Аджей Руга, дворянин из славного, но небогатого рода, прибывает в Рогору — захолустную провинцию на юге Республики. Ему предстоит постылое служение «советником» в крохотном баронстве Корг — и в метрополии он принял волю короля как ссылку без прилагательного «почетная»…
Аджей еще не знает, что в Рогоре он встретит свою любовь. И даже в кошмарном сне он не может себе представить, что отец возлюбленной до мельчайших подробностей спланировал самое опасное в истории Республики восстание, начав претворять его в жизнь…
Что выберет молодой дворянин? Долг служения или любовь? И как на этот выбор повлияет тайна его рождения?
v 1.0 — создание fb2 — (On84ly)
v 1.1 — чистка, правка, иллюстрации — Starkosta
© Художественное оформление, «Издательство Альфа-книга», 2019
— Господин советник[1], к чему ваше столь ярое желание встретиться со мной именно сегодня? И в столь позднее время, какое уместнее провести в компании супруги?
— Барон, ну что вы! Я прекрасно знаю ваши привычки и также знаю, что вопросы вашего лена для вас гораздо важнее общения с любимой женой. А причина моего столь позднего визита куда как безотлагательна и требует немедленного обсуждения.
Напыщенный седой индюк! Как же я ненавижу его и все, что он сейчас олицетворяет и к чему обязывает! Все эти политесы, все эти экивоки, недосказанности! Как ненавижу уродский столичный стиль, что принуждает мужика натягивать на себя бабские панталоны и чулки, камзолы и жабо, впивающиеся в горло! Да я уже взопрел в них!
Мой собеседник, однако, словно и не чувствует неудобств непривычной для нормального мужика одежды. На нем все это сидит… да, пожалуй что и уместно. Впрочем, кто его назовет нормальным? Или кто из рогорских[2] женщин по доброй воле хотя бы взглянет на этого старого хлыща? Не спорю, что-то аристократичное в его внешности есть (высокий лоб, аккуратная седая бородка, окаймляющая подбородок, узкий нос с благородной горбинкой), но ранняя залысина и противная лисья усмешка вкупе с ледяными глазами — все это оттолкнет если не любую, то большинство наших женщин, предпочитающих в мужчинах силу и мужество.
Ответив собеседнику скупой усмешкой — ну я же должен был попробовать! — с этакой ленцой потянул молодое вино, разлитое еще в старых, дедовских рогах. Есть в них что-то первобытное, что роднит мужчину с его естеством.
— Вы правы, если речь действительно идет о важных, целесообразных делах, но…
— Но о чем таком важном с вами может заговорить советник, да еще и года не проживший на земле Рогоры? Действительно… разве что о невозможности брака вашей дочери и графа Лаграна[3]. Ведь вы завтра хотели послать гонца с заключительными условиями союза, разве не так?
Только чудом не поперхнувшись вином, медленно опускаю свой рог в подставку. Сильное заявление, что должно было застать меня врасплох. И кстати, застало, вот только виду сейчас подавать никак нельзя.
— Господин советник, а позвольте мне узнать, когда ваша воля стала определяющей в вопросах бракосочетания рогорских дворян?
Гаденько изогнув уголки губ, мой собеседник с видимым неудовольствием потянул вино (напиток явно не для знати из метрополии) и лишь после ответил, веско бросая каждое слово:
— С тех самых пор, как король запретил заключать брачные союзы между самыми сильными семьями рогорских дворян. Если вы забыли родную историю, напомню: этот указ был издан сразу после подавления восстания Эрика Мясника.
Эрик Мясник… В Рогоре нет человека, не слышавшего об Эрике из рода Лагран. По достижении мужской зрелости могучий и буйный муж взял в жены (вот насмешка судьбы) Эрику из семьи Скард, объединив таким образом мощь самых непокорных дворян по эту сторону гор. Засилье лехов из метрополии обернулось для них страшной бедой: подняв восстание против беззакония пришлых властителей, Эрик не знал пощады.
В итоге же после предательства дрогнувших союзников и удара кочевников в спину кучка повстанцев была заперта коронными войсками в родовом замке Лагран; доблестной и продолжительной обороной Эрик выбил у короля помилование для последних своих воинов. Мясника обманули, перебив всех сдавшихся, а самого Лаграна торжественно казнили в столице при огромном скопище зевак. Тем не менее лехи более не стремятся селиться в Рогоре, а их присутствие ограничивается лишь контролем со стороны советников.
Моя обезоруживающая улыбка и оскорбленная невинность в глазах скрывают напряженную работу ума. И внутреннее колебание перед сложным и опасным выбором…
— Но разве скромный барон претендует на звание главы сильного рода? Насколько я помню, сегодня запрет касается лишь четырех дворянских семей: Лаграна, Корхорда, Регвара, Скарда. Владельцы графских ленов, чьи земли и достаток как минимум вдвое превосходят мой лен.
Возвращая улыбку, советник сладко так потянулся, словно кот перед полной миской сметаны:
— Это только пока… Мои предшественники, бедные вояки или неугодные, отстраненные от двора вельможи, были преступно слепы. Одних вы увлекли идеей борьбы со степью, другим вы до того преданно заглядывали в раскрытые рты, что заставили их почувствовать себя этакими князьками. О, люди любят ощущение власти и собственной значимости! Или хотя бы ее видимость… Вот только я был сюда направлен по личному поручению графа Бергарского.
— И надо понимать…
— И надо понимать, что у графа великолепное чутье и достойные помощники. Он именно что почувствовал неладное на юге, и его влияния при дворе было достаточно, чтобы я в считаные недели оказался здесь с заранее оговоренными задачами. Граф был, как всегда, прав, и, если грамотно преподнести информацию, добытую мною за последний год, он вполне сможет стать герцогом! Не забудут и про вашего покорного слугу.
Да, видимо, Ларг не ошибся в отношении советника. А значит, никакого выбора у меня нет, только необходимые действия. Впрочем, все же стоит довести спектакль до конца.
— А позвольте полюбопытствовать, господин баронет[4], что же вы такого узнали в бедном заштатном баронстве заштатной земли? И что способно вас так возвеличить?
Выделенный интонацией намек на неблагородное происхождение все-таки заставил бастарда неприязненно поморщиться. Поэтому начал он грубо и резко, без присущей ему неторопливости и вальяжности:
— Во-первых, я успел узнать, что не меньше третьей части огнестрелов, состоящих на вооружении степной стражи, попали в баронство контрабандой, причем через горы. Не знаю, как вы договорились с дикими кланами и республиканскими ворами, но это состоявшийся факт. А чтобы не попасть под ограничения по закупке оружия, часть стволов признается временно негодными — вышедшими из строя в связи с трещинами в стволах, некачественной выплавкой и так далее. Но на самом деле ваши отряды оснащены огнестрельным оружием в большей степени, чем некоторые коронные части[5]. Да-да, оружейные мастера в крепостях пограничной стражи, куда так редко заезжали мои предшественники, наловчились неплохо исправлять тот брак, которым вы столь успешно прикрываетесь.
Бросив собеседнику презрительную улыбку, максимально расслабленно откидываюсь на спинку стула.
— Чепуха! Огнестрелы необходимы нам для выживания, не более. Факт контрабанды мне неизвестен, но если и так, если какие-то республиканские молодчики сумели договориться с горцами, что само по себе невероятно, и торгуют с моими людьми, я не вижу повода наказывать командиров степной стражи. Наша малочисленность компенсируется лишь огнестрелами, которых нет у степняков, это оружие не производится нигде в Рогоре согласно вашему же эдикту, а потому мы вынуждены закупать его везде где только можно. Но я верен всем республиканским договорам и еще раз говорю: я контрабандой не занимался. Если же это сделал кто-то из командиров… А почему бы нам с вами не съездить в крепости? Сами посмотрите, сколько исправных стволов находится на вооружении; уверен, что их число, даже вместе с вышедшими из строя, не будет превышать установленные нормы.
Что касается оружейников, правящих оружие, — как я уже сказал, это вопрос выживания лена. Если вы не забыли, ствол любого огнестрела имеет свойство изнашиваться в бою. Править их совершенно естественно. Так что если вы хотите сделать карьеру на показательной порке, то вам скорее стоит найти тех самых виртуозов, что сумели пройти через Каменный предел!
— Что же, пусть так. Вы построили четыре крепости, создав степную стражу на границе баронства и кочевий торхов[6]. Еще две вы строите на границе с соседними ленами — для прикрытия от кочевников со стороны уже их земель. Ваша дружина вместе со степной стражей превосходит силы любого владетеля и где-то раза в полтора превышает максимальную численность графских отрядов, установленную королевским эдиктом. Но вы вновь сделаете искренне недоуменное лицо и напомните, что степная стража не относится к вашей дружине и что ваши воины служат в страже лишь десятниками и сотниками. Все остальные бойцы — это мирные пахари, на три года уходящие в крепость для защиты родных. Прекрасно придумано.
Под прикрытием крепостей, разъездов, летучих отрядов конницы вы обезопасили своих подданных от набегов, торхи забыли уже путь в ваш лен, даже наоборот: последнюю крепость — Барс, верно? — вы возвели уже на их земле. Но в степной зоне урожаи особенно хороши, а жизнь в Корге стала столь безопасна, что в ваши земли случилось великое переселение кметов[7] из соседних ленов. Они возделывают плодородную землю, а потому довольно богаты и даже ведут собственную торговлю, не попадающую под королевский налог… Что ж, если вы не забыли, могущество лена измеряется не только землями или силой дружины, но и числом его подданных. У вас их больше, чем даже у Лаграна.
— И это ваш единственный аргумент в пользу запрета на брак моей дочери и молодого графа? Возможно, вы правы насчет численности моих кметов. Увы, я не проводил переписи населения, а потому не могу сейчас утверждать точно, правы или не правы.
Но если вы не забыли, Республика[8] также не проводила переписи. Так проведите или поручите это дело мне, мы справимся собственными силами. Однако свадьба уже назначена и состоится всего лишь через два месяца; вы правы, гонец отправится в Лагран уже сегодня утром. К сожалению, за столь короткое время, боюсь, я не успею справиться со столь важной задачей, как перепись. Вряд ли и республиканские мерщики поспеют.
Странно, я громлю один его аргумент за другим, а он словно лишь наслаждается моей речью, будто бывалый игрок следит за удачливым новичком, оставив напоследок лучшие козыри…
— Знаете, барон, говорите вы очень убедительно. Но все же вам придется расторгнуть брачные обязательства Энтары Корг и Грега Лаграна.
— Вы не привели ни одного достойного аргумента.
Змеиная улыбка моего собеседника стала особенно хищной, а ледяные глаза наполнились мрачной усмешкой.
— Потому что вы отдадите свою дочь за меня. А в качестве приданого половину тех звонких золотых монет, что добыли на торговле зерном. Нет, конечно, сами вы не торгуете! Торгуют кметы. Смешно, правда? При переселении вы освобождаете каждого из них от любых налогов на десять лет, сделав исключение лишь для торговли. В Республике кметы не торгуют, слишком бедны; нет и налога. Вы ловкач, дорогой барон.
— Как вы смеете…
— Я не закончил. Вы переплавите всю выкованную в оружейных степной стражи броню, что готовили для создания латной конницы. Вы передадите Республике того мастера, что научился лить пушки и что трудится в Барсе. Вы выдадите нам всех контрабандистов и выдворите переселенцев в те лены, откуда они к вам переселились. Я уже подготовил специальный указ о запрете переселения кметов, а вы, мой дорогой барон, создали прецедент для его ввода. Благодарю. Думаю, нового ограничивающего указа для Рогоры, повешенных контрабандистов и литейщика-самоучки будет достаточно, чтобы наделать в столице шума.
Граф Бергарский станет герцогом, я, возможно, графом. Может, нет, но я вновь окажусь при дворе и буду всенепременно пользоваться расположением новоиспеченного герцога. Ваша дочь будет блистать в столице — денег из вашего приданого будет достаточно для достойного ее красоты поместья и тех дорогих безделушек, что так любят женщины. О, она будет счастлива, поверьте! Женщины очень любят жить в роскоши, и ради такой жизни они забывают все пристрастия прошлого. Даже такая дикая амазонка, как ваша дочь, забудет прежние вольности, окунувшись в жизнь столичного бомонда. Она будет блистать! А я сделаю ее жизнь столь роскошной, что Энтара в конце концов искренне меня полюбит.
Как видите, всем хорошо, все в выигрыше. Даже вы. Точнее, особенно вы. Ведь готовящееся восстание в итоге обернулось бы для Рогоры морем крови. Да, скорее всего, вы смогли бы объединить вокруг себя другие графства и их дружины. Допускаю, что с некоторым числом латной кавалерии, с большим количеством огнестрелов и даже пушками вы смогли бы одержать несколько побед местного значения.
Но если вы не забыли, все это уже было в истории Рогоры. Потеряв пару отрядов, Республика двинет сюда коронное войско, что неминуемо раздавит повстанцев. Тем более что ваши временные союзники — а согласитесь, что они именно временные, — предадут вас, как только станет ясно, что победы вам не одержать. С тыла же ударят кочевники… Ах да, вы ведь тайно отправили к ним сына. Рассчитываете на мир или, может, на военный союз? Полноте. Торхи предадут вас и ударят в спину, как только почувствуют запах большой битвы и большой крови. Вам не выиграть! Так не лучше ли сразу отказаться от заранее провального мероприятия?
«Козыри в рукаве есть не только у тебя, баронетик, — подумал я. — Проклятье, Энтара меня спасла! Если бы не красота дочери, этот хитрый и оборотистый лис уже сидел бы в столице, а в Рогору вошла панцирная конница дворянского ополчения…»
— Да, советник, вы меня удивили… Что же, аргументация у вас сильная. Давайте компромисс: вы не вводите закон о запрете переселения, а предложите, к примеру, обложить кметов еще одним, коронным налогом на торговлю и ремесла в Рогоре. И собирать их будут республиканские данщики. Думаю, сей закон будет принят гораздо быстрее и с большим воодушевлением, чем ограничения на переселение, верно? Контрабандистов я вам сдаю, про мастера-литейщика объявляю во всеуслышание и прошу вас ходатайствовать перед королем о том, чтобы он остался в Барсе. Пушки нам нужны против кочевников, давайте же мы оставим их у стражи, ограничив число и отливая лишь небольшие крепостные орудия? В случае успеха моя личная благодарность вам будет оценена в десятую часть моей казны — это не считая половины приданого. К слову, доспехи я не стану плавить, а передам королю как дар — лишь бы оставил мне литейщика.
Ах, и самое главное. Если вы соглашаетесь, мы прямо сейчас совершим свадебный обряд. И уже сегодня ночью вы сможете узаконить ваш брак. Ну что, на такие условия вы согласны?
Глаза старого лиса наконец-то перестали быть ледяными. О нет, теперь в них расплескалось темное, животное пламя похоти…
Тварь! Ты думаешь, я отдам тебе свою дочь, старому вонючему козлу?!
— Вы умеете убеждать, барон. Думаю, наш с вами союз будет выгоден обеим сторонам. Вы действительно готовы поженить меня с вашей дочерью прямо сейчас? О, женщины любят пышные свадьбы! Я закачу ей такую церемонию в столице, что не устраивали иные герцоги! Но церемония церемонией, а сам свадебный обряд можно будет просто повторить… Я согласен.
— Великолепно! Стража!
Мигом приоткрылась дверь, и показалась голова дружинника.
— Пошлите за моей женой и дочерью, приведите их сюда как можно быстрее! — Повернувшись к старому лису, остановил его вопрос взмахом руки: — В Рогоре право совершить брачную церемонию имеет владетель лена. Я сам сочетаю ваш брак, по нашим, а значит, и республиканским законам он будет считаться действительным.
Баронет расплылся в слащавой, похотливой усмешке.
Рано радуешься, тварь!
— Позвольте, я предложу вам другой напиток, более приличествующий моменту?
С этими словами подхожу к камину, над которым в позолоченном сосуде хранится редкий, заоблачно дорогой напиток — горская медовуха с вытяжкой из львиного древа. Учитывая замкнутость и кровожадность горцев, практически всякое отсутствие легальной торговли с ними, этот напиток, изготовляемый лишь для вождей горных кланов, крайне редко встречается что в Республике, что в Рогоре. Он обладает целым рядом целебных свойств, никак не отражается в похмелье, но главное — всего один бокал напитка, и даже у древнего старца проснутся такие мужские силы, что он целую ночь сможет любить самую несдержанную, горячую молодку. Самое то, чтобы произвести впечатление на неопытную девушку.
— Горская медовуха? — В голосе баронета проскальзывает тщательно скрываемая надежда.
— Все-то вы знаете… Вот что, после этой ночи этот сосуд — из чистого золота, между прочим! — я передам вам. И обязуюсь и впредь передавать вам сей напиток всякий раз, как он окажется в моем распоряжении. Раз уж моя дочь выйдет замуж не за молодого красавца — уж извините меня за прямоту, — любите ее, как ни один молодец не сможет любить. Вы были правы насчет роскошной жизни, но помимо жажды красоты любая жена жаждет любви мужа, во всех смыслах. С этим, — я щелкнул пальцем по запечатанному кувшину искусной работы, — она никогда даже не задумается о другом мужчине, кроме вас… А вот и бокалы. Обратите внимание, баронет, — горный хрусталь!
Прозрачные как слеза бокалы, купленные за баснословную цену в столице, я использую всякий раз при сложных переговорах, когда просто необходимо произвести впечатление на собеседника. Вот и на этот раз не подвели…
Напиток, разливаемый в фужеры из хрусталя, наполняет комнату ароматом горных трав и цветов, пропитывая пьяным дурманом воздух.
— Ну, за молодую семью!
— Благодарю вас, барон!
Лис жадно осушает свой бокал, кадык его при этом мелко дергается. Что же, напиток действительно очень вкусен и стоит своих денег — меры золота на вес нектара. Букет его насыщен, и освежает он столь сильно, что всего за несколько мгновений мышцы наливаются энергией, а сознание проясняется даже после бессонной ночи.
Внимательно проследив за тем, как собеседник осушает свой бокал, я удовлетворенно вздохнул:
— А вот скажите, баронет, вы не боялись шантажировать меня, выставляя столь унизительную цену за молчание? Вы же должны понимать, сколько сил я потратил, чтобы подготовить свою землю к восстанию, и как сильно люблю свою дочь? Я ведь помню еще ее первую, младенческую улыбку, первое «агу», первые шаги… И вот так отдать ее за вас, недомужика, от которого банально смердит?
Надо видеть лицо советника. От настороженности и испуга до гнева и, наконец, настоящей ярости.
— Если я не вернусь сегодня из вашего дома, полный пакет документов, изобличающих вас, незамедлительно отправится в Республику. Ведь не думали же вы, что я отправлюсь в логово зверя без должной страховки? Правда, я предполагал, что вы начнете угрожать мне раньше. Сейчас же поздно, я не отступлюсь от брака с вашей дочерью, но на оскорбление отвечу достойно. Благо с момента заключения брака жена пребывает в полной власти мужа!
Кровь ударила мне в голову, но внешне я сохранил спокойствие. Начатую партию необходимо довести до конца, иначе какой смысл?
— Позвольте, баронет. А ваше доверенное лицо — это не тот тихий и неприметный юноша, что приехал торговать в Рогору не позднее чем через месяц после вашего прибытия? Да, ловкий малый, все почитали его необычно смелым для торговца из Республики — лех осмелился ездить торговать и в предгорные селения, и даже в крепости степной стражи, в том числе в Барс. Доглядчик, значит… Вы с ним практически не встречались, передавали всю информацию через ту вдову-купчиху, у которой время от времени покупали вино? И конечно, парень в очередной раз ночует у нее, ожидая вашего возвращения… Стража!
Дружинник вновь показался в дверном проеме.
— Предупредите мою жену и дочь, чтобы они возвращались в свои покои. Ни в коем случае их сюда не впускайте. Передайте Ларгу, пусть берет купца. Он поймет. И зовите эскулапов.
Все это время побледневший, словно накрахмаленное полотно, баронет безвольно молчал — видимо пораженный ужасом. Но, сделав над собой усилие, он разомкнул губы:
— Я следил за вами, вы следили за мной. Что же, это необходимо было предвидеть. Проклятье, красота вашей дочери заставила меня забыть об осторожности… Но послушайте, если вы меня убьете, это вызовет подозрения. Граф Бергарский не оставит мою гибель без внимания — тем более что я умру в вашем дворце. Придут другие, не менее оборотистые, но более осторожные. Все тайное все равно станет явным! И, как я уже сказал, у восстания нет шансов!
— Это вы так считаете. А на мой взгляд, при правильном планировании кампании у Рогоры есть все шансы объединиться и восстановить независимость. Тем более у меня есть некоторые козыри — ваш паршивец вынюхал не все, далеко не все… Что же касается лазутчиков Бергарского — мы будем их ждать. Все чужаки отныне будут просто пропадать в Корге, — я обезоруживающе развел руками, — да и времени у Республики осталось немного. Все уже практически готово. Если войско польного гетмана[9] и двинется сюда, они лишь ускорят процесс объединения. А коронную армию сюда сразу никто не отправит…
На лице моего собеседника отразился ужас. Он понял, что раз я разоткровенничался, то точно не выпущу его отсюда живым. И все-таки баронет хотя бы попробовал:
— Граф, пощадите. Я могу быть вам полезен. Я могу в начавшейся кампании прикинуться перебежчиком и оповещать вас о численности и передвижениях республиканцев. Я…
— Полноте, советник. Предавший один раз предаст и дважды. У меня нет никакой веры вам и нет ничего, что обеспечило бы вашу исключительную преданность. И потом, вы уже мертвы. Хотя бы костлявую встретьте честно, как мужчина.
— Что было в бокале?
— Особый яд, что постепенно замедляет работу сердца. Яд редкий, в Республике неизвестен. Никто не сможет обнаружить следы его присутствия. Вы уже наверняка чувствуете слабость, а через пару минут не сможете сопротивляться сну. Во сне же сердце остановится — еще через пять минут. Между прочим, не самая жуткая смерть, которой я хотел бы вас предать за дерзость в отношении моей дочери. Я, пожалуй, побуду с вами в последние мгновения. Не очень приятная компания, но все же вы встретите свой конец не в полном одиночестве. Можете помолиться или проститься с ближними, я дам чернила и перо. Но не пытайтесь никого предупредить, я все прочитаю, и, если найду хоть что-то подозрительное, ваши любимые ничего не получат.
— У меня никого нет… И детей нет…
Кажется, баронет сейчас расплачется.
— Полноте! Поздно задумываться о детях, когда наступил закат жизни. И потом, даже если вы не имеете законных наследников, сколько-то симпатичных кметок и служанок побывало в вашей постели. Наверняка кто-то понес.
— Будьте вы прок…
Договорить баронет не сумел — глаза закрылись. Подождав еще минуту, я аккуратно поставил напиток и бокалы на место, вылив на пол содержимое своего бокала. Признаться, это убийство не доставило мне никакого удовольствия, никакой отрады. Впрочем, я никогда не радовался смерти, разве что в рубке с торхами, да и это было скорее кровожадное торжество над сраженным врагом. Но бой — это иное, там или ты, или тебя. Здесь же преднамеренное, тайное убийство.
Подойдя к выходу из покоев, аккуратно прикрываю дверь. Советник Этир мог преподнести мне неприятный, фактически загробный «сюрприз», попробовав напоследок исполосовать себя чем-нибудь острым, да хотя бы осколками разбитого бокала. Тогда его смерть было бы не так просто выдать за естественную.
Но ничего подобного баронет не предпринял. А то я успел пожалеть в душе насчет собственных слов о достойной смерти — вдруг Этир слишком буквально бы их воспринял? За себя я нисколько не переживал: придворный старый хлыщ вряд ли сумел бы хоть что-то сделать бойцу, добрую треть жизни посвятившему схваткам с кочевниками.
— Впускайте только эскулапов. Баронету, кажется, стало плохо.
Воины старшей дружины, моя личная гвардия и телохранители семьи, — вне стен дворца одни из самых влиятельных и знатных людей лена. Это также и верные боевые соратники, не раз спасавшие мне жизнь в походах. Они умеют держать язык за зубами, равно как и эскулап Феодор, житель далекой северной державы, граничащей с Республикой. Как ни странно, но его народ имеет родственные связи с Рогорой[10].
И все-таки советник сумел меня удивить. Проклятье, дознался один, узнает и другой. Нужно спешить, времени осталось слишком мало…
Звон учебных клинков заполнил все пространство фехтовальной площадки. Рот наполняется горечью — гортань пересохла уже после второй схватки, а в очередной раз оказавшись на земле, я умудрился хватануть песок.
— Держи корпус!
Несмотря на то что учитель фехтует одним лишь «цветком»[11], а я вовсю пользуюсь зажатым в левой тренировочным кинжалом[12], ни один из моих клинков так и не достиг Ласара. От большинства уколов он успевает просто уйти, мгновенно перетекая из одной атакующей позиции в другую и тут же контратакуя; лишь изредка учитель парирует особо точные выпады. Дистанцию своего клинка он держит отменно, не позволяя мне приблизиться и пустить в ход кинжал. Словно глаза на затылке — отступает уверенно, а когда позади возникает препятствие, плавно перетекает в сторону. Ничего сверхъестественного — Ласар великолепно помнит рельеф площадки.
— Быстрее! Двигайся, не застывай!
Ах ты ж сволочь… Ну получай!
Укол шпагой — уходит влево, мгновенная контратака — стрелой полетевший в меня клинок сбиваю кинжалом, развернутым острием вниз, и тут же резкий разворот, как бы продолжающий парирование, рубящим ударом отправляю шпагу в голову учителя.
Тренировочный шлем надежно защищает от ран, так что тяжелый удар — учебные клинки не уступают весом боевым — лишь хорошенько встряхнет наглеца.
«Цветок» режет воздух, инерция удара столь высока, что меня разворачивает следом. Впрочем, равновесия я не потерял… что уже не столь и важно — свинцовый «бутон» в навершии клинка Ласара болезненно ткнул меня в незащищенную гортань. Легко присевший на согнутых ногах учитель пропустил мой выпад над головой и мгновенно поразил открывшийся корпус.
— Оставь эффектные пируэты мастерам фехтования и напыщенным хлыщам, что по глупости своей уверовали в свое мастерство. Такой удар нужно готовить тщательней, связать меня игрой клинков, заставить попятиться и уже потом выбросить шпагу. Впрочем, чтобы поразить меня, нужно двигаться в два раза быстрее, глупыш. В два раза…
Проклятье, я уже десять лет «глупыш»! И все это время никак не могу стать достойным оппонентом наставнику!
— Еще схватка. И не забывай: корпус нужно держать ров…
— Ровно! Ибо ровный корпус есть залог точности движений и уходов. Зна…
Атакующий со скоростью броска гадюки клинок я уже не успеваю парировать. На этот раз «бутон» вполне мог выбить мне зубы или глаз — тут уж как повезет, — но в последний момент сработала натренированная Ласаром реакция: ухожу от удара, отклонив голову и прогнувшись в спине.
— Плохо! Где контратака? Я был открыт!
Брошенный сверху вниз кинжал летит в лицо Ласара. Учитель рефлекторно отбивает его в сторону, но молниеносный удар «цветка» достает не защищенное гардой запястье. Шпага вылетает из руки, осушенной ударом свинцового «бутона».
Лицо Ласара исказилось болью и гневом. Ох, что сейчас будет…
Но оно того стоило!
Устало подняв клинок, учитель неторопливо распрямляется, потирая левой рукой поврежденное запястье:
— Грязные приемчики? В бою один на один, может, и сойдет… Ну, раз схватка становится боевой… будем сражаться на равных!
При последних словах будто бы расслабленное тело Ласара в одно мгновение наливается звериной грацией. Но устремившийся к корпусу клинок режет лишь воздух — мгновенно отпрянув, я тут же контратакую уколом в живот. Ударив шпагой сверху вниз, учитель парирует выпад, чуть ли не выбив «цветок» из моей руки, но я уже практически дотянулся…
Несколько жарких мгновений площадка оглашается звоном металла. На этот раз Ласар не делает мне поблажек и атакует, смею заметить, с определенной злостью. И видимо, только поэтому я все еще стою на ногах и не оглушен ударом: атаки выведенного из себя наставника, как ни странно, легче парировать. Что ж, в раскачке оппонента есть свой сермяжный смысл…
Тело двигается само по себе, голова пуста. Страх перед разозлившимся Ласаром — может и покалечить, с него станется — заставляет меня двигаться быстрее, вернее, атаковать точнее.
Укол — уход… Укол — парирование — контратака — рывок в сторону — удар сверху наотмашь! В последний момент металл моего клинка со звоном встречает металл чужого клинка, не теряя инициативы, хватаю левой травмированное запястье и что есть силы сжимаю, воткнув большой палец в назревший кровоподтек.
Лицо наставника искажается болью, пальцы практически выпустили рукоять. Тупое лезвие моего «цветка» приблизилось к шее Ласара…
Резко отпрянув, учитель выгибается в сторону, одновременно прихватывая свободной рукой запястье моей правой — и тут же я падаю наземь, сбитый точной подсечкой. Родной песочек нашей гладиаторской арены привычно принимает меня в свои объятия.
— А ведь он практически обезоружил тебя, Ласар.
— Господин барон, — учитель развернулся к моему отцу, спускающемуся по ступенькам лестницы, — Аджей сегодня действительно неплох. Похоже, я сумел-таки раздуть в нем жажду победы.
Ах вот оно как, жажда победы?! Хотя если вдуматься…
— Что ж, отлично. Мой сын начинает драться не как фехтовальщик, а как воин, это прогресс. Посмотрим, что он сумеет сегодня показать на саблях.
Проклятье! Отец берет в руки саблю — жди беды.
В Республике сабля пока не очень распространена как оружие дворянина. Тяжелая шпага — на войне, легкая рапира — в повседневной жизни. Вступив в поединок с равным, вооруженным прямым клинком, ты начинаешь плести смертельное кружево из уколов, парирований, уходов… Что шпага, что рапира — оружие преимущественно колющее, впрочем, тяжелая боевая шпага способна рубить верхней третью клинка.
Но рисунок боя на саблях совсем иной. Сабля — оружие в первую очередь всадника против пешца, ее форма с искривленным клинком и смещенным центром тяжести позволяет наносить эффективные, особенно сверху вниз, рубящие удары. Схватка на саблях — именно что рубка, и несведущему человеку может показаться, что этому оружию недоступно изящное фехтование. Что ж, сей человек не видел в действии моего отца.
Вставая с земли, я невольно залюбовался бароном Руга, сухим и поджарым мужчиной, что сохранил гибкость и недюжинную силу, возрастом перевалив уже на закат жизни. Отец, неизменно облаченный в черное, с легкостью начал танец клинка — сабля в его руках легко и стремительно порхает, рисуя вокруг бывалого воина настоящий стальной круг.
— Что же, глупыш, вот тебе и достойное наказание.
Ласар, бросив мне насмешливую — и мстительную — ухмылку, протягивает рукоять тупой тренировочной сабли. Только в отличие от прямого «цветка» рубящие удары учебной сабли вполне способны покалечить. А отец не слишком себя сдерживает даже здесь, на фехтовальной площадке. Однажды он сломал мне…
— Начали!
Родитель атакует, как всегда, стремительно, рубящим ударом, развернув клинок к себе. Целит он под кисть правой, сжимающей рукоять сабли. Наученный горьким опытом, я успеваю опустить ее и отпрянуть назад, увернувшись от обратного замаха, нацеленного в горло.
Шаг в сторону — и, бросив вес тела в удар, рублю наискосок, по диагонали. Мой клинок встречает блок отца, второй удар от себя — и вновь тренировочная сабля не достигает цели, встретив на полпути свою точную копию.
Какое-то время мы упражняемся молча, оглашая площадку звоном сшибающихся клинков и хриплым дыханием. Сверху — блок… По горизонтали — блок… Снизу вверх — блок… Пока я умудряюсь сдерживать атаку родителя и даже контратакую, хотя скорее это он просто разминается. Что же, попробуем удивить!
Ударив по горизонтали от себя, встречаю вовремя подставленный блок, крутанув кисть, наискось рублю по выставленной вперед правой ноге. И кончик елмани[13] таки чиркнул по ноге отца!
Свирепо усмехнувшись, развиваю успех диагональным ударом сверху вниз… но в последнее мгновение родитель легко уходит в сторону, а его сабля коротко бьет сверху вниз по моей, направляя острие в песок. Легким движением кисти крутанув клинок, отец рубит шею сбоку, остановив тупое лезвие у самой кожи.
— Ты не мог бы так легко двигаться с подрубленной ногой.
— Хох! Некоторые воины в горячке боя не замечают даже смертельных ран, продолжая сражаться еще какое-то время. Поверь мне, я бы с легкостью отпрянул, а вот ты слишком увлекся кратким успехом.
— Мало кто способен фехтовать на саблях так, как ты, отец. Среди…
— Среди твоих друзей — прожигателей жизни, тратящих все время на пиры, балы и охоты, о да… Ты не найдешь среди них себе равного противника. Но в кочевьях торхов встречаются такие рубаки, словно рожденные в обнимку с саблей.
Упоминание о кочевниках заставило меня невольно поджать губы и посуроветь лицом. Проклятые выродки, отнявшие у нас мать…
Отец что-то прочитал по моему лицу. Жестом приказав Ласару удалиться, он хлопнул меня по плечу, направив к маленькой скамеечке, неизменно находящейся в тени.
— Тебя опять мучили кошмары?
Кошмары… Кошмар. Он возвращался ко мне все детство, много раз являлся в юности. Один и тот же — и, к сожалению, это была не фантазия ребенка и не выверты сознания, а настоящие воспоминания. Только несколько кусков, не дающих полной картины, но намертво врезавшихся в память.
«Беги!!!» — Заполошный, отчаянный женский крик… Это единственное воспоминание о матери, да и кто знает — она ли кричала и мне ли кричали? И все-таки как сын, не помнящий и никогда не знавший мать, я где-то в глубине своей души надеюсь, что это все же был именно ее крик — единственное сохранившееся о маме воспоминание.
Дикое ржание лошадей, ревущих в ночи словно демоны… Беспросветный мрак, в котором метались кричащие и отчаянно ругающиеся тени, слышался звон клинков и жуткие крики умирающих… Вспышка пламени, охватившего чей-то дом, — она вырвала меня из мрака, но все, что я увидел, это несущегося во весь опор ко мне торха с оскаленным лицом и занесенной для удара саблей…
А потом бесконечный бег, с надрывом сердца, бег, который нельзя было остановить — сзади я чувствовал стремительно приближающуюся смерть… Бег, секундная вспышка паники, вызванная тем, что мои ноги оторвались от земли… Короткое падение… А дальше…
А дальше я, как всегда, просыпаюсь. Упав ночью восемнадцать лет назад в какую-то расщелину, я потерял сознание и тем самым сохранил себе жизнь. Уже утром летучий отряд рогорцев с сыном барона Корга и горстка лехов моего отца нашли пепелище очередной разоренной деревни… И меня, единственного уцелевшего ребенка, по счастливой случайности оказавшегося похищенным ранее сыном барона Руга.
В то время отец представлял в Рогоре интересы Республики, в качестве советника в баронстве Корг. Именно в Рогоре он встретил любимую жену — дочь одного из старейшин предгорных селений, формально зависимых от Корга, — и именно в Рогоре он ее потерял. Маму похитили вместе с сыном во время путешествия к ее родителям, торхи сумели перебить всю охрану. Небольшой отряд рогорцев и лехов преследовал хищников, но был вынужден оставить свой поиск в степи. Иногда торхи брали выкуп за пленников и честно их отпускали, но в тот раз степь промолчала…
— Кошмары мучают меня с самого детства, отец. А ты целых десять лет провел на границе Рогоры и степи, препоручив мое воспитание наставникам. В итоге я не знал ни матери, ни отца… Я не обвиняю тебя, я даже представить боюсь, как сильно ты ее любишь и какова боль твоей утраты. Никто не может себе этого представить… После ты мог выбрать жену из сотни девушек, но не сделал этого. Я горжусь тобой, честно, очень горжусь. И очень люблю тебя, правда. Но давай не будем об этом?
Отец лишь крепко сжал мое плечо, чуть привлекая к себе.
— Ты все же решил с ней объясниться.
— Да, сегодня. Я знаю, ты против…
— Я не против, сынок. Просто я боюсь, что у вас ничего не получится.
— Отец…
— Пойми ты, она из богатой и влиятельной семьи, к тому же красавица. Даже если Хелена поддастся чувствам, согласие на брак должны дать ее родители — те самые родители, что не считают нас ровней.
— Но почему?! Мы тоже не бедняки!
Родитель лишь поморщился в ответ. То ли от моей несдержанности, то ли при упоминании о собственном достатке.
— Нет, не бедняки. Но не сравнимся с семьей Хелены! С их возможностями ее ждет судьба придворной дамы, а тебя… Тебя ожидает стезя или военного, или советника.
— Я не вернусь в Рогору!
— Ты воспротивишься воле короля?
Проклятье!.. Слишком много плохого связано с моей родиной, чтобы я желал отправиться в Рогору служить советником, но тут отец прав — воле короля не воспротивишься. Советники набираются из таких же родов, как и наш, — не очень влиятельных, не очень богатых, зато честных и преданных короне.
Вот только за честную службу редко воздают по достоинству: при дворе правят бал лизоблюды, интриганы, дорогие (и не очень) шлюхи дворянских кровей, сиречь фаворитки… Но и проживать жизнь честного служаки, которого ни во что не ставят, как-то не хочется. Уж лучше военная стезя: хотя сейчас и нет войн, но в недалеком будущем все возможно, а при удачном раскладе можно достичь определенных высот!
— Нет, противиться воле короля я не стану. Но и от Хелены не откажусь. Я люблю ее.
Чуть усмехнувшись, отец крепко сжал мне руку:
— Раз любишь, действуй. Но голову не теряй.
Несмотря на некоторую бедность рода, дворянское наше гнездо располагается всего в паре часов верховой езды от столицы. А в самой Варшане у нас имеется неплохой, парадный, так сказать, дом — с парой слуг, конюшней и моими самыми дорогими нарядами, которые только и можно надеть на прием к князю Разивиллу и последующий бал.
Вертясь у большого зеркала, словно юная пани (вот уж сравнение), я придирчиво расправляю новый камзол, после чего старательно нахлобучиваю шляпу с перьями — последнее веяние моды из самой Ванзеи[14]. Вроде неплохо. Очередной раз приложившись к бутылке сладкого молодого вина — некрепкое, чуть-чуть для храбрости — и закусив его соленым, терпким сыром, вновь верчусь перед зеркалом, словно в пируэте. Ну, кажется, сойдет.
— Халеб! Поднимай возницу, опаздывать к Разивиллам ни в коем случае нельзя!
Можно было бы верхом, но в столице нынче в моде кареты — наверное, потому, что самые знатные представители элиты разожрались столь страшно, что верховая езда стала для них непосильным испытанием. Бедные кони облегченно выдохнули…
Сбежав по лестнице вниз и выскочив в пустой двор, я словно ныряю в теплый, обволакивающий воздух вечерней Варшаны, пропитанный запахом многочисленных цветов, ароматами костров и томящегося на огне мяса… Район для… скажем так, среднего класса с претензией на зажиточность наполнен всевозможными тавернами, чистыми и достаточно респектабельными для шляхты[15] средней руки (вроде меня), не самых бедных купцов и верхушки цеховых ремесленников. Поэтому запахи окороков, неторопливо коптящихся «по-горячему», румяной свинины, истекающей жиром на углях, скворчащих на сковородках колбасок буквально сбивают с ног. Находиться на пустой желудок здесь решительно невозможно.
Женская же половина населения успевает за последней модой, опять-таки ванзейской, в части разведения садов и цветников. Кто побогаче разбивает настоящие оранжереи с ароматными и сочными «восточными яблоками», покрытыми толстой, золотисто-оранжевой кожурой. По слухам, они помогают от многих болезней, да к тому же, смею судить, весьма приятны на вкус.
— Халеб!!!
Возничий мгновенно показался в воротах:
— Господин, все готово! Экипаж дожидается вас на проспекте!
Забравшись в открытый легкий тарантас, поудобнее усаживаюсь на заднем сиденье.
— Вперед!
— Через Королевский парк по Господарскому мосту?
— Успеем? Мне необходимо быть у Разивиллов через полтора часа!
— Будем через час!
— Ну, тогда по Господарскому, да с ветерком!
Тарантас мягко тронулся — качественная фряжская выделка — и не спеша покатил по узеньким улочкам Белого квартала, названного так по цвету стен, подчеркивающему довольно высокое положение его жителей. «С ветерком» будет чуть позже, на широких проспектах у Королевского парка.
Любуясь открытыми верандами таверн, во множестве украшенных домашними цветами, я невольно восторгаюсь Варшаной, жизнь в которой бьет ключом круглые сутки.
Раннее утро — время ремесленников, спешащих со всех концов города к рабочим местам. Шустрых, чумазых, еще свежих после сна и оттого жизнерадостных — по крайней мере складывается именно такое впечатление, когда заслышишь их остроумную и насмешливую перебранку.
День посвящен делам купеческим и обращениям дворян, направленным или городскому магистрату, или Совету господарей[16], или даже самому королю. Но вечер — это время преображения деловой и где-то даже напыщенной, гордой Варшаны в веселую хохотушку и гуляку — такое приходит сравнение, коль бросишь взгляд по сторонам. Везде слышатся беззаботный смех, уже хмельные выкрики и песни, глаз радуют молодые варшанские панночки, чудо какие симпатичные. Иной раз бросишь взгляд даже на неблагородную молодую девушку в мешковатой поношенной одежде — а сердце вдруг сбивается с привычного ритма, когда видишь ласковую, приветливую улыбку, свежую и нежную, словно лепестки сирени, кожу, ниспадающие на лицо непослушные локоны… И с самого вечера горожане веселятся, смеются, поют, танцуют… уединяются в укромных уголках узких переулочков, где не пройдет случайный прохожий и куда не додумается идти искать счастья ночной тать.
Чем становится темнее, тем больше огней зажигается в городе, тем чаще слышны громкий смех, и разной мелодичности песни, и музыка на любой вкус. Уличные трубадуры и актеры дают представления на импровизированных сценах, восточные мастера укрощают огонь, превращая сие действо в изумительной красоты зрелище… Из жарких южных земель в наши патриархальные края в свое время переселились оживленные италайские маскарады[17] — и теперь каждую ночь столица оглашается разнузданным весельем тех, чье лицо скрыто маской, людей, которых никто не узнает и не уличит в разгуле и разврате.
Я люблю это время Варшаны, сливающееся в единый, тянущийся до утра праздник, — даже несмотря на грабителей, нередко промышляющих на маскарадах, на тела загулявших парочек, порой всплывающих ниже по течению Влатвы… Но общую атмосферу праздника портит сермяжная правда, изреченная когда-то отцом:
— Ради того чтобы эти столичные бездельники прожигали жизнь в бесконечном разврате и пьянстве, бедные республиканские кметы без всякого продыху горбатятся на уже прекратившей рожать земле!
И он, как всегда, прав. И фрязи, и ванзейцы, и руги, и прочие наши соседи, далекие и не очень, отмечают, что жизнь крестьян в Республике больше похожа на рабство — до того бесправны, забиты и голодны наши кметы…
Влажная свежесть, потянувшая от Королевского канала — самый широкий рукотворный канал в срединных землях[18], не менее трехсот шагов! — отвлекает от грустных мыслей. Не хватало еще раскиснуть перед приемом. Наши с отцом кметы живут в достатке, а большего не изменить! Да и нечего признавать за родителем непогрешимость суждений, все ошибаются. Уж насчет Хелены он точно не прав!
Ускорившийся наконец Халеб вкупе с потрясающим видом Королевского парка снова подняли мне настроение. Центральный Варшанский парк — ухоженный кусок древнего леса с вековыми дубами, среди которых в свое время находили укрытие окрестные жители, не успевшие бежать в крепость во время набега торхов. Да, в былые времена закованная в броню конница степняков, многочисленная и дисциплинированная, не знала поражений в бою с витязями ругов и рыцарями лехов и доходила до самой столицы. Но времена меняются, империи кочевников распались, мы же, наоборот, стали сильнее — и лишь Королевский парк остался одним из немногих свидетелей бушующих в прошлом гроз.
Но с вымощенными аллеями, украшенный многочисленными цветниками, фонтанами, беседками, отгороженный от непрошеных гостей искусно выкованной оградой — теперь Вандубар стал любимым местом прогулок шляхты: молодых и не очень дворян и дворянок, единственных, кого допускают насладиться красотой Королевского парка.
Оставив возницу у самой ограды загородного поместья Разивиллов, я с некоторым трепетом в очередной раз одернул парадный камзол, поправил шляпу и плащ, пригладил перья и решительно прошел под литой аркой, увенчанной сражающимися драконами. Рука как-то сама собой стиснула рукоять легкой рапиры, но в то же мгновение отпрянула — не хватало еще показать, что я волнуюсь перед приемом у князя! Пусть он настоящий магнат, но мой род не менее славен и также уходит корнями в глубокую древность!
Пытаясь успокоить нахлынувшее, по большому счету естественное волнение, замедляю шаг и уже неспешно так, с некоторой ленцой иду по вымощенной широкой дороге к парадным вратам дворца Разивиллов. По обе стороны ее освещают десятки вставленных в специальные подставки факелов — что же, красиво, эффектно и даже романтично. Парк, украшающий поместье, немногим уступает Вандубару — и как же хочется уединиться с Хеленой в одной из его многочисленных беседок, как же хочется прильнуть в его тени к полным, нетронутым еще поцелуем губам…
Сегодня же! Сегодня же, романтик ты беспробудный, объяснишься с ней на балу!
У самого входа во дворец — четыре просторных этажа со множеством залов и три декорированных угловых башни, парадное крыльцо с парой десятков широких полированных ступеней из гранита, — слуга, весьма представительно и даже богато одетый, склонился в учтивом, исполненном внутреннего достоинства поклоне (и это слуга?!) и жестом показал, куда идти. Ну что же, каждого приглашенного, а их не менее сотни, действительно невозможно лично проводить в приемные покои.
Впрочем, заблудиться невозможно. Ноздри щекочет аромат роскошных, пожалуй что и никогда не еденных мною яств, а мелодичные звуки флейт, рогов, кифар, что ублажают неспешной величавой музыкой собравшихся гостей, задают мне направление.
Кажется, я вовремя.
— Уважаемые и глубоко любимые паны и пани! Князь Еремий Разивилл приглашает вас разделить с ним трапезу!
Слуги, стоящие в проходе огромного каминного зала, величественно распахнули высокие двустворчатые двери. Да, такие ворота не в каждой крепости есть, какие в каминной Разивиллов двери — как же все-таки они богаты!
Случайных людей среди приглашенных нет. Почтительные слуги помогают каждому занять свое место по плану, составленному самим князем. Мое оказывается ближе к концу стола — невелик мой род богатством и значимостью, однако и само по себе приглашение уже чего-то стоит. Но лишь удаление от хозяина дома есть единственная дискриминация по отношению к любому из приглашенных: ломящийся от всевозможных яств стол предполагает одинаковые кушанья что для хозяина дома, что для любого из гостей. И столовые приборы для всех без исключения отлиты из золота, с искусной инкрустацией и родовым вензелем Разивиллов.
Что особенно чудесно, Хелена с семьей сидят совсем недалеко от меня — напротив, немного ближе к середине стола, но все же я могу украдкой бросать на возлюбленную полные надежды и обожания взгляды. Хелена, невысокая, стройная девушка с большими раскосыми глазами цвета южного моря, с ниспадающими волнами по плечам золотистыми волосами и кожей, словно светящейся изнутри, — о, она была и есть мой идеал женской красоты! Каждый мой взгляд останавливается на полных вишневых губах, привычно изгибающихся в ответной ласковой улыбке, остановить свой взгляд на высокой груди мне уже не хватает наглости…
Хотя и подмывает нарушить оковы приличий!
Сегодня моя возлюбленная блистает в бархатном платье цвета сочной весенней травы, с золотой вставкой спереди. При неярком свете свечей она выглядит еще более загадочной и желанной, нежели при свете дня. Моя любимая, моя красавица, моя владычица леса… Впрочем, мне показалось, что Хелена смотрит на меня — в те краткие мгновения, что сводили наши глаза вместе, — чуть виновато и грустно. На секунду сердце как-то нехорошо кольнуло.
— Ну конечно, старый интриган Бергарский своего не упустит. Кто бы сомневался в его предприимчивости. И все же королевский заказ на закупку оружия…
— Дорогая, вы же знаете: такие заказы — золотое дно для подобных дельцов…
— Прошу прощения, что перебиваю, но, по имеющейся у меня конфиденциальной информации, к удалению графа от двора имеет некоторое отношение наш радушный хозяин, князь Разивилл.
— Не может быть!..
Вот ведь кумушки-наседки! Да уж, женщины во всей вселенной одинаковы, болтают так же — ну пусть чуть более изящно, — как торговки на базаре!
Заслышав в разговоре ближайших соседей — среди кумушек-болтушек затесалась пара вроде бы и обстоятельных на вид панов — имя графа Бергарского, я невольно отвлекся от неожиданных для себя переживаний. Очередные придворные интриги, казалось бы… Но они коснулись человека, чья личность вызывает у меня определенное уважение… Да пожалуй что и почитание.
Граф Бергарский не природный лех, наоборот, истинный фрязь, высокий голубоглазый блондин с неподвижным, надменным лицом. Про его ранние годы никто ничего доподлинно не знает, хотя бытует версия (вполне возможно, что и справедливая) о самом неблагородном происхождении. Как бы там ни было, начал будущий граф простым наемником-пикинером в шестнадцать лет от роду, а в тридцать два дослужился до подполковника рейтар[19]. В начавшейся между лехами и торговым союзом Лангазы войне подполковник Эдрик из Бергара принял самое деятельное участие, причем изначально наемник профессионально выполнял свои обязанности за плату торговцев. Но в ходе Рискинской битвы[20] попал в плен с остатками своего полка и, поразмыслив, решил сменить хозяина.
Надо отметить, воевал Эдрик весьма неплохо, развил кипучую деятельность по воссозданию из военнопленных фрязей рейтарского полка. Командуя вновь созданной частью, новоиспеченный полковник задержал на несколько месяцев армию Лангазы у небольшой крепости Тарг[21]. Чего ему стоило держать в узде собственных бойцов и заставить их сражаться против соотечественников, казалось бы, в безвыходной ситуации, не знает никто. Но дисциплина в полку была железная, а выучка воинов просто отменная — иначе спешенные рейтары не смогли бы отбить девять штурмов!
Выиграв для Республики несколько месяцев, Эдрик автоматически стал живым героем и легендой войны, за что и получил титул барона вкупе с позолоченной шпагой из рук короля. А в заключительной Бороцкой битве[22] удар крылатых гусар, ведомых Эдриком, принес Республике окончательную победу. И барон Эдрик из Бергара стал графом Бергарским.
Казалось бы, чего еще надо от жизни простому воину, с малых лет посвятившему себя походам и войнам? Однако становиться цепным псом короля и доблестным защитником короны новоиспеченный граф не пожелал, явив миру еще один талант — умение плести кружево искусной интриги. Причем в самом начале он столь убедительно разыгрывал роль недалекого солдафона, что никто из противников не воспринимал графа всерьез. А зря… Убирая одного за другим оппонентов с шахматной доски, Бергарский максимально приблизился к королю — и титулу герцога. Однако неожиданно глупо проворовался на закупках новых пушек у ругов, что вообще-то многим показалось просто нелепым. Но когда в игре принимают участие такие силы, как тот же Бергарский — с одной стороны и род Разивиллов с союзниками — с другой, собственное мнение стоит благоразумно держать глубоко в недрах организма…
Внезапно все разговоры стихли — словно порыв ветра потушил огонь лучины. Величественно и неспешно встав, князь Разивилл поднял золотой, инкрустированный самоцветами кубок и четко, властно произнес:
— Слава Республике!
— Виват!!!
Рев с полсотни мужских глоток, растворивший в себе мелодичные женские приветствия, сотряс зал. Разом осушив свой бокал с янтарной медовухой — Разивиллы старательно поддерживают свою репутацию блюстителей традиций, а в Республике медовуха всегда была самым популярным напитком, — я одновременно со всеми припал к столу.
И как же это есть? И что же есть?!
В первые секунды, внимательно присмотревшись к окружающей меня еде, я испытал легкую оторопь, а в глубине души зашевелился мерзкий червячок страха: что, если окружающие сочтут меня этаким деревенским невежей, неспособным вести себя за столом знати? Как тогда подходить к Хелене, как вести разговор с ее родителями?
Цельные тушки голубей, запеченные в медовом соусе, копченый угорь с фаршем из грибов, прожаренные с орехами мозги, плесневый сыр — опять-таки ванзейская мода, чтоб ее!.. Лихорадочно раздумывая, что взять-то, выигрываю несколько секунд, наполнив кубок медовухой. И облегченно выдыхаю, заметив, что сосед через одного справа нарезает себе толстый шмат кровяного окорока, а совсем рядом с ним мирно покоится запеченный до хрустящей корочки гусь, приправленный специями и травами. По-простецки придвинув к себе блюдо и оторвав голень с бедром, я от пережитых волнений яростно вгрызаюсь в сочное, ароматное мясо.
Ничего себе гусек! Как же вкусно…
Запив угощение большим глотком сладкой медовухи, блаженно откидываюсь на спинку стула. Вроде бы никаких особых политесов за столом не соблюдается, едят гости весьма незамысловато, со знаменитым лехским размахом.
За столом мы провели не меньше часа. Гуся сменил добрый кусок свиной шеи (молочный поросеночек был целиком запечен на вертеле), затем в дело пошли нежнейшие каплуны, затем и крохотные голуби… В какой-то момент мне показалось, что я сейчас лопну — и это не метафора, а, увы, горькая проза жизни. Тем не менее соседи-мужчины нисколько от меня не отставали, а скорее даже давали фору — ну, их-то приглашают на подобные приемы не в пример чаще, есть уже и закалка, и опыт.
— Ясновельможные паны и пани! — Величественный слуга, до того встречавший гостей у ворот, вышел на середину зала. — Оставьте утехи живота и насладитесь той отрадой, в которой никто не сможет превзойти доброго леха!
Ну конечно, танцы. Ведь это же бал, господа… И вновь тон задают хозяева дома. Высокий, холеный князь Разивилл, по каким-то одному ему известным причинам предпочитающий одеваться в черное (повод для траура, в том числе долголетнего, вроде бы отсутствует), вывел на середину зала супругу — не уступающую князю ростом, статную, дородную женщину, сохранившую следы еще девичьей свежести на лице. Под неспешную, давно уже устаревшую, но считающуюся традиционной мелодию они начинают двигаться — надо отметить, довольно плавно и даже красиво.
Отдав должное традициям, князь неспешным взмахом останавливает музыкантов и поворачивается к гостям с безупречной улыбкой светского льва:
— Дорогие гости, насладитесь же музыкой и гостеприимством нашего дома! Бал, паны!
Ну наконец-то! Алкогольные пары неудержимо бьют в голову, подталкивая к решительным действиям, а добротная сытость давно стерла всякие предчувствия. Как говорится, цель вижу.
Несмотря на выпитое, походка у меня плавная, шаг твердый, и вообще я неотразим. Ох, пани Хелена, быть вам мое…
Всего на пару секунд меня опережает какой-то разодетый молодой хлыщ, подошедший к моей возлюбленной с этакой властной ухмылочкой уверенного в себе гордеца:
— Пани Хелена, позвольте вас пригласить?
Глаза любимой девушки на мгновение встречают мой взгляд. Ну конечно, она видит меня и знает, что я ее приглашу, а значит, откажет хлыщу. Если же он не поймет и попытается ее домогаться, то я уж ему…
— Позволяю, ясновельможный пан.
— Пани?!
Мое состояние вряд ли можно охарактеризовать безобидным «удивлен», скорее тут более уместен лексикон отъявленных кавалеристов. Что происходит?
— Пан, разве вы не знаете, что нелюбезно отвлекать девушку в танце с кавалером?
Хлыщ предельно вежлив и даже в голос особой издевки не добавляет, но вот глаза… Однако принимая правила игры, я не менее вежливо, не добавив ни капли разгоревшегося в душе гнева, парирую:
— Позвольте, пан. Приглашенная вами на танец пани обещала его мне — как самый первый на этом балу. Я был удивлен, — тут уж бросаю вопрошающий взгляд на Хелену, — что пани забыла об обещании.
— Пан Януш, позвольте мне самой объясниться с молодым человеком, видимо неправильно понявшим мои слова?
— Конечно, пани, конечно… Но если он позволит себе обидеть вас неосторожным словом, то я уже не смогу вести себя подобно кроткому ягненку.
Мерзавец! Схватившись под насмешливым взглядом хлыща за рукоять рапиры, я уже открыл рот, чтобы потребовать сатисфакции…
— Пан Аджей!
Голос Хелены заставил меня на секунду отвлечься.
— Пан Аджей, ведь вы со мной хотели говорить, верно?
— Да, милостивая пани.
Как-то обмякнув внутри, я последовал за Хеленой к противоположной стороне зала.
— Пан Аджей, вы хоть знаете, кого чуть не вызвали на дуэль?
Лицо моей возлюбленной выражает нешуточную тревогу, и это радует.
— Да хоть бы кто, я не намер…
— Это Януш Разивилл, единственный сын и наследник хозяина дома.
Внутри все будто оборвалось. Разивилл! Теперь мне понятна его гордая насмешка… Естественно, я не знал его в лицо — сын магната вряд ли мог когда-то оказаться в компании шляхтичей средней руки. Бороться с их родом — все равно что пытаться прошибить крепостную стену собственным лбом. Но, с другой стороны, я ведь тоже шляхтич! И что бы он там себе ни думал — Хелена моя невеста!
— Хелена, дорогая… Я хотел бы объясниться с вами иначе, но, видимо, судьба назначила именно это мгновение. Так послушайте: я вас…
Девушка прервала мою речь прикосновением нежных, бархатных пальчиков к моим губам. И в ее взгляде читалось столько ласковой печали, что мое сердце забилось в груди, будто впервые очутившаяся в неволе птица…
— Не надо, Аджей, не надо. Я знаю о ваших чувствах и, что уж отрицать, испытываю к вам некоторую сердечную симпатию. Но она не простирается до той степени, чтобы стать женой советника в каком-то заштатном рогорском баронстве.
— Я не понимаю, о чем речь…
— Я знаю. Но все уже решено. На днях пришло известие о скоропостижной смерти баронета Этира. Он был направлен туда по протекции графа Бергарского, но… скажем так, пусть и непонятно, с какой целью граф направил баронета в Рогору, зато доподлинно известно, что скончался баронет от разрыва сердца… в компании падших женщин. Какая пошлость… Король поручил выбрать нового советника князю Разивиллу, его выбор остановился на вас…
— Но это же подлость! Они меня просто убрали!
— Отнюдь. Выбор был продиктован самыми логичными рассуждениями — ваш отец долгое время служил в Рогоре, ваша мать родом оттуда же. Вы сойдете за своего и наверняка сумеете разобраться в местных реалиях. Кроме того, для молодого дворянина вашего рода такое назначение честь, а не ссылка.
— Вашего рода… — Презрительная усмешка исказила мои губы.
В глазах Хелены сверкнула злая молния.
— Не смейте. Иначе я не смогу сохранить о вас даже светлой памяти. Не забывайте, что я дворянка и не совсем вольна в выборе сердца. Против воли родителей я не пойду.
Взяв секундную паузу, девушка продолжила с каким-то цепляющим за живое снисхождением:
— Неужели, Аджей, вам непонятно, что род князей Разивиллов невозможно сравнить с родом баронов Руга, и наш союз будет выгоден обеим семьям…
— Хелена… Но ты же сказала о сердечной симпатии. Так бежим отсюда! В солнечную Ванзею, где море, где гораздо более роскошные балы, где…
— Довольно! Пани Хелена, что этот наглец себе позволяет?!
Пылающий праведным негодованием Януш замер в трех шагах от нас, прервав мою жаркую мольбу. Но ведь общий смысл она поняла?!
— Януш, не переживайте, это всего лишь друг детства, что пытается закончить старый спор. Аджей, что касается того юноши и дочери купца, я неотступно буду утверждать: каждый сверчок знай свой шесток. А теперь позвольте, пан, меня пригласили на танец. Вам я ничего не обещала, вы, видимо, поняли меня превратно.
В голове били огромные кузнечные молоты. Она же мне все объяснила… Да плевать, у меня есть и шляхетская гордость, и честь дома Руга. Сейчас отвешу ему пощечину, а лучше — крепко вмажу, да так, чтобы этот инфантильный хлыщ отлетел, и пусть попробует не вызвать меня на дуэль. А там уж я сам выберу оружие — и это будут сабли!
— Пан Аджей?
Вперив гневный взгляд в спины удаляющейся парочки, я не заметил, как ко мне подошел давешний слуга-распорядитель в сопровождении еще трех дюжих слуг.
— Ясновельможный пан, простите, но вы выпили слишком много и ведете себя неподобающе, чем вызвали неудовольствие князя. Удалитесь сами, без скандала. — И прежде чем я успел хоть что-то сказать, слуга, склонившись ближе, тихо добавил: — Отступитесь, пан, мой вам совет. Что бы вы ни задумали, сделать вам этого не позволят. Но если попытаетесь, будете отсюда выброшены в буквальном смысле слова, тем самым навлечете позор на весь свой род. Будьте благоразумны, пан, в таких ситуациях окончательный выбор всегда за женщиной.
Да будьте вы прокляты, Раззивиллы! Предательница… Ты предательница, Хелена… Как же прав был отец, как же прав…
За предшествующий день пути никто не потревожил нашего спокойствия, хотя вооружившаяся до зубов охрана каравана словно каждое мгновение ожидает дерзкой засады. Ну что же, горцы в свое время заработали себе столь солидную репутацию[23], что и теперь, миновав крепость Волчьи Врата[24] и ступив на горную дорогу, даже опытные караванщики ожидают беды. Впрочем, опытные ли? Вон, эскадрон рогорцев из баронства Корг, сопровождающий груз огнестрелов, три десятка так называемой степной стражи ведут себя вполне спокойно и даже, можно сказать, беспечно.
Видимо, последнее я произнес вслух, поскольку Риклад, мой невольный спутник, десятник караванной охраны, когда-то знавший отца еще по рогорским делам, живо откликнулся:
— Рогорцы местные, у них с детьми гор общие предки, да и сейчас они нередко роднятся. Не удивлюсь, если они заключили какое-то свое соглашение, о котором мы просто не знаем. Но скажу вам так: нападения горцев случаются, они весьма искусно снимают часовых, и если имеют в этом успех, то горе каравану — вырежут подчистую…
Невольно поправив притороченные к седлу кобуры с ручными самопалами, обращаюсь к Рикладу:
— Неужели разбойников за все прошедшие годы не смогли усмирить?
— О, молодой пан, пытались, и не раз! Когда подавляли восстание Эрика Мясника, решили прошерстить горы — чего уж время и силы зря терять, все равно ведь проблема обозначена. Пару селений действительно удалось взять с ходу и довольно легко, ведь у кланов нет и не было ни огнестрелов, ни самопалов.
— А дальше?
— А дальше начались сложности. Прошли еще несколько перевалов, обнаружили три селения — все заброшены, причем и харчами не разживешься, и колодцы оказались отравлены. В самых же узких частях перевалов наши отряды поджидали засады…
Вот поднимаешься ты себе в гору по камням да на жаре, материшь сквозь зубы командиров, доспех, естественно, в обозе — куда тут в желе-то рыпаться? — и тут вдруг сверху и сбоку летят в тебя здоровенные валуны. Положим, судьба была к тебе великодушна, и никакой валун тебя не зашиб, и камешек в затылок не прилетел. Но ведь в скалах вдобавок прячется десятков пять лучников да столько же мечников… И начинается резня.
Конечно, сдав брони, наши оружие держали при себе — не совсем дураки, но тут такое дело: вблизи меткий лучник отправит в тебя с пяток стрел на один твой выстрел из самопала, и без доспеха стрела тебя обязательно поразит. А там, хорошенько проредив твой отряд и не дав построиться, наваливаются мечники. И вот какая штука — какой бы ни была тяжелой шпага, она уступит излюбленному горцем двуручнику. В толчее скоротечной схватки не нафехтуешься: это рубка и в ней оружие горцев куда как сподручней… Ну вот, нападет на тысячный отряд с сотню горцев, человек сто пятьдесят постреляют, порубят, да еще полсотни тех, кто неосторожно попытается преследовать, — и бегут обратно в горы. Твоя тысяча в узком проходе не развернется, схватку будут вести только те, кого атаковали, да ближайшие соседи.
— Дела…
— А ты думал! Ну так вот, порубят дети гор наших разков пять-шесть, и уже как-то не хочется выше лезть. Они же кланами живут, обычно каждый наособицу, еще и враждуют. Но все междусобойчики разом смолкают, когда в их земли вторгается враг. Так и тогда, пока мелкие отряды клевали наступавшие войска, основная масса горцев прошла какими-то хитрыми пещерами — тут целые системы, и даже пещерные поселения имеются — и ударила ночью по обозам. Охрану всю вырезали, порох сожгли, снедь, какую смогли утащить, — утащили, какую попортили. И начал коронный отряд спешно из гор выбираться, по сути — бежать. Но тут уж засады случались так вообще на каждом шагу… И в итоге из трех тысяч фряжских наемников и шляхтичей уцелело человек четыреста.
— А в старину?
— А что в старину?
— Ну когда наши не полагались на огнестрелы и не снимали с себя броню?
— Эх, да мы здесь всего последние лет триста присутствуем, друг мой!
— Но столкновения случались и до того?
— Случались. Но в прежние времена горцы сражались плотным строем, ощетинившись лесом пик. В те времена они не караваны грабили на здешнем тракте, они разоряли долины по обе стороны Каменного предела…
Риклад помрачнел — не к добру наш разговор о диких горцах, когда мы находимся в самом центре их владений, — но тут же черты его лица разгладились.
— Приготовьтесь насладиться видом, пан, сейчас перед вами предстанет Сердце гор!
Узкий, всего шагов триста, петляющий среди скал проход вдруг сделал очередной поворот — и в лицо словно ударило волной свежего прохладного воздуха, насыщенного влагой и наполненного ароматами свежей травы, горных цветов и хвои. Сердце мое учащенно забилось, едва я успел бросить взгляд на открывшуюся передо мной красоту.
Большая, верст пять в диаметре, идеально круглой формы долина имеет изумрудный цвет — до того насыщенно-зеленая трава здесь произрастает. Справа долину пересекает река, что низвергается со скал огромным водопадом в чашу озера, окаймленную камнем, и уже из него бежит по долине. Горы у подножия покрыты густым хвойным лесом, а скальные их снежные вершины прячутся в сизом мареве, придавая и без того ослепительному зрелищу некую сказочность.
— Вот оно, Сердце гор!
Спутник взирает на открывшуюся долину так, словно успешный владелец лена.
— Может, сделаем привал?
— Естественно! Или забыл, как рано темнеет в горах? Любимое место остановки караванов — Великанова чаша. Там и заночуем.
— А не бывало так, что горцы атаковали караван у этого самого излюбленного места?
— Нет. Раньше Сердце гор было местом сбора Совета старейшин, каждое племя, каждый род присылал сюда свою делегацию. А чтобы исключить возможные осложнения, был введен строгий запрет на ношение оружия. Эта славная традиция и сейчас живет в Каменном пределе.
— Ну да. А может, свою роль играет открытое пространство? Все-таки незаметно к каравану не подойдешь.
— Ночью, в собачью вахту, где-то между четырьмя и пятью, часовые нередко теряют бдительность. И тут уже открытость площадки вокруг не играет никакой роли.
Мы неплохо отдохнули, я даже сумел пару раз окунуться в прохладное озерцо, вода которого стекает сюда с самих ледников. Рогорцы наловили рыбки, мы запекли ее на углях, а к ней прибавились и окорок, и свежий сыр, и гренки из обжаренного на костре хлеба.
А дальше пришел ночной час, а я все не мог заснуть. Казалось бы, вот начинаются родные края, моя родина. Но мне здесь все чужое, все — и небо над головой, и рокот водопада, и запах, и даже звезды…
— Ты знал?!
— О чем?
— О моем назначении советником в Корг?
— Нет, не знал.
Отец мне не солгал. Он никогда не лжет.
— Значит, предполагал?
— Жизнь — лучший и самый дотошный учитель, сынок. Иногда мне достаточно пары слов, оброненных, казалось бы, без всякой конкретики.
— А что твой жизненный опыт подсказал тебе про Хелену?
Отец внимательно посмотрел мне в глаза:
— Мой опыт подсказал мне, что лучше быть одному, чем с человеком, способным на предательство.
— Именно поэтому ты…
— Я на предательство не способен. Это касается и короля, и Республики, и… твоей матери.
— Отец… — Горло на секунду сжало, словно обручем. — Если я смогу, я обязательно…
— Не надо. Служи советником и помогай барону Коргу по мере сил — рогорцам нужна помощь со степняками, а от советника здесь многое зависит. Например, возможность закупки новых огнестрелов, наем свободных всадников, да мало ли… Что же касается поисков ее — я бы не вернулся, если бы оставался хотя бы один шанс… Хотя бы один.
— Я знаю, отец. Знаю…
— Ларг, что там с новым советником?
— Он уже в пути, мой господин.
— Молодой барон Руга?
— Да, мой господин.
Улыбка невольно тронула мои губы.
— Великолепно. И послушай, старина, прекрати уже тянуться, мы ведь с тобой в одной упряжке не первый год.
Старый товарищ лишь бледно усмехнулся.
— Ты так уверен, что мальчишка не доставит проблем?
— А какие проблемы нам может доставить молодой щенок, да к тому же рогорец? Как-никак память крови.
— Он лех. Я ничего не знаю про память крови, зато знаю, что в первую очередь ребенок вырастает тем, кем его воспитали, а не тем, кем родился.
— И все же его отец очень многое сделал как для Корга, так и для борьбы со степью. К тому же его мать пропала во время набега торхов, такое просто так не забывается… Нет, он неопасен нашим планам, скорее, наоборот, полезен.
— А потом?
— А потом мы откроем ему правду о происхождении. Ведь я был вместе с бароном Руга в том преследовании, ведь это я нашел тогда потерявшего сознание мальчика… Дальше пускай сам делает выбор. Но мне почему-то кажется, что мальчишка послужит своей настоящей родине.
На третий день мы наконец-то миновали единственный проход в Каменном пределе, оставив позади Львиные Врата, крепость-близнец Волчьих Врат. На меня произвели впечатление толстенные стены, укрепленные современными бастионами, и могучий гарнизон в четыре тысячи воинов, вооруженный многочисленными орудиями и огнестрелами. Крепость держит под огнем начало прохода в горах и надежно защищает Республику как от вторжения кочевников, так и от возможного бунта рогорцев. Впрочем, даже Эрик Мясник не смог миновать Львиных Врат, угробив под стенами половину своих бунтовщиков, а набеги торхов уже последние лет сто пятьдесят не достигали Каменного предела. Так что, как я догадываюсь, гарнизон несет службу не с самым великим рвением, а офицерские должности в крепости наверняка считаются в армии ссыльными. Но все же в случае нападения местных гарнизон совершенно точно сумеет отбиться от противника — это вам не ощетинившееся тяжелыми орудиями и мортирами наемное войско Лангазы.
Наши с караваном пути разошлись: торговцы потянули свой доходный груз в Скард, я же направился в Корг вместе с бойцами степной стражи и парой возов, доверху набитых ругскими самопалами и огнестрелами.
Надо отметить, что бойцы степной стражи поначалу показались мне какими-то нищими оборванцами в шароварах да холщовых рубахах: без доспехов — одни лишь стальные наручи, без полноценного оружия — только сабли да притороченные к седлам колчаны со стрелами и саадаки — чехлы с луками.
Но постепенно это отношение претерпело изменение. К примеру, уже в первый день пути я отметил, что рогорцы в своих простецких деревянных седлах держатся верхом значительно более умело и увереннее, чем я, а их неказистые лошади без поводьев слушаются наездников, повинуясь лишь легкому прикосновению их ступней. Когда же самые молодые бойцы из стражи решили потешиться да поупражняться с саблями, я увидел довольно высокое мастерство, немногим уступающее искусству отца и всяко превосходящее мое. Наконец, во время скоротечной охоты на третий день воины барона Корга добыли стрелами столько птицы, что нам не пришлось даже использовать свои запасы. Есть пища для размышлений, есть…
Пока мы следовали вместе с караваном, я не очень-то общался с рогорцами, соответственно как и они со мной. Но нам оставалось провести еще семь дней в пути, так что держаться особняком и далее я счел неуместным.
— Ируг!
Ируг — десятник баронской дружины, вот уже несколько лет служит в крепости Степного Волка. На данный момент он является командиром эскадрона, так что вся ответственность за доставку ценного груза лежит на его плечах.
Нет, какие-то крохи информации о своих спутниках я все же узнал за время коротких и непродолжительных разговоров в предыдущие дни. Но теперь стоит познакомиться поближе.
— Господин советник?
Десятник исполнен учтивости и почтения. А ведь кто-то считает рогорцев чуть ли не дикарями…
— Можно просто Аджей. Скажи мне, а все-таки почему вы покупаете именно ругское оружие? В вас говорит память крови?
Глаза собеседника чуть потеплели, когда я предложил общаться без чинов, и он ответил вполне дружелюбно:
— Лехи нам тоже родственны. Разве вы не слышали легенду про трех братьев-основателей? Лех, Руг, Рогор. Три родных брата, в свое время выбравших разные пути. Да, давненько это было, раз не все народы хранят даже память о них…
Ругнувшись про себя, я решил все-таки уточнить:
— Вы правы. Но все-таки почему же ругские самопалы, а не наши?
— Да все просто: оружейные изделия лехов дороже стоят. При этом ремесленники из гильдий стараются выдавить соперников с рынка, через Совет господарей продавливают новые пошлины на торговлю ругов и фрязей. Но тут такое дело… они еще не догадались обложить дополнительными пошлинами нашу с ругами торговлю — слишком маленькие обороты, если вдуматься. А братки по крови — раз уж лехи про родство совсем забыли, то и не будем вас упоминать, — вынуждены уступать самопалы и огнестрелы по сговорной цене. Так и живем… Кстати, по качеству их изделия не уступают лехским, а в чем-то даже и превосходят, что также немаловажно!
— И в чем же превосходство?
— Да хотя бы в отделке.
Мой собеседник усмехнулся и потянул из притороченной слева кобуры здоровенный самопал (Ируг единственный в эскадроне, кто имеет «рейтарскую» пару). Надо сказать, что явленное миру оружие выглядит весьма… красиво — все в резных насечках, с тонким ложем, какое-то даже изящное, что ли. При этом наличие сразу двух стволов и колесцового замка[25] говорит о стоимости и качестве образца.
Но, чтобы не ударить в грязь лицом, я счел возможным сделать замечание:
— Но разве самопалы с кремневым замком не проще и надежней?
— Вот как раз нет, у колесцового не бывает осечек.
— А если потеряешь заводной ключ?
Мой собеседник понимающе усмехнулся, услышав это замечание, — ну конечно, у меня-то самопалы без изысков, кремневые.
— Неумеха не справится и с фитильным огнестрелом. Конечно, — он любовно провел ладонью по оружию и легким движением бросил его в кобуру, — такие самопалы слишком дорогие, чтобы покупать их даже для лучших бойцов. Это, — он снова хлопнул себя по кобуре, — привилегия для командиров из дружины. Практически все самопалы, что мы везем, кремневого типа. Но, заметь, купить подобное оружие нам хватает денег только у ругов. Лехские гильдийцы продают их в два раза дороже, чем конкуренты — колесцовые. А ругские кремневые огнестрелы стоят столько же, сколько лехские фитильные.
Вот это да! Проклятье, в следующий раз представлюсь рогорцем и пойду к ругам!
— Неплохо. И многих вы уже успели вооружить?
Собеседник ответил несколько уклончиво:
— Я не могу назвать вам точное число. Но, безусловно, огнестрельного оружия у нас не слишком много.
Какое-то время мы едем бок о бок, при этом в воздухе повисла неловкая пауза. Первым решил нарушить молчание я:
— Тяжело с кочевниками-то? Часто сейчас торхи в набеги ходят?
Ируг довольно улыбнулся — видимо, молчание было неприятно и ему:
— Пытаются время от времени, но в Корг практически не суются.
— Всему виной вы, степная стража?
— И не только. За крепостями располагаются укрепленные поселения вольных пашцев, и они знают, за какой конец сабли браться — многие уже отслужили в страже. Оружия у них не так чтобы в достатке, но пик, сабель и луков со стрелами хватает. Торхи пока еще не взяли ни одного поселения: даже если крупные отряды прорывались через кордоны, помощь из ближней крепости всегда поспевает вовремя.
— Кордоны?
— Ну так ведь степная стража представлена не только крепостями. Что там их, четыре штуки всего — много ли труда и смекалки, чтобы обойти? Нет, между крепостями протянулись небольшие остроги, с гарнизоном в тридцать человек, то бишь на один эскадрон. Укрепления, конечно, не сравнить с крепостными: неширокий ровик — аккурат всадника затормозить, частокол по квадрату на невысоком валу, а с противоположной от ворот стороны крепостцы — угловая казарма и конюшня. Во дворе кузница и колодец, в дальнем углу смотровая башня, а рядом с ней сруб под сигнальный костер. Крыши у казарм и конюшни крепкие, сверху проложены специальные площадки, чтобы стену можно было оборонять.
— И что, три десятка орду затормозят?
— Эх, барон, не суди скоро! Орду они, конечно, не остановят, только и задачи у застав другие. Во-первых, они позволяют подать по линии сигнал тревоги — острог-то с ходу всяко не возьмешь — в ближайшую крепость, откуда уже пойдет на перехват дежурная сотня, а то и две, и все три, если потребуется. Во-вторых, такие крепостцы служат надежным пристанищем дозорам, высылаемым в степь, — в случае чего всегда можно найти спасение в укреплении. Ведь в дозоре десяток бойцов плюс три в остроге. У одного десятка в заставе целиком и у каждого командира имеются самопалы, так что отбиваются наши, даже если больше сотни степняков налетит. Есть примеры. И наконец, в-третьих: эскадрона стражи вполне достаточно, чтобы разбить иной отряд торхов. Однажды сотню кочевников побили!
Я лишь удивленно и недоверчиво — насколько это возможно, чтобы не обидеть, — присвистнул. Однако десятник смотрит честно и выглядит несколько даже недовольным моим недоверием.
— Говорю серьезно, врать не приучен. Было. Тогда как раз из Барса бойцы дежурили. Так вот, однажды они засекли отряд степняков, углубляющийся в уже обжитые земли. А там как раз шло строительство очередного поселения, и укрепления еще не были готовы. Так десятник дымный сигнал подал, а сам всех людей вывел — и вдогонку за торхами.
Нагнали на удивление быстро, но степняков не меньше сотни. Что делать? Командир решил брать хитростью: отправил вслед торхам один лишь десяток — вроде как дозор. Кочевники преследование обнаружили, наших посчитали — и давай в погоню. Стражи, не будь дураки, назад. Немножко проскакали, а там уже и рощица небольшая; степь вокруг ровная как стол, только эта рощица и есть. Ну, наш дозор-то рощу галопом обошел, а торхи следом, не отстают. Но только они деревья обогнули, как им в бок залп сразу из двух десятков стрел — оставшаяся застава за рощицей-то притаилась, да так, чтобы не было видно с поля, — и тут же в сабли!
А первый отряд на ходу коней развернул и два залпа в упор из самопалов — с другого боку и спереди по отряду торхов, — и тоже в сабли, да с разгона.
— Значит, бились, как рейтары?
— Ну да, стараемся, чтобы у хороших стрелков была «рейтарская» пара самопалов для ближней схватки.
— Умно. И что, всех побили? И сколько ваших уцелело?
— Побили большую часть, а кто остался, тот утек в большом страхе. Наших же в сече уцелело семеро, да все поранены… Но остановили же врага! А между тем не каждый торхский ханчик или бек имеет под рукой даже сотню воинов, чтобы разом в набег бросить.
— Вот как… Значит, кордон представлен крепостями, острогами и разъездами?
— Правильно понял, Аджей. Крепость — это и гарнизон, и основная сила участка оборонительной линии, и место учебы молодняка. Остроги, их еще заставами называют, ну ты понял — это как сеть для рыбы, только против торхов. А разъезды и в степь уходят, и между заставами курсируют, их задача — обнаружить врага да сигнал подать дымный, на то у нас сигнальных срубов в степи сколько понатыкано, на то и заставы. Даже если десяток погибнет, хотя бы один должен спастись. У нас ведь как заведено: коли не успеваем от врага уйти, девять человек в сабли, а один на ближайшую заставу, да со всех ног.
Понятно… Десяток собой жертвует, лишь бы о враге упредить.
— Ты говоришь, за каждой заставой по эскадрону, да еще разъезды…
— Да, как минимум пять — семь десятков.
— А сколько же всего тогда в крепости людей?
— В каждой минимум по шесть сотен, но не больше семи. Причем гарнизоны застав и дозорные десятки меняются каждую неделю и числятся за крепостью. Это две сотни неумерших. Потому одновременно в крепости находится примерно четыреста человек — двести отдыхают перед очередным дежурством на кордоне, лучшая сотня дежурит в постоянной боевой готовности, а при ней же молодняк — еще сотня призванных в стражу бойцов, только проходящих обучение воинскому мастерству.
Немного посчитав в уме, я чуть ли за голову не схватился.
— Проклятье! То есть у барона Корга с четырьмя готовыми крепостями и двумя строящимися в подчинении не менее двух с половиной тысяч воинов, отлично обученных, да еще и всадников, среди которых затесались рейтары?!
— Ха-ха-ха… Мой дорогой друг, всего две с половиной сотни, да столько же в распоряжении самого барона. Не забывайте, дружинники занимают только командирские должности, как я например. Так что никаких выходов за рамки, означенные еще эдиктами короля Януша Четвертого, — ведь бойцы степной стражи не состоят на баронском довольствии и не служат в дружине барона. Формально они те же кметы из вольных поселенцев, осваивающих степь, на некоторое время призванные обучаться воинскому делу и защищать свою землю от степняков. А против обороны от торхов ни в одном из королевских эдиктов ничего не сказано.
— Да уж, хитро. Кстати, я ведь еще не знаю названий крепостей, только число. Может, просветишь?
— Охотно! Итак, первая крепость — самая первая, заложенная еще на нашей земле — Овчара. Кочевники нередко называют себя степными волками, ну а кто лучше всех защищает свое стадо от кровожадных хищников? Правильно, овчарки. Собственно, если уж немного обобщить, это относится ко всей страже. Рейха-архан…
Последние слова мой спутник произнес столь тихо и невнятно, что я решил его не переспрашивать. Но в то же время в речи Ируга я услышал некоторое несоответствие, что, безусловно, меня озадачило.
— А у вас есть крепости не на территории баронства?
— Конечно. Степной Волк, Орлица, Барс — все они с разной степенью углублены в земли кочевников. Дальше всех стоит Барс.
Еле-еле удержав отвисшую было челюсть, я озвучил первое пришедшее в голову:
— И как, торхи не пытались вам помешать при строительстве?
Мой спутник, свирепо усмехнувшись, хищно блеснул зубами:
— Пытались с Барсом, да куда там! Барон верно все рассчитал, мы подготовили для степняков ловушку. И когда они навалились на немногочисленных строителей, из-за только-только начавших возводиться укреплений ударила засада. В тот раз барон стянул к Барсу всю дружину и всех бойцов, вооруженных огнестрелами и самопалами. Удар получился знатный! Набили мы тогда не меньше тысячи степняков, да столько же в плен взяли.
— Ничего себе! Недурно.
— Еще бы!
— Да уж… Ну а все-таки, откуда пошли названия крепостей?
— В Степной Волк еще при самой закладке укреплений пробился немногочисленный отряд торхов, единый род. Они бежали от кровной мести — многие мужчины семьи сложили свои головы в степи. Так что служба барону стала последним шансом для изгнанников, и надо отметить, что именно у них мы почерпнули многое из боевого искусства, столь необходимого степному всаднику.
— Они и сейчас служат?
— Зачем? Женщинам и детям сразу выделили место для поселения, с ними оставили часть мужчин. Остальные попеременно отслужили положенные три года в страже и вернулись к родным. Впрочем, десяток лучших наездников состоит сейчас в баронской дружине.
— Да… Ваш барон просто настоящий мудрец. Право слово, государственный муж с большой буквы!
— А то. У нас барона очень уважают и любят, примите к сведению, господин советник.
Немного помолчав, я осмелился предположить:
— Как я понимаю, Орлица построена на возвышенности?
— Да. В удобном для строительства месте, на изгибе реки Цары — что бежит как по землям баронства, так и по владениям степняков.
Ранее там возвышался огромный курган. Говорят, его возвели какому-то древнему степному вождю кочевого народа, что жил в этих землях еще до торхов. Да и до половов, и до пченгов они жили, раз имя народа уже забыто… С кургана степь открывается на многие версты вокруг, а кроме того, Цара имеет рядом удобный брод, которым любили пользоваться торхи.
Вначале на кургане заложили заставу, но степняки несколько раз ее сжигали, истребляя гарнизон, несмотря на собственные потери. Тогда барон велел возвести уже более серьезное укрепление.
— Хорошо, тут я угадал, но почему тогда Барс?
На мгновение Ируг словно обратил свой взор внутрь себя, воскрешая в памяти какие-то тайные, но в то же время явно приятные картины. По крайней мере именно так мне подумалось, пока спутник молчал с каким-то одухотворенным и мечтательным видом.
— Если ты не знал, у нас барсы водятся только в горах и в нашем представлении прочно связаны с камнем. Также барс не выносит волков и часто вступает с ними в схватку, даже неравную. Бывали случаи, когда зверь погибал в бою со стаей, но до того умудрялся прикончить сразу нескольких хищников… Улавливаешь сходство?
Кажется, до меня действительно начало доходить…
— Я не могу понять: Барс что, возведен из камня?!
Ируг дерзко ухмыльнулся:
— Ну, положим, не из камня, а из кирпича. При возведении острога мы натолкнулись на обширное месторождение глины… Ты ведь не знаешь, как мы строим крепости? Вначале возводим внешний острог, затем в пяти шагах внутрь укрепления возводим вторую стену-частокол, а пространство между ними засыпаем землей, выкопанной из рва. Стены не круглые, а прямые, на углах и на расстоянии полета стрелы друг от друга возводим башни. Обычно их около шести — восьми штук. Так вот, когда Барсу еще только копали ров, строители нашли глину, крепость решили чуть перенести, а из глины начали лепить кирпич.
— И все же согласно эдикту Януша…
— Осади коней, господин советник! Во-первых, Барс выложен не из камня, а из кирпича, а про кирпич в эдиктах ничего не сказано. К тому же в Барсе из него выстроены только надвратные укрепления, угловые башни да внутренняя цитадель-донжон, все остальное выполнено из дерева. Во-вторых, наш милостивый король Януш Четвертый был человеком весьма педантичным и в эдиктах, помимо прочего, весьма точно указал границы Рогоры, в пределах которой баронам и графам запрещено возводить каменные укрепления.
Я действительно чуть не осадил коня. Не по совету Ируга — и так понятно, что то был лишь оборот речи, — а от чистейшего ошеломления. Вот это проходимцы…
— Многочисленная конная рать, рейтары, каменные крепости… Ируг, ты рассказал мне все это по простоте душевной или с каким злым умыслом?! Ведь я же советник барона, направленный в Рогору указом короля, и в первую очередь должен следить за соблюдением королевских указов!
Однако десятник и ухом не повел на мой возмущенный вопль.
— Так, господин Аджей, другие советники также знали все то, о чем я поведал, однако не находили ничего предосудительного. И потом…
— Что «и потом»?! — в нетерпении воскликнул я.
— И потом, разве мне есть что скрывать от сына барона Руга?
Я удивленно воззрился на спутника:
— Не совсем понял вас, Ируг. Объяснитесь.
Сухой тон и резкий переход на «вы» заставил десятника посуроветь, желваки под кожей так и заходили. Однако, пусть и не столь дружелюбно, он счел необходимым ответить:
— Сама идея степной стражи родилась именно благодаря действиям вашего отца. Простите, что напоминаю, но торхи похитили вашу матушку. Преследование позволило вызволить лишь вас, но и этот успех, по слухам, был результатом одной лишь удачи.
Однако ваш отец еще долго не оставлял надежды и предпринял целых семь вылазок в степь. Достаточные для сего предприятия отряды он собирал из своих людей, рогорцев, имеющих к степнякам личные счеты, и даже наемников. Несколько раз они успешно громили кочевья торхов, освобождая наших пленников и захватывая знатных заложников. Но никто не смог предложить на обмен вашу матушку…
Кочевники каждый раз пытались настигнуть барона Руга, нередко им это удавалось. Но ваш отец всегда принимал бой и, что более удивительно, неизменно выигрывал, несмотря на значительное численное превосходство врага. Тогда торхи начали серьезно беречься, высылая многочисленные дозоры, а приграничные кочевья стали держаться друг друга, нападение на степняков становилось все более и более сложным делом.
После седьмой попытки рядом с вашим отцом было уже недостаточно сильных и смелых людей, верно служащих господину или жаждущих отмщения кочевникам, закончились и деньги для наемников. Но и тогда барон Руга не отступился от идеи борьбы со степняками, с горсткой верных воинов он патрулировал границы баронства на манер витязей ругов, силясь перехватить именно тех бандитов… Результат вам известен. Десять лет прошло в бесплодных поисках, прежде чем барон удалился из Рогоры. За это время он нажил себе столько кровников среди степняков, что вряд ли ваша матушка могла уцелеть, даже если бы и выжила после того набега.
Барона Руга торхи прозвали Пеш-архан, «свирепый волкодав». Ничего не напоминает? Да, именно барон Руга выбрал место для строительства Овчары, способствуя и средствами, вырученными от походов, и добытым в походах оружием — им вооружили первых стражей. Более того, и первые десятники были набраны не из баронской дружины, а из рогорских сподвижников вашего отца. Так что Овчарой крепость названа в честь барона Руга…
За те десять лет чуть ли не ежегодных походов в степь и регулярного патрулирования жители степного приграничья вздохнули свободней. Барон Руга не раз перехватывал даже немалые отряды степняков и неизменно предупреждал о крупных набегах. Его действия были столь эффективны, что, когда лен принял барон Когорд, он предпочел воссоздать дружину по образу и подобию отрядов вашего батюшки. Уже из нее и родилась степная стража, рейха-архан, по-торхски — «стая волкодавов».
Все, больше не могу… Отец никогда не делился подробностями своей личной войны со степью, но сейчас… Проклятье, все, о чем говорит Ируг, словно встает перед внутренним взором, а вместе с навеянными видениями и мое одинокое детство, тоска по родителям, по маме… по папе.
Никогда не высказанная вслух обида на отца, лишившего меня своего присутствия, — и в то же время гордость за его любовь, за его честь и преданность, за воинскую доблесть… Пеш-архан… Проклятье, глаза предательски щиплет, а в горле встал настоящий ком. Не хватало еще разреветься, подобно слабой девчонке!
Неделя пути до Лецека, стольного града баронства Корг, пролетела практически незаметно и, надо сказать, весьма продуктивно. Увлекшись рассказами Ируга о степной страже — ее традициях, воинских уловках на поле боя, историях самых доблестных ее воинов, — я загорелся освоить воинское ремесло «волкодавов». К тому же, как мне думалось, саблей я владел уже достаточно неплохо.
Увы, практика доказала глубокую ошибочность моих суждений. Если я на что-то и способен, стоя на земле, то как всадник не стою ничего. В том смысле, что не обучен рубить ни сверху вниз — то есть схватке с пешцем, так и мало что смогу против другого всадника, не умея одновременно править лошадью и рубиться.
Поэтому в первую очередь рогорцы пытались выучить меня верховой езде по-степному, не мудрствуя лукаво сняв седло с коня и заставив целый день проездить на попоне. А что, до появления седла все так и ездили… Правда, для меня это было слабым утешением, ибо к концу перехода промежность болела нещадно. Кроме того, темп движения отряда был заметно снижен из-за моей неспособности переходить даже на легкую рысь.
Но, с другой стороны, этот день очень многое дал мне в плане понимания управления лошадью без привычной сбруи — это когда всадник направляет скакуна лишь надавливанием стопы (в моем случае всей ноги). Конечно, мои ноги, как оказалось, не столь тренированны, а молодой жеребец не приучен к подобному обращению, но кое-что мне все же удавалось… Поэтому все последующие дни я старался править Аругом[26] — да, вот такое имечко я выбрал поджарому и крайне быстрому молодому жеребцу, одному из лучших в хозяйстве отца — без стремян, развивая в себе исконно степное искусство.
А на второй день я наконец-то узнал, для чего вообще нужно седло! А нужно оно для нанесения правильного рубящего удара сверху вниз — это когда упираешься ногами в стремена, а тазом в луку седла и рубишь с оттягом, имея под собой надежную опору. Степняки и молодые стражи подобные удары тренировали на лозе — постарался не отставать и я, каждый раз бросая коня в галоп при виде даже молодого, еще тонкого деревца, стоящего у дороги, больше похожего на высокий кустарник, если быть справедливым. Не сразу, но удар мне дался, день где-то на пятый.
Правда, в Республике бытует несколько иной взгляд на практическую применимость седла. Ведь именно «правильное» седло, обладающее необходимым упором сзади, позволяет нанести таранный удар копьем — излюбленный воинский прием рыцарства и современных гусар.
И, лишь чуть-чуть поднаторев в искусстве степной езды и правильной рубки, а заодно и базовых маневрах в конной схватке, и некоторых финтах с саблей, я приступил к верховой стрельбе из лука. Что же… За столь короткое время преуспеть в данном искусстве было практически невозможно, но учителя, несмотря на мои весьма посредственные результаты, довольно убедительно меня хвалили и подбадривали, дескать, молодец, не каждый на твоем месте так сможет. Поразмыслив, я пришел к выводу, что лучше поверить в честность спутников — так оно как-то проще живется, оптимистичней… По крайней мере, остановив с рыси жеребчика, я на седьмой день пути смог поразить средней толщины дерево с пятидесяти шагов. И надо признать, меня самого сей не такой уж на деле и значительный результат весьма впечатлил — раньше-то я лука, почитай, и в руках не держал!
Седьмой день развел наши со степными стражами пути. Не дотянув до Лецека буквально пяти верст, тракт разошелся надвое — одна дорога вела в столицу, другая же в порубежье, где в крепости Степного Волка несут службу мои спутники. Тепло попрощавшись с Иругом и его воинами, я искренне пообещал, что сделаю все, что будет в моих силах, для степной стражи.
Теперь же меня сопровождает мерный перестук копыт молодого и резвого жеребчика, с которым я за последнюю неделю прямо-таки сдружился и который сию минуту просит меня устроить нечто вроде рубки лозы призывным ржанием — для него-то подобное воспринимается затейливой игрой. Плохо, конечно, что будущий советник барона — в Рогоре величина отнюдь не рядовая — прибывает к месту службы в гордом одиночестве. Но что поделать, брать в сопровождение наемников давно уже нет средств — с тех самых пор, когда отец оставил в Рогоре все сбережения семьи. Ничего, перебьюсь. В любом случае барон Корг примет сына старого друга с распростертыми объятиями, тут отец вряд ли ошибся.
Что же касается безопасности… В Корге давно уже не водится даже самых захудалых разбойников, а если вдруг откуда-то и объявится пара залетных, вряд ли я окажусь легкой добычей — пистолеты заряжены, сабля сама идет в руку, а за спиной к седлу приторочены колчан со стрелами и саадак с луком, подаренные стражей.
Я бы еще долго предавался подобным самоуспокаивающим рассуждениям, но тут дорога наконец освободилась из тисков обступившего ее леса, открывая мне вид на впереди стоящий город, живописное озерцо, раскинувшееся чуть в стороне… и бешено несущегося вдоль его берега огромного черного скакуна. Породистый такой жеребец, очень сильный и мощный — такого не стыдно поставить под закованного в броню кирасира или крылатого гусара.
Дикий галоп красивого и сильного скакуна, однако, заставил меня озираться вокруг — где же хозяева? И только несколькими мгновениями позже я разглядел крохотную фигурку всадника, распластавшегося на холке и отчаянно вцепившегося в гриву коня.
— Проклятье, там же ребенок!
Бросив Аруга вскачь, я направил его наперерез огибающему озеро вороному. Скакун, весело всхрапнув, сорвавшейся с тетивы стрелой понес меня вперед, так что деревья вокруг слились в зеленое полотно, а в ушах засвистал ветер.
Мощный, яростно хрипящий черный жеребец, словно монстр из ночных кошмаров, несется строго на меня, будто хочет протаранить. Если Аруг подобен стреле, то этого зверя можно сравнить с выпущенным из катапульты ядром — таким же неотвратимым и смертоносным. В какой-то момент рука дергается к кобуре — но, застрелив коня, я наверняка погублю и всадника. Проклятье, что делать?! Он же просто опрокинет Аруга!
— Вбок!
От ужаса забыв, что мой скакун не понимает слов, секундой позже я до упора натягиваю поводья и бешено бью в лошадиный бок левой стопой. К счастью, Аруг слушается меня беспрекословно, и я успеваю развернуть его прежде, чем обезумевший жеребец нас настиг. Он пролетает левее, разминувшись с нами в половину локтя, я же, что есть силы подстегнув Аруга, бросаю его вдогонку.
Сказать, что я так никогда не скакал, — ничего не сказать. Оба породистых, обученных коня прекрасно чувствуют землю под ногами — будь иначе, наверняка уже кто-то распластался бы с вывернутой шеей…
Но вот на пути вороного оказалась рытвина. Я ее сумел благополучно обойти, а вот понесшая зверюга что-то не сворачивает…
— Аруг, быстрее!!!
В свой просящий крик я вкладываю все отчаяние — я не могу допустить, чтобы непутевый мальчишка погиб, просто не могу! — и жеребец, словно поняв меня, еще поднажал. Каким бы ни был черный быстрым, но он выведен специально под тяжелого, латного всадника, а вот мой Аруг больше подходит для службы в легкой кавалерии, и потому он быстрее.
За несколько мгновений до того, как черный ухнул в рытвину, я успеваю схватиться за выпущенные мальчишкой поводья и с дикой силой рвануть на себя, разрывая коню рот. Одновременно с этим отчаянным рывком направляю Аруга вправо…
Мы обошли рытвину, скрытую высокой травой. Боль в раздираемых поводьями щеках все же отрезвила черного (хотя, по совести сказать, могло бы быть и наоборот), и он подчинил свой бег моему скакуну, я же стал потихоньку его тормозить.
Проклятье! Грудь ходит ходуном — никак не могу надышаться, все тело бьет крупной дрожью, а мышцы ног и рук отозвались такой болью, будто я весь день упражнялся на фехтовальной площадке! Да уж, приключеньице!
Сдавленный стон напомнил мне о спасенном наезднике — и о моих самых каверзных, но воспитательных по отношению к юному глупцу намерениях.
— Малолетний ссыкун! Какого хрена ты полез на боевого коня?! Тебе что, отец мало мозги вправлял?! Да тебя не высечь, тебя батогами надо, да так…
Ругательства застыли в горле, когда я наконец-то бросил взгляд на наездника. Точнее, наездницу — девушку в мужском костюме. Но не узнать в этом изящном и гибком создании представительницу прекрасного пола просто невозможно: кожаные обтягивающие брюки лишь подчеркивают стройность ног, обхвативших раздувающиеся бока скакуна, а камзол великолепно подчеркивает тонкий стан, по которому от быстрой скачки разметались густые каштановые волосы… Взгляд скользнул по изящной шее, молочно-белой коже, полным розовым губам, красиво очерченному носику… и провалился в глубокие карие глаза дикой серны, взгляд которых заставил сердце замереть на несколько мгновений, а после забиться в столь бешеном темпе, словно жуткая гонка со ставками в человеческую жизнь еще не завершилась.
Да, женщина всегда остается женщиной. Глаза прекрасной незнакомки трижды поменяли свое выражение: я успел заметить в них ужас пережитого, сменившийся сердитостью и обидой на мою брань, но и они отступили в момент затянувшейся паузы… Ибо в конце концов в глазах девушки загорелись извечно женские насмешка и кокетство.
— Что же вы, сударь, замолчали? Смею признаться, что отец нередко вправлял мне мозги лет до пятнадцати, после чего оставил сие бесперспективное дело за отсутствием всякого результата. А все последующие ваши угрозы — может, и справедливые, не спорю — по отношению ко мне сможет воплотить лишь законный муж. Увы, его пока еще нет… Но поднимать на себя руку я бы не позволила даже королю!
Насмешливая тирада, произнесенная звонким девичьим голосом, ласкающим слух, как и красота хозяйки, бросили меня в краску — я не могу видеть себя со стороны, но с отчаянием чувствую, как наливается кровью и начинает гореть все лицо, от щек до мочек ушей.
Брошенные незнакомкой слова — вполне естественный ответ на мою площадную брань — неожиданно ранили: я почему-то подумал, что прежде всего девушка поблагодарит за спасение. Поэтому, гордо вскинув голову, ответил сухо и отстраненно — пусть не обольщается произведенным эффектом, сегодня она в должницах:
— Сударыня, смею заметить, что у меня и в мыслях не было наказывать вас лично, даже в те мгновения, когда я думал, что передо мной нашкодивший нахал, замахнувшийся на неподъемную задачу. Этот жеребец вас бы прикончил, а я, если вы не успели заметить, приложил некоторые усилия, чтобы этого не допустить. Не могу ничего сказать насчет вашего будущего мужа, но на месте отца я не стал бы складывать руки по достижении вами пятнадцати лет и не остановился бы ни перед какими самыми жестокими и бессердечными методами воспитания. Лучше уж ежедневно сечь дочь, чем потерять ее и вовсе.
Вот так, фифа, знай наших!
Нахальная девчонка все же потупила взгляд и, как мне показалось, была готова произнести нечто извинительно-благодарное. Но ей помешал топот многочисленных копыт.
Десять. Десять крепких наездников вполне профессионально взяли нас в клещи всего за несколько секунд. Вид у ребяток не самый мирный, не располагают к благодушному разговору и многочисленные сабли, и рукояти притороченных к седлам самопалов.
— Укройтесь за мной и не высовывайтесь! — скомандовал я девчонке сквозь зубы, посылая Аруга вперед и разом вырывая из кобуры самопалы. Уже через мгновение оба ствола неотрывно ведут главаря разбойничьей ватаги, безошибочно определенного мною среди окружающих нас всадников (может, конечно, и не разбойники, но представляться незнакомцы не спешат — а раз так, будем готовиться к худшему).
Странно… В столице я три раза сталкивался с лихими людьми. И каждый раз, наблюдая, как из ночного мрака выныривают молчаливые тени да тускло блистает обнаженное оружие, я испытывал одно и то же — чудовищное напряжение во всем теле и мгновенное оцепенение, пока мозг лихорадочно «качает» ситуацию и ищет верный выход. Самому себе я казался в одночасье загнанным в угол зверем, по сути же им и являлся.
В подобной ситуации есть только два выхода: бей или беги. А в скоротечной уличной схватке все решают секунды, в которые одна из сторон наносит первый удар, — секунды, что я безнадежно терял. Однако меня выручали добрая выучка Ласара и отца и тот факт, что наши разбойники предпочитали деньги выманить угрозами, а не снимать их с хладных тел. Поэтому дважды я вступал в схватку и выходил победителем, разогнав не ждавших встретить жестокий отпор лихоимцев, а однажды сумел спастись бегством, оценив многочисленность врага. Но сейчас…
Сейчас я отчетливо понимаю, что не могу бежать, бросив девушку в беде. Как ни странно, на этот раз в теле ощущается восхитительная легкость, а по жилам словно бежит огонь — видимо, я еще не отошел от дикой скачки и ее чудовищного напряжения, а потому легко принял новую опасность. Отсутствие возможности выбора подстегивает меня сделать первый и, как мне кажется, правильный ход.
— Прикажи своим людям расступиться и пропустить меня с девушкой. В противном случае тебя я заберу наверняка.
Возможно, лихая отвага родилась во мне именно благодаря прекрасной свидетельнице моего «подвига». Но так или иначе напряженно смотрящий на меня главарь не торопится атаковать, а это уже маленькая победа. Правда, приказа расступиться он тоже не дает, но, если уверенность в необходимости нападения уже поколеблена, шансы у нас есть…
— Кто вы, назовитесь!
— Барон Аджей Руга! — гордо воскликнул я. — Новый советник Корга!
Удивительно, но главарь с облегчением улыбнулся:
— Десятник старшей дружины барона Корга Эрод! Госпожа, вы, как я вижу, вне опасности?
— Благодарю, десятник, вы наконец-то побеспокоились о моей безопасности, — язвительно ответила девушка и, поравнявшись со мной, продолжила в том же тоне: — Баронесса Энтара Корг, господин советник. Будем знакомы!
Челюсть моя безнадежно отвалилась…
Аруг захромал — последствия дикой скачки, и я с облегчением оторвался от конвоя баронессы. Терпеть с невозмутимым лицом каменного истукана язвительные насмешки девушки, что наверняка бы последовали, было невмоготу, так что я с радостью слез с коня и попросил десятника предупредить барона о моем прибытии. Правда, Эрод крайне удивился моему пожеланию, предложив в ответ лошадь любого из дружинников. Я вежливо отказался, объяснив, что Аруг — мой боевой конь и соответственно мой соратник. А соратника в беде бросать нельзя ни в коем случае, это противно дворянской чести. Ответом мне было немое одобрение, блеснувшее в глазах десятника. Впрочем, там читалось также и обреченное понимание…
Ну конечно, эта стервочка даже не слезла с черного жеребца, хотя, как я понял, оседлала его против воли десятника, обязанного девушку охранять. Увы, видимо, в отношении дочери барон Корг проявил непривычное для себя безволие, поставив ее капризы выше обязанностей телохранителей. А может, сам Эрод теряется перед властительной красавицей…
Однако мысли о девушке, хоть я через слово и поминаю ее стервой, не лишены привлекательности. При этом преобладает в них неприкрытое восхищение — уж из наших-то дворянок, например Хелена, вряд ли бы кто попытался в мужском костюме сесть на тяжелого гусарского скакуна, а после пережитого ужаса держаться столь непринужденно. Хотя сдается мне, что восхищаюсь я в первую очередь именно красотой девушки и никак не могу изгнать из памяти ее прелестные карие очи, теплые и ласкающие, словно лучи весеннего солнца… Какая девушка, какая… Баронесса Корг… Ведь неплохая партия, отец, нашедший жену в Рогоре, меня точно поймет и одобрит союз…
Что?! Союз? Какой такой союз, я что, всерьез начинаю думать о свадьбе с этой властной и непослушной стервой? После нескольких мгновений знакомства?! Да я безумен!
«Но разве не это имел в виду отец, когда говорил, что жениться нужно тогда, когда не жениться не можешь?» — ехидно уточнил внутренний голос.
А что, он ведь прав, он, как всегда, прав… А Хелена?
«А что Хелена, она ведь сама променяла твои и свои чувства на выгодную партию, разве ее любовь была настоящей? И разве твоя любовь могла быть настоящей, если ее чувства — ложь? А вот в этой дикой амазонке все настоящее — это чувствуется…»
Да, внутренний голос, ты прав. А раз так — прощай, Хелена. И вряд ли теперь мне когда-нибудь захочется тебя снова увидеть, пусть даже во сне. Что-то мне подсказывает, что отныне мне в грезах будут являться очи совсем не зеленого цвета…
— Господин барон!
Голос дежурящего у дверей кабинета старшего дружинника несколько возбужден, выдавая необычные для рядовой ситуации чувства. Поэтому и в моем голосе очень внимательный человек может уловить нотку беспокойства:
— Да, Эдрод.
Всех старших дружинников, ветеранов боев со степняками, я знаю в лицо и наедине предпочитаю обращаться к ним подчеркнуто непринужденно, по имени.
— Господин барон, Эрод прислал гонца. Он встретил барона Руга, нового советника, сейчас тот направляется в город.
— Прекрасно! Он выделил ему почетное сопровождение из конвоя баронессы?
Лицо дружинника на мгновение чуть исказилось.
— Нет, господин. Я не совсем понял гонца, но, видимо, у барона Руга захромал конь, и он решил повести его в поводу.
Я поперхнулся вопросом о дочери, а потому произнес совсем не то, что желал озвучить:
— Твой брат, он что, дурак?! Неужели нельзя было дать новому советнику, к тому же сыну моего старого друга, другого коня и оставить людей в сопровождение?!
Эдрод испуганно уставился на меня — он переживает и из-за моего гнева, и из-за старшего брата, десятника телохранителей баронессы, — но с ответом не промедлил ни на мгновение:
— Господин барон, он предлагал! Но ведь не мог же навязать лошадь и сопровождение против воли? Советник отказался.
Странно…
— Энтара была с Эродом или нет?
Брат незадачливого телохранителя ощутимо напрягся. Так, собака зарыта именно здесь — ну что там опять натворила эта разбойница?!
— Господин… Госпожа Энтара против воли Эрода оседлала Ворона.
Проклятье! Я же запретил ей седлать боевого, плохо объезженного скакуна! Вот ведь дура молодая, нравится ей жизнь усложнять… А Эрод? Он же должен был не допустить этого! Да уж, перед этой амазонкой пасуют даже надежные воины… Нет, определенно ей нужен другой десятник телохранителей…
— И?..
Дружинник опустил голову и, будто бросаясь в омут, вымолвил:
— Энтара в шутку попробовала оторваться от охраны. Но Ворон понес, баронесса не смогла справиться с жеребцом…
— И?!!
— Ворона сумел остановить барон Руга — он как раз направлялся в Лецек.
— И поэтому у него захромал конь?!
— Да, мой господин.
Видимо, Энтара смогла уязвить его своими колкостями. Дрянная девчонка!
Неожиданно для самого себя я расхохотался. Робко улыбнулся и брат проштрафившегося дружинника… Что же, Эрода по-настоящему я наказывать не стану, но от баронессы, безусловно, удалю. Ей в охрану нужен кто-то постарше, кто не поддастся женским чарам этой непоседы.
— Быстрее распорядись выслать навстречу барону почетный конвой. Заодно отправьте человека к моей жене — пусть готовится встречать гостя. И да, на кухню тоже — нового советника, к тому же спасителя моей дочери, следует встретить с должным почтением!
В прибытии лихого юноши я увидел добрый знак — вряд ли этот парень сможет хоть как-то помешать моим планам. Просто не успеет. Наоборот… Пожалуй, если он смел, его стоит отправить в ту же Овчару — скорее всего, он с удовольствием увлечется борьбой со степью, как и его отец.
Если только… Да нет, обозы из Барса уже скоро потянутся в Лецек, а до этого стоит просто отвлечь его от дальней крепости… Что-нибудь придумаем.
Лецек меня совершенно не впечатлил. После всех рассказов моих спутников о замках (если на фряжский манер) степной стражи стольный град баронства представлялся мне чем-то вроде всегда готового к бою города-крепости. Но хлипкий частокольчик в одно дерево, без всякого настила сверху, дабы вести со стены огонь, показался просто пародией на настоящее укрепление.
Первое негативное впечатление лишь усилилось, когда я миновал городские врата. Оказалось, что все дома в Лецеке совсем низкие, не более двух этажей, при этом нет ни одного каменного. В Лецеке вообще нет каменных построек, за исключением дома барона и казарм дружины.
К слову, господарский дом, окруженный уже значительно более крепким частоколом и к тому же расположенный на единственном в городе холме, выложен камнем добротно, в несколько локтей — такой выдержит попадание и пушечного ядра среднего размера. С внешней стороны к частоколу по всему периметру прилегают каменные казармы с той самой площадкой на крыше, отгороженной плетеным парапетом. Видимо, укрепление баронского дома скопировано с острогов степной стражи, и что-то мне подсказывает, что за внешним частоколом казарм также имеются каменные стены, причем максимально толстые.
Когда я оказался в верхнем граде — хорошо укрепленной резиденции барона, я успел обратить внимание, что двери во всех постройках чрезвычайно толстые, выполнены из мореного дуба, казармы со стороны двора не имеют окон, но зато оснащены множеством узких бойниц. А все окна баронского дома больше напоминают крепостные амбразуры и защищены коваными чугунными решетками — конечно, плетенными замысловатыми изгибами под дерево, но оттого не теряющими своего оборонного значения. При этом первый ярус выше земли на два человеческих роста — если какой противник и ворвется во двор господарского дома, то мигом попадет под перекрестный обстрел. Четыре башни по углам дома, в отличие от своих декоративных аналогов в метрополии, выглядят… внушительно и лишь закрепляют общее впечатление, произведенное владычной резиденцией Корга. Одним словом, если укрепления самого града просто никакущие, то дом барона-воина меня не разочаровал. И ведь при этом ни один эдикт короля Януша о недопустимости строительства каменных укреплений не нарушен! Вот ведь продувные бестии!
Но все это верхний град. Нижний же, раскинувшийся вокруг единственного холма, разочаровал какой-то мещанской сонливостью и неторопливостью обывателей, что присущи заштатным, третьеразрядным городам Республики, но никак не столицам… Впрочем, я тоже барон, но у меня нет и такого городка, так, пара мелких деревушек. Если не сравнивать жизнь в Лецеке с бешеным ритмом и завлекающей красотой вечно праздной Варшаны, то есть, конечно, и свои плюсы: чистенько и аккуратно, люди приветливые… Увы, других достоинств Лецека я так и не смог обнаружить.
Хотя если говорить о завлекающей красоте, есть тут одна красотка…
Барон Когорд был чрезвычайно радушен при знакомстве и, надо сказать, сумел произвести впечатление: высокий, коренастый, с толстой шеей, массивными, широкими плечами и бицепсами в два охвата моей руки — его физическая мощь как бы преуменьшает рост, от фигуры барона веет медвежьей силой. Такому под стать не парадная шпага, с которой старый друг отца вышел мне навстречу, а длинный тяжелый двуручник — и я уверен, грозное оружие фряжских наемников порхало бы в его руках, словно легкая трость!
Супруга барона, Эонтея, невысокая, чуть полноватая, тем не менее сохранила женственные пропорции фигуры, грациозную плавность движений и свежесть лица. Мне было довольно одного лишь прямого взгляда на ее лицо, чтобы сердце пустилось вскачь — Энтара унаследовала мамины глаза…
И наконец, сама девушка, присутствие которой с каждой секундой укрепляет меня в той мысли, что чувства мои теперь мне неподвластны. Как же она хороша… Если на дороге я повстречал дикую амазонку, то в малом каминном зале, где практически в полном составе собралась семья барона (сын Торог находится где-то на степном кордоне), я увидел настоящую, не побоюсь этого слова, принцессу. Сложная прическа с ниспадающими на лоб локонами, серебряные серьги-дождик с аккуратными сапфирами, невероятно идущие к ее глазам и коже, черное с голубым шелковое платье, открывающее спину.
Вот, собственно, и все участники моей торжественной встречи, самый ближний (куда уж ближе?) круг барона. Кого-то такой прием мог и обидеть, но я по достоинству оценил, какое значение было уделено моей скромной персоне, раз я был принят не просто ко двору, а сразу представлен семье и с ней же разделил трапезу. Это в первую очередь говорит о расположении ко мне: в иных приближенных ко двору фамилиях такой прием, оказанный человеку со стороны, уже сам по себе награда.
Трапеза не слишком роскошна, но ведь за Разивиллами тут никто и не гонится, верно? Судя по тому, что я увидел на земле лена, барон каждую лишнюю крону вкладывает в развитие собственных владений и хорошим тоном предполагает не пускание пыли в глаза, а скорее, наоборот, демонстрацию весьма скромного достатка.
Но по совести сказать, стол Коргов так ярко напомнил мне домашние кушанья, что я оценил его в высшей степени достойным. Вместо вина сладкий хмельной мед, на закуску терпкий, соленый сыр, мой любимый, и знаменитое рогорское сало с мясными прожилками, чесночком и специями. На горячее подали торхский гуляш — мелко нарезанную баранину в томатно-сливочном соусе, а гарниром к нему пошли вареные плоды нынче модного в Республике картофеля. Впрочем, повара спешно дополнили второе блюдо запеченной в сметанно-чесночном соусе курицей.
В общем, все как я люблю. И обстановка за столом получилась какая-то домашняя, что ли. Впервые задумался, что Рогора и есть моя родина, а значит, по логике вещей, именно здесь должен быть мой настоящий дом. Что же, посмотрим, посмотрим…
— Ну, как говорят у нас, за Каменным пределом, чем богаты. Конечно, не столичные яства, но… — Барон сделал паузу, видно было, что он несколько смущен.
— Но ничего вкуснее этой курицы я не ел! — с дружелюбной улыбкой заверил я. — Если честно, я просто боялся торжественного приема, ведь я здесь никого не знаю, родных нет. Как держаться, как вести себя…
— Позвольте, молодой человек, — барон вернул улыбку, — но послезавтра будет просто необходимо устроить прием. Соблюдение определенных правил и традиций порой обязательно! Тем более когда идет речь о представлении нового советника… Моя вина, что я заранее не подготовился к торжественной встрече, но и вы никоим образом не предупредили о своем прибытии!
Ответ Когорда меня смутил. Мысль отправить кого-то из стражи у меня в свое время промелькнула, но бойцы, сопровождающие столь ценный груз, подчинены особым правилам, и их нарушение… Да ладно, я просто постеснялся, а сами спутники этого варианта не предложили.
— Оставь молодого человека в покое! Ну не известил и не известил, сын Владуша уж точно не пробирался тайком по твоему лену. Значит, были свои причины.
Неожиданная поддержка со стороны супруги барона приходится весьма кстати. Эонтея ласково смотрит на меня, ее мелодичный голос прямо-таки ласкает слух. Эх, если бы на меня так же смотрела ее дочка… Хотя бы так же…
— Как поживает ваш отец? Мы не виделись уже столько лет, подумать только… Я запомнила этого благородного мужа и воина извечно строгим, несколько сухим, но за этими качествами скрывался целый вулкан чувств и эмоций, барон тщательно их скрывал. Будто шаровая молния, загнанная в клетку.
— Вряд ли вы увидели бы разницу, встретившись с ним сейчас, госпожа.
— Говорят, ваш отец так и не нашел себе жену?
Это первая фраза, произнесенная Энтарой за столом. Задай сей вопрос любой другой человек, и я бы принял это за оскорбление, но из ее уст… Как мне показалось, за некоторой наглостью и бесцеремонностью скрывается женское любопытство, имеющее определенные мотивы.
— Энтара!
— Позвольте, госпожа, я не обижен вопросом, а потому отвечу: мой отец не то чтобы не нашел новую жену, а никогда ее не искал. Он верит, что по-настоящему любить можно лишь один раз, и всецело предан своей настоящей любви.
Кажется, мой ответ смутил наглую девчонку, по крайней мере взгляд она потупила.
— Ох уж эти женщины… Аджей, я безмерно рад, что нашим новым советником вновь стал мужчина из славного рода Руга! За это стоит выпить!
— Ну и как тебе мальчишка, дражайшая супруга? И отчего ты столь невесела, разве есть повод печалиться?
— Да, есть, — довольно прохладно ответила супруга. — Энтара могла сегодня погибнуть, а ведь все ее мальчишество — твоя заслуга.
— Могла… Могла. Ты разве думаешь, что я не беспокоюсь за эту сорвиголову?! У Эрода был четкий приказ не подпускать ее к Ворону. Он его не выполнил и уже сегодня отправляется в Орлицу десятником, а на его место я назначил Тогорда.
— Тогорда? Седой Тогорд, да… Он, пожалуй, подойдет. Но не только это причина моего беспокойства. У Энтары свадьба на носу, а ее спасает довольно эффектный юноша, да что там, молодой мужчина. Смел, привлекателен, овеян романтичной грустью несчастной любви отца. Все это и по отдельности привлекает женщин, а особенно молодых девушек.
— О-хо-хо, да хватит тебе! Ты слышала, что дочери предпочитают мужчин, внешне похожих на их отцов? А Грег Лагран вылитый я!
Жена лишь сморщилась, словно откусив неспелого яблока.
— Молодой граф Лагран похож на тебя сегодняшнего, а вот Аджей — это ты в твои двадцать лет, когда я тебя повстречала…
— Проклятье! — Теперь уже я серьезно задумался над доводами супруги. Хоть женщины и слабоваты в таких делах, как эффективное управление леном или защита его от кочевников, но что касается вопросов сердечных… — Ты действительно боишься за Энтару? Ты думаешь, что она так сильно увлечется этим мальчишкой, что еще до супружеского ложа…
— Нет, Энтара лишь проявила к мальчику интерес. Но неужели ты не видел, какими глазами он смотрел на нее?! Она-то уж точно заметила, будь уверен. Пока подобные проявления внимания лишь тешат девичье самолюбие, но если он окажется чуть более настойчив… Я уже сказала, Аджей — эффектный юноша, и дочь им все же заинтересовалась. В таких случаях вежливое любопытство очень быстро может вырасти в нечто большое — и с непредсказуемым результатом.
— Проклятье! Это что же, угроза браку?!
— Нет, пока нет. Но молодых людей нужно максимально быстро развести, дабы ограничить их контакты.
— Хорошо бы. Но послезавтра прием, Энтара там, безусловно, будет. Впрочем, там же можно объявить дату ее свадьбы с Грегом! Кем бы ни был Аджей, но он сын барона Руга и наверняка воспитан с обостренным чувством дворянской чести. Против брака он ничего не предпримет.
— А после останется совсем немного времени, и мы отправимся в Скард.
— Точно! Какая же ты у меня все-таки мудрая, любимая жена… Ну иди уже ко мне, улыбнись — я ведь так люблю твою улыбку…
Притянув к себе любимую женщину и накрыв ее уста долгим поцелуем, я все же не могу не думать о ее словах. Вроде бы все обговорено, но есть какое-то неприятное чувство, осадочек: что-то упущено, что-то мы не предусмотрели… Проклятье, нужно предупредить Тогорда о мальчишке…
День, предшествующий торжественному приему в честь моего прибытия, прошел несказанно медленно и крайне тягостно — я слишком сильно жаждал встречи с Энтарой, а ее, увы, как раз и не случилось. Хотя мною были предприняты некоторые шаги…
Утро началось с бессонницы и раннего подъема. Пара улыбок, невзначай брошенные слова, легкий даже не флирт, а скорее намек на флирт с молоденькой смазливой служанкой, и я уже знаю, куда выходят окна молодой баронессы. Правда, то, что я завершил общение, выманив необходимую информацию, словно бы расстроило девушку, но она что, ожидала чего-то большего? В Корге царят столь непринужденные нравы, что молодые служанки не только убирают постель, но и греют ее собственным телом? Волнительно, конечно, в другое время я, может, и воспользовался бы моментом, но сейчас все мои чувства, а значит, и физические желания принадлежат лишь одному человеку…
А потому рано утром — достаточно, чтобы проснуться, но недостаточно, чтобы приступить к утреннему туалету, — я вышел во двор размяться, словно делаю это каждый день. Один из десятников дружины, сменившийся с ночного поста (я разглядел у него на боку шпагу), милостиво принял мое предложение поупражняться на учебных клинках. Что же, он или сильно устал после бессонной ночи, или же решил уступить новому советнику, дабы не наживать врага, или же уровень фехтования на шпагах в Корге крайне невысок, но разделался я с ним довольно легко, под конец обезоружив соперника, эффектно выбив его «цветок». Весь поединок я провел обнаженным по пояс, будто бы это в порядке вещей, демонстрируя всем желающим голый, лоснящийся от свежего пота торс: кубики пресса, развитую мускулатуру рук, плеч, груди… Все ради нее.
Конечно, грубо и чересчур прямолинейно, но действенно. Не могу полностью быть уверенным в том, что она наблюдала, но по крайней мере, бросив пару мимолетных взглядов на окно Энтары, я успел заметить, как дрогнула занавеска. Правда, как только учебный поединок закончился, сверху раздался голос баронессы Эонтеи, звенящий от негодования:
— Молодой человек, что вы себе позволяете?! Если вам угодно поупражняться на шпагах, обратитесь к учителю фехтования, в Лецеке их целых три! Но незачем обнажаться в доме барона и будить домочадцев звоном металла! Где ваши приличия, в конце-то концов?!
Милая госпожа, в пропасть приличия, я пытаюсь понравиться вашей дочери!
Но тренировка не прошла даром: завтракал я в полном одиночестве, а после свежий со сна барон с радушной улыбкой поведал, что уже снял мне отличный дом в городе — с фехтовальной площадкой! — и даже набрал штат прислуги. Негоже советнику жить в доме барона, советник Республики просто обязан иметь личную резиденцию…
Ну да, ну да… Еще вчера вы в первую очередь видели во мне сына старого друга семьи. Или я чего-то не понимаю, или родители хотят оградить Энтару от моего присутствия. Боятся юношеских грехов? Но ведь и в таком случае их покроет свадьба, кроме того, намерения у меня самые серьезные. Проклятье, нужно получше разобраться в ситуации…
Крепкий двухэтажный дом из дуба, с собственным подъездом и экипажем, действительно выглядит весьма презентабельно. Но, ознакомившись с невеликим штатом прислуги, я столкнулся с еще одним подводным камнем: обе горничные оказались разбитными молодухами с весьма привлекательными формами, и глаза их ну очень уж подозрительно сверкают…
Еще сильнее укрепившись в мысли, что меня пытаются отвлечь от Энтары, я решил не засиживаться дома, а осмотреть окрестности. Как и в день прибытия, Лецек разочаровал своим чересчур степенным ритмом жизни и, что греха таить, полным отсутствием праздного веселья… Пара рынков, дом городской стражи, залы фехтовальщиков… Заглянув в один из них, я пару часов добросовестно упражнялся попеременно со шпагой и саблей и уже под конец занятий задал вопрос своему новому наставнику:
— Фаргол, скажите, а во-он те тренировочные клинки — это разновидность палаша?
— Аджей, а разве их лезвия хоть чуть-чуть искривлены, а рукоять защищается гардой? Ты не узнаешь мечей?
— Мечи? Но позвольте, кто ими фехтует?
— К примеру, сам барон и некоторые наши дворяне рангом помельче. Да, сегодня преобладают легкие боевые клинки: степь рядом, и сабля правит бал. Но не стоит забывать, что исконным оружием рогорского дворянина был и остается меч, и худо-бедно, но фехтование на мечах изучается и сегодня.
— Фехтование на мечах?! Позвольте, я слышал, что меч — оружие исключительно колюще-режущее, им можно рубить, но гораздо сложнее, чем саблей. И что никаких фехтовальных изысков…
Фаргол прервал меня, коротко хохотнув:
— Так было в эпоху рыцарства. Да, фехтовальных изысков у закованных в железо с ног до головы бойцов действительно не наблюдалось. Ценился мощный, тяжелый удар, который не всякий мог парировать… кстати, рубак хватало и на мечах. Но как только появились первые огнестрелы и самопалы, а пехота догадалась сбиваться в плотные, в несколько шеренг, построения, роль атакующих, закованных в броню рыцарей отошла на второй план. Появились первые кирасиры и рейтары, в городах же, где средний класс не мог позволить себе рыцарского доспеха, но мог купить меч и сражаться на стенах, начали стремительно развиваться школы фехтования, школы меча — где основой защиты стали маневр и стремительная контратака.
— То есть как с тяжелой шпагой.
— Ну да, именно так. Только меч всяко тяжелее даже самой тяжелой шпаги, и сражаются на исконно дворянском оружии несколько иначе. Ты можешь попробовать, Аджей.
Почему бы и нет?
Хм… судя по учебному мечу, обладающему весом реального боевого клинка, он действительно тяжелее шпаги. Причем настолько, что первые пробные удары и уколы получились у меня такими неловкими, будто я впервые держу в руках боевое оружие.
— Аджей, не торопись… Смотри.
Фаргол продемонстрировал первую атакующую связку на глиняном человеке, служащем для отработки ударов: позиция с занесенным для удара клинком сверху, доворот корпуса влево и резкий удар от плеча под углом справа, разрубающий шею и ключицу, и тут же укол в живот обратным движением. Вновь позиция для атаки сверху — та же связка, но доворот направо и резкий рубящий удар под углом слева.
— Обрати внимание: рублю я верхней четвертью клинка. Пробуй.
Первые мои удары столь же неловкие, как и в начале занятия, но опыт владения клинком позволяет мне постепенно освоить и более тяжелое оружие. С десятой попытки рубящий удар уже не вязнет в глине, а скользит по «телу», добротно пластая воображаемую плоть. Также мне удается вовремя остановить инерцию удара и добросовестно вогнать обратным движением острие тупого меча в вязкую глину.
— Неплохо. Видишь, всего немного практики, и у тебя уже кое-что получается… Вот вторая связка.
На этот раз учитель держит учебный клинок параллельно корпусу, ровно посередине — как традиционно принято держать оружие перед началом дуэли. Резкий разворот, взмах — и двигающийся параллельно земле меч рубит горло куклы, тут же обратное движение — и учебный клинок вонзается в живот воображаемой жертвы.
— Один мудрый человек мне как-то сказал, что пируэтом пользуются лишь самонадеянные щеголи, за что и расплачиваются кровью, или уже готовые мастера. Ни к тем, ни к другим я себя не отношу.
Фаргол недовольно на меня покосился:
— Ты неплохо двигаешься. Согласен, атаковать пируэтом для тебя несколько преждевременно, но вот контратаковать…
— Покажете?
— Конечно. Наноси укол.
Послушно выбрасываю полутар вперед; впрочем, руку я все же в последний момент придержал. И напрасно: сбив мой меч рубящим ударом от себя, Фаргол, используя инерцию удара, крутанулся в пируэте с шагом вперед и остановил взмах тренировочного клинка, лишь чудом не зацепив мою шею. Стремительно и, я бы даже сказал, изящно.
— Пробуй!
Следующие полчаса я азартно отрабатывал контратакующую связку, в конце получалось весьма и весьма неплохо. Завершил занятие Фаргол короткой лекцией о выборе клинка:
— На мой взгляд, полутар среди мечей самый универсальный. Значительно легче двуручника, но длиннее клинка под одну руку. Тем не менее большинство ударов можно наносить именно что одной рукой. Когда же есть необходимость отбить тяжелый удар или самому рубануть крепко, с оттягом, всегда можно укрепить свое действие второй рукой — на рукояти достаточно места, чтобы взяться обеими кистями.
Покинув фехтовальный дом Фаргола усталым, но крайне удовлетворенным и довольным собой, я направился на местный рынок ознакомиться с выбором оружия рогорской выделки. Я слышал, оно нисколько не уступает цеховым изделиям лехских оружейников, но в отличие от них имеет все преимущества ручной, индивидуальной выделки. У нас подобное оружие стоит слишком дорого, а вот в Корге можно подыскать что-нибудь если не за бесценок, то за значительно более адекватную сумму.
Лавку оружейника было не так и просто найти: при всей немноголюдности Лецека рынок оказался переполнен. Увы, товар рогорских оружейников меня разочаровал: все те же самые лехские цеховые клинки, да еще и стоят в полтора раза дороже, чем в столице. Я, правда, позволил себе возмутиться таким непорядком (разве в Рогоре нет своих оружейников?), на что купец, хитро улыбнувшись, подмигнул мне и попросил уточнить, из какого лена прибыл гость графства. Но когда я по глупости назвался настоящим именем, торговец чуть ли не задохнулся от ужаса, по крайней мере, побледнел он явственно и словно на пару секунд забыл дышать. После чего с самыми любезными заверениями принялся убеждать, что никогда не нарушал закона и в его лавке можно найти изделия исключительно варшанских мастеров.
Проклятье! Я чего-то не знаю или рогорцам запрещено продавать свои клинки? Слабенько меня подготовили на должность советника, слабенько… А впрочем, Разивиллы, лоббировавшие мою отправку в Корг, особо-то не заморачивались инструктированием. Скорее всего, хотели как можно быстрее занять должность очередного советника «своим» человеком, еще сильнее ослабив позиции графа Бергарского… Хотя «своим» для Разивиллов я уже никогда не стану!
Впрочем, им этого и не нужно. Самое главное, что человек не Бергарского. Ну а заодно отодвинули меня подальше от Хелены — как говорится, одним выстрелом двух зайцев… Если разобраться, назначение советником в Корг для меня есть почетная ссылка, не более того.
И все же в посещении рынка была и своя положительная сторона. Уже на выезде я приметил симпатичную девчушку с полной корзиной полевых цветов, при этом растения не сорваны, а аккуратно выкопаны. Корзина же снизу имеет поддон, не пропускающий воду, благодаря чему букет может длительное время сохранять свежесть, если его аккуратно поливать.
Заплатив за приглянувшиеся цветы двойную цену (за старание в том числе, и вообще — знай наших!), я отправился прямиком в верхний град. Однако уже у самых ворот какое-то шестое чувство мне подсказало, что просто так пройти к баронессе с цветами у меня не получится — иначе родители не старались бы оградить Энтару от моего внимания столь демонстративно. Значит, нужно искать варианты…
Развернув коня, я отъехал от ворот на несколько десятков локтей и укрылся за растущими перед чьим-то домом фруктовыми деревьями. После чего спрыгнул с Аруга и, сладко потянувшись, принялся делать вид, что подтягиваю подпругу под брюхом скакуна. Провозившись с подпругой, я вдруг понял, что нужно расправить попону под седлом… Короче, тянул время, как только мог, в надежде, что появится хоть какой-то шанс передать Энтаре подарок.
Шанс нарисовался довольно быстро: вышедшая из ворот служанка, та самая, что пыталась убраться у меня утром, при этом выразительно посматривая на постель, направилась с пустой корзиной в город. За секунду накинув седло на идеально разглаженную попону и крепко затянув подпруги, я вскочил на жеребца.
— День добрый, красивая! Я с утра был столь бестактен, что не поинтересовался именем столь очаровательной девушки!
Служанка, поначалу испуганно шарахнувшись прочь, скромно улыбнулась:
— Ренара, господин.
— Какое красивое и необычное для меня имя… А что оно означает на рогорском, если не секрет?
— Ручеек, — улыбнувшись, ответила изящная златовласка.
— Красиво… Ренара, прости за прямоту, но то, что было между нами сегодня утром… этакая магия… Это лишь твое естественное желание или тебя о чем-то попросили? Не спеши отвечать, знай, все, что ты скажешь, останется между нами, слово чести. А твой искренний ответ будет вознагражден… скажем, двумя золотыми кронами.
— О чем вы, господин? — делано возмутилась девушка. — Я не понимаю, что вы имеете в виду!
— Пять золотых крон.
— Вы меня обижаете.
— Десять крон. Я уверен, что даже в доме барона эта сумма равняется месячному жалованью. Думаю, что ты не единственная служанка, с которой я смогу переговорить, и вряд ли другая будет столь упорно отказываться от денег.
— Послушайте, господин. — Собеседница остановилась и без всякой улыбки, довольно строго на меня посмотрела. — Я служу в баронском доме и дорожу своим местом, как и любая другая из нас.
— Слово чести: никто и никогда не узнает, что ты мне хоть что-то сказала.
— Хорошо. Я отвечу вам честно: я не шлюха и не ложусь по приказу барона под каждого встречного. У меня было лишь одно указание — флиртовать с вами и лишь намекнуть на возможность провести… побыть… в общем, дать понять, что готова подарить вам любовь.
Смущение Ренары мне показалось ненаигранным. Что же, я почему-то даже рад, что девушка оказалась не столь доступной, как мне показалось вначале.
— А если бы я воспользовался твоим предложением?
Ренара посмотрела мне в лицо и с легкой улыбкой ответила:
— Я бы не сопротивлялась, не вырывалась и не звала на помощь. Но после сделала бы все, чтобы вы признали ребенка!
Ничего себе! А она, похоже, не шутит!
— Ты ответила честно. Пофлиртовать, значит… Держи, вот твои десять крон.
Однако девушка презрительно скривилась:
— Мне не нужны ваши деньги.
Ренара было уже отвернулась, но остановилась после моего оклика:
— Подожди! Не обижайся, ты очень красивая, правда! — Я позволил себе мягко улыбнуться. — Кто знает, как могло бы повернуться, но мое сердце занято другой. Я могу попросить тебя передать ей цветы?
— Стражники видели вас с ними?
— Возможно.
— Тогда нет.
Проклятье!
Девушка вновь попыталась отвернуться.
— Ренара! Мужчинам нет дела до цветов, они их не запомнят! Возьми двадцать крон, купи еще один букет себе — на рынке продаются, всего одна крона. Приди с двумя корзинами, но эту передашь баронессе Энтаре.
Залившаяся краской — от стыда? смущения? гнева? — девушка молча выхватила корзину у меня из рук и чуть ли не бегом пустилась к рынку.
Ну хоть бы так… Кстати, а ведь она даже не спросила, кому я хочу передать цветы! Зато заинтересовалась, видели ли букет стражники… Все увлекательней и увлекательней.
Следующее утро встретило меня приятной болью и ломотой в мышцах плечевого пояса. Да-а-а, вот оно как мечами махать.
Сполоснув лицо ледяной водой, я лениво пожевал оставшиеся после ужина фрукты. Как это бывает перед некоторыми важными событиями, которых мы с нетерпением ожидаем — а торжественное представление советника никак не может пройти без присутствия Энтары, так что да, я его очень жду, — предшествующим утром мы охвачены или горячечным возбуждением, или болезненной меланхолией. На этот раз второе, что, кстати, весьма неплохо: раннее возбуждение заканчивается столь же ранним перегоранием и усталостью, а вот приступ слабости и равнодушия в начале дня позволяет как бы скопить силы к решающему моменту.
Отправив восвояси навязчивых служанок (уж этим-то наверняка дали прямой приказ затащить меня в постель, да вот беда — не поддаюсь), спустился вниз и поупражнялся с саблей у деревянного столба.
После тяжелого полутара сабля кажется в руках настоящей пушинкой…
Раз — и клинок наискось рубит шею воображаемого противника справа налево, два — и направленная развернутой к себе кистью сабля чиркает кончиком острия по его горлу, три — и обратным движением я снова рублю шею уже слева направо, четыре — заточенная с обратной стороны елмань кромсает мякоть левого бедра, пять — и я снова наношу скользящий удар под подбородок. И раз…
Подобным упражнениям меня в свое время учил еще отец. На протяжении часа вдоволь нарубившись со столбом, а заодно прогрев тело, размяв кисти рук и все мышцы плечевого пояса, я оседлал Аруга и, прихватив колчан с саадаком и саблю, отправился за город. Ох, конюшка, будет тебе игра — и лозу на скаку рубить, и из лука стрелять после резкой остановки…
В Лецек мы вернулись через пару часов, уставшие, но счастливые, правда, с пустым колчаном — все стрелы осели в лесу, а собирать было как-то лень, уж чем-чем, а стрелами барон меня в любом случае снабдит. По крайней мере ржание жеребчика я не могу назвать иначе как бодрым и жизнерадостным.
Лично выгуляв Аруга пешочком, дабы верный конь не запалился у нерадивого слуги — что-то я им не доверяю, — я лично его расседлал и расчесал, сегодня есть время. Напоив же и накормив боевого коня, я велел набрать лохань горячей воды, а пока слуги возились, с большим аппетитом откушал жареной курицы и свежих овощей, только сегодня купленных на рынке. После чего забрался в лохань и полчаса блаженно отмокал… Естественно, в гордом одиночестве. Разбитные девицы были предупреждены о запрете входить в мою комнату и вообще… особо непонятливым и настойчивым был обещан скорый расчет.
Таким образом, в дом барона я направился свежим, в меру спокойным (тренировки позволили сбросить лишнее напряжение и волнение), чистым и уверенным в себе. Сегодня я ее увижу!
В приемном зале Когорда как-то… тесновато. И мрачновато: камин не дает хорошего освещения, крохотные бойницы у самого потолка — тем более. Немногочисленные приближенные дворяне Корга явно незнакомы хоть с какими-то манерами и ведут себя чересчур шумно, что несколько выводит меня из себя.
Но все это — тьфу, пустяк. Энтара присутствует в большом каминном зале, ее место — по правую руку от барона, и, если сегодняшний вечер продолжится до обязательных в дворянской среде танцев, я смогу ее пригласить! А значит — говорить с ней, касаться ее, не отрываясь смотреть в ее глаза!
— Слава барону Руга!
— Слава новому советнику!
— Виват!
С вымученной улыбкой я вынужден вновь и вновь поднимать кубок, сейчас я даже не отпиваю, а пригубливаю.
Ну когда уже это пиршество закончится?!
— Друзья мои! — Голос Когорда сотряс зал и, кажется, заставил гуляющую братию хоть чуть-чуть присмиреть. — Сегодня мы чествуем нашего нового советника, сына моего давнего друга! — Очередной церемонный поклон в мою сторону, на который я отвечаю легким кивком и поднятым вверх рогом с хмельным медом. — Но сегодня я хотел бы напомнить вам еще об одном крайне важном событии, что произойдет уже на следующей неделе: свадьба Энтары Корг и Грега Лаграна!!!
Одобрительный рев рогорских дворян пришелся как нельзя кстати: он заглушил невольный и довольно громкий стон, сорвавшийся с моих уст.
Вот оно что…
— А теперь танцы!
Барон пригласил супругу, его сподвижники поднялись вместе с женами, а я на несколько секунд замешкался. Энтара также сидит одна, всего в паре шагов от меня… Чужая жена. Точнее, невеста, но сути-то это не меняет…
Устало поднявшись, я на негнущихся ногах побрел к выходу. Ощущение, будто я состарился лет на десять, а к каждой конечности привязали по гранитной плите. Сейчас мне нужно побыть одному…
Одному…
Перед внутренним взором тут же предстала тихая, пустая комната с плотно закрытыми дверями. Место, где я смогу дать волю чувствам, где никто не сможет меня увидеть и попрекнуть отсутствием мужества… Еще через мгновение перед глазами встал отец — и как же тоскливо вдруг стало оттого, что единственный по-настоящему близкий человек находится столь далеко… Вот бы открыть сейчас глаза и оказаться дома…
— Друг мой, куда вы направились?! Вечер только начался, я хотел бы с вами многое обсудить!
Может, крепкий толчок в плечо и был чисто дружеским с точки зрения рогорского недотепы, но я вдруг почувствовал дикую, невероятную злость, рождающуюся где-то в груди и распространяющуюся по телу, словно лесной пожар. Конечно, не рогорец источник боли, зародившей это чувство, но он за нее ответит!
С каким-то мрачным торжеством я стиснул рукоять рапиры и устремил на собеседника полной ярости взгляд. Слова вызова уже готовы были слететь с губ…
— Ба, Аджей, вы даже не взглянули на нашу красавицу Энтару! А она, по всей видимости, хочет что-то вам сказать. Ну, не буду мешать.
Так и не увидев моего лица, неизвестный рогорец отошел в сторонку. Он словно забрал с собой всю мою ненависть, оставив в душе лишь глухую пустоту.
Я не хотел к ней даже разворачиваться, но не сумел противиться какой-то сверхъестественной силе, овладевшей телом на краткий миг. На негнущихся ногах я повернулся к девушке, не смея поднять на нее взгляд.
— Аджей, проклятье! Что с вами?
Твою же!.. Если я сейчас подниму глаза и увижу ее улыбающееся лицо, выражающее привычную издевку, я просто расплачусь как ребенок — до того больно! А впрочем, нет… Моя женщина не издевалась бы над обманутыми надеждами и разбитым сердцем!
Укрепившись этой мыслью, я поднял глаза на девушку. К добру или к худу, но в ее глазах застыла не издевка, а будто бы отголосок моей боли. И я заговорил:
— Простите, госпожа, мне вдруг стало очень плохо. Такое бывает, когда употребишь слишком много хмеля…
— Аджей, вы говорите правду или столь сильную боль вам причинило известие о моей свадьбе?
Девушка позволила себе не улыбку, так, скорее легкую ее тень. А я вдруг понял, что терять-то мне нечего. Эта простая мысль, как ни странно, придала сил.
— А если и так, то что?
Энтара внимательно посмотрела мне в глаза. Какие же они теплые и глубокие…
— Я вам запрещаю, Аджей, слышите, запрещаю страдать! Мы с вами знакомы два дня, это просто смешно…
— Но разве можно запретить птице летать, а рыбе плавать? Так и человеку невозможно запретить любить.
— Но это же просто смешно, — с натянутой улыбкой произнесла девушка. — Всего два дня!
— Тогда почему я сейчас чувствую, что у меня с корнем вырвали сердце?!
Оглядевшись по сторонам, Энтара мягко, но решительно отвела меня в угол зала.
— Аджей, вы невыносимы. Признаюсь, вы произвели на меня впечатление, и, по чести сказать, я очень вам благодарна за то, что вы спасли меня, когда Ворон понес. Но я обещана другому, мы помолвлены, ничего не отменить, да никто бы и не стал. Отец очень долго добивался этого брака… И я надеюсь, что вы, как дворянин, понимаете, что родительская воля играет в моей жизни определяющую роль.
В горле словно ком встал. Но, усилием воли протолкнув его куда-то вниз, я заставил себя говорить — надтреснутым, севшим голосом:
— Знаешь, там, за Каменным пределом, я был влюблен в девушку. Из богатой и влиятельной дворянской семьи, не ровня нам с отцом, но я старался об этом не думать. Мой род древнее ее рода и за всю историю ни разу не запятнал себя бесчестием, немного ранее он был и однозначно богаче — все истратил отец. Но вы ведь знаете, что он не прокутил состояние и не проигрался, а употребил все средства для вызволения возлюбленной. Для меня эта причина всегда была самой достойной, и мне казалось, что для окружающих тоже. И потому я действительно не думал, что могу оказаться слишком беден для нее. Мне казалось, что девушка отвечает взаимностью на мои чувства, и потому был искренне счастлив… До того момента, когда на ее горизонте забрезжила выгодная партия со значительно более богатым и влиятельным родом.
— Вы нас сравниваете? — негромко спросила Энтара.
— Не перебивай, пожалуйста. Знаешь, что я подумал о тебе, когда впервые увидел?
— Ну и что же?
— Я подумал, что ты настоящая. Избалованная, наглая, самоуверенная — но настоящая. Я подумал, что такая не предаст и не обманет, что ее слово будет правдой вне зависимости от того, с кем она говорит. И еще я думал, что в выборе супруга она последует за своим сердцем…
— Аджей, — со смехом ответила Энтара, — у меня же нет никакого выбора! В конце-то концов, кроме графа Лаграна, меня никто замуж и не звал!
— Тогда считай, что я позвал.
Глаза девушки расширились от удивления, но в них проскользнуло и еще какое-то, чисто женское чувство.
— Аджей, пойми, я же должна…
Голос Энтары задрожал, она словно молила меня! Но я, в душе осознав неотвратимость будущего, закрыл глаза, не в силах более произнести ни слова. Горло сдавило раскаленным обручем, а из-под крепко сжатых век вдруг побежала капля горячей влаги. К невыносимой сердечной боли прибавилось острое чувство стыда…
И вдруг моей щеки — той самой, по которой устремилась предательская слеза, — коснулись невероятно легкие, нежные и теплые девичьи пальцы. Их прикосновение словно обожгло кожу, но как же хочется, чтобы она и дальше горела под ними, чтобы этот миг не кончался!
С дико бьющимся сердцем я открываю глаза… и встречаю ее взгляд — бесконечно теплый, бесконечно нежный, любимый… Не знаю, что со мной вообще происходит и как это уже произошло, но я ее люблю. И для меня в глазах стоящей напротив девушки словно заключены два солнца — без которых мне уже никогда не согреться, словно два безбрежных океана нежности, той, на которую я еще смогу рассчитывать в своей жизни…
— Энтара!
Голос матери-баронессы звенит от напряжения. Подойдя ближе, Эонтея, строго обратилась ко мне:
— Юноша, вы нарушаете все мыслимые и немыслимые приличия. Хоть сподвижники моего мужа и крепко пьяны, этого не скажешь об их женах, они неотрывно смотрят на вас, и в скором времени по столице пойдут пересуды. Если вы хотите и дальше компрометировать чужую невесту, если ваша честь вам это позволяет… Будьте достойны отца, не разрушайте то хорошее впечатление, что уже успели произвести! Энтара, а ты ведешь себя неподобающе! Танцы для незамужней девушки, но уже обещанной в жены — непозволительная роскошь! Идем, нам есть о чем поговорить!
Моя возлюбленная, разом сникнув и понурившись, последовала за матерью.
Ну вот и все.
Проводив баронесс одними лишь глазами, я невольно заметил направленный на меня цепкий взгляд Когорда, холодный и абсолютно трезвый.
Ну что же, господин барон, я вызвал ваше неудовольствие, так вы уж извините!
Да уж, щенок решил заглушить сердечную боль таким количеством хмеля, что от одного лишь висящего в комнате сивушного запаха иного человека может и развезти. Дела…
— И это вы не смогли соблазнить? Да его можно брать голыми руками!
— Господин, мы пытались! — ответила старшая и более сообразительная из служанок. В свое время мне пришлось отлучить ее по настоянию жены — девушка любила провести время в самом тесном общении с дружинниками, чего супруга не терпит. — Вчера весь день, сегодня вечером и ночью… Но в последний раз он не просто угрожал нас рассчитать, а выхватил шпагу! И был к тому же весьма пьян. Кто его знает, может, действительно набросится!
Дуреха, это не шпага, это рапира — носится шляхтичами при парадной одежде. Но в целом ты, конечно, права.
— Ладно, принесите воды и можете идти. Сегодня у вас выходной.
Встав напротив бесчувственного тела и надавив стопой на тонкий клинок, я с размаху выплеснул целый графин воды на голову щенку. Тот, надо отдать должное, сразу рванул рапиру — и выпустил рукоять, морщась от дикой головной боли. Ну конечно…
— Знаешь, почему все без исключения пьяницы были и до хмеля слабаками?
— П-п-почему?
— Потому что хмель хоть и дарует забытье и даже на какое-то время избавляет от душевной боли и необходимости решать возникшие проблемы, но человек, протрезвев, возвращается к тому же, откуда начал пить. Только и всего. Сильный начинает бороться с проблемой, середнячок барахтается, а слабый пытается бежать… В итоге из когда-то приличного человека получается никчемная, пьяная пустышка.
— С-с-слишком с-с-сложно, но суть я… ик!.. понял. Ик!
— На, выпей.
Вьюноша страдальчески сморщился:
— Но это же не… ик!.. вода.
Ясненько.
— Что, первый раз так гуляешь?
— Да, к-к-как-то не д-д-доводилось. Ик!
— Ну тогда не сомневайся, сразу полегчает.
С явным сомнением Аджей все же принял стакан (да ладно, там всего на два пальца) и разом жахнул.
— На-ка, закуси.
Кусок поджаренного черного хлеба с добрым ломтем сала пошел уже неплохо.
— Сейчас принесут воды и горячее. Я поинтересовался, твоя кухарка готовила на завтрак гречку с добрым гуляшом в сливках. Поешь при мне, да и я, пожалуй, отведаю кашки с мяском. А то знаешь, жена совсем уже… на правильном питании. На завтрак только постную овсяную, а я ее терпеть не могу!
Эх… В такие моменты мне страсть как хочется яишни на сале, да куда-там… Воровато скосив глаза на добротное уже брюшко, я горестно вздохнул: права жена, как всегда права…
— Вообще питаемся скромно. Ни тебе лишнего куска окорока, ни тебе ломтика сальца… А о жареных курах или запеченном молочном поросенке я вспоминаю, только когда у нас гости! Так что гостей я люблю… Зря ты вчера так рано ушел, молочный поросеночек, зажаренный на вертеле, был просто сказочный! Ага, а вот и гречка с гуляшом.
По-простецки сбросив с кровати пустые бутылки (да уж, вьюноша вчера опустился и до вульгарной бражки), я уселся на завоеванный участок и в два приема покончил с завтраком. Надо сказать, кухарку мы подобрали что надо, да…
— Ну что, гулена, ожил?
На этот раз Аджей ответил вполне уже осмысленным взглядом, полным, впрочем, неприязни и тоски.
— Тогда поговорим. Проблема-то у нас на двоих одна… Послушай, ты должен понять одну простую вещь: у тебя таких Энтар будет с сотню. Я говорю и о влюбленностях, и о бабах, которые конкретно с тобой в постель лягут, попискивая от восторга. Вот, кстати, две красивые девушки какой день вокруг тебя вьются. И так заходят, и этак… Хоть по одной, хоть обеих разом оттоптал разок-другой, сразу бы полегчало!
Парень снова ответил лишь взглядом, в котором я не прочел ничего, кроме усилившейся неприязни и еще оттенка чувств, который я именую «упрямый баран».
— Ты что, с бабой… ни разу?
— Как-то не довелось.
Ну наконец-то, цаца, ты заговорила!
— А в чем проблема? На вид ты вроде нормальный, все при тебе. Судя по тому, как приударил за Энтарой, нравятся тебе именно девочки.
— Вы это к чему?
— Да слышал я про метрополию… всякое. Говорят, некоторые дворянчики любят мальчишек на восточный манер.
— Проклятье, барон!!! Да за такие слова…
— Ну и что ты, вызовешь меня на дуэль? Хорош советничек, что дерется с подопечным бароном… Давай серьезно. Те слухи и не слухи вовсе, а доподлинная правда. Но я, даже не будучи знакомым с тобой, ни за что бы не поверил, что сын Владуша мужеложец. Он бы такого сынка лично, своей рукой… Не о том. Так почему ты еще не был с девушкой?
— Потому что никого не любил, — просто ответил парень.
— Проклятье, разве для этого нужна любовь?
— Да, естественно. Это животное каждую весну готово блудить с любым самцом или самкой, не важно. Оно не создает семью, и ему неведома любовь. Человеку же доступно гораздо большее, он умеет чувствовать. То, о чем вы говорите, есть таинство продолжения рода, а не несколько минут удовольствия со случайной подругой. И я хочу именно что любить во всех смыслах проявления этого чувства, я хочу с радостью принять ребенка от женщины, с которой возлягу и которая может каждый раз понести. Разве, в конце-то концов, мы не ради этого создаем семьи, женившись?
Как же он наивен и прекраснодушен… На мгновение промелькнула мысль, что, будь все иначе, я бы принял его в семью — лучшего мужа для дочери не найти… Но только на мгновение.
— Тебе отец мозги промыл?
— Вот не надо трогать отца… Ваша супруга гораздо ближе. Как, вы считаете, она отнеслась бы к вашим словам?
— Да никак не отнеслась. Она знает, что за все годы супружеской жизни я ей ни разу не изменил. А что было до нее, Эонтея и знать не желает. Ладно, не к тому разговор… Твое суждение о плотской близости — принимаю. Хотя бы как точку зрения. Но подумай вот о чем: ты был направлен в Корг не по своей воле. Да, я все знаю, мне написал твой отец, почта идет быстрее. Но и до получения письма я лично интриговал перед Разивиллами, чтобы новым советником непременно стал мужчина из дома Руга. Я, правда, надеялся именно на Владуша… Но из песни слов не выкинешь.
Прочтя его послание и поняв, что Разивиллы поступили с тобой не по справедливости, а ради собственной мимолетной выгоды, я решил особо не откровенничать, но я обо всем знал. О девушке по имени Хелена, о твоих к ней чувствах и о том, что вместо того, чтобы выйти за тебя замуж, она прыгнула в постель молодого щенка, только и способного кичиться знатностью рода.
— Хелена не вышла замуж? — вяло поинтересовался Аджей.
— Скорее нет, чем да. Наверняка не знаю, но опыт мне подсказывает, что твоя бывшая симпатия пошла по рукам, — вполне честно ответил я, впрочем, несколько сгустив краски. Ничего, пусть вспомнит о чувствах к вчерашней пассии.
— Туда ей и дорога.
А глазами-то сверкнул!
— Хорошо-хорошо, — покладисто продолжил я. — Но вот ты возвращаешься на родину, где отец повстречал мать и влюбился. Согласись, подсознательно ты ждал какой-нибудь романтической встречи, может, даже судьбоносной, разве не так?
— Предположим.
— Отлично, ты начинаешь думать. Вот случилось ваше с Энтарой знакомство. Эффектное, надо сказать, ты огромный молодец — спас девчонку. И конечно, произвел впечатление. Но вот о чем многие забывают — подобное влияет не только на чувства женщины, но и на чувства мужчины. Ты не задумывался, что сама ситуация заставила тебя посмотреть на Энтару несколько иначе? Смертельная опасность, отчаянная решимость, с которой ты бросился вперед, схватка с обезумевшим животным и, наконец, спасенная тобою девушка, весьма и весьма даже красивая, к тому же баронесса. Но ты не задумывался, что на ее месте могла оказаться любая из твоих служанок — та же ситуация, то же положение девушки, ее статус, — а сама Энтара убирала бы твою постель?
Разве не стоит трезво поразмыслить о первопричинах? Ведь, по сути, пожар твоих чувств — это не перст судьбы, а лишь стечение обстоятельств, до предела накалившее романтичную натуру юноши, не знавшего до того женщины. Бьюсь об заклад, что твоя Хелена внешне полная противоположность моей Энтаре.
— Она не моя, — дежурно огрызнулся мальчишка. Но вид у него действительно уже несколько задумчивый.
— Давай не будем цепляться к словам. Вполне естественно, что после разрыва с симпатией, в которую ты был влюблен, в душе образовалась пустота, которую было бы желательно заполнить кем-то еще. Подобное происходит порой без нашего понимания и воли… Как пример: мы только сейчас начали разбираться в твоих чувствах, и, кстати, вполне успешно.
Подытожим. После разрыва с Хленой ты путешествовал и за время пути несколько оправился от нанесенной душевной раны. После чего при столь волнительных обстоятельствах познакомился с другой — яркой, совершенно иначе красивой девушкой, к тому же, я в этом уверен, ведущей себя совершенно иначе, отлично от лехских дворянок. Я прав?
— Правы.
— Вот! Вот в чем дело! В сложившихся обстоятельствах ты не имел ни единого шанса устоять, согласись, ты не мог не влюбиться. Я сам был юнцом, я знаю, что такое юношеская влюбленность, и влюблялся не реже, чем ты. И порой очень сильно страдал… Но между этим еще детским, придуманным чувством и настоящей любовью, что со временем обретают супруги, поверь мне на слово, колоссальная разница. Аджей, — я постарался, чтобы в эту секунду мой голос звучал наиболее мягко, — ты сколько угодно можешь хранить себя для будущей супруги, но ты должен понять, что влюбленностей у тебя будет еще не одна, и не две, и не три… Ты уже и подтвердил мою правоту буквально на днях. Согласен?
Малый воззрился на меня внимательно и задумчиво.
— Согласен.
— Вот и славно. Аджей, ты дорог мне, честно, дорог. Но ты не только сын друга семьи, ты еще и мой советник. И некоторые вопросы без тебя я просто не вправе решать. Потому даю тебе день-другой отойти душой, захочешь, — я игриво подмигнул, указывая глазами на дверь, — и телом, но послезавтра ты должен быть готов к путешествию в Лагран.
Наконец-то парень поднялся и уже спокойно кивнул.
— Да, барон, послезавтра я буду готов.
— Господин, вы считаете, что мальчишка более не представляет угрозы вашим планам?
— Он и не представлял. Практически… Наш разговор лишь внес ясность, я был с ним предельно честен. Ничего, чуток переболеет… молодой, не страшно. А если еще вдруг и поумнеет — найдет успокоение в объятиях той, которая не обещана другому. Посланец с Каменного предела уже прибыл?
— Ночью, господин.
— И что он?
— Готов разговаривать только с вами. Но, судя по виду, вести принес хорошие.
— Отлично! Вестимо, Вагадар принял мое предложение.
— Ну еще бы, триста кремневых самопалов и двадцать пять бочек пороха! С этими средствами он, пожалуй, сумеет объединить большую часть родов вокруг себя[27].
— А это значит, что в Львиные Врата войдет не меньше двух тысяч горцев… Что с караваном?
— Тысяча степных стражей из наиболее надежных уже приняли предложение стать кандидатами в дружину. Их всех перевели в Овчару, сейчас с ними ведется плотная работа. Думаю, в конце месяца уже можно будет приступить к формированию каравана.
— Наш источник в крепости?
— Все помнит и верен. Он не подведет, господин, я уверен.
— Это хорошо… Что с Барсом? В какой стадии готовности доспехи кирасир и пушки?
— Отлито уже десять орудий, еще два будут готовы до выхода. Что касается доспехов — к концу месяца мы сумеем заковать в броню всю дружину.
— То есть пятьсот экземпляров будут готовы?
— Так точно, господин.
— Отлично, отправляй гонца в степную стражу, пусть в каждой крепости оружейники приступают к изготовке длинных пик. Нам нужно очень много пик, очень… Кстати, как решается проблема уменьшения численности стражи?
— Собираем молодых мужчин согласно очереди, мобилизуем свежих резервистов. Сейчас начнется уборка урожая, потому стражи стараются не слишком-то дергать вольных пашцев, их очередь еще придет. «Покупатели» из каждой крепости уже разошлись по городам и весям всего Корга и ближайших баронств, многие, очарованные рассказами о подвигах стражей, записываются на кордон. Ваша задумка сработала, как всегда, блестяще.
— Хорошо.
Остался последний вопрос. И, судя по отсутствию срочного доклада, никаких новостей по-прежнему нет. Но все-таки я не могу его не задать, и мое сердце предательски сжимается:
— Степь молчит?
— От Торога никаких вестей, господин. Но вы ведь понимаете, что, если бы что-то пошло не так, вас известили бы окровавленным мешком с его головой, а кочевники вновь начали бы мутить в приграничье. Но степь молчит, а значит, ханы все еще спорят на курултае[28]. Господин… Я уверен, все будет хорошо.
— Я надеюсь, Ларг, надеюсь…
Дорога в столицу Лаграна Дубец не запомнилась мне чем-либо примечательным. Обычный пейзаж Рогоры — лес, перемежающийся открытыми участками степи. Может, в другое время я и нашел бы в себе силы любоваться природой, но не сейчас…
Путь занял всего пять дней. Пару раз ночевали в открытом поле, оставшиеся ночи провели в неплохих придорожных трактирах. Это, конечно, относится к приближенным барона и советнику, то есть моей скромной персоне. А две сотни воинов сопровождения, одна — почетный эскорт дома Корг, вторая — встречающий конвой от Лагранов, во всех случаях располагались лагерем-вагенбургом[29] вокруг ночлега господ.
Конечно, дань традициям. Нет, в случае крупного набега торхов даже наш отряд не смог бы обеспечить сохранность невесты одного из самых знатных и сильных домов Рогоры. Но по-настоящему крупных набегов не случалось уже лет пятьдесят. Даже отряд кочевников, похитивший мать (и меня), насчитывал не более полутора сотен всадников, в то время как в нашей охране было всего три десятка бойцов.
Странно все-таки, что я ничего не помню… Должно же быть хоть что-то, что прорвалось бы сквозь пелену забвения!
Ну а крупных разбойников, которым и две сотни лучших рогорских воинов нипочем, — это, знаете, из области сказок. Лет полтораста назад, да не в Рогоре, а в холодной Фрязии, где некоторые дворянские замки превращались в оплот непокорных разбойников…
Любая дорога имеет свойство заканчиваться, вчера окончился и наш путь. Со вздохом расседлав коня, я отдал поводья подбежавшему слуге и, никого не дожидаясь, отправился искать советника Лагранов.
В дороге я так ни разу и не встретился с Энтарой: она ехала в закрытой карете, на постоялых дворах проходила через заднюю дверь и трапезничала вместе с матерью, отдельно от мужчин. Вчера я ее увидел торжественно выходящей из кареты и ступающей по каменным ступеням замка графа Лаграна — довольно изящного пятиэтажного здания модной в Республике постройки, более всего напоминающего дворец Разивиллов. Сияющая ли улыбка на ее лице или, наоборот, удрученная необходимость следовать долгу — и то и другое одинаково бы меня ранило. И я не захотел в очередной раз рвать сердце, не в силах ничего изменить.
Ласар как-то сказал мне, дружески хлопнув по плечу: «Аджей, дергаться и пытаться предпринять какие-либо действия нужно всякий раз, когда у тебя есть хоть крохотный шанс что-либо изменить, на что-то повлиять… Когда же ситуация тебе не подчиняется и повлиять на нее ты никак не можешь — не терзай себе душу и доверься течению реки под названием „жизнь“. Куда-нибудь да вынесет…» Что же, мой мудрый наставник был тысячу раз прав. Со свадьбой Энтары я не могу ничего поделать, а значит…
Только крохотный червячок сомнения все же точит душу: а разве действительно ничего нельзя предпринять? А как же тогда рассказ Ируга?
Да, есть один ход. Но он поставит под удар имя семьи, мое положение в обществе и сломает карьеру не только мне, но также бросит тень и на будущее моих детей, тень мрачную и плотную. Стоит ли оно того?
Всю дорогу из Корга в Лагран я пытался разобраться в своих чувствах. Мужчина обязан принимать решения взвешенно, хорошо все продумав и тщательно взвесив все «за» и «против» — тем он и отличается от женщины, порой принимающей судьбоносные решения под влиянием сиюминутных чувств. И с позиции разума полностью прав был барон Корг, разложивший мне все по полочкам.
Кроме одного маленького нюанса: барону Коргу выгодно отдать дочь замуж за Грега Лаграна — он этого и не скрывает. Но если бы на моем месте оказался тот же самый Грег… Или нет, просто был бы выгоден брак Энтары именно со мной, Когорд соловьем бы разливался о предначертании судьбы. Наверняка заказал бы даже местным менестрелям романтические вирши или как там оно называется?
Да, я влюбился в Энтару определенно под влиянием момента, это факт. Но кто может утверждать, что она не есть та самая любимая женщина, что была мне предназначена судьбой? А то, что ее выдают замуж, — так против воли! Разве мало у нас несчастных браков с нелюбимыми супругами?! У меня действительно было всего два дня, всего два. Я действительно не успел узнать ее… А как быть теперь?!
Вот примерно подобными вопросами я и терзался последнюю седмицу, но так ничего и не решил. Надорванное сердце лишь тупо болит, а при мыслях об Энтаре начинает кровоточить. Когда я представлял, что могу ночью выкрасть ее с постоялого двора, сердце пускалось вскачь — один раз я даже встал и пошел к двери, но вовремя вспомнил, что с девушкой в одной комнате спит мать. Пару раз в пути, когда мне казалось, что ткань, прикрывающая окошко с моей стороны, подрагивает, и мне живо представлялась несчастная девушка, в такт рыданий которой подрагивала занавеска, — да я был готов с саблей наперевес броситься на почетный конвой и прорубиться к ней силой!
Но что потом? Бесчестие, смерть… А ее все равно выдадут замуж.
Зато когда я трезво размышлял над словами барона и сам себя убеждал, что он прав… О, тогда мне дышалось легко, а сердечная боль понемногу отступала. Тогда я пару раз начинал чувствовать себя как прежде — живым, сильным и даже сумел неподдельно улыбнуться собственным фривольным мыслям. Ведь если барон прав — а он, проклятье, прав! — то он был прав и насчет других женщин. Почему, в конце концов, я не могу согреть в своей постели одну из тех девушек, что с радостью подарят мне любовь без всяких обязательств?! Что же касается последствий, то женщины знают способы, всякие хитрые отвары, чтобы не понести… По крайней мере я не раз о подобном слышал.
В такие моменты мне казалось, что я свободен и в свободе сей счастлив, а потому сознательно возвращался к мыслям, заложенным бароном, и отметал все сомнения. Может быть, если бы Энтары не было рядом, я и сумел бы справиться с той сердечной болью, что терзала меня все это время. Но Энтара-то все это время была рядом… Стоило мне бросить единственный случайный — и неизбежный — взгляд на карету с подрагивающей (может быть, просто из-за неровной дороги) занавеской, и все начиналось по новой… А ночью меня неотступно преследовал нежный взгляд карих глаз, согревающий словно весеннее солнышко…
Пир накануне свадьбы не произвел на меня ровным счетом никакого впечатления. Да, обильный стол и вкусная еда, богатый выбор хмельных напитков — до самых изысканных ванзейских вин, которые чуть ранее я мог лишь мечтать попробовать… Кислятина. И что люди находят во хмелю и хмельных забавах? Предавшиеся буйному веселью гости были мне чудовищно отвратительны.
Было, впрочем, еще кое-что, а точнее, пара заинтересованных взглядов весьма привлекательных девушек благородного происхождения. Даже сердце на секундочку кольнуло… В прошлой жизни я ни за что не прошел бы мимо подобного подарка судьбы. Сейчас же… Впрочем, как знать, может, сегодня, когда Грег и Энтара произнесут свадебные клятвы, часть моей боли все же уйдет и я приглашу на танец ту светленькую голубоглазку с коралловыми губками?
Жених вызывал во мне чувство глубокой неприязни. Практически наголо бритый, крупный, тяжелый и широкоплечий, он не произвел на меня впечатления человека, способного хоть на краткий миг нежности. Такой просто подомнет под себя и будет пользовать, словно вещь…
Проклятье, нужно гнать от себя такие мысли!
И даже представление с длинным двуручным мечом, что устроил Грег для гостей, представление, что в другое время поглотило бы все мое внимание — а изящно порхающий, словно легкая рапира, двуручник это зрелище крайне редкое, — вызвало во мне лишь глухое раздражение. Точнее, не так: я следил за сверкающим клинком, со свистом рассекающим воздух и гасящим одним лишь острием специально выставленные свечи… Я следил за ним, изучая чужую технику — в поисках ошибок, которыми смог бы воспользоваться в схватке.
Да даже думать об этом… Проклятье, что же со мной происходит?!
Но вот уже и свадебная церемония. Родители ведут дочь под руки, Энтара нежно и приветливо улыбается, как и положено невесте. Лаграны, отец и сын, с застывшими на лицах надменными улыбками ждут ее у обрядового камня. Вскоре над ним будут произнесены слова древней обручальной клятвы… Позади них с ноги на ногу переминается разодетый в позолоченную мантию приор, что и проведет свадебный обряд.
Старый хрыч с бесстрастным лицом… Что в Рогоре, что в Республике приоры занимаются в основном судебными тяжбами между крестьянами — естественно, если феодалы сами не вершат суд. Как правило, не вершат… И профессиональная сухость и черствость приоров, по нелепой традиции проводящих также свадебные обряды, давно уже стала притчей во языцех.
Отвернувшись от показавшегося особенно отвратительным лица приора, я вновь невольно устремил свой взор на невесту.
Энтара… Вчера она сидела с непроницаемым лицом, вычурно-вежливым — пару раз я не сдержался и бросил вороватые взгляды на девушку…
Жених, стоящий у обрядового камня, смотрит все более весело, уже по-хозяйски дерзко… Скотина!
Нет, я практически сумел себя успокоить. Грег Лагран так или иначе является моим оппонентом, так что хотя бы часть моей неприязни обусловлена не его отрицательными качествами (о которых я не могу знать наверняка), а тем простым фактом что он соперник. Даже если и не догадывается ни о каком соперничестве.
— Вы слышали про Грега?
— Бедняжка, говорят, этот монстр пропустил через свою постель всех дворовых девок…
— Ну еще бы, у него и отец знатный гуляка…
Проклятье! Ну зачем я прислушался к сплетням, произнесенным рядом чуть различимым шепотом?! И зачем вообще такое говорить?! Зато стоите все с такими радостными и приветливыми улыбками! Скоты, лицедеи, твари!
Стоп, надо успокоиться. Ничего уже не изменишь, уже ничего, практически все закончилось…
Неожиданно плавно выступающая свадебная процессия застопорилась, невеста на миг замерла и обернулась, словно разыскивая кого-то взглядом.
Меня!!!
На мгновение наши глаза встретились.
Только на мгновение.
Но я успел прочитать в бездонных карих глазах девушки ту боль и невыносимую тоску, что испытывал сам, узнав о ее свадьбе.
Она прощается со мной… Она прощается… И она определенно что-то испытывает ко мне!
Проклятье!
Сердце вдруг пронзило такой острой болью, которой я еще не знал. Глаза словно застила кровавая пелена… И эта боль толкнула меня вперед — грубо расталкивая стоящих передо мной людей — вперед, пока еще не поздно, пока я еще могу хоть что-то изменить!
— Законами Рогоры!!!
По-южному теплая ночь, умиротворенно потрескивающий костер — и бескрайнее звездное небо Рогоры над головами… В подобные мгновения хочется молча размышлять о вечности и предназначении человека или же вести неспешный, мужской разговор.
— Да твоя Хелена… ладно, извини, не твоя… она просто дешевка, друг мой. Радуйся, что избежал с ней брака, ибо, как гласит народная мудрость, если невеста сбежала к другому, неизвестно, кому повезло.
— Ируг, тебе легко говорить, у тебя уже есть семья.
— Представь себе, свою будущую супругу я выдернул прямо с брачного обряда.
— Это как? — удивился я и даже привстал на локте.
— Да просто… Надо лишь добиться взаимности от девушки да уметь ловко владеть клинком. Я вот умею, — самодовольно улыбнулся Ируг. — Есть свято чтимые и знатными, и худыми рогорские традиции, что могут в том числе оспорить брак, к которому принуждают, и никакая «родительская воля», никакие приоры их не оспорят. Тут главное присутствовать на бракосочетании и успеть выкрикнуть до чтения клятв: «Законами Рогоры!», а дальше произнести…
— Я заявляю, что невесту, баронессу Энтару Корг, выдают замуж без ее согласия.
На секунду в зале повисла мертвая тишина.
— Глупец!
— Ты что себе позволяешь?!
— Лехский выскочка!
— Щенок!!!
Громче же всех воскликнул советник Лаграна, барон Дучин, абсолютно лысый и бледнокожий, долговязый мужчина:
— Вы позорите Республику и свой род, барон! Будьте благоразумны, вы же советник и просто не имеете права прерывать церемонию без веских причин!
— А я более не советник. — С этими словами нащупываю покоящийся на бархатной ленте золотой медальон с какой-то вычурной резьбой, мне вручил его Когорд на том самом пиру, и срываю его с шеи. Медальон, свидетельствующий о неприкосновенности советника на земле Рогоры, летит под ноги Грегу Лаграну.
— И я имею право взывать к законам Рогоры! Я родился на вашей земле, моя мать и весь ее род из народа Рогоры!
А-ха-ха! Свобода! Все тело будто пронзают молнии, мышцы наливаются чудовищной и пьянящей силой — той, что ранее в себе я никогда не знал!
Я сделал правильный выбор! Теперь я свободен! Я могу делать то, что считаю нужным, и поступать так, как считаю нужным!
Отец жениха, уже в возрасте, скрипучим и сухим, но сильным голосом перебивает прочих возмущающихся:
— Такое заявление должно подкрепляться вескими доказательствами и подтверждением со стороны невесты. Что скажет баронесса Энтара Корг? Быть ли судебному поединку или мы выгоним безумца взашей?
Все взгляды, в том числе и мой, направлены на девушку. Ну же Энтара, не подведи!
Лицо баронессы застыло каменной, неживой маской, но глаза… По ним можно читать как по книге, они передают все ее чувства: изумление, восторг, надежду, боль, страх, сомнения…
— Я… я…
Губы девушки задрожали, она замолчала, не в силах произнести ни слова. Но ведь если бы она хотела выйти замуж за этого медведя, то наверняка сумела бы сразу пресечь мой демарш!
— Довольно! — диким туром заревел Грег. — Уже не важно, что скажет моя невеста, лех нанес мне оскорбление и заплатит за это! Я принимаю твой вызов, выскочка! Или ты не знал, что после таких заявлений, даже если женщина говорит «да», мужчины все равно сражаются насмерть или до первой крови? Конечно, сегодня, — лицо Грега искривила жесткая усмешка, — мы будем драться насмерть! Ты вовремя отказался от неприкосновенности, лех!
— Да, знаю. И я готов, — отвечаю спокойно, не дрогнув душой.
Ничего, орясина, на шпагах я тебя…
— О, лех, но знаешь ли ты, что дворяне дерутся исключительно на мечах? — Лагран торжествующе осклабился. — А я ведь, между делом, первый мечник Рогоры!
— Нет! Нет!! Нет!!! — вдруг оглушительно закричала баронесса, забившись между застывшими родителями, словно птица в клетке. — Остановись, Грег! Я выйду за тебя, я хочу замуж!
— Поздно, милая баронесса, поздно. Я украшу свадебный пир колбаской из лешских кишок!
Дочь бьется в истерике, плачет, но я даже не выпустил ее руки, застыв соляным столбом после выходки этого щенка. Ублюдок!!!
— Грег! — Я рукой притормозил будущего зятя.
— Даже не просите, не пощажу.
Лагран спокоен и сосредоточен. Несмотря на всю браваду и мнимую ярость, действовать будет расчетливо, а бить наверняка. Очень опасный боец.
Вот и отлично!
— Убей этого бастарда, а голову мы насадим на самый высокий шпиль твоего замка!
Лагран кивнул мне и, свирепо оскалившись, двинулся вперед.
— Несите мой двуручник! А чем будешь драться ты, живой покойник? Или, может, сразу располовиним тебя, чтобы не терять время?!
Дружный мужской хохот был прерван спокойным, даже чуть надменным голосом:
— Несите полутар.
Щенок держит марку, но это ненадолго. Сердце на секунду царапнуло сожаление… на секунду. Он сделал свой выбор, так пусть отвечает достойно мужчины. Хотя бы умрет с оружием в руках.
— Папа…
Как же долго она так не называла меня, моя амазонка… Сердце вновь сжалось от жалости, но внешне я остался холоден и отстранен:
— Если бы ты сразу успела ответить, то он остался бы жив. А так смотри, как нашинкуют твою несостоявшуюся любовь.
Дочка оцепенело, с ужасом смотрит мне в глаза.
Привыкай нести ответственность за свои поступки, дура…
Между тем щенок сбросил с себя камзол. Зачем? Ах, он стесняет движения… Умно. Мальчишке подали полутар, он взял меч и каким-то текучим, неуловимым движением принял церемониальную стойку: с клинком, поднятым острием вверх, ровно посередине туловища. В момент самого движения тело юноши словно бы ожило десятком змей, обвивших под кожей руки и корпус — парнишка крепко тренирован, это факт. Значит, еще побарахтается…
— А-а-а!!!
С диким, оглушающим воем Грег ринулся на противника. Двуручник занесен над головой — и тут же стремительно рубит сбоку, целя в шею.
Неужели одним ударом?!
Нет. Мальчишка тренированно отпрянул и сразу же бросился вперед, обрушивая удар меча сверху. Лагран принимает его на середину клинка и, легко погасив удар противника, отталкивает его, обратным рубящим движением пытаясь-таки достать наглеца… Но тот, проворно присев на коленях, резко выбрасывает полутар в колющем выпаде!
Энтара вскрикнула с надеждой…
Конечно, тренированный Лагран успевает отпрянуть назад, и все-таки клинок Руга самым кончиком достает противника, окрасившись первой кровью.
Вот это да!
Грег вновь атакует, но мальчишка принимает удар… А от этого уворачивается, контратакует в ответ… Грег также успевает отпрянуть…
Несколько мгновений в зале слышно лишь хриплое дыхание бойцов да звон сшибающихся клинков. Аджей оказался очень неплохо подготовлен — парень обладает отличной реакцией и скоростью, держит удар. И, судя по всему, он умудрился где-то взять пару уроков меча. Да где-где… Фаргол его и учил.
Юнец верно понял, что двуручник наиболее опасен на расстоянии, верхней третью клинка, а потому старается навязать ближний бой, разрывая дистанцию и наседая на соперника накоротке, где тому неудобно защищаться.
С кем-либо другим это, может, еще и прошло бы, двуручник — оружие тяжелое и инерционное, довольно медленное, но Грег… Грег обладает феноменальной силой и скоростью. Да, он сделал пару ошибок, недооценил противника и был вынужден попятиться под первой, самой яростной атакой. Ему уже дважды легко пустили кровь, но это не раны, способные утомить бойца, а всего лишь царапины. Зато сейчас он восстановился и усилил напор, заставив пятиться уже Руга. Ну конечно, меч тяжелее шпаги или сабли, с ним долго не попрыгаешь, особенно против такого бойца, как Грег.
Вот он отбросил юнца, нанес два стремительных рубящих удара, заставив соперника попятиться… и обратным движением бросил клинок в молниеносном колющем выпаде.
Все, этот удар он уже не отоб…
— Проклятье!
Даже я не сумел сдержать изумленного возгласа — мальчишка подал обманку! Секунду назад пошатываясь от усталости, он вдруг проворно и с силой рубанул по двуручнику, сбивая клинок вниз. Подавшись вперед, Аджей развернулся в мгновенном пируэте, нацелив неумолимый рубящий удар Лаграну в горло!
В последний момент я изменил направление удара клинка, меч скользнул лишь по щеке противника, безжалостно ее разрубая. Но жизнь ему я сохранил.
А зря.
Лагран не оценил благородства, взревев раненым медведем, и со страшной силой ударил сверху вниз.
Проклятье!
Рывок вправо, одновременно поднимаю полутар, выставив блок, — и дикий звон металла вкупе с неожиданной легкостью в руках уведомляют, что меч мой разлетелся под ударом Лаграна.
Свирепая радость на лице противника… дикий рев окружающей нас толпы… и смертельно бледное лицо Энтары, неотрывно следящей за схваткой.
Свист клинка, направленного в горло, но я успеваю в последний момент нырнуть под удар, и меч проносится над головой, обдав смертным хладом.
Его опорная нога… Правая…
Полшажка задней вперед, легкий доворот корпуса — и носок моей левой подсекает щиколотку правой ноги Грега, опрокидывая его на пол!
— На!!!
Прежде чем противник поднимает меч, бью ногой под кисть правой руки — та рефлекторно разжимается, выпустив рукоять меча.
— Получи!
Короткий боковой удар находит челюсть встающего Лаграна… будто бы ударил в стену. Грег как ни в чем не бывало встает и размашисто бьет в ответ.
Нырок под удар, боковой правый с разворота… Да мне банально не хватает веса его вырубить!
Противник стремительно выбросил руки и прежде, чем я успел отпрянуть, схватил за шею, притягивая к себе.
Н-на!
Чуть изогнувшись, успеваю пробить по корпусу два коротких, жестких крюка. Второй удар достигает солнечного сплетения, и хватка противника сразу ослабевает, Грег начинает оседать.
Все силы вкладываю в правый боковой по челюсти… Размашистый — левой, и обратным движением, бросив весь корпус в удар, — правой…
Грег еще несколько мгновений простоял под градом стремительных ударов. Я даже представить себе не мог, что мальчишка выстоит против Лаграна, да еще победит… и что он способен так бить…
Чудовищный грохот — будто дерево свалили, — и несостоявшийся супруг моей дочери обрушился на пол.
Проклятье! Столько усилий прахом из-за одного вздорного щенка!
Подняв глаза, встречаю взгляд Горда Лаграна, графа-отца. Отрицательное покачивание головой.
Ну конечно, его сынок-остолоп самоуверенно принял вызов, хоть Энтара и не подтвердила заявления щенка, а после еще раз изъявила готовность выйти замуж. Ну да что теперь говорить, уже поздно — свадьбе не бывать, Лаграны такого унижения не простят.
— Довольна?
Глаза дочери, устремленные на окровавленного Руга, светятся неподдельным счастьем.
— Посмотри на него внимательно. Ты видишь его в последний раз. Стража! Схватить смутьяна и бросить в холодную!
— Барон, — заискивающе обращается ко мне советник Дучин, — Аджей все же остается лехским бароном, вы не можете…
Ох, как хочется ответить тебе прямо, что я о вас, холеных выскочках, думаю!
— Не беспокойтесь. Мы просто выдворим его из страны. Вы все видели и, надеюсь, предоставите сопроводительное письмо со своими комментариями. Я не хочу, чтобы этот… щенок еще хоть раз переступил порог моего дома.
— Пан Когорд, я обещаю, что приложу к этому все усилия!
В темнице я провел двое суток. Не сказать, будто я сразу поверил, что угроза Когорда окажется буквальной, но определили меня в самый настоящий каземат с крохотным окошком под самым потолком, а единственным предметом мебели оказалась дурно пахнущая лохань для отправления естественных потребностей.
Не особенно баловали и кормежкой: кусок черствого ржаного хлеба в день и кружка воды. Так что сегодня к душевным терзаниям прибавились также муки самого настоящего голода.
О чем я только не передумал за последние часы, что я только не чувствовал… Ночью, сразу после несостоявшейся свадьбы, меня трясло от возбуждения и восторга: я сумел это сделать! Я сумел открыто заявить о своих чувствах — и она продемонстрировала, что я ей далеко не безразличен! Я сумел остановить бракосочетание и не только выжить, но и победить первого мечника Рогоры!!!
Угу. Уря… Эйфория первого восторга сменилась томительным ожиданием, которое, нужно отметить, что-то чересчур затянулось. Я уже успел предположить, что Энтара все же вышла замуж за Грега, представил, как буду объясняться с отцом о провале миссии советника, как из меня сделают посмешище все окрестные дворяне… Да и сохранят ли мне дворянское звание? Надеюсь, да, но, даже если и так, единственный мой дальнейший путь — это служба во фряжских кирасирах, сплошь и рядом состоящих из обедневших дворянчиков…
Иногда меня охватывал сдержанный оптимизм, я уверялся, что обычаи Рогоры святы, а раз так, Энтара должна выйти за меня… Но потом я вспоминал, что девушка успела согласиться на брак в ужасе от того, что Грег меня убьет, вспоминал выражение лица Когорда, когда он приказал меня схватить… Но все-таки ведь есть же шанс?! В конце-то концов, он должен понять, что и Энтара испытывает ко мне чувства, и что я ее очень люблю — в своих чувствах к девушке я более не сомневаюсь, и что раз союз с Лагранами не состоялся, то Руга из Республики — не самая худшая партия для не самой знатной дворянки из Рогоры.
Была у меня и еще одна, самая дикая и грустная мыслишка. Что, если Энтара никогда не испытывала ко мне хоть какого-то чувства, кроме, пожалуй, жалости, а ее поведение, ее прощальный взгляд — это тонко рассчитанная игра, в итоге направленная только лишь против брака с Грегом. Разве этот вариант столь невозможен? Почему бы красивой девушке не иметь сердечного друга или же не быть влюбленной в человека, целиком и полностью зависящего от ее отца? Разве не случалось подобное сплошь и рядом в дворянских семьях? Только ее любимчик никак не мог помешать браку с Лагранами — раз уж меня бросили в темницу, словно какого-то разбойника, то что говорить о рогорце? В этом случае ему бы просто отрубили голову, и вся недолга…
Звук проворачивающегося в ржавом замке ключа прервал неспешный бег мыслей.
Что-то рано для обеда. Или я уже совершенно сбился в подсчете времени?
В каземат вошли два стражника самого сурового вида. На мгновение мелькнула мысль попробовать освободиться, напав на конвой. Но после двух дней на хлебе и воде и двух ночей, проведенных на каменном полу, едва-едва прикрытому сеном, шансов у меня никаких.
— Пошли.
Ну пошли так пошли, чего уж там…
После схватки с Грегом и короткой потасовки с многочисленными стражниками — навалились толпой, твари, когда у меня в руках не было никакого оружия, — я не особо озирался по пути в каземат. Понял только, что за территорию дворца Лагранов меня не выводили.
Я оказался прав, меня вели пустынными коридорами и анфиладами, выложенными камнем и деревом, на стенах отсутствовали какие-либо украшения, так что смотреть было совершенно не на что.
Наконец на секунду остановившись перед широкой дубовой дверью, стражники буквально зашвырнули меня в кабинет, где за единственным столом на единственном в комнате табурете грозно восседал барон Когорд.
— Ну что, щенок, допрыгался? — Барон словно рычит, до того хрипл и переполнен яростью его голос. — Первая новость: королевская служба для тебя отныне заказана. Советник Лагранов отправил два письма, одно в королевскую канцелярию, другое Разивиллам. В обоих расписаны твои художества, ты выставлен в самом отрицательном свете. Твоему отцу я тоже кое-что написал… Думаю, дома тебя ждет горячая встреча! Так тебе и надо, щенок!
Я болезненно поморщился, но в душе остался почти спокоен. Ведь я же предполагал такой исход, так что чего уж там…
— Если ты еще думаешь об Энтаре, советую о ней более не вспоминать. Она уже очень далеко, заключена в своего рода темнице. Не как твоя, конечно, и кормить ее будут чуть лучше, но пара месяцочков, чтобы подумать над своим поведением, у нее будет. Не хрен мальчишкам головы кружить, да надежды давать несбыточные… Ты ее больше никогда не увидишь. Ты понял?
Легкий кивок головы и абсолютное душевное спокойствие — насколько это возможно в данной ситуации, конечно. Но опять же ничего другого я от Когорда не ожидал. Мечты побоку, они на то и мечты. Пока же реальность выходит довольно-таки предсказуемой.
— Ну и наконец, третье. — Когорд улыбнулся, если, конечно, звериный оскал можно назвать улыбкой. — Тебя под конвоем доставят до Львиных Врат и уже под стражей из ваших переправят через Каменный предел. На территорию Рогоры ты больше не вхож. Главное: попробуешь дернуться, бежать — у моих людей четкий приказ похоронить тебя там, где помягче. Я не шучу, Аджей. — В глазах барона блеснул металл. — Любого другого за такой удар в спину я приказал бы убить. Ты остался жив только благодаря нашей дружбе, теперь уже прошлой, с твоим отцом. Но попробуешь сделать глупость — и окажется, что ты пропал на просторах Рогоры исключительно сам и никто тебя не сопровождал, никаких конвоев… Тебе понятно?
А вот это уже удар. Нет, самые жуткие догадки как раз и касались моей тихой кончины, но опасался я именно гнева Когорда или мести Лагранов — в первые часы пребывания в каземате. Чем дольше я находился в темнице, тем сильнее уверялся, что к физической расправе оскорбленные рогорцы не прибегнут. Однако барон Корг сумел-таки удивить…
— Ну вот и все, Аджей. Глупо и бессмысленно… Ты так и не понял, что мужик свои решения должен обдумывать. А так поставил на кон все и проиграл.
Сейчас старый друг отца словно бы выпустил из себя весь гнев, смотрел разочарованно и даже несколько огорченно. Только я уже кое-что для себя понял.
— А я обдумал решение, господин барон. И жаль все-таки, что вы забыли простую вещь: помимо разума есть еще и сердце, и честь. Так что…
— Пошел прочь, щенок! И учти, я тебя предупредил.
Проклятье, тюремщики отыгрались на Аруге: судя по заморенному виду коня, его кормили так же «обильно», как и меня. В итоге быстрый и сильный скакун сейчас ползет со скоростью престарелой улитки. Впрочем, пять бойцов сопровождения спокойно, без всякого раздражения следуют столь же неторопливо.
Ни одного из нелюдимых, мрачных бойцов я ранее не видел среди свиты Когорда, так что по всему выходит, что меня сопровождают люди графа Лаграна. А это подталкивает к определенным и печальным мыслям.
Уйти я от них не уйду. По крайней мере сейчас. Нет, Аруг пощипывает травку по ходу движения, через пару дней он войдет в более-менее приличную форму. Попробовать тогда и дернуть? Проклятье, мы будем слишком близко к Львиным Вратам и слишком далеко от Корга. И все-таки это мой единственный шанс, в конце концов, на территориях других ленов меня будут пытаться задержать лишь немногие преследователи.
Вот только чем больше я присматриваюсь к своим спутникам, тем более неуютно становится на душе. Нет, в принципе обычные дружинники, ну незнакомые — велика беда? И все же нечто в их облике, во взглядах, которыми конвойные молча обмениваются, во всей их немногословности есть что-то, что заставляет меня сосредоточиться. В воздухе словно витает ничем не обусловленное напряжение… Угроза.
Поправив поводья коня, я легонько поглаживаю Аруга по холке, бросив украдкой невольный взгляд на начальника конвоя. Как он там представился? Эргуг? Эруг? Архух… проклятье, об их имена можно сломать язык, и ведь все вариации связаны с моим конем. Эх, соригинальничал я с кличкой скакуна, похоже, не очень и удачно…
Но в первую очередь меня привлекают в десятнике не имя, а два длинноствольных кремневых самопала. Этот самый опасный… Но и других не стоит сбрасывать со счетов — судя по затертым рукоятям сабель, меня сопровождают явно не паркетные гвардейцы.
А еще дальнобойное оружие. Колчан со стрелами и саадак с луком приторочены к седлу только одного бойца. Ну, хотя бы не у каждого.
Итак, прикинем варианты. Если Когорд не соврал, ребятки имеют насчет моего бегства весьма недвусмысленные инструкции. Конечно, я слабо верю, что они посмеют просто вот так вот, между делом, умертвить лехского дворянина. Хотя с другой стороны… Грег дрался всерьез, и чуть бы я сплоховал, родовой меч Лаграна укоротил бы меня ровно на голову. И на Когорде, если вспомнить, сколько крови?! Сколько на нем человеческих душ, пусть и торхов? В конце концов, он мне ни сват, ни брат, ни дядя — в общем, нисколько не родня. Остановится ли он перед кровью, если я вновь ослушаюсь?
Проклятье, это же Рогора! Семьдесят лет назад Эрик из дома Лагран устроил на ее земле кровавую бойню — не так и давно, если вдуматься, старожилы наверняка еще помнят сие «славные» для Рогоры деньки, когда лехская кровь текла рекой…
А при чем здесь, в конце концов, Когорд? Я лишь сорвал свадьбу его дочери, хотя за несколько дней до того спас ей жизнь. А вот кого-то я прилюдно забил до кровавого поноса — наследника графа, между прочим. Кто сказал, что Лаграны, отправившие конвой только из своих людей, не воспользуются ситуацией?! Кто докажет, что меня убили намеренно, а не при попытке к бегству?!
А Республика?! Да ладно, ну и что там с Республикой? Кто заинтересуется пропажей бедного, заштатного дворянчика, опозорившего себя при рогорцах? Мой вес ныне равен нулю, пропажа молодого барона легко спишется на разбойничий разгул. Остается мой отец, он-то, конечно, попытается докопаться до истины… Только как бы ему в этом поиске не найти здесь последний приют!
Тихо, тихо… Не надо дышать так часто и глубоко, иначе спутники уловят волнение… Как бы там ни было, они до последнего не должны подозревать, что я о чем-то догадываюсь. Пока мы едем по тракту, где периодически встречаются путники, меня не убьют в любом случае. Ночью? Да, ночью вполне… Или уведут меня на какую-то неезженую дорогу, где гарантированно не окажется свидетелей… Проклятье, а если я себе сам все придумал и только лишь мои собственные действия, набор которых не столь и велик, заставят дружинников действовать?
Стоп. А ты что, друг ситный, уже готов покинуть Рогору без любимой женщины? Отец так бы не поступил, нет… А значит, выбор все равно отсутствует, не правда ли?
Чуточку успокоив себя, я постарался не особенно выказывать, что нервничаю. Благо с собой есть небольшой бурдюк вина и незначительный запас солонины, так что подкрепиться можно прямо в седле. А Аруг при каждой удобной возможности продолжает щипать довольно-таки обильную травку…
Пара часов пусть и безмолвного, но относительно спокойного монотонного движения начинают меня убаюкивать. Ну что же, скоро привал, можно будет и отдохнуть — я, собственно говоря, вообще никуда не спешу!
— Сворачивайте направо, барон.
Мы как раз достигли небольшой развилки на тракте: ведущая направо жиденькая дорожка обрывается за стеной густого, нехоженого леса.
— А зачем? Перед нами отличный тракт!
— Вы плохо знаете графство. Мы сократим полдня пути, двинув через урочище самым неспешным ходом. Примерно через час мы сделаем привал, барон, и вдоволь наедимся каши по-лагрански. Вы знаете, как готовится у нас ячневая каша с салом и солониной? О, пальчики оближешь…
Звучит и правда аппетитно, только вот улыбка десятника… Я словно уловил в ней насмешку. Конечно, мне, может, только кажется — вот только выбор дружинником неезженой дорожки, да еще и через глухое урочище очень уж совпадает с моими самыми худшими предположениями.
На секунду мелькает мысль броситься вскачь да оторваться от конвоя по тракту… Нет. Аруг еще сильно заморен, ему нужен отдых. А значит…
Делать нечего. Приходится следовать нетореной дорожкой. Пытаясь хоть как-то себя обезопасить, разворачиваю Аруга на месте и, пропустив конвой, влезаю в куцую колонну перед самим носом замыкающего дружинника. Поймав на себе крайне недобрый взгляд конвойного, тайком усмехаюсь: он наверняка не решится напасть на меня без команды десятника, а тот у меня на виду.
Внезапно убить меня уже не особо-то и получится. Только что я смогу сделать пустыми руками в случае чего?!
Мы около часа углублялись в урочище, которое действительно оказалось крайне глухим. Причем дорожка, постепенно сужающаяся по мере удаления от тракта, явно уходит в сторону. Нет, конечно, может быть, она и сокращает расстояние до Львиных Врат, но как-то я в это не верю. Не верю…
— Барон! Я думаю, нам пора сделать привал и подкрепиться! Вот хорошее место! — Десятнику приходиться кричать, чтобы я отчетливо его услышал. Ничего, не надорвется.
А полянка, открывшаяся из-за литой стены дубов, и впрямь отлично подходит для привала. Вот только чересчур обильно она усыпана крупными ягодами лесной земляники… Ведь их наверняка сорвали бы путники, пользующиеся столь удобным для отдыха местом.
Ведомый наитием, чуть ли не рысью бросаю Аруга вперед — и тут же соскакиваю на землю, отгораживаясь конем от выстрела самопала:
— Я помогу собрать сушняк для костра!
И вламываюсь в лес прежде, чем десятник успел бы выстрелить.
— Барон, не глупите! У нас есть четкие инструкции, а лесом вы от нас точно не сбежите!
— А я и не пытаюсь! Идите уже сюда!
Кровь бешено стучит в жилах, а в глазах темнеет от напряжения. Ну же, где?!
Искомого сушняка под ногами не так и мало. Схватив первую не очень толстую палку, ударом ноги ломаю ее. В сжатой кисти правой руки остается сужающийся к острию обломок.
То, что надо!
Склонившись над землей, начинаю как можно быстрее собирать левой сушняк и укладывать его на правую руку, маскируя нехитрое оружие…
В заросли за мной входят только двое — дружинник и чуть позади десятник. Не спеша приближаются… Оружие вроде бы не оголено, но ведь руки держат на рукоятях сабель…
В горле мгновенно пересохло от чудовищного напряжения. А если я ошибся?!
Или они, или я. Выбора все равно нет — я не собираюсь отказываться от Энтары.
Гаденькая ухмылочка на лице дружинника… Делаю резкий шаг вперед и одновременно бросаю сушняк в лицо противника. Он инстинктивно закрывает глаза, смачный удар в пах складывает его пополам.
Десятник вскидывает самопал. На моих глазах взведенный курок опускается вниз…
Быстрее!!!
Выстрел гремит оглушительно, словно раскат грома, но я мгновением раньше успеваю рукой сбить ствол самопала. Левую обжигает порохом… а сжатый в правой обломок дерева острием вонзается в шею несостоявшегося убийцы.
Хватаюсь за рукоять сабли десятника и, крутанувшись вокруг себя, выхватываю клинок из ножен. Поворот кисти, взмах — и движимый инерцией клинок рассекает кончиком елмани горло только-только распрямившегося дружинника… Он лишь наполовину едва успел оголить саблю.
— Эргуг! Ну что вы там, кончили уже ублюдка?
Несколько мгновений короткого бега — и я вырываюсь на поляну. Лицо стоящего впереди воина вытягивается от изумления, рука ложится на рукоять клинка… слишком поздно. Вложив всю ярость в удар, разрубаю противнику кадык.
Взмахом сабли рассекаю привязанные к дереву поводья, удерживающие жеребца десятника, и, схватившись за обрубки левой, рывком запрыгиваю в седло. Одновременно со мной словно взлетает на коня воин, владеющий луком. Выхватив клинок, он бросает своего скакуна вперед. Секунда, и наши сабли скрещиваются с диким лязгом. Удар противника настолько мощный, что я чуть не выпустил оружие из руки. Еще удар и еще — каждый рубит сверху вниз столь сильно, что любой из противников был бы располовинен, не окажись на пути клинка стали вражеского оружия. Но продолжаться так долго не может.
Прием Ируга!
Рывком откидываюсь вниз, до упора прогнувшись в пояснице и коснувшись спиной крупа жеребца. Дружинник на этот раз изменил направление атаки, ударив от себя, параллельно земле. Елмань его сабли просвистела всего в паре вершков от моего корпуса… Легкий удар с разворотом кисти снизу вверх, и сжимающая клинок кисть врага отделяется от руки. Окрестности огласил дикий вой боли.
Выпрямляюсь в седле и рублю — добротно, с оттягом. Мертвец валится наземь с перерубленной в основании головы шеей.
Бешено озираюсь по сторонам, готовый встретить атаку со спины, но единственный уцелевший убийца стремительно нахлестывает коня, надеясь быстрее покинуть место схватки. Если бы он помог товарищу, то вдвоем они наверняка бы меня срубили, а теперь я выхватываю второй самопал десятника и спешно навожу его на скакуна противника. Жеребец — мишень гораздо более легкая, чем всадник.
Расстояние плевое, шагов семьдесят… С каждой секундой все больше, но в том-то и дело, что этих секунд у врага уже нет. Взяв упреждение на скорость в полторы фигуры, мягко тяну за спуск…
Выстрел!
Кремневый самопал не подкачал, сработал без осечки. Исполненное боли ржание жеребца огласило урочище. Глухой удар, и раздается отчаянный человеческий крик. Кажется, последний из моих убийц более не опасен.
Только теперь меня охватила свирепая радость. Я жив! Я жив!! А пятеро моих убийц — нет!!!
Ну хорошо, один, вполне возможно, еще не перестал дышать… но сию оплошность я успею исправить в любой миг.
Только сейчас меня начинает трясти крупной дрожью, с головы до пят, аж до лязга зубов. Никогда я еще не был так близок к смерти, и никогда мне не доводилось именно что убивать. Да, бывало, я ранил варшанских грабителей в ночной схватке, и кто знает, выжили раненые или нет. Но вот так, наверняка, при свете дня, когда ты буквально чувствуешь миг смерти противника… Проклятье, сильные эмоции, очень сильные. В какие-то мгновения я был подобен зверю, что действовал очень быстро и точно, сражаясь за выживание. В сущности, так оно и было.
Секундой спустя приходит еще одно сильное чувство — облегчение. В конце концов, на десятника и первого стражника я напал, еще точно не зная, что они собираются меня убить. Догадывался, боялся… и где-то в глубине души отдавал себе отчет в том, что готов убить и вполне невинных людей ради Энтары. Нет, у них был приказ кончить меня при попытке бежать, так что с большой натяжкой мои действия можно было назвать самообороной… С большой натяжкой.
Но только оклик одного из дружинников окончательно убедил меня в правильности моих действий. И именно теперь я чувствую бесконечную легкость, осознав тот факт, что от моей руки пострадали именно убийцы, а не просто выполнявшие свой долг стражники.
Кстати, пожалуй, стоит прояснить еще один вопрос. Пока не поздно…
Неспешно подъезжаю к покалеченному всаднику, держа наготове вновь заряженный самопал. Мало ли… Однако единственный уцелевший противник хоть и пытается не скулить, но вряд ли представляет какую-либо опасность — дружинник обеими руками держится за ногу, придавленную тушей дрожащего, истекающего кровью жеребца. На мгновение мне стало их жаль.
Стараясь придать голосу должную твердость, обращаюсь к поверженному:
— Всего один вопрос: кто приказал меня убить? Барон Когорд или кто-то из графов Лагран? Старший или младший?
Дружинник поднял на меня полные боли и ненависти глаза.
— Провались под землю со своими вопросами, ублюдок лехский! Будь я проклят, если хоть что-то тебе скажу, выродок, сын шлюхи!
Рука словно сама по себе вскинула самопал… но я тут же опустил его и с гаденькой улыбкой посоветовал:
— Закрой свой поганый рот, тварь, и не смей ничего более говорить о моей матушке. Иначе я вспорю тебе брюхо, достану кишки, дотяну во-о-он до того дерева, где муравейник… Дальше продолжать?
Смертельно побледневший рогорец отрицательно мотнул головой.
— Я уже понял, чего ты добиваешься: легкой смерти. И ты прав, я могу явить последнее милосердие поверженному врагу… А могу оставить все как есть. В урочище наверняка водятся волки, они уже услышали запах вашей с жеребцом крови. Ну что молчишь, думаешь, они наедятся трупами твоих товарищей? Не факт, им, как и нам с тобой, знаешь ли, хочется свеженького. Так что ты вполне еще можешь успеть почувствовать, как твою плоть рвут на куски десятки звериных челюстей… Жуткая смерть, не правда ли? И жуткое ожидание ночных хищников, когда ловишь в лесной тиши едва уловимый переступ мягких волчьих лап… Так что, явить мне последнее милосердие?
Бросив еще один взгляд, полный ненависти, дружинник разлепил губы:
— Барон Корг.
Внимательно всмотревшись в лицо врага, молча разворачиваю коня с презрительной усмешкой на лице.
— Барон, ты обещал!
— А разве я не предупредил, что желаю услышать честный ответ?
Рогорец издал стон, полный тоски и боли.
— Грег Лагран отдал приказ. Грег Лагран.
Ну что же, вполне предсказуемо…
Обреченный на смерть мужчина прикрыл глаза, откинувшись наземь. Его губы зашевелились, шепча то ли молитву, то ли последнее признание в любви, которое адресат уже никогда не услышит…
Жеребец отчаянно всхрапнул и забился в агонии, травмируя и так поврежденную ногу дружинника. Рогорец открыл глаза и с мукой вскрикнул:
— Я же сказал правду, ну?! Чего ты ждешь, лех, будь честен! Добей уже!
Покрепче сжав рукоять сабли, я слез с коня и…
…И вдруг отчетливо понял, что просто не могу его добить, не могу убить безоружного, раненого человека. Все мое естество противилось этому.
Но что делать? Оставить как есть? Обречь на жестокие муки гибели в зубах хищников?! Но разве я не обещал избавить его от этих мук?
А если просто отпустить? В конце концов, мне он более не опасен. Перетянуть ногу, если потребуется, посадить в седло… Поедет он с невеликой скоростью. Да и есть ли ему хоть какой-то смысл возвращаться к Лагранам? Ведь конвой провалил простейшее задание, упустив безоружного пленника. Не отыграется ли на выжившем дружиннике разъяренный младший Лагран?
Если он хоть немного адекватен — нет. И я бы на месте стражника все-таки вернулся к господину. Во-первых, основная ответственность была именно на командире, тем более четверо бойцов пали в схватке со мной, а он ранен — это о чем-то да говорит. И, во-вторых, Лаграны успеют хоть что-то предпринять, пока я еще буду находиться в пределах досягаемости.
Как быть-то?!
Рысью возвращаюсь к месту стоянки, не слушая яростных проклятий, брошенных в спину. Хватаю веревку, припасенную одним из дружинников, споро разрезаю на две неравные части и мастерю петли.
Возвращаюсь к раненому.
— Стяни запястья.
Ошарашенный моей просьбой дружинник начинает вдруг словно светиться от охватившей его надежды. Да уж, животное желание выжить порой подчиняет все наши чувства… Такова жизнь.
Рогорец споро затягивает узел. Спрыгиваю вниз. Крепкий удар кулака — и голова несостоявшегося убийцы вновь впечатывается в землю. Я же, подстраховавшись от неожиданностей, покрепче затягиваю веревки и уже хитрее связываю пленника.
Удовлетворившись работой, набрасываю петлю второго, большего куска веревки на шею отбившемуся уже коню (попал я в основание шеи). Приторочив конец аркана к седлу десятника, увожу его жеребца за поводья, заставив его, таким образом, освободить наконец дружинника.
Как он орет! Вернувшись к раненому, понимаю, что дела его крайне плохи — нога сломана чуть выше колена в двух местах, и в обоих кости распороли плоть, а из ран обильно течет кровь. Да, у парня совсем немного шансов.
Двигаясь быстрее, отрезаю от бесполезного теперь аркана еще один кусок веревки и, как могу, перетягиваю ногу выше обеих ран, после чего оттаскиваю с дороги вяло сопротивляющегося дружинника — болевой шок и потеря крови уже очень сильно его ослабили.
Вновь запрыгиваю в седло и возвращаюсь на стоянку, отвязываю всех лошадей. В одной из седельных сумок нахожу запасную рубаху. Уже со всеми лошадьми возвращаюсь к раненому.
— Вот сабля. — Бросаю ее в кусты, в сторону, локтях так в двадцати пяти от дружинника. — Как только я отъеду, подползешь и разрежешь путы. Рану перетянешь рубахой. Вот солонина с вином. — Бросаю снедь под ноги. — Подкрепишься, ты потерял много крови. Поползешь или сумеешь с помощью сабли доковылять — примерно в тысяче локтей отсюда по дороге назад я привяжу одного из коней. Ну а дальше как тебе на роду написано. Я с двумя заводными буду скакать всю ночь и к рассвету буду уже за пределами графства, на дороге к Львиным Вратам. Даже если ты сразу поспешишь к своему господину, ты опоздаешь.
— Ты смеешься, лех? — Рогорец горько усмехнулся. — Ты бросаешь меня, хоть и обещал легкую смерть. Как всегда, ложь… Я же не доберусь до коня раньше волков.
Усмехнувшись, повторяю несостоявшемуся убийце еще раз:
— Я же сказал, все исполнится, как тебе на роду написано. Если умереть сегодня от потери крови или в зубах волков — так тому и быть. Если предстоит чуть позже загнуться от горячки — так тому и быть. Но в любом случае у тебя есть шанс, и ты можешь спастись, если очень хочешь жить. Ну а если же тебя все-таки настигнут волки… ты будешь при сабле и умрешь с оружием в руках, как мужчина. Как твои соратники, пока ты трусливо показал спину, спасая никчемную жизнь. Кстати, спасибо, облегчил мне задачу!
На этот раз дружинник ничего не ответил.
Я не стал обманывать раненого и привязал одного из коней примерно через тысячу локтей. Правда, поменял обрезанную уздечку, но это уже мелочи. Даже если он сумеет доковылять до коня раньше волков и спастись, у меня целых два заводных, и я действительно буду скакать всю ночь. Только не к Львиным Вратам, а в долбаный Лецек. Посмотрим, куда Когорд спрятал Энтару!
Вдруг на периферии послышался волчий вой, кони пугливо встрепенулись, только что привязанный жалобно заржал. Ведь чувствует же… Проклятье! Вернуться и спасти раненого?
И своего убийцу?! Ну уж нет. Я дал ему шанс — мне бы подобной милости никто из них не оказал.
— Ренара!
Девушка удивленно воззрилась на незнакомого молодого воина в рогорском облачении: холщовых шароварах, кожаных сапогах да льняной рубахе. За поясом у незнакомца заткнуты сабля, кривой торхский кинжал и один из трофейных самопалов, второй покоится в седельной кобуре. Видок у меня что надо, грозный — симпатяшка даже пугливо поморщилась.
Но мгновение спустя служанка из баронского дома подняла глаза и присмотрелась к моему лицу. Через секунду на нем попеременно отразились удивление и страх, а хорошенькие глазки забегали.
— Простите, пан, не сразу вас узнала… Но все говорят, что вы погибли!
— То наглая ложь. Меня пытались погибнуть, если можно так выразиться… Но ничего у них не получилось. Оставим это. Ренара, мне очень нужно знать, где баронесса! Я должен с ней встретиться! Если поможешь, любые деньги…
Лицо девушки исказилось.
— Пани Энтары в Лецеке нет, пан. Напрасно вы сюда приехали… — И после секундной паузы Ренара продолжила: — Простите. Стража!!!
Проклятье! Отшвырнув девчонку, я взлетел в седло и бросил коня галопом к южным вратам. Предательница!
Ветер со свистом бьет в лицо, а зеваки, неосторожно вышедшие на дорогу, испуганно бросаются врассыпную. Стоп!
Надо успокоиться и остановиться. Рыночная стража не представляет собой серьезных бойцов, а скликают ее каждый день, так что особой расторопностью местные увальни не отличаются. А вот своей бешеной скачкой я оставляю четкий след…
Проклятье! Нужно было поговорить с другой служанкой, но вот ведь… Я и знал в доме барона лишь Ренару. А она решила меня тут же сдать… Значит, доложит и барону. И?
И меня будут искать по всему баронству, вдобавок ко всему вновь спрячут Энтару. Проклятье. Нужно где-то залечь, переждать в надежном месте, в котором не станут искать. Только где мне его найти, человеку, толком не знающему ни Лецека, ни его жителей?!
— Все желающие, записывайтесь в стражу! В степную стражу! Записывайтесь!
Справа по улице показалась группа зазывающих во весь голос бойцов в обычной одежде стражи, то есть точь-в-точь такой же, как и у меня, да с таким же оружием, разве что без самопалов. Единственное отличие заключается в наличии стальных наручей.
Повинуясь внезапному порыву, направляю Аруга к «волкодавам» и обращаюсь к старшему из бойцов:
— В какую крепость людей набираете, други?
— В Орлицу, парень. Хочешь вступить? Нам нужны бывалые бойцы с хорошим оружием. — Десятник бросил заинтересованный взгляд на самопал.
Счастливая улыбка расползается по моему лицу.
— А я, пожалуй, запишусь!
Как там говорил Ируг? Из стражи выдачи нет?[30]
Вот уже третью неделю торхи ожесточенно грызутся на своем курултае. И чуть ли не каждый день звучит боевой рев, слышатся звон сабель и ожесточенные крики дерущихся.
Что поделать, в степи уже очень давно нет единого вождя, способного одним лишь грозным взглядом подавить любую попытку неповиновения. Теперь Великий ковыль представлен союзами мелких племен, ханчики и беи которых мнят себя самыми сильными, по крайней мере не слабее и не менее значимыми прочих. Так что быстро решить вопрос о совместном походе под знаменем единого вождя они физически неспособны.
А вообще, очень даже хорошо, что у торхов нет единого сильного вождя.
Предложение отца застало кочевников врасплох и опередило предыдущий курултай всего на пару седмиц. Курултай, на котором степняки собирались заключить союз против Корга.
Теперь же торхи разбились на два противоборствующих лагеря. Одни ратуют за вторжение в наш лен — больше других натерпевшиеся от степной стражи и походов барона Руга. Другие, как я надеюсь, наиболее дальновидные, готовы вместе с рогорцами, пока еще также не объединенными, выступить против лехов. С обеих сторон в «дебатах» принимают участие крупные вожди — багатуры и авторитетные воины, имеющие голос на курултае, — батыры.
Страсти на курултае кипят похлеще, чем при дворе ванзейских королей. Но в отличие от соблюдающих видимые приличия ванзейцев торхи пускают в ход любые средства — вплоть до физического уничтожения послов. То есть меня и двух десятков воинов, что охраняют мою скромную персону.
Казалось бы, пустяк, капля в море, но восемь дней назад один из самых озлившихся беков бросил свою сотню в ночную атаку на «гостевой» шатер, где вполне вольготно размещаются оба моих десятка. Если бы не предусмотрительно выставленные часовые и сиюминутная готовность лучших дружинников Корга к бою (самопалы всегда заряжены и вместе с саблями находятся под рукой, а спят вои прямо в кольчугах), курултай имел бы единственный, весьма печальный для наших планов исход. В том смысле, что, убив послов, бек лишил бы всех прочих банального выбора.
Но часовые — два бойца из посменно меняющихся — вовремя заметили мелькающие в ночной тьме тени и услышали бряцание оружия. Разбуженные часовыми, мы успели сделать два залпа из самопалов прежде, чем лучники кочевников засыпали шатер стрелами. Не теряя инициативы, я разрубил дальнюю стенку шатра и повел людей во встречную атаку, ударив навстречу окружившим нас торхам. Поначалу удалось даже успешно прорвать кольцо окружения, но вскоре моя маленькая дружина вновь была обложена со всех сторон. Сбившись в плотную кучу, мы приготовились подороже продать свои жизни, но тут в спину насевшим на нас торхам ударили воины Шагир-багатура, самого сильного сторонника союза с Коргом. А поскольку бек формально нарушил законы курултая, а у Шагир-багатура оказалось раз в десять больше сабель, конфликт разрешился вскоре самым благополучным для моей миссии образом: голову бека насадили на вострый кол и водрузили рядом со ставкой Шагира, а моим воинам передали барсучий жир и мед — обрабатывать раны.
Трое убитых, четверо раненых — вот цена яростной ночной рубки. Но, несмотря на скорбь по погибшим (я ведь лично знаю каждого воина — отец дал мне возможность самому набрать конвой, что я и сделал, лишив стражу двух десятков отличных командиров), приходится признать, что схватка, будоражащая кровь, была пока что единственным светлым пятном на курултае. Ибо все остальное время нашего здесь пребывания — вот уже девятнадцать дней — было исполнено тупого безделья и изматывающего ожидания решения совета торхов.
Отец, конечно, был уверен в удачном исходе моего посольства, иначе просто не послал бы меня в степь, к извечным врагам Рогоры. Да и я нисколько не сомневался в правильности решения мудрого и хитрого вождя — детство давно осталось позади, и сейчас родитель для меня действительно в первую очередь боевой командир, вождь.
Вот только тогда я находился в окружении лучших сотен степной стражи, защищенный стенами Барса — самой сильной крепости Корга. Сейчас же, среди тысяч кочевников, многие из которых имеют кровников среди моего народа (а ведь кто-то наверняка желает непосредственно и моей смерти), после одного фактического нападения и десятков агрессивных выпадов со стороны диких, не признающих никаких авторитетов кочевников, — сейчас же отрицательный исход моей миссии кажется мне наиболее вероятным. Невольно возникает вопрос: а наши головы насадят рядом с головой бека или же ее снимут, а уже наши поднимут на колья рядом с шатром вождей?
Глупости. Голова бека принадлежит Шагиру, так что не соседствовать нам ни при каких раскладах.
— Батыр, покушай. Хаш вкусный, кушай, мужчине нужно много кушать.
Протягивающая мне миску горячей похлебки девушка скромно улыбается и ранит сердце изящной восточной красотой — Лейру с натяжкой можно назвать вторым светлым пятном в нашем унылом прозябании. С натяжкой — потому что тонконогую, гибкую как лоза девушку с роскошными, ниспадающими до поясницы распущенными волосами пожирает глазами каждый мой воин. Это невольно вызывает во мне раздражение, ибо, бросив на нее один-единственный взгляд, я вдруг понял, что эта девушка должна быть только моей.
Это чувства. А разумом я понимаю, что она принадлежит чужому народу, чужой культуре и, возможно, чужому мужчине. Я не вправе обладать ею как муж, поскольку не могу взять в жены простую служанку — ну а кого еще могли послать в шатер к чужакам присматривать за ранеными? Я не вправе взять ее и просто как женщину, потому что, во-первых, это противно всем чувствам, невольно проснувшимся у меня к Лейре. Во-вторых, еще неизвестно, есть ли у нее муж и как вообще к такому поступку отнесутся степняки. Ну и наконец, в-третьих, возьми я девушку, и на нее началась бы настоящая охота со стороны дружины. Мне и так пришлось сделать воинам серьезное внушение (многие уже начали разделять мой пессимистичный настрой насчет результата нашей миссии, что, в свою очередь, толкает на некоторые крамольные мысли, вроде «хорошо бы и бабу напоследок»), но удержать их, не подав личный пример, я просто не смогу. Ибо дружинники, много лет прослужившие в степной страже, привыкли к мысли, что я, командир Барса, сын барона Корга, всего лишь первый среди равных, и не более того. Будь на моем месте отец — и избранные вои ходили бы по струнке, как мыши при злобном коте. Но меня, взрослевшего вместе с ними на границе, делящего в дозоре один кусок хлеба на четверых и укрывающегося на двоих одним плащом, — меня вои видят пусть и старшим товарищем и командиром, но все-таки равным.
— Спасибо, Лейра. Я обязательно поем.
Хаш — жирная и сытная похлебка, очень наваристая и острая, с большим количеством мяса, баранины и конины, и давленым чесноком — о, поначалу мы наворачивали хаш за обе щеки, с удовольствием закусывая его солониной и сухими лепешками. Пришелся по вкусу и кисловатый, терпкий кумыс, тем более что и хаш, и шурпа, и кумыс на кордоне давно известны, их готовят и вольные пашцы, и стражи. Хотя торхи делают вкуснее, что ни говори. Вот только когда ешь одну и ту же чужую еду на протяжении вот уже девятнадцати дней, она встает в горле комом и вызывает точно не густую слюну…
Дум-дум-дум-дум!!![31]
Тяжелый, слаженный удар в десятки огромных барабанов заставил вздрогнуть не только меня. Откинув в стороны миски с похлебкой, вои схватились за сабли.
— Спокойно! Они приняли решение, мы теперь ни на что не повлияем. Приготовьте знамя, проверьте самопалы. Лейра! Останься в шатре. Если твои родичи войдут сюда, держись подальше от раненых. Наши тебя не тронут, а вот свои в горячке боя могут и зацепить. Лешек, Лан! Я правильно понял, что вы дорого продадите свои жизни?
— Да, командир! — нестройным хором ответили более или менее пришедшие в себя раненые братья.
— Так организуйте им встречу погорячее!
Пытаюсь казаться смелым и решительным, а у самого сердце в пятках. Если торхи в итоге решили пойти в набег на Корг, мы живем последние мгновения. А умирать-то страшно!
Бросив прощальный и немного сожалеющий взгляд на Лейру, замечаю в раскосых карих глазах сильную тревогу. Впрочем, девушка и не скрывает своего волнения — закусив идеально ровными зубками полную нижнюю губу цвета спелой черешни, она неотрывно смотрит на меня. «Волнуется?!» — промелькнул в голове неуместный сейчас, но приятный сердцу вопрос. Я отвернулся от девушки и решительно шагнул к выходу из шатра.
— Клином, — негромко командую я оставшимся в строю воям. Отчего-то хочется, чтобы торхи запомнили, как мы встретим свою смерть. Хочется, чтобы с достоинством, с честью — красиво, одним словом, будь костлявая неладна!
Между тем кочевники действительно словно изготавливаются к бою, окружив нас за двести шагов плотным кольцом. Будто нас здесь пара сотен всадников… Ну ничего, даже почетно.
— Сабли и знамя — разом!
В ту же секунду клинки покидают ножны со змеиным свистом, а Гаруг разворачивает мой личный стяг — шитого серебряными нитями барса на черном полотне. Со стороны должно выглядеть красиво…
Ничего, твари, если вы нападете на Корг, о, вам такую встречу устроят в Барсе! Посмотрим, как вы будете стоять под пушками! А уж отец ни за что не успокоится, пока не заберет жизнь всех участников курултая!
— Вперед!!!
Чеканя шаг, также клином начинаем сближаться с торхами. Если умирать, так в атаке, под звон клинков — пусть не чувствуют себя полноправными хозяевами наших жизней! Даже если расстреляют из луков, один залп из самопалов дадим! Оружие у нас ругской выделки, с колесцовыми замками — осечек не будет!
— Если увидите, что поднимают луки, — сабли в ножны, и сразу хватаем вторые самопалы! Стреляем разом!
— Хех, плотно стоят, не промахнешься!
— Дотянусь — зубами рвать буду!
— Бей их, тварей!
— За стражу…
Бывалые бойцы заражаются той же веселой яростью, что и я. Бьюсь об заклад, сейчас тоска неотвратимого конца сменилась предвкушающим ликованием последней схватки. И единственная мысль, что бьется в их головах, у всех одинакова: «Хоть бы добежать, хоть бы успеть в клинки ударить!»
Девяносто шагов.
С нарастающим торжеством понимаю, что мы можем действительно успеть дотянуться до плотных рядов степняков и забрать с них кровавую дань — даром, что ли, каждый из моих бойцов является лучшим рубакой в своей сотне!
Да и шатер случайная стрела уже не заденет, так что, может, Лейра и уцелеет…
— А-а-а-аррр-а-а-а-а!!!
Угрюмо молчавшие до того степняки вдруг разом закричали и завизжали, это крепко ударило по ушам и нервам. Искушение остановиться или, наоборот, броситься вперед было столь велико, что я чуть не скомандовал: «Бегом!» — но в последний момент слова застряли в глотке. Обернувшись, я с радостью отметил, что вои не сбились с шага и двигаются вперед с той же невозмутимой решительностью. Вот и отлично! Не дождутся торхи, не задергаемся!
Сорок шагов.
От кочевников отделяется и выходит навстречу один из знатных багатуров (броня и рукоять сабли в серебряных насечках), мощный и коренастый воин, убеленный благородной сединой. В вожде чувствуется отменный и опытный рубака, которого так просто не возьмешь.
За багатуром следуют десятка три облаченных в отличный кольчужный доспех торхов (редкость для степняков). На зеленом полотне бунчука выткан степной сокол.
Шагир…
— Красиво идете, рогорцы! Уже догадались, что курултай решил принять предложение твоего отца, или всерьез хотите всех нас порубать двумя неполными десятками?!
Старый вождь степняков смеется над нами, но у меня в душе никакой обиды: сознание захлестнула столь сильная волна пьянящего ликования, что места каким-либо иным эмоциям просто не осталось.
Я справился с заданием отца! Степняки пойдут с нами, удара в спину не последует!
— Мы заключаем с Когордом союз и идем через Каменный предел вместе с вами, — уже более серьезно продолжил Шагир. — Я выбран военным вождем объединенной орды! — Глаза вождя весело и яростно блеснули. — Сорок сотен лучших воинов Великого ковыля будут служить тебе, сын Когорда!
— Всего четыре тысячи? — невозмутимо и чуточку разочарованно спросил я.
— Радуйся, молодой сайгак, что вас не порубали на шурпу. Ты должен мне жизнь, — тихо, но внушительно бросил багатур и уже более громко продолжил: — Сегодня великий день! Шерха-рахан[32] и рейха-архан заключили великий союз и будут бить слабаков лехов! — Шагир внимательно и изучающе посмотрел на меня. — И этот союз нужно скрепить кровью!
Неожиданно я почувствовал прикосновение чьих-то нежных пальцев к своей руке.
— Моя дочь Лейра, целительница из рода Шагира! Узнала ли ты архан-батыра, сына Когорда-багатура?
Неизвестно как оказавшаяся здесь девушка подарила мне ласковую улыбку.
— Да, отец! Батыр смел и честен!
— Тогда готова ли ты взять его в мужья?
Еще раз улыбнувшись, чуть насмешливо, но счастливо, Лейра ответила:
— Да, я готова взять в мужья батыра Торога, сына Когорда-багатура!
— А ты, славный батыр, берешь ли в жены Лейру, слив воедино кровь наших родов?
Глаза степняка метнули молнии, одновременно предупреждая и угрожая. Но я ответил честно, ничуть не лукавя, без всякого сердечного сопротивления:
— Да, Шагир-багатур, я беру в жены Лейру-целительницу!
Палящее не по-осеннему солнце вкупе с роем гнуса, вьющегося над головой, делают мою дорогу еще более невыносимой. Еще более — потому что груз вины и позора, что лег на мои плечи, и без того вывернул душу наизнанку, придавив тело к самому седлу. Может быть, я должен даже благодарить те тысячи мошек, что окружили мою голову и изводят противным, тонким жужжанием и укусами. Уверен, что, если бы не мошки, я бы целиком провалился в себя, растворился в чувстве вины, разъедающем душу. А так хоть изредка возвращаюсь в реальный мир…
Чуть впереди показался древний степной курган с не менее древней каменной бабой на его вершине. Говорят, в Великом ковыле таких скульптур много и оставили их народы, ныне неизвестные, — те, кто кочевал здесь задолго до торхов. При виде изваяния меня аж передернуло — вновь нахлынули дурные воспоминания, слишком прочно связанные с точной копией каменной скульптуры.
Всего я пробыл в степной страже чуть более двух месяцев, из которых неделю провел в пути к месту будущей службы — крепости Орлице. Не сказать, что все проходило гладко, но именно благодаря вербовке я без всяких осложнений покинул Лецек, остался в Рогоре и, думается мне, сбил преследователей с толку.
Как оказалось, я был не единственным, кто бежал от проблем во внешнем мире. Поговорка, оброненная как-то Иругом, — из стражи выдачи нет, — на деле обернулась не красивыми, но пустыми словами, а реально действующим законом, утвержденным Когордом. Барон таким образом частично решил проблему с разбоем в лене, дав второй шанс всем желающим (те, кто не пожелал им воспользоваться, вскоре жестоко поплатились под ударами сабель или на дыбе с последующей виселицей), и одновременно обеспечил стабильную подпитку степной стражи новобранцами, не боящимися крови и умеющими держать в руках оружие. Для некоторых людей это не просто второй шанс, а новая жизнь — после окончания службы стражи из числа пришедших со стороны получают землю. Пусть самую неблагополучную в плане набегов степняков, но плодородную землю, на которой становятся вольными пашцами.
Вербовка в лене началась сравнительно недавно, перед самым моим прибытием в Корг. Для раскаявшихся душегубцев до того действовали два стационарных вербовочных пункта. Причем если свои тати на земле баронства довольно быстро перевелись, то «добровольцы» из других областей Рогоры продолжают исправно рекрутироваться. Их не так и много, но зато приходят в стражу подобные люди постоянно.
— Слышь, красавчик, а на что тебе два самопала, скажи на милость? В бою со степняками ты, значит, сможешь дважды себе жизнь спасти, а мы ни разу? Десятник как сказал: надо делиться. Так вот и поделись с честными людьми!
«Честные люди» представлены крепко спаянной ватагой из пяти бывших душегубцев — мне эта публика давно известна. И если ранее вербовочные пункты в основном и работали с подобным контингентом, то сейчас, при свободном найме по всему баронству, бывшие ватажники затесались среди романтичных юнцов и надорвавшихся пахать на бесплодных каменистых землях трудягах. Проблема последних заключается в том, что они не знакомы друг с другом, не знают друг друга и не могут выступить единым фронтом против спаянной ватаги.
«Бывшие» тати особо не наглеют, десятники стараются держать порядок среди новобранцев и не дозволяют откровенного беспредела. И все же как-то само собой получается, что лучшие вещи, принадлежащие другим новобранцам, оказываются «подарены» ватажникам, едят они вроде бы из общего котла, но достаются им самые вкусные и аппетитные куски, ну и так далее. Сутки назад один из особо ретивых молодых юнцов, что имел конфликт с самим Глыбой — молчаливым и внешне спокойным главарем татей, — был обнаружен утром с колотой раной в районе сердца. У бездыханного трупа подробностей не узнаешь, те, кто спал рядом, «ничего не видели». Ну конечно, шуганули пахарей, нет у них еще воинского мужества… Десятники же не смогли остановить движение отряда и устроить дотошное расследование. Формально мальчишка еще не был бойцом стражи — в противном случае командиры бы землю носом рыли, невзирая на обстоятельства. Тем не менее ватагу десятники держат под четким присмотром и, вполне возможно, ждут удобного случая прижать этих уродов.
И вот случай подвернулся — видимо, не прочувствовали ситуацию ватажники (или я ее неверно оценил). Шустрила — такая у молодого подвижного парня кличка — начал приставать ко мне вроде бы и с нормальным, в порядке вещей вопросом. Но ведет себя при этом настолько вызывающе и хамски, что рука так и чешется схватиться за рукоять сабли. Однако как только я отвечу наглецу грубостью, ко мне прицепится оставшаяся шайка…
— Десятник Разог!
Шустрила словно бы не услышал моего обращения к старшему бойцу. Но дружинник, напряженно следящий за очередной выходкой ватажников, ответил сразу, с напускной, впрочем, ленцой:
— Слушаю, новобранец.
— Господин десятник, я видел у вас учебные сабли. Разрешите воспользоваться вашим тренировочным оружием? Тут у моих товарищей по отряду возникло сомнение, что они не выстоят в бою с торхами без самопалов. Просят помощи.
Опытный боец усмехнулся краешком рта:
— Готов преподать урок?
— Конечно. Желательно хотя бы с двумя товарищами разом.
— Учебных сабель всего две.
— Тогда я прошу дать товарищам боевое оружие и условиться, что, если они выиграют у меня, оба самопала становятся их добычей.
Лица у Шустрилы и дружинника удивленно вытянулись.
— Ты с ума сошел?!
Рывком встав и подойдя к Разогу, тихо прошу:
— Десятник, молю вас, согласитесь. Руки чешутся разделаться с этим рваньем. Поверьте, я знаю, что делаю, только дайте добро…
Я действительно уверен в своем выборе: среди ватажников редко попадаются стоящие рубаки. За какой конец сабли браться, знают, но предпочитают-то бить из-за угла и несколько иным оружием: кастетом, ножом, дрекольем… И, чтобы наверняка, выбирают в качестве жертвы самых слабых, неспособных дать сдачи. Негде им было оттачивать навыки фехтования, просто негде…
— Ну что, Шустрик, сейчас посмотрим, каков ты… Глыба, поможешь своему товарищу? Или вы только ножиками спящих резать можете?
Глыба лишь холодно усмехнулся, хотя в глазах застыл лед. И голос его не сулит мне ничего хорошего, хотя отвечает главарь спокойно:
— Почему бы и не попробовать? Раззудись плечо, разойдись рука… Клинок-то дайте.
И только увидев, как принимает стойку старший ватажник — мягко и пружинисто присев на ногах, легко отведя за спину левую руку, — я понял, что, возможно, не рассчитал свои силы. Шустрик оправдал мои ожидания, взяв оружие хоть и правильно, но без должной сноровки. Однако Глыба… Впрочем, переигрывать поздно.
— Начали!
Атакую первым, стремясь одним ударом выбить из игры самого слабого. Но если Шустрик застыл на месте, разинув рот и точно не успевая поднять клинок для защиты, то Глыба или почувствовал мой удар, или (что скорее всего) угадал. Сталь учебного клинка с металлическим лязгом схлестнулась со сталью боевой…
Удар! Парирование — удар, парирование — удар! Клинки сшибаются вновь и вновь, и пока я неплохо отражаю атаки Глыбы и Шустрика. Пытаюсь маневрировать, обойти противников приставным шагом так, чтобы передо мной находился только один тать, а именно Шустрик — выведя из схватки самого слабого, я без помех потягаюсь с сильным. Но разбойничий атаман угадывает мои действия, успевая заслонить собой «шестерку», и сталь моего клинка всякий раз встречает вражеский клинок. Глыба переходит в контратаку, заставляет меня пятиться, и тут же Шустрик выпрыгивает из-за его спины и пусть неумело, но бросается вперед, отвлекая от более опасного противника. Так и пропустить недолго… Но все же пока я успеваю уклоняться от атак, рву дистанцию…
Удар, парирование, удар! Приставной шаг влево, а не вправо — и вместо того, чтобы встать против одного противника, я оказываюсь примерно посередине между ними. Рывок к Шустрику — заводила вскидывает саблю, отражая намеченный удар, Глыба вновь бросается ко мне, точнее, на меня…
На этот раз он бы успел. Не защитить Шустрика, а самому хорошенько рубануть, с оттягом, пока я, атакуя, открылся. Только вот жертва оказалась чуть хитрее…
Прыжок на колени, удар сабли от себя снизу вверх — и тупой, но тяжелый учебный клинок сечет по внутренней части правой руки Глыбы. Завопив от боли, ватажник выпускает саблю.
С оттягом рублю ровно посередине бедра противника, обездвижив атамана. Рывком встаю, встречаю удар налетевшего Шустрика сталью — и, крутанув кисть, бью изнутри под елмань противника — сабля врага вонзается острием в землю. Ватажник не успевает отпрянуть — резко шагнув вперед, со всей силы рублю под кадык. Плоть не выдерживает встречи с тяжелой, пусть и тупой сталью — Шустрик валится наземь, отчаянно пытаясь вдохнуть наполовину разваленным, наполовину раздавленным горлом.
Глыба застыл с раскрытым ртом — атаман не ожидал, что я начну убивать (что ж, зря: в последнее время я стал относиться к смерти менее трепетно, особенно когда речь идет о врагах). Он успел броситься к выроненному клинку, отчаянно припадая на правую… И елмань учебной сабли обрушилась под основание черепа противника — там, где он сходится с шеей. Глыба даже не успел вскрикнуть, просто неестественно прогнулся в спине с вывернутой назад головой. Жутковатое зрелище…
— Стоп схватка!
Не знаю, чего там ожидал Разог, но сейчас он смотрит на меня с еле сдерживаемым гневом. А чего ты хотел, десятник, когда я на полном серьезе давал им возможность убить себя? И ты лично это утвердил?!
Уцелевшие ватажники долго еще угрожали мне, но без лидера и заводилы с подвешенным языком их команда как-то потускнела. Вокруг меня же довольно быстро сплотились самые инициативные новобранцы, с которыми мы уже вполне нормально тренировались до самой Орлицы.
Крепость, расположенная на высоком кургане, заметна уже за несколько верст. А простор, открывающийся с донжона, самой высокой башни цитадели, позволяет обозревать пространство не на несколько, а на десятки верст! Крепкие стены и мощные башни Орлицы действительно вызывают уважение — это вам не Лецек с тонким острогом, здесь настоящая твердыня!
Впрочем, во всем внешнем виде Орлицы не хватает какой-то утонченности, что ли, — не соответствуют ее основательные, массивные, но не очень высокие укрепления парящей в небе птице. Скорее какой-то медведь…
Несмотря на то что в Орлице служит немало бывших ватажников, возмущение моих невольных спутников осталось без ответа. Нет и не было в степной страже каких-либо внутренних законов, закончиков или чего еще, кроме как воинских правил и духа боевого братства. Именно эту мысль нам и вдалбливали с самого начала тренировок.
В среднем бойцов стражи готовят около года. Первые шесть месяцев новобранцы постигают искусство владения саблей, стрельбы из лука стоя и из седла, часами учатся ездить верхом и ухаживать за своими лошадьми. Затем наступает время, когда новобранец проходит службу попеременно то в «регулярном» гарнизоне крепости, то в острогах по кордону, и все это время совершенствует свое ремесло. И лишь год спустя вчерашний пахарь становится полноценным стражем, что регулярно выходит в степь.
Однако помимо сабли, лука и самопала (я очень удивился многочисленности ручных огнестрелов, а чуть погодя узнал, что в крепости хватает и нормальных длинноствольных, принятых на вооружение «регулярного» гарнизона) стражам также служит такое оружие, как пика, боевой бич и топор, а многие помимо имеют булавы, или кистени, или шестоперы.
Опытные стражи творят с боевым бичом подлинные чудеса, умудряясь ловким броском обвить тугой веревкой саблю или пику и вырвать ее из руки. Или же, к примеру, обхватить ноги стоящего пешца и рывком его опрокинуть. При этом металлический «хвост» бича может рубить не хуже клинка.
Удивил меня и топор — хотя, казалось бы, инерционное оружие крестьян. Ну ладно, в старину боевой топор был весьма популярен, но сейчас… Однако все мое пренебрежение мигом улетучилось, как только я увидел, как опытные бойцы с десятка шагов метают топоры с такой силой, что, вонзившись, они заставляют ходуном ходить надежно вкопанные столбы-мишени. Кроме того, в ближнем бою обладающий должной сноровкой воин наносит довольно хитрые и мощные рубящие удары, притом что защититься с саблей от них очень непросто. Наконец, благодаря тонким клевцам с обратной стороны топорища это оружие довольно опасно и для закованных в броню бойцов, таких как кирасир, рейтар, крылатых гусар, панцирных мечников…
Владение короткой кавалерийской пикой, скорее уж недлинным копьем, включает в себя два аспекта — верховой и пеший. Верхом да на хорошей скорости страж должен сильно и точно поразить выбранную цель — на скаку продеть острие в подвешенное кольцо или с силой вонзить пику в круг, нарисованный мелом на широких плетеных мишенях. Рыцарство какое-то, право слово… Вот только в отличие от топора я даже и не думал принижать возможности кавалерийской пики в бою. Именно благодаря ей удар крылатых гусар Бергарского решил исход Бороцкой битвы — гусары не только протаранили плотные шеренги пикинеров, но и опрокинули брошенный против них резерв — лучших фряжских кирасир.
Однако и спешенный страж обязан отменно владеть кавалерийской пикой. И владеют ведь… Мы разбивались на пары, дрались пешими — сабля против копья. С новобранцами я довольно сносно справлялся клинком, сбивая в сторону или вниз направленное в грудь острие и, сократив дистанцию, обрушивая (обозначая) сабельный удар на оппонента. Удавалось даже просто уклониться от выпада копьеносца и обозначить встречный укол сабли с шагом вперед.
Но все это работало только против новобранцев. У опытных бойцов-стражей пика в руках оживает, словно змея — именно ее стремительную атаку напоминают короткие и чрезвычайно быстрые уколы. Мне удавалось парировать часть из них, но противники великолепно чувствовали дистанцию и не давали сблизиться, атакуя вновь и вновь, даже если пятились. Причем короткие удары были, как правило, разведкой — за ними всегда следовал один быстрый и точный длинный выпад, который я практически никогда отбить не успевал. А пару раз стражи просто обезоруживали меня, закрутив пикой мой клинок так, что он невольно вылетал из рук.
Еще много чего удивительного было в подготовке стражей. Особенности в умении править и владеть конем, различные хитрости — как, например, прикинуться, что выстрел огнестрела или стрела поразили тебя, как бы завалиться на бок, скрывшись за корпусом коня, но потом вдруг распрямиться и обрушить на стрелявшего противника сабельный удар, как только продолживший свой бег конь поравняется с врагом. Или лучшие из рубак показывали на спор занятный фокус: несколько лучников начинали метать стрелы (без стальных наконечников) по одному бойцу. А последний, взяв в каждую руку по сабле, закручивал вокруг себя настоящий стальной вихрь, сквозь который ни одна стрела так и не прорвалась…
Но все это было понятно и интересно. Однако присутствовали и странности, много странностей, ставших в том числе причиной моего пожизненного позора…
Недовольно дернув щекой, я тут же скривился от боли: глубокий рубец на левой половине лица, кое-как схваченный нитями старой знахаркой, по-прежнему отзывается острой болью при малейшем движении мышц. Ну и ладно, лишь бы не началось огневицы…
Первая странность заключалась в том, что незадолго до моего прибытия в Орлицу в крепости начали ковать и стругать длинные пехотные пики, которые так любит фряжская пехота. Странность же заключается в том, что пехотные пики в первую очередь предназначены сдерживать удар закованной в броню конницы, которой у торхов давно уже нет. Между тем из прошедших годичную подготовку стражей набрали две сотни воинов, которых уже при мне учили правильно маршировать, держать шеренгу, совершать сложные маневры строем — полный разворот или резкий поворот. И конечно, их учили делать все это с пиками. Бойцы тренировались с силой поражать мишени копьем — и атаковать синхронно, первыми тремя-четырьмя шеренгами сотни.
Помимо этого, была набрана стрелецкая сотня из бойцов с огнестрелами, их также обучали маршировать. Кроме того, и пикинеров, и стрельцов учили попеременно проходить сквозь строй друг друга. Точнее, даже пробегать: одни оперативно делают в шеренгах довольно широкие проходы, другие, сбившись в плотную колонну, должны бегом миновать строй товарищей и выстроиться перед ними. Самым сложным маневром было одновременное движение румскими колоннами внутри обоих строев — прием явно скопировали у древних румских легионеров, но и его и пикинеры и стрельцы освоили.
Да-да, они его освоили — маневр, делающий честь лучшим фряжским наемникам. Ведь иными словами, стрельцы теперь могут быстро пройти сквозь строй пикинеров, построиться перед ними, дать один-два залпа и тут же с хорошей скоростью отступить за лес пик, в то время как пикинеры оперативно и четко выстраиваются перед застрельщиками, закрывая их от удара врага.
И что настораживает во всем этом: стражи даже не скрывают (а собственно, перед кем?), что все три сотни бойцов в скором времени покинут крепость. И явно не для похода в степь — там обученной на фряжский манер пехоте просто нечего делать… А самое интригующее — с ними же собирались выступить лучшие наездники, числом две сотни, и я с ужасом отметил, что у каждого всадника к седлам приторочены самопалы! Это же сто процентов превышение всех мыслимых и немыслимых норм вооружения огнестрельным оружием в Рогоре! И ведь я видел, что и эти бойцы готовились, да еще как! Они маневрировали за крепостью, добиваясь идеально ровных шеренг, имитируя рейтарскую атаку — разом выхватывая самопалы, делая секундную паузу на выстрел, бросая их в кобуру и выхватывая вторые самопалы, а после оголяя сабли и переходя на стремительный галоп. Или, сбившись в плотный клин, атаковали с опущенными пиками… Всадники разучивали еще множество приемов конного боя — расходясь широкой лавой, а после в считаные секунды сбивая строй; атакуя строем — и тут же разделяясь в стороны на две равные колонны; разворачиваясь на месте, скакать назад — и тут же в стороны, и тут же разворот лицом…
Все эти приготовления наталкивали меня на самые нехорошие подозрения, которые подкреплялись и тем фактом, что ранее степная стража не направляла вербовщиков в лен (теперь же было нанято не менее двух сотен новобранцев) и резервистов не собирали по округе в столь значительном количестве (было мобилизовано три сотни отслуживших свое стражей). Таким образом, из постоянного гарнизона крепости и застав, за ней закрепленных, осталась лишь жалкая сотня воинов. Пять сотен отлично вооруженных и обученных воинов с минуты на минуту ждали отправки… Куда?!
Так что привычного года на подготовку (скорее все же полгода) у новобранцев на этот раз не было. Лучших из нас, показавших хотя бы удовлетворительные результаты во владении саблей, конем и луком, уже через месяц начали выдергивать в патрулирующие степь десятки, что ранее казалось просто немыслимым.
Нет, конечно, в такой десяток входили, как правило, один-два ветерана, пара новичков и еще шестеро бойцов-резервистов, так что в итоге патруль получался довольно крепким. Тем более что уже служившие бойцы быстро вспоминали былые навыки и набирали форму, правда, многие из них откровенно скучали по семьям. Однако осенняя жатва закончилась, и основные запасы еды на зиму подготовлены, так что если повод для тоски у резервистов и был, то повод болеть сердцем вроде бы отсутствовал — с голодухи не помрут, а для отражения торхов бойцы и были призваны на кордон.
Не избежал назначения в конные разъезды и я — надо думать, один из самых подготовленных новобранцев.
К слову, степняки давно уже не беспокоили стражу, в крепости ходил стойкий слух, что это как-то связано с посольством Торога, сына барона Корга, в степь. Кто-то понемногу начал расслабляться, и постепенно в поступках и действиях стражей проявилась некоторая беспечность — вторая косвенная причина моего позора…
Не зря торхи называют свои земли Великий ковыль. Ибо куда ни бросишь взгляд, до самого горизонта расстилается бескрайнее море дрожащего на ветру ковыля. Как же не хватает здесь привычных взгляду рощиц, перелесков, дубрав…
На этот раз разъезд углубился в степь верст на десять. Погода стоит еще по-летнему теплая, даже жаркая, и только вечером приходит долгожданная прохлада, несущая в себе соблазнительные запахи степных трав. Но темнеет уже по-осеннему быстро, и, поразмыслив, десятник Сварг решил остановиться на ночевку у подножия очередного кургана, увенчанного каменной бабой, — с него открывается отличный вид на окружающие ковыли.
Свои сомнения насчет того, что торхи также понимают перспективность кургана как наблюдательного пункта и что ночью даже при самой яркой луне не всегда разглядишь скрытно подступающего противника, я оставил при себе — не стоит вчерашнему новобранцу учить ветеранов стражи. Они-то в любом случае опытнее и врага лучше знают…
Первая очередь дежурить на холме выпала мне. Не споря, я закончил ужин (ячневая каша с салом и сухарями вприкуску) и быстро взобрался на курган, прихватив оба самопала и саблю. Дежурить так дежурить, не впервой.
Поначалу я честно стоял рядом с каменной скульптурой, до рези в глазах вглядываясь в степь. Но в этот раз ночь вступила в свои права раньше обычного — к концу дня небо затянули облака, и абсолютно черная в ночном мраке туча заслонила наполовину показавшуюся луну. Вглядываться стало бесполезно, а там уже и мои соратники улеглись с обратной стороны кургана, в крохотной ложбинке. Демонстрировать служебное рвение не для кого, и я позволил себе присесть, удобно откинувшись на камень.
Сейчас я уже не могу вспомнить, в какой момент сознание соскользнуло в пучину беспамятства. Заснуть в дозоре — одно из самых тяжких преступлений стражей, за которое провинившегося или изгоняют из крепости, или казнят — наравне с мародерами, убийцами и насильниками. Что стало причиной? Отчасти беспечность, отчасти самонадеянность. Я должен был определять время по луне — ее пути по небосводу, но в ту ночь луны не было видно, и я пытался определиться по собственным ощущениям, так называемым внутренним часам.
Наверное, сказался и первый, тяжелый день дозора, проведенный в седле, и то, что я дежурил также и предыдущей ночью на заставе. Смена погоды на пасмурную, дождливую… Короче, попеременно раздумывая о странностях, происходящих в страже (точнее, об откровенно пугающих меня приготовлениях ее к войне, и явно не с торхами), а после мечтая о возлюбленной Энтаре, я самым глупым образом заснул…
Мне снилась любимая и недосягаемая девушка, мне снились ее руки, ее поцелуи…
— Аджей, любимый, проснись… Аджей, проснись… Да проснись же!
Нехотя я раскрыл глаза — и сердце на мгновение остановилось: надо мной взвилась по-восточному кривая сабля. В последнюю секунду я рывком сместился влево, одновременно вскинув руку с зажатым в ней заряженным самопалом (спал с ним), и потянул за спуск.
Выстрел сотряс ночную тишину словно раскат грома. Тут же с места стоянки отряда послышались дикие, яростные крики кочевников, удивленные возгласы стражей, прерывавшиеся воплями боли. Ударил недружный залп самопалов.
Позже я с диким стыдом и болью осознал, что именно из-за моей оплошности в первые же секунды боя погибло трое товарищей — их пронзили стрелы. Только благодаря моему предательскому сну десяток взяли в кинжалы… Но в те мгновения, когда только началась схватка, я об этом не думал — я вообще ни о чем не думал: кровь кипела в жилах, зрение и слух обострились до предела. Я сражался, как застигнутый врасплох зверь, дико и яростно. В те мгновения вся моя жизнь заключалась в нескольких секундах отчаянной пляски клинков…
Вырванная из ножен сабля встретила рубящий сверху удар вражеского клинка. С силой оттолкнувшись с полусогнутых ног, левой выхватываю второй самопал и с силой бью рукоятью в висок торха. Кочевник оседает — тут же стреляю во вскинувшего лук противника, остановившегося от меня всего в пяти шагах.
Еще один враг с ревом бросается вперед и рубит саблей снизу, по ногам. Не уловив, а скорее почувствовав удар, прыгаю спиной к каменной бабе — единственному возможному прикрытию с тыла. Кочевник бросается вперед, рубит наотмашь — до упора вжавшись в холодный камень, пропускаю вражеский клинок перед собой. Удар вдогонку под елмань чуть ли не выбивает саблю из рук торха, провернув кисть, на втором взмахе рублю противнику незащищенное горло.
Кажется, все мои враги закончились. Но, судя по яростным воплям, доносящимся из ложбинки, и лязгу скрещивающихся клинков, схватка в самом разгаре, и для отряда еще ничего не решено.
Подавив порыв перезарядить самопалы (слишком долго), молча бросаюсь вниз.
Продержитесь еще хоть чуть-чуть!!!
Я бегу по склону кургана как никогда в жизни, когда возможно — прыгаю вперед что есть сил. Всего несколько секунд стремительного спуска, и я оказываюсь сзади обступивших моих соратников торхов.
Если бы кто-то из них обернулся, схватка могла бы завершиться иначе. Но, увлеченные пляской клинков, они пропустили мою атаку.
Удар сабли под шею держащегося сзади крупного кочевника — и тут же рублю сверху вниз вскинувшего лук торха, начавшего разворот в мою сторону. Клинок надвое развалил как древко лука, так и череп противника.
Оставшиеся кочевники замечают опасность. Нырнув под удар сабли, направленный в голову, что есть силы рублю живот атаковавшего торха. Еще шаг, и я врываюсь в круг уцелевших стражей.
Их осталось трое против восьми — а в начале схватки дозор атаковало шестнадцать торхов, не считая напавших на меня кочевников. Залп из самопалов забрал жизни четверых нападавших, столько же стражи успели срубить, потеряв трех человек. Встав спиной к спине, уцелевшие бойцы еще какое-то время продержались, прежде чем к месту основной схватки подоспел я. Но мой удар с тыла резко изменил баланс сил — нас стало четверо против пятерых, и мы атаковали.
Хрипло дыша, Сварг перевязывает Корда, своего товарища из числа регулярных бойцов крепости. Десятник довольно умело накладывает холстину на разрубленную ключицу товарища, чувствуется изрядная сноровка, кровь уже практически остановилась. Я же стою как истукан рядом, лишь приложив чистую тряпицу к разрубленной щеке: последний мой противник рубился отчаянно и умело и сумел обезоружить меня крепким ударом в основание сабли — клинок словно живой вылетел из руки. От следующего удара, направленного в голову, я успел все же отпрянуть, и острие елмани лишь краешком зацепило голову. А через секунду схватка закончилась ударом Сварга — десятник зашел сзади и лихим ударом срубил голову моему противнику.
Теперь же я безмолвно жду решения командира, ибо дозор фактически перестал существовать из-за моего разгильдяйства.
— Вот что, парень… — Сварг говорит неторопливо, скорее устало, без особой жесткости. — Поможешь мне довезти Корда до заставы и вали на все четыре стороны. В страже тебе места нет, — десятник наконец-то распрямился и строго посмотрел мне в глаза, — и пройди ты положенный год подготовки, а не месяц, я бы тебя здесь и положил. Не мни себя величайшим рубакой — справился бы, не сомневайся.
Но, во-первых, без твоей помощи я могу и не дотянуть Корда до заставы, а во-вторых, кое-чем я тебе все-таки обязан, хотя, сдается мне, свой долг я уже отдал. — Сварг указал на мою щеку. — В любом случае, ты срубил шестерых торхов и двоих застрелил, для новичка совсем неплохо. Случись все не по твоей вине, в Орлицу вернулся бы героем.
Теперь все в прошлом — и мое обучение, и жизнь в Орлице, и мой позор. Хотя нет, конечно, позор-то лег не на лехского барона Аджея, а на Рута из Керии — лена, примыкающего к Каменному пределу и Львиным Вратам. Но дело даже не в позоре, а в человеческих жизнях — в отцах, мужьях, сыновьях, чьи любимые никогда уже не услышат их голоса, не почувствуют их тепла, не узнают их любви… И все по моей вине. Проклятье! Так и с ума сойти недолго!
Но все же есть кое-что, что держит мое сознание на плаву. А именно приготовления стражи к войне. Да что там: надо быть глупцом, чтобы не понимать, что Когорд готовится к восстанию. Именно поэтому для него так важен был брачный союз с Лагранами, самым сильным и непокорным родом Рогоры. Получается, мой поступок не опозорил звания советника, а только послужил Республике!
Теперь же я должен передать всю информацию новому советнику Когорда, а если он еще не назначен — любому из советников соседей Корга. Кроме того, в деревне, где я купил еды и где меня чуток подлатали, я напал на след большого обоза, следующего из самого Барса. Раньше таких обозов из стражи в Лецек не ходило, что странно само по себе…
Также, по слухам, ходящим среди вольных пашцев, Торог наконец-то вернулся с посольством и добился успеха — иначе из степи прислали бы лишь голову наследника. А вот чего он добился на дипломатическом поприще?! Селяне уверены, что Когорд через сына заключил мир с кочевниками, и про готовящееся восстание — если я все-таки прав, а не сошел с ума от подозрительности, — никто из них ничего не знает. Но сдается мне, что заключить мир с кочевниками — это из области сказок. А вот военный союз…
В пути я провел двенадцать дней. Как оказалось, обоз, а точнее, обозы — их было несколько — направлялись не в Лецек, а в Скард, минуя столицу баронства по широкой дуге. Не стал терять время и я, тем более что, по весьма устойчивым слухам, барон собрал всю дружину и также направился с семьей в гости к соседям. А по южным дорогам, говорят, маршируют колонны пикинеров и стрельцов в сопровождении стройных эскадронов стражей. «И явно это неспроста», — весьма прозорливо замечал практически каждый встреченный мною обыватель, у кого я интересовался последними новостями.
Что поделать, слухи часто опережают события. И потому приходится спешить изо всех сил, практически не отдыхая в дороге. Подкрепляюсь я только в харчевнях, не желая терять время на долгую стоянку с приготовлением пищи и ночлега. Сплю максимум по четыре часа, все остальное время провожу в седле, благо Сварг поделился напоследок двумя заводными конями из взятых у торхов трофеев.
И только на земле Скарда я наконец-то догнал свой обоз…
Однако вскоре выяснилось, что караван, следующий аж от самого Барса (а параллельными дорогами и следом двигаются также обозы из Орлицы, Овчары, Степного Волка), направляется к Львиным Вратам. А вот барон Когорд встал лагерем на развалинах древней столицы Рогоры, Белой Кии, уничтоженной еще при нашествии великих торхов — тогда это были лучшие в мире всадники, имеющие свою артиллерию, мощнейшую тяжелую кавалерию, спаянные железной дисциплиной и волей ханов из рода Чигиза, царя царей, они не знали поражений. Впрочем, сегодня на месте одного из самых древних городов, что помнил еще родство рогоров, ругов и лехов, остались лишь земляные курганы. Кто-то по ошибке считает их могилами кочевников, но он по невежеству своему ошибается, поскольку земля здесь покрыла собой уцелевшие фундаменты древних каменных зданий. В былинной столице уцелело лишь одно строение — врата из оплавившегося белого известняка, отчего-то оказавшиеся крепче огня, ядер катапульт и требушетов[33].
Кстати, как ни странно, Белой древняя Кия стала как раз после своей гибели — именно по цвету уцелевших врат она получила свое имя. Высокие, десятка в четыре локтей толщиной, с четырьмя каменными башнями по бокам, они и сейчас вызывают почтение перед искусством зодчих седой старины.
Но в древнюю столицу прибыл не только барон Корг, а все двенадцать властителей ленов во главе личных дружин. В итоге на развалинах Кии встали лагерем две с половиной тысячи всадников — по местным меркам значительная сила.
И повод для тревоги. Подобные сборы на руинах древней столицы есть одна из самых старых и незыблемых традиций Рогоры. Все владетели собираются разом, чтобы принять какое-либо значимое, скорее даже судьбоносное решение. В последний раз нечто подобное сумел реализовать Эрик Лагран по прозвищу Мясник… Впрочем, сегодня предлог для общего сбора весьма, казалось бы, благовидный: по слухам, барон Корг получил важную информацию о курултае степняков и его решении, местные уверены, что степняки планируют пойти в поход на Рогору большими силами. Оттого Когорд и собрал всех баронов и старших ленников-графов — вместе будет легче противостоять кочевникам.
Действительно, благозвучный предлог. И я допускаю мысль, что это и есть правда и все приготовления и маневры стражи подчиняются хитрому плану, служащему отражению степняков. Но все-таки я должен поговорить с кем-то из советников…
Засветло я не таясь вошел в лагерь. Шанс, что меня сумеют опознать, весьма невелик, ныне я в обычной для степной стражи одежде — холщовой рубахе и шароварах, а на ногах потертые сапоги. Волосы на голове сбриты, за исключением короткого чуба-оселедца, подбородок выскоблен до синевы, верхнюю губу обрамляют специально отпущенные усы — пока, правда, еще не совсем длинные, не успели как следует отрасти. Одним словом, страж с кордона. Образ довершает едва начавший заживать на щеке рубец. Неудивительно, что в наводненном воинами лагере меня принимают за гонца и не задают лишних вопросов.
Вот только как найти хоть кого-то из советников?! Может, я излишне накручиваю, но, как мне кажется, гонец стражи, разыскивающий даже не конкретного советника, а одного из них, вызовет подозрения…
Следуя по лагерю и ведя в поводу одного лишь Аруга, я до боли в глазах приглядываюсь к реющим над шатрами вымпелами. На каком-то из них должен быть изображен герб лехского рода советников — я уверен, что сразу узнаю любой из них, благо в геральдике дворян, назначенных в Рогору, разбираюсь отлично.
— Страж, где ты взял этого коня?!
Звонкий женский голос, исполненный искреннего негодования, заставляет меня замереть. Я из тысячи узнаю этот голос… Сердце пускается вскачь, стройные логические размышления мгновенно рушатся, образуя в голове лишь хаос обломков, а ноги сами по себе разворачивают тело к Энтаре.
— Он принадлежит мне по праву исконного владельца, госпожа.
В первую секунду на прекрасном лице возлюбленной (как же сильно бьется сердце!) написано удивление вперемешку с возмущением, но уже мгновение спустя их сменяет узнавание.
— Ты?!
И вот тут-то я не смог сдержать порыва души и подчинить свои поступки одному лишь голосу разума. Ибо я мог сказать нечто иное и иначе, что-то, что могло оттолкнуть девушку и подарить мне время исполнить свой долг. Но вместо этого, инстинктивно добавив в голос хрипотцы, я вымолвил:
— Не ожидала встретить меня здесь?
Лицо девушки на секунду озарилось вспышкой такой искренней и счастливой радости, что я окончательно потерял над собой всякий контроль. Между тем Энтара тихонечко, с явно различимым волнением и надеждой спросила:
— Ты вернулся за мной?
Ну кто же в такой ситуации будет что-либо отрицать?
Мы укрылись в неброском шатре одной из служанок баронессы — из тех, кто гарантированно проводит ночь не в своей постели, а в интимном уединении с кем-либо из молодых дружинников. Аруга девушка лично отвела в стойло собственных скакунов, да и вряд ли кто-то из людей Когорда запомнил именно моего коня — ведь никого из них я не спасал верхом на верном жеребце от понесшего зверя!
То, что я подошел к шатру служанки, никого из болтавшихся рядом воинов не смутило — а почему бы и нет? Может, я, к примеру, жених. Вполне возможно, что молодые бойцы личной гвардии Когорда так и подумали, судя по паре брошенных на меня сочувственных взглядов. Нырнул в шатер я вроде бы как незаметно…
Судя по всему, тот факт, что баронесса пришла к своей служанке, также никого не смутил — мало ли для чего понадобилась блудливая девка молодой госпоже? И вряд ли кто-то из случайных свидетелей догадывался, что в шатре мужчина.
Стоило лишь Энтаре опустить за собой полог, как я, ведомый каким-то насквозь звериным инстинктом, схватил не привыкшую еще к темноте девушку за талию и с силой привлек к себе. Она попыталась упереться узкими ладошками мне в грудь, а вот произнести ничего не успела — мои губы впились в ее уста жарким поцелуем.
Я слишком долго мечтал об этом, чтобы ждать сейчас…
Какое-то время девушка еще пытается сопротивляться, но вскоре она подчиняется мне — моим рукам, губам, языку, — а я никак не могу оторваться от ее сахарных уст, не могу надышаться запахом чистой и нежной, девственной кожи, не могу разжать тиски объятий и отпустить от себя гибкое девичье тело, одно лишь прикосновение к которому тут же бросило меня в неистовый жар…
Наконец я отстранился, чтобы поглубже вздохнуть — на секунду мне показалось, что голова кружится, — и Энтара приглушенно прошептала (а голос аж прерывается от волнения!):
— Аджей, милый, я не могу…
— Энтара… — Я внимательно и серьезно посмотрел ей в глаза. — Я. Тебя. Люблю!!!
Девушка хотела сказать мне что-то иное… хотела… Но вот еще одна вспышка счастья озарила ее глаза, и моя трепетная лань произнесла с отчаянной решимостью:
— И я тебя, милый! И я тебя люблю!
Я потерял счет времени, проведенному в объятиях возлюбленной. Мы бесконечно долго целовались — стоя, а затем, на ощупь нашарив ложе, вместе неловко на него опустившись. Мы и на нем продолжили бешено целовать и кусать губы друг друга, и, казалось, этому нет конца… Но в какой-то момент мои руки скользнули по бедрам любимой, и ее мягкое и податливое тело на миг напряглось. Этого мгновения мне, задыхающемуся от восторга, все же хватило, чтобы я хоть на время взял себя в руки и оторвался от безвольно раскинувшейся на ложе девушки.
— Аджей, мы не можем, нельзя… Послушай…
— Нет, это ты послушай меня, Энтара. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.
Девушка повернулась на бок и внимательно, грустно посмотрела мне в глаза:
— Отец никогда этого не допустит. Аджей, нам не быть вместе! Он обещал убить тебя, если ты не покинешь Рогору! Ты должен бежать, милый, ты должен бежать…
Возлюбленная порывисто схватила мою руку и привлекла к себе, покрывая частыми, горячими поцелуями.
— Энтара. Ты, может, не знаешь… да и откуда?.. но меня уже пытались убить.
В глазах девушки сверкнул испуг, заметный даже в слабом пламени недавно зажженного светильника. Я продолжил:
— Пять человек из дружины Лаграна должны были убить меня на глухой лесной дороге. Я был безоружен, а они вооружены, но четверо, а может, и все пятеро остались там — а я, как видишь, рядом с тобой. Меня пытались убить шестеро торхов, и все они пали от моей руки. Я не боюсь ни смерти, ни схватки, и я не отступлюсь от тебя!
— Ты предлагаешь бежать? — Лицо девушки исказилось словно в муке. — Нас догонят. И тогда тебя уже точно убьют! Аджей, ты настоящий мужчина, ты воин — ты доказал это еще в первую встречу, когда был готов сражаться с моей охраной, а после в бою с Грегом. Но ты не сможешь биться одновременно с десятком дружинников!
— Мне этого и не нужно. Я хочу быть твоим мужем.
— Отец не даст согласия! Он…
— Да мне все равно, согласится твой отец или нет! — с жаром воскликнул я. — Мы можем стать мужем и женой прямо на этом ложе, прямо сейчас! И тогда уже твой отец будет вынужден признать наш союз — у него не останется выбора!
Глаза девушки сделались круглыми от ужаса.
— Ты хочешь…
— Проклятье! Ты видишь иной выход? Энтара, если ты думаешь, что я хочу забрать лишь твою невинность и бежать или отказаться от своих слов — разрази меня гром сию секунду, ежели это так! Но тогда бы я еще два месяца назад разделил ложе с теми потаскухами, что подкладывал под меня твой отец, и не рисковал бы жизнью в схватке с первым мечником Рогоры!
Глаза девушки, особенно загадочные и притягательные при свете робко дрожащей свечи, наполнились уже знакомыми мне азартом и колкостью. На секунду показалось, что она пустит в ход свой острый язычок и со смехом вытурит меня из шатра… Но девушка выпрямилась и, распустив шнуровку на спине, одним грациозным движением сбросила с себя платье, открыв моим глазам по-девичьи худое и гибкое тело.
Но как же оно красиво! Восторг, который я испытал при виде длинных стройных ног, тонкой, практически осиной талии, плоского животика и изумительной формы груди, чем-то напоминающей налитые, зрелые груши, не поддается описанию.
Между тем Энтара каким-то невероятно женственным жестом распустила волосы, и иссиня-черные локоны упали на молочного цвета кожу, еще никогда не ласкаемую ни солнечными лучами, ни мужскими руками. В этот миг лунный свет наконец-то проник в шатер через дымовое отверстие и словно отразился от тела девушки, каким-то мистическим образом заставив его мерцать в темноте.
Энтара, уперев руки в боки, бросила мне игривую улыбку и грациозно потянулась:
— Ну где же ты, муж мой?
В следующее мгновение я скинул с себя шаровары и сапоги (рубаху успел снять до того) — пусть не так грациозно, зато столь же быстро. Лицо девушки вновь испуганно вытянулось при виде напряженного мужского естества, но я уже властно привлек ее к себе — и трепетно опустил на ложе.
Во все последующие мгновения близости (а точнее, еще с того момента, как я оказался в шатре) мне уже не вспоминались возможный заговор и угроза бунта. Они были более не важны и очень далеки… Чрезвычайно далеки.
Нет, важен был лишь этот миг, лишь это сейчас… Лишь наше жаркое, хриплое дыхание, легкое постанывание Энтары, жар ее напрягшегося, упругого тела… Дико бьющееся сердце в моей груди — и ее учащенное сердцебиение…
Неужели это происходит наяву?! Неужели Энтара действительно стала моей женой?!
Лунный свет наконец-то проник в дымовое отверстие огромного шатра, бросив свое мертвенное, бледное сияние на заставленный яствами и медом круглый стол. За ним сегодня собралось двенадцать формально равных (потому и круглый) властителей Рогоры. Двенадцать — а должен быть один!
И словно в ответ на мое нетерпение и вопросительные взгляды оставшихся трезвыми соседей ко мне подошел верный Ларг и протянул записку с нацарапанным на ней единственным словом: «Да».
Да, да, да! Они сделали это!
— Уважаемые бароны и графы. — Я встал из-за стола и высоко поднял рог с вином, инкрустированный серебром. — Я знаю, что мой призыв смутил ваши сердца и вверг в тревогу. Я знаю, что вы ожидали худых вестей. Но только что я получил важное послание и могу теперь уверенно сказать: все удалось!
— В каком смысле?
— Что именно удалось?
— Набег остановлен, вы договорились с торхами?
Последнее предположение меня особенно развеселило.
— Конечно же мы договорились с торхами. Мой сын Торог вернулся с курултая еще две седмицы назад.
— Тогда зачем ты всех нас сюда выдернул, Когорд?! Похвастаться дипломатическим успехом?!
В голосе Горда Лаграна сквозит едва сдерживаемый гнев. Ну конечно, он ведь так привык к роли пусть и негласного, но лидера Рогоры…
— Затем, чтобы объявить решение курултая. Торхи сказали «да»! Они присоединятся к нашему походу и выделяют в помощь сорок сотен лучших воинов. А Лейра-целительница, дочь выборного вождя похода, Шагир-багатура, еще на курултае стала женой моего сына!
Теперь уже в моем голосе сквозит ничем не прикрытый, торжествующий гнев. Ничего, пусть привыкают!
— Какой такой поход, Когорд? Во что ты нас втягиваешь?
Тихий, но внушительный голос седого как лунь Бара, старого графа Скарда, чей опыт и авторитет признают все без исключения властители ленов, прервал повисшее после моих слов недолгое безмолвие.
— Поход против врагов-лехов, подчинивших наши земли силой оружия.
— Сдается мне, ты обезумел, Когорд.
— Нет. Это вы, друзья мои, не в себе.
Сделав три стремительных шага от стола, подаю условный сигнал. Тут же боковые стенки шатра оседают, открывая взорам собравшихся десятки направленных на них огнестрелов.
— Не хочу, чтобы кто-то из вас сегодня пострадал, потому прошу вас, сядьте за стол и не горячитесь. Будем общаться спокойно, и, я надеюсь, вы сохраните благоразумие и не совершите никаких глупостей. Я выражаюсь доступно?
— А чего бы тебе самому не сесть за круглый стол с нами, Когорд? Или будешь вещать стоя? Как-то унизительно для шляхтича…
Голос подал Дарос, молодой еще и горячий барон Керии, чей род давно переплетен с семьями старейшин горских кланов, а потому новоиспеченный властитель без особого страха цепляет меня, роняя мой авторитет.
— Почему же? Я сяду. Только не за стол вассалов, а на трон короля Рогоры!
При этих моих словах в шатер внесли нечто действительно похожее на трон. Нечто похожее — потому что мастера Лецека получили заказ в последний момент и никогда ранее ничего подобного в жизнь не воплощали.
— И когда же ты себя короновал, барон Корг?
Вновь голос Бара звучит глухо, но как-то увесисто, разом перекрывая любые посторонние звуки в шатре.
— Подумаем над твоими словами, граф Скард. Итак, я создал и вооружил армию, которой нет ни у кого из вас, дорогие владетели. Это раз. Я сумел договориться со степью и заключить с торхами военный союз, так что теперь никто уже не ударит нам в тыл. Это два. И три: в походе должен быть военный вождь. Из всех присутствующих я обладаю сильнейшим войском, я уже разработал план военной кампании и успешно претворяю его в жизнь — так кому же, как не мне, вести объединенную армию?
Но, победив на поле брани, а после отказавшись от единоначалия, мы тем самым сохраним прежнее внутреннее устройство Рогоры с разбивкой по независимым ленам и в итоге все потерям. Ибо перегрызшись за власть — а грызться будем наверняка, — пропустим удар очередного врага: лехов, торхов или Заурского султаната, не важно кого! Удар последует и сметет нас поодиночке, как смели когда-то торхи наши древние княжества, сражавшиеся и гибнувшие наособицу.
— Допустим, в твоих словах есть резон, Когорд. Но как ты планируешь выиграть эту войну? Без артиллерии и должного количества стрельцов нам нечего и думать подступать к Львиным Вратам. А там…
Мои губы разъехались в самодовольной усмешке. Вот он, момент триумфа!
— Во-первых, в моем войске сейчас тысяча обученных стрельцов и полторы тысячи обученных пикинеров. Во-вторых, у меня есть артиллерия, а конкретно — двенадцать отлитых в Барсе медных пушек, исправно стреляющих! И, наконец, в-третьих. Львиные Врата пали еще вчера. Я при вас получил послание, переданное голубиной почтой.
Вот тут-то в шатре повисло гробовое молчание. Этого владетели Рогоры не могли себе представить даже в кошмарном (или, наоборот, самом счастливом) сне!
— Итак, вассалы, два первых хода сделано: я уже начал войну от лица Рогоры, и, как вы понимаете, лехи не промедлят с ответным ударом, и я уже заключил от всей Рогоры союз с торхами. Если мы не бросим их в бой, а после не дадим пограбить на землях лехов, они неминуемо повернут свое оружие против нас. Мы, пусть и с большими потерями, сможем истребить первую партию, но на следующем курултае решится вопрос об отправке в большой набег не сорока сотен, а целой тумены, десяти тысяч воинов! Так что начавшаяся война есть состоявшийся факт, и вам осталось лишь признать мою власть — и как боевого вождя, и как законного короля. Или погибнуть!
— Хорошо, Когорд. Ты взял Львиные Врата и собрал немалое по нашим меркам войско. Но что ты будешь делать, когда тысячи закованных в броню конных латников ударят по нашим объединенным дружинам? Сумеют ли они выдержать их удар — или ты веришь, что полторы тысячи пикинеров да тысяча стрельцов остановят натиск крылатых гусар и конных латников из числа дворян южного гетманства?
— Остановят в Сердце гор — именно там я собираюсь дать сражение. Однако в моих крепостях заготовлено еще пять тысяч длинных пехотных пик, и за имеющееся у нас время мы сделаем из ваших забитых кметов вполне достойных пикинеров. Кроме того, я уже сейчас могу облачить всю свою дружину — пятьсот воинов — в кирасирские латы. А сверх того у меня есть тысяча отличных наездников, обученных воевать рейтарским строем. И как вы понимаете, и те и другие, каждый из них вооружен парой самопалов.
На этот раз вновь повисшая тяжелая тишина прерывается сдавленным возгласом:
— Как?!
— Я уже сказал, что готовился к этой войне.
— А ради чего, Когорд? Ради чего? — На этот раз Бар говорит резко и до того свирепо, что даже я зябко передергиваю плечами. Но это уже ни в какие ворота…
— Ради чего я начал войну? Нет, ты серьезно спрашиваешь меня об этом, Бар? — Мне даже не приходится себя взвинчивать, ибо все это уже столь давно зреет во мне и столь давно я желал без страха сказать это вслух, что начинаю запинаться и глотать окончания, словно зеленый юнец, до того спешу высказать накипевшее. — А разве жить на своей земле и править на своей земле — этого мало?
— Править будешь ты, Когорд. Все остальные получат не мелких надсмотрщиков, для успокоения названных советниками, а жесткого и властного господина. Или ты думаешь, что будешь иным?
Ты начал войну, барон, но задумался ли ты о тысячах жизней наших мужчин, что полягут на полях сражений? И разве стоит эта жертва того, чтобы мы сбросили воображаемое ярмо? Так его на деле-то уже давно нет! Ни засилья лехов, ни их гарнизонов на земле Рогоры, ни права первой ночи республиканских шляхтичей! Эрик Мясник сделал все до тебя!
— Во-первых, я король. Король, Бар, а не барон, ты слышишь?! И с каких пор Эрик Лагран, вождь Рогоры, стал для тебя «мясником»? Он сделал очень многое против засилья лехов, и уже за одно это потомки должны трепетно хранить память о его деяниях! — Начав говорить медленно, холодно цедя слова сквозь зубы, я неожиданно быстро для самого себя распаляюсь. — Но я превзойду Эрика. Ибо я не просто хочу освободить Рогору — я хочу вернуть своей родине славу мощной и сильной державы! И восстание — это лишь первый шаг!
С трудом сглотнув пересохшим ртом, я продолжил:
— Ты вот спрашиваешь, зачем мне эта война, Бар, намекаешь, что ярмо лехов было не таким уже и неподъемным. Так поезди по своей земле, поговори с людьми! О, тебе будет очень интересно, раз ты не понимаешь — зачем?! Ты узнаешь, как благодаря обдираловским эдиктам лехов наши ремесленники давно уже разорились и перевелись, а если еще кто-то и мастерит, то продает незаконно, с риском для жизни. А практически весь ремесленный товар идет из Республики, причем по ценам, которые доступны разве что старшим дружинникам да самым богатым купцам.
А купечество? Кто они, наши купцы? Благодаря ограничениям лехов они не богаче самых ублюдочных республиканских лавочников! И как такое купечество может финансово подпитывать и обогащать нашу землю?
Может, вам рассказать, как живут кметы в ваших ленах? Или мы просто вспомним, что они толпой валят в осваиваемую мною степь, три года отдавая службе в страже и ежедневно рискуя жизнью из-за набегов торхов? Ваши кметы скоро станут такими же бедными и забитыми, как у лехов! Они-то не знают к хлопам пощады, держат их чуть ли не за рабов! Вы такой судьбы хотите своим людям? А ведь их когда-то обещали защищать и беречь ваши предки! Наши предки!!!
Ведь изначальные дворяне — это всегда лучшие из лучших, первые среди равных, выбранные племенем, и они были обязаны с умом пользоваться полученной властью и всеми силами защищать подданных! А не грабить их с помощью десятков всевозможных уловок!
Да, лехов среди нас живет совсем немного. Но лехская мода и культура, их традиции вытравляют наши, они теснят нас! Посмотрите на себя, во что вы одеты?! Разве пристало так одеваться мужчине, воину?! — Я с радостью и наслаждением сорвал с себя камзол и жабо. — Разве не проникают в нашу землю разврат и пьянство? Разве не объявилось уже и по эту сторону Каменного предела мужеложство, популярное у высшего лехского дворянства? Они почерпнули его в Ванзее, там подобное в порядке вещей… Разве этого вы хотите для родной земли и собственного народа?!
Проклятье! Неужели непонятно, что, пусть и без их владычества, под давлением одних лишь республиканских цензов, пошлин и ограничений, у нас нет ни единого шанса развить свою землю? Неужели неясно, что, перенимая лехские обычаи, мы отказываемся от своих родовых традиций в пользу чего-то мерзкого и разрушающего нашу мораль?! Этак скоро появятся семьи одного пола — и им позволят, чего доброго, растить детей!
— Ну, Когорд, ты загнул…
— Во-первых, король Когорд. Следующий «ошибившийся» распрощается с леном за неуважение к королевскому титулу. Во-вторых, я не преувеличиваю, скорее преуменьшаю. Мы совершенно перестали думать о своих людях, перестали помогать им, заботиться о них, как должно господину. Мы стесняемся своего происхождения и лебезим перед республиканскими выскочками, без всяких на то оснований ставя себя ниже их! Мы бездумно перенимаем их моду, что превращает мужчин в напыщенных щеголей и мужеложцев, а женщин — в потаскух, и не важно, сиятельных или простолюдинок!
Наша земля, когда-то цветущая и богатая, ныне перестает рожать, а степь, на сорок верст к югу от настоящей границы принадлежащая нашим предкам, давно уже не помнит плуга рогорского землепашца. Но я не желаю быть очередным карликовым вассалом лехов, не желаю более лебезить и унижаться перед ними! Я не желаю править крохотным клочком земли, постоянно озираясь на хозяина и ожидая его властного окрика!!!
На несколько мгновений вновь воцарилось тяжелое, гнетущее молчание. Его нарушил Горд Лагран:
— То, о чем ты говоришь, король Когорд, конечно, справедливо. Но если ты король, то кем ты видишь нас?
Остальные родовые шляхтичи (пора бы начать забывать это слово) хоть и промолчали, но по их загоревшимся глазам видно, что вопрос Лаграна их также весьма и весьма беспокоит. Ну что же…
— Я вижу вас в будущем королевстве теми, кем вы сегодня и являетесь: владетелями ленов, вассалами. Я не собираюсь ни урезать ваши угодья, ни лишать кого-то из вас родовых земель. Единственное, чего я требую, — это грамотного руководства леном по примеру Корга. Думаю, не самый худший пример. И конечно, создания степной стражи в каждом из баронств и графств, что примыкает к степи. Вы довольны?
Первым поднялся Дарос. Лицо его горит, а голос прерывается, видимо от волнения, но говорить он старается торжественно, и похоже, что его вдохновение искренно:
— Я, барон Керии, признаю короля Когорда и присягаю ему на верность своим честным именем и леном!
— Я, граф Скард, присягаю королю Когорду честным именем и леном!
— Я, граф Регвар, присягаю королю Когорду…
— Я, барон Отар…
За присягнувшим мне Даросом один за другим встают владетели ленов и с неким надрывом чуть ли не выкрикивают слова только что придуманной бароном Керии присяги. И хотя я фактически заставил их принять мою власть, в глазах вассалов загорается огонек чести, гордости и мужества. О, этот огонь в глазах мне хорошо знаком… Он вспыхивает в сердце каждого настоящего воина. Воина, решившегося стоять до конца против превосходящего противника. И именно этот огонь я желал разжечь в своих людях!
Последним неспешно и с достоинством поднимается Горд:
— Я, граф Лагран, признаю короля Когорда и присягаю ему на верность своим честным именем и леном!
Победа!!!
Переход от сна к яви происходит мгновенно — после позорной неудачи я научился просыпаться чуть ли не мгновенно. Но, прислушавшись к организму, я с огорчением осознал, что провалялся на ложе не меньше десяти часов: видимо, сказался долгий, изнурительный путь в сердце Рогоры. И тут же сознание пронзает острая, словно острие шпаги, мысль: я должен встретиться с кем-то из советников и все сообщить!
Разом встрепенувшись, сажусь на жестком топчане. Покрывало спадает с торса, оголяя мое тело… и кусочек самой красивой на свете женской спины — в районе лопаточки.
Энтара!
В первый миг я просто не могу поверить, что сумел каким-то образом забыть все то, что случилось этой ночью. Счастливая улыбка сама собой появилась на губах, а рука трепетно дотронулась до бархатистой кожи моей возлюбленной и ласково ее погладила.
Любимая…
Где-то в районе сердца будто разлился целый океан нежности, и я легко касаюсь губами тела сладко спящей девушки. Моей первой девушки… Любимой женщины… Жены.
Неожиданно пришло воспоминание о том, как мы, еще совсем юные шляхтичи, разговаривали о женщинах и спорили, кто же из нас первым возьмет молодицу, кто первым станет мужчиной.
Глупцы. Это девочка становится женщиной, впервые впустив в себя мужчину, а вот мы… мы становимся мужчинами в тот момент, когда в полной мере берем на себя полную ответственность за собственную — и не только — жизнь, за свои слова и поступки. Когда мы становимся теми, кто способен защитить своих родных и любимых, кто способен защитить свой дом и Отечество… Когда становимся способны создать свою семью и прокормить ее, вот тогда да, тогда мы мужчины.
Через секунду, бросив еще один взгляд на соблазнительную наготу Энтары, я подумал совсем о другом: интересно, а ей сегодня было столь же хорошо?
При воспоминании о проведенной ночи меня разом бросило в жар. Кровь бешено заструилась по жилам, направляясь к низу живота.
Нет, не сейчас. Расскажу все, что видел, а уж потом с повинной головой к Когорду, просить родительского благословения… Вот только что делать, если он бунтовщик?! Надеюсь, что нет. А впрочем… Увезу Энтару к отцу. Вообще куда угодно — лишь бы с ней.
Неясная тревога зародилась где-то на задворках сознания. Но, бросив еще один взгляд на по-девичьи нежную наготу возлюбленной, я встал и усилием воли прогнал гадкое чувство. Я знаю, что делать и как делать, мне остался один шаг до выполнения долга лехского шляхтича, а уж там…
— Так где же моя дочь?! Кто видел ее здесь и почему ее не начали искать еще ночью?!
Исполненный всепоглощающей ярости голос Когорда сравним по воздействию с ушатом ледяной воды. Бешено встрепенувшись, хватаю шаровары и буквально запрыгиваю в них. Моему будущему тестю отвечает запинающийся и до смерти испуганный девичий голосок:
— Господин барон, она предупреждала, что собирается всю ночь гулять у Белых врат Кии! А рядом с шатром Лии ее видели дружинники!
— Проклятье! Мерзавка, сколько ты спишь?! Я повторяю в последний раз! — Голос Когорда сорвался на крик, видимо, он обращается не только к служанке. — Отныне я король! Король Рогоры!!! И горе тому, кто еще хоть раз об этом забудет! Ясно?!
Нестройный хор мужских голосов бодро рявкнул в ответ:
— Да, ваше величество!!!
Король?!
Рефлекторно, подчиняясь скорее инстинктам, чем разуму, лихорадочно пытающемуся переварить услышанное, я бросился к лежащей у ложа сабле.
И в это же мгновение полог шатра откинули.
— Опять мужика притащила, потаскуха?! Лия, где… Прочь! Все прочь от шатра!!!
Похоже, Когорд узнал платье дочери, слишком богатое даже для приближенных к баронской семье слуг. Или теперь уже королевской?!
— Ты хоть понимаешь, страж, какие муки примешь за это преступление?
Лицо Когорда перекосилось от ярости. Испуганно вскрикнула проснувшаяся Энтара. Меня он, похоже, не узнал — что ж, новая личина сработала на славу…
— А ты понимаешь, изменник, что ждет тебя в конце выбранного тобою пути?
— Аджей?!
Шуточно салютую саблей:
— Так точно, господин барон. Или мне теперь следует именовать вас ваше величество?
Хищно оскалившись, Когорд потянул саблю из ножен. Клинок покинул их со змеиным шелестом.
— В шатер никому не входить! — громко воскликнул новоиспеченный король, обращаясь, видимо, к телохранителям. И уже тише добавил, яростно прожигая меня взглядом: — Ты можешь меня никак не величать, мертвец. В загробном мире положено молчать!
— Отец!
Металлический лязг скрестившихся клинков заглушил вскрик Энтары…
Пара пробных ударов — и сталь уверенно встречает сталь. Но разведка кончается довольно быстро: Когорд начинает атаковать всерьез, надеясь на скорую победу. И старый воин рассчитывает на успех на полном основании: двигается он легко и пружинисто, а сабля в его руках порхает словно невесомая тростинка.
Только вот и я нисколько не уступаю опытному рубаке: в теле ощущается небывалая легкость и сила, а все выпады и удары Когорда встречает отточенная в Орлице защита. Мой противник сражается вполне узнаваемо, словно десятник стражи, и я успеваю узнать и среагировать на самые коварные и убийственные атаки. Все навыки сабельной схватки, старательно вдалбливаемые в меня отцом и теми же десятниками, они словно только сейчас окончательно сложились в то воинское искусство, что возвышает владеющего им над обычным бойцом. И в какой-то момент я почувствовал, что выигрываю в этой схватке.
Удар Когорда сверху парирую поднятой вверх саблей и тут же, довернув кисть на обратном взмахе, рублю наискось, целя в шею. Противник встречает атаку острием довернутого к себе клинка — шаг вперед и сильный рубящий удар, нацеленный в заставу[34].
В последней схватке торх обезоружил меня подобным ударом.
Однако враг тогда бил сверху вниз под острым углом, а вот я — параллельно земле. Когорд удержал клинок и тут же контратаковал ударом-близнецом. Опустив саблю, я отпрянул назад, пропуская перед собой смазанную полоску свистящей в воздухе стали, и тут же связка из двух уже привычных ударов: короткий под елмань и рубящий наискось в голову!
Когорд успел отпрянуть, но все же острие клинка оставило кровавую борозду на его щеке. Энтара испуганно вскрикнула:
— Аджей, отец! Прошу вас, остановитесь! Ради меня!
В следующий миг девушка стремительно бросилась к валяющемуся тут же у ложа кривому кинжалу. Выхватив клинок из ножен, она уперла его острие под левую грудь, напротив сердца. Сталь сразу же прорвала кожу, и капельки крови побежали вниз, к обнаженным бедрам.
— Энтара, не глупи…
— Отец! Только попробуй! И ты, Аджей, тоже! Если кто-то из вас прольет сегодня кровь любимого мной мужчины, не важно, отца или возлюбленного, ставшего мужем при свете луны, — клянусь, я в тот же миг распрощаюсь с жизнью!
— Энтара! Подожди! Я не хочу убивать твоего отца, но он изменник! Пусть пообещает остановить бунт, и я тут же опущу клинок!
Глаза девушки удивленно расширились, а барон (король?!) Корг возмущенно заорал:
— Еще чего придумал, щенок безродный!
Обернувшись к Когорду, я вновь поднял саблю:
— Безродный?! А разве не мой отец, барон Руга, сделал так много для твоего лена?!
Когорд лишь усмехнулся и вытер рукой бегущую по щеке кровь.
Однако сабли не поднимает. Выдохнем?!
— Мальчишка… Впрочем, предыдущий советник даже не попытался напасть на меня, хотя уже знал, что умирает по моей воле. Отравил я его, если быть точным.
— Отец… — Голос Энтары исполнен жалостливого к самой себе недоумения и отчаяния.
— Что, дочь моя, присоединишься к обвинению своего… мужа? А знаешь ли ты, что тот старый прощелыга потребовал за свое молчание, пронюхав о готовящемся восстании? Тебя. А я, представив его похотливые руки на твоем теле, не смог побороть ярость… Но вот у этого, раз уж ты сама его выбрала и подарила ему невинность, шанс есть. Крохотный, конечно, но шанс…
— На что? — невесело, с болью вопросил я. — Стать предателем?
Когорд внимательно и как-то странно посмотрел мне в глаза, словно на что-то решаясь.
— Знаешь, щенок, а ведь наши с тобой жизни сплетены, видимо, самой судьбой, не иначе. Владуш рассказывал, что именно я нашел тебя тогда, на разоренном пепелище?
— Да.
— Хм… Я расскажу тебе все как было. Клянусь, в моих словах не будет ни слова лжи!
Тогда я был еще совсем молод, чуть моложе Владуша, но уже женился на Эонтее. Она родила Торога и ждала Энтару. Когда я узнал, что молодую жену барона Руга с ребенком похитили, сам напросился в помощь — и поверь мне, искренне желал настигнуть торхов! Ибо, пропустив боль беды Владуша через себя, я отчетливо представил, что на месте баронессы Руга могла быть моя Эонтея, а на месте его мальчика — мой сын или дочь! Но похитители успели уйти, а я обнаружил ребенка — потерявшего сознание мальчика на разоренном пепелище, в нескольких десятках шагов от села, в узкой щели между камней. Я как-то раз видел сына Владуша, и мне показалось, что найденный мальчик он и есть. Я не преминул сообщить о находке барону Руга, он узнал в мальчике сына, и мы торопливо унесли его, то есть тебя, в шатер. И только несколько минут спустя Владуш понял, что мы ошиблись…
— Что?!!
— Да, я ошибся, а близкий к безумию от горя и ярости Владуш… Он так надеялся спасти хоть кого-то из близких, что поначалу позволил себе обмануться. Однако быстро понял ошибку…
Мы отправили мальчика в Лецек, а сами бросились в погоню. Безрезультатно. С Владушем тогда что-то случилось, он то и дело впадал в ярость, лично замучил торхов, плененных в степи… Он был очень близок к помешательству, и только я сумел убедить его вернуться в баронство, чтобы должным образом подготовиться к походу в степь, где мы имели шанс или найти его семью, или хотя бы взять заложников на обмен. Я указал ему цель, и безумие отступило…
Мы прибыли в Лецек. Ты понимаешь, это была моя вина: окружавшие нас дружинники в момент моей находки ясно слышали, что я именовал мальчика сыном барона Руга, слышали, что Владуш тебя признал. А после, отправив тебя с одним из своих воинов, я ничего не объяснял, только приказал обеспечить ребенку подобающий уход.
Владуш вообще ни с кем, кроме меня, не общался весь путь. Таким образом, об ошибке никто не узнал! Тебя держали в моем доме, признавая за сына барона, и, когда Владуш только показался в воротах верхнего града, ты, на тот момент мальчик трех лет от роду, бросился к нему с плачем и криком: «Папа! Папа!» Как позже выяснилось, из прошлой жизни ребенок запомнил только момент нападения кочевников на родное поселение и искренне верил, что барон Руга — его отец. Не знаю, что творилось в душе Владуша, что он тогда чувствовал, но странным образом он не впал опять в безумие, а начал заниматься с тобой как отец — и для всех признал сыном. Правда, тогда он только усыновил тебя в надежде, что найдет семью, и, отправив ребенка в поместье, сам десять лет провел попеременно то в Корге, то в степи. Разыскивал любимых — а после вершил месть осиротевшего мужа и отца… И только десять лет спустя он вернулся в родное поместье, где все это время воспитывали его родного сына — ибо Владуш, отсылая тебя, опять-таки не позаботился хоть что-то объяснять или уточнять.
Нет, это неправда! Не может быть правдой!!! Папа… Мама… Папа не может не быть папой!!!
Слова Когорда доносятся до меня словно издалека:
— Ты не лех, Аджей, ни наполовину, ни насколько. Ты рогорец по крови и месту рождения, ты рогорец по духу. И раз судьба сводит нас вместе снова и снова, я не буду препятствовать вашей с Энтарой свадьбе. Уж лучше ты — удачливый воин и любящий муж, к тому же вроде как и дворянин, вроде как и ровня… Ты не станешь угрозой ни Торогу, ни его потомству, не станешь интриговать, не предашь — в отличие от многих других, что готовы добиваться руки и сердца Энтары… Тем более ты уже ее муж. И наверняка сумеешь смириться с ролью принца-консорта — ведь для тебя важна любимая, а не возможность когда-нибудь взойти на престол и править. Разве не так?
Я не слышу слова Когорда, я ничего не слышу… Я только чувствую на висках девичьи руки, что привлекают меня к себе, и, поддавшись им, уютно укладываю голову на колени девушки. Она ласково гладит меня по волосам, и мне хорошо. Не хочется ни о чем думать, не хочется ни о чем думать… А перед глазами вновь и вновь встает суровый и собранный отец, внимательно и пытливо взирающий на меня, словно чего-то ожидающий…
Что, папа? Что я должен сделать?
Хотя какой ты папа? И какой я сын…
Я слышу его голос — он словно отвечает мне:
— Аджей, отец не тот, кто зачал, а кто воспитал, кто был рядом.
— Тебя десять лет не было рядом!
— И вряд ли, сынок, ты сможешь меня в этом упрекнуть. Теперь ты все знаешь…
— Папа, папочка, любимый!!!
Я вновь чувствую себя трехлетним малышом, что бежит навстречу к единственному родному в его жизни человеку…
А нежные девичьи руки, на несколько мгновений заменившие материнские объятия — те, которые в сознательном возрасте я никогда не знал, — они заботливо гладят меня, нежно ласкают волосы, кожу… И сквозь пелену нет-нет да и доносится:
— Любимый мой, родной мой…
Рубец на левой щеке, которым меня щедро наградил «зятек», горит уже третий день. Хорошо хоть огневица не началась — рану тщательнейшим образом обработали лучшие лекари. Ларг же, увидев меня сразу после схватки, о-о-очень долго порывался схватить мальца да предать лютой казни, однако я запретил. Во-первых, потому что после Энтара действительно может учудить над собой какую-нибудь глупость — с ее огненным характером подобный финт вполне возможен. Во-вторых, Горд Лагран, задержавшись после принятия присяги, сделал пару прозрачных намеков, напрямую связанных с супружеством Энтары и Грега. Но если ранее союз наших ленов казался мне великим благом и должен был обеспечить добровольное участие прочих владетелей в восстании (авторитет Ларгов в Рогоре исконно очень высок), то сейчас Грег видится мне прямой угрозой наследию Торога. Ни для кого не секрет, что я не только очень люблю сына, но и воспитал его истинным владетелем, а к тому же неглупым дипломатом и храбрым воином, — и именно его вижу наследником. Его и его детей по старшинству — соответствующий приказ о престолонаследии подписан. Но если Энтара, искренне любящая брата, никогда не пойдет на предательство, то честолюбцы Лаграны… От них можно ждать чего угодно.
Так что пусть Аджей. У юнца есть пара хороших качеств — удачливость, например, и умение добиваться поставленной цели. Ах да, еще его полюбила Энтара и ему же подарила свою девичью честь. Так что пусть Аджей… Чувствую, из парня будет толк.
— Ваше величество!
Вошедший в шатер Ларг сияет, словно начищенный до блеска серебряный рубик ругов. Свои монетки «родственнички» называют так, потому что незамысловато отрубают их от толстых серебряных прутьев. Начищенные рубики сияют как солнышко. Безусловно, старый сподвижник пришел с хорошими новостями!
— Друг мой, для тебя просто Когорд!
Легко улыбнувшись традиционной шутке (вообще-то я на полном серьезе жалую старому товарищу право обращаться ко мне на «ты» и величать по имени, но он предпочитает им не пользоваться), первый советник доложил:
— Загнав четырех коней, прискакал гонец из Львиных Врат. Подробности падения крепости уже известны!
— Ну так не томи! — В моем голосе явственно сквозит нетерпение.
— Слушаюсь, ваше величество! — с улыбкой воскликнул Ларг. — Итак, наш человек, несущий службу в крепости, сумел проникнуть в заранее разведанный им подземный ход. Как и предполагалось, караульная служба в Львиных Вратах была организована весьма скверно, так что ему пришлось срубить всего двух осоловевших лехов.
Далее Руд — его имя Руд — прошел подземным ходом и подал условный сигнал. Вагадар привел ровно две тысячи воинов. Вождь горцев настолько свиреп, что его приказов слушаются беспрекословно. По крайней мере, пока не были открыты ворота и первые десятки стражей не ворвались в крепость, ни один горец не издал лишнего звука. А после началась резня не сумевшего прийти в себя гарнизона. Самое удачное же то, что ход находится в самой цитадели и лехи не смогли запереться во внутреннем замке!
— Потери?
— Невосполнимые — три сотни убитых, умерших от ран и тяжелораненых стражей, что уже не сумеют вернуться в строй. У горцев более пяти сотен, но точно их выбывших никто не считал, однако все это воины из самых непокорных кланов: Вагадар бросил их вперед, а свою дружину до поры придержал.
— Что же, толково… И все-таки потери немалые.
— Что поделать, ваше величество, в крепости было четыре тысячи хорошо вооруженных воинов. Пусть настоящих бойцов среди них не так и много, но ведь и какая-то часть трусов всегда обретает мужество перед лицом смерти, когда надежды на спасение нет.
— Проклятье, я же давал четкие инструкции! Было необходимо предложить им почетную сдачу и гарантировать жизнь!
— Наш тысяцкий Ларук пытался. Но горцы, почуяв вкус крови, словно обезумели.
— А что же свирепый Вагадар, не смог успокоить своих воинов?!
— Боюсь, мой господин, что сей славный вождь весьма умен и хорошо знает своих людей. Поэтому отдает только те приказы, которые действительно возможно выполнить.
— Проклятье… Лехи заперлись в башнях и казармах?
— В казармах, ваше величество. В башнях успели укрыться немногие, и были они быстро выбиты. Горцы, словно дикие барсы, ползли прямо по стенам и проникали в незащищенные бойницы выше ярусов, где засели оборонявшиеся. После чего атаковали сверху и сравнительно легко расправились с защитниками. Что же касается казарм, вам следует знать, что они построены из камня, имеют бойницы и неплохо подготовлены для обороны. В крепости их всего пять, две в цитадели и три за внутренним кольцом стен. В цитадели горцы справились без шума, лехи опомнились, только когда в казармах уже шла ожесточенная рубка. Довольно быстро пали еще две в самой крепости. Однако в последней, по-видимому, собрались лучшие из лучших, к тому же к ним пробились уцелевшие — немногочисленные, но желающие драться. Лехи сумели даже подогнать два орудия, расположив их у обоих входов, и неплохо отстреливались до самого утра.
Не меньше половины погибших горцев и все погибшие стражи сложили головы у пятой казармы. Кончилось тем, что смельчаки попытались подкатить несколько бочек пороха к самым стенам последнего укрепления. Выжили немногие, два бочонка лехи расстреляли, вызвав мощные взрывы, но еще два наши сумели-таки докатить и подорвали, разрушив стены.
— Почему же они не воспользовались трофейными пушками?
— Простите, ваше величество, но среди стражей не было артиллеристов.
— Понятно… Продолжай.
— Собственно, рассказывать более нечего: в казармах начался пожар, и уцелевшие защитники попытались прорваться. Их встретили залпом в упор из самопалов и трофейных огнестрелов, а после срубили в ближнем бою.
— Хм… Ну что же, мы сумели это осуществить! Лехи наказаны за самонадеянность! Кстати, наш обоз, состоящий из стражей, их не смутил?
— Нет. Лехи не особенно заинтересовались торхскими лошадьми, луками и саблями степняков, что были якобы привезены на продажу. И в крытые повозки заглядывали так, для острастки. Шансов найти тайники с воинами у них просто не было. Также не смутила лехов и многочисленная охрана обоза, а за хорошие отступные комендант крепости позволил караванщикам приблизить стоянку к стенам меньше чем на выстрел огнестрела. Поверили, что наши боятся набега горцев.
— Отлично! Главный вопрос: трофеи?
— Полторы тысячи исправных огнестрелов, пятьсот требующих легкого ремонта и еще столько же неисправных, но их можно использовать на запчасти для ремонта. Самопалов маловато, они были только у офицеров, так что наши набрали всего около двухсот пар. Ну и орудия… Их полторы сотни, но практически все крупного калибра и на крепостных лафетах. Легких полевых пушек только десяток… Две сотни мощных боевых коней, столько же кавалерийских панцирей. Сабель же, пик и кинжалов в достатке, можно смело вооружить тысячи три воинов.
— Всего три?! В гарнизоне же было четыре!
— Часть оружия повреждено, остальное забрали горцы.
— Ясно… Пускай, трофей взятый в бою, принадлежит им по праву, таковы законы этих разбойников. Все равно ведь отлично! Львиные Врата были несокрушимой преградой для каждого восстания, а теперь мы взяли их в самом начале. План работает! — Позволив себе довольную улыбку, которая отозвалась в правой щеке нестерпимым огнем, я продолжил: — Что же, теперь нам надо срочно решать вопрос со снабжением. В итоге у Львиных Врат должно собраться не менее пятнадцати тысяч воинов, и их будет необходимо досыта кормить в течение нескольких месяцев. Непростая забота, ох непростая!
Ларг серьезно кивнул, подтверждая мои слова.
— Кроме того, необходимо перевооружить бойцов. Пожалуй, все самопалы заберем себе… Вот что, Ларг. У нас ведь полторы тысячи пикинеров из числа стражей, более привычных к седлу? Значит, так: из лучших рубак-рейтаров формируем еще две сотни панцирной конницы к уже имеющимся кирасирам, а рейтар восполним из числа пикинеров. В довесок выдадим легкой кавалерии тысячу огнестрелов — уравняем ее шансы против крылатых гусар. Еще пять сотен переводим в стрельцы из пикинеров, оставшихся восемьсот бойцов распределяем среди поступающих ополченцев, лучшие из рядовых пойдут десятниками, десятники — сотниками, сотники — тысяцкими. Пускай учат двигаться строем и сражаться фалангой.
— Разумно, ваше величество, весьма разумно.
— Что касается торхов: Шагир уже на подходе, пропускаем их в земли Корга. Всю стражу мобилизовать и обеспечить продвижение степняков сильными разъездами! При любой попытке грабежа со стороны торхов атаковать без оглядки, дипломатическими нотами нас не завалят, уж поверь мне.
— Все сделаем, ваше величество.
— Да, Ларг, и последнее. Нужно подготовить все к свадебной церемонии.
— Вы все-таки выдаете Энтару за этого?
— Да, за этого. За мужчину, которого она выбрала сердцем. Я уважаю ее выбор, так что этот вопрос мы более не поднимаем.
В шатер вошел один из дежурных телохранителей:
— Ваше величество, разрешения пройти к вам просит барон Руга.
— Пусть заходит! Ларг, — я посмотрел в глаза верному соратнику, скорчив огорченно-извиняющуюся гримасу, — прошу тебя оставить нас вдвоем.
— Слушаюсь, ваше величество… — Голос советника подобострастен, но в глазах сверкнуло недовольство.
Ну и что же мне, королю, менять уже принятые решения?! Не бывать этому!
Ларг, коротко кивнув, двинулся к выходу. Полог раскрылся перед самым его носом, впуская в шатер отблески костров и радостный гул множества голосов. Воины гуляют… Это хорошо.
А вот на Аджее лица нет. Неудивительно — такие новости могли сломить человека и покрепче. Хотя… Я до сих пор на деле не знаю запаса прочности этого паренька.
— Когорд, я обращусь к тебе как бывший советник, — сухо начал мой собеседник, — и прошу тебя хотя бы попытаться услышать мои слова. Пока еще не поздно, пока еще не пролилась кровь, попробуй все отмотать назад, возможно, последствия даже для тебя будут не слишком…
— Мальчик, — ласково и по-отечески участливо начал я, заставив парнишку раздраженно поморщиться, — прежде чем начинать подобный разговор, собери хоть немного информации. Кровь давно уже пролита, еще до той ночи, что ты провел с моей дочерью. За сутки до того мое войско взяло Львиные Врата.
Сказать, что Аджей ошарашен, значит, ничего не сказать. Похоже, для него эта новость стала настоящим ударом. И пока мальчишка потерянно смотрит перед собой, я продолжаю:
— И даже если бы я не успел проделать подобный финт, нарушенных мною королевских эдиктов хватит на одну конкретную казнь — мою. Если разобраться, не так и много, собой можно пожертвовать ради родины. Вот только бунтарей — а с той памятной ночи я не кто иной, как бунтарь, — в Республике, если ты не знаешь, карают очень сурово. Могут испечь в медном быке, не пощадят и семью. Я не говорю уже о неминуемой мести униженных баронов и графов, которых я призвал служить под дулами огнестрелов. Даже если кто-то из моей семьи и уцелел бы, ненависть владетелей Рогоры достала бы их в самых отдаленных уголках страны. Разве ты этого хочешь? Точнее, хотел бы? Хотел бы, чтобы с Энтарой что-то случилось?!
— Нет. — Аджей впервые поднимает глаза и смотрит, надо отметить, твердо. Это хорошо.
— Но даже и гибель семьи есть цена, которую в итоге можно заплатить за благополучие родины, с определенными оговорками, конечно. Кто-то смог бы, кто-то наверняка нет. Однако весь смысл моего восстания, Аджей, как раз и кроется в том, чтобы освободить родную землю, помочь своей родине, обеспечить даже не ее процветание, а хотя бы шанс на обретение оного. Под Республикой, что не имеет сильной королевской власти, в которой правят магнаты и зажравшаяся шляхта, совершенно не интересующаяся жизнью народа, под Республикой у Рогоры только одна дорога — в небытие. А я этого не хочу.
— Но ведь ты и так немало сделал для развития баронства. Почему бы не продолжить в том же духе и…
— И дождаться, когда остальные владетели возьмут с меня пример? Я ждал, Аджей, я ждал, долгих семь лет ждал… Поделиться результатом ожиданий? Никто не попробовал пойти моим путем, никто! По той простой причине, что современное дворянство Рогоры воспитано в духе лехской шляхты — им нет дела до собственной земли и до собственного народа! Они видят в них лишь ресурс для извлечения средств — тех, что можно потратить на дорогих шлюх из дворянского же сословия, тех, что можно проиграть в карты, ставя на кон результат труда десятков поколений землепашцев… Что самое страшное, я также мог бы вырасти таким же владетелем — алчным и праздным, равнодушным и тщеславным, а главное, пресмыкающимся перед захватчиками лехами, как перед хозяевами жизни. Моей жизни, Аджей. Ты понимаешь?
— Понимаю, — горько ответил юноша.
— И только несчастье твоего отца, пример его борьбы за то, что ему по-настоящему дорого, раскрыли мне глаза. Я вдруг увидел, как живут мои люди — между прочим, ничем особенным от меня не отличающиеся. Те же руки, глаза, уши, та же способность учиться, мыслить, любить, наконец, — а жили они в нищете и вечном страхе перед кочевниками. Они нуждались в защите.
А еще я понял, что некогда грозные торхи стали весьма посредственным противником. Понял, что, используя правильную тактику, мы сможем забрать себе хотя бы часть плодородной степи, можем создать сильную конницу, что защитит моих людей…
Когда же я добился, казалось бы, всех поставленных целей, я понял, что Рогора способна и на гораздо большее. Что у нас есть отчаянные и предприимчивые купцы, искусные и талантливые мастера — и что живем мы в тот век, когда очень многое зависит от быстрого изобретения и освоения новых технологий. Но у Рогоры республиканской нет никаких шансов еще раз войти в историю и стать державой! Потому что даже если бы оставшиеся владетели последовали моему примеру, без огнестрелов, самопалов и пушек нам не завоевать степь! Потому что, разоряя людей грабительскими налогами, установленными Республикой, нам не создать прослойку крепко стоящих на ногах землепашцев, чей труд ляжет в основу достатка страны. И без моих уловок мы не сумеем поднять купечество и ремесленников, а любые уловки в итоге всплывают на поверхность. Уже твой предшественник, баронет Этир, умудрился разнюхать абсолютно все, и это лишь одно баронство, а не целая страна. К слову, за это и пришлось его убрать… Война — если мы не хотим кануть в забвение — война неизбежна. А без контроля Львиных и Волчьих Врат нам не защитить своей свободы.
— Это и есть конечная цель восстания?
— Фактически да. Взяв под контроль проход сквозь Каменный предел, мы обезопасим себя от лехов. Одна крепость уже захвачена… И в тыл нам никто не ударит. Но программа максимум — разбить коронное войско, чтобы сбить с лехов спесь и навязать, а точнее, отстоять жизненно необходимые для нас торговые соглашения. Как на торговлю с Республикой, так и на транзит товаров через ее земли.
Аджей снова помертвел лицом:
— Мой отец будет сражаться против вас…
— Против нас, мой дорогой, против нас. А ты думал, принц-консорт сумеет избежать личного участия в освободительной войне? Стоило влюбиться в кого попроще…
— Но мой отец…
— Я отправил ему послание о заключении тобой и Энтарой брака. А также предупредил, что не за горами великие и грозные события и что Владушу не стоит принимать в них личное участие. У меня есть доверенные люди и по ту сторону гор, тайные тропы через земли горных кланов, которые гарантированно не побеспокоят… Послание дойдет до твоего отца, а дальше уже ему решать, что делать.
Аджей еще раз посмотрел мне в глаза, и я заметил в его взгляде боль.
— Я не смогу сражаться со своими…
— Проклятье, Аджей! — Юнец меня здорово разозлил. — Твои все здесь! Твоя родина, твой народ, твоя любимая, которая, возможно, уже понесла!
Мальчишка удивленно и даже несколько испуганно на меня уставился.
— А ты что, — в притворном удивлении воскликнул я, — не знал, как и откуда появляются дети?! Вполне может быть, что Энтара уже непраздна. И как ты там сказал — не смогу драться против своих?! А когда они ворвутся в дом бунтаря, поднимут ваше дитя на колья, а Энтару задерут до смерти — ты будешь стоять и смотреть, но не станешь драться со своими?
Я сознательно добавил ярости в голос, и ответная ярость вспыхнула в глазах мальчишки.
— Так что ты будешь делать, Аджей, и как себя поведешь? Как настоящий рогорец, муж и воин — или я зря дал отцовское благословение на ваш брак?!
— Я буду сражаться! Но у меня есть одно условие! — Под моим тяжелым взглядом юноша поежился, но все-таки продолжил: — Точнее, просьба. Вы должны понять меня, ваше величество…
Я удовлетворенно кивнул.
— Мой отец… Возможно, он будет сражаться, несмотря на ваше предупреждение. Я понимаю, что в бою может произойти что угодно, но после… после обещайте мне, что если он попадет в плен, то вы отпустите его.
— С условием, что Владуш даст слово не воевать с Рогорой? Конечно, отпущу, в чем вопрос! Твой отец — мой старый друг, в чем-то даже наставник. Без него здесь ничего бы не было.
Аджей ответил твердым взглядом на мою легкую усмешку, после чего решительно встал и поклонился:
— В таком случае, ваше величество, я готов и буду сражаться за свою семью и за свою родину!
— Уже не родину, Аджей, уже не родину. Отечество!
Пять полных седмиц — время, за которое Разивиллы, крупнейшие магнаты юга и польные гетманы королевской милостью, собрали войско, — мы провели с великим тщанием, не теряя ни секунды времени на подготовку армии. И надо сказать, время было потрачено с вящей пользой.
Хотя не обошлось без сложностей, в итоге все преодолено. Что за сложности? К примеру, мелкие отряды торхов, на протяжении следования по земле Рогоры, были не прочь пощупать жителей как моего лена, так и всех последующих на своем пути. Однако я заранее заключил с Шагиром — надо же, мы ведь теперь родственники — твердый договор о недопущении мародерства и жестком за то наказании. Хан объявил свою волю войску… но запретить грабить всем оказался просто не в состоянии — торхи давно не те, и их железная дисциплина, как воинская традиция, давно и прочно похоронена в прошлом. Но в то же время, понимая свою беспомощность в определенных вопросах и не желая ее демонстрировать, Шагир сквозь пальцы смотрел на жестокую расправу стражей над мародерами, благо мои воины имели четкий и недвусмысленный приказ на их счет.
Тем не менее случаев столкновений было не так и много. Степняки вскоре осознали, что спуску им никто не даст, и довольно быстро присмирели. Когда же я определил им стоянку под прицелами орудий Львиных Врат и в первый же день прибытия торхов затеял масштабные маневры… В общем, во всех последующих ежедневных учениях кочевники не смели даже возмущаться, по крайней мере явно.
Вторая проблема возникла с некоторыми строптивыми графами и баронами, что решили вдруг не успеть собрать дружины и оговоренное число ополченцев. Кто-то, видимо, обиделся из-за несостоявшейся свадьбы… Что же, была бы честь предложена. В моих руках оказался потрясающий кнут — сорок сотен привычных к грабежу и насилию всадников, что неминуемо сокрушили бы силы любого рогорского лена по отдельности, ну кроме моей стражи, конечно. Как только Лаграны попробовали кочевряжиться, я тут же направил в их лен половину кочевников и половину рейтар с сотней кирасир под командованием Торога. Горд и Грег тут же собрали как дружину, так и ополчение, но было поздно: графство было культурно ограблено (без насилия и изъятия того, что необходимо для выживания), а сами Лаграны королевским указом понижены в достоинстве до баронского титула.
Указ был зачитан Торогом перед строем дружинников лена — ох, чую, отвел он душу и вдоволь потешился над позором известных гордецов! Как же, «мы самые влиятельные, потомки Эрика Мясника… мой сын по праву первый мечник Рогоры»… Продул схватку бойцу, что держал полутар в руках второй раз в жизни!
Следующим же королевским указом я на треть сократил земли Лагранов в пользу барона Лудвука, который как раз весьма оперативно собрал оговоренные отряды и сверх того привел пару сотен неплохих лучников. Ничего, перетрутся гордецы, а прочим будет наглядный урок…
Со снабжением все сложилось неожиданно благополучно: в Львиных Вратах был захвачен неплохой запас муки, сухарей и солонины с вином, кочевники привели с собой значительные отары овец, излишки зерна, весьма многочисленные, добровольно передали мои вольные землепашцы. Плюс барон Керии честно выполнил возложенную на себя задачу по обеспечению разворачивающегося войска провиантом в первые две недели. А после вопрос решился уже благодаря реквизированным в Лагране запасам.
Все пять недель прошли в диком напряжении: иногда мне казалось, что мы категорически не успеваем и моя затея обернется чудовищной для всех нас катастрофой. Каждый день — маневры, учения, тренировочные схватки и даже сражения. Особые опасения у меня вызывают пришедшие в последние две недели дружины и ополчение — на выходе они наименее подготовлены, но тут уже ничего не поделаешь.
Единственным светлым пятном стало бракосочетание Энтары и Аджея. Ради церемонии приехала Эонтея, заодно прихватив с собой молодую супругу Торога Лейру (во время следования орды к Львиным Вратам ее оставили в Лецеке). Надо сказать, весьма привлекательная девушка, и сын, судя по огонькам, вспыхнувшим в глазах при виде молодой жены, весьма счастлив в браке.
Вот с Аджеем у Торога отношения пока еще не очень ладятся… Ничего, притрутся.
Сама церемония была весьма скромной и, по сути, лишь подтвердила факт состоявшегося супружества. Тем не менее были приглашены все наличные владетели, кроме Лагранов естественно, и в качестве почетного гостя мой новый родственник, Шагир-багатур. На церемонии мне на мгновение показалось, что бывалый разбойник действительно стал частью моей семьи… Ну что же, если его посетили те же чувства, тем лучше для нашего союза!
На общее семейное счастье я позволил выделить две ночи — ровно столько, чтобы каждый из нас сумел вдоволь намиловаться с любимыми и проститься с ними так, словно в последний раз, при этом не теряя боеспособности. Не знаю, как сыновья — родной и названый, но с Эонтеей я прощался всерьез. При расставании супруга плакала навзрыд, как юная девушка, да и любовь дарила с пылом молодой жены. И вряд ли кто-то может себе представить, как же важны были для меня эти две ночи…
Сейчас же вся женская половина семьи находится в Лецеке. И сегодня в Сердце гор каждый из нас будет сражаться не только за родину и Отечество, но и за своих любимых. Порой осознание этого факта придает воинам гораздо больше мужества, чем чувство долга или самый ярый патриотизм — напускной или настоящий.
Земля дрожит под мерным шагом многотысячного войска противника, что неотвратимо приближается и уже миновал вход в долину. Данные моих лазутчиков подтверждены разведчиками горцев, так что я знаю практически точную численность вражеских сил. Надо признать, немалых.
Старший Разивилл, Еремий, как польный гетман ведет под своим началом тысячу отборных всадников — тяжеловооруженных крылатых гусар, признанных лучшими кавалеристами во всех срединных землях. Кроме того, собрав под своим знаменем вассалов и добровольцев из числа шляхты, он располагает также четырьмя тысячами панцирной конницы, в основном тяжело- и средневооруженных профессиональных бойцов. Изрядная сила, прямой удар которой вполне способен разметать мое войско на открытой местности. Вот именно поэтому я, своевременно получив сообщение о выдвижении противника, неспешно направил свои силы к Сердцу гор — идеальному месту для решающей битвы, чей ход я продиктую от начала и до конца. Прибыли мы всего за сутки, так что лехи не должны ничего заподозрить.
Помимо кавалерии Разивилл располагает примерно пятью тысячами средних бойцов-пешцев — вспомогательные отряды крупных хоругвей[35], разорившаяся шляхта да местное ополчение, — а сверх того тремя тысячами фряжских наемников, два к одному пикинеров и аркебузуров. Это элитная пехота срединных земель, на порядок усилившая войско Разивиллов, но, если все пойдет по моему плану, она просто не примет участия в битве.
Итого тринадцать тысяч войска да тысяча пушкарей — артиллерия Разивилла включает в себя порядка сорока легких и средних полевых пушек и три десятка тяжелых осадных орудий. В целом войско сильное, лехи вполне способны выиграть эту битву, если будут вести сражение грамотно и взвешенно. Вот только я надеюсь, что они считают нас за довольно слабого противника и недооценивают. Иначе только что созданному войску Рогоры предстоят больши-и-и-ие трудности!
Семь сотен кирасир, тысяча двести рейтар да три с половиной тысячи конных дружинников прочих владетелей ленов — по вооружению и боевому опыту они не превосходят, точнее, не превосходили степняков и значительно уступают тяжелой коннице лехов.
За исключением небольшого числа артиллеристов и полутора тысячи стрельцов, опять же из числа стражи, пехота Рогоры представлена четырьмя тысячами пикинеров весьма посредственного качества — две тысячи копий пришлось передать конным дружинникам. Если обучавшие их стражи уже кое-что умеют и даже, с оговоркой, смогли бы противостоять фряжской фаланге, то вчерашние кметы… Впрочем, других все равно нет.
Итого около пяти тысяч конницы да шести тысяч пехоты, если считать вместе с пушкарями (всего у меня двадцать одно орудие — в два раза меньше, чем у лехов). Не стоит, конечно, забывать про торхов, если все пойдет по плану, сорок сотен лучших воинов степи сыграют свою роль в битве, но… Но при прочих равных торхи — иррегулярная и довольно слабая кавалерия, неспособная как атаковать плотный строй пешцев, так и противостоять удару разогнавшейся латной конницы.
И все-таки я верю в победу.
— Ваше сиятельство, не считаете ли вы более разумным выдвинуть вперед артиллерию и разогнать ядрами это сборище разбойников?
Князь Еремий, высокий и худой мужчина уже преклонных лет, с нездорового цвета кожей и серебряными висками, бросил лишь презрительную улыбку графу Гофу, изрядному, надо признать, трусу. Впрочем, и мне претит приказ командующего атаковать шляхетской кавалерией в развернутом на весь фронт строю. Хотя бы потому, что управление разогнавшейся лавой[36] фактически невозможно, князь не делил хоругви по полкам, что могли атаковать хоть и синхронно, но каждый на своем участке (левый и правый фланги, центр), не условился о порядке передачи команд и приказов атакующим. С другой стороны, вряд ли бунтовщики смогут хоть что-то противопоставить латной коннице, тем более на короткой дистанции, самой удобной для разгона и атаки тяжелой кавалерии.
И все-таки начинать бой даже без ограниченной артиллерийской поддержки (особенно когда противнику нечем ответить!) мне кажется неразумным.
— Барон Золот, о чем вы задумались?
Разивилл с неодобрением воззрился на меня. Тот факт, что я в свое время воевал под началом графа Бергарского, не дает князю покоя. Как же! Человек его врага — и вдруг прикомандирован к войску королевским приказом! Надо отметить, что его величество не позаботился дать ни четких инструкций, ни прямых приказов, что именно я должен делать: шпионить, брать на себя командование войском или отдельной его частью или быть сторонним наблюдателем и даже не пробовать высказывать свое мнение, лишь старательно фиксируя происходящее. Так нет же. Неясен и мой статус королевского порученца при польном гетмане юга. «Соображай на свое усмотрение» — вот так это и называется… Что же, мы и сообразим.
— Ваше сиятельство, боюсь, что граф прав и бросать ядро армии в одну лихую атаку не совсем предусмотрительно.
Еремий, нехорошо прищурившись, вперил в меня тяжелый взгляд. Когда же князь открыл рот, в его голосе сквозила презрительная издевка:
— Скажи-ка, барон, а ты участвовал в Бороцком сражении? Ты был рядом с Бергарским, когда он повел гусар в атаку?
— Да, ваше сиятельство!
Князь неожиданно притопнул, видимо от возмущения:
— Бергарский прославил свое имя и вписал его на скрижали истории одной кавалерийской атакой! Одной! И он повел людей на лес пик, а там, — старик яростно взмахнул булавой в сторону конницы бунтарей, — там нет никого и ничего, что остановило бы конных латников!
Буравчики серых, уже практически бесцветных глаз яростно вперились в меня, заставив в итоге потупить взгляд. Да, воля у старого князя есть, как и жесткая волчья хватка. Жаль, что для настоящего полководца и лидера это не единственные необходимые качества.
— Повстанцы могли взять в Львиных Вратах какое-то количество огнестрелов и полевых орудий. Собственно, весьма изрядное число, если разобраться.
— И я согласился бы с вами, выдвини они вперед пешцев, поставив перед собой колья, выкопав пусть и неглубокий ров, а на валу поставив пушки — у них было время. Но они выдвинули вперед конницу! А значит, это самые их лучшие части — ведь в случае бегства кавалерии она неминуемо затопчет всех, кто сзади! На дружинников и сделали ставку, но, думаю, рогорцы побегут после нашего первого же удара и постараются сдержать нас уже на выходе из Каменного предела. И кстати, даже если они захватили какую-то часть пушек и огнестрелов исправными, откуда у них умелые пушкари или достаточное количество обученных бойцов для формирования стрелецкой части? Не знаете?! Вот и я не знаю!
Повернувшись к трубачам, Разивилл в нетерпении выкрикнул:
— Трубите атаку! Пусть лехская кавалерия в очередной раз погуляет по костям врага!
— Готовы, господин? Наверное, уже отвыкли за столько лет?
Верный Ласар ободряюще улыбается. Впрочем, его поддержка сейчас излишня. По крайней мере что касается предстоящей битвы. Уж что-что, а за какой конец сабли браться да как держаться в седле, я не забыл. Конечно, тяжелая кираса давит на плечи, забыл я и тяжесть шлема на челе, но в основном же все весьма привычно. Да и противник наш… Это не кирасиры фрязей и не витязи ругов, это легкая, не обученная драться конным строем, разномастная дружина Рогоры. Которой сегодня придет конец…
— Переживаете за сына?
Бессменный сподвижник и правая рука, по совместительству учитель фехтования Аджея и мой партнер по тренировочным схваткам, Ласар зрит в корень и находит в моем сердце нужную струну. Впрочем, на этот раз все и так на поверхности.
— Как тут не переживать… Хоть бы был жив! Когорд, проклятый предатель, написал, что Аджей стал мужем его дочери! Как же! Мне доподлинно известно, что сына лишили поста советника именно за то, что он прервал свадебную церемонию, после чего Когорд бросил его в темницу! Лехского дворянина!!! А после направил под конвоем к Львиным Вратам — и более никто ничего о сыне не слышал, никто его не видел и не знает, где он…
Ласар задумчиво покачал головой:
— Все же Аджей порядочный сорвиголова! По крайней мере парень весьма своеволен. Возможно, он действительно добился руки баронессы Корг?
— И не прислал за это время ни единой весточки?!
— Может, не мог…
Громкий, надрывный звук боевых труб, командующий атаку, прервал нас. Возбужденные разговоры, гомон разом сникли. Исчезли и лишние, беспокойные движения — до сигнала всадники который уже раз проверяли, ладно ли подогнана броня, легко ли идет сабля из ножен или самопал из кобуры, теперь же все как один развернулись в сторону врага и на невыносимо долгое мгновение словно бы замерли.
Но это мгновение осталось позади: боевые кони первых шеренг всадников сделали шаг, другой, третий… и огромная — так по крайней мере ощущается в ограниченном пространстве долины — конная рать неспешно подалась вперед.
Никто не кричит, не поет боевых гимнов, даже лошади лишний раз не всхрапнут и не заржут — мы атакуем молча, но молчание многих сотен закованных в броню воинов, накатывающихся неотвратимой стеной, кажется врагу чем-то сверхъестественным и, безусловно, необратимым. Да так оно и есть — у рогорцев нет ни единого шанса победить. Если мне сегодня повезет, уже вечером я по душам потолкую со старым приятелем, и горе Когорду, если он попытается юлить!
Но вот бойцы первых шеренг переходят на быстрый шаг, затем на легкую рысь, ускоряясь все сильнее… Пока три тысячи отборной дворянской конницы не срываются в едином порыве в дикий галоп, когда сама земля дрожит под ногами! И тут же над сломавшимися рядами всадников запели боевые рожки и горны, раздались первые гневные крики, что вскоре подхватывает каждый всадник… И вот уже все мы бесшабашно и яростно орем, и над полем битвы встает неистовый рев многотысячного войска, что скачет убивать!
Ведомый общим порывом, что-то неистовое издаю и я, с силой выталкивая из глотки крик бьющему навстречу воздуху. На мгновение оборачиваюсь назад, бросив мимолетный, одобряющий взгляд трем десяткам верных воинов, что прошли со мной огонь и воду в торхских степях и сегодня идут под моей хоругвью в битву. Сердце болезненно сжалось при мысли о тех, кто обрел вечное упокоение в бескрайних ковылях, и тут же отпустило: не время! Не время и не место, ибо сегодня пришел час нашей ратной славы, пришел час воздать бунтовщикам за гибель наших воинов в Львиных Вратах…
И вновь сердце болезненно сжалось, теперь уже при тяжкой думе о сыне.
Продев кисть в темляк[37] и до боли стиснув рукоять тяжелой сабли, рывком вырываю ее из ножен, воздев клинок над головой. Не время! Не место! Сегодня лишь бой!
— Бей!!!
До противника остается всего ничего, меньше четверти версты, когда стоящие сплошной стеной легкие всадники Рогоры неуверенно засуетились, стали разворачиваться, а после с места в карьер устремились назад, к выходу из долины.
Все, это конец. Сейчас в узкой горловине Сердца гор возникнет толчея, а в спину ударим мы — и будем рубить и резать, пока не устанет рука. А устанет она ой как не скоро…
Когда противник показывает спину, у каждого из нас срабатывает какой-то животный, яростный инстинкт, толкающий вперед — догнать и добить труса, добычу, жертву. Вот и сейчас нас охватило подобное чувство, убедившее в собственной победе, а одновременно разбудившее дикий азарт охотника, преследующего дичь. Еще сильнее раня бока верных жеребцов шпорами, мы заставляем их скакать из последних сил — так что уже ветер свистит в ушах!
— Вперед!!!
Все же во время бегства легкий всадник имеет преимущество перед закованным в броню кавалеристом. Они бы смогли уйти от нас, оторваться в чистом поле, но не здесь, в округлой чаше посреди гор!
— Руби!!!
Скачущие в первых шеренгах всадники разом склонили пики. Как же красиво! Жаль, спины рогорцев не мог…
По коже мгновенно прокатилась ледяная волна, а волосы стали дыбом — сбившаяся конная масса противника перед самым нашим носом вдруг разбилась на плотные колонны и уверенно миновала ровные коридоры, организованные пехотинцами в плотном строю. Пехотинцами?! Проклятье, я не вижу у мужичья никакого оружия, которое было бы для нас опасно! И все же этот маневр рогорцев, произведенный с великолепной точностью, говорит о наличии четкого плана битвы…
Да что же они придумали?!
Но останавливаться уже поздно, да и невозможно затормозить многотысячной конной лаве, разогнавшейся для таранного удара. А в следующий миг внутри меня все будто помертвело: я разглядел перед каждой колонной пешцев по легкой полевой пушке, увидел вскидывающих фитильные огнестрелы стрельцов, расположившихся где-то в середине строя пехоты, заметил, как склонились пешцы, по команде поднимая длинные пики и упирая их в землю перед собой…
А в следующую секунду грянул залп.
Грянул залп, и центр боевых порядков нашей пехоты затянуло сплошной стеной порохового дыма. И тут же протрубил боевой рог.
— Вперед!
Торог неспешным, картинным движением извлек палаш из ножен, отдал приказ атаковать, а после яростно пришпорил Ворона, бросая его с места в карьер. Тяжелый черный жеребец, в свое время чуть не погубивший Энтару, рванул с места, словно каменное ядро из требушета. Вот только неся брата моей возлюбленной, Ворон не позволяет себе даже намека на неповиновение! Чувствует, шельма, руку настоящего бойца…
Аруг, до того нетерпеливо перебирающий копытами (также, видно, запомнил зверюгу-соперника), бросился вперед спущенной с тетивы стрелой, лишь заслышав тихую команду. В последнее время молодой жеребец подрос, окреп и уже вполне способен пуститься в галоп, неся латника.
За нами с Торогом с места рванулись семь кирасирских «коробочек» по пятьдесят всадников в каждой, навстречу в разрывах между коробочками с великолепной скоростью и в строгом порядке проскакали рейтары. Прием, что мы отрабатывали на учениях последние три недели, на сей раз был исполнен просто блестяще!
Правда, увлекшиеся погоней лехи — как-то быстро я забыл, что чистым рогорцем стал всего несколько недель назад, — просто не смогли по достоинству оценить наше воинское искусство и тактическое мастерство. Изготовившись для таранного удара «в копье», они не успели ни затормозить, ни вовремя достать свои самопалы, в то время как с нашей стороны ударил густой залп. Отстрелялись не только первые ряды кирасир, но и замыкающие шеренги рейтар. В считаные секунды плотный строй копьеносцев оказался прорежен. Павшие всадники и лошади неминуемо стали препятствием для скачущих следом — и наездники были вынуждены резко тормозить, направлять жеребцов в сторону, врезаясь в товарищей, или же в красивом прыжке преодолевать внезапно возникшую преграду. Но чаще кони просто врезались в препятствия и путались копытами в человеческих и лошадиных телах, падали, подгребая под себя наездников и также становясь барьером для товарищей. Лехи замедлились, снизили темп. А вот наши эскадроны на полном скаку врубились в массу вражеской конницы…
Бешеная скачка, точнее, уж полет Аруга — и вот я неминуемо, слыша свист ветра в ушах, сближаюсь с вырвавшимся вперед всадником — закованным в броню здоровяком с тяжелой и длинной кавалерийской пикой. Ну что же, вот и экзамен…
Перед самым столкновением я отпускаю рукоять второго самопала: преждевременно разрядить его — значит, утратить в начале боя оружие «последнего шанса». Не ради этого меня учили в страже, не ради этого меня изводил Ласар…
Нас с лехом разделяют считаные шаги, что и расстояние сокращается с бешеной скоростью. Где-то на периферии сознания я отмечаю стойкий страх: у меня просто не получится, я не рассчитаю…
Острие копья словно выцеливает мою голову и приближается к ней с огромной скоростью. В горле резко пересохло, а мышцы заломило от напряжения. На несколько мгновений вся моя жизнь сводится к неудержимо стремящемуся к моему телу куску заточенного металла на толстом древке да судорожно сжатому в руке клинку…
Давай!
Удар палаша наотмашь под острие копья — и пика режет воздух в локте справа от корпуса. Скорость скакунов такова, что я успеваю лишь развернуть клинок лезвием, и его острие тут же вгрызается в не защищенную под горлом вражескую плоть.
Палаш чуть ли не выдернуло из руки, а Аруг по-прежнему стремительно летит вперед. Уже через мгновение мой клинок с лязгом встречает удар сабли очередного противника, проскочившего слева. Мы лишь скрестили оружие и тут же разминулись, встречая новых врагов.
Следующий панцирник вновь оказывается по правую руку от меня. Аруг уже сбавил ход, но, сближаясь с конем леха, мой жеребец привстал на дыбы и выбросил передние копыта в голову соперника. Получилось пусть и не столь сокрушительно, но вражеский конь отпрянул назад, и сабельный удар его наездника лишь просвистел передо мной, зато я обрушил палаш точно на незащищенную кисть его правой руки…
Все пространство вокруг меня заполняется бешеным ревом сражающихся, лязгом скрещивающихся клинков, криками раненых, залпами самопалов. Обе конные лавины довольно быстро завязли в рядах противников, и теперь жестокая рубка идет на одном месте. Вырвавшись вперед, я сильно рискнул и несколько мгновений волчком крутился, отбивая вражеские удары, сыплющиеся со всех сторон. Неплохо выручили добротная стальная кираса и шлем, но последний был сбит тяжелым ударом палаша, задевшего голову вскользь — не успел бы я дернуться вперед, и клинок противника просто проломил бы сталь шлема… И все равно в глазах на секунду потемнело, а в ушах раздался противный свист, заглушивший прочие звуки.
В этот миг мне показалось, что меня срубят и я уже никогда не узнаю, понесла ли Энтара или нет и чем кончится восстание Когорда, никогда более не увижу лица возлюбленной, не объяснюсь с отцом… Эти мысли пронеслись в голове со скоростью пули, изверженной огнестрелом, но в то же время придали мне сил. Крепче сжав рукоять палаша, я встретил клинком следующий удар противника, а уже секунду спустя мир взорвался яростным криком прорвавшихся ко мне рогорцев.
Живем, братцы, живем!
Со специально отстроенной деревянной башни открывается захватывающий дух вид на долину — и на побоище, разворачивающееся в его пределах. И вдвойне дух захватывает от того, что действием побеждающей армии руковожу я — будто мы стали частью единого организма, головой которого является эта башня, а я — мозгом, отдающим команды. Передаются они посредством специальной системы звуковых сигналов и флажков, что были разработаны еще в страже и доработаны с созданием новых частей.
В поле были установлены специальные метки, хорошо различимые с моей точки обзора. Расстояние от меток до строя пехоты, изначально сломанного так, чтобы враг не заподозрил ловушки, преодолевалось галопом тяжеловооруженного всадника ровно за то время, что необходимо артиллеристам на залп из орудий и отступление в глубину шеренг пикинеров, да чтобы последние выровняли строй и подняли пики.
И план сработал! Неотвратимо накатывающая волна тяжеловооруженных всадников из числа небедствующей шляхты словно споткнулась после залпа картечи и полутора тысяч стрельцов, а после расшиблась об лес пик. Лехи еще пытаются по инерции прорубиться сквозь густые шеренги пикинеров, но число их тает с каждой минутой: кто-то падает под ударами копий, кого-то скашивает очередной залп стрельцов, успевающих выстрелить два-три раза в минуту. В первых рядах шляхты регулярно рвутся ручные гранаты — грубо вылепленные из глины круглые емкости размером с два кулака, набитые железным хламом (гвоздями, крупной металлической стружкой, обломками подков), что обступают глиняный же цилиндр с порохом; к последнему ведет смазанный маслом запальный шнур, утопленный в деревянной трубке. Внутренний цилиндр и верх корпуса гранаты между собой также соединены глиной. Чтобы взрывы не зацепили моих бойцов, гранаты далеко вперед забрасывают специально подготовленные пращники, скрывающиеся в пехотном строю вместе со стрельцами. От врага их отделяет шесть шеренг пикинеров, при необходимости копьеносцы легко проходят сквозь редкий ряд стрельцов.
Плотный строй пехоты, отражающий атаку конных лехов, словно непоколебим: как только погибает кто-то из бойцов, его место занимает позади стоящий, и так по цепочке, стрельцы же бьют поверх их голов, целя в наездников. Нет, шляхта точно не пробьется!
На флангах же ощетинившуюся пиками фалангу заменили эскадроны кирасир. Последние, дав залп из самопалов одновременно с рейтарами, врубились в ряды шляхты, началась кровавая свалка, но кажется, что мои бойцы теснят лехов. Неудивительно: в кирасиры пошли лучшие из лучших бойцов, имеющих богатый опыт сабельных схваток со степняками и привычных к крови. Противостоящему им врагу просто неоткуда взять столь богатый опыт. Вот уже панцири кирасир засверкали на солнце не только с моей стороны, но и с флангов противника.
Где ты там, сынок?! Сражаешься? Или ранен, сбит молодецким ударом под ноги Ворона? Истекаешь ли кровью под копытами вражеских коней или разишь противника стремительными ударами?!
Родительское сердце больно сжалось от тревоги, но не послать сына в бой я не мог: ратники Рогоры должны полюбить Торога как военного вождя, полюбить его так, как любят степные стражи. А это значит, что он должен вести их в бой и вместе с ними испить горькую воинскую чашу…
На мгновение подняв глаза к солнцу, я тут же их опустил и переждал, когда исчезнет мельтешение темных пятен, после чего устремил взгляд на левый фланг, где сражается Торог (да и Аджей тоже, только за него я отчего-то не волнуюсь, все-таки не сын, хоть и назван им). Я отметил, что кирасиры еще сильнее потеснили лехов: сейчас их конница уже полуокружена.
Пора!
— Шагир! Ваш черед! И помните: отступать вам некуда, так что бейтесь стойко и не дайте шляхте взять разгон — опрокинут! У моих приказ: побежите — и первый залп будет в вашу сторону!
Шагир, окруженный закованными в добротную кольчугу всадниками из личной охраны, лишь презрительно сощурился и, вырвав саблю из ножен, подал своим сигнал, высоко воздев ее над головой.
Торхи, вставшие за моей башней, отработанно разбились на две равные части и устремились к флангам противоборствующих войск — туда, где мои кирасиры уже потеснили шляхту и где образовался узкий проход, отделивший сражающихся от каменных стен долины.
Сорок сотен лучших воинов степи — это внушительная сила. Должны справиться.
Вокруг царит какое-то кровавое безумие, наполненное криками тяжелораненых людей, отчаянным ржанием изувеченных лошадей, взрывами бомб и залпами вражеских аркебузуров. Я, Ласар и мои люди чудом не попали под картечь, а пуля лишь сбила шлем, но и без того наше положение выходит отчаянным: неотвратимо наступающая пехота бунтарей умело выбивает всадников пиками, безжалостно закалывает лошадей прорвавшихся вперед храбрецов. Если мы еще чуть промедлим, они нас просто сомнут!
Очередной залп противника сметает десятки бойцов вокруг, кричит кто-то из моих людей. «Следующий залп — мой», — мысль только проносится в голове, а я уже разворачиваю коня и увлекаю за собой своих воинов. Краем глаза отмечаю, что наша компактная кучка уверенно растет — видимо, уцелевших шляхтичей посетила та же «счастливая» мысль.
Это верное решение: погибнув здесь в полном составе, мы лишь ослабим гетманское войско. Нет, нужно выдвинуть вперед орудия, атаковать пехотой, пустив в голове фряжских наемников, а конницу бросить на фланги. И то…
Мысль еще не успела окончательно оформиться в голове, как была перебита ударившим по ушам визгом и улюлюканьем, нарастающим с каждой секундой. До боли знакомые звуки, что я десять лет слышал в степи и на порубежье Корга… Торхи!
Две конные массы кочевников, словно два огромных черных крыла, сближающихся со скоростью скачущих навстречу всадников, в считаные мгновения заполняют все пространство впереди, отрезая нас от основных сил войска. Сотни стрел взлетают в воздух, на мгновение затмив небо, и смертельным дождем обрушиваются на скучившуюся дворянскую конницу.
Очередные крики боли и яростные проклятия доносятся сзади — я, мои люди и присоединившиеся к нам бойцы успеваем вместе выскочить из-под обрушившейся с неба смерти. Торхи еще не сомкнули свои крылья, но проскочить между сжимающимися тисками окружения успеют разве что те воины, которые атаковали посередине. Мы же дрались на левом фланге, а потому шанс спастись у нас только один: прорубиться сквозь ряды кочевников.
Еще раз оглядываюсь назад: за спиной держатся, не отставая, десятков пять бойцов. Мало, но следом за нами устремились еще всадники… Жаль только, разгона взять не получилось, слишком коротка дистанция! И самопалы — вот проклятье! — мы уже успели разрядить в сторону рогорских стрельцов. А ведь плотный залп мог бы неплохо нас выручить!
Разгоряченная кровь стучит в жилах, конь, хрипя, летит стрелой вперед. До сшибки с противником остаются мгновения…
Удар! — и тяжелая сабля разит незащищенную шею кочевника, открывшегося справа. Удар! — отбиваю обрушившийся сверху клинок и тут же наискось рублю в ответ, рассекая легкий кожаный шлем и лобную кость; моя атака оказалась быстрее.
Удар! — и что-то тяжелое обрушивается справа мне на голову, заставив померкнуть свет в глазах…
Второй день позорного бегства сопровождает нас невыносимой и несвойственной этой местности жарой, а нависшие над головой скалы лишь усугубляют давящее, гнетущее чувство, охватившее остатки гетманского войска после разгрома.
Да-да, именно разгрома. Мы потеряли весь цвет южного дворянства, седьмую часть королевской гусарской гвардии, то есть всю целиком ударную силу войска. Мы оставили за противником поле боя со всеми трофеями, трусливо показав спину, и не выполнили главной задачи по возвращению Львиных Врат. Наконец, мы утратили командующего, пусть самодура и гордеца, но человека с именем, волевого и не лишенного храбрости. А ведь на его авторитете и держалась дисциплина этой сборной солянки, которую кто-то гордо и самонадеянно именовал гетманской армией. Теперь же каждая хоругвь сама по себе, особняком держатся наемники, прикрывающие арьергард. Мы, по сути, только двигаемся вместе, а вот как будем действовать в бою? И кто будет командовать в сражении?
А что решающая схватка не за горами (вот ведь каламбур!), я нутром чую. Вот почему мы потерпели поражение? Потому, что фатально недооценили противника, предугадавшего каждый наш шаг и проведшего бой под свою диктовку. При этом отступление пехоты не сопровождалось попытками хоть как-то ему помешать, что вселило надежду в сердца некоторых наших «военачальников».
Однако бунтовщики неотступно преследует нас, держась, впрочем, за пределами досягаемости фряжских стрелков. В авангарде их следуют торхи, а вот есть ли кто за ними? И каковы силы кочевников? И ради чего организовано это преследование?
Не дать подойти к Волчьим Вратам? Наверняка нет, там у них ничего не получится: как только мы покинем узкую горловину горного прохода, тут же окажемся под прикрытием артиллерии крепости. Нам даже не придется искать спасения за каменными стенами: достаточно будет развернуться широким фронтом, занять позиции на одной линии с Волчьими Вратами так, чтобы один наш фланг упирался в замок, а другой в горные хребты, — и все, никто из бунтарей гарантированно не прорвется в земли Республики. Конечно, если рогорцы решатся на таранный удар тяжелой кавалерии… Под огнем крепостных орудий, огнестрелов и самопалов наемников и уцелевшей шляхты — нет, это будет слишком высокая цена за одну только возможность выйти на оперативный простор! Ведь сами же Волчьи Врата никуда не денутся: оставить их бунтари в тылу не осмелятся, а взять тем более не смогут, по крайней мере учитывая нашу поддержку.
Что тогда? Попробуют атаковать хвост колонны? Вздор! Пехоты наемников достаточно, чтобы наглухо закупорить горный проход от посягательств рогорцев и торхов, хватит третьей их части, не говоря уже о всей пехоте гетманства.
Но что тогда? Зачем? Почетный конвой, не хотят упускать из виду? Справились бы силами десятка конных разведчиков — а степняков там не менее тысячи!
Напрашивается единственное разумное объяснение действиям хитрого, целеустремленного и, надо отметить, крайне способного врага, что умеет совершить невозможное. Нас ждет засада.
А потому каждый падающий сверху камешек заставляет хвататься за рукоять самопала и нервно, до дрожи всматриваться в нависающие над проходом скалы. Каждый неясный шум сверху заставляет вздрагивать и теснить коня в середину колонны в надежде пережить первые, самые страшные секунды атаки горцев — ибо только горцы смогут устроить здесь засаду.
Я пытался поделиться своими соображениями с графом — тщетно. И слышать ничего не хочет. «Горцы никогда не объединятся в войско, пока враг не вступит в их земли, и никогда не станут служить равнинникам-рогорцам! Но даже если случится чудо — их сил не хватит, чтобы атаковать всю армию!»
Вообще-то логично. И мне самому мои неясные страхи порой кажутся не более чем бредом воспаленного сознания. Кажется, я готов поверить в любую ересь, хотя противник уже дважды сумел совершить нечто, до поры казавшееся невозможным! Не потому ли при всей логичности высказываний оптимистов в сознании бьется одна болезненная, не дающая мне покоя мысль: «Как они взяли Львиные Врата?! И почему никто из гарнизона не сумел добраться до Врат Волчьих? Почему нет никаких подробностей схватки за считавшуюся неприступной крепость, а новость о ее падении принесли случайные купцы?»
— Пан Михал, не нравится мне этот участок дороги, уж слишком она здесь петляет. Хорошо бы стрельцам быть наготове.
Михал Подкова, шляхтич из разорившегося рода, но первоклассный воин и ветеран войны с Лангазой, лишь коротко кивнул, сохраняя самое сумрачное выражение лица.
Пан Михал служил у Сапагов, древнего и богатого лехского рода, что сумел привести под знамена Разивилла не только полсотни латной конницы, но также и укомплектованный отряд стрельцов тем же числом, да прочих бойцов на полторы сотни. Уцелевшая хоругвь пехоты под командованием пана Михала нисколько не потеряла боеспособности и присутствия духа, грозя стать в бою тем несокрушимым ядром, вокруг которого сплотятся сумевшие сохранить мужество и желание драться воины. В силу чего и я предпочел продолжить свой путь не в свите графа, который с началом схватки наверняка бежит (и, вполне возможно, столкнется с еще одной засадой, рассчитанной на таких вот беглецов), а среди тех, кто с честью примет бой.
Вот только как же устали люди, следующие по опасным участкам дороги с замиранием сердца, в страхе, что противник вот-вот обрушится свер…
Залп!
Чудовищный грохот падающих камней слился с сотнями выстрелов. Секунда — и скалы в ста шагах впереди буквально встают дыбом, обрушившись на людей, разрывая и дробя их слабые тела огромными известняковыми глыбами. Еще секунда — и под дикий, яростный вой сверху посыпались десятки полуобнаженных гигантов, сжимающих в руках длинные двуручные мечи и обоюдосторонние секиры…
— Хоругвь, строиться! Стрельцы, вперед!
Как я и ожидал, горцы напали на нас. Как я и ожидал, пан Михал не растерялся и тут же включился в бой…
Кивнув на прощание седому уже, испещренному шрамами шляхтичу, я поспешил вперед — мои самопалы придутся стрельцам весьма кстати.
Стрельцы и бойцы с личным оружием огненного боя споро строятся в две жиденькие шеренги. Горцы замечают наш маневр. Десятка два неимоверно крупных бойцов, весело крушивших черепа воинов, крайне неудачно оказавшихся близко к сели, бросаются в нашу сторону.
— Готовьсь!
Металлические стволы огнестрелов и самопалов синхронно склоняются параллельно земле, выстраивая нечто отдаленно похожее на лес копий.
— Пли!
Десятков шесть стволов одновременно извергают свинцовую смерть, заодно окутав нас дымным облачком. Кислый запах сгоревшего пороха тут же забивает нос.
— Перезаряжай!
Все бойцы как один начинают энергично сыпать порох на замковые полки своих огнестрелов, после чего досылают свинцовые пульки в ствол и столь же энергично заталкивают их шомполами. Между тем дымное облачко рассеивается, открывая нам результат стрельбы: ни один из двух десятков горцев не сумел до нас добежать!
— Готовьсь!
Противник продолжает спускаться по следам сели, и, судя по шуму разгорающегося боя, явственно доносящегося и спереди, и сзади, горцы устроили обвалы сразу в нескольких местах.
Что же, этого следовало ожидать.
Внезапно правый висок будто обожгло, вокруг послышались крики боли. Приложив руку к голове, я тут же отнял ее: пальцы густо перемазаны кровью. Подняв глаза, я заметил на скальном гребне какое-то движение, и только сейчас до меня дошло, что очередной пороховой залп раздался не спереди и не сзади, а сверху!
— Они на скалах! Целься!
Часть стрельцов успевают поднять огнестрелы прежде, чем горцы вновь показались из-за каменного гребня, остальные разворачиваются в сторону атакующего по фронту противника.
— Пли!
Сверху раздается отчаянный крик сорвавшегося вниз стрелка, но на деле мы зацепили не более трех-четырех горцев — известняковые валуны служат прекрасной защитой вражеским стрелкам. Ответили они вразнобой, но ударили гораздо точнее: да и чего им целиться, если мы, как стадо баранов, сбились в кучу?!
— Золот, отступайте в тыл, не дайте этим ублюдкам жарить нас сверху! И откуда у этих варваров самопалы?!
Точно, пан Михал, самопалы… Стволы короткие. Хотя я заметил и парочку огнестрелов… Проклятье, кажется, я догадываюсь, как горцы сплотились и как, а точнее, чем бунтарь Когорд сумел привлечь их на свою сторону!
— Стрелки!!! Разбились за валунами, стреляйте прицельно!
Не дожидаясь очередного залпа противника, ласточкой ныряю за крупную каменюку. Вовремя! Даже сквозь толщу известняковой породы я почувствовал удар пули.
Приподнявшись за укрытием, вскидываю самопал и навожу ствол ровно под срез гребня, где только что скрылся стрелок противника.
Секунд тридцать — сорок на перезарядку…
Вновь скрывшись за камнем, лихорадочно перезаряжаю второй ствол и тут же снова высовываюсь. Навести самопал под уже намеченную цель — секундное дело, рука привычно сливается со стволом в одну линию так, словно оружие стало ее продолжением.
Выстрел!
Противник заметно дернулся, ствол его огнестрела задрался вверх, а сам стрелок распластался на гребне, более не шевелясь.
Попал!
Дикий рев горцев, врубившихся в шеренги бойцов, выстроенных Михалом, заставил меня отвлечься от схватки со стрельцами противника. Впрочем, противостояние складывается явно не в нашу пользу: горцы отличаются природной меткостью, да и целиться сверху вниз гораздо сподручнее.
Но все это уже не важно: четыре десятка разъяренных бойцов с двуручными клинками еще могли остановить фряжские пикинеры, но никак не вооруженные легкими саблями и шпагами лехи. На моих глазах разразилась кровавая бойня, враг прорубил в хоругви широкую просеку, во все стороны от которой полетели кровавые брызги и отрубленные конечности.
Словно стая волков терзает отару овец!
Жуткое смертоносное зрелище на несколько секунд заворожило меня, пришел же я в себя в тот миг, когда два огромных зверя в человеческом обличье ринулись в мою сторону. Попытавшийся преградить им дорогу стрелец промахнулся первым выстрелом (видимо, не выдержали нервы), после чего верхняя часть его туловища подлетела в воздух, отделенная могучим ударом меча.
Я молча сделал шаг навстречу смерти. Как всегда в моменты крайней опасности, по телу разлилась восхитительная легкость, движения стали быстрее и точнее, а зрение словно обострилось. Недрогнувшей рукой я вскинул самопал и отправил пулю точно в лоб уже подбегающего ко мне горца с двуручником.
Выстрел опрокинул моего противника, однако следующий отставал от товарища всего на пару шагов, а в моем распоряжении более нет заряженного самопала. Ругнувшись сквозь зубы, я вырвал из ножен практически бесполезный сейчас кончар и уколол, целя острием в грудь врага. Вот только горец со звериной грацией ушел в сторону — и шипастый моргенштерн[43] невероятно быстро полетел в сторону моей головы, не оставляя мне шансов увернуться или нырнуть под удар. Отчаянным жестом я вскинул левую руку к голове — и тут же мой мир взорвался острой болью.
Впрочем, почти сразу ее сменила спасительная тьма…
— Отто, проклятье, впереди идет бой!
— И что будем делать, капитан? Будем прорываться, оставив пушки с частью аркебузуров как прикрытие?
Помощник-лейтенант нервно сжал тонкие губы так, что они слились в одну полоску, в серых же его глазах отражается не только мужество ветерана, побывавшего в сотне переделок, но и легкая растерянность.
Плохо!
— Смотрите, капитан! Один из степняков выехал вперед!
И точно, из черной массы всадников, обряженных в звериные шкуры, вперед выскочил торх и тут же воздел над головой лук, натянув до упора тетиву. Стоящие рядом со мной стрелки мгновенно склонили аркебузы, целя во всадника.
— Не стрелять! Это не атака! Торхи атакуют скопом, а не по одному!
Аркебузуры подчинились без особой охоты: ежесекундное ожидание схватки на протяжении вот уже двух дней взвинтило нервы до предела. Представляю, как сильно они хотели потянуть за спусковые крючки сейчас, когда уже доносится гул разгоревшейся битвы… Однако, как я и предположил, всадник оказался посланцем: выпущенная стрела ударилась о камни в тридцати шагах от строя пикинеров, и на ее древке явственно различим примотанный клочок бумаги.
— Отто, привезите мне эту стрелу.
Первый лейтенант недовольно поморщился, но, ударив каблуками под бока коня, направил его вперед. Пикинеры заученно расступились, пропуская офицера.
Что-то они у меня распоясались… Ладно, парням просто требуется выпустить пар: в хорошей драке или на бабе верхом — не важно, сейчас все решится. А уж потом я им покажу…
Если оно будет, это «потом». Ладно, чего голову ломать, вот уже Отто протягивает мне послание противника.
Развернув сухой лист бумаги, я жадно вчитался в довольно ровные строчки родного языка:
«Уважаемые господа фряжские ландскнехты! Сейчас вам предстоит сделать выбор, который определит вашу дальнейшую судьбу, а потому я рекомендую хорошенько подумать, прежде чем ответить.
Итак, я, Когорд, король Рогоры, предлагаю наем на самых выгодных условиях, в качестве платы сохраняя вам жизнь. Есть и еще кое-что: по сотне десятин плодородной земли на каждого воина, с довеском в виде нескольких голов скота — лошадей, коров, овец. Я знаю, что многие наемники в душе мечтают забросить свое опасное ремесло и устроиться в каком-нибудь тихом, спокойном местечке — я предоставляю вам эту возможность прямо сейчас.
Если же вы сделаете неверный выбор — что же, пеняйте на себя. В скалах над вашими головами заложены бочонки с порохом, как только они рванут, половину вашего воинства раздавит камнями. После чего мы введем в бой свою артиллерию, стрельцов и пикинеров — благо те уже получили боевой опыт.
Вы будете истреблены, у вас нет ни единого шанса. Дорога впереди будет также заблокирована завалами.
Так что принимайте решение. Если выбираете мое предложение, разверните орудия лафетами вперед и выкатите к торхам, оставив ядра и бочки с порохом позади. После чего разверните свое оружие против лехов и истребляйте их, покуда не соединитесь с горцами».
— Господин капитан, что там написали бунтовщики?
Отто взволнованно смотрит мне в лицо, окружающие нас воины также с нетерпением ждут реакции своего кондотьера[44].
Отлично, стоит ответить громче — чтобы слышали все!
— Не бунтовщики, а наниматели! Конрад, поворачивай свои пушки лафетами вперед и выкатывай их к торхам! И чтоб без глупостей! Отто, скачи в голову колонны: у нас новый патрон, и его первый приказ — атаковать лехов!
— Зигфрид, но как же…
Волнение в глазах первого помощника сменилось изумлением, но выбора у нас действительно нет: придется нарушить кодекс наемника и ударить своих в спину.
— Чего замер? Оглох?! Не расслышал прямого приказа капитана?! Вперед!!!
Честь честью, но своя жизнь ландскнехту всяко дороже…
Лечебница Львиных Врат переполнена: рубка с дворянской конницей и гусарами обернулась большими потерями как для рогорцев, так и для степняков. Пленных лехов, раненым которых также оказывается посильная помощь, держат за внешним обводом стен крепости, в разбитом специально для них палаточном лагере.
Уверен, что, выиграй гетманское войско битву, Разивилл вряд ли бы оказался столь великодушен. Скорее раненых просто добили бы или насадили на колья по всей дороге от Сердца гор до Львиных Врат.
Отовсюду раздаются крики и стоны измученных людей, многие из которых умирают от огневицы. Пытаясь спасти увечных воинов, лекари вынуждены отрубать или отпиливать почерневшие конечности — и как же несчастные орут под жуткий треск разрываемой плоти и вторящего им хруста костей!
Проклятье, а ведь я мог бы быть на их месте…
Поежившись от внезапно накатившего озноба, я покидаю просторный зал бывших казарм. Даже здесь, при дикой скученности увечных, есть более или менее укромные места, что подходят для одного человека. И в одной из ниш, где заседал в свое время полковой писарь, лежит мой отец.
Старик сильно сдал после ранения. Его лицо осунулось, черты заострились, ставшее непривычно худым тело еле угадывается под серой тканью тонкого покрывала.
— Папа… Пап.
Он не реагировал на мой оклик, оставаясь в плену неясных, тревожных сновидений, только дернулся и что-то негромко, но взволнованно пробормотал.
— Папа, вставай.
Легонько потормошив отца за плечо, я все же его разбудил. В первую секунду он не узнал меня, но через мгновение его лицо озарилось яркой, счастливой улыбкой. Впрочем, и она недолго прожила на его лице, сменившись напряженным, что-то ищущим на мне (или во мне) взглядом.
— Я принес тебе поесть. Отощал ты на казенных харчах, на вот: печенная на углях курица, свежие лепешки и острый соленый сыр. Горцы делают. Говорят, очень вкусно. И молодое вино.
Отец, молча кивнув, тут же взял в руки кувшин и жадно присосался к горлышку. Кадык напряженно задергался вверх-вниз и дергался еще очень долго, пока я не обеспокоился здоровьем отца — все же раненому вино, пусть и молодое, не стоит пить чересчур много, к тому же натощак.
— Этак ты захмелеешь с голодухи! На-ка лучше птицу, бедрышко. Сам на углях пек.
Вновь отстраненно кивнув, отец вцепился зубами в еще горячую плоть птицы, ароматно пахнущую травами и перцем. Я же, хоть и исходил слюнками, пока пек, сейчас вдруг понял, что кусок мне в горло точно не полезет. По крайней мере пока мы не выговоримся.
В раздражении приложившись к горлышку кувшина, в очередной раз подивился вкусу напитка: ароматному, несколько тягучему и сладкому — словно пью сок или взвар из винограда. На закуску же я отломил маленький кусочек солоноватого овечьего сыра и тщательно прожевал.
Отец же все так же сосредоточенно работает челюстями, впрочем, насыщается он быстро и с заметным аппетитом, уговорив не только ножку и бедро, но обгладывая уже и косточки крылышка.
— Пап, — глубоко вздохнув, собрался я с мужеством, — нам придется поговорить.
— Знаю. — Отец смотрит куда-то в сторону и говорит без эмоций.
Эх, зараза, никак мне помочь не хочешь?! Ну и ладно!
— А знаешь ли ты, что это я спас тебя в бою? И кстати, — поморщившись, я в очередной раз потер зудящий под повязкой рубец, — меня самого там чуть не срубили.
— Знаю. — Отец впервые посмотрел мне в глаза, и лицо его несколько разгладилось. — Сильно досталось?
Ну наконец-то я слышу в его голосе участие и даже некий намек на тепло!
— Да неслабо грудину рубанули, кирасу прорубили. В пылу схватки подумал, что царапина, да только как опасность миновала, так сразу и сомлел. А после еще пять дней с огневицей пролежал — эти вонючие уроды либо чем-то смазывают лезвия, либо, что скорее всего, просто держат их в какой-то грязи. Ты-то сам как? — спохватился я, с сочувствием указывая на перетянутую чистой тряпицей голову.
— Ох, думал, уже и не спросишь! — Он наконец-то улыбнулся. — Нормально на самом деле, булавой вскользь зацепили. Был бы на месте шлем, я и удара бы не почуял.
— Угу. А на три пальца левее — и проломили бы висок.
Отец лишь пожал плечами — мол, чему быть, того не миновать.
— Пап?
— Мм?..
— А чего ты полез-то с Разивиллом в поход? Когорд ведь отправил тебе посланника, разве не так?
Отец бросил на меня насупленный взгляд:
— Да не поверил я никакому гонцу. Ты же пропал сразу после того, как свадьба Лагранов и Коргов расстроилась! И что мне было думать? Что некоторое время спустя Когорд опомнился и благословил союз любящих сердец? Как бы не так! За эти два месяца я исследовал всю дорогу от Дубца до Львиных Врат, заглядывая чуть ли не под каждый кустик!
— Ты был в Рогоре?!
— Да! Еще как был! Растормошил советника Лагранов, как мог, после чего направился к самому Горду. Ну на того-то где сядешь, там и слезешь! Только слушок все же кое-какой ходил по Дубцу, ходил… В конце концов я понял, что в графстве мне не рады, направился к Когорду.
— И?..
— И тот был ни жив ни мертв, когда меня увидел. Уж точно растерян! Однако наплел мне с три короба, что ты еще какое-то время находился в Корге и разыскивал Энтару. Продемонстрировал даже служанку, что видела тебя после высылки из Дубца.
— Это правда. Есть там одна…
— Ну вот. И в конце концов он дал мне слово чести, что тебя видели на пути к Каменному пределу за пару седмиц до моего визита и что он только что получил эту информацию. Я чуял неладное, но вывести его на чистую воду не смог, пообещав, впрочем, что обязательно вернусь в Корг, и если он врет, то вызову на поединок, как дворянина. Я был очень зол… А вот Когорд — очень убедителен. Более того, он, видимо, отправил впереди меня гонцов, и они подговорили некоторых трактирщиков и хозяев гостиных дворов соврать мне — ибо я действительно несколько раз слышал о тебе. Кстати, а где ты был на самом деле?
— Поступил в степную стражу под чужим именем.
— Во как! — У отца глаза полезли на брови. — Не ожидал! Молодчина!!! — Родитель крепко потрепал меня за плечо, после чего показал на щеку: — Несвежий шрам. Это…
— Это я как раз в степной страже и заработал. Если быть точным, то в бою с торхами.
— Ты успел побывать на кордоне? Погоди, а сколько ты там пробыл?
— Всего два месяца. Но в страже уже полным ходом шла подготовка к восстанию, и в дозоры ставили уже мало-мальски подготовленных рекрутов.
— И как ты среагировал на подготовку к восстанию? — Отец внимательно посмотрел на меня, а его серо-зеленые глаза разом похолодели.
— Как-как… Отправился искать кого-то из советников, чтобы передать добытую информацию. Я не мог знать наверняка, является ли все происходящее подготовкой к восстанию или нет, но был практически в этом уверен.
— И что дальше? Что помешало тебе встретиться с кем-то из советников и все рассказать?
Тяжело вздохнув, я честно признался:
— Вначале я непростительно промедлил. Подготовка к восстанию шла полным ходом, но караваны к точке сбора пошли, считай, одновременно с моим изгнанием…
Отец удивленно вскинул брови:
— Тебя изгнали?
Пришлось, покраснев от стыда, тихо вымолвить:
— Заснул на посту и проспал нападение торхов.
— Что?! Как, а… — Поперхнувшись от возмущения, отец несколько секунд молчал. Потом, махнув рукой, уже спокойнее спросил: — За это ведь казнят. Ты бежал?
— Нет. Меня только изгнали. В бою я застрелил двух торхов, еще шестерых срубил, выручив остатки отряда.
Родитель только удивленно покачал головой на мои слова.
— Так было, отец, так действительно было… После чего я отправился к Кие — Когорд собрал всех властителей Рогоры, с ними же были и советники.
— И? Ты успел с кем-то встретиться?!
Во второй раз заливаясь краской, я вынужден снова со стыдом признаться — на этот раз в том, что же мне помешало выполнить долг лехского дворянина.
— Я не успел… Ночь, в которую Когорд объявил о восстании, я провел… с Энтарой.
— Ты предал Отечество и свой народ ради юбки?! — вскинулся отец.
Кровь вновь прилила к моему лицу, только на этот раз от гнева, голос же сорвался на рык:
— Не смей так говорить! Ради своей любимой ты десять лет рисковал своей жизнью и жизнями своих воинов!
— Я никого не предавал!!!
— И я никого не предал!!! Рогора — мое истинное Отечество! Рогорцы — мой родной народ не только по матери, но и по… По крови. — Замявшись, я все же твердо продолжил: — Я все знаю. Знаю о твоей потере, знаю о том, что степь забрала не только твою жену, но и твоего сына. Знаю, что ты меня усыновил.
Отец словно помертвел лицом, я же, горячась, продолжил, глотая окончания слов:
— Пап… папа! Ты всегда был моим настоящим родителем, понимаешь?! Это ты вырастил и воспитал меня, сделал тем, кем я являюсь! И это ты подал мне пример настоящей, преданной и самоотверженной любви, ради которой не жалко идти на смерть!
— Но не предательство…
— А я никого не предал!!! Когорд обещал мне, что предупредит тебя! А более родных людей для меня в Республике нет, понимаешь?! Я же полюбил Энтару, возлег с ней, и, возможно, она уже понесла. Она родит мне ребенка — и это будет мой настоящий ребенок!
Отец тяжело вздохнул:
— И настоящая семья, верно?
Проклятье! Я сейчас его ударю!
— А разве ты не являешься частью моей настоящей семьи?! Разве я не доказал свою сыновнюю любовь, бросившись под сабли торхов, уже зная, что не ты дал мне жизнь?! Но ради тебя я готов был пожертвовать своей!
Моя гневная тирада заставила отца закрыть глаза, однако, замолчав, я заметил, как дрожат его плечи, как намокли края крепко сомкнутых век. Сердце больно сжалось, помутнело и у меня в глазах. Ведомый чувствами, я крепко сжал родителя в объятиях:
— Папа… Папочка…
Горько всхлипнув, отец так же крепко обнял меня.
Остатки вина быстро кончились. Покинули этот мир и уцелевшая до того часть куриной тушки, надежно упокоившись в наших животах, и лепешки, и овечий сыр. Теперь же я лениво перебираю косточки, находя те, где сохранились еще хрящики, и с удовольствием отдираю их зубами.
Хмельно качнув головой, отец приподнял кувшин:
— А что так мало вина?
— Хех! Да ты чуть ли не в одиночку его выпил! Тебе достаточно, а то пойдет не на пользу, а во вред. Вон, вроде легонькое, а захмелел.
Возмущенно хмыкнув, родитель вполне резонно заметил:
— А где же мой заплетающийся язык? Плавающие, неточные движения? Не пори чепухи, я в норме. Вкусненькое просто, еще пить хочется.
— Попей водички, вон у кровати целый кувшин стоит.
— Фу! Ну ты и сравнил! Она же колодезная и уже несвежая. Какое сравнение с ярким и насыщенным вкусом сладкого молодого вина?
— Никакого! — со смехом ответил я. — Сегодня же наберу тебе чистейшей ключевой. А вообще, ты уже залежался! Пора бы приходить в норму и отправляться в Лецек, будешь охранять мою жену!
— Проклятье, Аджей! А она хороша?
— По сравнению с республиканскими красотками она словно благоухающая роза против чертополоха! О! Как бы я сейчас хотел встречи с ней, как бы хотел заключить ее в свои объятия, как…
— Можешь не продолжать, кот ты мартовский! Ох как глаза-то загорелись, заиграли… Как вообще Когорд допустил ваш брак?
— Да легко!
— Нет, я серьезно спрашиваю.
— А серьезно он попытался срубить меня прямо на брачном ложе. Я же, кое-что сопоставив, попытался срубить его за измену — и, к слову, у меня получалось лучше. Когда увидишь его, наверняка обратишь внимание на свеженький шрам через всю щеку — так это след моей сабли.
Отец одобряюще хмыкнул:
— Ты что же, заставил его отдать дочь замуж, пригрозив смертью?
— Нет, это Энтара, приставив к сердцу кинжал, пригрозила убить себя, если кто-то из нас прольет еще хоть каплю крови друг друга. Тогда мы прекратили поединок, а Когорд, махнув рукой, благословил нас, заодно рассказав мне истинную историю моего спасения.
— Вот как оно было… Думаешь, не сожалеет он о несостоявшемся браке дочери с Грегом Лаграном?
— После моего поединка с Грегом сожалел, сейчас же, наоборот, радуется. Просто тогда, заручившись поддержкой Лагранов, ему не пришлось бы силой склонять владетелей к участию в восстании — по крайней мере большинство из них и так безоговорочно последовало за союзом Корга и Лаграна. На деле же он заставил их принять присягу под дулами огнестрелов…
Кроме того, на момент свадьбы Когорд еще ничего не знал о судьбе посольства сына. Торхи стали решающим аргументом в безоговорочной поддержке восстания владетелями, ибо, как только те же Лаграны попытались юлить, он просто двинул орду на графство. Однако, повторюсь, на момент бракосочетания Когорд ничего не знал о решении курултая. Степняки вполне могли прислать в качестве ответа голову Торога и двинуться громить Рогору. Но тогда же, объединив дружины владетелей для отражения кочевников, Когорд сумел бы сплотить их и против Республики, объявив в этом случае наследником Грега.
— Он что, был готов пожертвовать сыном?!
— Не думаю. Они вместе разрабатывали план восстания, вместе пришли к выводу, что только к Торогу прислушаются на курултае. Оставить же степь в тылу, так и не решив проблему с набегами, Когорд просто не мог, ибо в противном случае степняки в очередной раз нанесли бы удар в спину. А с курултаем у кочевников затянулось… Предложение о союзе было передано Торогом за месяц до моего назначения в Рогору и опередило предыдущий, несостоявшийся курултай всего на пару седмиц. А ведь торхи собирались договориться напасть на Корг… Торог несколько месяцев прожил в степи, а второй курултай затянулся на три седмицы.
— И теперь Когорду уже не был нужен брачный союз с Лагранами?
— Более того, он мог бы стать опасен! Главная цель, преследуемая Когордом в этом браке, была в конечном счете достигнута без сторонней помощи. В любом случае, начав войну еще до решения совета владетелей, он уже не оставил им выбора — Разивилл, придя с армией в Рогору, не стал бы разбираться в том, кто виноват, а кто нет. А вот Лаграны, став частью королевской семьи, вполне могли оспорить наследие Торога некоторое время спустя.
— Ты же Когорду безопасен…
— Естественно! Теперь я принц-консорт без права наследования. Но, пожалуй, главную роль сыграл выбор Энтары и тот факт, что именно мне она подарила свою девичью честь.
— Да уж… История для любовной книги на манер ванзейской!
— Твоя правда, пап, твоя правда… Главное, чтобы у нее был хороший конец.
Мои последние слова заставили отца как-то разом поникнуть. Отставив пустой кувшин, он вновь направил взгляд куда-то в сторону.
— А что ты теперь планируешь делать, принц-консорт?
— Как что, папа? Служить своей родной земле и своей семье, выполнять приказы своего короля. Как только я окончательно поправлюсь, я продолжу свою службу в армии Рогоры.
— А мне что прикажешь делать? — чуть ли не рявкнул отец. — Мне кому служить?! Бунтарю, изменнику?!
— Тихо ты! Разошелся! Зря все-таки столько вина выпил… Когорд — не изменник. Он радеет за свою землю, мечтает видеть ее богатой и процветающей, развивающейся и в этом понимает свое первоочередное предназначение. Лучшего короля и не придумаешь, ибо он настоящий патриот, а к тому же талантливый правитель. Ты бы видел, как расцвел Корг под его рукой!
— Я видел.
— Ну так вот! Когорд всего лишь хочет независимости и справедливой власти для своей страны; также он хорошо помнит историю и знает, что лехи не принесли в эти земли ничего доброго, лишь грабя их и развращая дворянство. Разве ты сам не замечал, в каком отчаянном положении живет простой народ Республики — и все только ради того, чтобы в столице днем и ночью не прекращался пьяный и развратный разгул?! Чтобы паны жирели и тратили на своих шлюх больше, чем стоит целая деревня кметов?! Чтобы проигрывали их в карты, закладывая земли, что когда-то кормили их и позволяли служить, дабы защищать страну от врага? Раскрой глаза, отец, Республика обречена, по крайней мере пока ею правят посредственности-короли без реальной власти и магнаты, без меры зажравшиеся и терзающие собственный народ!
— Аджей, ты прав, — с болью в голосе вымолвил отец. — Но ведь я присягал Республике! А мои воины погибли в бою с рогорцами! Ты помнишь Ласара, своего учителя фехтования? Он пал в бою!
— Но я сам рогорец, отец! И я сам сражался с убийцами Ласара, сам чуть не погиб, защищая тебя! Мне очень жаль учителя, искренне жаль, но ведь на войне люди гибнут, таков ее закон, однако я не изменю своего решения в память о павшем друге! И потом, я же не предлагаю тебе сражаться против Республики! Я предлагаю тебе отправиться в Лецек и, пока меня нет рядом, защищать мою жену, которая, вполне возможно, уже носит твоего внука или внучку!
Наконец-то улыбка вновь украсила лицо отца.
— Ох, принц-консорт! Хитер как лис! Ну ладно уж, раз ты просишь… Посмотрим на ту, что пленила сердце моего сына любовными чарами!
Дождь хлещет косыми струями, заливая ледяной водой глаза, рот и уши. Кажется, что хладная влага дотянулась до самых пальцев ног и покрыла каждую частичку кожи… впрочем, так оно и есть. Насквозь промокшие, набухшие от воды плащи совершенно не защищают от небесной стихии, как и доспех, в котором имеется куча незакрытых участков, так что и поддоспешник, и белье наверняка можно уже выжимать.
Руки замерзли так, что я их уже и не чувствую, но самое поганое — наверняка промок и порох. По крайней мере вряд ли мы сможем воспользоваться самопалами, даже колесцовые замки не высекут искр. А значит, нам осталось полагаться только на скорость собственных клинков и точность удара.
Еще раз оборачиваюсь к замершим за спиной воинам. Все как один закутаны в черные с капюшоном плащи, скрывающие полный кирасирский доспех. Вороные, наиболее выносливые кобылы, специально отобранные в табуне Шагир-багатура, ведут себя послушно и тихо, копыта их на степной манер туго замотаны тряпками, так что вряд ли кто услышит наше приближение, тем более за стеной дождя.
Нас полторы сотни самых отчаянных рубак стражи и лучших дружинников отца, а также два десятка отборных воинов из личной гвардии Шагира. Последние имеют при себе составные степные луки с костяными пластинами каждый, с тетивами из звериных жил — очень мощные по своей убойности и наиболее полезные в грядущем бою. Увы, когда мы выдвигались на позиции, дождь еще не начался, так что никто не догадался взять с собой лук. А зря…
Идея атаковать Львиные Врата ночью принадлежит мне. Подземным ходом воспользоваться в этот раз, увы, невозможно: лазутчики отца доподлинно разведали, что пару лет назад в нем произошел крупный обвал и что его последствия до сих пор не устранили… И я решил лично возглавить вылазку, несмотря на предостережения и молчаливое осуждение отца. Однако предложение было выдвинуто на военном совете, где присутствовали владетели Рогоры и мой тесть Шагир-багатур — выборный вождь торхов. Отец, заранее решив возвеличить меня в герои освободительной войны, вынужден был согласиться на дерзкий и отчасти авантюрный план.
Хотя на самом деле все должно сработать. Если, конечно, Вагадар не ошибся насчет перехваченных гонцов и уцелевших в засаде лехов — с его слов выходит, что никто к Волчьим Вратам не прорвался. Впрочем, дежурившие в дозорной башне лехи не ждали нападения, лучшие воины горцев смогли бесшумно подобраться к противнику и вырезать его небольшой гарнизон, что говорит в пользу правоты Вагадара.
К слову, башня эта нависла над самым выходом из Каменного предела, на крутом горном отроге, откуда открывается отличный вид на несколько верст прилегающей дороги. Если бы горцы не застали лехов врасплох, нечего было и думать о внезапной атаке, да и о выходе из Каменного предела в принципе. Ибо, как только мы покинули бы ущелье, на нас тут же обрушилась бы изрядная, надо отметить, мощь крепостной артиллерии.
Помимо моих всадников к крепостному рву подобралось порядка сотни горцев. Смельчакам обещана тройная доля добычи, которую в случае их гибели наследуют родные. Конечно, если все удастся и мы продержимся до подхода основных сил.
Три тысячи кавалерии держатся на некотором расстоянии от выхода из Каменного предела, сигнал им подадут горцы со сторожевой башни, однако успех предприятия зависит от того, запираются ли на ночь внутренние врата цитадели и успеем ли мы доскакать до них прежде, чем лехи разберутся что к чему. Если да — спешенные всадники будут держать проход в цитадель, а горцы — ворота внешнего обвода стен. Если нет… Если нет, будем сражаться на захваченных позициях до подхода помощи.
Сердце начало биться все сильнее, а волна жара, пошедшая по телу от набирающего обороты возбуждения, столкнулась с пронизывающим холодом дождя, скрутив тело в судороге озноба. Ничего… В груди все болезненно сжалось: миновав горный проход, к вратам замка неспешно направилась группа всадников с хоругвью графа Вишанского. Не самый знаменитый шляхтич, чтобы его воинов наверняка знали в лицо, и не самый неизвестный, чтобы дежурящие на воротах лехи не узнали хоругвь. Идеально подходит на роль посланца от Разивилла…
— Приготовились.
Моя негромкая команда заставила воинов разом подобраться. Измученные пронизывающим ливнем и бессонной ночью, уставшие бояться скорого неравного боя, они в одночасье изготовились к схватке, мигом превратившись в искушенных бойцов. Я не увидел, а физически почувствовал, как выравниваются их ряды, как руки воинов ложатся на рукояти палашей и сабель, как передается возбуждение наездников их скакунам. Мы уже проследовали проходом между скалами и построились напротив врат крепости. Осталось дождаться лишь условного сигнала…
Секунды ожидания тянутся как вечность… Каждый боец волнуется перед схваткой, но больше всех командир, он обязан думать не столько о том, как уцелеть в бою, сколько о том, как выполнить поставленную задачу и сохранить своих воинов. Именно в этой последовательности… Поэтому волнение командира перед боем всегда сильнее. И сейчас я ощущаю в груди нарастающую пустоту, с тревогой вглядываюсь вперед — туда, где в ближайшие мгновения, возможно, решится исход войны.
Как же хочется негромко сказать «вперед», легонько тронув каблуками бока коня, и неспешно двинуть к крепости, разгоняясь с каждой секундой… Нельзя. Если лехи заметят нас, они захлопнут ворота, и все будет кончено…
Проклятье! Да где же сигнал?!!
От ворот крепости послышалась какая-то приглушенная возня, короткий металлический лязг и вскрик, тут же оборвавшийся. А через секунду тишину ночи пронзил яростный клич:
— Разивилл!!!
— Вперед!!!
Выносливая степная кобыла бросается с места в карьер, стремительно набирая скорость. Дождь еще сильнее бьет в лицо холодными струями, но я словно не замечаю их, стремясь как можно быстрее добраться до ворот, где сражаются и погибают доверившиеся мне люди…
— С дороги!!!
Бешеный крик заставляет обернуться стражника, теснящего алебардой одного из лжегонцов, в следующий миг кончик палаша пропахал глубокую борозду на его лице. Еще один лех успел развернуться ко мне, направив острие алебарды мне в голову, но я успеваю сбить древко клинком и тут же тараню врага на полном скаку, влетев в раскрытые створки ворот.
Выстрел!
Что-то горячее ударило меня в левое ухо, обдав пороховой гарью, вместо звуков схватки я слышу лишь протяжный свист. Но место, откуда выстрелил аркебузур, я запомнил и, бросив коня вперед, с яростью обрушил палаш на живую плоть — и еще раз, с оттягом…
— Торог!!!
Яростный клич моих воинов ударил в спину, пробившись сквозь заложившую уши пелену. Подстегнутая криками кобыла бешено скакнула, преодолевая оставшееся расстояние до вторых ворот прохода, и, сбив еще одного пешца, я ворвался во внутренний двор крепости.
Проклятье!!!
К воротам нестройной толпой бежит несколько десятков алебардщиков, в ночной тьме за их спиной раздаются крики и властные команды лехских офицеров. Гарнизон уже на ногах…
И вряд ли мы сумеем прорваться к воротам внутренней цитадели.
Всего одно мгновение я теряю, пытаясь определить, как действовать дальше.
— Бей!!! Ворвемся в цитадель на плечах лехов!
Степная кобылка вновь прыгает вперед, спиной я физически ощущаю напор скачущих позади воинов. Всадники вырываются из узкого жерла врат и тут же растекаются по внутреннему двору крепости, вступая в схватку с ее защитниками.
— Рогора!!!
Палаш стремительно обрушился вниз, ища плоть очередной жертвы, но встретился со сталью вражеского клинка. В следующую секунду подбежавший слева лех резко выбросил алебарду вверх, целя мне в голову, и попал бы, если бы я не поднял кобылицу на дыбы. Копейное острие оружия противника пробило беззащитную плоть животного, и тут же мы вместе стремительно рухнули вниз.
Я успеваю выдернуть ноги из стремян и в последний момент оттолкнуться от лошади, верно послужившей мне ценой собственной жизни. Однако палаш я выронил при падении и атаку врага встретил лишь с кинжалом, выхватив его прежде, чем острие алебарды устремилось к моей груди.
Удар! — и лезвие кинжала отбивает в сторону копейное навершие вражеского оружия. Ухватившись за древко левой, я крепко вцепился в него и с силой дернул на себя. В это же мгновение справа на меня бросается лехский офицер с тяжелой шпагой в руках.
Взмах клинка! Но я успеваю нырнуть под удар, выпустив алебарду и стремительно сближаясь с противником. В следующий миг пружинисто распрямившись, полосую горло врага кинжалом, развернутым лезвием вдоль руки.
Тело офицера медленно оседает, но павший уже враг еще целую секунду закрывает меня от противника с алебардой. Этого времени мне хватает, чтобы вырвать более удобную в ближнем бою шпагу и кувырком уйти от очередного укола леха.
Короткий взмах, бросок! — и развернутый плашмя клинок, сорвавшись с кисти, устремляется к телу врага. Сделав один оборот в воздухе, шпага пробивает кирасу леха и наполовину углубляется в его грудь.
Тут же прыгнув к поверженному противнику, выхватываю оружие из прорубленной плоти, пешцу шпага значительно удобнее палаша, что цепляет землю при взмахе. Им хорошо только с коня рубить за счет чрезмерной длины.
Оглядываюсь по сторонам. Увлекшись личной схваткой, я совершенно перестал контролировать ход боя. Между тем мои всадники смяли разрозненных лехских стражников, отбросив их к стене цитадели. Однако от ворот, ощетинившись копьями, словно диковинный дикобраз, неумолимо следует плотно сбитый строй пикинеров. Они уже приблизились к тонкой линии всадников, грозя разорвать их строй и потеснить уже самих рогорцев к узким внешним воротам, перебив по пути большую часть воинов.
Сам проход в крепость прочно заняли горцы, добив уцелевших стражников и сокрушив тяжелыми секирами двери, ведущие в надвратные башни. Судя по звукам и вспышкам пламени в бойницах, яростная схватка идет уже в каменной галерее, нависающей над воротами.
Вспышки пламени! Ну конечно, у защитников крепости должен иметься сухой порох!
Строй пикинеров уже преодолел половину площади, приближаясь к проходу в крепость…
— Все назад! Назад! Руфал!
Только-только потянувший лук из саадака степняк тут же подскочил ко мне, всем своим видом демонстрируя готовность исполнить любой приказ.
— Направь кого-то из своих к моему отцу, пусть проходят крепость, не втягиваясь в нее конницей! Нам нужна пехота, мы продержимся до ее подхода! И передай своим приказ: всем на стены, бейте стрелами по копейщикам!
— Есть!
Отпустив торха, я бегом бросился к скакуну, сиротливо склонившемуся над телом выбитого алебардой всадника — тот сломанной куклой распластался на земле.
Прыжок, и я, даже не коснувшись стремян, вскочил в седло.
— Назад! Все назад! К воротам! Назад!!!
Мне приходится сделать полный круг по площади, прежде чем всадники расслышали мой призыв и начали отступать. Тем не менее вражеская фаланга, развернувшись широким строем, отрезала часть кирасир от своих, перед бойцами замаячила скорая гибель.
— Пробивайтесь к башням! Попробуйте занять башни!
Не знаю, услышали всадники мой крик или нет, но прорубиться к ним мы не сможем, факт.
Стряхнув с бровей капли пота, направляю лошадь к Дарнагу, лоргу (вождю) горцев, который вышел вперед разреженного строя своих воинов.
— Ворота мы не удержим, собьют. Нужно занять ближние к нам башни и контролировать участок стены между ними и воротами. Дождь заканчивается, и тогда в ход пойдут не клинки, а огнестрелы, не удержимся здесь — и все было напрасно! Сколько человек у тебя уцелело?
— Восемь с половиной десятков воинов, лорг!
Признание свирепым воином моего безусловного лидерства и власти командира, иначе горец не назвал бы меня лоргом, мельком, но приятно согрело сердце. Отбросив, впрочем, ненужные эмоции, я продолжил:
— Дели пополам, и возьмите мне эти проклятые башни! Как только займете их, я пришлю своих воинов — наверняка там есть запас пороха и огнестрелов, так что поберегите их. Кирасиры будут вести огонь, а заодно распределят оставшееся оружие между вами. Вперед!
Проорав что-то яростное, лорг бросился к своим воинам и тут же свирепо и громко начал что-то им объяснять. Вскоре горцы ответили ему дружным рыком и устремились к проходам в надвратные башни. Вторую группу повел рыжий великан с огромной вьющейся бородой и устрашающих размеров секирой.
Этот прорвется…
— Эрод! Собери коней, скачи к отцу.
— Господин?!
В голосе дружинника сквозит горечь обиды, однако я твердо решил сохранить жизнь другу детства, кроме того, его старший брат страстно молил попридержать своего горячего в бою родственничка. А поскольку просьбу он произнес будучи тяжелораненым и добрые пол-локтя стали получил, закрыв меня от удара вражеского палаша, к просьбе Эдрода я отнесся со всем вниманием.
— Без разговоров, это приказ! Лан! Возьми пяток бойцов, заправьте в петли створок ворот по четверть мешка пороха и разом поджигайте, как только лехи приблизятся! Потом сразу в башни или разом из крепости!
— Есть!
— Остальные!!! Все в башни, разбирайте трофейные огнестрелы! Будем держаться, пока не подойдут наши пешцы!!!
Воины споро бросились выполнять мои приказания, я же направился ко входу в укрепление.
Надо распределить бойцов у бойниц на галерее и в башнях, выделить воинов, что будут держать проход. Лехи — не горцы, в ограниченном пространстве каменного укрепления они не смогут реализовать численное преимущество, а уж в ближнем бою мои вои рубятся всяко крепче…
Грохот пушечного залпа перебил звуки схватки и мой собственный голос; кажется, левое ухо вновь нормально слышит. Часть орудий — те, что укрыты в нижнем ярусе стен цитадели, — ударили с развернутой к горному проходу стены, засвидетельствовав полную готовность гарнизона к отражению штурма.
Проклятье! Лишь бы отец успел проскочить простреливаемую полосу тракта!
— К бою!
Степняк-гонец от Торога прибыл чуть ли не в последний момент: кавалеристы уже стягивались к воротам, уже готовы были ворваться в узкое горло каменной ловушки… План сына сработал лишь наполовину, и пока еще неизвестно, увенчается ли ночной штурм успехом или же все жертвы напрасны.
Проклятье! Если умом я понимаю, как нужно действовать, чтобы по максимуму использовать успех Торога, то сердце отца не находит себе места от глухой тревоги — ведь сын сейчас сражается на передовой, фактически в ловушке, при многократном превосходстве врага!
В бессильной ярости бью по луке седла — хочется все бросить, очертя голову устремиться в схватку и, оказавшись рядом с Торогом, вместе рубить лехов… Нельзя. Я и так потерял контроль над ходом схватки, над управлением собственным войском. Узкую горловину прохода в Каменный предел миновала только рогорская конница, сейчас же сюда спешит пехота.
Ночную тьму пронзил грохот пушечных выстрелов, каменная галерея во внешней стене цитадели окрасилась в оранжевый от вспышек орудийных выстрелов. Лехи ударили по дороге — несмотря на то что видимость при ночном ливне нулевая, артиллерия давно пристреляна по тракту, ведущему с гор. Проклятье! Пешцам сейчас приходится несладко!
Впрочем, та артиллерия противника, что укрыта в галерее, не слишком многочисленна, большая часть орудий, развернутых на парапете стены, пока что вынужденно молчит. Так что потери пехоты пусть и имеют место быть, но все же не столь значительны, как при прицельной стрельбе днем, в сухую погоду…
— Ларг!
— Да, мой господин!
— Быстрее направь гонца к пешцам, пусть ускоряются, пусть бегут! Первым десяти воинам будет даровано личное дворянство и полновесный кошель золота каждому!
— Есть, господин!
Ускоряйтесь, ради всего любимого вами — ускоряйтесь!!!
Лехи обложили надвратные укрепления и яростно сражаются у входа в башни. Взрыв пороховых мешков ожидаемо выбил петли, так что деревянные, окованные сталью створки рухнули внутрь. Теперь ворота может перекрыть лишь решетка, подъемно-спусковой механизм которой укрыт в галерее.
— Огонь!
Слитный залп нескольких самопалов разом очищает входную площадку от противника. Пока еще дождь не кончился, сами лехи не могут использовать огнестрельное оружие, и это сейчас главное наше преимущество. В башнях был обнаружен немалый запас пороха, и с его помощью мы сумеем продержаться какое-то время.
Однако противник также понимает, какое преимущество имеет штурмующая сторона, владея надвратными укреплениями. Потому натиск их лишь усиливается с каждой секундой.
В очередной раз вместо следующей партии смертников в распахнутый проем двери влетает штуки две-три шипящих шариков. Внутренне холодея от осознания того, что за «шарики» закинул противник, я падаю на живот, увлекая за собой кого-то из соратников.
— Ложись…
Взрыв!!!
Вспышка пламени — и от сильного грохота вновь заложило уши, что, впрочем, не мешает слышать жуткий вой раненых. А через пару ударов сердца раздалось дикое:
— Бей!!!
Я попытался рывком встать на ноги, получилось не очень — ноги подламываются, дрожат. Однако вставать все-таки приходится: человек десять лехов уже ворвались в башню и в пару прыжков преодолели разделяющий нас пролет лестницы.
Рывок навстречу — и первый противник, обманувшись моей нетвердой стойкой, пропускает молниеносный укол в голову. Рывок назад — и устремившийся ко мне клинок следующего за ним бойца режет воздух. Второй укол — и шпага леха царапает камень на месте, где я был секунду назад, острие же моего клинка точно впилось в незащищенную плоть под его подбородком…
Удар! — и я встречаю обрушившуюся слева шпагу сталью наруча. Доспех выдерживает проверку рубкой, но руку я перестаю чувствовать. Атака же противника была столь сильна, что отбросила меня вбок, под ноги очередного леха…
Это конец.
Залп! — и занесший надо мной клинок враг опрокидывается назад. Вместе с ним падают еще два врага, прежде чем в расстроившуюся шеренгу лехов врубились мои кирасиры.
Крепкие руки поднимают меня на ноги и оттаскивают назад, за спины сражающихся. Резкая боль в левом предплечье пронзает сознание, на мгновение в глазах темнеет.
Рука сломана.
— Они пустили в ход ручные гранаты. Таким темпом они зачистят один этаж за другим! Где же наши?!
— Господин Торог, кажется, наши пешцы уже на подходе!
— Точно? Подведи меня к бойнице!
Дружинники помогают мне подойти к узкой щели, смотрящей на площадку перед воротами. В ночной темноте действительно угадываются очертания строя пехоты с высокими, устремленными к небу пиками.
Заметили опасность и лехи. Часть их копейщиков строятся за стеной, плотная их группа занимает проход между внешними и внутренними вратами.
— Сейчас бы сбросить на них камней покрупней, да раскаленным маслицем угостить! Так эти лентяи не запасались ничем, будто им ничто не угрожало!
Какая-то шальная, но, по всему видать, весьма удачная мысль коснулась моего сознания и тут же пугливо отпрянула. Однако я постарался притянуть ее обратно.
— Сколько осталось пороха?
— Чуть менее бочонка, господин!
— Нужно выводить воинов на верхние ярусы! Живее!
Боль в руке и общая слабость куда-то отступили. Словно окрыленный, я устремился к галерее — туда, где шальная идея может с успехом воплотиться в жизнь.
— Где порох?! Тащите сюда бочонок!
Два кирасира послушно выкатывают уцелевший запас лехской стражи.
— Выкатите его на середину галереи и просыпьте пороховую дорожку. По моей команде подпалите.
— Господин, быть может…
— Я все рассчитал! Вперед!
Дружинники выполняют приказ, выкатив бочонок в галерею. Я же внимательно вглядываюсь в бойницу, пытаясь уловить момент, когда подкрепление будет достаточно близко к вратам, чтобы совершить финальный рывок, но в то же время не попадет под каменные обломки. И, кажется, этот момент уже довольно близок.
— Всем воинам — наверх, на стену! Залп в упор и отрывайтесь от лехов!!!
Убедившись, что до сражающихся дошла моя команда, и дождавшись дружного залпа самопалов, я сам бросил факел к краю пороховой дорожки, что тут же весело зашипела и заискрилась.
— Все бегом на стену!
Увлеченный общим потоком дружинников, я оказываюсь на верхней площадке, а после за крепостным парапетом, прилегающим к надвратному укреплению.
Взрыв!!!
Мощный толчок сбил меня с ног. Яркая вспышка пламени в бойницах, чудовищный грохот — и каменная галерея словно оживает, выгибаясь изнутри, крупные каменные глыбы разлетаются во все стороны. Однако большая часть постройки осыпается вниз — на построившихся в проходе лехов.
— Есть!
— Рогора!!!
Боевой клич наших пешцев пронзил повисшую после взрыва тишину, к засыпанному пролому на месте врат устремились первые смельчаки, увлекая за собой все больше и больше воинов…
Заняв башню, мы открыли огонь из всех огнестрелов, стараясь нанести противнику максимальный урон. Жуткая гибель товарищей заставила лехов дрогнуть, иначе не объяснишь того, что горстка рогорцев сумела потеснить их первую шеренгу и выстроить фалангу. Враг, правда, быстро одумался и обрушился всей мощью на жидкий строй наших копейщиков, но сквозь завал к ним на помощь каждую секунду пробиваются все новые десятки воинов.
Как следствие, напор противника на занятые нами башни ослаб, хотя лехи на этот раз атакуют не только снизу вверх, от входа в укрепление, но и со стены. Впрочем, горцы неплохо сдерживают их натиск, не подкрепленный залпами огнестрелов и самопалов, а ручные гранаты враг пока не применяет — возможно, запас, захваченный с собой, на время иссяк.
— Господин, с нашей стороны стены кто-то поднимается наверх!
— Что?! Кто?
— Не знаю, господин. Может, горцы?
Свесившись с карниза, я действительно разглядел три смутных силуэта, крайне медленно поднимающихся наверх. Но движение свое они не прекращают, и вот уже один подполз на десяток локтей, и различим большой двуручный меч, покоящийся в ножнах на спине…
Горцы!!!
— Давай сюда, мы пом…
— А-а-а!!!
Отчаянный крик обреченного человека — и ближний силуэт пропадает из виду, словно растворившись в ночи. Но несмотря на очевидную гибель внезапно сорвавшегося собрата, двое уцелевших продолжают свой неторопливый подъем.
— Эй! Вяжите веревки из поясных ремней! Надо помочь им!
Ближние ко мне бойцы, что расслышали приказ, тут же приступают к его выполнению.
— Вяжите крепко! Цена вашей ошибки — жизнь нашего союзника!
Свист! — и тяжелый удар куда-то ниже, и тут же грохот разрыва! Стена под ногами вздрогнула, а потом еще и еще.
— Нас начали обстреливать! Следующим залпом накроют площадку! Быстрее!!! Все на новый участок стены — очистим его от лехов!
— Господин, а как же горцы?
— Подайте веревки, предварительно привяжите их к зубцам! И все вперед!
Свист! — и новый удар, только не снизу, а чуть впереди. Яркая вспышка взрыва — и, вторя ей, ночь пронзают крики раненых.
— Быстрее! Вперед!!!
Начинаю бежать ко входу в башню — и тут же какая-то неведомая сила поднимает мое тело вверх, одновременно я словно перестаю его чувствовать.
Яркая вспышка.
Тьма…
Прошло уже больше двух месяцев, как мы взяли Волчьи Врата, а я все никак не могу свыкнуться, что крепость наша, что все удалось. Кровавая выдалась тогда ночка…
За удачный в конечном счете штурм мы расплатились жизнями двух тысяч воинов, но самое для меня страшное — был ранен Торог. Мой сын и наследник, чья смелая атака принесла нам победу, чуть не погиб из-за близкого разрыва ядра. Только чудом большую часть осколков приняли на себя телохранители, только чудом его тело не вышвырнуло за стену, после чего он неминуемо расшибся бы о твердь земли.
Но и сейчас я с ужасом вспоминаю тот миг, когда со стены спустили его окровавленное, казавшееся изломанным тело, когда я приложил ухо к его груди, цепенея от страха не услышать биения сердца… В тот миг я был готов отказаться от всего — от всех планов, надежд, чаяний, собственной жизни, — лишь бы выжил мой сын.
Торог выжил и уже практически поправился. Он вписал свое имя в историю освобождения Рогоры, и все же лавры завоевателя Волчьих Врат достались в первую очередь не ему, а вождю горцев Вагадару.
В тот момент, когда взрыв ядра чуть не погубил Торога, Вагадар завершил свой подъем на стену. Второй его телохранитель погиб от шального осколка очередного ядра, а вот лорг горцев… Он прорвался на тот участок стены, где шел еще бой и который лехи еще не обстреливали. Закрепив на зубцах крепости пять прочных канатов, которые поднял на себе, Вагадар обеспечил подъем своих воинов на стену.
Войдя в очередную башню, несколько десятков лучших рубак Каменного предела незаметно спустились во внутренний двор и так же незаметно и тихо прокрались вдоль стен к еще открытым воротам цитадели. Короткая и яростная схватка — и горцы заняли надвратные башни, воплотив, таким образом, в жизнь план Торога.
Но это был еще не конец схватки, мои воины штурмовали и от разрушенных ворот в лоб и ударили от занятой стены. Благодаря спущенным канатам в крепость проникли еще несколько сотен воинов Каменного предела — они ворвались в цитадель и устроили там кровавую бойню, предварительно заперев ворота изнутри. В итоге оказавшимся в ловушке внутреннего двора крепости пикинерам было некуда отступать.
Между тем дождь закончился, и к штурму приступили стрельцы. Поднявшись на стену, они смогли безнаказанно расстреливать сбившихся в кучу лехов, оттесненных к стенам цитадели. Их командир, к слову не лишенный мужества и воинской чести, осознал, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и приказал сложить оружие под мое честное слово — я обещал сохранить воинам жизнь и относиться к пленным с должным уважением, обеспечив их всем необходимым.
Что же, я сдержал данное слово, и сдавшиеся в плен добровольно получили мое покровительство. А вот другие…
Южное гетманство, лишившись войска, фактически осталось беззащитным. В силу вступил мой договор с кочевниками и горцами — и земля давнего врага подверглась такому жестокому разорению, которого не знала многие столетия. Немногочисленные боеспособные мужчины, взявшие в руки оружие, пали на поле брани — враг регулярно обладал подавляющим численным превосходством, неизменно решающим исход схваток. Женщины, что пробовали сражаться наравне с мужчинами, также погибли — но попавшие в руки горцам или кочевникам… Их судьба была не менее ужасна, а скорее и более. По крайней мере в первых взятых поселениях и городах лехов, где обезумевшие от пролитой крови захватчики дорвались до женских тел, в живых не осталось ни одной девушки или женщины…
По договору, заключенному с временными союзниками, я не имел права вмешиваться в разорение лехской земли. Но жестокость, с которой горцы и торхи грабили, истребляли и насиловали местное население, возмутила войско. Побывав на месте одного из устроенных ими побоищ, взорвался яростью и я, приказав перебить в округе всех одичавших зверей в человеческом обличье. Вскоре их развешенные на деревьях тела окружили разоренное селение.
Возмутился кто-то из степных вождей, чьи воины пострадали в том числе. Что же, остаток его отряда был истреблен вместе с незадачливым глупцом, много о себе возомнившим. Тогда разбираться прискакал сам Шагир. Родственничку был поставлен ультиматум: города и веси, признающие мою власть, отделываются оговоренной данью, что взимают мои люди, — таким образом, я не нарушаю договор, а уточняю границу своей земли, разорение которой будет жестоко караться. В случае если лехи проявят благоразумие, четверть дани причитается или кочевникам, или горцам, прорвавшимся к городу. Если пришли и те и другие — не вопрос, я уступаю половину платы, что делится поровну между всеми воинами. Если нет… Тогда кочевники и горцы берут город, грабят его как могут, насилуют кого хотят, но не переходя ту черту, когда начинают убивать ради крови. При этом я готов выкупать маленьких детей, беременных женщин или молодых матерей с младенцами, несовершеннолетних юношей, которым не исполнилось тринадцати лет.
Ведь когда-то это были земли Рогоры…
Вскоре больше половины южного гетманства формально принадлежало мне. Однако, четко осознавая, что эту территорию мне не удержать, я готовился к решающей битве у отрогов Каменного предела. Все время, подаренное мне королем Якубом, я наращивал мощь армии, формируя полки из вновь прибывшего пополнения, щедро разбавив молодняк побывавшими в бою ветеранами. Из наиболее отличившихся в схватках кирасир и мушкетеров, а также панцирных мечников я создал собственную гвардию. В итоге мне удалось сформировать шестнадцатитысячную профессиональную армию, в которой были все самые современные рода войск, и это не считая торхов и горцев. Впрочем, последние понесли в боях немалые потери, особенно досталось горцам — за все время боев погибло не менее двух тысяч воинов Каменного предела. Так что Вагадар на данный момент располагает лишь тысячей бойцов. Зато каких! Эта тысяча — лучшие из лучших, и каждый воин вооружен трофейным огнестрельным оружием.
Торхи понесли меньшие потери: порядка тысячи всадников пало в Сердце гор, еще сотен пять погибло за время разорения южного гетманства, а ведь среди павших были и те, кого приказал уничтожить я… Таким образом, что кочевники, что горцы из практически равных и значимых союзников превратились во второстепенные части.
Но и король, объявив «посполитое рушение»[45], сумел собрать под свое знамя и привести сегодня сюда чуть ли не сорок тысяч воинов! Огромная, надо отметить, армия — я рассчитывал тысяч на тридцать максимум. Однако король раскошелился на несколько рот наемников, двинул против меня всю гусарию, а кроме того, мобилизовал чуть ли не все дворянство. Последние же поставили в строй своих хоругвей вчерашних кметов с перекованными косами. «Пушечное мясо» — и все-таки у врага есть и этот пусть и малоэффективный, зато многочисленный ресурс.
Итого двадцать против сорока — перевес двукратный. В силу чего я решил принимать бой королевской армии не совсем в «чистом поле». Конницу — две тысячи закованных в полную броню гвардейцев-кирасир, да три тысячи рейтар с облегченным доспехом, половина из которых помимо самопалов имеют также огнестрелы, — я расположил на границе не очень большого, но ровного поля у отрогов гор, в четырех верстах от Волчьих Врат. В тылу осталась крепость, которую охраняют порядка тысячи наименее подготовленных бойцов. В горле же прохода в Каменный предел я разместил свой последний резерв, последнюю свою надежду в случае неудачи — горцев. Они неплохо послужили мне и потеряли многих бойцов, поэтому в знак уважения к Вагадару и многочисленным жертвам его воинов я не стал выводить их на передний край.
Примерно на полторы версты впереди позиций кавалерии мы возвели три овальных (длинными сторонами по флангам) дерево-земляных укрепления. Расстояние друг от друга равняется двум выстрелам полевых пушек, таким образом, все пространство между фортами[46] простреливалось. От отрогов же гор их отделяет не более одного выстрела. Вокруг фортов мы вырыли рвы и укрепили их (со стороны обороняющихся) вбитыми под углом в землю кольями. На этой позиции я разместил практически всю доступную полевую и дальнобойную осадную артиллерию (примерно по двадцать орудий на каждый форт), полторы тысячи стрельцов и всю целиком тысячу латных мечников-гвардейцев с самопалами.
Между укреплениями и с тыльной их стороной с флангов выстроились пикинеры с оставшимися стрельцами, их позиции прикрывают гиштанские рогатки[47]. По две тысячи копьеносцев и шесть сотен стрелков на флангах развернуты не фронтом, а выстроены как бы вдоль линии, связывающей оконечность укреплений с позициями всадников. Эти силы должны препятствовать удару противника с фланга и в тыл передовых позиций. Еще по пять сотен пикинеров и по две сотни стрельцов в каждом отряде заполнили разрывы между самими укреплениями, однако перекрыли их не наглухо — таким образом, чтобы кочевники, посланные вперед, могли беспрепятственно отступить сквозь их позиции.
Вот и все построение, сверху, возможно, напоминающее ломаную геометрическую фигуру с шестью углами и пятью неравными сторонами…
Погожий сегодня, светлый денек, несмотря на приближающиеся холода. Скоро первый снег… Но дожди в этом сезоне скорее редкость, чем правило, так что земля сухая и легко держит бронированных всадников на тяжелых боевых жеребцах.
Откуда-то сверху доносится хищный клич птиц — ну конечно, они чувствуют, когда прольется человеческая кровь!
Только вот чьей будет больше?
Земля начинает дрожать под ногами с приближением многочисленной королевской рати. Все обозримое пространство перед горными отрогами постепенно заполняется марширующими пешцами и конниками, ветер полощет тысячи хоругвей, от разноцветья которых в глазах начинает рябить.
— Проклятье, да сколько же их?!
После окончательной поправки Аджей вновь присоединился к войску. Решив поберечь на этот раз новоявленного родственника, я назначил его десятником старшей дружины, определив в телохранители. Торога же, отличившегося в деле при Сердце гор и штурме Волчьих Врат, я не постеснялся назначить тысяцким гвардейцев-кирасир.
— Думаю, не так и много.
У восседающего в седле Аджея брови поползли вверх.
— Действительно! Не так и много! Каких-то сорок тысяч, вдвое больше, чем у нас!
— Не согласен. У нас, считай, относительно боеспособно все войско, по крайней мере большая его часть бывала в деле, а всех новобранцев мы старательно готовили и щедро разбавили пополнение ветеранами. Так что каждое наше подразделение — обрати внимание, четко организованное и структурированное — является вполне боеспособными. Якуб же может рассчитывать примерно на четыре тысячи гвардейцев-гусар, около одиннадцати тысяч дворянского конного ополчения и восемь тысяч фрязей наемников. Еще тысяч семнадцать — это малообученный сброд, представленный в основном вчерашними кметами. По численности боеспособных воинов мы практически равны!
— Правда, конницы у них вдвое больше, а боеспособной пехоты… мм… практически столько же, сколько и у нас. Жаль, мы своих фрязей отправили на кордон — толку-то от них на границе со степью?
— Ты «округлил» две тысячи воинов?! Хм… Ладно, Аджей, я понимаю тебя, понимаю твою правоту и поэтому выбрал местом будущей битвы именно это поле. Лехи не смогут реализовать свое преимущество ни в коннице, ни в пехоте, штурмуя наши укрепления в лоб. Что же касается перекупленных наемников, их переход на нашу сторону был продиктован безвыходностью ситуации. На этом же поле они, чего доброго, могли бы вновь сменить хозяина. И да, на кордоне их навыков недостаточно даже для банального выживания, но ведь они все же умеют драться, знают, за какой конец брать клинок. Всяко лучше, чем неумехи кметы, которых надо готовить долгие месяцы.
— Допустим… А если противник сметет укрепления огнем артиллерии?
— Ты разве забыл, что лехи предпочитают лихую атаку тяжелой кавалерии, считая пехоту и пушкарей лишь вспомогательной силой? Впрочем, ты опять же прав, поэтому к полю развернута наша самая дальнобойная артиллерия. Посмотрим, получится ли у них хотя бы просто вывести свою артиллерию на позиции!
Как и предполагалось, бой начался с взаимной перестрелки. Рассыпанные по полю торхи начали метать стрелы, сконцентрировавшись в первую очередь на пехотном ополчении, неспособном адекватно ответить. Какое-то время кочевники безнаказанно расстреливали пешцев, однако полководцу противника — брату королевы и новому гетману запада герцогу Алькару (Якуб не решился лично возглавить армию, и с войском он пребывает в качестве венценосного наблюдателя) быстро надоело терять людей просто так, а может, взыграла знаменитая ванзейская гордость. Так или иначе, но рассыпанных в поле степняков стремительно атаковали до тысячи легких улан, ударивших яростно и дружно. Торхи не смогли даже встретить атаку противника — стройный клин улан в клочья порвал полумесяц степняков в считаные минуты. Степняки в спешке бежали, провожаемые восторженным ревом противника.
Впрочем, именно такое развитие событий в начале боя я и ожидал (может, с не столь значительными потерями торхов, но все же), так что кочевники беспрепятственно миновали позиции пехоты, а вот зарвавшиеся уланы попали под встречный залп стрельцов, в одно мгновение потеряв сотни две бойцов. Остатки их в панике отступили, и теперь поле огласилось победным улюлюканьем уже моего войска.
Оценив мой первый ход, противник (именно так я решил про себя именовать Алькара) столь же ожидаемо бросил в лобовую атаку значительные массы пехоты, не менее четырех тысяч человек. Плохо обученные и вооруженные лишь перекованными косами, ножами да топорами, они не представляли для моих воинов ровным счетом никакой опасности, разве что могли снести рогатки, а последние неоценимы при отражении кавалерийской атаки.
И потому я не стал дожидаться, пока вчерашние кметы доберутся до наших передовых позиций, а сам двинул пикинеров первой линии навстречу. В течение часа практически без потерь сбитые в плотный строй пикинеры (стрельцы остались под прикрытием рогаток) перебили где-то около тысячи бойцов противника, заставив последнего отступить, причем вражеская ретирада была похожа скорее на беспорядочное бегство.
Однако ванзеец оказался не так-то прост: кровопролитная и, казалось бы, бессмысленная атака достигла одной важной цели — лехи развернули орудия перед позициями фрязей, в центре войска. Фланги ожидаемо заняла конница, гусарию противник куда-то спрятал (видимо, вывел в резерв), за позициями наемников сосредоточилась пехота из числа мобилизованного крестьянского ополчения. И как только передовой отряд оттянулся к флангам — надо же, и это продумал! — артиллеристы лехов открыли огонь.
Первые ядра ударили перед строем моих пикинеров, некоторые взорвались даже среди плотно подогнанной массы людей, сея вокруг себя безжалостную и жуткую смерть. И теперь в панике дрогнуло уже мое войско — в бою-то оно, может, уже и побывало, а вот под артиллерийским обстрелом (и то слепым, не слишком массированным) лишь в ночь штурма Волчьих Врат.
Однако прежде, чем пушкари врагов увидели спины рогорских пикинеров, открыли огонь форты. Всего несколько дальнобойных осадных орудий, которые смогли освоить мои новоиспеченные артиллеристы, обрушили свою мощь на позицию артиллерии лехов. Правда, первый залп недотянул до них шагов аж пятьсот, и второй ударил неточно, но лехи засуетились, завертелись и перенацелились на форты, откуда их и обстреляли. Вскоре завязалась кровопролитная и ожесточенная артиллерийская дуэль. Противник обладал большим числом орудий, а на нашей стороне играло наличие добротного дерево-земляного — земля навалена на специально срубленные деревянные клети — укрепления, которое с первого ядра не разбить (со второго тоже). Так что в итоге «дуэль» затянулась на несколько часов, орудия замолкли, когда солнце перевалило уже зенит, а вся лицевая сторона укреплений была фактически сметена вражескими ядрами. Правда, и пушек у лехов поубавилось, поубавилось… Пехота между тем оттянулась в мертвую зону между фортами и фактически не несла потерь. Ну да, рогатки пушкари противника разметали в клочья, но это же мелочи по сравнению с людскими жизнями, верно?
Скомандовав бойцам первой пехотной линии занять разбитую часть укреплений, я принялся ждать следующего шага противника. Более всего я жаждал, чтобы лехи бросили в бой кавалерию, ведь тогда полевая артиллерия моих фортов вкупе с огнем стрельцов просто перемолола бы ее в кровавый фарш. Но ванзеец оказался все же умнее некоторых лехских полководцев и бросил в атаку не конницу, а пехоту. Фряжскую пехоту…
Остаток дня прошел в бесплодных попытках противника взять укрепления. Наемники трижды шли на штурм и трижды откатывались со значительными потерями, хотя и не втягивались в простреливаемое дефиле между фортами. По моему приказу полевые пушки практически не вели огонь (я решил создать у противника ложное впечатление малочисленности собственной артиллерии), ограничили стрельбу и стрельцы, хотя в самые напряженные моменты схваток именно их слитные залпы отбросили врага. Определенное преимущество моим воинам дало наличие остатков укрепления — часть стрельцов все время вели огонь сверху вниз и метали самодельные гранаты, будучи по шею скрыты земляным бруствером. Впрочем, в какой-то момент фряжские аркебузуры сосредоточили огонь только на них, сбив в итоге стрельцов со стен фортов.
И тем не менее, несмотря на свою опытность, лучшую выучку и добротные доспехи, фрязи были вынуждены атаковать по узкому фронту, где и три сотни моих пикинеров создавали непробиваемый строй в десять шеренг. Хотя их стараниями число шеренг к концу дня сократилось до трех… И все же мы выстояли.
Ночь прошла тревожно. Войско легло отдыхать на том же месте, где и стояло, поев горячего и выставив усиленный караул. Не то чтобы я рассчитывал на ночной штурм — в темноте многочисленность и разношерстность лехской армии сыграли бы с атакующими злую шутку, но вот масштабную вылазку с захватом одного из фортов противник вполне мог организовать.
С целью предупредить подобный ход вражеской стороны я поставил Шагиру задачу «взбодрить» лехов имитацией масштабной атаки на один из флангов. Что же, прирожденные разбойники и тати, торхи действительно сумели вырезать часть постов, после чего ударили силой примерно одной тысячи всадников (больше скрытно провести они все равно бы не смогли) по правому флангу, изрядно взбудоражив вражескую армию. Противник открыл слепую стрельбу по всему фронту! А между тем, внеся в порядки противника изрядную сумятицу и перебив не меньше двух сотен сонных шляхтичей, торхи отступили с незначительными потерями, прихватив между делом пять сотен крепких жеребцов из лехских загонов!
Утро началось с непродолжительного обстрела фортов вражеской артиллерией. Были добиты уцелевшие остатки фронтальных укреплений и в щепу разнесены выстроенные в проходах рогатки, после чего противник вновь двинул фрязей на штурм.
Наемники атаковали свирепо, яростно: потеряв в прошлом бою не менее полутора тысяч своих товарищей, они жаждали крови врага. Довольно ожидаемо их встретили свежие бойцы, которых пришлось снять с линий-флангов, прикрывающих пространство от фортов до позиций моей кавалерии.
Однако на этот раз я не ограничился схваткой пехоты — по взмаху моей руки в проходы между укреплениями втянулись рейтары, вооруженные к тому же кремневыми огнестрелами. Первые же их залпы нанесли ощутимый урон и заставили фрязей попятиться от фортов. Ход схватки попробовали переломить вражеские аркебузуры, но готовые к подобным действиям противника рейтары выдвинули вперед вторую линию всадников с еще неразряженными огнестрелами. Их залп упредил аркебузуров врага, сея смерть и панику в их рядах.
Противник словно ждал этого мгновения. Четыре тысячи кавалеристов правого фланга сорвались с места и рысью двинулись вперед, огибая крайний форт. Одновременно по центру начали наступление огромные массы пехоты. Сдвоенная комбинированная атака с сохранением многочисленного и непотрепанного левого крыла и гусарии — весьма неплохо! Довольно опасный для нас ход противника, но все же ожидаемый.
Трубачи проиграли стрельцам фортов сигнал «готовность», знаменщики продублировали его показанием флажков. Одновременно с этим я отдал приказ рейтарам поспешно отступить — со стороны должно было показаться, что я пытаюсь вывести всадников для отражения кавалерийской атаки врага. Противник среагировал мгновенно, неспешно двинув в атаку и левый фланг.
Первая сотня вражеских кавалеристов галопом обогнула форт с левого края, после чего попала под жиденький залп стрельцов, укрытых по фронту рогатками (огонь открыли едва ли треть). И противник наконец-то проглотил наживку: обе кавалерийские массы увеличили скорость, группируясь для атаки.
И именно в этот момент стенка левого форта покрылась десятками крупных и сотней мелких облачков, а через секунду по ушам ударил тяжелый, гулкий залп. Ждущие своего часа стрельцы и артиллеристы наконец-то явили врагу свою мощь, обрушив на него сотни килограмм свинца! Сотен семь вражеских всадников в одно мгновение отправилось к праотцам, а дикий рев раненых людей и животных перекрыл все звуки сражения.
Одновременно по голове показавшегося клина всадников открыли огонь стрельцы левого фланга, уничтожив еще как минимум пару сотен лехов. После чего взмахом руки я обрушил на деморализованного противника всю мощь кирасирской гвардии, две тысячи воинов…
Тяжелый бег Ворона, хриплое дыхание и сдержанный рык сотен воинов, скачущих рядом, яростный клич: «Рогора!!!», изданный в одночасье двумя тысячами луженых глоток, — и слитный залп самопалов за пару секунд до того, как мы врезались в сгрудившуюся массу врага.
Нет, лехи не побежали перед лицом новой опасности, наоборот, они попытались проскочить смертельно опасный для себя участок, простреливаемый со стены форта, и ударить всей массой навстречу. Что же, им это удалось — встречный залп самопалов выбил из седел многих рогорцев, а таранный удар копьями вышел ничуть не хуже, чем у нас. На этот раз я не пытался вырваться вперед первых шеренг (все-таки большой командир, тысяцкий!), но после вражеского залпа и атаки в копье я оказался именно что в первой линии, чудом успев склонить пику для атаки.
Но если враг думал, что новоиспеченные кирасиры — простой противник, необученный копейному удару, он жестоко обознался. Выучка, полученная в страже и на кордоне, выручила и в этот раз: сближаясь с огромной скоростью с врагом, я все же успел послать Ворона чуть в сторону, уходя с линии атаки леха. Он довольно неловко попытался перехватить и довернуть копье, нацеленное после моего маневра в пустоту, но не успел: острие пики пропахало глубокую борозду в его горле.
Еще секунда, удар! — и древко копья ломается в моих руках, оставив верхнюю треть в теле вражеского всадника, пробитого им насквозь: лех, потеряв до того свою пику, выхватил саблю, но не успел защититься от моей атаки. Да и не смог бы — скорость сближения и сила удара были слишком велики, чтобы легкий клинок сбил до боли стиснутое древко.
Однако в следующее мгновение я и сам чуть не оказываюсь на месте поверженного противника. Лишь в последний миг сумев бросить Ворона чуть вперед, я метнул в голову леха бесполезный теперь кусок дерева. Острие вражеской пики лишь царапнуло левый бок кирасы, вражеский жеребец, не замедлив своего бега, тяжело врезался в круп Ворона, отбросив его назад. Верный конь сумел устоять. Подняв его на дыбы, я тут же выхватил палаш и обрушил его сверху вниз на незащищенную шею врага.
Разгоряченный короткой схваткой, я выхватил второй самопал левой, и тут же разрядил его в противника. Однако верные телохранители уже обступили меня, закрыли собой от клинков лехов, оттесняя назад. Наученный горьким опытом схватки в Волчьих Вратах, я быстро пришел в себя и уступил место в первых рядах следующим сзади кирасирам. Тысяцкий должен руководить боем, а наследный принц к тому же беречь свою жизнь!
Впрочем, исход схватки, похоже, складывается в нашу пользу и без моего деятельного руководства: по тылу лехской конницы без устали палят стрельцы с форта, а во фланг дружной массой ударили пикинеры. Между тем поверх их шеломов во врага разряжают свои огнестрелы еще шесть сотен стрелков! С головы же сложившейся ловушки лехскую конницу успешно теснят лучшие рубаки кирасир…
Победа! По крайней мере здесь — победа!!!
Потеряв больше половины всадников, левый фланг лехов бежал под огнем из форта. Осознав, какую опасность на самом деле представляют форты, ванзеец остановил общую атаку.
В то же время я понял его следующий шаг: подтянуть артиллерию максимально близко, укрепить ее позиции наемниками и долбить по укреплениям до тех пор, пока от них не останется лишь взрыхленная земля, перемешанная с кусками дерева да остатками человеческих тел. И, осознав это, я решил отрезать лехам путь к отступлению.
— Вперед!
Взмах руки — и трубачи со знаменщиками подали кавалерии сигнал «атака». Кирасиры, только вышедшие из схватки и еще какое-то время преследовавшие лехов, продолжили движение в сторону вражеского войска, постепенно набирая темп. Правильно, лошадей беречь надо, на них еще в атаку скакать…
Рейтары с огнестрелами — может, действительно выделить их в отдельный отряд и именовать «драконами»? — на некоторое время замерли на месте, перезаряжая оружие. Оставшиеся полторы тысячи всадников по мановению руки (ох, приятно все же бросать в бой сотни людей одним лишь жестом, чувствуешь себя этаким высшим существом) стронулись с места и начали забирать вправо — таким образом, чтобы обогнуть крайний форт и занять позицию рядом с ним.
Противник, осознав, какую опасность для наемников представляет наш маневр, вновь двинул вперед кавалерию правого фланга, одновременно разворачивая пехоту центра.
— Проклятье!
Нет, сейчас отступать никак нельзя!
— Гарнизонам фортов — атаковать наемников всеми силами! Пусть выдвигают пушки на передний край! Приказ Шагиру — ударить по левому флангу!
Между тем противник остановил бегство разгромленной конницы правого крыла, двинув им навстречу гусарию. Наемники же, сохраняя практически идеальное равнение шеренг, пятятся, выведя в первую линию аркебузуров. Стрелки вполне способны прикрыть отступление пехоты как от моих стрельцов, как и от драбантов. Чувствуется школа, чувствуется…
— Всем артиллеристам! Открыть огонь по аркебузурам!
Скорость отступления, при которой противнику приходится пятиться спиной вперед, сохраняя при этом равнение, не слишком велика. Поэтому мои пушкари успевают вывести свои легкие орудия прежде, чем наемники покинули зону поражения.
Огонь!!!
Словно вторя моим мыслям, разом рявкают десятки орудий, исторгая огненную смерть. До картечи расстояние великовато, но и бомбы несут гибель, разрывая стройные шеренги аркебузуров и пикинеров.
Огонь!!!
Второй залп артиллерии — и вперед практически галопом устремляются «драконы».
Ну же!
Всадники стремительно сближаются с противником… Вот расстояние между ними и наемниками практически сравнялось с дистанцией огня огнестрелов… Вот уже фрязи по команде вскидывают аркебузы…
Сейчас!!!
«Драконы» стремительно расходятся в стороны по два клина, резко заворачивая вбок. Залп со стороны противника прозвучал, но на невидимую с моей точки обзора стену свинца натолкнулись лишь немногие всадники, зато задние их ряды сблизились с врагом настолько, чтобы открыть огонь на поражение. Между тем первые ряды «драконов», резко завернув назад, проскакали короткий круг и также отстрелялись по замершим было аркебузурам, не вовремя для себя попытавшимся перезарядить оружие.
Еще две минуты «драконы» крутят «торхский круг»[48], обстреливая вяло огрызающихся аркебузуров, чье число тает с каждой минутой…
Между тем сами торхи сблизились с кавалерией шляхты, но прежде, чем они успели воспользоваться луками, кочевники сами попали под залп из самопалов. Их ряды тут же расстроились, чем не преминули воспользоваться лехи, с места бросив своих коней в галоп и в считаные мгновения сблизившись с кочевниками. Их удар был действительно страшен, и уже во второй раз за два дня степняки бросились спасаться бегством.
Вот только если вчера их отступление было заранее спланировано, сегодня торхи бросились бежать прямо на рейтар. И на сей раз мы не отрабатывали встречный проход сквозь ряды друг друга.
— Я же предупреждал Шагира… Рейтарам — огонь по кочевникам!!!
Тяжело бить союзника (впрочем, торхи сами настроили моих воинов против себя бессмысленными зверствами), но делать нечего: или обезумевшие от страха кочевники сомнут ряды рейтар, после чего их легко опрокинут лехи, или…
Залп! Еще один! Разрядив все свое оружие по кочевникам в упор, мои воины обнажили клинки и склонили пики. Торхи же, словно натолкнувшись на невидимую стену, застопорились на одном месте (на деле павшие кони стали причиной множества свалок, в которых гибли как люди, так и животные), где их и настигли обезумевшие от ярости лехи.
Даю руку на отсечение, они пошли в атаку без приказа!
Уцелевшие кочевники вынуждены принимать бой — и в последние мгновения своей жизни стараются подороже ее продать. В то же время они замедлили движение лехов, а между тем рейтары с ходу ударили в копье.
— Приказ кирасирам! Пусть скачут через поле и бьют во фланг лехам! Всей пехоте — строиться перед фортами!
Да! Сейчас все решится!!!
Кирасиры разворачивают лошадей и бодрой рысью скачут через все поле, ровно перед строем наемников. Чувствую, как им хочется вдарить нашим во фланг, да нечем!
Но у противника остался еще один веский аргумент — не менее шести тысяч конницы, из которых четыре еще не были в бою и представляют собой самую грозную силу его войска. И, кажется, ванзеец решился бросить их в бой именно сейчас.
Проклятье! Почему они пошли за фортом? Почему не между ними?!
Пикинеры и стрельцы левого крыла двинулись вперед, выполняя мой приказ. Но, подарив командирам соединений известную долю самостоятельности, я банально проглядел, что слева они выбрали путь в обход форта, а не между укреплениями, в отличие от соседей справа. И этим воспользовался противник, направив удар своей конницы по центру, точнее, по левой половине жиденькой цепочки пехоты, что только что покинула форты…
Атака крылатых гусар, цвета лехского дворянства, действительно завораживает. Их мерный шаг, десятки гордо реющих знамен, блестящие доспехи, синхронно склоняющиеся пики, словно на королевских маневрах, — и непоколебимая уверенность в собственных силах, помноженная на беспредельную храбрость и высокое воинское мастерство. В Сердце гор я переиграл Разивилла, завлек гусарию в ловушку, но сейчас…
Сейчас тысячи закованных в броню воинов, сбившись в несколько ударных кулаков, с ходу проломили растянутый строй пикинеров — защитников фортов. Залп стрельцов и «драконов» выбил многих противников из седла, но не сумел остановить бешеной атаки тысяч воинов, знающих, что они непобедимы. Уже в следующую секунду ответный залп в значительной степени расстроил ряды моих воинов, после чего лехи ударили в копье.
И, кажется, чаша весов битвы опасно задрожала. Потому что «драконов» гусары смяли словно не глядя… Стрельцы просто побежали, не успевая уже сделать ни единого залпа — и практически сразу же исчезли под копытами жеребцов врага. Стройные ряды латных мечников замерли на позициях пушкарей, и последние дали спасительный залп в упор… Точнее, этот залп мог бы стать спасительным, если бы пушкари успели перезарядить орудия картечью, но они не успели. И врага встретили лишь несколько десятков бомб, внесших, правда, некоторую сумятицу в задние ряды противника, но не сумевших переломить ход боя.
Однако именно на позициях артиллеристов гусары сбросили темп атаки: новоиспеченные латники-гвардейцы не уронили возложенной на них чести и сражаются, как могут, чаще раня лошадей, чем всадников, но все же! Распоротые снизу вверх брюхи коней, подрубленные копыта — и, потеряв жеребцов, гусары вынуждены сражаться пешими там, где мечи и сабли моих воинов не знают пощады.
Именно эта пауза в атаке подарила жизнь тем немногим счастливчикам, что не сгинули под копытами вражеских коней. И именно в эти секунды я почувствовал, что судьба битвы и будущее Рогоры решаются сейчас.
— Приказ пехоте левого фланга — срочно занять форт и бить из огнестрелов по гусарам!
— Есть!
— Дружина!!! За мной!!!
Как полководец, я более не смогу контролировать ход битвы, по крайней мере сейчас. Но как живой символ восстания для своих воинов, я еще сумею повернуть их лицом к врагу, еще разбужу в них воинское мужество! И пускай за моей спиной сейчас следует лишь две сотни воинов — зато каких!!!
Я еще никогда не видел такого хаоса, такого избиения в бою. Десятки уцелевших воинов — пикинеры, растерявшие копья, и стрельцы, бросившие огнестрелы на поле, чтобы легче бежать, — пытаются спастись, но лехи легко догоняют их и колют пиками, словно жуков, топчут копытами и продолжают скакать галопом, стремительно сближаясь с нами. Нас всего две сотни воинов, лучших воинов Рогоры, но все же только две сотни…
Стяг Когорда, древний символ великого и единого княжества Рогоры — парящий в небе огненный сокол — реет над нами, возвещая всем, что король здесь, среди нас. Это понимают и уцелевшие еще пешцы, в последний миг останавливая свой бег и разворачиваясь лицом к противнику лишь для того, чтобы встретить смерть достойно, как подобает мужчине, и лехи, изо всех сил пришпоривающие коней.
— Самопалами! Двойной залп!!!
Рев Когорда перекрывает все звуки битвы. Рывком выхватив оружие из кобуры, тут же стреляю в гущу всадников противника. Бросив бесполезный теперь самопал обратно, выхватываю второй и также разряжаю его по гусарам (в тесноте не промахнусь!) — последние не могут достойно ответить, поскольку разрядили свое оружие раньше.
Каждый из двух сотен выстрелов находит свою цель — в относительно узком проходе между фортами лехи сгрудились в плотную кучу. В это мгновение их атака застопорилась: мертвые падают под копыта лошадей, кто-то заваливается вместе с верным животным, создав препятствие, в которое тут же врезаются и переворачиваются воины задних рядов…
— Пики к бою!!!
Склонив теперь копье, я еще сильнее пришпорил верного Аруга, набирая и так немалую скорость для таранного удара. До противника остаются считаные шаги, и навстречу мне вырывается рослый всадник с целой еще длинной пикой.
В последние секунды мир вокруг теряет четкие грани, сливаясь в смазанную картинку. Четко я вижу лишь четырехгранный наконечник копья, стремительно приближающегося к моему телу…
Удар! — и сильный рывок в руке, и хруст сломанных древков, и страшная боль в правом плече — словно его одним махом отделили от корпуса… В следующую секунду я понимаю, что лечу, парю в воздухе…
Проклятье!!!
Вырвавшегося вперед незадачливого зятька выбил из седла первый же лех, насквозь пробив кирасу копьем в районе плеча, но и сам покинул седло с острием пики, застрявшим в груди. Вторая линия моих дружинников (чтобы заполнить весь проход между фортами, пришлось растянуть шеренги ровно в сотню бойцов) яростно врезалась во врага, на несколько коротких мгновений отбросив, исколов, выбив из седел, но крылатые гусары неслучайно считаются лучшими воинами срединных земель, к тому же их гораздо, гораздо больше. Вокруг разворачивается яростная сеча, в которой нет ни жалости, ни пощады, лишь неистовое мелькание клинков, брызги крови и беспощадная смерть…
— Эрод!!! Подними Руга, и скачите отсюда!!!
Держащийся справа телохранитель молча кивнул и бросился, считай, в самую гущу схватки, что всего за пару мгновений сместилась туда, где распластался на земле Аджей. Понимая, что дружинника сейчас просто зарубят, я бросаюсь вперед с оголенным клинком.
Удар! — и сабля, прочертив на солнце стальной круг, обрушилась на лицо вырвавшегося вперед леха; крик боли последнего на секунду меня оглушил. Удар! — и кисть ринувшегося на меня противника отделилась от руки вместе с зажатым в ней клинком. Удар! — и, скакнув вперед, я ушел от рубящей атаки врага, одновременно вскользь чиркнув саблей по его горлу.
Удар! — и в глазах потемнело, а голова словно взорвалась изнутри болью. Пропущенный замах палаша обрушился на искусной выделки шлем из самой прочной стали, и именно он спас мне жизнь. А в следующий миг меня оттеснили назад яростно орудующие клинками телохранители — горстка последних воинов, что на несколько мгновений отсрочили мою смерть.
Оборачиваюсь назад — Эрод вытащил бессознательное тело Руга из схватки, но не скачет прочь, а замер, словно чего-то ожидая. Бросаю взгляд вперед — а там лучшие воины Рогоры доживают свои последние мгновения; уже не в силах сдерживать врага, они продают свои жизни как можно дороже, силясь еще хоть на мгновение задержать лехов.
На моих глазах дружинник страшным ударом палаша расколол голову противника, укрытую шлемом, однако в руках его остался лишь обломок сломавшегося клинка. Пришпорив коня, он бросился вперед, прямо под удар сабли очередного леха, и, стремительно прыгнув на врага, выбил его из седла. Сцепившись, воины покатились прямо под копыта напирающих лошадей…
Нет, я не побегу. Да и не успею ускакать, просто не успею. Уж лучше встретить смерть здесь, лицом к лицу с врагом, среди воинов, что до последнего верили в нашу победу и свободу Отчизны…
Неожиданно в поле зрения попали показавшиеся за бруствером форта фигуры воинов.
Это же мои стрельцы!
Десятки воинов встали на боковой стенке, направив огнестрелы вниз, на гусар. В следующую секунду грянул залп, выбивший бросившихся ко мне всадников.
— Король!!! Быстрее к форту!!!
Осознав, что именно имеет в виду Эрод, разворачиваю коня к укреплению. Очередной залп подошедших стрелков отсекает нависшее преследование, часть воинов заскользили по гребню вала вниз, дабы защитить своего короля. Я же, сблизившись с Эродом, спрыгиваю с коня и помогаю дружиннику спустить Аджея вниз. Подхватив мужа Энтары под руки, мы вместе скатываемся в ров. Руга уже очень сильно побледнел от потери крови и находится, похоже, на грани.
Держись, зятек, держись!
Битва длилась еще несколько часов. Кровопролитная схватка кипела по всему фронту наших позиций, и ни одна из сторон не собиралась уступать. Гусары, проломив позиции моих бойцов в центре, одной частью втянулись в проход между фортами, где я с телохранителями сумел ненадолго их задержать. Вся старшая дружина, все две сотни воинов, пала в яростной схватке, но ценой своей жизни подарила время стрельцам левого фланга занять крайний форт и открыть огонь по врагу, отчасти воплотив мой план битвы. В средний же форт сумела оттянуться часть бойцов центра, которых лишь вскользь зацепил удар гусар. Более половины гвардейцев лехов атаковали вдоль фронта, легко сминая противника, но та часть стрельцов и пикинеров, что отступили в разбитое горло укрепления, устояли. «Драконы» же заняли боковую стенку форта и также открыли огонь, истребляя оказавшихся в огненной ловушке гусар.
Исход битвы решался на правом фланге, где мои рейтары и кирасиры вступили в схватку с дворянским ополчением лехов. Удар рейтар упредил атаку противника, но шансов выстоять в схватке у самих кавалеристов не было — полуторакратное превосходство врага гарантированно решило бы ее исход. Однако в самый напряженный момент рубки фланг противника атаковали кирасиры, успевшие разрядить самопалы перед таранным ударом в копье. Чаша весов схватки тут же склонилась в нашу сторону, но не исход битвы. Ибо в тыл кирасирам уже нацелились гусары…
Положение спасли пикинеры, следующие в проходе между центральным и правым фортами: в последний момент они бросились вперед фактически бегом и успели выстроить фалангу перед гусарами. Первые их ряды погибли, смятые ударом тяжелой кавалерии, но копейщиков было не менее двух тысяч, а гвардия лехов уже замедлила свой бег… Стрельцы же, следующие с бойцами правого крыла, поровну заняли оба форта и вторили соратникам залпами огнестрелов.
Таким образом, в битве наступило шаткое равновесие, когда ее исход решает не численность и выучка воинов, а их личное мужество и жажда победы. Еще шли в бой наемники фрязи и многотысячная масса необученных кметов, еще атаковали мои пикинеры от левого форта, но пересилить до убедительной победы не мог никто.
Однако хоть гусария и шляхта атаковали яростно и умело, но гибли дворяне Республики сотнями, и храбрость их пошла на убыль пропорционально увеличивающимся потерям. Мои же бойцы сражались за свое будущее, за свою свободу, мстили за поколения угнетаемых и забитых захватчиками предков, что не смели поднять головы на новых господ… Они стояли насмерть даже тогда, когда шанса не только победить, но и просто выжить не оставалось, — и потому мы выстояли! Бой закончился с заходом солнца, и поле битвы осталось за войском Рогоры.
А утром Якуб выслал парламентеров.
— Герцог Бергарский! Аудиенция!
Высоко задрав голову перед другими приглашенными, я неспешно следую к предупредительно раскрытым дверям, ловя на себе восхищенные и в то же время полные ненависти и зависти взгляды.
Да плевать я на вас хотел, черви земляные! Лживые льстецы, обступившие короля и ведущие державу к краху!!!
Недлинный зеркальный коридор, который создает ощущение пребывания в настоящем лабиринте, ведет в позолоченный и искусно декорированный золотыми фигурами мифических зверей зал. Чувствуется рука и вкус ванзейки… Жаль, что она столь хороша лишь в умении обставлять свое существование с изысканной роскошью, да, по слухам, на супружеском ложе творит нечто невероятное, ибо король в упор не видит набивающихся в фаворитки придворных красавиц. Впрочем, последнему есть и иное объяснение…
Вот и оно, довольно наглядное: по залу нервно расхаживает довольно молодой еще человек — Якубу на днях исполнилось тридцать, не очень высокий, болезненно бледный и худой. Узкая холеная бородка клином на гиштанский манер, довольно высокий лоб, вроде бы говорящий о присутствии ума, но волосы на лице скрывают утопленный в череп подборок, прямо свидетельствующий о слабоволии и нерешительности. И взгляд у Якуба не отцовский: Бронислав в свои пятьдесят смотрел как разъяренный кабан — вот-вот заподозрит измену и как хрястнет скипетром-булавой так, что мозги в стороны… Покойный батюшка был веселым гулякой, не пропускал ни одной юбки, жрал и пил в три горла и благополучно помер, не дожив до восстания Когорда.
А вот мечущиеся глаза Якуба, которые он словно боится направить в одну точку, а точнее, прямо взглянуть мне в глаза (вообще-то король имеет полное право немигающим взглядом давить своих подданных как хочет), выдают в нем человека, откровенно говоря, трусоватого и боящегося ответственности. М-да… Какие тут любовницы, лишь бы за женой доглядеть сумел…
— Герцог!
— Ваше величество! — Несмотря на презрительное отношение к личности самого монарха, я даже не задумываюсь хоть о каком-то неуважении к королевскому титулу. Да, слабак и трус, но, проклятье, он король! И с этим придется мириться. — Я не ожидал, что вы хоть когда-нибудь вспомните обо мне, и даже не мог рассчитывать, что удостоите аудиенции, да еще и пожалуете титул герцога!
Вот так: короткая, ничего не обещающая аудиенция стоит в моей показательной иерархии выше, чем долгожданный герцогский титул!
Якуб задумчиво взглянул на меня, словно в первый раз увидел. В его голове наверняка идет какой-то мыслительный процесс, но какой?! На миг мне стало не по себе — ведь смотрит так, будто неожиданно легко во мне разочаровался…
Проклятье, а ведь мгновение назад я сетовал, что монарху не хватает твердости!!!
— Эдрик, — устало вымолвил король, — если бы мне потребовались льстецы, я ни за что бы не стал выдергивать тебя из того болота, в котором ты уже с полгода медленно варишься в собственном соку.
— А кто вам потребовался, ваше величество? — спросил я учтиво, но в то же время добавил в голос чуток льда и металла.
Пусть не забывает, как сослал спасителя королевства по липовому навету Разивиллов!
Словно вторя моим мыслям, Якуб поднял голову, мгновение назад устало опущенную, и вновь взглянул на меня, на этот раз точно в глаза.
— Мне нужен гетман юга. Тот, кто поднимет разоренный край с колен.
Ах, вот оно!
— Я с радостью приму это предложение, ваше величество! Если вы, конечно, собирались его озвучить. Но разве вы не желали бы также поквитаться с рогорцами?
— Как?!
Вид короля, вскочившего словно ошпаренный, внушает некоторые опасения — и в то же время Якуб сейчас столь комичен, что мне стоит определенных усилий сдержать улыбку. Монарх все-таки…
— Как, Бергарский, как?! Или ты забыл, что перед Волчьими Вратами в землю легло более половины гусар? А вместе с ними большая часть лучших дворян Республики?!
— Нет, ваше величество. Я помню.
— Проклятье, Эдрик! Я должен просить у тебя прощения. — Якуб болезненно сморщился. — Будь ты с нами, исход битвы был бы наверняка иным!
Конечно! Только ты, щенок бесхарактерный, доверил командование республиканской армией пришлому ванзейцу, который в настоящей битве-то никогда и не бывал!!!
Однако я не озвучил крамольные мысли, за которые недолго и на плахе оказаться. Произнес я совершенно иное — то, что, впрочем, также имеет право называться хотя бы полуправдой:
— Ошибки брата королевы были продиктованы в первую очередь незнанием врага, его сил и возможностей — и заблаговременной их недооценкой. За что в общем-то и поплатились. Лидер же восставших, Когорд, прекрасно изучил сильные и слабые стороны нашей армии, тщательно подготовился к битве и провел ее под свою диктовку. Так что на самом деле самой большой ошибкой с нашей стороны было то, что мы приняли бой на чужом поле, по чужим правилам. Но будь я на месте Алькара и не владея должной информацией о войске врага и его полководческих способностях, я мог бы допустить все те же самые ошибки и с тем же результатом.
— И каков твой план теперь, когда ты знаешь, с каким врагом имеешь дело? Попробуешь взять Волчьи Врата штурмом? — Якуб спрашивает с легкой иронией, но, говоря о новоиспеченном короле Рогоры, меняет интонацию на несколько более уважительную и даже почтительную.
— Нет, ваше величество. Брать штурмом Волчьи Врата… Конечно, их необходимо брать, и мы их возьмем. Причем легко и сравнительно с малыми потерями. Более того, я планирую в новой войне нанести удар сразу с двух сторон, причем так, что их направления станут для Когорда полной неожиданностью.
Выдержка из работы Некара, придворного летописца барона Корга (глава 8):
«Тогда же король Януш Четвертый утвердил эдикты, ограничивающие численность дружин владетелей Рогоры, ввел ограничение на огнестрельное оружие, ввел новые налоги, в дальнейшем разорившие ремесленников и купцов во всех без исключения ленах. Для соблюдения же эдиктов король Януш утвердил должность советника при владетелях, вменив тому в обязанность следить за соблюдением эдиктов и полнотой сбора налогов».
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«Рогора. Предгорный край по южную сторону Каменного предела (Каменный предел — горная система, лежащая между Рогорой и Республикой. Преобладают в ней известняковые породы.). Населен народом, родственным частично лехам, частично горским племенам; кровь жителей страны изрядно разбавлена кочевниками, из года в год разоряющими Рогору.
До Великого похода торхов была независимым государством со стольным градом Кия. После гибели великого князя и ополчения разоренная и разграбленная Рогора значительно сократилась в размерах, уступив степнякам многие территории, удобные для кочевья. Сегодня земля ее оскудела, население живет в нищете и постоянном страхе набегов торхов».
Выдержка из работы Некара, придворного летописца барона Корга (глава 3):
«Тогда же лехи заперли проход в Каменный предел замком Львиные Врата, навсегда закрыв торхам дорогу через горы. Уцелевшие владетели Рогоры принесли королю лехов вассальную клятву в обмен на военную помощь против кочевников.
Стоит признать, что совершили они великую глупость: давно забыв о родстве народов, лехи более отсиживались за каменными стенами, чем помогали ратниками и оружием. Но, имея неприступную крепость на земле Рогоры, они постепенно подчинили себе все лены.
Когда же ослабели торхи в междоусобной борьбе настолько, что не могли более собирать войска для крупного набега, в Рогоре уцелело двенадцать ленов и двенадцать владычных домов. Четыре более крупных, а потому графства: Лагран, Корхорд, Регвар, Скард. Восемь более мелких, а потому баронств: Корг, Отар, Керия, Лудвук, Рогар, Скур, Леорс, Рутан».
С некоторых пор дворянские титулы в Республике продаются королевской семьей, что приносит ей немалые деньги. Однако новоиспеченные дворяне имеют право носить титул лишь баронета. Кроме того, сей титул в случае признания родителями с голубой кровью могут наследовать незаконные дети дворян от простолюдинов. Последние имеют право заслужить более высокое достоинство.
Из доклада купца Рульфа, тайного шпиона баронета Этира:
«Всего же в замках степной стражи насчитывается более тысячи исправных огнестрелов, в основе своей фитильных, хотя попадаются и кремневые. Также всадники стражи имеют на своем вооружении ручные самопалы; из расчета одной пары на всадника получается порядка двух тысяч пар, или четырех тысяч единиц оружия.
Таким образом, число годных к бою огнестрелов на вооружении степной стражи превосходит установленное эдиктами короля Януша Четвертого в десять раз, а число ручных самопалов — в двадцать».
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«Торхи. В недалеком прошлом — великие торхи, свирепый и жестокий народ, чьи воины признавались лучшими наездниками во всей Окуйене. Однако с гибелью последних членов царского рода Чигиза сей кочевой народ утратил былое влияние, ратную выучку и славу. Немногие города их погибли в пламени междоусобных войн, а вместе с ними исчезли искусные оружейники и прочие мастера; так торхи утратили тяжелую латную кавалерию и имеющуюся у них артиллерию — катапульты, требушеты.
Также итогом междоусобиц в среде кочевников стало полное безвластие и бесконтрольность вождей мелких родов торхов. Ныне кочевники уходят в набег не более чем двумя-тремя родственными тейпами, чья численность не превосходит тысячи всадников. И лишь раз в десяток лет степняки собирают курултай, на котором принимают решение о цели большого похода, а также выбирают походного вождя».
Кмет — крестьянин по-лехски. В последние годы в Республике это слово стало синонимом понятия «бедняк».
Республика сложилась из добровольного слияния Лехского королевства и Великого княжества ливов. Последнее стало возможным благодаря тому, что государствами правили родные братья. Великий князь не оставил потомства, и, таким образом, наследник короля стал также и наследником княжества, объединив под своей властью оба государства. Именно дата провозглашения Республики принята как точка отсчета летосчисления лехов.
Польный гетман — одна из высших сановных должностей Республики. Фактически полноправный владетель одного из четырех крупнейших гетманств государства — северного, южного, западного и восточного. Центральные земли Республики исконно являются личными владениями короля.
В военное время польный гетман собирает под свое знамя дворянские хоругви, кроме того, в его распоряжении имеется крупный отряд элитной королевской кавалерии — крылатых гусар и некоторое количество артиллерии.
Речь идет о земле ругов — наиболее сильной державе из созданных когда-то родственными народами. Граничит на востоке с Республикой и часто вступает с ней в военные конфликты; также руги часто сражаются с торхами. Степная стража Рогоры создана по примеру порубежников Ругии.
Опытные фехтовальщики нередко называют «цветком» учебную шпагу. Такое название тренировочный клинок получил за свинцовый шарик-«бутон», закрепленный на острие. Несмотря на пренебрежительное название, «цветком» вполне можно покалечить: порвать щеки, выбить глаз или зубы.
Искусство фехтования начало развиваться с момента появления огнестрельного оружия — самые мощные и тяжелые доспехи перестали защищать от маленьких свинцовых шариков, выпущенных из длинноствольных огнестрелов. В это же время тяжелый меч, призванный разрубить или прорубить доспех, ушел в прошлое, уступив более легким и подвижным клинкам: шпаге и рапире.
Шпага — более тяжелый и массивный клинок, потому искусство защиты с ней сводится к уклонам, перетеканию из одной атакующей позиции в другую и стремительным контратакам.
Рапира — более легкий и тонкий клинок, предназначенный не для битвы, а для ношения с парадной и повседневной одеждой дворян, этакий «гражданский» меч. Ею значительно легче парировать уколы противника, поэтому рисунок схватки на шпагах и рапирах разительно отличается.
Но, отдавая дань воинскому искусству прошлого, современные фехтовальщики сохранили главный его принцип: атакуя правой, защищаешься левой. При мече роль защиты играл щит, при легких клинках — кинжал-«дага» или накрученный на левую руку плащ. В обоих вариантах разработана своя техника защиты. Соответственно боец, вступивший в схватку с парой клинков против одного, имеет значительное преимущество.
Елмань — верхняя, более широкая четверть клинка сабли. Елмань увеличивает ее рубящие возможности, кроме того, обычно елмань затачивают с обеих сторон, что позволяет опытному рубаке наносить урон обратной стороной клинка.
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«Ванзея — самое западное государство срединных земель, примыкающее к Великому морю. Благодаря теплому климату в Ванзее хорошо развито земледелие, что делает страну очень богатой.
Ванзейские дворяне весьма задиристы, а власть короля не слишком прочна. В то же время ванзейцы по праву считаются законодателями мод, а ванзейское вино считается одним из самых лучших, а значит, и дорогих.
Республика и Ванзея не имеют естественных границ, зато имеют общего, граничащего с обоими государствами соперника — княжества и герцогства фрязей, Лангазский торговый союз».
Шляхта — дворянское сословие в Республике.
Совет господарей — один из наиболее значимых органов администрации Республики. Выше Совета господарей лишь сейм и сам король.
Италайа — самая южная из срединных земель, со всех сторон омываемая внутренним морем. Известна винами, одной из лучших школ парных клинков и дико разнузданными нравами как мужчин, так и женщин.
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«Срединные земли — область известного нам мира, Окуйены, заселенная цивилизованными и просвещенными народами. На юге срединные земли граничат с внутренним морем и бескрайней степью (Великий ковыль), на востоке — с землями ругов, на юго-востоке — с Заурским султанатом, на западе — с Великим морем, на севере — с холодным морем, за которыми лежат также известные нам острова свегов и нурман — прославленных своей свирепостью мореходов и разбойников.
Всего же в срединных землях насчитывается пять государств: Гиштания на юго-западе и Ванзея на западе, Италайа на юге, феоды (княжества и герцогства) фрязей, подконтрольных союзу Лангазы, — в центре и на севере срединных земель, и Республика на севере и востоке.
Правда, руги также относят себя к народам срединных земель… Но кто же будет считать этих варваров за людей цивилизованных и просвещенных?»
Рейтары — латные всадники, сменившие рыцарскую кавалерию. Изначально новый род войск сформировался при торговом союзе Лангазы, что щедро платил бывалым кавалеристам, снабжая их также необходимым вооружением — в первую очередь палашом или тяжелой шпагой и кончаром (Кончар — длинный прямой, трехгранный или четырехгранный клинок, чрезвычайно прочный и обладающий потрясающим проникающим действием. Это колющее оружие было заимствовано у торхов и с успехом применялось против закованных в тяжелые латы всадников: кончар легко поражает уязвимые стыки самых прочных доспехов и вполне способен пробить средний доспех — кольчугу или единственную кирасу. Обычно применяется как парное оружие всадника вместе с палашом, саблей или шпагой, однако может использоваться и как самостоятельное оружие. Схватка с кончарами довольно близка к фехтованию на рапирах.), а также неизменной парой ручных самопалов. Рейтары потребовались купцам для прикрытия многочисленных торговых караванов, что нередко подвергались нападениям со стороны доживающего свой век фряжского рыцарства, переродившегося в свирепых разбойников.
Новый вид кавалерии, хорошо подготовленной и дисциплинированной, закованной в облегченные латы и вооруженной огнестрельным оружием, оказался не по зубам архаичным рыцарям в тяжелых доспехах, все еще пытающимся выиграть битву одним лишь копейным ударом. Вскоре рейтары стали одним из самых популярных родов войск не только в феодах фрязей, но и во всей срединной земле.
Рейтар часто путают с кирасирами — и из-за типа вооружения, и из-за однообразности доспехов. По первости отличие между ними сводилось лишь к происхождению всадников — в кирасиры зачастую шли разорившиеся дворяне, обеспечивающие себя вооружением и снаряжением хотя бы частично и оттого имевшие большее жалованье. В рейтары же мог попасть хоть самый подлый простолюдин — была бы выучка, а доспех, скакуна и оружие приобретет наниматель.
Но вскоре появились разительные отличия в тактике: рейтары в большинстве своем предпочитают расстреливать своего противника с места, построившись в линию, состоящую из нескольких стройных шеренг. Наиболее эффективна такая тактика против пикинеров. Кирасиры же предпочитают, дав залп в упор, тут же врубиться в ряды противника, перед самой атакой сжимаясь в мощный ударный кулак.
Рискинская битва — одно из наиболее удачных сражений лехов в последней войне с фрязями, состоявшееся у местечка Рискин. Польный гетман запада, ныне покойный Стефан Батурий, сумел незаметно подобраться к лагерю противника, пройдя непроходимыми до того Мазовскими болотами, и внезапно атаковал на рассвете с менее защищенной его стороны. Гетман, устремившийся в самую гущу схватки, геройски погиб, но битву выиграл, разгромив одной удачной атакой целый корпус врага.
Михал Подколзий, проводник из местных жителей, показавший гетману тайные гати, после сражения был возведен в баронское достоинство.
Перед самым началом осады Тарга — надо отметить, довольно сильной современной крепости — Эдрик Бергарский дерзким нападением пленил нескольких крупных деятелей из числа лангазских воротил, что неосмотрительно отбились от войска и имели при себе незначительную охрану.
Обезображенные тела фрязей, точнее части тел, новоиспеченный комендант крепости — предшественник Эдрика намеревался сдать Тарг, за что и разделил участь купцов, — развесил по стенам, тем самым нанеся личное, и тяжелое, оскорбление Лангазе. Наемники союза были уверены в скорой победе, возможно, рассчитывали, что земляки вскоре выдадут своего командира или просто сдадутся, — и жестоко поплатились, за время осады потеряв под стенами крепости не менее пяти тысяч только убитыми.
Секрет успеха Эдрика был прост: он установил жесткую дисциплину в гарнизоне — 1,5 тыс. воинов против 20 тыс. фрязей, умело планировал оборону, всегда имея резерв, что направлял в нужный момент на наиболее опасные участки. Порции питания были заранее рассчитаны и строго выдавались каждому воину в одинаковом количестве, не исключая самого коменданта, тела же погибших по приказу Эдрика сжигали в день смерти.
Не последнюю роль сыграла выучка наемных рейтар, до абсурда преданных командиру: меткие стрелки, они раз за разом сбивали противника со стен, воодушевленно рубясь с атакующими так, словно сражались за личное дворянское достоинство.
Впрочем, все уцелевшие были приняты в ряды королевских гусар, что равносильно вступлению в шляхетство, пусть и без возведения в баронское достоинство.
Бороцкая битва была именована «чудом» последней войны: разрозненная республиканская армия не представляла реальной силы в сражении с прекрасно обученным и организованным войском фрязей, где взаимодействие латной кавалерии, плотного строя пехоты и артиллерии было доведено до совершенства. Лехи противнику уступали и численно: 14 тыс. гусар, дворянских хоругвей и ополчения против 19 тыс. наемников.
Начали битву фрязи, и довольно успешно: артиллерия выбила первые ряды пехоты лехов, заставила их смешаться и отступить. В атаку неспешным маршем двинулись пикинеры под прикрытием аркебузуров (Аркебузуры (гиштанские и фрязские), мушкетеры (ванзейские), стрельцы (лехские, ругские, рогорские) — один и тот же род войск, вооруженный огнестрелами, просто в разных государствах они называются по-разному. Фактически представляет собой строй пехоты из трех-четырех шеренг, что поочередно открывает огонь по врагу.), и казалось, удар монолитного строя ощетинившейся пиками фаланги невозможно остановить.
Однако Эдрик Бергарский, новоиспеченный герой Республики, лично возглавил атаку крылатых гусар. Всего три тысячи кавалеристов разрядили самопалы в упор по строю пикинеров, выбив первый их ряд на узком участке атаки, и, мгновенно сгруппировавшись в глубокий клин, протаранили копейным, «рыцарским» ударом дрогнувших пехотинцев Лангазы.
Эдрик нанес свой удар ровно напротив ставки командования противника. Последние тут же ввели в бой кирасир, но разогнавшиеся гусары, поймавшие кураж и ведомые живой легендой войны, атаковали столь стремительно, что не дали противнику как следует проредить их ряды залпом самопалов. А при таранном ударе конницы пика дает значительно большее преимущество, нежели палаш…
В итоге часть ставки Лангазы успела бежать, часть попала в плен, а наемники, лишившиеся руководства и предводителей, смешались и прекратили атаку, выслав выборных парламентеров к королю. Последний милостиво разрешил им убираться на все четыре стороны.
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«Дети гор, населяющие горный хребет, именуемый также Каменным пределом, прославились диким разбоем, совершаемым как против лехов, так и против рогорцев. Долгое время рев свирепых воинов, могучих настолько, что каждый из них сражался двуручным мечом или обоюдоострой секирой, повергал в ужас самых храбрых противников.
Чрезвычайно высокие белокожие и рыжие горцы считают себя потомками степного народа, что когда-то был вынужден отступить в Каменный предел под натиском пченгов (далеких предшественников торхов). Однако их внешность совершенно не соответствует облику привычных нам степняков; в детях гор гораздо легче найти сходство с рогорцами или лехами, а потому в Рогоре многие предполагают их родство именно с собственным народом.
Впрочем, раздрай среди горных родов и кланов с вековой историей кровной мести говорит все же в пользу того, что в жилах воинов, обитающих в Каменном пределе, течет и степная кровь».
Выдержка из работы Некара, придворного летописца барона Корга (глава 3):
«Замок Волчьи Врата был построен с северной, лехской стороны Каменного предела. Волчьими Вратами укрепление было названо, поскольку торхи, часто называющие себя степными волками, нередко совершали набеги на земли королевства, пройдя через горы. Замок, в дальнейшем расстроившийся в мощную, неприступную твердыню, навсегда перекрыл кочевникам сей путь для набега».
Огнестрельное оружие по типу замков (механизма воспламенения пороха) делится на три типа: фитильное, колесцовое и кремневое. Самые дешевые, простые, но одновременно и непрактичные стволы — фитильные. При нажатии на спусковой крючок тлеющий фитиль, отведенный в сторону, соприкасается с порохом, воспламеняя его. Таким образом, стрелок обязан постоянно поддерживать фитиль в тлеющем состоянии, что если и возможно для пешца, то никак не подходит всаднику.
Вторым типом замка, изобретенным умельцами Италайи, является колесцовый. Механизм замка заводной, оттого весьма сложен и дорог в производстве, но одновременно с этим никогда не дает осечек. Чаще колесцовые замки ставят на ручные самопалы, но достаются они, как правило, самым знатным и известным воинам.
Оптимальным по цене, дороговизне производства и качеству является кремневый замок, который и используется на производимом в Республике и у ругов огнестрельном оружии. При нажатии на спусковой крючок замок высекает из кремня искру, воспламеняющую порох. Но в отличие от колесцовых замков кремневые нередко дают осечку.
Аруг — в переводе с рогорского «стремительный».
В Каменном пределе царит точно такая же разобщенность кланов, как и в степном крае. В среде горцев правит бал обычай кровной мести, что зачастую мешает объединить силы хотя бы двух родов — хотя это могло позволить им возвыситься над другими и, как следствие, подчинить своему влиянию.
Что же касается численности, воинского искусства и свирепости воинов — все кланы примерно равны по силе, по крайней мере ни один из них не сумеет покорить другой, не ослабев настолько, чтобы не стать добычей более сильного соседа.
Тем не менее среди вождей горцев встречаются люди, которые мечтают о лучшей судьбе для своего народа, о его величии и справедливо полагают, что централизация сил просто необходима. Для этого нужен лишь толчок, что-то, что резко усилило бы один из кланов. И, верно все рассчитав, Когорд предложил союз одному из самых перспективных и молодых вождей, Вагадару. В обмен на его участие в назревающей войне барон обещал значительное число самопалов. Нетрудно догадаться, что горец принял предложение.
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«Курултай — это большой совет степных родов. Для кочевников он является единственным местом переговоров и единственным шансом сплотиться для большого похода, скоординировать свои действия на его время. На курултае торхи выбирают, в какую сторону пойдут и на кого нападут, а главное — походного вождя.
Последнее зачастую становится этаким камнем преткновения, и потому курултай может длиться несколько седмиц. Причем если кандидаты в вожди не могут договориться миром (в понимании кочевников это означает, что гибнет не более пары-другой десятков „спорщиков“ из числа воинов), то могут развернуться полноценные боевые действия. Однажды курултай обернулся настоящим побоищем, имевшим своим продолжением длившуюся три года междоусобную войну».
Вагенбург — форма походного укрепления, когда воинская стоянка окружается сцепленными между собой повозками. Вагенбург — придумка ругов (последние называют его гуляй-город), а более популярное в срединных землях название укреплению дали фрязи.
Вагенбург никак нельзя назвать полноценной крепостью, но в то же время он отлично подходит для обороны против конницы или для быстрого укрепления воинской стоянки — чтобы противник не мог внезапно напасть, в том числе ночью.
Одна из непоколебимых традиций стражи, что дает шанс оступившимся в прошлом людям открыть новую страницу жизни и искупить грехи ратными подвигами. Примерно десятая часть стражи — это вчерашние разбойники, беглецы, контрабандисты, изгои. При этом зачастую из них получаются неплохие бойцы.
Принятие какого-либо решения на кочевом курултае всегда ознаменовывается грохотом огромных, обтянутых бычьей шкурой барабанов.
Шерха-рахан — по-торхски «степные волки».
Выдержка из работы Некара, придворного летописца барона Корга (глава 8):
«Древняя Кия, столица былинной Рогоры, была огромным даже по современным меркам городом-крепостью с населением в несколько десятков тысяч человек. Не случайно дата ее основания стала точкой отсчета летосчисления в Рогоре. На заре государства, в которое входили земли на десятки верст к северу от Каменного предела и к югу от степного кордона, столица расстроилась на семи холмах, освоение каждого из которых имело свою историческую веху. Таким образом, каждый из семи холмов был укреплен внутренней крепостью, чьи стены граничили друг с другом; раскинувшиеся же на две версты от холмов посады были в свое время окружены белокаменной стеной. Кия считалась неприступной — ведь даже прорвавшись за обвод каменных стен, враг должен был штурмовать еще семь внутренних крепостей!
Однако пришедшие с востока „великие“ торхи были приучены брать сильные каменные крепости еще в древней Чине. Рогора же к моменту нашествия кочевников представляла собой не единое и сильное государство с централизованной властью и многочисленной, обученной ратью, а ряд враждующих княжеств, чьи силы были представлены малочисленными дружинами.
Бату, внук Чигиза, легко крушил одну за одной дружины князей, двенадцать из восемнадцати уцелевших семей которых стали предками современных владетелей, пока не подошел к стенам Кии. В древней крепости укрылись сразу три князя с дружинами, подошли и уцелевшие воины, кто желал еще ратоборствовать с врагом. Оружие в руки взял каждый боеспособный мужчина, от мала до велика. И теплилась еще тогда надежда, что Кия, белокаменная Кия выстоит, что о ее твердыню разобьется степное нашествие.
Но Бату имел иное мнение. В одну седмицу окружавшие древнюю столицу леса были вырублены, и вокруг города был возведен крепкий частокол, что свел на нет любые попытки вылазок и лишил обороняющихся шанса нанести внезапный ночной удар. После чего кочевники приступили к обстрелу белокаменных стен из катапульт. Как только был обнаружен наиболее слабый участок стены, торхи стали забрасывать его огромными валунами из требушетов. На седьмой день обстрела стена рухнула…
К пролому бросилась целая тумена (Тумена — десять тысяч воинов.) торхов, и две из трех дружин поспешили кочевникам навстречу. Выстроив стену щитов и подняв длинные копья, они остановили врага — бой в проломе длился целый день! Степняки попеременно бросали в бой целых три тумены — и не добились успеха!
Однако Бату был хитер и коварен. За частоколом, скрытно от защитников крепости, он возвел пять подвижных штурмовых башен и, когда рогорцы уже поверили в победу, двинул башни на штурм с противоположной стороны обвода стен. Одновременно на штурм пошла еще одна тумена со штурмовыми лестницами, прикрывали же атаку тысячи лучников.
На стенах врага ждали не профессиональные дружинники, а простые ополченцы с топорами, палицами да рогатинами. Они с мужеством приняли бой и на равных сражались с торхами, но последних было больше, гораздо больше… Враг уже затопил стену, уже черной была она от бесчисленных торхов в темных бронях, но в этот момент князь Роволд, признанный старшим из князей, бросил в бой последний резерв — собственную дружину. И рогорские ратники отчаянной контратакой выбили врага из города, очистили стену и сожгли штурмовые башни!
Бату же разъярился до безумия. До того он не желал разрушать Кию — он жаждал забрать богатства города и сделать его собственным данником. Но, рассвирепев от мужества рогорцев, он приказал стрелять по Кии зажигательными снарядами из требушетов. Они перелетали через стены и подожгли город. До последнего защитники стояли на стенах и в проломе, но в огне гибли их родные и любимые, а пожар грозил уничтожить деревянную Кию. И тогда многие бросили стену и пошли тушить огонь, не внемля приказам Роволда…
Князь же, осознав, что битва проиграна и Кия обречена, вывел остатки трех дружин за стены и ударил навстречу врагу. Всю ночь шла жестокая сеча. Тьма обернулась днем — огонь, как говорят старцы-былинники, достигал небес… Забрав с собой сорок сотен торхов, пал Роволд с дружинниками, и торхи хлынули в крепость.
Но Кия еще жила и еще боролась. Деревянные ее стены были во многом разрушены огнем, но многие еще и уцелели; выжившие на пожаре защитники сражались яростно, уже не думая о собственной жизни. И когда уже торхи прорвались во внутренние замки, что защищали семь холмов, рогорцы сами зажгли остатки города со всех им доступных сторон. Второй пожар уничтожил и Кию, и целую тумену торхов, застрявших в огненной ловушке, и последних ее защитников, и жителей… Жар огня был столь страшен, что оплавил древние стены, заставив их обрушиться. Уцелели лишь древние „золотые врата“ из не поддавшегося пламени известняка».
Застава — первая треть клинка сабли от рукояти к основе; сильная его часть. Основа, или изгиб, — средняя, самая длинная часть клинка сабли; перо — верхняя его треть, слабая часть, обычно приходится на елмань. Эфес же (рукоять) состоит из четырех частей: навершия (тыльника), череня (та часть рукояти, за которую воин держит саблю), перекрестья и гарды (крестовины), что защищает руку.
Руги и рогорцы используют, как правило, торхскую саблю с открытой гардой, лехские же сабли изготавливаются с закрытой гардой, перекрывающей пальцы, словно кастет. Но самыми искусными считаются сабли гиштанской выделки, чьи витые «корзинчатые» гарды заимствованы у шпаги и целиком защищают кисть.
Хоругвь (
Лава — вид кавалерийской атаки, когда всадники атакуют широким разреженным фронтом без четкого строя. Наиболее часто используется в бою иррегулярной конницей — например, теми же торхами или мамлеками Заурского султаната.
Темляк — петля, надежно привязанная к рукояти сабли. Продев в нее кисть, воин не потеряет клинок, даже если его временно выбьют из рук.
Бунчук — разновидность знамени у степняков и воинов Заурского султаната. Состоит из шеста, к которому обязательно крепятся конские и иногда волчьи или лисьи хвосты, а также стяга с вытканным полотнищем. Последнее, впрочем, необязательно.
Учжерде! — непереводимое торхское ругательство, по смыслу более всего напоминающее «проклятье!».
Меч-бастард — поздняя разновидность полуторного меча, начало перехода прямого клинка от меча к тяжелой шпаге. Некоторые типы обладают более узким лезвием и иногда — защищающей кисть гардой.
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«„Драконы“ — вид фряжской кавалерии, только-только сформированный из аркебузуров, что воюют с кремневыми огнестрелами. Обычно „драконы“ формируют идеально ровный строй и встречают конницу врага залпом с лошадей — так же как и наши стрельцы, только те открывают огонь пешими.
Между тем „драконы“ могут спешиться и драться в пехотном строю или штурмовать крепость. Тем не менее они имеют на вооружении сабли и палаши и при случае могут скрестить клинки с всадниками врага.
Пока „драконы“ малочисленны — не так и много кремневых огнестрелов могут выпустить оружейные цеха даже фрязей, но в будущем они обещают стать важным и неотъемлемым видом кавалерии в современном войске…»
Драбанты — фряжское название телохранителей; обычно набираются из иноземцев, честно служащих за более щедрую, чем у рядовых наемников, плату.
Моргенштерн — вид оружия ближнего боя, по типу своему более приближенный к палице или булаве. Фактически фрязи называют моргенштерном шипастое навершие перечисленных типов орудий смерти — обычно это металлический круг либо литой цилиндр с шипами или зубцами, венчающий древко.
Кондотьер — непосредственный командир ландскнехтов (Ландскнехт — с фряжского: наемник.), заключивший с ними договор (по-италайски — кондотту) о найме.
«Посполитое рушение» — всеобщий сбор дворянского ополчения по всей Республике, объявляемый королем.
Форт — замкнутое полевое укрепление, в том числе земляное или дерево-земляное, с обязательным валом и рвом. Может представлять собой замкнутый четырехугольник, развернутый к противнику острым углом, может иметь овальную форму.
Гиштанская рогатка — вид полевого укрепления, наиболее эффективного против конной атаки противника. Представляет собой скрещенные и скрепленные колья, в месте перекрестья увязанные к продольному брусу.
Выдержка из географического сборника путешественника и писателя Конрада Мазовского:
«Известен также еще один любопытный воинский прием степняков, получивший название „торхский круг“. Кочевники, сближаясь с противником на расстояние полета стрелы, начинают его ими засыпать, при этом, дабы не тормозить своего движения и не прекращать обстрела, они скачут по кругу, чуть смещаясь вперед или назад в зависимости от движения противника. Главное, непрерывно стрелять, не давая врагу отступить или, наоборот, порвать дистанцию и атаковать…»