. Не часто с таким сталкиваешься. Обычно убийство корыстно, очень глупо. Но это необычное убийство… Я подозреваю, доктор Лейднер, что ваша жена была исключительной женщиной.

Он попал в точку, я даже подскочила.

– Вы согласны, сестра? – спросил он.

Доктор Лейднер сказал спокойно:

– Расскажите ему, сестра, что собой представляла Луиза. Вы человек незаинтересованный.

Я говорила совершенно искренне.

– Она была очень красивой, – сказала я. – Нельзя было не восхищаться ею. Я никогда в жизни не встречала таких, как она.

– Спасибо, – сказал доктор Лейднер и улыбнулся мне.

– Это ценное свидетельство, исходящее от человека со стороны, – вежливо сказал Пуаро. – Итак, приступим. Под заголовком «средства и возможности» мы имеем семь имен: сестра Ледеран, мисс Джонсон, миссис Меркадо, мистер Меркадо, мистер Рейтер, мистер Эммотт и отец Лавиньи.

Он еще раз прокашлялся. Я всегда замечала, что иностранцы издают самые необычные звуки.

– Давайте на время предположим, что наша третья версия – правильная. То есть что убийцей является Фредерик или Уильям Боснер и что Фредерик или Уильям Боснер является участником экспедиции. Но сравнивая оба наши списка, мы можем сократить число подозреваемых до четырех. Отец Лавиньи, мистер Меркадо, Карл Рейтер и Дейвид Эммотт.

– Отец Лавиньи вне подозрений, о нем не может быть и речи, – решительно сказал доктор Лейднер. – Он из Pères Blancs, из Карфагена.

– И борода у него настоящая, – вставила я.

– Ma soeur, – сказал Пуаро, – первоклассный убийца никогда не носит фальшивой бороды!

– Откуда вы знаете, что убийца первоклассный? – дерзко спросила я.

– Если бы он не был таким, мне бы уже давно было все ясно, а здесь, как видите, нет.

«Это чистое бахвальство», – подумалось мне.

– Все равно, – сказала я, возвращаясь к бороде, – надо много времени, чтобы ее отрастить.

– Это – полезное наблюдение, – заметил Пуаро.

– Нет, это нелепо, совершенно нелепо, – возмущенно сказал доктор Лейднер. – Оба, и он, и Меркадо, достаточно известные люди. Их давно и хорошо знают.

Пуаро повернулся к нему:

– У вас нет настоящей версии. Вы недооцениваете важного момента. Если Фредерик Боснер не умер, чем он занимался эти годы? Он должен был взять себе другое имя, он, должно быть, сделал карьеру.

– Как, в качестве Père Blanc? – скептически спросил доктор Райлли.

– Да, немного странно это, – признался Пуаро, – но мы не можем сбрасывать его со счетов, как и другие предположения.

– Это вы о молодежи? – сказал Райлли. – Если хотите знать мое мнение, лишь один из подозреваемых вами заслуживает немного внимания.

– И кто же?

– Карл Рейтер. Конечно, против него тоже практически ничего нет, но, если присмотреться, нам придется признать несколько обстоятельств: у него подходящий возраст, у него немецкие имя и фамилия, в этом году у него первый выезд, и что-что, а возможность у него была. Ему нужно было лишь ненадолго покинуть свою фотолабораторию, пересечь двор, совершить свое черное дело и незаметно проскочить назад, пока свободен путь. Если бы кто-то в его отсутствие заглянул в фотолабораторию, он всегда мог потом сказать, что был в темной комнате. Я не говорю, что он тот, кого мы ищем, но если уж кого-то подозревать, то он, бесспорно, наиболее подходящий.

Пуаро не проявил восторга. Он мрачно кивнул и с сомнением заключил:

– Да. Он наиболее вероятен, но, как говорится, не все так просто. – Потом сказал: – Давайте пока прервем наши рассуждения. Я бы хотел, если позволите, осмотреть комнату, где произошло преступление.

– Пожалуйста. – Доктор Лейднер пошарил у себя в кармане, потом взглянул на доктора Райлли. – Капитан Мейтленд взял ключ, – сказал он.

– Мейтленд отдал мне, – сказал Райлли. – Ему надо было ехать на это курдское дело. – И он достал ключ.

– Вы не будете возражать, если я не… – нерешительно сказал доктор Лейднер. – Может быть, сестра…

– Разумеется, разумеется, – сказал Пуаро. – Я отлично понимаю. Ни в коем случае не желаю понапрасну причинять вам боль. Не будете ли вы любезны проводить меня?

– Конечно, – сказала я.

Тело миссис Лейднер увезли в Хассаньех на вскрытие, но все в ее комнате оставалось в точности на своих местах. В ней было так мало всего, что полиции не потребовалось много времени, чтобы детально изучить ее.

Справа, как вы входите, от двери находилась кровать. Напротив двери – два закрытых окна, выходящих наружу. Между ними стоял обычный дубовый стол с двумя ящиками, который служил миссис Лейднер туалетным столиком. На восточной стене веревка с висящими на ней на крючках, убранными в хлопчатобумажные мешки платьями, тут же вместительный комод. Сразу слева за дверью – умывальник. Посреди комнаты внушительного размера простой дубовый стол, на нем промокательная бумага, чернильница, «дипломат». В нем-то миссис Лейднер и держала анонимные письма. Занавесками служили короткие полосы местной ткани – белой в оранжевую полоску. На каменном полу несколько ковриков из козлиной шерсти: три узких коричневых с белыми полосами перед двумя окнами и умывальником, а широкий и лучшего качества белый с коричневыми полосами лежал между кроватью и письменным столом.

Не было ни шкафов, ни ниш, ни длинных занавесей – негде практически было спрятаться. Кровать – обычная, железная, со стеганым, из набивного ситца одеялом. Единственным проявлением роскоши в комнате были три подушки, все из наилучшего легчайшего пуха.

В нескольких словах доктор Райлли объяснил, где на ковре перед кроватью было обнаружено тело миссис Лейднер. Чтобы проиллюстрировать свой доклад, он подозвал меня.

– Вы не возражаете, сестра? – спросил он.

Я не щепетильна. Я расположилась на полу, стараясь по возможности принять положение, в котором было обнаружено тело миссис Лейднер.

– Лейднер поднимал ей голову, когда ее обнаружил, – сказал доктор Райлли. – Но я расспрашивал его подробно и понял, что он фактически не изменил ее положения.

– Все представляется очень просто, – сказал Пуаро. – Она лежит на кровати, спит или просто отдыхает, кто-то открывает дверь, она поднимает взгляд, встает на ноги…

– И он наносит ей удар, – закончил доктор. – Удар вызывает бессознательное состояние, и очень скоро наступает смерть. Видите ли… – Тут он объяснил, что при этом происходит в организме, на профессиональном языке.

– Значит, в этом случае не много крови? – спросил Пуаро.

– Да, кровь пошла внутрь, в мозг.

– Eh bien[110], – сказал Пуаро. – Все это представляется простым, за исключением одной вещи. Если человек, который вошел, был незнаком ей, почему миссис Лейднер сразу не позвала на помощь? Если бы она как следует закричала, ее бы услышали. Сестра Ледеран бы услышала ее, и Эммотт, и бой.

– На это легко дать ответ, – сухо проговорил доктор Райлли. – Потому что человек этот не был ей незнаком.

Пуаро кивнул.

– Да, – задумчиво произнес он. – Она, может быть, удивилась, увидев этого человека, но не испугалась. Потом, когда он замахнулся, она, может быть, и попыталась крикнуть, но было поздно.

– И это был крик, который слышала мисс Джонсон?

– Да, если она слышала. В чем я сомневаюсь. Эти глинобитные стены – толстые, а окна были закрыты.

Он шагнул к кровати.

– Она действительно легла? – спросил он меня.

Я объяснила в точности все, что я сделала.

– Она хотела поспать или собиралась почитать?

– Я дала ей две книжки – легкую такую и том воспоминаний. Обычно она некоторое время читала, а потом ненадолго засыпала.

– И она была, так сказать, обычной, как всегда?

Я задумалась.

– Да. По-моему, в нормальном состоянии и в хорошем настроении, – сказала я. – Только, может быть, с оттенком какой-то бесцеремонности, что я отнесла на счет того, что накануне она разоткровенничалась со мной. Это иногда заставляет людей неловко себя потом чувствовать.

Глаза Пуаро загорелись.

– О, мне это известно очень хорошо.

Он оглядел комнату.

– А когда вы вошли сюда после убийства, все тут было так же, как и раньше?

Я тоже посмотрела вокруг.

– Кажется, да. Я не помню, чтобы что-то было по-другому.

– И никаких признаков предмета, которым ей нанесли удар?

– Нет.

Пуаро взглянул на доктора Райлли.

– Что это было, по вашему мнению?

Доктор ответил не сразу.

– Что-то весьма увесистое и порядочного размера без каких-либо острых выступов. Скажем, что-то вроде округлого основания статуэтки. Заметьте, я не утверждаю, что именно это, но что-то такого типа. И удар был нанесен с большой силой.

– Сильной мужской рукой?

– Да, если не…

– Что, если не?

– Просто, возможно, миссис Лейднер могла стоять на коленях, – медленно сказал доктор Райлли. – В таком случае, да еще при тяжелом предмете, особой силы бы не потребовалось.

– На коленях, – размышлял Пуаро. – Так, это мысль.

– Не забывайте, это всего лишь предположение, – поспешил подчеркнуть доктор. – Абсолютно ничто не свидетельствует об этом.

– Но это возможно.

– Да. И при сложившихся обстоятельствах мысль эта не так уж и невероятна. Страх заставил ее броситься на колени вместо того, чтобы кричать, когда инстинкт подсказал ей, что слишком поздно, никто уже не поможет.

– Да, – сказал Пуаро, – это верно.

«Чего же тут верного?» – подумала я.

Я ни на миг не могла представить себе миссис Лейднер перед кем-нибудь на коленях.

Пуаро медленно прошелся по комнате. Он открывал окна, проверял засовы, он даже высунул наружу голову и удовлетворился тем, что плечи его за головой никак не проходили.

– Когда вы ее обнаружили, окна были закрыты, – сказал он. – А были они закрыты, когда вы уходили от нее без четверти час?

– Да, днем они всегда были закрыты. На этих окнах нет сетки, как в общей комнате или в столовой. Их держат закрытыми из-за мух.

– В любом случае, – размышлял Пуаро, – никто не мог бы сюда проникнуть таким образом. И стены из очень прочного сырцового кирпича, ни люков нет, ни застекленной крыши. Один путь в комнату – через дверь. А к двери – только через двор. А во двор – только через арку. За аркой же было пять человек, и все они говорят одно и то же, и я не думаю, что они лгут… Нет, они не лгут. Им не давали взятки. Убийца был здесь…

Я ничего не сказала. Разве я не почувствовала то же самое, когда нас всех собрали за столом?

Пуаро медленно побрел по комнате. Он взял с комода фотографию. На ней был пожилой мужчина с белой козлиной бородкой. Он взглянул вопросительно на меня.

– Отец миссис Лейднер, – сказала я. – Так она мне сказала.

Он положил фотографию на место и пробежал взглядом по предметам на туалетном столике – все из обыкновенной черепахи – просто, но хорошо. Посмотрел на ряд книг на полке, произнося названия вслух:

– «Кто были греки?», «Введение в теорию относительности», «Жизнь леди Эстер Стенхоп», «Креве Трейн», «Назад к Мафусаилу», «Линда Кондон»[111]. Да, они, кажется, говорят нам кое-что. Она была не глупа, ваша миссис Лейднер. Умница была.

– О! Она была очень умная женщина, – горячо подтвердила я. – Очень начитанная и во всем разбиралась. Она отнюдь не была заурядной.

Он с улыбкой посмотрел на меня.

– Да, – сказал он. – Я это уже понял.

Он прошел дальше. Постоял несколько минут у умывальника, где было множество флаконов и кремов.

Потом он вдруг плюхнулся на колени и принялся осматривать ковер.

Доктор Райлли и я быстро подошли к нему. Он разглядывал маленькое темно-коричневое пятно, почти невидимое на коричневом фоне ковра. Фактически оно было заметно только там, где оно выходило на одну из белых полос.

– Что скажете, доктор? – сказал он. – Это кровь?

Доктор Райлли встал на колени.

– Возможно, – сказал он. – Проверим, если хотите?

– Будьте любезны.

Мистер Пуаро осмотрел кувшин и таз. Кувшин стоял сбоку от умывальника. Таз был пуст, но рядом с умывальником находилась банка из-под керосина с грязной водой.

Он повернулся ко мне:

– Вы не помните, сестра, когда вы уходили от миссис Лейднер, этот кувшин был рядом с тазом или в тазу?

– Я не уверена, – сказала я после некоторого размышления, – но склонна думать, что он стоял в тазу.

– Ах вот что?

– Да, видите ли, – поспешила я объяснить, – я так думаю потому, что так было всегда. Мальчик оставлял его там после обеда. Мне кажется, что, если бы он был не на месте, я бы обратила внимание.

Он понимающе кивнул:

– Да-да. Это ваша выучка в больницах. Если бы в комнате было что-то не так, вы бы совершенно бессознательно поставили все на свои места, вряд ли отдавая себе в этом отчет. А после убийства? Было так, как сейчас?

– Я не заметила, – сказала я, покачав головой. – Я искала место, где кто-то мог спрятаться, смотрела, не забыл ли что убийца.

– Это кровь, можете не сомневаться, – сказал доктор Райлли, поднимаясь с колен. – Это важно?

Пуаро недоуменно нахмурился. Он капризно замахал руками.

– Я не могу сказать. Как я могу сказать? Это, может, вообще не имеет никакого значения. Я могу, если угодно, сказать, что убийца касался ее, что у него на руках была кровь, – и вот он подошел сюда и помыл руки. Да, возможно, что так оно и было. Но я не могу делать поспешных выводов и утверждать, что это было так. Это пятно, может быть, вообще не имеет никакого значения.

– Крови было очень мало, – с сомнением сказал доктор Райлли. – Никто не истекал кровью, ничего подобного. Просто она сочилась из раны. Конечно, если он дотрагивался до нее…

Я содрогнулась. Мне представилась отвратительная картина: какая-то свиноподобная личность вроде этого хорошенького мальчика-фотографа ударяет эту красивую женщину, а потом склоняется над ней и с ужасным злорадным видом трогает рану пальцем, и лицо у него становится другим… все свирепее, сумасшедшее…

Доктор Райлли заметил, что меня трясет.

– Что случилось, сестра? – спросил он.

– Ничего, только мурашки бегают, – сказала я. – Дрожь пробирает.

Мистер Пуаро обернулся и посмотрел на меня.

– Я знаю, что вам необходимо, – сказал он. – Скоро мы здесь закончим, и я поеду с доктором назад в Хассаньех. Мы возьмем вас с собой. Вы дадите сестре Ледеран чаю, не так ли, доктор?

– С удовольствием.

– Ой, нет, что вы, – отнекивалась я. – Я и не помышляла ни о чем таком.

Пуаро слегка похлопал меня по плечу. По-дружески, совсем по-английски, а не как иностранец.

– Вы, ma soeur, будете делать то, что вам скажут, – сказал он. – Кроме того, это будет мне полезно. Мне столько всего надо еще обсудить, и я не могу делать этого здесь, где приходится соблюдать приличия. Любезный доктор Лейднер боготворил свою жену и не сомневается – и еще как уверен, – что и другие питали к ней такие же чувства! Но, по моему мнению, не такова человеческая природа! Нет, мы хотим поговорить о миссис Лейднер, как вы говорите, сняв перчатки. Значит, решено. Как только мы тут закончим, мы забираем вас с собой в Хассаньех.

– Я полагаю, – неуверенно сказала я, – что мне вообще следует уехать. Довольно неловко…

– Два дня ничего не предпринимайте, – сказал доктор Райлли. – Вы не можете уехать, пока не состоялись похороны.

– Это все хорошо, – сказала я. – А если меня тоже убьют?

Это я сказала как бы шутя, и доктор Райлли, видимо, отнесся к этому таким же образом и, наверное, ответил бы что-нибудь с юмором. Но Пуаро, к моему изумлению, как вкопанный встал посреди комнаты и схватился за голову.

– Опасно, да, очень опасно… – бормотал он. – А что делать? Как защититься?

– Что вы, мистер Пуаро, – сказала я. – Я просто пошутила! Кому понадобится меня убивать, хотела бы я знать?

– Вас или кого другого, – сказал он, и мне очень не понравилось, как он это сказал, – прямо в дрожь бросило.

– Но зачем? – не отставала я.

– Я шучу, мадемуазель, – сказал он. – Я смеюсь. Но есть некоторые вещи, совсем не шуточные. Есть вещи, которым научила меня моя работа. И одна из них, наиболее страшная, это то, что убийство – это привычка.

Перед отъездом Пуаро обошел здания экспедиции и пристройки. Он также задал слугам несколько вопросов, так сказать, через вторые руки: доктор Райлли переводил вопросы и ответы с английского на арабский и наоборот.

Эти вопросы имели в основном отношение к внешности незнакомца, которого мы с миссис Лейднер видели заглядывающим в окно и с которым отец Лавиньи вел разговор на следующий день.

– Вы в самом деле думаете, что этот малый имел отношение к делу? – спросил доктор Райлли, когда мы тряслись по ухабам в его машине по дороге на Хассаньех.

– Я люблю собирать всю информацию, – был ответ Пуаро.

И действительно, это было очень характерно для его метода. Я узнала впоследствии, что не было ничего, ни малейшего обрывка незначительной сплетни, которым бы он не интересовался. Мужчины обычно не такие сплетники.

Должна признаться, я была рада чашке чая, когда мы приехали к доктору Райлли. Я заметила, что Пуаро положил себе пять кусков сахара. Тщательно размешивая его чайной ложечкой, он сказал:

– А теперь мы можем поговорить, ведь верно? Можем поразмыслить, кто же скорее всего совершил преступление.

– Лавиньи, Меркадо, Эммотт или Рейтер? – спросил доктор Райлли.

– Нет, нет. Это была версия номер три. Я хочу сейчас сосредоточиться на версии номер два, отложив пока вопрос о вернувшемся из прошлого мифическом муже или его брате. Давайте обсудим совершенно прозаический вопрос: кто из членов экспедиции имел возможность убить миссис Лейднер и кто, по всей вероятности, сделал это.

– Я думала, вы давно решили не ломать голову над этой версией.

– Ничуть. Но у меня все же есть определенная деликатность, – с укоризной сказал Пуаро. – Разве могу я в присутствии доктора Лейднера обсуждать мотивы, которые могли привести кого-то из членов экспедиции к убийству его жены? Это было бы нетактично. Мне пришлось поддержать выдумку, что его жена восхитительна и все перед ней преклоняются.

Но, естественно, это было не совсем так. Теперь мы можем быть жестоки и беспристрастны и говорить то, что думаем. Нам больше нет необходимости считаться с чувствами людей. И здесь-то нам и поможет сестра Ледеран. Она, без сомнения, очень наблюдательна.

– Ой, да я ничего такого не знаю, – сказала я.

Доктор Райлли пододвинул ко мне тарелку горячих ячменных лепешек.

– Подкрепитесь, – сказал он.

Это были очень хорошие лепешки.

– Ну, а теперь, – произнес мистер Пуаро с шутливой интонацией в голосе, – вы, ma soeur, должны мне в точности описать, какие чувства каждый член экспедиции питал к миссис Лейднер.

– Я здесь всего лишь неделю, Пуаро, – взмолилась я.

– Достаточно долго для такой рассудительной женщины, как вы. Сестры ориентируются быстро. Они составляют свое мнение и твердо придерживаются его. Ну, давайте же начнем с отца Лавиньи, например.

– Вот тут я правда не могу ничего сказать. Ему и миссис Лейднер, казалось, нравилось беседовать друг с другом. Но они обычно разговаривали по-французски, а я лично не сильна во французском, хотя в детстве и учила его в школе. Как я себе представляю, они беседовали больше о книгах.

– Они, как я вас понял, составляли приятную компанию друг другу?

– Ну да, можно сказать и так. Хотя я думаю, что отец Лавиньи был озадачен миссис Лейднер и даже раздражен тем, что озадачен, если вы понимаете, что я имею в виду.

И я передала разговор, который я вела с ним на раскопках тогда, в первый день, когда он еще назвал миссис Лейднер «опасной женщиной».

– Ну, это интересно, – сказал Пуаро. – А она, как вы считаете, что думала о нем она?

– Это тоже довольно трудно сказать. Нелегко было понять, что миссис Лейднер думает о людях. Иногда, мне кажется, он удивлял ее. Я помню, как она говорила доктору Лейднеру, что он не такой, как другие священники, которых она знала.

– Вот и кончик веревки, предназначенной отцу Лавиньи, – игриво заметил доктор Райлли.

– Мой дорогой друг, – сказал Пуаро, – ведь, наверное, вас дожидается кто-нибудь из пациентов? Я ни за что на свете не стану вас удерживать от выполнения вашего профессионального долга.

– О, у меня их целая больница, – подтвердил доктор Райлли.

Он поднялся, сказал, что намекать – это, в сущности, то же самое, что кивать слепой лошади, и со смехом удалился.

– Так-то лучше, – сказал Пуаро. – У нас теперь будет интересный разговор tête-à-tête. Но вы не должны забывать о вашем чае. – И он придвинул ко мне тарелку с сандвичами и предложил налить еще чашку.

Право, он был очень предупредителен.

– А теперь, – сказал он, – давайте продолжим знакомство с вашими впечатлениями. Кто, по вашему мнению, не любил миссис Лейднер?

– Но это, – сказала я, – это только мое мнение, и я не хочу, чтобы о нем говорили как об исходящем от меня.

– Естественно.

– Ну, по-моему, крошка миссис Меркадо прямо ненавидела ее!

– Ага! А мистер Меркадо?

– Он был несколько влюблен в нее, – сказала я. – Я не думаю, чтобы женщины, кроме его жены, обращали на него внимание. А миссис Лейднер такая тактичная, она со вниманием относилась к людям и к вещам, которые ей рассказывали. Я представляю себе, какое сильное впечатление это производило на беднягу.

– А миссис Меркадо, ей это не нравилось?

– Она откровенно ревновала, вот что. Надо быть очень осторожным, когда дело касается мужа и жены, это факт. Я могла бы рассказать вам удивительные истории. Вы и представить себе не можете, какие штучки женщины вбивают себе в голову, когда дело касается их мужей.

– Я не сомневаюсь в том, что вы мне говорите. Значит, миссис Меркадо ревновала? И она ненавидела миссис Лейднер?

– Я видела, какими глазами она на нее смотрела, как будто убить хотела… О боже! – Я запнулась. – Мистер Пуаро, я не хотела сказать этого, в самом деле совсем не хотела…

– Ничего, ничего. Я понял вас правильно. Вырвалось просто выражение. Очень подходящее. А миссис Лейднер, ее беспокоила эта враждебность миссис Меркадо?

– Нн-нда, – раздумывала я. – Право, не думаю. Даже не знаю, замечала ли она ее. Я однажды даже чуть не решилась дать ей понять, но потом раздумала. Меньше разговоров, лучше для дела, вот что я скажу.

– Вы, несомненно, поступили мудро. А не могли бы вы привести примеры, как миссис Меркадо проявляла свои чувства?

Я рассказала ему о нашем разговоре на крыше.

– Так-с, она упомянула первое замужество миссис Лейднер, – задумчиво произнес Пуаро. – Не можете ли вы вспомнить, не смотрела ли она при этом на вас, как будто ее интересовало, не известна ли вам иная версия?

– Вы думаете, ей известна правда?

– Возможно, известна. Может быть, это она написала те письма, устроила «стучащую руку» и прочее.

– Мне самой было бы интересно это знать. Думаю, из мелкой мести она способна сделать такое.

– Да, ужасная, я бы сказал, черта. Но вряд ли в ее характере хладнокровное варварское убийство, если, конечно… – Тут он призадумался. – Странно, любопытная вещь – она сказала вам: «Я знаю, для чего вы здесь». Что же она тут имела в виду?

– Представить себе не могу, – чистосердечно ответила я.

– Она думала, что для вашего появления есть какая-то тайная причина, помимо всем объявленной. Какая причина? Почему ее так волновал этот вопрос? Необычно и то, что она, как вы говорите, настойчиво разглядывала вас за чаем в день приезда.

– Ну, она же не леди, Пуаро, – резонно заметила я.

– Это, ma soeur, оправдание, но не объяснение.

Какие тут у него возникли подозрения – не знаю. А он продолжал:

– Что же другие участники экспедиции?

Я немного помедлила.

– Не думаю также, чтобы мисс Джонсон особенно любила мисс Лейднер. Но она и не скрывала своего отношения к ней. Она признавала, что не беспристрастна. Видите ли, миссис Джонсон очень предана доктору Лейднеру, проработала с ним много лет. И, конечно, нельзя отрицать, что брак многое меняет.

– Да, – сказал Пуаро, – а с точки зрения мисс Джонсон, она была для него неподходящей парой, и было бы правильнее, если бы доктор Лейднер женился на ней.

– Действительно, – согласилась я. – Но уж таковы люди. И один из сотни не учитывает, кто кому подходит. Обвинять доктора Лейднера нельзя. Мисс Джонсон, бедняжка, не отличается особенной привлекательностью. Ну, а миссис Лейднер была по-настоящему красива – не молодая, конечно, – но… Как бы я хотела, чтобы вы ее знали. В ней было что-то такое… Я помню, как мистер Коулман сказал, что она была, как это называется, ну, той, что заманивают людей в болото. Уж вы не смейтесь надо мной, но в ней было что-то такое, ну, неземное.

– Она очаровывала, как я понимаю, – сказал Пуаро.

– Потом, я не думаю также, что она с мистером Кэри хорошо ладила, – продолжала я. – У меня есть мысль, что он ревновал, точно как мисс Джонсон. Он всегда был очень холоден с ней, а она с ним. Знаете, она, передавая ему что-нибудь, была уж слишком вежлива, называла его мистером Кэри довольно официально. Он был старым другом ее мужа, а некоторые женщины не переносят старых друзей своих мужей. Им не нравится думать, что кто-то знал их до того, как они их узнали. Это, конечно, довольно путаное объяснение, и я это…

– Ничего, я все понял. А те остальные три молодых человека? Коулман, вы говорите, был склонен поэтизировать ее.

Я не могла не засмеяться.

– Забавно, мистер Пуаро, – сказала я. – Да он начисто лишен фантазии, этот молодой человек.

– А как два других?

– Я, право, не знаю насчет мистера Эммотта. Он всегда такой тихий и никогда не говорит. Она, знаете, была очень мила с ним. По-дружески называла его Дейвидом и, бывало, подтрунивала по поводу мисс Райлли, ну и всякое там.

– Ах вот что! И ему это нравилось?

– Вот уж не знаю, – сказала я. – Он, бывало, смотрит на нее так, довольно забавно. Не понять было, о чем думает.

– А мистер Рейтер?

– Она не всегда была с ним достаточно любезна, – помедлив, сказала я. – Я думаю, он действовал ей на нервы. Она то и дело говорила ему всякие язвительные вещи.

– И он отвечал?

– Бывало, краснел, бедный мальчик. Конечно, она не нарочно с ним так.

Потом, чувствуя, что я уже начинаю жалеть его, я подумала, что он-то скорее всего и есть бессердечный убийца и все время только играл роль.

– Ой, мистер Пуаро, – воскликнула я. – Что же вы на самом деле думаете о случившемся?

Он медленно, задумчиво покачал головой.

– Скажите, вы не боитесь возвращаться туда поздно вечером? – спросил он.

– Нет, что вы, – сказала я. – Конечно, я помню, что вы говорили, но кому понадобится убивать меня?

– Да, не думаю, что кому-нибудь это надо, – сказал он, помедлив. – Отчасти из-за этого мне и хотелось услышать от вас все, что вам известно. Нет, я думаю, даже уверен, что вы в полной безопасности.

– Когда мне в Багдаде сказали… – начала я и остановилась.

– Вы слышали что-то о Лейднерах и экспедиции в Багдаде еще до приезда сюда? – спросил он.

Я рассказала ему кое-что из того, что говорила о ней миссис Келси, назвала ему прозвище миссис Лейднер. И тут как раз открылась дверь, и вошла мисс Райлли. Она играла в теннис, и в руках у нее была ракетка. Я сообразила, что Пуаро уже познакомился с ней, когда приехал в Хассаньех.

Она поздоровалась в своей обычной манере и взяла сандвич.

– Ну-с, мистер Пуаро, как вы справляетесь с нашей местной загадкой?

– Не так скоро, мадемуазель.

– Я вижу, вы спасли сестру от погибели.

– Сестра Ледеран дает мне ценную информацию об участниках экспедиции. Между прочим, я узнал немало и о жертве. А жертва, мадемуазель, очень часто является ключом к загадке.

– Очень разумно с вашей стороны, мистер Пуаро, – сказала она. – Я думаю, если бывают женщины, заслуживающие смерти, то такой женщиной была миссис Лейднер!

– Мисс Райлли! – воскликнула я, потрясенная.

Она ответила коротким смешком.

– Ха, – сказала она, – я думаю, вы не знаете истинного положения дела. Сестра Ледеран, боюсь, введена в заблуждение, как и многие другие. И вы знаете, мистер Пуаро, я очень надеюсь, что этот случай не станет одной из ваших блистательных побед. Я бы очень хотела, чтобы убийца Луизы Лейднер благополучно исчез. В самом деле, я бы и сама была не прочь убрать ее с дороги.

Мне было противно ее слушать. Пуаро же, должна сказать, и ухом не повел. Он лишь учтиво поклонился и весьма любезно сказал:

– Но простите, я надеюсь, у вас тогда есть алиби на вчерашний день?

Наступило минутное молчание. Ракетка мисс Райлли с грохотом упала на пол. Она не потрудилась ее поднять, небрежная и неряшливая, как и все люди ее сорта!

– Ах да, я играла в теннис в клубе, – сказала она упавшим голосом. – Нет, серьезно, Пуаро, мне интересно, знаете ли вы вообще о миссис Лейднер и подобных ей женщинах?

– А вы меня проинформируйте, мадемуазель.

Она с минуту колебалась, потом заговорила, не соблюдая никаких приличий, бездушно, вызывая у меня настоящее отвращение.

– Существует условность, что нельзя плохо говорить о покойном. Это, я думаю, глупо. Правда всегда есть правда. Вообще лучше не болтать о живых людях. Ведь вы можете причинить им боль. Покойники же ничего не чувствуют. Однако зло, которое они совершили, живет и после них. Не точная цитата из Шекспира, но близко к этому. Сестра говорила вам, какая странная атмосфера была в Телль-Яримьяхе? Она говорила вам, какие они все были взвинченные? Как они смотрели друг на друга, словно враги? Это все дело рук Луизы Лейднер. Когда я три года назад, еще, можно сказать, ребенком приезжала туда, я видела счастливейших людей, веселую компанию. Даже в прошлом году у них все было в порядке. Но в этом году на них напало уныние, и это – ее рук дело. Она была из тех женщин, что не переносят, когда другие счастливы. Есть такие женщины, и она относилась к ним! Она хотела всегда все портить. Просто ради забавы, или от сознания силы, или, может быть, потому, что так уж была устроена. Она была из тех женщин, которые хотят владеть всеми существами мужского пола в своем окружении!

– Мисс Райлли! – воскликнула я. – Это неправда. Я знаю, что это не так.

Она продолжала, не обращая на меня ни малейшего внимания:

– Ей было недостаточно обожания мужа. Ей надо было еще дурачить этого длинноногого идиота Меркадо. Потом она принялась за Билла. Билл – здравомыслящий малый, но она доводила его до полного замешательства, совершенно сбивала с толку. Карлом Рейтером она просто развлекалась, мучая его. Это было проще простого. Он впечатлительный мальчик. И она предпринимала весьма решительные шаги в отношении Дейвида.

Дейвид был для нее развлечением поинтереснее, потому что он вступил в борьбу. Он воспринимал ее очарование, но нисколько не поддавался ее влиянию. Я думаю, что у него хватило ума догадаться, что на самом деле ее не интересует никто. Вот поэтому-то я ее так и ненавижу. Она бесчувственная. Ей не нужны были романы. С ее стороны это были просто хладнокровные эксперименты и забавы – сталкивать людей и настраивать их друг против друга. Она тоже барахталась в этом. Она из тех женщин, кто за всю жизнь ни с кем не поссорится, но там, где они находятся, постоянно возникают ссоры! Они вызывают их. Это же Яго в юбке. Ей непременно нужна драма, но она сама не хочет в ней участвовать. Она всегда в стороне, дергает за ниточки, наблюдает, получает удовольствие. Вы понимаете, что я, собственно, хочу сказать?

– Я понимаю, может быть, больше, чем вы думаете, – сказал Пуаро.

Я не могла определить его голоса. В нем не было возмущения. Он звучал… о господи, мне все равно этого не объяснить.

Шийла Райлли, кажется, догадалась, потому что лицо ее залилось краской.

– Вы можете думать, что вам угодно, – сказала она. – Но я непредвзято сужу о ней. Она была умная женщина, она скучала и производила опыты… на людях, как люди производят опыты с химическими веществами. Ей нравилось смеяться над чувствами бедняги Джонсон и, видя, как та старается не сдаваться, восхищаться своей умелой игрой. Она любила доводить маленькую Меркадо до белого каления. Она любила задевать за живое меня, и ей это к тому же всегда удавалось! Она любила разузнавать все о людях и держать их потом в руках. Нет, я не говорю, что это был настоящий шантаж, нет, она только давала понять, что она кое-что знает, и оставляла человека в неведении, как она хочет распорядиться этим знанием. Бог мой, эта женщина была артистка! И в ее методах не было ничего грубого!

– А муж? – спросил Пуаро.

– Она старалась никогда не причинять ему боли, – помедлив, сказала мисс Райлли. – Я никогда не видела, чтобы она была с ним неласкова. Я думаю, она его любила. Он – прелесть, погружен в свой собственный мир, в свои раскопки, в свои теории. Он боготворил ее и считал совершенством. Это могло раздражать некоторых женщин. Ее это не беспокоило. Он в определенном смысле жил в мире иллюзии, и все-таки это не был мир иллюзий, потому что по отношению к нему она была именно такой, какой он представлял ее себе. Хотя трудно совместить это с… – Она замолчала.

– Продолжайте, мадемуазель, продолжайте, – сказал Пуаро.

Она вдруг повернулась ко мне:

– Что вы рассказывали о Ричарде Кэри?

– О мистере Кэри? – изумленно спросила я.

– О ней и о Кэри?

– Ну, я заметила, что они не очень-то ладили.

К моему удивлению, она разразилась смехом.

– Не очень-то ладили! Глупость! Он по уши в нее был влюблен. И это раздирало его на части, потому что Лейднеру он был предан. Они дружат уже много лет. И для нее этого, конечно, было достаточно. Она задалась целью встать между ними. Но все равно, я предполагаю…

– Eh bien?[112]

Она нахмурилась, погрузившись в размышления.

– Я считаю, что тут она далеко зашла и не только сама кусалась, но и ее укусили! Кэри привлекателен. Он чертовски привлекателен… А она была холодный дьявол… но я считаю, что она потеряла свою холодность с ним…

– Это просто позор, что вы тут говорите, – вскрикнула я. – Да они ведь едва разговаривали друг с другом!

– Да что вы? – И она обрушилась на меня: – Ни черта вы не знаете! В доме это было: «мистер Кэри» и «миссис Лейднер», но они обычно встречались на стороне. Она спускалась по дорожке к реке, а он одновременно уходил на час с раскопок. Они встречались во фруктовых посадках.

Однажды я наблюдала, как он широкими шагами уходил от нее на свои раскопки, а она стояла и смотрела ему вслед. А я, я считаю… я поступила как бесстыжая женщина. У меня был с собой неплохой бинокль, я навела его и хорошо увидела ее лицо. И если вы меня спросите, я скажу, что она без памяти любила Ричарда Кэри… – Она опять остановилась и взглянула на Пуаро. – Простите, что я вмешиваюсь в ваше дело, – сказала она с кривой усмешкой, – но я думаю, что вам хотелось бы иметь правильное представление о местном колорите. – И она торжественно вышла из комнаты.

– Пуаро, – закричала я. – Я не верю ни одному ее слову!

Он посмотрел на меня, улыбнулся и как-то очень странно произнес:

– Вы, сестра, не можете отрицать, что мисс Райлли пролила определенный свет на дело.

Мы ничего больше не успели сказать, потому что пришел доктор Райлли и пошутил, что избавился от самых надоедливых больных.

Они с Пуаро вступили в своеобразную медицинскую дискуссию о психологии и состоянии психики автора анонимных писем. Доктор приводил известные ему из практики случаи, а мистер Пуаро рассказывал истории из своего опыта.

– Это не так просто, как кажется, – заключил он. – Тут и стремление к власти, и, очень часто, сильное чувство собственной неполноценности.

Доктор Райлли кивнул.

– Вот почему часто автора анонимных писем начинают подозревать последним. С виду тихий маленький человек, кажется, и мухи не обидит, сама доброта и христианская кротость, а внутри клокочет ярость ада! – Пуаро немного задумался. – А как на ваш взгляд, не было ли у миссис Лейднер каких-либо проявлений чувства собственной неполноценности?

Доктор Райлли, посмеиваясь, чистил свою трубку.

– Менее всего я бы мог приписывать ей это чувство. Жить, жить и еще раз жить – вот к чему она так стремилась, вот что она осуществляла!

– Не считаете ли вы возможным, с точки зрения психологии, что она сама писала эти письма?

– Да, считаю. Но, если она их и писала, причиной тому была ее склонность драматизировать свою жизнь. У миссис Лейднер в ее личной жизни было что-то от кинозвезды. Ей надо было обязательно быть в центре всего, в свете рампы. По закону противоположностей она вышла замуж за Лейднера, наиболее склонного к уединению из всех людей, которых я знаю. Он обожал ее, но обожания у камелька ей было мало. Ей надо было быть к тому же еще и преследуемой героиней.

– Так что, – улыбнулся Пуаро, – вы не разделяете его версию, что она писала их и потом забывала о том, что делала это?

– Нет, не разделяю. Я не отверг эту мысль в его присутствии: не очень-то скажешь мужчине, который только что потерял нежно любимую жену, что она, эта его жена, бессовестно выпячивала свою личность и чуть не свела его с ума своим страстным стремлением удовлетворить свою потребность к драматизации обстановки. Собственно говоря, любому мужу говорить правду о его жене – неосмотрительно! Забавно, но это так, я могу большинству женщин доверить правду об их мужьях. Женщина может спокойно услышать, что ее муж дрянь, мошенник, наркоман, неисправимый лгун и вообще – свинья. Она и глазом не моргнет и ни в малейшей степени не уменьшит свою привязанность к этому животному. Женщины – удивительные реалистки.

– Откровенно, доктор, каково все же ваше окончательное мнение о миссис Лейднер?

Доктор Райлли откинулся на стуле и медленно выпустил из трубки клубы дыма.

– Откровенно… Знаете, трудно сказать! Я не так уж хорошо ее знал. Да, она была очаровательна, и весьма. Умна, отзывчива… Что еще? У нее не было никаких, в обычном понятии, неприятных недостатков. Она не была ни чересчур чувственной, ни ленивой, ни даже особенно тщеславной. Она была, как я всегда считал (но у меня нет доказательств), искусной лгуньей. Чего я не знаю (и что бы я хотел знать), это – лгала ли она себе или только другим людям. Я лично неравнодушен к лгуньям. Женщина, которая не лжет, – женщина без воображения и без чувств. Я не думаю, что она на самом деле «охотилась за мужчинами», – это у нее было просто спортивное увлечение поражать их «стрелами из своего лука». Если вы поговорите с моей дочерью насчет…

– Мы уже имели удовольствие, – слегка улыбнувшись, сказал Пуаро.

– Хм, – сказал доктор Райлли. – Она не теряет времени даром. Могу себе представить, как она напустилась на свою «любимицу»! Нынешнее поколение не испытывает особых чувств к мертвецам! Жаль, что все молодые люди так самодовольны! Они осуждают «старую мораль», а потом устанавливают свой собственный, гораздо более жесткий кодекс. Если бы у миссис Лейднер было с полдюжины романов, Шийла, вероятно, одобрила бы ее за то, что она «живет полной жизнью» или «повинуется инстинкту крови». Чего она не видела, так это того, что миссис Лейднер действовала в соответствии со своим типом. Кошка повинуется инстинкту крови, когда играет с мышкой! Вот так это и происходит. Мужчины не маленькие мальчики, которых надо спасать или защищать. Им приходится сталкиваться и с женщинами-кошками, и с преданными спаниелями, и с обожающими женщинами – «твоя до гроба», и со сварливыми, тут же берущими под башмак женщинами-птицами, и со всеми, со всеми остальными! Жизнь – это битва, а не пикник! Хотел бы я видеть, как Шийла перестанет задирать нос и признает, что ненавидела миссис Лейднер по добрым старым бескомпромиссным личным мотивам. Шийла, пожалуй, единственная молодая девушка в наших местах, и, естественно, она предполагает, что именно она должна распоряжаться всеми двуногими в штанах. Естественно, ее раздражает, если появляется женщина, по ее представлениям, среднего возраста и уже второй раз замужем – появляется и наносит ей поражение на ее собственной территории. Шийла славная девочка, здоровая, рассудительная, неплохо выглядит и привлекательна для противоположного пола, как и должно быть. Но миссис Лейднер в этом смысле была чем-то из ряда вон выходящим. Она обладала именно той губительной магией, которая причиняет такой вред. Она была своего рода Belle Dame sans Merci.

Я подпрыгнула на стуле. Какое совпадение, что он говорит это!

– Ваша дочь, – не сдержалась я, – она, может быть, испытывает tendresse[113] к одному из этих молодых людей?

– Нет, я этого не думаю. За моей дочерью увиваются Эммотт и Коулман. Думаю, что по-настоящему ни тот ни другой ее не интересует. Кроме того, есть пара молодых летчиков. Сейчас, по-моему, она никого не отталкивает. Нет, я думаю, то, что зрелый возраст посмел одержать верх над юностью, вот что ее возмущает! Она не знает жизни так хорошо, как я. Только когда доживешь до моего возраста, по-настоящему ценишь румянец школьницы, ясные глаза, крепко сбитое молодое тело. А вот женщина за тридцать может слушать рассказчика с сосредоточенным вниманием и вставлять иногда словечко, чтобы подчеркнуть, какой он замечательный малый, и немногие молодые люди могут устоять против этого. Шийла хорошенькая, а Луиза Лейднер была красивой. Великолепные глаза и эта изумительная золотая белокурость. Да, она была красивая женщина!

Да, подумала я про себя, он прав. Красота – удивительная вещь. Она была красивая. И это не того рода наружность, которой вы завидуете; вы просто сидите и восхищаетесь. Я почувствовала это в первый день знакомства с ней и сделала бы для Луизы Лейднер что угодно!

И все-таки поздно вечером, когда меня отвозили назад в Телль-Яримьях (доктор Райлли заставил меня остаться и пообедать), я припомнила некоторые высказывания, и мне сделалось очень неуютно. Тогда я не верила ни единому слову Шийлы Райлли. Я объясняла это чистейшей злонамеренностью.

Но теперь я вдруг вспомнила, как миссис Лейднер как-то настаивала, чтобы пойти прогуляться одной, она и слышать не хотела, чтобы с ней пошла я. И я не могла не удивиться, так, значит, она собиралась встретиться с Кэри… И конечно, это было действительно немного необычно, ведь они обращались друг к другу так официально. Остальных она большею частью называла по имени.

Он, помню, кажется, и не смотрел на нее. Это, может быть, потому, что она ему не нравилась, или, может быть, совсем наоборот…

Я немного встряхнулась… Вот нафантазировала тут всякой всячины, и все из-за язвительного выпада девчонки! Это лишний раз показывает, как худо и опасно доходить до того, чтобы рассказывать такие вещи.

Нет, миссис Лейднер не была такой…

Конечно, она не любила Шийлу Райлли. Она действительно со злобой как-то высказалась за ленчем о ней при Эммотте.

А как он на нее взглянул. Взглянул, что и не поймешь, что подумал. Никогда не поймешь, что думает мистер Эммотт. Он такой замкнутый. Но очень милый. Милый, заслуживающий доверия человек.

Ну, а мистер Коулман – просто глупышка, таких поискать!

Тут я прервала свои размышления, потому что мы приехали. Было ровно девять часов, и большая дверь была закрыта и заперта на засов.

Ибрагим примчался с большим ключом, чтобы впустить меня.

У нас, в Телль-Яримьяхе, все ложились рано. Свет горел в чертежной и у доктора Лейднера в офисе, все остальные окна были темны. Должно быть, все улеглись спать даже раньше обычного. Проходя мимо чертежной, я заглянула вовнутрь. Мистер Кэри в нарукавниках занимался своим большим планом.

Ужасно больным он мне показался. Таким измотанным, усталым. Это вызвало у меня угрызения совести. Я не знаю, что было такого в мистере Кэри, дело было не в том, что он говорил – а говорил он очень мало и то самое обыденное, – и не в его поступках, так как это тоже не имело особого значения, но все же на него нельзя было не обратить внимания, все в нем, казалось, имело большее значение, чем имело бы у других. Он просто обращал на себя внимание, если вы понимаете, что я имею в виду. Он повернул голову и увидел меня. Он вытащил изо рта трубку и сказал:

– Ну как, сестра, вернулись из Хассаньеха?

– Да, мистер Кэри. Вы не спите, так поздно работаете. Все уже, кажется, улеглись.

– Я думал, что сумею справиться, – сказал он, – но вот поотстал немного. А утром надо на раскопки. Мы снова приступаем к работе.

– Уже? – потрясенная, спросила я.

– Это, по-моему, самое лучшее. Я так и сказал доктору Лейднеру. Он завтра большую часть дня будет в Хассаньехе по делам, но остальные все будут тут. Вы знаете, не очень-то легко сидеть здесь и смотреть друг на друга в таких обстоятельствах.

Он был, конечно, прав. Особенно при том возбужденном состоянии, в котором все теперь находились.

– В общем-то, вы, несомненно, правы, – сказала я. – Отвлекаешься, когда есть чем заняться.

Похороны, насколько мне было известно, должны были состояться через день.

Он опять склонился над своим планом. Не знаю почему, но сердце у меня болело за него. Я была уверена, что он и не собирался ложиться спать.

– Вы бы выпили глоток снотворного, мистер Кэри, – нерешительно сказала я.

Он покачал головой, улыбнулся.

– Я поработаю, сестра. Плохо привыкать к снотворному.

– Ладно, спокойной ночи, мистер Кэри, – сказала я. – Может быть, могу чем-нибудь…

– Не думаю, спасибо, сестра. Спокойной ночи.

– Я ужасно извиняюсь, – сказала я, вероятно, совершенно импульсивно.

– Извиняетесь? – посмотрел он удивленно.

– Это… это так страшно. Для всех страшно. И особенно для вас.

– Для меня? Почему для меня?

– Ну, вы были старым другом обоих.

– Я старый друг Лейднера. Ее другом я отнюдь не был.

Он сказал это так, как будто и действительно недолюбливал ее. Вот уж в самом деле хотела бы я, чтобы мисс Райлли слышала это.

– Еще раз спокойной ночи, – сказала я и поспешила к себе в комнату.

Я занялась кое-чем у себя в комнате перед тем, как раздеться. Простирнула несколько носовых платочков и пару моющихся кожаных перчаток, сделала запись в дневнике. Перед тем как наконец улечься, я выглянула еще раз за дверь. Свет в чертежной и в южном здании продолжал гореть.

Я подумала, что Лейднер, значит, еще на ногах и работает у себя в офисе. Как бы узнать, не следует ли мне пойти и пожелать ему спокойной ночи? Я колебалась, мне не хотелось показаться назойливой. Он мог быть очень занятым, мог не хотеть, чтобы ему мешали. В конце концов какая-то тревога подтолкнула меня. Пожалуй, от этого не будет хуже. Я просто скажу спокойной ночи, спрошу, не могу ли быть чем-нибудь полезна, и пойду.

Однако доктора Лейднера там не оказалось. Офис был освещен, но в нем никого не было, кроме мисс Джонсон. Голова у нее была на столе, и она плакала так, будто у нее сердце разрывается.

Это меня порядком разволновало. Она была женщиной спокойной и с достаточным самообладанием. А тут жалко было на нее смотреть.

– Что же это такое, дорогая? – закричала я, обняла ее, стала утешать. – Ну, будет, будет… Это никуда не годится… Вам не надо сидеть тут в одиночестве и плакать.

Она не отвечала. Я чувствовала, как рыдания сотрясают ее.

– Не надо, милая моя, не надо, – сказала я. – Возьмите себя в руки. Я пойду сделаю вам чашечку хорошего горячего чаю.

Она подняла голову и сказала:

– Нет, нет, сестра. Все в порядке. Я дура.

– Что же расстроило вас так, милая?

Она сразу не ответила.

– Это все так ужасно… – потом сказала она.

– Перестаньте думать об этом, – сказала я ей. – Что случилось, то случилось, ничего теперь не изменишь. Не к чему мучить себя.

Она выпрямилась и стала поправлять волосы.

– Я поставила себя в такое дурацкое положение, – сказала она своим хриплым голосом. – Я убиралась тут, приводила в порядок помещение. Думала, лучше заняться делом. А потом вот нашло на меня вдруг…

– Да-да, – быстро сказала я, – понимаю. Чашка хорошего крепкого чаю и бутылка с горячей водой в постель – вот все, что вам надо.

И она получила все это. Я не принимала никаких протестов.

– Спасибо, сестра, – сказала она, когда я уложила ее в постель и она попивала свой чай; теплая грелка лежала под одеялом. – Вы добрая, отзывчивая женщина. Я очень редко бываю такой дурой.

– Это со всяким может произойти в такое-то время, – сказала я. – То одно, то другое. Переутомление, стресс, повсюду полиция. Я и сама страшно нервная.

– Верно то, что вы мне говорите, – сказала она, помедлив, очень странным голосом. – Что случилось, то случилось, и ничего теперь не изменишь… – Она еще с минуту помолчала, а потом как-то странно добавила: – Она никогда не была хорошей женщиной!

Я не стала спорить. Я всегда считала вполне естественным, что мисс Джонсон и миссис Лейднер недолюбливали друг друга.

Интересно, не было ли у мисс Джонсон тайного чувства удовлетворения оттого, что умерла миссис Лейднер, и не стало ли ей потом стыдно от этой мысли?

– Теперь засыпайте и ни о чем не думайте.

Я прибрала некоторые вещи, привела комнату в порядок. Чулки – на спинку стула, пиджак и юбку – на вешалку. Подняла с полу маленький комок бумаги, должно быть, выпал из кармана. Только стала расправлять его, чтобы посмотреть, можно ли его выбросить, как она меня буквально перепугала. Как крикнет:

– Дайте его сюда.

Прямо ошеломила. Я протянула ей. Она вырвала бумажку у меня, а потом сунула в пламя свечи и держала, пока она не сгорела.

Как я сказала, я была перепугана и только пристально на нее смотрела.

У меня не было времени разбираться, что это за бумажка, так быстро она ее у меня выхватила. Но вот ведь смешно, когда она загорелась, она развернулась в мою сторону и я увидела, что там были чернилами написаны какие-то слова…

Только когда я стала укладываться в постель, я поняла, почему они показались мне будто бы знакомыми.

Почерк был тот же самый, что и в анонимных письмах.

Не в этом ли была причина того, что мисс Джонсон дала волю угрызениям совести? Не она ли писала эти анонимные письма?

Я признаюсь, что мысль эта для меня была настоящим ударом. Мне никогда не приходило в голову связывать мисс Джонсон и письма. Миссис Меркадо – еще куда ни шло. Но мисс Джонсон была настоящей леди, такой выдержанной, разумной.

Но я задумалась, вспомнив разговор между Пуаро и доктором Райлли, который слышала вечером и который мог дать ответ – почему.

Если бы именно мисс Джонсон писала письма, это бы объяснило многое. Напоминаю вам, что я ни на минуту не допускала мысли, что мисс Джонсон имела какое-то отношение к убийству. Я прекрасно понимала, что неприязнь к миссис Лейднер могла заставить ее поддаться искушению и попытаться, грубо говоря, нагнать на нее страху.

Она могла надеяться, что отпугнет так миссис Лейднер от раскопок.

Но теперь, когда миссис Лейднер убита, мисс Джонсон испытывает ужасные угрызения совести, прежде всего за свою жестокую выходку, а также потому, что поняла, что письма ее выполняют роль хорошего прикрытия для настоящего убийцы. Неудивительно, что она так сильно упала духом. Она, без сомнения, была все же порядочным человеком. И это объясняло также, почему она с такой готовностью откликнулась на мое утешение: «Что случилось, то случилось, и ничего теперь не изменишь».

А потом ее загадочные слова, ее самооправдание: «Она никогда не была хорошей женщиной!»

Вопрос был в том, что мне с этим делать.

Я еще очень долго вертелась и ворочалась и в конечном счете решила, что при первой возможности дам знать об этом Пуаро.

Он появился на следующий день, но мне не удалось улучить момента поговорить с ним, что называется, приватно.

Мы только с минуту были один на один, и, прежде чем я успела сосредоточиться и решить, с чего начать, он подошел ко мне и стал нашептывать на ухо указания, что мне делать.

– Вот… Я буду говорить с мисс Джонсон и с другими в общей комнате. Ключ от комнаты миссис Лейднер при вас?

– Да, – сказала я.

– Très bien[114]. Идите туда, закройте за собой дверь и закричите. Не вопите, а закричите. Вы понимаете, что мне нужно? Тревога, удивление – вот что я хочу, чтобы вы изобразили, не сумасшедший ужас. Что касается объяснений, если вас услышат, я полагаюсь на вас: наступила на мозоль или что угодно.

В этот момент мисс Джонсон вышла во двор, и на большее времени не было.

Я прекрасно поняла, что было нужно Пуаро. Как только он и мисс Джонсон вошли в общую комнату, я прошла к комнате миссис Лейднер и, отперев ее, вошла и притворила за собой дверь.

Не могу не сказать, что чувствовала себя по-дурацки: стоять в пустой комнате и ни с того ни с сего орать. Кроме того, не знаешь ведь, насколько громко кричать. Я издала довольно громкое «ой», потом повторила его, немножко повыше и пониже тоном.

Потом снова вышла, приготовив объяснение, что наступила на мозоль (оступилась, я думаю, он имел в виду).

Но вскоре выяснилось, что объяснение не понадобилось. Пуаро и мисс Джонсон оживленно беседовали, и, по всей видимости, без перерыва.

«Так, – подумала я. – Это кое о чем говорит. Либо мисс Джонсон придумала, что слышала крик, либо это было что-то совершенно другое».

Я не стала входить, чтобы не помешать им. На веранде стоял шезлонг, и я села в него. Их голоса доносились до меня.

– Положение деликатное, вы понимаете, – говорил Пуаро. – Доктор Лейднер, очевидно, обожал жену…

– Он ее боготворил, – сказала мисс Джонсон.

– Он, естественно, рассказывал мне, как все участники экспедиции любили ее! А вот что они говорят? Естественно, они говорят то же самое. Это вежливость. Приличия. Это может быть правда! Но это может быть и неправда! И я убежден, мадемуазель, что ключ к нашей загадке в полном понимании характера миссис Лейднер. Если бы я мог узнать мнение, откровенное мнение всего персонала экспедиции, я мог бы составить себе картину. Вот, откровенно говоря, почему я сегодня здесь. Я знал, что доктор Лейднер будет в Хассаньехе. Это облегчает мне разговоры со всеми вами по очереди. И я прошу оказать мне помощь. Не выдавайте мне британских clichés[115], – попросил Пуаро. – Не говорите, что это не крикет и не футбол, и что плохо говорить о покойном не полагается, и что enfin[116] есть лояльность. Лояльность – вредная вещь в преступлении. Она то и дело искажает правду.

– Я не особенно лояльна к миссис Лейднер, – сухо сказала мисс Джонсон, и в голосе ее, несомненно, прозвучали жесткие язвительные нотки. – Доктор Лейднер – другое дело. Но она, в конце концов, была его женой.

– Вот именно. Я понимаю, что вы не хотели бы говорить что-либо против жены вашего шефа. Но это не вопрос рекомендации. Это вопрос о внезапной и загадочной смерти. Если мне придется считать, что убитая была просто ангелом, это не облегчит решения моей задачи.

– Я, несомненно, не назвала бы ее ангелом, – сказала мисс Джонсон, и язвительные интонации в ее голосе стали еще отчетливее.

– Выскажите мне откровенно ваше мнение о миссис Лейднер как о женщине.

– Хм! Начнем, мистер Пуаро, с того, что я вас предупреждаю: я пристрастна. Я, все мы были преданы доктору Лейднеру. И мне кажется, когда появилась миссис Лейднер, все мы стали ревновать. Мы были возмущены тем, как она распоряжалась им и его временем. Его преданность ей раздражала нас. Я вам правду говорю, мистер Пуаро, и это мне не очень приятно.

Меня возмущало ее присутствие здесь, да, возмущало, хотя я, конечно, старалась никогда не показывать этого. Мы чувствовали разницу, понимаете?

– Мы? Вы говорите мы?

– Я имею в виду мистера Кэри и себя. Мы единственные два старика, вы понимаете. И нам не очень нравились новые порядки. Я полагаю, это естественно, хотя, может быть, это были и мелочи. Но мы действительно чувствовали разницу.

– Какую разницу?

– О, во всем. У нас были раньше такие счастливые времена. Так было весело, много немудреных шуток, как бывает, когда люди вместе работают. Доктор Лейднер был такой беззаботный, прямо как мальчишка.

– А когда появилась миссис Лейднер, она все это изменила?

– Ну, я думаю, это не ее вина. Но прошлый год было не так плохо. И поверьте, мистер Пуаро, она ничего такого не делала. Она всегда была любезна со мной, очень любезна. Вот почему мне иногда стыдно. Это не ее вина, что всякие пустяки, которые она говорила, какие-то ее поступки раздражали меня. Нет, в самом деле, вряд ли кто-нибудь мог быть тактичнее, чем она.

– Тем не менее все изменилось в этом сезоне? Была другая атмосфера?

– О, совершенно. На самом деле. Не знаю, что это такое. Все, казалось, стало не то – не с работой, я имею в виду наше настроение, наши нервы. Все раздражало. Прямо такое состояние, словно надвигается гроза.

– И вы относите это на счет миссис Лейднер.

– Такого никогда до нее не бывало, – сухо сказала мисс Джонсон. – О, старую собаку новым фокусам не научишь! Я консерватор, не люблю, когда что-нибудь меняется. Вы, мистер Пуаро, в самом деле не обращайте на меня особенно внимания.

– Как бы вы определили характер и темперамент миссис Лейднер?

Мисс Джонсон ответила не сразу.

– Ну, конечно, она была темпераментная. Масса взлетов и падений. Очень мила с вами сегодня и, может быть, даже не станет говорить с вами завтра. Она, я думаю, была очень добрая. Она думала о других. И вместе с тем нельзя было не заметить, что жизнь страшно избаловала ее. Доктор Лейднер ей потакал во всем, и она принимала это как должное. И я не думаю, что она сумела по-настоящему понять, за какого замечательного, за какого действительно великого человека она вышла замуж. Это производило на меня неприятное впечатление. И она, конечно, была постоянно до крайности взвинчена. Какие только вещи ей не мерещились, до какого состояния она себя не доводила! И я была благодарна доктору Лейднеру за то, что он пригласил сестру Ледеран. Для него всего этого было слишком много: и работа, и страхи жены.

– Каково же ваше собственное мнение об этих анонимных письмах, которые она получала?

Тут-то уж я не смогла усидеть спокойно. Я подалась, сколько можно было, в своем кресле вперед, пока не увидела профиль мисс Джонсон, которая повернулась к Пуаро, отвечая на вопрос.

– Я думаю, кто-то в Америке затаил на нее злобу и пытался пугать ее или надоедать ей.

– Pas plus sérieux que ça?[117]

– Это мое мнение. Вы знаете, она была очень красивой женщиной и легко могла заиметь врагов. Я думаю, письма были написаны какой-нибудь злобной женщиной. Миссис Лейднер была мнительной и принимала их всерьез.

– Она, конечно, принимала их всерьез, – сказал Пуаро. – Но помните – последнее прибыло не почтой.

– Ну, я думаю, это можно было устроить, если кто-то задался такой целью. Женщины, Пуаро, сумеют дать выход своей злобе.

«Вот уж верно!» – подумала я про себя.

– Возможно, вы правы, мадемуазель. Как вы заметили, миссис Лейднер была интересная женщина. Между прочим, вы знаете мисс Райлли, дочку доктора?

– Шийлу Райлли? Конечно.

Пуаро перешел на конфиденциальный тон сплетника.

– Говорят – естественно, я не хочу спрашивать доктора, – что между нею и одним из членов экспедиции доктора Лейднера была tendresse[118]. Это так, вы не знаете?

Мисс Джонсон явно повеселела.

– О, юный Коулман и Дейвид Эммотт оба были не прочь поухаживать за ней. Мне кажется, было даже какое-то соперничество между ними, кому быть ее партнером на вечере в клубе. Оба взяли за правило ходить по субботам вечером в клуб. Не замечала, чтобы что-то было с ее стороны. Она единственное здесь молодое создание, вот и выступает в качестве местной красавицы. За ней еще ухаживают и летчики.

– Так что вы думаете, в этом нет ничего такого?

– Ну, я не знаю. – Мисс Джонсон задумалась. – Это правда, что она появляется тут довольно часто. На раскопках и вообще здесь. Собственно, миссис Лейднер поддразнивала Дейвида Эммотта по этому поводу на днях, говорила, что девушка бегает за ним. Это было довольно зло, и не думаю, что ему такое понравилось… Да, она бывала здесь частенько. Я видела, как она ехала верхом по направлению к раскопкам в тот страшный день. – Она кивнула в сторону раскрытого окна. – Но ни Дейвид Эммотт, ни Коулман не дежурили в тот день. Ричард Кэри был за старшего. Да, может быть, ее привлекает один из мальчиков, но она девица современная, без сантиментов, даже не знаешь, насколько серьезно ее воспринимать. Я, право, не знаю, который из них. Билл – милый мальчик и совсем не такой дурак, какого из себя строит. Дейвид Эммотт – прелесть, и многое за него. Он вдумчивый, уравновешенный. – Она посмотрела с любопытством на Пуаро. – Но имеет ли это какое-то отношение к преступлению?

Пуаро вскинул руки в характерной французской манере.

– Вы вгоняете меня в краску, мадемуазель, – сказал он. – Вы прямо считаете меня обыкновенным сплетником. Но что поделаешь, я всегда интересуюсь романами молодых людей.

– Да, – с легким вздохом сказала мисс Джонсон. – Хорошо, когда настоящая любовь развивается гладко.

Пуаро вздохнул в ответ. Интересно, подумала я, не вздыхает ли мисс Джонсон по какой-то любовной истории в свои молодые годы. И интересно, Пуаро женат или у него, как, я слышала, бывает у всех иностранцев, любовницы и тому подобное. Он выглядит так смешно, что я не могла себе представить этого.

– Шийла Райлли с характером, – сказала мисс Джонсон. – Она молодая и горячая, но она настоящий человек.

– Ловлю вас на слове, мадемуазель, – сказал Пуаро. Он поднялся и спросил: – В доме есть еще кто-нибудь из персонала?

– Мэри Меркадо где-то поблизости. Мужчины вышли сегодня на раскопки. Я думаю, им захотелось уйти из дома. Я их не обвиняю. Если вы захотите пойти на раскопки… – Она шагнула на веранду и сказала, улыбаясь мне: – Надеюсь, сестра Ледеран не откажется проводить вас.

– О разумеется, мисс Джонсон, – сказала я.

– И вы вернетесь к ленчу, не так ли, мистер Пуаро?

– Польщен, мадемуазель.

Мисс Джонсон пошла обратно в общую комнату, где она работала с каталогом.

– Миссис Меркадо на крыше, – сказала я. – Не хотите ли сперва увидеть ее?

– Я думаю, было бы неплохо. Давайте пройдем наверх.

Когда мы поднимались по лестнице, я сказала:

– Я сделала то, что вы мне сказали. Вы слышали что-нибудь?

– Ни звука.

– Во всяком случае, это облегчит душу мисс Джонсон, – сказала я. – Она все переживает, что могла бы что-то сделать.

Миссис Меркадо сидела на парапете, опустив голову, и была настолько погружена в свои мысли, что не услышала нас, пока Пуаро не остановился против нее и не пожелал ей доброго утра.

Тогда она вздрогнула и подняла взгляд.

По-моему, она выглядела нездоровой в это утро. Ее маленькое лицо осунулось и сморщилось, под глазами большие темные круги.

– Encore moi[119], – сказал Пуаро. – Я приехал сегодня с особым заданием.

И он стал во многом так же, как и мисс Джонсон, объяснять ей, насколько ему необходимо получить правдивый портрет миссис Лейднер.

Миссис Меркадо, однако, была не столь искренна, как мисс Джонсон. Она занялась грубым восхвалением, которое, я прекрасно знаю, было очень далеко от ее истинных чувств.

– Милая, дорогая Луиза! Как трудно описать ее кому-то, кто ее не знал. Она была таким экзотическим существом. Совершенно ни на кого не была похожа. Вы, разумеется, почувствовали это, сестра? Мука для нервов, конечно, и сплошные фантазии, но от нее терпели такие вещи, которые ни от кого другого бы не потерпели. И она была так добра ко всем нам, разве нет, сестра? И такая скромная, я имею в виду, что она ничего не знала об археологии, а так хотела научиться. Всегда спрашивала моего мужа о химических процессах для обработки металлических предметов и помогала мисс Джонсон чинить керамику. О, мы все были так преданы ей.

– Тогда неправда, мадам, что я слышал об определенной напряженности здесь, о неприятной атмосфере?

Миссис Меркадо широко раскрыла свои непроницаемые черные глаза.

– О, кто это мог вам такое сказать? Сестра? Доктор Лейднер? Без сомнения, он вообще ничего никогда не замечал, бедняга, несчастный человек.

И она стрельнула в меня откровенно враждебным взглядом.

Пуаро непринужденно улыбнулся.

– У меня работают шпионы, мадам, – весело провозгласил он.

И только на минуту я увидела, как ее веки задрожали и сощурились.

– Неужели вы не понимаете, – спросила миссис Меркадо со сладчайшим выражением на лице, – что после события такого рода все придумывают, чего никогда и не было? Знаете, напряжение, атмосфера, «чувство, что вот-вот что-то случится»? Я считаю, что люди сочиняют эти вещи потом.

– В том, что вы говорите, мадам, есть много верного, – сказал Пуаро.

– В самом деле это неправда! Мы были здесь единой семьей.

– Эта женщина – самая бессовестная лгунья, – сказала я с негодованием, когда мы с Пуаро шагали по дорожке на раскопки. – Без сомнения, она прямо ненавидела миссис Лейднер!

– Она не из тех, к кому обратишься за правдой, – согласился Пуаро.

– Разговаривать с ней – терять время, – отрезала я.

– Не сказал бы. Если из уст мы слышим ложь, то глаза иногда говорят правду. Чего она боится, маленькая миссис Меркадо? Я видел страх в ее глазах. Да, она решительно боится чего-то. Это очень интересно.

– У меня есть что вам рассказать, мистер Пуаро, – сказала я.

Затем я рассказала ему все о своем возвращении в предыдущий вечер и своем твердом убеждении, что мисс Джонсон была автором анонимных писем!

– Так что она тоже лжет! – сказала я. – Как невозмутимо она говорила сегодня об этих самых письмах.

– Да, – сказал Пуаро. – Это интересно. Ведь она проговорилась, что знает о письмах. До сих пор о них в присутствии персонала не упоминали. Конечно, возможно, что доктор Лейднер рассказал ей о них вчера. Они старые друзья, он и она. Но если нет – тогда любопытно, не так ли?

Мое уважение к нему выросло. Ловко он заставил ее заговорить о письмах.

– Не собираетесь ли вы потрясти ее насчет писем? – спросила я.

Пуаро, казалось, был очень возмущен этой мыслью.

– Нет, ни в коем случае. В любом случае неразумно демонстрировать свою информированность. До последнего момента я храню все здесь. – Он постучал себе по лбу. – В нужный момент я, как пантера, делаю прыжок, и – mon Dieu![120] – готово!

Я не могла не посмеяться про себя над маленьким Пуаро в роли пантеры.

Тут мы как раз подошли к раскопкам. Первым, кого мы увидели, был мистер Рейтер, который фотографировал какое-то укрепление.

Мое мнение, что те люди, которые копали, просто колотили по стенам, где им вздумается. Во всяком случае, это так выглядело. Мистер Кэри объяснил мне, что разницу можно почувствовать киркой сразу, но я так и не поняла этого. Когда один из рабочих сказал: «Libn – кирпич», – это были, насколько я могла понять, те же грязь и земля.

Мистер Рейтер закончил фотографировать, передал своему бою камеру и фотопластинку и приказал ему отнести их в дом.

Пуаро задал ему несколько вопросов о выдержке, об упаковке пленок и так далее, на которые Рейтер отвечал очень охотно. Казалось, ему приятно, что задают вопросы о его работе.

Только он собрался принести свои извинения за то, что оставляет нас, как Пуаро принялся за свою дежурную речь. Собственно, это была не вполне дежурная речь, потому что он видоизменял ее немного, каждый раз подлаживая к человеку, с которым собирался беседовать. Но я не собираюсь ее каждый раз полностью писать. С такими разумными людьми, как мисс Джонсон, он сразу переходил к делу, а с некоторыми другими ему приходилось сначала ходить вокруг да около. Но в конечном счете все приходило к одному и тому же.

– Да-да, я понимаю, что вы хотите, – сказал мистер Рейтер. – Но я действительно не считаю, что могу вам помочь. Я здесь новый человек и с миссис Лейднер разговаривал мало. Сожалею, но в самом деле мне нечего вам рассказать.

В том, как он говорил, было что-то жесткое и иностранное, хотя, конечно, у него акцента не было – кроме американского, я имею в виду.

– Можете вы, по крайней мере, сказать мне, нравилась она вам или нет? – спросил Пуаро с улыбкой.

Мистер Рейтер покраснел и запинаясь сказал:

– Она была обаятельной личностью, весьма обаятельной. И интеллигентной. Да… Это была светлая голова.

– Bien! Она вам нравилась, а вы ей?

Мистер Рейтер покраснел еще больше.

– О, я… я не думаю, чтобы она особенно меня замечала. И мне несколько не везло. Мне всегда не везло, когда я пытался что-то для нее сделать. Боюсь, что я своей неуклюжестью действовал ей на нервы. Это получалось совершенно случайно… Я бы сделал что угодно…

Пуаро сжалился над его словесной беспомощностью.

– Отлично, отлично. Давайте перейдем к следующему вопросу. Была ли атмосфера в доме счастливой?

– Пожалуй.

– Были ли вы счастливы вместе? Смеялись ли вы, разговаривали?

– Нет, нет, не совсем так. Была какая-то натянутость. – Он сделал паузу, с некоторым усилием заговорил: – Вы знаете, я необщительный человек. Я неуклюж, робок. Доктор Лейднер всегда был чрезвычайно любезен со мной. Глупо, но я не могу преодолеть свою скованность. Я всегда говорю не то. Я опрокидываю кувшины с водой. Я невезучий.

Он действительно был похож на большого неповоротливого ребенка.

– Мы все такие в молодости, – сказал Пуаро, улыбаясь. – Уравновешенность, savoir faire[121], это приходит позднее.

Потом, попрощавшись, мы отправились дальше.

– Этот, ma soeur, либо очень глуп, либо редкостный актер, – сказал он.

Я не ответила. Мною снова овладела фантастическая мысль, что кто-то из этих людей опасный и хладнокровный убийца.

В такое прекрасное, безмятежное солнечное утро это казалось невозможным.

– Я вижу, они работают в двух разных местах, – сказал Пуаро, останавливаясь.

Мистер Рейтер делал свои фотографии на участке, удаленном от основных раскопок. На небольшом расстоянии от нас была вторая группа людей, которые ходили туда и сюда с корзинками.

– Вот это называется глубоким разрезом! – воскликнула я. – Они здесь не находят ничего, кроме ни на что не годной битой керамики, но доктор Лейднер все время говорит, что она очень интересная, так, я думаю, наверное, и есть.

– Идемте туда.

Солнце припекало, и мы не торопясь пошли туда.

Мистер Меркадо командовал. Мы видели его под нами, он говорил с мастером, пожилым мужчиной, похожим на черепаху, на котором был твидовый пиджак поверх длинного хлопчатобумажного в полоску одеяния.

Было непросто спуститься к ним, потому что была только узкая дорожка и сходни, и бои с корзинами постоянно ходили по ним туда-сюда, и все время казалось, что они слепые, как летучие мыши, и совершенно думать не думают, чтобы уступить дорогу.

Когда я спускалась вниз за Пуаро, он вдруг спросил через плечо:

– Мистер Меркадо левша или правша?

Это уж, если хотите, очень необычный вопрос!

– Правша, – подумав немного, уверенно сказала я.

Пуаро не снизошел до объяснений. Он просто шел дальше, и я следовала за ним.

Мистер Меркадо, казалось, был очень рад нас увидеть. Его длинное меланхоличное лицо осветилось.

Мистер Пуаро сделал вид, что интересуется археологией, что, разумеется, не соответствовало действительности, но мистер Меркадо отреагировал тут же. Он объяснил, что они уже прошли сквозь двенадцать пластов когда-то существовавших жилищ.

– Теперь мы определенно находимся в четвертом тысячелетии, – с воодушевлением сказал он.

Я-то всегда думала, что тысячелетие впереди и это время, когда все будет хорошо[122].

Мистер Меркадо показал на какие-то слои (и у него так тряслась рука! Я даже подумала, не малярия ли у него) и объяснил, как керамика меняет свой характер, рассказал о захоронениях одного уровня, почти полностью состоящего из детских захоронений – бедные крошки, – о согнутом положении, об ориентации; как я поняла, все это отражало положение костей.

А потом, когда он наклонился поднять что-то вроде кремневого ножа, который лежал с несколькими горшками в углу, он вдруг с диким воплем взвился в воздух.

Он огляделся вокруг и увидел, что мы с Пуаро изумленно смотрим на него.

Он хлопнул себя по левому плечу.

– Кто-то ужалил меня…

И тотчас Пуаро подхватился, словно наэлектризованный.

– Быстренько, mon cher[123], давайте посмотрим! Сестра Ледеран!

Я вышла вперед. Он схватил руку мистера Меркадо, быстро закатал рукав его рубашки хаки до плеча.

– Вот, – показал мистер Меркадо.

Дюйма на три ниже плеча был крошечный укол, из которого сочилась кровь.

– Любопытно, – сказал Пуаро, вглядываясь в скатанный рукав. – Я ничего не вижу. Это, может быть, муравей?

– Лучше немного смазать йодом, – сказала я.

Йодный карандаш всегда при мне, я достала его и помазала. Но я была немного рассеянна при этом, потому что мое внимание привлекло нечто совсем другое. Вся рука мистера Меркадо, от предплечья до локтя, была отмечена следами уколов. Мне было прекрасно известно, что это такое – следы иглы шприца.

Мистер Меркадо опустил рукав и возобновил свои объяснения. Мистер Пуаро слушал, но не пытался подвести разговор к Лейднерам. Собственно, он вообще ничего больше не спрашивал.

Вскоре мы попрощались с мистером Меркадо и выбрались обратно наверх.

– Чисто было сработано, вам не кажется? – спросил мой компаньон.

– Чисто? – переспросила я.

Мистер Пуаро вытащил что-то из-за лацкана пиджака и любовно рассматривал. К моему удивлению, я увидела, что это была длинная острая иголка для штопанья с каплей сургуча, превращающей ее в булавку.

– Мистер Пуаро! – закричала я. – Так это вы устроили?

– Да, я был жалящим насекомым. И очень ловко это проделал, разве вы так не думаете? Вы даже ничего не заметили.

Это было совершенно верно. Я не заметила, как он это сделал. И разумеется, мистер Меркадо ничего не заподозрил. Он, должно быть, проделал это с быстротой молнии.

– Но, мистер Пуаро, зачем? – спросила я.

Он ответил вопросом на вопрос.

– Вы что, сестра, ничего не заметили? – спросил он.

Я медленно кивнула.

– Следы от уколов, – сказала я.

– Так что мы теперь знаем кое-что о мистере Меркадо, – сказал Пуаро. – Я подозревал, но не знал. Всегда надо знать.

«И вам безразлично, как этого добиться», – подумала, но не сказала я.

Пуаро вдруг похлопал себя по карману.

– Увы, я выронил там платок. Я прятал в него булавку.

– Я его принесу, – сказала я и поспешила вернуться.

У меня, видите ли, к этому времени появилось такое ощущение, что мы с мистером Пуаро – врач и сестра, отвечающие за пациента. Во всяком случае, это было похоже на операцию, и он был хирургом. Может быть, мне не стоило говорить об этом, но, странное дело, я начинала входить во вкус.

Помню, сразу после окончания обучения, когда я стала ухаживать за больной в одном доме, возникла необходимость в срочной операции, а муж боялся частных больниц. Он просто не хотел и слышать, чтобы его жену увезли туда. Сказал, что надо все сделать дома.

Что же, для меня это было просто великолепно! Некому было совать свой нос! Я распоряжалась всем. Конечно, я ужасно волновалась – мне приходилось думать обо всем, что могло понадобиться врачу, я даже боялась тогда, что могу что-нибудь забыть. Никогда не угодишь этим врачам. Они просят иногда абсолютно невозможного! Но все прошло великолепно! У меня все было наготове, что он спрашивал, и он прямо сказал мне после того, как все закончилось, что моя работа – первый класс, а такие вещи большинство врачей не удосуживаются делать! Г.П. был к тому же очень милым. И я со всем сама справилась!

Больная, кстати, выздоровела, так что все были счастливы.

Теперь я ощутила примерно то же самое. Чем-то мистер Пуаро напомнил мне того хирурга. Тот был тоже маленького роста. Некрасивый маленький мужчина с лицом, как у обезьяны, но прекрасный хирург. Чутье подсказывало ему, что именно делать. Я много повидала хирургов и знаю, насколько велико бывает различие.

Постепенно во мне укрепилась своего рода уверенность в мистере Пуаро. Я чувствовала, что он также прекрасно знал, что делать. И я начала ощущать, что мое дело – помогать ему, так сказать, подавать пинцет, тампон и все, что под рукой, как только это ему потребуется. Вот почему мне казалось вполне естественным побежать искать носовой платок, все равно что поднять полотенце, которое врач бросил на пол.

Когда я нашла платок и вернулась, то сначала не могла обнаружить Пуаро. Но наконец увидела. Он сидел неподалеку от холма и разговаривал с мистером Кэри. Бой стоял рядом с такой большой громадной штукой вроде рейки с делениями, но как раз в тот момент мистер Кэри что-то сказал бою, и бой ее унес. Кажется, он закончил с ней работу к этому времени.

Я бы хотела как следует пояснить следующий кусок. Видите ли, я не была вполне уверена в том, что мистер Пуаро хочет и чего не хочет, чтобы я делала. Он мог, собственно, отослать меня за платком намеренно. Чтобы я не мешала.

Опять-таки как на операции. Нужно быть внимательной, давать врачу то, что он хочет, и не давать то, что ему не нужно. Я хочу сказать, представьте себе, вы даете ему зажимы для артерий не в тот момент и запоздали дать в момент нужный! Слава богу, я свою работу при операции знаю достаточно хорошо. Вряд ли я допущу ошибку. Но в этом деле я была самой зеленой из всех зеленых стажеров. И таким образом, мне нужно было быть здесь особенно осмотрительной, чтобы не совершить какую-нибудь нелепую ошибку.

Конечно, я ни на миг не допускала, что мистер Пуаро не хочет, чтобы я слышала, о чем он говорит с мистером Кэри. Но он мог подумать, что разговорит мистера Кэри лучше в моем отсутствии.

И я не хотела бы, чтобы у кого-то создалось впечатление, что я из таких женщин, которые занимаются подслушиванием чужих разговоров. Я бы никогда не допустила такого. Даже если бы мне этого очень захотелось.

Я имею в виду, что, если бы это был частный разговор, я бы ни в коем случае не стала делать того, что на самом деле все-таки получилось.

Тут я рассудила, что нахожусь на особом положении. В конце концов, слушаешь много всякого, когда больной отходит от наркоза. Больному не хотелось бы, чтобы вы его слушали, обычно он и представления не имеет, что вы его слушаете, но факт остается фактом, вы все-таки его слушали. Я просто подошла к этому, как к тому, что мистер Кэри – больной. Ему не будет хуже от того, чего он не знает. А если вы думаете, что я просто любопытничала, что ж, признаюсь, что мне было интересно. Я хотела по возможности ничего не пропустить.

Все это просто подводит к тому обстоятельству, что я свернула в сторону и обошла их за большой кучей, пока не оказалась в полуметре от них, но скрываемая краем этой кучи. И если кто-то скажет, что это непорядочно, я позволю себе не согласиться. Ничего не следует скрывать от сестры, отвечающей за больного, хотя, конечно, врач вправе решать, что делать.

Я не знаю, конечно, какова была линия подхода мистера Пуаро, но, когда я добралась до них, он прицелился, так сказать, прямо в яблочко.

– Никто не ценит так высоко преданность доктора Лейднера, как я, – говорил он. – Но часто случается, что можно узнать о человеке больше от его врагов, чем от друзей.

– Вы полагаете, что недостатки человека важнее, чем достоинства? – спросил мистер Кэри строгим ироничным тоном.

– Когда дело доходит до убийства, без сомнения. Покажется необычным, но, насколько мне известно, никто пока не был убит за идеальный характер! И пока совершенство, без сомнения, является вещью раздражающей.

– Боюсь, что я не тот человек, который вам сможет помочь, – сказал мистер Кэри. – Если быть до конца честным, миссис Лейднер и я не очень ладили. Я не говорю, что мы были в каком-то смысле врагами, но не были мы и друзьями. Миссис Лейднер, может быть, слегка ревновала к моей старой дружбе с ее мужем. Я, со своей стороны, хотя обожал ее и считал чрезвычайно привлекательной женщиной, был просто возмущен ее воздействием на Лейднера. В результате мы были очень вежливы друг с другом, но не близки.

– Превосходно объяснили, – сказал Пуаро.

Мне были видны только их головы; я увидела, как мистер Кэри резко повернулся, как будто что-то в беспристрастном тоне Пуаро неприятно на него подействовало.

– Не был ли доктор Лейднер обеспокоен, что у вас с его женой были не очень хорошие отношения? – продолжал Пуаро.

– Я и понятия не имею, – после некоторого колебания сказал Кэри. – Он никогда ничего не говорил. Я всегда надеялся на то, что он этого не замечает. Он был поглощен своей работой, вы знаете.

– Таким образом, верно, что вы недолюбливали миссис Лейднер?

Кэри пожал плечами.

– Я, вероятно, очень бы полюбил ее, если бы она не была женой Лейднера. – Он рассмеялся, словно его позабавило собственное заявление.

Пуаро складывал черепки в маленькую кучку.

– Я разговаривал с мисс Джонсон сегодня утром, – рассеянно говорил он. – Она призналась, что испытывала предубеждение против миссис Лейднер и не очень ее жаловала, хотя поспешила добавить, что миссис Лейднер всегда была с ней любезна.

– Совершенно верно, пожалуй, – сказал Кэри.

– Я этому верю. Затем я беседовал с миссис Меркадо. Она очень долго рассказывала мне, как она была предана миссис Лейднер и как она ее обожала.

Кэри не отвечал, и, подождав немного, Пуаро продолжал:

– Этому – я не верю! Затем я пришел к вам, и тому, что вы говорите мне, я опять-таки не верю…

Кэри напрягся. Я услышала подавляемую ярость в его голосе.

– Я, право, ничего не могу поделать с вашими «верю» – «не верю», мистер Пуаро. Вы слышали правду, и вы можете делать вывод, насколько я к этому причастен.

Пуаро не рассердился. Вместо этого он как-то особенно кротко и огорченно сказал:

– Разве моя вина, что я чему-то верю, а чему-то – нет? У меня чуткое ухо, знаете ли. И потом – всегда столько говорят об этом, слухами земля полнится. Послушаешь, может быть, и узнаешь что-то. Да, говорят…

Кэри вскочил на ноги. Видно было, как на виске у него бьется маленькая жилка. Выглядел он просто великолепно. Такой сухопарый, загорелый, и эта поразительная челюсть – такая заметная, массивная. Неудивительно, что женщины влюбляются в таких мужчин.

– Что говорят? – спросил он, взбешенный.

Пуаро посмотрел на него искоса.

– Неужели не можете догадаться? Самая обычная история о вас и миссис Лейднер.

– До чего глупы люди!

– Они как собаки, n'est-ce pas?[124] Как бы глубоко ни зарыл неприятность, собака все равно отыщет.

– И вы верите этим россказням?

– Я хочу быть уверенным в правде, – сказал Пуаро печально.

– Я сомневаюсь, правда ли то, что вы слышали, – грубо засмеялся Кэри.

– Попробуйте убедить меня, разберемся, – сказал Пуаро, всматриваясь в его лицо.

– Что ж, получайте. Вот вам правда! Я ненавидел Луизу Лейднер – вот вам правда. Ненавидел, как черта!

Круто повернувшись, Кэри пошел прочь широкими сердитыми шагами.

Пуаро сидя смотрел ему вслед и вскоре пробормотал:

– Да-а, понимаю… – Не поворачивая головы, он произнес немного погромче: – Не показывайтесь пока, сестра. Вдруг он обернется… Ну вот, теперь можно. У вас мой платок? Премного благодарен. Вы очень любезны.

Он не упрекнул меня. Но как он смог догадаться, что я слушала, понять не могу. Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Мне стало намного легче, что он ничего не сказал. Я почувствовала себя очень хорошо из-за этого, ведь мне было бы немного неловко с ним объясняться. Так что очень хорошо, что ему вроде и не потребовалось объяснение.

– Вы думаете, что он и в самом деле ненавидел ее, Пуаро? – спросила я.

Пуаро медленно наклонил голову.

– Да, я думаю, да, – с любопытным выражением на лице ответил он.

Потом он быстро поднялся и пошел на вершину холма, где работали люди. Я последовала за ним. Сперва мы никого не видели, кроме арабов, но в конце концов обнаружили мистера Эммотта, который лежал лицом вниз и сдувал песок с только что выкопанного скелета.

При виде нас на лице у него появилась приятная грустная улыбка.

– Вы пришли посмотреть? – спросил он. – Через секунду я буду свободен.

Он сел, взял свой нож и стал осторожно счищать с костей землю, время от времени останавливаясь, чтобы воспользоваться мехами или применить свое собственное дыхание. «Очень негигиеничная процедура», – подумала я.

– Вам же в рот попадут опасные микробы, мистер Эммотт, – уверяла я.

– Опасные микробы, сестра, моя ежедневная пища, – сказал он грустно. – Микробы ничего не могут сделать с археологом, все их попытки совершенно бесполезны.

Он поскреб еще немного бедренную кость. Потом заговорил со стоящим рядом мастером, указывая, что именно надо сделать.

– Так, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Это готово. Рейтер может фотографировать после ленча. Довольно интересная штука была у нее внутри.

Он показал нам маленькую, покрытую ярью-медянкой медную чашу и много золотых и голубых бусинок, которые были ожерельем.

Кости, все предметы были обметены, почищены ножом и разложены для фотографирования.

– Кто она? – спросил Пуаро.

– Первое тысячелетие. Может быть, важная дама. Череп выглядит довольно необычно. Он свидетельствует о смерти в результате преступления. Надо позвать Меркадо взглянуть на него.

– Миссис Лейднер каких-нибудь две тысячи лет назад? – спросил Пуаро.

– Может быть, – сказал мистер Эммотт.

Билл Коулман делал что-то киркой с разрезом стены.

Дейвид Эммотт крикнул ему, я не разобрала что, и стал показывать раскопки Пуаро.

Когда краткое ознакомительное турне закончилось, Эммотт взглянул на часы.

– Мы заканчиваем через десять минут, – сказал он. – Не пойти ли нам домой вместе?

– Прекрасная мысль, – сказал Пуаро.

Мы медленно пошагали вдоль хорошо протоптанной дорожки.

– Я вижу, что вы все рады снова заняться работой, – сказал Пуаро.

– Это намного лучше, чем слоняться по дому и вести эти разговоры, – печально ответил Эммотт.

– Все время чувствуя, что кто-то из вас убийца?

Эммотт не возразил ни словом, ни жестом. Я поняла теперь, что он догадывался об истине с того самого момента, как поговорил с боями из домашней прислуги.

Спустя несколько минут он спокойно спросил:

– Докопались до чего-нибудь?

– А вы согласны мне помочь докопаться? – многозначительно спросил мистер Пуаро.

– Ну, естественно.

Присматриваясь к нему, Пуаро сказал:

– В центре внимания – миссис Лейднер. Я хочу побольше узнать о ней.

– Что вы подразумеваете под «узнать о ней»? – медленно спросил Эммотт.

– Во всяком случае, не откуда она родом или как ее звали в детстве. Я не имею в виду форму лица и цвет глаз. Я имею в виду ее личность.

– Вы думаете, это имеет отношение к делу?

– Я абсолютно в этом уверен.

– Может быть, вы правы, – сказал Эммотт, помолчав пару минут.

– Вот тут-то вы и можете мне помочь. Вы можете рассказать, что она была за женщина.

– Могу ли? Я часто сам об этом задумывался.

– Разве у вас не сложилось определенное мнение?

– Да, думаю, в конечном счете, да.

– Eh bien?

Но мистер Эммотт молчал несколько минут, потом сказал:

– Что думает о ней сестра? Говорят, женщина быстрее разберется в женщине, а у сестры большой опыт.

Пуаро не дал мне возможности говорить, даже если бы я захотела. Он быстро сказал:

– Я хочу знать, что о ней думает мужчина.

Эммотт слегка улыбнулся.

– Я думаю, все они одинаковы. – Он немного помолчал. – Она была немолода, но красива, пожалуй, самая красивая женщина из тех, что я встречал.

– Это не ответ, мистер Эммотт.

– Ну, не так скоро, мистер Пуаро. – Он опять смолк, потом продолжал: – Была такая сказка, которую я читал, когда был маленьким. Северная волшебная сказка о королеве и маленьком Кае. Мне кажется, что миссис Лейднер была на нее очень похожа, все время поднимала Кая на смех.

– Ах да, сказка Ханса Андерсена? И в ней была маленькая девочка. Гердой ее звали, так ведь?

– Может быть, я не очень хорошо помню.

– Неужели вам нечего больше рассказать, мистер Эммотт?

Дейвид Эммотт покачал головой.

– Я даже не знаю, правильно ли оценивал ее. Ее было трудно понять. Сегодня она устраивает черт-те что, а завтра – настоящий ангел. Но я думаю, вы не ошибаетесь, когда говорите, что она была центральной фигурой. Это то, чего она добивалась, – быть в центре всего. И она любила подобраться к людям, я имею в виду, что ей было мало, если вы передавали ей гренки или арахисовое масло, ей надо было еще, чтобы выложили перед ней свою душу.

– А если ей не доставляли такого удовольствия? – спросил Пуаро.

– Тогда она могла превратиться во вздорную женщину!

Я увидела, как он решительно сомкнул губы и стиснул зубы.

– Я полагаю, мистер Эммотт, вы могли бы высказать свое откровенное неофициальное предположение, кто мог убить ее.

– Не знаю, – сказал Эммотт. – Я действительно не имею ни малейшего представления. Я склонен думать, что, будь я на месте Карла, Карла Рейтера я имею в виду, у меня было бы за что убить ее. Она по отношению к нему была настоящей фурией. Ну, конечно, он напрашивался на это, будучи до дьявола чувствительным. Так и напрашивался на головомойку.

– А миссис Лейднер устраивала ему головомойки? – поинтересовался Пуаро.

Эммотт вдруг ухмыльнулся.

– Нет, только так, булавочные уколы. Это был ее метод. Малый, конечно, действовал на нервы. Прямо какой-то вечно хныкающий боязливый ребенок. Но уколы – тоже болезненная штука.

Я украдкой взглянула на Пуаро и заметила, как он слегка скривил губы.

– Но вы ведь на самом-то деле не верите, что Карл Рейтер убил ее? – спросил он.

– Нет. Я не верю, что можно убить женщину только потому, что она постоянно делает из нас дурака за столом.

Пуаро в задумчивости покачал головой.

Без сомнения, мистер Эммотт представил миссис Лейднер совершенно бесчеловечной. Надо было бы ему сказать о ней и что-то доброе.

Ведь в поведении мистера Рейтера было что-то ужасно раздражающее. Он вскакивал при разговоре с миссис Лейднер и совершал идиотские поступки, например, передавал ей снова и снова мармелад, хотя знал, что она его не ест. Я сама испытывала желание слегка ущипнуть его.

– Мужчины не понимают, что их поведение может настолько раздражать женщину, что так и хочется цапнуть.

Мне кажется, я как-то говорила мистеру Пуаро об этом.

Мы вернулись, и мистер Эммотт предложил Пуаро помыться и пригласил к себе в комнату.

Я поспешила через двор к себе…

Я вышла на двор почти в то же время, что и они, и мы все уже направились в столовую, когда появился отец Лавиньи в дверях своей комнаты и пригласил Пуаро зайти.

Мистер Эммотт не стал заходить, мы с ним вместе вошли в столовую. Мисс Джонсон и миссис Меркадо были уже там, а через несколько минут к нам присоединились мистер Меркадо, мистер Рейтер и Билл Коулман.

Мы только сели, и Меркадо послал арапчонка сказать отцу Лавиньи, что ленч подан, как все мы вздрогнули от слабого сдавленного крика.

Я полагаю, наши нервы были уже не совсем в порядке, потому что мы переполошились, а мисс Джонсон побледнела и сказала:

– Что же это такое?

Миссис Меркадо посмотрела на нее в упор и сказала:

– Моя дорогая, что с вами? Просто шумят снаружи в полях.

Но в этот момент вошли Пуаро и отец Лавиньи.

– Мы думали, кого-то ударили, – сказала мисс Джонсон.

– Тысячи извинений, мадемуазель! – воскликнул Пуаро. – Это моя вина. Отец Лавиньи рассказывал мне о некоторых своих дощечках, я поднес одну к окну, чтобы получше рассмотреть, и, не глядя, куда иду, оступился и закричал. До сих пор чувствуется боль, ma foi[125].

– А мы думали, еще одно убийство, – сказала миссис Меркадо, смеясь.

– Мэри! – упрекнул муж.

Она вспыхнула и закусила губу.

Мисс Джонсон поспешно перевела разговор на раскопки, на предметы, найденные в это утро, и весь ленч был сугубо археологический.

Я думаю, мы все чувствовали, что это наиболее безобидная тема.

Попив кофе, мы перешли в общую комнату. Потом мужчины, за исключением отца Лавиньи, опять отправились на раскопки.

Отец Лавиньи повел Пуаро в комнату древностей, и я пошла с ними. Теперь я разбиралась в этих вещах довольно хорошо и ощущала некоторую гордость – почти такую, как будто бы это была моя личная собственность, – когда отец Лавиньи снял с полки золотую чашу и я услышала возглас восхищения и удовольствия Пуаро.

– Какая красивая! Какая искусная работа!

Отец Лавиньи охотно согласился с ним и стал с воодушевлением и знанием дела говорить о ее достоинствах.

– Никакого воска сегодня, – сказала я.

– Воска? – Пуаро внимательно на меня посмотрел.

– Воска? – Отец Лавиньи тоже внимательно посмотрел на меня.

Я объяснила свое замечание.

– Ах, je comprends[126], – сказал отец Лавиньи. – Да-да, свечка накапала.

Это прямо привело к разговору о ночном визитере. Забыв о моем присутствии, оба перешли на французский, и я оставила их и вернулась в общую комнату.

Миссис Меркадо штопала мужу носки, а мисс Джонсон читала книжку. Довольно странно для нее. Казалось, что она всегда чем-то занята.

Спустя некоторое время вошли отец Лавиньи и Пуаро, первый, сославшись на работу, ушел, а Пуаро подсел к нам.

– Чрезвычайно интересный человек, – сказал он и спросил, много ли работы сейчас у отца Лавиньи.

Мисс Джонсон сказала, что плитки встречаются редко, а кирпичей с надписями и цилиндрических печатей почти нет. Как бы то ни было, отец Лавиньи справляется со своей работой на раскопках и очень скоро составит арабский разговорник.

Разговор перешел на цилиндрические печати, и вскоре мисс Джонсон достала из шкафа лоток со слепками, сделанными путем раскатывания их на пластилине.

Когда мы склонились над ними, восхищаясь замысловатым узором, я поняла, что этим-то она и занималась в ту роковую половину дня.

Во время разговора я заметила, что Пуаро раскатывает и мнет пальцами маленький шарик пластилина.

– Вам, мадемуазель, надо много пластилина? – спросил он.

– Порядочное количество. Мы, кажется, израсходовали в этом году уже много, хотя ума не приложу, на что. Но половина нашего запаса вроде бы ушла.

– Где он хранится, мадемуазель?

– Здесь, в этом шкафу.

Когда она ставила на место лоток со слепками, она показала ему полку с кусками пластилина, клеем «Дурофикс», фотоклеем и другими постоянными запасами.

Пуаро быстро наклонился.

– А это? Что это такое, мадемуазель?

Он просунул руку до самой стенки и вытащил помятый предмет.

Когда он расправил его, мы увидели, что это была весьма своеобразная маска, глаза и рот были на ней грубо намалеваны тушью, и вся она сильно испачкана пластилином.

– Чрезвычайно странно! – воскликнула мисс Джонсон. – Я ее никогда раньше не видела. Как она сюда попала? И что это значит?

– Что до того, как она попала сюда, так это укромное место ничем не хуже других. Я предполагаю, что этот шкаф не разбирали бы до конца сезона. А вот что это значит – сказать нетрудно; перед нами лицо, о котором говорила миссис Лейднер. Призрачное лицо за окном, в полумраке, без туловища.

Миссис Меркадо тихо взвизгнула. У мисс Джонсон даже губы побелели. Она пробормотала:

– Так, значит, это не выдумки. Это была шутка, злая шутка! Но кто ее устроил?

– Да, – закричала миссис Меркадо. – Кто мог устроить такую злую, ужасную шутку?

Пуаро не пытался отвечать. Его лицо было мрачным, он пошел в следующую комнату, вернулся с пустой картонной коробкой в руках и положил в нее смятую маску.

– Полиция должна осмотреть ее, – объяснил он.

– Кошмар! – сказала мисс Джонсон тихим голосом. – Это кошмар!

– А вы не думаете, что все спрятано где-то здесь? – пронзительно закричала миссис Меркадо. – Может быть, оружие – дубинка, которой она была убита, еще вся покрытая кровью, может быть… Ох! Как мне страшно, как мне страшно…

Мисс Джонсон обхватила ее за плечи.

– Успокойтесь, – строго сказала она. – Вон доктор Лейднер приехал. Нам нельзя его расстраивать.

И верно, в этот самый момент во двор въехала машина. Из нее вышел доктор Лейднер и направился к двери общей комнаты. У него было усталое лицо, и он казался в два раза старше, чем был три дня назад.

– Похороны состоятся в одиннадцать часов утра. Настоятель будет вести службу, – спокойно сказал он.

Миссис Меркадо что-то сказала, потом выскользнула из комнаты.

– Вы придете, Энн? – спросил доктор Лейднер.

– Разумеется, мой дорогой, мы все придем. Конечно, – ответила мисс Джонсон.

Она больше ничего не сказала, но на ее лице отразилось то, что не в силах был выразить язык: лицо ее засветилось любовью и моментально стало спокойным.

– Дорогая Энн, – сказал он, – вы для меня настоящее утешение и опора. Мой добрый старый друг.

Он положил руку ей на плечо, и я увидела, что краска заливала ей лицо, когда она бормотала как всегда глухо:

– Ничего страшного.

Но я уловила промелькнувшее на ее лице выражение и поняла, это был миг, когда Энн Джонсон была невероятно счастлива.

И еще одна мысль пронеслась у меня в уме. Может быть, скоро, по естественному ходу вещей, обращение к старому другу за участием приведет к новому счастливому событию.

Не то чтобы я была в самом деле сваха, и, конечно, неприлично думать о подобных вещах, да еще перед похоронами. Но в конце концов, это было бы счастливым исходом. Он ее очень любит, и не было сомнения, что она бесконечно ему предана и была бы совершенно счастлива посвятить ему свою жизнь. То есть если бы она смогла пережить бесконечное воспевание Луизы. Но женщины могут смириться со многим, когда у них есть то, чего им хочется.

Доктор Лейднер затем поприветствовал Пуаро и спросил, продвинулись ли у него дела.

Мисс Джонсон стояла позади доктора Лейднера, смотрела на коробку в руках Пуаро и качала головой. Я поняла, что она умоляет Пуаро не говорить ему о маске. Она, несомненно, чувствовала, что ему на этот день переживаний достаточно.

Пуаро пошел навстречу ее желанию.

– Такие дела, месье, продвигаются медленно, – сказал он.

Сказав еще несколько слов невпопад, он попрощался.

Я проводила его до машины.

Я хотела спросить у него с полдюжины вещей. Но когда он повернулся и посмотрел на меня, я не спросила его вообще ни о чем. Я хотела спросить хирурга, не думает ли он, что операция проведена хорошо. Но я просто робко стояла и ждала указаний.

К моему крайнему удивлению, он сказал:

– Будьте осторожны, дитя мое. – А потом добавил: – Не знаю, хорошо ли вам здесь оставаться?

– Я собираюсь поговорить с доктором Лейднером об отъезде, – сказала я. – Но думаю подождать до похорон.

Он кивнул в знак одобрения.

– И не пытайтесь узнавать слишком много, – сказал он. – Вы понимаете, я хочу, чтобы вы были умницей! – И добавил с улыбкой: – Ваше дело подавать тампоны, а мне – оперировать.

Разве не забавно, что он на полном серьезе говорит это? Потом ни с того ни с сего вдруг сказал:

– Интересный человек этот отец Лавиньи.

– Монах, занимающийся археологией, кажется мне очень необычным, – сказала я.

– Ах да, вы – протестантка. Я-то примерный католик и кое-что знаю о священниках и монахах. – Он нахмурился, немного помедлил, потом сказал: – Помните, что он достаточно ловок и может вывернуть вас наизнанку, если захочет.

Если это он предупреждает меня в отношении болтовни, то я не нуждаюсь в предупреждениях! Мне просто это действовало на нервы, я совсем не хотела спрашивать его о том, что действительно хотелось узнать, но я не видела причин, почему бы мне, по крайней мере, не высказать ему одну вещь.

– Вы простите меня, мистер Пуаро, – сказала я. – Но вы тогда оступились, а не наступились и не отступились.

– А-а! Спасибо.

– Не стоит благодарности. Просто употребляйте правильные выражения.

– Я запомню, – сказал он довольно смиренно.

Он забрался в машину и уехал, а я медленно пошла по двору назад, размышляя о многих вещах. О следах иглы шприца на руке у мистера Меркадо и о том, какой именно наркотик он принимал. И об этой кошмарной желтой запачканной маске. И как странно, что Пуаро и мисс Джонсон не услышали моего крика в общей комнате, в то время как мы все совершенно отчетливо слышали крик Пуаро в столовой, а ведь комнаты отца Лавиньи и миссис Лейднер находятся почти на одинаковом расстоянии от общей комнаты и столовой.

А кроме того, я была очень довольна, что научила доктора Пуаро правильно произносить одно английское слово!

Даже если он и великий детектив, пусть знает, что знает не все!

Похороны, по-моему, были очень эффектны. Кроме нас, на них были все англичане Хассаньеха. Даже Шийла Райлли явилась сюда и казалась очень тихой и покорной в темном пиджаке и юбке. Я надеялась, что ее хоть немножко мучает совесть за все недоброе, что она наговорила.

Когда мы вернулись в дом, я проследовала за доктором Лейднером в офис и завела речь о своем отъезде. Он был очень любезен, поблагодарил меня за все, что я сделала (Сделала! Я была более чем бесполезна), и настаивал, чтобы я приняла бо́льшую, чем за неделю, оплату.

Я была против, потому что чувствовала, что не сделала ничего такого, чтобы заслужить это.

– Право, доктор Лейднер, я уж лучше вообще не буду брать. Возместите мне только мои расходы на переезд, вот и все, что я прошу.

Но он и слышать об этом не хотел.

– Видите ли, – говорила я, – не заслужила я этого, доктор Лейднер. Я хочу сказать, ну… не справилась… Она… Мое присутствие не спасло ее.

– Теперь ни к чему забивать себе этим голову, сестра, – серьезно сказал он. – Ведь я не нанимал вас в качестве детектива. Я не мог себе представить, что жизнь моей жены в опасности. Я был убежден, что это все нервы, что она сама довела себя до довольно странного психического состояния. Вы делали то, что делал бы всякий. Она любила вас и доверяла вам. И я думаю, в свои последние дни она чувствовала себя счастливее и безопаснее благодаря вашему присутствию здесь. Вам не в чем себя упрекнуть.

Его голос слегка дрожал, и я представляла себе, о чем он думает. Он считал себя единственным, кого следует упрекнуть в том, что он не принял страхов миссис Лейднер всерьез…

– Доктор Лейднер, – не выдержала я, – вы уже пришли к какому-нибудь выводу насчет тех анонимных писем?

– Не знаю что и думать, – со вздохом сказал он. – А мистер Пуаро пришел к какому-то определенному заключению?

– Вчера – нет, – сказала я, как мне показалось, ловко балансируя между правдой и выдумкой: ведь он не знал о мисс Джонсон, пока я ему не сказала.

А на уме у меня было намекнуть доктору Лейднеру и посмотреть, отреагирует ли он. От удовольствия, что видела его и мисс Джонсон накануне вместе, видела его привязанность к ней, его в ней уверенность, я совершенно забыла о письмах. Впрочем, и теперь я чувствовала, что было, может быть, довольно неудобно с моей стороны заводить о них разговор. Ведь если она писала их, она скверно себя чувствовала после смерти миссис Лейднер. Но все же мне хотелось узнать, приходила ли доктору Лейднеру в голову такая возможность.

– Анонимные письма – обычно работа женщин, – сказала я и ждала, как он это воспримет.

– Полагаю, да, – сказал он со вздохом. – Но вы, кажется, забыли, сестра, что они могут быть настоящие. Они в самом деле могли быть написаны Фредериком Боснером.

– Нет, я не забыла, – сказала я. – Но мне как-то не верится, что это объяснение реально.

– А я верю, – сказал он. – Глупости, что это кто-то из экспедиции. Это просто оригинальная версия мистера Пуаро. Я считаю, что правда гораздо проще. Человек сумасшедший, без сомнения. Он болтается вокруг, может быть, как-то переодевается. Так или иначе, он оказался внутри в тот роковой день. Слуги, может быть, лгут, их, может быть, подкупили.

– Пожалуй, это возможно, – сказала я нерешительно.

Доктор Лейднер продолжал с некоторым раздражением:

– Пуаро может подозревать участников моей экспедиции. Я же нисколько не сомневаюсь, что никто из них не имеет никакого отношения к этому. Я работал с ними. Я знаю их! – Он остановился и вдруг спросил: – Вы ведь по опыту знаете, сестра, что анонимные письма пишут женщины?

– Такое случается, правда, не всегда, – сказала я. – Есть определенный тип женской недоброжелательности, который находит выход таким образом.

– Я полагаю, вы думаете о миссис Меркадо? – сказал он, потом покачал головой. – Даже если бы она очень злилась и хотела сделать больно Луизе, у нее вряд ли хватило бы на это ума.

Я вспомнила первые письма в «дипломате». Если миссис Лейднер оставляла его открытым и миссис Меркадо оставалась одна в доме бездельничать, она могла бы легко обнаружить их и прочитать. Люди никогда, кажется, не думают о простейших возможностях!

– А кроме нее, есть только мисс Джонсон, – сказала я, наблюдая за ним.

– Но это было бы слишком!

Легкая улыбка, с которой он это произнес, была довольно убежденной. Мысль о том, что мисс Джонсон является автором писем, никогда не приходила ему в голову! Я колебалась только минуту – но ничего не сказала. Кому приятно выдавать милую женщину? А кроме того, я была свидетельницей неподдельного и трогательного раскаяния мисс Джонсон. Что сделано, то сделано. Зачем подвергать доктора Лейднера новым разочарованиям сверх всех его бед?

Было решено, что я уеду на следующий день, и я договорилась через доктора Райлли, что смогу остановиться у старшей сестры его больницы, пока подготовлюсь к возвращению в Англию либо через Багдад, либо прямо через Низип на машине и поездом.

Доктор Лейднер был чрезвычайно любезен и сказал, что хотел бы, чтобы я взяла на память что-нибудь из вещей жены.

– О нет, доктор Лейднер, – сказала я. – Я не могу. Это очень любезно с вашей стороны.

– Но я бы хотел, чтобы вы взяли что-нибудь. И Луиза, разумеется, не была бы против этого, – настаивал он и предлагал взять мне ее туалетный набор из черепаховой кости!

– О нет, доктор Лейднер! Это чересчур дорогой набор. Я не могу себе это позволить в самом деле.

– У нее не было сестер, вы знаете, и никому не понадобятся эти вещи. Больше их некому взять.

Я легко себе представила, что он не хочет, чтобы они попали в маленькие жадные ручки миссис Меркадо. И подумала, что он не захочет предложить их и мисс Джонсон.

А он продолжал:

– Вы подумайте. Между прочим, вот ключ от шкатулки с драгоценностями Луизы. Может быть, вам что-нибудь из этого захочется иметь. И я буду очень признателен, если вы упакуете все ее вещи. Я полагаю, что Райлли сможет найти им применение в бедных христианских семьях Хассаньеха.

Я была очень рада сделать это для него и выразила свою готовность.

Я принялась за дело тут же.

У миссис Лейднер был с собой очень простой гардероб, и скоро он был разобран и уложен в пару чемоданов. Все бумаги лежали в маленьком кожаном «дипломате». В шкатулке с драгоценностями было несколько обычных пустяков – кольцо с жемчугом, бриллиантовая брошь, маленькая нитка жемчужин, одна или две простых золотых броши с булавками типа английских и крупные янтарные бусы.

Естественно, я не собиралась брать жемчуг или бриллианты, но немного колебалась между янтарем и туалетным набором. В конечном счете, подумала я, почему бы не взять последний. Это было любезное предложение доктора Лейднера, и, конечно, в этом не было никакой снисходительности. Я возьму это так же просто, как это было мне предложено, без какой-либо ложной скромности. В конце концов, я ее любила.

Итак, все было наконец сделано. Чемоданы упакованы, шкатулка закрыта на замок и поставлена отдельно, чтобы отдать ее доктору Лейднеру вместе с фотографией отца миссис Лейднер и еще несколькими случайными мелочами.

Когда я закончила, комната без ее нарядов выглядела осиротелой. Мне уже нечего было тут делать, и все же у меня не хватало духу уйти. Казалось, будто что-то еще недоделано, что-то мне нужно еще увидеть, что-то узнать. Я не суеверна, но на меня вдруг нашло: а что, если дух миссис Лейднер витает сейчас в комнате и пытается войти со мною в контакт?

Я вспомнила, как однажды в больнице кто-то из наших девушек достал планшет[127] и он самым настоящим образом писал удивительные вещи.

Может быть, хотя мысль о том, что я медиум, еще никогда не приходила мне в голову. Вот, скажу я вам, настроишь себя так, и приходят на ум другой раз всякие глупости!

Я крадучись походила по комнате, касаясь то того, то другого. Но, конечно, в комнате не было ничего, кроме пустой мебели. Ничего не завалялось в ящиках, не завалилось за них. Не на что мне было больше надеяться.

Это не совсем нормально, но когда так настраиваешь себя, то, как я уже сказала, делаешь странные вещи.

Я легла на кровать и закрыла глаза.

Я стала заставлять себя забыть, кто я и что я. Я мысленно пыталась вернуться в тот роковой день. Я стала миссис Лейднер, я лежала тут, отдыхала спокойно и ничего не подозревала.

Удивительно, как можно себя настроить!

Я совершенно нормальный, трезвомыслящий человек и никакой не святой дух, не привидение, но скажу вам, после того, как я полежала тут так пять минут, стала ощущать себя привидением.

Я не пыталась противиться. Я намеренно поддавалась этому чувству. Я говорила себе: «Я миссис Лейднер, я миссис Лейднер. Я лежу здесь в полузабытьи. И вот сейчас начнет открываться дверь».

Я продолжала это твердить, словно гипнотизируя себя.

«Вот уже почти половина второго… как раз время… Дверь открывается… дверь открывается… Я вижу, что входит…»

Я не отрываясь смотрела на дверь. Скоро она начнет открываться. Я должна увидеть, как она открывается. И я должна увидеть человека, который откроет ее.

Сколько же нужно было пережить за эти дни, чтобы вообразить, что загадку можно решить таким образом!

Но я – верила. Что-то вроде озноба прошло у меня по спине, дошло до ног. Они онемели, парализовались.

– Ты впадаешь в транс, – сказала я себе. – И в состоянии транса ты увидишь…

И снова и снова я размеренно твердила себе: «Дверь начинает открываться… дверь открывается…»

Чувство онемения все больше и больше усиливалось.

А потом я увидела, как дверь начала медленно открываться.

Это было страшно.

Никогда я не испытывала ничего более страшного в жизни ни до и ни после.

Меня всю парализовало, холод пронизал с головы до ног. Я не могла пошевелиться. Хоть убей, не могла двинуть ни рукой, ни ногой.

Меня охватил ужас. Я теряла рассудок, онемела от ужаса.

Эта медленно открывающаяся дверь – совершенно бесшумно.

Еще минута, и я увижу…

Медленно… медленно… Все шире и шире…

И вот осторожно входит… Билл Коулман.

И тут у него, должно быть, произошло самое сильное потрясение в жизни.

Я вскочила с кровати и с ужасным воплем заметалась по комнате.

Он встал как вкопанный, его туповатое розовое лицо еще больше порозовело, а рот широко раскрылся от удивления.

– Хэлло-ло-ло! – воскликнул он. – Что происходит, сестра?

Я вернулась к реальности, потерпев крах.

– Боже, мистер Коулман, как вы меня напугали!

– Прошу прощения, – сказал он и ухмыльнулся.

И тут я увидела, что у него в руках крохотный букетик алых лютиков. Это были хорошенькие маленькие цветочки, что сами по себе росли по берегам в окрестностях Телля. Миссис Лейднер любила их.

– В Хассаньехе не достанешь ни цветов, ничего, – сказал он и еще больше покраснел. – Нехорошо, когда нет цветов на могиле. Я решил, что просто нарву букетик и поставлю здесь в эту маленькую штуковину. Она всегда держала в ней цветы на столе. Как бы показывая этим, что она не забыта, а? Я, конечно, немного осел, я знаю, но мне хотелось это… показать.

Я подумала, что с его стороны это очень мило. Он был весь розовый от смущения, как это бывает с англичанами, когда они совершают что-нибудь сентиментальное. Я подумала, что это очень хорошая мысль.

– Ну что ж, очень милая мысль, мистер Коулман, – сказала я.

Я взяла маленький кувшинчик, набрала немного воды, и мы поставили в него цветы.

При этом я, правда, думала больше о мистере Коулмане, чем о миссис Лейднер. Эта идея показывала, что у него есть сердце.

Он меня не стал спрашивать, что заставило меня пронзительно закричать, и я была ему благодарна за это. Я бы по-дурацки себя чувствовала, если бы мне перед ним пришлось оправдываться.

«Впредь придерживайся здравого смысла, тетя, – сказала я себе, расправляя манжеты и разглаживая передник. – Ты не создана для этой медиумной чуши».

До конца дня я занималась упаковкой собственных вещей.

Отец Лавиньи был столь любезен, что выразил сожаление по поводу моего отъезда. Он сказал, что моя жизнерадостность и здравомыслие были подспорьем для всех и очень помогли. Здравый ум! Хорошо, что он не знал о моей идиотской выходке в комнате миссис Лейднер.

– Мы сегодня не видели мистера Пуаро, – заметил он.

Я ответила, что Пуаро сказал, что весь день будет занят рассылкой телеграмм.

– Телеграмм? В Америку? – поднял брови отец Лавиньи.

– Думаю, да. Он сказал: «По всему свету!» – но, по-моему, это скорее преувеличение иностранца. – Тут я довольно сильно покраснела, вспомнив, что ведь и отец Лавиньи – иностранец.

Он, кажется, не оскорбился, только усмехнулся довольно мило и спросил меня, нет ли каких-нибудь новостей о человеке с косоглазием.

Я сказала, что не знаю, ничего не слышала.

Отец Лавиньи спросил меня еще о времени, когда мы с миссис Лейднер заметили мужчину, который стоял на цыпочках и как будто бы заглядывал в окно.

– Представляется, – сказал он задумчиво, – что у этого человека был какой-то особенный интерес к миссис Лейднер. Я с тех пор все интересовался, не мог ли этот человек быть европейцем, который постарался выглядеть жителем Ирака?

Эта мысль была для меня новой, и я принялась ее тщательно обдумывать. Я приняла как само собой разумеющееся, что этот человек был местным, но если подумать, я ведь судила по его одежде и по цвету кожи.

Отец Лавиньи заявил о своем намерении походить вокруг дома и осмотреть место, где миссис Лейднер и я видели того мужчину.

– Кто знает, он мог выронить что-нибудь. В детективных историях всегда так и бывает.

– Наверное, в реальной жизни преступники более осторожны, – сказала я.

Я достала несколько пар носков, которые только что закончила штопать, и выложила на стол в общей комнате мужчинам, когда они вошли, на выбор, а потом, поскольку больше делать было нечего, пошла наверх, на крышу.

Там стояла мисс Джонсон, но она не услышала меня. Я подошла к ней вплотную, и только тогда она меня заметила.

Я поняла, что что-то тут не так. Она стояла посреди крыши и внимательно смотрела прямо перед собой, и на лице ее было самое что ни на есть ужасное выражение. Как будто она увидела что-то, чему никак не могла поверить.

Это меня сильно поразило.

Напомню вам, я видела ее расстроенной на днях вечером, но это было что-то совершенно другое.

– Милая моя, что же такое случилось? – спросила я, подбегая к ней.

Она повернула ко мне голову, но стояла и смотрела на меня, будто меня не видя.

– Что случилось? – не отступала я.

Она сделала странного рода гримасу – как будто попыталась сглотнуть, но горло пересохло.

– Теперь я кое-что поняла, – хрипло сказала она.

– Что поняли? Скажите. На вас лица нет.

Она сделала попытку собраться, но все еще выглядела довольно плохо.

– Я поняла, что кто-то мог зайти снаружи – и никто никогда не сможет догадаться – как, – подавленным голосом сказала она.

Я посмотрела в направлении ее взгляда, но ничего не увидела.

Мистер Рейтер стоял в дверях фотолаборатории, а отец Лавиньи как раз проходил по двору, и больше ничего.

Я обернулась, ничего не понимая, и обнаружила, что ее глаза смотрят на меня с очень странным выражением.

– Правда, – сказала я, – не понимаю, что вы имеете в виду. Вы не объясните?

Но она покачала головой.

– Не сейчас. Потом. Нам следует в этом разобраться. Да, нам следует в этом разобраться!

– Если бы вы только сказали мне…

Но она покачала головой.

– Мне надо сначала обдумать.

И, отстранив меня, она стала спускаться по лестнице.

Я не последовала за ней, так как она, очевидно, не хотела этого. Вместо этого я присела на парапет и попыталась во всем разобраться. Но это ни к чему не привело. Во двор был только один путь – через большую арку. Сразу за ней снаружи я видела водовоза с лошадью и повара-индуса, разговаривающего с ним. Никто не мог пройти мимо них незамеченным.

Я недоуменно покачала головой и спустилась.

Мы все легли рано спать в тот вечер. Мисс Джонсон появилась к обеду и вела себя более-менее обычно. У нее был, однако, несколько ошеломленный вид, и один или два раза она никак не могла понять, что ей говорили.

Так или иначе, это не был обычный спокойный прием пищи. Вы бы, я полагаю, сказали, что это вполне естественно в доме, где только что проходили похороны. Но я-то знаю, что имею в виду.

Последнее время мы ели в спешке и подавленные, но, несмотря на это, было чувство товарищества. Было сочувствие доктору Лейднеру в его скорби и ощущение, что все мы в одной лодке среди чужих.

Но сегодня вечером мне вспомнилось мое первое чаепитие, когда миссис Меркадо смотрела на меня, не спуская глаз, и было такое чувство, как будто что-то вот-вот случится.

Я чувствовала то же самое, только немного сильнее, когда мы сидели в столовой вокруг стола с Пуаро во главе его.

Сегодня вечером это было особенно заметно. Все были невероятно взвинчены, ерзали, словно на иголках. Упади что-нибудь, и кто-то несомненно бы истерично закричал.

Как я говорила, мы все рано разошлись после этого. Я легла спать почти сразу. Последним, что я услышала, когда начала засыпать, был голос миссис Меркадо. Она за дверью пожелала спокойной ночи мисс Джонсон.

Я заснула сразу, устав от напряжения, а больше от моего глупого эксперимента в комнате миссис Лейднер. Спала тяжело и без снов несколько часов.

Я проснулась от самого настоящего испуга и с чувством надвигающегося несчастья. Какой-то звук разбудил меня, и, когда я села на кровати и прислушалась, я уловила его снова: вызывающий ужас мучительный сдавленный стон.

Я зажгла свечу и молнией выскочила из кровати. Я схватила еще и фонарь на случай, если задует свечу, вышла из дверей и стала прислушиваться: звук был недалеко, он раздался снова из соседней комнаты, из комнаты мисс Джонсон.

Я поспешила войти. Она корчилась в муках. Я поставила свечку и склонилась над ней. Губы ее шевелились, она пыталась что-то сказать, но вырывался только странный хриплый шепот. Я увидела, что уголки ее рта и кожа на подбородке стали серо-белыми.

Ее глаза с меня обратились на стакан, который валялся на полу: очевидно, выпал из руки. Там, где он упал, на светлом ковре было ярко-красное пятно. Я подняла стакан, провела пальцем внутри и, вскрикнув, отдернула руку. Потом я осмотрела полость рта несчастной женщины.

Не оставалось никакого сомнения в причине: намеренно или случайно она выпила порядочную порцию, как я догадывалась, едкой щавелевой или соляной кислоты.

Я выбежала, завернула к доктору Лейднеру, и он разбудил остальных. Мы хлопотали над ней, как могли, но меня все время не покидало страшное предчувствие, что это бесполезно. Мы применили сильный раствор карбоната натрия, после чего оливковое масло. Чтобы ослабить боль, я ввела подкожно морфий.

Дейвид Эммотт уехал в Хассаньех за доктором Райлли, но все было кончено до того, как тот приехал.

Я не буду подробно останавливаться на деталях. Отравление сильным раствором соляной кислоты (оказалось, это была она) – один из наиболее мучительных видов смерти. В тот момент, когда я склонилась над ней, чтобы сделать инъекцию, она сделала отчаянную попытку что-то сказать. В этом дававшемся страшными усилиями шепоте я смогла различить лишь два слова: «Окно… сестра, окно…»

И это было все, ничего добавить она уже не смогла и сникла.

Я никогда не забуду эту ночь. Прибытие доктора Райлли. Прибытие капитана Мейтленда. И наконец, с рассветом – Эркюля Пуаро.

Это именно он взял меня тихонько за руку и отвел в столовую, где заставил сесть и выпить чашку хорошего крепкого чаю.

– Ну вот, mon enfant[128], – сказал он, – так-то лучше. Вы утомились.

И тут я разрыдалась.

– Это страшно, – всхлипывала я. – Это был какой-то кошмар. Такие страдания! А ее глаза… О мистер Пуаро, ее глаза…

Он похлопал меня по плечу. Женщина не могла бы быть ласковее.

– Да, да – не думайте об этом. Вы сделали все, что могли.

– Это была какая-то едкая кислота.

– Это был сильный раствор соляной кислоты.

– Вещество, которым промывают горшки?

– Да. Мисс Джонсон, вероятно, выпила его, как следует не проснувшись. Если не сделала это намеренно.

– О мистер Пуаро, какая гадкая мысль!

– Это же возможно, в конце концов, как вы думаете?

Я поразмышляла с минуту, потом решительно покачала головой.

– Не верю. Нет, ни за что не поверю. – А потом сказала: – Я думаю, она обнаружила что-то вчера днем.

– Что вы сказали? Она что-то обнаружила?

Я повторила ему любопытный разговор с ней. Пуаро слегка присвистнул…

– La pauvre femme[129]. Так она сказала, что хочет подумать, а? Вот и подписала себе смертный приговор. Если бы только она это сказала тогда, сразу. Повторите-ка мне еще раз ее слова.

Я повторила.

– Она поняла, что кто-то смог зайти снаружи незамеченным? Ну, ma soeur, давайте поднимемся на крышу, и вы покажете мне, где она стояла.

Мы поднялись на крышу вместе, и я показала Пуаро место, где стояла мисс Джонсон.

– Ну и что же? – сказал Пуаро. – Что я вижу? Я вижу полдвора и арку, вижу двери чертежной, фотолаборатории и лаборатории. Был кто-нибудь во дворе?

– Отец Лавиньи как раз проходил по направлению к арке, а мистер Рейтер стоял в дверях фотолаборатории…

– И все же я никак не могу понять, как кто-то мог войти снаружи, никем не замеченным… А вот она поняла… – Он остановился и кивнул. – Sacre nom d'un chienva![130] Что же она поняла?

Всходило солнце. Вся восточная часть неба была буйством розового, оранжевого и светло-жемчужного цветов.

– Какой красивый рассвет! – тихо сказал Пуаро.

Река кружила слева от нас, и Телль стоял, обрамленный золотым светом. На юге были видны цветущие деревья и мирные возделанные поля. Водяное колесо тяжело постанывало в отдалении – слабый неестественный звук. На севере – стройные минареты и клочковатая ослепительная белизна Хассаньеха.

Было невероятно красиво.

И вдруг рядом со мной послышался тяжелый вздох Пуаро.

– Дурень, глупец я, вот кто, – проворчал он. – Ведь все так просто, совершенно просто.

У меня не было времени спросить Пуаро, что он имел в виду, потому что нас позвал капитан Мейтленд и попросил спуститься вниз.

Мы заторопились вниз по лестнице.

– Послушайте, Пуаро, – сказал он. – Вот ведь какая история. Монах-то исчез.

– Отец Лавиньи?

– Да. И заметили это только сейчас. Кому-то вдруг пришло в голову, что его единственного из партии не видно, кинулись: кровать нетронута, и никаких его признаков.

Все было, как в дурном сне. Сначала смерть мисс Джонсон, теперь исчезновение отца Лавиньи.

Вызвали и допросили слуг, но они не смогли пролить света на загадку. Видели его в последний раз накануне около восьми вечера. Он сказал, что пойдет прогуляется снаружи перед сном.

Никто не видел, чтобы он возвратился с прогулки.

Большие двери были закрыты и заперты на засов в девять часов, как обычно. И никто не помнил, чтобы их открывали утром. Из двух боев, обслуживающих дом, каждый полагал, что дверь, должно быть, отпер другой.

Возвратился ли вчера вечером отец Лавиньи? Обнаружил ли во время своей прогулки что-нибудь подозрительное и ушел выяснять это или стал третьей жертвой?

Капитан Мейтленд мерно вышагивал по двору, когда появился доктор Райлли с мистером Меркадо позади.

– Привет, Райлли. Есть что-нибудь?

– Да. Раствор взят отсюда, из лаборатории. Я только что проверил количество с Меркадо. Это соляная кислота.

– Из лаборатории, а? Она была закрыта?

Мистер Меркадо покачал головой. Его руки тряслись и лицо дергалось. Он выглядел, как развалина.

– Такого никогда не было, – сказал он, заикаясь. – Видите ли… сейчас… все время ею пользуемся. Я… никто бы никогда не подумал…

– Помещение закрывается на ночь?

– Да, все комнаты запираются. Ключи висят в общей комнате.

– Значит, если бы у кого-то был ключ, он мог бы достать кислоту?

– Да.

– И это самый обыкновенный ключ, я полагаю?

– Да.

– А нет ли таких данных, что она сама взяла ее из лаборатории? – спросил капитан Мейтленд.

– Она не брала, – громко и уверенно сказала я.

Я почувствовала предупреждающее прикосновение к моей руке. Позади меня стоял Пуаро.

А потом произошло нечто очень неприятное.

И даже не то чтобы неприятное, а просто нелепость, отчего это выглядело еще хуже.

Во двор въехала машина, и из нее выскочил маленький человек. На нем были пробковый шлем и короткая толстая куртка.

Он подошел прямо к доктору Лейднеру, который стоял рядом с доктором Райлли, и сердечно пожал ему руку.

– Vous voilà, mon cher![131] – крикнул он. – Рад вас видеть. Я проезжал этой дорогой в субботу днем, ездил к итальянцам в Фуджиму. Ходил к вам на раскопки, но не увидел ни одного европейца, и увы! Я не говорю по-арабски. Сегодня утром я выехал из Фуджимы в пять, в два часа здесь у вас, а потом я догоню транспортную колонну. Eh bien[132], как идет сезон?

Это было непереносимо.

Неудивительно, что доктор Лейднер слова не мог сказать от изумления и посмотрел с мольбой на доктора Райлли.

Доктор оказался на высоте.

Он отвел маленького человека (он, как я позже узнала, был французским археологом по имени Верье, который вел раскопки на греческих островах) и объяснил ему, что у нас случилось.

Верье ужаснулся. Он последние дни находился на раскопках итальянцев, вдали от цивилизации, и ничего не слышал.

Он без конца извинялся и наконец крупными шагами подошел к доктору Лейднеру и сердечно обеими руками пожал ему руку.

– Какая трагедия! Бог мой, какая трагедия! У меня нет слов. Mon pauvre collègue[133].

И, покачав головой в последней неудачной попытке выразить свои чувства, маленький человек забрался в свою машину и укатил.

Как я уже заметила, этот небольшой комический инцидент оказался крайне неприятным в нашей трагической ситуации.

– Теперь завтракать, – твердо сказал доктор Райлли. – Да-да, я настаиваю. Лейднер, вы должны поесть.

Несчастный доктор Лейднер был прямо развалиной. Он пришел с нами в столовую. Здесь на столе уже была поминальная трапеза. Я думаю, горячий кофе и яичница хорошо подействовали на всех, хотя никому, в общем-то, не хотелось есть. Доктор Лейднер выпил кофе и сидел, рассеянно вертя в руках бутерброд. Лицо у него от переживаний и суеты стало серым.

После завтрака капитан Мейтленд приступил к делу. Я рассказала, как проснулась от странного звука и пошла в комнату мисс Джонсон.

– Вы говорите, на полу был стакан?

– Да. Она, должно быть, выронила его, когда выпила.

– Он был разбит?

– Нет, он упал на ковер – боюсь, кислота могла разъесть ковер, – я подняла стакан и поставила обратно на стол.

– Я рад, что вы сказали нам об этом. На нем только две группы отпечатков пальцев, и одна группа, конечно, самой мисс Джонсон. Другая, должно быть, ваша. – Он помолчал немного, потом сказал: – Пожалуйста, продолжайте.

Я обстоятельно описала все, что делала, какие применяла испытанные методы и средства, и с волнением поглядывала на доктора Райлли.

– Вы сделали все, чтобы по возможности улучшить положение, – сказал он, одобрительно кивая.

И хотя я была уверена, что так оно и было, это подтверждение поддержало меня.

– Вы знаете, что именно она выпила? – спросил капитан Мейтленд.

– Нет, но я поняла, конечно, что это была крепкая кислота.

– Это ваше мнение, сестра, что мисс Джонсон умышленно приготовила себе это вещество? – печально спросил капитан Мейтленд.

– Что вы! – воскликнула я. – Я никогда такого и не думала!

Не знаю, почему я была так уверена. Отчасти, я думаю, из-за влияния мистера Пуаро. Его «убийство – это привычка» произвело сильное впечатление на мое воображение. А потом, мне и в голову не пришло, что кто-то может совершить самоубийство таким ужасно болезненным способом.

Я сказала об этом, и капитан Мейтленд задумчиво кивнул.

– Я согласен, что по своей воле такого не выберешь, – сказал он. – Но если она была не в себе, а это вещество было доступно, то она могла бы его взять.

– Но была ли она не в себе? – спросила я с сомнением.

– Миссис Меркадо утверждает это. Она говорит, что мисс Джонсон была на себя не похожа за обедом прошлым вечером, она почти не реагировала на то, что ей говорили. Миссис Меркадо совершенно уверена, что мисс Джонсон ужасно расстроилась из-за чего-то и мысль покончить с собой у нее уже возникла.

– Ни за что в это не поверю, – резко сказала я.

Миссис Меркадо, ишь ты! Противная маленькая кошка!

– Тогда что вы думаете?

– Я думаю, что она была убита, – прямо сказала я.

Следующий его вопрос прозвучал очень требовательно. Я сразу почувствовала себя на допросе в полиции.

– Мотивы?

– Мне кажется, это гораздо более вероятное объяснение.

– Это только ваше мнение. Не было причин убивать эту даму.

– Простите, – сказала я. – Была. Она что-то обнаружила.

– Обнаружила что-то? Что же она обнаружила?

Я повторила слово в слово наш разговор на крыше.

– И она не стала рассказывать, в чем состоит ее открытие?

– Нет. Она сказала, что ей нужно время подумать.

– Но она была этим сильно взволнована?

– Да.

– Хм. Обнаружила способ проникнуть со стороны. – Капитан был озадачен, брови нахмурены. – И вы не имеете представления, к чему она клонила?

– Ни малейшего. Я ломала, ломала над этим голову, но никакого проблеска.

– А что вы думаете, мистер Пуаро? – спросил капитан Мейтленд.

– Я думаю, есть возможный мотив, – сказал Пуаро.

– Убийства?

– Убийства.

– Она же не могла говорить перед смертью? – нахмурился капитан Мейтленд.

– Да, но ей удалось произнести одно слово.

– Какое же?

– Окно…

– Окно? – повторил капитан Мейтленд. – Вам понятно, что она хотела этим сказать?

Я покачала головой.

– Сколько окон у нее в комнате?

– Только одно.

– Выходит на двор?

– Да.

– Было открыто или закрыто?

– Открыто, мне помнится.

– Но, может быть, кто-то из вас его открыл?

– Нет, оно было все время открыто. Я заинтересовалась… – Я замолкла.

– Продолжайте, продолжайте, сестра.

– Я осмотрела окно и, конечно, не нашла в нем ничего необычного. Я заинтересовалась, не подменил ли кто-нибудь стакан таким способом.

– Подменил стакан?

– Да. Видите ли, мисс Джонсон всегда брала стакан воды с собой на ночь. Я думаю, что тот стакан, должно быть, убрали, а стакан с кислотой поставили на его место.

– Что вы скажете, Райлли?

– Если это убийство, вполне возможно, что оно было совершено таким способом, – быстро сказал доктор Райлли. – Конечно, это необычно, чтобы нормальный осмотрительный человек, проснувшись, вдруг выпил бы по ошибке стакан кислоты вместо воды. Но если кто-то привык пить воду посреди ночи, то этот человек мог просто протянуть руку, взять стакан с привычного места и в полусонном состоянии, еще не разобрав, что это такое, сделать глоток, достаточный для рокового исхода.

Капитан Мейтленд с минуту думал.

– Надо взглянуть на окно. Как далеко оно от изголовья кровати?

– Если очень постараться, – в раздумье произнесла я, – можно, пожалуй, дотянуться до края столика, который стоит у изголовья.

– Столика, на котором стоял стакан с водой?

– Да.

– Дверь была заперта?

– Нет.

– Значит, всякий мог зайти и совершить подмену?

– Да…

– Это более рискованно, – сказал доктор Райлли. – Человек, который спит довольно крепко, часто просыпается от звука шагов. Если можно дотянуться до стола из окна – это более безопасно.

– Я думаю не только о стакане, – рассеянно сказал капитан Мейтленд. Встряхнувшись, он снова обратился ко мне: – Так вы думаете, что бедная дама, почувствовав, что умирает, хотела вам дать знать, что кто-то через открытое окно заменил ей воду кислотой? Разумеется, имя этого человека было бы очень кстати.

– Она могла не знать имени, – заметила я.

– Было бы лучше, если бы она намекнула, что же такое обнаружила накануне днем.

– Когда умирают, Мейтленд, нарушается понятие соразмерности, – сказал доктор Райлли. – Скорее всего одна определенная мысль завладевает умом. То, что рука убийцы проникла через окно, может быть, было то главное, что мучило ее в последний момент. Возможно, ей показалось важным сообщить людям именно об этом. С моей точки зрения, она не так уж и не права. Это было важно! Ее, вероятно, более всего страшило, что ее посчитают самоубийцей. Если бы она могла свободно владеть языком, она, вероятно, так бы и сказала: «Это не самоубийство. Я не сама. Кто-то подменил мой стакан… Через окно».

Капитан Мейтленд побарабанил по столу пальцами, потом сказал:

– Таким образом, есть два взгляда на это дело. Это либо самоубийство, либо убийство. Как вы считаете, доктор Лейднер?

– Убийство. Энн Джонсон не из тех женщин, что пойдут на самоубийство, – спокойно и решительно сказал доктор Лейднер.

– Да, – признал капитан Мейтленд, – но это при естественном ходе вещей. Но могли быть обстоятельства, при которых она бы могла пойти на самоубийство.

– Например?

Капитан Мейтленд наклонился к узлу, который, как я сразу заметила, он положил рядом со своим стулом. Он с размаху, с некоторым усилием швырнул его на стол.

– Здесь кое-что, о чем никто из вас не знает, – сказал он. – Мы нашли это у нее под кроватью.

Он неловко развязал узел, затем развернул его. В нем оказалась большая тяжелая зернотерка[134], или дробилка.

Она ничего особенного из себя не представляла, во время раскопок их было найдено с дюжину.

Что привлекло наше внимание именно к этому экземпляру, так это тусклое пятно и что-то похожее на волосы.

– Дело за вами, Райлли, – обратился к нему капитан Мейтленд. – Но я бы сказал, можно не сомневаться, что это орудие, с помощью которого убита миссис Лейднер.

Это было ужасно. Доктор Лейднер, казалось, вот-вот упадет, да и мне сделалось нехорошо.

Доктор Райлли осмотрел дробилку с профессиональной тщательностью.

– Не отпечатки пальцев, надеюсь? – бросил он.

– Нет, не отпечатки.

Доктор Райлли достал пинцет и продолжал осмотр.

– Хм, кусочек человеческой кожи… и волосы… светлые волосы. Это неофициальное заключение. Разумеется, мне надо будет сделать соответствующий анализ, определить группу крови и тому подобное, но особых сомнений нет. И обнаружено под кроватью мисс Джонсон? Так, так, что ж, неплохая мысль. Она совершила убийство, потом, да упокоит ее бог, к ней пришло раскаяние, и она покончила с собой. Это прямо замечательная мысль.

– Нет, не Энн, не Энн, – бормотал доктор Лейднер, беспомощно качая головой.

– Начнем с того, что я не знаю, где она прятала это, – сказал капитан Мейтленд. – Все комнаты были обысканы после первого преступления.

Что-то мелькнуло у меня в голове, и я подумала: «В канцелярском шкафу», – но ничего не сказала.

– Где бы ни прятала, это место перестало ее удовлетворять, и она забрала в свою комнату, которую уже обыскивали, как и все остальные. Или может, быть, она сделала это после того, как приняла решение совершить самоубийство.

– Я этому не верю, – громко сказала я.

Я никак не могла поверить, что добрая, милая мисс Джонсон дала по голове миссис Лейднер. Я просто не могла себе этого представить. И ведь все совпадало по некоторым признакам, к примеру, приступ истерии в тот вечер. В конечном счете я сама сказала «раскаяние» – только я думала, что это раскаяние за маленькое, какое-нибудь совсем незначительное преступление.

– Не знаю, чему верить, – сказал капитан Мейтленд. – Еще нужно выяснить причину исчезновения отца Лавиньи. Мои люди рыскают тут вокруг на случай, если его пристукнули, а тело бросили в подходящую оросительную канаву.

– О, я вспомнила! – воскликнула я.

Все посмотрели в мою сторону.

– Это было вчера днем, – сказала я. – Он спрашивал меня о косоглазом человеке, который заглядывал в окно в тот день. Он спрашивал, где точно он стоял на дорожке, а потом сказал, что собирается посмотреть вокруг. Он сказал, что в детективных историях преступник всегда оставляет какую-нибудь важную улику.

– Провалиться мне на этом самом месте, если когда-нибудь кто-то из моих преступников сделал это, – сказал капитан Мейтленд. – Так, значит, вот что ему понадобилось? Черт возьми, я не удивлюсь, если он ничего не найдет. Уж больно невероятное совпадение, оба, и он и мисс Джонсон, нашли ключ к установлению личности убийцы практически одновременно, – и с раздражением добавил: – Косоглазый человек? Тут больше болтовни об этом самом косоглазом малом. Я не понимаю, почему, черт подери, мои ребята не могут найти его!

– Вероятно, потому что у него нет косоглазия, – невозмутимо сказал Пуаро.

– Вы считаете, он прикидывался?

– Косоглазие можно имитировать очень просто, – спокойно сказал Пуаро.

– Черта с два! Много бы я дал за то, чтобы знать, где сейчас этот малый, косой он или не косой!

– По приблизительным подсчетам, – сказал Пуаро, – он уже миновал сирийскую границу.

– Мы предупредили Телль-Кочек и Абу-Кемаль, практически все пограничные посты.

– По моим предположениям, он выбрал маршрут через горы. Грузовики на трассе иногда берут тех, кто занимается контрабандой.

Капитан Мейтленд заворчал:

– Тогда нам надо телеграфировать в Дейр-эз-Зор.

– Это я сделал вчера, предупредил, чтобы они искали машину с двумя мужчинами, у которых паспорта будут в самом безупречном состоянии.

Капитан Мейтленд удостоил его свирепым взглядом.

– Вы сделали? Как это вы сделали? Двое мужчин, а?

– Двое мужчин, – кивнул Пуаро.

– Меня поражает, мистер Пуаро, как много вы скрываете до поры до времени.

Пуаро покачал головой.

– Нет, – сказал он, – вовсе нет. До меня до самого все дошло только сегодня утром, когда я наблюдал восход солнца. Очень красивый восход.

Не думаю, чтобы кто-то из нас заметил, что миссис Меркадо была в комнате. Она, должно быть, прокралась, когда мы были ошеломлены предъявлением этого большого страшного камня со следами крови.

Но теперь без малейшего предупреждения она подняла такой визг, будто резали поросенка.

– Боже мой! – кричала она. – Я все поняла. Я теперь все поняла. Это отец Лавиньи. Он сумасшедший религиозный фанатик. Он думает, что женщины – грешницы. И он всех их убивает. Сначала миссис Лейднер, потом мисс Джонсон. И следующей буду я…

С безумным криком она пронеслась по комнате и схватила за пиджак доктора Райлли.

– Я не останусь здесь, ясно вам? Я ни дня здесь не останусь. Здесь опасно. Здесь повсюду опасно. Он прячется где-нибудь… дожидается момента. Он накинется на меня!..

Раскрыла рот и вопит не переставая.

Я бросилась к доктору Райлли, который схватил ее за руки, как следует надавала ей по щекам и с его помощью усадила на стул.

– Никто не собирается вас убивать, – сказала я. – Мы об этом позаботимся. Сядьте и ведите себя прилично.

Она перестала вопить. Рот закрыла, села и тупо смотрит на меня испуганными глазами.

Потом произошла еще одна заминка. Открылась дверь, и вошла Шийла Райлли. Лицо ее было бледным и серьезным. Она подошла прямо к Пуаро.

– Я была на почте, мистер Пуаро, – сказала она, – на ваше имя получена телеграмма, вот я ее принесла.

– Благодарю, мадемуазель.

Он взял телеграмму, вскрыл ее, она в это время следила за его лицом.

Оно не менялось, это лицо. Он прочел телеграмму, расправил, сложил аккуратно и положил в карман.

Миссис Меркадо не сводила с него глаз…

– Это из Америки? – спросила она подавленным голосом.

– Нет, мадам. – Он покачал головой. – Это из Туниса.

Она неподвижно смотрела на него с минуту, как будто не понимая его, потом с глубоким вздохом откинулась назад на своем стуле.

– Отец Лавиньи, – сказала она. – Я была права. Я всегда видела в нем что-то странное. Он сказал мне однажды… Я думаю, он сошел с ума… – Она помолчала немного, потом сказала: – Я успокоюсь. Но я должна уехать отсюда. Мы с Джозефом можем пойти спать в гостиницу для путешественников.

– Терпение, мадам, – сказал Пуаро. – Я все объясню.

Капитан Мейтленд посмотрел на него с любопытством.

– Вы что же, считаете, что до конца разобрались во всем этом деле? – спросил он.

Пуаро поклонился.

Это был настоящий театральный поклон. Я думаю, он вызвал у капитана Мейтленда сильную досаду.

– Ладно, – рявкнул он. – Выкладывайте!

Но это был не тот путь, которым обычно действовал Эркюль Пуаро. Я прекрасно понимала, что он хочет устроить шумиху. И мне было интересно, знает ли он на самом деле правду или просто пускает пыль в глаза.

Он повернулся к доктору Райлли:

– Будьте любезны, доктор, созовите, пожалуйста, всех.

Доктор Райлли кивнул в знак согласия и послушно отправился за людьми. Не прошло и двух минут, как члены экспедиции начали собираться в комнате. Сначала Рейтер и Эммотт, затем Билл Коулман, Ричард Кэри и, наконец, мистер Меркадо.

Бедняга! Как он выглядел – краше в гроб кладут. Я думаю, он страшно боялся головомойки за небрежное хранение опасных химических веществ.

Все расселись вокруг стола почти так же, как мы сидели в день приезда мистера Пуаро. Билл Коулман и Дейвид Эммотт сели не сразу. Они поглядывали на Шийлу Райлли, она стояла, повернувшись к ним спиной, и смотрела в окно.

– Стул, Шийла? – спросил Билл.

– Не хотите ли вы сесть? – спросил Дейвид Эммотт своим тихим, с приятным протяжным акцентом голосом.

Она обернулась и смотрела на них с минуту. Каждый из них указывал на выдвинутый им стул. Мне было интересно, какой же стул она выберет. В конце концов оказалось – ни тот ни другой.

– Я буду сидеть здесь, – бесцеремонно сказала она и уселась на край стола рядом с окном. – То есть, – добавила она, – если капитан Мейтленд не против моего присутствия.

Неизвестно, что бы ответил капитан, но Пуаро опередил его.

– Оставайтесь обязательно, мадемуазель, – сказал он. – Даже необходимо, чтобы вы присутствовали.

Она подняла брови.

– Необходимо?

– Именно так, мадемуазель. Есть вопросы, которые мне нужно будет задать вам.

Снова ее брови поползли вверх, но она больше ничего не сказала. Она повернулась лицом к окну, как будто намерена была игнорировать все происходящее у нее за спиной.

– Теперь, – сказал капитан Мейтленд, – может быть, доберемся до правды!

Он сказал это довольно нетерпеливо. Это был человек действия. Я почувствовала в тот момент еще и его раздражение, ведь он опасался, что ему придется руководить поисками тела отца Лавиньи или рассылать группы для его задержания и ареста.

Он взглянул на Пуаро с некоторой неприязнью.

– Если коллега может что-то сказать, что же он не говорит?..

Я поняла, какие слова готовы были у него сорваться с языка.

Пуаро обвел нас медленным оценивающим взглядом, потом поднялся.

Я не знаю, какой речи ждала от него, наверное, какой-нибудь эффектной – он был из таких людей. Во всяком случае, я не ожидала, что он начнет с фразы по-арабски.

Он медленно, торжественно, чуть ли не как правоверный, если вы понимаете, что я имею в виду, произнес ее по-арабски. И тут же перевел на английский:

– Во имя Аллаха, милосердного и сострадающего.

– «Во имя Аллаха, милосердного и сострадающего» – это фраза, которую произносят, прежде чем отправиться в путешествие. Eh bien[135], мы тоже отправляемся в путешествие. Путешествие в прошлое. Путешествие в неизведанные уголки человеческой души.

Я не думаю, что до этого момента я хоть раз ощутила что-нибудь из так называемого «очарования Востока». Откровенно, что меня поразило, так это всеобщий беспорядок. Но когда мистер Пуаро произнес эту фразу, странного рода видения возникли передо мной. Мне пришли в голову такие слова, как Самарканд и Исфахан, я увидела купцов с длинными бородами, встающих на колени верблюдов, согнувшихся носильщиков, несущих на спинах большие тюки, женщин с крашенными хной волосами и татуированными лицами, стоящих на коленях и стирающих одежду в Тигре, я слышала их странные заунывные песни и далекий стон водяного колеса.

Все это я видела и слышала когда-то, но не придавала этому никакого значения. Теперь же все это предстало передо мной в другом свете, как бывает, когда подносите к свету кусок старого материала и вдруг видите богатые цвета старой вышивки…

Потом я огляделась в комнате, где мы сидели, и у меня появилось странное ощущение, что то, что сказал Пуаро, – правда, что все мы отправляемся в путешествие. И хотя мы были здесь все вместе, но нам предстояло следовать разными путями.

Я посмотрела на каждого так, как будто видела их в первый и последний раз, это звучит глупо, но это было именно то, что я ощутила.

Мистер Меркадо нервно сжимал пальцы. Его светлые глаза с расширившимися зрачками были устремлены на Пуаро. Миссис Меркадо смотрела на мужа. У нее был необычно настороженный взгляд, как у тигрицы, готовой к прыжку. Доктор Лейднер, казалось, весь сжался. Этот последний удар прямо-таки доконал его. Можно было бы даже сказать, что его вообще нет в комнате. Он был где-то далеко, в одном ему ведомом месте. Мистер Коулман смотрел прямо на Пуаро. Рот у него был слегка открыт, и выглядел он просто идиотом. Мистер Эммотт смотрел вниз на свои ноги, и я не могла как следует разглядеть его лицо. Мистер Рейтер казался каким-то озадаченным, губы у него были недовольно надуты, что делало его особенно похожим на хорошую холеную свинью. Мисс Райлли спокойно смотрела в окно. Не знаю, о чем она думала и что чувствовала. Потом я посмотрела на мистера Кэри, его лицо вызвало у меня боль, и я отвела взгляд. Вот и все мы в сборе. Я еще почувствовала, что, когда Пуаро закончит, мы все станем какими-то совсем другими… Это было очень странное чувство. Голос Пуаро звучал невозмутимо, и мне представлялась река, спокойно текущая между берегами… но стремящаяся к морю…

– С самого начала я осознал, что для того, чтобы разобраться в этом деле, надо искать не внешние приметы или ключи к разгадке, а глубинные причины столкновения личностей и секреты души.

И я должен сказать, что, хотя и добрался до того, что можно назвать верным объяснением дела, у меня нет конкретных доказательств. Я знаю, что это так, потому что так должно быть, потому что никак иначе каждый отдельный факт не может занять свое законное, принадлежащее ему место.

И вот что, по-моему, является наиболее удовлетворительным объяснением.

Он сделал паузу и потом продолжал:

– Мы начинаем наше путешествие с момента, когда я приступил к расследованию после того, как мне сообщили о случившемся.

Итак, каждое дело, с моей точки зрения, имеет свой собственный вид и форму. Например, это дело, по моему мнению, строится вокруг личности миссис Лейднер. Не узнав, какой именно женщиной была миссис Лейднер, я бы не смог узнать, почему она убита и кто ее убил.

Таким образом, моей отправной точкой была миссис Лейднер.

Была еще и другая психологическая точка – разговоры о странном состоянии напряжения в экспедиции. Они подтверждались разными свидетелями, и некоторые из них были посторонними. И я заметил себе, что, хотя это вряд ли является отправной точкой, это необходимо учитывать в процессе расследования.

Первоначальная гипотеза состояла в том, что напряжение было непосредственным результатом влияния миссис Лейднер на членов экспедиции, но по причинам, которые я упомяну в общих чертах позднее, это оказалось полностью неприемлемым.

Итак, я полностью сосредоточился на личности миссис Лейднер. У меня были различные средства оценки этой личности. Были впечатления ряда людей, различающиеся в зависимости от характера и темперамента, и было то, что я смог составить по собственным тщательным наблюдениям. Возможности последних были, естественно, ограниченны. Но я все-таки выяснил определенные факты.

Запросы миссис Лейднер были просты до аскетизма. Она определенно не стремилась к роскоши. С другой стороны, вышивка, которой она занималась, была чрезвычайно тонка и красива. Это свидетельствовало об утонченном художественном вкусе. В результате осмотра книг у нее в комнате я составил более полное о ней впечатление. У нее была голова на плечах, но она была по сути своей эгоистка.

Я слышал от некоторых, что миссис Лейднер была женщиной, основной заботой которой было завлекать лиц противоположного пола, что она, собственно говоря, чувственная женщина. Я полагал, что это не так.

В ее комнате на полке я увидел следующие книги: «Кто были греки?», «Введение в теорию относительности», «Жизнь леди Эстер Стэнхоп», «Назад к Мафусаилу», «Линда Кондон», «Креве Трейн».

Начнем с того, что ее интересовали культура и современная наука – то есть сугубо интеллектуальные вещи. Романы «Линда Кондон» и в меньшей степени «Креве Трейн» показывают, что миссис Лейднер, по-видимому, испытывала интерес к самостоятельной женщине, независимой от мужчины, она сочувствовала ей. Она была также, очевидно, заинтересована личностью леди Эстер Стэнхоп. «Линда Кондон» – это утонченное исследование, любование женщины собственной красотой. «Креве Трейн» – это исследование откровенного индивидуалиста, «Назад к Мафусаилу» – это сочувствие скорее интеллектуальному, чем эмоциональному подходу к жизни. Я почувствовал, что начал понимать покойную.

Вслед за этим я изучил впечатления тех, кто входил в непосредственное окружение миссис Лейднер, и мое представление о покойной становилось все более и более полным.

Из суждений доктора Райлли и других мне стало совершенно ясно, что миссис Лейднер была одной из тех женщин, которых природа наделяет не только красотой, но своего рода трагической магией очарования, которая иногда сопутствует красоте и может, без сомнения, существовать вне зависимости от нее. Такие женщины обычно влекут за собой события, обусловленные накалом страстей. Они накликают беду – или на кого-нибудь, или на самих себя.

Я убедился, что миссис Лейднер была женщиной, которая главным образом поклонялась себе и которой больше всего в жизни доставляла удовольствие власть. Где бы она ни находилась, ей нужно было обязательно быть в центре. Чтобы все вокруг нее – мужчины ли, женщины ли – признавали ее власть. С некоторыми людьми это давалось ей легко. Сестра Ледеран, например, по природе великодушная женщина романтического склада, была мгновенно очарована ею и не скрывала своего восхищения. Но был еще способ, которым миссис Лейднер добивалась своей власти, – способ устрашения. Где победа была слишком легкой, она проявляла свой довольно жестокий характер, но я хочу особо подчеркнуть, что это не было, что называется, сознательной жестокостью. Это было так же естественно, как поведение кошки с мышкой. Где действовало сознание, она была сама доброта и зачастую, отступая от линии своего поведения, делала людям добро.

Конечно, первой и наиболее важной задачей, которую нужно было разрешить, была задача с анонимными письмами. Кто написал их и с какой целью? Я спрашивал себя: не написала ли миссис Лейднер их сама?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо было вернуться далеко назад, вернуться ко времени первого замужества миссис Лейднер. Именно отсюда, собственно, и начинается наше путешествие. Путешествие по жизни миссис Лейднер.

Прежде всего нам надо понять, что Луиза Лейднер тех далеких лет по существу та же самая Луиза Лейднер, что была и в наши дни.

Она была молода тогда и красива той удивительной, незабываемой красотой, которая так поражает дух и воображение мужчин, как не может простая физическая красота, и она уже была большой эгоисткой.

Подобные женщины, естественно, восстают против идеи замужества. Их могут привлекать мужчины, но они предпочитают принадлежать себе. Они воистину легендарные La Belle Dame sans Merci.

Тем не менее миссис Лейднер все же выходит замуж, и мы можем считать, я думаю, что муж ее был определенно человеком с сильным характером.

Потом обнаруживается его предательская деятельность, и миссис Лейднер действует так, как рассказала сестра Ледеран. Она проинформировала власти.

Я смею утверждать, что ее поступок имел психологическую мотивировку. Она говорила сестре Ледеран, что была тогда большой патриоткой и идеализировала жизнь и что это было причиной ее поступка. Но все прекрасно знают, что мы склонны обманываться в отношении мотивов нашего собственного поведения. Инстинктивно мы выбираем наиболее благородные мотивы. Миссис Лейднер, может быть, даже сама верила в то, что именно патриотизмом был вызван ее поступок, но я лично убежден, что на самом деле это было проявлением неосознанного желания избавиться от мужа. Ей претило подчиненное положение, ей не нравилась роль второй скрипки. Проявив патриотизм, она добилась возвращения себе свободы.

Но подсознательно ее беспокоило чувство вины, которое должно было сыграть свою роль в будущей ее судьбе.

Вот мы подошли непосредственно к вопросу о письмах. Миссис Лейднер была чрезвычайно привлекательна для лиц мужского пола. В ряде случаев она увлекалась ими, но каждый раз письмо с угрозой выполняло свою роль, и роман кончался ничем.

Кто писал эти письма? Фредерик Боснер, или его брат, Уильям, или сама миссис Лейднер?

Для каждой версии есть достаточно веские доводы. Мне представляется ясным, что миссис Лейднер была одной из тех женщин, которые внушают мужчинам всепоглощающую преданность, такую преданность, которая может переходить в навязчивую идею. По-моему, вполне возможно поверить, что для Фредерика Боснера Луиза, его жена, была дороже всего на свете! Она предала его однажды, и он не осмеливался приближаться к ней открыто, но он твердо решил, что она должна быть либо его, либо ничья. Он предпочитал убить ее, лишь бы она не принадлежала никому другому.

С другой стороны, поскольку у миссис Лейднер была глубокая внутренняя неприязнь к супружеским узам, возможно, она использовала это как способ выходить из затруднительных ситуаций. Она была охотница, причем такая, которой добыча, как только она схвачена, уже больше не нужна! В стремлении драматизировать свою жизнь она придумала чрезвычайно понравившуюся ей эффектную драму – воскресший муж, заявляющий протест против заключения брака. Это отвечало ее глубинным поползновениям. Это делало ее романтической фигурой, героиней трагедии и давало возможность оставаться свободной.

Такое положение дел продолжалось в течение ряда лет. Каждый раз, когда вставал вопрос о замужестве, приходило письмо с угрозой.

Но теперь мы подходим к любопытному моменту. На сцене появляется доктор Лейднер, и никакого письма протеста не приходит! Ничто не помешало ее превращению в миссис Лейднер. Но сразу после замужества письмо все-таки приходит.

Сразу же зададим себе вопрос – почему?

Рассмотрим все версии по порядку.

…Если миссис Лейднер писала письма сама, задача легко разрешима. Миссис Лейднер на самом деле хотела выйти замуж за доктора Лейднера. И она все-таки выходит за него замуж. Но в таком случае зачем она написала себе письмо после этого? Было ли ее стремление драматизировать жизнь настолько сильно, что она не могла его преодолеть? И почему только два письма? После них писем не приходило полтора года.

Теперь рассмотрим вторую версию, что письма были написаны ее первым мужем, Фредериком Боснером (или его братом). Почему письмо с угрозой пришло после замужества? Предположим, Фредерик не хотел, чтобы она выходила замуж за Лейднера. Почему тогда он не попытался воспрепятствовать свадьбе? В предыдущих случаях у него все получалось так успешно. И почему, дождавшись заключения брака, он возобновил свои угрозы?

Ответ, но неудовлетворительный, состоит в том, что он по тем или иным причинам не мог протестовать раньше. Он, может быть, находился в тюрьме или, может быть, был за границей.

Далее, что можно сказать о попытке отравления газом. Представляется крайне маловероятным, что она была осуществлена при помощи посторонних. Людьми, которые инсценировали ее, были скорее всего доктор или сама миссис Лейднер. Кажется, нет вразумительных причин, чтобы доктору Лейднеру понадобилось делать такую вещь; таким образом, мы приходим к выводу, что миссис Лейднер задумала и осуществила ее сама.

Зачем? Еще одна драма?

После этого доктор и миссис Лейднер едут за границу и в течение восемнадцати месяцев ведут счастливую безмятежную жизнь, которая не нарушается угрозами убийства. Они объясняли это тем, что успешно скрыли свои следы, но подобное объяснение совершенно абсурдно. Поездка за границу тогда совершенно не отвечала этой цели. Особенно потому, что это было связано с Лейднером. Он был начальником экспедиции – запрос в музей, и Фредерик Боснер мог сразу получить его точный адрес. Если даже допустить, что он был в слишком стесненных обстоятельствах для того, чтобы самому следовать за супругами, то для того, чтобы продолжать посылать письма с угрозами, не было никаких препятствий. И мне кажется, что человек с навязчивой идеей поступил бы, без сомнения, так.

Вместо этого от него ничего не слышно около двух лет, и только потом вновь появляются письма.

Почему снова появились письма?

Очень трудный вопрос. Легче всего сказать, что миссис Лейднер заскучала и ей захотелось драмы. Но меня не вполне удовлетворял такой ответ. Этот вид драмы показался мне слишком вульгарным и слишком грубым, чтобы соответствовать такой утонченной личности.

Единственное, что оставалось делать, – оставить вопрос открытым.

Было три возможных варианта: (1) миссис Лейднер писала письма сама; (2) они были написаны Фредериком Боснером (или молодым Уильямом Боснером); (3) они могли быть написаны когда-то или миссис Лейднер, или ее мужем, но теперь они были подделкой, то есть написаны третьим лицом, которому было известно о предыдущих письмах.

И вот я занялся изучением окружения миссис Лейднер.

Я занялся сперва возможностями, которыми располагал каждый участник экспедиции для совершения убийства.

На первый взгляд любой при возможности мог бы совершить его, за исключением трех человек.

Доктор Лейднер, по подавляющему числу свидетельств, не покидал крыши. Мистер Кэри дежурил на холме. Мистер Коулман был в Хассаньехе.

Но эти алиби, друзья мои, были не столь хороши, какими казались. Я исключаю доктора Лейднера. Нет никакого сомнения, что он был на крыше все время и вниз сошел почти через час с четвертью после того, как совершилось убийство.

Но так ли уж определенно, что мистер Кэри был на холме все время?

И был ли мистер Коулман на самом деле в Хассаньехе в момент совершения убийства?

Билл Коулман покраснел, открыл рот, закрыл и неловко посмотрел по сторонам.

Выражение лица мистера Кэри не изменилось.

Пуаро невозмутимо продолжал:

– Я также принял в расчет еще одно лицо, которое, как я убедился, было вполне способно совершить убийство, если бы этого сильно захотело. У мисс Райлли для этого достаточно смелости, ума и безжалостности. Когда мисс Райлли разговаривала со мной о покойной, я сказал в шутку, что, надеюсь, у нее есть алиби. Я думаю, что мисс Райлли осознала тогда, что имела в душе по меньшей мере желание убить. Во всяком случае, она немедленно глупо и бесполезно солгала. Она сказала, что играла в тот день в теннис. На следующий день я случайно из разговора с мисс Джонсон узнал, что мисс Райлли на самом деле вовсе не играла в теннис, а в момент убийства была рядом с домом. Мне пришло в голову, что мисс Райлли если и не виновна в преступлении, то могла бы сообщить что-то существенное.

Он опять сделал паузу.

– Не скажете ли нам, мисс Райлли, что же вы все-таки увидели в тот день? – спокойно спросил он.

Девушка ответила не сразу. Она продолжала смотреть в окно. А когда она заговорила, ее голос был бесстрастен.

– Я после ленча поехала верхом на раскопки. Должно быть, было примерно без четверти два, когда я добралась туда.

– Нашли ли вы кого-нибудь из своих друзей на раскопках?

– Нет, не было никого, кроме мастера-араба.

– Вы не видели мистера Кэри?

– Нет.

– Любопытно, – сказал Пуаро. – Никого больше не видел и мистер Верье, когда ездил туда в тот же день. – Он посмотрел приглашающе на Кэри, но тот не шелохнулся и молчал. – Как вы это объясняете, мистер Кэри?

– Ничего интересного не предвиделось. Я пошел прогуляться.

– В каком направлении вы пошли прогуляться?

– Вниз по реке.

– Не назад к дому?

– Нет.

– Я полагаю, – сказала мисс Райлли, – вы ждали кого-то, кто не пришел.

Он взглянул на нее, но не ответил.

Пуаро не стал заострять внимания. Он снова заговорил с девушкой:

– Вы видели что-нибудь еще, мадемуазель?

– Да. Я была неподалеку от дома экспедиции, когда заметила, что в вади[136] остановился экспедиционный грузовик. Я подумала, что это весьма странно. Потом увидела мистера Коулмана. Он прошел вперед с опущенной вниз головой, как будто что-то искал.

– Послушайте, – взорвался мистер Коулман, – я…

Пуаро властным жестом остановил его:

– Обождите. Вы с ним разговаривали, мисс Райлли?

– Нет.

– Почему?

– Потому что время от времени он вздрагивал и украдкой оглядывался, – помедлив, сказала девушка. – Это вызвало у меня неприятное ощущение. Я повернула лошадь и уехала прочь. Я не думаю, что он меня видел. Я была не очень близко, а он был поглощен своим занятием.

– Послушайте, – мистера Коулмана уже было не остановить. – У меня имеется вполне хорошее объяснение этому… Это, правда, выглядит несколько сомнительно. По правде говоря, я накануне сунул в карман пиджака, вместо того чтобы отнести в комнату древностей, очень хорошую цилиндрическую печать… И совсем забыл о ней. А потом обнаружил, что выронил ее где-то из кармана. Я не хотел шума по этому поводу и решил, что поищу как следует потихоньку. Я был уверен, что выронил ее по дороге с раскопок. Я помчался по своим делам в Хассаньех. Послал walad[137] сделать кое-какие покупки и рано вернулся. Я поставил автобус так, что его не было видно, и искал вовсю больше часа. И не нашел эту чертову штуковину все-таки! Тогда сел в автобус и поехал домой. Естественно, все подумали, что я только что вернулся.

– А вы их не разубеждали? – вкрадчиво спросил Пуаро.

– Так это было вполне естественно при сложившейся ситуации, разве нет?

– Я вряд ли соглашусь, – сказал Пуаро.

– Ну что вы! Не лезь на рожон – вот мой девиз! И вы не можете мне ничего приписать. Я вообще не заходил во двор, и вам не найти никого, кто бы сказал, что я заходил.

– Это, конечно, было бы трудно, – сказал Пуаро. – Слуги показали, что никто с улицы не заходил во двор, но мне пришло в голову, что это на самом деле не совсем то, что нужно. Они клялись, что ни один незнакомый человек не входил на территорию. Их не спросили о членах экспедиции.

– Так спросите, – сказал Коулман. – Голову даю на отсечение, они ни меня, ни Кэри не видели.

– Ага! Но тут возникает весьма интересный вопрос. Они, без сомнения, заметили бы незнакомого человека, но стали ли бы они обращать внимание на сотрудника экспедиции? Сотрудники входят и выходят весь день. Слуги вряд ли обращают внимание, когда они входят и выходят. Я допускаю, что либо мистер Кэри, либо мистер Коулман могли войти, а в памяти слуг это не сохранилось.

– Ерунда! – сказал Коулман.

– Причем, я думаю, что менее вероятно, чтобы заметили, как входил или выходил мистер Кэри, – невозмутимо продолжал Пуаро. – Мистер Коулман отправился в Хассаньех утром на автомобиле, и его бы ждали на нем. Его прибытие пешком, следовательно, могло быть замечено скорее.

– Конечно, скорее! – сказал Коулман.

Ричард Кэри поднял голову. Его глаза в упор смотрели на Пуаро.

– Вы что же, обвиняете меня в убийстве, мистер Пуаро? – спросил он.

Он держался совершенно спокойно, но в голосе его прозвучали угрожающие нотки. Пуаро поклонился ему.

– Пока я только беру всех вас в путешествие, мое путешествие в направлении истины. Теперь я установил один факт: все сотрудники экспедиции, а также сестра Ледеран, могли в реальной действительности совершить убийство. То, что вероятность совершения его некоторыми из них очень мала, – вопрос другой. Я изучил средства и возможности. Потом перешел к мотивам. Я установил, что все как один могли иметь мотив!

– О! Пуаро! – закричала я. – Я-то почему? Незнакомый человек. Только что приехала.

– Eh bien, ma soeur[138], а разве не этого как раз боялась миссис Лейднер? Незнакомого человека со стороны?

– Но… но… Почему? Доктор Райлли знал обо мне все! Он предложил мне приехать.

– Много ли он о вас на самом деле знал? В основном то, что вы ему сами рассказали. Мошенницы часто выдают себя за сестер милосердия.

– Вы можете написать к Святому Кристоферу… – начала я.

– Успокойтесь, невозможно продолжать, пока вы приводите свои аргументы. Я не говорю, что подозреваю вас. Я всего лишь говорю, что вы могли оказаться кем-то другим, а не тем, за кого себя выдаете. Знаете, есть много женщин – ловких мошенниц. Уильям Боснер может быть чем-то в этом роде.

Я было собралась тут высказать ему все, что думала. Женщины-мошенницы, ну и ну! Но он повысил голос и заторопился с таким решительным видом, что я промолчала.

– Я собираюсь быть откровенным, даже грубым. В этом есть необходимость. Я собираюсь вскрыть оборотную сторону событий.

Я изучил и взвесил все души до единой. Начал с доктора Лейднера и скоро убедился, что любовь к жене была единственным смыслом его жизни. Он был человеком, раздираемым и опустошенным горем. Сестру Ледеран я уже упоминал. Чтобы выдавать себя за кого-то другого, нужно быть чрезвычайно изощренным человеком, и я склонился к тому, что она именно то, кем себя называет, – основательно знающая свое дело сестра милосердия.

– Спасибо и на том, – вставила я.

– Затем мое внимание сразу привлекли мистер и миссис Меркадо – они определенно были в состоянии сильной тревоги и беспокойства. Я взялся сначала за миссис Меркадо. Была ли она способна на убийство, и если да, то по каким причинам?

Миссис Меркадо женщина хрупкая. С первого взгляда не представлялось возможным, что у нее хватит силы сразить такую женщину, как миссис Лейднер, при помощи тяжелого камня. Однако, если бы миссис Лейднер стояла на коленях в тот момент, это было бы, по крайней мере, физически возможно. Есть способы, при помощи которых женщина может заставить другую встать на колени. О, не эмоциональным путем! Например, женщина может подогнуть подол юбки и попросить подколоть. Вторая, ничего не подозревая, опустится на колени.

Но мотив? Сестра Ледеран говорила мне о сердитых взглядах миссис Меркадо на миссис Лейднер. Мистер Меркадо, по всей видимости, легко поддался чарам миссис Лейднер. Но я не думаю, что объяснение надо искать в обычной ревности. Я был уверен, что на самом деле мистер Меркадо ни в малейшей степени не интересовался миссис Лейднер, и, несомненно, миссис Меркадо это знала. Она могла прийти в ярость, но для убийства должно было быть более серьезное основание. Но миссис Меркадо, по сути своей, болезненно выраженный материнский тип. По тому, как она смотрела на своего мужа, я понял, что она не только любит его, но готова драться за него до последней капли крови. Она постоянно была настороже. Боялась за него, не за себя. И когда я исследовал мистера Меркадо, я сразу догадался, в чем дело, и принял меры, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Мистер Меркадо – наркоман высокой степени привыкания.

Мне, вероятно, нет надобности говорить вам, что употребление наркотиков в течение длительного времени приводит к значительному ослаблению моральных устоев.

Под воздействием наркотиков человек совершает действия, о которых бы он и не помышлял несколько лет назад, до того как начал принимать их. В некоторых случаях человек совершает убийство, и трудно сказать, отвечает он в полной мере за свои поступки или нет. Закон в разных странах имеет различия на этот счет. Главная особенность преступника-наркомана – это переоценка своих сил и возможностей.

Я подумал, что, может быть, был какой-то неблаговидный инцидент, возможно, преступный, в прошлом мистера Меркадо, который каким-то образом его жене удалось скрыть. Тем не менее его карьера была на волоске. Станет известно об инциденте – и мистер Меркадо погиб. Жена была всегда начеку. Но здесь надо принять во внимание миссис Лейднер. У нее был острый ум и жажда власти. Она могла даже вынудить несчастного довериться ей. Это как раз отвечало ее своеобразному характеру: владеть чужим секретом, который она может раскрыть в любую минуту и погубить человека.

В этом заключался возможный мотив убийства со стороны обоих Меркадо. Чтобы защитить своего супруга, миссис Меркадо, я уверен, ни перед чем не остановилась бы! Оба – она и ее муж – имели эту возможность в течение тех десяти минут, когда двор был пуст.

– Неправда! – закричала миссис Меркадо.

Пуаро не обратил на это внимания.

– Далее я занялся мисс Джонсон. Была ли она способна на убийство? Я подумал, что да. Она была человеком сильной воли и железного самоконтроля. Такие люди постоянно сдерживают себя, но однажды плотину прорывает! Но если бы мисс Джонсон совершила преступление, то это могло бы случиться по какой-то причине, связанной с мистером Лейднером. Если бы ей стало известно, что миссис Лейднер отравляет жизнь своего мужа, тогда глубокая, бессознательная ревность ухватилась бы за благовидный мотив и дала бы себе полную волю. Да, мисс Джонсон была определенно подходящим вариантом.

Потом – три молодых человека.

Первый – Карл Рейтер. Если благодаря какому-то случаю кто-то в штате экспедиции был Уильямом Боснером, то скорее всего это был Рейтер. Но если он был Уильямом Боснером, тогда он, без сомнения, достигший совершенства актер! Если же он был просто самим собой, были ли у него мотивы для убийства?

Учитывая характер миссис Лейднер, Карл Рейтер чересчур легкая добыча, чтобы ею заниматься. Он мог получить щелчок по носу и тут же продолжать кланяться. Миссис Лейднер презирала безропотное поклонение, мужчины-«тряпки» всегда пробуждают самые худшие черты женской натуры. По отношению к Карлу Рейтеру миссис Лейднер проявляла прямо-таки намеренную жестокость. Здесь насмешка, там укол – она превратила жизнь молодого человека в ад.

Пуаро вдруг остановился и сугубо доверительно обратился к молодому человеку:

– Mon ami[139], пусть это послужит для вас уроком. Вы – мужчина, так ведите себя как мужчина. Унижаться мужчине – это противоречит Природе. Женщина и Природа реагируют почти одинаково! Помните, лучше схватить самую большую что ни на есть тарелку и запустить ей в голову, чем извиваться червяком, ловя ее взгляд!

Он оставил свой конфиденциальный тон и вернулся к лекторской манере.

– Был ли Карл Рейтер доведен до такой крайности, что мог напасть на свою мучительницу и убить ее? Страдания совершают с человеком удивительные вещи. Опровергнуть это у меня оснований не было.

Следующий – Уильям Коулман. Его поведение, как сообщила мисс Райлли, несомненно, подозрительно. Но он мог бы быть преступником только в том случае, если бы под его жизнерадостной наружностью скрывалась личность Уильяма Боснера. Я не думаю, что Уильям Коулман, сам по себе как Уильям Коулман, обладает характером убийцы. Его проступки могли бы проявиться в другом направлении. Ага! Сестра Ледеран, кажется, догадывается, какими они могли бы быть?

Как все-таки это ему удается? Безусловно, я и виду не подала, будто я что-то об этом подумала.

– Ничего особенного, – нерешительно сказала я. – Не знаю, насколько это верно, но мистер Коулман сам однажды говорил, что мог бы прекрасно подделывать документы, подписи и прочее.

– Интересно, – сказал Пуаро. – Следовательно, если бы он наткнулся на одно из старых писем с угрозами, он мог бы без труда его скопировать?