Через минуту все закончится.

Дыхание сбивается, а сердце лупит о ребра так, что вот-вот выскочит наружу. Тропинка и не думает обрываться: змеится под ногами, убегая по камням к самой вершине холма. Иглистые ветви подлеска рвут платье в клочья. Усталость сводит ноги все жестче, но сил не прибавляется. Мы бежали так долго, что и коньки откинуть не грех.

— Скорее, Элен, — торопит Михаэль и подталкивает меня в спину. — Еще немного!

— Я не могу, — одышка разрывает фразы. — Больше нет сил.

Он разворачивает меня к себе, стискивает крепкими ладонями плечи и пронзительно смотрит в глаза. В его взоре сквозит странная смесь сожаления и отчаяния, и я знаю, отчего это. Он верил в меня. И верит до сих пор.

— Элен, — он ведет рукой, указывая на подножие холма. Я ничего не вижу, но знаю, что его нюх уже учуял чужаков. Преследователи рядом и вот-вот нагонят нас. — Времени у нас осталось мало. Несколько минут, а то и меньше. Ты знаешь, на что они способны. Ты должна уходить.

— Но я хочу остаться, — смотрю на него с щенячьей мольбой, а сердце выкручивают боль и тоска. Слишком люблю. Слишком верю в него и в этот мир. — Навсегда…

— Еще рано, — Михаэль кусает губы. — Ты должна уходить, пока они тебя не настигли!

— Мы ведь увидимся с тобой еще?

— Обещаю, что найду тебя, где бы ты ни была, Элен.

— Правда обещаешь?

В ответ он улыбается — широко и тепло. Так, будто сейчас не последние секунды нашего «мы». Так, словно за нами никто не гонится, и все вокруг — лишь фарс. Не выдержав, прижимаюсь к самым желанным губам и пью его. Навзрыд. До мурашек по коже и приятной тяжести внизу живота. Приникаю к нему всем телом и целую, пока губы не начинают болеть.

Он отстраняется с неохотой. И я знаю: где бы он ни был, он чувствует то же самое. Даже если его нет в моей Вселенной. Гладит щеку, невесомо спускаясь по шее к ключице и посылая по телу дрожь. А я стараюсь впитать каждое его прикосновение, каждое движение, чтобы запомнить и пронести через года.

— Михаэль, я тебя…

— Попались! — доносится снизу, и тишину разрывает треск ломающихся веток. Теперь принюхиваться уже не нужно: вот он, этот смрадный запах чужаков. Накрывает нас и заставляет бояться каждого шага.

Но нам уже не страшно.

— Я люблю тебя, Элен, — Михаэль улыбается мне. — А теперь беги! И ни о чем не жалей.

Я молча киваю. А Михаэль, махнув на прощание рукой, подпрыгивает и превращается в воздухе в белого волка. И, разбежавшись, несется в самую гущу подлеска. Туда, где переплетаются чужие голоса и ломаются ветки.

Я бегу. Уже не чувствую усталости и стараюсь не обращать внимание на звуки борьбы позади. Несусь по камням, продираюсь сквозь колючий кустарник, перепрыгиваю через выступающие корни. Мне легко. И совсем не страшно.

Замираю на вершине холма и смотрю в темный зев каменного ущелья подо мной. Если это единственный выход, я должна решиться.

Шаг.

Полет.

Яркая вспышка эмоций. Эйфория на грани.

А потом — свет. Ослепляющий, бесконечный и знакомый.

— Лена! Ты меня видишь?

Бывают дни, когда начинаешь тихо ненавидеть весь мир.

Бывают вещи, что рушат иллюзии в секунду. И удары, что в один момент разбивают вымысел на острые осколки, оставляя вместо красочных фресок ноющую пустоту.

В моей личной пустоте маячит лишь одна яркая деталь: экран ноутбука подруги и ее страница в соцсети с репостом магазина-конкурента.

— Что это значит, Эля? — мой голос, кажется, растерял все интонации. А голова — мысли. — Конкурентам помогаешь?

Слова крошатся на языке и становятся плоскими, беззвучными. Кажется, что и кричать я буду шепотом. Пульсом в висках стучит бесконечное «Так тебе и надо!» Можно было и не спрашивать. Так тебе и надо, дурочка наивная! Или не говорила мать, что никому нельзя верить?!

Эля поднимает голову и убирает со щеки темный локон:

— Ле-е-е-ен! Так просто нужно, я давно хотела сказать, — и улыбается: лучисто и тепло, как обычно. За такую улыбку можно многое ей простить. — Не сердись на меня.

— Как не сердиться-то, — не скрывая негодования, рвусь к вешалкам с товаром. Делаю вид, что расправляю невесомое кружево белья и перекрученные лямочки бюстье, а сама молю Вселенную лишь о том, чтобы все оказалось не так страшно, как подсказывает мне интуиция. — С чего бы тебе наших конкурентов репостить?! Тем более, когда продажи так упали!

— Это не конкуренты, — оправдывается Эля, мусоля в ладонях объемный воротник.

— Ага, не конкуренты. Только они тоже нижнее белье продают. Ты думаешь, чем мы будем за аренду платить, если все покупатели к ним переметнутся?!

— Я там соучредитель, — отрезает Эля. И смотрит на меня большими невинными глазами. И ресницами хлопает. Спиной чую — хлопает!

Ах, вот как!..

К горлу подкатывает горький ком. Ну и новости! Соучредитель. Как много в этом слове! Сердце падает вниз, и мне кажется, что воздух становится твердым. Я глотаю чистое стекло. Вешалки с пестрыми комплектами нижнего белья качаются перед глазами, а пол уплывает из-под ног: вот-вот упаду.

— Ты хочешь сказать, что уходишь из нашего дела? — с трудом подбираю слова. Онемевшие пальцы роняют на пол огненно-алый пеньюар. Атлас расправляет в воздухе ложноножки, и, переливаясь, складывается у моих туфель: настоящее огненное озеро. Смотрю в пол и кажется, что кровоточит душа.

— Лен, ты что! — слышу, как закрывается ноутбук, а потом меня окутывает вязкий аромат духов подруги. — Как ты могла подумать, что я брошу тебя? После всего, что мы пережили с этим магазином, в такой тяжелый момент для нас? Я и два бизнеса потяну. Ты кем меня считаешь?

Сказала бы я, только слова горлом не идут. Десять лет дружбы, преданности и гармонии рот кляпом затыкают, да кое-какие зачатки вежливости гасят рвущуюся ругань. И я глотаю обиду молча. Если вы хотите знать, что чувствуешь, когда самый близкий человек втыкает нож в спину — прыгните в разгар жары в ледяное озеро. Лягте на дно, задержите дыхание. И глаза распахните так, чтобы больно стало. И лежите, покуда смерть лапы на плечи не положит. А как в шею нацелится — пытайтесь выплыть, задыхаясь и захлебываясь. Всплывете живым — хорошо. Значит, вас больше ничего не убьет.

Опускаю руки от отчаяния. Задеваю бедром стойку. Вешалки сердито перешептываются на своем пластиковом языке, срываются, и товар летит мне под ноги. Пеньюары раскидывают воздушные оборки, лифы звякают застежками. Прозрачные и легкие, как молочная пенка, кружева, невесомый шифон, гладкий атлас… Что же ты, Элька, наделала? Зачем рушишь все?!

Я сваливаю товар в кучу. Не хочу разжигать конфликт: все и так ясно. Расколотое блюдце не склеишь так, чтобы трещины не было видно. Молча одеваюсь и ухожу. Элькин недоумевающий взгляд провожает меня в колючий мороз улицы. То ли не видит, что натворила, то ли ждала другой реакции.

Течение городского проспекта подхватывает меня и несет сквозь гомон голосов и скрежет зимней резины. Ненасытный мороз гложет щеки и выжимает слезы. Наш магазин под отвесным карнизом старой трехэтажки остается за спиной, как кусочек прошлого. Только вчера это место казалось самым дорогим, а сегодня я не знаю, как буду туда возвращаться. Я вообще не представляю, что делать дальше. Как поступить, в какую сторону пойти… И что потерять: коня или голову. Догадываюсь, что Эля ожидала большего от нашего дела, но не желаю в это верить. Ведь мы обещали друг другу, что преодолеем трудности бок о бок. И выплывем. И кредиты свои ипотечные погасим. И в люди выбьемся. Я искренне хотела этого для нас. А Эля хотела, наверное, еще сильнее. Для себя.

Вечер пахнет снегом и арбузами. Бегу, разрезая толпу, в никуда, не замечая, что вход в метро остался позади и растворился ярким пятном в морозном мареве. Все, чего мне хочется — лечь в утоптанный снег и забыться. Чтобы не думать о том, как выплачивать кредиты, что отдавать за аренду и как продолжать бизнес бок о бок с Элей.

Мимо несутся цветные вывески: повседневный лик большого города. Смазываются разноцветными разводами, щиплют глаза и стекают вместе с тушью на щеки. Смахиваю слезинку, и на белой варежке проступает коричневая полоса. Тяжело быть природной блондинкой: приходится постоянно красить ресницы, да так, чтобы натурально! А уж как солидно выглядят, наверное, мои красные глаза!

Дабы сдержаться, читаю неоновые надписи. Круглосуточный обмен валюты. Арт-бутик. Ногтевая мастерская очередной Маши Пупкиной. Крафтовое вино…

А не напиться ли мне? В дань созвучию: напиться-забыться, забыться-напиться?

Не успеваю подумать об этом, как ноги выносят меня на расчищенное крыльцо. А руки, предавая разум, толкают тяжелую дверь. В открывшемся проеме мрачно, душновато и тепло. И пахнет терпкой виноградной кислинкой. Где-то приглушенно постукивают деревянные колокольчики. Совсем как в сказочном трактире!

— Доброго ве-е-ечера, — тянет откуда-то злачный голос: то ли мужской, то ли женский.

Я вглядываюсь в красноватый полумрак. Напротив прорисовывается длинный прилавок, похожий на барную стойку. Стена за ним уставлена ровными рядами бутылок с цветными этикетками. Кисловатая темень звенит тишиной. Странно: вечер пятницы, а здесь — ни души… Пусто, будто в чумном доме.

— У нас — напитки от лучших крафтовых виноде-е-елов России и мира, — продолжает голос. Струится вокруг меня, закручивается коконом, а я даже не понимаю, откуда он льется. — Что вы предпочитаете?

— Что-то покрепче, — срывается с губ.

— А сто-о-оит ли? — вытягивает голос, и мне становится не по себе.

Преодолевая изумление, я подхожу к прилавку и замечаю за ним невысокого старичка с горбатой спиной и приплюснутым носом. Бордовый жилет, стянутый на пояснице бантом, оттеняет его кремовую рубашку в полоску. Ну, точно: тролль из сказки.

— Такой молодке и покрепче? — продавец поднимает лохматую бровь и скрипуче, но добродушно хихикает. — Никак, случилось что? Подберу напи-и-иток, чтобы залить любое разочарование. Если оно, коне-е-ечно, стоит того.

— А если без лирики? — ухмыляюсь я собственной дерзости.

— Универсальное? — старичок трет гладко выбритый подбородок, и его искривленные артритом пальцы тянутся к стойке. — Попробуйте «Лабиринты разлук» — купажное сухое белое вино с легкими ванильными нотками. Специально для дам закупал, пользуется успехом. Или «Пороги страсти», если любите красное сухое… Никого еще равноду-у-ушным не оставило.

Он долго рассматривает сосуды на полке, а потом деловито тычет пальцем в бутыль темного стекла. На этикетке обнаженные мужчина и женщина занимаются любовью в непристойной позе.

— Фе, — высказываюсь я машинально.

— Ой, зря-а вы личико кривите! — продавец хлопает в ладоши. — Молодым сейчас только это и подавай! Берут, да благодарят потом. — Он хитро усмехается, и я словно вижу его юнцом. Но свет падает на его морщинистое лицо, и иллюзия рушится. — Но не хотите, как…

— Отчего люди такие… — шепчу, перебивая продавца, — ненадежные? Не внушают веры, совершают странные поступки, уходят в закат, ничего не объясняя?

— А-а-а, — тянет старик, и мне становится жутко. — Все понятно. Для обиженных у нас есть особое вино.

— Для тех, кого предали, вы хотите сказать?

— Для обиженных, — твердо возражает старичок. Чешет нос и ныряет под прилавок, ковыряясь на нижней полке. — Из черной вишни.

— Компот, что ли?

Продавец усмехается, и бутылка синего стекла стукается донышком о прилавок:

— «Страшная сказка». Лечит любые обиды и подсказывает му-у-удрые решения. Принимать на ночь, не больше одного бокала.

Касаюсь холодного стекла, и оно почти звенит под моими пальцами. Вот же невидаль: выбираю вино, как духи! С этикетки на меня смотрит зелеными глазами волк, и эта композиция куда интереснее предыдущей. Губы растягиваются в ухмылке. Один бокал — еще чего! Сегодня я планирую нализаться так, чтобы имя свое забыть! Даже если это пойло в синем стекле окажется первосортной гадостью.

— Наверное, его и возьму, — бормочу я, доставая карту.

— Вас устраивает цена-а-а? — тянет старичок добродушно.

— Плевать, — отрезаю я и набираю код. Мне и вправду все по боку. Как пить дать — аренду оплатить не смогу. Есть ли смысл экономить?

Продавец протягивает чек. Ненароком коснувшись моих пальцев, неожиданно поднимается. Наваливается на прилавок и смотрит на меня в упор. Насквозь просвечивает выцветшими серыми глазами, как рентген-аппарат — даже не по себе становится.

— Дар у тебя есть, — говорит он в конце концов.

— Вы о чем?! — сминаю чек в кулаке.

— Ска-а-азочница ты. — Он тянет по лицу стариковскую улыбку.

Разворачиваюсь и спешу к двери. Глупый подкат!

— Иногда хочется сделать их все кошма-а-арными, правда? — летит в спину. — Чтобы мир твою боль услышал. Не де-елай так, хорошо? Хорошо?! Сколько отдашь света, столько и получишь!

Не замечаю, как ноги выносят меня на улицу, в кусачие объятия января. Прячу бутыль в сумку и озираюсь, вспоминая, куда шла, и в какой стороне потерялся вход на станцию метро. Вижу только снежное марево да пестрые силуэты, тающие во мгле. Этот город все еще пугает меня лабиринтами улиц и выводит в незнакомые места. Не любит меня Москва, не принимает…

Почти десять лет прошло с той поры, как я сбежала. Ну, как сбежала… Мать приволокла отчима, и он начал относиться ко мне совсем не по-отечески. Я не нашла лучшего выхода, чем перевестись на индивидуальный план и свалить на большую землю. Не брезговала никакой работой. Приходилось трудиться и почтальоном, и кассиром, и санитаркой в больнице! Ждала окончания ВУЗа, как манны небесной. Но, получив заветный диплом, обнаружила, что экономисты в столице никому не нужны. Нужно было что-то менять.

Забавно, но куча попыток начать свое дело не дала мне ровным счетом ни-че-го, кроме ипотечной однушки в замкадье, которую я без проблем взяла бы и будучи рядовым специалистом государственного банка. Были у меня, конечно, и периоды расцвета, но падения непременно становились громче. Однажды мне даже пришлось продать нажитую непосильным трудом иномарку, чтобы покрыть долги рухнувшего бизнеса. Но танцевать на граблях я продолжала, как непуганная. Верила: если долго мучиться, можно стать виртуозом. Вот и вся моя глупая жизнь. Одним словом, если ты опустился на дно, и тебе стучат снизу — это я.

Вваливаюсь в квартиру на тринадцатом этаже и сразу же бросаю пуховик на пол. С прошлого августа я не люблю заглядывать в массивный зеркальный шкаф для одежды. С тех самых пор, как Олег смылся из моей жизни — то ли с позором, то ли с радостью — и одна его сторона осталась сиротливо-пустой, как лишенный кожи скелет.

Ботинки летят в угол, раскидывая по линолеуму комья снега и песка. Когда живешь одна, можно позволить себе все. Швыряться обувью, оставлять одежду, где приспичит, колотить подушки, представляя попеременно то Олега, то Эльку. Не тратиться на дорогой ремонт, не закупаться продуктами на три недели впрок, не устраивать влажную уборку по семь раза на дню, не собирать мужские носки с паласа, не драить пивные кружки за чужими друзьями. Прекрасный тайм-менеджмент!

Выуживаю бутыль из сумки и, наконец, включаю свет. Глаза волка на этикетке горят и сияют, будто два изумруда. Экий маркетинговый ход! Специально для таких романтичных дурочек, как я! Ну ладно, хватит слезливого самоуничижения. Главное, чтоб пойло вкусным оказалось. Какое уж оно там? Вишневое?

Пробка под напором тюбика жидкой помады идет легко. Проваливается в бутылку с характерным чпоканьем, и нос щекочет терпкий аромат. Вишня… Такая спелая и красная, что аж черная. Память рисует перед глазами налитые ягоды на гибких ветвях, совсем как в деревне у бабушки в пору беззаботного детства. Когда не было ни похотливого отчима, ни афериста Олега, ни Эли.

Густая жидкость алеет кровью и пахнет детством. Глоток — и вишневая сладость течет в горло, согревая сердце. М-м-м! С Элькой дегустировать вино было бы интереснее.

Глоток — и обжигающая волна врывается в грудь. Потолок плывет в дымном мареве, а мне хочется хохотать. Может, не стоит сердиться на Эльку? Она ведь трех детей поднимает, вот и вертится, как может.

Глоток — и огни за окном качаются и плывут. Сливаются в большое озеро, застилают глаза, тянут ко мне щупальца лучей. И мне снова тепло и светло. Как в детстве: там, где вишня клонит ягодные ветки и дощатый бабушкин забор.

Не больше стакана? Это почему? Я жадно облизываю горлышко бутылки и делаю глоток. Снова и снова.

Глоток — и завтра кажется радужным. У меня все еще впереди: где наша не пропадала?!

Глоток — и тоска уходит. Хорошо, что Олег вовремя показал себя с плохой стороны. И что я нашла силы предъявить ему это.

Глоток. За что я там на Элю злилась?

Еще глоток. Голова идет кругом, а душа — вразнос. Хочется танцевать, только на ногах не удержусь. Не привыкла я пить, а особенно — столько и сразу.

Глоток — и кажется, что щупальца огней подступили ближе, а потолок надвигается на меня белой стеной.

Роняю голову на сложенные руки. Ухмыляюсь, будто сытый кот. Наступающий сон мягкий, молочно-белый и густой. Только бы проснуться завтра!

Вкус вишни — полный и чуть горьковатый — остывает на губах, а белый туман завоевывает кухню. И меня тянет в его седые объятия. Невыносимо.

Глоток… и сердце сжимает железная лапа. А ведь в магазине глаза волка не светились!

— Не спи, красавица! — заискивающий голос кажется знакомым. — Проспишь мои деньги!

По щеке, порождая волну мурашек, скользит горячий язык. Прерывистое дыхание колет и греет кожу. Поцелуи очерчивают подбородок, спускаются по шее, и, минуя ключицу, застывают на груди. Чужой рот втягивает сосок и терзает его, покусывая. От горячих волн истомы, бегущих по телу, становится не по себе. Я тону в нежности, пьяная от порочных желаний.

— М-м-м… — задыхаясь, выгибаюсь навстречу. Все еще в полусне. Нет ничего приятнее, чем проснуться от ласк. Особенно когда они так настойчивы и нежны.

— Хватит спать. — Губы отрываются от груди, и нежную кожу обдает неприятный холод. — Мы можем провести время куда интереснее. Ты ведь не возражаешь?

Сильная и уверенная рука стискивает грудь, выкручивая сосок. Неровно вскрикиваю, когда ее сменяет язык, а пальцы отправляются блуждать по моему животу. Дразнящими прикосновениями спускаются ниже, властно раздвигают бедра и проникают между ними. Ласкают так, что снова хочется закричать и податься навстречу. Летать, трепетать, отдаваться…

Стоп! Что происходит?! Я же засыпала одетой! За… столом!

Вздрагиваю, и разгоряченную кожу щекочет мороз. От подступившего страха не дышится. Совсем. У меня уже полгода нет мужчины! Кто бы это мог быть?

Значит, пока я спала, кто-то проник в мою квартиру. Вытащил меня из-за стола, раздел, уложил на кровать и принялся насиловать, пользуясь моим беспомощным положением.

Новая догадка бьет по голове, и настойчивые прикосновения ниже пояса становятся почти неощутимыми. Да кто же так нежно насилует, будто юнец в первую брачную ночь, что до тела невинной невесты дорвался?!

Как же страшно открывать глаза!

Настойчивые, но нежные прикосновения распаляют, а я пытаюсь собрать мысли в кучу. Ни одна из версий не проходит проверку. Остается одно: мне это снится. Тогда почему все так реально: от душистого деревянного запаха до болезненного томления внизу живота?!

— Не стесняйся, крошка, — незнакомец прижимается ко мне, и я чувствую, что он готов продолжать. Напряженный, каменный, горячий. — Доверься…

Нет, это уже слишком!

Распахиваю глаза и в секунду понимаю, что я не у себя дома.

Комнатка совсем крошечная: вешалка для одежды у входа, нелепый пуф у стены и огромная кровать. Такая гигантская, что целая армия первосортных самцов поперек поместится! Надо мной висит деревянный потолок, перечерченный грубыми балками. Почти как в деревне, только изысканнее, аккуратнее. Квадраты света пляшут по доскам, складываясь пополам там, где потолок переходит в стену. Витиеватые цветы щурятся и строят рожи с подстаренных обоев.

Что же получается? Меня похитили?!

— Какого черта?! — вскрикиваю я и сажусь на кровати, ненароком угодив коленкой во что-то твердое. Боль бежит к кончикам пальцев. Взвыв, поджимаю ноги.

— Ай-й! — на другой край кровати, раскидывая шлейф кудрявых волос, перекатывается хлипкое мужское тельце. Судя по тому, что тельце закрывает ладошками лицо, мой удар пришелся точно в подбородок.

— Какого хрена? — вырывается изо рта. Хочется сказать грязнее, да разобраться бы для начала, что произошло.

— А-а-ай, — отвечает тельце жалобно.

— Сейчас доайкаешься!

— Уф-ф-ф, ну за что?

— Это весь твой словарный запас?! — выкрикиваю я до боли в связках.

— Что я не так сделал-то?! — тело елозит ногами, скатывая белье. — Зря цацкался с тобой?

Протираю глаза — нет, не сплю. Для верности за руку себя щипаю. Боль отрезвляет. Надо смириться: это не страстный сон, а страшная явь. Я стою без одежды в незнакомой комнате, и мной пытается завладеть какой-то хиляк!

Нет уж, не бывать этому!

В ярости срываю с кровати простыню. Ткань трещит и стонет, обнажая полосатый матрац. Наспех обматываюсь лоскутом, заслоняя наготу.

— Объясни-ка мне, — начинаю, едва сдерживая желание накостылять тельцу по первое число, — что здесь происходит?!

— З-зачем же так, Элен? — тельце трет подбородок, так и не показывая наглого личика. — Я же обещал, что в первый раз исполню все твои капризы! Сказала бы, где я оплошал, да и все!

— Куда ты меня притащил? — вопросы рвутся наружу, и я уже не могу себя контролировать. — Ты знаешь, что на чужую территорию не суются без приглашения?

— Но это же не твой дом, Элен, — жалобно голосит незнакомец. — Твой дом — в глуши, за кольцевым объездом. Поди, уже лес на его месте вырос.

— Но ты же меня уволок оттуда?

— Элен, да что с тобой? — незнакомец поднимает лицо, переворачивается на смятой постели, не стесняясь наготы, и я понимаю, отчего его голос показался мне знакомым.

— Олег?! — от неожиданности едва не падаю на пол. Вглядываюсь в лицо мужчины, не в силах поверить глазам. Он самый, гад. Хитрый прищур из-под густых русых бровей, дерзкий изгиб тонких губ да волосы мышиного цвета, что он стрижет почти под корень, дабы не стали заметны кудри.

Стоп. С середины августа его патлы никак не могли до плеч отрасти! Или это не Олег, или…

— Откуда мое имя знаешь?! — лицо незнакомца становится озадаченным. Он начинает суетиться, наспех прикрываясь одеялом и остатками простыни.

— Но мы же… — начинаю подбирать слова.

— Ты из Олы? Признавайся, девка!

— Кого девкой назвал?! — крик переходит в истошный вопль.

Может, это какая-то ошибка?! Цепляю краем глаза зеркало на стене: нет, как есть, истина! Отражение-то мое, разве что, чуть стройнее, но это, должно быть, стекло искажает. Светло-русые волосы ниже плеч, глаза пугающего льдистого оттенка, гладкая молочная кожа. Уж себя-то я всегда узнаю!

— Ты из Олы сюда примчалась?! — повторяет Олег, заворачивая остатки простыни вокруг бедер. Кровать жалобно скрипит, когда он отрывает хлипкий зад от матраца. — Признавайся! Только там меня так… тьфу!

— Олег, Олег, о чем ты вообще?! — ярость переходит в страх, возбуждение — в дрожь ужаса. Отступаю к стене, придерживая лоскут у груди. — Какая Ола?! Я из Саранска!

— Даже Империи не знаешь, девка, — Олег сплевывает и надвигается на меня. Мелкий, а с гонором исполина. — Нет такого города!

— Империи? — упираюсь голыми лопатками в стену. От страха и недоумения колотит. — Города такого нет? Что за розыгрыш?

— Кто подослал?! — Олег подлетает ко мне и смыкает ладонь у меня на запястье. Кожа трещит от боли. Пытаюсь оттолкнуть его — не поддается. Вот тумбочка дубовая: мелкий, а жилистый. Куда уж мне, хилячке…

— Уйди, брачный аферист! — дергаю руку, но цепкие пальцы не отпускают. Лишь глазенки Олега загораются едким пламенем, едва слышит последнее слово.

— Кто? — ухмыляясь, он сжимает мои руки сильнее. Кончики пальцев немеют и становятся холодными. — Отвечай!

Его фразы становятся бессвязными, голос заглушает странный шум за окном. Повинуясь инстинкту, поворачиваю голову и диву даюсь: в голубом, как лазурь, небе парит продолговатая капсула дирижабля. Адская машина вертится над верхушками сосен, как рыба, что корм ищет, а потом гордо уплывает за пределы видимости.

«Саранск? — едко вещает голос подсознания. — Нет такого города в Империи!» И да: я слишком стройная в этом зеркале. За ночь столько не сбросить, да и эффект искажения не спасет.

Руки Олега все крепче сжимают запястья. Он что-то разъяренно кричит в спертый воздух, но я уже не слышу. Лоскут, обхватывающий мое тело, сваливается к ногам, и я снова стою перед ним обнаженная. Только уже не стыдно: страшно. Выходит, или с ума сошла, или попала! Совсем как в женских романах… И то, и другое маловероятно. Ни то, ни другое ничего хорошего не сулит.

Надо что-то делать.

— Да, — говорю я неожиданно громко. — Подослали вывести тебя на чистую воду. Но кто — ты никогда не поймешь. А вот о тебе могут узнать.

И подмигиваю. Со всем елейным обаянием, коим природа наградила.

И тут он меняется. Будто кипятком окатили ниже пояса. Разжимает пальцы, отпуская меня, и, спотыкаясь, бредет к кровати. Падает на нее с размаху, и матрац издает пронзительный скрип.

— Что нужно? — отрезает он коротко.

А я не верю своему счастью. Здешние боги меня, определенно, любят! Вот и моя энциклопедия. Наверное. Потому что как выведать у Олега что-то, не подставляя себя, я не представляю.

Ой, да ладно! Где наша не бывала? Сжимаю пальцы, пытаясь обуздать панику. Пока все идет лучше некуда. В процессе разберемся.

— Что нужно? — повторяет Олег, а мне уже не по себе. Что, ну что с этого хиляка требовать? Горы золотые? Деньги? Интересно, каков курс евро в здешней Империи?

— Пока не решила, — улыбаясь так дерзко, как могу, подкрадываюсь к кровати. Изогнувшись, как кошка, сажусь рядом. А чего мне стесняться: почти год жили вместе. Он мне мозг сношал, что любит, а самому нужны были деньги. — Но не смей с виду пропадать. Все расскажу.

— Знаешь же, что не пропаду, Элен, — скалит зубы, как шакал. — И сколько задолжал Виктору. Кстати, прогневается, если узнает, что у нас с тобой дело ничем не кончилось. Или с самим Виктором хочешь?

Закусываю губу. Это уже интересно.

— Домой хочу, — бормочу озлобленно.

— Ты же знаешь, что это невозможно!

— Почему? — в сердце закрадывается страх. — Сейчас мы оденемся, спустимся, и ты на своем ведре с болтами домой меня отправишь. Подальше от этого гиблого места!

— Элен, это не смешно, — Олег неожиданно становится серьезным. Совсем как коллектор, что то и дело названивает по телефону. — Знаешь же, что он сделает тебе и мне, если пойдем на такое.

— Да кто «он»-то?! Зачем я вообще кому-то, кроме коллекторов, понадобилась?!

— Теперь так запела, значит? А чем ты думала, когда ему себя предложила? — Олег поднимает раздраженный взгляд. — Не обязана ж была вступаться за брата. Не ты же дел наворотила, а он!

Мороз сковывает горло и ползет вниз, к самому сердцу. Все внутри — сплошная глыба льда. Какой брат? О чем он?

— Говорили тебе, что пожалеешь, — продолжает бурчать Олег. — Но тебе же приключения подавай. А теперь поздно уже. Улетел дирижабль, умчался паровоз, поздно махать руками.

Слушаю его вполуха, пропуская слова и звуки, а глыба внутри становится еще плотнее. Я сама — цельный кусок льда. Арктическая вечная мерзлота. Расколоти — не сумеешь.

— А еще… — продолжает он с долей ехидства.

— Бесишь, — отрезаю я, двигаясь к вешалке в углу. — Заткнись, пожалуйста! Розыгрыш не удался! Просто смирись, что остался ни с чем! Мы расстались с тобой, и точка!

Перебираю одежду. Кто-то свалил ее так небрежно, что она походит на тряпки. Мужские брюки странного покроя, рубашка в мелкий цветок, платье в пол… Стоп. Платье?! Когда я в последний раз платье надевала?! На выпускной в школе?!

Сомнений, впрочем, быть не может. Платье скроено точно по моей фигуре — той, что из зеркала. И цвета моего любимого: кораллово-розового.

Поднимаю платье, и следом к моим ногам падает белье. И где он такое заказал?! Женщины давно такое не носят, а эти панталоны явно фабричные! Что ж, если нет лучшего варианта…

— Я тебя, гада, сейчас в полицию сдам! — рычу я и натягиваю отвратительный жесткий бюстгальтер. Странный материал приплющивает грудь, но не держит. Грубые завязки извиваются меж лопаток, как змеи.

— Еще одну глупость сделать решила? — выдавливает Олег. — В добрый путь, Элен.

— Прикрылся б хоть!

И кто только придумал такой идиотский фасон? И вообще, раскраивая платье, надо оставлять запас для пирож… дыхания! Кажется, вдохну — и материя затрещит по швам.

— Где сумка? — отпихиваю вешалку, и она бухается на ковер. Смешные лоскуты нелепых нарядов танцуют в воздухе.

— Какая сумка, Элен?

— Моя! С документами и деньгами.

Олег манерно прикрывает рот ладонью, как средневековая девица. Наглые глаза смеются. Надо мной, точно говорю!

— Куда запрятал, мошенник бездарный?

— Не привыкла еще, Элен? — смешливо проговаривает Олег.

— Ненавижу!

— Любишь-ненавидишь, — с наслаждением мусолит он, — а что-то менять поздно. Сама предложила, сама подписалась. Согласись, «сама обиделась» в этом ряду смотрится как-то нелогично.

— Замолчи!

С раздражением распахиваю дверь и вылетаю в узкий коридор. Ох, ответит мне Олег за дурацкие шутки! Не иначе, как мстит за то, что на кредит раскрутить не вышло! Аферюга подлый…

Одна сторона коридора заканчивается глухим тупиком. Лишь полоса бордовых обоев с золотистыми бордюрами, да и только. Прямо роскошь девяностых. Форменное дурновкусие.

Вернувшись назад и пройдя в другой конец коридора, я нахожу лестницу. Широкую и извитую, с витиеватыми решетками перил и полосами ковровой дорожки поверх ступеней. Лестница спускается в просторную гостиную с пышными диванами и администраторской стойкой. Пахнет тут мерзко: старой мебелью, деревом и мужским потом. Что за местечко злачное? Ничего, вот обращусь, куда нужно, и эту квестовую комнату прикроют!

— Ты куда, Элен? — из-под деревянной стойки выныривает светловолосая девичья голова с кудряшками.

— Мы знакомы, чтобы вы мне тыкали? — цежу сквозь зубы.

— Что? — девица роняет ключи и открывает ротик.

— Если этот охламон сказал вам, что за этот нелепый аттракцион плачу я, — оглядываюсь, подмечая, не спускается ли кто с лестницы, — то знайте, уговора не было. Он втянул меня в этот бедлам, ничего не объяснив. Мне не понравилось. И я постараюсь, чтобы у вас были проблемы!

Блондинка кашляет, давясь воздухом. На лице ее смесь удивления и отвращения.

— А сейчас я ухожу, — говорю так громко, что девушка отступает к стене. И мне ее даже жаль. — И молитесь, чтобы завтра я остыла и не пошла куда надо с заявлением!

— Да ты что ж, Элен, — шепчет девушка, вытаращивая глаза. — Давно уж никто не молится.

Но я уже не слышу. Разгоряченно топая, собираю тонкий ковер складками. Толкаю дубовую дверь, и…

Заперто!

— Мне плевать, что время не закончилось, — колочу кулаком в лакированную древесину. Пальцы болят и ноют, кожу распирает жар. — Выпускайте!

— Так нельзя тебе, пока не… — верещит блондинка.

Ничего не желаю слышать. И слушать. Тщетно барабаню по двери, но лишь кулаки отзываются болью. Не поддается, проклятая. Ни на йоту.

— Что случилось? — незнакомый голос разбавляет накаленную атмосферу. Звенящий, как кубик льда. И хорошо: я уж думала, сварюсь.

— Элен снова не в себе, — комментирует блондинка. Я слышу, как звенят ключи. — Вчера плакала и сокрушалась, а сегодня на волю рвется.

— Ну, в ее положении это сложно, — голос приближается, и кто-то кладет мне на плечо руку. Длинные ногти колют кожу. — Элен, может, настоять тебе мелиссы?

— Да заткнитесь вы! — кричу, безвольно роняя руки, и оборачиваюсь. Передо мной — женщина лет пятидесяти с каштановыми локонами и пышными телесами. — Хватит розыгрышей! Хватит! Я не намерена больше это терпеть!

Звонкий шлепок рвет тишину, а потом щеку ошпаривает. Да так, что с губ срывается жалобный писк. Бьет пышнотелая. Да как: будто я утопленница, а она мне сознание возвращает. Она что-то говорит, отчаянно шевелит губами, но я не слышу. Саднящая боль оглушает, голова звенит. Безвольно, как в мексиканских сериалах, сползаю по двери. Пышное лицо женщины крадут облака забытья.

Это не сон.

В прозрачном бокале горит рубином малиновое варево. По небольшой деревянной кухне летит соблазнительный аромат сухих ягод и нежной мяты. Пышка доливает в чайник кипятка, и он тут же схватывает сухие листья, превращая в мягкие тряпочки.

— Пей, — говорит она участливо.

Растираю слезы по лицу и шмыгаю носом.

— Я домой хочу!

Пышка стучит о стол донышком чашки. Требовательно, звучно. И кажется, что воздух вокруг взрывается от каждого удара. Пышку зовут Аврора. Она весьма заботлива. Больше морду бить не стала. И до кухни дотащила, и слезы обтерла, будто дочери, и чайник закипятила тут же.

— Элен, — говорит она, когда я прекращаю выть и стонать. — Ты, конечно, отправишься домой. Но не сейчас. Нужно отработать все и отдать Виктору долг.

— Я ничего не понимаю. Почему?

— Жар? — Аврора приподнимается с полированной табуретки и демонстративно щупает мой лоб. — Или бред?

— Почему… эээ… несправедливость такая?! — пытаюсь исправить положение. Язык мой — враг мой!

— Ну, знаешь что?! — дамочка злится. Покусывает губы, как кролик голодный. — Я от контракта, в отличие от тебя, не отступала! Ты не голодна, одета, используешь выходной и спишь до полудня!

Морщу лицо. Из глубины малинового напитка, как из зеркала, на меня таращатся большие светлые глаза. Контракт? Тот, что делает меня рабыней?! А что, если…

— Можно я еще раз прочитаю условия? — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Но руки предательски дрожат, будто с похмелья. Хотя, если вспомнить вчерашний вечер с бутылью вина, неудивительно. А был ли этот вечер?

— Короткой памятью страдаешь? — Аврора недовольно морщится.

— Стрессом страдаю, — поправляю я. — И вообще: душой страдаю и сердцем. Как не поймешь?!

Аврора молча встает из-за стола и выходит. Возвращается через минуту с большой картонной папкой в руках. Развязывает бечевку, и на стол вываливаются желтоватые листки. Некоторые свежие, иные — с такими потрепанными краями, что страшно в руки брать.

— Так, — бормочет она, перебирая бумагу. — Альперо, Бацовски, Берхер… вот! Берес! — двигает ко мне одну из бумажек.

Всматриваюсь в текст. Буквы четко пропечатаны на машинке. Кто-то давил клавиши с таким усердием, что на месте точек остались крошечные дырки. Договор. Только вот имя в нем стоит не мое.

— Элен Берес? — произношу, не веря глазам. В миру-то я Елена Березина.

— Только попробуй сказать, что память потеряла, — шипит Аврора, сжимая ладонь в кулак, и я понимаю: шутить она не намерена. Еще ударит снова. Я потираю разгоряченную щеку и отстраняюсь на всякий случай. — Были тут такие. Это не оригинально. Лучше выпей чайку, успокойся. И подумай о своем будущем. О том, как быстрее стать свободной.

— С целью взыскания задолженностей семейства Берес, — читаю я вслух, а в жилах стынет кровь, — Элен Берес направляется на добровольную отработку в бордель госпожи Авроры. При этом пятьдесят процентов от заработка госпожи Берес передается господину Виктору Шу в счет погашения задолженности, тридцать процентов — госпоже Авроре, десять процентов — в счет оплаты коммунальных услуг борделя… Это что, шутка?!

— Ты вообще договор читала прежде, чем подписывать? — моя новая знакомая переворачивает листок. На обратной стороне красуется размашистая подпись. В том, что она — моя, нет никаких сомнений.

— Вот попала, так попала, — бурчу себе под нос.

— Так, Элен, — тут же перехватывает Аврора, — я не поняла. Ты отрабатывать сюда пришла или ныть? До подписания контракта я тебя силой не держала. Теперь — придется. Мне казалось, что ты приняла взвешенное решение.

— Иногда о своих решениях приходится жалеть, — отвечаю я, а сама проглядываю текст договора. Ничего радужного: прогулки раз в сутки в огороженном саду в сопровождении Авроры, никакого права отказывать клиентам в сеансах любви, пользование душем, исключая рабочие моменты, строго по расписанию. Обнадеживает лишь то, что я могу прогнать клиента, не возвращая денег, в том случае, если он предложит что-то опасное для моего здоровья. Это самое «опасное» перечислялось длинным списком в конце договора. Тьфу ты! Госпожа Аврора знает толк в извращениях!

— Теперь ничего не изменишь, — говорит Аврора твердо. — Но, признаться, я была удивлена, что ты поручилась за Арсена и его долги.

— Арсена?! — я вскрикиваю. Сердце пронзает накаленная игла.

— Плохой у тебя брат, Элен, — Аврора хмурится. — Непорядочный. Мать с отцом в могилу свел, и тебя сведет. Попомнишь еще мои слова. Беги от него, покуда не поздно. Освободишься — и беги.

— Ар-сен? — повторяю по слогам.

У меня был младший брат — улыбчивый белокурый мальчишка. Арсений Березин… Там, в Саранске. Я почти не помню его: маленькая еще была, когда все произошло. Арсению было два года, или чуть больше, когда он заболел. У него поднялась высокая температура, и он весь, с ног до головы, покрылся красными пятнами. Мама уехала с ним в больницу, позвав бабушку пожить у нас, а вернулась уже одна. Она говорила мне, что Арсений в гостях у второй бабушки, в Зубовой Поляне, до тех пор, пока я сама обо всем не догадалась.

— Арсен, Арсен, — передразнивает Аврора злобно.

— Арсен олух! — выцеживаю я только для того, чтобы что-то сказать. Если Арсений так плох на самом деле, то Бог знает, кого забирать. Только вот в этом мире он просчитался.

Отпиваю рубинового варева, и терпкий вкус играет на языке. Нужно искать во всем хорошее. У меня будет свобода! Рано или поздно, но будет! Разве это не сказка?!.

Тьфу ты…

— Аврорушка, для меня есть работа? — в кухню вальяжно проходит, цокая высокими каблуками… Эля? Только на ней платье в пол, хотя она их никогда не носит, и затянутый корсет, что подчеркивает ее пышную грудь. Темные пышные волосы приподняты у висков, завитые кудри свисают на худые плечи. Она — и не она.

Уже не показываю удивления: лишь глотаю подступившую к горлу горечь. Неужели Элю тоже затянуло в этот кошмарный сон? Но как?

— Сегодня к ночи ближе приедет раммон Граб, — Аврора поворачивается к Эле — или не к Эле, — Ты знаешь, как он любит. Сделай так, чтобы мне не пришлось краснеть перед высшим светом.

— Пф… Можно подумать, ты когда-нибудь краснела? Разве что, не из-за меня, — подруга чинно проходит мимо меня, насыпает зерна кофе в небольшую ступу и долго молотит их деревянной толкушкой. — А эта что как голодный оборотень сидит? Первый клиент запросил слишком много блаженства? — она смотрит мне в глаза, и ехидная улыбка гуляет по ее светлому лицу. Эля никогда так не улыбалась. У подруги улыбка теплая и искренняя, а у этой — змеиная.

— Да помолчи ты, Эвира! — Аврора хлопает ладонью по столу, и чашки со звоном подпрыгивают. — Как будто не помнишь, какая сама сюда пришла! — А потом переводит взгляд на меня: — У вас ведь все получилось с Олдесом?

— С Олдесом? — я мнусь, пока не понимаю, что Аврора имеет в виду Олега. Вот же гад ползучий, даже имя настоящее скрывает. Аферист он и в Африке… тьфу, в Империи аферист. — Да, да, все нормально.

— Ну, если ненормально… — Эвира подходит ближе и кладет худющую руку на мое плечо. — Я могу подсказать, как лучше, чтобы не было конфуза.

Смотрю снизу на подругу и не верю ушам и глазам. Она говорит о помощи, а звучит почти так же, как «я тебя ненавижу». А после ее предательства — это смотрится весьма впечатляюще. Что за театр они тут устроили? Хотя мысль о том, что я во сне или в другом мире уже крепко засела в голове. Я даже не удивлюсь, если здесь и другие мои обидчики найдутся.

— Эвира — лучшая из моих девочек, — подтверждает Аврора. — Наши гости за нее бьются, но не каждому дано оплатить ночь с ней.

Сцепляю руки в замок, чтобы скрыть дрожь, но они все равно трясутся. Не получается представить Элю куртизанкой, как ни стараюсь. Даже когда вижу ее перед собой — не выходит и все! Это какая-то ошибка!

— Будешь работать от души, — тянет Эвира и снова улыбается наискосок. — Будет и тебе теплое местечко в нашем мире. Я пока пройдусь, Аврора, — она оставляет чашку кофе на столе, нетронутую. Будто заходила позлословить, а не выпить утренний напиток.

Я выворачиваю шею. Это и правда отражение моей подруги: замужней матери троих карапузов? У меньшего я даже крестной стала. А где теперь ее дети? Муж? Неужто она всем пожертвовала ради наживы? И почему я не удивлена?

Взгляд скользит по двери, что захлопнулась за Эвирой, а затем замирает на стене, где вместо ламп висят старинные канделябры. А за окном качается толстое пузо дирижабля. Дирижабля?!

— Кто-то прилетел, — Аврора смотрит через плечо на огромный баллон за окном. — Как всегда. Могли бы и по телеграфу предупредить, как культурные люди. Вот ищи теперь им девочек средь бела дня, когда все своими делами заняты!

Телеграф? Я едва не выплевываю рубиновое зелье. Ну, ничего себе, какая роскошь!

Аврора торопливо собирает договора в папку. Пылинки вертятся вокруг нее золотыми светляками. Туда же летит и мой контракт: самый новый, увенчанный слишком знакомой подписью.

— Отдыхай пока, — бросает она на ходу. — Пойду приму гостей и найду им девочек.

— Но там… — иду следом и судорожно вспоминаю, что в моей комнате остался бывший. Зря волнуюсь — Олег тут как тут! Поворачиваюсь к лестнице и сталкиваюсь с ним взглядом. Он подмигивает, поправляет воротник и, махнув Авроре, уходит на улицу. С ним на входе разминается другой мужчина: крепкий и темноволосый. Он бросает на меня беглый оценивающий взгляд, быстро скидывает белоснежные перчатки и осторожно целует Авроре руку.

— Госпожа, простите, что без предупреждения. Мне бы чистую и спокойную девушку. Побыстрей, я в городе на несколько часов. Плачу щедро, — поднимает голову, короткие волосы подскакивают и топорщатся. — Новенькая? — кивает в мою сторону.

А я прячу глаза и отворачиваюсь. Одна мысль о том, что госпожа Аврора подложит меня под незнакомца пугает и заставляет сердце останавливаться.

— Элен у нас со вчерашнего дня, — елейно, но тихо говорит Аврора. Но я все равно слышу, и меня трясет. — Хорошая девушка, но у нее пока мало опыта.

— У нас еще свободна Мейзи, — почти перебивает его Аврора, и я готова ее расцеловать в этот момент. — И Алесса. Я помню, Алесса нравилась вам, роан Михаэль.

Он чуть наклоняет голову и рассматривает свои длинные пальцы, а я прячу взгляд. Мне так стыдно, что хочется раствориться в воздухе пылью.

— Я озвучил свое желание, — говорит пришлый спокойно, и от жесткой хрипотцы в его голосе у меня под коленями начинает болеть. — И Алессу мне больше не предлагайте, она мне не по нраву. Я не так часто у вас бываю, не будем тратить время, — он расстегивает строгое пальто с высоким воротом и больше не смотрит в мою сторону.

На несколько секунд вокруг воцаряется пугающая тишина. А потом в уши, как отвертка, ввинчивается голос Авроры:

— Элен, детка, познакомься с роаном Азаром!

Вдыхаю запах малиновых листьев и мяты. Выдыхаю. Снова глотаю воздух. Мельком поглядываю на окно, затянутое сеткой кованой решетки. Не сбежать от своей горькой участи. Ну, ничего! Я покажу этому парню такой сеанс любви, что дорогу сюда забудет!

Натянув улыбку, выбегаю к двери. Делаю реверанс, и глаза госпожи Авроры от изумления ползут на лоб.

Девушка, что коротает время у администраторской стойки, вручает мне ключи от комнаты. Аврора провожает нас взглядом полным недоумения и страха, я это чувствую лопатками. За свой авторитет печется? Вот я ей сейчас сделаю. И договор. И извращения. В одном флаконе.

Поднимаюсь по лестнице, стараясь видом не показывать испуга, а сама вслушиваюсь в шаги мужчины за моей спиной. Холодно ступает, уверенно. Точно знает, что ему нужно. Наверняка высокого о себе мнения и убежден, что любая встречная будет перед ним челом бить, умоляя о ласке. Размечтался! Любая встречная — может быть, я — нет. В следующий раз умолять будет, чтобы его от меня отвадили, как от некой Алессы!

Дверь за спиной щелкает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не подпрыгнуть. Неужели это на самом деле происходит? А если он силой меня… Заказчик мужчина крупный, выше меня на голову, если скрутит — мало не покажется.

Я стою в центре комнаты и, заламывая пальцы, гляжу на заправленную постель и вдыхаю назойливый запах мокрого снега. И откуда этот аромат здесь взялся: окна-то задраены наглухо. Все сделала Аврора, чтобы я не убежала.

Теплые пальцы касаются моих плеч и настойчиво скользят вниз, огибая предплечья и замирая на лопатках.

— Раздевайся, — тихий голос пролетает мимо виска и заставляет меня дернуться.

А я стою, остолбенев, и в голову ничего не идет. Вокруг — та же комната, в которой я очнулась, но кто-то оперативно перестелил постель и приволок в крохотный свободный уголок прозрачный столик с вином, фруктами и бокалами. «Страшная сказка» — гласит золотая гравировка на бутыли синего стекла, но вместо белого волка на этикетке красуется старинный двухэтажный дом.

Страх пронзает меня, как разряд тока. Поднимается от пяток к макушке, и я вздрагиваю, вырываясь из объятий гостя. Подхожу к столику и хватаю откупоренную бутылку. Та же холодная синева стекла. Тот же запах вишни из горлышка…

Что происходит?!

Оборачиваюсь. Мужчина снимает пальто и не глядя бросает его на вешалку в углу. Буравит меня взглядом исподлобья. Разноцветным: одна радужка, как золотой песок, а вторая — как темное вишневое вино. Разве бывают такие у людей?

— Хочешь выпить? — он подходит ближе и, будто случайно скользнув по пальцам, забирает бутылку. Смотрит на меня и наливает в бокал немного вина. Сначала вдыхает аромат ягод сам, прикрыв глаза, а затем протягивает мне. — Только немного.

Терпкий вишневый запах разливается в воздухе, пьяня и дурманя. Мешается с ароматом зимы, и воображение послушно рисует кроваво-багряные ягоды на снегу. Осторожно подношу бокал к губам и делаю глоток. Теплота обжигает грудь и накрывает плечи. Нет, мне не страшно. Мне странно.

Роан Фазан — или как там его Аврора назвала — пьет медленно, смакуя каждый глоток. Оторвавшись от бокала, облизывает губы и вопросительно поглядывает на меня.

— Я не хочу заниматься любовью, — говорю твердо. Алкоголь будит во мне другую Лену — смелую и дерзкую. — Не сегодня и не завтра. Ни с вами, ни с кем бы то ни было.

Он ухмыляется и, наклоняя бокал, любуется переливами напитка.

— Монашек у Авроры нет, — заключает наконец. — Этим мне и нравится ее бордель. Девочки всегда приличные и не болтают лишнего. Ты особенная? — ставит бокал на столик, медленно, будто дразнится, и идет ко мне.

И не думаю пятиться. Врагу нельзя показывать страх. А когда от этого зависит твоя жизнь — и подавно.

— Если я не хочу, — говорю твердо, — то и не буду. Вам следовало выбрать другую девушку.

— Ты не имеешь права мне отказывать, — тянет он улыбку и встает совсем рядом. Запах снега и холода прорывается вперед, и мне кажется, что его каштановые волосы мерцают снежинками. — Я тебя не обижаю. Правила знаю на отлично, — он замолкает. На лицо опускается странная маска усталости и безразличия. Мужчина подхватывает пальцами завязки моего бюстье и тянет на себя, будто жизнь мою распускает. Толкает меня к кровати и, ловко заставляет лечь. Смотрит. Долго смотрит на мои плечи, прижимая своим весом, скользит взглядом по лицу и замирает на губах. А я вдохнуть не могу от возмущения и…

Нет, нет, я ничего к нему не чувствую. Это просто глупое недоумение выбило меня из колеи. Оттого и сердце так колотится.

Согнув руки, упираюсь в его грудь:

— Я не имею право отказывать, — шепчу почти ему в губы, и от его близости и запаха морозной вишни становится дурно, — но имею право поколотить вас. Об этом в договоре ничего не сказано.

Тихий смешок скользит по щеке.

— Получишь штраф за вредность, — тиски становятся крепче, а его дыхание ближе. — Мне даже нравится, что ты ломаешься. Будто это у тебя в первый раз, — золотая радужка привлекает внимание, а бордовая пугает. Густые ресницы качаются и переливаются на солнце. Мужчина щурится и, скользнув рукой вдоль зажатого тела, забирается под ослабленный корсет. Придерживает мои кисти, будто боится, что выкину лишнее и шарахну в его дерзкий нос. Не доверяет, но берет свое.

— Роан Фазан, — проговариваю, когда его ладонь накрывает грудь, и по телу начинает течь настоящий жар. — Вы ничего от меня не добьетесь.

Голос звучит сипло и жалко, будто ларингит за горло схватил. Мне уже не до смеха. С каждым прикосновением все страшнее: кажется, он не намерен сдаваться. Но и я не отступлю, пусть даже не надеется!

— Правда? — густая бровь ползет вверх, а голова опускается. Дыхание обдает щеки жаром. — Я очень голоден, мне нужно это сейчас. И я — роан Михаэль Азар, запомни, — сухие губы касаются моих губ, язык настойчиво проталкивается вперед, мечется по деснам и пытается завладеть моим ртом. Стискиваю зубы со всей дури, и, когда заказчик зажимает грудь ладонью, безвольно вдыхаю и пропускаю его внутрь.

Он властно целует меня, наполняя своим сумасшедшим вкусом, а я и глаза распахнуть боюсь. По коже бегут мурашки, а перед опущенными веками мечутся звезды. Он знает толк в ласках, но кто я такая, чтобы внимать капризам предающего тела?! Со стоном разрываю поцелуй и сжимаю зубы. На губах остывает его порочное дыхание…

— Нет!

Он молчит и улыбается. Ведет пальцем по моим губам и очерчивает их форму. Вторая рука разогревает кожу под корсетом, заставляя меня паниковать. Как скинуть его, если он как глыба?

— Кровь, — говорю резко и неожиданно и указываю пальцем на его лоб.

Он раздувает ноздри, смыкает губы кривой полоской и сильнее меня прижимает к постели.

— Я — волк, чувствую кровь за пару километров. Обмануть решила? — его рот раскрывается, пропуская острые клыки, а овальные зрачки сужаются, превращаясь в вертикальные полоски.

От ужаса вжимаюсь в кровать, позволяя роану Азару навалиться на меня сильнее. Не бывает такого! Не иначе, как веселое винишко галлюцинаций подкинуло. Зажмуриваюсь, пытаясь отгородить себя от ужасающего видения, но когда снова открываю глаза, оно не исчезает! Те же клыки, тот же безумный взгляд, от которого дрожь пронимает. И тело. Его тело будто стало горячее. Налившиеся мышцы подтверждают, что отступать он не намерен. Он хочет заполучить меня. Всю. Сейчас…

Но кто сказал, что я просто так сдамся?!

— С тестем я кино смотрел — чуть не офигел, — начинаю я петь так громко, что в голове звенит. — Оборотень там один прыгал и ревел. «Эт, конечно, все брехня», — мне промямлил тесть, но докажу я вам, что они есть, есть, есть, есть! Вот лично я, как подопью, то превращаюсь в большую свинью!

Его зрачки расширяются и возвращаются в свою привычную форму за секунду, а мужчина взрывается хохотом.

— Что с тобой? — смеется роан и вытирает выступившие слезы. — Заплачу вдвойне, если ты мне еще споешь, но сначала… — он смотрит на меня серьезно и приподнимается на руках. Прищуривается и кусает губы. Внезапно вытягивает руку из-под корсета и, смущаясь, отворачивается. — Да ты напугана, как кроль, и сердце стучит похлеще, чем у котенка.

Но мне не нужна жалость. Сама себя пожалею. Воспользовавшись смятением Азара, качусь к изголовью кровати, придавая своему телу ускорение. И, едва он подается в мою сторону, вскакиваю и отбегаю к окну:

— Извините, что испортила вам день, молодой чело… кхм… роан Фазан. Вам просто не повезло.

Он качает головой и хмурится. Встает с кровати и методично поправляет рубашку, заправляет ее в узкие брюки и замирает у окна.

— А кто тебе день испортил? — говорит он, глядя на улицу. Отрешенно и холодно, будто не целовал только что и не требовал близости. Грациозно поворачивается, складывает руки на груди и ждет ответа.

Я фанатично разглядываю его лицо. Разноцветные глаза, что издали совсем не пугают; чувственные губы, которые так приятно целовать. Хотя бы в этом я могу себе сознаться: роан Азар мне нравится. Может быть, я даже влюбилась бы в него при других обстоятельствах. И в другом мире.

— Сегодня все перевернулось, — говорю я неожиданно. — Я не хотела очутиться здесь. Мне жаль.

— И мне жаль, — говорит он натянуто и проходит к двери. Подхватывает небрежно пальто и, бросив на меня последний быстрый взгляд, щелкает золотой ручкой. Будто сбегает.

— Подождите! — окликиваю его я. Хочу что-то спросить, но что именно — не понимаю. Слова не идут наружу: лишь застревают в горле вишневыми косточками. Выведать бы хоть крупицу информации об этом страшном мире.

— Лучше не надо, — его пальцы соскальзывают с позолоты, и он ныряет в темноту коридора. — Прощай, Элен.

— Вы правда оборотень? — срывается с языка, и я давлюсь словами. Как же глупо сама себя подставляю!

Роан оборачивается и вглядывается в мое лицо, будто сканирует.

— Никогда человека-волка не видела? — говорит он с характерной хрипотцой.

А я и взгляд оторвать не могу. Падка на чужую доброту, знаю за собой такую слабость. Именно вера в людей меня медленно уничтожает.

— Только в кино, — говорю я, и все внутри сжимается до размера булавочной головки. Почему не думаю наперед?! Опять ведь ересь сказала!

— В «Кино»? — мужчина заинтересованно поворачивается и даже возвращается на порог комнаты.

Кусаю губы, и морозная вишня тает на языке. А вместе с ней — вкус его поцелуя. Никто и никогда не целовал меня так искренне. Ни от одного из прошлых поцелуев у меня так не ехала крыша.

— В театральных постановках, — поправляюсь я. — Они там все злые и кровожадные. Вы совсем на них не похожи.

— А на кого же я похож? — мягкая улыбка появляется на его лице и гаснет, стоит ему опустить взгляд на мое декольте. — Мне стоит уйти. Это глупо, но совсем не хочется.

— На недолюбленного человека, — заявляю я со всей непосредственностью. — У которого украли кусок сердца, и который отчаянно хочет заполнить эту пустоту, но не знает, как.

Михаэль прищуривается, почти спрятав под ресницами разноцветные радужки.

— Проницательна, — он отпускает дверь и позволяет ей закрыться за спиной. — Интересно, что ты, будто человек брошенный жизнью в жернова. Почему ты здесь? Ведь не похожа на женщину легкого поведения.

— Я и сама не знаю, почему, — пожимаю плечом и предусмотрительно поправляю декольте. Стягиваю тесемки корсета, удивляясь размеру платья. Прежняя Лена ни за что бы в него не влезла. — Однажды я проснулась и обнаружила себя здесь. А то, что было до этого, как будто бы кто-то стер.

Михаэль возвращается в комнату, смотрит на меня какое-то время, а потом продвигается к столу. Пальто швыряет на постель, смятую от наших ласк. Я чувствую, как по щекам разливается пожар. Какой ужас, до чего я опустилась — с незнакомцем зажиматься! После Олега думала, что вообще мужчину к себе не подпущу никогда, а тут…

— Расскажи все, может, я смогу помочь, — говорит он, наполняя бокалы вином. — У тебя очень странный говор, не местный. Ты из Заграничья? — протягивает мне напиток и согревает добродушным взглядом.

Смотрю в его глаза — обжигающие, но добрые — и не знаю, довериться или нет. Принимаю из его рук бокал, и запах льдистых ягод снова бередит рассудок. Бескомпромиссная уверенность, что сквозит в каждом движении роана Азара, убеждает — он сможет помочь. Но нет ли у него за пазухой камня, как у Эли?

Наваливаюсь на подоконник и глотаю вино. Я не позволю себе проколоться еще раз — жизнь кое-чему меня научила. Нужно быть осторожной.

— Уже десять лет я… — судорожно вспоминаю слова Олега о географии Империи, — живу в Красногорске, за кольцевым объездом.

— В Красногорье? — брови роана ползут вверх. — Там же лес сплошной и трущобы.

Киваю, а самой провалиться сквозь землю хочется. Прямо работаю на репутацию бедняжки-неудачницы, которую нужно приголубить и пожалеть. Стыдобище какое. Осталось заплакать, чтобы спектакль состоялся.

— Я приехала туда из Са… — заминаюсь, вспомнив, что нет такого города в Империи. — Издалека. С братом. У него большие долги, и я… — Господи, до чего противно притворяться доброй самаритянкой! — Я отрабатываю их тут по контракту. Вот.

Долгий разноцветный взгляд ковыряет меня. Михаэль не пьет, а лишь качает свой бокал, заставляя жидкость волноваться и морщиться.

— Ты сказала, что проснулась здесь и ничего не помнишь, — усмехается хитро. — Говори уж правду, не выдам. Я или смогу помочь, или уйду, и мы вряд ли еще встретимся, — он опускает взгляд в бокал и делает осторожный глоток.

— Да вы меня за умалишенную примете, — я пытаюсь выдавить из себя улыбку. Но по-прежнему смотрю в его глаза: распахнутые, честные. И взгляд отвести не могу.

— Не исключено, — он облизывает вино на губах и ставит пустой бокал на столик. — Я и сейчас думаю, что ты немного сумасшедшая.

— А что здесь делают с сумасшедшими? — срывается с губ. Вздрагиваю, как от удара током. Ничему тебя, Ленка, грабли не учат. Снова подставила себя. На этот раз окончательно и бесповоротно.

— Откуда ты? — говорит роан Азар настойчиво и словно не замечает мой вопрос. — Какая у тебя родовая особенность? — приподнимается и подходит ближе. — Ты не волчица, но и не простолюдинка. От тебя идет странная вибрация. Маг? Да только это немыслимо, чтобы маг в борделе оказался. Говори правду, Элен.

— Родовая особенность? — я фыркаю. — Ну, родинка на… на спине внизу! Какие еще они могут быть? Там, где я была до сегодняшнего утра, нет ни магов, ни оборотней. Когда вы говорите о таких вещах, это похоже на розыгрыш какой-то! И Москва у меня другая. И страна… Империя, то бишь!

— Москва-а-а, — странно тянет Михаэль, будто на язык пробует. — Московия? — он все сильнее прищуривается и, кажется, его доверие ко мне тает с каждым словом. — Какая-то другая страна? У нас их всего две. Третья, Заокеания, считается враждебной, ее даже страной не называют.

— Российская Федерация, — бормочу я растерянно.

— Элен, — говорит он серьезно и не моргает, — нет такой страны в нашем мире.

— Но ведь мир, в котором я жила, не мог поменяться на другой? — говорю с сомнением, потому что уже знаю ответ. Мог. И уже поменялся.

— Смотря, что с тобой случилось. Вдруг, и правда, крыша сорвалась и уже падает… — Михаэль трет подбородок и сочувственно качает головой. — Пожалуй, мне пора. С этим я точно не помощник, обратись к знахарю. Аврора не станет препятствовать, если тебе худо, а брат — мужик или нет, сам за себя постоит. Где это видано сестре долги отдавать?

Он идет к двери, прихватив пальто, и через плечо бросает:

— Может, кто-то отравил тебя, оттого я и чувствую колебания магии. Проверься. Я могу с Авророй поговорить, если хочешь.

Мотаю головой:

— Нет, роан. Не говорите ничего о том, что услышали. Ни Авроре, ни кому бы то ни было. Я сама разберусь со своей головой и с тем, что творится вокруг. Лишь один вопрос напоследок, если позволите.

Михаэль поворачивает спину, кивает коротко и смотрит на меня отрешенно, будто сквозь. А я до сих про не верю, что могут быть такие глаза на самом деле.

— Вы знаете, какой завод производит это вино? — поднимаю бутыль и показываю на сияющую гравировку.

— Элен, — он, хмурясь, идет вперед, но будто сомневается и отступает снова к двери. — Этот завод все в Империи знают.

— Ладно, — понимаю, что сказала лишнего. — Благодарю вас.

— Нет, так не пойдет, — говорит он со смехом и в два шага оказывается рядом. — Я в конце концов оплатил время, — приподнимает мой подбородок пальцами и наклоняется.

Мороз пробирает от его разноглазого взгляда. И от первобытного страха: неужели снова повалит на кровать, и мне придется бороться с ним и выкрутасами предающего тела? Я перехватываю руку роана Азара, и тепло его кожи щекочет пальцы. Да, он пришелся бы мне по нраву, если бы не обстоятельства. И не чужой мир, сомкнувший вокруг меня щупальца.

— Не бойся, — говорит он, приближаясь. — Я не стану требовать большего у загнанного кролика. Но поцелуй возьму.

— Вы мысли мои читаете? — у меня перехватывает дыхание. Откуда он знает, о чем я только что подумала?

— Слышу, как сердце колотится, — говорит и скользит по губам горячим дыханием. — Странная ты, Элен, — касается языком уголка рта, дразнит, а затем запускает пальцы в волосы на затылке и тянет на себя. Бутылка выскальзывает из моих пальцев и с грохотом летит на пол.

Рубиновые брызги, так похожие на кровь, окропляют подол. Синее стекло звенит, разбиваясь острыми осколками. Они между нами: выставляют острые шипы, словно показывая, как мы далеки друг от друга.

— Не сейчас, роан Азар, — шепчу я ему в губы, но сил стиснуть зубы не хватает.

Он улыбается, да так коварно, что у меня стынет кровь в жилах.

— Я не стану заставлять, — слегка касается сухими губами моих губ и ждет. А когда я не отвечаю, стремительно отстраняется.

Отпускаю его руку и замечаю разочарование во взгляде. Но точно знаю одно: я поступила правильно. Кто знает, к чему может привести случайный поцелуй, когда тебе некуда бежать? Сегодня позволила поцеловать себя, завтра разрешу под платье залезть, а послезавтра мне уже будет все равно, кого развлекать… Не хочу так!

Осколки синего стекла под нашими ногами переливаются в солнечных лучах. Сегодня мне повезло. Улыбнется ли удача завтра?

— Прощай, Элен, — сипло говорит Михаэль, опускает голову и, не оборачиваясь, уходит из комнаты.

Он исчезает так же быстро, как появился. Уносит с собой арбузно-мятный запах зимы, оставляя мне битое стекло и брызги пронзительной вишни. Собираю осколки, раня пальцы, и складываю их в бумажный пакет для мусора. Хрустальная синева играет на солнце драгоценными бликами. Подумав немного, выбираю самый острый из осколков, с опасным изогнутым краем, и прячу под матрац. Кто знает, что мне готовит завтрашний день? Может, пригодится.

Выхожу в коридор в поисках мусорницы, а сердце щемит. Я почти задыхаюсь. Что если незнакомец нажалуется на меня Авроре? Если учесть, что с работы она меня не прогонит, как ни старайся, не избежать мне наказания. И что со мной сделают?

Комната в конце коридора открыта, оттуда доносятся громкие женские голоса:

— Как ты могла, Аврора? Я же роана уже второй месяц жду! Он всегда ко мне ходил. Всегда!

— А что это ты на меня собак спускаешь? Я, между прочим, предлагала роану выбор, — басит Аврора в ответ. — Против желаний клиента я не иду, если они не причиняют вам вреда. Это закон хорошего обслуживания.

— И что, эта неопытная удовлетворила его?! — визжит девушка. Я не вижу ее, но представляю тощую, страшную пигалицу.

Аврора спокойно отвечает:

— Такой довольной физиономии я у него давно не видела. И заплатил он вдвое больше, чем я просила. Не лыком шита наша Элен. Года через два, может, превзойдет Эвиру.

Мороз по коже бежит от услышанного. То ли от симпатии Михаэля ко мне, то ли от пророчества хозяйки.

— И откуда она взялась такая?! — возмущенно вскрикивает второй голос. Ко мне стремительно приближается стук каблуков, и я поспешно прячусь в темный угол под лестницей.

Мимо моего укрытия проносится, почти сбивая меня с ног, девушка в ярко-алом платье. Не успеваю рассмотреть ее черты и цвет волос. Мне кажется, что если она заметит меня — точно глаза выцарапает!

За ней важно, шелестя одеждой, выплывает Аврора. Замирает напротив меня. Я задерживаю дыхание и рассматриваю ее профиль. Когда-то она была красивой, наверное… Женщина, хмыкнув, идет дальше.

Когда шаги дерзкой дамочки затихают, я выдыхаю. Теперь можно поискать мусорницу.

Бак для отходов я нахожу в уборной. Там же вдоль стены строятся, как солдаты, неведомые одинаковые ящики с шестеренками, увитые трубками. Один из них гудит и выпускает пар. Подойдя поближе, замечаю ворох разноцветной одежды внутри. Большие шестеренки мнут гибкий бак с тряпьем, полоща и выжимая его. Усмехаюсь про себя: ну, хотя бы стиральную машинку здесь изобрели!

— Свое грязное бельишко пришла полоскать? — в спину вклинивается высокий голос.

— Нет, — отвечаю машинально и оборачиваюсь. — Тебя искала. Шла на запах.

Девка сжимает губы и кулаки и краснеет, как вареная креветка.

— Ты, Элен, пыл поумерь, а не то будет страшно спиной ко мне поворачиваться.

— Спиной? Хм… Бить будешь или плевать?

— Говори нормально, что ты, как иностранка?! — она складывает руки на груди и перегораживает мне путь из уборной. — Пылкий он любовник, правда? Как умудрилась в первый день службы лучшего клиента увести? А еще притворялась жалостливой и обиженной вчера, когда оформлялась. Лицемерка.

Лицо девушки снова краснеет под стать ее платью. Неужто это та самая, что спорила с Авророй минуту назад?

— Роан Азар — взрослый мужчина, — замечаю я, — и сам решает, куда ему идти. Ни я, ни ты, ни даже Аврора ему не указ.

— Обидно просто, — вдруг сдает позиции девушка и расслабляется. — Как-то привыкла к нему, а тут…

— Я думаю, у вас с ним впереди еще много прекрасных мгновений, — заявляю я. Но от одной мысли, что Михаэль ласкал эту девицу, внутри растет странное возмущение. Неужели ревную?!

Она заправляет за ухо каштановую завитушку и слишком радостно кивает. Никак, втюрилась в клиента?

— Ты обедать пойдешь? — довольно мягко говорит девушка. — Нас вчера так и не познакомили. Я — Алесса, — она протягивает мне ладонь, а я немного отстраняюсь. — Извини, что-то в голову мне сегодня стукнуло, на пустом месте разошлась, не должно воспитанной девушке гнев плодить.

— И ты меня извини за грубость, — я пожимаю ее ладонь, и снова представляю, как Михаэль ее целует. — Вот только есть что-то не хочется. Как вспомню, что не могу отсюда выйти, сразу пропадает аппетит. А почему ты здесь оказалась?

— А! — девушка улыбается. — Сбежала от папаньки. Бил, как выпьет, в старших классах ребра мне сломал. Тогда из лекарни и сбежала. Как вспомню… — она пропускает меня в коридор и идет рядом. — Меня Аврора с улицы забрала, можно сказать, у голодных собак из пасти выдрала, еще бы чуть-чуть…

Я вижу, как девушка вздрагивает, а темные волосы подскакивают на плечах.

— У всех родные, как собаки, — с горестью отмечаю я. — Чужие люди и то лучше.

Алесса кусает губы и заламывает кисти.

— Есть и чужие очень жестокие, — и прячет глаза. — Я сама не лучше.

— И… гости? — осмелев, спрашиваю я. — Не все так добры к девушкам, как роан Азар?

— Да ты что! Таких, как он, больше нет! — она густо краснеет и хлопает пышными ресницами.

— А что это за Виктор, о котором все говорят, и почему его все так боятся?

— Ты лучше не заикайся о нем так громко, — Алесса сжимается и затравленно оборачивается. — Он владелец всех борделей в городе, — почти шепотом добавляет.

Замолкаю и проглатываю услышанное. Как мог мой брат задолжать крутому парню, под которым ходит сама Аврора? Где они пересеклись?! Мысли не идут в голову: зависают липким туманом на середине пути. Лишь когда мы садимся за столики в большом и светлом зале позади гостиной, вспоминаю, что Олег тоже говорил о долгах. Надо будет потрясти мою энциклопедию. Он расколется, точно расколется!

Алесса ест неаккуратно и роняет крупные крошки на платье, вид у нее при этом задумчивый и улыбчивый. Она — как взрослый ребенок, лет девятнадцать, не больше. Симпатичная, курносая и губки бантиком.

— Хорошо, что есть вкусная еда, — бормочет она, пережевывая булку с яблоками. — И хорошие мужики не перевелись, жаль, что сюда они приходят не семью создавать.

Мне же и кусок в горло не лезет. Лишь когда убеждаю себя, что для побега понадобятся силы, надкусываю куриную ножку. Золотистая хрустящая корочка лопается, и на язык проливается острый сок.

Я слушаю Алессу вполуха. Пока она ест, осматриваюсь и ищу пути для отступления. Как назло, ни одного окна без решеток, ни одной лишней двери! Словно это здание строили специально, чтобы отдать под бордель, в котором гнобят должниц. Как бы там ни было, оставаться здесь и обслуживать агрессивных мужланов я не намерена. Со второго этажа выпрыгну, но убегу! В отличие от Алессы, мне терять нечего.

— Знаешь, говорят в Заокеании большие горы и водопад высотой в несколько кораблей. Так хочется туда попа-а-асть!

— Давай сбежим? — комментирую я и усмехаюсь. — Угоним дирижабль, взмоем в воздух и полетим в твою Заокеанию. Но уверена, что там живут толстяки. У них улыбка до ушей, и едят они одни гамбургеры и картошку фри.

— Гаммерами? Картошка Фи? — Алесса смеется и вытирает салфеткой руки. — Я бы рада, но я тут на всю жизнь, видимо. Мне никогда с Авророй не расплатиться.

— Никогда не знаешь, куда выведет тебя судьба. Не зарекайся. Может, завтра ты возьмешь и в Заокеанье проснешься? Главное…

— Так, девочки, — громкий и низкий голос Авроры разрывает мою речь. Она влетает в столовую: крупная и разгоряченная, похожая на курицу-наседку. — Отставьте еду. Раммон Виктор приехал, нужно показать, как мы его любим и ценим то, что он для нас делает!

Страх пронзает тело и замирает под ложечкой. Я — оголенный нерв. Кажется, сейчас я получу ответ на один из главных вопросов.

Алесса быстро отодвигает тарелку и отряхивает подол. Так, словно уже привыкла к форс-мажорам.

— Скорее, — поторапливает Аврора. — Что возитесь, как черепахи?

Иду за женщинами и царапаю взглядом и подолом платья пол. Кажется, что реальность давно исказилась, и верить, что у меня было прошлое получается все меньше.

Терракотовые стены, деревянные полы, механические штучки на замках, вместо бра — свечи на подставках и похожие на керосинки лампы. Что-то в этом мире до боли знакомо, будто я попала в далекое прошлое.

— Аврора, зачем ты этот бедлам собрала? Я просил только одну кралю привести, — возмущенный голос летит над головами и, кажется, впивается мне в яремную впадину. Я не могу сделать вдох, будто проглотила морского ежа.

Поднимаю глаза. Смотрю на массивного человека у двери. Вглядываюсь в его лицо, и страх выпускает шипы, полосуя меня наживую. Хочется убежать отсюда, не медля. Спрятаться в темном углу и сидеть там, пока он не уйдет.

Этого не может быть!

Память, как назло, воскрешает картинки прошлого. Дрожащий в полумраке лоскуток света — у нас в прихожей всегда мигала лампочка; спертый воздух, провонявший парами алкоголя, и грубая ладонь, зажимающая пол-лица, чтобы не кричала… Десять лет прошло, а я еще живу с этим.

Впервые за день я не в состоянии обуздать свои эмоции. Ужас прорастает все глубже, мешает дышать, опутывает сердце. Облизываю губы, загоняя его под коросту милой улыбки. Снова поднимаю голову и дерзко смотрю в глаза мужчины.

Ничего не изменилось. Я вижу лицо моего отчима: Виктора Шувалова.

Он манит меня пальцем, как свою собачонку, и сально скалится.

— Элен, я долго буду ждать?

— Краля, — бормочу я, пытаясь побороть отвращение и гнев. Они клокочут внутри, словно ведьмино варево. — Это про меня, что ли?

Замечаю, что у Виктора в этом ужасном сне, или мире, длинные блеклые волосы, стянутые в тугой хвост на затылке. Я иду за ним по коридору и замираю перед дверями в чужую комнату. Он приглашает войти, а я отступаю, но позади оказывается Аврора. Как цербер, в самом деле.

— Элен? — отчим смотрит на меня и переводит взгляд на кровать, что красуется пышным убранством в центре помещения. — Ты испытываешь меня?

— Зачем вы меня сюда приволокли? — говорю бодро, но голос предательски начинает хрипеть. Если я шагну через порог — окажусь в ловушке.

Виктор кивает хозяйке, и та быстро удаляется. Мне хочется сорваться и побежать за ней следом, но в коридоре вырастают трое крупных мужчин, одинаковых на лицо. Охрана?

— Поговорить, — сухо отвечает отчим и присаживается на кровать. Забрасывает ногу на ногу и вольготно откидывается назад.

Дверь за спиной гулко ударяется о косяк, и автоматический замок щелкает, закрываясь. Мы вдвоем в маленькой комнатке, и меня уже тошнит от его запаха. Эта спальня очень похожа на мою, разве что, чуть просторнее и убрана в изумрудных тонах.

— О чем? — я стараюсь не показывать испуг.

— Братец твой вытворил, — Виктор начинает спокойно. — Сбежал из города. Ты понимаешь, что это значит?

— Полагаю, вы меня отпустите? — дерзко вскидываю бровь.

— Отпущу, конечно. Лет через десять.

— Вы очень добры, — стараюсь скрыть возмущение. Неужели для меня больше нет пути назад, и мне придется добрый десяток лет под мужиков ложиться?!

Отчим — или не он — лыбится и потирает ткань покрывала широкой ладонью, а меня вздергивают воспоминания. Отступаю к стене и отворачиваюсь. Стараюсь успокоить сама себя. Это ведь другой Виктор, не тот!

— Но я ценю чистых девочек и потому снова предлагаю тебе… — он приподнимается и стягивает за собой покрывало, — лучшие условия. Будешь обслуживать только меня и некоторых моих партнеров по бизнесу. Посчитаю год за два. Может, даже успеешь еще семью завести и детишками обзавестись, кралечка.

— Благодарю вас за щедрость, — отвечаю с издевкой, — но ваше предложение мне не по душе. Я верю, что Арсен исчез, чтобы заработать денег и отдать вам долг. И в то, что он скоро вернется.

Он хмыкает и качает головой.

— Ты не поняла, наверное. Сейчас ты отрабатываешь его прошлые «заслуги». Он подставил меня, редкий засранец, на круглую сумму и пошатнул мое доброе имя среди элиты. Думаешь, что ляжешь под десяток жирных мужиков, и все? Братец на свободе? Я не отпускал его! А лишь простил оплошность! Понятно выражаюсь?

— Понятно, — киваю я, решив не связываться. — Вся моя жизнь теперь — этот бордель. И — надо же — я ни в чем не виновата! Просто братцу вздумалось отдать меня вам в качестве оплаты!

Виктор кряхтит, а затем расправляет костлявые плечи и взрывается противным и ехидным смехом.

— Элен, ты сама вызвалась, — вытирает губы и трет глаза. — У тебя с памятью что-то? Я бы бросил его в один из мужских борделей, делов-то, но ты заступилась и просила простить долги. На коленях ползала. И что это у тебя выговор стал таким особенным? — он подходит ближе и встает напротив.

— Да тут одна девушка говорит как-то странно, — вру, как дышу, но выхода нет. Лишь втайне лелею надежду, что Виктор не помнит всех своих подопечных. — Словно приехала издалека. Я много разговаривала с ней, и, наверное, пристало…

Он недоверчиво смотрит и подходит еще ближе, а когда тянется к моему лицу противными пальцами, дверная ручка внезапно начинает дергаться.

— Да что там? — Виктор приоткрывает крышку механических часов и прокручивает шестеренку. Замок почти сразу отзывается громким щелчком. В комнату врывается раскрасневшийся охранник. Он шевелит губами, из его рта вырывается сип.

— Я понял, — отрезает Виктор и поворачивается ко мне. — Мы еще не закончили, Элен. Набирайся опыта, я не люблю холодную рыбу в постели, имей в виду.

Дверь хлопает, и встречный поток воздуха уносит его запах прочь. Но легче не становится. Неужели здесь все будет так же? А то и хуже…

Подбегаю к окну. Конечно же, оно не открывается: конструкция рамы просто этого не предусматривает. Белое поле расстилается за стеклом. Вдалеке маячит стена сосен: зеленых и печальных. Снег летит из серых облаков на землю роем мелких мушек.

Зря я не доверилась Михаэлю. Должна была поцеловать, чтобы позволить ему немного больше, а я отказала. Глупо. Кто еще сможет мне помочь?

Вырываюсь в коридор и долго прислушиваюсь к голосам. Бегу в противоположную сторону, спускаюсь по ступенькам и попадаю в помещение, похожее на внутренность часов. Механизмы крутятся, щелкают, планки переходят из стороны в сторону, вверх из тонких труб вырывается белесый пар.

Нахожу в тупике темную дверь и толкаю от себя.

В лицо хлестко бьет метель, и дыхание на мгновение останавливается. Кажется, что я уже лет сто свежим воздухом не дышала! Мороз царапает голые плечи, но я делаю шаг навстречу снежной пустоте. Холодное месиво тут же набивается в туфли, но я готова бежать даже так. Нестись, пока не упаду — лишь бы очутиться подальше от этого проклятого места!

Может, если помру здесь, воскресну в родном мире? И все будет, как и прежде?

Радостные мысли о перемещении вытесняет гулкое разочарование. В густой сетке снегопада прорисовывается каменная стена борделя с арочными окнами. Стена впереди. Стена справа, и такая же слева. Всего лишь внутренний двор…

За спиной поскрипывает снег. Кто-то приближается… Даже тут нашли!

— Прогулялась, Элен? — бросает в спину Аврора. — А теперь за работу, клиент ждет. Мне только девиц с жаром не хватает!

Я даже не смотрю на нее. Прохожу мимо так, словно не вижу. С раздражением бреду по сугробам, утопая по щиколотку и не ощущая кусачий мороз. Чувство безысходности становится осязаемым. Оно щекочет нос, почти выжимая слезы.

Но я не буду плакать. Не буду! Пусть хоть весь мир рухнет — такой и не жалко! Где наша не пропадала?

Только чувствуется, что на этот раз я проломила дно и пропала окончательно и бесповоротно.

Ухожу из дома Авроры в растерянных чувствах. Хотел расслабиться — не получилось. Жар, что несколько дней сидел под кожей, опустился ниже и затаился, когда я увидел ее голубые глаза. Как она сюда попала? Как такая девушка могла попасть в бордель?

Да что, мне своих проблем не хватает?

С этими мыслями я вышел из ее комнаты и не обернулся, решив, что вижу девушку в последний раз. Я не могу помочь всем бездомным собакам и приютить тысячи облезлых кошек. Я — не Ярило, чтобы дарить каждому свет и поднимать чудом безногих.

Отсчитал монет вдвое больше, чем договаривались, и бросил на стойку. Аврора накрыла их ладонью, и жадность заблестела в ее глазах. Звон метала выбил из меня воспоминания: падение бутылки из-под вина и тихое и нежное «Не сейчас», будто горячим паром по щекам. Как же не сейчас, если я за этим пришел? Как же не сейчас, если до сих пор губы горят и просят продолжения?

— Вы довольны, роан?.. — защебетала хозяйка.

— Более чем, — я подарил ей мягкую улыбку и подобрался к дверям. Именной ключ выпустил меня на улицу, в морозный и спокойный день. В бордель не каждый мог попасть, но при достатке в несколько тысяч золотых в месяц — тебе открывались любые двери.

Мне предстояла дальняя дорога, но напряжение сидело под ребрами и не давало дышать. А еще больше беспокоила Элен. В синих глазах горела только правда, будто она верила в свои слова. Неужто больна лихорадкой разума? Миры, Москва-а-а, другая страна…

И сейчас я стою возле рубки и смотрю с трепетом на расстилающийся до горизонта Владимирград. Мне предстоит дорога на север, и вряд ли я вернусь на эти земли.

— Евжин, полетели! — бросаю надежному работяге. На небольшой дирижабль его одного вполне хватало.

Пока механик крутится у штурвала, запускает двигатель и сердце летающего дома, меня распирает чувство невысказанности. Точнее, будто я что-то не выполнил важное. Нужное мне одному. И это не несколько приятных мгновений с женщиной из борделя. Женщиной, лицо которой я никогда не вспомню, потому что так делал всегда. Вы-чер-ки-вал. Каждую.

Элен… А она до сих пор перед глазами стоит. Светлоликая, губы, как лепестки шиповника, и волосы мягкие — цвета золотой пшеницы. Почему именно она зацепила меня?

Да все они только и могут, что строить глазки, а потом ноги раздвигать перед богачами. Злость закипает в крови, зрачки усиливают зоркость, а на руках удлиняются когти зверя. Старые раны не ушли, а лишь затянулись. Не верю я женщинам, ни одной.

Но Элен мне показалась искренней. Не знаю почему, не знаю. Поцелуи ее были другого вкуса, прикосновения непривычные, говор заграничный и взгляд совсем не развратный. Да не путана она! Но вот с красивой головой не дружит.

Когда дирижабль чешет верхушки сосен, меня внезапно осеняет. А ведь я слышал о Москве раньше! Где-то было в рукописях это неведомое нам название столицы. Только где, не могу вспомнить.

— Стой, Евжин! — кричу в рубку — Разворачивай!

— Куда летим, роан Михаэль?

— Далеко до архива во Владимирграде?

— Да миль сто, хожаин, не меньше, — механик чешет висок, и кудрявые рыжие волосы пляшут вокруг высокого лба.

— До ночи доберемся?

— А как же, сейчас гажку, ка-а-ак жахнем! — механик бодро приплясывает и берется за дело, а я вцепляюсь в бортик и вглядываюсь вдаль. Я должен узнать о ней больше, а дед Алексей подождет со своим большим семейным делом.

Я понимаю, что мое везение закончилось, едва Аврора подводит меня к очередному клиенту. Нас встречает лысый обрюзгший мужчина в чопорном костюме из дорогих тканей, с резной тростью и крупной серьгой в правом ухе. Он сально щурится и чмокает губами, словно сожрать меня собрался. И смотрит на меня исподлобья и свысока, будто на пуделя или болонку. Да роан Азар был подарком!

Отвращение бьется в горле: неужели мне придется лечь с этим чудовищем?

— Недурна, недурна, — лыбится клиент и хватает бесцеремонно мою руку.

Недовольно вырываюсь. Я готова даже принять наказание, лишь бы не очутиться с ним в одной постели. Нет, не так: в одной комнате!

— Два часа оплачу и танец, — говорит клиент Авроре.

Та кивает и елейно ухмыляется. Видно, кошелек у мужика толстый. Но от этого мне только хуже: никто не станет обращать внимание на то, что богатый клиент обижает девушек.

— И пивка мне с сушеной рыбой в номер, — мужичок щелкает пальцами-сосисками и тянет меня за локоть по коридору.

Представив, что от и без того неприятного посетителя будет еще и рыбой тащить, я окончательно раскисаю. И пока мужчина ведет меня по коридору к комнате, представляю себя половой тряпкой. Сейчас на мне потопчутся, и я должна буду это принять. Или…

Или сопротивляться. Бороться. Кричать. Только есть ли смысл?

Пока иду, все перед глазами плывет. Почему я отпустила Михаэля? Почему?!

Мужчина пропускает меня в комнату первой. Здесь все, как и прежде, разве что, кто-то оперативно вытер остатки вина с пола и поставил новое. А скоро и рыбу с пивом принесут… Тошнота карабкается по ребрам: неужто не знала Элен, на что идет?!

Дверь хлопает, и замок, тихо щелкнув, отрезает нас от коридора. Я вспоминаю о моем секретном оружии, что запрятала под матрацем. Надеюсь, толстяк окажется сговорчив, но если потребуется…

Клиент грузно проходит по комнате и заваливается в кресло в углу.

— Танцуй, — говорит и щелкает языком.

С возмущением и отвращением оглядываю его. Нужно думать о том, что, возможно, он когда-то был красивым и добрым. И не чмокал губами. И не ходил по борделям за поиском утех.

— Ваша жена такое одобряет? — спрашиваю его вместо того, чтобы повиноваться.

— Тебя это касается? — он округляет глаза и ерзает в кресле, пытаясь вместить свой толстый зад.

— Просто не люблю, когда предают женщин, — я дерзко подмигиваю. — Мы ради вас все делаем, а вы вечно чувствуете себя хозяевами жизни.

— Твое дело выплясывать, а не мораль мне читать, — мужик краснеет и сжимает кулаки. — Хочешь отработать два часа бесплатно? Так я устрою, — он откидывается на спинку. — Начинай.

— Может, покажете, как надо? — усмехаюсь я, наблюдая, как сомовья морда клиента наливается закатным багрянцем. — А то я последний раз в школе на выпускном выплясывала!

Он кривит губы и упирается ладонями в подлокотники:

— Ты грубишь клиенту, штраф уже заработала. Танцуй.

— Не буду, — мямлю я уже не так уверенно. Туша клиента, пожалуй, способна раздавать меня наживую, если ему вдруг вздумается на меня грохнуться.

Он сначала смотрит на меня и пыхтит, а затем поднимается из кресла и берет в руки трость. Щелкает резной болванкой по ладони и говорит:

— Аврора обещала мне хорошее развлечение, а ты решила носом покрутить?

— Ну, что ж поделаешь, — развожу руками. — Не все всегда происходит так, как мы того хотим.

Удивляюсь своей смелости. Когда я ныла и жаловалась на жизнь, мне не могло и в голову прийти, что я могу взять бразды правления в свои руки! Досада всего моего существования в том, что я додумалась до этого лишь когда потеряла все.

Навершие трости поворачивается в мою сторону.

— Ложись, — и тыкается мне в грудь. — Я купил тебя, мне все равно, что ты там хочешь.

Мотаю головой:

— Одно вы не учли. Если я не хочу, то и не буду. Давайте разойдемся с вами по-хорошему, господин…

Он открывает рот и давится словами.

— Роан, простушка! Да я же тебя… — толкает меня тростью в плечо, заставляя почти упасть на кровать.

— Спокойно, уважаемый роан, — я выставляю вперед ладонь и морщусь от боли. Надо отдать мужичку должное: под слоем жира и дряблой кожи у него точно есть слой мышц. Да как бы там ни было, я не позволю ему сделать из себя подстилку! — Единственный компромисс, на который я готова пойти, спеть вам.

— Э, нет, — наглая рожа двигается ближе, и меня обдает неприятным запахом изо рта. — Ты меня удовлетворишь, а потом танцевать будешь, как я захочу. Мои деньги — мои желания. Запретного я не требую.

— Так вот беда, — потихоньку скатываю покрывало и двигаюсь к окну. — Не нравитесь вы мне. К диетологу бы вам сходить, на бамию и беби-шпинат пересесть, пиколинат хрома и кору муравьиного дерева на айхербе заказать, на двухразовое питание перейти. Вон как организм вразнос пошел, даже изо рта воняет. Фу-у!

— Острая на язычок, — скалится мужик. — Да только зубы мне не заговаривай, — он расправляет плечи и снова бьет тростью по ладони. — Будешь сидеть со мной, пока не выполнишь оплаченное. Аврора, видно, с ума сошла, когда тебя предложила! — он идет ко мне с уверенностью во взгляде. Сейчас сцапает, и потом пиши пропало!

Вскакиваю и отхожу в маленькую нишу между стеклянным столиком и подоконником:

— Ладно, посидим. Только если дело затянется до ночи, — поглядываю на смятую кровать, — спать будем валетом и одетые. Хорошо?

Он краснеет пуще прежнего.

— А ну, сюда иди! Я сейчас покажу, кто с кем и как спать будет!

— Так показывайте, — невозмутимо пожимаю плечами, — а я тут постою, посмотрю.

Клиент крутит головой и, кажется, собирается уйти, но потом буром идет на меня, как настоящий разъяренный бык.

Вздрагиваю от страха, но тут же беру себя в руки. Меня парализует, но лишь на мгновение. А потом, подчиняясь инстинкту самосохранения, я отталкиваюсь от стены и опрокидываю на незнакомца стеклянный стол.

Хрупкий материал звенит, сея по полу осколки. Вино брызжет на паркет густой, сладкой кровью. И воздух впитывает такой знакомый аромат перезрелой черной вишни…

Клиент отскакивает назад и верещит, как свинья:

— Да ты совсем, что ли?!

А я выхватываю острый осколок — попрочнее, чем тот, что лежит у меня под матрацем — и выставляю перед собой:

— Аврора немного ошиблась. Все, что я могу вам предложить — острые ощущения. И песня.

— Смотри, девка, я уйду, но ты будешь жестоко наказана! — он тычет в меня пухлым пальцем. — И я все равно тебя…

— Передавайте супруге привет, — машу в ответ рукой.

— Ты пожалеешь о том, что отшила меня! Я бригаду приведу, будешь обслуживать, как миленькая. Дай только Авроре расскажу, как ты себя вызывающе ведешь! — он идет к двери и зло распахивает ее.

Наклонившись, замечаю в стопке прозрачных осколков зеленоватый камушек. Похоже, богатый буратинка серьгу свою обронил. Поднимаю ее и протягиваю ему с милой улыбкой на лице:

— Да чтоб вас черти всю ночь драли! И вдоль, и поперек! Чтобы вы поняли, на что вынуждены идти девушки, которые работают здесь!

Он замахивается, но тут же опускает стиснутый кулак.

— Я еще вернусь, — зло цедит сквозь зубы, разворачивается и уходит прочь.

Когда тишина съедает его шаги, я приваливаюсь к запотевшему стеклу окна. Снаружи валит снег. Белые мошки роятся в воздухе и оседают на голых ветвях и промерзшей земле. И кажется, что вся моя жизнь такая же: опустошенная и замерзшая.

Быстрые шаги громыхают по коридору и как будто вбивают меня в пол. Я знаю, кто спешит ко мне. На всякий случай сдергиваю с кровати покрывало и занавешиваюсь им. Словно это поможет мне избежать нотаций и наказания.

— Ах, ты неблагодарная! — нападает с порога Аврора. Ее лицо пламенеет от возмущения. Она подходит ближе и забирает покрывало. — Это моим клиентам запрещено вас бить! — и большая ладонь влипает в щеку, отчего кожа превращается в очаг яркой боли. — А я могу убить, и никто о вас не вспомнит, как о потопленных котятах. — Женщина бьет не один раз, я пытаюсь оттолкнуться, но получаю по косточкам рук. Кольцо с камнем рассекает кожу, и кровь переплетает пальцы. Большая лапища сгребает мои волосы и тащит на себя. Не получается кричать, боль затмевает рассудок. Я просто бреду куда-то и не понимаю, что делать дальше.

Коридор заканчивается лестницей. Мы долго спускаемся, и Аврора еще несколько раз бьет меня по лицу. И когда за мной замыкается глухая и темная дверь, я уже ничего не чувствую.

— Через сутки-двое будешь смирная, — бросает из-за двери хозяйка.

Спасительная темнота пахнет землей и шуршит лапками крыс. Она окутывает меня с ног до головы, такая густая, что мне кажется я ослепла. Руки, перемазанные кровью, упираются в земляной пол. Комнатушка крохотная: распрямиться в полный рост не выйдет, размяться — тоже.

Пару дней она сказала? Пару дней?! Здесь? Да она сумасшедшая!

В архиве не нахожу никаких ответов. Все, что связано с Московией, упорядочено на огромном стеллаже и забирает у меня несколько часов. История, история, история… Ничего особенного и ни одного упоминания о Москве.

Где я видел это название? Где о нем читал? Или слышал.

Работник архива через несколько часов уже поглядывает на меня косо и сонно потирает глаза, а я все ищу и не могу избавиться от неприятного предчувствия. Волчий дух бунтует, заставляя меня стискивать хлипкую столешницу. Когда дерево начинает трещать под пальцами, я поднимаюсь и бросаю архиватору:

— Подскажите мне, где самые старые записи о столице.

Он подтягивает к полке механическую стремянку, опускает на глаз пузатый монокль и задумчиво вглядывается в вязь фолиантов на самой верхней полке.

— Не понимаю, что вы ищете. История основания города есть даже в школьных учебниках.

— Мне нужно найти упоминание другого названия, — говорю отрешенно, прислушиваясь к стуку сердца. Оно колотится под ребрами, как свихнувшееся, а почему — не понимаю.

— Какое? — работник перекатывается на стеллаже по металлической ложбине и замирает напротив меня.

— Москва.

Редкая бровь выгибается, а губы вздрагивают.

— Не слышал никогда, — отрезает паренек и почти улетает в другой коней помещения, утаскивая за собой шлейф древней пыли. — Долго вам еще?

Я гляжу на стопку книг и понимаю, что бессмысленно потратил время, но я не сдамся.

— Да, я еще посижу.

Бедный работник чуть не слетает с перекладины, а затем собирается и выдает:

— В столичном архиве больше истории. Вы там искали?

Качаю головой и утыкаюсь в черную вязь букв. Везде Московия, от самого основания города. Может, мне почудилось, и на самом деле нет никакой Москвы? Просто девушка симпатичная сказала, вот я и проникся. Как проникся и тогда, много лет назад. А потом застукал жену с соседом. Как же долго пришлось от ее обмана отмываться!

Покинув архив, мы летим в Московию. Я приказываю Евжину поторопиться и выжать из аэростата все возможное. Он весело подпрыгивает и приподнимает кепку.

— Сделаем, хожаин! — и берется за работу. Через время шипение и щелчки нарушают покой города, и дирижабль отчаливает от пристани.

Метель кружит над ночным городом и зализывает грязные улицы снежинками. Пытаюсь уснуть в дороге, но не получается. Перекатываюсь на постели, как волчок, а затем подбираюсь к круглому окошку и гляжу на небосвод, усеянный звездами.

Губы все еще помнят ее поцелуи. Почему? Даже с Варварой такого не было. Как же больно будет, если она окажется предательницей. Не хочу этого снова, но все равно возвращаюсь. Мне нужно утолить жажду и любопытство. И последнее оказывается крепче возбуждения.

На самом рассвете я сваливаюсь в кресло и проваливаюсь в сон, наполненный ее голосом.

«Не сейчас».

— Хожаин, мы прилетели, — сквозь приятную негу пробивается голос помощника. — Вы просили ражбудить вас!

— К Авроре поворачивай.

— Дык, мы ужо тут.

Переодеваюсь быстро и выскакиваю на лестницу. На улице крепкий мороз с утра. Снега намело выше цокольных этажей, пристань едва различима среди крыш. Дворники уже вытаскивают свои механические метлы и берутся за работу. Снежинки окружают мужиков белыми облаками и просыпаются на землю.

Издали слышится гудок паровоза. Протяжный, вымученный. Уже больше восьми. Первый поезд почти как будильник.

Я застегиваю борт дирижабля и вцепляюсь в поручень лестницы. Проворачиваю шестеренку на часах и ставлю в то же положение шестеренку на перилах. Лестница с тихим шелестом начинает спускаться.

— Евжин, можешь отдохнуть пока меня не будет. Сходи в ближайший бар, но только не пей крепкого. Ты мне еще нужен будешь сегодня.

— Слушаюсь, роан! — кричит сверху механик и трясет рыжими кудрями.

Спрыгиваю в снег и быстро добираюсь до знакомого здрания.

Дверь в бордель со скрипом отворяется, а веселое лицо Авроры внезапно искажает гримаса. Хозяйка машет девице, что увлеченно рассказывала ей утренние новости, и последняя быстро улепетывает, вытирая длинным платьем коридор.

— Роан Азар? — она рисует на своем лице широкую улыбку, но в глазах ее тревога. Злую сущность не скроешь, как ни старайся. — Вы рановато на этот раз.

— Рановато? — прищуриваюсь и слышу, как хаотично грохочет в груди женщины сердце. — Я к вам не обещался.

Оглядываю зал и замечаю в углу Алессу. Она краснеет и быстро убегает. С ней не сложилось, я не люблю, когда мне в душу лезут, а она слишком привязалась. Влюбчивая натура.

— Я хочу купить на несколько часов Элен, — говорю строго и ловлю перемены в мимике хозяйки.

— Элен? — Аврора теряется и бледнеет. И сердце начинает громыхать, как отбойный молот. — Это невозможно. Роан Азар, возможно, выберете кого-то другого?

— Вы меня обмануть решили?

— Я не обманываю. Это невозможно.

Наклоняю голову и смотрю на свои руки. Сжимаю перчатки до хруста ткани. Мокрый снег срывается на пол мелкими каплями.

— У нее кто-то есть? — связки дрожат, но мне удается держать себя в руках и не показать волнения. Нашел же увлечение! Нельзя забывать, что Элен — путана. И убеждаю себя, что развернусь и уйду, если хозяйка скажет «да».

— Ей нездоровится, — отрезает Аврора. — Но здесь есть много девушек, которые отдадут все за ночь с вами, роан.

А это уже интересно.

— Нет. Только Элен. Я бы заплатил больше, чем в прошлый раз, но раз она больна… — разворачиваю плечи и делаю вид, что ухожу.

— Может, передумаете? — начинает заискивать Аврора. — Алесса очень вас ждала.

— До свиданья, — припечатываю и иду уверено к выходу. Щелкаю ручкой, и холодный воздух толкается мне навстречу. Собираюсь сделать шаг, но хозяйка вдруг останавливает:

— Я приведу ее. Только, роан, прошу понять правильно. Элен неудачно упала и нервничает из-за болезни. Она может вести себя агрессивно.

— Она разве не у себя? — я знаю, что в публичном доме Авроры у каждой девушки своя комната.

— Элен наказана, — холодно комментирует Аврора. — Она отказалась обслуживать почтенного роана и едва не обрезала его стеклом.

Не удержал уголок губ, но вовремя спрятал улыбку. И почему я не удивлен? Но странная злость закипает во мне молниеносно, и мне приходиться отвернуться к стене, чтобы Аврора не увидела клыки. Неужели клиент посмел бить Элен? Неужели ее губы прикасались…

— Я жду, — отрезаю грубо и, пока женщина спешит в сторону лестницы, медленно вдыхаю и выдыхаю, чтобы усмирить эмоции.

Я не имею права вмешиваться в их внутренние разборки, не имею права считать Элен своей — это немыслимо. Я видел девушку лишь раз и совсем ее не знаю.

Бордели защищены властью Конторы, потому бессмысленно что-то менять. Хоть и противно, но несколько раз и мне приходилось прибегать к помощи доступных женщин. Я когда-то решил, что не впущу ни одну в свою душу, и обрек себя на одиночество и заточение. Путешествовал, читал и тратил заработанные деньги. Было неплохо, мне даже удавалось сдерживать себя. Но тело и волчий дух были против затворничества, и я срывался. Хищник должен был сыт, иначе в опасности будет не только его репутация, но и жизнь окружающих.

Стою напряженно, как статуя на площади Верности, и слышу в отдалении хлопки дверей и женские голоса. Становится жарко. От ненужных мыслей о мужчинах в постели Элен, о ее возможном вранье. Ведь просто так сюда не попадают, не ложатся под…

Наваливаюсь плечом на стену, потому что не чувствую ног. Усталость берет свое или эмоции?

Я прежний никогда бы не ступил на порог борделя, но я настоящий — уже другой. Да и сейчас во мне бурлит странное любопытство и щемящее чувство важности. Хотя так страшно оступиться вновь, что меня едва не выносит вместе с мыслями прочь из холла. В мороз и холод, чтобы избежать очередной ловушки. Но меня внезапно окликают:

— Роан Азар, вы можете подняться и подождать Элен в ее комнате. Она сейчас подойдет, — девушка-помощница крупного и пышного телосложения краснеет и удаляется.

В коридоре тесно, дорожка сминается под ногами и норовит завалить меня вперед лицом. Я должен все выяснить, даже если это просто игра жестокой женщины. Лучше сделать все сейчас, чем потом, в будущем, я буду мучиться и терзать себя сомнениями, что не помог утопающему.

В комнате пахнет вишневым вином и кровью, постель застелена свежим покрывалом. Морщусь от неприятного отвращения, но заставляю себя пройти дальше. Я хотел как-то иначе?

Стеклянный столик, что стоял в углу, заменили на деревянный. Я долго гляжу на кожаное кресло и хочу сесть, но в последний миг передумываю и иду к окну. Прохладное стекло касается ладони, и мне становится немного легче, пока дверь не отворяется, и я слышу, как в комнату кто-то заходит.

Оборачиваюсь, напустив на лицо маску холодности.

Элен в другом платье, легком и светло-голубом, как летнее небо. Ее золотые волосы распущены, и с них стекает вода, руки висят вдоль тела, а глаза смотрят в пол. Куда делись ее прыть и упорство?

Я сижу на земляном полу, оглушенная холодом, удушающей клаустрофобией и болью. Даже крысы разбегаются и затихают, чуя мою панику. На втором часу, когда ужас отступает, взгляд выхватывает крохотное окошко под потолком: узкое и задрапированное густой металлической сеткой. Через три часа меня уже мало интересует кто, что, когда, где и зачем. Я просто хочу есть.

Еще через час голод набирает обороты, и мне приходится поджимать под себя ноги, чтобы в животе не урчало. Я тихо постанываю, но он — зверюга — лишь сильнее скручивает желудок. Так и крыс жрать начнешь… В одном уверена: если дело продолжится в том же духе, через двое суток Аврора найдет здесь мой закоченевший трупик.

Еще спустя какое-то время, я слышу за дверью осторожные шаги. Затвор скрипит, и приглушенный свет коридора почти ослепляет меня. Заслоняю глаза ладонями. В темноте между пальцами прорисовывается щуплая фигура Олега с большой тарелкой в руках, а в воздух врезается запах курицы и отварного картофеля.

— Дай-ка сюда! — не церемонясь, выпрыгиваю из темноты и выхватываю у Олега провиант. Тот не успевает даже опомниться, лишь пятится к лестнице.

— Элен, тише! Если они узнают, могут нас обоих наказать!

— Да плевала я, — выхожу за порог и усаживаюсь на ступеньки. Вытираю грязным подолом лицо и руки и принимаюсь уплетать курицу. И кажется, что от аппетитного запаха зажаренной кожицы и лука вот-вот галлюцинации начнутся. — Рассказывай.

— Аврора в ярости, — верещит Олег. — Мол, умоляла принять на работу, а сама устроила концерт в первый же день. Да не кого-то там за грибами послала, а самого роана Фато, жреца культа механических машин!

— Это я и без тебя знаю, Ефремов. Я о другом. Что приперся? Ты всегда заискиваешь только если тебе что-то нужно.

— Как странно ты произносишь мою фамилию, — хмурится Олег. — Вроде, проще некуда, а все вечно ее коверкают. Офрен я. Олег Офрен!

— Да мне хоть имбецил! — я уплетаю трапезу за обе щеки. Никогда не ела ничего вкуснее! — Не уходи от темы. Что от меня надо?

— Кто прислал? — быстро рубит Олег и присаживается рядышком, свесив со ступеней тощие ноги в смешных гольфах.

— Это ты меня едой подкупить решил? Да не дождешься!

— Элен, — мягко говорит Олег. — У тебя нет выбора. Чую же, что не простолюдинка, а роанна. Таким в борделях не место. Так что отвечай: с кем связана и кто копает под меня и Виктора?

— Да кому этот твой Виктор нужен! — смеюсь ему в лицо, дожевывая сочное поджаристое мясо. Картофель, пропитанный куриным золотистым жирком, так и просится в рот! — И никакая я не роанна, обычная бордельная работница.

— Откуда ж ты тогда мое имя знаешь? И мои заслуги? — Олег скалится. — Кто тебе всю подноготную выдал?

— Сказала же — не дождешься!

— Я вот что хотел, — Олег склоняется ближе, и меня обдает его дыхание. — Может, у тебя и на Виктора есть подноготная? Мне она очень пригодилась бы, и ты знаешь, почему. Я мог бы купить у тебя информацию.

— Ах, так вот ты зачем! — прекращаю жевать и, громко стукнув, ставлю пустую тарелку на каменную ступень. Обглоданные косточки скачут по фарфору и слетают на пол. Пожалуй, Олег мог бы мне пригодиться. И его ресурсы тоже. Мало ли что… — Не твое это дело, понял?!

— Элен, — Олег начинает мямлить, как девчонка. — Ну, я же по-хорошему.

— А я по-плохому, — отрезаю я. — И попробуй ляпни Виктору хоть что-то. Вмиг узнает, чем ты в Оле промышлял!

Олег замолкает. С неохотой забирает опустевшее блюдо с жирными разводами.

— Что нужно, Элен? — повторяет он мрачно.

Я не могу сдержать улыбку, но боль в разбитой щеке вмиг отрезвляет меня. Сейчас я знаю, что у него спрошу.

— Где продается вино «Страшная сказка»? — слетает с языка.

Олег смотрит на меня, как на умалишенную, и его глаза лихорадочно сияют в мышиной тьме. Впрочем, я привыкла: здесь все на меня так смотрят.

— Так у Вольпия в лавке же, — говорит он осторожно. — Скупает пойло на винодельне, заговаривает и этикетки лепит… Или тебе нервный срыв мозги отъел?

— Немного есть, — признаюсь я с неохотой. — Но не надейся: твоих похождений не забуду! А как эту лавку найти?

— Боги из машины! Да все эту лавку знают! За сорок лет прохиндей Вольпий так развил дело своего деда, что вся Империя в Московию съезжается за вином!

— Прохиндей?

— Хитрый очень, — подмигивает Олег и стучит пяткой о ступень, словно нервничает. — Единственный сказочник Империи, а Контора все его никак не завербует. Помнишь, как легко Арсена твоего схватили, молодого, умного да крепкого? А меня? А его — хиляка старого, артритного — не могут!

— Вот же как? — слово «сказочник» бьет промеж лопаток, как клинок. В мыслях всплывают слова старика из магазина: «Сказочница ты», и я вспоминаю его пальцы, вывороченные артритом… Неожиданно меня начинает колотить озноб. Кутаюсь в подол грязного платья, как в покрывало.

— А что ему? — продолжает Олег. — Наговорит на песок, да в морду бросит, а конторщика видения сразу одолевают.

— Это и есть его дар? — спрашиваю робко.

— Поговаривают, — Олег склоняется еще ближе, и я отдергиваюсь, — что он и в других параллелях своим пойлом приторговывает. Я, правда, в параллели не верю, но говорят об этом очень убедительно.

Я вздрагиваю и едва не скатываюсь по ступеням опять в подвал. Задыхаюсь от тревоги и волнения. Параллели… Пойло… Вольпий… Кажется, я знаю, у кого купила вино. Значит, ему известно, как найти дорогу обратно? Господи!..

Когда я возвращаюсь в каморку, и Олег закрывает за мной дверь, в голове крутится одно. Найти Вольпия. Во что бы то ни стало.

Через три часа темноты и клаустрофобии затвор снова скрипит, и дверца отворяется. Вместе с потоком свежего воздуха в лицо летит запах духов: слишком знакомых, чтобы не узнать. Аврора…

— Поднимайся, — говорит она строго. — Работать пора.

От одного упоминания о моей новой «работе» начинает тошнить. Я нехотя иду следом за мучительницей, а ноги подкашиваются, не желая меня нести. Неужели моя судьба сдаться и остаться тут сальным господам на потеху?! Наверное… Ибо бороться дальше нет сил.

Аврора передает меня двум прислужницам, и они моют и переодевают меня. Девушки не слишком красивы, но весьма языкасты. Интересно, обслуживают ли они мужчин?

Когда меня ведут в мою спальню, и мокрые волосы противно хлопают по шее, я вспоминаю о припрятанном осколке. Что ж, если совсем туго будет, у меня хотя бы найдется способ покончить с этим враждебным миром.

— Роан Азар?

Я поднимаю подбородок, и пронзительный свет проливается в глаза. За долгие часы заточения я так привыкла к темноте, что до сих пор не могу освоиться.

Он стоит передо мной. Тот самый, что понял и отпустил без скандалов и сцен. Такой же, как и прошлым утром… Ничего не изменилось: разве что, поменял рубашку.

— Элен, — говорит сухо, но в интонации чувствуется трепет. Отчего так?

— Прикажете танцевать для вас? — отвечаю я с трудом. Щека болит и, судя по тому, что шипящие звуки получаются приплюснутыми, распухла.

Михаэль смотрит и молчит. Разноцветный взгляд почти прячется под густыми ресницами. Мужчина ступает ближе, сжимает светлые перчатки, отчего ткань неприятно скрипит.

— Я могу помочь, — опускает глаза и скользит взглядом по моим плечам. И замирает на изрезанных пальцах. — Только расскажи правду, Элен.

— Я расскажу, — отвечаю тихо. — Но не убегайте, как вчера.

Улыбка просыпается в уголках его губ. Он показывает осторожным кивком на кресло.

— Присядем?

Михаэль принимает расслабленную позу, а я опускаюсь на край кровати напротив него.

— Все, что я рассказала — правда. Этот мир мне не родной. Я работала в Москве — в другой Москве — уже десять лет, а приехала туда из Саранска. Мне сказали, что такого города здесь нет.

— Сары? — предполагает Михаэль. — Четыреста миль от Московии. Там глушь, одни болота да комары. Морденс там кланами живут — лисы-оборотни, побаиваемся мы их, дикие они.

— Мордва, — киваю я. — Ну так вот. Последние годы мы с подругой содержали небольшой магазин… эээ… лавку! А подруга моя… она очень похожа была на заводилу здешнюю, Эвиру! Я оказалась здесь после того, как выпила лишнего.

— Не знаю такой, — пожимает плечами гость. — Я не нашел в архиве Владимирграда ничего о Москве. — Его густая бровь приподнимается. — Ты хочешь сказать, что из параллели? Но это же… — роан потирает подбородок и задумчиво смотрит в пол. — Так вот почему ты о вине спрашивала? Думаешь, из-за него? Но старик Вольпий давно с ума сошел, многие говорят, что не сказочник он вовсе, а проходимец. А другие маги с таким даром умерли несколько веков назад и стали почти легендой с кучей домыслов. Да и Контора хорошо оберегает государственные тайны, ведь сказочники всегда были под их опекой.

Он стискивает губы. Кажется, злится, но лицо вмиг светлеет и дарит мне теплую улыбку.

— Вот почему ты так… необычно говоришь.

— Наверное, — киваю я. — В тот вечер, перед тем, как попасть сюда, я купила вино в странной лавке у странного продавца. Вино «Страшная сказка», такое же, как здесь. Мой единственный шанс отыскать дорогу домой — найти Вольпия.

Михаэль надолго замолкает. Хмурится и, сложив руки под подбородком, смотрит в никуда. Я не тревожу его мысли, а просто разглядываю. Мужчину нельзя назвать красавцем, но от него веет силой. Не той, что уничтожает и стирает, а чистой и благородной.

— И люди здесь, — продолжаю я, — многие из тех, кого встречала, похожи на людей из моего мира. У них почти те же имена и фамилии, а внешность — как литая.

Он приподнимает голову.

— Я тоже есть в твоем мире?

— Не встречала, — отвечаю с неохотой. — К сожалению.

Он смотрит снова, долго и испытывающе, пробирая взглядом, как электрическим током. Внезапно встает и идет ко мне. Замирает в шаге и тянется рукой к щеке.

— Я выкуплю тебя, если ты согласишься, — касается ран и стискивает губы, будто чувствует, как у меня болит кожа. — Ты не должна здесь быть, Элен.

— Я ведь не стану вашей рабыней, Роан?

— Захочешь, отпущу тебя, как только выберемся отсюда.

Долго молчу. Кажется, у меня нет выхода. Но представляет ли он, о чем ведет речь? О каких суммах и долгах?!

— И вы в состоянии оплатить такой огромный долг? — я поднимаю бровь. — С чего бы вам делать это из-за меня, ведь мы едва знакомы. Я ничего о вас не знаю, да и вы обо мне тоже.

Михаэль наклоняет голову и мрачнеет.

— Деньги и достаток — дешевое приложение к жизни — пустота. Дороже только доверие. Если его нет, мне стоит просто уйти. Уговаривать не собираюсь и принуждать тоже, но так, — он показывает на мое избитое лицо, — не должно быть. Твой выбор, Элен?

— Я здесь не останусь, — вскидываю голову и смотрю ему в глаза. В уголках скапливаются слезы. — Я не смогу работать так.

Мне кажется, Михаэль вздрагивает, его взгляд остывает, а руки сжимаются. Он говорит хриплым и густым басом, шагнув в сторону:

— Собирайся.

Подхожу к шкафу и открываю резные створки. В нос ударяет аромат свежего дерева. В темных недрах болтаются на вешалках несколько цветных платьев в пол. Но, несмотря на длину, я ни за что не надела бы их. Прозрачные вставки, вульгарное декольте, разрезы до самого пояса… Но на всякий случай беру пару простых туфель без каблука из самого нижнего ящика.

— Нечего собирать, — констатирую я.

Он протягивает руку.

— Пойдем. Я подарю тебе свободу. И остальное тоже.

Сжимаю его пальцы и дрожу, как мокрая курица. От страха или смущения?

— Но мне нечего подарить вам взамен.

— У меня все есть, — он подмигивает мне и тянет к выходу, но неожиданно резко останавливается, отчего я врезаюсь в его грудь. — Там очень холодно, ты с мокрой головой без пальто продрогнешь. Но я тебя не оставлю здесь даже на миг, — он расцепляет пальцы и возвращается в комнату. Прихватывает покрывало и скатывает его в рулон. — Временно подойдет, а там согреемся.

— Ага, — киваю, а сама как зачарованная смотрю в его глаза и дрожу все сильнее. Теперь точно знаю: не от холода. Только как осмелиться заглянуть в свою душу поглубже, чтобы дать название этому смятению?

— Ничего не бойся. Я покажу тебе наш мир, Элен, — берет уверено меня за руку и ведет по коридору на первый этаж.

Девушки провожают нас удивленными и завистливыми взглядами. Хорошо, что среди них нет Алессы, иначе я не выдержала бы. У стойки администратора мы сталкиваемся с Авророй. Ее брови ползут вверх от удивления, а хитрые глаза округляются:

— Куда?

Михаэль глядит на меня, а затем спокойно говорит:

— Элен не будет здесь работать. Я выкуплю ее договор.

— Вы слышали? — Аврора оглядывает девушек, а те замирают с ехидными змеиными улыбками на лицах. — Работать она тут не будет. Роан, я уважаю вас и ваше мнение, но вы знаете, сколько нужно платить за ее договор?

Михаэль коварно усмехается и подходит ближе к стойке. Бросает перед Авророй покрывало, кладет рядом ладонь и медленно ведет по лакированному дереву.

— Неважно сколько.

Я слышу, как по холлу разлетается тихий расслоенный «Ох!». Алесса. Алое платье взвивается, и девушка убегает прочь, будто ужаленная шмелем.

— Может, поговорим без лишних ушей? — Михаэль сверлит Аврору разноцветным взглядом.

Хозяйка раздраженно взмахивает ладонью, приказывая девушкам разойтись, и тишину взрывает перестук каблуков.

— Сколько? — рубит роан и подступает еще ближе, почти накрыв женщину своей тенью.

Аврора молча отворачивается и ныряет в глубокий ящик под стойкой. Со своей копной юбок с тигровым принтом она выглядит очень забавно, и я едва сдерживаю едкий смешок. В конце концов, она выныривает с раскрасневшимся лицом и раздраженно швыряет на стойку папку с договорами. Развязывает тесемку и перекладывает бумажки, разгоняя пыль. В конце концов, протягивает Михаэлю мой — или не мой — договор.

Он быстро читает и хмурится. На строке перечня услуг в его глазах вспыхивает злобное пламя, и мне кажется, что мужские плечи на несколько секунд становятся шире, а спина мощней.

Договор падает на стойку, а Михаэль вытягивает из кармана небольшой кожаный блокнот с золотой шестеренкой на лицевой стороне. Он проводит пальцем по кольцу и с щелчком открывает его. Одна сторона прячет похожие на кредитки карточки, только из тонкого светлого металла, на второй встроен непонятный мне механизм с циферблатом.

Роан вводит карту в щель, прижимает защелкой, а затем набирает цифру «восемь» и добавляет к ней много нулей. Я не успеваю их подсчитать: блокнот затягивает карту глубже, будто хочет съесть, и по холлу разносится чавкающий звук.

Михаэль бросает на меня ласковый взгляд и переводит суровый на Аврору.

— Я думаю этого достаточно, чтобы дать роанне теплую верхнюю одежду и ботинки. Так ведь, Аврора? — он бросает ей карту с выраженным тиснением и прячет блокнот в карман. Собирает быстро договор, надрывает его и протягивает мне. Машинально засовываю его за пазуху. — И я жду от вас расписку об аннуляции долга Элен.

— Да будет вам расписка, будет, — Аврора достает из-под стойки маленькое механическое устройство, которое на проверку оказывается крошечной печатной машинкой, и вгоняет туда лист желтоватой бумаги. Ее полные пальцы с аккуратными ногтями щелкают по клавишам. — Не думаю, что Контора задержит простолюдинку.

Михаэль ведет плечом и отодвигает в сторону покрывало.

— Гарантия не помешает.

— Один нюанс, — бормочет Аврора. — Понадобится подпись Виктора, что он возврат получил.

— Госпожа, вашей подписи достаточно, а с Виктором сами как-нибудь разберитесь. У меня есть доказательство, что вы деньги получили, — Михаэль прищуривается, и я вижу, как его пальцы стискивают столешницу.

— Хотите, чтобы я отвечала за ваши капризы? А если ему этот произвол не по душе придется?!

Мужчина начинает закипать, щеки багровеют, а косточки пальцев белеют.

— Вы еще получите проверку на свою голову за избиение работницы! Мне плевать, что вашей верхушке придется не по душе. Мы уходим, и только посмейте спустить своих псов, я найду на вас управу, госпожа Аврора! — Михаэль подхватывает покрывало, берет меня за руку и ведет к выходу. Щелкает по часам пальцем, и дверь распахивается.

Белая пелена снега слепит глаза, а ветер вздымает обсохшие волосы. Роан снимает пальто и передает мне.

— Быстрее, Элен. Нам нужно уйти, — говорит он, наклонившись, чтобы слышала только я. — У меня предчувствие плохое, поторопись, — он кутает меня в свое пальто, ловко застегивает пуговицы и набрасывает сверху покрывало. — Там зверски холодно, — поясняет он.

— Что вы позволяете себе?! — в белую пустоту за нашими спинами вылетает разгоряченная Аврора. Ее щеки пылают, губы перекашивает злая гримаса. Она задыхается в снежном дыму. — Без разрешения Конторы еще никто отсюда не ушел!

Михаэль тянет меня за руку, но я не поспеваю за ним. Я иду все быстрее, морщась от колючего снега набившегося в туфли. Метель свирепо бьет в лицо, словно хочет задушить и похоронить здесь, под покровом сугробов.

Впереди маячит огромная вышка. К самой ее вершине приткнулся дирижабль. Снаружи он кажется еще больше, чем из окна борделя.

— Элен, сюда, — Михаэль ведет меня к стеклянной капсуле вышки.

Дверь не успевает открыться, как к широкой площади внезапно подъезжает авто, а может, и не авто. Странная конструкция с высокой трубой с одной стороны, как у трактора, и прикрытой прозрачным пластиком механикой в том месте, где должен быть двигатель. Я вижу, как толкаются поршни и вертятся шестеренки, импульсы вспыхивают слабыми искрами и улетают на боковые панели. Те переходят вниз, на колеса. Не такие, как на земле, намного выше, чем обычно.

Дверь машины распахивается, и к нам, прогребая высокий снег, спешит разъяренный Виктор, а с ним тот самый вредный клиент. Кажется, роан Фато.

Фато размахивает тростью — на этот раз другой, с деревянной головой медведя на вершине, и истерично верещит:

— Говорю же! Сказочница она! Сказала, что черти будут меня… ээ… ругать — всю ночь ведь ругали! И за мать за мою покойную выговаривали, и за первую жену, упокой ее машина! Вон, уже и Авроре рассудок помутила, курица недожаренная!

— Аврора, что происходит?! — грозно бросает Виктор.

— Он выкупил ее, и теперь убегает, не дождавшись решения Конторы! — щеки Авроры багровеют то ли от мороза, то ли от возмущения. — Я лишь пытаюсь их остановить!

— Кто разрешил?! Лови их!

Двое одинаковых с лица охранников вылетают в нашу сторону и почти врезаются в дверь, что успевает захлопнуться перед их носом. Михаэль заводит меня за спину и быстро нажимает бронзовые рычаги на металлической пластине в углу. Лифт медленно скользит вверх, будто собирается пропороть зимнее небо.

Виктор бросается на стекло, но его ручищи быстро соскальзывают вниз. Мы уходим под небеса медленно и степенно. Разгоряченные лица недругов остаются внизу. На фоне белого снежного поля они выглядят алыми, как ягоды-мутанты.

— Это конец? — спрашиваю я робко у своего спасителя.

— Нет, — спокойно отвечает роан и целует меня в висок. — Они не отпустят сказочницу так просто. Вот что я чувствовал, — он ведет по скуле и касается пальцем моих губ. — Ты — великий маг, Элен. И я тебя вытащу отсюда, чего бы это ни стоило.

Сквозь стекло я вижу, как толпа мужиков бежит по боковой лестнице: то появляясь, то исчезая за поворотами. Сердце стынет от страха, но теплые руки Михаэля поворачивают мой подбородок к себе и его уверенный взгляд успокаивает.

— Послушай, — он говорит так ласково, что я диву даюсь, как ему это удается. — Когда короб остановится, нужно подняться на дирижабль.

Роан снимает свои часы и цепляет мне на запястье. Ремешок подстраивает сегменты и оказывается точно по размеру.

— Просто проверни кольца на поручне и на часах в одинаковое положение. Вот так, — и показывает мне, легко прикасаясь пальцами к корпусу и задевая кожу рук. — Элен, что бы ни случилось, улетайте с Евжином немедленно. Тебя не должны поймать.

Михаэль бросает быстрый взгляд наверх, видимо, примеряясь сколько осталось этажей, а я вижу уже край крыши. Резкий вздох толкается мне в щеку и роан неожиданно прижимает меня к стеклу и настойчиво касается губ. Проталкивается языком и целует жарко и упоительно.

А затем отстраняется и улыбается косо.

— Я догоню. Верь мне.

А мне хочется рассыпаться на осколки. Я уже таю. И ноги становятся ватными и не хотят нести. Кажется, сделаю пару шагов и обрушусь на пол. Я позволила ему себя поцеловать?! Правда позволила?

— Ага, — лепечу в ответ. По щекам расползается жар.

Лифт замирает, дверь отъезжает в сторону с мягким шорохом.

— Беги, Элен! — роан подталкивает меня в нужную сторону. Я слушаюсь, но ноги путаются в его широком пальто и немеют, покрывало трепещет за спиной, как рваное крыло.

Выскакиваю на подножку и делаю, как Михаэль объяснял. Но колечко на часах заклинивает и не хочет вставать на нужное место. Вспотевшие пальцы быстро остывают на морозе и соскальзывают с металла.

Платформа вздрагивает, и меня едва не сбрасывает на крышу, покрывало слетает от рывка и воспаряет над домами. В страхе оборачиваюсь и вижу двух серых и одного черного волков. Они скалятся и наступают на светлого, что преграждает им путь ко мне. Михаэль?

Он и правда оборотень?! Не шутил?!

Но удивляться некогда. Я вспоминаю слова Олега о Вольпии, о том, как он разводил конторщиков. И шепот Михаэля: «Ты — великий маг». Что ж? Наверное, испытать свой дар — единственный шанс для меня.

Для нас.

Я снимаю пальто Михаэля и сжимаю его в руках. Коротко стриженный мех приятно щекочет ладони.

— Вы — слепы, — шепчу я. — Вы слепы, и вас жалит рой разъяренных пчел!

Замахнувшись, я кидаю пальто в оборотней, что наступают на Михаэля.

Двое взвизгивают и начинают метаться, но черный продолжает наступать, только массивной башкой трясет и рычит. Он принюхивается и бросается вперед. Мне кажется, я слышу, как хрустят косточки Михаэля. Волки крутятся и рвут друг друга, а у меня кровь стынет в жилах.

Как ему помочь?

Лай, вой, рык… Кажется, ноги прирастают к платформе, и я не могу шевельнуться. Он говорил улетать, но как же без него?

Спрыгиваю в глубокий снег и подхватываю пальто. Из кармана выпадает знакомый кожаный блокнот.

Серые волки ерзают по крыше и скулят, как дети. И только хочу поспешить на помощь, как позади кто-то хватает меня за плечи и сдавливает горло.

— Стоять, мерзавка! — женский знакомый голос влетает в уши, а у меня внутри все обрывается.

Аврора.

— Думала, что убежишь? — скрипит Аврора, а ледяные пальцы все крепче сжимают мою шею. — Не тебе это решать, Элен.

— А вот и нет! — выцеживаю на последнем издыхании. — Моя свобода — только мое право. И дело!

Из последних сил изворачиваюсь и падаю на колени. Кожу на шее жжет, но Аврора расцепляет руки и вскрикивает. А я черпаю полную пригоршню снега и, пока она не успела опомниться, выкрикиваю:

— Ты в темном подвале, и вокруг — крысы!

Взмахиваю рукой. Снег летит Авроре в лицо, и она от неожиданности сгибается пополам.

Снизу, с лестницы, доносится пыхтение и тяжелый топот. И мне не нужно объяснять, кто это. Подействовало или нет, я должна уходить. Подхватив пальто Михаэля и его блокнот, я тяжело взбираюсь на платформу.

Волки разъяренно носятся по крыше, белые комки снега разлетаются в стороны и окропляются кровью.

Черный волк лает и свирепо скалится, дерет Михаэля и заваливает его на спину. Вскидывает налитые кровью глазищи на меня, и я узнаю Виктора!

Белый волк взвывает и скидывает Виктора с себя. Я запрыгиваю на платформу и кричу, когда на крышу выбегает роан Фато и начинает размахивать своей тростью. Михаэль не справится один, не выстоит!

Дрожащими пальцами тянусь к шестеренке, но не могу заставить себя провернуть ее. Никуда без него не полечу! Последнее дело предавать человека, что спас твою жизнь. Я дождусь Михаэля.

Волки крошат пласты снега и подкатываются к краю крыши. Только не это! Виктор оттесняет роана Азара все дальше, намереваясь сбросить, но Михаэль изворачивается и в последний момент отталкивает черного волка на железный подъемник. Металлическая громадина срывается с петель и стремительно летит вниз, увлекая за собой и распластанного «отчима».

Михаэль скачет в мою сторону, мне кажется, я вижу в его горячем взгляде мольбу: «Скорее! Наверх!»

Волки обступают со всех сторон. Я быстро поднимаюсь к дирижаблю, щелкаю шестеренкой и вскрикиваю, когда лестница начинает под ногами двигаться. На миг отвлекаюсь, чтобы удержать равновесие, а когда оборачиваюсь, Михаэль подпрыгивает в воздухе волком, срывается мне под ноги и исчезает из видимости.

Лестница уносит меня вверх, металл скрипит и дребезжит подо мной, а я хватаюсь за поручни и вглядываюсь в белую пенную пустоту. Но не вижу ничего, кроме снега, пустынного белого поля и черного силуэта вышки позади. Неужели он сорвался? Неужели…

— Эле-е-ен! — чудится его голос. Я наклоняюсь и кусаю губы от волнения, но ничего не вижу, кроме небесной стылой пустоты. Холодный ветер продувает грудь и голову, дерет влажные от слез щеки.

Сначала появляется одна рука. Она цепляется за поручень подъемника, затем я сталкиваюсь с теплой улыбкой и разноцветными глазами.

— Чайку предложите, хозяюшка? — Михаэль подтягивается и заползает ко мне. Припадает спиной к конструкции и, прикрыв глаза, тяжело выдыхает.

На его плече расцветает рваная рана. И да: он голый. Он совершенно голый! Когда тебе тридцать, ты вряд ли не видела обнаженных мужчин в этой жизни, и я не исключение. Но меня отчего-то пробирает смятение. И странная паника. Отвожу взгляд и торопливо протягиваю Михаэлю пальто. А когда он накрывается им, сажусь рядом на корточки:

— Вам очень больно?

Михаэль смотрит серьезно и подзывает меня, я двигаюсь доверчиво ближе. Платформа скользит выше и, когда она резко останавливается внутри большой оборудованной механикой кабины, я наваливаюсь на роана. Он находит мои губы и целует, запустив пальцы в мои растрепанные волосы. Его вкус горячий и соленый. Сильные руки притягивают к себе затылок и не позволяют мне отстраниться, и я задыхаюсь от эмоций.

— Теперь совсем не больно, — шепчет он, прервав поцелуй. Затем кричит в сторону: — Евжи-и-ин!

Рыжая голова появляется в круглом окошке сверху.

— Все готово, хожаин… — паренек, обсыпанный щедро веснушками, сталкивается со мной взглядом и тут же прячется. — У нас гости! Юху! Куда лететь?

— Ко мне, — отвечает Михаэль и приподнимается. — Ты покраснела, Элен, когда меня увидела обнаженного, или мне показалось?

— А меня разве не должны смущать такие вещи? — отвечаю я и краснею еще гуще. Чувствую это по жару, что разгорается на щеках. — Я же, все-таки, приличная женщина.

Сообразив, что сказала, я смеюсь в голос. Кто я в этом мире? Проститутка? И я говорю это после того, как дважды позволила себя поцеловать? Нет уж, Лена-Элен, о приличиях ты забыла напрочь!

Михаэль хмыкает и перебирается к дверям, прикрывая только перед.

— Ладно, пойдем, — он поворачивается спиной и озирается, а я любуюсь его приличным задним видом. — Морской болезнью не страдаешь?

— Я не знаю, — говорю тихонько. — Ни разу не плавала.

— А летала? На дирижаблях? Или у вас нет такого? — он ведет меня через короткий коридор и пропускает в комнату.

— У нас только самолеты, — отмечаю я. — Большие металлические капсулы с крыльями, как у птиц. Но ни разу летать не приходилось. А дирижабли давно… вымерли, считаются раритетом.

Вздыхаю, думая о том, что все деньги, которые могла бы потратить на отдых и путешествия, непременно вкладывала в прогорающий бизнес. Может, не стоило так питать свои амбиции? Ведь они никому кроме меня не нужны…

— Летают, как птицы… — говорит Михаэль и бросает в сторону измазанное кровью пальто. Выуживает из шифоньера белье и брюки и, не стесняясь, одевается.

Я отворачиваюсь, но взгляд то и дело цепляется за его спину и плечи. Разодранная кожа горит багровыми полосами, на руке — глубокая рваная рана. Хотя кровь присохла и не срывается вниз, немного жутко.

— Голодна? — спрашивает он и садится на пуф возле зеркала. Из небольшого ящичка достает бинты и пузырек с золотистой жидкостью.

— Да, — говорю машинально, а взгляд скользит по его плечам. И ранам, что похожи на канавы в весеннем грунте. — Нет. Не знаю…

— Я понял, — он улыбается и протягивает мне бинт. — Поможешь? Заживет, но сутки нужны, не меньше.

— К-конечно, — и отчего я начинаю заикаться, как трусишка?

Я осторожно, пытаясь не причинять боли, касаюсь его ран. Промываю их и обрабатываю жидкостью из пузырька. Золотистое зелье пахнет глицерином и какими-то травами.

— Тебе не больно, — нашептываю я на бинт и повязываю его поверх диагональных полос от чужих когтей. — Тебе совсем не больно.

— Не волнуйся так, — Михаэль перехватывает мои руки и смотрит через плечо. — У волков слюна ядовитая, я пока не чувствую боли. Через час может лихорадить, а пока мне хочется только… — запинается и смотрит на мои губы, а затем мотает головой. — Кхм, продолжай.

Я бинтую его раны до тех пор, пока верхний слой повязки не становится белоснежным. Закрепляю краешек бинта и проверяю свою работу. Будет держаться отлично, разве что, если он не полезет в драку. А я надеюсь, что в ближайшее время этого не случится.

— Виктор и компания ведь найдут меня? — спрашиваю неохотно. — А что они сделают со мной, если поймают?

— Не думай об этом, — Михаэль встает, набрасывает рубашку и смотрит на меня в зеркало. — Я не позволю им это сделать.

— Ты один, — шепчу я и тут же исправляюсь: — Нас двое. А их много.

— Значит, мы хорошо спрячемся. Идем, — он зовет меня за собой, через коридор в помещение, где от потолка до пола видно распахнутое небо. Снежинки налипают на стекло и, тая, стекают вниз тонкими слезками.

Я замираю от вида города. Москва, но совсем другая, будто из сна или старинного фильма. Дирижабли в небе, странные машины на дорогах, некоторые районы — не высотки и супермаркеты, как в моем мире, а густые непроходимые леса.

— Мой мир, Элен, — тяжелые ладони опускаются на плечи. — Евжин, — обнимая меня, Михаэль говорит в сторону, — спланируй к западной пристани. Залетим в одно место по пути.

— Слушаюсь, — отзывается снизу рыжий помощник.

Дирижабль кренит, пол под ногами немного вибрирует, и меня толкает на стеклянную стену. Михаэль мягко смеется и тянет меня назад.

— Да, иногда качает.

Дирижабль кренится еще раз. Голова начинает кружиться, и я падаю прямо на грудь своему спасителю. Его тепло на мгновение обволакивает меня, и этого достаточно, чтобы мысли потеряли связность, а сердце заколотилось, как бешеное. Отдергиваюсь, вспомнив о ранах, но Михаэль лишь смеется в ответ и прижимает меня к себе.

— Почему ты спас меня? — спрашиваю, скользнув рукой по его раненому плечу. — Ты ведь так и не ответил на этот вопрос.

— Не знаю, — он хмурится и уводит взгляд. — Интуиция подтолкнула.

— И целое состояние просто так отдать? Тоже интуиция подтолкнула? Я догадываюсь, что денег у тебя куры не клюют, но такая сумма даже для большого состояния — сильный удар.

Михаэль придерживает меня, но сам отстраняется. И тут же переводит тему:

— Нужно поесть. Присядь пока, я сейчас.

Опускаюсь на прикрепленный к стене деревянный диванчик с мягкими подушками на сидении и спинке. И уже не сомневаюсь, что у Михаэля свои цели. Я и ему нужна. Только для чего? Сам же говорил, что дороже доверия ничего нет! Почему тогда не доверяет мне?

За чуть запотевшим стеклом проносится заснеженная Московия. Километры мертвых лесов, гуща странных каменных построек, дома на сваях и длинных шестах, мосты под самые облака. Чужой город. Разве что, изгиб реки все тот же.

— Евжин, проглот, в бар не пошел, а все съел, что было наготовлено, — Михаэль ставит на сидение круглый поднос. — Хорошо, что до вина и сыра не добрался.

— Что-то много я пью в последнее время, — отмечаю я, глядя на откупоренную бутыль синего стекла. — Кстати. Мы можем найти этого… Вольпия? Мне жизненно необходимо его увидеть и пару вопросов задать!

— Его Контора не может поймать, — Михаэль садится рядом и протягивает мне вино. — Это сухое, и без названия. Хуже от него не станет. Или не доверяешь мне? — он щурится и колышет золотистый напиток в бокале.

— А ты мне? — глотаю последнее слово и соображаю, как глупо звучит мой вопрос. Это я ему обязана. А он мне — ничем.

— Поживем-увидим, — он берет ломтик сыра и протягивает мне.

Осторожно принимаю кусочек и кладу в рот.

— И сыр у вас другой, — отмечаю невзначай и мысленно собираюсь для самого волнующего вопроса: — А этот мальчик, Евжин, это твой сын?

Михаэль смеется, запрокинув голову.

— Нет. Разве я так старо выгляжу? Евжину больше двадцати пяти. Я его на рынке встретил: он таскал тележки с крупой, да рыбу чистил, и мои карманы заодно.

— Нет, — мнусь я, но чувствую странное облегчение. — Это он молодо выглядит… И… эээ… мне показалось, что вы похожи!

— Так он же ржавый, как солнце на закате, — хохочет Михаэль.

— Ну, э-э, — заминаюсь я. — У вас гла… ой, уши похожи!

Роан перестает смеяться. Пьет вино и смотрит на меня сквозь ресницы. Нас качает, будто в люльке, и бросает друг на друга в вираже дирижабля. Капли вина попадают на губы, я их облизываю и пытаюсь выровняться.

— Элен, прости, что сразу не поверил, — Михаэль придерживает меня за плечо, опускает голову и прячет взгляд. Он стискивает ножку бокала, отчего стекло начинает хрустеть.

— Спокойнее, — я осторожно касаюсь его пальцев. — Посудину раздавишь! Не извиняйся. Любой нормальный человек не поверил бы мне.

— Но я чувствовал! — вспыхивает Михаэль и запинается. — И все равно ушел… А ты из-за этого пострадала, — он протягивает руку и нежно ведет по щеке. — Старик не тронул тебя? — голос на последних словах почти срывается.

— Я его тронула, — улыбаюсь ему в ответ и снова касаюсь его пальцев. От кожи приятно веет теплом, и мне не хочется прерывать это прикосновение. — Ему всю ночь снились черти. Рассказать, что они с ним делали?

— Я слышал, — он тепло усмехается. — Постараюсь тебя впредь не злить.

— Не знаю, как чувствовала бы себя, если б хоть один из них меня тронул, — проговариваю я и отвожу взгляд. Смотрю на мелкие снежинки, что кружатся за окном, сталкиваясь и разлетаясь. — Лучше уж заточение в подвале. И не могу понять, что двигало той, другой Элен, когда она пришла в бордель за работой.

Михаэль выпускает какое-то витиеватое ругательство, мне не знакомое, резко встает и отходит к окну.

— Ты злишься? — спрашиваю осторожно.

— Очень, — хрипит и отворачивается. — На себя.

— Почему?

Он мнется у окна и тихо отвечает:

— Потому что был твоим клиентом…

— Но ты ведь не мог знать всего! — сжимаю губы в ответ.

— Это не оправдание, — говорит спокойней, но взгляд все равно прячет.

Дирижабль немного вздрагивает, и гудение под ногами прекращается.

— Прилетели, — на выдохе говорит роан и поворачивается. — Ты готова?

Осматриваю свой наряд. Вполне приличный, если не считать глубокого декольте.

— Расчесаться бы, — бормочу с неловкостью. — И, боюсь, мне будет холодно снаружи.

— Я тебя со… — он запинается на полуслове и мотает головой. — Я сейчас.

Быстро уходит и возвращается уже с одеждой. Протягивает мне пальто и перчатки и тут же отступает.

Одеяние оказывается огромным и тяжелым. Чувствую себя в нем императрицей из учебника истории. Михаэль ведет меня обратно в кабину, и в лицо сквозь открытый дверной проем плещет снежная прохлада.

Мы заходим в знакомый бокс, Михаэль быстро выравнивает шестеренки и вдавливает их. Лифт вздрагивает и начинает спускаться. Сейчас я могу рассмотреть, как это работает. Сегменты длинной цепи перестраиваются сверху вниз, отчего небольшая платформа смещается. Немного страшно, но я крепко держусь за поручни и смеюсь от величины белоснежных перчаток на моих руках. Кажется, туда три мои ладони вместятся, или больше.

Михаэль надел светлое пальто в этот раз, плотно застегнул, оставив только шею и грудь нараспашку.

Хочу поймать его взгляд, но он прикрывает глаза и подставляет лицо холодному ветру. Словно хочет себя остудить. Мне кажется, что роан старается держаться достаточно далеко, чтобы случайно не прикоснуться ко мне. Я вспоминаю, что он говорил о действии волчьего укуса. Ведь час скоро пройдет, и что будет потом?

Но я успокаиваю себя. Я сумею убедить его, что боли нет. Смогла же наговорить на волчар несуществующий пчелиный рой! И Аврору в подвал отправить, пусть лишь в ее иллюзиях.

Михаэль надел светлое пальто в этот раз, плотно застегнул, оставив только шею и грудь нараспашку.

Хочу поймать его взгляд, но он прикрывает глаза и подставляет лицо холодному ветру. Словно хочет себя остудить. Мне кажется, что роан старается держаться достаточно далеко, чтобы случайно не прикоснуться ко мне. Я вспоминаю, что он говорил о действии волчьего укуса. Ведь час скоро пройдет, и что будет потом?

Но я успокаиваю себя. Я сумею убедить его, что боли нет. Смогла же наговорить на волчар несуществующий пчелиный рой! И Аврору в подвал отправить, пусть лишь в ее иллюзиях.

На пристани нас встречает подтянутый мужчина. Он слегла кланяется и жеманно говорит:

— Роан Азар, добро пожаловать!

— Ариша работает сегодня?

— Да, прошу вас!

Здесь площадь расчищена от снега, а здания похожи на произведения искусства. Высокие, пестрые, украшенные толстыми трубами и шлангами. Окна круглые, здания с куполами. Есть и остроконечные башни, подозреваю, что там лифты. И надо всем этим клубится белоснежный пар.

Вдалеке в небе парят дирижабли, у пристани зависают крошечные машины с крыльями.

И я не могу прикрыть рот от восторга, потому что не верю своим глазам. Под ногами внезапно пробегает механическая штуковина, похожая на колорадского жука. Она подгребает под себя выпавший снег и, переработав в толстом пузе, выпускает пучки пара из трубочек-усов.

Михаэль окликает меня. Я понимаю, что уже не в первый раз, когда вижу загадочную улыбку.

— Нравится?

Киваю и давлюсь словами, когда на боковой широкой подвесной полосе, закрепленной массивными цепями, появляется поезд. Он, как утюг, фырчит, выпуская плотный пар.

— Пойдем, — смеется роан и открывает передо мной дверь.

В помещении сухо и тихо. Пахнет до боли знакомо, будто я попала в свой магазин одежды.

— Ариша, добрый день, — Михаэль выступает вперед и почтенно кланяется высокой женщине с поднятой прической. Она в узких брюках и светлой блузке, поверх которой надета кожаная жилетка с множеством цепочек и заклепок.

— Михаэль, ты у меня не был лет пять точно. Как жена поживает? — она бросает на меня взгляд и запинается, когда роан опускает голову. — О, я могу чем-то помочь?

— Да, моей знакомой нужна удобная и теплая одежда. Это в твоих силах, — мрачно объясняет Михаэль и жмет стянутые перчатки.

— Проходите, — говорит тепло женщина и зовет нас за собой.

Я захожу в глубину здания. Внутри приятно пахнет сушеной лавандой, свежим деревом и немного машинным маслом. По стенам в несколько ярусов протянуты длинные хромированные поручни — почти так же, как в привычном мире. На них болтаются вешалки с меховыми пальто разных расцветок и фасонов.

Глаза разбегаются, когда я гляжу на роскошные воротники, ремешки с забавными металлическими пряжками, кожаную отделку, украшенную люверсами и шнуровкой… Я хочу все. Все и сразу!

— Но у меня нет денег…

— Не волнуйся об этом, — говорит Михаэль и собирается уйти. — Выбирай, что тебе захочется. Я подожду в холле.

— Ты не поможешь мне с выбором? — останавливаю его я. — Боюсь, мне будет тяжеловато определиться.

— С удовольствием, но вкус Ариши, наверное, получше будет, — он улыбается.

— Еще чего, — говорит женщина и идет вдоль рядов с одеждой. — Раньше ты сам прекрасно справлялся.

Михаэль глядит на нее, не моргая, и резко прикусывает кончик языка. Ариша фыркает и с улыбкой вздергивает подбородок.

— Я ушла. Вы тут без меня разбирайтесь. Да, белье и чулки теперь на этаж ниже, роан Михаэль, — она откланивается и исчезает за боковой дверью.

Я с недоумением провожаю ее взглядом. Чулки?! Да какого она обо мне мнения? Еще чего! Чувствую, как мороз кусает голые ноги, но креплюсь. А вот белье мне, пожалуй, пригодится. Только нормальное, а не здешние кружевные панталоны!

Я разглядываю пальто и, в конце концов, снимаю с нижнего яруса одно. Светло-бежевое, с отложным воротником и шнуровкой по бокам.

— Как тебе? — глажу невесомый белый мех.

Михаэль подходит ближе, но держится на расстоянии.

— К нему кожаные брюки подойдут, — он перебирает вещи и выуживает из плотного ряда несколько вешалок. — Ты в блузах любишь открытый вырез или… — он задерживает взгляд на мне на несколько секунд и снова переходит по рядам.

— Я люблю закрытые вырезы, — отвечаю я и сильнее поднимаю воротник мужского пальто. — Поскромнее.

— Тогда, — он вытягивает из ряда блуз несколько вешалок и идет ко мне, — эти. Идем примерять?

Я киваю, надеясь, что Михаэль не собирается подсматривать. Потому что мне все еще горячо, когда я вспоминаю его объятия и поцелуи.

Он ведет меня в другой зал, где есть кресло из белой кожи, высокое зеркало на стене и занавесь в углу из плотного синего бархата. Здесь пахнет апельсиновыми шкурками, отчего вспоминается Новый год и Рождество.

— Дальше ты сама, — Михаэль передает мне стопку одежды и показывает на штору. — Там тоже есть зеркало. Я буду здесь, не волнуйся.

В примерочной темновато и тесно, но с каким удовольствием я снимаю опостылое голубое платье из борделя! Одни из трех брюк приходятся точно впору, и я застегиваю на талии три тонких ремешка с бронзовыми люверсами. На бедро тут же свешивается тяжелая цепь. Странная здесь мода, неудобная. Но мне нравится! Чем-то напоминает мою подростковую одежду и славные добрые времена, когда хотелось быть круче и необычнее всех. С огромным удовольствием вытаскиваю из-за пазухи договор. Хочу порвать его, но рука отчего-то не поднимается. Словно я хочу оставить с собой этот странный и опасный опыт прошлого.

Самая скромная из блуз застегивается под горло. Вдоль ряда пуговиц тянется узкая оборка. На плечах красуются погоны с большими пряжками. Такие же украшения стягивают рукава по краю.

Накидываю поверх пальто, что выбрала, и выхожу к Михаэлю.

Он стоит неподвижно и смотрит так странно, но мне становится жарко.

— Очень, — откашливается, — практично.

Замечаю, что его руки заняты небольшими коробочками.

— Вот, принес, — роан отчего-то краснеет и протягивает их мне. — Я думаю, что должно быть впору. И это, — от поворачивается и поднимает вверх золотое длинное платье.

— Какое красивое… — растягиваю я, глядя, как переливается тяжелая ткань. — Но ты же…

Находя неуместным очередное поминание денег всуе, забираю у него из рук коробки и платье и бегу обратно.

В упаковках из тонкого картона я нахожу несколько комплектов белья и чулок. Белье совсем другое, не похожее на то, что приходилось надевать в борделе. Должно быть, Аврора знатно экономила на девочках. Или делала ставку на то, чтобы одежду было легче снять.

Я продавала в своем салоне нечто похожее, но в Москве за такими одеяниями приходили, разве что, по особым случаям. Здесь же подобные комплекты выглядели, как повседневные: пояса шили из дорогой и практичной ткани, а не из тонкого кружева, да и чулки выглядели отнюдь не вызывающе. Усмехаюсь в ладонь. Видимо, Михаэль решил меня не смущать… Едва отпустив эту мысль, обнаруживаю среди повседневных аксессуаров коробочку с совсем другим бельем — из невесомого и тончайшего кружева — и не могу сдержать улыбку. Кажется, это намек.

Платье оказывается точно впору. И как Михаэль умудрился угадать мой размер, если я так часто сама промахиваюсь?

Осторожно выхожу из примерочной и нахожу Михаэля спящим на диване. Он развернул руки по широкой спинке и запрокинул голову назад. Такой милый, когда спит: похож на мягкого плюшевого медведя, которого хочется затискать! И как же тяжело этому желанию противиться…

Неожиданно меня пробирает смех. Тихо, чтобы не разбудить, подбираюсь к Михаэлю. Достаю договор, который все еще ношу с собой, и наговариваю на него:

— За тобой гонится красивая обнаженная женщина! И она хочет самого сокровенного!

Усмехнувшись, закрываю лицо Михаэля рваной бумажкой.

— Только если это будешь ты, Элен, — говорит он низко, отбрасывает в сторону бумажки и хватает меня за талию. Поворачивает и усаживает рядом, а сам нависает и почти касается губ. — Но тебе это нужно?

Я взвизгиваю от неожиданности и снова смеюсь. Но когда Михаэль сжимает в объятиях сильнее, становится не до веселья.

— Я же просто пошутить хотела, — канючу я.

— Извини, — он поднимает руки и отстраняется. — Ты выбрала все, что хотела? — говорит мрачно, потирает глаза и морщится.

Сколько там времени прошло? Я только в примерочной около часа возилась, а он мучается с болью и ждет.

— Да, все готово. Мы можем идти.

Михаэль заставляет меня переодеться в брюки и пальто. На выходе покупает еще несколько пар перчаток, под цвет верхней одежды, и шарф. Его надевает на меня сам, аккуратно уложив на ворот.

— Теперь не замерзнешь, — он опускает глаза и смотрит на мои ноги. — Не годится! Ариша! — показывает на мои туфли и устало прислоняется к стене.

— Сейчас, Михаэль. Ты в порядке?

— Да, — роан вымученно улыбается и поторапливает ее жестом.

Женщина ныряет в другой зал и, не успеваю я даже выдохнуть, как возвращается с горой коробок.

Обувь в этом мире другая. Неудобная, узкая и громоздкая. Помешкав, выбираю пару мужских ботинок на шнуровке без каблука. И хотя они не делают меня женственной, ходить в них удобно.

— Ариша, и туфли, — бросает Михаэль, пока я поправляю брюки.

— Все готово, — она улыбается и подает ему еще один пакет. — И не только туфли, — подмигивает мне и провожает нас к двери. — Ты хоть изредка к тетке залетай, дорогой. Как дедушка?

— Сходит с ума от скуки. Решил, что он лучше знает, чем мне по жизни заниматься. Извини, Ариш, нам пора, — роан целует женщине руку и выводит меня на улицу.

Снегопад устал мести, и теперь над городом расстилается грязно-голубое небо. Мимо, громко гудя и перестукивая колесами, мчится поезд. Следом волочится вуаль густого пара. В новом пальто я совсем не чувствую холода: лишь мягкий мех приятно щекочет щеки. В России таких дубленок днем с огнем не сыщешь.

— Далеко отсюда до лавки Вольпия? — снова интересуюсь я.

— Он живет ближе к центру Московии, сегодня вряд ли успеем. Да и старик никогда не продает вино сам, у него целая сеть лавок, а лично его встретить — нужно еще постараться, — Михаэль жмурится и смахивает с сапог налипший снег. — Я, честно, просто хочу отдохнуть. Но, если настаиваешь, мы можем подъехать в одну из лавок.

Мне тоже больше всего на свете хочется спокойствия и отдыха. Именно сейчас, после бессонной ночи в крысином подвале и приключений с конторой. Поэтому я только киваю в ответ:

— Я тоже очень устала. Спать хочется.

— Тогда домой, — подбадривает Михаэль, и мы спешим назад на дирижабль.

Полет занимает около часа. Перебираемся по небу, не спеша, на окраину Московии. Здесь дома одиноко кутаются в кудри заснеженных деревьев, поля вытягиваются в идеально-ровные полотна, а небеса становятся пронзительно синими. К вечеру на снегу появляется необыкновенный золотой лоск, отчего взгляд то и дело замирает на горизонте.

Возле дома сооружен огромный ангар, куда Евжин направляет дирижабль. Здесь мы спускаемся не лифтом, а боковой лестницей, что приставляется к аэростату, как только он выдыхает последний пар. Михаэль забирает вещи и не забывает поддерживать меня за локоть.

Домик не очень большой, но уютный на первый взгляд. Высокое крыльцо и черепичная крыша: почти как загородные виллы в моем мире. Разве что, вместо плоской задней стены, на него присосался огромный трубчатый механизм.

Михаэль проворачивает шестеренку на часах и замке, и дверь с двумя створками распахивается, открывая дорогу в коридор. Неловко переступаю порог. В помещении почти пусто: лишь закатный солнечный луч золотит обои на стенах, да в глаза лезет. Улыбнувшись, вытираю выступившие слезы.

— А нас не найдут здесь? — спрашиваю на всякий случай. — Аврора наверняка знает, где ты живешь.

Он усмехается.

— Откуда она может знать? — но мрачный оттенок эмоций в глазах только становится гуще. — Идем, я покажу тебе комнату.

Из коридора мы выходим в просторный холл с большими светлыми окнами. Поднимаемся по винтовой лестнице с резными перилами на второй этаж, и взору открывается широкий коридор.

Сваи лестницы тянутся вверх и увиваются комнатным плющом. А на потолке одиноким глазом красуется витражное окно. Разноцветный свет падает широкими лучами на пол и согревает светлый ковер теплыми красками.

Минуем одну крепкую дверь, а следующую Михаэль распахивает и пропускает меня вперед.

— У тебя часто бывают гости? — спрашиваю, чуть обернувшись.

Его взгляд кажется невероятным: в каждой радужке целый мир.

— Это важно? — Михаэль идет к кровати и ставит на покрывало покупки. — Ванна в смежной комнате, теплая вода будет минут через пять. Приводи себя в порядок и спускайся на первый этаж. Я буду ждать тебя к ужину. Удобная домашняя одежда в том пакете, — он показывает на последний, что дала ему в магазине Ариша.

Дверь щелкает замком, и я остаюсь одна в светлой и просторной комнате. И кажется, что кошмары закончились, но дурное предчувствие все равно скребется под ложечкой, как домовая мышь. Михаэль меня купил. Зачем-то я ему нужна…

Вот только зачем?

Закрываю дверь, оставляя Элен одну, и почти влипаю в стену плечом от усталости и неопределенности. Раны стягиваются и щипают кожу, в голове от холода и перенапряжения звенит, будто там будильник затерялся. Но еще хуже то, что низ живота и бедра сводит от жуткого томления. Жалеть, что не согласился вчера на Алессу язык не поворачивается, но теперь зверюга-жажда не оставит меня в покое.

Нужен холодный душ, и поскорей.

Срываюсь с места и соскальзываю по перилам, как подросток. Мне до того приятно, что дом наполнился новым запахом, тихим женским голосом, что я едва сдерживаю улыбку. Только бы это не оказалось сном или очередным предательством. Да, гнетет меня, что мы с Элен познакомились в таком месте, но с другой стороны — если бы не пошел, никогда бы и не узнал о ее существовании.

Какие у Элен глаза, когда она улыбается. Ясные, как небо на горизонте перед закатом. А эти кудри… Так и хочется зарыться в них пальцами и вдыхать аромат ее шампуня.

Штаны натягиваются, и я беру себя в руки: нужно хоть на миг оставить эти мысли и подумать, как мы будем выбираться из передряги. Я понимаю, что Контора не оставит теперь нас в покое, а найти мои владения будет не так сложно.

Душ проливает на меня ледяную воду, смывает остатки засохшей крови. Рана почти затянулась, но в глубине плеча все еще ноют нежные и молодые ткани. Это радует: боль отвлекает от похотливых мыслей.

А платье… Золотые блестки отражались на ее белоснежном лице крошечными искорками, что замирали и таяли в глубине голубых глаз. А эти губы…

Нет-нет, достаточно, нужно как-то запретить себе эти мысли, помочь ей найти Вольпия и… Элен вернется домой.

С этими мыслями приходит пустота. Я пытаюсь изо всех сил ее прогнать, но не получается. Потому в мрачном расположении духа иду на кухню и рублю свежее мясо.

Кусочки падают на разогретую сковороду, и масло шипит, принимая их. Когда мясо покрывается румяной корочкой, добавляю нарезанный лук и зелень. Воздух впитывает пряный аромат базилика и черного перца. И отчего я так счастлив?

— Помочь?

Оборачиваюсь. Она пришла. Выглядывает из-за дверного косяка, кутается в длинный уютный халат и улыбается. На миг представляю, как распахиваю ее одеяния, открывая белоснежную кожу, и мне становится не по себе.

— А что ты умеешь? — говорю непринужденно, собирая волю в кулак, но голос все равно дробится на хрипы.

До чего же красивые плечи бессовестно спрятаны под бархатом, а на щеках такой нежный румянец… Мне приходится отвернуться, чтобы она не увидела в моих глазах похоть. Это терзает и мучает, отчего следующий ломтик хлеба отрезается слишком быстро, и нож громко ударяет по доске.

— Все умею, — отвечает Элен и подбирается ко мне сзади. Тепло ее кожи становится почти осязаемым, и мне так хочется в нем раствориться. — Я готовлю давно и весьма неплохо. Моя мама не особо дружит с кухней.

Пытаюсь отодвинуться, но задеваю девушку локтем. Хочется зарычать от собственной беспомощности, но я только натянуто улыбаюсь и передаю ей нож.

— Тогда вот хлеб, а там, — показываю на стол в центре кухни, — сыр. Нужно его нарезать.

Выдыхаю, когда Элен отходит в сторону, но не могу вдохнуть, когда она возвращается.

Элен ставит тарелку с нарезанным сыром передо мной, отрывает листик базилика и кладет его себе в рот. А потом — облизывает пальцы. Так, словно намеренно соблазняет.

— Как будто бы целый месяц ничего не ела, — улыбается она.

— А я, будто полгода, — говорю и гляжу в ее искристые глаза. Знала бы она, как тяжело мне дается сдерживаться и не расцеловать ее сладкие губы. Не завалить на стол и…

Перехожу к мойке и долго мою руки холодной водой. Я как-то странно на гостью реагирую, слишком остро. Зря я к Алессе не пошел, ой, зря. Как теперь повернуться к Элен лицом и не опозориться?

— Ты один живешь? — спрашивает она неожиданно и подбирается к плите. Приподнимает крышку сковороды и протыкает мясо кончиком ножа. — Твое жилище не похоже на холостяцкое.

Холодные колючки бегут по плечам, и вмиг все вожделение рассыпается болью.

— Один, — отвечаю и получается слишком резко. Смягчаю голос и добавляю: — Уже один. Я разведен.

— Извини, — выдыхает Элен и роняет нож. Бухнувшись на пол и описав полукруг, он отлетает в угол. — Я не хотела.

— Все нормально, — стараюсь отвечать ласково. — Это было очень давно.

Элен опускает глаза и понимающе кивает:

— Меня тоже предали.

Я не понимаю мужика, что обидел такую женщину, но вовремя прикусываю язык и не говорю об этом. Я ее совсем не знаю!

— Готово мясо, как думаешь? — срезаю тему на нет и двигаюсь к плите.

— Если ты предпочитаешь с кровью, то готово, — Элен лукаво ведет глазами. — А если все-таки прожаренное, стоит еще подождать.

Улыбаюсь. Пережить бы этот час достойно, чтобы можно было свалиться спать и не желать ее так сильно. А она, как нарочно, пьет воду из стакана неаккуратно: капелька срывается с уголка ее губ и соскальзывает по подбородку прямо в декольте.

Сжимаю столешницу и со вдохом иду к шкафу. Сейчас бы коньяка или водки выпить, но ради гостьи выбираю легкую настойку на ягодах барбариса.

Элен отодвигает стакан и прикусывает губу. Интересно, она специально так ведет себя? Отходит в угол, наклоняется за ножом, и я чувствую, как загораюсь снова.

— Элен! — говорю резко и достаю бокалы с полки. — Если ты сказочница, то можешь сама вернуться назад, — стараюсь не смотреть на нее, чтобы побороть пожар в штанах. Честно? Я уже на грани: или сбежать, или завалить ее на стол.

— Если б я могла, то не подставляла бы тебя, — она подходит ближе, а я не знаю, куда мне деться. Голова полна дурных и извращенных мыслей. — Поэтому я и хочу найти Вольпия. Он должен знать, что делать. Клянусь, так неловко, как сейчас мне еще никогда не было. Ты потратил на меня целое состояние, лишил себя покоя из-за меня, а я даже не могу ничего отдать тебе взамен.

В бездну деньги, когда счастья нет.

Понимаю по ее вздернутым бровям и округлившимся глазам, что сказал это вслух.

— Когда нет ни денег, ни счастья, еще хуже. Все, что мы имеем, для чего-то нам дано.

— Даже горе? И предательство? — чувствую себя развалиной. Никого не впускал в свою душу, а тут незнакомка за два слова смогла вытащить больше, чем кто-либо.

— Наверное, — она пожимает плечом. — Это сейчас мы не понимаем, для чего и зачем. А чуть позже, когда откроются новые горизонты, все станет ясно.

— Давай есть? А то мясо сгорит, — улыбаюсь коротко Элен и отвлекаюсь сервировкой.

Она кивает и помогает мне раскладывать еду и приборы. Садится напротив меня и подпирает подбородок ладонью.

— Почему ты так смотришь? — спрашиваю и кладу на ее тарелку самый сочный и золотистый кусок мяса.

— Я никогда таких глаз не видела, — признается Элен. — И до сих пор страшновато.

— Я злой и страшный серый волк… Белый, вернее, — наливаю настойку и двигаю к ней бокал.

— Врешь, — она опускает взгляд и принимается уплетать мясо. Ест быстро и жадно, но отчего-то не хочется отводить от нее взгляд. — Не страшный ты. Совсем. И добрый.

— Еда не убежит, Элен, — подтруниваю и поднимаю бокал. — За твое спасение.

— Нет, — она качает головой. — За твое благородство.

Терпкая настойка щиплет язык и греет живот, но я пьян не от спиртного, а от прямого и светлого взгляда гостьи, что будто вытягивает меня настоящего. Я не могу удержаться и проговариваю:

— Ты очень красивая, Элен.

Она смотрит на меня с удивлением и легким испугом. Проводит пальцами по виску, откидывая назад белокурую прядь, и говорит с улыбкой:

— Вы тоже, глубокоуважаемый роан!

Она считает меня красивым? Я не ослышался? Даже мой специфический цвет глаз? Жена вечно смеялась, что я косой, я и не отрицал: любил ее до безумия. Верил. Глупец. Все они говорят ласково, когда им что-то нужно, да больно потом кусаются, когда тебе предложить нечего, кроме себя.

Элен улыбается. Так тепло и светло, что я готов сквозь землю провалиться:

— Ты так смутился. Тебе редко делают комплименты?

— Не нужно это, — веду плечом, смахивая холод и напряжение. Стараюсь говорить бодрее: — Почему ты не ешь?

Элен разводит руками и показывает на пустую тарелку в разводах мясного бульона. А потом, усмехнувшись, берет вилку и тянется к моей трапезе. Ворует кусочек мяса и с аппетитом пережевывает.

Нет, ну, могу я хотя бы поцеловать ее? До чего же хочется, но колется.

Смотрю и, кажется, взглядом дыру скоро прожгу на ее молочной коже. Я не знаю, что говорить, не знаю, как себя вести. Как мальчишка стушевался и прячусь под своей толстой шкуркой.

Перебрасываю ногу на ногу, чтобы скрыть возбуждение. Не могу отвести глаз от ее малиновых губ, а на кончиках пальцев просыпаются воспоминания: мягкая упругая грудь под моей ладонью. С ума схожу, не иначе. Обрываю взгляд и утыкаюсь в свою тарелку. И есть не хочется: не лезет ничего в горло. Залпом выпиваю настойку и добавляю еще.

— Сладкое любишь? — говорю и откашливаюсь, потому что голос свистит, будто я простыл.

— Люблю, — говорит Элен. — Но боюсь, что завтра утром не влезу в обновки.

— Тогда пойдем отдыхать? — так страшно, что она скажет «да», но и невыносимо находиться рядом. Я же разорвусь, если ее язычок еще хоть раз скользнет по пальцам.

Она кивает, и жар расплывается по моим щекам. Сердце колотится, словно гонг, и я никак не могу его обуздать.

— А как вы отдыхаете? — спрашивает Элен, вставая и складывая тарелки друг на друга. — У вас есть кино? Музыка?

Звук воды и звона тарелок отдается в сердце неприятными воспоминаниями. Отряхиваюсь, прогоняя мрак. Это было в прошлой жизни: нужно жить сегодня и сейчас. Я должен жить сейчас! Должен. Довольно страхов.

Поднимаюсь, хотя дается с трудом, и иду к Элен. Встаю за спиной и протягиваю руки в мойку, скользя по худенькой талии гостьи. Мне кажется, что по прикосновению моих бедер к ее спине, она уже все поняла.

Моем тарелки вместе, и мой темный мир пускает трещины.

— Есть книги и музыка, — говорю мягко, опустив голову на ее плечо. Как же она пахнет, а как вкусно дрожит и шумно дышит. Я знаю, что сердце бьется сейчас не от страха, и это до бездны приятно. — Какую ты предпочитаешь?

Она вытаскивает мокрые руки из мойки и кладет поверх моих ладоней:

— Когда я была подростком, я очень любила панк-рок. Красила волосы в фиолетовый, ходила на все концерты и неформальские тусовки, носила косуху, гриндерсы и штаны с объемными карманами. Думаю, у вас здесь совсем другое искусство, и я хочу с ним познакомиться.

— Панк-рок? Никогда о таком не слышал. Но Шопен и Бетховен найдется, а Вивальди «Времена года» чего стоят, м… — говорю над ее ухом и ловлю ее дрожь.

Как же хочется такую женщину своей сделать, но вынужден буду отпустить, ведь Контора не позволит ей жить свободно в нашем мире.

Выключаю кран и отхожу назад. Пора заканчивать, потому что это слишком далеко зайдет: нам обоим не нужны эти раны.

— Бессмертная классика, — выдыхает Элен, а потом вздрагивает и оборачивается. — Стоп. Эти композиторы и у вас известны?

Киваю и не могу сдержать дрожь в пальцах. Будет ли другая возможность прикоснуться к ней? Найдем завтра Вольпия, и я больше не увижу Элен. Или не Элен?

— Как тебя зовут? В том мире, — протягиваю ей ладонь и веду в холл. Будь, что будет. Разве не ее глаза говорят мне «да»? Разве не согласился я на продолжение, когда поставил подпись под выплатой долга? Одной закорючкой перечеркнул всю свою жизнь. Я не дурак, чтобы не понимать последствий.

— Лена, — отвечает Элен. — Елена Александровна Березина. Но мне никогда не нравилось это имя. Как будто оно… чужое.

Ее горячие пальцы сжимают мои, и я понимаю: не просто так она позволила выкупить себя. Она согласилась пойти со мной. Она никогда не разрешила бы это сделать другому. И — самое главное — она ждала. Меня. После того неловкого утра — ждала.

Проигрыватель припорошило пылью. Я стыдливо смахиваю ее, зыркаю на Элен и шепчу с улыбкой «прости». Все покрылось плесенью без женских рук, как и я сам. Ставлю свою любимую композицию на пластинке и смотрю на Элен уже иначе. Мне хочется подарить ей этот вечер и сделать его незабываемым.

Когда первые ноты врываются в наш мир, я понимаю, что слишком давно был один. Склонив голову и согнув колено, протягиваю Элен руку, чтобы пригласить на танец.

Она сжимает мою ладонь, и я ощущаю, как дрожат ее пальцы. Я тоже дрожу. Но Элен улыбается, и смущение уходит прочь. Надо же: мне уже тридцать шесть, а веду себя, как на первом свидании.

— Элен, — шепчу, поворачивая ее и позволяя скользнуть под рукой. Когда светлые волосы касаются губ, я больше не могу выдержать, но терплю. Кружу девушку по комнате, касаюсь ее талии и млею от каждого движения в такт. Она как ангел. Легкая, светлая, и в бархатном халате похожа на пушистое облако. На накате музыки подбрасываю ее немного вверх и тут же ловлю, оглаживая формы. Схожу с ума. Сошел с ума. Я пьян. Голоден. И невыносимо счастлив в этот миг.

Элен глядит на меня из-под копны густых золотых волос и кусает нижнюю губу. Замираю, очарованный ее взглядом, не могу дышать не от усталости, а от эмоций. Короткие движения и повороты получаются на автомате, наши пальцы сплетаются и сжимаются до приятной боли.

Я мог сделать это раньше, в борделе и после него, почему сейчас так сложно? Просто потянуть на себя и коснуться желанных губ.

Почему так страшно?

Ее зрачки расширяются, а улыбка расцветает на лице и пляшет бесенятами в васильковых глазах. Я снова думаю вслух?

— Мне тоже страшно, Михаэль, — срывается с губ Элен, и кончики ее пальцев скользят по моей щеке. Скользят и дергаются. — Но я почему-то счастлива сейчас. Невыносимо.

Жар окропляет щеки Элен алым, и она утыкается лбом в мое плечо. Дыхание шевелит шелк рубашки, и кожа под нею покрывается мурашками. Каждый волосок на теле дыбом встает.

Перебираю шелковистые волосы и не слышу ничего, кроме стука ее сердца.

— Я же отпустить тебя должен. Нельзя так, Элен. Мне кажется, что мы творим жуткую глупость.

— А если приятнее этой глупости в жизни ничего не будет? — Элен поднимает голову. В ее льдистых глазах искрятся слезы.

— Почему ты плачешь? — удивляюсь. — Я что-то сделал не так?

— Потому что счастлива, — отвечает она.

Осторожно вытираю слезы и наклоняюсь. Сердце, будто сорванный механизм, скрипит шестеренками в груди и не дает дышать.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я выкупил тебя из-за… — застываю у ее губ, — этого.

Элен опускает взор, но лишь на миг, чтобы снова встретиться со мной искрящимися глазами. Смело кладет руку мне на грудь: туда, где рвется наружу сердце. И я знаю: ее сердце сейчас бьется в такт с моим. Так же быстро. Так же неистово.

— Я уже понимаю, из-за чего, — шепчет она и неожиданно прижимает руку плотнее. — Из-за этого.

Признать, что сорвался с цепи, тяжело, но я больше не могу дышать и говорить. Перехватываю ее руку и целую ладонь. Запах кожи волнует и кружит голову. Как же я смог снова в эту сеть запутаться? Неужели добровольно склонился перед женщиной?

— Я схожу с ума… Ты нашептала мне любовь к тебе, признавайся? — говорю с надрывом и, оттесняя Элен к стене, поднимаю руки над головой.

В ее глазах загорается испуг, и Элен мотает головой:

— Я не делала этого. Мои иллюзии недолговечны. Все, на что я осмелилась — небольшая шутка в магазине.

— Только не обманывай, — напираю, но голос до жути спокойный. Мне кажется, что я сейчас в лед превращусь. Будто вырвать из нее хочу признание, как облегчение.

— А ты мне тогда что нашептал?! — дерзит Элен и скалится, как волчица. — В настойку что-то плеснул? Или ты думаешь, что мне так интересно количество нулей на твоем счете?!

Метко. Усмехаюсь и прижимаю лоб к ее лбу.

— Прости, я просто несколько ошеломлен. Я хочу тебя, Элен. Хочу… — ее руки все еще держу над головой и не позволяю освободиться. Шепчу в губы: — Как будто мне восемнадцать, и гормоны взбесились. Ты только скажи «нет», и больше я к тебе не прикоснусь.

Элен дрожит. Ее кожа покрывается мурашками, как дождевыми каплями: подбородок, шея, грудь… Боится. Но чего? Моей внезапной дерзости? Моего напора? Или… своих желаний?

— Да, — проговаривает она. Не краснеет, не опускает взор: просто смотрит мне в глаза. Пристально и мучительно. — Да. Да. Да.

Зажимаю ее кисти одной рукой, второй распахиваю халат и глажу шелковистую кожу. Сиплю от нехватки воздуха и касаюсь нежных губ своими, будто ищу источник. Пью. Терзаю язык, прикусываю кожу и впитываю каждый вдох. Хочется рычать, потому что желание рвет на части.

Она подается навстречу — настолько, насколько позволяет моя хватка — и прижимается ко мне. Отвечает на надрыве, кусает губы и сплетается со мной языком. Ее грудь каменеет и наливается под моей ладонью. И уже не нужно скрывать то, как сильно я ее хочу.

Позволяю Элен обнять себя за шею, приподнимаю и забрасываю стройные ножки на свои бедра, чувствую, как смыкаются ее ступни за спиной. Толкаю и вжимаю Элен стену. Какая она крошечная, но жилистая. Будто соткана из звонких струн. Ее голая кожа касается меня и почти обжигает, да так, что сносит крышу. Я сошел с ума. Сви-хну-лся.

Подхватываю, целуя на ходу, и несу Элен к дивану. Когда опускаюсь рядом с ней, шепчу:

— Я бы отдал все… Только бы сделать тебе хорошо, Златовласка, — пальцы перебирают ее кудри, массируя кожу головы. Губы ловят горячий стон, когда вторая рука опускается ниже.

Наверное, я сошла с ума. Или решила убежать от щемящей пустоты, что правила моим миром долгие годы. В этот вечер я ответила ему «Да», потому что сама так захотела. Отпустить кошмары прошлого — или сделать вид, что отпускаю — и открыть свое сердце любви. Одно знаю точно: никто и никогда на меня так не смотрел. И никто никогда не перечеркнул бы свою жизнь ради моего спасения, как не перечеркнула много лет назад моя мать.

Пальцы Михаэля ползут по животу и пробираются под белье. Не сдерживая стон, подаюсь ему навстречу, и горячий вулкан взрывается внизу живота. Тепло мчится по телу, заставляя беспомощно кусать его губы, раскрываться навстречу ласке и выгибаться.

Михаэль стягивает с моих плеч бархат халата. Теперь я лежу перед ним почти голая и беззащитная.

Его ласки высвобождают мои стоны. Я не могу их поймать, потому откидываюсь назад, прикрываю глаза и отпускаю себя. Свет пляшет под ресницами и взрывается в голове ослепительным фейерверком. Губы Михаэля отрываются от моего рта, кусают подбородок, опускаются ниже, ниже, ниже…

Вскрикиваю, вцепляюсь в его волосы и обвиваю его ногами, когда горячие губы касаются груди. Тело накаляется и тает. Удовольствие на грани с болью струится по венам и заставляет жмуриться еще сильнее, стонать еще громче. Отчаянно хочется большего, и я знаю — позволю ему все, что он захочет.

— Уверена? — вдруг подается вверх Михаэль и улыбается. Ласкает пальцами и не позволяет остыть.

— Хочешь, чтобы я сказала «нет»?

Он хитро облизывается, и сильные руки сжимают мои ягодицы:

— Сможешь?

Веду пальцами стопы по его бедру, снизу вверх:

— Это нужно сейчас нам обоим.

Он снимает брюки и белье, сбрасывает рубашку через голову: я слышу, как трещат пуговицы. Михаэль дрожит, подбираясь ближе ко мне. Ведет пальцем от шеи вниз и касается пупка. Мотает головой, словно мысленно уговаривает себя не отступать, и перехватывает мою поясницу.

— Мы продлим наше «сейчас», если захочешь, — говорит сипло и осторожно толкается. Его тепло надежно опоясывает, а затем меня пронзает резкая неожиданная боль. Михаэль застывает и наваливается сверху, едва дыша. — Эле-е-ен… — выдыхает натужно. — Ты что невинна?

Я дрожу от нахлынувших воспоминаний. Мою невинность украл отчим, когда мне было восемнадцать. Я стала достаточно взрослой, чтобы он не боялся наказания, но оставалась слишком маленькой, чтобы сопротивляться. И было больнее. Намного.

— У меня были мужчины, — говорю вслух.

— Ты побледнела, — Михаэль пытается отстраниться. — Это в том мире были, а здесь — нет…

— Хотя бы в этом мире он ее не тронул, — произношу я вслух и тут же закусываю губу.

Михаэль приподнимается, осторожно кладет меня вдоль дивана, целует волосы и укрывает халатом. Сам присаживается рядом, на пол, и опускает на мои руки голову.

— Прости, — поглаживает пальцами предплечье, и его дыхание скользит по коже. — Принести тебе воды? Может, чего-то хочется особенного? Сладенького? — он улыбается, но как-то печально и натянуто.

— Просто побудь рядом, — шепчу я и глажу его волосы. — Мне больше ничего не нужно.

— Иди ко мне, — он привстает и протягивает руки подо мной. — Держись крепко.

Я обхватываю его шею и сгибаю ноги. Халат открывает бедро. На бледной коже алеет кровавый развод. Михаэль оказался прав: Элен никто не трогал.

Он несет меня пустыми коридорами, долго петляет, а затем заходит, открыв пинком дверь, в просторную комнату.

— Тебе нужен душ? — ласково говорит он и ставит меня на ноги.

Я киваю и улыбаюсь. Рядом с Михаэлем хочется быть спокойной и радостной. Невзгоды и дурные воспоминания быстро уходят прочь, освобождая место безликой пустоте. И я жажду наполнить ее свежестью, светом и любовью.

Михаэль протягивает мне руку.

— Позволишь?

Я снова киваю в ответ. Зажимаю его пальцы в ладони и кладу голову на его плечо. И отчего мне так хорошо с ним рядом?

Михаэль настраивает воду и переставляет меня внутрь кабинки. Она пузатая сверху и затемненная посередине. Ручки крана большие и бронзовые, а душ — плоская панель над головой. Места достаточно для двоих.

— Элен, — говорит Михаэль и встает рядом. Широкая мочалка набирает воду и быстро вспенивается. — Спасибо, что отшила меня тогда… — он вытирает мне плечи, грудь и живот. Ласково и осторожно. — Меня только одно волнует: почему ты сюда попала? Должна быть причина, и если ее понять, можно вернуться назад. Что Вольпий хотел от тебя? Что говорил?

— А почему ты так уверен, что это был Вольпий? — я настораживаюсь. Струи воды бьют по лицу, и я почти не вижу Михаэля в мареве пара.

Скрипучий смех просыпается на голову, теплые руки бредут по коже и замирают на груди.

— Нетрудно догадаться, — усмехается Михаэль. — Сама ты не умеешь перемещаться между мирами, потому что уже сбежала бы отсюда. А кроме него больше некому. Я прав? — целует в губы, смахивая улыбкой напряжение. — Или ты подозреваешь меня в нечистых помыслах?

Сомнения прокрадываются в голову и стучат молотком в висках. Память снова рисует перед глазами администраторскую стойку борделя и нули, нули, нули… Нули, которые Михаэль, видя второй раз в жизни, отдал за меня. Что я подумала в тот момент? Отчего-то я нужна ему…

Но как билось его сердце, когда мы танцевали в гостиной. Как он беспокоился за меня, когда покупал одежду… Как бесстрашно ринулся навстречу Виктору и его дружкам. Просто так такие вещи не происходят!

— Ты его знаешь лично? — спрашиваю осторожно.

— Я же не бессмертный, — говорит, немного отстранившись. Хмурится и стискивает руки на плечах. — Не доверяешь, я понимаю, — холодным голосом, будто вместо теплой воды нам на голову просыпается снег. — Отдыхай, Элен, уже поздно, — он выбирается из душа и, не вытираясь, уходит прочь.

Я опустошена. Опустошена и сломлена его внезапным холодом. Ведь казалось, что подобралась к самому сердцу, а он словно по ладони ударил… Знал бы, как хочу, чтобы он мне доверял. Знал бы, что сохраню все его тайны, как зеницу ока.

Вытираюсь, набрасываю халат и выхожу из душа через второй выход. И попадаю в его спальню. Михаэль лежит с открытыми глазами и считает невидимых мух на потолке. Даже и не смотрит в мою сторону…

Я подбираюсь ближе. Откидываю покрывало и ложусь рядом с ним. Заползаю под его крепкую руку и прижимаюсь к теплому телу:

— Расскажи, что тебя так ранит?

Михаэль гладит мои волосы, пропуская локоны сквозь пальцы.

— Что сам не научился доверять, а от тебя требую, — говорит и целует висок. — Ты как ураган разрушила мою крепость, куда я прятался от внешнего мира.

— Может, не стоит прятаться? — ловлю в воздухе его пальцы и крепко сжимаю их.

— Элен, я не могу, — он выдыхает и отпускает мою руку. Скользит невесомым прикосновением по плечу и переползает на грудь. — Я не могу привязать тебя к себе, а потом отпустить.

— Я бы не уходила, — бормочу я неосознанно. — Но этот мир еще враждебнее, чем мой.

— Не говори того, что не можешь исполнить, — Михаэль шепчет и целует ухо, прикусывая и лаская. — Потому что я жуткий собственник.

— Так пойдем со мной? — бросаю на него лукавый взгляд и улыбаюсь.

Он несильно толкает меня, заставляя лечь на спину. Наскакивает и зажимает между крепких рук.

— Слишком рано говорить об этом, не находишь?

— Ты сам начал, — я усмехаюсь. — Не ты ли только что сказал, что не хочешь отпускать меня?

Он фыркает и дуется, но наигранно.

— Да! — выдает и смеется. — Нарываешься, Эленка!

— А мне и не хочется уходить, — выдыхаю я ему в лицо. — Совсем не хочется. Если бы не Контора…

— Мы что-нибудь придумаем, — целует невесомо в губы и отстраняется, будто проверить хочет, не спит ли.

Провожу кончиком пальца по его губам, едва касаясь. Все, что было до, осталось в другом мире. Сейчас мы открываем новые страницы наших историй. Нашей общей истории.

Хочется многое рассказать ему. О том, как долго его ждала. О том, сколько ошибок пришлось перетерпеть, сколько раз упасть и подняться вновь. Но с губ срывается лишь дурашливый смех. Счастливый.

— Что ты смеешься? — удивляется Михаэль.

— Над своей дурацкой жизнью, — признаюсь я. — Надо же было столько времени слоняться чужими путями и дорогами, чтобы в конце концов попасть в другой мир и…

Запинаюсь, глядя в разноцветные глаза. В них сейчас горит пламя, и я точно знаю — для меня одной. Почему же мне так страшно это произнести?

— И встретить тебя, — решаюсь я наконец.

— Ты же плохо меня знаешь, — Михаэль нежно приглаживает мои волосы и смотрит в глаза. Будто ждет, чтобы говорила еще.

— Понятия не имею, что у тебя за душой, и какие страницы в твоем прошлом, — шепчу я, прикрывая глаза, — но мне кажется, будто знаю тебя всю жизнь.

— Элен, — он касается пальцем щеки и ведет вдоль подбородка, замирает возле губ. — В твоих глазах море застывает, и я вижу там застарелую боль. Что это?

Я сглатываю подступившую горечь. Не готова об этом говорить, рано! Но ранить Михаэля хочется еще меньше. И я отвечаю:

— Я знала Виктора в той жизни. Не с лучшей стороны.

— Он был твоим мужем? — Михаэль отстраняется и ложится рядом. Тянет к себе и целует в темечко. — Не отвечай… Неважно.

— Гражданским мужем моей матери, — шепчу я ему в плечо. — Она привела его, когда мне было восемнадцать. Тогда же он и решил, что одной любовницы ему мало.

Михаэль вздрагивает и пытается отстраниться, но я держу его за плечо.

— Зачем ты мне это сказала? — во взгляде появляется злоба. — Я его убью… Растерзаю ублюдка. Хоть в этом, хоть в том мире, мне плевать. Такие твари не должны жить. Элен, прости, что затронул эту тему, прости…

— Я убила бы его сама, — слезы неожиданно подступают так близко, что я не могу больше их сдерживать. — Но хочу, чтобы он страдал перед смертью!

Соленая влага скатывается на щеки и бежит по губам. Как странно: я держалась в борделе, когда ситуация казалась безвыходной; ни слезы не проронила, когда сидела в каморке с крысами… А одно старое воспоминание всю душу вскрыло и расцарапало! Боль выходит наружу: старая, но свежая. И обида, от которой нет спасения.

— Знаешь, когда меня предала… — Михаэль запинается и прижимается ко мне. Шепчет яростно и с надрывом: — Я думал, что для меня все кончено. Я просто бежал от боли. Дрался до потери сознания, пил до остановки пульса, рисковал и улетал так далеко, как мог, а оно не спасало. Хотелось мести, жутко хотелось, но, когда я вернулся домой, она уже была беременна от… другого.

— Ты очень любил ее? — спрашиваю, хотя вопрос не требует ответа. В груди рождается ревность, но я прогоняю ее прочь. Все в прошлом.

Кивает, но почти незаметно, а затем поджимает губы.

— Как больной придурок любил. Оттого так сложно, Элен. Смогу ли сердце раскрыть снова? Не хочу разочаровывать других… Не хочу держать тебе силой или делать обязанной, — затихает и снова целует волосы. — Ты свободна, можешь вернуться домой и забыть. Считай, что выкуп — это благодарность за счастливые для меня минуты. Глупость какая-то, — злится Михаэль и откидывается на подушку. — Я не знаю, как сказать об этом, не умею я раскрываться. Понимаешь?

— Ты говоришь сейчас гораздо больше, чем думаешь, — я веду пальцем по его ладони. Сердце стучит как отбойный молот где-то под горлом. Никогда раньше не было так тепло и уютно. Бывает ли так?

— Элен, я думаю-у-у, — говорит он, глядя в потолок, — о твоем запахе и стройных ножках, — смеется. — А еще о том, что все равно был у тебя первым, и это чертовски приятно. А-а-а! — он снова отталкивает меня и переворачивает на спину. — Ляпну дурость, но если ты решишь вернуться в свой мир, я буду тебя преследовать. Невыносимо думать, что кто-то еще к тебе прикоснется.

Стекло неожиданно вздрагивает, и двор озаряет яркий голубой свет. Михаэль за миг оказывается возле окна и осторожно смотрит сквозь занавеску. А меня начинает колотить: неужели нашли?

Роан горбится и сжимает кулаки, а затем распахивает высокую форточку.

— Евжи-и-ин! Что там опять?!

— Простите, хожаин, не тот поршень потянул…

Камень падает с сердца, освобождая место беспечной радости. Самое яркое счастье — после того, как успел попрощаться с жизнью. Я усмехаюсь в ладонь, и Михаэль искренне хохочет у окна.

— Евжин тоже живет здесь?

— За ангаром есть домик для него, — сквозь смех отвечает Михаэль и кивает на улицу. — Хорошо сейчас. Смотри, какой снег пошел.

Выбираюсь из-под теплого покрывала и подхожу к окну. За прозрачной шторой клубятся огромные рваные хлопья. Кружатся под темным небом на ветру, сталкиваясь и рассыпаясь искрами. Странный механизм, как гриб растущий из стены дома, бросает на снежное покрывало пологие световые полосы. Мутное лунное сияние, сочащееся сквозь облака, выхватывает вдалеке силуэты деревьев.

— Как красиво, — выдыхаю я. — У нас не встретишь такого.

— Паровая система подогрева. Придумали в прошлом веке. До сих пор альтернатив нет, разве что дровами, но так удобней.

— Я про природу, — опираюсь на подоконник и припадаю лбом к стеклу. — В городе редко встретишь даже зеленое деревце, не говоря уже звездах.

— Элен, скажи, если я слишком давлю, не бойся быть честной, меня это не ранит. Хуже, если все зайдет слишком далеко, а потом разрушится, потому что я не услышал и не понял, что не мил. Не хочу так, — Михаэль смотрит в окно и не шевелится. Будто его жизнь в моих руках, и мне решать, что делать дальше.

— Ты веришь мне, — я задираю голову и встречаюсь с его разноцветными глазами. Взор Михаэля печален и полон укора, — или своим сомнениям?

— Сомнения за эти дни съели меня целиком. Проглотили, даже не прожевав, — он обнимает и гладит мне спину. — Я как-то слишком привязался. Не находишь, что это странно и быстро?

— Может быть, мы должны были встретиться давно? — выдыхаю я, и на стекле остается мутное облачко. — Я часто тосковала по кому-то, кого никогда не встречала.

— А я отталкивал всех женщин, но зацепился за твой отказ. Смешно, — роан глубоко вдыхает, и теплый смех щекочет щеки. — Как же я тогда был… э-э-э… ошеломлен.

Хочу сказать что-то, но слова остывают внутри, как угольки, присыпанные снегом. В горле сухо, губы жжет от жажды. Внутри раскручивается огромная тугая спираль, заставляя сердце колотиться чаще. Впервые в жизни я не нахожу слов. Впервые в жизни теряюсь сама в себе.

Мы еще долго стоим у окна и смотрим на падающий снег. Роан рассказывает о мире, и мне все больше хочется забыть о старике Вольпие и остаться здесь. С Михаэлем. Все так хорошо и сладко, что даже немного страшно. Вдруг мне это только снится? Больное воображение придумало идеального мужчину, сделало меня невинной, будто не было насилия и издевательств, и вложило в мое сердце новые теплые чувства, взамен пустоты после предательства подруги.

Неужели я открою глаза однажды, и все вернется на свои места? Холодная Москва, пустая квартира и сплошные разочарования.

И когда ноги подкашиваются, а глаза начинают слипаться, Михаэль ведет меня к кровати и помогает лечь. Обнимает меня со спины, и мы почти сразу засыпаем.

Я не должен был признаваться, что она мне запала в душу. Слишком рано. Растопчет же. Ведь неизвестно сколько у Элен за пазухой тайн. Да и Сказочница она. Вот же в сети попал, глупец.

Утром проснулся раньше нее и долго не мог пошевелиться. Смотрел на ее светлое лицо и думал о том, что безумно хочу, но… брать все равно боюсь. Сомнения, сомнения, сомнения… Будто нитками намертво прошили душу и не пускают меня к счастью. Она говорила, что осталась бы со мной. Что бросила бы без раздумий тот мир… Но что будет в будущем? Как и… даже имя не хочу вспоминать, клялась, что я для нее один и единственный, а затем в койку к лучшему другу прыгнула. Тварь… До сих пор колотит от воспоминаний.

Замечаю, что стиснул между пальцами светлые локоны Элен, отчего они заскрипели. Нет, она другая. Чистая. Настоящая. Так хочется влюбится, но я себе не позволяю. Рано. Слишком рано.

Элен открывает один глаз и ласково щурится. В уголке ее рта просыпается улыбка, и так хочется припечатать ее своими губами и раскатать ее вкус на языке!

— Ты не исчез, — говорит она сонно.

— Я же не пар, чтобы в воздухе раствориться, — говорю и убираю ее волосы за ухо.

— Но так похож на иллюзию, — отвечает Элен и снова закрывает глаза.

— А ты на сказку. Или сон.

— На страшную? — Элен снова приоткрывает один глаз и заливисто смеется.

— Желанную.

Она вытягивает из-под одеяла руку и робко касается моей щеки.

— А ты пошел бы со мной в мой мир?

Я не знаю, что ответить. Мне кажется, я пошел бы куда угодно, если б был уверен, что за вереницей лет у дверей меня не поджидает предательство. Старые раны делают меня холодным и отчужденным, коробят и терзают изнутри, будто скарабеи под кожей.

Встряхиваюсь, прогоняя мрак из мыслей, наклоняюсь и шепчу Элен в губы:

— Ты только позови.

Она лениво тянется ко мне. Тянется, чтобы робко коснуться моих губ своими и тут же отстраниться. Так, будто она обожглась. Или дразнит, лишая самого лучшего лакомства.

— А если не позовешь, превращусь в волка и буду под окнами завывать серенады, — касаюсь языком и толкаюсь в рот. Не могу больше ждать. Я должен почувствовать ее жар и страсть.

Она принимает поцелуй со стоном и обвивает меня руками. Прижимает так, что я чувствую жар ее кожи, и царапает плечи ноготками. Пьет меня так, что я не могу отдышаться. Кровь накаляется до предела: под кожей струится чистый кипяток. И я не в силах больше терпеть.

— Хочу тебя, — говорю, отстраняясь. Поднимаю тонкую ткань ее сорочки и комкаю грудь. Элен выгибается навстречу, но я жду… Жду разрешения и согласия.

Элен кивает и касается моих губ кончиком языка. А потом страстно обвивает меня ногами и тянет на себя. И вздрагивает, почувствовав животом мое желание: то ли от страха, то ли от вожделения.

Я пытаюсь вспомнить, было ли у меня вот так остро, и не могу свести мысли в кучу. Тело подрагивает, подаюсь навстречу, чувствуя, как приятное тепло передается мне от Элен. Она запрокидывает голову и стонет, а я впиваюсь губами в ее шею и отпускаю свой голод.

— Почему ты не встретился мне раньше? — шепчет она и осторожно двигается мне навстречу. Но обвивает ногами все крепче и от наслаждения выгибает шею.

— А ты мне? — много хочется сказать, но слова комкаются и рассыпаются стонами.

Элен сжимает меня так, что я молю, чтобы она успела. Жгучее дыхание превращается в ее сдавленный крик, а тонкие пальцы стискивают плечи и тянут на себя. Моя девочка, моя жажда… Как долго искал, ждал, хотел. Будто жизнь в этот миг, в эти дни, перевернулась: стерлось прошлое, и новое будущее раскрылось белым и чистым полотном. Как снежное искристое поле за окном. И теперь, куда идти дальше, только нам двоим решать.

Перед тем, как взорваться, чудом вспоминаю о нежелательной беременности, потому отстраняюсь и, наваливаясь на Элен, шепчу: «Прости-и-и».

А она лишь с пониманием прикрывает глаза и ведет ладонью по моей щеке:

— Ничего прекраснее в моей жизни не было.

— Елена-а-а, — шепчу еле слышно. Меня втягивает в приятную негу, глаза закрываются, и хочется еще подремать. Перебираю шелковые волосы Элен, дышу ее телом и страстью. Говорю, наслаждаясь цветной темнотой: — Ты голодна… Я слышу, как урчит живот, — смеюсь и, не глядя, нахожу ее губы.

— Ого! — тянет она смущенно. — Ты даже это слышишь? Я теперь в уборную буду бояться ходить!

— Он так мило завывает, будто там маленький волчонок спрятался, — приоткрываю глаз и кусаю Элен за нос. Не хочется вставать — совершенно! Но есть тоже хочу, как голодный зверь. Что поделаешь, когда я и есть зверь?

Элен приподнимает бровь, а я прячу лицо под ладонью.

— Я снова говорю мысли вслух.

— Угу.

Элен зарывается в мои волосы и прижимает к себе. А у меня мурашки бегут от ритмичного стука ее сердца. И знаю: то же самое чувствует.

— Пора вставать, — Элен с неохотой приподнимается. — У нас сегодня много дел. Хоть и не хочется назад, кое-что узнать от Вольпия не помешает.

— Да, ты права, — ворчу и сползаю с кровати.

День уже разгулялся, яркое солнце пробралось сквозь шторы и ударило по крышам: капель завела ритмичную песнь за окном. Тепло сегодня будет.

Центр Московии походит на фотографии со старинных открыток. Огромные, похожие на вытаращенные глаза, окна, забавные рельефы лепнины на оштукатуренных стенах, крутые скаты крыш. Постройки в два-три этажа ютятся на отрезках площадей и проспектов и жмутся друг к другу, словно им холодно. Рельефные трубы плюются в небо белым паром. Между тем, надо всем этим старомодным великолепием сплетаются паутинами воздушные мосты на узорчатых сваях, а по улицам ползают разномастные устройства, перерабатывающие снег.

Такой я Москву не знала. Да и Москва ли это?

Утро выдалось солнечным. Снег на крышах подтаял, и теперь ребристые скаты увешаны сосульками. Неосознанно прижимаюсь к Михаэлю плотнее, чтобы укрыл от неизвестности.

— Лавка где-то здесь?

— Их много по городу, но эта самая большая, — говорит Михаэль и кивает в сторону. — Видишь здание в десятки этажей? Это она. Вольпийская берлога. Хотя, кто его знает, где он прячется.

Михаэль за последний час стал мрачным и тихим. Мне стало казаться, что я сделала что-то не так, но когда он то и дело оборачивался и шарил взглядом по толпе. Может: это просто меры предосторожности? Контора не будет ждать, и скоро за мной придут. Виктор залижет раны и поднимет весь город на уши: Михаэль понимает это лучше меня. В его прикосновениях кроется страх. Он перебегает между нашими пальцами и колет, будто иголками.

— Мне страшно, Михаэль, — говорю я вслух. Но нет, я не боюсь ни конторщиков, ни трудностей, ни своего дара. Я не могу представить, что станет с моей жизнью и судьбой, когда мы разлучимся. Когда параллельные миры разведут нас по разным колеям, и…

Он останавливается, поворачивается ко мне лицом и приподнимает пальцами мой подбородок.

— Мне тоже, — говорит, слабо улыбаясь. И я понимаю, что он боится того же самого. — Доверяешь мне?

— Больше, чем самой себе, — я тянусь к нему и обнимаю за шею.

— Пойдем, а то мне кажется, мы с тобой оттягиваем этот момент, — Михаэль отстраняется, берет меня за руку и ведет ко входу.

Дорожка перед проходной винозавода расчищена, и сквозь тонкую наледь видна каменная кладка. По бокам, за высокими бетонными заборами гудят огромные турбины. Трубы выпускают рваные облака пара.

Люди в толпе будто сошли с экранов фильмов о Шерлоке Холмсе. Мой наряд намного скромнее одеяний многих прохожих. Пальто согревает не только кашемиром, но и заботой Михаэля, а брюки приятно обтягивают бедра, и так сладко вспоминать утренние объятия.

— Мне нравится твой румянец, — подмигивает Михаэль и открывает дверь.

В помещении пахнет деревом. Здесь мрачно, но очень уютно. Огромные шестеренки украшают стены по обе стороны коридора, а с потолка в холле, свисает необычная лампа, похожая на фонарь на столбе. Только внутри не электричество мерцает, а фитиль дрожит.

Невысокий мужичок с махровой бородкой, в монокле и книгой под мышкой выходит навстречу.

— Могу чем-то помочь, молодые люди?

— Нам нужно увидеть Вольпия, — говорю я, сильнее сжимая ладонь Михаэля. И прежде, чем незнакомец рисует на своем лице недоумение, добавляю: — Очень срочно. По личному делу.

— А кто будете? — он прищуривается и переводит взгляд с меня на Михаэля.

— Скажите ему, — я судорожно соображаю, что бы сказать, — что я покупала у него вино «Страшная сказка». Три дня назад, в одной из… э-э-э… самых отдаленных лавок. Он должен меня помнить!

— Деточка, у нас тысячи клиентов по всему миру. С чего вы уверены, что покупали у Вольпия лично? — мужик крутит монокль и всматривается в наши лица. Мне кажется, что его глаз ненастоящий, а механический, даже жутко становится.

— Скажете, он клонировать себя может? — разговор начинает меня раздражать. — Мы хотели бы сделать большой индивидуальный заказ на вино из белой смородины, голубики и… э-э-э… пьяники!

Михаэль сжимает резко руку, выступая вперед, поворачивает ко мне голову и незаметно бросает улыбку.

— Раммон Левинсон сам лично готовил для Элен Берес вино и обещал помочь с крупной поставкой, — он смотрит на шестеренку на стене, там за стеклом прячутся лежачие бутыли, и показывает на них. — Уточните, что заказ для ресторана «Москва».

— Москва? — недоумевает мужчина. — Не слышал о таком. Это где?

— А как бы вы услышали? — припечатывает Михаэль. — Мы еще не открылись. Об этом знает только раммон Вольпий.

— Его сейчас нет на месте, — мужчина щурит механический глаз, и мне снова становится жутко. — Вы можете приехать завтра, если дело терпит.

— Срочно, — отвечаю я твердо и уверенно.

— Подождите тогда, — он показывает на небольшой диванчик у окна. — Я пошлю ему сообщение телеграфом.

Мы не отвечаем. Просто отступаем в сторону, но Михаэль не позволяет мне сесть.

— Держись возле меня, — шепчет он мне на ухо и провожает взглядом мужичка. — Не нравится мне здесь, — говорит еще тише.

— И мне, — я затравленно озираюсь.

Пока ничего не предвещает опасности. В коридорах завода тихо и спокойно: лишь откуда-то доносится мерное гудение механизмов. Мужчина ходит вдоль холла, нарезая круги. Ждет, видимо, когда явится Вольпий.

Двое рабочих перетаскивают телеги из одного помещения в другое, а из-за боковой двери слышится мерное шипение, будто там орудуют гигантским паровым утюгом.

На стене еле заметно шевелятся шестеренки, я показываю это Михаэлю. Он оттягивает меня назад и напрягается.

Входные двери пропускают двоих женщин в пышных юбках. Они проходят мимо нас и исчезают в коридорах. Когда их голоса затихают, дверь снова распахивается, и я узнаю Виктора.

Дергаю Михаэля за рукав и оттесняю в темный закоулок. Тот непонимающе смотрит на меня исподлобья.

— Виктор, — шепчу я, указывая на дверь. — Там.

— Волчья пакость, — яростно шепчет Михаэль и выглядывает аккуратно из-за угла. — Он со свитой. Мы в ловушке.

Шестеренки на стене оживают, и панель отодвигается. Мы ныряем внутрь, в широкий, подсвеченный красными светильниками, коридор. Бежим, не оглядываясь.

— Вот она! — влетает в спину резкий возглас.

Столбенею от одного лишь голоса. Не узнать его невозможно. Этим же голосом разговаривает мой отчим, и он самый омерзительный во Вселенной.

Михаэль тянет меня за руку, и я с трудом отрываю онемевшие ноги от пола. Бегу за ним, задыхаясь. Мир перед глазами дробится и переворачивается. Я должна найти какой-то предмет, чтобы бросить иллюзию на преследователей, но меня смущает то, что придется подбираться слишком близко. У нас нет ни секунды, чтобы медлить. У нас больше… нет ничего…

— Быстрее! — кричит Михаэль и заталкивает меня в комнату. — Уходи, Элен. Я отвлеку их и задержу. Беги! Слышишь?!

— Я никуда без тебя не пойду! — визжу я и крепче вцепляюсь в его рукав.

— Ты должна, — он целует, скользнув по губам, и толкает меня вперед. Тяжелая дверь захлопывается перед носом, разбивая нас.

— Михаэль! — я воплю, как умалишенная, и кидаюсь на металлическую преграду. Ломлюсь так, что тело отзывается протяжной болью. — Михаэль, хватит делать глупости!

— Уходи! — рычит он за дверью. Я слышу грохот и возню, пытаюсь повернуть ручку, но она не поддается. Меня кто-то оттягивает назад, когда в воздухе свистит то ли выстрел, то ли сильный щелчок.

— Скорей, Элен, — тот самый мужичок подмигивает механическим глазом и показывает на спиральную лестницу. — Туда!

— Откуда мне знать, что ты не из Конторы? — хмурюсь я и топаю ногой.

Дверь распахивается. Раскрасневшийся Михаэль бежит к нам и машет рукой.

— Элен, что ты медлишь?! Уходи!

Я упираюсь и мотаю головой. Хватаю за руку Михаэля и только тогда даю ногам свободу.

Мужичок ловко запрыгивает на платформу. Дожидается, пока мы присоединимся к нему, после чего механизм лестницы со свистом уносит нас вверх, затягивая в темный вертикальный желоб.

Этажи мелькают перед глазами, улетая вниз, а я едва удерживаю равновесие. Крепко держусь за Михаэля. Незнакомец напротив мигает механическим глазом, и у меня мурашки бегут по телу. Отчего-то его взор кажется знакомым.

— Кто вы? — произношу вслух, а у самой сердце заходится.

— Я, кажется, знаю, — вдруг выступает Михаэль и прячет меня за собой. — Кто-то, кто отлично умеет маскироваться. Правда, Вольпий?

Мужчина ничего не говорит, лишь поправляет шляпу. А когда Михаэль отворачивается, подмигивает мне механическим глазом. Меня начинает трясти, будто в лихорадке.

Лифт застывает, но вокруг остаются глухие стены. Пол кружится по оси, из-за чего я наваливаюсь на Михаэля.

Мужичок дергает монокль, проворачивает оправу и внезапно рассыпается в воздухе на сегменты. Белые хлопья кружатся перед глазами и расступаются вместе со стеной, выпуская нас в широкий и светлый холл.

Мы несемся вдаль, и ветер свистит у нас в ушах. Мимо одинаковых дверей с чудными замками, панорамных окон и механизмов. Воздух вокруг трещит и скрипит, а мне все мерещатся чужие шаги.

Следующий коридор заканчивается тупиком. Мы бежим назад, но путь преграждает пластина, выстрелившая из пола. Едва не разрезает нас надвое.

— Заманил нас Вольпий, — шипит Михаэль, как разъяренный кот.

Перегородка растет ввысь, замуровывая нас меж двух стен. Паника в груди нарастает и душит, и я не знаю, куда деться от внезапного сумасшествия и клаустрофобии. Это гораздо страшнее, чем темный подвал! Кричу и, вцепляясь в пальто Михаэля, давлю внутри нарастающую панику… Но ничего не помогает.

— Элен! — шепчет в губы Михаэль и прерывает мой крик поцелуем. — Я с тобой. Не бойся.

— Мы умрем здесь вместе? — выдыхаю я ему в губы.

— Это будет самая желанная смерть, — говорит он уверенно и прижимает к своей груди. — Но мне кажется…

Он разворачивает меня, и я вижу, как стена позади нас — та, что казалась тупиковой — разъезжается пополам.

— Скорей! — Михаэль ведет меня в еще одну комнату и оглядывается по сторонам.

Здесь стены пусты: ни одного окошка. Лишь из-под потолка льется мутный, как молоко, свет, да в центре высится какой-то постамент.

— Что это? — спрашиваю у Михаэля, замечая, как сильно покрылся его лоб испариной.

— Боюсь представить.

Беспомощно смотрю на него и едва держусь.

— Тупик, — слышится голос Виктора из-за стены, что секундами ранее выросла перед нами. — Где же эта поганка?

Михаэль уводит меня в сторону и прикрывает ладонью рот. Шепчет еле слышно:

— Я думал, он отстанет после хука в нос… Элен, ты можешь отсюда уйти в свой мир, тебе нужно только понять, как это сделать. Может, там есть ответ? — он показывает на постамент.

На дрожащих ногах подхожу к выступу и кладу на него обе руки. В тот же миг верхняя часть откидывается, показывая маленькую кубическую коробочку из мореного дерева. Машинально поднимаю ее. Под нею оказывается гладкая поверхность с выгравированным изображением луны.

Позади, за тонкой преградой стены, гремят шаги и хлопают двери. И кажется, что голос Виктора отдаляется.

— Элен, — яростно шепчет Михаэль. — Нужно уходить! Они вернутся. Виктор не отступит.

— Куда? — я оглядываюсь и ничего не вижу, кроме бесконечной белизны. Но, на всякий случай, прихватываю коробочку.

Михаэль обходит комнату, прощупывая стену ладонями.

— Комната с секретом. Должен быть ключ или механизм.

Я склоняюсь над постаментом с луной. И стоит лишь водрузить на него ладони, как комната стремительно идет вниз, подобно огромному лифту.

Стена распахивается прямо на улицу. Лапчатый снег застилает глаза и покрывает голову белой шапкой. Мы бежим с Михаэлем и не оборачиваемся. Кажется, мы смогли оторваться от преследователей, но, когда вылетаем к дирижаблю, замечаем двоих в сером из свиты Виктора.

Мало что понимая, хватаю пригоршню снега и швыряю в серых:

— Сказочница увидела вас и побежала в здание!

Они вздрагивают и разворачиваются. Бегут кто куда. Будто сбитые с толку.

— У нас мало времени, — шепчу я и выталкиваю Михаэля на протоптанную тропку. Мы несемся вдоль бетонного забора, как два прогульщика, и стена снега постепенно отрезает нас от зловещего здания. Под пальто я прячу странную коробочку, что нашла на постаменте. Зачем взяла ее — понятия не имею, будто приказал кто…

Хвост дирижабля виляет перед глазами, кажется, руку протяни — достанешь, но бежать приходиться еще. Будто с каждым нашим шагом он становится все дальше.

Запыхавшись, выскакиваем на платформу, и нас уносит в небеса. Шестеренки шуршат под ногами, а я падаю на грудь Михаэля и улыбаюсь от счастья. Мы смогли.

Нас заволакивает снежное марево: густое и непроглядное, и глаза уже не различают темных фигур, что суетятся внизу. Я все крепче обнимаю Михаэля и смотрю в его глаза:

— Они ведь не сдадутся просто так. Что будем делать?

— Нужно больше информации, — Михаэль поджимает губы. — Я знаю о Сказочниках только из мифов, что расплодили сплетники. Вольпий не помог, придется самим искать, но, боюсь, это рискованно. Теперь нас Контора будет преследовать везде, и хорошо, если мой дом еще не в осаде. Нужно вернуться, отдохнуть, заправить дирижабль и лететь в архив. Я не знаю, где можно больше узнать о твоем даре. Есть еще один человек, но это совсем крайний случай.

Евжин встречает нас наверху с измазанным и обеспокоенным лицом.

— Я думал, что вас… — он смотрит на меня и, смутившись, снова прячется в окошке. — Куда лететь?

— Сначала домой, — отвечает Михаэль и, отстраняясь, падает на подвесное кресло. Только сейчас замечаю: на его пальто появилось алое пятно. — Словил противоволчью пулю… — тихо говорит он, распахивая полы.

— Ох-х, — выдыхаю я и падаю рядом с ним на колени. Осторожно помогаю ему снять пальто и свитер. На коже горит ало-бурая царапина и цветет багровой розой рана. — И что нам делать теперь?

— Нужно вытащить, — хрипит Михаэль и откидывается назад. — Е…жина по…зови…

Ничего не соображая, я кидаюсь к оконцу и кричу, что есть мочи:

— Евжи-и-ин!

Дирижабль резко кренит, я вцепляюсь в Михаэля, чтобы он не упал.

— Я занят! — орет механик. — Сильный боковой!

— Спокойно, — я возвращаюсь к Михаэлю, стараясь побороть нарастающую панику. Руки дрожат, колени — тоже. Я вот-вот упаду. — У тебя есть пинцет, спирт и… э-э-э… бинты?

Его трясет, но он медленно переводит взгляд в сторону. Пока полет стабилизируется, и остается лишь легкая дрожь под ногами, бросаюсь к шкафу в углу. Справляюсь со странной ручкой: она проворачивается и резко щелкает. Дверца распахивается. Хватаю все подряд: вату, бинты, коробочки, и бегу назад, к Михаэлю.

Выливаю что-то, пахнущее спиртом, на скомканный бинт и обтираю руки. Потом, повторив манипуляцию, обрабатываю грудь Михаэлю. Рана не такая уж и большая, да и кровь лишь лениво сочится из нее. Над поверхностью кожи торчит лохматый хвостик странного снаряда.

Потянув за него, вытаскиваю наружу крошечную и короткую стрелу с острым кончиком.

Михаэль расслабляется и падает лицом на диван. И сколько я ни пытаюсь позвать его, он не откликается.

Трясу его за плечо. Неужели умер?!

— Михаэль…

— Что случилось? — забегает встревоженный Евжин и наталкивается на угол плечом. — Хожаин? Михаэль… Ему нужно удобней лечь. Элен, придержи его голову!

Я слушаюсь. Механик скидывает сапоги Михаэля и укладывает его. Спинка с помощью защелки опускается, превращая диван в кровать. Цепочки натягиваются и перестраиваются по углам.

— Его бы согреть, — Евжин краснеет. — Мне нужно в рубку, а то врежемся в верхушки сосен на окраине Московии.

Он убегает и уже из окошка выкрикивает:

— Роан просто спит, не волнуйтесь!

С облегчением выдыхаю. Но дурное предчувствие все равно скребется под ложечкой. Томит. Царапает…

Осторожно и аккуратно перебинтовываю рану Михаэлю и укрываю его пальто. Ложусь рядом. Еще старые царапины не зажили, а теперь это…

Снились родители. Огорченные, будто я разлил парное молоко и сбежал. Отец грозился отхлестать и показывал кулак. Да, я виноват. Виноват…

Горело тело. Будто я впервые оборачиваюсь. Кости хрупали и трещали под кожей, отчего с губ срывался болезненный стон. Я хотел высвободить силу волка, но меня что-то не пускало. Назревало, напухало, но не лопалось…

Я видел Элен. Ее морозно-голубые глаза и ясную улыбку. Тянулся, чтобы прикоснуться, но она ускользала, как мираж. Растворялась между пальцами белоснежным паром и обжигала кожу. Я звал ее. Звал, но не мог докричаться…

Вскакиваю. Тело начинает меняться: покрываюсь мехом, десны щекочут клыки, а плечи и спина выгибаются и становятся волчьими. Я вижу аппетитного кролика и хочу его съесть. Голод взрывает мозг и ломает изнутри, заставляет ринуться вперед и зажать лапами маленького беспомощного зверька. Опускаюсь, чтобы вонзиться в сладкое мясо зубами, порвать глотку и заставить его не кричать так…

— Михаэль, остановись!

Иллюзия рассыпается. Я сдавливаю ладонями шею Элен и слышу, как хрустят косточки, и бьются под ладонями жилы. Она слабо вцепляется пальчиками в мои руки и пытается освободиться. Падаю назад и отползаю, накрывшись руками.

— Прости меня, прости…

— Зачем, Михаэль? — Элен закрывает ладонью царапину на шее, и сквозь ее пальцы медленно сочится кровь.

— Я, — гляжу на нее затравлено и тянусь, но она резко отстраняется. — Я не хотел. Прошу тебя. Не бойся. Это яд так действует… Златовласка, умоляю, прости. Элен, — паршиво осознавать, что потерял контроль так легко. Как бы я жил, если бы не остановился?

Мы уже дома. Видимо, Евжин помог меня затащить в спальню. Встаю, подхватываю простынь с кровати и, быстро завернувшись, ухожу. Мне нужен воздух. И побыстрей.

Наверное я заслужил одиночество. Нужно помочь Элен уйти в свой мир и согласиться на предложение деда. Даже если оно мне не по душе. Разве у меня есть выбор? Теперь вряд ли.

Распахиваю дверь на улицу. Вечер раскрашивает небо пестрыми красками: у горизонта белые перья облаков яростно рассекают малиновое полотно, а снежная земля искрится кровавыми блестками, будто рубиновой крошкой. Темные верхушки деревьев качаются и зовут.

Падаю на колени: в колючий снег. Хочу перевоплотиться, но сил не хватает: плечо жжется, будто там рой пчел поселился.

Смотрю на бесконечную белизну, растянувшуюся до самого горизонта, и сердце сжимается. Почему? Для чего? Именно сейчас, когда кошмары прошлого отступили, и мне выпал новый шанс?!

За спиной хлопает дверь, а потом поскрипывает снег. Кто-то опускается рядом. Кладет горячие руки на мои обнаженные плечи и испепеляет отчаянным биением своего сердца.

— Михаэль, — шепчет Элен.

Мотаю головой. Я не могу так. Я опасен. Жесток. Не мо-гу.

Не понимаю, молчу или говорю это вслух. Так же плохо мне было, когда я зашел в спальню, где мы с женой обычно отдавались любви, и увидел друга в ее объятиях. Когда услышал ее вожделенный крик и увидел его довольное лицо. Он не остановился даже, когда поднял голову и столкнулся со мной взглядом. Не остановился. Не остановился и не смутился, тварь! Он продолжал двигаться в ней и скалился в мою сторону. Я тогда хотел его убить. Но ушел, как последний трус.

Смотрю на свои пальцы. Сжимаю их и выдавливаю растаявший снег.

— Не прикасайся ко мне, Элен. Я не тот, кто тебе нужен. Дай мне просто прийти в себя, а потом продолжим поиски.

Она сидит рядом, утопая в снегу. Долго сидит. Потом поднимается и шепчет в морозный воздух:

— Если я не нужна тебе, так и скажи. Я сама найду Вольпия. Сама справлюсь с Конторой и вернусь домой.

Разворачивается и уходит, приминая шагами снег. Хлопает дверью. И я остаюсь один в белой пустоте. Раненый и брошенный.

Хочу смотаться, стать зверем, ломать ветки и крошить наст без устали, как обычно делал, когда ярость выворачивала наизнанку, когда сердце лупило в грудь и не давало дышать, но из глотки вырывается крик-рык, и я, подрываясь с ног, тащусь в дом. Зол на себя за слабость и срыв, но… Я не хочу ее отпускать. Я не готов.

— Элен, — открываю дверь, ловлю взглядом ее фигурку на лестнице и бросаю вслед: — Нужна! Слышишь? Очень… Но я боюсь тебя ранить. Сможешь жить и верить мне дальше после того, что я сделал? Скажи, — выдыхаю. — Только не ври.

Элен оборачивается и смотрит на меня через плечо. В ее льдистых глазах стоят слезы, и я не знаю, куда от них спрятаться. Они обжигают так, будто текут по моему лицу, и ранят сильнее тысячи лезвий. И, едва я разворачиваюсь, понимая, что ошибся, она несется мне навстречу. Обнимает крепко и трепетно, и я снова слышу стук ее сердца:

— Я верю тебе, — шепчет она.

— Прости, ласковая моя, — обнимаю Элен и понимаю, что не могу больше быть камнем. Впускаю в свою остывшую душу тепло. — Я никогда тебя не обижу. Никогда, — слезы неосознанно сползают по моим щекам, и я стыдливо прячу лицо в ее светлых волосах, пахнущих снегом. Негоже вести себя, как слабак, но сердце раскололось и выпустило наружу эмоции. Плачу, стиснув зубы, и прижимаю девушку к себе.

А она гладит мои волосы и целует раненое плечо — словно латает старые шрамы, вытягивая наружу боль. Из глаз будто кровь течет. Ни отвернуться не могу, ни отпустить. Как же это мучительно!

— Спасибо тебе, — все что могу сказать, глотая подступившую бурю эмоций.

— Никогда не отталкивай меня больше, — шепчет Элен. — Только когда действительно захочешь, чтобы я ушла.

— А ты стукни меня пяткой, если я буду снова кусаться, — улыбаюсь сквозь слезы, что путаются в ее волосах. Облегченно выдыхаю. Так хорошо становится, будто камень с плеч рухнул. — Давай, поедим? Я скоро твое ухо съем, если ты меня не накормишь.

Элен обхватывает мое лицо ладонями и вытирает слезы. Смотрит прямо в глаза:

— Мы все выдержим. Я обещаю тебе.

— Выдержим, если поедим, — ласково глажу ее раскрасневшееся лицо. Опускаю руку на глубокую царапину на шее Элен и сжимаю губы. Никогда такого не было, а здесь, как с цепи сорвался. — Иди сюда, — безмолвно прошу отклонить голову в сторону, и она слушается. Провожу языком по ране: волчья слюна быстро заживит ее, только пощиплет немного.

В ответ она мурлычет и стонет:

— Думаю, сначала ужин. Приготовим его вместе?

— Только, чур, не кролика, — посмеиваясь, мы идем на кухню. — Ой, — торможу я на пороге, — мне бы хоть штаны накинуть, или я тебя не смущаю?

Элен смеется, прикрывая рот ладонью: звонко и заливисто. И я рад, что подарил ей эту улыбку и счастье.

— Я пока разморожу мясо, — говорит она. — Если, конечно, справлюсь с этой… паровой машиной! — ласково гладит ладонью дезинтегратор льда.

— Я сложней, чем машина. Справилась же? — подмигиваю и выныриваю в коридор.

Я быстро одеваюсь и спускаюсь обратно к Элен. Она все еще мучает дезинтегратор: вертит шестеренку, регулирующую температуру пара, но никак не может подать его в отсек для продуктов.

— Давай, помогу, — нежно касаюсь ее руки, увожу шестеренку в сторону и легко надавливаю. Механизм внутри щелкает, и машина слабо вздрагивает и смачно пыхтит. — Вот теперь нужно немного подождать, — заправляю светлые локоны девушки за ухо и любуюсь, как Элен смущенно закусывает губу. — Сегодня от сладкого ты не убежишь, — говорю и, отстраняясь, вытаскиваю из бокового шкафа длинный передник. Цепляю пальцами вентиль лампы на стене, щелкаю пьезу, после чего внутри колбы загорается нежное пламя.

Когда машина останавливает гудение и открывает контейнер, Элен берется за мясо. Режет аккуратно, но выверено. И я спокоен: коли вздумается напасть Конторе, а у Элен в руках окажется нож, бояться за нее будет незачем.

— Они не атакуют твой дом ночью? — спрашивает Элен неожиданно и вздрагивает. Словно мысли мои читает.

— Этот дом не числится за мной. Он на Евжине. По следам волки не найдут, а по воздуху — наш дирижабль самый быстрый, выследить можно, но нужно больше времени. До утра нас тут не будет, придется бежать на север, но… — я рассматриваю руки Элен и, перехватывая ее пальцы, забираю нож. — Я не знаю сколько будет у нас времени. Чтобы спрятаться, ты должна уметь, как Вольпий — быть под носом, но скрытой. Иначе нас рано или поздно найдут. Я чувствую твою магию, она по-особенному пахнет и вибрирует, а специально обученные ищейки намного сильней.

— А что же станет с Евжином? — Элен смотрит на меня из-за плеча.

— Я его не оставлю, — целую ее в нос. — Не переживай. Он мне, как меньший брат. Ему бы девушку хорошую найти, а то вечно со мной таскается. Я у него лучшие годы краду, нагружая работой. Рыжик упирается и не слушает, когда советую выходить в город. Я вчера даже в бар приказал ему пойти, а он с дирижабля не слез. Хотя это нас и спасло, — мне хочется ее обнимать и, вдыхая запах кожи, прикрывать глаза. Так приятно быть рядом. Когда кто-то рядом.

Взгляд цепляется за стянувшуюся рану на белокожей шее Элен.

— Спасибо, что спасла меня от стрелы, — говорю, наклонившись. — И за остальное спасибо тоже.

— Это тебе спасибо, — проговаривает Элен и легко касается моих губ своими. — Что нашел меня в этой яме, не позволил никому прикоснуться ко мне и спас. За то, что жертвуешь и продолжаешь жертвовать собой из-за меня. Я не стою такого…

— Тише, — говорю, целуя, — ты стоишь большего. Продолжим готовку? Есть очень хочется.

Подготавливая мясо к жарке, я все время смотрю на Элен. Просыпаю перец на стол, колечки лука слетают с доски от моих неловких движений, но я глаз не могу оторвать: такая она красивая. Моя соломинка. И я верю, что смогу выбраться по ней на свет и не свалиться в болото.

Зимняя ночь спустилась на поселок быстро. Налетела синим вихрем, задышала снегом в окна, заплакала вьюжным голосом. И сон нагрянул вместе с нею: снежной, но лунной.

Не было в моей жизни ничего приятнее, чем засыпать в объятиях Михаэля. Наши раны давно затянулись, оставив лишь блеклые полоски на теле да легкую горечь в душе. Я сжимаю его пальцы своими и понимаю: не отпущу. Буду вечно от Конторы бегать, менять явки и пароли, прятаться и находиться, лишь бы рядом был. Забуду Москву и свое прошлое, если он не сумеет за мной пойти. Но никогда не отпущу.

Перед сном мы так и не смогли понять, как открыть коробку Вольпия. Идеально-гладкая поверхность без единой щербинки или замочка. Даже трудно было сказать, где верх, а где низ. Казалось, что это точный куб, будто брус из дерева. Внутри что-то тарахтело и шуршало, если покачать, но добраться до тайны мы не смогли. Михаэль оставил ее на подоконнике и потянул меня спать, когда загадка старика сожгла наши несколько часов.

Михаэль мерно сопит над ухом. Уснул, бедняжка. Столько перенес за эти пару суток, чуть жизни не лишился! Но ко мне сон не идет, как я ни стараюсь.

Когда дыхание Михаэля становится глубоким и размеренным, я неохотно выбираюсь из-под его руки и поднимаюсь. Смотрю в окно на снег, пока в глазах не начинает рябить.

Присаживаюсь на край подоконника и беру в руки коробочку, вожу указательным пальцем по ее граням. Что хотел сказать Вольпий?

Луну прячут облака, и комната ненадолго погружается в рубленную темноту. Небо шевелится, тучи сдвигаются и кучкуются в другом месте, а мягкий белесый луч, карабкаясь по снегу, заползает в окно и гладит мореное дерево у меня в руках.

И синие цифры и буквы с завитушками проявляются под пальцами. Я вздрагиваю и роняю коробку от испуга. Она с грохотом улетает под кровать.

— Элен? — шепчет Михаэль, приподняв голову.

— Коробка, — бормочу я напуганно и вытягиваю палец, показывая под кровать. — Буквы!

Михаэль почти сваливается с кровати, достает куб и вертит его в руках.

— Здесь ничего нет, — он улыбается и подзывает меня. — Ты почему не спишь? Лунатик.

— Там были буквы! — выдыхаю я и отбираю у него коробочку. — Я клянусь! Видела их так же четко, как свои руки сейчас!

Михаэль хмурится и надолго задумывается.

— Вольпий — любитель загадок, — он берет куб назад и вертит его перед глазами. — Расскажи, что ты делала? Как буквы появились?

— Луна вышла из-за туч, — прошептала я сбивчиво, — и они просто возникли ниоткуда!

— Луна, говоришь? — Михаэль спрыгивает с кровати и подходит к окну. Его крупная фигура выделяется мягко-голубым очертанием. — Смотри, Элен! «Не говори, не кричи, не молчи. Выполни верно: найдешь все ключи».

— Не говори, не кричи, не молчи? — я встаю рядом с Михаэлем и рассматриваю каллиграфические буквы, проступившие на коробочке. — Нужно что-то прошептать, да?

— Здесь цифры есть. От одного до четырех, и какой-то символ в конце. Мудреная шарада. Что старик Вольпий тебе говорил, когда вино продавал? Вспомни? Было что-то важное? Может, в его словах ответ найдется.

— Не делай их все мрачными, — вспоминаю я судорожно. — Что-то такое.

— Мысли?

— Сказки, — я поднимаю бровь. — Он, вроде бы, их в виду имел.

— Точки — четыре сказки? Прошептать кубику сказку на ночь? — Михаэль усмехается. — А что это? — показывает на завитушку и водит по ней пальцем. — Я где-то видел этот символ. Очень знакомый. Похож на эмблему Конторы. Только здесь, — замирает и поворачивается. Свет луны соскальзывает с коробочки, и надпись гаснет. Михаэль долго ловит луч у окна и наклоняется над загадкой, — здесь лишние круги и, видишь, два сегмента цепи — такого нет у Конторы. Все проще.

— Может, это четыре стороны света? — предполагаю я. — А цепи — показывают, куда идти от логова Конторы? Странно это все. Очень странно. Мы ведь не знаем, где искать конторщиков.

— А если их не нужно искать? — вдруг протягивает Михаэль и закрывает губы указательным пальцем.

— Но путь-то указан явно от их логова. Бордель?

Михаэль мотает головой.

— Нет, я другое имею в виду. А с другой стороны… — он всматривается в символы, — в этом есть смысл. Только причем здесь Бордель? Это не их главное здание, Виктор любитель роскоши и размаха.

Лунный свет проливается на лицо Михаэля, и разноцветный взгляд переливается огоньками. Он обнимает меня и встает за спиной. Выставляет передо мной коробочку с загадкой и шепчет:

— Страшная сказка…

Но ничего не происходит. Буквы горят на темно-красном дереве, как крошечные лампочки. Михаэль оставляет коробочку на подоконнике и тянет меня к себе. Выдыхает в волосы и гладит по спине.

— Может, есть что-то, чего я не знаю, но знает Вольпий? Что-то сокровенное, и ты просто не хочешь признаваться. Я пойму, Элен.

— Еще, — вспоминаю я, — он назвал меня обиженной. Может, мне нужно простить кого-то?

Одна мысль о том, что мне придется искренне простить отчима и Элю вызывает тошноту и боль где-то в глубине груди. Я почти задыхаюсь.

— Сейчас и проверим, — шепчет Михаэль, прикасаясь к губам. — Прости меня…

Внутри коробочки что-то щелкает, но она не открывается. Лишь вибрирует, немного сдвигаясь по подоконнику.

— Дай я попробую, — беру в руки коробочку и шепчу: — Прости…

Устройство снова отзывается приятной вибрацией, но и не думает открываться.

— Я, кажется, поняла, что Вольпий имел в виду, говоря, что я обиженная, — шепчу и трясу коробочку. — Прощаю.

Куб вздрагивает и раскалывается на несколько ровных сегментов. Они группируются по две стороны и раздвигаются, оставляя донышко недвижимым. Внутри шкатулки оказывается сложенный лист бумаги.

Дрожащими руками я беру послание и разворачиваю его. На желтоватой глади нарисована карта. Под нею нацарапаны буквы:

«Дар — это всегда заслуга крови».

— Волчья сущность передается по наследству, с кровью матери или отца, — Михаэль достает из коробочки еще что-то и поднимает вверх. Серебристый металл переливается голубым в лунном свете и очерчивает ключ. — Но при чем здесь Контора и Сказочник?

— А какие дети бывают у оборотней и магов? — интересуюсь я невзначай и тут же хихикаю, прикрывая рот ладонью. Вот так, одним нечаянным вопросом сдала свои намерения с потрохами!

Михаэль смотрит на меня, будто не верит. С лица слетает улыбка, как последний осенний лист. Он отставляет коробочку на подоконник позади меня, кладет туда ключ и неожиданно поднимает меня на руки и несет к кровати.

— Какие дети, говоришь? — он щурится, и я замечаю смешливый блеск в глазах. Горячая ладонь заползает под ночную рубашку и скользит вверх. Михаэль осторожно выдыхает и задирает тонкую ткань до живота, а затем — еще выше и наклоняется.

— Самые обычные… волчата. Живут в лесу, кусают мамку за грудь и катаются у папы-волка на спине, — он смеется и лаской осыпает каждый сантиметр кожи на животе.

— Волчата-сказочники? — улыбаюсь я, млея от его поцелуев, и запускаю руки в волосы Михаэля. — Они скачут из мира в мир и рисуют свои волчьи иллюзии?

— Волчата не умеют скакать по мирам, — облизывается коварно Михаэль, опускаясь ниже. — Разве что, по лесу. За аппетитными кроликами.

В глазах загораются разноцветные звезды, когда Михаэль касается меня языком, и я уже не могу сдержать крик. Горячие волны мурашек бегут по телу, останавливая время, замораживая нас обоих в этом мгновении. И словно вся Вселенная, кроме нас двоих, умирает на пару минут.

— Не останавливайся, — шепчу я и перебираю его волосы.

Он что-то отвечает сипло, но я не слышу. Хватаюсь за простыни, чтобы не сорваться и не взлететь.

— Я искуплю свою вину, Элен, — вдруг выдыхает Михаэль и подвигается ближе, проводя снизу вверх ладонями по разгоряченной коже. — Завоюю твое доверие снова. Сколько нужно раз. Веришь мне?

— Ты ни в чем не виноват, — шепчу я и глажу его плечи. — Даже и не думай обвинять себя снова. Просто знай: что бы ни случилось, какой бы стороной к Солнцу ни повернулась Земля, я с тобой. Я рядом.

— Виноват. И слово «прости» не смывает содеянное. У меня не получается понять, как мог ранить, словно дикая болезнь свалила, — он поджимает губы и осторожно гладит кончиками пальцев мои щеки. Опускается ниже, на шею. — Теперь шрам останется, — шепчет и сводит брови.

— Плевать на шрам, — перехватываю его руку и смотрю в разноцветные глаза.

— Теперь, даже если захочешь меня забыть, напоминание останется, — говорит он тихо, поглаживая большими пальцами подбородок, и замирает возле губ.

— Я не забуду, — говорю в ответ, и глажу его лицо ладонями. — Никогда не забуду…

Подбираюсь ближе и целую. Нежно, но страстно. Проникаю в его рот языком и отчаянно пытаюсь запомнить вкус. Чтобы пронести его между мирами и навеки сохранить в своем сердце.

Слова крошатся, замирают в пространстве, становятся протяжными стонами. Михаэль целует и ласкает, разогревая тело. Заставляет стремиться к нему, пылать-сгорать. Мне хочется, чтобы наше время «здесь и сейчас» никогда не заканчивалось. А оно неумолимо просачивается сквозь пальцы и ускоряет свой бег, когда я не могу дышать от волнения, от жара, что приятной болью сжимает бедра, от колючих и острых мурашек, что просыпаются на коже от каждого широкого движения крепких рук Михаэля.

Переворачиваю его на спину и забираюсь верхом. Целую до упоения, ласкаю, пока пальцы не начинают неметь. Не было в моей жизни мужчины лучше. Да и не будет больше…

— Ты теперь моя, Элен, — говорит Михаэль и осторожно приподнимает меня. — Я тебя не отпущу, не отдам, даже и не мечтай, что скроешься в другом мире. Найду.

Наши движения ускоряются, и небо за окном крошится на мелкие осколки. Все кружится в золотых вспышках и звездной пыли. Даже если это самая яркая иллюзия в моей жизни, я не хочу возвращаться назад. Мой дом здесь, в его объятиях. Где каждое прикосновение вызывает дрожь и рождает мурашки. Где каждый поцелуй открывает новую Вселенную, и два кровотока сливаются в полноводную реку.

Мой. Мой навеки. Бесконечно…

Элен засыпает на моем плече после наших долгих ласк. Сумасшедшее пламя страсти все еще греет бедра, но сил почти не остается. Столько раз подряд не было ни с кем, даже с бывшей… Девушка из другого мира распаляла во мне голодного зверя. Не в прямом смысле, а в самом приятном. Она выманивала из моей замкнутой души тайные желания и позволяла их исполнять. До чего же упоительно было наслаждаться каждой минутой в ее объятиях.

Последний взрыв подкосил мои ноги, и я завалился рядом с Элен, боясь, что раздавлю своим весом. Сейчас с трудом вспоминаю, успел ли вовремя отстраниться. Но разве это важно? Я хочу быть с ней. Хочу детей от нее. Как дурной привязался. Снова. Только бы не вырыл себе очередную яму.

Когда сладкий сон окунает меня в невесомое забытье, а страхи отступают, я слышу издали неестественный шум. Моторы, голоса и хлопки. Далеко, но слух волка улавливает даже сквозь запертые окна.

— Элен, нас нашли, — шепчу ей в ухо и ловлю в объятия, когда она испуганно вскакивает. — Они еще далеко, успеем улететь. Только нужно собрать вещи. Вставай.

— К-кто нашел? — вскрикивает Элен, непонимающе глядя на меня сонными глазами. — Где мы? Зачем? Ночь ведь еще…

— Виктор, — говорю и придерживаю ее плечи, чтобы не рухнула с кровати. — Быстро одевайся потеплее. Собери вещи, все, что нужно, чтобы согреться: нам придется далеко лететь. И коробочку Вольпия прихвати, — жду, когда девушка кивнет понимающе, и убегаю складывать сумку: бросаю внутрь белье, обувь, теплые брюки и свитера. На глаза попадается пакет с золотым платьем Элен. Я должен ее увидеть в нем еще раз! Бросаю его следом за вещами.

В тумбочке отрываю старую шкатулку мамы. Отправляю ее в сумку. С хлопками туда же летят чек-блокнот, пара визиток и документы.

— Готова? — впрыгиваю в брюки и застегиваю рубашку. Пальцы скользят между пуговиц, но я справляюсь быстрее, чем Элен. Помогаю ей с блузой: кто придумал эти тысячи застежек и ремешков? Как это неудобно! Но вдвоем мы укладываемся в короткий срок, я мысленно молюсь, чтоб Евжина слух не подвел, и он уже нагревал дирижабль. Так и есть: напористое гудение перекрывает шум далеких моторов. За соснами — широкое поле, и звук эхом разлетается по всей округе.

— Ничего не забыла?

Элен мотает головой, и я вижу тревогу в ее глазах:

— Ошибкой было вернуться сюда, Михаэль. Им больше негде искать нас.

Сжав губы в тонкую нить, Элен подходит к окну. Чуть сощурившись, смотрит сквозь штору, а потом восклицает полушепотом:

— Там что-то горит. Кажется, Контора с нами борется радикальными методами.

Выглядываю сквозь стекло. Евжин бегает возле амбара и машет руками. Отпираю окно и кричу:

— Нашел время на шашлыки!

— А где я потом баранину зажарю?! В рубке? Спускайтесь! — отвечает он и потирает ладони. Замерз, Рыжик. Я еще вчера утром предупреждал его, что, скорее всего, придется улетать в любой момент, потому он поддерживал запал в аэростате.

Помощник подхватывает шампуры и складывает мясо в судок.

— Дирижабль готов, — голосит парень и трясет рыжими кудрями из-под шапки. — Надо греть отсюда ноги, хожаин!

— Мы идем! — бросаю.

Выбегаем на улицу навстречу колючему воздуху. Тепловая установка гудит и бессмысленно качает пар в дом. Оглядываюсь и мысленно прощаюсь с этим местом. Я не сильно привязался к нему, но все равно тоскливо: здесь я провел лучшие дни в своей жизни. С Элен.

— Евжин, поставь систему на максимум, — говорю, подходя ближе. Пропускаю девушку на подножку.

Механик мнется и передает ей судок с горячим мясом.

— Так опасно же, роан!

— Я знаю. Делай, что говорю! Быстрее!

Издали рев моторов кажется раскатом грома. Он расстилается по округе и, кажется, что враг окружает со всех сторон.

Евжин возвращается быстро, и мы поднимаемся на механической лестнице на дирижабль. Взмываем в воздух, и в секунду все остается позади. Дом, в котором я успел обжиться. Жизнь, к которой я привык. Город, в котором я пережил столько боли и утрат… Я забираю с собой лишь самые лучшие мгновения прошлого. Дни и ночи, что подарила мне Элен.

Мы поднимаемся в морозную высь, и за нами следом стелется вуаль пара. Уже с высоты я замечаю процессию из нескольких паромобилей, что червяком тянутся по полю. Им больше нет смысла вторгаться в мой дом.

Я крепко обнимаю Элен и прижимаю ее к себе. Убегаю прочь, будто трус. Но как же я счастлив сейчас!

Несколько волков с наездниками выбиваются из процессии и мчат в нашу сторону. Настораживаюсь и прилипаю к окошку. Дирижабль недостаточно прогрелся, высоты маловато. Но только маг дотянется. И, словно издеваясь, мужик соскакивает со спины оборотня и в два огромных прыжка оказывается под нами. Всматриваюсь.

Огонь с тощих пальцев врага перепрыгивает на утяжелители и с радостью плетет пламенные узоры по канатам.

— Евжин! К северу рули! — кричу и быстро говорю Элен: — Ничего не бойся!

Аэростат заворачивает. Огонь гудит под ногами и вот-вот доберется до нашего убежища.

Когда мы рвемся на подножку, она уже охвачена кровавыми языками. Мороз и порывистый ветер разносят жар быстрее, чем хотелось бы.

— Нужно прыгать, Рыжик! Провизию сбрось!

— Я за вами, — отвечает парень и кренит дирижабль в нужную сторону, пряча нас за домом. Процессия останавливается и бросается через двор. Часть успевает выскочить, а других отбрасывает взрывной волной. Паровая система гневно ревет в небеса, подкрашивая небо черными волнами. Нас трясет и качает, баллон начинает гудеть. Нужно убираться!

Тяну Элен на себя.

— Держись! — кричу и спрыгиваю вместе с ней в звонкий воздух. Она верещит над ухом и цепляется пальчиками за ворот моего пальто. Перевоплощаться и не портить одежду — это не обо мне, так и не научился. Надеюсь, что Евжин успеет прихватить сумки.

В воздухе перекручиваюсь и ловлю Элен на лету. Мы влетаем в кучугуры снега и скатываемся по склону. Замечаю, как Евжин ловко сбрасывает из рубки трос, следом летят сумки, а затем парень соскальзывает, как циркач, вниз, а дирижабль летит горячим носом на противника. Ревет и гневается от неизбежной участи.

Перевоплощаюсь назад только чтобы освободить припрятанный ветками снегоход. Запускаю паровой двигатель, открываю крышки на трубах, чтобы позволить воздуху разогреться быстрей, и вкидываю в рундук шмотки. Элен молчит, дрожит и оглядывается.

— Уйдем, не переживай, — говорю спокойно. Она бросает взгляд на мои ягодицы и приятно краснеет. — Извини, мой волк не признает одежду.

— Тебе понадобится пальто? — спрашивает она, с опаской глядя на мечущихся у дома конторщиков.

Нам удалось обратить их же оружие против них. Кто-то трусливо катается по снегу, сбивая пламя с одежды, кто-то несется прочь от горящих останков дирижабля, кто-то озирается по сторонам. На землю, укрытую снегом, сыплется огненный дождь, а вместе с ним — наше прошлое. Я с ужасом и нетерпением жду, когда же пламя доберется до баллона и породит вторую взрывную волну. Нас не должно быть здесь к этому моменту.

— Евжин, поторопись! — парень бежит по снегу, спотыкаясь и машет руками. Рыжие волосы, как языки огня, трепещут на холодном ветру.

Я вижу, как его преследует знакомый маг и, когда враг взмахивает руками, я выпрыгиваю из-за плеча Элен волком и бросаюсь на защиту помощника. Удается увернуться от огненного плевка и завалить мага в снег. Но он силен: отбрасывает меня на несколько метров одними пальцами.

Встаю и наклоняю голову. Рычу и слышу, как мотор снегохода взывает громче. Бросаюсь на мага, задеваю его острыми клыками щеку и вжимаю в снег. Пока тот вырывается из-под ледяной крошки, я успеваю добежать до Элен. Она послушно прыгает на спину и хватает пальцами загривок.

Вслед с гудением летят пламенные сгустки, но я виляю и резко ухожу в сторону, и они с шипением падают в снег.

Поток пламени прекращает лететь нам в спины, и я внезапно вижу мага прямо перед собой. Злорадно ухмыляясь, он тянет к нам сухие руки. На кончиках пальцев разгорается голубовато-фиолетовое пламя. Еще миг — и запустит в нас огненный шар!

Но маг оказывается прозорливее. Взмахивает рукавом, и огненная волна несется по снегу, сбивая все на своем пути. Мне удается отпрыгнуть, но Элен падает в сугроб. Сквозь марево пара я вижу, как снегоход с Евжином уносится к лесу.

— Сказочница мертва! — вдруг кричит Элен и швыряет магу в лицо пригоршню белого зимнего серебра. — Ты должен сказать это Виктору!

— Ты слаба для меня, белявка, — смеется маг, складывая перед собой ладони и с хлопком выставляет их вперед. На пальцах снова зарождается пламя.

Элен шарахается и отступает. Рычу и подскакиваю ближе, она забирается на меня, я чувствую, как дрожит от волнения. Когда в руках мага вырастает огромных размеров шар, баллон распускается оранжевой розой. Враг падает, магический шар слетает, как увядшая головка ромашки, и застывает в белой смятой снежной крошке. Срываюсь с места. Нам в спину летят осколки стекла, щепки, крики. Горячий воздух подгоняет и ускоряет меня на несколько мгновений, едва не подбив. Несусь со всего духу, раня лапы об острый наст, и прошу судьбу сжалиться над нами и отпустить. Только бы Элен снова не упала.

Мы несемся сквозь стену деревьев на полном ходу. Сзади слышатся крики и возня, но мне уже все равно. Главное, что Элен со мной. Что мы спаслись. Только надолго ли?

От быстрой скачки начинают болеть мышцы. Еще несколько километров, и можно будет добраться до Владимирграда. Перед отъездом еще бы в архив успеть, и в лапы Конторщикам не попасть бы. Но сейчас я волнуюсь больше за Элен. Ей нужно бежать из этого мира, они не оставят ее в покое. Никогда.

Четыре мили — и звуки погони стихают. Небо над головой становится тихим и сизым, снегопад — мягким и ласковым. Евжин едет впереди, прокладывая нам дорогу сквозь высокие сугробы.

— Хожаин? — бросает он громко. — Не уштали?

Рявкнуть ему или зарычать? Мотаю головой и прижимаю уши. Элен ерзает, и крепость ее пальцев на загривке становится незаметной. Слетит же! Руки замерзли, да и девушка вся промокла, когда в снег упала, хоть бы не выстудила легкие.

Притормаживаю у кромки обрыва. Вниз уходит белоснежная долина, что растрескивается вдалеке изломами дорог. Паровые установки на окраине города пыхтят и разносят по округе специфический запах, выпуская в небо похожие на вату облачка.

Дальше бегу трусцой, придерживаясь колеи от снегохода. Устал, как собака. Кажется, не только я: Элен положила голову на меня и обняла за шею.

Мы спускаемся в долину, и бежать становится еще тяжелее. Продрогшие и окаменевшие лапы почти не держат. Бегу на автомате, лишь снег рассыпается за спиной пышным ворохом. Когда из-за белой стены показывается столб пара, чувствую несказанное облегчение. Неужели добрели до людей?

Евжин притормаживает у отеля с кричащим названием «Ночная птица», где над красной надписью горят распахнутые крылья. У нас не больше часа, чтобы отдохнуть, это все понимают, потому почти без слов берем два номера и поднимаемся на второй этаж.

Перед тем, как зайти в гостиницу, Элен заботливо вытаскивает из сумки мое пальто и закрывает меня им. Ходить голышом перед незнакомыми людьми вряд ли понравилось бы мне.

— Нужно поесть, — говорит Элен, едва мы поднимаемся в номер. — Думаю, что шашлык Евжина нас спасет.

— Так он же его с собой утащил, проглот! — усмехаюсь. — Ничего, я сейчас куплю что-нибудь внизу, — одеваюсь наспех и в дверях сталкиваюсь с механиком.

— Еще горячий, представляете! — он протягивает судок с мясом и широко улыбается.

Я с удовольствием беру кусочек мяса и кидаю в рот. Кажется, что целый век ничего не ел! Предлагаю кусочек Элен, и она довольно забирает его у меня из рук. Ее пальцы все еще ледяные.

— А ну быстро в ванную, — говорю ей и сдираю с ее плеч мокрое пальто. — Отогреваться. Евжин, возьми карту — закажи в номер горячего и овощей. Да, можно бутылочку вина, только не «Страшная сказка»! — смеюсь и передаю ему блокнот. — Времени мало, поспеши!

Парень, сверкнув рыжей головой, исчезает за дверью. Элен скидывает промокшую одежду на диван. Кожа под холодной тканью багровая и воспаленная.

— Как ты? — подхожу ближе и целую в висок. — Так боялся тебя потерять, Элен, но я должен буду отпустить тебя. Ты это и сама понимаешь.

— То есть, — она отдергивается, словно от открытого пламени, и ее щеки заливает краска, — ты не пойдешь со мной?

— А как? — смотрю на нее, не моргая. Мне хочется пообещать ей весь мир, но я знаю правду: Контора не остановится, Виктор не перестанет ее искать. Маги быстро поднимут на ноги ищеек, и тогда у нас не будет шансов. По телу разливается колючий жар. Чтобы избавиться от неприятных ощущений, скидываю пальто и веду девушку в ванную. — Если ты заберешь меня, я готов пойти куда угодно. Для этого нам нужно набраться сил и разгадать загадку Вольпия. Но, Элен, — прижимаю ее к стене и осторожно стаскиваю белье, — ты должна быть готова ко всему. Даже к тому, что придется меня оставить. Обещай…

— Я не могу, — она обхватывает мое лицо ладонями и умоляюще смотрит прямо в глаза. — Думаешь, что после всего, что произошло, я просто возьму и отвернусь от тебя?! Да ни за что на свете! Если Вольпий нашел способ приволочь меня сюда, то и я сумею забрать тебя с собой!

Прислоняю свой горячий лоб к ее холодному. Волосы облепили бледное ее лицо, а на щеках горит яркий румянец.

— Ты должна, Элен. Пообещай, прошу тебя. Думаешь, мне легче будет жить, если тебя заберут?

— Я еще раз повторяю, — четко говорит Элен, — что никуда без тебя не уйду! Достаточно было того случая в логове Вольпия.

— Глупая, — шепчу. — Моя Элен, — прижимаюсь к ней всем телом и понимаю, что отпустить ее — это вырвать сердце с корнем. Я слишком привязался.

— И пока я не найду способ забрать тебя с собой, ну или отправить Контору в другой мир, — продолжает Элен, — я буду бегать и скрываться, как преступница. Без устали.

— У нас мало времени на отдых, — кивнув, выдыхаю. Я не могу больше спорить. Я знаю, что расставание неизбежно. Чувствую это кожей в напряженном воздухе, вижу в ее васильковых глазах. Но соглашаюсь, чтобы утешить и дать Элен немного времени принять правду.

— Я поняла, — шепчет она. — Поможешь мне открыть кран и настроить воду? Я никак с этими вашими механизмами разобраться не могу.

— Конечно, — улыбаюсь, стараясь не показывать волнение.

Элен кивает в знак благодарности и встает под струи воды. Жидкое серебро бежит по белоснежной коже и светлым волосам. Мне кажется, что она плачет, но разве теперь, когда пар заставил ее покраснеть, разберешь?

Глажу ее по плечам и спине. Осторожно, чтобы не поранить раскрасневшуюся от мокрого снега кожу.

— Ты — моя сказка, — слова срываются с губ. Усмехаюсь, когда девушка поднимает голову. В голубых глазах мерцает глянец. — Не реви. Мы же еще не расстались. Вдруг все получится?

— Почему он даже разговаривать с нами не стал? — отвечает Элен тихо. — Времени ведь нет. Разве сумеем мы разгадать эту головоломку?

— Смогли же шкатулку открыть? — мягко глажу ее по щеке. — Вольпий знал, что задавать. Не просто так все это.

— Но обрекать нас на такой долгий путь? Для чего? Как-то это бесчеловечно… — бормочет она, и капли струятся по ее лицу.

— Думаешь, остаться в борделе — это был бы путь легче? Короче? Кто знает, куда выведет страшная сказка, но главное, что мы вместе.

В комнате хлопает дверь, Элен вздрагивает, но голос Евжина заставляет ее расслабиться:

— Я принес еду! Ну, вы там не спешите! — смеется он за дверью.

— Думаешь, я бы осталась? — шепчет Элен. — Я сбежала бы. Выбила стекло, изранилась, но не позволила бы никому творить со мной непотребства.

— Мне так повезло, что я по зову плоти пришел к Авроре в тот день, — смеюсь. — Даже не знаю, что дернуло тебя выбрать.

— А я не знаю, что дернуло меня отказать тебе, — улыбается Элен, и на ее щеках проступает розоватый румянец.

— Аха! Да ты развратная женщина! — нежно собираю капельки с ее кожи, и так приятно от мелкой дрожи под пальцами. — Этим и зацепила, что отказала, — чуть склоняюсь и веду языком по ее плечу.

Элен дрожит и запрокидывает голову. Длинные волосы хлопают по спине, раскидывая мириады сияющих капель. Не может сопротивляться, но тихо шепчет:

— Не сейчас.

— Знаю, но так хочется прикасаться к тебе. Дай секундочку.

Элен закрывает глаза. Высовывает руки из-за плотной завесы воды и тянет меня к себе. Волосы моментально намокают и прилипают ко лбу.

Когда разогреваюсь от поцелуев так, что кровь начинает кипеть в жилах, отрываю себя от Элен. Упираюсь руками в стену над ее головой и прижимаюсь лбом ко лбу.

— Пойдем есть?

— Да, — Элен кивает и снова меня целует. — Кажется, что неделю ничего не ела!

Выдыхаю разочарованно-наигранно и выползаю из душа. Хотя надо было Элен вытолкать первой, а самому еще под ледяной водой постоять. Иначе, как в комнату идти?

Но Элен упрямо тянет меня за собой. И я ощущаю, как дрожит ее рука. Трепет волнения передается мне вместе со страхом.

— Боюсь оставаться одна, — признается Элен. — Даже сейчас.

— Ты должна быть сильной. Куда делась строптивая и смелая Элен, что противостояла краснощекому, как-его-там… — отмахиваюсь, — которого черти…

Элен смеется, но глаза ее остаются печальными:

— Всему есть предел. Наверное, я просто устала лезть на рожон. Или исчерпала свои резервы.

— Так пополним их! — обтираю ее полотенцем. Она все еще дрожит и тянется ко мне. Я стараюсь держаться на расстоянии, а то придется трапезу отложить, и подаю ей халат. — Времени мало, нужно поесть и уезжать.

Когда мы выходим из ванны, она заворачивается в халат и протягивает мне многострадальный судок с бараниной. Шашлык чудесным образом сохранил приятное тепло костра и пахнет очень соблазнительно. И я неожиданно чувствую себя голодным, как волк.

Евжин сидит на подоконнике и уплетает за обе щеки печеный картофель с луком и, запивая из кружки, показывает на большую бутыль:

— Выпросил у хожайки домашнего томата, вкуснотища! — он облизывает пальцы, и, кажется, мелкие веснушки переливаются на его щеках от удовольствия.

— Ты нам хоть что-то оставил? — усмехаюсь я и протягиваю ему мясо.

— О! Баранина! Даже еще теплая, чудеса! Роан, — механик следит за перемещением Элен по комнате и улыбается, когда она садится на кровать, — я тут подумал, а может, жаедем ко мне? Ну, тетка хоть и вредная, но не думаю, что не приютит нас на ночь, а там и архив рядом. Вы же хотели с этим, — он выставляет вверх указательный палец и рисует в воздухе круг, — как его… Архиватором встретиться.

— Помнится, тетке все равно было, когда ты на рынке погибал, — говорю и ворую с тарелки картофель.

— Да то она просто из-за своей гордости, да и я не подарок, — паренек широко улыбается и двигает еду к Элен. — Я ведь сам в долги жалеж, и в ваш карман тоже, роан. Это хорошо, что меня полицаи не вжяли.

— Забыли уже, — я подсаживаюсь к девушке и с удовольствием наблюдаю, как она аппетитно кушает.

— Я думаю, это неплохой вариант, — отвечает Элен неожиданно для меня. — Почему нет? Отступать-то нам все равно некуда. Назад нельзя… Хотя…

Она смотрит на коробочку Вольпия, что гордо стоит под столом. И я понимаю, что Элен имеет в виду: возможно, карта Вольпия снова выведет нас в Московию. Нужно решать, что делать: бежать или возвращаться.

Можем ли мы вообще убегать?!

— Я не думаю, что Вольпий предлагает нам излазать весь мир, — продолжает Элен, а я едва не давлюсь.

— Просто зачем? Зачем это Вольпию? Хотел бы передать тебе что-то, мог бы сказать, а так только водит нас по кругу, причем подставляя именно тебя. Он же не знает, что ты не одна… — я умолкаю, когда мысль спиралью врезается в висок. А если знает? Поджимаю губы и отхожу к окну, чтобы никто не заметил моего замешательства.

— Может, он следит за нами? — шепчет Элен. — Как и Контора? Или специально заставляет нас бегать по кругу, чтобы отвлечь Контору от себя? Ничего не понимаю!

Осознаю, что выхода нет. Я должен ей признаться, сказать правду. В груди становится тесно, а сердцу больно, и, мне кажется, я взглядом научился выжигать дырки на снегу сквозь стекло. Если бы не погоня, ничего бы не случилось, и Элен о моих договоренностях с одним человеком никогда бы не узнала. А сейчас что делать?

— Элен! — поворачиваюсь с решимостью сознаться.

— Поехали! — бросает неожиданно Евжин. — Если тетка не примет, я жнаю, где можно жадержаться на ночь, — Рыжик подрывается, сладостно потирает живот и облизывает губы. — Но она примет меня, я жнаю, что ей сказать! Ну что? — он смотрит мне в глаза, а я готов провалиться сквозь землю и чувствую себя предателем. Еще не предал, но так противно, что не отказался от предложения.

Мы выходим через час. Снаружи похолодало: в небе пузырятся сизые тучи, а воздух набит снегом. Его так много, что следы от наших ботинок тут же превращаются в пологие вмятины.

Снегоход занесло. И, пока Евжин чистит его и заводит, я поворачиваюсь к Михаэлю:

— Тебя что-то расстроило?

Он смотрит в глаза, будто хочет что-то сказать, но потом резко отворачивается и, подняв ворот пальто, надевает печатки. Еще одну пару протягивает мне:

— Замерзнут руки. Разве тут найдешь спокойствие, Элен? — говорит Михаэль и знакомо поджимает губы. — Я буду спокоен тогда, когда ты будешь в безопасности.

— Может быть, этого никогда и не случится? — истерический смех подступает к горлу, и я едва его сдерживаю. — Может, Контора раздавит нас?

Михаэль вздрагивает и мрачнеет. Подходит ближе и перекрывает собой слепящие глаза снежинки.

— Я не позволю. Слышишь? И, если будет опасно, ты послушаешь меня и переместишься в свой мир. Поняла, Элен? Потому что я твоей жизнью рисковать не стану. И ты не будешь меня обманывать, если поймешь, как телепортироваться. Так ведь? — он нависает и хмурится. — Потому что ложь от правды я умею отличить.

— Я думала, мы закрыли эту тему! — отвечаю так резко, что снежинки вокруг начинают таять. — Без тебя я не пойду в свой мир, и здесь шагу не ступлю! Это не оговаривается! Хоть что делай: прогоняй, проклинай, рви живьем — все равно останусь рядом! Как не поймешь?!

— Ладно, — Михаэль отступает, но я вижу, как гневается. В разноцветных глазах пляшет ярость. — Позже поговорим об этом, — сквозь зубы говорит он и подает руку. — Садись.

Забираюсь в снегоход. Кожу колет от холодности Михаэля. Он словно залез еще глубже, и впридачу выпустил ледяные колючки. И теперь ранит. Каждым прикосновением… А от колких взглядов хочется в снег закопаться!

Но что я сделала не так?

Мы едем медленней, чем Евжин, когда мы улепетывали от Конторы и Виктора. Машина пыхтит и грузнет в насте. Пар катится следом волнами и растворяется в холодном воздухе. Места мало: механик сидит спереди, загороженный тонкой прозрачной пластиной, а мы — позади, на узком сидении, но словно чужие — стараемся не касаться друг друга.

Пальцы и правда мерзнут. Даже в перчатках, и Михаэль в какой-то момент накрывает мои руки теплыми широкими ладонями и прячет их под полой своего пальто.

— Не упирайся, милая, я же просто спасти тебя хочу, — говорит Михаэль и, резко выдыхая, тянет к себе. — Если со мной что-то случится, ты не убежишь от них, не спрячешься, а я… — он внезапно запинается и подхватывает недостающий воздух губами. — Глупо ведь упираться. Просто пообещай, что спасешь себя, а я пообещаю сделать все, чтобы найти тебя в любом из миров.

— Ты и сам понимаешь, что это утопия, — я сжимаю его пальцы, а внутри разверзается бездонная пропасть. — Ты не сможешь перейти в другой мир. Разве что, Вольпий поможет, но ты его не поймаешь. Он растворится перед самым носом!

Михаэль опускает голову мне на плечо и целует в шею.

— Что мне сделать, чтобы сберечь тебя? Я не маг. Ты видела, какие они сильные? Я же умею только быстро бегать и кусаться, но что толку?

— Расскажи мне, как правильно использовать мои способности, — отвечаю я, погружая лицо в его меховой воротник. — В нашем мире магии никогда не было и нет.

— У нас хоть магия и есть, но ее не так много, как кажется, а использовать ее часто очень опасно, смертельно опасно. Для этого есть школы, гимназии, академии. Для этого есть целые научные палаты. Но это маги. Сказочник всегда держался в стороне, всегда сам по себе, я уже говорил тебе, что считал его мифом, — Михаэль замолкает и кусает губы, словно что-то вспомнил. — Рыжик, а твоя тетя, вроде, маг?

— Еще какой, — паренек выглядывает из-за плеча, но тут же возвращает взгляд на дорогу. — Магистр пятой степени. Она меня и недолюбливала из-за этого всегда, ведь я в семье выродок — пустой. А когда родителей не стало, вообще взъелась, решила из меня правильного человека сделать. Я потому и сбежал, — он прячет красные щеки за воротом кожаной куртки, отчего его слова глушатся. И мне кажется, что вовсе нет у него дефекта и путаницы «з» с буквой «ж».

— А она сможет мне помочь? — срывается с губ белым паром, и я тут же глотаю слова. Становится так неловко, что кажется, будто даже снежинки замедляют свое падение. Виснут в прозрачном воздухе, словно внутри стекла…

— Если вспомнит меня и пустит нас на порог, — улыбается Евжин вполоборота. Снегоход скользит по полю и нацеливается в тень высокого леса. Шапки снега качаются и просыпают на голову белую крошку.

Мы едем долго. Заснеженные чащи с прогнувшимися под тяжестью хлопьев ветвями сменяются серебряными полями, луга — узенькими березовыми рощицами. Изредка у горизонта прорисовываются острые крыши поселений.

Когда солнце начинает клониться к закату, и путь заволакивает хрустальная тьма, дорога выводит нас к крупному поселку. Дома здесь в два-три этажа, а занесенные проселочные дороги сменяют расчищенные тротуары.

Долго едем через город, петляем, кружимся, и, кажется, путь никогда не закончится.

Мы проезжаем мимо вытянутого здания с большими трубами. Из них сочится-вьется, словно шелк, белый дым.

— Паровой завод механических игрушек, — подсказывает Михаэль и, когда мы притормаживаем на соседней улочке, встает и подает мне руку. — Приехали.

— Сюда? — я задираю голову вверх.

В темно-синем небе клубится рваными кусочками ваты пар. Этот дом кажется почти высоткой по здешним меркам. Ну, если не считать логова Вольпия. Причудливое здание в шесть этажей выстроено объемной спиралью, а косые балконные решетки лишь усиливают иллюзию его кривизны.

— У магов специфический вкус, согласен, — говорит Михаэль и ведет меня под руку к зданию.

Даже дверь здесь кривая, похожая на перекошенный рот, оскалившийся зубами ступеней. Спиральная лестница уводит нас ввысь по неровным площадкам. Двери квартир такие же кособокие, номера идут не только вразнобой, но и не по порядку. За 393-й квартирой следует 42-я, и лишь затем — вторая и первая.

— Не удивляйся, — смеется Михаэль. — Это дом-конструктор. Такие в Московии сейчас очень популярны. Как… — он задумывается. — Не знаю, как у вас это называется. В общем, новинка техники и механики, здесь и системы обогрева другие. Но мне ближе старинный и проверенный способ.

Когда Евжин уходит далеко вперед, Михаэль подбирается ближе и говорит мне:

— Я выкупил его долги, только он об этом не знает. Думаю, что тетка тоже. Давно хотел глянуть этой заразе в глаза.

Над головой вырастает высокая острая арка, и проходим еще один коридор. Здесь стены расступаются, и в торце оказывается дверь из красного дерева с номером «43».

— Заплутать можно! — реагирую я, подумывая о том, что вряд ли найду дорогу домой.

Дверь открывает лохматая женщина с рыжими кудряшками на голове, подвязанными кухонным полотенцем. Высовывает лицо в проем и говорит низким альтом:

— Явился? Ну, наконец-то.

— Жарина, прости… — лепечет Евжин.

— Зарина! — сердится женщина. — Заходи, поправлю дефект. Не надоело с таким жить?

— Ну, ты же сама-а-а… — дуется Рыжик и дергает нависшую на лоб челку.

— А это что за лишенцы?

— Роан Михаэль Азар, — Михаэль почтенно кланяется, а у хозяйки округляются глаза.

— Тот самый Азар? — она резко отступает и распахивает дверь. — Так и быть, пущу.

Когда я прохожу мимо нее, женщина внезапно хватает меня за локоть.

— А ты кто? — ее темные глаза сужаются, а губы превращаются в сжатый бутон.

Я опускаю голову и напряженно соображаю. Взгляд у женщины такой, что не нужно гадать: ошибки она не простит. Что, если грязная репутация выжившего брата уже бросила тень на этот мир?

— Роанна Элен, — отрезаю кротко. — Элен Азар.

Михаэль не показывает вида, женщина немного отходит, а затем хватает меня за руку.

— Обмануть решила? Роанна Азар, значит? — показывает на мой указательный палец, где на ногте горят три серебристые точки. — А это что?

— Госпожа Зарина, — Михаэль прячет мои руки под своими ладонями и добавляет: — Элен только получила статус и еще не привыкла, а я пока не перешел, не кровный же. Мы только на днях узнали о смерти далекого родственника Элен, — он показывает ей свою руку. На ногте от щелчка пальцем появляются две неоновые точки. И как я раньше не заметила? — Как раз и едем, чтобы заявить о правах на наследство, но сильная метель все планы изменила. Мы вас не задержим и хорошо отблагодарим за приют, — из внутреннего кармана Михаэля появляется блокнот.

— Нужны мне ваши грязные деньги! — отмахивается тетка. — У меня своих хватает. Лучше скажите, где этого оболтуса нашли? Пять лет возилась с ним, а он в благодарность смотался! Не стойте в проходе, весь уют выдует, — она подгоняет меня и захлопывает дверь. Шестеренки на стене вздрагивают и, перемещаясь, прячут выход сплетением тонких медных труб.

Что это все значит? Откуда на моем ногте появились эти точки: ведь я столько раз рассматривала свои руки, и ничего не видела! Непонимающе смотрю на Михаэля, все еще надеясь, что он не обиделся на мою маленькую вольность.

— Простите нас за беспокойство, — лепечу, чтобы не сгореть под осуждающим взглядом женщины.

Михаэль сжимает ладонь и легко касается губами моего виска.

— Евжин спас нас с женой, — он смотрит на меня и не моргает. — У нас неполадки были с дирижаблем, а ваш, насколько я знаю, племянник, механик по крови и ценный работник. Мы остались без транспорта в морозную ночь и просим у вас ночлег. Утром отправимся на поезде ко мне на родину и не будем вас стес…

— Да ладно уже! — отрезает женщина, подув на кудрявую рыжую челку. — Хватит распинаться! Идите в гостевую, там все есть, а я пока пообщаюсь со своим обожаемым негодником, — женщина грозно сводит медово-русые брови и тычет кривым пальцем в сторону.

Рыжик сжимается, но кивает нам, а затем бросается к тете в объятия.

— Я тоже скучал! Жарина, ты такая вредная стала! Даже больше, чем была!

— Я тебе дам сейчас за Жарину! — смеется басовито она, а потом оборачивается и смотрит на нас. — Они что, примороженные? Че стоят, как истуканы?

Евжин взглядом показывает, что нам пора спрятаться, и мы с Михаэлем уходим в указанном направлении.

Комнаты в доме пьяные. Смотришь на планировку, и кажется, что пространство вокруг плывет и искажается. В помещении пять стен, кособокое окно с непонятно как открывающейся форточкой и неровные углы. Хорошо хоть стены стоят ровно, и пол не с наклоном!

— Какая странная архитектура, — удивляюсь я. — Как это все стоит и не рушится? Удивительно.

Михаэль пожимает плечом и снова берет меня за руку.

— А теперь объясни, — я разгибаю пальцы, показывая ногти. — Что это за точки такие? Их не было!

— Элен Азар, — он смотрит на меня и щурится, — это значит, что вы стали женой или наследницей богача.

— Как странно, — выдыхаю я. Начинаю тереть ноготь, но точки никуда не исчезают. — Ваш Бог-из-машины тайно обвенчал нас?

Михаэль качает головой и становится хмурым.

— Или ты мне чего-то не договариваешь, или умер богатенький родственник Элен. Тогда как она в борделе оказалась?

— У Элен была крутая родня? — удивляюсь я. — Видно, чем-то она не угодила им…

— Я этого не знаю, — Михаэль устало трет глаза и рассеяно смотрит вокруг. — Мне одному интересно: где тут спать?

«Подвыпившие» стены словно по команде расступаются и пропускают нас в другую комнату. Спускаемся по ступенькам в квадратный зал, обильно украшенный зажженными свечами. Пахнет воском и топленым маслом, а по коже скользит приятное влажное тепло.

Михаэль ведет меня за руку, и я слышу, как удивленный возглас слетает с его губ: в полу светится лазурью круглая купальня, а рядом возвышается небольшой столик с горячим ужином и бутылкой вина. На этикетке золотом горит надпись: «Сладкая ночь» и рядом записка: «Наслаждайтесь отдыхом, раммона Азар».

— Раммона? — удивляюсь я и роняю записку, едва взяв ее в руки. — Почему она думает, что я — раммона? Лицо что ли у меня важное? Или разговариваю высокомерно?

— Точно! Взгляд у тебя разоблачающий, — говорит Михаэль серьезно и стаскивает с меня пальто. В разноцветных глазах пляшут огоньки свеч и смешинки. — Я бы сказал точнее, раздевающий, раммона Азар, — он хмыкает и опускает голову мне на плечо, а затем шепчет, лаская кожу горячими губами: — Как же приятно звучит…

— А что такое раммон? — я едва держусь, чтобы не упасть в его объятия, но слишком многое хочется разузнать. Кажется, неспроста я тут очутилась. И план Вольпия был продуман куда глубже, чем думаем мы. — Как завоевывают это звание?

— Его получают только высшие маги, руководители страны и очень-очень влиятельные люди. Передаются только от мужа жене, даже детям не всегда: зависит от их уровня магии и выбранной профессии. К примеру, пустые механики не могут получить статус роана. Евжин тому пример. Его родители и тетка чистые роаны, но он оказался без статуса из-за того, что родился без магии, и не смог устроиться на престижную работу. Да, есть еще господа и чернь. Последние — низкие слои населения: бездомные, путаны, грязнорабочие. Я, дурак, должен был посмотреть на твои знаки сразу, как только почувствовал вибрацию, но как-то утопал в твоих глазах и обо всем забыл.

Михаэль замолкает, смотрит пронизывающе и облизывает пересохшие губы.

— Переоденься для меня, — Михаэль протягивает пакет и кивает, — а я все тебе расскажу.

Я заглядываю в бумажный пакет. На дне мерцает чистое золото. Струящаяся ткань, что выглядит дороже, чем весь мой бутик. Нет: чем вся моя жизнь!

Ладно уж: если не считать последних дней с Михаэлем.

— Но это же вечернее платье! — удивляюсь я. — Правда хочешь, чтобы я его надела?

Лукавый кивок Михаэля подтверждает мои предположения.

Отойдя для приличия в затемненный угол, я стягиваю вымокшую и измятую блузу и неудобные штаны, позвякивающие заклепками и цепочками. Материал платья невесом, но прочен. Нет ощущения приятнее, чем чувствовать его на себе.

— Поможешь молнию застегнуть? — шепчу я.

Его пальцы касаются моих плеч кротко, будто Михаэль боится меня сломать или ранить, и, опускаясь к талии, тянут назад. Чувствую спиной напряженное мужское тело.

— Как ты прекрасна, Элен, — замок шуршит и щекочет, когда Михаэль поднимает его. Любимый голос наполнен грозами и снежным бураном, будто расширился, обогатился хрипотцой и свистом. Нежный поцелуй бежит по шее и замирает в волосах.

— Ты точно не замужем, раммона? — горячая ладонь ложится на затылок и, слегла надавив, заставляет наклонить голову.

— Не подворачивалось пока подходящих кандидатов, — стараюсь говорить ровно, но голос предательски дрожит, когда губы Михаэля спускаются по шее к плечу. — До того, как тебя повстречала.

Пальцы сильнее сжимаются и вплетаются в волосы. Михаэль рычит и, приспустив немного бретель платья, кусает плечо.

— Как я хочу его стащить с тебя, — он прижимает к себе сильней, вдыхает глубоко и только потом отпускает. — Но сначала я тебя накормлю, — он улыбается и ведет меня к столику. Заставляет сесть и хлопает по руке, когда пытаюсь стащить оливку. — Эй, — он говорит серьезно, но я ловлю в глазах веселые огоньки, — я буду тебя кормить. Только не так.

Из пакета Михаэль достает тонкий шелковый галстук. Целует мне веки по очереди и потом завязывает глаза, погружая в дрожащую и наполненную ароматами темноту.

Я вдыхаю мрак, вычленяя запахи жареного мяса, специй и овощей: таких свежих, что слюнки текут. Я дрожу от нетерпения, но мне не страшно. Тревожно.

— Доверяешь? — говорит совсем близко Михаэль и гладит большим пальцем подбородок. Перемещается выше и слегка касается губ.

— Больше, чем самой себе, — шепчу я, растворяясь в тепле его рук. И понимаю: даже если сегодня, здесь и сейчас роан Азар решит меня отравить, я приму свою судьбу с благодарностью.

Тепло и холод перемешиваются. Сталкиваются. Переплетаются под настойчивыми, но осторожными пальцами. Мне кажется, что под повязкой вспыхивают огни — так колко и остро остаются на моей коже прикосновения Михаэля.

— Что тебе больше хочется? Сладкого или сытного? — мягкий шепот льется по щекам и тает на моих губах. Горячий язык касается их и проталкивается вперед.

Он дрожит и путается пальцами в складках платья, шепчет что-то, но я плохо соображаю и изгибаюсь назад, упираясь в его ладони.

Михаэль поднимается и тянет меня к себе. Платье падает на пол, а я подлетаю и оказываюсь в крепких мужских руках. Несет меня к купальне и осторожно ставит в воду на первую каменную ступеньку. Тепло и жар льется по крови, сводя с ума.

— Элен, ты можешь забеременеть, если мы не обезопасим себя, — шепчет и целует в губы, не позволяя ответить. Отрывается на миг, чтобы отбросить в сторону брюки и белье и подобраться ко мне ближе. — Знаешь, почему я пришел в бордель? — произносит вкрадчиво, будто боится, что не дам ему договорить.

Мотаю головой и опускаюсь ниже, погружаясь в ласковую мерцающую воду.

— Я воздерживался много лет, — Михаэль опускается рядом, и вода поднимается до его широкой мускулистой груди, — думал, что во мне все умерло. Ни одна женщина не возбуждала меня, ничего не хотелось. Будто бездушной куклой стал. В прошлом месяце в полнолуние что-то изменилось: я почувствовал жуткий голод… — он прижал меня к теплой каменной стене купальни и, пропустив волосы сквозь пальцы, ладонью смял грудь. В его золотистой радужке пляшет пламя свечей, а в алом отражаются блики воды. — Девчонка в борделе, — он хрипит, — не утолила жажду, а только разнесла заразу, будто отраву. Было так противно, что я неизвестно какой по счету, словно спал с женой, которая легла под другого. Я не мог совладать с собой после первого раза, пил по-черному и забывался в сладком угаре. Но природа будто решила надо мной посмеяться: тело лопалось от возбуждения. А я не мог себе помочь. Приходил и приходил, в надежде, что когда-нибудь остыну. И потом увидел тебя, — пальцы ласкают тело и сминают грудь под водой. Я слушаю его монолог и постанываю от наслаждения. Мне все равно, кто у него был до меня, важно, что сейчас он со мной.

— Элен, меня будто молния поразила. Твои глаза, — целует веки, — твои губы, — шепчет и толкается языком, но тут же отрывается, — и твой запах. Я безумно влюблен в тебя.

— Михаэль, — шепчу я отрывисто и беру его лицо в ладони. С трепетом вглядываюсь в разноцветные глаза, что стали самыми родными за эти жалкие обрывки дней. Как же много для меня этих мгновений! Как же мало их… — А я тебя люблю. Точно знаю, что люблю, потому что такое происходит со мной впервые. Как будто бы внутри — источник света. Целое солнце. Целый мир… И вся тьма рассеивается от его лучей. И время останавливается. И прошлое стирается и уходит прочь…

И прежде, чем он успевает ответить, склоняюсь и целую его шею. Собираю соль с влажной кожи и раскатываю его вкус на языке. Нежно касаюсь ладонью бедра и, поймав стон, поднимаюсь чуть выше.

— Почему ты не встретилась мне лет пять-шесть назад? Я не был таким сухарем, — он ловит мои губы и надорвано выдыхает, когда я смыкаю пальцы.

— Ты не сухарь, — шепчу я ему в шею и осторожно веду ладонью вверх. Горю от его напряжения, и с каждой секундой мне хочется большего. — Иногда, чтобы понять что-то важное, или осознать ценность чувства, нужно время. Много времени…

— Столько, что душа начинает черстветь, — Михаэль поворачивает меня в воде и, приподнимая, усаживает на край купальни. Ведет ладонями по бедрам и немного раздвигает их в стороны.

Я не могу больше терпеть. Обвиваю его ногами в воде и тяну на себя. Глажу ладонями спину, собирая капельки воды, и от одного лишь нечаянного прикосновения дыхание превращается в стон. Кажется, еще слово обронит — и взорвусь.

— Пожалуйста, — шепчу, не поднимая глаз. Потому что даже нечаянный взгляд в эту секунду породит экстаз. Не думаю ни о чем: ни о возможной беременности, ни о том, что мы в чужом доме.

Крепкие руки гладят кожу и тянут меня к себе. Тепло пронзает каждую клетку тела, а сила и мощь Михаэля кажется непоколебимой и величественной. Прижимаюсь к нему и откидываю голову назад, доверяя, что удержит, поймает, спасет. И он не позволяет упасть.

Движения слаженные, широкие и глубокие. Вода плещется и поет нашу песню страсти. Кажется, еще миг, и свет вспыхнет, и нас затопит сладкой негой, наполненной золотым свечением. Импульсы сильные, колкие, острые. Я впиваюсь в мускулистые плечи и чувствую, как напрягаются под пальцами мышцы. С губ Михаэля соскальзывают рык и хрип, кожа светится от лоска воды, словно покрытая глянцем. Я так сильно его хочу, и даже не пытаюсь это скрыть.

Отчаянно тяну его на себя, наслаждаясь силой и твердостью. Тяну и не позволяю отстраниться. Молнии напряжения несутся по телу, порождая мурашки на коже. Удовольствие тянется, как резина, медленно подходя к пику. Стоны льются с губ, но мне больше не стыдно. Никогда и ничто не убьет мою любовь к нему. И я буду наслаждаться этим чувством, пока еще могу. Пока время, пространство и неведомые силы не разделили меня и Михаэля непреодолимой баррикадой.

Веду языком по его шее, поднимаясь к подбородку, и на надрыве впиваюсь в губы. Целую, кусаю, проталкиваюсь в его рот, пробуя на вкус. Я задыхаюсь от стона, горло саднит, но ощущения лишь становятся ярче. Расцветают росчерками ярких красок перед закрытыми глазами, бегут дрожью по коже, накрывают теплотой кончики пальцев и устремляются к сердцу…

Никогда. Еще. Так. Не было ярко и прекрасно. Жар катится по каждой мышце, вене, клеточке. Я дышу в лицо Михаэлю и шепчу его имя, словно оно поможет мне удержать себя на грани реальности. Она дрожит и трещит по швам, заставляя прикрывать глаза и впиваться пальцами в сильные плечи и тянуть, тянуть, тянуть. И позволять себя толкать. Неистово врываться в мою душу и сердце, оставляя выжженные навеки отпечатки.

Чуть дальше и сильнее движения, чуть глубже и острее поцелуи. Мне кажется я падаю, слетаю с бортика и оказываюсь под водой, когда стрела экстаза пронзает позвоночник и прорезает криком помещение. Михаэль обнимает меня, ловит мой голос поцелуем, и до боли стискивает пальцы на ягодицах, отчего ощущения умножаются и распускаются под кожей пламенной бомбой. Хрип любимого и мощная пульсация откидывают меня назад, случайно кусаю его губы в порыве страсти, и Михаэль застывает. Затихает постепенно и приваливает меня к стене купальни.

— Элен… Ты великолепна… — тянет к себе, опуская по плечи в воду, ласково перебирает взмокшие волосы и гладит шею и скулы. Ведет пальцем по шраму и стискивает губы, но ничего не говорит. Все понятно по глазам.

Я ловлю его пальцы своими и подношу к губам. Целую каждый: бережно и осторожно, и кладу его ладонь на свою щеку:

— Перестань себя казнить. Умоляю. Лучше от этого не станет ни мне, ни тебе.

Он опускает голову, целует меня в темечко и шепчет:

— Не получится, Элен. Ничего не получится. Я ведь зверь, ты не осознаешь этого. Стоило только нажать сильней, и… — скрипит зубами, но продолжает осторожно массировать кожу головы. Подхватывает пузырек с края купальни, долго намыливает мои растрепанные волосы, пропускает каждую прядь сквозь пальцы.

— Ты слишком доверчива. Мне даже немного жутко от этого. Я ведь не святой, за душой есть грехи и камни. Тяжелее, чем ты можешь себе представить. А ты меня обеляешь, в твоих глазах горят чувства, а я не могу себя раскрыть. Не могу дать то, что ты желаешь больше всего. Не заслуживаю я тебя.

Горечь подступает к горлу, слезы — к уголкам глаз. И как я сразу не поняла? Он потакал моим желаниям, но, увы, не любил… Он просто влюблен, увлечен, очарован. Но не более. Боль разливается в груди, ломает ребра, выворачивает наизнанку! За что?..

— Ты можешь все мне рассказать, — говорю я вслух и надеюсь, что влага на моем лице прячет слезы.

— Я не готов, — он отводит взгляд, но не отпускает и тянет к себе. По его телу пробегает сильная дрожь. — На кого ты была обижена, когда пришла в магазин Вольпия? — вдруг спрашивает Михаэль. — Это Виктор? Или кто-то другой?

Я не отвечаю, лишь дую губы. Зачем он переводит разговор на другую тему? Неужели его тайны и впрямь ужасны?!

— Михаэль, — говорю так тихо, что плеск воды заглушает мой голос, — я, конечно, пойму, если ты не расскажешь мне о своих чувствах. Но доверие должно порождать доверие.

— Боюсь, что я разочарую тебя.

— А вот давай проверим, — я упрямо подхожу ближе и смотрю в его разноцветные глаза. Что плещется в них: ярость или страх?

Грусть и боль. Он наклоняет голову и, прикрыв веки, шепчет:

— Я работал на Контору лет десять назад, — и еще ниже наклоняется, упирая подбородок в грудь.

— Ты думал, что это меня испугает? — я улыбаюсь. — Олег рассказывал, как они вербуют магов. И о том, что спрятаться почти невозможно.

Глаза Михаэля темнеют, а губы светлеют.

— Олег? Офрен?

— Да, он, — киваю я. — Он служит при борделе, потому что задолжал Виктору деньги.

Михаэль прыскает и отодвигает меня.

— Какая ересь! Олег — известный ловелас и мошенник. Через его постель сотни женщин прошли. Откуда ты его знаешь? Он приходил к тебе в бордель? — крепкие пальцы до боли сжимают мои плечи. — Что он хотел от тебя?

— Я знаю об этом, — лепечу я и сама пугаюсь своих слов. — Но тебе придется принять эту информацию: сейчас он служит при борделе.

— Приходил к тебе? — Михаэль щурится и, кажется, вытягивается надо мной. Высокий и страшный.

— Ничего не было, — шепчу я и краснею. Сквозь землю провалиться готова, вспоминая, какой застала себя в этом мире!

— То, что ничего не было, я и так знаю, — его голос песком сыпет, а в глазах просыпается недоверие и разочарование. Он долго смотрит, жует остервенело губы, а затем отдергивается. — Значит, приходил.

Я сглатываю. Вот глупая! Лучше б вообще молчала… Главное не раскиснуть окончательно и не выложить, что в Москве Олег целых полгода спал в моей постели.

— И что? — почти кричу я. — Это что-то значит? Может, еще мужчинам на улице на меня смотреть запрещено?

Михаэль отстраняется, будто его ошпарили.

— Он целовал тебя… Нет, я чувствую, что было больше. Ты меня обманываешь. Не могу словить, в чем, но сердце твое лупит, как сумасшедшее, — он хлопает по воде и выбирается из купальни.

— Правда за правду, — говорю я громко, и мне хочется прикрыться руками. Словно не сгорала только что в его объятиях. Будто никогда не желала его тела больше, чем воздуха. — Я расскажу тебе все. Но и ты тоже.

— И что я должен рассказать? — он поворачивается и, завернув полотенце на бедрах, подходит ближе. Его скулы ходят ходуном, а морщинки разделяют лоб на две половины. Голос занижается и сипит: — Как застал жену в постели друга — говорил, как работал на Контору — тоже. Что ты еще хочешь знать? Как лет пять скитаюсь по свету, чтобы боль свою вырезать из груди?! Что ты хочешь от меня узнать?!

— Ты не просто так пришел в бордель в то утро, — наконец, даю слово своим сомнениям. Червячку, что грызет под ложечкой и потихоньку пьет кровь. — И неспроста на твоем счете оказалась такая огромная сумма.

Михаэль шипит через зубы, складывает руки на груди и, закусив губу, смотрит в сторону.

— Разве я не объяснил, почему приходил? Рукоблудие мне не помогает! — снова впивается в меня взглядом. Озлобленным и затравленным. — А деньги… Родители мне достаточно оставили, чтобы можно было вложить в несколько прибыльных заводов дирижаблей. Что-то еще? — он холодеет с каждым словом и в конце концов отходит к столу, наливает полный бокал вина и залпом выпивает.

— Кто-то велел тебе вызволить меня из плена, — высказываюсь я. — Кто-то привел тебя именно в тот бордель, именно в то утро. Меня не покидает чувство, что это все — чья-то игра. Или чей-то хорошо продуманный план. И, если ты знаешь хоть что-то, ты мог бы помочь его разгадать.

Он стискивает руки, и я слышу хруст стекла под пальцами.

— А еще я зверь… Забыла?

Раскрошенный стакан падает на столешницу со звоном, а Михаэль сжимает кулак и уходит в угол. Я слышу, как шуршит одежда, и звякает пряжка ремня.

Только сейчас понимаю, как замерзла, и на каменных ногах выхожу из купальни.

Быстро обтираюсь и одеваюсь. Завязав пояс халата, медленно приближаюсь к Михаэлю. Осторожно беру его ладонь, изрезанную стеклом, и убираю из раны последний осколок:

— Тебе очень больно? — спрашиваю шепотом.

— Пусть.

Накрываю его ладонь своей, и кровь просачивается сквозь пальцы. Его кровь. Самая горячая, самая родная.

— У тебя нет повода меня ревновать. Я откинула его прочь, как только он пристал ко мне.

— Но сердце говорит другое, Элен, — он поджимает губы и опускает взгляд в декольте. — Я слышу, как оно неровно бьется. Так бывает только когда врут.

— В том мире… в Москве… мы встречались с ним. И жили вместе какое-то время. До тех пор, пока он не попытался меня обмануть.

Михаэль выдыхает, будто лопается воздушный шарик.

— Почему сразу не сказала?

— Не хотела тебя расстраивать.

Он стискивает ладонь, выжимая кровь, и обнимает меня другой рукой.

— Прости. С ума схожу от ревности, особенно когда подумаю, что меня не будет рядом. Элен, я соврал…

— В чем? — я глажу его плечо, и искры желания зажигают мое тело снова. Почти воспламеняют, разгоняя по венам огонь ада. — Никогда не поздно сказать правду.

— Мне кажется, что я… — он запинается и всматривается в мои глаза, будто ищет поддержки и понимания. — Люблю тебя.

Я улыбаюсь так широко, что губы начинают болеть. Обнимаю Михаэля и утыкаюсь в его плечо:

— Я знала это. Всегда знала.

— Ты замерзла из-за меня. Иди сюда, — он тянет меня за собой. — Нужно найти кровать.

Как треснул стакан, не помню. Как уходил в темень — тоже. В голове будто лопнуло что-то. Так было больно представлять, как кто-то касался ее губ, тискал налитые груди и забирался под белье. Если бы девушка была где-то за стеной, в другой комнате, я бы разбил этот чертов стол. Ярость кипела ядовитым океаном в груди и мучила меня: выкручивала, но не убивала. Лучше бы сразу — наповал. Но нет, по капле, по чуть-чуть.

Элен еще не знает, что этот Олег и есть тот самый друг, что увел мою жену. Скотина! Порву его на клочки, как только увижу. Теперь жалею, что не перекусил ему шею, когда он драл мою…

— Тебе очень больно? — спрашивает Элен, подойдя ближе.

Горлом яд идет вместо слов:

— Пусть, — отвечаю и готов просто уйти, потому что ревность подкосила ноги. Еще секунда — и рухну, как бревно.

Она говорит, что нет повода для ревности, и рассказывает о прошлом. Меня накрывает злобой, но ревность притупляется. Это было в том мире, я должен это принять. Должен!

Преодолевая свои установки, обещания никогда не любить, никого не впускать в свое сердце, я признаюсь ей в чувствах. Говорю, что люблю. Не эмоционально, но как получается. Я не мастак лить сладкие речи, я могу только искренне чувствовать и быть преданным. Всего лишь.

Пока бродим закоулками кривой конструкторской комнаты в поисках кровати, ладонь заживает.

Я устал, но тело ноет и ниже пупка жмет от нерастраченной страсти, что успела за такой короткий срок скопиться. Чувствую, как от мыслей снова каменею и хочу Элен, как безумец. В одном из передвижных коридоров, где бронзовые трубы сплетаются над головой в люстру, я резко останавливаюсь и прижимаю девушку к стене. Она тихо ойкает и стискивает рубашку на моей груди. Прожигает и взглядом и прикосновением.

— Моя Элен…

Не могу сдержать порыв. Это как буран: вошел в раж и уже не остановить — сносит дома и города. Целую ее исступленно, шарю по телу в поисках покоя, но только распаляюсь.

— Не отдам, слышишь? Никому, — слова тают на языке, как капли воды на горячей плите, а я впиваюсь в рот Элен и толкаюсь языком внутрь. Глубоко, до томительной боли, до жжения и пламени по всему телу. Когда на миг отстраняюсь — целую тонкую шею, впитываю в себя раскрошенный стон девушки.

— Я твоя, — шепчет Элен мне в шею, и от ее горячего дыхания на коже рождаются мурашки. Вздыбливаются волоски, расширяются сосуды, нервы трещат от импульсов. И кажется, прикоснется еще раз — взорвусь! — Только твоя… Скажи, что не уйдешь. Что пойдешь за мной!

Она скользит языком по шее, выбивая из моей груди звериный рык, и легко прикусывает кожу. Гладит ладонями мою спину, легонько царапая. Никогда и ни с кем не взрывался так, не дышал так глубоко, не превращался в стекло — коснись, и лопнет!

Говорю, отрываясь от девушки, и не узнаю свой голос:

— Если мы не найдем кровать…

— Плевать на кровать, — отвечает она, сбиваясь, и расстегивает пуговицы на моей рубашке. Каждое ее прикосновение подобно ожогу. Элен скользит жаркими поцелуями по ключицам, заставляя меня рычать по-звериному и прижимать ее крепче. Пальцы путаются в ее мокрых волосах, манжеты намокают, но я ничего не могу с собой поделать. Над телом властвуют горячие волны наслаждения, мышцы генерируют мелкие спазмы. Я — словно паровой двигатель, работающий на пределе.

Элен опускается на колени, и пряжка моего ремня призывно звенит. Чувствую ее осторожные прикосновения на животе и готов взорваться миллионами осколков. А когда она спускается ниже, и ее губы рождают волну огня и приятной боли ниже пояса — перестаю контролировать себя.

Чувствую, что еще миг — и наступит предел. Тяну, не соображая, Элен вверх. Подхватываю за ягодицы, забрасываю изящные ноги себе за спину и толкаю девушку к стене. Не могу больше. Этот невыносимый огонь сломал мою крышу: она тихо и стремительно летит в пропасть.

— Люблю тебя, — выдавливаю на надрыве стона, и нежное тепло обволакивает до пронзительных колючек между лопатками. Будто там крылья прорезались.

Мне кажется, что это сумасшествие длится вечность, потому что я успеваю триста тысяч раз покрыться потом. Мышцы трещат и плавятся от напряжения, но я высвобождаю свой голод. Жру, как дикий зверь, впитывая жадное дыхание Элен. Глотая ее поцелуи и принимая острые прикосновения. Я переверну Вселенную, сломаю систему, но буду с ней. Потому что так хочу.

Она отвечает мне жадными прикосновениями, громкими стонами и каплями пота на горячей коже. Движется навстречу, увлекая меня в небытие все глубже. Ее поцелуи обжигают, как горячие угли. Как пламя, бушующее в моей груди, которое не залить и не забросать песком… Разве бывает так? Разве можно так долго ходить по грани?

Она взрывается первой. Приближается, сжимает бедра и отчаянно выгибает шею. А потом — кусает мое плечо: почти там, где обозначился рваным зигзагом шрам.

— Михаэль, — шепчет Элен, и ее дыхание касается моих волос, рождая волну мурашек. — Я люблю тебя.

Хочу ответить, но стрела экстаза рвет позвоночник, отчего я задираю голову в потолок и напираю еще больше. Мне кажется еще чуть-чуть, и захрустят кости Элен. Она дышит надорвано над ухом и стискивает пальцы на плечах. Обожаю ее скромную открытость и снежные глаза: в них столько страсти, столько нежности. Когда пульсация затихает, я ищу губами мягкие губы и упоительно благодарю за подаренное наслаждение. Я просто счастлив с ней, и больше ничего не нужно.

Элен опускает ноги и, вздрагивая, прижимается ко мне:

— Как ты мог подумать? Мне никто не нужен, кроме тебя. Никогда и ни во чью сторону я больше не буду смотреть. Не предам тебя.

— Малышка, — шепчу, путаясь пальцами в ее волосах. Знала бы она, как страшно верить. Ведь и раньше верил, и той дряни тоже, а она… Меня подбрасывает от дурных воспоминаний, прижимаю девушку к себе сильней и душу в зачатке свою старую боль. Неужели на пороге счастья смогу отвернуться от него? Нет, ни за что.

— А теперь мы должны найти кровать, — шепчет Элен. — Я не знаю, откуда у меня взялось столько сил, но сейчас они уже на исходе. Кажется, положу голову на подушку, и сразу засну.

Поправляю ее халат и сам застегиваюсь.

— Я найду, — поднимаю Элен на руки и наслаждаюсь ее запахом. Нашим запахом. Любовью и страстью. Гоню прочь сомнения и оставляю за спиной сумрак коридора и прошлого.

Три ступеньки выводят меня в комнату. Маленькую, но тихую и уютную. Кровать зазывает гладко застеленным покрывалом. Когда доношу девушку до постели, замечаю, что она уже уснула, прижав к щеке кулак. Ложусь рядом и обнимаю со спины. Дрожу от эмоций и глотаю подступившие слезы. Так хорошо сейчас, что слабо верится в реальность. Будто Завтра распахнет злые объятия и заберет у меня мое счастье.

Не помню, как я заснула. Не помню, что произошло потом. Вспоминаю лишь тепло рук Михаэля и сладость его прикосновений. И взрывы удовольствия, затмевающие сознание.

Открываю глаза и вижу над собой потолок, увитый бронзовыми трубами, будто виноградными лозами. Вокруг — пугающие стены, тонированные краской с металлическим блеском. И лишь знакомое тепло рядом, под одеялом, заставляет успокоиться.

Воспоминания приходят накатом: накрывают меня, как морские волны — берег. Заснеженная дорога, метель над головой стаей белых мух, город, похожий на поделку из совдеповского конструктора… Нам больше некуда идти. И убегать некуда.

Михаэль обнимает со спины и, ласково перебирая мои волосы, шепчет на ухо:

— И почему я снова тебя хочу?

Поворачиваюсь к нему, почти тая от его прикосновений:

— Потому что ты — ненасытный оборотень!

— Да, — тянет он, — зверюга, — и нежно кусает за губу.

Я отвечаю ему, позволяя проникать языком в рот. Каждое прикосновение почти переворачивает мир, каждая волна тепла, накрывающая вены, заставляет думать, что это все — чудесный сон. Хорошо бы так оно и было!

Холодное осознание того, что теперь у нас нет пути ни назад, ни вперед, неожиданно накрывает с головой. Я вздрагиваю и отрываюсь от мягких губ Михаэля.

— Да, ты права, — тихо говорит он и глубоко вдыхает, — нужно вставать. Иначе Контора вытащит нас прямо из постели, — он лукаво улыбается, но в глазах трепещет пламя страха. И знаю, что не за себя боится.

— И куда мы теперь двинемся? — проговариваю, набрасывая на плечи халат.

— Нужно в архив попытаться попасть. Вдруг найдем ответы, разузнаем где второй ключ. Там есть паренек, вредный, но любит всякие загадки. Должен помочь.

— А он ничего не заподозрит? — к сердцу маленьким червячком подкрадывается сомнение и грызет живую плоть.

— Если мы не найдем помощь, мы просто не скроемся. Нужно учиться доверять, — он смотрит на меня и застегивает рубашку. А мой взгляд опускается ниже, и меня заливает краской. Что мы творили вчера… прямо в коридоре. А если бы кто-то шел мимо?

— Помощь? — лепечу я. Кажется, что весь город поглотила контора. И что даже у этих стен в переплетениях металлических труб есть уши. — А кто-то сможет нам помочь?

— Надеюсь.

Звякает ширинка, Михаэль заправляет рубашку и, выдохнув, разминает шею.

— Нужно разобраться с посланием Вольпия. Без человека с математическим складом ума нам не узнать ответ. Придется рисковать, что поделаешь.

— А Евжин поедет с нами? — улыбаюсь я и прикрываю рот ладонью.

— Если его тетка отпустит.

— Сразу отправимся? — я складываю руки на груди. Пальцы предательски дрожат. Секунда за секундой, миг за мигом, а страх никуда не уходит: лишь разрастается. — Или перекусим?

— Голодный я не поеду, — обиженно дует губы Михаэль, а в глазах прячутся искорки смеха. — Надеюсь, сегодня будет спокойно и без догонялок.

— Они запросто могут догадаться, где мы скрываемся, — я строю предположения, а на душе становится все тревожнее. — Они ведь, наверняка, в курсе, кто такой Евжин и какие у него родственники.

Михаэль качает головой.

— Не думаю.

— Но мне все равно страшно. Я теперь в каждой тени опасность вижу. А в каждом звуке различаю шаги.

— Это нормально, — Михаэль подходит ближе и, стискивая плечи, заглядывает в глаза. — Просто знай, что я рядом.

Я киваю и понимаю, что пока мы вместе, никто не сможет нам помешать. Подтягиваюсь на носочках и целую его губы.

Горячий язык, скользя по уголку рта, врывается внутрь и выбивает из меня всхлип. Меня кажется, что Михаэля ведет — он обнимает меня сильней, словно боится упасть. Целует порывисто: то впивается, то отстраняется на миг, а затем снова не дает вдохнуть.

— Я боюсь не меньше, Элен, — говорит, наконец, оторвавшись от губ и притиснув меня к стене. — Боюсь, что поцелую тебя, а потом ты растаешь, как дым. А еще боюсь, что сил не хватит тебя сберечь.

— Ты меня не потеряешь, — шепчу я и веду ладонью по его волосам. — Ни здесь и сейчас, ни завтра, ни спустя сто лет. Даже когда я окажусь в другом мире, все мои мысли будут только о тебе. Жить тобой буду, и никогда не приму другого.

Он смотрит и тяжело выдыхает. В его глазах пляшут алые и золотые огни, а в глубине читается едва дрожащее сомнение. Он мотает головой, будто прогоняет мысли и обнимает меня крепко-крепко.

— Тогда давай разгадаем послание Вольпия и выберемся из этой передряги. И я разделю с тобой сотни-тысячи-миллионы дней и ночей.

Мы быстро завтракаем гренками и зажаренным сыром, вприкуску с томатами, присыпанными солью. Мне так стыдно за вчерашнее, что за столом я не могу поднять глаза на тетушку Евжина. Нас не могли не слышать, и я чувствую себя, как властьимущий, что бесстыдно пользуется своим положением. Пора привыкать к тому, что я теперь действительно имею влияние. Узнать бы еще, чьей доброй волей.

— Племяша говорит у вас проблемы с Конторой, — начинает Зарина и усиленно разгрызает ветку сельдерея. — У меня с Виктором давно расходятся мнения на счет управления городом и, вообще, деятельности их группировки, — она сцепляет пальцы перед собой и прожевывает, как кроль, зелень. — Чем могу помочь? — говорит и запивает соком из апельсинов.

Боюсь сказать лишнего. На всякий случай я опускаю руку под скатерть и обхватываю пальцы Михаэля. Откашливаюсь, чтобы голос не дрожал, но он все равно предательски срывается:

— У меня недавно открылся дар. И я совсем не знаю, что с ним делать.

Зарина усиленно жует и причмокивает. Смотрит внимательно мне в глаза, затем вытирает губы и прищуривается:

— Слышала я вчера, какой дар у тебя открылся, — хитро улыбается.

Михаэль откашливается в кулак, а Евжин краснеет и прячется за высоким стаканом.

Я роняю вилку, и металл громко звякает о тонкий фарфор. Жар наползает на лицо. Нет, не наползает: опрокидывается на меня, как чан с кипятком. Я хочу встать и уйти. Немедленно. Бегом. И никогда больше сюда не возвращаться.

— Тише, — женщина откидывается на спинку стула. Тот жалобно скрипит под ее весом. — Молодость прекрасна своей безудержной страстью. Никогда этого не стыдись и пользуйся, пока она в тебе плещется, пока питает. Хуже, если станешь старой каргой, а блаженного экстаза, недоступного даже с помощью магии, не испытаешь. Ой! Не красней, — она отмахивается пухлой рукой и тянется за новым стеблем сельдерея, но потом хватает гренку. — А, сколько той жизни!

Я даже подавилась от смущения. Поднесла ладонь ко рту и откашлялась. Смотрела только в тарелку: сил поднять взор не находила. И выдержки — тоже.

— Я имела в виду другой дар, — прошептала, едва ворочая язык.

— Как интересно, — говорит тетушка.

Михаэль ковыряется вилкой в тарелке и хитро поглядывает на меня из-под ресниц.

— У Элен очень редкие способности, — поворачивается он к хозяйке. Та и бровью не ведет: видимо, для нее в этом мире нет ничего необычного.

— Например? — она сдувает рыжие кудри, что упали на глаза, и догрызает гренку. — Евжин, подай мой саквояж, в комнате стоит.

Паренек подхватывается и мигом убегает прочь.

— Я, — тщательно подбираю слова, избегая провокаций, — иллюзионистка. Но не совсем. Ментальная. Мои иллюзии — в головах людей.

Михаэль стискивает мою ладонь. Я боюсь, что болтнула лишнего. А хозяйка дома подхватывает сумку, что принес Евжин, и усмехается:

— И в чем же редкость?

— Ну, Михаэль сказал, что… — проговариваю я и отчаянно стискиваю пальцы мужчины, надеясь, что он мне поможет.

— Что иллюзии изучают в каждой школе? — подсказывает женщина.

Михаэль слегка качает головой, сильнее сжимает мои пальцы под столом, словно просит подыграть или промолчать.

— Элен из Сары, а вы знаете, что там много нераскрытых и необразованных магов.

— Знаю, — тетка складывает руки на груди и хмурит рыжие брови. — Но вы сами сказали, что дар редкий.

Евжин жует и молча слушает, только просматривает в сторону родственницы, а затем кивает Михаэлю.

— Редкий дар иллюзии есть только у сказочника, — припечатывает хозяйка и подается вперед. — Ну… Я слушаю вас, молодые люди.

Я сжимаю ладонь Михаэля и затравленно поглядываю на него из-под ресниц. Должна ли я говорить о том, что именно этот дар мне и выделил местный Бог-из-машины?!

— Племяш, тащи вино из кладовки, — бросает тетушка Евжину. — Видно гостям смелости не хватает. — И пока паренек бегает туда-сюда, она добрым и располагающим тоном говорит: — Я не смогу помочь, если не буду знать правду.

— Не нужно вина! — неожиданно обрываю я. — Вы правильно догадались. Я — сказочница, хотя всю жизнь считала себя пустой. Во многом благодаря моему дару, нам удалось оторваться от Конторы. Но он… иногда не срабатывает. А еще я не знаю всех его возможностей, да и как пользоваться им в полную силу.

— С этого и надо было начинать, а то говорите загадками, будто вчера вас крепко приморозило, — тетя тянется к кожаному саквояжу, и он с шипением распахивается.

— Скажите, что мне делать дальше? — проговариваю я и краснею еще пуще. Чувствую это по жару, затапливающему щеки, и по слезинкам, что выступают в уголках глаз. — Я не смогу больше жить спокойно?

Михаэль ослабляет рукопожатие и нежно поглаживает ладонь.

— А ты жила до этого спокойно? — магиня щурится и достает странное приспособление с десятками крошечных шестеренок. Их соединяют разного цвета линзы.

— Спокойнее, чем сейчас, — выдыхаю я.

— Иди сюда, оболтус, — зовет она племянника. Он покорно подходит ближе и смущенно поглядывает на Михаэля. — Палец дай. Не этот! Указательный, — прижимает его руку к приспособлению и добавляет: — Будет больно.

Евжин ойкает и резко отскакивает.

— Неженка, — фыркает тетушка. — А теперь скажи, как меня зовут?

— Жарина, — бросает паренек с серьезным видом.

— Еще разок тогда, — она тянется за его рукой, а рыжий начинает смеяться и отступает.

— Не-е-е, хватит, Зарина, я пошутил.

— Шутник, сейчас заменю тебе другие буквы, будешь мучиться. А еще лучше — сделаю твой нос крючком, чтобы девушки шарахались!

— Не надо, — ретируется племянник.

— То-то же. А теперь ты, — она поворачивается ко мне и переключает приспособление в другое положение. Камушки переливаются, будто ожившие светлячки, с шорохом двигаются по шестеренкам, а потом замирают, выстроив в центре квадрата подобие цветка.

Замерев от любопытства и легкого страха, я ловлю глазами стеклянные блики. Лепестки переливаются, превращая свет ламп в зеркальное сияние.

— Что это значит? — спрашиваю я робко. Уж не решила ли меня эта сумасшедшая женщина на артефакты и мясо-костную муку для местных псин переработать?

— Да это так, маленькая безделушка иллюзиониста, — она подмигивает и просит мою руку.

Михаэль шепчет на ухо:

— Не бойся.

Задержав дыхание, протягиваю женщине ладонь. Сердце скачет, ударяясь о ребра, и вдруг замирает на мгновение.

Евжин топчется рядом и заглядывает тете через плечо. Михаэль ерзает на стуле, но на лице ни одной эмоции, будто отключил их.

— Мне нужен другой пальчик, — говорит женщина и подхватывает указательный с точками. Прислоняет к кроваво-алому камню и слегка надавливает.

Боль и мощная вибрация карабкаются по телу, и на секунду я становлюсь грозовым облаком, изрыгающим молнии. Потом страшное ощущение отступает, и тьма, застелившая глаза, рассеивается.

Камень вспыхивает золотым, а затем стремительно тускнеет и становится черным.

Зарина смотрит на приспособление и трясет его, будто оно, как сломанный телефон, отказывается работать.

— Вам нужно уходить, — вдруг говорит она. — Я не помогу тебе, ты сама должна. По пятам Контора идет, не успеете даже мне рассказать, что случилось.

Она поднимается.

— Но… — Михаэль тоже встает. — Что вы увидели?

— В мире только один сказочник, — женщина густо краснеет и ходит по комнате.

— Зарина, я с ними! — решается Евжин.

— Сдурел? Не пущу!

— Я уже большой мальчик, — парирует парень.

— Даже если запрещу, уйдешь? — недовольно говорит Зарина. Племянник кивает. — Никому не нужна старая тетка, — ворчит она.

— Только один сказочник? — изумляюсь я. — Так значит, с моим диагнозом ошибочка вышла?! Как бы теперь вбить это в тупые головы контроских амбалов? На слово они мне точно не поверят.

Михаэль молча тащит меня к выходу, где уже дожидаются наши пожитки. От одной мысли, что придется снова мерзнуть на снегоходе, руки заметно краснеют. Что ж, я своими сомнениями на себя иллюзии насылаю? Как уроборос? Неужели так всегда будет?

Евжин одевается быстрее нас, ждет у порога, а потом целует тетю в щеку и обнимает за плечи.

— Не волнуйся, я с роаном не пропаду.

Зарина бросает влажный взгляд на Михаэля.

— Береги их. Обоих. Элен, — она подходит ко мне и крепко пожимает ладонь, — не ошиблись конторщики.

— Но ведь еще один сказочник есть, — возражаю я. — Вольпий, владелец винных лавок.

— Да, конечно, — она почти выталкивает нас из дома. — Был. А теперь поспешите. Роан Азар, у вас есть план? Держите, — она дает Михаэлю кожаный вытянутый чехол. — На улице откроете и активируете, оно запутает ваш след. Работает около трех часов, включить можно лишь раз в сутки. Скорее! А я встречу ваших преследователей достойно.

— Тетя, — подается к ней Евжин.

— Иди уже, негодник. Люблю тебя, рыжая тупая башка. Ты хоть невесту себе найди хорошую. Надеюсь, что она тебя на путь истинный направит.

— А вы справитесь в одиночестве? — спрашиваю я, оглядываясь через плечо. От резкого «был» мороз идет по коже. Неужели с Вольпием что-то произошло?! — Эти амбалы ведь церемониться не будут.

— Ты не обо мне думай, детка, — отвечает Зарина. — Есть способности, что без осознания не раскрываются. Тут или принять себя нужно, или найти в себе магическое зерно. Никто не поможет. Одно мне интересно, — тетя прикусывает согнутый пухлый палец, — у тебя аура чистая, девственная, будто мир позабыл о тебе. Нет о тебе никаких следов. Почему же ты сказочницей стала?

— Сама бы хотела это знать, — бормочу я. — Только кто скажет мне? Разве что, Вольпий, так его еще и отыскать нужно.

— Не ищи. Нужно будет, он сам найдет, а может, нашел уже, ведь вы встречались… — отвечает Зарина и поглядывает то на меня, то на Михаэля. — Все, вам пора! Уходите, а мы с домом повоюем. Ах, да, знаю, что вы в архив собирались, Евжин сказал. Передайте Борику от меня привет, — подмигивает и захлопывает дверь. Медные трубы затягивают дерево, превращая вход в подобие котельни.

— Вот это да, — я ошарашенно смотрю на место, где только что была дверь, а теперь тянутся провода и трубочки. Приглядевшись, замечаю, что вся стена состоит из пластов, наподобие пятнашек, и как ни поверни каждый из элементов, он встанет идеально.

— Быстрее, — зовет нас встревоженный Евжин. Мне кажется, он прячет блестящие глаза. — Нужно еще снегоход прогреть. Не спите! Роан Азар!

Снежная канитель утихла еще ночью. Высокие сугробы прижимаются к домикам, и с крыш весело срываются серебряные капли.

Я знаю, что нужно спешить, но все равно оборачиваюсь на домик тетушки Зарины. Он выделяется своей архитектурой и разве что не подмигивает мне окнами и не машет ставнями, как рукой, вслед. Будто живой. Вот-вот сейчас встанет…

— Роан, нужно спешить, — справа подбирается Евжин. Когда я слегка подскакиваю, он тушуется и отступает. — Тетя перенесла на время наш след на дом, конторщики будут сбиты с толку, нужно уходить.

— Но… — я думаю, что сделают бешеные мужики из своры Виктора, и становится холодно.

— Не переживайте. Дом непростой, они ее не догонят, — он показывает на цоколь, где, будто куриные лапы, вытягиваются медные трубы.

— На снегоходе не медленно будет? — робко говорит Элен и прячет руки в карманах. А я вспоминаю, как тащились вчера сквозь мороз и буран по белоснежным полям и лесам, укрытым серебром, и понимаю: она права. Нужно что-то решить с транспортом.

— Нам еще в архив, Элен, — успокаиваю девушку. — Это недалеко, но без него мы не можем двинуться дальше. Мы просто не знаем, куда.

— Главное, чтобы не догнали, — отвечает Элен. — Сложно будет отбиться от них, если вдруг выйдут на наш след.

— Все будет хорошо, — веду пальцами по ее щеке и стараюсь улыбаться тепло, без лишней тревоги. Не нужно ее пугать понапрасну. — Верь мне.

— Если б я только… — Элен запинается. — Если б я могла создавать иллюзии в чужих головах, да издалека! Я стравила б их друг с другом!

— Такое не под силу даже Сказочнику, — усмехаюсь и подаю ей руку.

— Поехали! — зовет нас Евжин. Снегоход гудит, снежинки стекают по металлической обшивке слезами.

Мы садимся, и два замерзших лезвия вспарывают снег, раскидывая его фейерверками. Мчимся сквозь сугробы и наледи, и город тает в морозном тумане за нашими спинами. Где-то там, в искрящемся мареве, остается тетушка Евжина. Остается наше безумие, что вскружило головы ночью. И Контора. Я не сомневаюсь, что они уже въехали в город и мчатся по нашему следу.

Добираемся до архива примерно через час. Парень на входе бросает на нас вялый взгляд и бормочет:

— Сегодня выходной. Приезжайте завтра.

— Мы от Зарины, — наклоняю голову и приподнимаю бровь. Что теперь он скажет?

— Срочное дело? — он хмурится. Явно не желает нас пускать. — Оно и сверхсрочной оплаты требует.

Молча протягиваю ему дебетовую карту и активирую окошко ввода. Мне эти деньги все равно счастья не приносят, пусть хоть кому-то в радость будут.

— Сколько нужно…

— Тысяча за час, — недовольно бормочет парнишка. — Дешевле — не пропущу. Работай еще по выходным на это отсталое государство! И так зарплату не платят!

— Да хоть три, — перемещаю шестеренки в нужное положение, вбиваю номер счета работника под его диктовку, прикладываю палец и немного нажимаю на диск. Легкая вибрация щекочет кожу, цифры вспыхивают на панели и тут же исчезают. — Готово. Раммоне чай сделаете? С лимоном, пожалуйста, — говорю спокойно, но сталь в голосе прорезается, и работник вздрагивает. Еще в прошлый раз заметил эту надменность архиватора. Терпеть не могу, когда пользуются служебным положением. Но сейчас выбирать не приходится, пусть паренек наслаждается моей добротой.

— Раммо-оне? — вытягивает он, явно обалдев от такого поворота событий, а мне отчего-то хочется засмеяться. — Ну, ничего себе! Не скажу, что не хочу отдохнуть, но сделаю.

Он открывает ворота, пропуская нас в мир, пропахший библиотечной пылью, чернилами и старой бумагой.

А сам уносит ноги быстрее восточного ветра, да и пока мы бродим между стеллажами, чтобы разобраться, откуда начинать, возвращается с подносом.

— Могу чем-то помочь? — он ставит на стол для чтения несколько чашек с горячим чаем.

Нарезанный лимон разносит по помещению острый запах, щекочущий нос. Во рту собирается слюна от одного взгляда на дольки, а когда Элен тянется и несет одну к губам, у меня замирает сердце. Издевается, так красиво есть кислятину?

— Да, — сипловато говорю, поворачиваясь к пареньку. — Вот, — протягиваю ему листок с загадкой Вольпия и жду, пока утихомирится жар в животе. Даже отступаю немного и иду вдоль полок. «Механика», «Математика», «Мистика», «Магия». Замираю у последнего и всматриваюсь в ровно стоящие разноцветные корешки книг. Хочется зарычать, потому что в десятый раз прочитываю название и не соображу, что там написано. Да потому, что хочу выгнать этих двоих хлыщей и прижать девушку к себе. Элен разбудила во мне вечный огонь, я теперь не знаю, как без нее жить.

Оборачиваюсь. Она тихо беседует с Евжином и архиватором, улыбается обоим, а у меня скулы сводит. Совсем с ума сошел, было бы к кому ревновать. Я должен научиться ей доверять.

— Это просто какой-то капитан очевидность писал, — выкрикивает, в конце концов, архивариус, и я, оторвавшись от книг, подхожу ближе. — Действительно, дар — это заслуга крови! Магический дар всегда передается по наследству, как ни крути!

— А бывают ли исключения? — молвит Элен, и я вижу, как бледность накатывает на ее лицо.

— Нет, — отрезает парень. — Любой дар по крови.

— И что тогда имелось в виду? — спрашиваю у парня, а сам на Элен смотрю. Любуюсь, как она смущенно кусает губу и маленькими глотками пьет чай.

Евжин дожевывает булку и со скучным видом уходит в сторону картотек населения.

— Спросите у себя — что не имелось. Здесь нет подтекста и быть не может, — бубнит архиватор. — А вот эта карта, — он рассматривает наскоро перерисованную на бумагу гравировку с коробки Вольпия, — уже интереснее!

— Где-то такое выдели? — интересуюсь, осторожно подходя ближе. Стараюсь не думать о губах Элен, а всмотреться в карту. Пытаюсь не слышать ее запах, но он заползает в ноздри и меняет зрение на волчье. Та-а-ак, надо воды попить и проветрится.

— Ну, здесь же и так все очевидно, — парень водит пальцем по карте. — Цифры — это последовательность действий, а знаки рядом с ними — точки икс. Все начинается у какого-то завода. Видите шестеренку?

— А заканчивается?

Архивариус смотрит на карту и знаки, отображенные на ней.

— Холм. Какой-то холм.

— Это многое объясняет, — прищуриваюсь. — Холм же в округе один, остальные — так, горки для санок.

— Видите молнию над холмом, — парень показывает на значок. — И камень. Видно, там сосредоточена специфическая магическая сила. Возможно, ключ для особого таланта.

Элен разрумянилась, голубые глаза горят интересом, а я не вижу никаких молний и холмов на карте, кроме ее пальцев, что скользят по бумаге, и губ, что раскраснелись от моих ночных поцелуев и горячего чая. Я готов вытолкать обоих парней и…

Девушка однозначно раздразнила мой аппетит, да так, что я едва сдерживаюсь. Отхожу к полкам, находящимся в тени, и делаю вид, что задумался.

— А место можно, — прочищаю охрипшее горло, откашливаясь в кулак, — узнать поточнее? Какие там еще опознавательные знаки? Борис, думаете, этот холм во Владимирграде? Или в Московии?

— Полагаю, что не так все просто, — Борис ведет пальцем от первого пункта к четвертому. — Каждая загадка для чего-то нужна и имеет смысл. Подсказка на одном из пунктов.

— То есть перепрыгнуть не получится? — когда жар чуть стихает, стараюсь не цеплять Элен взглядом, а вникнуть в беседу. — Каждый пункт последовательный, правильно?

— Здесь стрелки и номера, — комментирует Элен. — Двойное указание на последовательность. Чтобы точно не ошиблись, наверное.

— Правильно мыслите, раммона, — говорит Борис и расплывается в такой улыбке, что жар ревности начинает танцевать в животе.

— Евжин, что ты там бродишь? — рявкаю, когда за спиной что-то падает. Рыжая голова парня выглядывает из-за полок.

— Простите, я случайно. Здесь есть родословная Вольпия… Но она неполная, будто кто-то вырвал страницы.

— Дай-ка взглянуть, — я вырываю у него большой том, и клочки желтой бумаги взмывают в воздух.

Борис шипит что-то невнятное и перехватывает талмуд.

— Да мало ли, что скрывал Сказочник. Он с причудами. Поговаривают, что жена у него погибла, и он после этого с ума сошел. А вообще это было очень давно, переврали сто раз, да и даты смерти нет — он, скорее всего, давно уже в мир неживых ушел. Вы откройте любой учебник истории, — архиватор быстро перемещается по ряду и ловко находит еще одну книгу. — Здесь же о Сказочнике три абзаца. Вот, — ведет пальцем по тексту, — Мастер иллюзий, взломщик пространства и механик душ. Глупость, правда? Да и винными заводами точно какой-нибудь жирный наследник руководит. Такие средства не валяются на дороге без дела.

— То есть, — перехватывает Элен, — Вы ни разу не видели Вольпия?

— Нет, — обрывает Борис. — Я думаю, Контора уже давно его поработила, если на тот свет еще не отправила.

Хмыкает, ехидно улыбается, и добавляет:

— Покажите мне человека, кто видел Сказочника. В здравом уме.

— Мы похожи на сумасшедших? — спрашивает Элен, и в ее голосе прорезается тревога. А мое сердце камнем падает в пятки. Зачем? Зачем она это сказала? Теперь не оберешься проблем.

Борис встряхивает головой и хмурится.

— Вы встречались с Вольпием?

Я выступаю вперед и перекрываю собой Элен.

— Раммона имела в виду, что ее семья, одна из самых влиятельных в Московии, все еще верит, что Сказочник существует и живет среди нас. Знаете, как там в элитных школах учат?

— Я думаю, что Сказочник — это часть фольклора, которая скоро себя изживет, — Борис смеется и машет рукой. — Субъединица, созданная для контроля над стадом. Чтобы было, кого бояться.

— И почему же его боятся? — спрашивает Элен.

Он непонимающе смотрит на нее, а потом разражается хохотом. Смеется так, что полки с книгами трясутся, и пыль ореолом вьется в воздухе вокруг его головы.

— Ну вы даете, раммона! Вас что, не пугали в детстве? Или у костра со сверстниками песен не пели? У вас раммонов, видно, мир другой какой-то. Сказочник в детских страшилках тащит непослушных ребят в другие миры: где знакомые люди становятся чужими, а прежние жизненные устои — непонятными. У меня даже любимая пугалка была: про то, как мальчик не уступил в поезде место старику, а старик Сказочником оказался. И проснулся мальчик на следующий день в детском приюте, где было много бездомных и голодных детей. Московия звалась Москвой, и все в городе оказалось совсем иным. Повозки там, например, ездили на какой-то жидкости, которую можно поджечь, извлекая из нее энергию! И дома были башнями под самое небо. И однажды в городе мальчик встретил маму, которая его знать не знала, в глаза не видела и вообще оказалась совершенно другим человеком.

Я вижу, как Элен бледнеет и отступает ко мне. Ловлю ее за локоть.

— Все хорошо, — успокаиваю. — Это просто сказка! Может, на воздух выйдешь — ты побледнела.

— Кто написал эту книгу? — шепчет она и хватает Бориса за рукав. А у меня все внутри от ревности переворачивается. — И как она называется?

— Ну, имени автора не вспомню уже, он неизвестный, — Борис чешет подбородок. — Кроме этой книги у него ничего и не издавалось, вроде. А называлась история «Где найти Сказочника?»

— Покажите эту книгу!

Архиватор чешет затылок и крутит губами, а потом кивает и убегает в другой конец стеллажей, где долго шуршит ботинками и перекладывает книги. Смешной такой, но все равно не хочу, чтобы подходил к моей женщине. По-хозяйски тяну ее на себя и переплетаю наши пальцы. Элен наклоняется и, краснея, говорит на ушко:

— Мне нужно выйти. Ты не знаешь, где здесь туалет?

— Я знаю, — оживляется Евжин и отрывается от чашки с чаем, который наверняка уже остыл. — И проведу, — мнется, — мне тоже нужно.

Хочу возразить, что сам могу, но Борис идет назад и несет перед собой большую и красочную книгу. А вдруг там есть ответы на наши вопросы? На несколько минут могу же я дать девушке свободу?

Сердце жмет, когда Евжин и Элен идут к выходу. Странное предчувствие взрывает голову, и я зажимаю виски пальцами. Нет. Я просто накрутил себя. Все будет хорошо! Что же мне, и по отхожим местам теперь за Элен ходить?! Разве я безумец?

— Антон Давыдофф, — кричит Борис, протягивая мне книгу. — Вот кто автор!

Поворачиваю к себе ветхие листы:

«— Мама! — кричал Тенька и дергал ее за одежду. — Я нашел тебя! — растирал слезы и грязь по лицу и тянул к ней худые руки.

— Мальчик, ты обознался, — она улыбнулась и потрепала его за щеку. — Потерялся?

Он бросился в ее объятия и долго дрожал от январского холода, но женщина оторвала его от себя и, мягко улыбнувшись, исчезла в толпе».

Я переворачиваю несколько страниц. Идет красочное описание Москвы — города моей Элен. Необычайной и другой, совсем не похожей на наполненную паром Московию.

Дальше… Дальше… Приключения мальчика, его поиски и… встреча со Сказочником.

Читаю, впитывая в себя буквы, слова и смысл.

Мальчик работал на старика десять лет. Отрабатывал, якобы, долг за провинность, за это Сказочник обещал вернуть его домой. И когда настал срок, и одним зимним утром Теня очнулся в Московии, он понял, что привык к новому миру, где у него осталась беременная любимая. Но было слишком поздно: условие Сказочника было выполнено. И тогда Теня пять лет искал путь обратно.

Пожалуй, для детей эта книга оказалась слишком страшной и жестокой. Неудивительно, что все вокруг — от мала до велика — Сказочника боятся. Неудивительно, что Контора хочет его завербовать, да не получается. Неужели моя Элен обладает такой властью над пространством и человечеством? Становится страшно оттого, как сильно я должен ее оберегать, и каким несокрушимым должен быть сам.

Листаю ветхие странички дальше. Путь назад Тенька не нашел, но встретился с девушкой-копией своей любимой, которая оказалась совсем не похожей на нее, а дальше…

— Что-то долго они, — мямлит Борис, и я вздрагиваю.

Совсем чувство времени потерял. Сколько я читаю? Когда успел сесть? Кажется, Борис принес новую порцию горячего чая.

Отдаю книгу архиватору и без слов выныриваю из пыльного помещения с затемненный коридор. Сердце колотится под горлом, пальцы дрожат. Немыслимо так переживать, не могу на ногах стоять, в сторону ведет и бросает на стены.

Выхожу в холл с широкой лестницей. Туалет на первом этаже, возле входа, недалеко. Почему они так долго?

Слышу приглушенные голоса: мужской и женский. Это они! Элен узнаю из миллионов тембров. Спускаюсь быстро по винтовой лестнице и замираю на промежуточной площадке.

Моя Элен обнимается с другим. Они целуются. Он приподнимает ее волосы и за затылок притягивает мою женщину к себе. На миг в глазах темнеет, наваливаюсь на широкие деревянные перила. Моргаю, не веря. Это же Олег! Сукин сын!

Я будто погряз в трясину. Передвигаю ноги, а они каменные, непослушные. Я не уйду, как в прошлый раз. Убью его! Убью тварь!

Волк проснулся с щелчка, зубы зачесались и царапнули кожу губ.

Моя Элен… Как она могла?…

Срываюсь со ступенек, в полете превращаясь в зверя, и сбиваю обоих с ног.

Я выхожу из уборной первой. Пустой коридор встречает меня гулкой тишиной и запахом архивной пыли. С ужасом ловлю себя на мысли, что не представляю, как возвращаться. Лазы здесь — как ходы в муравейнике: извитые, путанные, сплетающиеся клубками и вновь разбегающиеся в пространстве. Плутая по таким, чувствуешь себя мухой, застрявшей в паутине.

Я расхаживаю по коридору туда-сюда, ожидая Евжина, минут пять. А потом понимаю: он вышел раньше и успел удрать. Должно быть, сейчас вместе с Михаэлем уже ищет следы Вольпия, и напрочь обо мне забыл!

Вдоволь посмеявшись над собственной глупостью, я двинулась к лестнице. Авось, найду дорогу. Не так много здесь ходов и выходов, в конце-то концов!

У лестницы пахнет сыростью и подгнившим деревом. Паркет и ступеньки натужно скрипят под ногами, будто сейчас обрушатся. И отчего-то становится страшно. Дурное предчувствие наваливается сзади и сжимает грудь, не давая вдохнуть. А вместе с ним прилетает и знакомый голос: тот, что я хочу слышать меньше всего на свете:

— Элен?

Резко оборачиваюсь, и локоны наотмашь лупят по щекам. Из полутьмы коридора выплывает знакомая щуплая фигурка. Олег. Тот, что здесь, за завесой пространства, получил весьма подходящую фамилию — Офрен. Тот, что в моем мире был хитровымаханным брачным аферистом Олегом Ефремовым.

— Элен, постой! — срывается с его губ. Жалобно, почти трагически. Таким голосом он оправдывался передо мной после того, как ему приспичило выпить лишнего. Или когда ему нужны были деньги…

Ладно. Прочь сопливые воспоминания! Сейчас его появление значит куда больше. Контора рядом.

Контора здесь…

Вскрикнув, я мчусь вниз по ступенькам вверх. Но, будто бы назло, не пробежав и половины, спотыкаюсь и сползаю вниз, прямо на пол. Коленки больно ударяются о старое дерево, а изодранные ладони собирают с паркета пыль. Успеваю подставить руки, чтобы не разбить нос об углы.

— Не убегай, Элен! Прошу!

За спиной слышатся неторопливые шаги. Подтягиваюсь дрожащими руками за перила. И вот он, Олег Офрен, с издевательски-слащавой усмешкой на губах встает передо мной, отрезая путь и заставляет отступить назад, в холл.

— Я не от Конторы, — отрезает он, едва поднимаю на него испуганный взгляд. — Я сам по себе.

И смотрит на меня, вытаращившись, как рыба. Будто ждет, что похвалю. Как бы не так!

— В любом случае, видеть я тебя не желаю, — дерзко говорю. — Убирайся прочь!

— Я хочу предложить тебе сделку, — почти обиженно бубнит Олег. — Полезную и для меня, и для тебя.

— Дуру нашел? — возмущаюсь я, отряхивая одежду. — Думаешь, меня твои красивые глазки подкупят?! Без Конторы ты бы за нами не погнался и не потратил бы столько сил на поиски!

— Поиски?! — Олег начинает громко хохотать. — Да ты и вправду с луны свалилась, Элен! Забыла, что я — поисковик? Оттого Виктор так за мной и гонялся.

— Никаких сделок в любом случае! — рычу я и пытаюсь пройти наверх. Однако, Олег ловко вихляется передо мной, не давая убежать. — Ни до чего хорошего меня еще сделки с тобой не доводили!

— А кто сказал, что у тебя есть выбор? — смеется Олег.

— Выбор есть всегда! И выход — тоже! А ну, пропусти!

— Вольпий мертв, Элен, — неожиданно говорит Олег, и я столбенею.

Холод раскатывается под кожей и кажется, что даже кровь превращается в лед. Часть души словно уходит вместе с последними звуками. Не об этом ли говорила Зарина утром? Сказочник всего один…

— Что-то ты побледнела, — Олег усмехается. — Не иначе, из-за того, что он передал свой дар тебе. Остается только гадать, как вы были с ним связаны.

— Не твое дело!

Я не успеваю среагировать, когда щуплая рука Олега тянется к моей и поднимает ладонь. Вырываюсь лишь когда он успевает рассмотреть мои ногти. Ядовитая ухмылка на его лице становится еще шире:

— Раммона, — шепчет он. — Вот почему Виктор так одержим тобою. Я знаю обо всех его планах, Элен, и готов ими делиться. И я прекрасно вижу его местоположение. Как и твое.

— Да так я тебе и поверила!

— Сейчас Виктор уже в городе, — Олег закрывает рыбьи глаза и усмехается. — Ищет вас в каком-то доме-конструкторе. Именно туда привел ваш след.

Удушье подступает к горлу. Он не мог этого знать! Не мог! Мышцы дрожат, будто на холоде. Нас ищут. Нет — нас нашли!

— Я буду сообщать тебе о его планах и телодвижениях, Элен, — елейно шепчет Олег. — Взамен тебе нужно просто быть рядом. Давай уйдем отсюда, пока тебя не хватились. Я смогу тебя спасти от них. Просто верь мне.

Он смотрит мне в глаза взглядом кота из «Шрека». Нет, никак его не изменил чужой мир. Как был аферистом, так и остался. Дерьмо и в Африке зовется дерьмом.

— И отдашь меня Конторе в счет собственных долгов? — я тоже начинаю ухмыляться, несмотря на страх, сковавший по рукам и ногам. — Разумно, Олег! Браво!

— Я хочу спасти тебя, потому что влюблен, Элен! — не растерявшись, отвечает Олег.

Я обескуражена так, что не могу даже сделать шаг назад. Хотя, он мог бы меня спасти… Воспользовавшись замешательством, Олег запускает руку в мои волосы и пытается обнять меня. С силой отталкиваю его, однако щуплая хватка оказывается на редкость крепкой. Я дергаюсь, как рыба, попавшаяся на крючок, а Олег подходит все ближе. И когда его губы касаются моих, я лишь беспомощно сжимаю зубы и молочу его кулаками в грудь.

Когда они разлетаются в разные стороны, я поворачиваюсь и, скалясь, наступаю на Олега. Сожру и не подавлюсь. В глазах кровавые огни пляшут, а сердце жмет в груди и еще сильнее лупит в ребра.

Элен приподнимается и, бросая в меня шарф, кричит:

— Ты спокоен! Ты совершенно спокоен!

Встряхнув головой, припадаю на передние лапы. Душа трещит изнутри, а зверь затихает так резко, что я внезапно оказываюсь обнаженным на полу в раскоряченной позе.

— Приятно унижать меня? — говорю сквозь зубы и прожигаю Элен взглядом. — Одного не пойму. Зачем тебе драный волчара, если свой поисковик имеется? И спасаться проще! Так ведь? На кой ты меня за нос водила?!

— Потому что ты… — заикается было Олег, но Элен перебивает его:

— Я ни в чем не виновата, — спокойно говорит она. — Ты и вправду думаешь, что я стала бы его обнимать и целовать у тебя за спиной? Правда, Михаэль?! Неужели ты настолько мне не доверяешь?

— Знаешь, чему я доверяю? Своим глазам!

— Я не целовала его! — бормочет Элен. — Он пристал ко мне сам!

— Не нужно оправдываться, — напираю, прикрываясь ладонями. Хотя не чувствую стыда, мне все равно. Олег улыбается, как довольный кот. — Ах, ты мразь! — минуя испуганную Элен, нападаю на него.

В кулаках горит справедливость, она чвакает по его кривому носу и разрывает кожу подлого рта.

Олег подсекает ногой, и мы заваливаемся на паркет. Рык вырывается из глотки, когда в висок прилетает хук слева. Бешусь и не могу успокоиться. Начиняю тварь ударами, как курицу рисом. За Элен, за жену, за все, что мне пришлось пережить.

Краем глаза замечаю, как Элен хватает то, что осталось от моей одежды. Рваные тряпки, которые уже не сшить и не починить… Нашептывает что-то на них и кидает в нас:

— Никакой агрессии нет! Вы не злитесь друг на друга!

Это глупо, но мы откидываемся на пол и оба смотрим в потолок.

— Я все равно тебя убью, — говорю спокойно. — Хладнокровно. Такие твари не должны ходить по земле.

— Не убьешь, — хохочет Олег. — Ты всегда был слишком слабым для волчьей крови. И никогда не мог отстоять свое.

— Сучонок, — выжимаю сквозь зубы. — Интересно, почему ты вечно разеваешь роток на мое? Или я не тех женщин выбираю? Тварь! — гляжу в потолок и тошно от того, что не могу выплеснуть эмоции и почесать кулаки о морду бывшего друга. — Хороша же ты, Элен: умертвила не только мое сердце, но и сломала силу воли. Боишься, что любовника убью? Идите вы, куда хотите. Я не стану держать.

Тяжело поднимаюсь, хватаю тряпки и оборачиваю рваные лохмотья вокруг бедер. Игнорирую смешок Олега, даже хмыкаю ему в ответ. Избегаю взгляда Элен, будто он сожжет меня заживо.

Найду Евжина, и больше не хочу ее видеть. Сбегаю снова? Да, пусть так. Не хочу слышать никаких оправданий и понимать, зачем она меня соблазняла. Поиграться, видимо, хотела. Ехидно использовала.

Делаю шаг в сторону, не удерживаюсь и поднимаю голову. Девушка смотрит на меня исподлобья, в глазах горят слезы. А если она правду говорит, а я ничего не вижу за пеленой ревности?

Кровавой картинкой возвращается память, где Олег прикасается к ее губам, приподнимает волосы, а она молча стоит и ничего не делает.

И я не могу совладать с собой: опускаю плечи и не иду, а ползу на лестницу, едва переставляя ноги. Доберусь до ближайшего бара, надерусь, как последний пьяница, и вычеркну еще одну предательницу из своего сердца. Хватит с меня попыток построить семейную жизнь. Я настоящий дурак! Баран, что вечно упирается лбом в одни и те же ворота.

— Олег, — проговаривает Элен шепотом, и меня почти разрывает изнутри от интонаций ее голоса: умоляющих, робких. — Прошу тебя. Скажи, как все было. Не очерняй меня.

— С удовольствием, — Олег снова усмехается и поднимает свою истерзанную тушку на ноги. — Мы разговаривали о планах Михаэля, а потом нас окутала и окрылила внезапная страсть! И толкнула в объятия друг к другу!

— О каких таких… планах… Хватит лгать! — Элен неожиданно делает рывок и с кулаками бросается на Олега. — Ты не подставишь меня, потому что Михаэль верит мне! Верит!

Верю? Мне хочется разломаться на куски, потому что хочу верить и доверять. Разве можно так красиво лгать? Разве так выглядит предательство? Я ведь знаю его в глаза, пробовал на вкус, слышал и чувствовал горечь на губах. Разве сейчас то же самое?

Олег шутливо отбивается от Элен, а потом прижимает к себе. Девушка сопротивляется отчаянно, пытается вырваться, кричит глухо ему в грудь, а он комкает ее волосы. Бесцеремонно и пошло. И я понимаю, что если этот жилистый мудак захотел бы силой взять, она бы не смогла защититься. Я — идиот!

Подлетаю, отодвигаю любимую от шакала и говорю, бросая в Элен яростный взгляд:

— Только посмей меня остановить. Поняла?

Она испуганно кивает и отходит к стене, прижав кулак к губам.

— А теперь поговорим, — обращаюсь к притихшему Олегу. Он, раскрасневшись, пытается вырваться из моих рук.

— О чем говорить? — визжит он и вжимается в стенку. Приподнимает подбородок, и из уголка его рта сбегает струйка слюны. — О том, как твоя баба по койкам скачет?!

— Ты врешь! — кричит Элен и в ярости бросается к нам.

Делаю жест рукой и заставляю ее отступить к стене.

— Я же не виноват, что ты женщин выбирать не умеешь, — канючит Олег так убедительно, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Все при первом же намеке готовы с себя одежду скинуть.

Он просто бьет по больному. Просто пытается меня вывести из себя. Неужели я не смогу разобраться? Бросаю взгляд на Элен. Она смотрит открыто, в синий глазах плещется море отчаяния. Не вина и не страх за то, что сейчас Олега размажу по стенке, а надежда, что я доверюсь ей.

Отпускаю Офрена, оттолкнув от себя брезгливо.

— Пошел прочь, — не говорю — рычу. — Еще раз попадешься на глаза — убью без сожаления. Усек? — замахиваюсь, но притормаживаю кулак у его щеки. Олег дергается и вжимается в стену. Трус. Бессовестный подлый трус. Кивает, как будто на болванчике лопнула пружина.

— Вот ты какой, Азар, — шипит Олег. — Бабам веришь больше, чем старому другу. Вспомни, сколько лет мы вместе? С самого детства ведь дружим!

Рука срабатывает быстрее, чем мои мысли. Кулак врезается снизу и впечатывается точно в подбородок. Олег замирает на секунду, а потом плашмя падает на пол, как срубленное бревно.

Медленно поворачиваюсь и впиваюсь гневным взглядом в притихшую Элен. Подхожу ближе, а она трясется и вжимается в стену. Боится. Как в то утро, когда чуть не сломал ей шею и оставил шрам на всю жизнь. В глазах тот же ужас стоит.

— Все правильно, — говорю вслух и вздрагиваю от собственного рокочущего голоса. — Я ведь всего лишь зверь… Ревнивый. Сумасшедший. И яростный. Но я, — ближе ступаю и тянусь к ее скулам. Сглатываю, когда она чуть поворачивает голову, будто подставляет щеку для удара. Сжимаю кулак и опускаю голову. Какой дурак. — Я люблю тебя, Элен. Невыносимо люблю…

— Михаэль, — шепчет она и тянет ко мне руки. — Я ни в чем не виновата. Я просто возвращалась из уборной, и он нагнал меня и стал заговаривать зубы. А потом — схватил и не давал вырваться.

— Прости меня. Я думал схожу с ума, когда увидел. Прости, — обнимаю ее и целую. Горячо, до жадного вдоха, запускаю пальцы в ее волосы и прижимаю к себе. — Моя Элен, только моя…

— Хозяин, я за одеждой — говорит Евжин, медленно выходя из темного коридора и потирая затылок. Злобно смотрит на распластанного Олега. — Он меня вырубил!

— Что здесь происхо… — внезапно по ступенькам сбегает архиватор и замирает у ног Офрена. — Знал же, что от вас одни неприятности будут! — смотрит на поверженного и качает головой. — Уходите! Немедленно!

— Одну минуту, Борис! — кричу я, забыв о том, что стою перед парнем без одежды, и прохладный воздух гладит мою разгоряченную кожу. Более нелепую ситуацию сложно выдумать. — Одна просьба, и мы уйдем!

— Немедленно! — кричит Борис. — И этого, — поддевает ногой тельце Офрена, — забирайте! Я ж работы лишусь из-за вас!

— Даю еще три тысячи, — лепечу я, — за адрес Антона Давыдофф. И мы уйдем.

— Кого-кого? — Элен непонимающе поднимает бровь.

Борис мнется. Бросает сердитые взгляды то на меня, то на распластанного Олега. Каждый ранит, как кинжал.

— Пять, — говорит он и прикусывает нижнюю губу.

— Договорились! — нахожу в горе тряпок свой блокнот с кредитами, и, пока отщелкиваю нужную сумму, рыжий помощник убегает на улицу. Он всегда понимает, что нужно делать. Чувствует, когда времени в обрез и когда я на грани. Будто сын, что слушает отца беспрекословно и прощает даже самые бредовые поступки.

Евжин залетает с клубком одежды, встревоженный и румяный.

— Михаэль, нужно спешить! Контора на подходе. Их моторы слышны в северной части города.

— А с этим что делать? — Элен с презрением косится на валяющегося в кровавой лужице Олега.

— А этим телом Борис откупится от Конторы, — усмехаюсь. — Поверьте, они будут рады его найти.

Быстро одеваюсь, и мы покидаем архив через черный ход. В кармане прячу продиктованный архиватором адрес и знаю наверняка, куда нам бежать дальше. Одно меня пугает, что это место слишком рядом с тем человеком, с которым мне встречаться не хотелось бы.

Поезда здесь больше напоминают драконов из женских романов. Металлическая сетка впереди похожа на оскаленные зубы, трубы — на рога, а вытаращенные окна смотрят так, будто неведомое животное намеревается сожрать тебя с потрохами. Довершает безупречную иллюзию густой пар, взвивающийся в морозный воздух, и цепь вагонов. Да и шумит механический дракон так, что уши закладывает!

Мы заходим в вагон и занимаем места в середине. Сидения здесь больше напоминают роскошные диваны, обитые дорогим сукном. Михаэль на всякий случай опускает на окно плотную занавеску, и я нехотя киваю. Нужно соблюдать безопасность хотя бы до тех пор, пока поезд не вырвется из Владимирграда.

— А они не убьют твою тетушку? — шепчу я с опаской и озадаченно поглядываю на Евжина.

Паренек пожимает плечами и отводит взгляд. В купе через проход, на продольном скромном диване для отдыха, сидит девушка в строгом шерстяном костюме. Она смотрит отрешенно в сторону и не обращает на нас внимания. Свет из окна красочно подсвечивает молодой профиль. Рыжик с интересом рассматривает ее темные волосы. Даже краснеет от смущения, но жадно впитывает образ незнакомки, а я улыбаюсь. Первые чувства самые сильные, и так интересно наблюдать за их рождением.

Бросаю взгляд на Михаэля, что притих надолго, и понимаю — не остыл. В глазах пляшет беспокойство, скулы заострились, а губы превратились в кривую.

Тяну руку через стол и накрываю его пальцы своими:

— Ты все еще злишься?

Жадно ловлю его лицо взглядом, стараясь не пропустить ни одной эмоции. Секунды текут, а Михаэль на меня не смотрит…

— Не нужно, Элен, — опускает голову, осторожно забирает руку и говорит почти неслышно: — Я чуть не ранил тебя из-за бешеной ревности и слепоты. Мне нужно осознать, но… — он бросает смущенный взгляд на Евжина, а потом все-таки смотрит мне в глаза. — Поговорим об этом позже.

А мне расплакаться хочется от его холода. Неужели не верит? Неужели не понимает, что ради него одного живу?!

— Евжин, возьми кредиты, — тихо обращается Михаэль к помощнику. Рыжик от неожиданности вздрагивает. — Принеси из ресторана что-нибудь поесть. На свой вкус.

— Конечно, роан Михаэль, — отвечает парень и сразу встает.

Девушка в соседнем купе неожиданно поворачивается. И я ее узнаю, хотя нежное лицо опухло с одной стороны, а глаза кажутся красными и заплаканными.

— Алесса? — произношу с удивлением. — Как ты здесь очутилась?!

Михаэль ощутимо настораживается и прищуривается. Девушка хлопает ресницами и поглядывает на моего спутника.

— Я… — заламывает руки, — сбежала.

— Но как? — непонимающе смотрю на нее. — Это ведь почти невозможно.

— Виктор был занят другими делами, — она отводит глаза. — А я… — она всхлипывает. — Мне просто повезло.

— А что Аврора? Не пыталась удержать?

Девушка мотает головой и смотрит в пол.

— Ты голодна? — спрашивает Михаэль и светло улыбается ей.

А я отворачиваюсь к окну и приподнимаю занавеску. За стеклом убегают назад лысые деревья, дымящиеся от мороза сугробы и странные башни с лестницами на боку. Кусаю губы, пытаясь проглотить свою ревность. Он обнимал ее! И не только обнимал! Возможно, и целовал горячее, и ласкал так, что мне и не снилось!

— Очень хочется есть, — лепечет Алесса, и мне становится еще больнее. — И еще. Мне неловко говорить об этом, но у меня совсем нет денег… И билета на поезд тоже нет.

— Не переживай, — отвечает ей мягко Михаэль и встает. — Решим. Евжин, что ты замер? Бери девушку с собой, накорми ее, и нам принесешь что-нибудь.

Евжин поднимается, и его веснушчатое лицо заливается краской. Робко улыбнувшись, он протягивает ладонь Алессе. Они исчезают в проходе, и мы с Михаэлем остаемся одни.

Он долго смотрит вслед ушедшим, а затем молча садится обратно. Снова мрачнеет и закрывается от меня.

— Скажи хоть что-то, — шепчу я, сомневаясь, что Михаэль меня услышит. — Это молчание невыносимо.

— Что ты хочешь услышать? — говорит он и смотрит в окно, где мимо проносятся заснеженные поля, а следом — высокие штабеля лысых деревьев. И снова поля. Пустынные.

— Веришь ли ты мне?

Он поднимает горячечный взгляд и сжимает губы. Выдыхает резко, будто прорвало плотину.

— Верю… Но… — прячет лицо в ладонях, ведет их сверху вниз, будто хочет смахнуть плохие мысли. — Змей в груди сидит и ядом плещет. Дурак я, прости. Мне просто нужно осознать случившееся. Ты здесь ни при чем.

— Мне больно каждый раз убеждать тебя в этом, — бормочу я и осторожно тянусь к его пальцам. — Я была лишь жертвой. Не надо делать из меня виноватую.

Он зло кривится и убирает руку на колени.

— Так разве я делал?

— Ты смотришь на меня так, словно это я его целовала! — не могу удержаться, и слезы начинают ползти по щекам.

— Не нужно, слышишь? — строго и холодно говорит Михаэль. — Я верю тебе, — фыркает и хватает мою ладонь. — Да я на себя злюсь! Потому что чуть не бросил тебя с этим ублюдком. Я бы пошел дальше, не разбираясь. Это разрушило бы наше будущее, — он тянется и вытирает слезы кончиками пальцев.

— Всегда верь своей голове, — отвечаю я, пытаясь выдавить улыбку сквозь слезы. — Голове. Прежде, чем эмоции покажут тебе неверный путь.

— Я предпочитаю сердцу. Голова что-то частенько скрипит шестеренками и выдает неверные выводы, — Михаэль пересаживается ко мне. — Я думал, что умираю. Давно я не умирал так стремительно.

— Как не поймешь, — шепчу я и склоняюсь на его плечо. — Если ты умираешь, я — тоже.

— Потому что я — дурак. Вижу то, чего нет, и закрываю месяцами глаза на предательство. Олег спал с моей женой регулярно, почти полгода, — Михаэль натягивается и скрипит зубами. — Я не смог сразу разглядеть, что ты боролась. Перед глазами прошлое стояло.

— Думаешь, тебя можно променять на этого хиляка Олега? — смеюсь. — Подумай только, как вы различаетесь. Хотя, для кого-то, наверное, и Олег хорош будет…

Пристыженно вспоминаю ту, другую себя, и закусываю губу. Лена из Москвы никогда не верила в себя. Ее жизнь была болотом, личное поле — огромной компостной ямой. «Важно, чтобы был мужик. Одинокая баба — простая неудачница», — верещала, порой, за чашкой чая, или чего покрепче, Эля, и Лена верила ей. Потому и приняла Олега. Прощала его пьянки, закрывала глаза на недостатки, позволяла тянуть выстраданные деньги из своего кошелька… Лишь бы не стать неудачницей в глазах людей! Не заполучить позорное клеймо на лоб!

— Но ведь в том мире… — Михаэль вздыхает и прикрывает глаза. — Пусть. Я не хочу жить прошлым и устал от бесконечной травли самого себя. С тобой хочу быть, больше ничего не нужно, — подцепляет пальцами мои локоны и целует их. — Моя Элен, прости меня. И не ревнуй к Алессе, — он усмехается и обводит мои губы по контуру, заставляя дрожать от щекотки и ласки. — Ты так раскраснелась и сыпала искрами из глаз, когда ее увидела. С тебя можно было огонь добывать.

— На самом деле я рада, что ей удалось вырваться, — шепчу я и прижимаюсь к нему крепче. Дыхание Михаэля стынет на коже, рождая мурашки и почти причиняя приятную боль. — Она не должна продолжать жить в борделе Авроры.

— Да, хорошо, что она убежала, а дальше мы поможем. Прорвемся, не переживай. Я тебя люблю. Других женщин для меня просто нет, — Михаэль чуть наклоняется и касается сухими губами моих губ. — Я так боюсь тебя потерять.

— Не потеряешь, — шепчу я и глажу его щеку. Отросшая щетина приятно колет пальцы. — Всегда рядом буду. Только скажи, что пойдешь за мной?

— Только если это будет возможно. Элен, я найду тебя. Ты найдешь меня. Я верю, что сможешь понять, как меня забрать, если вдруг мне придется остаться. Обещай, что попытаешься жить дальше, вдруг наше расставание затянется на года. Обещай, — он опускает голову и прижимает мою ладонь к своей щеке. — Ты ведь понимаешь, что мы не можем бегать бесконечно. Контора найдет тебя. Это вопрос времени. Тем более, нельзя было Олега отпускать, глупо-глупо мы поступили, оставив козырную карту Виктору.

— Не смогу, — шепчу я и опускаю голову. — Как жить, покуда не знаешь, все ли у тебя в порядке?

Михаэль приподнимает мой подбородок пальцами, и в его глазах блестят слезы.

— Просто пообещай. У меня душа не на месте. Прошу тебя.

Закрываю глаза и перехватываю его руку:

— Обещаю…

Шепчу, а голос словно не мой. И сердце словно начинили битым стеклом: темно-синим, от бутылки «Страшной сказки».

И мне становится легче. Тиски отпускают грудь, и сердце усмиряет бег. Так правильно. Так нужно. Я смогу отпустить ее, лишь бы она жила.

Целую Элен в закрытые веки, считаю губами густые ресницы. Моя. Верная и надежная. Сильная женщина. И пусть предчувствие давно исполосовало душу невидимыми лезвиями, я счастлив, что сейчас она рядом.

Изучаю ее лицо, будто вижу впервые. Пальцами, губами, кожей. Дышу. Она — мой воздух.

— Мы будем счастливы, — добавляет она шепотом, не открывая глаз: — Обещаю тебе.

Евжин с Алессой возвращаются через несколько минут. Мы с Элен сидим у окна, обнявшись. Рыжик улыбается счастливо. Не то радуется, что мы помирились, не то, что-то другое случилось.

— А куда мы едем? — неожиданно спрашивает Элен и открывает один глаз.

— Познакомимся с еще одним сказочником, — серьезно отвечаю и сдерживаю улыбку, предсказывая ее вопрос.

— Еще одним? — шепчет Элен. — Но Зарина же сказала, что он один…

— Этот особенный. Он пишет сказки и перемещает людей в книги.

— А причем тут книги? — удивляется Элен.

Алесса сидит напротив и смотрит на нас, ничего не понимая. Хотя, может, так даже лучше.

— Я образно. Он просто писатель, — подмигиваю и отстраняюсь. — Ну, Рыжик, что вы нам принесли? Я голодный, как волк.

Евжин выкладывает на стол металлические формочки с запеченной рыбой. На сочных кусочках золотится сырная корочка. Рядом пускают дым ломти аппетитной запеченной картошки.

— Мы с Алессой не будем вам мешать. Прогуляемся в вагон-сад.

— Конечно, — я улыбаюсь. Смышленый мальчик, как же я к нему привязан. — Только не шалите там.

Рыжик смеется и протягивает ладонь девушке, а она, краснея, хватается за его пальцы.

Когда они уходят, я запускаю на боковой стене механизм, и он, складываясь конструктором, закрывает нас с Элен от всего мира плотной завесой.

На еду Элен не смотрит. Лишь снова опускает голову мне на плечо и закрывает глаза. Устала. А сколько нам еще предстоит преодолеть!

— Знаешь, что я хотел сделать в архиве? — коварно усмехаюсь и ныряю под ворот ее блузки.

— Что-о-о? — мурлычет она сонно, подается навстречу и гладит мое колено.

— Выгнать Борика и Рыжика из архива и… съесть тебя! — кусаю ее за плечо через ткань.

Элен дарит мне поцелуй: сладкий и страстный, и внутри распускается огненный цветок. Чистое пламя бежит по венам, пробуждая зверя и делая меня безумцем. Едва держусь. Мы должны поесть и сил набраться.

Я ее кормлю. Вытаскиваю косточки из рыбы, кладу кусочки на язык и целую вдогонку. Мне нравится, как Элен ест, могу наблюдать часами. Признаю: быть рядом с той, что верит мне и отдается целиком, самое лучшее в мире счастье.

Мы засыпаем на тесной полке. Я прижимаю девушку к себе и долго успокаиваю разгулявшиеся гормоны. Хочу ее, но знаю, что сейчас не время и не место. Элен тихо сопит, уткнувшись в мою ладонь. Держит крепко, будто боится, что я исчезну в Ином измерении, растворюсь, как иллюзия.

И наша идиллия заканчивается на знакомом вытянутом перроне. Я знаю, что нас встретят. Чувствую. У деда свои связи, свои поисковики, и прятаться в его городе бессмысленно. Да, он тоже конторщик, но давно не связан с Виктором, хотя сложно сказать, что могло случиться за время, пока я отсутствовал.

Он встречает нас лично. Двое охранников плетутся позади, как раздвоенный хвост змеи.

— Михаэль! Родной, ты вернулся! — его ладони взлетают вверх, а затем опускаются на мои щеки. — Какой же ты стал! Мужественный! И весь светишься! Неужто влюбился?

— Я тоже рад тебя видеть, — отвечаю и снимаю с себя руки родственника, стараясь не показывать напряжение.

Евжин с Аллесой топчутся в стороне. Кажется, они друг друга нашли. Малец крепко держит девушку за руку, а я рад, что она бросила попытки мне навязаться. Подозреваю, что они не стали нас тревожить и тоже спали на одной полке, что невероятно сближает. Особенно, когда кровь молодая и горячая. Мне радостно за парня, за моего почти сына. Хоть путь у девушки и не простой, она хороший человек. Да и опыт юному Рыжику не помешает.

Элен рядом. Она впивается холодными пальчиками в мою руку, когда сталкивается со взглядом деда. Я сжимаю ладонь, чтобы ее успокоить.

— Она красавица, — после изучающе-острого осмотра говорит «дорогой» родственник. Мне хочется скривиться, но я лишь слегка поджимаю губы. — Ну, что ж мы? Не стойте. Поехали домой!

— Это и есть писатель? — спрашивает Элен шепотом. — Хороший, видимо. Популярный. Наверное, Букеровскую премию получил, раз его двое охраняют и ни на шаг от него не отходят.

— Нет, это мой дед, — отвечаю пренебрежительно, показывая, что не сильно рад видеть родственника.

— Это так здорово, когда дедушки и бабушки живы, — отвечает Элен. — Мои умерли, когда я была маленькой.

— Здорово, — эхом отвечаю и сверлю деда злобным взглядом. Он знает почему и коротко кивает, соглашаясь хранить молчание.

— Но почему же ты не рад?

— Да он просто растерялся! — вступает дед. — Поехали, не будем мерзнуть.

У вокзальной площади нас ждет роскошная повозка на паровом ходу, похожая по форме на тыкву. Стараюсь сдерживаться, но все же цокаю языком: дед-то к нашему приезду основательно подготовился. Ляпнет еще что-нибудь при Элен — объясняй ей после, что к чему.

Но он на удивление молчит, только стреляет хитрым прищуром в Элен да чешет свою аккуратную бородку. Белый совсем стал, как его шуба. И задумал что-то, я уверен.

— Мы ненадолго, — говорю ему.

Элен, Евжин и Алесса заходят в повозку первыми. А меня дед задерживает у входа и шепчет в самое ухо:

— Где раммону-то откопал? Непроста она у тебя, непроста…

— Молчал бы, — огрызаюсь.

Дед хитро поджимает губы и подмигивает мне. Старый, давно за восемьдесят ему, а головой работает получше меня. Лишь подталкивает меня в спину, приглашая занять свое место.

В дороге дед рассказывает о городе и так красноречиво поглядывает на мою женщину, что мне хочется провалиться сквозь землю. На въезде в частный поселок он вдруг спрашивает:

— Давно решили пожениться? Я уж думал, что и помру без правнуков.

— Мы недавно знакомы, — начинает Элен робко. Замечаю, что она поджимает пальцы, пряча ногти.

— Да разве время помеха для любви? — лукавит дед. — Как и расстояние, правда, раммона?

— Мы из одного города, — говорит Элен в ответ и вздрагивает, пугаясь своих слов.

— Да ла-а-адно?! — хлопает наигранно дед в ладоши. — А кто тебе статус передал, дорогая? Наверняка я твоего отца знать должен, раз он таким высокопоставленным был.

— Я не знаю, — говорит Элен. — Он просто появился, и все.

— Интересно. Люблю загадки, — радуется дед, как ребенок, а я взрываюсь:

— Хватит паясничать!

— А кто тут паясничает? — дед усмехается и приглаживает бороду. — Мне кажется, не я.

Фыркаю и отворачиваюсь, чтобы не продолжать. Он всегда так: сначала выведет, а потом насмехается. Будто я маленький.

Дед на миг разворачивается к окну, а потом снова глазеет в мое лицо. Пристально и с долей насмешки:

— Говорят, старина Вольпий умер на днях.

— Говорят, старина Вольпий умер на днях, — произносит старик со странным сладострастием в голосе и косится на меня. И кажется, будто взгляд его — острая рапира. Раскаленная, причем. С таким усердием выковыривает дыру во мне, что вот-вот внутренности наружу выпустит!

Я мнусь. Мне страшно от его слов. Вот и подтвердилась последняя догадка — самая жуткая и нежелательная. Вот и оборвалась последняя нить, связывающая меня с домом.

Значит, придется вечно убегать? Как делал Вольпий? Ну, он-то хотя бы знал, как свою магию использовать. А меня едва на пару простейших заклинаний хватает.

Михаэль не поворачивается ко мне, но сжимает ладонь, согревая пальцы своими руками.

— А кто говорит? Как всегда, старушка-ведунья? — обращается он к родственнику и кривится.

— У меня везде уши есть, — машет дед сухой рукой. — И глаза. Поговаривают даже, что старик после себя наследницу оставил.

— Наследницу? — переспрашивает Михаэль и смотрит на меня.

Дед лишь сально улыбается и переводит взгляд с Михаэля на меня и обратно. Да гладит бородку свою, словно размышляя о чем-то, понятном ему одному. Так похож на одержимого, или маньяка. Мне становится холодно и страшно. Я ни секунды больше не хочу находиться рядом с этим мужчиной!

— Элен, расскажи о себе, — говорит дед, но не уводит взгляда и продолжает меня сканировать. Будто я — экспонат.

— Я экономист. У меня был… — заикаюсь, — была одежная лавка. Но женщина, с которой мы открывали ее, подвела меня, и лавку пришлось закрыть. Сейчас пока не при делах, но в ближайшее время решу этот вопрос.

— Как все серьезно, — тянет седовласый и снова потирает бороду. — Раммона и одежная лавка? Слабо верится.

— Не у всех есть… — старательно подбираю слова, — должная мера здоровой наглости.

Замечаю, что Алесса смотрит на меня: внимательно и хитро. Словно запоминает каждую фразу. А Евжин приподнимает шторку и прикипает к окну повозки, будто тревожит его что-то.

Михаэль напряжен и молчит, разве что не сопит от злости. А дед то на меня, то на внука посматривает и усмехается.

— Ладно, посмотрим, что за пигалица захомутала моего любимчика, — говорит с весельем в голосе, но смотрит серьезно, будто угрожает.

— Хватит, — шепчет Михаэль. — Не вмешивайся в мою жизнь.

Он отворачивается к окну, на щеках полыхает румянец.

Рыжик с девушкой прижимаются друг к дружке, будто боятся, что в перепалке их вышвырнут вон.

— Так же не вмешиваться, как в прошлый раз? — брякает дед и смахивает с дубленки невидимый мусор. — Я насмотрелся на твои похождения после развода.

— Да на что ты смотрел, если я уехал и отказался иметь с тобой дело? — Михаэль сверлит деда горячим взглядом и до боли стискивает мою руку.

— Не наглей, внучонок, я могу и разозлиться, — хмыкает мужчина.

— Тебя никто не звал. Мы вообще не к тебе ехали!

— А я уж подумал, что в кой-то веке обо мне вспомнили, — дед поворачивается и стучит в окно вознице костяшкой. — Тормози, у нас тут пассажиры выходят.

Я оглядываюсь на дремучий лес вокруг и замираю.

— Хочешь доказать мне что-то? — хрипит Михаэль. — Я уже говорил, что в твоей помощи и содействии не нуждаюсь! — он хватает ручку двери, чтобы выйти, но дед останавливает.

— Ну, хватит. Я соскучился. И рад тебя видеть. Разве сложно просто погостить у меня денек? Поедете потом, куда захотите, я не стану держать. Михаэль, ну… Извини старого за длинный язык.

— Может, лучше выйти? — шепчу я и легонько толкаю Михаэля плечом. — Как-нибудь доберемся до города. Может, и подвезет кто.

С надеждой смотрю на белую дорогу позади повозки. Она пуста, но на заснеженной земле четко отпечатались следы колес и полозьев. Значит, местность не пустынна: здесь ездят. Вопрос в том, насколько часто, и не успеем ли мы замерзнуть.

— Хватит бояться, раммона, — говорит дед и с осуждением смотрит на меня. — Не у всех дедов взгляды совпадают со внуками. Это закон отцов и детей. Читали Тургенева?

Я киваю, удивляясь тому, что успеха в двух мирах — по крайней мере, в творчестве — добились одни и те же люди.

Михаэль берет мои руки в свои, улыбается смущенно Евжину и Алессе и откидывает голову назад.

— Долго еще ехать? Я жутко устал.

— Да-а-а, давно у деда не был, — проговаривает старик, и повозка замедляет ход. — Тут бы, даже если остаться в лесу, пешком по дороге минут пять до особняка, — смеется он и выходит на улицу.

Мы выбираемся следом в звенящий от мороза воздух. Крупные хлопья летят с высоты, устилая наши плечи, путаясь в волосах. Сосны, накинув белоснежные шапки, мирно спят. Такой красоты в городах моей России, наверное, и не увидишь уже: все поглотила железная поступь прогресса.

Особняк — это слабо сказано. Роскошный замок на два крыла с аркой посередине. Огорожен кованным забором, а дорожки вымощены круглым камнем.

И мне становится страшно. Словно дом — это огромная тюрьма, а кованый забор — решетка.

В доме дед хитро улыбается, отдает невысокому дворецкому дубленку и довольно говорит:

— Комнаты для моих гостей приготовлены?

Мужчина сдержанно кивает, окидывает всех изучающим взглядом и застывает на Евжине с Алессой.

— Только две. Еще две приготовить?

— Одну, — выступает вперед Михаэль. — Я невесту не оставлю.

— А как же чистота отношений до брака? — хитро щурится дед, а затем взрывается искристым смехом. — Да что вы такие смурные? Расслабьтесь. Здесь вас Контора не достанет, город мой, никто не войдет без спроса или предупреждения. И вы давно не дети, чтобы я вам указывал. Согревайтесь, переодевайтесь, и жду вас к столу. Михаэль знает, куда идти.

Михаэль, нахмурив брови, ведет меня на второй этаж, по изогнутой лестнице с резными перилами. Все вокруг восхищает, но в то же время такое чужое и холодное. А меня не покидают вопросы: как дед нас обнаружил? С чего бы у него такая мощная охрана? Как отыскать дочь Вольпия, чтобы она рассказала о его даре? И, наконец, отчего Михаэль так не рад видеть деда?

— Элен, не спрашивай, — отвечает он на мой взгляд. — Долгая история. Пусть она в прошлом останется. По крайне мере пока. Я слишком устал и жутко раздражен, чтобы сейчас изливать душу. Прошу тебя.

Евжина и Алессу еще минут пять назад забрал дворецкий. Мы остаемся одни, и с любимого словно слетает тонна груза. Он припадает к стене спиной и, опуская голову, прячет лицо под ладонями.

— Извини, что не предупредил об этом, — говорит сквозь пальцы.

Тьма сквозит в его словах. Сыплется пеплом с кожи, холодит взгляд… Разделяет нас плотной стеной непонимания, не давая дотянуться друг до друга. Что скрывает Михаэль? Он знал что-то?!

— Это касается дочери Вольпия? — спрашиваю я, и мне неожиданно становится холодно. Будто выгнали на мороз без шубы. Или открыли все окна разом, впуская в дом белую метель.

— Элен, ты до сих пор не поняла? — он вонзается взглядом в мои глаза и взбивает покой правдой: — Ты наследница. Других Сказочников нет.

— Но это же глупость! — возмущаюсь. — Я знаю своего отца!

— Тогда, как ты объяснишь все это?

— Это вы мне объяснять должны, как так вышло. И Вольпий в частности.

Михаэль отлипает от стены.

— Я сам ничего не знаю. Я просто сложил все факты, — он психует и сильно жестикулирует. Скидывает на кровать перчатки, шарф и пальто. — Ты — Сказочник — раз, ты раммона — два, умер Вольпий аккурат, как эти точки появились — три! Какие еще нужны доказательства?! — отворачивается и яростно расстегивает рубашку. Ткань трещит под его пальцами и натягивается на плечах.

— Моя мать отцу не изменяла! — кричу я. — Тем более, с каким-то уродцем с винного синдиката! Это просто смешно!

Михаэль бросает в меня яростный взгляд, а рядом на пол летит его рубашка. Уходит молча в ванную и грохает дверью.

Я готова умереть на месте. Что я сделала не так? С чего он строит такие идиотские предположения о моей родословной и обвиняет мою мать в неверности? Почему ничего рассказывать не хочет?!

Я хочу найти хоть один ответ, но вопросов становится все больше. Но самое страшное, что Михаэль что-то знает. Гораздо больше, чем я могу предположить…

Собравшись с духом, я нажимаю ручку на двери ванной…

Он сидит на холодном кафеле, опустив голову на колени.

— Уходи, Элен… Дай побыть одному.

Я сажусь рядом и обвиваю его руками:

— Не уйду, покуда ты в таком состоянии.

— Думаешь, что я обманываю тебя? Домысливаю? Скрываю правду? — спрашивает он, приподняв подбородок. В разноцветных глазах пляшет печаль. — Или знаю больше, чем говорю? Можешь думать, что хочешь. Я измотался и доказывать ничего не собираюсь.

И тише, глядя равнодушно в потолок, добавляет:

— Дед связался со мной месяц назад и предложил простенькое на вид задание. Ха, не предложил — приказал его выполнить. Я послал родственника лесом! А потом все равно выполнил… но уже по своей воле. Я просто идиот, Элен. Попался в такую банальную ловушку.

— В ловушку? — я не представляю, о чем он, но чувствую, что это как-то связано со мной. И с Вольпием. И с даром сказочника. — Ты о чем?

— Я должен был… — Михаэль затихает на полуслове и прислушивается. Подрывается на ноги и обходит меня. — Лазутчик. Кто-то на усадьбе есть из шайки Виктора. Характерный рев мотора. Здесь сиди и не высовывайся! — бросает он через плечо и исчезает за дверью.

В голове не укладывается. Лазутчики?! С чего бы? Ведь супердед сказал, что чужих в город не пустят! Обманул? Или сам с Конторой в сговоре?

Немного подумав, я ополаскиваю лицо ледяной водой и осторожно выхожу следом за Михаэлем.

Ночь казалась отражением моей души. Я хотел признаться. Сказать правду. Возможно, Элен возненавидела бы меня, выгнала и никогда бы больше не позволила к себе прикасаться.

Люблю ее, как лишенный воды цветок, и только она — мое спасение. Сложная жизнь и легкая смерть.

Спускаюсь через боковую лестницу и прислушиваюсь. Я чувствую чужой запах волка. А, вынырнув через черный ход в промозглую темень, нахожу его.

Он тоже меня замечает, трансформируется молниеносно и откидывает меня в стену особняка.

Влетаю в каменную кладку, и страшная боль пронзает позвоночник и низ спины. Острые краешки царапают кожу сквозь одежду, не оставляя возможности сосредоточиться и прийти в себя. С трудом отрываю себя от стены, но сразу получаю еще один удар, и отлетаю обратно. Он не оставляет мне никакой возможности обратиться.

Отхаркиваюсь кровью и пытаюсь разглядеть сквозь молоко пара противника.

Каблук впечатывается мне в горло. Он не один! Как же я сразу не понял. Чтобы волк забрался на усадьбу незамеченным, ему в пару нужен сильный маг.

Вперед выходит высокий блондин. Я не видел его раньше в Конторе. Длинная рваная челка скрывает половину лица, на щеке, у крыла носа горит свежий шрам.

— Ты нам не нужен, — говорит он мне в лицо. — Мы отпустим тебя и деда не тронем. Только скажи, где Элен?

— И не мечтай, — рычу, приподнимаясь, но получаю тычок в бок острым носком.

— Давай по-хорошему, — блондин сдувает челку, но она снова загораживает его лицо. — Где она?

Ручной оборотень мага рычит и гребет снег, но не нападает. Они бы меня уже порвали. Просто по запаху знают, что Элен была со мной, потому тянут время. Я должен увести их подальше. Где же пресловутая великая охрана деда?!

Принюхиваюсь. Сквозь запах крови и подтаявшего снега сочится знакомый аромат.

Элен?

Вроде бы, и ее, но при этом какой-то искаженный.

— Да тут она, — ехидничает маг, пока я пытаюсь выбраться из-под его ноги. Горло сдавливает холодным жмутом, еще немного и сломает позвонки. — Он твой, а я за девкой.

Он сплевывает в снег, резко отрывает ботинок от моего горла, расшаркивается и уходит, а я наконец-то чувствую облегчение. Дышу свободно, и нет ничего слаще этого морозного воздуха. Одно лишь грудь томит: моя Элен в опасности. Я не должен здесь находиться. Надо защитить ее. Любой ценой!

Поглядываю на волчару. Тот гуляет по снегу, то приближаясь, то отдаляясь. Он внимательно смотрит на меня, но нападать не думает. Нужно выбирать момент, обращаться и…

Когда у волка приподнимается холка, а пасть растягивается в жутком оскале, я понимаю, что пора.

Трансформируюсь в воздухе. Мы сталкиваемся, вертимся, как спутанный клубок шерсти. Острые зубы щелкают у шеи, когти рвут плоть.

Успеваю увернуться от удара и перекатываюсь по снегу. Враг следом, я слышу ворчание над ухом и подаюсь в сторону, чтобы не позволить сломать себе позвоночник.

Жилы трещат, в глазах мелькает. Рык, удар, скулеж, и волчара затихает возле дерева.

Бегу назад, к дому. Не слышу запаха мага: он скрыт. Но я знаю, куда он направился. По ступенькам взлетаю на второй этаж и мчусь на всех парах в нашу комнату. Дверь выломана, в комнате будто ураган прошел. Холодеет внутри, когда вижу выбитое окно.

Под лапами хрустит стекло. Иду вперед и почти ничего не вижу:

— Михаэль, твоя благоверная у меня, — говорит дед и усмехается за спиной. У него еще горят глаза после перевоплощения. Встаю на ноги и выглядываю в окно. Блондин раскорячился на снегу, под ним разливается внушительная лужа крови.

— Попросил его выйти, — усмехается дед и потирает довольно руки. Он одет, а я — нет. У него степень выше, многое может. Например, не рвать свою одежду во время перевоплощения.

— Спасибо, — говорю сквозь зубы, стряхиваю остатки разорванной одежды и подхватываю покрывало. — Как только твоя хваленая охрана такое допустила?

— Кровь, — говорит дед. — У них была кровь твоей подружки. Откуда — неизвестно. Но использовали они ее умело: ни один из охранников чужого запаха не учуял!

— Опять твои нелепые оправдания? — злюсь, потому что это никак не оправдывает оплошность. Да и не объясняет, зачем деду Сказочник.

— Прости уж, — он бесстрастно пожимает плечами. — Все предусмотреть невозможно.

— Серьезно? — я прищуриваюсь и сверлю его яростью. — Ты знал, что девушка в борделе — великий маг. Ты знал!

— Ну, знал. И что? — невозмутимо говорит дед и пересекает комнату. — Идем к столу, все уже собрались. Элен переживает. Не порти вечер, внук.

— Идиотизм! — выкрикиваю и взмахиваю руками. Снова выглядываю из окна: дедова братия уже убирает тело и подчищает следы борьбы.

— Это был всего лишь Арсенчик, — фыркает дед, отследив направление моего взгляда. — Конторская шестерка. И тот, из-за кого Элен влипла. Ну, — он смеется, — это официальная версия.

— Обхохочешься! Насколько знаю, он ее брат.

— Михаэль, ты ведешь себя, как малолетний ребенок. Игры в песочнице не для твоего возраста. Сказочник нужен миру, нужен власти, нужен идиотам, которые мнят себя великими. Да ты и сам знаешь! — он отмахивается. — Есть пошли, что-то я проголодался.

— А тебе зачем Сказочник?

— Чтобы продать Конторе подороже, — дед хохочет в голос.

— Совсем сдурел?! — взвизгиваю.

— Шучу, шучу, не бойся, — дед усмехается и хлопает меня по плечу. — Надевай портки и пойдем есть уже! Элен соскучилась!

Отдергиваю плечо и отодвигаю его руку.

— Ты лучше бы сказал, как нам из этого дерьма выбраться, чем хохмить.

— Если я не говорю сейчас, значит, еще не время, — он подмигивает. — Логично?

Отмахиваюсь. Знает, что мы как в мясорубке сейчас. Стоит ли сейчас тянуть с объяснениями? Быстро одеваюсь и выхожу из спальни: я должен видеть Элен. Убедиться, что с ней все в порядке.

Широкая лестница ведет в просторную гостиную. Знакомый с детства интерьер до сих пор не изменился, но вещи выглядят по-прежнему ново и роскошно, словно ими никто не пользовался. Помню, как лежал на этом угловом диване в детстве, когда приезжал к деду погостить: кажется, бабушка еще была жива. Помню, как стекло в серванте разбил и получил за это розги. Кажется, с тех самых пор деда и недолюбливаю. Правда, появилась еще уйма причин.

В столовой пахнет запеченной говядиной и овощами. И, как только я замечаю взволнованное лицо Элен, мне становится легче.

— Ты в порядке? — не обращая внимания на остальных, беру лицо любимой в свои ладони и целую в губы.

И тут же слышу, как дед кряхтит за спиной. И тут поддеть стремится, заноза!

— Все хорошо, — отвечает она и касается ссадины на моей шее. — Мне не позволили вмешаться.

Киваю. Хоть в чем-то дед не оплошал. Сажусь рядом и сжимаю на своих коленях руку девушки. Кажется, что кости захрустят от моего волнения. Она рядом. Здесь. Жива. Почему я как на углях сижу?

После сытного обеда мы отправляемся в одно из соседних имений. К писателю, что может дать ответы, которые я так жду. Хотя дед услужливо выделил нам карету с охраной, я то и дело озираюсь по сторонам. Если пара лазутчиков смогла проникнуть сюда, Конторщики могут прятаться где угодно! Каждый сугроб превращается в тень, каждая ветка — в выставленное лезвие, и даже снег падает слишком громко.

Карета останавливается у довольно скромного двухэтажного дома из бруса. Черепичная крыша торчит бугорком из поросли облысевших вишен.

— Приехали, — говорит Михаэль. Спрыгивает с подножки и протягивает мне ладонь.

Почему-то встреча с писателем волнует меня. Я жду разгадок. А если он ничего не знает? Но и хуже ведь быть не может?

Мы поднимаемся по дорожке к крыльцу, и навстречу нам выходит невысокий сухопарый мужчина.

— Он говорил, что вы приедете, раммона, — писатель протягивает мне руку и, наклонившись, целует в тыльную сторону ладони.

— Не нужно таких почестей, — я изумляюсь и настораживаюсь. — Кто «он»?

— Вольпий — ваш отец.

— Моего отца зовут Александр, — возражаю я и тут же ловлю на себе полный укора взгляд Михаэля. — Звали.

— Давай просто разберемся с этим, а потом будем делать выводы?

Я сжимаю губы и киваю.

В доме писателя тепло и уютно. Играет Бах, поскрипывая пластинкой. На мягком ковре резвятся малыши. Девочка и мальчик, не старше пяти лет.

— Проходите, — мужчина мягко улыбается и приглашает нас в кабинет, заставленный полками с книгами.

Мы входим в мягкое тепло, чуть пахнущее книжной пылью и цветочным чаем, и садимся в высокие кресла. Без Михаэля сразу становится холодно и одиноко, будто отобрали что-то важное. Кислород, например.

— Ваш отец был гениальным человеком, — замечает писатель и поворачивается ко мне.

Я фыркаю, но рот не раскрываю. Я все же послушаю, что он скажет.

— Расскажите нам все, — подхватывает Михаэль. Он до сих пор выглядит уставшим, но говорит бодро.

— Вольпий встретил вашу мать, когда ему было давно за пятьдесят, а ей — чуть за двадцать, — робко говорит Антон. — Парадокс, но они полюбили друг друга. Да так, что вскоре на свет появились вы, раммона. Разузнав об этом, Контора насторожилась: ведь дар должен был передаться вам по наследству после смерти Вольпия. Много раз конторщики заявляли свои права на вас. Вашему отцу тяжело было защищать и себя, и вас. И Вольпий не нашел иного способа сберечь дар, чем спрятать вас в Москве, подменив парного ребенка.

— Парного ребенка? — удивляюсь я. — Это как?

— Вольпий рассказывал, — поясняет Антон, — что судьбы людей в сопряженных мирах переплетаются. Влюбленные находят друг друга, у них рождаются одни и те же дети. Невероятно, но факт. Та, кого вы считали своей мамой, нашла двойника Вольпия и в Москве! И у них в тот же день календаря появилась точно такая же девочка, как вы!..

— Елена, — тянет Михаэль и кивает. — Значит, где-то в Москве и мой двойник бродит?

— Наверняка, — отмечает писатель. — И ему, должно быть, пришлась бы по вкусу Елена. Только другая: та, что считает себя Элен. Если только его не коснулся один фактор, что строит разницу между мирами. Смерть.

— Ого! — я подпрыгиваю. Становится жутко, а воздух вокруг темнеет и густеет, будто вечер наступил. И уже не имеет значения, что меня воспитали чужие люди.

— Двойник Вольпия из Москвы ожидаемо попал в психолечебницу, — с горестью отмечает Антон. — Никто не верил, что он скачет между мирами. Долго он там не продержался: умер, едва вы, раммона, сказали первое слово.

— И что дальше? Что хотел Вольпий? Зачем эти загадки, ключи, тайны? Нельзя было сразу дочь найти и помочь? — Михаэль немного злится, ерзает на стуле и поглядывает на книжные полки.

— Так он и хотел сделать, — Антон разводит руками. — Но время не рассчитал. Да и Конторщики оказались не лыком шитыми. Перехватили они ненастоящую Элен по пути и в бордель кинули, чтоб несуществующий долг за брата отработала.

— Так жестоко поступили с будущей раммоной? — удивляюсь я. Его словам не хочется верить: от них больно, и грудь жжет. Разрывает, будто на частокол с высоты упала. Неправда это! Все неправда! Как я тогда оказалась девственницей?

— Они пришли к выводу, что Элен пуста, — замечает Антон. — Их лучшие специалисты сходились на этом. Но отпустить Элен восвояси никто не мог: надо же было иметь рычаг влияния на Вольпия. Потому, под предлогом отработки долга, ее бросили в самое позорное место города, надеясь выманить Вольпия из тени.

— Но он же знал, что будут за ней охотится?! — возмущается Михаэль. — Почему он не берег Элен? Почему не вытащил вовремя?

— Раньше мог бы, наверное, — говорит Антон в ответ. — Но не сейчас. Болезнь извела его.

— Извела? — привставая, переспрашивает Михаэль. — Вольпий жив?

— К сожалению, нет, — отрезает Антон. — Я к тому, что в последние годы он был очень слаб.

— Но что теперь? Элен не знает, как использовать дар. За нами охота Конторы.

— Я думаю, — писатель морщит лоб, — что для того он и устроил этот цирк. Чтобы дар Элен раскрылся, а вместе с ним усилились хитрость и ум, необходимые Сказочнику.

— Но он не раскрылся! — психует Михаэль. — Она в опасности из-за этих игр!

— Даже цветок не сразу раскрывается, — замечает Антон. — Всему нужно время.

— Тогда мы не будем вас перебивать и внимательно послушаем, — скалится улыбкой Михаэль и замолкает.

— Я работал на Вольпия пятнадцать лет, — говорит Антон, и его глаза становятся мрачными и злыми. Кажется, высверлит взором дыру в стене, прямо в морозную зиму. — Десять в Москве, после того, как нагрубил ему в Академии, и пять здесь, чтобы вернуть мою любимую и малыша.

— Кажется, у нашего Сказочника склонность к издевательству, — хмыкает Михаэль. — В книге вы о своей жизни рассказали.

— В каждом вымысле есть доля правды, — Антон пожимает плечом. Тянется к книжной полке и протягивает мне экземпляр своей книги. — Многие ответы на свои вопросы вы отыщете здесь, раммона.

Корешок выбит золотыми буквами, а на титульной обложке кожаная обертка с тисненым рисунком. На ощупь книга теплая и новая, но от нее веет чем-то особенным.

Открываю.

— Ваш отец велел вам прочитать ее от корки до корки, — произносит Антон. — Не я, заметьте.

Перелистываю страницы. Белоснежные, хрустящие и пахнут жженым деревом. А на внутренней стороне обложки странная шестеренка.

— Стой, — шепчет Михаэль, — смотри. Здесь алфавит. Попробуй свое имя набрать.

Дрожащей рукой я верчу шестеренку до щелчков. Елена. Потом — Элен. Даже твердый знак прибавляю в конце, на всякий случай. Ничего не происходит. Совершенно.

— Это не твое имя, — говорит Михаэль. — Попробуй «дочь». Помнишь загадку? Там было что-то про дар крови.

Дрожащими пальцами поворачиваю шестеренку. До щелчков, до ноющей боли под ногтями. И опускаю голову, когда снова ничего не происходит.

— Слишком просто, — говорю в никуда. — Он придумал трюк, который никогда не разгадала бы Контора. Значит, и мне он не по зубам.

— Вольпий? — предложил Михаэль. Но покачал головой. — Нет, тоже слишком просто. Кто передал тебе дар? — Смотрит на меня и кусает согнутый палец.

— Отец? — говорю неуверенно, и грудь наполняется колотым льдом.

— Мама.

— Откуда я знаю, как зовут ее в Московии? — я хмурю брови.

— Давай, хоть с чего-то начнем? — мягко подталкивает Михаэль.

Писатель улыбается и кивает.

— Надежда? — произношу я и снова кручу шестеренку. Холод металла под пальцами невыносим. И снова: хитрое устройство отвечает молчанием.

— А фамилия? Девичья.

— Арсеньева, — проговариваю полушепотом.

Михаэль целует меня в висок и шепчет в волосы:

— Пробуй. Все равно выбора у нас нет.

— Совсем как контрольный вопрос на электронных почтовых ящиках, — шепчу я, перемещая шестеренку в нужные позиции. Устройство щелкает и стонет, почти плачет. И, едва я выдаю последнюю букву, металлическое колесо отскакивает, чуть не ударив меня по подбородку.

Михаэль слабо стискивает ладони на моих плечах. Он понимает, как для меня это важно. Он знает, что это доказывает. Мой отец — Вольпий из этого мира.

Под шестеренкой — небольшое углубление. Внутри — что-то, завернутое в почтовую бумагу. Осторожно тяну пальцы, но прикоснуться боюсь.

В ладони падает ключ, а на его ушке болтается маленький клочок бумаги. Михаэль помогает развернуть и читает:

— Город греха, город свобод. Место, где сходится пламя и лед. Ключ проверни, в душу взгляни, тайну великую в доме найди.

И мои руки падают, как плети:

— Снова загадки. Сколько еще бегать вокруг да около?

Элен смотрит на ключ и качается. Я понимаю, о чем она думает. Ей надоело бегать. Да и мне надоело.

А еще хуже то, что, похоже, нам придется вернуться в Московию — потому что именно там средоточие похоти и разврата. Только какой дом и какую дверь нам нужно открыть? Что имел в виду Вольпий? И важно, что там нас ждет? Не будет ли это очередная ловушка?

— Нас поймают, — шепчет она, в конце концов, и роняет книгу. — Господи, чем Вольпий только думал! Писатель наклоняется и любовно прижимает к себе книгу.

— Ему лучше знать, — говорит он и поджимает губы. — Я тоже думал, что пятнадцать лет пробыл в рабстве, пока не понял, зачем все это нужно. Он научил меня всему: идти за своей мечтой, преодолевать себя, любить заново. А если точнее: быть собой.

— Нужно давать точные инструкции, потому что пока мы доберемся до нужного пункта — нас просто разорвут конторщики! Разве Сказочник не должен это учитывать? — я злюсь, потому что смотрится эта беготня, как игра в кошки-мышки. На-до-е-ло! И дед замешан, что огорчает больше всего. И что теперь? Снова на поезд? С ума сойти, как же я устал…

— Возьмите, — писатель протягивает книгу Элен. — Там есть ответы на все ваши вопросы. Ну, или почти на все.

Возвращаться к деду не хотелось, но выхода нет — без его помощи нам до Московии не добраться.

И мы выходим в снежные объятия зимы: обновленные, но не отдохнувшие. Элен прижимает к себе книгу. В ее глазах — пустота и тревога.

— Элен, а давай на сегодня забудем о погонях, о ключах, Вольпии и всех остальных? Давай просто побудем вдвоем?

Она жалобно смотрит из-под густых ресниц:

— Думаешь, они не найдут нас?

— Не сегодня, милая, — улыбаюсь для нее тепло, хотя на душе штормы и ураганы. Я хочу пообещать ей покой и защиту, но у меня нет такой власти. Я не умею пророчить. Не могу даже одежду сохранить. Если бы не ушел от деда, уже бы стал оборотнем высшего уровня. Но все было бы иначе. Возможно, и встреча с Элен не случилась бы. Или не зацепила бы меня так ярко. Как сейчас помню вкус морозной вишни на губах и первый поцелуй. Как девушка была испугана и ошарашена. Это невозможно забыть.

В карете едем молча. Элен кутается в пальто и прижимается ко мне. Мороз крепчает, а время неумолимо спешит к Новому году. Всего неделька осталась. Интересно, а как отмечают этот праздник в Москве?

— Скоро март, — будто читая мои мысли, говорит Элен. — В первых числах платить аренду… А я здесь. Что Элька подумает? Что я трусливо сбежала?

Улыбаюсь.

— Тебя правда волнует сейчас аренда? А я вот думаю, что хочу этот Новый год с тобой отмечать. Но тут бы выжить до конца февраля.

— Новый Год ведь уже прошел, — улыбается Элен. — И мне он принес такое волшебство, что и не поверить.

— Когда у вас отмечают? — выхожу из повозки и подаю руку.

— В ночь с тридцать первого декабря на первое января, — говорит Элен, спускаясь на заснеженную тропку.

— А у нас с приходом весны, — пропускаю Элен в дом и всматриваюсь в ее румянец.

— У вас и холода круче наших, — улыбается она, и морозная краснота поднимается к ее вискам.

— Мне не с чем сравнить, — мы поднимаемся по лестнице, и мне не хочется ничего, кроме как обнять Элен и не отпускать. В спальне сбрасываю свое пальто на комод.

— Я надеюсь, что ты увидишь наш мир, — Элен прижимается ко мне, и я замечаю, что она не выпускает из рук книгу. — Думаю, это можно устроить. Я поищу ответ здесь.

— Ты правда сейчас читать собираешься? — прищуриваюсь и приоткрываю дверь в спальню.

— На что это ты намекаешь? — Элен коварно ухмыляется и прижимается ко мне еще крепче.

— И вовсе не намекаю. Прямо говорю. Я хочу тебя.

От ее жаркого дыхания болит кожа, от прикосновений — стонут мышцы. Когда Элен поднимает глаза, я понимаю ее ответ без слов. И сминаю в объятиях еще крепче.

— Только если устала, говори, — шепчу и подхватываю губами аккуратное ушко. Прикусываю волосы, втягиваю ее сумасшедший запах. Бреду прикосновениями по шее к подбородку.

Страстный поцелуй тут же впечатывается в мои губы, а язык проникает в рот. Подразнив меня вдоволь, Элен отстраняется и усмехается:

— Разве похоже на то, что я устала?

— Тогда у меня к тебе предложение, — оттесняю ее к кровати. Она все еще в пальто. Румяная и горячая.

— Какое? — Элен вскидывает бровь и хохочет.

— Маленькое и безобидное, — нависаю, зажимая девушку между рук.

Почти не сопротивляюсь, когда Михаэль опрокидывает меня на постель. Пушистое покрывало комкается и сбивается вокруг, как свежий снег. С изумлением замечаю, что все еще держу книгу в руках.

— Нет-нет, ей не место в нашей постели, — смеется Михаэль и отодвигает ее на край.

Кладу ладони на его плечи, все еще холодные от февральского мороза. Скольжу по линии воротника, чуть проталкиваясь внутрь, и медленно расстегиваю верхние пуговицы. От Михаэля пахнет снегом. Зимними искрами на бесконечной белой глади. И вишней. Немного.

А, может быть, мне просто кажется.

— Помнишь, как все начиналось? — говорит он и помогает мне расстегнуть последнюю пуговицу пальто.

— Мне повезло, что судьба нас свела, — я улыбаюсь ему в губы и замечаю, как его глаза наполняются печалью, а лицо начинает меняться.

— Я так тебе и не сказал… — он отодвигается и замирает на краешке кровати. — Элен, дед послал меня выкупить девушку из борделя. Сказал, что это срочно, но я, — он оборачивается и смотрит на мою реакцию. Качает головой. — Я отказался. Не хотел играть в конторские игры. Просто пришел развлечься и спустить пар, но тут ты…

— Девушку? — то, что я слышу не укладывается в голове. Стряхиваю удивление, как капли дождевой воды, и проговариваю по слогам: — Ме-ня?

Он не отвечает, смотрит на свои сложенные на коленях руки и стискивает губы.

— Я тогда помог тебе, Элен, потому что сам принял решение. Я хочу, чтобы ты верила мне…

Подбираю под себя ноги и отворачиваюсь, откинувшись на кованую спинку. Боль и горечь, что нахлынули вместе с его словами, разрывают меня изнутри. Кусаю губы, чтобы не заплакать, и комкаю одеяло в кулаке. Значит, все не просто так было? Наша любовь, наша страсть, наше доверие?! То, что я считала подарком судьбы — чей-то мерзкий подлог?!

Разве я забыла о том, что у меня иначе не бывает?!

Мир крошится. Становится чужим, неведомым и плоским — будто нарисованным на альбомном листе серым грифелем. А я остаюсь в пустоте: холодной и безликой. Кричи о помощи — не докричишься.

— Элен, златовласка моя, хочешь закинь меня в самый темный мир навечно. Это в твоей власти, — Михаэль касается моего плеча. — Только не отдаляйся. Я ведь хотел, как лучше.

— Оставь меня, — шепчу я в ответ, и соль слез проливается в горло. Душа кричит внутри, и очень хочется кричать вместе с нею. До одурения и темноты в глазах. Лишь бы эту боль невыносимую выплюнуть.

Рука Михаэля срывается с плеча.

Он встает и идет к выходу.

— Да, все правильно, — говорит ровно и спокойно, будто его это вовсе не волнует. — Прости, что так получилось, — и распахивает дверь.

Я откидываюсь на постель и несколько минут гляжу слезящимися глазами в потолок, запоминая каждую трещинку. Потолок смотрит на меня: белый и безликий, а боль гложет изнутри. Сухожилия, кости, связки, но… не чувства. И от этого еще больнее. Тяжело смириться с тем, что стала разменной монетой в чужих играх. Что моими чувствами воспользовались. Что обманулась в который раз…

Стоп. Я так и буду лежать и плакать?! Не время раскисать! В конце концов, у меня на руках ключ в другой мир: ящик с загадками Вольпия и книга писателя, что побывал по обе стороны. Вытираю рукавом слезы и поправляю пальто. Застегиваю все пуговицы до единой. Стягиваю с кровати простыню и перехватываю свои сокровища в неаккуратный узел. Я должна бежать, как бы больно мне ни было. Бежать, пока они не воплотили свои планы. Бесполезно ждать солнца, если оно потухло.

Подхожу к окну, прижимая к груди заветный узел. Второй этаж: не так уж и высоко. Закрываю глаза и глотаю страх: я смогу. Снега вокруг очень много: и упаду мягко, и голову заморочу кому угодно. И охране, и конторщикам!

— Зачем через окно? — говорит Михаэль за спиной. — Дверь открыта. Никто тебя не станет здесь держать. Одно скажи. Что я сделал не так? Признался? Ты услышала меня или нет? Я отказался от предложения деда! От-ка-за-лся! И помог тебе за свои сбережения. Не ради выгоды, а ради тебя, — он отступает и открывает проход. — Знаешь? Иди! Я не держу. Просто не имею права. Я ведь кто? Волк на побегушках! Которого можно приласкать-приманить, когда будет выгодно, а потом выгнать, когда станет не нужен!

Михаэль бросает в меня обжигающий взгляд, полный разочарования. Не моргает и дышит тяжело сквозь зубы. Затем срывается и широким шагом уходит в ванную. Дверь захлопывается, как удар битой в железную бочку.

Что? Он еще и жертвой себя нарек? Да поглядите вы!

Ярость рвется наружу вместе со слезами. Давит и душит, отбирает дыхание, разрывает вдохи на пунктирные нити. Напряжением опускается по мышцам и заставляет пальцы сжаться в кулаки.

Не помня себя, я врываюсь в ванную. Выплевываю злость рычанием и накидываюсь на Михаэля с кулаками. Пусть почувствует хоть капельку моей боли! Сказать ничего не могу: слова украли слезы.

И он позволяет себя бить. Стоит, как истукан, и смотрит в пол. Только когда кулаки начинает саднить от ударов, он раскрывает руки и тянет к себе.

— Прости меня. Прости, Элен…

А я все молочу и молочу его кулаками. И кричу так, что стены сотрясаются. Слезы кажутся кислотой, разъедающей кожу. Глаза щиплет и дерет.

— Я люблю тебя, глупый! — выцеживаю я, когда слезы кончаются. Обнимаю его истерзанное тело. Мышцы стонут. — Как ты не понимаешь?!

— Понимаю… — шепчет и целует. Собирает губами влагу с щек и обнимает так, как никогда раньше. Отчаянно и жарко.

— Зачем скрывал? — срывается с губ между поцелуями. — Почему сразу правду не сказал?

— А ты бы приняла помощь, если бы знала все?

— А что бы мне оставалось делать? — я не нахожу иного ответа. — Лучше уж так, чем под тысячу мужчин…

— То есть под меня можно? — он застывает и сжимает губы.

— Можно, ведь я тебя люблю, — удивляюсь. — А разве… кхм… нельзя?

— Но тогда ведь не любила… Ты бы просто сбежала, — он неуверенно улыбается и заправляет мой локон за уши.

— Я бы… — запинаюсь, — подумала.

Он стирает капельку крови над губой и еще теплее улыбается.

— А говорят, что женщины слабые.

Осторожно целую его губы, собирая кровь языком:

— Прости меня.

— Нет, — он сводит брови и внезапно расцветает, — это ты меня прости.

Я обнимаю его: так крепко, как могу, и пальто падает с моих плеч на пол.

Хоть Элен и остывает, кажется, но я все равно чувствую напряжение. Оно забирается под кожу, как выводок пауков. Царапает, мучает, издевается. Я не могу найти этому объяснение и не знаю, как от него избавиться. Разве что…

Раздеваю Элен, разрывая на ней одежду. Толкаю к стене, почти впечатывая. Оседаем, увлеченные горячими поцелуями. Ловим дыхание друг друга, сгораем от желания. Мне нужна эта страсть, чтобы очиститься от темных мыслей. Ведь по сути я купил Элен для себя. Нет, не как куртизанку, хотя со стороны выглядеть может так… Это просто бред!

Рычу и нападаю на девушку, сваливая ее на пальто. Подставляю руки, чтобы не ударилась. Целую, кусаю губы, стискиваю грудь. Мне мало, мало! Она нужна мне вся и навсегда. Я не хочу терять Элен и не хочу, чтобы она была Сказочницей. Наверное, где-то в глубине души я верю, что у нее просто магический дар иллюзий, и Контора ошиблась. Но сегодня все встало на свои места. Дед, писатель, книга… Это невыносимо, но я должен ее отпустить. И я сделаю это.

Она царапает ногтями мои плечи, и я чувствую, как под тканью распускаются цветы ссадин. Срывает пуговицы на рубашке, освобождая меня от оков. Обвивает ногами, звенит пряжкой ремня и принимает меня прямо на полу. Выгибается со стоном и устремляется навстречу. Моя. Бесконечно моя. Настолько моя, что не хватает воздуха. Настолько, что разрывает грудь и качается потолок.

— Элен… — шепчу. Слова ломаются от напряжения. Пот собирается на коже и скользит под пальцами. Мы разогретые и сумасшедшие. Как одно целое.

Теряются все зажимы, падают ширмы. Я верю ей до самого дна. Так верю, что готов ждать тысячу лет. И сгорать каждую секунду от ее взглядов, крошиться от неловких, но справедливых ударов. И толчков. Крышу срывает. Сносит последнюю силу воли. Сцепляю зубы и рычу, сдавливая руками упругие ягодицы.

— Быстрее… прошу тебя… — выдавливаю и сжимаюсь до предела. Еще шаг, и меня просто разорвет на кусочки.

Она стискивает меня горячей плотью, размыкает губы отчаянным поцелуем и взрывается. Криками, дрожью, царапинами на моих плечах. Капельки пота ползут по спине между лопатками, а ее пальцы впиваются в кожу с каждым вздохом.

Сердце разгоняется до предела и колотится о ребра, как бешеная канарейка. В каждой клеточке тела пожар. Отчаянный, убийственный, все еще не находящий выхода.

Придавливаю Элен к полу всем своим весом. Меня подбрасывает вверх и выгибает дугой от яркой стрелы экстаза. Замираю от ритмичной пульсации и не могу удержать себя от крика. Он больше похож на волчий вой. Ловлю контроль за хвост, чтобы не надавить на Элен слишком сильно, чтобы не ранить вступившими когтями. Дышу, будто умираю в агонии. И когда волна жара отпускает, а волчья сущность успокаивается, перекатываюсь на спину и тяну ее за собой.

— Люблю. До неба и обратно. Тысячу раз. Миллион. Бесконечность. Я буду тебя ждать и верить в тебя, даже если уйдешь. Моя девочка. Моя Элен, — обнимаю ее и утыкаюсь губами в тонкую шею.

— Я возьму тебя с собой, — шепчет она и обнимает мои плечи. Касается губами взмокшей кожи. — Я найду способ. Иначе мне незачем будет жить.

Мы долго не можем уснуть. Будто это наша последняя ночь вдвоем. Будто Завтра не наступит, а Сегодня мы растратили все шансы на счастье. Столько страсти и столько боли в наших стонах и криках, что, я боюсь, содрогался весь дедов особняк. Но мне плевать. Пусть слушают, пусть осуждают или завидуют. Я хочу заживить все ее раны, хочу оставить после себя хоть кусочек, хоть пятнышко воспоминаний. Даже если мы разлучимся. А это произойдет, я почти уверен. Предчувствие жрет сердце и почти добирается до души. Скоро из той дыры сквозить будет, выдувать все, что у меня осталось важного.

— Мне кажется, мы должны вернуться в бордель, — говорит Элен, откидываясь на мое плечо. — Не зря Вольпий продал мне вино именно в тот момент, когда Элен была в борделе. Там разгадка и то, что мы должны найти.

— Да, я знаю. Еще у писателя это понял. Так паршиво стало тогда, передать не могу. Я не хочу туда возвращаться, но нужно, — темнота обнимает нас, и приятной усталостью наливаются мышцы. — Давай немного поспим? — я улыбаюсь и тянусь к ее губам. Шепчу, слегка касаясь сладкого рта: — Или можем продолжить…

Элен прижимается к моим губам крепким поцелуем, и мир снова переворачивается. Воспоминания спутываются клубком и становятся чужими. Кажется, что мы были всегда вместе…

— Думаю, — шепчет Элен, — нам лучше отдохнуть. Завтра — тяжелый день.

Дедов дирижабль причаливает к той самой вышке, с которой мы убегали в свое никуда. И время, будто по мановению волшебной палочки, отматывается обратно. Я снова представляю себе Виктора, разъяренных немых волков, Аврору в ее пышных одеяниях, что так похожа на квочку. И дрожь сковывает плечи, как похоронный саван.

Михаэль пожимает мне ладонь, целует в висок, но заметно, что волнуется. В мороз у него испарина на лице.

Спуск кажется вечностью, а толпа магов-помощников нагоняет на меня страх. Быть бойне. Быть драке. Контора просто так нас не выпустит отсюда.

Сообразить бы еще, что искать…

Все утро в дирижабле мы с Михаэлем штудировали книгу, но так ничего и не поняли. По сюжету главный герой возвратился в Московию, выпив заговоренное сказочником вино. Автор даже приводил начало заклинания, только вот конца мы не обнаружили, как ни листали. И, конечно же, я попробовала заговорить бутылку вина по тексту, что приводил автор: только это не привело ни к чему ровным счетом.

Бордель оказался закрыт. Наглухо. Даже заколочен. В снежном крошеве наши фигуры казались призрачными и мутными. Небо сегодня решило выдать весь зимний запас снежинок?

— Что же случилось? — я трогаю толстые доски, крест-накрест перекрывающие вход. — Они боятся? Неужели нас?

Михаэль отрывает одну из досок.

— Пожар был. Смотри, — и показывает пальцем на стену.

На цветном дереве расплывается рваная черная дыра с обугленными краями. Она похожа на жадный, голодный рот, раскрывшийся в предвкушении наживы. Я вздыхаю: вот и закончилось наше путешествие. Что теперь искать на пепелище? Мы и без того не понимали, что должны найти.

Из оцепенения меня выводит мелодичный звон и легкий толчок под пальто. Коробка Вольпия!

Распахиваю ее и замечаю, что один из запечатанных наглухо отсеков приоткрылся.

— Что там? — спрашивает Михаэль.

Я пожимаю плечом и достаю со дна коробки потрепанный листочек бумаги. Желтизна прочно впечаталась в него неровными пятнами, а края выглядят, будто обглоданные.

— Там же, где все начиналось, — читаю я задумчиво, — выход найдется, поверь! Там, где темно и печально есть потаенная дверь.

— Заходим, — решительно говорит Михаэль. — Нужно искать. Вольпий любитель загадок. Вспомни, какие у него механизмы в винном магазине, — он подает знак двум помощникам, и те выбивают остатки прочных досок.

Щепки цепляют одежду, мертвая зола оседает на ней черными кляксами. Разлом в стене похож на большой оскалившийся рот. Изнутри тянет пустотой и погибелью, и я долго собираюсь прежде, чем сделать шаг внутрь.

Выгорело все. Шикарные канделябры закоптились, и теперь валяются на полу. Роскошные плафоны керосинок расколоты на сотни осколков. Лестница вся прогорела: лишь кованые перила стоят нетронутыми.

— Элен, быстрее, — шепчет Михаэль. — Контора на хвосте, нам нужно успеть, — он тянет меня за локоть. — Где может быть неприметная дверь?

— В, — заикаюсь я от волнения, — в шкафу?

Несколько знаков сопровождающим, и они прочесывают все здание. Мы с Михаэлем смотрим наверх, где когда-то была моя комната. Там мы и встретились. И я знаю, что он помнит, как все начиналось.

— Роан Азар, — один из пареньков магов выбегает из бокового коридора. Прикрывает локтем нос и зовет за собой. — Вам нужно взглянуть.

Михаэль делает жест рукой и двигается за охранниками. Мне ничего не остается делать, как последовать за ним.

Коридоры покусаны пламенем. Куски обгоревших дорогих обоев свешиваются со стен уродливыми пластами. Штукатурка пучится и пускает трещины: того и гляди, шмякнется на голову.

Растрескавшиеся стены заканчиваются широким обугленным залом.

— Сюда, — зовет паренек. — Смотрите! — и тычет вперед пальцем.

Облицовочное лакированное дерево выело жаром, а из-за кусков черной закопченной стены выглядывает край металлической двери.

Я сглатываю. Дверь похожа на тайник, врезанный в стену, или на сейф. Возможно, Аврора хранила в нем договора или деньги. В этих выгоревших комнатах, пахнущих смертью и пеплом, я ощущаю себя разбитой и опустошенной. Будто меня саму в пламя бросили, и огненные языки неумолимо надвигаются.

— Элен, здесь фамильный герб, — говорит Михаэль. — Твоего отца.

Он достает платок из кармана и стирает копоть. Читает:

— Ответы внутри, ты только зайди…

— Зайди, зайди, — раздается голос сзади, и по позвоночнику взлетает разряд молнии. Голова звенит и гудит, словно по ней ударили чугунной сковородой. Нет ничего на свете хуже, чем слышать этот голос рядом. — А я тебя там замурую.

— Виктор, ты слишком самоуверен, — говорит спокойно Михаэль и поворачивается. Прячет меня за спиной. — Сам будешь муровать или своих шестерок позовешь? — и показывает на забежавших мужиков-шкафов. Наши маги рассыпаются по комнате, вижу, как готовятся к бою и ждут приказа.

— Вам ничего не даст эта дверь, — говорит Виктор, степенно оттаскивая свое жирное тело в толпу помощников. — Я уже побывал за нею. Хорошо уметь просчитывать соперника на шаг вперед.

Хлесткие удары сваливают нескольких наших ребят, другие нападают на одного амбала и зажимают его в углу.

Михаль впрыгивает в толпу и разъяренно впечатывает кулак второму «шкафу» в челюсть. Бросает на меня быстрый взгляд и мчится к Виктору.

Тот же и не думает убегать; лишь поглядывает на Михаэля со зловещей улыбкой и нарочито медленно поднимает руки. Серо-фиолетовые всполохи срываются с кончиков его пальцев и раскручиваются вокруг него плотной капсулой. Михаэль налетает на преграду и отдергивается, будто от раскаленного металла.

Один из дедовых вышибал подсекает Виктора крошечными камушком. Внутри защитной капсулы врага раскрывается алый цветок, и фиолетовый барьер растворяется в воздухе. Михаэль стремительно нападает и сбивает Виктора с ног, вколачивая его на полном ходу в стену.

Тот выкидывает вперед мощные руки-лапы и, оттолкнув, почти впечатывает Михаэля в землю.

Я стою с открытым ртом, оцепенев. Глазам своим не верю. И пошевелиться не могу: козни предающего тела.

Драка в стороне заканчивается нашей победой. Неповоротливые громилы, сидя, подпирают черную стену. У деда лучшие маги: быстрые и сильные. Один отряхивает ладони и бросает в Виктора серебристый порошок. Михаэль успевает отвернуться.

Защита Виктора рушится на глазах. Капсула пускает змеистые трещины и превращается в смрадный пепел. Черно-серый порошок летит на нас, выбивая из легких воздух, а Виктор с громким шлепком падает на пузо. По-пластунски расставляет руки и барахтается, как тонущий пловец. А мне неожиданно становится так смешно, что не могу удержаться. Оцепенение падает. Оков больше нет.

Я озираюсь и ищу что-то подходящее для своих коварных — нет, очень коварных — планов.

Михаэль нападет сверху, седлает Виктора и прижимает его к полу, надавив локтем на затылок.

— Тварь, говори, что ты знаешь!

А он в ответ лишь хохочет:

— Поздно, драный волчонок. Вы не найдете того, что ищете.

— А ты даже знаешь, что мы ищем? — Михаэль разбивает нос Виктору одним ударом. Тому приходится уткнуться в пол и зарычать. — Говори или не встанешь!

Виктор лишь пуще хохочет. Захлебывается кровью и смехом, и алые капли летят на черную сажу обгоревшего дерева:

— Попридержи кулачата. Убьешь меня — никогда и ни о чем не узнаешь. Отпусти девчонку, и мои люди тебя не тронут.

— Какие люди? Десяток мальчиков на побегушках? Ты смешон! Элен! — зовет меня Михаэль. — Начаруй ему полную обездвиженность. С одним условием: пока не скажет нам, что он знает — будет бревном валяться тут вечно! Пока крысы не сожрут его заживо.

Виктор усмехается окровавленными губами. И прежде, чем я успеваю схватить с пола горсть щепок и бросить в него, подпрыгивает, вырываясь из объятий Михаэля, и трансформируется в воздухе.

Паренек с артефактами, темноволосый дедов маг, выступает вперед и позволяет волку себя завалить. Разбивает о его острые зубы алый камушек, жертвуя своей рукой. Слышится мерзких хруст и вскрик. Виктор глотает кровавое облако магии, взвывает и отлетает назад. Скулит и прижимается к стене.

— Ты думаешь, дед меня с пустыми руками отправил? Совсем идиот? — говорит Михаэль и, отряхивая пальто от сажи, подает руку магу. — Цел?

Маг прижимает к себе окровавленную руку и деловито выравнивается, будто не чувствует боли. Кивок, и еще один, контрольный, артефакт летит в волка из его здоровой ладони.

— Михаэль, — в проходе появляется дед. Приставив острый кинжал к его шее, из-за спины оборотня лыбится Олег. Взгляд у старика спокойный и даже смешливый, будто он не боится смерти.

— Думали, что это все? — мямлит Олег слащаво. — А вот и нет. Сказочница наша. У вас нет артефакта, чтобы ее инициировать.

— Да и у вас его нет, — рычит неожиданно дед, хватает Олега за шиворот и выбрасывает его через себя. Поисковик летит плашмя на пол и со стоном скручивается у моих ног. — Прости, не удержался, — говорит дед Михаэлю и отряхивает светлое пальто. — От него дурно пахнет. А вот это было в кармане, — и передает внуку ключ. Смеется и щелкает пальцами: — Помнят руки.

Опомнившись, я рвусь к ним навстречу. Черпаю золу голыми руками и швыряю в наглую морду Олега:

— Ты похоронен заживо, ублюдок!

— Мощно! — приподнимает густую белую бровь дед Михаэля.

Олег лежит на спине, уставившись в потолок, и хватает ртом воздух. Виктор скулит в углу, все еще не вернувшись в облик человека. Алая дымка оседает на его шерсти кровавыми пятами.

Раненый паренек подбегает к нам ближе и быстро говорит:

— Раммон Алекс, нужно спешить. Виктор успел вызвать подмогу. Здесь скоро будет вся конторская братия.

Собираю ненависть в кучу. Виктор, что лежит пластом у стены, уже наполовину обратился. Страшные воспоминания прорастают пласт времени и обвивают шею. Как же я ненавижу его!

И прежде, чем уйти за дедом и его соратниками, хватаю горсть золы и швыряю в его разгоряченную рожу:

— Тебя насилуют все твои дружки! По очереди!

Он шипит проклятия, переворачивается и встает на четвереньки. Дальше я видеть не хочу, убегаю прочь и наслаждаюсь своей местью молча. Иногда быть всесильным так приятно, особенно, когда кто-то пытается станцевать на твоей слабости.

Дед с парой крепких магов выходит вперед.

— Хва… тайте! — раздается следом поросячий визг Виктора. — Хва-а…та-а… а-ай-те…

— Ааа, — жалобно стонет Олег в ответ. — Иииии!

Я оборачиваюсь, но Михаэль тут же тянет меня за рукав.

— Вольпий спрятал амулет в подвале, — шепчет дед. — Тот самый. Главный.

Мужчины вышибают дверь. Темная лестница зазывает нас в глубину борделя. Мне страшно до остановки дыхания, но Михаэль настойчиво тянет за собой. Темнота уплотняется и обрывается легкой синевой впереди.

На тупиковой стене знакомый механизм: он похож на тот, что мы видели в винном магазине. Дед уверенно подходит ближе, несколько щелчков оглушают меня на миг. Затем стена перестраивается, трубы, как змеи, уползают вверх и в стороны, и мы оказываемся в широкой глухой комнате с одиноким постаментом по центру.

— Ставь сюда коробку, — говорит дед со знанием дела. Я слушаюсь. Дерево к дереву. Щелчок, и шкатулка уходит вниз, а в стороны выезжают четыре пластины с замочными скважинами.

— Три ключа у нас есть, — говорю я шепотом. — А четвертый?

— Кто-то больно громко орал, что мы не сможем получить амулет, — усмехается Михаэль.

— Нужно вернуться, — говорю я тихо. — Мы без этого ключа не справимся.

Он подает знак магу, что оглушал Виктора артефактами. Его ладонь уже зажила, я успеваю только приподнять брови от удивления.

— У Виктора должен быть ключ, — говорит Михаэль и кивает в сторону.

— Сейчас сделаем, — парень тут же исчезает на ступеньках, оставляя после себя ровную цепочку шумных шагов.

— Он не справится один, — я рвусь следом. Выхожу на темную лестницу, где мы сидели с Олегом, когда Аврора наказала меня, и страх берет за горло. Удушье становится невыносимым: разрывает и кружит, почти уничтожает.

— Куда ты? — сердится Михаэль и тянет меня назад. — Маг последней степени не справится? Элен! Рванула, будто у тебя десять жизней!

Паренек возвращается, бежит по ступенькам навстречу и смеется.

— Вот умора этот Виктор! — и держится за живот. — Но дамам на это лучше не смотреть, — маг протягивает нам ключ. — Это искали?

Михаэль перехватывает ключ и протягивает его мне. А у меня руки трясутся. Что, если это наши последние мгновения вместе. Что, если тайник откроется, и вымышленный мир рассыплется на осколки, разделив нас навеки?! Дома у деда, правда, осталось заговоренное вино, но мы пили его, и магия не сработала.

— Чего ты ждешь? — подначивает дед.

Тяну ладонь и касаюсь холодного металла.

Михаэль смотрит в глаза. Пронзительно долго.

— Мы встретимся, ты только верь, — говорит одними губами.

— Тогда помоги мне, — я протягиваю ему ключ.

Он перехватывает мои пальцы, нежно проводит по косточкам и отходит к постаменту.

— Вместе?

Я киваю и пытаюсь изобразить на лице улыбку. Получается фальшиво: слезы подступают все ближе. Осторожно кладу ладонь на холодный металл и позволяю Михаэлю накрыть ее своей.

Первый ключ после поворота защелкивается и почти наполовину исчезает в скважине. По центру постамента с гудением переключается одна часть сегмента.

Второй и третий — то же самое, но с другой стороны.

На четвертом замирает и Михаэль. Чувствую, что его мышцы под пальцами натягиваются, как струны. Он чуть наклоняется, целует в губы и тихо говорит:

— Люблю, — и проворачивает последний ключ.

Холодный металл застревает в скважине, и Михаэль отдергивает руку. Я тщетно пытаюсь провернуть ключ в замке, и мои пальцы трясутся, как в ритуальном танце. Ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он не подошел. Пусть от Конторы всю жизнь бегать буду — пусть! Но с ним. С самым дорогим, плечо к плечу.

Михаэль касается моей ладони и нажимает. Ключ уходит в щель и, наконец, проворачивается.

Выступы со скважинами стремительно уходят в стены. Под темным потолком что-то шуршит и поскрипывает, и песок ржавчины сыплется в наши волосы. А потом, будто мертвая птица, к ногам падает бумажный конверт: толстый и тяжелый.

Михаэль разрывает завязку и раскрывает скрученный желтоватый лист. Я замечаю, как дрожат его руки.

— Карта? — выдыхает он, и кажется, что рухнет сейчас от усталости.

— Поспешите, — заглядывает через плечо дед. — Это место, — он тычет в точку, что застряла между паутин улиц, пятен деревьев и застыла кровавой кляксой на холме, — недалеко отсюда. Из борделя минут пять быстрым шагом. Скорее, Михаэль! Я задержу Виктора и его собачку.

— Стой, — я перехватываю карту и переворачиваю ее обратной стороной. По желтоватому потрепанному листку бегут неровные буквы. — Это вторая часть заклинания! Того, что начиналось в книге. Нам нужно вино.

— Коньяк подойдет? — дед вытаскивает из-за пазухи небольшую флягу и протягивает мне. На вопросительный взгляд Михаэля пожимает плечом. — Ну, иногда жажда мучает старика.

— Я надеюсь, — шепчу я. Открываю пробку, подношу сосуд к самым губам и нашептываю над ароматной жидкостью слова, что уже знаю наизусть:

— Ты, вино, подобно крови, наполняешь грудь любовью, ты сердца соединяешь и Вселенные меняешь…

О, черт! Коньяк! Коньяк, а не вино! Не сработает…

Отбираю у Михаэля карту и поворачиваю обратной стороной. Говорю очень тихо, чтобы никто не слышал:

— Сбрось невидимые стены и открой врата Вселенных. Остывая на губах, на ту сторону отправь… Михаэля Азара!

А он смотрит на меня и не понимает, что я делаю. Мне кажется, что его глаза блестят от слез, а на губах в мягкой улыбке чудится печаль.

— Захотелось выпить на дорожку? — говорит он и подает руку. — Скорее, нам нужно бежать. Спасибо, дедушка, — он поворачивается к раммону. — Еще свидимся. Спасибо за помощь.

— Не пропадай, внук, — дед хлопает его по плечу и немного отступает, подает знак двум магам идти с нами.

На бегу я вкладываю дедову фляжку в карман пальто Михаэля:

— Это для тебя, — проговариваю с тоской и едва сдерживаю слезы. — Выпей, когда будешь сильно скучать обо мне.

Он сглатывает и коротко кивает.

— Вперед!

Мы мчимся подворотнями и почти вылетаем в густой подлесок. Издали слышатся голоса, шаги, грохот. Михаэль принюхивается и шипит:

— Нужно быстрее! Они уже здесь! Их много!

Я вглядываюсь в карту на бегу. Кажется, мы не сбились с пути: не успели. Красная линия змеится проулками и убегает в лес, как кровавая речка. Впереди четко обозначен холм, а у его подножия — жирный крест. Что это, интересно?

— Да я эту шлюшку… — слышится позади рык Виктора, перебитый одышкой, — заставлю все повторить!

— Элен, — шепчет порывисто Михаэль, — бежим! Мне их не одолеть, ты должна найти способ переместиться! Прошу тебя!

Я вздыхаю. Ни вина, ни даже коньяка больше нет. Два мага, оставшиеся позади, вряд ли сдержат напирающую рать Конторы. Единственный ответ — крест у подножия холма. Красный, как кровь, и вычерченный нарочито жирно.

Мы несемся подлеском, путая следы, и ноги вязнут в подтаявшем снегу. Холодная жижа наполняет ботинки. Низ пальто обмок так, что хоть отжимай! И бежать с каждым шагом все тяжелее: вот-вот носом вниз свалимся. И тогда точно — все.

Впереди, в переплетениях голых веток, высится холм. Он похож на уснувшего под снежным покрывалом медведя.

— Здесь, — говорю я. — Он что-то спрятал тут.

Дыхание жжется, но мы несемся вперед и замираем возле валуна, размером с крупного медведя.

— Вольпий — шутник, однако, — говорит Михаэль и жестом просит меня отодвинуться. — Как бы ты одна это прошла! Был бы он жив, я бы его лично придушил бы.

Я вижу, как вспыхивают огнем волчьи глаза. Михаэль рычит и толкает камень плечом. Воет от боли сквозь зубы, но камень поддается и смещается в сторону.

А я лишь диву даюсь. В мокрой земле вырыт небольшой тайник. Стенки его укреплены щепой и дерном, а в самой глубине переливается кроваво-алый камень на шнурке.

Я склоняюсь и сжимаю пальцы. Руке тут же становится горячо. На гладко-огненной поверхности — гравировка. Одно только слово. И я знаю, что если произнесу его, наступит конец.

Конторщики появляются на пригорке, и Михаэль тянет меня в сторону. Мы бежим через лес, задыхаемся, спотыкаемся.

— Скорее, Элен, — торопит Михаэль и подталкивает меня в спину. — Еще немного!

— Я не могу! — выкрикиваю сквозь одышку. — Больше нет сил!

Сил действительно нет. Ноги подкашиваются. Одежда давно изодрана мерзкими колючками, а обувь пропиталась талой водой.

Лес внезапно расступается, и мы оказываемся на краю обрыва.

Михаэль говорит мне, чтобы я уходила, чтобы спасалась. Я отвечаю, сама не понимаю, что лепечу, и плачу. А он шепчет, что любит и отстраняется. Я знаю, что каждый его шаг — длиной в вечность, и не могу ничего сделать. Мы расстаемся. То, чего боялась больше всего, случилось.

— Я люблю тебя. А теперь беги! И ни о чем не жалей, — бросает Михаэль и трансформируется.

Чтобы спасти его, у меня остался один шанс. Выбор, что разлучит нас навсегда. Гляжу на амулет в ладони и, глотая слезы, шепчу:

— Сказке конец!

Камень в ладони становится еще горячее. Кажется, что кровь закипает под кожей там, где он ее касается. Где-то внизу слышатся звуки борьбы, хруст веток и плеск подтаявшей жижи, но они доносятся словно через толстое стекло. А передо мной — каменное ущелье, на дне которого спит смерть. Краски смазываются, запахи уносит ветер. Я больше не принадлежу этому миру.

Эйфория проникает в кровь и подхватывает меня в полет. То ли взлетаю, то ли падаю. Уже не вижу ничего, кроме блаженных вспышек белизны: ослепительной и яркой. Уже не чувствую ничего, кроме бесконечной радости.

И любви. Бесконечной. Найденной… и потерянной.

Белизна разъедает меня до костей. Вливается внутрь. Забирает сознание и выворачивает наизнанку. И я плаваю в небытии, пока меня не вырывает обратно знакомый голос:

— Лена! Ты меня слышишь?

Я знаю, что этот прыжок в никуда последний. Но ради ее жизни я готов рискнуть собственной шкурой. И не одной.

Драка неожиданно обрывается, не успев толком начаться. Конторщики замирают, отступают, стоит Элен рухнуть на землю.

Дед подает мне мое пальто, благо я успел его скинуть перед тем, как в волка превратиться, и качает головой. Я вижу в его глазах сопереживание и сочувствие. Хочется закричать, чтобы не жалели меня, но я сцепляю до боли зубы и опускаю глаза. Я был счастлив, был любим. Разве можно об этом жалеть?

Протискиваюсь сквозь толпу и всматриваюсь в любимые, но теперь чужие глаза. Она ушла в тот мир. Моя Сказочница. Моя Элен.

— Где я? — испуганно шепчет девушка, широко распахнув морозно-синие глаза. Она позволяет себя поднять. И она все еще пахнет моей любовью, моими прикосновениями и поцелуями. От этого так тоскливо и больно, что меня почти не держат ноги. Не падаю только потому что примораживаю себя на месте, натурально вырываю из души чувства. Зачем, не знаю… Просто чтобы жить дальше и верить, что когда-то, где-то, может быть…

Я ухожу. Как только понимаю, что девушке ничего не угрожает. Просто разворачиваюсь и иду прочь. Дед не оставит настоящую Элен, он обязательно поможет. В ней нет магии, что манила Контору, нет великой силы, способной преодолевать пространства. Война окончена, расходимся, голодные волчата.

Я бреду снежными полями босой и не чувствую холода. Я жив, но мертв. Знаю, что другого выхода не было, но мне все равно так кисло, что не передать словами. Когда она сможет найти способ вернуться? Да никогда, потому что наш мир для нее — смерть или вечный плен. Контора затаится на время, пока дед жив, а потом все равно поднимет охоту. Власть имущие никогда не успокоятся, и Элен будет бегать всю жизнь, как и ее отец — Вольпий. Я не смогу защитить свою любимую, я бессилен.

Как попал на дирижабль, не помню. Слышал голоса, потом ломало все тело, потом меня тащили. Приоткрыл тяжелые веки, когда мы оказались в небе. Плевать. Захлопнул их обратно и проспал всю дорогу. Меня мутило во сне, кидало из угла в угол, рвало, будто я отравился, а потом пришла успокоительная темнота. Такая тихая и ледяная, что, открыв глаза в нашей с Элен комнате в дедовом особняке, я ловлю себя на мысли, что хочу одного — у-ме-реть. Но я обещал ждать. Сколько бы ни пришлось. Даже если сотни лет.

— Хватит валяться, Михаэль, — ворчит дед и ставит передо мной небольшой переносной столик. — Свет клином сошелся?

Я поднимаю на него горячий взгляд, и он показывает раскрытые ладони.

— Я понимаю. Просто… — он поджимает старческие губы и отводит взгляд. — Годы идут, я не вечный, а хотелось бы еще внуков увидеть.

— Ты знаешь, что это невозможно, — говорю охрипшим голосом. Лоб горит, а мышцы скручивает, будто я в стиральной машинке побывал.

— Ну, ты супчик поешь, а там чем-то займемся. Не будешь же вечно в постели валяться. А то вдруг вернется благоверная, а ты как бегемот тут разлегся и ждешь Вселенской справедливости.

— Умеешь ты, дед, успокоить, — ворчу, но улыбаюсь. Он прав. Просто нужно пытаться идти дальше, как шел, когда жена мне изменила… Ведь больно было не меньше, хотя сейчас нечто другое.

Еще несколько дней прихожу в себя после затяжного воспаления. А говорят, что, как на собаке заживает… Как оказалось, не всегда.

К Новому году снег сходит, и на траве пробиваются первые подснежники. Холод смягчается, ветра меняются, и приятно веет весной. Только меня она не радует.

Дед взялся за меня серьезно: решил из волка первой степени магистра сделать. Говорит, что умирать не пойдет, пока не выполнит все свои обязательства. А я теперь учусь и боюсь, что и он меня бросит.

После небольшого праздничного застолья дед и прислуга разбредаются по комнатам, а я сижу в кухне и таращусь на забитый едой стол. Не лезет ничего в горло, встает поперек и давит, давит, давит…

Швыряю в психах стакан с вином об стену и опускаю лицо на ладони. Веду руки выше, будто снять печальную маску хочу. Рву волосы, но легче не становится. Я нуждаюсь в Элен, как в воздухе.

Залпом пью вино из горла, колочу остаток в бутылке и понимаю, что мне мало. Но дед будто предусмотрел — попрятал все спиртное, да и гонял меня с учебой не просто так. Коварно пытался отвлечь.

Последний глоток остался в кармане пальто, я к нему не прикасался. От одежды все еще пахло моей Элен.

Бреду наверх, тащу с вешалки одежду, скидываю что-то с комода, морщусь от шквального хруста. Да, моя жизнь трещит по швам, бьется вдребезги, как эта старая ваза. Плевать.

Стекаю вниз и откидываюсь на стену затылком, до ослепительной боли, и пью за нас с Элен. Знаю, что завтра встану и пойду снова, но сейчас так — хочу просто на секунду забыться беспробудным сном. За эту жуткую неделю в одиночестве я поспал от силы несколько часов. Как держался — до сих пор не знаю.

Дедушкина фляга приятно ложится в ладонь, горячий напиток обжигает. Влага застилает глаза, и под сердцем жмет, будто ядовитая змея скрутилась. Отпускаю все: и слезы, и крик, и вой. Я хочу к ней, но миры преодолевать не умею, потому остается только пить.

— За нас, Элен! До встречи, моя любовь!

Отключаюсь я быстро, а просыпаюсь в одежде на скомканной кровати. Один. И тут я вспоминаю одну важную вещь.

Бегу, спотыкаясь и даже не приводя себя в порядок, к деду в комнату.

— Куда ты ее дел?

— Кого?

— Элен!

Он трет глаза и ведет рукой в сторону.

— Так ты сказал, чтобы я не приводил девушку сюда. Чтобы тебе больно не было. Я ее в загородном доме и поселил. А что за пожар?

— Нет пожара! Я должен кое-что проверить. Дед, быстрее! — тяну его на себя, а он кряхтит и упирается.

— Ну, нет… Приведи себя в порядок и объясни мне, что происходит.

И когда я ему рассказываю, он срывается с места и сам вылетает из комнаты.

— Поехали! Сейчас выясним!

Дорога занимает несколько часов. Я не нахожу себе места, потому что не знаю, что буду делать дальше. А если… А как… Невыносимо думать.

Дедов лекарь как раз наблюдал за Элен: после перемещения у нее было нервное расстройство.

И этим утром он встретил нас первым. Красный и взволнованный он выходит на крыльцо и чеканит:

— Вызвал акушерку. Она сейчас осматривает девушку, — обращается к деду.

Я не могу ждать, меня трясет от осознания, что я могу потерять, если отвернусь от этой девушки. Люблю другую, да, но ребенок ведь может быть. И он — наш… Общий. А Элен может никогда не узнать о его существовании. Горькая правда жизни. Я должен быть уверен!

Дородная женщина выходит из спальни и прикрывает за собой дверь.

— Что там? — я подлетаю и трясу ее за плечи. — Она беременна? — голос рвется на куски.

Женщина поджимает губы. Скорбит? Жалеет? Я запутался. Голова от хмеля, как чурбан. Тошнота стоит под горлом, а от резких движений меня ведет.

— К сожалению, у нее не будет ребеночка сейчас, но она зрелая, крепкая женщина. У вас все получится! — выдает акушерка на духу, а я готов ее расцеловать, да только у меня темнеет в глазах, будто кто-то по затылку грохнул. Цепляюсь за стену и сползаю на пол.

— Вы в порядке?

Нет. Я не в порядке. Я просто хочу умереть, а не могу, потому что дал слово ждать. И я буду ждать.

С этими мыслями погружаюсь в плотный и беспросветный мрак.

— Лена! Ты меня слышишь?

Склонившееся надо мной лицо кажется знакомым. Темные локоны, острые скулы и нежно-игривая усмешка, которая может и заставить отдать последние гроши, и указать, где твое место.

— Элька? — бормочу сквозь слезы, а сама ни черта не понимаю. — Это ты?

— Это я у тебя должна спрашивать, — лицо недовольно хмурится. — Это точно ты, Лена? Позавчера ты называла меня дурацким именем Эвира и отсылала в бордель на заработки.

— Кажется, все прошло, — я заправляю растрепанные волосы за ухо, незаметно прячу камень за пазуху и поднимаюсь на кровати. И тут же, по бледно-голубым стенам, выложенным плиткой, и решеткам на реках понимаю: я не дома.

Вот попала так попала. Хуже и быть не может. Михаэль — за завесой, борется с Конторой, и неизвестно, справится ли, а я вернулась вовсе не туда, куда хотела. Достать чернил и плакать.

— Я знала! Знала, что новый препарат сработает! — Элька кидается обнимать меня. — Евгений Николаевич сказал, что такое бывает. И от стресса тоже! Господи, если б я только могла подумать, до чего тебя доведу!

Она лезет ко мне со своими объятиями, но я по-прежнему не понимаю, что происходит.

— Это что, психушка? — произношу, задумавшись.

— Не совсем, — выдавливает Элька смущенно. — Это частная клиника «Изумруд», специализирующаяся на наркологии и психиатрии. Вадик здесь начмед, ты же знаешь. Он согласился тебя в порядок привести без этих губительных формальностей, вроде постановки на учет.

— Вадик? — вот здесь я окончательно начинаю понимать, что многое изменилось. — Что за зверь?

— Вадим. Фато, — Элька неожиданно становится серьезной. — Мой муж. Правду говорят, что эти колеса память отбивают. Ну, ничего. Главное, что ты себя вспомнила. Значит, идешь на поправку.

Я аж подпрыгиваю на кровати. Многое же изменилось в Москве. Роан Фато — Элькин муж? Вот это новости! Кажется, мне придется завести дневник!

— Я хочу уйти отсюда, — говорю настойчиво. Камень под бельем предательски греет кожу.

— Лен, еще хоть недельку, — шепчет Элька заговорщицки. — Пока не оправишься.

— Денег нет тут неделю кантоваться, — я дергаюсь и отпихиваю подругу от себя. — А в кредиты снова лезть не хочется.

Встаю. Пол под ногами проминается, будто поролон. Не чувствую своего веса: качает. Кажется, один порыв ветра — и опрокинусь навзничь. Голова тяжелая и непривычно-чугунная, а мысли приходят медленно и лениво.

Знатно же полечили меня!

— Какие кредиты? У тебя и денег нет? — хмыкает Элька. Издевается, не иначе.

— Эль, — отвечаю спокойно. — Или я сейчас еду домой, или я за себя не ручаюсь.

— Лен, — голос Эльки становится приторно-ласковым. Она подходит ближе. Аромат ее духов меня душит. — Пережди еще хотя бы ночку. Умоляю. Тебе опасно домой возвращаться. С твоей-то наследственностью.

Стоп! Что за…

— У меня прекрасная генетика, — бросаю на Эльку озлобленный взгляд.

— Я не сомневаюсь, — оправдывается Элька. — Говорят, Эйнштейн тоже был… Ой, ну ладно. Всего одну ночь, Лен. Хорошо?

Ее слова вплывают в мою голову разрушающей волной. Мощной цунами, что сметает камни, крошит прибрежные деревни, уносит в море лодки и людей… Хорошо… Хорошо… Хорошо…

Я не могу уснуть этой ночью. Мягкий матрац превращается в иглистый плацдарм, подшитое к нему одеяло — видимо, чтоб не повесилась на нем — липкой паутиной. Думаю только о Михаэле, и сердце рвется на лоскуты. Что мы наделали? Зачем я вернулась? Зачем разрубила нас по живому?..

Знаю одно: лучше б осталась там. Вечно скрывалась бы от Конторы, пряталась бы, где невозможно укрыться, искала бы каждый день новую дорогу… и находила бы! Лишь бы рядом был он и подсказывал, когда голова не хочет думать. И поддерживал, когда силы покидают…

Утром я пишу расписку о нежелании продолжать платное лечение и получаю назад свой паспорт. И едва не падаю в обморок, открыв первую страницу. Даже готова порвать его, вернуться обратно в палату и лежать в простынях, покуда мир не станет таким, как прежде.

— Бергер Елена Вольпиевна? — я поворачиваю документ так и сяк, надеясь, что зловещие буквы выцветут или рассыпятся.

— Что-то не так? — администратор поднимает на меня глаза.

— Я здорова, — отрезаю.

— Вы все так говорите.

Смотрит, будто на умалишенную. Что ж, я такая и есть, пора смириться.

— На машине тебе нельзя, — шепчет Элька, выводя меня к воротам клиники. — Получше станет — пригонишь, ничего с ней здесь не случится.

Я уже не удивляюсь. Лишь усмехаюсь мысленно: а у меня, оказывается, еще и машина есть? Железный конь на проверку оказывается Ниссаном Террано черного цвета: точно таким же, как я продала несколько лет назад, дабы кредиты растущие покрыть. И с тем же номером. Словно не уезжала от меня моя любимая машина, не служила другому хозяину, не пылилась в чужом гараже.

Будто запамятовав, выуживаю из сумочки водительские права. Та же дата получения, то же фото, но… Бергер Елена Вольпиевна. Все поменялось слишком радикально.

— Мама твоя звонила, — подытоживает Элька, отдавая мне сотовый. — Беспокоится за тебя.

— Ага, — бурчу я. — Как же: беспокоится она…

Элька вызывает такси и сразу оплачивает дорогу. С облегчением выдыхаю, подметив, что водитель гонит в Красногорск, на знакомую улицу. Но все же заглядываю в паспорт, на страницу прописки. И вот невидаль! Мне принадлежит не моя квартира, а соседняя!

Странная игра вероятностей даже начинает мне нравиться. Когда жизнь преподносит весьма неожиданные сюрпризы, нужно быть начеку. Надежда теплится в груди: вдруг дома меня ждет Михаэль? Вдруг откроет дверь, пригласит войти, встретит разжаренным мясом, бокалом вишневого вина и самым сладким поцелуем?

Я думаю об этом, пока поднимаюсь в лифте. Пока поворачиваю ключ в скважине чужой квартиры… И лишь когда натыкаюсь на знакомую запыленную пустоту, надежды рушатся воздушным замком. Проклятое одиночество осталось со мной… Мой пуховик так и валяется на полу, знакомый шкаф, как и прежде, сияет зеркалом, кровать незаправлена… Некоторые вещи остаются неизменными при любых обстоятельствах.

В моей новой квартире знакомая мебель, три почти пустые комнаты и роскошный балкон с панорамным видом. В кухне, что почти неотличима от прежней, на столе красуется неприконченная бутыль. И алая лужица на скатерти, по форме похожая на сердце. На мое окровавленное, изорванное сердце.

Ветер лупится в стену, зловеще гудя о панорамное балконное стекло. Свистит в щели неприкрытой форточки, словно напевая реквием кончившейся сказке. И лишь тогда я начинаю плакать.

К концу февраля я почти вжилась в новую роль. Я с удивлением обнаружила, что со всех совместных фотографий исчез Олег, что в пустой половинке моего шкафа живут красивые наряды, что у моей мамы никогда не было сожителя Виктора и сына Арсения. Однако, мой магазин корейской косметики, что с треском обанкротился пять лет назад — тот самый, из-за которого мне пришлось продавать машину — процветает и приносит прибыль аж с четырех точек. Помимо того, я оказалась владелицей нежилого помещения в центре Москвы, недалеко от того места, где мы с Элькой снимали помещение под магазин. Вполне ожидаемо оно оказалось бывшим магазином крафтовых вин, в котором я и купила «Страшную сказку» в тот злополучный вечер, с огромным складом винопродукции. Только вот незадача: о существовании магазинчика Вольпия никто не помнил. А когда я спрашивала, что было на этом месте раньше, все лишь руками разводили.

Надо мной будто загорелась счастливая звезда. Только вот она не нужна мне без Михаэля.

Я думала о нем каждое одинокое утро. Каждую темную ночь и каждый серый день. Вспоминала его разноцветные глаза, сладкие поцелуи и сводящие с ума объятия. И понимала: все отдам, лишь бы пришел. Лишь бы воссоединил наше разорванное целое.

Все документы и лицензии для того, чтобы начать винный бизнес, оказались у меня на руках. Откуда они взялись — вопроса уже не возникало. Я просто решила, что должна. Ради нас. Отчего-то в груди теплилось и не угасало чувство, что он найдет меня там. Придет, подобно новому рассвету, и…

И вот, я завершаю последние штрихи перед началом торговли. Расставляю напитки по деревянным полочкам, украшаю стены и созваниваюсь с поставщиками. И даже не слышу, как скрипит дверь.

— Магазин не работает, — проговариваю я и поднимаю глаза. И тут же ловлю на себе взгляд настоящего хищника. Такой знакомый… и в то же время иной. Голубоглазый…

Сердце ударяется о ребра и заходится ноющей болью. К глазам подступают слезы. Будто я гуляла по знакомой улице и неожиданно забыла, куда иду и зачем… Михаэль это? Или не Михаэль?

— Очень нужно, — произносит он, и иллюзия рушится, как раздавленный муравейник. — Пожалуйста.

— Продажи еще не открыты! Приходите на следующей неделе!

— Умоляю, красавица, — двойник подходит ближе, и я замечаю, как трясутся его руки.

Отступаю за прилавок, готовая расплакаться. Это самая злая шутка судьбы. Мой Михаэль в этом добром, приветливом мире — обычный алкоголик, что готов пренебречь правилами приличия, дабы нализаться!

— Михаэль… — выдавливаю я через силу, и тошнота подступает к горлу.

— Михаил. Мы знакомы? — поправляет мужчина и вскидывает бровь.

— Учились вместе, — начинаю я врать. — Только вот фамилию твою забыла.

— Азаров, — отвечает Михаил. — Вот и хорошо, что встретились. Налей старому другу… как тебя?

— Лена.

Достаю из-под прилавка бутылку и старый граненый стакан. Плещу на дно алые капли.

— Как же ты до такой жизни докатился? — с сожалением спрашиваю я. — Ми-и-иша?

— А так. — Он отпивает глоток и морщится. — Наглости и деловой хватки, как у тебя, у меня нет, с людьми общаться тоже не умею, вот и пришлось пропадать со своим дипломом инженера. Мои изобретения никому не нужны. Жена умерла. Вот и остался я один, без денег и возможностей, никому не нужный и злой, как волк.

С сочувствием оглядываю Михаила. Он одет чисто и аккуратно, выбрит под самое не хочу и, пожалуй, слишком ухожен для пьющего и одинокого мужчины.

— Знаешь, Лен, — он допивает вино и пристально смотрит на меня. И под этим взором хочется врасти в стену. Спрятаться под пластами дерева, как куколка, и никогда оттуда не выколупываться. — Я иногда мечтаю о том, что проснусь в другом мире. Там, где моему таланту и способностям найдется достойное применение. В этом мире я уже все потерял.

Я зеваю. Как же он похож на меня прежнюю! На Березину Елену Александровну, жизнь которой рушилась со скоростью лавины. На неудачливую предпринимательницу, что однажды пришла к Сказочнику, как пришел он сейчас. И я точно знаю: я могу помочь его беде. Сейчас. Мы оба можем найти путь к своему счастью.

— И, возможно, где-то там живет моя любимая, — на губах Михаила расцветает пьяная улыбка. — Она похожа на тебя, Ле-ена. Только, извини уж, чуть стройнее.

— Умеешь ты делать комплименты, — бурчу я.

Отбираю у Михаила стакан и отворачиваюсь, наполняя его. Рубиновая жидкость сползает по стенкам ароматными каплями. Пусть я пойду против всех богов — пусть! Главное, что нам обоим будет лучше от этого.

Едва слышно я нашептываю заклинание над вином. Сжимаю в ладони нагревающийся камушек Вольпия и понимаю: получилось. Осталось лишь угостить гостя напитком его мечты…

Уходим из магазина поздно: дел перед открытием невпроворот. Запираем дверь, опускаем ставни, и Москва принимает нас в свои объятия. Ночные огни манят и зовут, но куда? В пропасть или к счастью?..

Выходим на заснеженное крыльцо, хрустя подтаявшим настом. Михаил пьян и счастлив, напевает себе под нос что-то из репертуара «Алисы».

— Поехали ко мне, — говорю я настойчиво. — Отоспишься.

Он не возражает, и я затаскиваю его в свою машину и пристегиваю его к переднему сидению.

Заледеневшая Москва оттаивает. Ночь сморозила первые ручьи, и теперь они несутся по краям дороги ледяными стрелами. На березовых ветвях — ледяная глазурь, и кажется, что ночь прошита люрексом.

В дороге Михаил засыпает.

Торможу авто возле дома и сжимаю пальцы на руле. Правильно ли я делаю? Ведь меняю судьбы местами, не позволив Михаилу сделать выбор.

— Элен… — тихо ворчит он, а меня пронзает ледяной стрелой.

— Михаэль? — шепчу я и вглядываюсь в его пьяные глаза. Знакомые, но печально-голубые.

Он пытается что-то сказать, но язык заплетается, и изо рта вылетает мычание и стон. Михаэль устало закрывает глаза и откидывается назад:

— Вот только не надо так, вот н-н-не надо… Еще галлюцинаций не хватает… Ну, и паршивый у д-е-еда конья-ак, — его большая ладонь ложится на затылок, и Михаэль немного наклоняется. Распахивает глаза. С интересом рассматривает приборную панель, а затем таращиться на яркую витрину супермаркета. — Что за… — и снова смотрит на меня. Глотает воздух, будто задыхается. — Э…Элен? Это п-п-правда ты? Да сьто с моим ясыком?! Онемел совсем…

А я улыбаюсь; широко и счастливо. Тянусь ладонью и осторожно глажу Михаэля по руке. Моего, только моего… Я отвоевала свое счастье из другого мира. Мы отвоевали.

— Получилось, — шепчу я и сплетаю наши пальцы.

— Ты? Это ты? — он подается ближе и тянет меня к себе за ворот. — П-п-почему я пьян? Эле-е-ен, какая ты красива-а-ая-а-а… Я точно не сплю? Точно не брежу?

— Сейчас целых три человека обрели счастье, — я подмигиваю Михаэлю, а у самой слезы из глаз текут: вот-вот смерзнутся. — Я, ты и кое-кто еще…

Он смотрит на меня, как ошпаренный. Словно я — фантом, приведение или галлюцинация. Не верит. Да и я тоже не верю… Но он вспомнит. Обязательно.

В тот миг, когда я тянусь к губам Михаэля, воздух разрывает дребезжание телефона. Незнакомый номер светится на экране: словно насмехается. Сердце замирает: коллекторы?! Но я смело принимаю звонок:

— Алло.

— Доченька неблагода-а-арная, — скрипит на другом конце провода знакомый голос. — Та-акое наследство получи-и-ила, а отца все никак не навестишь?

— Ты же умер… — срывается с губ.

— Ага-а, — хохочет Вольпий. — И магазин твой закрылся, и маши-ину ты продала, и квартира у тебя ипоте-ечная, и в жизни твоей Олег был. Хи-хи-и!

— Что ты хочешь сказать? — замираю, как статуя, отлитая изо льда.

— Приезжай к отцу в гости, — серьезно говорит Вольпий. — С избранником. Ты слишком мало знаешь о возможностях Сказочника. Экзамен ты сдала. Теперь я расскажу тебе все, наследница.

Конец