Оригинальное название Stingray Through the Looking Glass

Моей матери Джоан Николас, скончавшейся 6 апреля 2019 года. Она была опорой и поддержкой для меня все эти годы, и мы все думаем о ней и вспоминаем ее каждый день.

Редьярд Киплинг как-то сказал: «Сад не вырастить, сидя в уютной тени и приговаривая «Как все прекрасно!». Мои книги «Стингрей в Стране Чудес» и «Стингрей в Зазерькалье» никогда не получились бы столь живыми и яркими без энергии, любви, страсти и таланта двух невероятных людей, которым я навеки благодарна:

Мэдисон Стингрей не только занимает большую часть моего сердца, она еще и сумела слить в единую цельную картину мои воспоминания о России. Спасибо тебе, дочь, за любовь ко мне и к моим друзьям, с которой ты воссоздала наши истории. Рок-н-ролл ты превратила в волшебство.

Алекс Кан – никто другой не сумел бы передать эту историю на русском языке со всеми ее изгибами, поворотами и оттенками. Тонкой рукой и сильным голосом ты удержал в переводе все ее бесчисленные мотивы. Спасибо тебе за то, что благодаря тебе я сумела почтить память и наших друзей, и нашей общей жизни.

Кроличья нора, в которую я впервые провалилась в марте 1984 года, открыла для меня хаотичный, но чарующий и захватывающий мир. Я попала в самую гущу музыкального и художественного андеграунда Ленинграда, в укромный, спрятанный, как сердце под ребрами, уголок советской реальности и окрестила его «Страной Чудес». С первой же встречи с волшебным Борисом Гребенщиковым и другими пиратами-творцами я подсела на магию этого места, где невзгоды превращаются в музыку, а страдания – в песни. Следующие четыре года я провела, бесконечно переносясь через Атлантику и два континента, чередуя неделю в зачарованной Земле сказок и противоречий с тремя месяцами томительного лос-анджелесского ожидания возможности вновь вернуться в Страну Чудес.

Мне ужасно хотелось поделиться с Западом той неуемной творческой энергией, могучими эмоциями, прекрасной музыкой и искусством, которые я открыла для себя в Ленинграде. Вывезенная тайком музыка моих друзей превратилась в изданный в Америке двойной альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR. «Музыка не имеет границ» – эти слова стали моим девизом, моим лозунгом, моей мантрой.

Я с головой погрузилась в это «безумное чаепитие», по уши влюбилась в этих парней, в этот город и заодно в эту страну. Я научилась согреваться на холодных улицах коммунистической России, научилась за масками и за показным имиджем видеть живых людей. За четыре года с момента моего первого приезда изменилось очень многое, мы были в самом разгаре гласности и перестройки, но куда в конечном счете приведет нас этот путь, сказать было совершенно невозможно. Я стала героем для советской молодежи и врагом советского государства, в течение полугода мне отказывали в визе и не пустили на собственную свадьбу. Но к концу 1987 года мы с Юрием Каспаряном наконец-то поженились, а Михаил Горбачёв наконец-то сумел сбросить с себя сдерживавшие его оковы старой гвардии. Революционные перемены в стране захватывали воображение: все и всё, в том числе и я, с замиранием сердца ждали, что же произойдет дальше.

Не могла я отделаться и от страха: ведь в Матушке России неизменным остается только одно – непредсказуемость ее будущего.

Как только самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы Пулково, меня охватили спокойствие и умиротворенность. Ощупывая пальцем рельефную поверхность проставленного в мой паспорт в ленинградском Дворце бракосочетания штампа, я со счастливой улыбкой думала о своем муже Юрии Дмитриевиче Каспаряне. Самолет болтало, и в этой болтанке мне чудился ветер перемен, который в конечном счете соединит нас всех. Я больше не должна разрываться между Америкой и Россией, обе они сплелись в единое, согревающее мое сердце целое.

– Чай? – услышала я голос стюардессы.

Потягивая горячий горьковатый напиток, я думала о русских и их любви к чаю. Чай был неотъемлемой частью повседневной жизни, как чистка зубов по утрам или завтрак, – ритуал, помешать которому не могли никакая погода и никакое настроение. Чаем сопровождалось все: написание песен, проведение интервью, планирование концертов, да и сами концерты. «Чайное» мгновение тишины – будь то в одиночестве, с друзьями или с деловыми партнерами – я и по сей день стараюсь включать в свою жизнь.

Поперхнувшись очередным глотком, я стряхнула с себя все пробудившиеся с чаем ассоциации и отставила пластиковый стаканчик подальше. Нет, мне все же больше по душе горячий шоколад.

…Спокойствие и сосредоточенность русских – то, что символизировала для меня их страсть к чаю, – в полной мере уравновешивались суетой и хаосом, неизменно встречавшими меня в ленинградском аэропорту. Стоило мне вновь оказаться в Стране Чудес, как меня тут же поглотила, затолкала и сбила с ног толпа. Огромная бесформенная масса людей изо всех сил старалась побыстрее и поближе пробиться к стеклянным дверям выхода. Я обернулась, но увидела только непроницаемые лица со свисающими из углов рта сигаретами. Я чуть не расхохоталась. Вот тебе твоя Россия! Я вернулась!

Однако страна, в которую я вернулась, была уже иной. В считаные месяцы моего отсутствия она изменилась – вслед за начатыми Горбачевым реформами, обретенной внезапно свободой и открытостью творческого самовыражения. Я привыкла к изолированному, тайному, устроенному по принципу коммуны оазису, который рокеры – и я вместе с ними – вырыли для себя в непроницаемом советском монолите. Раньше, когда бы я ни приехала в Ленинград, меня все ждали, лениво вытянув ноги на столе рядом с открытой банкой рыбных консервов. Цепь была неразрывной, о чем когда-то с болью предупреждали нас Fleetwood Mac[1]. Ведь куда было деваться этим парням? До этого момента ничего и никого кроме друг друга у нас не было. И вдруг только вчера еще андеграундный русский рок стал последним писком моды – песни «Кино», «Аквариума», «Алисы» беспрерывно звучали по радио. Их бесконечно звали на телевидение и с нетерпением ждали с концертами по всему огромному Союзу. Вслед за историческим дебютом неподцензурной пластинки «Аквариума» на «Мелодии»[2] аналогичные предложения получили «Кино» и «Алиса».

Именно об этом мы мечтали, сидя в подвалах или в темной самопальной студии Вишни[3]. Мы были счастливы, и я захлебывалась от гордости за своих друзей. Однако к этим радостным чувствам примешивалась и внезапно зашевелившаяся где-то внутри меня грусть: я не могла отделаться от ощущения, что вижу, как рвется, рассыпается когда-то казавшаяся неразрывной соединяющая нас цепь.

Главным знаком перемен для нас всех стал немедленно превратившийся в культовую классику фильм Сергея Соловьёва «Асса». На главную роль Сергей пригласил Африку, а саундтреком «Ассы» стали песни «Аквариума» и других андеграундных групп. Самой знаменитой и самой запоминающейся сценой фильма стал символизирующий высвобождение музыки из-под государственного контроля финал. Виктор Цой, игравший одного из музыкантов группы Африки, приходит устраиваться на работу в ресторан и вынужден выслушивать целый набор глупых и бессмысленных правил, которые ему зачитывает женщина-администратор. Просидев так минуту-другую, он молча встает и по безликим пустым коридорам выходит на сцену под вступительные аккорды своей песни «Перемен!». По мере того как он поет, убогая безжизненная обстановка тесного ресторана во время заключительных титров фильма преображается в огромное открытое пространство, заполненное тысячами восторженных фанов с высоко вздетыми вверх руками, в которых горят огни. Сила и энергия, излучаемые Цоем, были физически ощутимы даже с экрана, и Виктор мгновенно стал крупнейшей звездой и героем всей России. У «Кино» появились настоящие менеджеры, гастрольный график был заполнен на месяцы вперед, и в день моего приезда они как раз улетали куда-то далеко из Ленинграда. Наше племя раздробилось, из единого стало множеством, полной противоположностью украшающему герб США латинскому девизу, провозглашающему единство из множества[4].

Был декабрь 1987 года, и для меня тот приезд начался не со встречи с близкими старыми друзьями, а с концерта во Дворце молодежи одной из новых звезд постоянно расширяющейся рок-сцены страны. Свое название фолк-группа «Калинов мост» взяла из прославленного в русских былинах и сказаниях моста, соединявшего мир живых и мертвых. Родом группа была из Новосибирска, а во главе ее стоял харизматичный вокалист и автор песен Дмитрий Ревякин. Лицом он напоминал Джима Моррисона, а манера исполнения его была пропитана психоделической чувственностью. Во всем его облике – в яркой голубой рубашке и глазах хиппи – были невероятная сила и духовность. После окончания каждой песни зал погружался во тьму, а первые звуки новой прибившаяся к сцене толпа встречала восторженными криками.

И вдруг, когда с началом новой песни сцену вновь залил свет, я увидела на ней сверкающего своими хитрыми карими глазами Костю. Мне уже говорили, что он большой поклонник этой новой группы, и, услышав его страстный голос, я вскочила и запрыгала вместе со всей толпой. Костя и Дмитрий пели вместе, публика вовсю им подпевала, протягивая руки к своим кумирам. Вдруг я увидела, как под восторженные крики группа парней понесла Костю на руках. Как темный ангел, он плыл над толпой среди всеобщего восторженного возбуждения. Это была та Страна Чудес, которую я помнила.

В самом конце концерта Костя положил руки на плечи Дмитрия, и они стояли бок о бок, тесно прижавшись друг к другу. На мгновение мне захотелось оказаться там же, в теплом объятии рук Кости. Вдруг и у себя на плечах я ощутила чьи-то руки. Обернувшись, я увидела, что все находившиеся в зале люди примкнули друг к другу и воздели руки вверх – как символ рок-единства. Я почувствовала, что плыву по морю любви, и поняла: пока у меня есть рок, я никогда не буду в одиночестве. Я запрокинула голову и радостно закричала вместе со всеми.

– Я ушел от Марьяны.

– Что?! – пораженная услышанным, я уставилась на Виктора и поняла, что почти не узнаю его.

– Я ушел от Марьяны, – спокойно повторил он.

Могу поклясться, что в голове у меня в этот момент раздался звон разрываемой цепи. Я растерянно оглянулась по сторонам, как будто ожидая, что стены вокруг меня обрушатся. Виктор и Марьяна были в моем сознании неразрывны и непоколебимы – два лица с неизменно хитрыми улыбками, пара, за которой я следовала по улицам и квартирам Ленинграда.

Вопрос «почему?» уже готов был сорваться с моих уст, но, вновь встретившись глазами с серьезным умным взглядом Виктора, я поняла, что верю ему безоговорочно. Человеком он был уравновешенным, импульсивным, к непродуманным шагам не склонным, и если он решил уйти от Марьяны, то тому была наверняка серьезная причина.

Они всегда казались крепкой парой, но в то же время производили впечатление скорее лучших друзей, чем романтических влюбленных. Виктор проводил с Марьяной куда больше времени, чем все остальные наши женатые друзья со своими женами; она была, по сути дела, менеджером «Кино», и он полностью доверял ее мнению и ее характеру. При всей его активности друзей у Виктора было не так уж и много. На общих вечеринках он появлялся на пару часов, а потом исчезал в темноту. Ему куда больше нравилось проводить время с Густавом, Юрием и со мной на диване или же с Марьяной и сыном Сашей дома. Кроме нескольких ближайших самых верных друзей и близких душ ему, казалось, никто и не был нужен.

И вот в Ялте, во время съемок фильма Сергея Соловьева «Асса», он нашел по-настоящему родственную себе душу. Когда он рассказывал мне о Наташе Разлоговой[5], я видела, насколько он изменился за те месяцы, что меня не было в стране. Он эмоционально окреп, стал тверже в своих убеждениях. В том, как он говорил, расслабленно раскинувшись в кресле и лениво улыбаясь, чувствовалась уверенность и удовлетворение собой и своей жизнью. В глазах, однако, была и грусть: причиненная Марьяне и Саше боль явно тяготила его, но в то же время она уравновешивалась совершенно очевидной легкостью и счастьем. Виктор был незыблемо предан своему внутреннему кругу и очень осторожно относился к любой опасности причинить кому бы то ни было из нас боль. У меня не было сомнений в том, что меньше всего на уме у него было предательство.

– Нас познакомили на «Мосфильме», а подружились мы уже в Ялте, во время съемок «Ассы», – рассказывал он. По профессии Наташа была преподавателем и переводчицей, но решила заняться кино. Она была замужем, и у нее был сын, хотя с мужем к тому времени она уже рассталась и жила с другим человеком. – Я сказал ей, что у меня есть сын и официально я женат, но этот брак носит скорее деловой характер, – продолжал Виктор. – Говорил я с нею очень серьезно, но в то же время влюбился в нее по уши.

Несколькими годами позже, уже после гибели Виктора, Наташа со смехом рассказывала мне, что и думать не думала о романе с Виктором во время того первого приезда на съемки в Ялту.

– Он был ужасно мил! Это единственное, что я тогда отметила. Мы были из совершенно разных миров, и никаких причин продолжать общение у нас вроде бы и не было.

Со съемок Виктор вернулся в Ленинград, Наташа осталась в Ялте. Вскоре он понял, что ни о чем другом, кроме нее, думать не может. У кого-то из участников съемочной группы он раздобыл номер ее телефона в гостинице, позвонил и сказал, что хочет ее увидеть.

– Ты же всегда можешь приехать в Ялту, – шутливо ответила она.

– Ну, если Соловьев еще раз организует приезд «Кино», то я, конечно, приеду.

Наташа оставила этот разговор без особого внимания. Мужчина говорит, что очень хочет ее увидеть, но приедет только в том случае, если это будет деловая поездка! Билеты тогда стоили гроши, и ей казалось, что уж если он на самом деле так хочет ее видеть, то мог бы приехать и сам, не дожидаясь, пока поездку кто-то организует. Она совершенно не отдавала себе отчет, насколько стесненной в средствах была в то время жизнь Виктора – в отличие от жизни московской элиты, частью которой была Наташа. Вместе с Марьяной, ее мамой, бабушкой и сыном Сашей он жил в тесной замызганной квартирке на окраине Ленинграда.

Названивал он ей, тем не менее, регулярно.

– Даже от звука ее голоса я чувствовал себя счастливым, – с глуповатой улыбкой признавался он мне.

Когда он все же приехал в Ялту во второй раз, они часами, ночи напролет говорили.

– Ничего подобного ни с кем другим у меня никогда не было, – рассказывал мне Виктор. – Понимаешь, Джо, она как бы дополняет, завершает меня.

Я крепко обняла друга и прижалась к нему:

– Я так рада за тебя!

Наташа призналась мне уже позже, как в этот второй приезд ее очаровали ум, доброта и внутренняя независимость Виктора. За несколько дней до того, как им обоим нужно было разъезжаться из Ялты по своим городам, Наташа перебралась в гостиничный номер Цоя. Сидя на кровати и слушая, как он напевает только что написанную, еще никем не слышанную «Группу крови», она поняла, насколько серьезны для него их отношения. Виктор был не из тех, кто готов с кем попало делиться еще незавершенными песнями. Он уже признался ей в любви, говорил, что такого настоящего чувства у него никогда не было, но она воспринимала его слова как сиюминутный порыв. И только в этот момент, видя нервный блеск его глаз во время исполнения песни, она поняла, что говорил он ей правду.

На следующий день Наташа уехала в Москву, а Виктор – в Ленинград. Через некоторое время они коротко увиделись в Ленинграде, но в июне Наташа отправилась на все лето на дачу, где телефона не было. И только когда она уже уехала, Виктор понял, что адреса у него нет.

И вот на даче, рано-рано утром, в шуме теплого летнего ветра и шелесте листьев она услышала зовущий ее голос. До сих пор она не знает, как Виктор сумел разыскать ее в крохотной, отдаленной деревушке, но Наташу это полностью покорило.

Они решили жить вместе, однако легче сказать, чем сделать. Виктор съехал с квартиры Марьяны, жил по друзьям и отчаянно пытался найти какое-то жилье подешевле. Он постоянно ездил в Москву, где останавливался у Наташи; познакомился с ее матерью и сыном и с улыбкой слушал, как Наташа представляет его родным и друзьям как своего парня. Мотаться между двумя городами ему приходилось постоянно: у Наташи в Москве была работа, а у Виктора в Ленинграде – группа, и он все еще работал в «Камчатке»[6].

Затем Виктор уехал в Алма-Ату на съемки фильма Рашида Нугманова «Игла», где играл главную роль.

– Несколько раз она приезжала ко мне в Алма-Ату во время съемок, – рассказывал Виктор. – Жили мы тогда у брата Рашида… Все это ужасно сложно, требует от нас бесконечных поездок, но я готов на все, готов делать что угодно и ехать куда угодно, лишь бы быть с нею.

У меня всегда было ощущение, что Виктор ищет внутри себя что-то важное, чего ему недостает. Не думаю, что он знал, что это важное в нем есть, и этот поиск, это ощущение пустоты разъедали его. В нем постоянно шло какое-то брожение, и Наташа стала той самой пробкой в бутылке, которая не давала его вину скиснуть.

– Почему ты ничего мне не говорил раньше?! – воскликнула я.

– Мне очень хотелось тебе рассказать, но ведь почти весь восемьдесят седьмой год тебя здесь не было из-за проблем с визой. Ну и когда тебя наконец впустили, я не считал, что это та история, которой нужно морочить тебе голову, – ведь ты была полностью занята свадьбой. Джо, я знаю, насколько для тебя важно, чтобы наша группа держалась вместе, и как непросто тебе будет смириться с этими переменами. Я не хотел нарушать твое счастье.

– Да ты что, с ума сошел?! Ты нашел то, что все мы ищем! Я ужасно, ужасно за тебя рада!

Я на самом деле была рада. Больше всего на свете я хотела, чтобы мои друзья были счастливы – и Виктор прежде всего. И все же, расставшись с ним в тот вечер и шагая в одиночестве по улице, я почувствовала, как в груди у меня зарождается страх. Виктор прав – я не люблю перемен и боюсь их. Я привыкла чувствовать себя частью чего-то большого и целого, а теперь это целое рассыпается на множество мелких кусочков; каждый из тех замечательных парней, которых я так любила, плывет в свою сторону, а я на этом ветру перемен лихорадочно пытаюсь удерживать свои паруса и свой курс.

Всю ночь я крепко прижималась к Юрию, это давало мне ощущение безопасности и стабильности. Заснуть я не могла и, глядя в окно, наблюдала, как с приближением утра чарующая тьма звездного неба тает и как оно расцветает новыми красками. Эти новые цвета были совершенно другими, но они были прекрасны.

Прилетев домой и едва успев войти в свой съемный домик в каньоне Беверли Глен[7], я сразу позвонила в Нью-Йорк.

– Привет, – переводя дыхание и выпутываясь из ремней многочисленных сумок, проговорила я. – Я жду Бориса Гребенщикова.

Четыре года я ждала приезда Бориса в мой родной город, четыре года представляла, как повезу его вверх по Малхолланд[8] и промчу по Родео-драйв[9]. В России он уже пользовался огромной популярностью, а теперь вот-вот должна была исполниться и его мечта записаться на Западе. В кармане у него была месячная виза в Америку, в первую очередь он летел в Нью-Йорк, но должен был добраться и до Города Ангелов.

Борис стал первым из моих друзей, чья нога ступила на американскую землю. И хотя от работы над его американским альбомом я была отстранена, на моем отношении к нему это нисколько не сказалось, и больше всего на свете мне хотелось увидеть его реакцию на страну, о которой он мечтал всю жизнь. Он так много знал об Америке и ее культуре, много больше других, и мне ужасно хотелось увидеть, насколько реальная страна будет соответствовать сложившемуся у него в голове представлению. Я знала, что ему виделись огромные пространства, голубое небо, обрамленные глубокими лесами и желтыми пустынями города, в которых жили любимые им поэты, писатели и философы: Аллен Гинзберг, Джек Керуак, Ричард Бах[10] и Роберт Хайнлайн[11]. Он впитал в себя бесчисленное количество информации из западных музыкальных журналов, попадавших к нему в руки то ли по каналам черного рынка, то ли привозимых в Ленинград западными друзьями. Он прекрасно знал западный рок и слушал множество групп, о которых большинство американцев не имели ни малейшего понятия. И вот, наконец, он увидит страну, из которой появилось все то, о чем он так много читал и так много слышал.

Мне, наверное, не стоило удивляться, когда я вдруг узнала, что советские власти потеряли какие-то документы Бориса на выезд. А он еще даже не вылетел! Как они могли тормозить Бориса как раз в то время, когда Горбачёв был в Вашингтоне на своем вот уже третьем саммите с Рейганом?! Ну, наверное, в точном соответствии с пословицей «кот из дома, мыши в пляс». Мышами, затеявшими свою зловещую игру, в данном случае была старая гвардия Политбюро и ЦК КПСС – твердокаменные аппаратчики прежней закалки, изо всех сил старавшиеся удержать как можно больше земли, уходящей у них из-под ног под влиянием освежающей весны горбачевской гласности. Один из них – министр культуры Захаров – по-прежнему яростно и публично хаял рок-н-ролл. Тот самый Захаров – со злобным оскалом матерый волк, которому в апреле 1987 года я отправляла телексы о концертах Боуи в Москве и о пожертвовании фирмой Yamaha Ленинградскому рок-клубу инструментов и музыкального оборудования на 25 тысяч долларов. Тот самый Захаров, который полностью игнорировал не только меня, но и конгрессмена Энтони Бейленсона, писавшего ему о моих визовых проблемах. Советские чиновники были старые сторожевые псы, и новых приемов у них в арсенале не было. При необходимости они вновь извлекали из загашника старые трюки с визами и паспортами, а любые попытки побороть их подрывную деятельность сталкивались с непробиваемым «Радио Тишина». Не случайно, наверное, и свой американский альбом Борис назвал Radio Silence.

– Джо! – радостно закричал он, когда я наконец увидела его на фоне лос-анджелесских пальм. – Я уже и не чаял когда бы то ни было выехать из России!

– Так что же случилось? – нетерпеливо спросила я, едва выбравшись из его объятий.

– Ну, надо сказать, я с самого начала не питал особых надежд на то, что меня выпустят. Я уже был в Москве, полностью готовый к поездке, когда мне вдруг говорят, что мои документы потеряны. Ну что ж, я всего лишь пожал плечами и подумал: о’кей, обратно в Ленинград, обратно к музыке.

Я чуть было не расхохоталась, услышав обычное для Бориса дзенское отношение к жизни. Он был как глыба на дне океана, непоколебимый в своем теплом и уверенном спокойствии, несмотря на бушующий вокруг и у него над головой шторм.

– Хотела бы я иметь твое самообладание, – говорю я. – У меня бы точно крыша поехала.

– У тебя она и так поехала, – с ехидной улыбкой ответил он.

В Нью-Йорке у Бориса уже была короткая встреча с главой компании CBS Уолтером Етникоффом[12], а в Лос-Анджелес он приехал говорить с Дэйвом Стюартом о продюсировании своего альбома[13]. Для меня сам факт того, что я вижу его здесь, на моей половинке Земли, был из области совершенной фантастики. Сам он все происходящее вокруг воспринимал с присущим ему спокойствием и уравновешенностью, но и по сей день мне хотелось бы знать, как чувствует себя человек, безвылазно проживший 34 года в России и вдруг оказавшийся в окружении того, о чем он мечтал всю жизнь.

Я повезла его в Guitar Center Hollywood – крупнейший и самый знаменитый в Лос-Анджелесе гитарный магазин – и смотрела, как с горящими от возбуждения глазами он рассматривает сотни висящих по стенам гитар. Инструменты и аппаратура были постоянным предметом жалоб и стенаний русских рок-музыкантов, а здесь их было столько, что хватило бы на целый год концертов. Затем мы отправились в супермаркет Gelson’s в Беверли-Хиллз, где у матери была расчетная карта, и я велела ему покупать все, что ему захочется. Он удивленно бродил вдоль рядов свежих овощей и фруктов, не только сезонных, но и привезенных со всего мира, а потом застрял в нерешительности, пытаясь сделать выбор между двенадцатью сортами яблок. А разнообразие сортов кофе и вовсе повергло его в замешательство. Я никогда не видела его таким – настолько выбитым из колеи и своей привычной зоны комфорта. Этот человек, без малейших колебаний противостоящий своему собственному государству, создающий в подпольных условиях музыку, пробуждавшую в молодежи чувство протеста, оказался вдруг сражен открывшимся у него перед глазами огромным выбором кофе. Если я, приезжая в Россию, считала безумием, что кофе у тебя может быть только одного сорта, то он искренне не мог понять, зачем в магазине иметь выбор из сотни сортов.

– Людям не нужен такой выбор, – бормотал он, помешивая слитые в один пластиковый стаканчик три разных сорта кофе. – Как можно заниматься музыкой, если целый день стоишь в магазине и думаешь, что же выбрать из всего этого многообразия?

Наблюдая за его растерянностью, я поняла, насколько смешна и абсурдна каждая из этих двух крайностей. Да, я благодарна тому, что у меня есть выбор, но должен ли он на самом деле быть таким безграничным? Любые фрукты и овощи, доступные круглый год, – в этой привычной с детства картине мне теперь виделось что-то неестественное, а изобилие стало казаться признаком ненасытного чревоугодия.

По Лос-Анджелесу я возила Бориса в своей спортивной Toyota Supra. Я до сих пор не могу удержаться от смеха, вспоминая, как, сидя рядом со мной на пассажирском сиденье, он побелевшими от страха пальцами впивался в поручень, пока я носилась по безумным изгибам бульвара Сансет под грохочущую из динамиков музыку. Почти никто из моих русских друзей не мог позволить себе иметь автомобиль, и искусство вождения для большинства из них, в том числе и для Бориса, было тогда еще чуждым.

«Садись за руль», – сказала мне мать, когда мне было 14, и мы с нею должны были куда-то ехать. В Америке права получаешь в 16 лет после примерно полугода обучения теории и практике. Безо всяких лишних вопросов я взяла у матери ключи и села за руль. Вождение давалось мне легко, оно было у меня в крови, как неотъемлемая часть повседневной жизни. В 16, когда мать готова была купить мне мою первую подержанную машину, я выбрала двухместную спортивную модель с ручным переключением передач и своим личным номером, на котором вместо цифр красовались лишь гордые слова Speedy Jo[14]. Когда я была в ударе, то носилась на своем автомобиле как бешеная, и неудивительно, что Борис реально испугался. Никогда, даже перед полкой с кофе, я не видела его таким напряженным.

На следующий день Борис улетел в Нью-Йорк, и еще через пару дней я к нему там присоединилась. Мне повезло – я присутствовала при его знакомстве с Боуи. Лишившись дара речи, я стояла рядом с двумя своими героями, как братья-близнецы похожими друг на друга.

– Давайте я вас сфотографирую, – сказала я, доставая фотоаппарат-полароид. От волнения руки у меня тряслись – перед моими глазами были два человека, служившие самым большим вдохновением всей моей жизни.

– Как Джоанна скажет, – шутливо согласился Боуи. Со мной он всегда был дружелюбен, будто мы с ним добрые старые друзья.

Я не могла долго оставаться в Нью-Йорке – в Лос-Анджелесе должна была открыться выставка привезенных мною из Ленинграда картин друзей-художников. А через пару дней Борис позвонил и рассказал мне, что я пропустила.

– Я был у врача-окулиста, где мне сказали, что зрение у меня никуда не годится. Мне сделали очки, и, когда я их надел, то просто обалдел от удивления: вау! вот как, оказывается, выглядит мир!

Я не смогла сдержать улыбки. Наконец-то Борис видит, как много он упускал в жизни.

– Я всегда ненавидел «Гринпис» и всегда считал, что вы работаете на Советы. Если выставку не отмените, я вам галерею взорву.

За пару недель до этого грозного предостережения я узнала, что кинокомпания Atlantic Releasing, с которой у меня был заключен контракт на съемки фильма о моих приключениях в России, объявила о своем банкротстве. Я и глазом не повела. Я была настолько погружена в организацию выставки «Красная волна. Часть вторая», что судьба моего кинопроекта меня мало волновала. Что бы ни происходило с подспудным, но набирающим темпы распадом группы моих друзей, я была полна решимости хранить ее единство – если не во плоти, то по меньшей мере дух этого братства.

Все предыдущие четыре года в знак благодарности за инструменты, аппаратуру, кисти и краски, которые я бесконечно возила в Ленинград, художники одаривали меня своими работами. Никто из них тогда еще не имел статус «официального» и потому не мог покупать краски, кисти и холсты в предназначенных только для членов Союза художников специальных магазинах. Как и рокеры, художники выражали свою творческую энергию любыми доступными им подручными средствами. Они рисовали на полиэтиленовых занавесках для душа, делали коллажи из кусков дерева, обломков битой посуды, обрывков рваной одежды и всевозможной кухонной утвари. Не раз я в полном недоумении стояла у себя в гостиничном номере над чемоданом, ломая голову над тем, как мне вывезти эти дерзкие, совершенно необычные и по всем параметрам нестандартные работы на Запад. Их невозможно было свернуть или втиснуть даже в самый большой чемодан: помню деревянную доску размером два метра на пятьдесят сантиметров! Тем не менее кое-как, проявляя чудеса настойчивости и изобретательности, я сумела за эти годы протащить через таможню в общей сложности около двухсот работ андеграундных художников.

«Филдс рассказала, как однажды при выезде из СССР ее остановили и стали расспрашивать о вывозимых ею полотнах художников», – такую запись, датированную 4 августа 1986 года, я нашла годы спустя в заведенном на меня ФБР деле. «Филдс утверждает, что в ответ на расспросы таможенников она заявила, что эти работы – ее собственные. И хотя подписаны они были русскими именами, ей разрешили их вывезти».

По счастью, таможенные «медведи»[15] в современном искусстве ничего не понимали, и все эти работы, по их мнению, никакой ценности не представляли. Не раз я просто откровенно врала и нагло заявляла, что все это – подаренные мне на память картинки детей моих друзей. Совершенно не знакомые ни с граффити, ни с поп-артом таможенники лишь закатывали глаза и пропускали меня вместе с работами.

– Да это я просто приклеила картинку на ткань, мне показалось, что получится красиво, – не моргнув глазом, заявила я, когда они развернули одну из характерных для Тимура Новикова работ: огромный кусок ткани с приклеенной посередине крохотной аппликацией. Двое таможенников недоуменно переглядывались, рассматривая эту диковинку.

– Странно, да? – говорит один другому, жестом указывая мне двигаться дальше.

В Лос-Анджелесе я заняла у родителей деньги, снабдила все до единой привезенные мною работы прекрасными деревянными рамами, покрыла их оргстеклом и оборудовала металлическими подставками. Картины заполнили весь мой дом, который выглядел теперь в точности как уголок Музея современного искусства, и всякий раз когда я была дома, они наполняли меня непреходящей радостью. Я переходила из одной крохотной комнатки своего дома в другую, жадно разглядывая украшавшие их сокровища. То вдохновение, которое я видела в вечно сверкающих глазах ребят и которого мне так здесь не хватало, отражалось в этих работах. Я поняла, что не имею права держать их взаперти у себя дома. Они должны видеть мир, должны выйти на обрамленные пальмами улицы моего города.

– У меня куча замечательных работ русских андеграундных художников, и я хочу как-то их показать, – первой, с кем я поделилась этой своей идей, была Кейт Карам, та самая девушка из «Гринписа», с которой я познакомилась в очереди в советское посольство в Лондоне. Чувство необходимости сохранять живую природу планеты было для меня не менее сильным, чем восхищение творческой энергией друзей. Мы все занимались общим делом, и борьба «Гринписа» против варварского отношения к нашей экосистеме казалась мне не менее важной, чем борьба моих русских друзей за свободу человеческого духа. Эти разговоры с Кейт постепенно вылились в первую в Америке выставку «Красная волна – “неофициальное” современное искусство и музыка из СССР».

«Мир – через искусство и музыку!» – всем, кто был готов слушать, я, как заклинание, пела свою новую мантру.

Для открытия выставки 28 января 1988 года в галерее Джерри Соломона в Лос-Анджелесе я отобрала восемьдесят работ, а все доходы от продажи 150-долларовых билетов должны были пойти в фонд «Гринписа». Hard Rock Café взяло на себя напитки и угощение, а Yamaha предоставила музыкальную аппаратуру для развлечения гостей. В консультативный совет вошли Дэвид Боуи, Дэвид Бирн, художник Кит Харинг[16], музыкальный продюсер Клайв Дэвис[17], Кэндис Берген[18], Кристи Бринкли Джоэл[19], вице-губернатор Калифорнии Лео Маккарти, известный астрофизик Карл Саган, итальянский коллекционер граф Джузеппе Панца и мой отчим Фредерик Николас. Согласился войти в совет и Виталий Коротич из журнала «Огонёк» – единственный представитель советского истеблишмента, не чуравшийся меня во время кризиса с визой.

В «Гринписе» отнеслись к моей затее со всей душой и напечатали прекрасные приглашения с изображением Виктора Цоя. Сделали они и раскладной буклет-гармошку с подробным представлением каждого художника. Никому из художников приехать на открытие собственной выставки не удалось, но вся галерея была уставлена мониторами, на которых крутились снятые нами с Джуди видеоклипы и интервью с ребятами, а из саунд-системы гремела авангардная музыка «Новых композиторов»[20].

– А что если мы сделаем на продажу футболки с работами из нашей экспозиции? – вдруг задалась я вопросом за несколько дней до выставки.

– Джоанна, мне никогда не понять, как твой мозг рождает такие замечательные идеи, когда времени на их осуществление уже почти не остается? – услышала я в ответ чье-то недовольно-восхищенное бормотание. И действительно, полное отсутствие талантов к рисованию у меня компенсировалось непрекращающимся фонтанированием идеями.

Мы выбрали пяток самых ярких работ Тимура Новикова, Густава Гурьянова, Олега Котельникова, Андрея Медведева[21] и Майи Хлобыстиной[22]. Каждая футболка была снабжена ярлычком с надписью: «На этой футболке воспроизведено новое искусство из СССР. Авторы этих картин – группа молодых ленинградских художников, которые называют себя “Новые художники”». И дальше на двух языках: «Peace through art and music – Мир через искусство и музыку».

В понедельник и в среду, буквально накануне открытия, в офисе «Гринписа» раздались анонимные телефонные звонки: мужской голос грозил взорвать галерею. Человек этот явно не понимал мирный смысл всего нашего проекта, и для него главным был его агрессивный американский шовинизм.

– Если ты не возражаешь, то, несмотря ни на что, «Гринпис» все же намерен открыть выставку, – сказала мне, сообщив о звонках, Кейт Карам. – В 1985 году корабль «Гринписа» был подорван в Новой Зеландии, и к подобным угрозам мы относимся со всей серьезностью. В день открытия придут полицейские, они самым тщательным образом обыщут все помещение, а сопровождать нас будут секьюрити.

– Ничто не остановит меня от показа работ моих талантливых друзей на Западе, – ответила я. – Они воины, и я такой же воин, как и они.

В тот же день Кейт дала интервью газете Los Angeles Times: «Именно поэтому “Гринпис” пытается способствовать взаимопониманию между Востоком и Западом. Мы должны научиться понимать, а не ненавидеть друг друга».

Мы всего лишь хотели показать американцам иную Россию, не ту, которую они привыкли видеть в фильмах типа «Рэмбо». Есть чувство солидарности молодых людей по всему миру, занимающихся искусством. «Ну почему?! – думала я, проходя по залам галереи за полчаса до открытия. – Почему еще есть люди, до сих пор не способные это понять?»

В галерее было не протолкнуться. Лица мелькали, как в безумного темпа мультике, глаза сверкали, дорогие туфли сновали по полу, перенося своих хозяев от картины к картине. Повсюду стоял непрерывный гул голосов. Я увидела архитектора Фрэнка Гери[23], музыканта Грэма Нэша[24], владельца Hard Rock Café Питера Моргана, не говоря уже о бесчисленных коллекционерах с накладными плечами и бездонными карманами.

Было очевидно, что все эти люди впечатлены выставкой: они жадно рассматривали пышущие энергией холсты с другого края света.

«По большей части примитивистские по своей стилистике, брызжущие веселым, по-детски заразительным юмором, эти яркие красочные работы полны мифических зверей, танцующих фигур, настоящих животных и карикатурно изображенных людей», – писал на следующий день в своей рецензии критик газеты Christian Science Monitor Дэниэль Вуд.

А на самом вернисаже критики и кураторы бесконечно обсуждали проявляющийся, несмотря на отсутствие политической тематики, бунтарский дух этих художников, повсюду были слышны разговоры о нонконформизме и безудержной энергии.

Я бесшумно подошла к Ричарду Кошалеку[25] и услышала его разговор с журналистом.

– Эта коллекция – блестящее подтверждение того, что новаторство и эксперименты в искусстве вовсе не исключительная прерогатива западного индустриального мира, – говорил он, возбужденно размахивая рукой с зажатым в ней бокалом. – Эти молодые русские доказали, что творческий дух у них в стране жив, несмотря на все властные ограничения.

Воодушевленная и восторженная, я переходила от одного разговора к другому, поражаясь, насколько по-иному русское искусство воспринималось по сравнению с русской музыкой. Рок-музыка с ее непонятными для большинства людей на Западе текстами, которые на самом деле имели ключевое значение, характеризовалась и рассматривалась как «русский рок». В то время как картины приняли как просто интересное искусство, а вовсе не как исключительно уникальное проявление русского опыта.

Искусство говорит там, где бессильны слова, – я и не отдавала себе отчет, насколько верна эта услышанная когда-то мной истина. Каким-то чудодейственным образом – на другом конце планеты, в залитой лучами закатного калифорнийского солнца галерее – работы «Новых художников» сумели объяснить то, что нужно было знать людям.

– Здесь есть юмор, о существовании которого в России я и не мог подозревать за те несколько раз, что там бывал. И это очень радует, – услышала я голос Фредерика Уайсмана[26].

У Уайсмана была одна из самых больших и самых эклектичных художественных коллекций в Америке, и он славился любовью к дерзким, прихотливым темам в искусстве. И хотя работы на нашей выставке не продавались, он, не отрываясь, смотрел на многие холсты.

– Человечность, – наконец-то философски изрек он, скрестив руки на груди.

– Что еще у нас есть, кроме искусства? – в тон ему с улыбкой ответила я.

Так начался наш диалог, который привел потом к замечательной дружбе и последующим совместным поездкам в Россию. В конце концов я все же продала ему пять-шесть работ. Его фонд охотно давал работы для выставок в многочисленные музеи по всей стране, а сам он был одним из лучших людей, с кем меня сталкивала жизнь. И еще он по-настоящему понял – понял, что на самом деле представляет собой Россия. Он также согласился купить вещь, которая должна была бы стать его подарком лос-анджелесскому Музею современного искусства[27] в качестве примера современной выразительности. Музей выбрал одну из самых авангардных работ на выставке – «Первый портрет Ленина на пластике», прозрачную душевую занавеску, на которой Африка черным фломастером нарисовал огромное лицо вождя.

– Самая дерзкая работа, – согласился Уайсман. Мы стояли перед ней, как два кролика, склонив головы в одну сторону. В этом жесте – изобразить грязного игрока коммунистической политики на материале, символизирующем чистоту и уединение, – было на самом деле что-то революционное.

«Эти мои работы недолговечны, – говорил Африка о своих рисунках на пластике, – я не рассчитываю, что они проживут больше двух лет». Эфемерные и легковесные, но вместе с тем бескомпромиссные и самодостаточные работы Африки сваливались обычно внезапно, как снег на голову, когда их никто не ожидал. А я за все эти годы так и не удосужилась проверить, сохранился ли в MOCA этот портрет.

В разгар вечера к галерее подкатил роскошный роллс-ройс, и из него торжественно выплыла и прошагала в галерею известная модель Playboy Барби Бентон[28] в норковой шубе. Чем она думала? Заявиться на вечер «Гринписа» в меховой шубе! Долго она не задержалась, кто-то все же высказал ей свое отношение к ее наряду, и она поспешно ретировалась.

Успех выставки окрылил меня. Я была счастлива за своих друзей, и ко мне вернулось утраченное было чувство близости с ними.

– Ну, что скажешь? – спросила я Джуди, заприметив в толпе ее круглое лицо и темные волосы.

– Скажу, что тебе нужно подвинуться чуть-чуть левее, – ответила она, пристально вглядываясь в меня через объектив фотоаппарата. – Встань рядом с портретом Юрия. Нет, нет, погоди! Все же встань чуть правее. Теперь сделай шаг назад, чтобы свет падал на тебя лучше. Вот так!

– Это люди из космоса, – произнесла я с улыбкой, указывая на маленькие фигурки на одной из картин.

– Они все из другого мира! – прокричал мне в ответ кто-то проходивший мимо.

Это было действительно так, и хотя в тот момент я думала только об этом мире – том, в котором я находилась, – в глубине души я хотела как можно скорее вновь полететь через океан и континенты. Мне не терпелось вернуться в Россию и показать всем многочисленные фотографии с выставки и статьи о ней. Цель моя всегда состояла в том, чтобы поделиться тем даром, которым одарили меня мои друзья, и я была счастлива, что не только сумела сделать это первой в этом мире, но и привлекла к этому дару столь огромное внимание. Никогда еще не чувствовала я такой благодарности. Я прочно стояла на земле в разукрашенной Олегом Котельниковым рубашке и своей огромной джинсовой куртке, но голова моя витала далеко в облаках.

Я где-то слышала, что правильная цель – не жить вечно, а создать что-то, что будет жить вечно. 17 февраля 1988 года темным лос-анджелесским утром я стояла в носках и тихо напевала бессмертную мелодию песни Саши Башлачёва. В возрасте 27 лет один из величайших бардов России погиб, выпав из окна квартиры на девятом этаже. Его больше не было, но у меня перед глазами стоял незабываемый облик страстного поэта и сказителя, его пальцы в безудержном акте любви с двенадцатистрункой – до тех пор, пока сочащаяся из них кровь как выдержанное вино не начнет стекать по деке. За свою короткую жизнь Саша, к сожалению, оставил нам не так много, и песни его так никогда и не удостоились профессиональной записи. Он играл для небольших групп друзей, и мало кто знал, кто он такой и что потеряла страна с его смертью. Я безмерно рада тому, что мы с сестрой Джуди сняли Сашу за исполнением многих его песен. Память о нем благодаря этому жива, и новое поколение русских людей может познакомиться с его могучими поэмами и захватывающими сагами. Он, возможно, не стал так же широко любим и почитаем, как Владимир Высоцкий, но для меня и моих друзей он всегда был полубог, с ниспадающими на плечи волосами и печальными искрящимися глазами.

Саша вошел в трагический «Клуб-27», эксклюзивное членство в котором скорее отпугивает, чем манит. Это избранный круг известных музыкантов, художников, поэтов, чья жизнь закончилась на магической цифре 27, и в него входят Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Брайан Джонс, Курт Кобейн, Эми Уайнхаус. Быть может, и Саша там, за звездами, вместе с этими гигантами, поражает их своей поэзией. Он всегда был скромным, застенчивым человеком… Не знаю, стал ли он другим по ту сторону этой жизни, но в наших сердцах он всегда останется именно таким.

Похоронили Сашу на Ковалевском кладбище, где среди беспорядочно разбросанных могил и грязи стоит крохотная, неприметного голубого цвета церквушка. В Ленинграде множество впечатляющих кладбищ, на которых покоятся великие деятели русской культуры: Достоевский, Чайковский, Ахматова, Лихачёв… На Волковском кладбище есть даже специальный уголок – Литераторские мостки, – отведенный писателям и артистам; на надгробных плитах там высечены имена Александра Блока, поэта, Андрея Петрова, композитора, дирижеров Ильи Мусина и Карла Элиасберга, известнейшей Агриппины Вагановой, руководителя Ленинградского хореографического училища, которое теперь носит ее имя. Саша, однако, не был удостоен почетной могилы. Вряд ли о нем написан хотя бы абзац в учебниках истории, зато созданное им оставило мощный след в нашей группе. Свои собственные тексты я писала, следуя его примеру, он научил меня смотреть на мир, понимать его борьбу, быть стойкой.

Когда он умер, меня в России не было. Печальное известие настигло по извилистым сложным каналам, которыми мы пользовались в случаях крайней необходимости. Сердце разрывалось при мысли о том, что такая прекрасная, светлая, уникальная душа ушла из жизни. Несмотря на все расстояния и на все радикальные перемены, мне никогда и в голову не приходило, что я потеряю кого-то из тех «волшебных зверей», подаренных мне Россией. К этому я была не готова. Сознание мое не понимало, как жить дальше без Саши, я просто тихо напевала его песни.

Внезапная утрата заставила меня еще острее осознавать тоску по друзьям в России. Сашина жизнь застыла в вечности, а их планы и самостоятельные проекты расходились в разные стороны с пугающей скоростью. Больше всего в эти трагические дни мне хотелось быть с Юрием, и я уже вовсю занималась оформлением документов для получения им американской визы.

В Россию я смогла приехать только через несколько недель. Похороны я пропустила, но Костя Кинчев, гитарист «Алисы» Петр Самойлов, Женя Федоров из «Объекта Насмешек», администратор Рок-клуба Нина Барановская[29] и Марьяна Цой повезли меня на свежую могилу.

– Все выглядит так заурядно, – не удержалась я, глядя на комья весенней грязи и огромные лужи под серым низким небом.

– Грустное место, – согласилась Марьяна, – не похоже на упокоение для великих.

И все же в Сашиной могиле было нечто, что внезапно пронзило меня чувством тепла и даже счастья. Глядящее прямо на меня с огромной черно-белой фотографии молодое вдумчивое лицо пробудило вдруг воспоминания о прекрасных летних днях и долгих завораживающих песнях. Могила была усыпана красными тюльпанами и желтыми нарциссами. Цветы были выложены в круг – яркий и по-своему героический. В голове у меня звучал его голос, каждое слово пронизано страстью и свежестью, как внезапный проблеск весны среди холодного зимнего дня.

Костя застонал, лицо его исказилось болью – он неотрывно смотрел на ком земли, под которым покоилось тело его друга.

– У нас нет души. Мы сами – душа. У нас есть тело, – произнесла я известное квакерское высказывание[30]. Саша был светом, и свет этот был таким же ярким, живым и сильным, как всегда, хотя тело его было уже глубоко в земле. Наша память жила в его словах и в его голосе.

– За Сашу, – тихо сказала Марьяна, и мы подняли наполненные стаканы.

С проникающим в наши разбитые сердца алкоголем я услышала голос:

Маленький членский билет с тисненными на синей коже золотыми буквами: «Ленинградский рок-клуб». Я держала его в дрожащих руках и сияющими от счастья глазами смотрела на улыбающихся мне в ответ Колю Михайлова[31] и Ольгу Слободскую[32]. В начале 1988 года, когда объединение неофициальных любительских рок-музыкантов было, наконец, легализовано и признано, оно стало выдавать входящим в него рокерам официальные членские билеты. Я чувствовала себя как кинозвезда, получившая Оскар, – мое место в легендарном рок-объединении увековечено.

С волнением открыла книжицу, с внутреннего разворота которой на меня смотрела моя собственная фотография с именем на русском языке и номером членского билета: 005.

– У тебя номер в первой десятке – для почетных членов клуба, – с гордостью произнес Коля. – Как у Бориса и Коли Васина.

– Я просто счастлива, – ответила я.

Новый статус придал мне новые силы. Я чувствовала себя окрыленной, как герой сказки про золотого льва[33]. Лица моих друзей и их музыка не сходили со страниц газет и с экранов телевизоров, а сами они разъезжали с концертами по всей стране. И теперь, держа в руках эту голубую книжицу, я чувствовала, что приобщаюсь к их величию.

Подобные моменты переполняли меня гордостью и придавали вдохновения: ведь несмотря на то что сделала я к тому времени в России уже немало, предстояло сделать еще больше. Реальность тогдашней России была далеко не беззаботной. Да, многое казалось лучше, да и на самом деле было лучше, новее, ярче. Но за всей прелестью перемен таилось еще немало шипов. Самой большой проблемой оставалась катастрофическая нехватка высококачественной концертной аппаратуры. Несколькими месяцами раньше с концертами в Москву и Ленинград приезжал Билли Джоэл[34] – это было чуть ли не лучшее шоу, которое привозили в Россию, и моим друзьям просто снесло крышу от качества сценического звука. Джоэл, как и UB40 годом раньше, привез с собой полный комплект аппаратуры – ощущение было такое, будто мы находимся внутри космического корабля, преодолевающего звуковой барьер. Пробравшись за кулисы, русские музыканты видели, чем обладают их западные коллеги и чего им по-прежнему так не хватает.

– Все это просто ужасно, – в отчаянии говорил Борис после концерта в одном из самых больших залов Ленинграда, о выступлении в котором еще недавно он не мог и мечтать. – То, на чем мы играем, просто не в состоянии адекватно воспроизвести музыку.

Залы были переполнены, поклонники с восторгом принимали Бориса, но слава в России никак не способствовала славе на Западе.

– Нашей нынешней ситуации можно позавидовать, но лучше она не становится, – объяснял мне Борис спустя некоторое время, когда мне удалось поймать его, прежде чем он исчезнет: переместится на другую площадку, в другой город, еще на один концерт.

– Я был просто в ярости пару дней назад: нас с Людой и Глебом выселяют из комнаты, и жить нам негде. Живем у друзей. Каждый день я вижу по ТВ и слышу по радио песни Бориса Гребенщикова и группы «Аквариум», а сам сижу здесь и вылавливаю из чашки чая тараканов.

– Но почему так? – спрашиваю я. – Мы ведь так боролись. Что еще можно сделать?

– Дело не в нас. Все зависит от Ленконцерта, от других концертных организаций. У них есть приличная аппаратура, но нам они давать ее не хотят. «С какой стати? – думают они. – Эти парни и на любом дерьме будут играть». Они совершенно не заинтересованы в том, чтобы улучшить нашу ситуацию. На концертах все равно аншлаг, это все, что их интересует, и больше им ничего не нужно. Музыку нашу они все равно не любят.

– Но мы-то ее любим! – горячо возразила я. – И мы готовы за нее бороться!

– Публика думает, что мы теперь разбогатели, – с грустью в голосе говорил Борис, удрученный разрывом между воображением и реальностью. – Но на самом деле ведь ничего не изменилось.

На концерте «Кино» в Москве, куда я поехала вместе с Юрием и Виктором, я увидела на лице у Виктора то же разочарование и ту же досаду, что и на лице Бориса. Во время саундчека он в отчаянии пытался добиться правильного звука, повторяя в дешевый микрофон: «Раз-два, раз-два-три, раз, раз». Микрофон бесконечно фонил, и мы затыкали уши руками, надеясь, что этот ужасный визг прекратится.

– Я не виноват, клянусь! – оправдывался перед нами Виктор. Он пытался шутить, но по тому, как он нервно одергивал полы своей кожаной куртки, было видно, что ему не по себе.

Плохая аппаратура была нормой для Виктора еще со времен Рок-клуба и Дворца молодежи, но теперь, став крупнейшей звездой в стране и выступая в лучших залах во многих городах, он чувствовал ответственность перед поклонниками и хотел, чтобы группа звучала как можно лучше. И чтобы концерты обходились без искажения его голоса и выплевывания на слушателя потоков фидбэка.

– Аппарат у нас сегодня паршивый, но настроение хорошее, – сказал мне Виктор за кулисами перед выходом на сцену.

– Ну и играйте так, чтобы даже паршивый аппарат не испортил вашу музыку, – напутственно прошептала я. Так и получилось: группа, в составе которой появился еще один гитарист Игорь Борисов[35], справилась с плохим звуком и наполнила зал музыкой, главное в которой был дух. Только что вышедший альбом «Группа крови» гремел по всей стране и положил начало настоящей «киномании». Толпа сходила с ума от стильно одетых во все черное ребят с выделяющимся на общем фоне Густавом в зеленой майке. Вместе с музыкантами фаны скандировали хит за хитом – со слезами на глазах и высоко вскинутыми вверх руками. Как я ни вглядывалась, никакой разницы между «Кино» и самой крутой западной группой я не чувствовала.

– Ну а теперь я хочу представить вам нашего хорошего друга из США певицу Джоанну Стингрей, – услышала я со сцены голос Виктора. – Она очень много сделала для всех музыкантов, по меньшей мере для тех, кто выступает сегодня на этой сцене. Она выпустила в Америке двойной альбом Red Wave и привозила для нас инструменты и аппаратуру. А теперь она споет с нами.

Еще до начала концерта Виктор спросил меня, не захочу ли я выйти и спеть с ними одну песню. Куда и как далеко бы теперь ни ездила «Кино», Виктор никогда не забывал включать меня в состав группы. В конце песни Юрий поцеловал меня, и толпа разразилась бурными криками восторга. Шум постоянно нарастал, и даже когда ребята закончили играть, публика отказывалась их отпускать без еще и еще одного биса. Люди хлопали, свистели, кричали, как стая ворон над волками, – до тех пор пока Виктор вновь не появился на сцене.

– Здесь все сломано. Мы себя почти не слышим. Ничего не слышим. Дайте мне пару минут, я схожу за кулисы, попробую с ними поговорить, – пытался он объяснить публике ситуацию.

– Виктор, да им уже наплевать на качество звука, – пыталась я урезонить его за кулисами. – Они тебя все равно не отпустят.

Наконец, мы опять вышли на сцену и спели «Бошетунмай» – песню, название которой по одной из версий означало марихуану. Публика с восторгом реагировала, смеясь над словами и раскачиваясь в такт регги-ритму. Виктор пел, а я рядом с другими музыкантами танцевала и из всех сил колотила в бубен. В какой-то момент Виктор оглянулся, окинув счастливым взглядом свою команду. Слушая звон колокольчиков у себя в руках, я поняла главное. Я поняла, что никакая дерьмовая аппаратура не заставит нас молчать. Мое имя было вписано в голубую книжицу, а в душе у меня горел огонь.

С амый дикий, самый экстравагантный концерт «Поп-Механики» был назначен в самом большом зале Ленинграда – двадцатитысячном СКК. Никогда еще в распоряжении Сергея Курёхина не было такого безграничного пространства – ведь кроме огромной сцены он мог воспользоваться и большой открытой площадкой перед ней.

«Идей, – гордо заявлял он, – несметное количество!» Мозг его работал беспрестанно, безумные идеи он отрабатывал сначала на Тимуре и Африке, которые, он был уверен, сделают все, о чем он их попросит. Троица рыскала по всему городу, отыскивая готовых выставить себя напоказ фриков и такие же броские, яркие вещи, – сгодится все! Сергей был машинистом этого мчащегося на всех скоростях и готового сойти с рельсов поезда.

К концерту – чтобы принять в нем участие – в город подтянулись Виктор с Юрием и, конечно же, я. С момента моего приезда нам с Юрием не удалось провести в одной постели ни ночи. Виктор был занят на съемках в Алма-Ате, гастролировал с «Кино», а свободное время проводил в Москве с Наташей. Я чувствовала себя, как один из трех мушкетеров, наконец-то воссоединившийся с друзьями. Мне безумно хотелось их видеть, но в то же время в этом воссоединении было что-то странное – мы будто привыкли уже к жизни друг без друга. Я схватила их за руки и боялась отпустить. В ожидании поп-механического безумия мы занялись поиском квартиры для Виктора. Он изо всех сил хотел найти себе собственное жилье, но у него не было ни денег, ни умения, ни желания манипулировать системой для решения подобных вопросов. У Африки появлялись какие-то идеи, но не те, которыми Виктор готов был бы воспользоваться. Смелость и дерзость его ограничивались сценой.

Все билеты на концерт «Поп-Механики» были распроданы, хотя, подозреваю я, лишь небольшая часть публики отдавала себе отчет в том, на какое безумие они подписываются и в какие закоулки своего страстного исступленного сознания повергнет их Сергей Курёхин. Просто присутствовать при этом им не удастся. Их ожидает физически ощутимое, грубо телесное, мощнейшее и ярчайшее переживание.

Перед тем как писать эту главу, я разыскала старую видеозапись этого концерта, чтобы вспомнить нюансы и тонкости происходившего в зале. Даже просмотр записи оставил меня полностью истощенной и опустошенной. Напряжение в этом отчаянном и безудержном концерте не спадало ни на секунду, и я не думаю, что кто-то другой был бы в состоянии создать нечто подобное.

Началось все довольно спокойно: Сергей в своей любимой джинсовой куртке, инкрустированной на спине яркой надписью Captain, извлекает ангельской красоты мелодии из черно-белых клавиш своего синтезатора. К нему присоединяются флейтист[36] и человек с подвешенными через шею восточного вида барабанами[37]. На смену флейте пришел необычный духовой инструмент[38], звук которого напоминал плач ребенка, уносимого поющими птицами. Вокруг них вдруг образовалась целая духовая секция с современными и старинными флейтами, дудочками, свистульками. С другой стороны на сцену с гортанным пением и причудливыми инструментами вышли кришнаиты. Сергей спокойно давал вступлению развернуться: дирижировать он еще даже не начал.

Появившаяся на сцене цыганка после завораживающего танца с тремя обвитыми вокруг шеи змеями передала двух из них Тимуру и Африке. Ребята спрыгнули с ними в зал, позволяя зрителям гладить рукой чешуйки и изгибы змеиных тел. Вслед за ними в зал спустились, не переставая петь и играть, и кришнаиты. Цыганка тем временем вышла с куда большей змеей – обвитым вокруг ее тела настоящим удавом. Юрий у нее за спиной на возвышении издавал на гитаре невероятный рев и скрежет. К тому времени Юрий стал ведущим гитаристом «Поп-Механики», работа с творческим гением Сергея сильно укрепила его как музыканта, и звук его гитары заполнил весь огромный зал. Появившийся трубач перемежал звуки трубы с изогнутым, задранным вверх раструбом с блюзовым пением[39]. Еще через мгновение к нему присоединился валторнист[40]. Женщина вынесла на руках, а потом стала выгуливать на поводке по сцене выряженную в платье и держащую в передних лапах корзинку цветов обезьянку. Затем обезьянка взгромоздилась на стоявший тут же самокат и, ведомая своей наставницей, укатила прочь. Сергей все это время безучастно наблюдал за происходящим, не переставая играть на двух синтезаторах Yamaha.

Тем временем авансцену заняла группа мужчин[41], которые, сверяясь по бумажке с текстом и усиленно жестикулируя, недружно запели торжественно-бравурную песню[42] под непрекращающийся тягучий вой гитары Юрия, после чего так же недружно повалились на пол и на четвереньках уползли со сцены. Сергей заиграл лирическую арфоподобную мелодию, в которой вместе с перешедшей на роковый рифф гитарой слышалось уже что-то чарующе-обольстительное.

На пространство перед сценой внезапно выехали два старинных лимузина, вслед за которыми шел ведущий под уздцы пони Африка. Из лимузинов вышли несколько роскошного вида моделей в огромных пышных головных уборах и длинных черных платьях с открытыми плечами и блестками – нечто среднее между облачением православных священников и униформой садомазохистов. Сопровождали их солдаты с винтовками образца Первой мировой войны.

Африка взгромоздился на пони, с интересом наблюдая за тем, как некий странный человек в маске со свиным пятачком пытается ограбить одну из моделей, угрожая ей игрушечным пистолетом. Скрипач[43], одетый как классический «скрипач на крыше»[44], приплясывая, стал играть традиционную еврейскую мелодию. Еврейский танец с движениями, напоминающими наклон чайника, перед тем как налить в чашки чай, разросся, к нему подключились еще несколько человек. Глаза разбегались: никто, в том числе и я, уже не знал, куда смотреть. Сергей бросил свои клавиши и присоединился к танцующим.

– Рок-музыканты, пошли! – громко крикнул он за кулисы, продолжая танец.

– Рокеры, пошли, е…на мать! – несколько раз властно орал он, уже вернувшись к своим клавишам.

И наконец после команды «Поехали!» выстроившаяся у задника сцены шеренга гитаристов в составе Юрия Каспаряна, Виктора Цоя, Леши Вишни, Игоря Борисова, Игоря Тихомирова на басу и присоединившегося к ним Севы Гаккеля с виолончелью заиграла классический рифф «Поп-Механики». Когда на авансцене появилась группа духовых, Сергей бросил клавиши и начал дирижировать.

Тело его вертелось и извивалось во всех направлениях – голова дергалась, ноги прыгали, как будто не зависели от остального тела. Во всем этом была невероятная, нечеловеческая энергия. Десятки человек в разных уголках сцены безошибочно его понимали и мгновенно подчинялись каждому жесту, каждому его движению. Все пространство было заполнено странными персонажами в самодельных, но по-королевски величественных и апокалиптических костюмах. Все смешалось: рок, цирк, перформанс.

Затем на секунду звук обрушился, музыка прекратилась. Все замерли, не зная, чего ожидать дальше. К голове у меня прилила кровь, и под первые звуки моей песни Turn Away я пошла на сцену: в черном пиджаке, черных очках, даже в черном парике. Все черное, кроме ярко-синей губной помады. К гитарам присоединились духовые. Сергей постучал по микрофону и подбадривающе улыбнулся мне. Глаза его светились неистощимым лукавством и вместе с тем дружелюбием.

Перед последним куплетом я сорвала парик и распустила в свете прожекторов чересполосицу своих блондинисто-темных волос. Вот то, что мне нужно, – пронеслось в голове под грохот музыки и визги толпы, от которых, казалось, лопнут барабанные перепонки. Это то, что мне нужно. Очень скоро – слишком скоро! – песня моя закончилась, и я вернулась туда, откуда пришла, – за кулисы.

Отдышавшись и опять взглянув на сцену, я увидела, что Сергей ползет по полу, как раненый зверь. Лежа на спине, он начал дирижировать всеми четырьмя конечностями, разбрасывая их в разные стороны. Это было полное безумие: вывернутое наизнанку, как рубашка, человеческое тело с обнаженным для всеобщего обозрения хаосом. Я стояла не шелохнувшись, потрясенная, не в состоянии понять, как, откуда у него рождается все это. Он был, как ворвавшаяся в наше пространство откуда-то из Космоса и с бешенной скоростью вращающаяся в полете планета.

«Асса, е-е!» – вдруг прямо мне в ухо раздался истошный вопль Африки, мчавшегося мимо меня на сцену. Я отскочила в сторону – и как раз вовремя. Тимур и другие волокли на сцену тяжеленные металлические листы, по которым тут же стали из всех сил молотить железными прутьями и кувалдами. Постепенно фигуры их растворились в тумане, который накачивал на сцену спрятанный за кулисами специальный аппарат. Грохот и туман полностью поглотили их.

Ближе к концу наступил момент, ставший для меня одним из самых любимых на всех видимых мною концертах «Поп-Механики». Колотя в бубен, я стояла на возвышении вместе с гитаристами, как вдруг одна из моделей в черном платье подошла к нам и обвязала черной повязкой глаза Виктору, рот – Юрию и глаза – Тихомирову. Вскоре все прогрузилось в дым настолько, что мне показалось, будто и мне завязали глаза. Я не видела ничего, кроме смутных очертаний множества безумствовавших в дикой финальной пляске фигур. Но чувствовала я всех, всех до единого, всех вместе и каждого в отдельности, слышала, как они кричали и визжали в тотальной заключительной вакханалии. Последнее, что я увидела, – взметнувшееся ввысь в прыжке стройное тело Сергея, его расплывшуюся на все лицо улыбку, прежде чем он, скомандовав финальным аккордом, исчез со сцены.

Тогда я еще не знала, что это будет последний для меня концерт «Поп-Механики», но уже знала, что я несмотря ни на что со сцены не уйду. Я стояла, задыхаясь от возбуждения, среди груды разрушенных статуй, разбитого металла, сломанных инструментов и изможденных тел. Мы были творцами музыки, мечтателями грез. Ноги меня не держали, я валилась от усталости, но сердце мое летело ввысь.

– Сергей! – завопила я, бросившись ему в объятья, как только наткнулась на него за кулисами. – Ну, как тебе?!

– Ну, как тебе сказать, – произнес он, подмигнув и одарив меня своей лукавой улыбкой. – Я думаю, было нормально.

Впервые я уезжала из Ленинграда последней. Борис вновь улетел в Нью-Йорк на запись альбома, Африка мотался с выставками по всей Европе, а Виктор завершал съемки в Алма-Ате и по-прежнему все свободное время проводил с Наташей в Москве, хотя уже и снял квартиру в Ленинграде. Группа распрямила крылья, и каждого унес в разные стороны свой собственный ветер. Мне было грустно, я сидела в квартире с Юрием и смотрела на затянутое облаками небо и голые, без единого знакомого лица улицы. Но сердце мое по-прежнему колотилось радостно и счастливо. Пусть все и разъехались, но Юрий ехал в Америку со мной.

Для него это была первая поездка в Штаты. Мои родители запланировали повторную свадьбу в Беверли-Хиллз, и мне не терпелось показать мужу Лос-Анджелес и познакомить его со своими друзьями. British Airways дали нам билеты в бизнес-класс.

«Вау!» – только и мог произнести Юрий, увидев выбор еды и напитков, которыми нас угощали на борту самолета. Он спал, выкурил целую пачку купленных в дьюти-фри Marlboro и бесконечно улыбался.

На следующий день после нашего приезда в здании Биржи[45] в центре Лос-Анджелеса открылась моя вторая выставка искусства из России. На сей раз она предназначалась для широкой публики, билет стоил семь долларов, и вся выручка вновь шла в фонд «Гринписа». Зал открывался в восемь вечера, а в девять уже начинались танцы под русский рок-н-ролл.

Огромная толпа заполнила зал и жадно всматривалась в развешенные по стенам картины. Мы с Юрием разгуливали среди толпы в формальных полусмокингах, на шее у меня был красный галстук-бабочка. Глаза Юрия сверкали от возбуждения. Он мгновенно узнавал картины своих друзей на стенах, как и лившуюся из динамиков русскую музыку.

– Я ужасно горд тем, что ты сделала, – проговорил он со своим сильным русским акцентом, поправляя мне бабочку на шее.

– Как будто мы опять все вместе, – мечтательно ответила я.

Вместе с нами по выставке прогуливался наш старинный друг по «Поп-Механике», эмигрировавший в 1987 году в Америку саксофонист Игорь Бутман. Он был рад увидеть знакомые лица. Виртуозный музыкант, Игорь пользовался поддержкой таких американских джазовых звезд, как Гровер Вашингтон и Уинтон Марсалис. «Мой любимый современный саксофонист», – назвал его сам играющий на саксофоне президент Билл Клинтон. Для нас была честь, что Игорь пришел на выставку.

Этот вечер стал началом целого урагана самых разнообразных и ярких дел и событий. Я отвезла Юрия в магазин Guitar Center на бульваре Сансет, где он провел не один час, пробуя инструмент за инструментом. Он был готов сидеть там всю ночь. Мы ужинали в разных местах города с друзьями и родителями, гуляли по Родео-драйв и полетели в Пизмо-Бич[46], где гоняли на квадроциклах по песчаным дюнам. У моего друга Марка Розенталя был небольшой красно-белый одномоторный самолет, на котором он и пригласил нас слетать туда.

– Ты уверен, что это хорошая идея? – с опаской спросила я, втискиваясь на заднее сиденье. Юрий устроился рядом с Марком впереди.

– Да! – не колеблясь, с возбуждением в голосе воскликнул Юрий.

Мы полетели вдоль побережья, слева от нас простирался лазурного цвета океан, а справа высились горы.

– Как насчет пары трюков? – спросил на полпути Марк Юрия.

– Ну уж нет! – испуганно воскликнула я.

– Ну уж да! – тут же возразил Юрий.

Я почувствовала, как самолет стал крениться в сторону, сначала влево, затем вправо, а потом замер, будто мы обрушивались вниз сквозь холодный прозрачный воздух.

– Вау! Вау! – только и успевал в восторге повторять Юрий.

– О боже! – в ужасе кричала я, пока меня, наконец, не вырвало.

Трюки немедленно прекратились. Все сидели молча.

Марк смущенно откашлялся.

– Ты что…

– Лети дальше, – сквозь зубы процедила я.

Когда мы приземлились, я взяла свое: гоняя в шлеме по дюнам на квадроцикле и пытаясь выплеснуть из себя всю накопившуюся тошнотворную нервную энергию. На обратном пути мы поменялись местами: я села впереди, а Юрия отправила в «ловушку смерти» сзади. Обратно мы летели спокойно, без трюков и без приключений.

– Так лучше? – прокричал нагнувшись ко мне и чуть ли не вываливаясь из самолета Марк.

– Еще бы! – проорала в ответ я. В этот момент я в полный рост ощущала, насколько мы молоды. Молоды, необузданы и свободны. У матери моей, впрочем, на этот счет были другие соображения.

– На завтра я записала Юрия на прием к зубному врачу, – сообщила она мне, когда мы добрались домой.

– Что?! Он здесь на отдыхе, мама, ему это совершенно не нужно.

– Зубы у него от курения совершенно черные. Кто знает, проверялся ли он хоть раз у врача в России. Это плохо не только для зубов, но и для всего состояния здоровья.

Идеально сложенный нос матери сморщился от недовольства. Она считала своим долгом поправить ему зубы – это я поняла по решительному выражению ее светлых глаз.

– Почему бы и нет? – спокойно встретил новость Юрий.

Спустя месяц и пятнадцать часов сверления зубов в сияющем новоявленной белизной рту Юрия появилось несколько новых пломб, коронок и прочищенный корневой канал.

Через двадцать лет, когда я показала матери нашу с Юрием совместную фотографию, сделанную во время встречи в Петербурге, улыбка спала с ее лица.

– А куда подевались все те зубы, на которые я потратила десять тысяч долларов?!

Я только рассмеялась в ответ.

Одной из главных во время того приезда Юрия в Америку была встреча с сенатором Аланом Крэнстоном, тем самым, кто настойчиво давил на Советы и добивался снятия моего запрета на приезд в СССР в 1987 году. Он был счастлив видеть соединившихся благодаря ему в браке влюбленных и сердечно обнял нас.

– Вы сыграли в нашем счастье огромную роль, – сказала я ему, крепко держась за Юрия.

CNN вышла на связь и запросила интервью с Юрием. Я столько раз в бесконечных интервью прессе в связи с выходом Red Wave и открытием выставки выступала от имени своих друзей, что теперь CNN, прознав, что один из этих парней находится в Лос-Анджелесе, упускать свой шанс не хотела. Юрий не очень любил интервью, но, как обычно, подчинился необходимости и под дующий с океана прохладный соленый ветер отправился вместе со мной в студию. Его потрясла аппаратная, огромный звуковой пульт и масса другого оборудования.

– Хочешь посмотреть, как все это работает? – спросил у него долговязый режиссер, и Юрий решительно закивал.

После Лос-Анджелеса мы с Юрием полетели в Нью-Йорк, где в галерее Пола Джадельсона я сумела организовать выставку «Новых», в которую вошли и несколько работ Цоя. Встретиться с нами в Нью-Йорк прилетел и отец Юрия – ни он, не его жена до этого никогда не были в Америке.

– А почему Ирина не полетела тогда с вами? – спросила я у Дмитрия много позже. Мне всегда казалось, что причина заключалась в том, что она не хотела покидать свой привычный домашний уклад жизни.

– Почему? – переспросил он. – Да просто потому, что денег у нас хватало только на один билет.

Почему, черт побери, они не сказали мне об этом?! Мои родители в мгновение ока купили бы ей билет. Это было так по-русски – ничего не сказать и гордиться своей независимостью, невзирая на все потери.

С Юрием и Дмитрием мы прошли по Бродвею, по Центральному парку и сели ужинать в кафе моего друга, который коллекционировал старинные часы.

– Я бы дал за ваши часы 1955 года хорошие деньги, – сказал Дмитрию мой друг, пока мы впивались зубами в огромные нью-йоркские сэндвичи.

Дмитрий в ответ решительно покачал головой, а мой друг изумленно перевел взгляд на меня – для него было непривычно, что деньги не всегда работают.

– О боже! – прошептала я на ухо Дмитрию, пока Юрий отошел в туалет. – Вон там сидит Лори Андерсон. – Я знала о ней благодаря Сергею – он восторгался ее талантом и восхищался авангардной музыкой, которую она писала и исполняла. Я поняла, что просто обязана получить для Сергея ее фотографию. Подошла к ней, и она с удовольствием откликнулась на просьбу, согласилась сфотографироваться и со мной, и с Дмитрием.

– Она ужасно знаменита, – сказала я Дмитрию.

Лори Андерсон лучезарно улыбалась, выжидательно глядя на Дмитрия.

– Очень рад, – проговорил он, нетерпеливо поглядывая на остывающий на столе сэндвич.

Из Нью-Йорка мы все втроем – я, Юрий и Дмитрий – полетели в Лос-Анджелес.

– Ты можешь отвезти меня в горы? – преодолевая неловкость, спросил Дмитрий, когда мы оказались на Западном побережье. – Я хотел бы пособирать там насекомых[47].

Мы поехали в заповедник Фрэнклин Каньон[48] неподалеку от моего дома. Дмитрий бодро выскочил из машины со своим рюкзаком, готовый исследовать природу, климат и фауну мест, которых в северных широтах России не найти.

– Можешь приехать забрать меня через четыре часа? Нет, лучше через пять, – уходя в горы, кинул он мне через плечо.

Вечером Дмитрий с гордостью разложил на моем дубовом кухонном столе свою добычу – целый набор добытых им насекомых, о каждом из которых он нам с Юрием оживленно рассказывал. Видела бы Лори Андерсон, что по-настоящему увлекает этого человека!

На следующий день мы втроем отправились в Диснейленд, а к вечеру поехали навестить моего отца на южной окраине города. Дмитрий решил остаться у отца и его подруги на несколько дней, с тем чтобы иметь возможность побродить по пустыне Мохаве и насобирать там побольше интересных насекомых, которыми ему ужасно хотелось похвастаться перед коллегами по возвращении домой. Когда, наконец, он в рубашке и куртке, появился в доме моих родителей на нашей с Юрием американской свадьбе, выглядел он загорелым, со счастливой улыбкой до ушей.

Стоял прекрасный весенний вечер, луна опустилась так низко, что, казалось, касалась травы, от бассейна веяло прохладой. Раздвижные двери спроектированного Джоном Лаутнером[49] родительского дома открывались, благодаря чему и без того огромная гостиная расширилась на все пространство погруженного в зелень и сумерки сада. В ознаменование торжества мать заказала гигантский трехэтажный торт с кремовыми цветами на верхушке.

– Накормите друг друга! Дай ей побольше сладкого! – кричали гости, когда мы с Юрием по американской традиции вместе отрезали первый кусок торта.

С притворной робостью я размазала крем по носу и щекам Юрия. Он заморгал и, не задумавшись ни на секунду, швырнул целый кусок липкого сладкого торта мне в лицо.

Так мы и стояли со счастливыми улыбками на измазанных свадебным тортом лицах в шести тысячах милях от того места, где начинался наш роман. В разных уголках мира наши друзья дергали гитарные струны или по локти погружались в краски, но для нас в тот вечер вся вселенная сосредоточилось на залитой светом лужайке родительского дома. Тогда я этого еще не понимала, но не только мои русские друзья отдалялись от нашего общего андеграундного братства. Я тоже двигалась, хотя пока еще лишь объедалась тортом и пела песни в этом уголке разросшейся Страны Чудес.

Лос-Анджелес и Россию разделяют полмира. Полмира – это далеко, очень далеко, но жизнь моя вдруг сложилась так, что это гигантское расстояние я преодолевала в среднем раз в месяц! Я была занята американским контрактом на выпуск альбома «Кино» «Группа крови» (Андрей Крисанов сделал прекрасную, в духе Казимира Малевича и Эль Лисицкого, обложку), а также работала с «Мелодией» над изданием моего первого альбома в России. Мне удалось вставить «Бошетунмай» «Кино» и мою собственную Tsoi Song в выходящий на Западе альбом «МИР: Reggae from around the World»[50]. Время, остававшееся от беспрерывных и бесконечных перелетов, я проводила в переговорах или в студии, потягивая чай с лимоном и медом.

В июне 1988 года я отправилась на организованные Рок-клубом гастроли в Таллин с «Играми». Радость от поездки и от перспективы выступать в большом зале омрачалась необходимостью пропустить день рождения Юрия. Все чаще я вспоминала дни, когда мы все вместе сидели на пропитанной запахом сардин и музыкой кухне Бориса. Теперь мы с «Кино» разъезжались на гастроли в противоположном друг от друга направлении, и опять мы с Юрием и Виктором были разлучены.

Таллин – прекрасный город: мощеные мостовые, темные переулки, выкрашенные в уютные пастельные тона дома. На концерте я спела три написанные вместе с «Играми» песни, прыгала по сцене как умалишенная, возбужденная радостной энергией. Ирония заключалась в том, что именно этот город, уже очень скоро оказавшийся за пределами огромного российского государства, стал местом крещения меня как российского артиста.

В Ленинграде, когда я туда вернулась, встретил меня только Юрий. Виктор, как он мне рассказал, потерял ту небольшую квартирку, что он снимал, и на все лето поехал с Наташей на ее дачу под Ригой.

– В Ленинграде снимать дорого и сложно, – объяснял Юрий, когда я в расстроенных от услышанной новости чувствах плюхнулась на диван. – После лета он переедет жить в Москву, а с «Кино» будет ездить на гастроли.

Юрий, очевидно, был тоже расстроен развитием событий: его красивое лицо было искажено гримасой боли. Грусть нашу скрашивала радость от понимания того, насколько счастлив был Виктор с Наташей. Но даже эта радость не снимала стресса от необходимости добывать деньги.

– Меня тревожит ситуация с вашим новым менеджером[51], – с настороженностью сказала я Юрию. – Я его толком не знаю, но он держит в руках все финансовые дела «Кино». Ты уверен, что он не злоупотребляет своим положением? Он букирует все туры, и как без Марьяны можно знать, что он не прикарманивает себе деньги?

– Джо-ан-на, – как всегда в трудные минуты, утрируя акцент, протянул Юрий. Это было его слово-пароль, его мантра. Он успокаивающе покачал головой. – Не волнуйся.

Я пообещала не волноваться. Чтобы отвлечься, я занялась видеоклипом для песни Tsoi Song. Денег на производство не было совсем, но трое неистощимых в своей изобретательности художественных умов – Олег Котельников, Андрей Медведев и Инал Савченков[52] придумали творческий, оригинальный, креативный подход. Мою старенькую восьмимиллиметровую камеру они использовали с полным блеском.

Каждый из них на тему моей песни нарисовал коллажи, которые они оживили с помощью покадровой анимации. Они также сняли, как мы с Юрием гуляем по городу, а затем разрисовали эти кадры прямо по негативу. Особо интересной была съемка в школе: мы с Юрием танцевали между рядами школьников, которые, раскрыв глаза от изумления, наблюдали за происходящим. У некоторых из них лица были размалеваны, ну а мы сами были в темных очках и, как всегда, одеты во все черное. Я взяла детей за руки и танцевала вместе с ними. Камера нарочито дергалась, изображение было покрыто туманом, и мы с детьми выглядели как привидения – загадочно и завораживающе. И по сей день этот клип остается для меня одним из самых любимых.

Таможенников в ленинградском аэропорту я заговорила, и мне удалось без особенного труда вывезти и отснятый материал, и еще несколько работ художников. Мне, конечно, и в голову не могло прийти, что так беспроблемно ни мне, ни кому бы то ни было еще, вывозить даже такое искусство из России больше не удастся. Буквально через день-два после моего отъезда оценщики Sotheby’s в процессе подготовки к первому аукциону современного советского искусства[53] начали отсмотр работ и сообщили советским властям, что именно неофициальное искусство способно получить на аукционе самые высокие цены. В Москве вдруг сообразили, что все это кричаще яркое, как будто намалеванное маленькими детьми и нередко выглядящее глупо искусство, которое я и многие другие беспрепятственно годами вывозили из страны, на самом деле пользуется спросом и может представлять собой реальную ценность. Таможне немедленно было приказано прекратить выпускать из страны любого рода искусство.

– Наконец-то, – пробормотала я спустя некоторое время, когда «медведи» в аэропорту конфисковали у меня небольшой рисунок. – Наконец-то вы начали понимать, какой ценностью обладает новаторское искусство моих друзей!

В конце августа того же 1988 года вместе с Сергеем, Африкой и большой группой друзей я полетела в Стокгольм на выступление «Поп-Механики» и выставку «Новых художников». Шведы были без ума и от концерта, и от выставки и невероятно тепло встретили русскую современную культуру. Сергей был на седьмом небе от счастья: наконец-то его аудитория стремительно расширяется. Выступление «Поп-Механики» рекламировали как «спектакль», а не концерт, что ему тоже понравилось.

– Что вы можете сказать о том представлении, которое предстоит увидеть зрителям? – спросили у него во время радиоинтервью накануне. – По-английски, пожалуйста.

Сергей закатил глаза. Английский у него по-прежнему был слабый, и говорить на нем он все еще избегал.

– Hello, my name is Sergey, – сказал он. Этим и ограничился.

Из Швеции я полетела в Москву, где вместе с «Играми» должна была выступать на фестивале «Молодежь, культура, перестройка». Концерт, на котором мы играли, должен был положить начало регулярной серии под названием «Парад рок-клубов», и в тот вечер были представлены рок-клубы Москвы, Ленинграда, Свердловска и Харькова.

В разгар концерта на сцену вышел Саша Липницкий:

– Здравствуйте, я уже второй раз сегодня на сцене, но сейчас волнуюсь больше, потому что трудно найти слова, чтобы описать человека, который сейчас выйдет на сцену в составе группы «Игры». Это американская певица. Само по себе это теперь не такая уж и редкость. Но другого человека, ни в Америке, ни где бы то ни было еще, который сделал бы столько же для русского рока, просто нет.

Он сделал паузу и торжествующим взглядом окинул зал. У меня по коже побежали мурашки. Я столько делала для других, и никогда даже не думала просить кого-то сделать что-то для меня. Но вот они – эти добрые слова, без просьб и без подсказок! Витя Сологуб подмигнул, дружески подтолкнул меня, и вместе с ним я выпрыгнула на сцену под слова Саши:

– Итак, Джоанна Стингрей и группа «Игры»!

В этот же приезд в Москву у меня была встреча на «Мелодии», на которой были оговорены условия предстоящего выхода моего альбома. На даче у Липницкого я познакомилась с Наташей. Мы все – Виктор, Наташа, Африка со своей красавицей женой Иреной и я – удобно устроились за столом, пока Саша и его жена Инна готовили для нас прекрасный ужин.

Было очевидно, насколько Виктор влюблен в Наташу. От Марьяны она отличалась разительно: тонкая и изящная, как фарфоровая статуэтка, с острым взглядом и доброжелательным, хотя и хриплым смехом. Мне она всегда представлялась русской Одри Хепбёрн – стойкая и мудрая, очень естественная, с тихим голосом и почти полным отсутствием макияжа.

– Спасибо тебе, – сказала она мне игривым голосом, обнимая Виктора, – за то, что согласилась разделить со мной этого замечательного парня.

Я уже давно не видела Виктора и, когда мы вернулись в город, попросила его об интервью об изменениях последнего времени.

– Попробую по-английски, – немного нервничая, сказал он. Ему было непросто. Положив нога на ногу, он сидел в довольно напряженной позе, забывая затягиваться дымящейся в руке сигаретой.

– Почему ты решил сняться в кино? – начала я.

– Да я и сам не знаю, – пожал он плечами. – Все, что я делаю в жизни, я делаю потому, что мне это интересно. Это единственная причина.

– Чем же тебе интересна актерская работа?

– Фильмов для молодых людей у нас почти нет, вот мне и захотелось сделать кино, которое будет интересно молодежи. – Он замолчал, затянулся и медленно выпустил из себя дым. – У нас в кино нет настоящих героев. Нет супермена, героя, который, как бог, может все – летать по улицам, всех побеждать, Молодым людям нужен герой. Может быть, и я на роль героя не гожусь, но, пока никого другого нет, я хочу начать. Я хочу, чтобы у молодежи были свои герои. Они смотрят на Арнольда Шварценеггера, на Брюса Ли, но они не свои.

– Ты уже герой, – тихо сказала я ему. – Твоя музыка, в ней нет страха.

Он покачал головой, темные волосы закрыли ему глаза.

– Кстати о музыке, почему вы так и не записали альбом на «Мелодии»?

– Они издали наш альбом, даже не спросив нашего согласия[54]. В этом проблема. Я никому не хочу позволять подобное. Также они не дают нам достаточно студийного времени для записи.

– Но «Мелодия» обеспечит вам такие тиражи, которые никто другой дать не сможет. Это ведь очень крупная фирма.

– Лучше издать его на кассете и пустить в продажу по кооперативам, – твердо заявил Виктор. Никакие пустые посулы славы и богатства не могли сломить его дух.

Когда же я спросила его о темах песен сверхпопулярного альбома «Группы крови», Виктор задумался, тщательно подбирая нужные английские слова для ответа.

– Это очень героический альбом, – медленно начал он. – И очень романтический. Главная идея всех песен – человек. Если ты человек, то ты должен что-то делать. Не знаю что, но что-то делать. Не просто жить свою жизнь, но делать что-то для мира. Сломать тюрьму внутри себя. – Он откинулся в кресле. – Трудно объяснить. И дело не в моем английском. Я и по-русски не могу на этот вопрос ответить. Все, что я хотел сказать, – внутри этого альбома.

Даже в интервью слова его звучали чистой поэзией, просвещенной, мудрой и простой. Он был вдумчив и выразителен. Он был герой.

«Капитан» прибывал в Город Ангелов.

13 ноября 1988 года газета Washington Post опубликовала статью под заголовком «Анархист за клавишами» – портрет совершавшего обширный тур по Америке Сергея Курёхина. Он должен был принять участие в конкурсе Телониуса Монка[55], поучаствовать в записи с нью-эйдж музыкантами в Аризоне[56], сыграть концерты в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Вашингтоне и Бостоне, посетить оборудованный по последнему слову техники медийный центр в Массачусетском Технологическом институте и провести неделю в качестве приглашенного лидера со студенческим оркестром в Оберлинском колледже[57]. Завершался тур в начале декабря фестивалем New Music America во Флориде.

Для меня самым главным было то, что первым городом в американском турне Сергея стал Лос-Анджелес. Я быстро организовала в его честь вечеринку, и в мой крохотный домик набились друзья, родители, сын сенатора Алана Крэнстона активист-эколог Ким Крэнстон, Фредерик и Билли Уайсманы и приличная группа живущих в Лос-Анджелесе русских эмигрантов, старых друзей Сергея. (Хотя я вот уже четыре года почти не вылезала из России, с живущими в Америке русскими я почти не общалась. Уж слишком они отличались от моих друзей в России. Большинство из них страну ненавидели, говорили о ней со злостью и откровенной неприязнью. Они давно и без сожаления отрубили связь с родиной, которую мои друзья хранили у себя в песнях и сердцах.)

И Сергей, и его русские друзья были откровенно удивлены крохотными размерами моего домика. Каждый сантиметр его был заполнен русским искусством, плакатами, фотографиями, сувенирами. Это был небольшой алтарь моего поклонения Стране Чудес, воплощение мой страсти и одержимости, и памятник замечательной музыке.

«Мини-музей», – с улыбкой произнес кто-то.

Сергей, в джинсах и пестром свитере, импровизировал на моем стареньком пианино. У него в руках оно звучало как «Стейнвэй», и тесная комната была наполнена чарующими звуками. Вылетающие у него из-под пальцев искрометные импровизации, как ковром-самолетом, уносили всех присутствовавших в волшебный красочный мир. У меня никогда не выветрится из памяти его фигура и сверкающие лукавой улыбкой глаза под русскими картинами в моей небольшой комнате.

К концу вечера, когда почти все уже разошлись, я заснула на диване рядом с Сергеем и одним из его старинных друзей. Они говорили много часов. Наверное, они уже и не чаяли когда бы то ни было увидеться, и встреча эта для обоих была как бальзам на душу. Мне хорошо знакомо это чувство, страх того, что развеянные по планете частички твоего сердца в одиночестве завянут и пропадут. Было здорово напомнить им, а заодно и самой себе, что несмотря ни на что сердце наше разбить невозможно.

На следующее утро я отвезла Сергея в Лорел Каньон[58] к Франку Заппе, где он должен был провести весь день.

– Джо, пойдешь со мной? – спросил Сергей, когда мы подъехали к дому и ждали, пока отворятся ворота.

Не успел он договорить, как я уже выбралась из машины. Кто устоит от соблазна стать свидетелем встречи этих двух величайших музыкальных эксцентриков? Заппа вышел к нам навстречу в просторной белой рубашке, с неизменными усами и выглядевшей, как веснушки, щетиной на лице.

– Сергей! – просто и дружелюбно сказал он, протягивая для приветствия руку. – Я много слышал о тебе!

Я с интересом слушала, как эти два безумных гения обсуждали звуки, музыку, самолеты и еще массу самых интересных вещей. Когда же они наконец решили отправиться в студию, я поняла, что и мне пора с ними прощаться. Перед тем как уйти, я, однако, сделала снимок на полароиде, зафиксировав для вечности историческую встречу. «Легенды, – думала я, садясь в машину. – Сергей будет теперь двигаться дальше и выше».

Недавно я расспросила Алекса[59], который был вместе с Сергеем на Восточном побережье, о конкурсе Телониуса Монка. Он чуть не поперхнулся водой, стакан с которой как раз подносил ко рту.

– Да он там совершенно провалился! Жюри его абсолютно не поняло и не приняло! Он категорически отказался соблюдать правила конкурса, – со смехом рассказывал Алекс. – Сергей ведь по натуре своей – бунтарь. Монка он боготворил именно как джазового революционера, но сам Монк к тому времени уже несколько лет как умер, а институт и конкурс его имени стали частью американского джазового истеблишмента. Сергей же действовал в своем духе, шел, как всегда, наперекор правилам, думал, что оценят его революционный подход. Но в Институте уже успели забыть, что Монк был революционер, он стал частью традиции, и бунтари типа Курёхина им больше не нужны.

– Вау! – воскликнула я. – Я ничего этого не знала!

– Ну, а чего же ты ожидала? – с улыбкой спросил Алекс.

– Сергею, наверное, понравился весь этот скандал.

– Ну, вообще-то он был в ярости, – сообщил мне Алекс.

В ярости Сергей бывал нередко. По-яростному страстный, по-яростному дикий, он с яростью бросался в самую гущу, пока волны от его прыжков не превращались в настоящее цунами. Он мечтал побороть себя, побороть всех, стать безошибочно точным и абсолютно вездесущим. В Knitting Factory[60], который газета Washington Post охарактеризовала как «ночной клуб в Манхэттене, где выступают самые дерзкие из самых новых», он залез под рояль, ногами поднял его над собой, а затем с грохотом сбросил обратно на сцену. Подобного рода трюки иногда были приемлемы, как дополнение к его провидческой музыке. Он был как черная икра для людей, незнакомых с ее вкусом, к нему нужно было привыкнуть, он был король, и все, что он делал, было, несомненно, высочайшего уровня.

Раз уж речь зашла о королях и богах, Борис в это же время переживал свою собственную драму. Во время тура по Америке после выхода альбома Radio Silence к группе присоединилась жена бас-гитариста Саши Титова Ирина, и вскоре оказалось, что они с Борисом – пара. История эта развивалась на протяжении нескольких лет. Симпатия Ирины к Борису была для меня всегда очевидной. После тура Саша и Ирина поехали домой вместе, а Борис вернулся к своей жене Люде, но оба брака вскоре распались. Борис и Ирина оставили своих супругов и стали жить вместе. И по сей день, где бы мы ни встречались, мне явственно видно, как они любят друг друга. Ирина – любящий и надежный партнер, и Борис полностью полагается на ее любовь.

Как бы то ни было, но в тот момент мы, все трое, – Сергей, Борис и я, – находились в одной стране, но в то же время в разных мирах. Я не уставала поражаться тому, насколько разными дорогами все мы пошли, и, как бы я ни гордилась успехом друзей, я тосковала по тесной дружбе и неразрывному единству времен нашего андеграунда. Я стала чувствовать себя, как Элвис, – все разбежались, разъехались, а я так и сижу у себя дома в окружении многочисленных русских граффити, ярких, броских красок и лиц, при всей своей красоте, увы, безмолвных. Я стояла в носках, руки на бедрах и неотрывно глядела на раскрашенные, застывшие лица.

– Все это потому, что ваши мечты – в Америке. В отличие от моих, – сказала я им, а точнее сама себе.

На следующей неделе, в ноябре 1988 года, я села в самолет и полетела в Россию. Виктор позвонил мне и сообщил, что ожидается большой концерт памяти Саши Башлачёва.

– Сможешь приехать? – спросил он далеким голосом.

Я улыбнулась в трубку, вспомнив доброе лицо Саши и его вдохновенные слова. Но с каждым днем времена меняются… Ты звени, звени, звени сердце под рубашкою!.. Загремим, засвистим, защелкаем!

– Уже еду!

Двадцатого ноября я находилась в переполненном Дворце спорта «Лужники», в самой гуще концерта в память о величайшем поэте рок-н-ролла.

Этот вечер стал одной из редких для меня возможностей услышать Майка Науменко и его группу «Зоопарк» – с настоящим, хорошим звуком через серьезную солидную аппаратуру, которой наконец-то стали оснащать концерты некогда андеграундных групп. «Кино» и «Алиса» были уже настолько популярны, что могли добиваться того, что им нужно.

Кинчев вывел группу в облако дыма, как будто с небес спустился темный ангел, – каким он, собственно, и был. Он по-хозяйски прошелся по сцене и вдруг взорвался.

– Мы вместе! – крикнул он в тут же подхвативший его слова зал.

Он пел в сопровождении только барабанов и энергии тысяч голосов зала.

Выходя со сцены и увидев меня за кулисами, Кинчев обнял и поцеловал меня – тело его было влажным и размякшим от напряжения концерта. Тем временем место «Алисы» на сцене заняли «Кино», и Виктор подошел к еще не высохшему от Костиного дыхания микрофону.

– Ребята, сейчас одну песню будет петь Джоанна Стингрей. Она прилетела на этот концерт специально из Америки. Она очень хорошо знала Сашу.

Виктор нашел меня взглядом за кулисами, кивнул, и я пошла на сцену. Под лучами прожекторов и сквозь неизменные темные очки зрители в зале превратились для меня в сплошную темную массу, но зато я слышала их дыхание и биение их сердец.

– Привет! – голос мой разлетелся по залу кругами эхо. – Добрый вечер! Я хорошо знала Сашу, и в его музыке я всегда ощущала силу его души. В сердце моем он останется навсегда.

Я подняла глаза вверх, туда, где потолок огромного зала переходил в небо.

– Саша, впервые в жизни я буду петь по-русски, и эта песня для тебя.

В память о Саше мне хотелось исполнить что-то особенное, и я выучила русские слова пронзительной песни «Игр» «Памятник»[61]. Мне хотелось, чтобы для Саши эта песня оказалась бы такой же близкой, как для меня и для всего зала. Зал встретил ее бурей восторга – аплодисменты, вскинутые вверх руки, развевающиеся в едином порыве волосы. Я послала в небо воздушный поцелуй, надеясь, что где-то там, наверху, бард сумеет его поймать.

«Игры» на сцене сменяла «Кино». Уходя, я от души расцеловалась с идущим мне навстречу Юрием. Зал затопал и завизжал от восторга.

На сцену вновь вышел Виктор – теперь уже вместе со своей группой. Я спряталась за занавесом, истощенная и взбодренная, и смотрела на него так же, как несколькими минутами ранее он смотрел на меня.

– Я в свою очередь хотел бы сказать несколько слов в свою защиту от газеты «Московский комсомолец», – начал он тихим спокойным голосом, слегка склонившись над микрофоном. – Я хочу сказать, что Москва – это единственный город, а я в последнее время был в нескольких городах, где, оказывается, танцевать – это преступление. Где, оказывается, если девушки, скажем, хотят подарить цветы артисту, то за это их бьют. Я не хотел бы устраивать никаких скандалов, но, если в зале есть журналисты, может быть, надо как-то изменить ситуацию. После наших концертов наконец-то догадались убрать партер. Хотя у нас был такой договор – они пригласили меня к себе на совещание: «Знаете, мол, Виктор, как нам быть, нам сломали все стулья». И я им говорю: «Единственный способ спасти стулья – убрать их, чтобы люди могли танцевать». Они сказали «хорошо», но также попросили меня: «Если вы можете, то скажите публике, чтобы не было никаких убийств и так далее». Я тоже сказал «хорошо». Но когда мы пришли на наш второй концерт, то стулья не только не были убраны – их стало еще больше. И, конечно, они в результате были сломаны, и, конечно, я счел себя свободным от всяких обязательств.

На этих словах под восторженные крики толпы группа начала играть. Все в зале вскочили на ноги. Каждый человек, все до единого, все десять тысяч знали, казалось, каждое слово каждой песни. Люди пели и танцевали.

Охватившая все здание энергия вдохновения и агрессия рок-н-ролла потрясли меня до глубины души. «Черт побери, – думала я. – Рок-н-ролл никогда не будет тонким искусством. Противостоять его энергии – то же самое, что противостоять натиску океанской волны во время шторма». От этих мыслей мне еще больше хотелось петь, хотелось продолжать выступления на сцене.

И вдруг из всех динамиков зала зазвучала песня Башлачёва. Виктор улыбнулся, пытаясь подыгрывать песне на гитаре, но усилитель и микрофон были отключены. Он отошел к краю сцены, сел на динамик и стал слушать мощный голос Саши, мудрые слова его песни. Я уверена, что многие в зале никогда до этого не слышали Сашу, они пришли на концерт ради выступающих здесь групп, но почтительное молчание и внимание лишь подчеркивали роль и значение погибшего несколько месяцев назад барда. Голос заполнил все огромное пространство, и на глазах у меня навернулись слезы радости. Саша заслужил, чтобы голос его звучал для тысяч. Я встретилась с бессмертием, и я продолжала петь.

С окончанием песни динамики не умолкли, и из них раздался женский голос:

– Уважаемые зрители, наш концерт окончен. Благодарим вас за внимание. Пожалуйста, соблюдайте порядок при выходе из зала. Желаем вам всего наилучшего и ждем вас в следующий раз.

Но толпа отказывалась расходиться. Люди стали топать ногами, кричать, требовать продолжения выступления «Кино». Виктор вновь вышел на сцену, пытаясь что-то сказать, но микрофон его был по-прежнему отключен. Я чувствовала, как в толпе закипает злость.

– Уважаемые зрители! – продолжал звучать голос из динамиков. – Вы покидаете Дворец спорта. Первыми выходят зрители из партера, затем зрители верхних рядов. Программа нашего вечера завершена. Мы просим вас соблюдать порядок при спуске по лестнице.

Никто не шелохнулся. Люди стояли, сомкнув ряды, с поднятыми вверх руками, перекрикивая продолжающий изрекать наставления женский голос из динамиков. Это был новый Советский Союз, и я поняла, что люди эти – не прежние послушные граждане, а тигры, больше не страшащиеся прячущихся где-то «медведей».

Наконец Виктор услышал, что его микрофон зафонил, – значит, его опять включили. Он вскочил и схватил микрофон в руки.

– Ребята, мы сами не понимаем, что происходит. Заранее было оговорено, что после окончания нашего выступления будет включена Сашина песня – именно та самая песня «Время колокольчиков», которую мы с вами только что слушали. Но по какой-то причине – я не могу вам сказать по какой – песню включили намного раньше, чем надо было. Очень жаль, что опять все получилось не так, как мы хотели!

Слова Виктора потонули в аплодисментах. Он выждал паузу, его острое точеное лицо, казалось, погружено в тяжелые раздумья.

– Эта песня должна была завершить концерт, и вы понимаете, что теперь нам не очень удобно выступать после нее…

Виктор знал, что этот вечер – вечер Башлачёва, и именно его голос и его слова должны были стать в нем финальной точкой. Уходя со сцены, он встретился со мной взглядом, и в глазах его я прочла уверенность, что у нас будет еще немало возможностей сказать последнее слово. И не только у него, но и у меня тоже.

– В следующий раз, – сказал он, обнимая меня за плечи. – Мы споем больше. И ты вместе с нами.

– Я просто хочу, чтобы вы своими глазами увидели, что представляет собой моя жизнь в России.

Вот уже года два я неустанно повторяла эти слова своим друзьям Джеффри и Ди, мечтая познакомить их с найденным мною в кроличьей норе волшебным миром. В день после Рождества 1988 года они, наконец, приземлились в аэропорту Хельсинки вместе со мной и нашей подругой Деб.

В офисе автопрокатной компании Hertz красовался огромный плакат: «НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ВЗЯТЫЕ ЗДЕСЬ НАПРОКАТ АВТОМОБИЛИ НЕ ДОЛЖНЫ ПЕРЕСЕКАТЬ ГРАНИЦУ С СССР». Мы вчетвером – я, Джеффри, Ди и Деб – втиснулись в машину вместе с кучей барахла, которое я везла с собой для нашей совместной с Юрием жизни. Вещей, которые я собиралась втиснуть в нашу комнату в квартире родителей Юрия, хватило бы, наверное, чтобы забить ими весь Кремль.

– Готовы? – бодро спросила я с водительского сиденья.

– Поехали! – радостно закричали в ответ Ди и Деб.

– Хм, Джо, а это у тебя что такое, тренажер, что ли? – поинтересовался Джеффри. С высоты почти под потолком салона он удивленно взирал на пристроенную у него между ногами черную конструкцию.

Я мчала по извилистым, обрамленным голубыми елями дорогам Финляндии, пока лес вдруг не превратился в кладбище спиленных деревьев с торчащими мокрыми пнями, а затем перешел в тундру. Во все стороны, насколько хватало взгляда, раскинулась однообразная снежная пустыня. На подъезде к пограничной будке, ощетинившейся торчащими из нее, как иглы из дикобраза, дулами автоматов Калашникова, друзья мои притихли.

Мы все вышли из машины и подошли к пропускному пункту. Взглянув на «медведя»-пограничника и встретившись с его холодным, враждебным взглядом, я ощутила знакомую тревогу, внутри зашевелился привычный страх.

– У вас нет автовизы. Вы не можете въехать на этом автомобиле, – сухо изрек он.

– Чего это вдруг?! – заверещала я в ответ, в то время как Джеффри и Ди лишь испуганно переводили взгляд с меня на автомобиль и обратно. – Да вы знаете, кто я такая?! Вы обязаны меня впустить! – Я стала выгребать из сумки журналы – американские и советские со статьями обо мне, фотографии, на которых я вместе с «Кино» и с Борисом. Часть из них посыпалась на снег под ноги пограничнику, часть я довольно бесцеремонно совала ему под нос.

Пограничники заморгали, выглядели они явно сбитыми с толку и даже слегка смущенными. Видно было, что они поняли: со мной лучше не связываться, но не могли пока сообразить, как бы это обустроить формально. Образ-то у меня был что надо, а вот протокол подкачал.

Они сгрудились вокруг старшего и стали совещаться. К нам тем временем подошли трое финнов, которые так же, как и мы, пытались пересечь границу на автомобиле. Они приехали раньше нас, и их держали на границе вот уже десять часов.

– И все из-за этого гребаного охотничьего ружья в багажнике! – раздраженно сплюнул один из них.

Мы все повернулись и уставились на пограничников. Те даже слегка отпрянули под нашими взглядами. Они явно не представляли, что делать со всеми нами.

Видно было, что Джеффри и Ди начинают нервничать. Деб села на стул у окна и принялась за вязание. Нет, совершенно немыслимо торчать десять часов в этой унылой бетонной берлоге, наблюдая за тем, как Деб довязывает пару носков. Надо отсюда как-то выбираться. И вдруг меня осенило.

Решительно обойдя пограничников, я подошла к висевшему на стене телефону и набрала ленинградский номер квартиры Юрия. И тут же стала просто орать в трубку, так, чтобы все вокруг хорошо слышали.

– Да ты что?! Я должна быть на сцене Рок-клуба в восемь часов?! Представляешь, нас тут задержали на границе, не пропускают! Я могу не успеть!

Пограничники нервничали уже не меньше моих друзей. Я раздраженно швырнула трубку, пошла к машине, вытащила одну из сумок и, не говоря ни слова, исчезла в крохотном туалете. Через пять минут я вышла в полном концертном облачении в стиле Жан-Поля Готье[62]: остроконечный конусообразный бюстгальтер а-ля Мадонна[63] и полкилограмма грима на лице.

Челюсти у всех мгновенно отвисли.

– Вы должны меня пропустить, – решительно заявила я, подходя к группе пограничников. – Из-за вас я пропущу концерт! Вы можете себе это представить?! Вы всё испортите! Я всем, всей прессе расскажу, что случилось, как меня задержали на границе!

Буквально через минуту Деб, Ди, Джеффри и я сидели в машине, а пограничники прощально махали нам руками. Содержимое машины они так и не удосужились проверить.

– Ууууух! Мамочка! Круууууто! – Ди от восторга просто прыгала на сиденье.

– Слушай, а это ведь правда тренажер, так ведь? – пытаясь устроиться поудобнее, вновь спросил Джеффри.

От границы мы ехали по неширокому двухрядному шоссе, с обеих сторон обрамленному мрачным зимним лесом. Вдруг, откуда ни возьмись, нас стали догонять и преследовать бесконечные русские машины. Они подъезжали к нам вплотную, из окон высовывались фигуры с огромными бутылками водки в руках.

– Купите! Водка! Покупайте! – во весь голос орали они, громко сигналя и жестами предлагая нам остановиться.

– Не обращай на них внимания, Джо! – инструктировала меня Ди. – Никаких остановок, пока не доедем до места!

В зеркале заднего вида я видела, как наши спутники характерным жестом, потирая пальцами, предлагали нам поменять деньги, – им конечно же нужна была валюта. Я еще глубже утопила педаль газа, ускоряя движение в сердце страны, которую в бюро проката Hertz называли СССР. Мои друзья не провели в России еще и часа, а их впечатления уже были далеки от радужных. Мне нужно было продемонстрировать им магию места, и сделать это как можно скорее. Я физически чувствовала их ожидания, сомнения, колебания – все эти ощущения были более чем очевидны.

Остановились они в гостинице «Пулковская», расположенной на одной из самых широких площадей Ленинграда, в центре которой возвышается грандиозный памятник героям Второй мировой войны. В первый же вечер я повела их на вечеринку к одному из своих друзей-дипломатов из шведского консульства. На следующий день они пришли к нам с Юрием посмотреть, как мы устроились, и познакомиться с родителями Юрия. А ужинать мы отправились к Коле Васину, в царство «Битлз».

– Потрясающее у тебя здесь место! – сказал Коле пораженный Джеффри.

– I am the walrus! – ответил сияющий от удовольствия и гордости Васин.

Джеффри, не зная, что сказать на это, положил руку на плечо Ди.

Коля подошел поближе и обнял их обоих. – All you need is love![64] – произнес он с той же сияющей улыбкой. Так они и стояли, застыв в тройном объятии посередине комнаты.

– А не сходить ли нам к Тамаре Фалалеевой?[65] – пришла я на выручку. У Тамары был свой дом в Ленинграде, а ее сын был женат на сестре Ди.

– Как он мне понравился! – с восторгом произнесла Ди, как только мы оставили дом Коли и его неизменную улыбку.

– Коля, слышишь?! – изо всех сил заголосил Джеффри, повернувшись к окнам Коли. Глаза его сверкали. – She loves you, yeah, yeah, yeah!

Еще в какой-то день мы попытались пообедать в большом отеле, но несмотря на роскошный интерьер еды там практически не было. Вместе с официантом мы прочесали все обширное меню, но ничего из длинного списка в наличии не оказалось. В итоге мы довольствовались свеклой, черным хлебом и вареными вкрутую яйцами.

– Очень русская еда, – пытаясь утешить друзей, сказала я.

– Ой, мы ведь в России, – ответил, хитро подмигнув, Джеффри. – А я и не заметил.

Мы втроем – Ди, Джеффри и я – сидим на сдвоенных кроватях. Напротив нас – фарцовщик. Я организовала эту встречу, и теперь, задыхаясь от дыма его сигарет, мы рассматриваем принесенные им лаковые палехские шкатулки и банки с черной икрой.

– Могу тебе это предложить, – говорит Ди, протягивая джинсы Levi’s.

– Ну, не знаю… – лениво, не проявляя никакого интереса, отвечает фарцовщик.

– Я и не думала, что надо везти в Россию хорошие, дорогие вещи, – шепчет мне на ухо Ди. – У меня тут только всякое поношенное старье.

– Ладно, могу вам дать взамен вот это. Или это.

Фарцовщик явно пытался отвлечь наше внимание от сверкающих яркими красками шкатулок и аппетитных банок с икрой.

Ди скептически оглядела предложенные им вещи и протянула в тон:

– Ну, не знаю…

– Знаете, что, девочки, – решительно вставая, заявил вдруг Джеффри. И тут же извлек из сумки пару брюк Brooks Brothers[66], свитер LL Bean[67], рубашку Woolrich[68] и еще кучу стильной элегантной одежды американского яппи.

– Оооо! – глаза фарцовщика загорелись, как освещенные лучами северного солнца луковки собора. Он знал все эти бренды и в обмен на вещи Джеффри без колебаний отдал нам все, что мы хотели.

Мы вернулись в гостиницу и, довольные, швырнули сумки с приобретенным товаром на кровать.

– Деб, взгляни-ка, чего мы тут раздобыли! – пропела Ди. – У нас СТОЛЬКО ВСЕГО!

– Да ну? – едва оторвав глаза от вязания, лениво отозвалась Деб. – Я уже позвонила каким-то фарцовщикам с телефона отеля и скоро встречаюсь с ними в лобби.

– Что?! – от разъяренного вопля Джеффри мы все подпрыгнули. – Что ты наделала? И какого черта ты решила пригласить их сюда? Я не хочу больше иметь никаких дел с вашим черным рынком! Еще одна встреча с фарцовщиком, и я буду вынужден выходить на мороз в одних трусах!

В назначенное Деб время встречи с фарцовщиками мы решили уйти из отеля. Погружаясь в синий Volvo с финскими номерами, мы увидели, как из подъехавшей машины вышли несколько парней. Джинсовые куртки, мокасины, джинсы – так они представляли себе «западный вид», несмотря на десятиградусный мороз.

Двое парней, заметив нас, подошли. Джеффри с недовольным видом опустил водительское окно, и парни сразу заговорили по-русски, предлагая всякого рода смутные сделки. Деб подалась вперед со своего заднего сиденья, широко улыбаясь и не понимая ни слова. И вдруг из отеля выскочили двое мужчин в костюмах и, размахивая руками и что-то крича, ринулись по направлению к нам. Не успела я сказать и слова, как фарцовщики прыгнули на заднее сиденье рядом с Ди и Деб.

– КГБ! КГБ! – испуганно заверещали они. – Давай езжай, скорее, скорее!

Джеффри отъехал от тротуара, глаза его от страха стали размером с блюдца.

– Черт-те что! – испуганно закричал он. – Еще не хватало, чтобы меня из-за ваших дурацких приключений лишили адвокатской лицензии!

– Ехать обратно нельзя! – не менее испуганно, подавшись вперед и тряся меня за плечи, проговорила Ди. Оба они явно перепугались не на шутку.

Одна Деб не теряла самообладания.

– Я – Деб, – с дружелюбной улыбкой она протянула руку сидевшему рядом с нею фарцовщику.

– Все будет в порядке, – лихорадочно соображая, проговорила я. Вообще-то я была в ярости на фарцовщиков, решивших в нашей машине укрыться от гэбэшников. – Возвращаемся в отель и поднимаемся в наши номера. Если они пойдут за нами, я что-нибудь придумаю.

Несколько часов мы вчетвером провели в отеле, в страхе придумывая ответы на вопросы, которые нам, к счастью, так никто и не задал. Такая вот Россия. Тебе либо ничего нельзя, либо все сходит с рук.

Новый год мы с Юрием и моими американскими друзьями встречали на Невском. Шли по оживленному проспекту среди ларьков с дымящейся едой, мороженым в ярких вафельных стаканчиках и шипучими напитками, в окружении громко говорящих, поющих, танцующих и жующих людей. На подходе к дому Бориса мы увидели огромную толпу. Пробрались сквозь разгоряченные тела, вошли в подъезд, но и здесь на каждой ступеньке бесконечной лестницы на седьмой этаж надо было обходить кучкующихся юношей и девушек. Повсюду звучали песни Бориса, горели свечи, многие расписывали и разрисовывали стены. Это было единственное место в России, где я видела граффити.

– Мы любим тебя, Борис! – вслух повторяла молодежь те же слова, что были запечатлены на стенах подъезда. – Борис, ты Бог!

На седьмом этаже мы увидели в дверях Бориса, который жестом пригласил меня, Юрия, Ди, Деб и Джеффри войти в квартиру. Его появление толпа встретила криками восторга. Как Иисус, благословляющий своих последователей, высоко поднятыми руками Борис приветствовал поклонников.

Внутри огромной коммуналки людей было не меньше, чем на лестнице, да и атмосфера была такой же – праздничного веселья и карнавала. На экране цветного телевизора Горбачёв произносил свое новогоднее обращение – то же самое, что почти неизменно звучало вот уже многие годы. Борис подошел к телевизору, выключил Горбачёва и поставил снятую кем-то во время его пребывания в Лос-Анджелесе видеозапись, где он в огромном лимузине-кабриолете вместе с Энни Леннокс[69] едет по бульвару Вентура[70]. Оба поют, и с экрана, вокруг которого мы все сгрудились, на нас полилось голубое небо и яркое солнце – острый контраст с ленинградским холодом, избавиться от которого не удавалось даже в помещении.

На следующий день, 1 января, вместе со всей моей американской командой и группой «Кино» мы поехали на ночном поезде в Москву и прямо с вокзала отправились к Саше Липницкому, нашему хорошему другу, занимавшемуся продажей икон. Ди, Джеффри и Деб поехали на автобусную экскурсию по городу, а я тусовалась с «киношниками». В это время как раз разгорелся скандал: пошли слухи, что новое здание американского посольства, которое строили русские, было напичкано прослушивающей аппаратурой. Гид эти слухи категорически отрицал.

– О’кей, друзья, – сказала я на следующий день Джеффри, Ди и Деб. – Мне нужно остаться с «Кино» в Москве, но мой друг Биг Миша[71] проводит вас на вокзал. Проблем никаких не будет.

Ближе к полуночи, под сияющим на звездном московском небе полумесяцем, Миша посадил моих друзей в поезд, строго-настрого наказав им по-английски не говорить. Поезд был из дешевых, а иностранцы должны были ездить в других, куда более дорогих поездах. Деб ехала в одном вагоне, Ди и Джеффри – в другом.

– Мои друзья очень устали и хотят спать, – пояснил Миша проводнику, – так что, пожалуйста, не беспокойте их.

Однако вскоре в полной темноте Ди и Джеффри услышали стук в дверь своего купе. Они открыли и увидели что-то говорящего им по-русски проводника. В ответ они испуганно и беспомощно заморгали.

– Nyet, – наконец произнес Джеффри.

Проводник прищурился, пытаясь в темноте разглядеть пассажиров в глубине темного купе. Не говоря ни слова, он исчез.

– Что нам делать? – испуганно прошептала Ди.

Вскоре проводник опять постучал и протиснулся в полуоткрытую раздвижную дверь.

– Все, крышка нам, любовь моя, – прошептал Джеффри жене.

Он встал и, подняв в знак капитуляции руки вверх, произнес:

– Ya ne gavorite parooski.

Видно было, как у него под рубашкой колотится зашедшееся от страха и волнения сердце.

Ди стала лихорадочно доставать из сумки и пихать в руки проводнику сигареты, шариковые ручки, колготки, умоляя:

– Пожалуйста, не высаживайте нас в русскую тундру! Пожалуйста!

Проводник, увидев испуганные лица и кучу подарков, расхохотался:

– Да я всего лишь хотел спросить, нужна ли вам квитанция!

Утром, промерзшие и усталые, они перегрузились из поезда в ленинградское метро и поехали в отель к дожидающемуся их там прокатному автомобилю.

– Ну ладно, – сметая снег с запорошенного синего Volvo, сказала Ди. – А каковы шансы, что эта крошка вообще заведется?

По непонятным дорожным указателям на кириллице они кое-как выбрались из города и доехали до границы.

– Боже, надеюсь, они меня выпустят, – произнесла вдруг из глубины своего заднего сиденья Деб. – У меня в паспорте нет никакого штампа, никакой отметки, что я въезжала в страну.

– Что?! – Джеффри в ужасе ударил по тормозам, но они были уже слишком близко к пограничному пункту, чтобы разворачиваться. – Деб, скажи, пожалуйста, как это могло получиться?

– Не знаю, – растерянно ответила она, откидывая нависшие на глаза волосы. – Никто у меня паспорта и не спрашивал.

– Чудно! – произнес Джеффри, наблюдая за приближающимися к машине пограничниками. – У тебя нет никаких отметок в паспорте, а я сижу за рулем машины, которая была взята напрокат на другое имя и к тому же не имела права покидать территорию Финляндии.

– Ну что же, погибать – так всем вместе, – беззаботно пропела Ди.

Каким-то чудом моим друзьям удалось все-таки выбраться из страны. И много лет спустя мы по-прежнему со смехом вспоминаем то непредсказуемое, рискованное дело, в которое ввязались за «железным занавесом».

– Представить не могу, как ты там выдерживаешь больше месяца, – сказал мне как-то Джеффри, когда за ужином в Беверли-Хиллз мы вспоминали свои приключения.

– К холоду я так и не привыкла, – ответила я.

– Ой, а что, было холодно? Этого я даже не заметил, – Джеффри откинулся в кресле, греясь от горящего прямо у него за спиной камина. – Я был слишком занят, обменивая свои штаны на черном рынке и пытаясь контрабандой вывезти из Россию в Финляндию Volvo и Деб!

День, когда три мушкетера вновь воссоединились, в Лос-Анджелесе, как всегда, светило яркое солнце. Я поразила Юрия и Виктора, встретив их в аэропорту в роскошном лимузине с шампанским.

– Первая остановка – магазин Guitar Center! – торжественно провозгласила я, глядя, как они, развалившись в просторном салоне, рассматривают батарею бутылок в баре лимузина. Мне хотелось показать им как можно больше, сделать все, чтобы они почувствовали себя счастливыми. Для меня не было большей радости, чем смотреть, как они с улыбками до ушей высовываются из окон автомобиля и во все горло горланят свои песни.

Как и Борис, Виктор проторчал в магазине целый день, пробуя один за другим сверкающие яркими красками инструменты.

– Это место – как раз для таких, как ты, – с восхищением сказал ему менеджер магазина Даг Видерман.

– Такие, как я, – ответил Виктор из-под гривы своих волос, – как раз для таких мест, как это.

По дороге домой мы остановились в Беверли-Хиллз, и я сделала классный снимок друзей – темные глаза и точеные лица в тени пальм.

Ужинали мы в первый вечер в японском ресторане, где Виктор мог вдоволь насладиться своим любимым «цой-соусом», а на следующий день отправились на Венис-Бич[72] – смотреть на серферов, скейтеров и праздную толпу молодежи, жующей корндоги[73] и курящей травку. Мы не пропустили ни одного хиппистского магазина, катались верхом, вместе с моей бабушкой лакомились лобстерами в знаменитой «Пальме»[74] и расслаблялись в пляжном доме моих родителей в Малибу.

– Смотрите, дельфины! – громко закричала я, стоя на огромной террасе с видом на небесно-голубой океан, простирающийся до горизонта. Не услышав ответа, я повернулась и увидела, что Виктор и Юрий, завернувшись в махровые халаты, тихо дремлют в шезлонгах под ярким солнцем.

Виктор был явно рад оказаться в месте, где его никто не знает, никто не просит у него автографов и не хочет с ним сфотографироваться. Просто болтаться со своим лучшим другом – так, как это было до славы, – просто гулять по пляжу со мной и любоваться закатом над океаном.

На третий день я подготовила для них сногсшибательный сюрприз. Оба знали, что я никогда, ни при каких условиях, не готовлю – главным образом потому, что просто не умею. А тут я усаживаю их за обеденный стол, завязываю глаза салфетками и велю ждать.

Они не без оснований предполагают, что сейчас я сожгу дом.

– Так, быстро решаем, куда бежать, – громко говорит Юрию Виктор.

– Эй, я все слышу! – кричу им из кухни.

– Просто бежим нафиг, – отвечает Юрий, – бежим куда глаза глядят, без остановки.

Наконец я выношу из кухни огромную миску салата с сыром, курицей, помидорами, крутонами, листьями салата и сваренными вкрутую яйцами. Парни переводят взгляд с салата на меня и обратно и не могут поверить своим глазам. Еще я выставила на стол гроздья винограда, домашнее шоколадное печенье и бутылку вина.

– Ты кто такая? – спросил с набитым ртом Юрий. – И куда ты подевала мою жену?

Это был первый и последний раз в жизни, когда я готовила.

На следующий день мы отправились в Диснейленд. Когда мы подошли ко входу, на глаза у меня навернулись слезы. Мы с Виктором годами мечтали об этом дне: укромно приткнувшись вдвоем где-нибудь в уголке на очередной тусовке, бесконечно говорили о разнообразных аттракционах и лакомствах, которые ждут нас здесь.

– Джо, – прошептал он мне на ухо. – Мечта сбывается…

Такое ощущение, что передо мной был ребенок. Крупнейшая рок-звезда Советского Союза, кумир, герой, чуть ли не бог для миллионов своих фанов вот уже какой круг не слезал с карусели, а со счастливого лица не сходила улыбка до ушей. Все это было похоже на сказку!

Мы не пропустили, кажется, ни одного аттракциона. Моя любимая фотография – Юрий и Виктор под надписью «Диснейленд! Самое счастливое место на Земле!» На лице Виктора – та же детская улыбка до ушей.

Когда мы вернулись в город, я повела их к Фредерику Уайсману познакомиться с его известной на весь мир арт-коллекцией. В доме у него были тысячи работ: Генри Мур, Уорхол, Альберто Джакометти, Пикассо, Родченко, Роден, Дэвид Хокни, Виллем де Кунинг и Рой Лихтенштейн.

– Я покупаю то, к чему лежит мое сердце, – сказал он Виктору и Юрию. – Поэтому у меня такая необычная коллекция. Единственное, что объединяет все эти вещи, – это я сам.

Ребята, хихикая, переходили от работы к работе, задерживаясь у скульптур с обнаженной натурой.

Затем мы поехали на юг от Лос-Анджелеса к моему отцу, и всю дорогу, пока мы мчались по пустыне, Юрий с Виктором во все горло орали песни, перекрикивая несшуюся из автомобильных динамиков музыку.

Мой отец был ужасно рад гостям, расспрашивал их о жизни в СССР и безудержно хохотал над их саркастичными ответами.

– Давайте я вас всех сфотографирую, – предложила я.

Отец с гордостью уселся на диван между Юрием и Виктором, положив руки им на колени. После этого он отвез нас в ресторан на своем огромном коричневого цвета «кадиллаке».

– А водить кто-нибудь из вас умеет? – спросил он, когда, поужинав, мы опять усаживались в машину. Они оба разочарованно покачали головами. Отец кивнул, развернул машину, и мы подъехали к пустой автостоянке.

– Ну что? – спросил он, откинувшись на водительском сиденье. – Кто первый?

Ребята по очереди негнущимися ногами жали на газ, выводя неровные круги по стоянке, и отказывались остановиться.

– Свобода! – радостно кричал Виктор, совершая очередной круг. – Свобода!

Когда казалось, что мы испробовали уже все развлечения, позвонил мой друг Марк Розенталь.

– А не хотят ли ребята пострелять? – возбужденно спросил он.

– Пострелять? – услышал наш разговор Юрий. – Было бы классно!

Виктор воодушевленно кивнул.

Не успела я опомниться, как уже стояла в тире с защитными наушниками на голове и револьвером Magnum.357 в руках. Юрий выбрал для себя такой же, а Виктор сжимал в руках автомат – в точности такой, какой он видел в многочисленных фильмах.

– Готовы?! – громко, чтобы было слышно сквозь наушники, закричал Марк. – Раз, два…

Виктор начал стрелять, все тело его сотрясалось с каждой вылетающей из ствола оружия пулей. Мы все смотрели на него, как завороженные.

– Ууууух! – издал он торжествующий вопль, когда наконец разрядил всю обойму и повернул к нам сияющее от счастья лицо.

– Ну что ж, на этом, пожалуй, мы и закончим, – сказал Марк, убирая свое оружие.

Я посмотрела на Виктора и Юрия. Я совершенно не была готова заканчивать. Мне вообще не хотелось, чтобы это когда-нибудь кончилось. Втроем мы могли бы оказаться на необитаемом острове, где нет ничего, кроме песка, соленой воды и автомата Виктора, и это было бы для нас самым счастливым местом на Земле.

Генри Дэвид Торо[75] как-то сказал: «Успех, как правило, приходит к тем, кто слишком занят, чтобы его специально добиваться». После отъезда Виктора и Юрия – их ждали очередные концерты «Кино», а Виктора еще и премьера «Иглы» на Берлинском кинофестивале и выход фильма в прокат по всему Советскому Союзу – я, чтобы бороться с одиночеством, с головой погрузилась в работу над второй художественной выставкой; называлась она «Новое искусство из Ленинграда». Стены галереи Sawtelle украсили свыше ста работ тринадцати современных художников из СССР: Африка, Густав Гурьянов, Андрей Хлобыстин, Майя Хлобыстина, Олег Котельников, Евгений Козлов, Андрей Крисанов, Андрей Медведев, Тимур Новиков, Вадим Овчинников, Инал Савченков, Иван Сотников и Виктор Цой.

Мне очень нравилась работа, которую Африка сделал вместе с художником по фамилии Зверев[76]. Черный акрил на холсте, женское лицо со светлыми волосами и хаотично разбросанные по нему зеленым спреем буквы и слова – картина, пронизанная странной, необычной красотой. Также мне очень нравилась работа Хлобыстина «Твистующий Сталин» – белый пиджак с выплясывающим твист вождем на спине. Но из всей сотни работ на выставке самой моей любимой была картина Олега Котельникова – акрил на холсте, мир ярких красок и страшных лиц. Оторваться от нее было невозможно, и она порождала массу эмоций. Я выменяла ее у Саши Липницкого, отдав ему взамен свою раскрашенную советским и американским флагами гитару. Сегодня она висит у меня дома над камином, безучастно наблюдая за текущей мимо нее жизнью и постоянно подстегивая меня к движению.

Самым примечательным в этой второй выставке было то, что на ее открытие сумел наконец приехать один из художников, Африка. Он был, несомненно, самый яркий и самый безумный из всех.

– Его называют «вездесущий Африка», – шутливо рассказывала я о нем в преддверии выставки прессе.

– А вы-то сами что можете о нем сказать? – спросил у меня журналист из Los Angeles Times.

– Африка повсюду. Он дальше всех раздвигает границы и во многом опережает время.

Как бы подтверждая мои слова, Африка, прибыв на выставку за день до ее открытия, сумел в последнюю минуту смастерить и выставить еще несколько работ.

– Поэзия, – говорил он, развешивая разные штуковины на натянутой посреди одного из залов галереи бельевой веревке.

– А это ты что делаешь? – с сомнением в голосе спросила я, глядя, как он накладывает толстый слой краски на дюжину самых обычных столовых салфеток из темной соломы и одну за другой прибивает их к стене. И вдруг все вместе они образовали крест. Я замерла в оцепенении.

– Ну, что думаешь? – спросил он.

– Африка, а ты что думаешь?! – я с трудом пришла в себя от изумления. – Просто круто! – Я искренне не понимала, как такое количество идей удерживается у него в голове, не вываливаясь из глаз и ушей. И дело было не только в его неистощимой фантазии. Он еще был неутомимый делатель, который был способен создать вещь еще до того, как образ ее сформировался у него в голове.

Он был безусловным гвоздем программы вечера. Режиссер и актриса Пенни Маршалл[77], актриса Сандра Бернхардт[78] были готовы есть у него с рук – если бы только он им позволил. Пресса была одержима и им самим, и теми эксцентричными высказываниями, которыми он усыпал свои интервью.

– Я занимаюсь самой разной художественной деятельностью, – вальяжно рассказывал он корреспонденту Los Angeles Times. – Ну вот, например, однажды я слил воду из двух кувшинов в один большой, что должно было символизировать единство между США и СССР[79].

Целый вечер я провела, слушая всевозможные истории Африки, не забывая при этом продавать работы. Обрамление картин и подготовка выставки обошлись довольно дорого, и я хотела вернуть родителям выданные мне на это дело деньги. Нью-йоркский коллекционер по имени Пол Джадельсон заинтересовался Африкой и Тимуром и купил несколько их работ. Вскоре он стал их менеджером и открыл в Нью-Йорке свою галерею.

Сумел побывать на открытии и режиссер Сергей Соловьев – автор прославившего Африку и Цоя советского фильма «Асса». Я не имела возможности с ним поработать, так как весь период съемок «Ассы» пришелся как раз на то время, когда у меня были проблемы с визой. Но нас объединяла любовь к рок-музыкантам и художникам, и мы целый вечер провели, перебрасываясь любимыми именами.

– Мы должны говорить не только об их успехе. Смотри, что ты сумела сделать. Ты сама – прекрасный творческий человек!

Услышав эти слова, я просияла от счастья. В такие вечера мне хотелось остановить мгновение, навсегда остаться в моменте триумфа и гордости.

Успех сопутствовал нам всем все больше и больше. Приехав в Россию, я увидела, что «Игла» преобразила весь киномир страны. Наконец-то у молодых людей появился фильм «новой волны», с романтическим героем, которого они мгновенно и с готовностью идеализировали, поведение и убеждения которого были для них узнаваемы и близки. Виктор превратился в полумифического героя. А тот факт, что снимали картину в Казахстане и автором ее был молодой казахский режиссер Рашид Нугманов, лишь добавлял Виктору загадочности и притягательности.

«Игла» была триллером с наркоманами, наркодилерами, мафиози и, конечно, рок-музыкальной контркультурой. Песни Виктора шли через весь фильм. Есть там одна сцена, которая крепко запала мне в душу и до сих пор нередко предстает у меня перед глазами: Виктор стоит на берегу Аральского моря, и, насколько видит наш глаз, вместо моря перед ним – сухая, выжженная пустыня. Даже в это сгоревшее на беспощадном солнце безжизненное место он сумел привнести красоту.

Фильм стал одним из самых популярных в Советском Союзе[80]. Как и я, публика не могла перестать думать об «Игле» и о Викторе.

– Мамочка! – говорю я как-то Рашиду; это прозвище мы с Виктором дали ему из-за его мягкого, доброго, материнского характера. – Я хочу сделать клип на свою песню Modern Age Rock n’ Roll в Казахстане. – Меня так вдохновили и фильм, и Виктор, что я хотела встроить их в свой собственный образ. Ну и, конечно, мне хотелось побывать в этом поразительном, мощном крае.

Съемку Рашид организовал вместе со своим братом[81]. В Алма-Ату мы прилетели на трясущемся самолете «Аэрофлота». Город поразил меня красотой окружающих его гор Заилийского Алатау, бесконечными унылыми советскими пятиэтажками и мудрыми лицами казахов. Мы провели там всего день, и мне не удалось попасть в то отдаленное место, которое так запало мне в душу благодаря Виктору и любимой сцене из «Иглы». Но зато мы выбрались в пустыню, где на классическом югославском мотоцикле я гоняла по сверкающему на солнце неподатливому песку.

– Снято! – наконец крикнул оператор, когда я в очередной раз промчалась мимо него с растрепанными волосами, с трудом удерживая мотоцикл. Я купалась в происходящем, стремясь поймать свой собственный успех. Я знала, что я не Виктор и не Африка, но, гоняясь за уходящим солнцем, я была не чьим-то героем, а своим собственным.

– Хакесак?

Коля Михайлов, «Игры» и я стоим на перроне в ожидании поезда в Минск. Витя Сологуб достает из кармана неровной формы мячик из вязаной ткани, бросает его на пол и пинает ногой в нашу сторону[82]. В Минске нас ждут три концерта, организованные для нас Рок-клубом. Витя и Гриша Сологубы, Игорь Чередник[83] и Андрей Нуждин[84] облачены в футболки с обложкой моего нового альбома, а я одета в новый черный жакет, инкрустированный яркими камнями. Жакет, как мне кажется, весит чуть ли не пять кило, и, пока ребята резвятся, перекидывая друг другу хакесак, я стою неподвижно, практически не в состоянии пошевелиться.

Играли мы на открытом стадионе, заполненном до самых краев тысячами людей. К сцене нас подвезли на миниавтобусе, но когда мы на нее вышли, то оказалось, что аппаратура никуда не годится, и впервые нам пришлось весь концерт играть под фонограмму[85].

– А сейчас представляем вам нашего друга из Лос-Анджелеса Джоанну Стингрей, которая выпустила альбом Red Wave и помогла многим ленинградским музыкантам, – объявил после окончания сета «Игр» Витя.

На сцену я вышла под восторженные крики разгоряченной толпы. С собой у меня был пленочный 35-миллиметровый фотоаппарат, и, пока «Игры» играли, а я дожидалась своей очереди, я вовсю снимала зрителей. Они были в восторге, поднимали высоко вверх руки, корчили рожи перед объективом, заводили себя, несмотря на присутствие людей в военной форме, которые ходили между рядами и пытались усадить особо активных на место.

– Витя, – прошептала я, – подойдя во время инструментального проигрыша к Сологубу. – Как классно выступать под фонограмму!

Я ощущала невероятную свободу, могла двигаться, как хотела, танцевать, не думая о том, что мне нужно правильно и выразительно петь. Впервые я оказалась полностью погружена в свою музыку. Это был момент откровения, когда я вдруг ощутила, что мои песни по-настоящему хороши.

Но я была все еще в процессе поиска себя как сценического исполнителя. За спиной у меня были самые профессиональные и классные музыканты, а вокал мой (если только не мешали, конечно, технические проблемы) становился все сильнее и увереннее. Но неуверенность по-прежнему сохранялась, и мне еще нужно было учиться тому бесстрашию, которым обладали на сцене мои друзья.

Кстати, о друзьях. Американский альбом БГ вышел в свет[86], и почти все его время уходило на бесконечное общение с прессой. Представьте себе: я, наконец, в Советском Союзе, а он на другом конце света! Я слушала его песни каждый день, стараясь убедить себя в том, что он по-прежнему здесь, в этой заснеженной стране, где я прыгаю на кровати и плачу о своем лучшем друге, который еще не так давно почти все время был рядом со мной. Одна песня – заглавная Radio Silence – просто не выходила у меня из головы. С ее помощью я переносилась в самые отдаленные уголки памяти, туда, где не было времени и расстояния, и где мы вдвоем, как прежде, по темным улочкам вместе идем домой. Она также напоминала мне о моей панк-молодости, когда в бесконечных брожениях по клубам мы толкались друг о друга, танцуя под свежие хиты «новой волны». Песня Бориса звучала отвязно и безрассудно, но в то же время в ней были столь характерные для него глубина и вдумчивость. Сидя в наушниках, я подпевала его голосу, и чем дальше, тем больше меня охватывала ностальгия. Похоже, что в Америке Борис нашел свою Страну Чудес, просто от моей ее отделяли полмира. Но он оставался и здесь – своей музыкой, такой же живой и такой же харизматичный, как прежде. Теперь же свою музыку делала и я.

Одним из моих новых знакомых стал Боб Эзрин[87], знаменитый канадский продюсер с умными глазами.

– Джоанна, Pink Floyd выступают в Москве. Тебе не нужны билеты?

– Ну да, – ответила я почти равнодушно. Большим поклонником Pink Floyd я не была, музыки их почти не знала, но знала, что мои друзья-рокеры группу обожают и нередко вплетают элементы ее музыки в свою собственную. Мне дали пресс-проходку в «Олимпийский», с которой я могла ходить по всему огромному залу, проникать за кулисы и фотографировать, где и сколько хотела. К сожалению, большая часть моих друзей были в это время за границей, как это случалось все чаще и чаще, но я сумела провести на концерт Алекса Кана. Прекрасно помню, как я стояла прямо перед сценой и в свете сверкающих прожекторов фотографировала Дэвида Гилмора. Звук был просто невероятный, грандиозное шоу противоречило всем законам рациональности, в том числе и гравитации. За спиной музыкантов был установлен огромный овальный экран, на который на протяжении всего концерта проецировалась головокружительная видеографика. Над головами зрителей летала огромная свинья из папье-маше, и тысячи людей просто плакали от восторга. Я и не представляла, что у Pink Floyd в России столько поклонников.

Большая часть песен была мне не знакома, но, когда Дэвид Гилмор завел прямо у меня над головой очередное гитарное соло, я поняла, что попалась, как мелкая рыбешка, заглотившая крючок рыбака. Любимой моей стала Another Brick in the Wall – в ней сочетались и величие, и бунт, и, носясь по залу с фотоаппаратом в руках, я чувствовала, что и сама хочу делать такую музыку.

– Энергия, музыка – ВАУ! – прокричал мне в ухо Алекс, когда мы продирались сквозь толпу после концерта. – Что скажешь?

– Я тоже так буду играть, – прокричала я ему в ответ, уклоняясь от кучки фанов в кожаных куртках и с подведенными глазами.

– Так?! – Не веря своим ушам, остановился пораженный Алекс. – Ты хочешь сказать, что будешь играть, как они? Не слишком ли много ты на себя берешь? Этому надо долго учиться.

– Ты что, не слышал? – говорю я, беря его под руку и протискиваясь к выходу. – I don’t need no education![88]

В Лос-Анджелесе я начала работать с Фредом Уайсманом. Мы добились встречи с мэром города Томом Брэдли и начали продвигать идею сделать Ленинград и Лос-Анджелес городами-побратимами, а также всячески уговаривали его расширить арт-обмен с Советским Союзом. Я не уставала удивляться, насколько весело и интересно мне было работать с человеком намного меня старше, в памяти которого были события, случившиеся за десятилетия до моего рождения. Несмотря на солидный возраст и мудрость Фред был одним из самых беспечных и беззаботных людей, которых я только встречала в жизни. Он весь состоял, казалось, из молодого сердца и детских шуточек – сочетание, которое порождало живость и спонтанность. Никогда невозможно было предвидеть, что он выдаст в следующий момент.

– Поехали в Россию, – вдруг заявляет он мне в один прекрасный день, когда мы сидели напротив друг друга за столом, перебирая фотографии разных работ художников.

– Конечно, поехали! – я хоть и удивлена, но сразу соглашаюсь. – Все художники вас знают и с удовольствием покажут вам и свое искусство, и город.

– Ну и отлично, – говорит он. – Я заказываю свой частный самолет.

– Что вы сказали? – не верю своим ушам. – Частный самолет?!

Устроившись со всем комфортом на мягком кожаном диване в салоне самолета и грызя «сникерс», я не хотела и думать, что после всего этого мне еще придется летать «Аэрофлотом». Взлета я даже не заметила. Рядом с Фредом сидели его будущая жена – реставратор живописи Билли Майлем – и ее племянник Шон. А напротив меня расположился куратор Фонда Фредерика Уайсмана Генри Хопкинс. Когда самолет выровнялся, Фред подошел к нам с корзиной конфет. Он включил фильм, мы поудобнее устроились перед экраном и стали смотреть. И вдруг в нас с Шоном непонятно откуда полетели бусинки M&M’s. Мы удивленно обернулись и увидели за спиной у себя раскрасневшегося от хохота Фреда, швырявшего в наши изумленные лица конфеты. С ним всегда нужно было быть настороже.

По дороге в Ленинград мы остановились в Миннеаполисе – Фред хотел показать мне открытый им при Университете штата Миннесота Музей искусств Фонда Фредерика Уайсмана. И Фред, и Билли были родом из Миннеаполиса. Познакомившись с музеем, мы пообедали, после чего сотрудники музея предложили нам частный тур по дому и студии Принса «Пейсли Парк»[89]. Повезли нас в огромном передвижном доме-фургоне, хрустальная люстра которого тревожно позвякивала на каждом повороте и ухабе дороги. «Склад», как его называли наши провожатые, представлял собой внушительных размеров комплекс звукозаписывающих студий и концертных залов, составленных вместе в единый дворец-паззл. Помню бесчисленное количество мотоциклов, картин, скульптур, музыкальных инструментов. По всем стенам были развешены костюмы Принса, а попадавшиеся нам время от времени манекены были явно сделаны в соответствии с телосложением звезды.

– Какой он крохотный! – прошептала я на ухо Фреду. Мне трудно было представить, насколько миниатюрным на самом деле был этот всемирно известный музыкант. В своих клипах, в кино или на фотографиях он выглядел внушительно и могущественно.

– Маленький, да удаленький! – хихикнул Фред. – Человечище!

Мы опять погрузились в самолет и довольно быстро вырубились. Проснулась я, почувствовав, что мы садимся. Выглянула из окна, но кроме огней взлетно-посадочной полосы вокруг была сплошная тьма.

– Мы в Рейкьявике, на дозаправке, – прояснил ситуацию выглянувший из дверей пилотской кабины летчик. – Ноги размять никто не хочет?

Все вышли из самолета и прошли в здание аэропорта. В нем ни единой души, все закрыто, стоит мертвая тишина. И вдруг с истошным воплем из конца в конец длинного безлюдного коридора помчался Фред. И мгновенно – с топотом, криками и гиканьем – и мы за ним, как голодные гиены в Сахаре.

1 августа 1989 года самолет приземлился в Копенгагене, и мы заселились в отеле. Наутро отправились в знаменитый Парк Тиволи[90], где вслед за Фредом катались на всех горках и играли во все игры.

Помнится, стоим мы у ворот одной из горок, ждем, пока в очередной раз начнут запускать людей. Ворота открываются, и дети, отталкивая друг друга, стремглав мчатся мимо меня поскорее занять место в ближайшей к голове поезда кабинке.

– О господи, какие они смешные! – говорю я Фреду. – Фред? – оборачиваюсь, а его рядом со мной уже нет.

– Джоанна! – слышу вдруг голос откуда-то из детской гущи. Смотрю вниз и вижу, что Фред, расталкивая детей, пробирается к самой первой кабинке. Такой же, как эти дети, юношеская душа, полная радости и живейшего участия в любом деле, за которое он берется. Я поспешила к нему, рассыпаясь в извинениях перед окружившими меня малышами со взъерошенными волосами. Жажда жизни Фреда была заразительной, меня, во всяком случае, она захватила с головой.

На следующий день нам организовали частную экскурсию по музею «Луизиана»[91] в 35 километрах к северу от Копенгагена. В прекрасном здании современной датской архитектуры и окружающем его парке искусство идеально сочетается с природой. И по сей день это один из самых моих любимых музеев. Помню, как в саду скульптур музея я вдруг осознала, что, носясь все эти годы из одного конца света в другой, я пропустила все, что находится между ними!

Наконец-то посадка в Москве, и, пока самолет наш выруливал к зданию аэропорта, я поделилась со своими гостями планом нашего пребывания в России. Мы отправимся в мастерские художников, посетим музеи и будем встречаться со всеми моими друзьями, ну, кроме тех, кто в это время на гастролях.

– Прекрасно! – проговорил Фред, вставая и разминая застывшие от долгого сидения ноги. – А ужинаем мы сегодня в резиденции американского посла. Где мы все и остановимся!

– Господи! Ну, а это как вам удалось провернуть?

– Посмотри на меня, – ответил он со своей чарующей улыбкой. – Если я могу протиснуться сквозь толпу детей в парке аттракционов, то с парой дипломатов я уж как-нибудь справлюсь!

– Если ты покупаешь то, что велит тебе сердце, – говорит мне Фред, – то это – достойное искусство, что бы тебе ни говорили самые крутые коллекционеры.

Мы стоим в мастерской московского художника и рассматриваем пришпиленную к холсту пару джинсов.

– Мне ужасно нравится, – говорю я.

– Я беру! – Фред явно в восторге от принятого решения.

Из Москвы мы поехали в Ленинград, где они поселились в роскошном отеле на берегу Финского залива – в номере сплошная позолота и бархат.

– Джоанна, – Билли встревоженно отводит меня в сторонку. – Вода в ванной коричневого цвета. Ванну принимать я не решилась.

– Добро пожаловать в мой мир! – ответила я, с трудом сдерживая смех.

Африка – как всегда веселый и улыбающийся – водил нас из мастерской в мастерскую и, конечно же, привел к Тимуру, в огромное пространство «Новых художников». Фред еще в Америке купил у меня работы Андрея Крисанова, Тимура Новикова, Олега Котельникова, Инала Савченкова и Густава Гурьянова и был теперь ужасно рад познакомиться с этими художниками лично. Больше всего из приобретенного ему нравились две работы Густава; обе – холст и акрил, на одной трактористка, на другой летчик; обе картины сверкают яркими розовыми, фиолетовыми, красными, зелеными красками.

На следующий день Эрмитаж был закрыт для посетителей. Мы же пришли познакомиться с директором музея Борисом Пиотровским[92].

– Походите по музею, – дружелюбно сказал он, откидываясь в кресле и держа в руках стакан с чаем. – Можно пойти в любое место.

Осторожно, чуть ли не чувствуя свою вину, мы стали бродить по залам гигантского музея. Шли в почтительной тишине, не говоря ни слова, подавленные величественной коллекцией и огромными, роскошными залами.

– О боже! – тишину вдруг нарушил испуганный крик Билли.

– Что? Что такое?

Мы ринулись на голос и обнаружили ее в одном из залов. Она стояла у открытого окна, в ужасе прикрыв рот рукой.

– Окно открыто: солнце, свет, воздух – все попадает прямо на картины! Это просто ужасно!

И действительно, странно было видеть, что шедевры мировой живописи выставлены в этом уникальном дворце без какой-то бы то ни было защиты – от света, уличного воздуха, даже самих посетителей. Никаких признаков привычного антуража американских музеев: ограждений, лазерных сканеров, даже заградительных канатов здесь не было и в помине. Мне, впрочем, это нравилось: отсутствие барьеров давало ощущение подлинного соприкосновения с искусством, в отличие от призрачного, касательного контакта, к которому мы привыкли в Америке.

Повели нас и в запасник – темный и холодный подвал. Видя огромное количество спрятанного от зрительского глаза искусства, мы поняли, что именно здесь хранятся чуть ли не главные жемчужины эрмитажного собрания.

– Мы вообще-то опытные коллекционеры, – осторожно начал Генри.

– Да, и много-много часов провели в лучших музеях по всему миру, – подхватил Фред.

– Но ничего подобного я никогда не видел, – завершил свою фразу Генри, наклонившись и подправляя стоящие прямо на полу и кое-как прислоненные к стене холсты.

Прогулка по запасникам Эрмитажа среди спрятанных от людских глаз шедевров мирового искусства произвела на меня неизгладимое впечатление.

– В этом подвале застряло то, что осталось от воображения, – пробормотал расстроенный Фред. – Слышите, как поют ангелы?

После России вместе с Фредом, Билли и Шоном я отправилась на юг Франции, где учились внучки Фреда. Мы побывали на Мон-Сен-Мишель[93], волшебном острове со средневековым монастырем, вид и само появление которого противоречило всем законам разума и природы. Бродя по увешанным сушащимся бельем и усеянным лавочками с едой узеньким крутым улочкам, я чувствовала себя как в кино.

На следующий день из лондонского аэропорта Лутон я вылетела в Россию, а остальные продолжили свой путь на Запад. Словами не выразить ту благодарность, которую я испытываю к Фреду и Билли за то, что они взяли меня с собой в такое захватывающее путешествие. Самолет заходит на посадку. Глядя в окно иллюминатора на страну бодрящего холода и луковичных церковных куполов, я не могла сдержать улыбки. За последние несколько недель я видела столько истории. Теперь в этом северном городе настал мой черед творить историю.

При виде собственной пластинки на прилавке магазина меня охватило ощущение нереальности происходящего. Фирма «Мелодия» выпустила мой первый мини-альбом – небольшую пластинку в черно-белом конверте с моей фотографией в куртке с бахромой, шляпе, темных очках и вытесненным синими буквами кириллицей моим именем. Альбом вмещал всего четыре песни: Feeling, Turn Away, Lonely Boy и Highstrung – две написанные с Курёхиным, одна – с Борисом и одна моя собственная. На обороте – моя фотография с «Играми». Короткую аннотацию написал Василий Шумов из группы «Центр». К тому времени он и моя сестра Джуди стали парой и собирались переехать жить в Лос-Анджелес. Я была ужасно благодарна всем, кто мне помогал, хотя никто ни разу не удосужился даже спросить меня, получила ли я от «Мелодии» за пластинку хоть копейку. Не получила я ничего. Но это меня меньше всего волновало: важным было лишь то, что мои песни вышли в свет на виниле, в России.

Настроение мне омрачало лишь то, что Юрия со мной рядом – чтобы поделиться с ним радостью – не было. Группа «Кино» не вылезала из гастролей, а я все больше и больше времени проводила в Москве, работая над своими проектами. Москва была главным деловым центром России, и я решила обзавестись там жильем, чтобы активнее продвигать свою музыку. С Юрием мы почти не виделись, и брак наш был уже скорее легендой, чем реальностью. Вся наша тесная дружеская компания, еще не так давно сплоченная в тесных ленинградских квартирах и мастерских, теперь разлетелась по городам и странам.

В то же время, хотя наши с друзьями интересы все больше и больше расходились, интерес России ко мне постоянно рос. Вася, ставший мужем Джуди, познакомил меня с обаятельным и жизнерадостным менеджером по имени Тимур Гасанов. Тимур был родом из Азербайджана и производил впечатление человека, способного легко ориентироваться в системе и сворачивать в ней горы. Он нашел для меня большую комнату в Москве, на втором этаже, прямо над пирожковой, аппетитный запах из которой постоянно наполнял мое жилище. Со временем я, правда, поняла, что еде неизменно сопутствуют тараканы. Я заплатила Тимуру за аренду, и хотя у меня не было никаких сомнений в том, что большую часть денег он положил себе в карман, главное все же заключалось в том, что у меня есть крыша над головой да и компания в доме.

В углу моей большой комнаты Тимур соорудил перегородку, и стены образовавшегося уютного пространства я оклеила плакатами и фотографиями своих друзей-рокеров. Так и стала жить в окружении обложек Red Wave, афиш устроенных мною в Лос-Анджелесе выставок, лиц «Аквариума», Бориса, «Телевизора», Майка Науменко, «Кино», «Алисы» и даже своих собственных.

– Ну, Джоанна, у тебя тут прямо полный сбор, – не удержалась Джуди, впервые побывав в моем новом доме перед отъездом в Лос-Анджелес.

Мне же там нравилось. Это была моя рок-комната, мое прибежище, где я по-прежнему могла представлять себя в окружении друзей.

На самом деле наличие жилья и в Москве, и в Ленинграде давало мне куда больше возможностей общения со старыми друзьями – ныне рок-звездами. Виктор теперь жил в Москве с Наташей, и Юрий, когда ему нужно было быть рядом с Виктором, мог останавливаться у меня. Ну и к тому же была еще дача Саши Липницкого, где я всегда могла укрыться от одиночества в огромном холодном городе.

В один прекрасный день вдруг раздается звонок из Лос-Анджелеса – от Джуди и Васи.

– Васины музыканты сидят в Москве без дела, – объясняет мне Джуди. – Вася спрашивает, не хочешь ли ты с ними поработать и, быть может, отправиться в тур по России.

– Тимур все организует, – услышала я на другом конце провода глубокий низкий голос Васи.

– Почему бы и нет? – ответила я. На первой взгляд идея показалась совершенно невероятной, абсолютно неосуществимой. Но ведь именно об этом я и мечтала – не может же быть, чтобы все было так просто!

Так неожиданно Тимур Гасанов стал моим менеджером. Он составил график репетиций с музыкантами «Центра» и стал работать над расписанием тура. На первой репетиции меня встретили три дружелюбных парня.

– Джоанна, – с улыбкой приветствовали они меня, – мы ужасно рады работать с тобой.

Я не могла поверить в происходящее и в ответ только глубоко вздохнула. С каких это пор Страна Чудес превратилась вдруг в место, где и я могу командовать?!

– Эй! – услышала я вдруг из-за ударной установки голос барабанщика. В зубах у него была сигарета, а в глазах играл лукавый дьявольский огонек. – Играть мы будем или как?

Ребята оказались моложе, чем я думала, но на репетициях я совершенно этого не чувствовала, кое в чем они меня даже опережали. Моя музыка сильно отличалась от того, что они делали в своей группе, а я была еще слишком неопытна, чтобы направлять их в каждой песне. Музыка стала обретать откровенное поп-звучание, но все как-то складывалось, и каждая минута работы с ними доставляла мне искреннее удовольствие.

Тимур составил нам тур из восьми концертов по городам СССР. К этому времени мы уже крепко сдружились. Накануне отъезда мы собрались все вместе в кегельбане гостиницы «Космос». Во всем кегельбане мы были одни, катали шары и прыгали по пластиковым креслам. Ребята выпивали, курили, а я дурачилась и хохотала вместе с ними. Я все еще не говорила по-русски, а они почти не говорили по-английски. Саша, барабанщик, за все это время не сказал мне ни слова, что, парадоксальным образом, и стало причиной моей пробудившейся симпатии к этому загадочному замкнутому человеку. В итоге я прониклась решимостью добиться любви к себе не только русских фанов, но и Саши[94].

В тур с нами отправились не только Тимур Гасанов, но и два охранника – Костя и Миша. С собой мы везли плакаты и специально отпечатанные для тура пропуски для группы и гостей. Все выглядело очень официально, и в первый город тура – Запорожье на юго-востоке Украины – мы прибыли с большим воодушевлением. Играли на стадионе, и на первый дневной концерт собралось, наверное, тысяча человек. На вечерний, быть может, чуть побольше. Я вышла в короткой кожаной куртке и джинсовых шортах, выкрашенных в цвета американского флага. В левом ухе у меня болталась огромная серьга, а в правом были крохотные сережки-гвоздики. Сыграв на разукрашенной американским и советским флагами гитаре Kramer три аккорда к моей песне Give Me Some More of Your Love, я почувствовала, что лечу. Несколько человек из публики встали и начали танцевать. Один из них размахивал огромным советским флагом – как будто над стадионом взвилась гигантская птица с красно-желтыми крыльями. Ближе к концу концерта я прыгнула на плечи одному из охранников, он пронес меня перед толпой, и я пожимала протянутые мне руки.

– Джоанна! – требовательно кричал Тимур над головами окруживших меня фанов, которые протягивали для автографа билеты, денежные купюры и просто открытые ладони. – Все, заканчивай! Нам надо ехать! Автобус ждет!

Из Запорожья мы отправились дальше по Украине – в самый длинный в Европе город Кривой Рог[95] и в индустриальный Донецк. Кроме саундчека и самого концерта делать в этих городах было особенно нечего, и мы целыми днями торчали в гостинице, глядя в потолок и дожидаясь выступления. После концерта шли ужинать, и во время одного из таких ужинов я попыталась пить с ребятами наравне. Выпивали в группе все, пить умели тоже все, и мне не хотелось на общем фоне выглядеть белой вороной. Мне вполне хватало того, что я выделялась как начинающий артист, и меньше всего мне импонировал образ сухой, скучной трезвенницы в компании танцующих и веселящихся «медвежат». Проблема, однако, заключалась в том, что буквально с одной рюмки водки я была уже абсолютно пьяной. Настолько, что схватила бутылку и пила дальше уже так, будто это была вода.

– Смотрите на Стингрей! – взобравшись с бутылкой в руках на стол ресторана, услышала я будто откуда-то издалека голоса своих ребят. Почему-то мне казалось, что веду я себя единственно правильным и естественным образом. – Совсем разошлась! – Ребятам я ужасно нравилась, сама же от того вечера мало что помню. Помню только, каким смешным был Саша. У него было едкое, язвительное чувство юмора, но вместе с тем очень милое, щенячьи-детское лицо с харизматической улыбкой. «Врач, – сказал он как-то, когда мы в очередной раз сидели за столом и пили, – рекомендовал мне очки». – И вставил себе в глаза вверх дном рюмки.

От столиц занесло нас далеко, и, так как никто в компании толком по-английски не говорил, мне пришлось начать говорить по-русски. Сработал на самом деле самый примитивный первобытный инстинкт – если не научишься общаться с другими, то не выживешь. Постепенно стало складываться более или менее нормальное общение, мы научились вести настоящий разговор, и поначалу разрозненный коллектив стал превращаться в тесно сплоченную группу. Но, как только это произошло, Тимур объявил нам, что дальнейшая часть тура отменяется.

– Билеты продаются очень плохо, – со стоической грустью объяснил он. – Едем домой.

Никто в этих городах тогда еще об мне не слышал – ни у единого человека не было моей пластинки, никто не знал моих песен. Реклама подавала меня как американскую певицу, чего было явно недостаточно, чтобы собирать большие залы. Состояние удрученности и подавленности только усугублялось от того, что друзья мои в это время выступали перед тысячами зрителей, подпевавших их песням и раскачивавшихся в такт с зажженными зажигалками в руках. А я, так и не завершив свой тур, побитая, возвращалась в Москву и Ленинград.

Я бы никогда не смогла по-настоящему оценить свой последующий успех, когда люди в один голос с тобой поют твои песни и выкрикивают твое имя, если бы не это памятное унижение от того первого тура.

– В следующий раз мы их покорим, – по пути в аэропорт, подбадривала я своих ребят. – Все билеты будут проданы, будет полный аншлаг.

– За полный аншлаг, – подняв высоко вверх наполненный стакан, произнес Саша.

Навстречу его стакану я протянула свою бутылку с водой.

– За полный аншлаг!

– У тебя были во время гастролей другие женщины?

Мы с Юрием расслабленно лежим в постели, но в теплую уютную комнату начинает пробираться холодок. До меня уже доходили слухи о Юрии и других женщинах, но поднимать этот вопрос мне совершенно не хотелось. Я и думать не могла, что он признается.

– Да, – ответил он. – Они просто на меня бросаются, и отбиться от них невозможно. Да ты не переживай, это совершенно неважно, они как твои сестры.

– У меня уже есть две сестры, – ответила я, приподнявшись с постели. – И больше мне не нужно!

С одной стороны, я была благодарна ему за честность, но с другой – где-то в глубине души мне хотелось, чтобы он соврал – как в той песне Шерил Кроу: Lie to me, I promise I’ll believe[96].

– О боже… – меня просто скрутило от подступившей к горлу тошноты. – Лучше бы я не спрашивала…

Юрий крепко прижал меня к себе, осыпая поцелуями лицо, уши, шею.

– Я люблю тебя, Джоанна…

Вскрывшаяся только что правда пробудила во мне новое, странное ощущение. Я чувствовала, что он любит меня, но почему, как он может относиться ко мне, как к вещи?! Попользовался и отставил в сторону?! В голове у меня это не укладывалось. Я встала, прошла в узенькую, как пенал, кухоньку и застыла у окна.

Мне вдруг вспомнился разговор на эту тему с Виктором.

– Ты поразительный человек, – сказала я ему тогда. – Все вокруг изменяют своим женам, а ты – никогда.

– Меня нечего за это хвалить, мне это нетрудно. Я просто такой человек, однолюб.

– Это что означает? – решила все же уточнить я.

– Понимаешь, есть три типа мужчин. Одни, как я, вообще не склонны изменять. Для нас сохранять верность – состояние естественное и не требующее никаких усилий. Есть другой тип – люди, любящие изменять и постоянно изменяющие. – Он остановился, подался вперед, выражение его вечно игривых глаз стало вдруг серьезным. – А вот похвалы и уважения по-настоящему достоин лишь мужчина третьего типа: тот, кого тянет на измену, но кто в состоянии себя контролировать. Он не позволяет себе переступить порог дозволенного. Вот это сильный человек, по-настоящему хороший человек.

Прижавшись к холодной кафельной плитке и оперевшись на хлипкую раковину, я расплакалась. Что же, мой муж – человек несильный?

Чтобы отвлечься от горестных мыслей о своем браке, я с головой погрузилась в производство видеоклипов. Видео мне всегда нравилось, и всякий раз, приезжая домой, я часами просиживала перед телеэкраном, черпая из MTV идеи для собственных клипов. Для нового клипа Modern Age Rock n’ Roll я решила совместить привезенные из Алма-Аты кадры со съемками своего выступления в зале «Россия».

Многочасовые просмотры MTV научили меня, что для интересного видео нужно два-три элемента. Я поняла, что для Modern Age Rock n’ Roll мне нужна еще одна сцена, и нашла для съемок студию и оператора. Сблизившись с Сашей, я решила, что и он должен стать частью клипа. Пригласила я и своего друга Большого Мишу. Снимались мы на фоне белого экрана, с тем чтобы с помощью уже имевшейся в монтажной примитивной компьютерной графики наложить поверх этих кадров и другие съемки. Есть в клипе и еще один парень, но, убей бог, я не помню, кто это. В студию я притащила всякие интересные штуки. Большой Миша был одет в темное пальто, серые носки, но без брюк и без ботинок. На нос ему я водрузила огромные очки бирюзового цвета. Также в это утро я велела ему не бриться, и с несвежей щетиной он выглядел так, будто только что проснулся.

– Чего ржешь? – смущенно спросил он, стоя без штанов на фоне белого экрана.

Выглядел он совершенно по-дурацки, но при этом стильно и притягательно. Чтобы быть рок-звездой, Мише не нужно было и стараться.

Мы принесли в студию и выпивку, и к моменту начала съемок Саша уже был более чем слегка пьян. В леггинсах темно-синего цвета, ярко-голубом жилете на голое тело и узких очках с фальшивыми бриллиантами он прыгал, танцевал, в общем, готов был делать что угодно.

Мне нравилось, как я выглядела на этом видео – вся в черном, пояс с заклепками, темные тонкие ретро-очки и черно-белый, полосками, как у зебры, грим на лице. Так зародился мой «Стингрей-стиль» – черная одежда, безумной формы и раскраски темные очки или шляпа и ярко накрашенные губы. В таком дерзком виде я чувствовала себя сильной, раскованной и уверенной. Еще Оскар Уайльд говорил, что в маске человек легче раскрывает свое собственное лицо.

Пока я пела, трое парней вытворяли все, что им приходило в голову. Заранее ничего не было ни поставлено, ни даже придумано. Были водка, музыка и желание перещеголять друг друга. Большой Миша стоял у меня за спиной, уставившись в камеру, закуривал сигарету и отхлебывал большими глотками виски из бутылки. Саша улегся на полу на животе, размахивая цветком в руках и болтая ногами, как напившаяся в стельку девчонка в парке. Я была абсолютно трезва, но рядом с этими отвязно безумствующими парнями тоже почувствовала себя захмелевшей. От смеха и возбуждения кружилась голова – всю остававшуюся жизнь я была готова провести таким вот образом, снимая свои видеоклипы. Мне и в голову не приходило, что создававшийся в те часы в этом видео образ дерзкой, живой, сильной женщины навсегда изменит и мой жизненный путь, и меня саму. До волны феминизма, до освобождения и эмансипации женщин была я – в черных штанах и дурацкой шляпе.

«Не нужна мне мужская любовь, – думала я, отсматривая снятый материал и глядя, как в кадре уворачиваюсь от пытающейся схватить и удержать меня огромной руки. – К черту современную любовь – мне нужен современный рок-н-ролл!»

В январе фильм «Игла» приняли к показу на кинофестивале «Сандэнс» в Парк-Сити[97]. Фестиваль оплачивал только приезд Рашида, но мне удалось получить грант Фонда Сороса на приезд Виктора и Юрия.

И вот мы все – Рашид, Виктор, Наташа, Юрий и я – нежимся у камина в роскошной вилле, предоставленной нам фестивалем в уютном горном городке. Я была поражена тем, насколько иначе вела себя Наташа вдали от, в общем-то, малосимпатичной ей ленинградской рок-тусовки – расслабленно, раскованно, ее острый смех разносился по всему дому. Во всем этом было какое-то волшебство, измены Юрия остались где-то далеко в России, и на короткое мгновение я опять чувствовала себя счастливой в его объятьях.

Билеты на «Иглу» были распроданы за считанные часы. Не верилось, что вместе со мной фильм будут смотреть самые видные представители голливудского киномира. После просмотра зал стоя приветствовал Рашида и Виктора.

В отличие от обычного показа после окончания фильма свет в зале не зажгли. Все опять сели на свои места – в полной темноте было совершенно не видно, куда идти. Среди всеобщего шевеления я услышала, как люди шепотом пытаются выяснить друг у друга, что происходит. Вдруг я разобрала на сцене фигуры незаметно пробравшихся туда и настраивающих свои гитары Виктора и Юрия. Вспыхнул свет, и они заиграли «Перемен!» – таким мощным и полным звуком, что, казалось, на сцене вместе с ними вся группа. Виктор отбивал ритм на только что приобретенной белой полуакустике, а Юрий выводил мелодию на своей электрической гитаре. Направленные на них красные прожекторы высвечивали только светлые силуэты лиц и белое пятно гитары Виктора на фоне черной одежды. Выглядели они как падшие ангелы – божественно и в то же время инфернально.

Закончилась песня так же резко и неожиданно, как и началась, и зал разразился бурей аплодисментов и восторженными криками.

– Спасибо, – смущенно сказал по-английски Виктор и, повернувшись к Юрию, добавил тихим голосом уже по-русски:

– «Пачка сигарет».

Пока они играли, я рассматривала зал. Конечно же люди не могли осознать, насколько важны эти песни и эти слова для русской души, но очевидно было, что музыка пробирает их до самой глубины души. Гитара пела, плакала, взмывала ввысь, обволакивала, и было видно, насколько все поглощены этим звуком.

На новом взрыве аплодисментов я обменялась взглядами с Наташей и Рашидом. Только мы трое во всем зале понимали подлинное значение музыки Виктора для России. Невидимые в толпе, мы обладали этим тайным знанием о стоящих на сцене музыкантах. Если бы только люди в зале знали, кто играет перед ними…

В заключение они сыграли «В наших глазах».

– Спасибо вам огромное, – произнес Виктор, пряча глаза за своими огромными ресницами. – На этом все.

Люди в зале продолжали аплодировать, топать ногами, кричать, требуя продолжения. Сконфуженно улыбаясь, Виктор вновь перекинул ремень гитары через плечо, и ребята заиграли «Группу крови». В какой-то момент, на кульминации гитарного соло, я могу поклясться, что весь зал затаил дыхание.

– Я так горжусь вами! – не в силах сдерживаться, во весь голос закричала я, бросившись к ним на шею после концерта. – Для вас это совершенно новый опыт – публика, не знающая ваши песни, и простейшая аппаратура – пара усилителей и микрофон. Но раскачали вы всех так, как на стадионе у себя дома!

– Простите, – мой безудержный поток комплиментов прервали подошедшие к нам несколько продюсеров – американцев и японцев. – Можно поговорить с вами об инвестициях в работу «Кино» на Западе?

– Давайте поговорим, – ответил Виктор. А Юрий вскинул на меня удивленный взгляд.

– Вам нужно сыграть в местном клубе сегодня вечером, будет прекрасное продолжение фильма и этого короткого выступления, – предложил один из них.

Виктор, как это ему свойственно, приглашение вежливо отклонил. Больше всего ему хотелось провести вечер в уютном доме с друзьями, и заставить его передумать не могли никакие посулы славы.

Весь следующий день у Рашида были сплошные пресс-конференции и интервью, ну а мы решили покататься на снегомобилях.

– А ты зачем взял белые очки? – спросил Юрий, обратив внимание на красующиеся на носу Виктора белые, в отличие от наших ярко-розовых, очки.

Мы гоняли по склонам Юинты[98], снег из-под полозьев наших машин разлетался во все стороны, забиваясь в нос и в рот. Юрий с Виктором были совершенно бесстрашны, неслись во весь опор, как демоны снега и мороза в погоне за солнцем. Мы с Наташей вели себя чуть более осторожно.

– А, к черту! – не выдержала Наташа. – Давай догоним их!

В этих гонках за ветром и друг другом по снежным горам была полная, абсолютная свобода. Время и расстояние потеряли всяческий смысл, и счастье казалось безграничным и бесконечным.

– Давай, вперед! Жми на газ! – орала я во всю глотку, подбадривая и друзей, и саму себя. Казалось, что так мы можем домчать до России и вернуться в те добрые старые времена, когда, удобно устроившись на диване, мы сами для себя творили музыку. Мы были иголки в стоге сена, острые и сверкающие, и никакие тяготы обычной жизни не могли омрачить наше счастье.

После фестиваля Юрий, Виктор и Наташа на несколько дней поехали ко мне в Лос-Анджелес. Я была ужасно рада принять их у себя, потягивать кофе и вместе напевать мелодии любимых песен. Виктору не терпелось отвезти Наташу в «самое счастливое место на Земле».

Пока они обсуждали, на каких аттракционах и в какой очередности будут кататься, я швырнула ключи от своего джипа Cherokee Юрию в руки.

– Ребята, у меня сегодня монтаж, так что ты, Юрий, сядешь за руль.

Юрий посмотрел на меня в ужасе – он только-только получил права, и опыта вождения у него еще практически не было, тем более на огромном внедорожнике.

– Джо-ан-на, – медленно проговорил он, неуверенно держа в руках ключи. – Ты уверена?

– Уверена, конечно, уверена! – возбужденно, предвкушая приключение, воскликнул Виктор. Своему лучшему другу Юрий отказать не мог.

– Хорошего дня! – пожелала я им и еще несколько минут стояла, глядя, как Юрий выезжает со двора, медленно разворачивается и набирает скорость. Каким-то образом ему удалось выбраться на автостраду 1-10 по направлению к центру Лос-Анджелеса, он умудрился разобраться в сложнейшей двухуровневой развязке и нашел съезд на ведущую на юг к Анахайму[99] автостраду 1-5.

Совсем недавно, когда мы с Юрием вспоминали эту поездку, он назвал ее одним из самых напряженных и страшных испытаний в жизни:

– Я больше часа как безумный сжимал руль в руках.

Когда наконец они добрались, первым делом встали в очередь на аттракцион «Пираты Карибского моря».

Моему отцу не терпелось вновь повидать полюбившихся ему ребят, и он пригласил нас всех на ланч в знаменитый Friars Club в Беверли-Хиллз, членом которого он состоял. Основал этот частный клуб для деятелей шоу-бизнеса в 1947 году друг отца, актер и комедиант Милтон Берл[100] вместе с еще несколькими известными актерами, и отец просто светился от гордости, что может повести нас в элегантное белое здание престижного клуба.

Наташа помнит, что клуб был полон старушек, и некоторые из них не преминули с похвалой прокомментировать ее идеальные зубы.

– Они были просто счастливы, что в кои-то веки в клубе появились молодые люди, – со смехом вспоминает Наташа.

После ланча мы вчетвером отправились домой.

– Ну, что теперь? – спрашиваю я, откинувшись на водительском сиденье.

Они на самом деле не хотели ничего, кроме как расслабиться в шезлонгах у меня в саду под щедрым калифорнийским солнцем.

– Настоящее счастье, – довольно промурлыкала Наташа, закрыв глаза и прикрыв рукой лоб. Никогда еще им не выпадала возможность понежиться под теплыми лучами в феврале, слушая пение птиц и слабый гул автострады вдали.

– Не хочу уезжать, – сказал Виктор.

Я и забыла, насколько мне повезло с тем, что я живу в Лос-Анджелесе. Годами я мечтала выбраться из города, но, глядя на свой дом глазами русских друзей, я в который раз осознала, насколько легкой и беззаботной жизнью живу здесь. В Лос-Анджелесе всегда тепло, всегда есть куда сходить. У нас есть домработницы и садовники, еду привозят прямо домой, и нам только и остается, что лениво передвигаться с пляжа в горы и обратно. В таком месте очень мало трудностей, но в то же время очень мало души. Все просто, ярко, мелко.

Накануне отъезда Наташи мы отправились к Фреду Уайсману, чтобы и она смогла увидеть его несметные арт-сокровища. А вечер мы провели на Венис-Бич. Мы с Юрием медленно брели по песчаному пляжу, разглядывая скейтбордистов и пестрые лавчонки на набережной. Виктор умчался вперед, прокладывая путь между уличными музыкантами, велосипедистами и любителями роликовых коньков, завлекая Наташу в уже известные ему по прошлому приезду хиппистские магазинчики. Оба в черном, они выглядели, как грозовые облака на ярком фоне пляжной толпы.

– Это было незабываемо! – с прежним восторгом воскликнула Наташа, когда мы недавно вспоминали эту поездку.

Наташа уехала за пару дней до Юрия и Виктора, и после ее отъезда я повела ребят на фотосессию к великолепному рок-фотографу Генри Дилицу[101].

Подготовленная мною для американского издания «Группа крови» вышла несколькими месяцами раньше и была встречена прекрасными рецензиями. Издала альбом фирма Gold Castle Records, подразделение могущественного концерна Capitol. Когда в компании прослышали, что музыканты группы в городе, им организовали фотосессию с Дилицем. Виктор был на седьмом небе от счастья, увидев свой альбом и на CD, и на кассете, и на виниле, и быстро согласился. Дилиц начинал еще в 1960-е годы как фолк-музыкант, но к моменту нашей встречи был уже куда более известен как рок-фотограф. Он был официальным фотографом на легендарных фестивалях в Вудстоке и Монтерее и снимал практически всех живших в хиппистком Лорел Каньоне музыкантов.

Дверь нам открыл человек со светлыми, уложенными в длинный конский хвост волосами. У него не было ни гримера, ни стилиста, ни осветителя, ни ассистента. Он все делал по старинке – только фотограф и его видавший виды аппарат. Юрий и Виктор немедленно в него влюбились.

– Ну, что, поехали к каньону, посмотрим, что нам там попадется, – просто сказал он прямо в дверях. Мы сели в его машину, и вскоре он остановился у небольшого магазинчика на полпути к каньону. Магазинчик был зажат со всех сторон богемного вида домиками, а его двери и витрины были оклеены всевозможными объявлениями о продаже, уроках, местных событиях и семинарах.

– А ну-ка, станьте перед этой дверью, ребята, – сказал Генри, подтолкнув торговую тележку к Юрию. – Думаю, я сделаю этот снимок черно-белым.

– Класс, – с улыбкой ответил Виктор.

Они с Юрием – оба в черном – уставились в объектив. Дилиц несколько раз щелкнул и поднял глаза.

– Ну все, готово, – просто сказал он.

Без всякого шума и звона, обычно сопровождающего любую фотосессию. Ребята чувствовали себя очень комфортно. Камера Дилица запечатлела Юрия и Виктора такими, какими они были на самом деле: простыми, но в то же время стильными; вдумчивыми, но в то же время саркастичными. Если картинка стоит тысячи слов, то эта стоила тысячи песен.

Пообедать со мной изъявила желание Молли Рингуолд[102].

– Та самая Молли Рингуолд? – недоверчиво переспросила мать, когда я поделилась с нею новостью.

– Да! – заорала я в трубку.

– Молли Рингуолд из «Клуба “Завтрак”»? – продолжает сомневаться мать.

– Да! – отвечаю опять.

– Из «Девушки в розовом»?

– Ма, другой Молли Рингуолд нет!

Молли входила в круг самых модных молодых актеров Голливуда и была частью так называемой Brat Pack[103].

Уже само ее желание встретиться со мной казалось невероятным. Еще более невероятной была причина встречи – она собиралась сыграть меня в новом фильме, который затевала телекомпания Fox.

– Джоанна Стингрей – такой яркий и богатый образ, – рассуждала Молли, сидя напротив меня в ресторане Kate Mantelini на бульваре Уилшир в Беверли-Хиллз.

Мне ничего не оставалось, как кивать в знак согласия и удерживать улыбку до ушей. Было очень странно слышать, как о тебе говорят в третьем лице, как будто тебя тут нет. Джоанна Стингрей зажила своей собственной жизнью, ленинградские события ушли в прошлое, я даже перестала чувствовать, что они имели ко мне прямое отношение. Во всем этом было ощущение нереальности, как будто я впервые выбралась из кроличьей норы и, щурясь под ярким солнцем, с удивлением рассматривала изменившийся мир.

Мы вышли из ресторана, и еще через несколько дней я услышала, что Молли настолько заинтересовалась ролью, что хочет перезаписать и спеть сама мои песни.

– Что?! – я чуть не поперхнулась водой, стакан с которой как раз подносила ко рту. – Да что она о себе возомнила? За свои песни я готова была сражаться до конца. Они были частью меня, как я могу отдать их кому бы то ни было?! В голове у меня крутились слова Сергея: «Не продавайся. Стой на своем. Это твои песни. Никакое кино не стоит того, чтобы отказываться от себя».

Условие Молли принять я отказалась, а она отказалась от роли. Мне это было уже абсолютно безразлично. Я начинала свою собственную музыкальную карьеру, и жалеть о неслучившемся мне было некогда.

Вернувшись в Россию, я вновь занялась видео. Наняла Диму Диброва и Андрея Столярова, двух молодых ребят, работавших на телевидении в Москве[104], чтобы они сняли клипы на две мои песни: Keep on Traveling и Give Me Some More of Your Love. Мы подписали контракт, и я заплатила им 18 684 рубля, что составляло тогда примерно 622 доллара.

Give Me Some More of Your Love они предложили снимать в заводском цеху, рядом с движущимся конвейером и грохочущими машинами. Текст песни был вызывающим и явно о сексе, но я согласилась на их предложение – входящие друг в друга в постоянном ритмическом движении детали машин не оставляли сомнений в смысле происходящего. Съемки были ужасно забавными: они собрали обычных русских якобы рабочих на якобы заводе, и люди эти просто маршировали перед экраном, стараясь попасть в такт музыке. Как правило, им это не удавалось, но зато у всех были красивые глаза и приятные круглые лица. Меня Дима с Андреем уложили перед экраном, я размахивала руками и ногами, и создавалось впечатление, будто я лечу. Получилось достаточно безумно и до смешного сексуально – мозги у мальчиков что в России, что в Америке работают примерно одинаково. Каким образом им удалось показать клип по русскому телевидению – для меня и по сей день загадка. Как только его пропустила цензура?!

Второе поставленное ребятами видео – Keep on Traveling – мне понравилось еще больше. Они вовсю использовали только-только появившуюся тогда компьютерную графику. Начинается клип кадрами, на которых я в футболке с надписью SHUT UP[105], размахивая руками, раскрываю и закрываю рот на меняющем с безумной скоростью окраску фоне. В этом клипе я успеваю сменить бесчисленное количество нарядов – какие-то немыслимые шляпы, огромные темные очки, пестрая бижутерия. Одну сцену снимали в заброшенном, полуразрушенном здании. Я крутила велосипедные педали, а кто-то придерживал заднее колесо, чтобы я никуда не уехала. Смонтировали это так, что из-под колес велосипеда сыпались искры. Как и в Give Me Some More of Your Love к съемке привлекли массовку – обычных русских людей с интересными лицами. На лицах хорошо читалась история всех тех трудностей, что им пришлось пережить в жизни. Каким-то образом удалось совместить в одном кадре мое движение в замедленном темпе, а движения остальных – в ускоренном. По всему экрану мелькали цветы. Выглядело все невероятно изобретательно и очень новаторски. Ну и, конечно, не обошлось без Большого Миши – как всегда великолепно выглядящего, крутого и загадочного. Он стал моим постоянным спутником, мне с ним было весело и комфортно.

Ленинград и открытая там Страна Чудес отходили все дальше и дальше в прошлое, превращались в чудесный сон. Но вместе с тем, снимая и монтируя свои видеоклипы, я ощущала тот же дух свободы, что и в первые дни. Со мной уже не было моей банды безумных пиратов, но творческий дух и радость работы над видео воскрешали память. Казалось, они тут же, рядом, сидят где-то в уголке, корчат рожи или пихают друг друга в снегу. Так я нашла для себя способ вновь проваливаться в кроличью нору фантазии и воображения. Клипы стали моим наркотиком: погружаясь в них, я пыталась настичь дух прошлого.

Особенно мне хотелось сделать клип на написанную с Борисом песню Highstrung. Я решила, что буду просто идти по Тверской мимо только открывшегося «Макдоналдса». «Макдоналдс» для меня был воплощением всего самого худшего, что есть в Америке: дешевые замороженные брикеты фарша, в которых хлеба было больше, чем мяса. Мне было грустно от того, что русские тянутся к этой дряни, но хотелось использовать в клипе вьющуюся вокруг ресторана очередь. Снимали мы на черно-белую восьмимиллиметровую пленку. При монтаже в клип добавили кадры танцующих советских колхозников, красноармейцев на параде, физкультурников и пионеров, салютующих точно так же, как Тимур с Африкой. Еще в каком-то моменте я танцую на пляже Петропавловки в Ленинграде и пытаюсь рулить заброшенным в песке остовом старого автомобиля. Рядом со мной Большой Миша, прижимающийся головой к ржавому металлу.

А любимой моей сценой стал проход по Тверской с белой маской на лице. Выглядело это жутковато, и прохожие не понимали, что происходит и как на это реагировать. Мне нравилось прятаться под маской. В этом виделась какая-то правда – все мы прячем часть себя на людях. И по сей день это один из самых моих любимых клипов! В нем лучше всего удалось проявить мое творческое видение, то, как я вижу мир своими глазами.

Когда мне было плохо, я летела в Ленинград и старалась проводить время с Юрием, если он там был. После переезда в Москву мы с Виктором нередко летали вместе между двумя городами – удобно устраивались где-то в последнем ряду самолета и перебирали кучу писем, которые приходили Виктору на адрес Рок-клуба. Он читал их все до единого.

– Если люди тратят время на то, чтобы их написать, я должен найти время, чтобы их прочитать, – говорил он.

– Боже, Виктор, тебя так любят, – не уставала поражаться я, открывая очередное письмо с прекрасными рисунками. – Это просто поразительно.

– Эти письма дают мне особенное чувство, – отвечал он со сконфуженной улыбкой.

Он заслужил эту любовь, и я была счастлива возможности разделить с ним это особенное чувство на высоте десять тысяч метров над землей. Мы летели высоко, головы наши витали в облаках.

Двадцать восьмого апреля 1990 года мы с Виктором приземлились в токийском аэропорту Нарита. Вылет из Москвы, где все сотрудники паспортной службы и таможни сгрудились вокруг Виктора, чтобы получить его автограф, разительно контрастировал с прежними временами, когда те же люди смотрели на нас злобно и по-медвежьи угрюмо. В Токио не успели мы сойти с трапа самолета, как Виктор внезапно оказался в окружении сотен людей, лица которых удивительным образом напоминали его собственное, – везде выразительные, приветливо смотревшие на него раскосые глаза. Он сиял от счастья.

В Японию Виктор прилетел по приглашению Йокичи Осато и его компании Amuse, одной из крупнейших в японском шоу-бизнесе. Йокичи видел Виктора в фильме «Игла» на фестивале «Сандэнс» и решил не только купить фильм для японского проката, но и выпустить в Японии альбомы «Кино» и пригласить группу на гастроли.

– Поедешь со мной? – предложил мне Виктор. – Не хочется ехать одному.

– Конечно! – уговаривать меня было не нужно. До этого в Японии я была всего лишь раз в студенческой поездке, и прекрасно понимала, что теперь все будет совершенно иначе. Все, что я делала с Виктором, было насыщено смехом, новизной и магией.

Поездка была очень официальной. В аэропорту нас встретил лимузин, поселили нас в роскошном отеле и на протяжении всей поездки обильно и вкусно кормили. В первый же вечер Amuse устроила для нас грандиозную вечеринку со своими артистами и молодыми сотрудниками. Все они были без ума от Виктора – особенно девушки. Выглядел он, как и они, но в то же время благодаря своему росту сильно среди них выделялся. Девушки не сводили с него глаз, хотя для того, чтобы поймать его взгляд, им приходилось становиться на цыпочки и вытягивать шею. Если же им это удавалось, они тут же начинали смущенно хихикать. В отличие от русских женщин, которые падали ниц перед Борисом и благоговейно касались его ног, японки вели себя очень скромно, любовались Виктором издалека, как будто он был статуей, прикасаться к которой им не дозволено.

На следующий день нас повели на концерт главной звезды Amuse Кэйсукэ Кувата[106]. Толпа беспрерывно скандировала его имя, и фаны, сбивая друг друга с ног, стремились протиснуться поближе к сцене. Музыка его мне показалась слишком сладкой, почти китчевой, но все равно было ужасно интересно погрузиться в другую, совершенно нам незнакомую культуру.

После концерта мы отправились с Куватой на ужин, где он вел себя по отношению к нам в высшей степени мило и дружелюбно. Английский и у него, и у Виктора был достаточно ограниченный, но они довольно быстро нашли общий язык, рассказывая друг другу о своих карьерах в своих странах, выяснив при этом, как много между ними общего. Я внимательно слушала.

– Как это странно, – раздумчиво проговорил Виктор, – быть огромной звездой у себя в стране и совершенно не известным где бы то ни было еще в мире.

Кувата согласно кивнул, в глазах его мелькнуло признание общности и близости между двумя музыкантами.

– В Японии есть замечательная сказка о лягушке, – начал говорить он, – которая родилась в колодце и ужасно гордилась тем, что у себя в колодце она была самым большим зверем. Она уже полностью уверовала в свою непобедимость, но в один прекрасный день выбралась из колодца и угодила в океан, где вдруг с ужасом осознала, насколько она мала.

Виктор саркастически улыбнулся.

– Ну, мы будем поумнее этой лягушки. Мы знаем, насколько мы малы.

Кувата засмеялся, кивая в ответ.

– А вот Джоанна, она – не лягушка, – продолжил Виктор, хитро мне подмигнув. – Она – Стингрей[107].

На следующий день у нас образовалось свободное время, и мы с Виктором отправились гулять по бурлящим народом и жизнью улицам Токио. Люди были повсюду: втекали в сверкающие стеклом и бетоном офисные здания и вытекали из них, а мы крутились вокруг светящихся неоновой рекламой бесконечных магазинов электроники. Виктору ужасно нравилось, насколько технически подкованы все японцы, и он затаскивал меня в один магазин за другим. Или же, как дети, мы кривлялись и дурачились у витрин, внутри которых, как в зеркале, видели самих себя на мониторах, куда проецировалось изображение спрятанной тут же видеокамеры.

Ни один из нас не знал ни слова по-японски, но в ресторанах были выставлены муляжи блюд из меню, и мы просто тыкали пальцем в то, к чему лежали наши душа и желудки. Виктор всегда обожал соевый соус, или «цой-соус», как я его называла, а здесь он был повсюду – аналог американского кетчупа. Я хохотала и закрывала глаза руками при виде того, как Виктор разрывал пакетик за пакетиком и заливал свою тарелку липкой коричневой жидкостью.

Вечером мы впервые побывали на представлении японского театра кабуки. Лица актеров были покрыты сложным ярким гримом, и каждое выразительное движение было наполнено драматическим смыслом. Мы получили подлинное наслаждение, а после спектакля нас провели за кулисы, где познакомили с несколькими актерами, и они пригласили нас поужинать в ресторан. Японцев и русских объединяет умение с любовью и много выпивать. Через пару часов вечер стал шумным и расслабленным, мужчины перекрикивали друг друга, а женщины хихикали громче обычного, по-прежнему не сводя глаз с Виктора. Не считая обязательных тостов, мы с Виктором пили очень мало. Как правило, на многочисленных токийских вечеринках через некоторое время мы покидали застолье и играли либо в дротики, либо в биллиард в окружении с любопытством взирающих на нас растрепанных незнакомцев.

Проходя мимо уличных музыкантов в ярких пестрых костюмах и с выкрашенными во все цвета радуги волосами, Виктор чувствовал себя спокойно и расслабленно среди не знающих его и не пристающих с просьбами об автографах людей. Ему нравилось сливаться с толпой. На многочисленных фотографиях, которые остались у меня от этой поездки, Виктора невозможно было бы распознать в море гостей на вечеринках Йокичи, если бы не постоянно белеющая рядом с ним копна моих блондинистых волос.

Обратно в Москву мы летели ночным рейсом, любовались восходящей и заходящей луной и обсуждали успешную поездку. В ту ночь я увидела нового для себя Виктора, в комфорте Японии внезапно повзрослевшего, серьезно относящегося к своим жизненным обязательствам.

– На мне долг перед Марьяной и Сашей, Наташей и ее семьей и также всеми моими фанами, – сказал он мне. – Но мне это нравится. Я чувствую себя хорошо, когда работаю для всех. У меня есть все, что мне нужно в жизни. Я счастлив. А ты?

– Нет, я еще нет, – призналась я, покачав головой и глядя прямо ему в глаза. – Но я рада слышать это от тебя. Это дает мне надежду, что и я когда-нибудь достигну того же.

– Не теряй эту надежду, – ответил он. И лукаво подмигнул. – Не все же мы лягушки.

Если для меня Страной Чудес была Россия, то для русских – Нью-Йорк. Город Большого яблока был для них мечтой – весна в Центральном парке, яркие огни во всех огромных зданиях, сверкающий шумный Бродвей, разноязыкая и пестрая толпа, неисчерпаемый источник соблазнов. Я приехала в Нью-Йорк на несколько дней, когда там был Большой Миша, а Тимур Новиков и вовсе оставался здесь в течение пары месяцев. Для них обоих это был первый приезд в город, который никогда не спит.

Вместе с Мишей мы встретились с Бобом Колачелло[108], остроумным редактором издававшегося Уорхолом журнала Interview.

– Каково это – на постоянной основе общаться с гением? – спросил Миша, положив нога на ногу и размахивая рукой.

– Дело в том, что ты не можешь общаться с гением вечно. Он отбирает у тебя все, что у тебя есть. Поэтому он и гений, в отличие от тебя.

– Но тебе все же повезло, что ты можешь работать здесь и делать все то, что ты делаешь, – не выдержала я.

Он хитро поднял бровь.

– Зависть не способствует хорошему настроению. Ладно, расскажите-ка мне лучше, как там поживают ваши друзья – рокеры и художники.

За несколько лет до этого журнал опубликовал большую статью обо мне, а еще чуть позже статью о русских художниках, в том числе и о работе Африки над костюмами и декорациями для балетной труппы Мерса Каннингема[109].

Встретились мы с Мишей и с видеорежиссером Антоном Корбейном[110], с которым познакомились еще в России, куда он приезжал вместе с UB40. Именно Большой Миша, обладавший необыкновенно острым взглядом и способностью узнавать людей из мира независимой музыки, и распознал его тогда. Без него я бы просто прошла мимо этих людей, не обратив на них никакого внимания[111].

Тимур в Нью-Йорке участвовал в двух групповых выставках – одна проходила в галерее Пола Джадельсона и называлась «“Клуб друзей Маяковского”, Ленинград, СССР»[112], вторая – в галерее Филлис Кайнд под названием «Действие искусства в эпоху перестройки»[113]. Работы его прекрасно принимались, и имя Тимура становилось все более широко известным в арт-мире Нью-Йорка. Африка познакомил его со многими знаменитостями, в числе которых были очень близкая Уорхолу в последние годы его жизни фотограф и художница Пейдж Пауэлл, редактор журнала Art and Antiques Джеффри Шер, бойфренд Рудольфа Нуреева Роберт Трейси, который ввел Тимура в мир балета, диджей Димитри из группы Deee-Lite[114], современный итальянский художник Франческо Клементе. Для Тимура это было настоящее раздолье, а еще через некоторое время он уже «зажигал» вместе с присоединившемся там к нему Густавом.

До сих пор ума не приложу, как это я раньше не догадывалась, что Тимур и Густав гомосексуалы; на первых порах вопрос об этом никогда не вставал и не обсуждался. Теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю излюбленные Густавом майки-алкоголички и все те двусмысленные перформансы, что они устраивали с Тимуром. Но у русских всегда была тяга к насыщенному алкоголем, яркому, бесшабашному безумию. Еще до приезда в Россию у меня было полно друзей-геев в Лос-Анджелесе, но в России говорить об этом было не принято, тем более что при коммунизме гомосексуализм был вне закона. Жизнь эта проходила за закрытыми дверями, а советские люди послушно игнорировали все, что выходило за рамки обычного и дозволенного. Для меня же Густав и Тимур были просто потрясающими художниками и замечательными друзьями, и больше меня ничего не интересовало. Все вокруг и так были полностью «съехавшими» безумцами, так что на общем фоне не так уж они и выделялись!

К сожалению, погружение в нью-йоркский гей-мир и царивший там безудержный разгул привели к тому, что спустя несколько лет после поездок в Америку Густав и Тимур заболели. Сердце мое было разбито. Две чудесные души, две ярчайшие звезды засосала черная дыра болезни и смерти. Мне они казались непобедимыми, их энергия – неукротимой, а притягательность улыбок – необоримой. Только Америка могла наградить столь мрачным даром эти ангельские создания.

В середине 1990 года появившийся в России новый телеканал «2×2»[115] был активно занят поиском контента. Я встретилась с ними и предложила несколько своих видеоклипов, а также некоторые клипы западных исполнителей, к которым у меня был доступ. Они немедленно начали крутить мои клипы по шесть, семь, восемь раз в день. Миллионы людей по всей России вновь и вновь видели на своих телеэкранах Modern Age Rock n’ Roll. Никогда в жизни, особенно на Западе, я не встречала никого, кто бы бесплатно получил столь неограниченную телевизионную рекламу. Это радикально изменило мою ситуацию.

– Смотри, смотри! – чуть ли не завизжала я Юрию, включив как-то телевизор. На меня с экрана смотрело мое собственное лицо: выпяченный вперед подбородок и спрятанные за темными очками глаза.

Масштабов случившегося я не осознавала до тех пор, пока как-то, сидя у себя дома, не услышала сквозь открытое окно напевающий знакомую мелодию детский голос. Может быть, мне показалось? – подумала я, пытаясь разобрать слова. Подошла к окну и, высунувшись далеко вперед, увидела в дальнем углу двора девчонку, пританцовывающую и напевающую мою песню Modern Age Rock n’ Roll! По коже у меня побежали мурашки.

– Моя песня! – сияя от счастья, рассказала я Большому Мише. – Она пела мою песню и танцевала под нее!

Миша уставился на меня в изумлении.

– Джоанна, я напеваю твои песни все время. Хочешь, чтобы я тоже станцевал?

Пятница 22 июня 1990 года. Я смотрю на свою собственную пластинку в руках у телерепортера.

– В эти самые минуты, – тараторит он в микрофон, – в Московском Доме художника на Кузнецком мосту проходит презентация альбома Джоанны Стингрей «Думаю до понедельника». Альбом был записан в студии Red Wave в Лос-Анджелесе и издан фирмой «Мелодия».

«Взгляд» к тому времени стал самой популярной программой на советском телевидении, символом перестройки и свободы слова. Он радикально изменил все представления советских людей о возможном и невозможном в телеэфире. Просто, неформально одетые молодые ведущие, прямой эфир, поп- и рок-музыка в перерывах между интервью и сюжетами – все это самым коренным образом отличалось от скованного, зажатого, тщательно отрепетированного и прошедшего несколько кругов проверки старого телевидения. Я была горда тем, что выход моего альбома стал сюжетом «Взгляда» и что клип Keep On Traveling крутят между сюжетами.

– Вы уже, должно быть, видели эту пластинку – «Джоанна Стингрей “Думаю до понедельника”»? Альбом был выпущен в нашей стране фирмой «Мелодия».

Чуть позже, в тот же вечер, на другом канале я так же улыбалась уже другому репортеру, который так же гордо держал в руках альбом.

– Сегодня, – продолжал он, – состоялась презентация пластинки в Доме художника. Мы покажем вам, как это происходило…

На экране замелькали лица многочисленных гостей на презентации: Рашид Нугманов, Андрей Медведев, Олег Котельников, Андрей Крисанов, Саша Липницкий, Инал Савченков, Андрей Макаревич, Ольга Слободская и многие другие. Пришел туда и менеджер «Кино» Юрий Айзеншпис. Со мной он был всегда мил, но полного доверия к тому, как он управляет финансами группы, у меня никогда не было.

– Что здесь происходит? – спросил меня журналист, глядя на экран.

– Что? – переспросила я по-русски. – Тусовка, вечеринка. Друзья собрались, пьют, едят.

– На сей раз Джоанна у нас в стране уже не как продюсер, а как певица, – продолжал репортер, пока на экране без звука крутились кадры презентации. – Она выступит с концертами в Ленинграде, Москве, Киеве и еще нескольких городах.

Я с трудом могла поверить в происходящее, в то, что слова эти не просто говорятся вслух, но еще и разносятся телевидением по всей стране.

Я была на седьмом небе от счастья – наконец-то на «Мелодии» выходит мой полный альбом! Обложку его украшала пейзажная картина Бориса, поверх которой я наложила несколько уменьшающихся в размере и уходящих к горизонту моих фотографий – впечатление создавалось такое, будто я парю в облаках. Борис сыграл огромную роль в обучении меня мастерству написания песен, четыре из десяти в альбоме были написаны вместе с ним, так что его картина на обложке была вполне уместной. Денег за пластинку я не получила: несмотря на все изменения и послабления в этом смысле с артистами по-прежнему не считались. Хорошо еще, что позволили выпустить альбом.

Выход «Думаю до понедельника» был далеко не единственным волнующим событием тех дней. 24 июня 1990 года «Кино» сыграли свой самый большой к тому времени концерт на стадионе «Лужники». Концерт совпал с днем рождения Юрия. Проходил он под эгидой газеты «Московский комсомолец», и, хотя в программе значились и другие группы, вся 70-тысячная толпа дружно скандировала: «“Кино”! “Кино”!» Виктор пригласил и меня спеть несколько песен – он никогда обо мне не забывал.

– Виктор, я хочу сделать клип на песню «Город Ленина», – говорю я ему. – Можно я использую съемки с концерта?

– Конечно! – тут же ответил он, обнимая меня за плечи. – Бери все, что хочешь. – При всем грандиозном успехе и славе «Кино» Виктор оставался тем же добрым и щедрым парнем с лукавой усмешкой в глазах, каким был всегда.

От моей группы, составленной из музыкантов «Центра», остался только барабанщик Саша. На этот раз со мной выступал клавишник Павел Хотин из «Звуков Му», на басу играл Юрий Иванов, и на гитаре – Валерий Саркисян. Моим менеджером по-прежнему оставался Тимур Гасанов.

В день концерта у нас были съемки клипа – вздетые вверх руки фанов и солдаты вокруг, потом мы наложили на это кадры моего выступления. В Москве было уже почти темно – то самое время суток, когда небо затуманивается, становится размытым, и на этом фоне все остальное обретает отчетливую контрастность. Появление на сцене перед таким скоплением людей значило для меня очень многое, и хотя аппаратура фонила, возбуждение было невероятным – тем более что на огромном мониторе над толпой гигантскими буквами красовалось мое имя: STINGRAY.

Критик «Московского комсомольца» Артур Гаспарян на следующий день писал: «Публика с восторгом встретила песни американской певицы, исполняемые и на английском, и на русском, и в конце дружно скандировала здравицы в честь предполагаемой российско-американской дружбы».

После своего выступления я пошла за кулисы потусоваться с дожидающимися выхода на сцену «киношниками» – устроилась на коленях у Юрия, смеялась и шутила вместе со всеми. И вдруг почувствовала, что силы меня покидают. Возбуждение последних трех дней – выход и презентация альбома, многочисленные интервью, выступление на концерте – наконец-то спало, но я была полностью изможденной. К тому же рано утром мне нужно было садиться в самолет и лететь в Лос-Анджелес. Когда за кулисами появились Виктор с Наташей, я едва могла держаться на ногах, глаза у меня слипались.

– Сил нет, пойду домой, – сказала я, приветственно обнимая Виктора. – Не знаю, как вы сами все это выдерживаете.

– Джо, останься, пожалуйста. Посмотри, как мы сыграем. – Он не выпускал меня из своих объятий, пока я не согласилась. – Этот концерт будет особенным, – пообещал он.

Я не встречала человека, который был бы способен сказать Виктору «нет».

К тому времени, когда группа начала играть, Москва уже полностью погрузилась в ночную тьму. Парни кричали, а девушки рыдали навзрыд, как будто на сцену вышел сам Христос. Виктор был символом перемен, символом надежды и свободы, символом магии рок-н-ролла. Вся многотысячная толпа вскочила на ноги, танцуя и повторяя за ним каждое слово. Стадион осветили всполохи фейерверков, а на одной из трибун зажегся олимпийский огонь. Лишь в пятый раз за всю историю «Лужников» здесь загорался олимпийский огонь, и трудно было сказать, что больше господствовало над стадионом – яркое торжественное пламя или же Виктор со своими песнями. Он источал силу и мощь, и в свете огня, отблески которого мерцали на его темных волосах и черном костюме, он выглядел настоящим титаном.

После последнего биса он подошел к микрофону, как совершивший свои подвиги Геракл. В глазах его блестел триумф победы.

– Спасибо вам большое, нам нужно на этом заканчивать, – сказал он своим тихим, спокойным голосом. – Я думаю, что летом мы запишем новый альбом, осенью начнем снимать новый фильм, и зимой вы сможете его увидеть. Спасибо большое, что вы сюда пришли, – с этими словами он покинул сцену.

Как здорово, думала я, что я осталась. Виктор самым чудесным образом умел балансировать на грани между гордостью и скромностью, славой и реальностью. Многие годы, выходя на сцену, я всякий раз пыталась и для себя найти этот баланс, вспоминала об этом концерте, о Викторе и о том, что я увидела и поняла в тот вечер.

– Я очень рада, что была на концерте, – сказала я Виктору перед расставанием. – Это было просто невероятно.

На прощание мы обнялись и договорились съездить в Диснейуорлд во Флориде в феврале.

– Все лето я буду в Риге. Если тебе нужно мне что-то сообщить срочно, звони Наташиной маме в Москву, она все передаст, – сказал он, провожая меня к выходу. – Ну а если все в порядке, то увидимся в сентябре.

Я еще раз обвила руки вокруг его худых, вспотевших от концерта плеч. Он меня расцеловал.

– Не забывай обо мне, пока меня не будет! – шутливо предупредила я, наконец отстранилась и пошла, видя, как он провожает меня взглядом: тонкая стройная фигура у стены.

– Буду, как всегда, ждать тебя здесь, Стингрей, – пообещал он.

Пока русские собирались на юг, чтобы скрыться от городской жары и влажности июля и августа, я полетела домой. Я не уставала поражаться, как все эти люди, денег у которых едва хватало на жизнь, могли тем не менее каждое лето отправляться на черноморский курорт или расслабляться у себя на загородных дачах. И хотя почти все свое время я теперь проводила в России, я все еще оставалась типичным американским «трактором»[116], не способным и не умеющим расслабляться. И на лето я уезжала не для расслабления, а для записи новых песен и монтажа клипа «Город Ленина».

Единственная проблема состояла в том, что на эти пару месяцев я расставалась с Юрием. О его измене мы больше ни разу не говорили, и я знала, что сама эту тему затронуть никогда не решусь. Видимо, мне казалось, что если я задвину боль куда-то в самые дальние, темные закоулки сознания, то она и болеть перестанет. Я знала, что на самом деле он меня любит, и пыталась убедить себя, что этого ему достаточно. Виктор пригласил Юрия провести время с ним и Наташей на ее даче под Ригой с тем, чтобы они вместе могли поработать над новым альбомом. Мы с Юрием редко переговаривались, когда оказывались в разных странах, ну а тут я понимала, что это и вовсе будет невозможно – на даче не было телефона. Надеялась я, что нет там и других женщин.

Наше расставание я постаралась сделать как можно более сердечным – мы крепко обнялись, тесно прижавшись друг к другу, и расцеловались. Чувство у меня при этом было странное, я будто знала, что что-то должно произойти, но относила это на счет наших отношений с Юрием и его измен. Все будет хорошо – пыталась убедить я саму себя, садясь в самолет. Но неприятное предчувствие не покидало.

В Лос-Анджелесе я практически не вылезала из монтажной. Мне хотелось сделать острый, актуальный клип, который отражал бы все те перемены, которые произошли в России за шесть лет после моего первого приезда. В песне «Игр», которую я записала с английским текстом, было немало ссылок на советскую жизнь, на Ленинград, на Ленина[117].

– On the frozen shore the Winter Palace sleeps quietly on[118], – мурлыкала я себе под нос, соединяя в единый визуальный ряд архивные кадры Ленина, штурм Зимнего дворца, раннюю советскую кинохронику с рисунками друзей-художников и съемками с концерта в «Лужниках»: солдаты напряженно оглядывают толпу фанов, восторженно вскинувших вверх руки. У меня были права на фильм отца «Правда о коммунизме»[119], и в клип я включила многие кадры оттуда.

«Солнце встает над городом Ленина… Ленин встает над городом Солнца».

В клипе «Город Ленина» кадры сменяют друг друга с головокружительной скоростью, переносясь от архивной кинохроники к свежим съемкам. К вскидывающему в приветственном жесте руку вождю я подмонтировала аналогичный жест фанов и музыкантов. Иногда я пускала пленку в обратную сторону, так что Ленин шел задом наперед, или заставляла его механически повторять одно и то же движение. Все эти эксперименты были довольно дерзкими, но я ими невероятно увлеклась, настолько, что меня уже просто несло. Поверх последнего кадра мы наложили огромными красными буквами слово WARNING![120] – а внизу, уже небольшими белыми буквами шло: PLEASE REMEMBER NOT TO TAKE LIFE TOO SERIOUSLY[121].

Мне было ясно, что клип вызовет немало вопросов, найдутся, наверное, и люди, которым он покажется оскорбительным, но гласность вовсю развивалась уже несколько лет, и мне показалось глупым не попытаться воспользоваться ее плодами. Я ужасно гордилась своей работой и привнесенной в клип концепцией связи времен.

Каким-то образом мне удалось передать клип в Россию нескольким телеканалам, с которыми у меня были контакты. Тем временем мой альбом продавался, и канал «2×2» каждый день крутил многие мои клипы. Говорили, что в Москве даже появились подражатели стиля Стингрей – черная одежда, выкрашенные слоями в платиново-блондинистый и темный цвет волосы, темные очки Ray Ban. Было странно бегать по Лос-Анджелесу в полной анонимности, осознавая, что на другом конце планеты люди копируют твой стиль. Но при всей моей растущей популярности клип «Город Ленина» до эфира тогда так и не смог добраться. Даже мой любимый «Взгляд», с которым у меня были прекрасные отношения, и тот не поддавался. На всех каналах отвечали, что клип прекрасный и что они назначают дату эфира. Назначенный день проходил, а эфира так и не было. Нельзя сказать, что такой поворот событий был для меня неожиданным, но сдаваться без боя я была не намерена.

– Разузнай у ведущих, в чем там проблема, – инструктировала я Большого Мишу по телефону.

– Да, конечно, – отвечал он, как всегда, быстро и четко. – Но, понимаешь, никто из них не решается назвать настоящую причину. Только один человек по секрету мне сказал, что клип видел какой-то большой начальник из Гостелерадио и наложил на него категорический запрет.

– Но ведь у вас гласность! – пыталась спорить я. – Что может быть бо́льшим ее символом, чем появление Ленина в рок-клипе!

Прошло два года, прежде чем «Город Ленина» показали по ТВ. Парадоксальным образом я чувствовала определенное удовлетворение от того, что моя работа подверглась цензуре, – это как бы утверждало мой статус бунтаря и напоминало о добрых старых временах андеграунда. Это было частью моего имиджа, и я гордилась тем, что раздвигаю границы и крушу барьеры.

Через несколько дней, в свой день рождения, я получила от Юрия поздравительную телеграмму – впервые он решил связаться со мной таким образом. «С днем рождения! – гласил ее текст. – Скучаю по тебе, целую тебя! Твой муж».

Перечитывая ее даже сегодня, многие годы спустя, я не могу удержаться от такой же счастливой глупой улыбки, какая появилась у меня на лице тогда, 3 июля 1990 года. Было так мило и так здорово, что Юрий не забыл меня поздравить, все мои страхи и подозрения сразу куда-то испарились. Все было прекрасно, и я с нетерпением ждала сентября, когда можно будет вернуться в Россию. Ну и надеялась, что, быть может, до этого от Юрия придет еще телеграмма. От такого радостного предвкушения у меня кружилась голова. Знала бы я, что тут – как в известной поговорке: бойтесь своих желаний.

Иногда в жизни нашей происходят события, оправиться от которых мы не можем долго. Точнее никогда.

15 августа 1990 года посреди ночи, беззвездной ночи, когда тучи загораживают от нас Вселенную, я внезапно проснулась от беспощадно пронзительного, оглушительного звона.

Сначала я думала, что звон этот мне снится. На третьем звонке я открыла глаза, с трудом приподняла уставшее тело и заставила себя снять трубку. Все, кто хоть мало-мальски меня знает, никогда не станут звонить среди ночи. Все знают, что я крепко сплю, спрятав голову под подушкой.

– Алло? – спросонья едва шевеля языком, проговорила я.

– Вас беспокоит компания Western Union. Вам телеграмма. – Мужской голос был тверд, сух и холоден – полный контраст с моей мягкой, сонной, темной и теплой спальней.

– Что? – с трудом соображая, пробормотала я.

– Вам телеграмма, и я должен зачитать вам текст.

– Хорошо, – сказала я, в темноте сбросив с тумбочки будильник.

– Бейби – тчк. Виктор Цой мертв – тчк. Трагически погиб в автокатастрофе пятнадцатого августа – тчк. Целую Юрий.

Я растерянно заморгала. Сознание было не в состоянии усвоить столь четко произнесенные слова.

– Мне очень жаль, – произнес мужской голос на другом конце провода.

«Это все-таки ночной кошмар, – подумала я. – Слава богу, я скоро проснусь».

– Что?! – я резко подскочила на кровати, постепенно осознавая, что не сплю и это не кошмарный сон.

– Мне очень жаль, – повторил он.

Мужчина еще не успел повесить трубку, как я уже залилась слезами.

После этого я не помню ничего. Мозг мой, наверное, понимает, что пережить такое еще раз – даже в воспоминаниях – я не в состоянии. С момента, когда я решила рассказать в этой книге свою историю, я с ужасом ожидала неизбежной необходимости описать и этот день. Я не хотела это помнить, я не хотела заставлять себя вспоминать, я не хотела, чтобы хоть что-нибудь напоминало мне об этом, – ведь никакая правда, ничто, никогда не сможет изменить случившееся.

Эрнест Хемингуэй как-то написал: «Лучшие из людей обладают чувством красоты, отвагой, чтобы рисковать, самообладанием, чтобы говорить правду, и способностью приносить жертвы. По иронии судьбы эти добродетели делают их уязвимыми; таким людям часто наносят раны, иногда смертельные». Виктор был лучшим из лучших, он умел ценить самое малое, даже тогда, когда ему было доступно самое большое. Он никогда не боялся, музыкой он прокладывал себе дорогу вперед. Он понимал боль и был готов ее переносить ради вещей и людей, которые были ему дороги, которые он любил. В одном, однако, Хемингуэй ошибался. Погубить его не могло ничто. Это мы, его друзья и его фаны, оставшись без него в одиночестве, пальцами с побелевшими от боли костяшками изо всех сил цеплялись за те ценности, на которых он столь прочно стоял и без которых мы не знали, как жить на свете. Мы остались уязвимыми, брошенными, с разбитыми сердцами и пустотой в мыслях. И по сей день в памяти нашей Виктор остается таким же благородным, таким же мужественным и таким же прекрасным. Он ангел, а мы покрыты шрамами.

Позвонить Юрию или еще кому-нибудь, чтобы узнать подробности случившегося, у меня не было сил. Единственное, о чем я могла думать, – как бы поскорее попасть в Россию. Алекс Кан недавно напомнил мне, что в день смерти Виктора он был в Нью-Йорке и что это я, вся в слезах, сообщила ему по телефону страшную новость. Никто из нас не помнит, как я добиралась до Ленинграда. У меня есть фотографии, где я стою на Богословском кладбище, но нет никаких воспоминаний, как я туда попала или как оттуда уезжала. Жизнь будто остановилась, никаких чувств не было. На снимке рядом со мной Юрий, Наташа, Густав, Рашид, Игорь Тихомиров с женой, Юрий Айзеншпис и мать Юрия. Все поникшие, не знающие как и не желающие жить в мире, в котором нет Виктора.

После похорон я как-то вернулась в Лос-Анджелес, хотя и этого путешествия тоже совершенно не помню. У меня сохранилось датированное 24 августа 1990 года письмо, названное «У меня был друг, которого звали Виктор Цой»:

«Сегодня утром я проснулась и увидела, что Виктор стоит передо мной. Едва дыша, я спросила, почему он здесь. Он ответил, что все это шутка и ничего на самом деле не случилось. По щекам у меня полились слезы, я привстала, чтобы обнять его, но вместо этого открыла глаза и поняла, что это был всего лишь сон. Виктора рядом со мной не было. Я оглядела свою комнату, заполненную его картинами и фотографиями наших бесчисленных приключений. Без него внутри меня была пустота. Для столь многих Виктор был великой звездой. Для меня он был великим другом».

Пустоту в сердце я ощущаю и по сей день. В ту могилу вместе с Виктором ушла часть меня самой и моей жизни, и вернуть это невозможно.

Возвратившись в Москву, я погрузилась в работу и в Ленинград не приезжала целых четырнадцать лет. Слишком многое там было связано с ним.

Целый год после смерти Виктор приходил ко мне. Четыре или пять раз он являлся мне во сне таким живым и реальным, что, проснувшись, я чувствовала меньше грусти и печали, настолько была уверена, что он жив.

– Не грусти, Джо, со мной все в порядке. Все хорошо. Не волнуйся, – говорил он.

Иногда я плакала и в слезах говорила ему, что ужасно рада, что он рядом.

– Я знаю, я тоже рад, – отвечал он с улыбкой.

Мы говорили с ним о жизни и смерти, и я помню, как он повторял: «Все хорошо, все хорошо».

Эти встречи, пусть и мимолетные, сегодня для меня так же реальны, как и тогда. Слезы и печаль, и облегчение от того, что он рядом, так же убедительны в памяти, как они были в реальности. Каким-то образом почти ровно через год после смерти он перестал ко мне приходить. Прошло достаточно времени, чтобы я начала понимать: мне надо примириться с фактом, что он никогда больше не вернется на эту опустевшую землю. Как в его песне, высокая в небе звезда зовет его в путь. Мне оставалось только обратить взгляд вверх и надеяться, что он смотрит на меня оттуда.

«Для молодого поколения нашей страны Цой значит больше, чем иные политические лидеры, целители и писатели. Потому что Цой никогда не врал и не лицедействовал. Он был и остался самим собой. Ему нельзя не верить. Из всех наших легендарных рокеров, прекрасных певцов и поэтов Цой – единственный, у кого невозможно провести грань между образом и реальностью, тем, что он пел, и тем, как он жил. Цой – последний герой рока,» – газета «Комсомольская правда», 17 августа 1990 года.

Лучше не скажешь. Цой стал легендой, героем современной России. О его смерти писала даже New York Times.

«Виктор – абсолютный гений простоты, ясности и искренности, – сказал о нем как-то Борис. – Никто другой в России не писал так, как Цой».

Я была потрясена всем, что происходило вокруг смерти Виктора. Фаны совершали самоубийства, поползли конспирологические теории. Это было трагическое время в истории. Единственным утешением для меня было знание о том, что в момент смерти Виктор был счастлив. Он жил в небольшой деревушке на берегу моря вместе с главной любовью его жизни. Он любил покой, и в то лето он чувствовал себя умиротворенно вдали от всеобщего внимания, шума больших городов и толп людей. Я знала, что он один поехал на рыбалку и погиб по дороге домой, но о подробностях я никогда не расспрашивала ни Наташу, ни Юрия. Я была в таком шоке, что говорить об этом не могла. Лишь почти через тридцать лет я набралась сил поговорить об этом с Наташей и Юрием для этой книги.

– 14 августа мы с Виктором закончили работу над новым альбомом, – морща лоб, пытался вспомнить Юрий, и в его темных глазах смесь боли и стоического примирения с горем. – Оба мы были измучены, я собрал вещи и отправился в Ленинград. Приехал на следующий день в семь утра и сразу завалился спать.

15 августа Виктор тихо встал между пятью и шестью часами утра и тихонечко ускользнул на рыбалку. Наташа провела утро на пляже со своим 11-летним сыном Женей и пятилетним Сашей, сыном Виктора. Вернулись на дачу они около полудня, загоревшие, все в песке, и уверенные, что Виктор уже там. Обычно с рыбалки он возвращался между половиной двенадцатого и двенадцатью, но в этот раз он не приехал. Мобильных телефонов тогда еще не было, но Наташа знала, что машина Виктора часто ломалась, и час-другой задержки ее не волновал.

К двум часам дня она уже нервно мерила шагами небольшую дачу: стала бояться, что что-то случилось. Оставила Сашу у подруги и вместе с Женей отправилась на мотоцикле к тому озеру, где обычно рыбачил Виктор. По дороге она увидела съехавший в кювет неподалеку от деревни автобус. Никаких следов Виктора не было. Он уже превратился в дух.

Наташа вернулась с Женей на дачу в последней надежде, что, быть может, Виктор появился, пока они отсутствовали. Он не появился. Прижав Женю к груди, она стала понимать, что случилось что-то ужасное.

Она попросила соседа, у которого была машина, отвезти ее и ее друга Алексея к тому автобусу, который она видела на дороге. Было уже четыре часа дня, когда они подъехали к поврежденному автобусу, – скособоченный кузов на фоне голубого неба на горизонте.

– Я не могу идти, – сказала Наташа Алексею, не в состоянии выйти из машины. – Сходи спроси, не было ли в аварии еще какой машины.

Она хорошо помнит искаженное от ужаса лицо Алексея, когда он шел к ней обратно. Он открыл дверь и стоял на дороге, положив руку на крышу автомобиля.

– Была черная машина. Столкновение было ужасным.

Уже в это мгновение Наташа поняла, что никакой надежды нет. Они помчались в ближайшую больницу в городе Тукумс. Глядя на белое здание, Наташа сидела в машине на стоянке перед больницей, подавленная жестоким осознанием новой правды – с этого мгновения любовь ее жизни уже никогда больше не разделит с нею улыбку. Говорить она не могла. Алексей пошел в больницу один, и именно он первым увидел мертвого Виктора.

– 15 августа я проснулся около полудня и пошел навестить приятеля. Днем, когда я вернулся домой, мне позвонила Марьяна и сообщила ужасную новость, – вспоминает Юрий.

Марьяна узнала о случившемся от Наташи. Измученный и потрясенный Юрий разыскал Игоря Тихомирова и поделился с ним новостью. Оба сели в свои машины и поехали на заправку в надежде обзавестись бензином на дорогу до Риги.

– С бензином тогда были большие проблемы, и заправиться нам не удалось, – вспоминает Юрий с искаженным от все еще свежего чувства боли и гнева лицом. – Мы рассказали о трагедии, и нам-таки дали заправиться.

Юрий с Марьяной и Игорь с женой Маней в этот же вечер на двух машинах отправились в Ригу. Они приехали в морг и увидели Виктора. Наташа говорит, что череп его был раскроен, как разбитая ваза, но лицо оказалось нетронутым, и в нем сохранялась спокойная умиротворенность.

«Увидев его, я поняла, что смерть была мгновенной. Я больше всего боялась мысли о том, что он страдал в одиночестве, но этого не произошло», – уже потом писала мне Наташа. Она стояла, не в состоянии оторвать глаз от Виктора, и в то же время понимала, что тело это никакого отношения к Виктору не имеет. Он ушел, он уже был где-то там, где над улыбками и душами царили свобода и мир. Тело было просто сосудом для его волшебного духа.

На следующий день все они отправились в Ленинград, следуя за автобусом с телом Виктора и Наташей.

– Юрий, как это все ужасно, – сказала я, пытаясь сдержать слезы. И по сей день я уверена, что в момент аварии Бог отвлекся, моргнул или еще что-то. Даже Он не мог, не должен был позволить этому случиться.

– Да, – только и мог сказать Юрий.

Всю осень 1990 года в Москве я не могла понять, куда двигаться дальше и как вернуться к нормальной жизни. Я не могла сбросить с себя печаль, тонула в слезах и не могла от них избавиться. Мне рассказали, что в день смерти Виктора на стене на Арбате кто-то написал: «Сегодня умер Виктор Цой». Стали появляться и другие надписи, в том числе «Цой жив» и «Виктор не умер, он всего лишь вышел покурить». Там на высоте, в облаках, курится, наверное, легче и приятнее.

Стену на Арбате стали называть «Стеной Цоя», эти росписи и рисунки были выражением любви, восхищения, печали и памяти. Как-то утром я решила съездить посмотреть на нее. В лучах пробивающегося сквозь городской смог восходящего солнца стояла перед Стеной и, пораженная, долго изучала обращенные к нему послания, строчки из песен и рисунки. Памятник моему дорогому другу дал мне надежду, что он никогда не будет забыт.

Всякий раз, приезжая в Москву, я обязательно иду к Стене и всякий раз, оглядывая все эти графические признания в любви, чувствую: Виктор знает, как его любят на этой Земле. Глядя на Стену, я чувствую дух Виктора и даже, кажется, слышу его ироничный, дурашливый смех.

Прошло 29 лет с тех пор, как я последний раз была с Виктором. Не проходит дня, чтобы я не думала о нем. Как будто только вчера мы стояли за кулисами, перешептывались и дурачились. Другого такого человека в моей жизни не было, и я могу только надеяться, что и в будущем он не перестанет вдохновлять людей на то, чтобы они походили на него. Не у всех героев на плечах накидка Супермена. У некоторых черные ботинки, чуть подкрашенные глаза и неизменная стеснительная улыбка на лице.

Дни красного и желтого – красного знамени и желтых звезд, серпов и молотов на его фоне – остались позади. Наступило время зеленого! Только что в Москве открылось представительство «Гринписа», и я была полна желания им помогать. Кроме собственной карьеры мне нужна была и другая цель в жизни, нужно было делать что-то для людей. Особенно важным и нужным это казалось после смерти Виктора. И не только потому, что я стала осознавать хрупкость жизни. Виктор любил природу, и, работая с «Гринписом», я считала, что чту и его память.

Вся Москва утыкана трубами, бесконечно исторгающими из себя дым, в котором город просто задыхается. Дни напролет над городом нависают грязные облака. Я пошла в «Гринпис» узнать о том, насколько загрязнение воздуха и другие издержки человеческой активности влияют на состояние планеты. Поговорив с ними, пришла к идее видеоклипа на песню Виктора «Война» с моим английским текстом. И хотя в тексте речь шла об отправляющихся на войну солдатах, видео мне представлялось как картина войны с окружающей нас природой.

В «Гринписе» со мной щедро поделились видеоматериалами для клипа. Помню, как для съемок мы с двумя музыкантами прошагали поздно вечером по Арбату в противогазах. Бо́льшая часть людей не обращали на нас никакого внимания, стараясь отвести в сторону нервные, испуганные глаза. Другие останавливались и пристально смотрели. Сквозь очки я с трудом могла видеть внешний мир, дышать было трудно. И вдруг меня охватил ужас: а что, если наступит день, когда жизнь для всех нас станет возможной только вот в таких противогазах. Монтируя кадры безжалостно забиваемых белых тюленей, задыхающихся китов и бесконечно извергающих дым труб, трудно было не впасть в отчаяние от состояния мира, в котором мы живем. Клип стал для меня возможностью выплеснуть свой гнев, и всякий кадр, от которого меня коробило, я растягивала, повторяла вновь и вновь, полная решимости заставить и зрителя наконец осознать, что на самом деле происходит. В конце съемок, погруженная вместе с остальной группой в запущенный в студию дым, я вдруг поняла, что делаем мы это не только ради искусства, но и ради того послания, которое хотим отправить в мир. Клип был порожден надеждой. Надеждой на то, что, если люди поймут угрожающую нам всем опасность, они почувствуют необходимость перемен. Без надежды не было и смысла делать этот клип.

В «Гринписе» изо всех сил старались донести информацию и свою тревогу до советских властей и были ужасно рады, что мой клип часто крутят по ТВ. На самом деле под видом клипа мы крутили по телеку социальную рекламу, которая проникала во все дома и к которой люди прислушивались.

И хотя по стилю и содержанию клип выглядел жестким, холодным и загадочным, люди, как мне кажется, начали понимать, что сама по себе я не такая уж холодная и отстраненная. Пусть и прячась под неизменными темными очками, в интервью я говорила о том, что не пью, не курю, не употребляю наркотики и не ем мяса. Суровый сценический имидж смягчался заботой о здоровье и вниманием к животным, а шутливое и насмешливое отношение к реакции людей на мои откровения казалось им симпатичным и привлекательным.

– Почему ты все время в темных очках? – не выдержал, наконец, какой-то журналист во время очередного, вполне дружелюбного интервью.

– Это моя защита, – честно ответила я, – небольшой заградительный барьер между мной и миром.

Сквозь очки мир был темнее, контуры сглаживались, толпы людей и пытливые лица интервьюеров выглядели не так заметно и не так устрашающе. Но очки я носила еще и потому, что не любила косметику и не умела ею пользоваться: вместо того чтобы ходить ненакрашенной простушкой среди персонажей с подведенными глазами и тенями, было гораздо проще водрузить на нос Ray Ban.

Именно такой, со спрятанными за темными очками глазами, я смотрела на мир с рекламной почтовой открытки. В Москве у меня появилось множество друзей среди творческих людей, и знакомый художник сделал этот рекламный портрет. Лицо мое было помещено в круг – что-то среднее между божественным ореолом и советским орденом. По кайме шли слова: СЛАВА РОК-Н-РОЛЛ МИР. Фоном служили вертикальные красно-синие полосы, в самом верху было мое имя по-русски, а внизу – по-английски. Портрет создавал ощущение причудливой стилевой смеси панка и официозного патриотизма, и я вдруг ощутила себя настоящим воином. Карьера моя полным ходом двигалась вперед, несмотря на тяжелый камень на душе. И хотя думать о Викторе я никогда не переставала, мысли о нем больше не давили на меня и не мешали работать. Наоборот, они вдохновляли, подстегивали, заставляли смеяться.

– Нравится? – спросил художник, раскрыв передо мной лист со своим творением.

А я же не могла оторвать взгляда от явно выпирающего соска, который он отчетливо артикулировал в своем рисунке. Я представляла, как бы на это отреагировал Виктор, как бы он расхохотался, увидев такой вот мой образ. Прикрыла рот рукой, стараясь не обидеть художника, и тоже расхохоталась.

Виктор был герой – бессмертный и непобедимый воин. Выходя на сцену или же просто идя по улице, я всегда питалась его энергией. Женщин в русском рок-мире было очень мало, и своими видео с мотоциклами, танцами, дуракавалянием и лидирующим положением среди окружающих меня парней я хотела показать молодым девчонкам, что и они могут быть сильными и могут добиться успеха. Для своих фанов я хотела быть тем же, чем для своих был Виктор.

С Юрием после смерти Виктора мы не виделись. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я с головой окунулась в московскую жизнь и свои проекты. Саша Васильев иногда оставался у меня ночевать – своего жилья у него не было. У него было причудливое, едкое чувство юмора, которое скрашивало темные вечера и унылые утренние часы. В это трудное время я остро нуждалась в смехе. Каким-то странным образом уход Виктора ослабил и мою связь с Юрием. Мы всегда были тремя мушкетерами, и брак мой был неразрывно вплетен в эту дружбу. Теперь, когда одной вершины треугольника не стало, оставшаяся его часть стала казаться непрочной и рушилась на глазах.

Я все еще любила Юрия, но его неверность оставалась постоянно гложущей меня мыслью, и чувство влюбленности прошло. Как-то без лишних слов нам обоим становилось ясно, что единства между нами больше нет. Некогда неразрывно соединенные корабли разошлись и отправились в независимое плавание. Смерть Виктора стала штормом, раскинувшим нас в разные стороны.

К концу 1991 года все уже знали, что Саша живет со мной, и до меня доносились слухи о появившейся в жизни Юрия другой женщине.

– Джоанна, прости, но мне нужно приехать к тебе в Москву, – я была совершенно не удивлена, услышав эти слова Юрия по телефону. – Я хочу, чтобы ты подписала бумаги на развод.

В его голосе слышалась грусть, и я тоже ощутила печаль. Это означало конец бурному захватывающему периоду нашей жизни, наполненному памятью о Викторе.

Через пару дней Юрий появился у меня в квартире вместе со своей новой подругой Наташей. Я подписала заявление на развод и протянула его через стол Юрию.

– Ну что же, хорошо, Джоанна, – сказал он. И они ушли. Все оказалось очень легко. Просто подпись по-русски, и ты чувствуешь себя рожденным заново. Или похороненным.

После этого мы с Юрием не виделись очень долго. Он был в Ленинграде, а я в Москве. Но он занимал и всегда будет занимать огромное место в моем сердце. Я поняла, что в жизни есть две вещи, над которыми наши решения не властны, – любовь и смерть. В этих вещах уповать мы можем только на надежду.

Первого марта 1991 года я переехала в найденную с помощью Тимура Гасанова новую квартиру по адресу: 2-й Красносельский переулок, строение 2, квартира 5. Стоила она 175 долларов в месяц, и я заплатила за два года вперед. Квартира была много больше и лучше, чем моя прежняя, находилась она в приятном жилом районе Москвы с зелеными и хорошо освещенными улицами. У меня уже появился водитель, и в холодные дни я с удовольствием прыгала в поджидавшую прямо у подъезда машину. Машин на дорогах стало намного больше, чем в старые советские времена, но по широким московским проспектам передвигаться можно было все еще довольно легко и быстро.

Еще одна перемена, наступившая с ослаблением прежнего контроля, стала все больше и больше бросаться в глаза – резко увеличившееся количество мусора на улицах. Мусорили русские везде! Я с ужасом смотрела, как из окон проезжающих автомобилей вылетают окурки, как мусор скапливается на обочине проезжей части и образует причудливые узоры на тротуарах. Приходилось видеть и как у остановившейся на красном свете светофора машины вдруг открывается дверь и оттуда прямо на асфальт летит куча мусора.

– Это отвратительно! – не в состоянии сдержаться, кричала я своему водителю. – Как люди могут с этим мириться? Даже животным инстинкт не позволяет гадить там, где они живут, почему же здесь мусор швыряют прямо под ноги?!

Приехав домой, я в ярости вбежала по лестнице в квартиру и в отчаянии плюхнулась в кресло. И вдруг живо вспомнила неоднократно виденный еще в детстве по телевизору ролик социальной рекламы, в котором американский индеец со слезами на глазах смотрит на горы мусора. Дело было в начале 1970-х, и ролик сопровождался призывом «Сохраним красоту Америки!»

Роль индейца играл Айрон Айс Коди[122], облаченный в традиционное индейское одеяние. На фоне зеленых деревьев он мирно греб в своем выдолбленном из березового ствола каноэ по зеркальной поверхности тихой и спокойной реки. И вдруг навстречу ему по реке плывут островки мусора и пятна бензина – каноэ подплыло к порту с огромными грузовыми судами, а на берегу – частокол труб, из которых в воздух выплескиваются клубы ядовитого дыма. Ему едва удается найти место, чтобы причалить к берегу среди пластиковой посуды, мешков и куч всяческих других отбросов.

«Некоторые из нас сохраняют глубокое, почтительное отношение к природной красоте, еще не так давно столь естественной для нашей страны, – говорил за кадром голос Айрона Айс Коди, пока сам он идет от берега к шоссе, забитому непрерывным потоком автомобилей. – Другим она безразлична». На всю жизнь мне врезался в память следующий кадр: из окна мчащегося мимо автомобиля под ноги индейца вываливается мешок мусора, из которого на его инкрустированные бисером мокасины высыпаются отвратительные объедки какого-то фаст-фуда. И в этот момент он начинает плакать.

– Люди начали загрязнение, люди могут его остановить, – громко произнесла я всплывшие в памяти последние слова ролика.

Кроме телевидения, лицо плачущего индейца с лозунгом-призывом можно было видеть на расклеенных по улицам плакатах, в газетах и журналах. Ролик завоевал многочисленные награды и повлиял на поведение огромного количества людей. Для меня и многих других американцев того времени он стал главным символом экологического идеализма и положил начало движению за чистый образ жизни.

В голове у меня вспыхнула энергосберегающая лампочка. Я должна сделать такой же ролик для русских, чтобы пробудить в них осознание вреда мусора! Ничего подобного я в России не видела и не слышала, но это было неважно. Я часами просиживала дома, прокручивая в голове всевозможные варианты. В конце концов вскочила, схватила куртку и выбежала на улицу.

Я понимала, что привлечь всеобщее внимание смогу, только если мне удастся задействовать в ролике своих знаменитых друзей. Борис, Кинчев и мой новый друг Гарик Сукачёв из группы «Бригада С» согласились сразу. Я также решила пригласить Андрея Макаревича, одного из самых знаменитых рок-музыкантов России, хотя тогда еще не знала его так хорошо. Он тоже без колебаний согласился. Обзаведясь столь звездным составом участников, мне нужно было придумать сценарий, в котором у каждого из них была бы своя небольшая роль.

Начали мы с того, что по пустынной улице едет желтое такси, из окна которого на дорогу вываливается пакет с мусором. Проезжающий мимо на своем синем BMW Макаревич останавливается, подбирает пакет и с огорченным лицом относит его в ближайшую урну. Дальше мы сняли Гарика Сукачёва и его товарища по группе, который бросает на тротуар окурок. Гарик осуждающе смотрит на парня, ногой гасит окурок, подбирает его и бросает в стоящую рядом урну, после чего, глядя в камеру, так же осуждающе качает головой. Для Бориса мы придумали сцену, в которой пьяный, шатаясь, идет по улице и швыряет себе под ноги допитую бутылку. Проходящий мимо Борис подбирает бутылку и кладет ее в урну. Ну и, наконец, Кинчев выходит из подъезда и видит, как сидящий на скамейке парень плюет себе под ноги. Кинчев берет его за руку, подводит к урне и показывает, куда именно нужно плевать. В заключение на экране появляюсь я и говорю в камеру: «Земля – это наш дом! Не надо мусорить!» Камера берет общий план, и за моей спиной группа людей складывают мусор в урну. «Да?» – спрашиваю я у них. «Да!» – громким хором отвечают они.

Я невероятно впечатлилась дружной готовностью моих друзей помочь мне в этом проекте. Смонтировав клип, я наложила на него музыку, которую Саша сделал на подаренном ему мною синтезаторе. Саша также придумал всевозможные смешные шумовые эффекты, чтобы придать живость этому короткому клипу. Как мне повезло с единомышленниками!

Клип показали по ТВ, и он пользовался огромным успехом! В течение нескольких недель его крутили бесчисленное количество раз. Ни разу со времен Red Wave я не чувствовала такого удовлетворения – я воспользовалась помощью друзей и нашей славой, чтобы сделать что-то по-настоящему значимое – что-то, что больше каждого из нас. Большинство русских моя кампания «Не надо мусорить!» всего лишь позабавила, но я была готова биться об заклад, что нашлась по меньшей мере тысяча девчонок, которые, следуя примеру своих кумиров, перестали мусорить. Одевались они, наверное, по-прежнему черт знает во что, но мусор во всяком случае складывали куда надо!

«Стингрей – необычная фигура в советском рок-мире», – читаю я в газете Moscow Guardian[123]. Вдруг стало очевидно, что, несмотря на Red Wave, песни, которые я писала и записывала вместе с Борисом и Сергеем, концерты, в которых я принимала участие, моя известность в России основывалась на статусе «девушки чистоты».

– Смотри, Стингрей-«Не Надо Мусорить», – вдруг услышала я от группки людей, стоявших напротив меня в вагоне метро. Бросила на них взгляд – они заморгали, но без тени смущения продолжали пялиться на меня, пока я пыталась протиснуться в другой конец вагона.

Заядлые рок-фаны, наверное, все же знали меня в первую очередь как музыканта, но бо́льшая часть публики узнавала исключительно по экологическому клипу. Все чаще и чаще я ловила на себе любопытные взгляды во время своего ежедневного прогулочного моциона по Красной площади или Тверскому бульвару с наушниками от Sony Walkman в ушах. Я становилась известной не только благодаря кампании за чистоту, но и своим «чистым» образом жизни. Повседневная жизнь в СССР не оставляла времени на физические упражнения. Людям приходилось тягать на себе по пути с работы тяжеленные сумки с продуктами, затем поднимать их по лестнице в домах без лифта или с неработающим лифтом. К тому времени когда, измученные, они наконец добирались до дома, последнее, чего им хотелось бы, – это опять выйти на улицу ради какого-то движения.

Я приехала из страны автомобилей, где никто никогда не ходит пешком даже до магазина на ближайшем углу. У группы The Motels в 1980-е годы, помнится, была даже песня под названием Walking in LA с припевом: Walkin’ in LA, nobody walks in LA[124]. Я привыкла к этому с детства, так что физические упражнения сознательно встраивались в повседневный распорядок жизни.

Проходя по улице, я все чаще и чаще ловила на себе изумленные взгляды. Некоторые даже останавливались и просили автографы. Впервые я становилась известна сама по себе, а не благодаря связи со своими знаменитыми друзьями. Мне это ужасно нравилось, почти так же, как и ходить.

Во время прогулок я обдумывала идею нового клипа на песню Turn Away. Я увлеклась появившейся на MTV новой модой снимать клипы не на видеокамеру, а на кинопленку. Пленка давала куда более завораживающее аутентичное качество, к которому меня стало невероятно тянуть. Голландский фотограф и режиссер музыкальных клипов Антон Корбейн, с которым я коротко познакомилась, когда он приезжал в Россию с UB40, и на счету которого были великолепные клипы Depeche Mode и U2, снимал на пленку. Его острый взгляд и тонкое чутье превращали музыкальные клипы в настоящие фильмы. Мне тоже хотелось такого же.

Вскоре меня познакомили с молодым режиссером Мишей Хлебородовым, здоровяком с добрым озорным лицом и неизменной улыбкой. После бесконечных мучительных раздумий о том, как все же самым лучшим путем подойти к новому видео, я, наконец, плюнула и решила полностью отдать бразды правления в Мишины руки и позволить ему делать все, что ему заблагорассудится. Впервые я наслаждалась тем, что от меня требовалось только прийти на площадку и сниматься – безо всяких лишних обязанностей и без ответственности.

Миша запустил настоящее кинопроизводство, тщательно продуманное и великолепно исполненное. В павильоне был выстроен помпезный зал судебных заседаний во главе которого восседал судья в мантии и парике. По краям павильона высились леса с установленными на них беспорядочно крутящимися в разные стороны прожекторами, от чего все вокруг мерцало бесконечным мельканием света и тени. В зале меня окружали адвокаты, прокурор, стенографист и одетый лишь в крохотные плавки огромный человек с выпирающими мускулами, который должен был охранять подсудимого. На роль обвиняемого Миша сумел заполучить известного актера Игоря Верника.

Я, как всегда, была во всем черном: волосы под черной шоферской кепкой, черные перчатки, кроваво красные губы, ну и, конечно, неизменный Ray Ban на носу. Одну сцену Миша решил снять в замедленном темпе с падающим снегом. Никогда не забуду, каким доставучим оказался этот искусственный снег – крохотные кусочки пластика постоянно залетали в рот, когда я пела. Потом я несколько часов выуживала этот белый пластик из волос.

К концу съемок судебный зал превратился в подлинный бедлам. Противоборствующие на процессе стороны рвали в клочья бумагу, орали, раздирали друг на друге одежду… Я содрала с себя кепку, распустила белые волосы, которые болтались теперь у меня перед глазами. Миша при этом совершенно не терял контроль над происходящим, направляя движение каждого и фиксируя бардак на пленку.

Я была под огромным впечатлением от всего этого, мне жутко нравился и сам клип, и рассказанная в нем история. На одном из первых в России конкурсов видеоклипов он даже был удостоен наград за лучшую режиссуру, лучшую операторскую работу, лучшее художественное решение и получил главный приз – за лучший видеоклип, вручал который на торжественной церемонии известный режиссер Сергей Соловьёв.

Газета «Вечерняя Москва» писала: «Как обычно, и в этом месяце в Московском центре рекламы и маркетинга подведены итоги телевизионного хит-парада видеоклипов “Девятка”. “Старички” заняли прочную позицию, однако выплыл и новый призер. Лауреатом стал клип Михаила Хлебородова по песне “Отвернись” Джоанны Стингрей».

Мои фаны были по большей части люди молодые, тинейджеры, преимущественно девушки. Милые, симпатичные, наивные девчонки, наряжавшиеся вслед за мной во все черное и изо всех сил пытавшиеся строить из себя взрослых.

Среди них была и четырнадцатилетняя Люда Новосадова, ставшая в конце концов моим хорошим другом.

– Впервые я услышала тебя – это была песня Feeling – на телеканале «2x2» примерно в 1990 году, – рассказывала мне Люда во время нашей недавней встречи. – Сестра мне говорит: смотри, классная песня, и в клипе Виктор Цой. Я стала смотреть, и мне ужасно понравилось! Всем понравилось! Я смотрела и слушала еще и еще. Я не могла дождаться твоего концерта в Московском Дворце молодежи, МДМ, 23 июня 1991 года. Билет купила в первый же день, как только они поступили в продажу. Мне не терпелось поскорее увидеть тебя и услышать твои песни живьем. Уже за две недели до концерта я подготовила свой наряд – в чем пойду на концерт. И вдруг неожиданно встречаю тебя на Арбате у Стены Цоя. Просто фантастика! Я стояла рядом с тобой, и коленки у меня подкашивались от волнения. Все вокруг пихались, и я постоянно накалывалась на шипы роз, которые ты принесла на день рождения Виктора.

Концерт, которого Люда ждала с таким нетерпением, был мой первый сольный концерт в Москве. Я стояла в полумраке за кулисами, и больше всего мне хотелось, чтобы меня в этот момент видел Виктор. Жутко нервничала, но улыбающиеся лица фанов взбодрили меня. Я пела для них и для своего лучшего друга.

После концерта Люда была полна решимости разузнать, где я живу.

– Кто-то мне сказал, что ты живешь в одном доме с поп-певцом Дмитрием Маликовым. Я, кажется, знала, что это в районе Красносельской. Через Мосгорсправку мы с подругой Ольгой разузнали адрес Маликова, приходим и звоним к нему в дверь. Нам повезло! Дверь открыла его бабушка, и – добрейшая душа – она показала нам твой подъезд и сказала, на каком этаже ты живешь. Там на лестничной площадке было всего две квартиры, и в первой же, куда мы позвонили, ты открыла дверь!

Я помню появившихся у меня на пороге двух девчонок с огромными глазами и смущенными улыбками.

– Джоаааана! – заверещали они от испуга, увидев меня.

Я была потрясена, что они меня разыскали. Они напомнили мне саму себя в таком же возрасте, когда мы с подругой Дианой в Лос-Анджелесе пробирались за кулисы на многочисленных рок-концертах.

Мы поговорили немного, и девочки спросили, можно ли им прийти еще раз.

– Да, только никому не говорите, где я живу, – предупредила я. – Мне очень важен покой, и дом для меня – святое место, где я прихожу в себя от суеты сцены и улицы.

Провожая радостно перешептывающихся и возбужденно хихикающих девчонок, я поняла, что жизнь моя полностью переменилась.

Все чаще и чаще ко мне подходили незнакомые люди. Поначалу это будоражило и кружило голову, но со временем стало утомительным. Я стала понимать, какой силой и выдержкой обладали мои друзья – Виктор, Борис, Костя и Сергей. Иногда, проходя по Красной площади, я видела, как ко мне, как стайка птиц, стремительно приближается группка людей. И что я им скажу?

– Джоанна Стингрей! Вы Джоанна Стингрей? – решался обратиться ко мне кто-то из них.

– Нет! – решительно отвечала я, поспешно шагая дальше.

Я считала, что появилось уже достаточно моих двойников, чтобы я смогла сойти за одного из них. Не то чтобы я плохо относилась к своим поклонникам – наоборот, я ужасно дорожила их любовью и была безмерно благодарна им за эту любовь. Но никто не предупреждал меня, что слава настигает тебя мгновенно, как летняя гроза, и времени подготовиться к ней у тебя нет. И ты либо стоишь под ливнем славы, промокнув с головы до ног, либо, опустив голову, бежишь куда-то спрятаться от нее.

– «Фантазии энергичной Джоанны не имеют границ», – прочла я вслух выдержку из статьи в «Московском комсомольце».

А вот еще статья: «Джоанна Стингрей – первая в истории американская певица, которая строит свою карьеру в русском роке, и, судя по огромному количеству звонков, которые получает наша газета, ей удалось добиться популярности. Звонят, правда, только девушки – у них появилась своя героиня!»

Америку называют страной грез. Для меня Россия стала страной, в которой грезы превращаются в реальность. В Стране Чудес у меня появились безграничные возможности воплощать в жизнь любые приходящие мне в голову идеи. Шоу-бизнес страны существовал в своем собственном мире, практически не соприкасаясь с бюрократией, которая по привычке пыталась усложнять людям жизнь.

У меня появилась идея сделать короткий мультик «Приключения Стингрей» – остроумная комедия о том, как нужно и не нужно себя вести, в которой были бы затронуты такие важные темы, как алкоголь, курение, соблюдение чистоты и поведение в обществе. Читая все, что пишут обо мне газеты, я поняла, что у меня есть все основания попытаться донести до людей что-то важное. Виктор научил меня, что не слава делает человека героем, а то, как он распоряжается своей славой. Если люди смотрят на меня, слушают меня, то я хочу бороться за то, что считаю по-настоящему важным.

Я подумала, что если мое послание будет смешным и забавным, то ему легче будет дойти до сознания людей. Жизнь в Москве сильно отличалась от мирного, гостеприимного Ленинграда. Здесь люди были грубее, намного больше погружены в свою собственную жизнь, и это начинало меня утомлять. Но прежде чем отвечать огнем на огонь, я должна была воспользоваться единственным имеющимся у меня в распоряжении оружием – юмором.

Моим партнером в этом проекте стал телевизионный режиссер Миша Житко, который работал с прекрасным мультипликатором. Мы написали вместе сценарий, который он и поставил, – сочетание актерской игры и мультипликации. В прологе мультипликационный гном заколдовывает мои пластинки, затем в титрах с названием фильма появляется моя рисованная фигура в костюме раскраски американского флага, после чего уже живая я выхожу из квартиры и спускаюсь по лестнице, где хулиганы размалевывают стены и поджигают почтовые ящики. Смысл фильма состоял в том, что моя золотая пластинка внезапно делает все вокруг приятнее, чище, вежливее, более цивилизованным. Музыка побуждает людей стать лучше, больше думать о мире, в котором они живут, и о других людях – по крайней мере я на это надеялась.

Разные песни – Steel Wheels, Some Here’s Not Right, Love Is More Than Enough – побуждали людей на разное. Мой любимый момент в фильме – появление мультипликационной феи Стингрей с двухцветными волосами и огромной грудью, от этого мужчина-мультипликатор, конечно, не мог удержаться. Фея – счастливая и радостная – летает по экрану, а гномы приветствуют ее поднятыми вверх большими пальцами.

В конце опять появляется живая Стингрей – на зеленом лугу, в длинной рубашке цветов американского флага. Со мной еще два гитариста, а съемки велись с крутящегося у нас над головами вертолета – отсюда и развевающий мне волосы неестественно сильный ветер. Чтобы устоять под напором воздуха, я наклонялась вперед и как бы зависла в воздухе, поддерживаемая ветром. В какой-то момент видно, что мы даже испугались низко нависшего у нас над головами вертолета.

Фильм показали по Первому каналу перед вечерним выпуском новостей. Весь процесс создания и демонстрации его по ТВ оказался невероятно легким – в Америке, наверное, год ушел бы на преодоление всевозможных бюрократических препон. Сначала должны были бы утвердить сценарий, затем собрать команду и полностью контролировать бюджет. Я же, как художник, хотела скорейшей реализации своих идей, чтобы освободить голову для следующих. С небольшими средствами и талантливыми людьми в России всегда можно было получить зеленый свет для своего проекта. В какой-то момент я вдруг осознала, что все меньше и меньше времени провожу дома. Когда это в последний раз я была в Лос-Анджелесе?

Я запланировала еще один клип с Мишей Хлебородовым – уж очень мне понравилось, как он сделал Turn Away. Имея такого режиссера, никого другого для следующего проекта искать я уже даже не хотела. Мы решили начать работу над песней Walking Through Windows, которую я написала вместе с Юрием.

– Скажи мне, как ты видишь этот клип, – я готова на все, – говорю я Мише в предвкушении интересной работы.

– О’кей, – улыбаясь, он согласно кивает.

– Мне ужасно понравилась в Turn Away сцена с огромным ветродувом. Может, нам сделать что-нибудь в этом же роде?

Он лукаво вскидывает брови:

– Скажи мне, как ты видишь этот клип, – я готов на все.

Клип в результате получился очень простой. Предполагалось, что в нем с гитарой появится и Юрий, но в последний момент он принять участия в съемках не смог. Я попросила Сашу подключиться. Все съемки проходили в одном темном, пыльном помещении, лучи солнца пробивались сквозь шторы и отбрасывали тени на крутящиеся лопасти ветродува. Но несмотря на тесноту, мы с Сашей ни разу не появляемся в кадре вместе.

Время от времени Миша смещал фокус съемки, и эти кадры мне особенно дороги. Они отражают многозначность песни и те отношения, о которых в ней идет речь. В клипе были одиночество и печаль, полностью соответствующие моим чувствам о распавшемся браке. Я прекрасно помню, как с грустью думала о Юрии в том кадре, где я сижу, опершись спиной о стену, уткнув лицо в поднятые колени.

Этот клип был полон символики, утраченной любви и теней, которые остаются с нами, даже если мы движемся вперед. Но я все равно двигалась вперед – по радуге и слезам, сквозь горы и окна.

На короткий срок я оказалась в Америке летом 1991 года. Вместе с Сашей и Большим Мишей мы полетели в Нью-Йорк и оттуда – в Лос-Анджелес. Для Саши это был первый приезд в «страну храбрецов»[126].

К тому времени как под нами засверкала гладь реки Гудзон, он был уже мертвецки пьян и едва держался на ногах.

– Саша, в Нью-Йорке совершенно безумный аэропорт, – стараясь удерживать его в вертикальном положении, нервно проговорила я, пока самолет выруливал к зданию аэровокзала. – Паспортный контроль здесь может длиться часами. Мы с Мишей побежим вперед занять очередь, а ты потом к нам присоединяйся, о’кей?

Мы встали в огромную, состоящую из сотен человек извилистую очередь. Наконец, шатаясь и спотыкаясь, к нам подошел и Саша. Стоявший рядом пожилой мужчина начал отчитывать его по-русски:

– Напился как свинья! Позоришь советских людей перед американцами!

В таком состоянии я Сашу никогда еще не видела. Поддерживая его с двух сторон, мы с Мишей наконец-то продрались сквозь паспортный контроль и таможню.

– Что это такое? – шепотом спрашиваю я Мишу через повисшую Сашину голову. – Что с ним случилось?

– Что случилось? – говорит Миша, будто обдумывая ответ. – Да он, Джоанна, просто пьян.

В Лос-Анджелесе с нами согласился встретиться глава Sire Records[127] Хауи Клайн. Именно благодаря дружбе с ним я получала множество клипов артистов Sire и Warner Brothers для показа в своих программах по русскому телевидению. Я также повела Сашу и Большого Мишу посмотреть коллекцию Фреда Уайсмана и на ужин с моими друзьями. В начале каждого вечера Саша был весел и мил, но к концу он неизменно напивался до состояния, в котором мы вывели его из самолета.

Наш приезд совпал с моим днем рождения, в честь чего я решила устроить у себя дома вечеринку. За пару часов до прихода гостей я обнаружила Сашу на диване почти в бесчувственном состоянии.

– Миша, что мне делать?! – в отчаянии заверещала я. – В таком виде его нельзя показывать гостям!

Неизменно спокойный и никогда не теряющий самообладания Миша помог мне отвезти Сашу в ближайший мотель, где мы и оставили его с двумя упаковками пива.

– Заберем тебя вечером, – сказал ему с полным достоинства видом Миша. – Другого выхода ты нам не оставил.

Сашины проблемы с алкоголем не были для меня новостью. Сама я никогда не пила, поэтому жизнь с алкоголиком была для меня странной и непривычной. Время от времени я задавалась вопросом, стоит ли мне с ним оставаться. Но трезвый он был настолько веселый, смешной и изобретательный, что устоять перед его обаянием было невозможно. Музыкант-самоучка, он освоил множество инструментов и был блестящим композитором и продюсером. Перед его мастерством я просто преклонялась. Он также прекрасно рисовал, и его шаржи на нас заставляли меня и смеяться, и задумываться.

– Вот этот мне ужасно нравится! – в восторге кричала я, вырывая у него из рук рисунок, где огромный Санта-Клаус держит нас обоих за штаны высоко в воздухе и спрашивает: «Это ваши?» На другом он изобразил долго тянувшийся у нас в квартире ремонт, а мы с ним, как ангелы, с крыльями и венцами над головами, сидим на облаке и вопрошаем: «Ну как там, рабочие закончили ремонт?»

И хотя мы жили вместе, серьезной парой назвать нас было трудно. Я так и не смогла оправиться от краха брака с Юрием и не хотела никаких серьезных отношений. Саша с его веселыми шутками и остроумными рисунками подходил мне идеально.

Вернувшись в Россию, я почувствовала, будто и не уезжала из Америки. Гласность кончилась, и не смену ей внезапно пришел капитализм. Повсюду продавались самые разнообразные западные товары, на приобретение которых у многих русских оказалось вполне достаточно денег, в том числе и долларов. Друзья и соседи соревновались друг с другом, кто сумеет потратить побольше.

– Сколько ты заплатил за свою аудиосистему? – спрашивает один из гостей хозяина на вечеринке.

– Девятьсот долларов, – гордо отвечает хозяин.

– Хм, а я свою купил за тысячу, – еще более гордо, сияя от удовольствия, хвастает гость.

Мне все это казалось ужасно странным. Люди разгуливали по улице в новых очках Ray Ban с неоторванными ценниками – так, чтобы все видели, сколько они заплатили за столь ценную покупку. Все это напоминало какую-то дурацкую серию из «Сумеречной зоны»[128], где все внезапно оказываются одержимы приобретением материальных благ. Я видела, как проходящие по улице молодые люди специально отворачивали полу пиджака или куртки, чтобы на виду был знак фирмы.

Эти перемены привели к тому, что люди стремились заработать деньги любой ценой. Как и многие в Москве, свежие фрукты и овощи я покупала на рынке, куда их привозили торговцы из южных регионов страны. И вдруг поползли слухи, что в неспелые помидоры впрыскивают мочу, чтобы они быстрее покраснели. Верить такому или нет – я понятия не имела!

Россия превратилась в Дикий Запад. Ходили слухи о западных туристах, избитых только ради того, чтобы украсть их вещи. Одного парня, по слухам, ударили по голове бейсбольной битой, чтобы отобрать у него кепку с буквами NY[129]. Я вдруг с ужасом осознала, что как бы я годами ни жаловалась на КГБ, их слежка была моей личной охраной. Никто никогда не осмелился бы подойти ко мне, зная, что за мной следят. Без такой слежки все западные люди в СССР были оставлены на съедение голодным волкам. А волки, как известно, несмотря на свои небольшие размеры, звери куда более агрессивные, чем медведи.

У «медведей», правда, была своя неприятная особенность. Тебе кажется, что они исчезли, а они вдруг внезапно выходили из спячки. В августе 1991-го в Лос-Анджелесе я вдруг вижу в новостях сообщение о случившемся в Москве путче. Старая гвардия, противники реформ, в очередной раз попытались взять ситуацию под свой контроль и повернуть время в обратную сторону. В отчаянии, безуспешно пытаясь дозвониться до Юрия и других друзей, я поняла, что либо все телефоны заняты, либо вся связь оборвана. Ощущение было такое, будто вернулись старые времена.

В Россию я приехала вскоре после быстро провалившегося путча. «Волки» вернулись, чтобы тратить свои доллары и тащить домой из магазинов огромные бумбоксы и дизайнерскую мебель.

– Эй ты, поосторожнее! – услышала я чей-то окрик. Лицо кричащего было спрятано за огромным серебряным блюдом, от столкновения с которым я едва успела увернуться.

– Полегче, ковбой! – пробормотала я, ныряя в переулок.

Солнце на горизонте клонилось к закату, и я, сложив руки на груди, ринулась дальше на запад.

– Что бы вы сказали Джоанне Стингрей, если бы сейчас ее увидели?

Журналист стоит в толпе на Новом Арбате у магазина «Мелодия» перед презентацией моего альбома «Проходя сквозь окна». Вышел он на Sintez Records, одной из новых, появившихся уже с приходом капитализма компаний. Основал Sintez Records бас-гитарист и вокалист «Машины Времени» Александр Кутиков. 14 сентября 1991 года сотни молодых поклонников собрались у магазина, дожидаясь возможности купить альбом и получить автограф.

– Джоанна, мы тебя любим! – выкрикивает кто-то из толпы в ответ на вопрос журналиста.

– Мы бы пожелали ей творческих успехов и побольше концертов и в Питере, и в Москве, и где угодно.

Толпа становилась все больше, стала волноваться, и в магазине решили запустить внутрь какое-то количество людей, чтобы они могли купить пластинку и плакат раньше назначенного времени презентации. Тоненькая струйка юношей и девушек проникла в магазин, однако толпа снаружи, в которой мелькало множество двойников Стингрей, только увеличивалась. На всякий случай, во избежание беспорядков, вызвали милицию. Желтые милицейские «газики» встали на тротуар, и милиционеры выстроились в ряд, чтобы оттеснить толпу.

Тот же тележурналист продолжал лавировать в толпе, задавая людям вопросы.

– Вы так на нее похожи, – остановился он рядом с девушкой, которую, как я позже узнала, звали Аня. Волосы у нее были выкрашены такими же слоями, как и у меня, на голове такая же шоферская кепка, на носу такие же очки, а в ушах такие же серьги. – Это ведь не случайно?

– Нет! – гордо мотнув головой, ответила девушка. – Но это не фанатизм, это немножко больше, чем фанатизм. Я сама для себя открыла Джоанну, никто мне не подсказал.

– Скажи, а тебя не смущает, что она поет по-английски? Тебе все понятно?

– Вы знаете, у меня уже второй ее диск, а первый я купила уже давно, и да, я перевожу, так что все понятно.

– А вы что скажете? – журналист перешел к еще одной девушке-двойнику. – Можете задать любой вопрос, и мы его передадим ей.

– Правда передадите? – спросила девица, глядя прямо в камеру. – Джоанна, солнышко! Как ты относишься ко всем твоим русским поклонникам? – Она смущенно замолчала.

– Спрашивай еще! – подбодрил ее журналист.

– Еще можно? В таком случае я бы спросила о ее творческих планах и хочу попросить, чтобы она чаще устраивала сейшены в Москве, и не только в Москве, а вообще по Союзу.

Она остановилась, пытаясь подобрать слова, которые хотела сказать по-английски.

– Joanna, I love very much!

Я в это время была еще дома, готовясь отправиться на презентацию. Я и понятия не имела, сколько народу соберется, и на самом деле боялась, что людей будет мало, – то-то будет неловко! Закончив одеваться, присела на краешек кровати, нервно поглядывая на часы.

Толпа тем временем прибывала с каждой минутой.

– Передайте ей большой привет, мы все ее очень любим, – прокричала в камеру еще одна поклонница.

– А за что вы ее любите? – спросил журналист.

– Она прекрасная певица и прекрасный человек.

– А откуда вы знаете, какой она человек?

– Ну, просто видно по человеку.

Если бы только я могла слышать, что обо мне говорят, пока я нервно кусала ногти у себя в квартире, ожидая тихой, унылой презентации!

– Мы желаем ей счастья в личной жизни, в творчестве, здоровья, всего самого наилучшего. И пусть приезжает в Советский Союз почаще!

Наконец, к магазину подъехала серая «лада». С переднего сиденья вышел Большой Миша, с заднего – Юрий Айзеншпис и я в полосатой желто-черной футболке и кожаной куртке. Я не поверила своим глазам, увидев огромную толпу.

Некоторые узнали меня и ринулись к машине.

– Привет! – сказала я дружелюбно. Большой Миша пытался оградить меня от толпы, но люди продолжали напирать.

– Нужно идти к служебному входу, – быстро сориентировался Юрий, увидев все увеличивающееся количество поклонников.

Не успела я опомниться, как меня уже вели в обход магазина. Толпа за нами не отставала. Впервые в жизни я почувствовала себя по-настоящему знаменитой, и тут же в голове мелькнула сценка нашего с Виктором панического бегства из булочной в Ленинграде от поджидавшей его на улице толпы. Чувство было приятное, но вместе с тем странное, будто в моем теле кто-то другой, а сама я смотрю на все это со стороны и хихикаю над абсурдом происходящего.

Войдя со служебного входа в торговый зал, мы слышали шум, крики и свист скопившейся у дверей толпы поклонников. Работницы магазина подвели меня к специально подготовленному для подписания пластинок месту и показали стеллаж, где продавались мои альбомы. Там же были пластинки Высоцкого. Могла бы я когда-нибудь подумать, что мой альбом окажется по соседству с легендой!

– О боже! – от волнения у меня перехватило дыхание. Все это казалось чистым безумием.

Тимур уже был внутри, пытаясь внести хоть какой-то порядок в царивший вокруг хаос. Рядом с ним был Марио Самолеа, который снимался в клипе Turn Away и с которым я успела подружиться. На ходу обняв обоих, я наконец-то уселась, чтобы подписывать пластинки. Со всех сторон ко мне тянулись руки со старыми и новыми моими альбомами, фотографиями, открытками и плакатами. Мне было не по себе в окружении десятка Джоанн Стингрей – так же, как и я, одетых и с такими же, как и у меня, прическами. Больший комплимент себе, впрочем, трудно было придумать.

У двери в магазин встали два милиционера, людей они пропускали небольшими партиями. Остающиеся снаружи прижимались лицами к окнам и стеклянным дверям, пытаясь увидеть, что происходит внутри, и заодно протиснуться поближе ко входу. У многих девушек в руках были букеты роз, которые они крепко прижимали к своим черным курткам. Добравшись до меня, они либо глупо хихикали, либо начинали плакать. Мальчишки же, получив долгожданную подпись, широко и счастливо улыбались.

Появилась и Люда – та самая, что приходила ко мне домой. Я была рада видеть ее знакомое лицо. Потом она подошла еще раз. А потом и еще раз. Мне было и забавно, и приятно видеть такое проявление преданности, и я с удовольствием подписывала все, что она мне протягивала.

– Можешь подписывать побыстрее? – шепнул мне на ухо Тимур, подталкивая очередь вперед. – Я хочу спросить директора, можно ли запустить еще людей.

– Отходите все от двери, отходите! – услышали мы ее крик, прежде чем Тимур успел подойти со своей просьбой. – Пускать не будем, пока не отойдете от двери!

– Мы со всей России приехали! – крикнул какой-то парень из продолжавшей наседать толпы.

– Помогите! – раздался вдруг истошный крик девушки, прижатой к двери.

Двери закрыли и сказали, что не откроют, пока не прекратится давка. Это, однако, привело к еще большему волнению и нетерпению. Стеклянная дверь треснула, и подписание было остановлено. Я тревожно смотрела, как Тимур побежал разбираться в случившемся.

В ожидании пока вновь откроют дверь, я не уставала поражаться, что люди готовы были ждать часами, только бы получить мой автограф. Во всем этом было какое-то безумие! Кто-то поставил мою пластинку на проигрыватель, и музыка разнеслась по всему магазину. Тимур тем временем стал пускать людей по одному, и очередь потихоньку задвигалась.

– Скажи, пожалуйста, ты случайно здесь? – услышала я обращенный к молодому парню вопрос журналиста.

– Нет, не случайно, я уже был здесь в прошлом году, когда вышел ее первый диск, и я с нею тогда уже встречался. Джоанна, как и Виктор Цой, – для меня родной человек, особенно теперь, после смерти Виктора. Ее музыка помогает нам жить в это трудное время.

Я не могла поверить своим ушам. Сердце мое готово было разорваться от счастья и благодарности. Вот каково это! – подумала я, вспомнив, как много раз я смотрела на окружавшую Бориса, Кинчева и Виктора толпу. Я и подумать не могла, что и со мной когда-нибудь произойдет нечто подобное. Энди Уорхол придумал когда-то формулу «пятнадцать минут славы»[130], но это чувство, я знала, останется со мной навсегда.

Как бы в подтверждение окончательного расставания с коммунизмом на бесплатный концерт «Монстры рока» в Москву слетелись Metallica, AC/DC, Pantera и Black Crowes. Организовавшая концерт компания Time Warner[131] провозгласила его «праздником демократии и свободы»[132] в стране, на протяжении долгого времени не позволявшей ни того, ни другого. Time Warner разрешили даже снимать концерт, чтобы потом сделать документальный фильм.

Провести концерт решили не в зале, и даже не на стадионе, а на аэродроме Тушино под Москвой. Мне вручили пригласительный билет и дали пропуск за кулисы, но, не будучи фаном этих групп, идти туда я не особенно хотела. В конце концов все же решила сходить, чтобы понять, не пропустила ли я за все эти годы чего-нибудь особо интересного в мире «тяжелого металла». И слава богу, что пошла, – разумеется, в коже и темных очках, – так как это оказалось одним из самых невероятных впечатлений моей жизни. Если Россия была Страной Чудес, то аэродром Тушино в тот вечер стал царством сердец, душ и криков.

Почти уже не использовавшийся к тому времени военный аэродром было не узнать – на нем красовалась великолепная сверкающая сцена с полным комплектом аппаратуры. Сцену окружали несколько десятков камер с операторами, а над полем парили закрепленные на длинных стрелах автоматические камеры. Как воздушные акробаты, они то ныряли вниз, то взмывали вверх. Вокруг сцены расположились сотни милиционеров. Стояли нервно оглядывались, желая удостовериться, что они не одни, что где-то поодаль, на обочине поля, подогнаны еще десятки автобусов с их товарищами.

Меня провели на сцену и показали место где-то сбоку, откуда открывался лучший вид. Я была потрясена колышущимся передо мной океаном людских голов, дышащим и пульсирующим, как единый живой организм. Я знала, что хеви-метал в России популярен, но не подозревала, что настолько! По меньшей мере триста тысяч человек[133] с криками воодушевления и восторга тянулись к сцене.

– Стингрей! Стингрей! – вдруг раздались выкрики узнавших меня фанов. Я улыбнулась, помахала куда-то вниз рукой и поспешно ретировалась за кулисы.

Открывала концерт Pantera – группа парней с обнаженными татуированными торсами. Девушкам они определенно нравились, а юноши хотели на них походить. Рев искаженных всевозможными эффектами гитар поддерживал низкий, дьявольский голос вокалиста, и эта какофония полностью подавила и даже напугала меня. Но со временем, глядя на взмывающие вверх сжатые кулаки зрителей и видя, как они дружно прыгают под тяжелый рифф бас-гитары, я не смогла не поддаться всеобщему возбуждению. Следующими на сцену вышли Black Crowes – хиппи-версия Rolling Stones с такими дерзкими текстами, что челюсть у меня отвисла и так и осталась висеть до конца их сета.

– Вот это круто! – со смешанным чувством изумления и восторга бормотала я себе под нос, переводя взгляд от грязных патлатых музыкантов на бесчисленную толпу – поющую, визжащую, вздымающую вверх в хеви-металическом салюте руки.

Metallica же и вовсе привела зрителей в состояние полного экстаза. Длиннющая грива вокалиста разметалась в разные стороны – визуальный аккомпанемент его высокому голосу и протяжным гитарным соло. Во время их сета произошло несколько столкновений между милицией и пьяными разнуздавшимися фанатами, но даже милиционеры, кажется, не могли устоять от охватившего всех возбуждения. Я не могла удержаться от мысли о том, как бы на все это посмотрел старый КГБ, – длинные грязные волосы, тяжелый грим, крики, визги и пьяное бесчинство.

AC/DC и их музыка еще недавно были запрещены в СССР. Я чуть не расхохоталась, представив гримасы на лицах и мученическое выражение глаз старой гвардии, доведись им такое увидеть. Группа вышла на сцену под приветственные визги и крики толпы. Я не могла оторвать глаз от гитариста в черных шортах и галстуке. Выглядел он невероятно смешно и в то же время завораживающе, оттеняя своим видом вокалиста в черной шляпе. Первую же их песню Back in Black я, к своему изумлению, узнала! Саша ее обожал, а я никогда не давала себе труда узнать, что же это за песню он постоянно крутит. Голос вокалиста звучал, как крик подстреленной и летящей отвесно вниз к земле птицы. Лицо его было невероятно подвижно, и по сцене он носился с огромной скоростью. Толпа хором вместе с ним пела Highway to Hell, и, в отличие от сплошного грохота предыдущих групп, я почувствовала, что меня захватили и мелодия, и сюжет песни. Уголком глаза я видела, что даже милиционеры и солдаты в восторге вздевают вверх руки. В разгар сета гитарист скинул рубашку, галстук и пиджак и в судорогах корчился на сцене, пальцы лихорадочно бегали по грифу и по струнам, а с тела ручьями лился пот. А когда над сценой взлетела гигантская надувная кукла обнаженной женщины с огромной грудью, я и вовсе перестала верить, что нахожусь в Советском Союзе. Я только качала головой, ожидая, что вот-вот это видение развеется.

В финале заключительной песни сцена взорвалась пиротехническим буйством фейерверков – дерзкий шаг в стране льда и снега. Но выглядело все это фантастически! Когда же толпа наконец потянулась к выходу, милиционеры выстроились в колонны, образовав две дорожки для зрителей. Я смотрела на исчезающие в темноте счастливые возбужденные лица, и в них мне виделся знак, символ. Я поняла, что Советский Союз пересек черту, после которой дороги назад уже нет.

«СТИНГРЕЙ ЗА… РЕШЕТКАМИ»

На такой заголовок заметки в «Вечерней Москве» я не могла не обратить внимания.

«Тридцатого января в час дня сотрудники “Мосфильма” были шокированы нашествием девиц в черных очках и “круто прикинутой” волосатой молодежи. Тридцать юных особей обоих полов пожертвовали учебным днем, чтобы сняться в клипе Джоанны Стингрей. Действие происходит в застойные годы, которые символизировались решетками, щедро расставленными режиссером Михаилом Хлебородовым. В съемках ролика, который планируется показать в новой программе “Видеопик”, принимали участие музыканты “Бригады С”, “Мегаполиса”, “Месс Эйдж”».

В конце 1991 года, даже в предпраздничной суете, события продолжали развиваться с прежней интенсивностью. Поняв, что число моих фанов стремительно возросло, я решила вовлечь их в свои планы. Третьим клипом с режиссером Хлебородовым должна была стать написанная вместе с «Играми» в честь Ленинградского рок-клуба песня Rock Club. В качестве оператора Хлебородов пригласил Мишу Мукасея, молодого худощавого парня, сына известного советского кинооператора[134].

Идея клипа была довольно проста: сцена в пустом складе с яркими неоновыми буквами Rok N Roll за нашими спинами. Неоновые буквы были английскими, но слово Rock’n’Roll было написано с ошибками. Мило, не правда ли?

На сцене собралась группа лучших гитаристов и барабанщиков: Сергей Галанин, Кирилл Турусов, Виктор Зинчук, Артем Павленко, Игорь Ярцев и Павел Кузин. Мне всегда нравилось находиться в окружении парней. С одной стороны, это придавало мне силы и уверенности, с другой – оттеняло мою женственность. Идеальное сочетание!

Марио на сей раз был в съемочной группе. Стоило мне подойти к ним, лица расплывались в улыбках, у каждого во рту при этом неизменная сигарета.

За сценой мы разместили фанов и моих двойников. Я возвышалась над ними с раскрашенной в цвета двух флагов гитарой Kramer и пела в укрепленный на красной стойке микрофон. Мы сняли множество дублей с разных ракурсов. А на проигрыше фаны поднимали вверх руки с горящими зажигалками и плакатами Save the World.

Больше всего из этой съемки мне запомнился симпатичный и вызывающе крутой панк-гитарист со светлыми волосами, одетый в черную кожу и с перстнями-черепами на всех пальцах.

Тут же была, конечно, и мой самый преданный фан Люда. Она вспоминает, что неделю не умывалась после того, как я запечатлела у нее на щеке поцелуй губами в черной помаде. Люда теперь ходила за мной по пятам, и даже свое пятнадцатилетие пришла отмечать ко мне домой. Я подарила ей свою фотографию с автографом и советский и американский флаги на подставке. Ее сияющее от счастья лицо дало мне идею провести конкурс, главным призом которого будет день с Джоанной Стингрей в Москве. Я смонтировала короткий трейлер и попросила своего менеджера Тимура его озвучить.

«А ты фан Джоанны Стингрей? Если да, то ты можешь быть одним из трех счастливчиков, победителей в конкурсе “Один день со Стингрей”! Отмечая выпуск нового альбома Джоанны Стингрей “Проходя сквозь окна”, мы предоставим троим счастливчикам, победителям в конкурсе, возможность встретиться с Джоанной в Москве и перекусить с ней в Pizza Hut. И поиграть в боулинг с ней и с ее друзьями. Это класс! А также все три счастливчика получат официальные майки, шапку, значок, плакат с ее автографом, афишу с ее гастролей, фотографии и три пластинки, выпущенные в СССР: “Джоанна Стингрей”, “Думаю до понедельника” и “Проходя сквозь окна”. А также американскую пластинку 1983 года. И, наконец, они получат пропуск за кулисы на любой концерт Джоанны.

Итак, как провести “Один день со Стингрей”? Во-первых, ты должен быть фаном. Ты можешь выглядеть, как Джоанна, или нет, ты можешь быть большим или маленьким, но ты должен быть фаном Джоанны. Во-вторых, ты должен послать открытку со своим именем, адресом, телефоном и возрастом по адресу: Москва, 103009, К-9. До востребования, Стингрей Джоанна (фан-клуб). Все письма и открытки должны быть отправлены до 1 декабря этого года включительно. Они будут опущены в мешок, и 20 декабря, в пятницу, в программе “Обоз” будут разыграны три открытки с именами победителей. И, если вам повезет, вы проведете один день со Стингрей! Один день со Стингрей – это фантастика!»

Я прикрывала рот рукой, чтобы не расхохотаться, глядя на гримасы Тимура и слыша зазывные интонации.

При монтаже на фразе «Один день со Стингрей» мы добавили эффектов, чтобы она звучала мощно и драматично. В трейлер вошли сцены толп фанов и кадры, показывающие, что именно ждет победителей. Я, Тимур, Марио и Хлебородов набивали рот пиццей, а Большого Мишу нарядили в рубашку, кепку, значок и все прочие аксессуары Стингрей. Никогда не забуду, как он стоял во всех этих стингреевских регалиях, с руками забитыми сувенирами, – мужественный и стойкий, как памятник викторианских времен. Все это время мы покатывались со смеху. В заключение Тимур встал рядом с вырезанной из картона в полный рост Джоанной Стингрей, дружески положив ей руку на плечо.

– Выглядит, как настоящая! – шепнула я на ухо Мише. Именно в этот момент Тимур подхватил картонную фигуру и с нею подмышкой вышел из кадра.

Трейлер несколько раз показали в новой программе «Музобоз» на Первом канале, вел которую молодой светловолосый красавец Иван Демидов – один из основателей «Телекомпании ВИД». 20 декабря в эфире я объявила победителей:

– Светлана Ершова из Москвы, Мария Котомуева из Перми и Михаил Ротов из Юрги!

Ребятам было, соответственно, 15, 19 и 15 лет.

Еще спустя несколько дней мы собрались все вместе. Они были милы, вежливы и в конце целого дня развлечений ужасно благодарны. Я тоже получила удовольствие от этого дня и от возможности увидеть мир и себя саму счастливыми глазами этих ребят. С удовольствием проделывала бы такое каждую неделю, будь такая возможность.

23 декабря я играла свой второй концерт в Московском Дворце молодежи. Я уже чувствовала себя вполне уверенно, выступая с сольником перед большой аудиторией. Саша в кожаной безрукавке, с банданой на голове был рядом – на возвышении, – и с ним за спиной за музыку я могла не волноваться. После каждой песни десять-двадцать фанов подбегали, дарили мне цветы и тянулись за поцелуем. Тимур всегда их отгонял, чтобы мы могли приступить к следующей песне.

– ДЖО-АН-НА! ДЖО-АН-НА! – скандировала толпа.

Ощущения мои при этом передать невозможно. Каждую новую песню зал мгновенно узнавал и приветствовал восторженными криками. Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья.

Впервые я проводила Рождество в СССР, и тот концерт был для меня лучшим рождественским подарком. Большинство россиян праздновали Рождество по старому стилю, но мне ужасно нравилось, что в этот день я в Москве. Однако утром меня ожидал сюрприз. Михаил Горбачёв по Центральному телевидению объявил о своем уходе с поста президента СССР. Он стал последним лидером коммунистической России.

«Хочу от всей души поблагодарить тех, кто в эти годы вместе со мной стоял за правое и доброе дело…» Я тоже почувствовала себя среди тех, кого благодарил Горбачёв. Среди сверкающих рождественских огней меня переполняла гордость. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ничего из того, что я сделала, не было бы возможно, не будь в те годы у власти Горбачёва. Меня тут же посадили бы в тюрьму или, в лучшем случае, вышвырнули бы из страны.

В тот же день красный флаг СССР был спущен и заменен на триколор флага Российской Федерации. Все эти годы я не верила в Санта-Клауса, но верила в русский народ и в его способность мирно расстаться со своим прошлым.

– Что ты имеешь в виду – со мной хочет встретиться мафия?! – уставилась я на Тимура. Во рту от страха и волнения пересохло.

«Дикий Запад» с каждым днем дичал все больше и больше. Улицы Москвы внезапно заполонили огромные пузатые «мерседесы» с тонированными стеклами. Стали говорить, что многие преступники, державшие под контролем промышленность бывшего СССР, теперь воспользовались хаосом и присвоили себе огромные деньги. Средний россиянин с трудом пытался разобраться, что же на самом деле означает для него этот новый капитализм, и пока большинство людей в растерянности чесали затылок, проживая свои небольшие сбережения, воротилы бизнеса вовсю этим пользовались. Слышала я и о том, что мафия начала брать под контроль различные аспекты общественной жизни и что между различными мафиозными группировками идет ожесточенная борьба. Но все это, казалось, происходит далеко от меня, в какой-то темной, мрачной сказке. Как же я ошибалась!

– Один из твоих бывших охранников теперь работает с бандитами, – объяснил Тимур. – И он хочет с тобой встретиться и поговорить.

– Поговорить о чем?

Я не понимала, что мы можем предложить друг другу. Но я была благодарна, что они предложили мне встретиться и поговорить, вместо того чтобы просто схватить меня на концерте и уволочь куда-нибудь в подвал.

Встречу назначили у меня дома – тот самый мой прежний охранник Миша бывал там неоднократно.

– Мы видим по телевизору множество твоих клипов и понимаем, что за их трансляцию ты платишь, – без обиняков начал Миша, как только мы сели. – Мы хотим свою долю.

– Что ты имеешь в виду – я плачу за трансляцию?

– Все артисты платят за выход своих клипов в эфир, – ответил он.

Я покачала головой.

– Я никогда никому не платила за трансляцию своих клипов.

Это было правдой.

– Некоторые каналы попросили у меня клипы и дают их в эфире. Другие ставят мои клипы в ротацию в обмен на западные, что я им передаю. Я не получила денег ни за одну свою пластинку, а производство моих собственных клипов обходится очень дешево.

Он долго смотрел на меня немигающим взглядом темных глаз.

– О’кей, на этом пока остановимся. Но в будущем, возможно, нам придется встретиться еще.

– Хорошо, – неуверенно ответила я, провожая его до двери.

Все это было ужасно нервно, но, по крайней мере, ведут они себя по-деловому, и мне понятны их мотивы. Это куда менее страшно, чем нападение какого-то случайного хулигана на улице. И хотя некоторое время я еще тряслась от страха, но попыталась об этом забыть и вернуться к творческой работе.

Я все больше времени проводила с московскими музыкантами и, наконец, вновь начала ощущать энергию общего дела и общей тусовки, которая так привлекала меня в Ленинграде. Да, я скучала по старым друзьям, но мне нравилось вновь быть частью единой компании: басист «Бригады С» Сергей Галанин, Александр Скляр из панк-группы «Ва-Банк», Володя Шахрин из свердловской группы «Чайф», блюзовый гитарист Сергей Воронов и великолепный фронтмен «Бригады С» Гарик Сукачёв. Все они ребята творческие и отвязные, банда пиратов во главе с Гариком. За такими, как он, хотелось отправиться в полную приключений охоту за сокровищами. Отец Гарика прошел войну и даже побывал в фашистском концлагере. Гарик – один из лучших шоуменов, которых я когда-либо видела на сцене, да и вне ее. Его аудиторией был весь мир, и не было для него большего удовольствия, чем поразить, удивить эту аудиторию. Все в нем – голос, энергия, движение и жесты – выдавало подлинного флибустьера, плюющего на закон, и опасного, но вместе с тем умного и расчетливого. Из него исходила природная сила, как ветер, надувающий паруса. Напившись, он напоминал пришельца из XVII века – разбрасывающего проклятья пирата в замызганной рубашке. Для меня он сам был произведением искусства, и, конечно же, я попросила его сняться в своем следующем клипе.

Оператор Миша Мукасей познакомил меня с молодым режиссером Федором Бондарчуком, сыном знаменитого Сергея Бондарчука, удостоенного Оскара за «Войну и мир». Это становилось все более и более заметной тенденцией в Москве – дети знаменитых родителей шли по стопам своих отцов. Мне это напомнило моих одноклассников в Beverly Hills High School, также ступавших проторенной дорожкой родителей.

Энергия Федора покорила меня сразу. Он был молод, полон харизмы и маниакально предан творчеству. Партнер Федора Степа Михалков был сыном известного кинорежиссера Никиты Михалкова. Федор и Степа основали на «Мосфильме» компанию Art Pictures и в полный рост использовали для своего дела все доступные им возможности и связи. Мы стали думать о том, чтобы Федор со всеми своими ресурсами спродюсировал и поставил один из моих клипов.

– Dancing in the Sky, – наконец решил он, назвав написанную мною вместе с Сергеем Курёхиным песню.

Декорацией клипа стала миниатюрная версия кроличьей норы. На кроваво-красном фоне двигались раскрашенная как зебра обнаженная девушка и парень, выкрашенный в красно-белые цвета. Клип получился непритязательный, но полный драматизма, со множеством крупных планов. Вокруг меня – в неизменной черной кепке, с ярко-красными губами и в темных очках – кружили белые птицы. Лицо у меня было напряженным, даже злым, и при монтаже Федор с помощью эффектов заставил изображение пульсировать в ритм с музыкой. В инструментальном проигрыше Гарик, весь в черном, с темными усами на белом лице, сидел за черным пианино, вокруг которого кружили белые птицы. Играл он одной правой рукой, тело и лицо были развернуты к камере, и смотрел он в нее, не мигая, как настоящий волшебный пират.

Федор – прирожденный режиссер. Как верховный Зевс он царил среди нас, божков меньшего калибра. Еще в детстве я слышала многочисленные истории о том, как актрисы влюбляются в режиссеров, что всегда казалось мне глупостью. Но тут я почувствовала, что влюбляюсь в Федора. И дело было не в том, что он был божественно красив – неотразимо привлекательным его делали талант, энергия и видение. На съемках он часто просто стоял за камерой, не говоря ни слова, и неотрывно смотрел на меня. Затем он подносил руку к лицу и смотрел на меня уже сквозь нее. Подходил ближе, еще ближе, пока мы не оказывались лицом к лицу друг с другом. Он протягивал руку, отводил у меня с лица прядь волос, и от этого жеста я просто таяла. Весь период съемок я сдерживалась, но в самом конце, когда он подошел ко мне, я уже не выдержала.

– Ты не хочешь меня поцеловать? – спросила я. Что он и сделал.

Так начался наш союз – творческий и профессиональный, а иногда и не только профессиональный.

Теперь, когда «железный занавес» окончательно рухнул, люди Запада устремились в Россию.

Из Америки первыми приехали миссионеры, одержимые страстью спасать людей, которых они в глаза-то никогда не видели. Однажды я открыла дверь и увидела четверых подростков – точь-в-точь таких же, как и мои фаны, время от времени появляющиеся у меня на пороге с просьбой об автографе или желанием подарить мне открытку или свежие фрукты. Эти же вместо просьб об автографе почтительно склонили головы и заговорили все сразу, перебивая друг друга:

– Мы так вас любим! Мы хотим только убедиться в том, что вы верите в Христа, чтобы не угодить в ад!

Мне стоило немалого труда сохранить самообладание и не расхохотаться от дикости происходящего.

– Религия – личное дело каждого, – сказала я им. – Делиться ею с другими нельзя.

Такое происходило еще пару раз к полному моему недоумению, пока я не сообразила, что ребят этих отправляют в Москву американские миссионерские организации.

– Обо мне не беспокойтесь, – со вздохом сказала я, увидев на пороге очередную группу миссионеров. – Я верю в Бога, и человек я очень духовный. – И захлопнула дверь, прежде чем они успели и рот раскрыть.

Меня воспитывали отец-еврей и мать-католичка, и за ужином мы скорее пялились в телевизор, чем говорили о религии. О Боге я слышала лишь тогда, когда моя старшая сестра Ребекка была мною недовольна.

– Бог мой, Джоанна! – восклицала она, склоняясь надо мной всей своей высокой, стройной фигурой. – Да что ты творишь, в самом деле!

Я всегда верила в Бога, но для меня он не был частью той или иной официальной религии, не был связан ни с церковью, ни с синагогой. Он был скорее неким смутным чувством внутри меня или неуловимым мерцанием в бесконечном ночном небе.

Поэтому меня слегка обескураживали эти возникающие внезапно на пороге молодые люди, с чувством и страстью пытающиеся убедить уверовать в Бога просто потому, что они любят меня. В глазах их была тревога, даже страх от того, что произойдет с человеком, если он не примет принципы христианства. Но религия никогда не ассоциировалась у меня с тревогой и страхом. Духовность, как и музыка, должна вдохновлять и укреплять в людях надежду.

Зачастили люди и из организации AESOPS[135], распространявшей информацию об опасности СПИДа. Немало моих друзей-геев в Лос-Анджелесе умерли от этой ужасной болезни, и я решила, что хочу помочь в решении остающейся еще закрытой для обсуждения в России проблемы. Гомосексуализм в стране все еще был вне закона, поэтому люди из AESOPS в своей работе всячески подчеркивали, что СПИД грозит и гетеросексуалам тоже. Я даже пару раз выступала на организуемых ими для молодых женщин встречах. Начинала с более знакомых и менее рискованных экологических проблем, раздавала брошюры «Гринписа», чтобы как-то настроить девушек на позитивную пропаганду, и лишь потом переходила к проблеме СПИДа.

– Самый надежный способ предохраняться от болезни – всегда пользоваться презервативом, – повторяла я вновь и вновь.

Насколько я знала, русские презервативами пользовались очень неохотно, да и найти их было непросто. Слышала я, что даже в высших слоях общества для многих средством контроля над рождаемостью оставался аборт. Мне это казалось опасным и вредным для здоровья безрассудством, и я всячески хотела помочь молодым женщинам избежать такого выхода. После того как специалист объяснял механизм распространения вируса HIV, я приступала к наглядной демонстрации. Каждая получала в руки огурец, и я заставляла девчонок практиковаться в надевании на него презерватива. Девчонки хихикали, огурцы и презервативы выпрыгивали у них из рук и разлетались по столам и по всей комнате. Домой каждую из них мы отправляли с упаковкой разноцветных презервативов.

Я по-прежнему пыталась совершать свои ежедневные прогулки, но меня все чаще и чаще останавливали незнакомые люди. Они были предельно милы, просили автографы, заговаривали со мной, но для меня прогулки были средством уединения, медитации и отвлечения, без чего весь день я пребывала в раздраженном, взвинченном состоянии.

Я стала убирать волосы и всяческими другими путями пыталась изменить свою внешность. Я не имела ничего против, если меня узнавали в других местах – например, в ресторане, где меня усаживали за лучший столик или приносили особо вкусный десерт. Или, скажем, когда на концерте мне давали пропуск за кулисы и приглашение на афтепати. Но бывали моменты, когда повышенное внимание становилось навязчивым и неприятным. В универсаме, например, люди буквально подходили вплотную и бесцеремонно разглядывали, что там лежит в моей тележке с продуктами, а то еще и начинали обсуждать мой рацион, будто меня тут нет. «Какое вам дело до того, что я ем?! – хотелось воскликнуть раздраженно. – Какое вам дело, во что я одеваюсь?!» Я понимала, что такое любопытство – неизбежная составляющая настигнувшей меня славы, но нередко мне хотелось превратиться в невидимку. Многое бы я отдала, чтобы иметь возможность пройти по магазину с распущенными волосами и полной тележкой без навязчивого внимания любопытных глаз.

Не знаю, как справлялся с этим Дэвид Боуи – звезда-легенда не только у себя в стране, но и во всем мире. Я брала интервью у него и его новой группы Tin Machine и не могла поверить, насколько естественно и непринужденно он вел себя. Будто слава не только не заставила его укрыться в скорлупу или ощетиниться, но, наоборот, раскрыла в нем лучшие черты, превратила его в сверкающий бриллиант.

– Рад снова видеть тебя, Джоанна, – сказал он, широко улыбаясь во все свое красивое лицо. Видно было, что он доволен своей жизнью и своей новой группой. Он с такой страстью относился к своей музыке и к тому, чтобы ее услышали как можно больше людей, что я решила помочь ему с контрактом на выпуск альбома Tin Machine II на одной из новых независимых фирм в Москве – SNC Records[136]. Боуи был счастлив, особенно, когда мне удалось договориться, что на русском релизе сохранится оригинальная обложка с четырьмя обнаженными мужскими фигурами.

– Вот молодчинка! – радостно воскликнул он, когда я поделилась с ним новостью.

С помощью своего приятеля Хауи из Sire Records с его многочисленными связями я стала брать интервью у западных звезд. Мне хотелось сделать из этих интервью регулярную телепрограмму. К тому времени у меня уже накопилось достаточно контактов с важными людьми на различных российских телеканалах. Все уже было совсем не так, как в старые времена, когда на встрече была только я и пара пожилых дядечек, каждые десять минут опрокидывавших рюмку водки «за успех предприятия». Теперь на важных постах сидели модные молодые ребята, и мне не приходилось выдавливать из себя улыбку, обжигаясь ненавистным алкоголем. Эти ребята всё прекрасно понимали, и с ними было легко обсуждать мое западное видение программы. Пожалуй, самым впечатляющим из них был Костя Эрнст, с которым я познакомилась, когда он работал еще на «Взгляде». Теперь же у него была своя собственная программа «Матадор». Высокий утонченный красавец с острым умом и особым обаянием, которое, как говорил мой отчим, дается человеку только от рождения. Уже тогда я понимала, что в один прекрасный день Костя станет очень важным человеком[137]. Он включил в свою программу какие-то мои вещи и помогал мне в моих разных теленачинаниях. А идею интервью с западными звездами он поддержал настолько, что даже принимал участие в монтаже этих интервью и сделал их регулярной рубрикой еженедельной программы «Музобоз».

В это же время Гарик Сукачёв пригласил меня принять участие в организованной им съемке клипа в студии SNC на песню Кинчева «Все это рок-н-ролл». Я была счастлива – в клипе были задействованы почти все важнейшие фигуры русского рока. Мне досталось всего три строчки – кроме подпевания хором, – но зато одна из них оказалась самой скандальной.

«Ну а мы, ну а мы педерасты!» – с энтузиазмом пела я слова, которые никто другой петь не захотел. Я тогда совершенно не понимала, что слово это, обозначающее гомосексуалистов, в русском языке было оскорбительным и почти неприличным. Даже сегодня, вспоминая об этом, мне становится не по себе. Знала бы я, что пою, ни за что не согласилась бы.

В клипе снималась вся напрочь отвязная банда негодяев: Гарик, Кинчев, Шевчук, Бутусов, Галанин, Шахрин, Скляр, гитарист «Алисы» Игорь «Чума» Чумичкин, а также гитарист и барабанщик «Бригады С». На фоне оранжево-красной стены мы двигались, раскачивались, танцевали – в общем, вытворяли все, что нам приходило на ум для выражения своих чувств. Я танцевала и спела строчку вместе с Шахриным, вписавшись в его умиротворенно-спокойное расположение духа. Возникшая между нами всеми органичная связь способна была потрясти космос. Было совершенно очевидно, что все эти музыканты относятся друг к другу с огромным уважением и любовью. Я полностью погрузилась в эту любовь и больше всего хотела, чтобы день этот продолжался бесконечно.

Веселье-таки продолжилось! 16 мая 1992 года «Бригада С» организовала концерт, который так и назвали в честь песни Кинчева – «Все это рок-н-ролл», и в нем должна была принять участие вся банда из видеоклипа. В честь концерта выпустили даже специальную футболку с нашими лицами. Свою я храню до сих пор.

Проходил концерт во Дворце спорта «Крылья Советов» в Москве, в зале на 5600 мест. Обе песни, в которых я была задействована, относились к числу моих самых любимых. Сначала я спела с Гариком Сукачёвым песню Have You Ever Seen the Rain? группы Creedence Clearwater Revival. Голос Гарика, как меч, пронзал весь огромный зал, пробивал кожу и продирал зрителей до самых костей. На мне была купленная в Англии майка с белыми черепами и надписью FUCK CENSORSHIP. Осознание того, что именно в этой майке меня снимают и покажут в «Программе А» российского телевидения, придавало мне особое воодушевление. На американское телевидение в такой майке меня никогда бы не пустили, и в собственных глазах я выглядела настоящим бунтарем. Прыгая по сцене и облокачиваясь на Гарика, я чувствовала – это мое, это то, где я хочу быть и что я хочу делать.

В финале концерта прозвучала, само собой разумеется, «Все это рок-н-ролл». С первых же аккордов толпа ринулась к сцене, взмывая вверх руки с бенгальскими огнями. Даже сейчас, когда я смотрю видеозапись этого концерта, кровь у меня вскипает от исходившей в тот вечер со сцены энергии.

– Это, возможно, была последняя настоящая рок-н-ролльная акция с точки зрения того неподдельного братства, которое царило на концерте, – сказал ведущий «Программы А» Сергей Антипов. Для нас всех на сцене в тот вечер и на самом деле «все было рок-н-ролл!»

«Чистая жизнь – хорошая жизнь», – всячески проповедовала я в своих интервью в связи с фестивалем «Рок чистой воды», но русские начинали понимать, что чистая жизнь еще и дорогая жизнь.

После первого воодушевления гласностью и началом капитализма россиян, как обухом по голове, настигла жестокая правда – с них теперь будут брать реальную плату за пользование электроэнергией и водой. До сих пор все это стоило копейки, но выяснилось, что свобода, как и все остальное, имеет свою цену. Цена эта теперь для многих и многих становилась тяжелой обузой.

С раннего детства отец неустанно шпынял меня всякий раз, когда я выходила из комнаты, не выключив свет. Он постоянно твердил об экономии, и бережное отношение к энергии вошло у меня в привычку. В России для привыкших к копеечной цене услуг людей внезапный переход был болезненным, ведь он противоречил сложившемуся укладу. Для того чтобы привыкнуть к новой жизни, требовалось время. Интересно, по-прежнему ли Юрий часами плескался в ванне, не выключая воду?

Прежний тусовочный образ жизни отходил в безвозвратное прошлое. Темп жизни резко ускорился, и поезд воображения мчал меня вперед на полных парах. Вместе с Людой Новосадовой мы создали фан-клуб, который она и стала вести. Для конкурса «Один день со Стингрей» в почтовом отделении на Тверской я завела ящик для корреспонденции «до востребования», и еще много месяцев после конкурса мы получали письма и рисунки от фанов со всей России. Из этих рисунков на стене у себя в квартире я сделала целый коллаж. Юрий Шевчук, приехав с гастролей в Мурманске, рассказывал, что видел там девчонок, одетых, как я, с такой же раскраской волос и прическами. В информационном вестнике, который Люда рассылала членам фан-клуба раз в несколько месяцев, мы сообщали обо всей моей деятельности и отвечали на вопросы, которые приходили в мой адрес. Включали мы в него и присланные фанами фотографии и Сашины рисунки. И даже придумали и соорудили официальную печать «Фан-клуб Дж. Стингрей».

Федор время от времени появлялся у меня дома, однажды мы даже встречались дома у Большого Миши. Я сходила с ума, дожидаясь его, но мгновенно таяла, как только он возникал на пороге со своей очаровательной, неотразимо-страстной и кокетливой улыбкой. Он согласился снять мой следующий клип, но песню я должна была выбрать сама. Я выбрала песню Виктора со своим английским текстом – Danger[138]. Припев в ней вполне отражал ситуацию, в которую мы с Федором себя поставили.

– Danger, – шептала я ему в предрассветной тьме. – Evil love will burn in the fire[139].

Федор тем временем полностью сосредоточился на клипе. Если он включался в проект, то отвлечь его не могло уже ничто, даже страсть. Снял он его прекрасно, в изысканном черно-белом стиле. Бо́льшая часть клипа была снята на самом деле без меня, в сырой и холодной российской тюрьме, и сюжет его следовал за новым в этой тюрьме заключенным, мускулистым красавцем с тяжелой челюстью и печальными глазами. Федор придумал несколько потрясающе-напряженных моментов: крупный план захлопывающейся двери тюремной камеры, швабра, скребущая тюремный пол. Помню, я как завороженная смотрела на все это во время первого просмотра.

Меня Федор снимал в павильоне. На мне был черный парик и мои любимые новые очки – круглые, с зеркальными стеклами. Голову мою он осветил сзади, так что лицо было видно лишь тогда, когда я поднимала руки, и отраженный от бледных пальцев свет падал на него.

– Поиграй с этим! – подстегивал он меня во время съемок.

Он брал мою руку в свою и медленно двигал ею, показывая, как я могу контролировать сочетание света и тени.

В этой песне я чувствовала себя сильной, дерзкой, острой, загадочной. Если бы только мы могли так же контролировать себя и в повседневной жизни, ускользая, когда нам это нужно, в кромешную темноту!

После Danger мы сделали с Федором еще одно видео – Steel Wheels. Для каждого нового клипа он находил новое ощущение и новое видение. В нем бил неистощимый источник воображения и фантазии. На сей раз мы снимали ночью в подвале старого жилого дома. Выглядело это, как развалины Армагеддона, – вода из проржавевших труб стекает в заброшенный, призрачный мир, заполненный палатками из прозрачного пластика. Большую часть времени нам приходилось ждать – массовки, грима, декораций. Я стояла рядом с Федором и оператором Мишей Мукасеем. Мы дурачились, фотографировали, но я не могла отвести глаз от освещенной ночным сиянием фигуры Федора. Всякий раз, когда он ненароком касался меня или его взгляд встречался с моим, мне хотелось отправить всех домой и тут же, в это же мгновение, предаться безудержной любви. Если уж мы присутствуем при конце света, то зачем сдерживаться?

Съемки, наконец, начались, и мы все оказались поглощены скрытой в полной отчаяния темноте энергией. Клип представлял собой серию ярких, изобретательно поставленных и выразительно снятых сцен: странные, внезапно откуда-то появляющиеся и так же внезапно исчезающие люди, освещенное мерцающими свечами пространство, вращающееся на крупном плане огромное металлическое колесо, беснующийся и дергающийся на поводке с шипами и заклепками пес.

В тусклом свете мрачного подземелья мои белые, как слоновая кость, лицо и руки, мерцали, будто сами источали свет. Лучшие, на мой взгляд, кадры – когда я раскрываю ладони, и на них кровавые пятна, будто меня только что сняли с креста. И еще – красные губы, контрастом со снежно-белыми зубами. Они напомнили мне знаменитую сцену из моего любимого «Шоу ужасов Рокки Хоррора»[140].

В финальной сцене горящее пламя медленно уходит из кадра, который погружается в сплошную черноту. Мы все стояли в этой тьме, покрытые осыпающимся на нас пеплом, и, когда поняли, что клип, наконец, снят, закричали от радости и восторга.

Летом 1992 года я приняла участие в музыкально-экологическом круизе по Волге под названием «Фестиваль “Рок чистой воды”». Несколько групп, в том числе и из стран Запада (из Ирландии, Италии и Канады), плыли вниз по Волге и на запланированных остановках в шести городах выступали с пропагандой экологического движения. На часть тура я присоединилась к «Бригаде С», Александру Скляру и Сергею Воронову.

Стоя на палубе теплохода между Скляром в бандане с черепом и Вороновым в неизменной черной шляпе, я любовалась проплывающими мимо нас церквями. Выглядело все идиллически мирно. Под лучами теплого летнего солнца все расслабились и, облачившись в майки и шорты, с момента отправления теплохода не выпускали из рук бутылки с пивом. В какой-то момент несколько музыкантов устроили «бутылочный джем», превратив опустошенные бутылки в трубы и ударные инструменты. Есть замечательный снимок Сукачёва и его компании за заполненным бутылками и окурками столом.

Каждая остановка в небольших поволжских городах переносила нас по меньшей мере на сорок лет назад. В одном городе местные жители встретили нас демонстрацией протеста. В руках они держали плакаты: «Не плюй в Волгу – пригодится». Волга веками кормила Россию, но к тому времени запасы рыбы в ней были практически полностью истощены. Гнев и злость людей были понятны. В этой поездке у меня открылись глаза на многое: в провинции, в отличие от больших городов, люди не имели доступа к изобилию продуктов и товаров. Контраст с Москвой – с ее ломящимися от изобилия магазинами, ярко освещенными улицами, броскими витринами и толпами хорошо одетых людей – был разительным.

11 и 12 июня я выступала в концертном зале «Россия» – одном из моих самых любимых и самом престижном в Москве, – в непосредственной близости от Кремля. Зал на две с половиной тысячи мест был полон, каждой песне зрители подпевали, и наши слившиеся воедино голоса отражались эхом от высокого потолка зала. Аппаратура была явно лучше, чем та, на которой я играла обычно, и звукорежиссер Саша был настоящим профессионалом. Осветитель был тоже хорош. Прыгая по сцене, я видела, как пространство переливается разными цветами, снизу ползет источаемый сухим льдом дым, и все вместе превращается в захватывающее, завораживающее зрелище. На заднике была изображена моя огромная фигура с именем – «Джоанна Стингрей». На мне была та же футболка FUCK CENSORSHIP, руки – в черных перчатках.

В первый вечер фаны почти сразу же соскочили с мест и сгрудились вокруг сцены. Некоторые даже уселись на сцену, свесив ноги вниз в зал и повернувшись телом в другую сторону, чтобы видеть меня. Мне нравилось, что они так близко, и я с удовольствием следила, как они губами повторяют слова моих песен. Несколько раз я чуть не свалилась в зал. Тимура это пугало – он вместе с охранниками мгновенно подбегал и затаскивал меня обратно на сцену.

На песне Tsoi Song я сама спустилась в зал, который дружно вместе со мной скандировал: «Ye man!», а на словах «Цой! Цой!» взрывался восторженным ревом.

Во второй день, выйдя на сцену, я увидела, что она отгорожена от зала барьером. Люда тоже помнит это:

– Во второй день все поменялось – между нами и сценой было выгорожено большое пространство, куда нас не пускали. Я решила, что ты не хочешь подпускать нас так близко к себе.

Я понятия не имела, почему планировку зала решили поменять. Фаны в непосредственной близости придавали мне энергию, я прямо чувствовала их дыхание, когда они повторяли вслед за мной строчки песен.

– Тимур, почему все поменяли? – недовольная, спросила я у своего менеджера.

Вместо ответа он вручил мне газету «Вечерняя Москва», в которой было написано: «Восторженные поклонники были настолько разгорячены концертом, что чуть не убили певицу на сцене. Охране с трудом удавалось возвращать зрителей на те места, за которые они заплатили».

– Ну что же, если мне суждено умереть, – пробормотала я, – то лучше способа не придумаешь.

После концерта у выхода меня поджидала толпа желающих получить автограф. Я не ушла до тех пор, пока не расписалась для каждого из них.

Я уже и не думала, что может быть что-нибудь круче выступления на концерте, но то, что случилось буквально через несколько дней, вознесло меня просто на седьмое небо.

Глава российского «Гринписа» Дима Литвинов пригласил меня поучаствовать в их первой мирной демонстрации протеста в России. Я немедленно согласилась.

– Скажи, где и когда я должна быть! – с воодушевлением сказала я ему.

– Сама акция назначена на 15 июня, но накануне мы проведем репетицию.

Мне нравился Дима – теплый, увлеченный своим делом человек с пышной бородой и в круглых темных очках.

– Пока никому не говори о демонстрации и о том, что ты в ней участвуешь. Залог успеха протеста – в его неожиданности, никто заранее ничего не должен знать, – предупредил он.

Дима мне рассказал, что в Англии, в нарушение права на свободу слова, запретили мирную демонстрацию у завода по переработке плутония. Мне передалось его возбуждение – я просто кипела от энергии и чувствовала, что стою на пороге чего-то по-настоящему важного.

В назначенный день я была в офисе «Гринписа». Несмотря на нетерпеливое возбуждение, меня невероятно впечатлила безукоризненная организация ребят – каждая деталь была тщательно продумана.

– Мы прикуем себя к ограде британского посольства здесь, в Москве, – сказал Дима собравшимся.

Каждому из нас выдали цепь и замок, и мы попрактиковались в быстром навешивании цепи на ограду и мгновенном повороте ключа в замке. Помню, с какой сосредоточенностью и вниманием я отнеслась к заданию: весь мой мир в эти минуты сосредоточился на двух кусках металла у меня в руках. Меньше всего мне хотелось оказаться самым слабым звеном в цепи протеста.

Нас проинструктировали, что двигаться придется предельно быстро. К зданию посольства мы подъедем в белом фургоне, и, когда дверь откроется, мы все должны выскочить и мгновенно приковать себя к ограде. Дима в это время с высоко поднятыми вверх руками подойдет к милиционерам, охраняющим посольство, и объяснит, что это мирная акция протеста. Приковавшись, мы заткнем рты специально подготовленными кляпами раскраски британского флага и поднимем огромный плакат со словами: «БРИТАНИЯ, РАСПРОСТРАНЯЙ СВОБОДУ СЛОВА, А НЕ ПЛУТОНИЙ! ГРИНПИС».

Все это мы несколько раз отрепетировали во дворе офиса. Без бега, криков или смеха. Полная сосредоточенность. Мне казалось, что я попала в какой-то захватывающий фильм.

В день акции я проснулась в том же нервном возбуждении, которое охватывает меня перед концертом. Я посмотрела на себя в зеркало: в футболке со словом Greenpeace было столько силы и столько смысла! Я была частью группы, которая борется за честный и достойный мир, и гордости моей не было предела!

Мы загрузились в фургон и, не говоря ни слова, отправились к зданию посольства. В узком темном фургоне витал дух решимости. Самый большой риск для нас представляли вооруженные солдаты – российская армия ничего не знает о «Гринписе» и о мирных акциях протеста. Британские солдаты – будь они выставлены на охрану своего посольства – поняли бы, с чем имеют дело. «Медведи» же непредсказуемы.

– Только бы они не стали в нас стрелять! – прошептала я сама себе, когда фургон замедлил движение и остановился.

Дверь открылась мгновенно.

– Пошли, пошли! – услышала я чей-то голос.

Я вышла и быстро пошла, не отрывая глаз от металлической ограды прямо передо собой. Подошла, заученными движениями приковала себе к решетке и тут же передала ключ собиравшей ключи девушке из «Гринписа». До меня доносились звуки возбужденного разговора между охранниками и Димой, но разобрать слов я не могла. Ощущение было такое, будто меня погрузили в воду, и тяжесть того, что мы делаем, тянет меня на дно. По счастью, препирательство Димы с милицией продолжалось недолго.

Так мы и стояли, прикованные, в надежде, что акция достигнет своей цели прежде, чем нас арестуют. В здании посольства Томас Шульц и Шон Берни из Greenpeace International вели переговоры с новым британским послом сэром Брайаном Фоллом, и мы вытягивали шеи, пытаясь понять, что же происходит внутри. Подъехала машина, затем еще одна. Подтянувшиеся журналисты забрасывали Диму вопросами. Он отвечал в духе, что есть глубочайшая ирония в том, что подобную акцию можно провести в Империи зла, но не на родине демократии, в Британии.

У меня взял интервью журналист Moscow Guardian.

– Я работала с «Гринписом» еще в Америке, – объяснила я ему. – А в Москву я приехала еще до времен гласности, так что концепция свободы слова для меня чрезвычайно важна.

Примерно через час после нашего прибытия посол Британии пообещал передать озабоченность «Гринписа» британскому правительству. На этом наш протест закончился. Я почувствовала невероятное облегчение. Акция заставила меня остро ощутить причастность ко всему человечеству и необходимость нашей всеобщей солидарности. Нам нужно бороться друг за друга и за нашу планету.

Кроме сигнала Британии, успех нашего мирного протеста показал людям в России, что в этом молодом, только-только становящемся на ноги государстве у них есть право говорить. Я никогда не забуду охватившее меня в тот день чувство глубокого удовлетворения и гордости за страну, ставшую моим вторым домом.

Я уже была почти готова всю свою жизнь посвятить работе с «Гринписом», но буквально два дня спустя вновь оказалась на сцене – на стадионе «Лужники» проходил концерт памяти Цоя.

– Сегодня – тяжелый день для меня, – обратилась я к переполненному стадиону; передо мной колыхалось море из знамен и плакатов со словом «Кино» и приветственно поднятых вверх рук. – Последний раз я выступала здесь два года назад вместе с «Кино». Это был последний раз, когда я говорила с Виктором и видела его. Я любила Виктора.

В память о Викторе я спела его песню «Гость», и, наверное, он гордился бы мной – ведь спела я ее по-русски.

– «Эй, кто будет моим гостем?» – пела я изо всех сил, повернув лицо к небу, в надежде, что он услышит меня. Интересно, свободы слова достаточно, чтобы пробиться к Небу? Я хотела, чтобы мой любимый Гость знал, насколько мне его не хватает.

После тура по России и участия в качестве специального гостя в фестивале «Мисс Рок-Европа 92» в Киеве накануне своего дня рождения 3 июля 1992 года я вернулась в Москву. Это был редкий день рождения, который я проводила в России, и отметить его я решила в кегельбане гостиницы «Москва» вместе с «Бригадой С».

– Happy fuckin’ birthday to yoooou! – в унисон орали Сергей и Гарик. Этим двоим только дай повод погулять.

Боулинг был заполнен едой, выпивкой и гостями. Я переходила от одного к другому, принимая поздравления и подарки. Домой вернулась полностью измученная и готова была уже рухнуть на кровать, как вдруг зазвонил телефон. Звонил молодой кинорежиссер Роман Качанов.

– Хочу пригласить тебя сыграть роль в моем новом фильме, – сказал он, когда я сняла трубку. – Это сказка для взрослых.

Кино? До сих пор я никогда об этом не думала, но, как и многое другое в моей жизни, когда вдруг представляется новая возможность, сказать «нет» я не могу.

Мы встретились с Романом, чтобы обсудить фильм, мою роль и примерить несколько платьев – посмотреть, как я буду выглядеть в облике своего персонажа.

– У меня только одна просьба – чтобы волосы мои сохранились в своем виде, – сказала я ему.

Не знаю, почему мне это казалось столь важным, но Роман согласился.

Болтать по-русски я уже научилась, но кириллица все еще давалась мне с трудом, и прочесть сценарий самостоятельно я была не в состоянии. Друзья переводили мне уже опубликованные комментарии.

– Журнал «Эфир» считает, что с точки зрения жанра фильм будет представлять собой фантастическую сказку с элементами комедии, – читал мне вслух Большой Миша. – А Инна Ткаченко из газеты «Коммерсант Daily» пишет, что «“Урод” – отличный пример российского комедийного мистификаторства, доказывающий: нет ничего смешнее страшного. Урод появляется на свет в провинциальном роддоме в возрасте “примерно тридцати лет” и начинает свое путешествие по жизни. Он обладает уникальным даром принимать образ любого, кто привлечет его интерес, – от графа Монте-Кристо до Арнольда Шварценеггера и Иисуса Христа. За ним, естественно, охотится маньяк из КГБ. Урод, как положено, влюбляется, но не прежде, чем прочтет откровения “Камасутры”. Нет ничего забавнее борьбы добра со злом».

– Вау! – произнесла я после некоторого молчания, пытаясь переварить услышанное. – Звучит, как полное безумие.

– Ну, для тебя ничего сложного, – меланхолично заметил Миша. – Ты сама ведь, по сути, безумна.

Мне досталась роль возлюбленной Урода, американки по имени Джейн. Самого урода играл Никита Высоцкий, сын знаменитого Владимира Высоцкого. Великий бард умер в 1980 году, но и спустя десятилетие никто не смог обогнать его по количеству продаваемых пластинок. «Маньяка из КГБ» играл великолепный Алексей Золотницкий. Просматривая уже готовый фильм, я поняла, что Золотницкий – один из лучших актеров, которых я когда-либо видела на экране. Он умудрялся быть одновременно страшным и смешным – карикатура, но ужасно похожая на людей вокруг. Это было просто невероятно!

Снимали мы в Москве и в Сочи. Сочи был прекрасен, и я без труда представляла стекающиеся сюда летом толпы туристов. В Москве же зима выдалась невероятно суровой. Жуткий холод – чуть ли не самое яркое воспоминание об этих съемках. Многие съемочные дни были натурными, и после каждой сцены я неслась в автобус согреться. Уже буквально через пять минут пребывания на воздухе я переставала чувствовать свое тело. Спотыкаясь и чертыхаясь, неслась к теплому автобусу на ногах-ледышках. Как пущенный с огромной скоростью футбольный мяч я влетала в автобус, меня тут же укутывали в теплые одеяла, растирали кисти и ступни и отпаивали горячим чаем, готовя таким образом к очередному выходу в чудовищную стужу.

Самой смешной в процессе съемок оказалась сцена, где мы с Уродом взбегаем вверх по длинной лестнице и в какой-то момент останавливаемся для поцелуя. Все знали, что от сигарет меня буквально тошнит, а Никита, как, впрочем, и все остальные на площадке, курил беспрерывно. Ощущение у меня было такое, будто я целу́ю пепельницу, но вся съемочная группа требовала дубля за дублем и валилась на пол от смеха, видя мои гримасы отвращения при каждом поцелуе. Когда же я переставала морщиться, то и сама не могла удержаться от смеха.

Во время сцены в баре Урод превращается в Шварценеггера и должен пронести меня на руках по лестнице вниз. Гримеры и костюмеры сделали из Никиты настоящего культуриста, но на самом-то деле под накладными мышцами крылось тощее тело. Я жутко боялась, изо всех сил вцепилась в него и молила Бога, чтобы Никита не споткнулся и мы не покатились вместе по лестнице.

Многие русские слова из сценария я не понимала, но Роман велел мне не сильно по этому поводу беспокоиться и говорить то, что я знаю, – он все исправит на озвучке.

– О’кей, – говорю я, кивая, – я готова.

– Отлично, – отвечает он, направляясь к камере. – Дай нам час.

На этих съемках я поняла, что главная составляющая времени актера при кинопроизводстве – бесконечное ожидание. Каждое утро мне на лицо накладывали толстенную и тяжеленую, весом, наверное, с килограмм, маску грима, и затем шесть-семь часов я сидела в этой высыхающей у меня на лице маске! Уже на клипах я поняла, что съемки – это всегда ожидание то одного, то другого, но в кино ожидание это растягивалось до бесконечности. Самое трудное состояло в том, что в этом гриме я не могла есть – боялась, что он размажется и расплывется. Иногда, когда казалось, что от голода я теряю сознание, я запихивала в себя крутое яйцо. К концу съемок я похудела почти на три кило!

Сцены с Алексеем выглядели слишком реально, и были моменты, когда мне на самом деле становилось не по себе и я начинала думать: может, он и есть настоящий агент КГБ, прикидывающийся актером, который прикидывается агентом КГБ? Лицо Золотницкого искажали жуткие, почти потусторонние гримасы.

Ну а самой драматичной стала финальная сцена, когда Урод уходит и идет пешком по морской глади. В море под поверхностью воды была каменная стена, к которой подвезли Никиту, и он шел буквально по воде. Во время этой сцены я должна была плакать, но, не будучи профессиональной актрисой, я понятия не имела, как выдавить из себя слезы. Со всех сторон мне советовали думать о чем-то грустном или болезненном. Я стояла на берегу, перебирая детские воспоминания об умерших домашних животных, о травмах на занятиях гимнастикой, но все без толку. Жутко нервничая, я изо всех сил напрягала мозг, чтобы вспомнить хоть что-нибудь подходящее, и вдруг услышала голос Романа.

– Давай! – скомандовал он мне.

Я в отчаянии смотрела на идущего по воде Никиту и вдруг вместо Никиты увидела, что по воде идет Виктор. У меня перехватило дыхание, по щекам полились соленые слезы. Виктор был там, я чувствовала его, и было так страшно, так грустно, что он остается недостижим.

– Я люблю тебя, дурак! – закричала я и услышала за спиной восторженные возгласы всей съемочной группы.

Все были впечатлены, но я еще несколько дней не могла отойти от этой сцены. Ничто из всего процесса съемок, ни один эпизод фантастического мистического фильма не был для меня так реален, как уходящая к горизонту фигура моего лучшего друга. Кто знал, что жизнь кроет в себе больше магии и волшебства, чем любое самое навороченное кино?

Вернувшись в Москву, мы погрузились в студийную работу по озвучиванию. Режиссер и звукооператоры восхищались моей способностью с идеальной точностью подгонять слова под движение губ на экране, хотя во время съемок слова произносились нередко совершенно другие. Дни напролет во время съемок видеоклипов не прошли даром – я стала королевой пения под фонограмму. И когда я еще монтировала свои клипы сама, ничто не расстраивало меня больше, чем несовпадение звука с изображением.

Последней на озвучивании была сцена безудержного секса с Уродом, после того как он зачитывает мне фрагмент из «Камасутры». Режиссер, смущаясь, пытался подобрать слова, чтобы объяснить мне, чего, собственно, он от меня хочет.

– Роман, – оборвала я его. – Я прекрасно знаю, чего ты хочешь.

Я видела Мег Райан в фильме «Когда Гарри встретил Салли» и просто попыталась сделать то же самое[141]. Обошлись одним дублем, и, когда я выходила из студии, остальные сидели, потеряв дар речи.

В фильм вошли и две мои песни, которые я написала когда-то с Борисом, – Baby Baby Bala Bala и Modern World.

Премьера прошла 4 апреля 1993 года в кинотеатре «Октябрь» на Новом Арбате. До премьеры я фильм не видела и, когда свет погас, тихонечко пробралась в зал и устроилась на заднем ряду, где Тимур приберег для меня местечко. Когда в самом начале в титрах появилось мое имя, по залу прокатился одобрительный шум. То же самое повторилось, и когда я впервые появилась на экране. А мое появление в длинном, плотно облегающем фигуру красном платье с открытым верхом и вовсе приветствовали таким криком и свистом, будто в кинотеатре начался пожар. Никто никогда в России не видел меня в таком виде, и публике это явно понравилось.

Меня удивило, каким оживленным смехом зал встретил сцену, где я спаиваю молодого чернокожего парня до такого состояния, что он просто валится на пол.

– Почему они так смеются? – шепотом спрашиваю у Тимура. – Неужели это так смешно?

Лишь потом я сообразила, насколько непривычными для русских были в то время черные лица. Сам вид чернокожего человека казался забавен.

Работа над этим эксцентричным, чудаковатым фильмом стала для меня новым, прежде неиспытанным опытом. Я была благодарна судьбе за предоставленную мне возможность и польщена, когда газета «Московская правда» написала, что я не такая уж плохая актриса. Но в то же время фильм заставил меня понять, насколько я предана своей главной любви – музыке.

Перед выходом фильма в прокат я отправилась в еще один тур: Санкт-Петербург, Уфа и Тверь, где в ожидании концерта мы с Галаниным, Рушаном Аюповым, Игорем Козиным и Славой Кузиным играли за кулисами в «Монополию».

А спустя некоторое время после выхода фильма вдруг появились слухи, что на самом деле я не американка. Там есть сцена, где я говорю с Уродом по-английски с русским акцентом. Акцент этот я приобрела совершенно неосознанно, пытаясь облегчить русским понимание моего английского. С моим музыкальным слухом мне не составляло особого труда чуть-чуть адаптировать свой английский под русское ухо, и делала я это ненамеренно.

– То есть они думают, что я ненастоящая американка?! И как мне теперь себя чувствовать – польщенной или оскорбленной?

– По крайней мере они не считают тебя чернокожей… – с присущим ему сарказмом ответил Большой Миша.

Что мне оставалось, кроме как рассмеяться?

– Пусть думают, что хотят! – в конце концов сказала я. – Да и кто мы на самом деле?

Свои московские концерты того времени я чуть ли не всякий раз играла с музыкантами разных групп. Постоянным оставался только Саша. Гитарист, которого мы приглашали чаще всего, был прекрасен, но слишком много пил. Моей энергии едва хватало на борьбу с этим недугом у Саши, а двое – это уже явный перебор. Чаще всего группа состояла из бас-гитариста и вокалиста Сергея Галанина, гитариста из «Лиги блюза» Игоря Кожина и улыбчивого клавишника из «Бригады С» Рушана Аюпова. Игорь играл четко и надежно, к концертам был всегда готов, никогда не нервничал и проблем группе не доставлял. А Сергей – один из самых ярких басистов и вокалистов на московской сцене. Он напоминал мне знаменитых западных музыкальных рулевых: Пита Таунсенда из The Who, Ричи Самбору из Bon Jovi или Джимми Пейджа из Led Zeppelin – сидя на корме лодки, крепко сжимая в руках руль и не выпуская изо рта сигарету, они уверенно направляют свой музыкальный корабль в нужное русло. Галанин был неоценимым приобретением для группы. До этого у меня никогда не было второго вокалиста, и мне нравилось, соприкасаясь головой с Сережиной пышной курчавой гривой, петь вместе с ним в один микрофон – будто пою вместе с соколом.

Последние два года жизнь моя превратилась в безостановочный марафон концертов и съемок. Времени остановиться и задуматься о том, куда все это движется, просто не оставалось. И вдруг, проснувшись рано утром, я со всей ясностью осознала, что человек, живущий с алкоголиком, и сам живет как алкоголик. И хотя запои у Саши случались всего три-четыре раза в год, когда они случались, жизнь переворачивалась вверх тормашками. Иногда, когда выпивка заканчивалась, он, как зверь на охоту, выползал из дома в два-три часа ночи в поисках спиртного. Однажды я проснулась рано утром, в доме его не было. Я была убеждена, что с ним случилось что-то ужасное в каком-нибудь темном переулке или подворотне. Открыла входную дверь и увидела, что он лежит на бетонном полу лестничной площадки, а рядом валяются ключи от нашей квартиры. Меня охватил ужас – кто угодно мог взять ключи и проникнуть в квартиру.

– Саша, – произнесла я прямо в распухшее от пьянства лицо. – Я так жить больше не хочу.

Решение было очень трудным: так многое в нем мне нравилось, и во многом он сделал мою жизнь лучше. Но я начала понимать, что не могу ни спасти его, ни вести дальше борьбу с его демонами, потому что в глубине души он не хотел, чтобы я вела эту борьбу. Я боролась с огнем слишком долго, чтобы понять, что победит все равно огонь.

Несколько дней я обдумывала, как преподнести ему новость. Он ведь был хороший парень, только с серьезной проблемой. Наконец, усевшись на диван в гостиной, я приготовилась начать разговор.

– Я решил бросить пить, – вдруг сказал он, прежде чем я успела открыть рот.

Я была потрясена.

– Ты решил обратиться к врачу? – растерянно пробормотала я.

– Не нужны мне никакие врачи, – ответил Саша. – Я сам брошу.

Я посмотрела на него скептически. Не думала я, что это возможно, но в то же время, зная о его упрямстве, понимала, что в данном случае это качество может оказаться полезным.

Следующие три года он не прикасался к спиртному.

Мы переехали в квартиру на Ленинском проспекте. Тимур сумел кого-то очаровать и добился для меня разрешения купить квартиру в Москве. Иностранцы тогда еще не могли владеть недвижимостью в России, но Тимур сумел разыскать в районной администрации мою поклонницу, которая согласилась утвердить сделку.

– Ты, если бы захотел, мог бы руководить страной, – сказала я, крепко обнимая его в знак благодарности. – У тебя все получается!

Через пару месяцев, после полного ремонта, я уже наслаждалась новой, с иголочки отделанной квартирой на одном из последних этажей высотного дома. В квартире были две спальни, ванная комната и европейского стиля кухня. Теперь в Москве можно было сделать так называемый евроремонт – если, конечно, на это находились деньги.

В России была еще масса вещей, которые мне не нравились, – загрязненный воздух, бесцеремонная толпа, пробки на улицах, постоянный сигаретный дым, – но в своей новой квартире я каждый день слышала звон церковных колоколов. В этом была какая-то магия. Колокольный звон привносил в мою жизнь духовное измерение, проникал в самую глубь моего естества, пробирал до костей. Под его звуки я чувствовала вдохновение, смирение, безопасность – это одно из лучших моих воспоминаний о жизни в Москве. Теперь в моем доме в Лос-Анджелесе висит музыкальная подвеска «Ветерок», и ее мелодичные переливы напоминают мне о тех, московских, колоколах.

В новой квартире у каждого была своя спальня. Распорядок жизни у нас был настолько разный, что иначе мы бы, наверное, не смогли ужиться. Саша работал ночью, сочиняя музыку для моего нового альбома, а затем большую часть дня спал. Я же ложилась в полночь или в час ночи, посмотрев новости по CNN, – для меня было большой радостью установить американский новостной канал на домашнем телевизоре. Просыпалась я часов в десять, и в одиннадцать водитель отвозил меня на встречи. В салоне его машины всегда работало отопление – он знал, какая я мерзлячка. Зимой в три-четыре часа, когда я добиралась домой, уже начинало темнеть. Я шла по мерцающему под уличными фонарями снегу, и мне казалось, что шагаю я по Луне. За все эти годы я никак не могла привыкнуть к столь раннему наступлению темноты. Взбегала по лестнице, надеясь, что Саша не застудил квартиру. В некоторых случаях я боролась с огнем, но когда все было хорошо, я была ему более чем благодарна.

«Частная вечеринка» была одной из самых модных и самых крутых музыкальных передач на российском телевидении. Выбранная в качестве ведущего звезда приглашала на нее своих друзей – все пели, шутили, подсмеивались друг над другом, создавали веселую расслабленную атмосферу. Я ужасно воодушевилась, когда и меня попросили провести свою частную вечеринку! Передача была очень популярна, и я надеялась через нее продвинуть свою кампанию «Не надо мусорить!» и рассказать о «Гринписе». К тому же это была прекрасная возможность пригласить кого-нибудь из старой банды ленинградских пиратов.

Часовую программу снимали в темном клубе с небольшой сценой. Разговоры и выступления перемежались моими клипами и уличным опросом, в котором я спрашивала москвичей, мусорят ли они и как вообще относятся к борьбе с мусором.

Был там и момент, когда я подхожу к двум лениво подпирающим стену дворникам.

– Почему не работаете?

– Да ты что, девчонка! Она еще спрашивает! Да после твоих телевизионных штучек улицы стали идеально чистыми, почти стерильными! – говорит один.

– Если так продолжится, то мы и работу потеряем! – вторит ему другой.

Конечно, сценку эту мы поставили, но мне хотелось думать, что так могло бы быть и на самом деле.

На интервью я пригласила некоторых своих старых друзей, и каждый из них исполнил по песне. Леша Вишня вспоминал, как у него в домашней студии записывали мою песню Feeling, Миша Борзыкин из «Телевизора» рассказал о своем новом альбоме и о том, как легко продавать музыку сегодня по сравнению с временами андеграунда начала-середины восьмидесятых. Витя Сологуб напомнил, что я в России вот уже целое десятилетие. Слава Бутусов признался, что любит читать в ванной. Я исполнила дуэтом с Галаниным его песню «Мама».

«Чайф» в тот день добраться до Москвы не смог, но мы пустили в эфир видеообращение Шахрина. В футболке с надписью Greenpeace он пообещал, что День Земли 22 апреля посвятит экологии и в мою честь займется уборкой улиц.

– Привет из Свердловска! – закончил Владимир свое видеообращение.

– А чего это ты обращаешься ко мне через камеру? – говорю я ему, появляясь в кадре.

Обращение мы снимали вместе, накануне его отъезда из Москвы, и мне показалось, что так, с моим появлением, будет смешнее.

Больше всего мне понравилась встреча с Курёхиным. Зал, как только он вошел, заполнился энергией и светом. Я поняла, как мне его не хватает.

– Спасибо, Джоанна, что пригласила нас на эту вечеринку, – сказал он, обнимая меня. – Здесь так здорово, столько огоньков, света, девчонок красивых много, шампанское. – На его лице, как всегда, играла лукавая улыбка. – Я так редко появляюсь на вечеринках, мне так приятно, спасибо большое! Опять-таки, Витьку Сологуба увидел.

Сидевший рядом Витя кивнул и тоже заулыбался.

– Какое первое русское слово ты выучила? – спросил он у меня.

– Ты знаешь, Курёхин был мой учитель, – ответила я.

Сергей засмеялся.

– Ну да, мы тогда учили всех иностранцев русскому языку, и, естественно, все начиналось с мата.

– Да, девяносто процентов моих слов – от тебя, – подхватила я. – Но спасибо тебе, иногда такие слова нужны.

– Благодаря этим словам ты, наконец, выбилась в люди, стала певицей. – Аудитория в клубе взорвалась смехом. – Давай, Джоанка, выпьем за твое здоровье, спасибо, что ты нас пригласила.

Сейчас, когда много лет спустя я пересматриваю этот диалог, у меня ноет сердце. Я вспоминаю, как Сергей зажег мое сердце и осветил мою жизнь. Он был просто стихия природы.

Лучшей частью программы стали специально подготовленные скетчи. Я считаю, что способность подсмеиваться над собой, когда ты знаменит, – важнейшее условие сохранения нормальности. При всей моей стальной внешности, при моих непроницаемых темных очках я никогда не чувствовала себя достойной такого обожания. И шутливые скетчи дали мне возможность проявить свою простую, смешливую, дурашливую натуру.

Один из таких скетчей мы сделали с журналистом «Московского комсомольца» Артуром Гаспаряном. Он был влиятельной фигурой в шоу-бизнесе, одним из основателей печально известного хит-парада «Звуковая дорожка». Если вы были по вкусу Артуру, то дела у вас складывались хорошо. Мне повезло.

В нашей с ним сценке мы стояли у входа в клуб, и он рассыпался в похвалах в мой адрес.

– Ты привнесла новую, необычную струю в мир русского рока, ты обогатила его своей музыкой, своей оригинальностью. Ты прекрасная певица, Джоанна! – захлебывался он от избытка чувств.

После этого съемка как бы закончилась, хотя на самом деле камера продолжала работать. И тут я со словами благодарности вручаю Артуру увесистую пачку денег.

– И это что, всё?! – сдуваясь, как лопнувший воздушный шарик, разочарованно протягивает он. – Джоанна, ну я же очень хорошо о тебе сказал. Нет, это несерьезно!

– Прости, но это все, что у меня есть, – оправдываюсь я.

– Ну разве это деньги по нашим-то временам? – продолжает сокрушаться он. – Тут на «Макдоналдс» едва хватит!

Я убегаю, а он поворачивается к камере и говорит:

– Нет, подождите, вы камеру не выключайте. Я хочу сказать, что вообще-то непонятно, что Джоанна делает на нашей сцене, и было бы значительно лучше, если бы она здесь вообще не пела, а осталась у себя в Лос-Анджелесе.

Еще в одной сценке я пытаюсь объяснить маленькому мальчику, почему важно не мусорить. Показываю ему человека, разбрасывающего мусор. Человек поворачивается, и мы видим Колю Арутюнова, вокалиста из группы «Лига блюза».

Еще в клубе я интервьюирую Марио – расспрашиваю о роли в рекламном ролике, где его с головы до ног обливают красной краской. И в тот момент, когда он сокрушенно признается, что это был худший день в его жизни, ему на голову выливают ведро молока.

Одним из лучших, на мой взгляд, стало поставленное интервью со мной и Федором Бондарчуком. Мы оба в темных очках, и, когда меня спрашивают, почему я все время в темных очках, я отвечаю, что у меня на самом деле косоглазие.

– Знаешь, Джоанна, у нас с тобой много общего, – вмешивается в разговор Бондарчук. – В том числе глаза. – Он поднимает очки и показывает устремленные в разные стороны глаза.

На заключительных титрах программы слышно, как мы болтаем, якобы считая, что микрофоны уже отключены.

– Ну что, съемка закончена? Курить хочется жутко! У кого есть сигареты?

– Водка! – во весь голос кричит Марио.

– Да, точно, Марио, давай выпьем! – говорю я.

– У меня со вчерашнего поезда осталась колбаса. Кто хочет? – предлагает Галанин.

– Слышь, Джоанна, а мусор куда бросать? – врезается голос Тимура.

– Да швыряй на пол! – небрежно отвечаю я.

Ну и в самом конце вновь появляется мое лицо во весь экран:

– Это была шутка! Это была шутка!

В 1989 году, с целью сбора средств на защиту живой природы и к намечающемуся открытию офиса «Гринписа» в Москве, был выпущен сборник Greenpeace Breakthrough с участием 25 самых известных в мире групп. Питер Габриэл, INXS, R.E.M., Dire Straits и другие согласились дать свои записи. А пару лет спустя у меня появилась идея сделать сборник лучших российских групп, средства от продажи которого пойдут в фонд этой организации. Я всегда помнила слова Виктора о том, что у российской молодежи должны быть свои герои, свои образцы для подражания, и мне хотелось следовать этому его завету.

Для российских музыкантов жертвовать своим гонораром для благотворительности было делом непривычным, но мои аргументы на них подействовали, и очень скоро я с гордостью изучала список участников: Кинчев, Сукачёв, Макаревич, Гребенщиков, Шахрин и Шевчук. С добродушным лидером ДДТ я не была близко знакома, но его «Актриса Весна» крепко запала мне в душу. Эта песня, написанная в ночь рождения сына Шевчука, сломала мне душу и собрала ее заново[142]. Он сразу согласился принять участие в нашей кампании.

Каждый дал для альбома по песне, а я представила новую – Boom Boom, которую написала еще с Борисом и Курёхиным. На подпевках у меня была группа «Моральный кодекс». Так как все остальные песни в альбоме были хорошо известны, я решила: будет здорово включить в нее что-то новое для привлечения внимания. Саша спродюсировал запись. Получилось так чисто и так мощно, что я попросила его аранжировать битловскую Come Together, чтобы спеть ее дуэтом с Борисом. И тут он просто превзошел себя! С первых же аккордов наша версия захватывает, и мне, честно говоря, она нравится даже больше, чем оригинал. Между куплетами появляются завораживающие соло скрипки и виолончели, а фортепианное соло на проигрыше и по сей день остается для меня любимым соло в любой песне. Получилось просто гениально! И не включить эту запись в альбом было нельзя.

По мере вестернизации России музыкальные компании теперь стали интересоваться, есть ли у меня права на выпуск песни The Beatles. Я знала, что права на весь битловский каталог находятся в руках у Майкла Джексона, и связалась со своим дерматологом в Беверли-Хиллз, доктором Арнольдом Кляйном. Он не только лечил Джексона, но и был его близким другом. Медсестра из клиники Кляйна Дебби была той самой женщиной, которая родила двух старших детей звезды[143].

– Можешь спросить Майкла о правах? – умоляла я Арни. Через некоторое время пришел ответ: раз речь идет об эксклюзивном российском релизе в фонд «Гринписа», то Майкл не возражает.

Еще в студии, работая над последними штрихами к записи Come Together, я понимала, что к этой песне нужно делать видео. С Бондарчуком к этому времени мы уже были большими друзьями, я позвонила Федору и спросила, сможет ли он сделать клип достаточно быстро, к выходу в свет альбома.

– Для тебя – все что угодно, – ответил он. Более того, согласился работать бесплатно.

Пригласила я и Гарика Сукачёва. Знала я его уже достаточно хорошо и ценила великолепные актерские данные. Он играл на гитаре с маской на лице, через которую проглядывали кошачьи глаза, извивался вокруг инструмента, пока не превращался в животное. Он также терзал и виолончель – в настоящем пиратском облачении: длинный вышитый сюртук, рубашка с бахромой и пиратская шляпа.

– Ну ты огонь! – не удержалась я от комплимента, увидев его.

– Зверюга! – прорычал он, подмигивая.

Саша тоже появился в клипе – за фортепиано во время проигрыша. И еще мы наняли скрипача и скрипачку – оба в черном.

Через день или два мы все встретились в студии с Федором. Борис пришел весь в черном, в кожаной безрукавке и в черных круглых очках-«авиаторах». Снимали на черно-белую пленку. Съемки продолжались всю ночь, мы пели песню в самых разных позах по отношению друг к другу. Камеру Бондарчук укрепил на каком-то специальном приспособлении, что позволяло ей двигаться и вращаться во все стороны, в результате чего возникало ощущение, будто это мы с Борисом все время крутимся.

В заключительном кадре мы, все трое – Гарик, Борис и я, – сидим в майках Greenpeace.

Ночь эта была долгой, очень долгой, но мы и не заметили, как пролетело время. Каким-то чудом Федор сумел уже к следующему вечеру смонтировать клип. И смонтировать так, что каждый участник выглядел в клипе главным. Он блестящий мастер-рассказчик, даже если история у него абстрактная.

Никогда не забуду, с какой гордостью я передавала кассету с клипом в «Программу “А”». Динамичный, богатый, дерзкий клип в сочетании с титром Greenpeace в конце – получилась настоящая мощь.

11 июня «Московский комсомолец» писал: «Ребята оттянулись на полную катушку и сделали серьезную и колоритную заявку на попадание с этим шедевром во все топы».

Целый день улыбка не сходила у меня с лица. Все, кажется, наконец стало складываться: Come together, right now, over me[144].

Счастливы ли вы? Вопрос на миллион долларов. Впервые мне на самом деле нравилось, кто я и чем я занимаюсь. Альбом Greenpeace Rocks вышел в прекрасном оформлении и был встречен на ура. Фотографы Георгий Молитван и Александр Шишкин сделали простые черно-белые фотографии лидеров всех групп, а оформил обложку художник Юрий Боксер. На обороте мы поместили подробную информацию о «Гринписе» и его бескомпромиссной, но мирной борьбе за сохранение нашей планеты.

Ксюша[145], у которой в то время была своя программа на ТВ, пригласила меня поговорить о загрязнении воды и воздуха в стране.

– Мы хотим, чтобы люди обращались в «Гринпис» за информацией о том, что происходит, – сказала я. – Знание – сила. Я хочу побудить людей самих искать факты и понимать, что эти факты означают для их жизни.

Ксюша также пустила в эфир рекламный ролик «Один день с рокерами Greenpeace», специально подготовленный к концерту-презентации альбома в ДК Горбунова.

19 июня «Горбушка» гудела. Зал был забит до отказа, с двух балконов люди чуть ли не сваливались вниз, а в партер они набились, как сельди в бочку. Концерт снимали для «Программы “А”» и транслировали в прямом эфире по «Радио 101». Все доходы от продажи билетов шли в фонд московского отделения «Гринписа». На заднике сцены, за спиной аккомпанировавшей всем солистам «Бригады С», был развернут огромный стяг со словами GREENPEACE ROCKS.

– Для меня это не просто очередная тусовка, – говорил в телекамеру за кулисами Александр Ф. Скляр. – Это важная акция. Конечно, она ничего не изменит. Но мы все ничего не можем изменить в нашей жизни.

– Да, мы сомневаемся в чистоте некоторых продуктов, – отвечал другому журналисту Воронов. – Но тем не менее будем бороться, чтобы нас окончательно не отравили.

Я стояла рядом, слушала обоих и сияла от счастья.

Фаны весь концерт провели на ногах, подпевая и бурно выражая свой восторг. Они размахивали флагами, пластинками Greenpeace Rocks и даже моими черно-белыми фотографиями. На сцене мы все помогали друг другу – эта атмосфера дружбы и братства напомнила мне Ленинградский рок-клуб 80-х, когда все были на одной сцене, объединенные общей любовью к музыке.

– Я так рада, что все вы пришли сюда сегодня! – прокричала я со сцены после своей первой песни. – Вы любите «Гринпис»?

Толпа ответила дружным «Да!»

– Давай вместе со мной: Гринпис!!!

Я вскинула руки вверх, и весь зал последовал моему примеру. Наша общая энергия наполнила воздух электричеством. Чувство было непередаваемое!

– Земля – наш дом! Не надо мусорить! – продолжила я общение с залом после того, как мы с Галаниным спели Turn Away. Лицо у меня пылало, голова кружилась. Тысячи голосов в зале слились в один.

После меня на сцену вышел Сергей Воронов – блюзмен-хиппи в белой куртке, ковбойской шляпе и с кольцом в ухе. Под слайд-гитару он спел свою Walking in the Diamond Rain с английским текстом. Скляр исполнил акустическую версию своей «Пьяной песни». Таким, каким он был в тот вечер, я никогда его раньше не видела, – прекрасный бард из далекого замка, рассказывающий под музыку свои истории. Андрей Макаревич с улыбкой на мальчишеском лице спел несколько старых классических хитов – «Марионеток» вместе с ним пел весь зал. Гарик Сукачёв преобразил «Битника» Цоя, а трогательная баллада Юрия Шевчука заставила замереть весь зал.

В заключение концерта «Бригада С» с Сашей на барабанах заиграла Come Together. Я вышла в мужской рубашке бирюзового цвета и в цветастой шляпе-цилиндре. Чувство было такое, будто я парю над сценой.

– Я хочу, чтобы вся Земля была в таких же цветах, как моя шляпа! – этими словами я завершила песню. Толпа встретила их ревом восторга.

«Программа “А”» сыграла огромную роль в успехе всего проекта. Она дала мне платформу, на которой я получила возможность говорить об экологии и сделать это понятие близким и понятным широкому кругу россиян. Все, что мы делали вместе с «Гринписом», было совершенно новым для России, и я знала, что для успеха наши цели и задачи нужно сделать максимально ясными и понятными. Именно в эфире «Программы “А”» я объясняла принцип нашей совместной работы, говорила о необходимости жертвовать своими временем и энергией и о творческом сотрудничестве. Нам даже позволили пустить в эфир рекламный ролик «Гринписа». Ролик был мощным и устрашающим: мать отправляет ребенка на улицу гулять в… скафандре – чтобы уберечь от загрязненного воздуха.

Роль рок-музыки всегда состояла в том, чтобы добиваться перемен, побуждать и вдохновлять людей на определенного рода чувства и действия. Железный кулак больше не крошил надежды и чаяния россиян. Теперь же наш долг состоял в том, чтобы отвести угрозу от планеты.

При всей моей любви к концертам больше всего я мечтала о собственной передаче на ТВ. Я подала заявку на программу «Red Wave представляет», в которой мои интервью с западными звездам перемежались бы с их видеоклипами. Идея понравилась, встал только вопрос о финансировании. Собственных средств у канала не было, но они были готовы предоставить мне три минуты для размещения рекламы.

Буквально на следующий день я обзвонила несколько западных компаний, открывших недавно свои представительства в Москве.

– Да ну?! Неужели?! – не веря собственным ушам, повторяла я сама себе, когда все ответили согласием.

Я была совершенно потрясена, насколько просто все это оказалось, – деньги мне предлагали со всех сторон.

Особенную заинтересованность проявил Фумихико Канагава из Sony, хотя внешне его ответ звучал как формальная отговорка: «Мы вам перезвоним». Но прощался он со мной очень приветливо.

Оказалось, сразу после моего ухода (я приезжала в офис лично) он вызвал к себе всех своих русских сотрудников и стал расспрашивать обо мне. Выяснив, что я известный в России рок-музыкант и что знаменита не только тем, что сама не пью и не курю, но еще и веду борьбу против загрязнения окружающей среды, он мгновенно принял решение. Компания Sony стала моим постоянным спонсором, потом она принимала участие практически во всех моих проектах в России. Я была более чем польщена и благодарна за помощь со стороны столь известного бренда. Наконец-то имидж «чистой девчонки» из наивной мечты превратился в солидную репутацию!

Предложения о поддержке поступили также от Kodak, Mars и British Airways. Чуть позже к ним присоединились Nike и Coca Cola. Тридцать секунд из трехминутного блока для каждой программы я оставляла для рекламы «Гринписа». «Гринпису» всегда было непросто пробиться на телевидение, и я чувствовала себя сильной и могущественной, помогая им.

Впервые в жизни я не только самостоятельно зарабатывала себе на жизнь, но у меня оставались также деньги для других проектов. Саша, получивший от Sony аппаратуру, стал моим оператором и летал со мной в Штаты и в Англию для интервью с теми группами и музыкантами, которые были готовы нас принять. Продюсер Хоуи Клейн помог связаться с артистами Sire Records и Warner Brothers, ну а каждая встреча становилась источником новых контактов. Меня будто запустили в магазин сладостей!

– Слышь, Джоанна, – звонит мне как-то мой старый знакомый Дейв Уайдерман из лос-анджелесского Guitar Center. – Ты там как, сильно занята? Не хочешь к нам приехать взять интервью у Бо Дидли?

– Шутишь, что ли? – отвечаю я, хватая Сашу за шиворот и волоча к двери. – Уже еду!

Я знала, что Бо Дидли – один из самых влиятельных музыкантов в истории Америки, но еще более важным было то, что на его музыке учились многие мои русские друзья, и в их глазах я буду невероятно крутой, если сумею заполучить интервью у их кумира.

У Бо оказался божественный характер – расслабленная улыбка на лице с яркими выразительными глазами.

– Я хочу сказать всем людям в России и всем людям в мире – где бы вы ни были. Бо Дидли с вами навсегда! Люблю вас всех!

В течение следующих двух лет мы записали свыше 25 интервью: Джулиан Леннон, Оззи Осборн, Green Day, Дэвид Бирн, Дэвид Боуи, Крисси Хайнд, Элис Купер, Kiss, Дэвид Гилмор, Стивен Ван Зандт, Роджер Долтри.

Для интервью Саша устанавливал две камеры – каждая со своим ракурсом.

– Ты уверен, что мы именно так обычно ставим камеры? – всякий раз недоверчиво спрашивала я его по-русски, пока музыкант усаживался и ждал сигнала от нас. Всех неизменно интриговал неведомый, поэтически звучащий язык.

– На сей раз ставим лучше, чем обычно, – спокойно отвечал Саша.

Боуи, Крисси Хайнд и Элис Купер оказались самыми простыми, скромными и непритязательными собеседниками. Ощущение у меня было такое, будто говорю я со старыми друзьями. Элиса Купера удалось даже уговорить произнести в камеру мою коронную фразу по-русски: «Эй, дураки, не надо мусорить!» Самыми интеллигентными и начитанными – много больше, чем я от них ожидала, – оказались Билли Джо Армстронг из Green Day и Крис Робинсон из Black Crowes.

– Если бы ты не стал музыкантом, то кем бы ты был? – спросила я у Билли Джо.

Он засмеялся и пожал плечами:

– Если бы я не стал музыкантом, то все равно занимался бы музыкой.

– Какие у тебя остались впечатления о том хеви-металическом концерте, который вы играли в России? – спросила я у Криса Робинсона.

– Уж никак не ожидал, что на концерте будет столько полиции, – подумав, ответил он. – И что они будут так жестко обращаться с людьми, бить их. Меня поразила такая жестокость, а ведь я живу в Лос-Анджелесе.

«Маленький Стиви»[146] с увлечением говорил о своей гражданской позиции. Самым зажатым и закрытым был, пожалуй, Дэвид Гилмор – особенно когда я стала расспрашивать его о Роджере Уотерсе. В то время, в начале 1990-х, непререкаемым казалось мнение о том, что настоящие художники – это лишь те, кто пишет песни, и было совершенно очевидно, насколько эта тема болезненна для Гилмора и Долтри[147].

Самым смешным оказалось интервью с Полом Стэнли и Джином Симмонсом из Kiss. Они сидели рядом, но никоим образом не подавали вид, что знают или даже видят друг друга. Вражда и неприязнь между ними была столь плотной, что разрубить ее не мог бы, наверное, даже самый острый топор. Когда один говорил, второй просто закатывал глаза.

Самым трудным оказалось интервью с Оззи Осборном. Милейший и искренний человек – весь в татуировках, в очках с голубыми стеклами и с золотыми браслетами на руках, – ни одно предложение он не мог закончить, ни одной своей мысли не мог выразить внятно. Говорить с ним – как пытаться поймать рыбу в тюбике с зубной пастой. Над транскрибированием этого интервью мы трудились много-много часов. Начинал Оззи говорить об одном, а затем в середине предложения переключался на другое. Помню, с каким трудом я пыталась ухватить его мысль. В самом конце он позволил мне поговорить со своим восьмилетним сыном Джеком. Было ужасно смешно переключиться от сленга и ругательств на «королевский английский», но от этого малыша я получила лучшее представление о его отце, чем от самого Оззи.

– Многие, кто видел твоего папу на сцене, говорят, что он настоящий крейзи. Дома он, наверное, вовсе не такой?

– Нет, не такой, – честно покачал головой малыш. – Иногда он крутит педали на своем белом велосипеде. А иногда просто сидит и смотрит телик.

– Правда? – я не удержалась и бросила взгляд на его отца.

Оззи пожал плечами, заговорщицки улыбнулся, будто нас объединяла какая-то тайна, и сказал:

– Как говорил Клайв Льюис, «то, что ты видишь и слышишь, в некоторой степени зависит от того, где ты находишься»[148].

К концу 1993 года темп событий стал возрастать. В сентябре я попала в число пяти номинантов премии «Овация» и спела две песни на грандиозной презентации в концертном зале «Россия»; «супер-шоу» – так это мероприятие («Горячая пятерка») обозначили на афише организаторы. Я также запланировала еще один видеоклип с Федором на песню More Than Enough. Я придумала идею для клипа и пообещала смонтировать его, если только Федор сумеет отвлечься от проекта, над которым он тогда работал, и найдет время для съемок.

Федор пригласил молодого талантливого оператора Максима Осадчего и замечательного – мастер на все руки – художника-постановщика. Ни в каком другом моем клипе так явственно не проявлялась идея Страны Чудес. Мне просто захотелось жить в нем. Меня усадили в закрепленный на шесте яркий, красочный самолетик из папье-маше с крутящимся пропеллером и разноцветными воздушными шарами. Снимал Федор так, что возникало ощущение, будто я лечу в этом самолетике.

В клипе я сменила множество самых фантастических одеяний: оранжевый комбинезон, клетчатый пиджак, разукрашенные цветами ботинки… У Саши из-под шляпы-цилиндра с бахромой вываливался длиннющий розовый парик, космы которого прыгали и плясали вокруг его гитары. При монтаже в среднюю часть я вставила эффект калейдоскопа, придавший всему клипу психоделически-хиппистское настроение. Федор был, как всегда, на высоте – причем в данном случае и в прямом, и в переносном смысле. Он взобрался на стоявшую рядом с камерой стремянку и пускал оттуда разноцветные мыльные пузыри.

Меньше чем через неделю Россия оказалась охвачена неожиданным конституционным кризисом. Демонстранты прорвали милицейские кордоны вокруг здания Белого дома, где заседал российский парламент. Они также попытались взять штурмом телецентр «Останкино». 4 октября армия послала танки к Белому дому, и по приказу Ельцина танки начали обстрел. Лидеры выступившего против президента парламента были арестованы. Десятидневный конфликт стал самым кровавым во истории уличных боев в Москве со времен революции 1917 года.

Эта трагедия произвела на меня колоссальное впечатление. И не только числом жертв. Она показала, насколько искаженную картину событий дают миру средства массовой информации. Все без исключения мои родные и знакомые беспрерывно звонили из Америки, требуя, чтобы я немедленно уехала, – телеэкраны показывали идущую в Москве самую настоящую войну. С телефонной трубкой в руках я стояла у окна, в каких-то трех с половиной милях от Белого дома, и видела, что люди спокойно живут своей повседневной жизнью. Кто-то идет в булочную, на остановке, как всегда, кучка людей дожидается автобуса. Более того, в самый разгар событий, 2 октября, вместе с Галаниным я приняла участие в концерте под открытым небом на Арбате в честь 500-летия этой знаменитой московской улицы. Вокруг нас собралась толпа улыбающихся и совершенно никак не выдающих своей озабоченности людей.

Дома я включала CNN и видела сражения между демонстрантами у Белого дома и вспышки от вылетающих из стволов танков снарядов. Выглядело это настолько реально и настолько гнетуще, что я то и дело подбегала к окну – удостовериться, что жизнь по-прежнему идет нормально.

Эти дни открыли мне глаза на то, как медиа манипулируют событиями, чтобы привлечь как можно больше внимания и заполучить как можно больше аудитории. На самом деле это очень опасный процесс, и я решила во всей своей последующей карьере стать антагонистом медиа, производить только тот контент, за подлинность, честность и достоверность которого могу поручиться.

Моя программа «Red Wave представляет» расширилась и стала включать в себя и живые концерты западных групп. Я получала права на трансляцию концертов из США и Британии, которые шли в эфир российского телевидения вместе с добытой мной рекламой. Мне удалось передать по российскому ТВ выступления сливок мировой рок-музыки: Depeche Mode, Erasure, Pink Floyd, Dire Straits, Боб Марли, Genesis, Kiss, Roxy Music, Дианы Росс, Status Quo, Дэвида Боуи с группой Tin Machine, Вилли Нельсона, Фрэнка Заппы, Лу Рида, Seal, Дэвида Бирна, Моррисси и даже шестисерийный концертный фильм «Вудсток».

Начала я записывать и свой четвертый альбом For A Moment. Он стал первым полностью записанным в России, хотя сведением его занимался в Лос-Анджелесе знаменитый звукорежиссер Эд Такер. Услуги Эда стоили куда больше, чем я могла себе позволить, и я была ужасно рада, когда в качестве оплаты он согласился принять несколько работ моих друзей-художников.

For A Moment стал также первым моим альбомом, изданным на компакт-диске. Выпустила его независимая российская фирма Moroz Records. Саша под своим новым псевдонимом Sniper продюсировал весь альбом, и с его перфекционистским подходом работа заняла больше года. Он играл на всех клавишных, бас-гитаре и перкуссии и программировал барабанные партии. В записи альбома принимали участие четыре гитариста: Игорь Кожин и Артем Павленко из России и Тим Торренс и Рик Блэр из Америки. Почти для всех песен альбома Саша написал музыку, а я написала тексты – кроме некоторых моих ранних песен, которые Саша тоже переделал. Работу мы проделали огромную, да и текстов, кажется, у меня никогда не было богаче и сложнее, чем в этом альбоме. Я по-прежнему искала извечно ускользающий от нас смысл жизни и, увидев со всей разоблачающей ясностью, как телевидение искажает реальность, хотела поставить важные вопросы и попытаться найти на них ответы. The chosen ones… the golden ones… lost in this perfect world[149].

Семнадцатого января 1994 года в моем родном Лос-Анджелесе произошло катастрофически разрушительное землетрясение мощностью 6,7 балла: 57 человек погибли, 8700 были ранены. Это землетрясение стало одним из самых страшных стихийных бедствий в истории Америки.

Мой телефон раскалился от звонков русских друзей, у которых от сообщений СМИ начало складываться ощущение, что Лос-Анджелес разрушен до основания. Неудивительно – картинка, которую мне в моей московской квартире показывала CNN, представляла превратившийся в руины город.

– Мам, слава богу! – слезы облегчения начали душить меня, как только я услышала голос матери на другом конце провода. – Я уже боялась самого худшего!

– Да, разрушения есть, но они сосредоточены главным образом в Долине[150]. В самом городе почти ничего не пострадало, – спокойно ответила мать.

И вновь я поразилась тому, насколько новости преувеличивают и раздувают и без того серьезную и страшную трагедию. Да, фильм, в котором я только что снималась – «Урод», – тоже изображал искаженную картину мира, но делал это откровенно и ни на что другое не претендовал. «Урода» показали по российскому телевидению как раз в те дни, когда с «Чайфом», «Ва-Банком» и «Алисой» мы были в Волгограде на очередном концерте Greenpeace Rocks. Я также организовала издание на SNC нового альбома группы B-52, и все доходы от его продажи шли в фонд российского «Гринписа».

– Я доверяю «Гринпису», так как уверена, что переданные им деньги пойдут на благое дело, а не на приобретение «мерседеса» для какой-нибудь шишки, – сказала я в интервью Moscow Tribune.

К сотрудничеству с «Гринписом» меня побудила память о Викторе, его вера в то, что люди сами должны быть своими героями, а не полагаться на других. Мне хотелось воздать ему должное как своей музе и народному герою, и поэтому я решила сделать о нем красочный фотоальбом. Проблема, однако, заключалась в том, что сделать его я хотела на хорошей бумаге и хорошего качества, а печать в Финляндии стоила 25 миллионов рублей. У издательства таких денег не было. В очередной раз меня, к счастью, спас Фумихико Канагава, и Sony оплатила бумагу. Вот вам и герои! Помогла и компания Kodak, и книга, в которую вошло около двухсот фотографий Виктора и репродукций его живописных работ, пошла в печать. Я была счастлива, что смогла приложить руку к сохранению его наследия.

И хотя своим собственным наследием я была не слишком озабочена, за его сохранение взялась фирма Moroz Records. Она издала не только компакт-диск Joanna Stingray с восемнадцатью песнями из моих двух первых виниловых пластинок, но и видеокассету Joanna Stingray – Ten Years in Video, в которую вошли все 22 моих видеоклипа с комментариями.

Программа «Red Wave представляет» продолжала выходить в эфир. Наконец-то в России вышел и альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR, через восемь лет после оригинального американского издания!

Группа Mess Age распалась из-за того, что ее гитарист Артем Павленко пытался иммигрировать в Британию, но я стала играть с их басистом Робертом Ленцем. Пышная кудрявая шевелюра и неизменные джинсы придавали ему характерный инди-лоск, который так нравился мне в наших совместных выступлениях. По характеру он был милый и мягкий парень, к тому же еще и прекрасно говорил по-английски.

– Я помню тебя открытым, искренним и в то же время стильным человеком, и я был рад и горд, что познакомился с тобой и что мы стали работать вместе, – сказал он мне недавно. – Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты была одним из символов новой, искренней и творческой эры.

Знал бы он, как мне нравилось работать с ним! Моя искренность и мое собственное творчество основывались исключительно на союзе с потрясающими, вдохновенными людьми, рядом с которыми я чувствовала себя сильной и уверенной.

Роберт был со мной на сцене и 13 октября 1994 года на большом концерте «Джоанна Стингрей – Десять лет в России». Проходил концерт в ДК Горбунова, а организовали его Feelee Management & Record Company[151] и радиостанция «Европа Плюс». «Программа “А”» – по-прежнему одна из популярнейших музыкальных телепрограмм в России – снимала концерт для последующей трансляции. Я всегда буду благодарна программе и ее ведущему Сергею Антипову.

Главная проблема состояла в том, что заполучить друзей на концерт становилось все труднее и труднее – все были по горло заняты своими делами. На афише мы написали «Джоанна Стингрей и друзья», и я была переполнена благодарности тем, кто все же пришел, несмотря на всю свою занятость.

Фаны размахивали американскими флагами и разноцветными воздушными шарами. «Игры» спели «Город Ленина», по песне спели Шевчук и Сукачёв со своей новой группой «Неприкасаемые». Сюрпризом стало появление Макаревича – с длинными бакенбардами и горящими глазами. Его баллада прозвучала в собственном сопровождении на акустической гитаре.

У меня в группе Саша играл на барабанах, Роберт Ленц – на басу и Игорь Кожин – на гитаре. Стиль мой к тому времени изменился – вместо сплошного черного стал более хипповым: цветастое короткое платье, черные бриджи и армейские ботинки. Я спела песни из нового альбома – Clouds of My Mind и Off the Rails. Звук, помню, был прекрасный, весь концерт полон динамики и энергии, и на песне Цоя «Гость» зал просто тонул в его музыке.

– А теперь… Борис Гребенщиков!

Под восторженный рев толпы Борис величаво выплыл на сцену – в том самом цилиндре, в котором снимался в нашем клипе Come Together. Это был первый и последний раз, когда мы исполняли эту песню живьем, и публика, кажется, оценила историческую значимость момента. Борис обычно чурается сборных концертов, и поэтому для меня его появление на сцене в тот день было по-особому значимым. В длинном сюртуке и цилиндре он выглядел монументальным – как символ стиля и класса, но на мгновение мне показалось, что мы с ним вновь, как в старые добрые времена, просто поем вместе на крыше. Мы в унисон выкрикивали в микрофон заветные слова Come Together, он смотрел на меня с улыбкой, а я чувствовала себя одаренной невероятным счастьем от того, что эта просветленная душа ввела меня в свой волшебный мир и подарила вселенную. А когда песня закончилась, я вывела на сцену Андрея Фалалеева, того самого, от кого я еще в 1984 году, перед первой поездкой в Россию, впервые услышала имя Бориса, и кто связал меня с ним. Стоя между этими двумя людьми, – один продал мне билет в Страну Чудес, а другой стал моим провожатым в этой сказке – я почувствовала, что круг, наконец, замкнулся.

Заключительная песня концерта – Feeling – в тот вечер тоже впервые прозвучала живьем. Из всех, кто принимал участие в оригинальной записи, на сцене был только Витя Сологуб, а за Виктора, Юрия, Бориса и Сергея рядом со мной пели Роберт и Гарик. Гарик, изрядно уже выпивший к тому времени, танцевал и прыгал, задорно выкрикивая слова песни, которая по сути дела была напоминанием о моих ленинградских годах.

– Rock me! – пели мы все хором.

– Fuck me! – Гарик в свойственном ему духе пел свое.

От Ленинграда до Москвы – вся страна, кажется, была наполнена пиратами. Да, у нас не было землетрясений, как в Лос-Анджелесе, но мы всегда знали, как своим рок-н-роллом сотрясти мир.

После юбилейного концерта я провела в клубе «Пилот» презентацию видеокассеты Ten Years in Video. Тут же заодно прошел и аукцион по продаже некоторых моих самых известных нарядов. Смысл этой акции состоял в сборе средств для «Гринписа» и AESOPS – я постоянно напоминала себе, что слава должна служить не только самой знаменитости. Очень легко было уступить соблазну и погрузиться во всеобщее к тебе внимание и поклонение, но по мере возможности я пыталась с этим соблазном бороться. Вести аукцион любезно согласился знаменитый актер Игорь Верник. Нам удалось заработать свыше четырех миллионов рублей. Мы также провели конкурс двойников Стингрей, главным призом которого стала так называемая Стингрешка – обычная матрешка, которую художник расписал по моему образу и подобию. Никто из гостей аукциона не ушел с пустыми руками: плакаты, фотографии и, само собой, презервативы. Публично о своей частной жизни я никогда не говорила, но при любой возможности пропагандировала безопасный секс.

В Ленинграде ребята прозвали меня «Трактор», но теперь, вспоминая о своих московских днях, думаю, что мне скорее подошло бы прозвище «Поезд-пуля». На огромной скорости я неслась от проекта к проекту, выступала, где могла, не забывая при этом и об экологии.

«К сожалению, управляют нами люди, глухие к любым протестам, и очень скоро вся наша природа будет уничтожена», – вспоминала я слова Скляра на пресс-конференции Greenpeace Rocks.

«Я рад быть частью этого проекта, – сказал Юрий Шевчук. – Я пою рок по-русски, то есть я орошаю и освящаю святой водой то дерево, которое мы называем русским языком».

Слова Шевчука побудили меня и дальше продолжать работу по продвижению экологической сознательности через рок-н-ролл. Новый крупный проект получил название «Неделя со Стингрей в Лос-Анджелесе». Мы объявили конкурс, победители которого в течение недели будут не только развлекаться и осматривать со мной достопримечательности Лос-Анджелеса, но и познакомятся с тем, как в Америке борются с загрязнением природы. Участникам конкурса должно было быть от 16 до 20 лет; от них требовалось, чтобы они не пили, не курили и не мусорили; и еще они должны были в ста словах описать, как могут сделать мир чище. От желающих отбоя не было! В результате мы выбрали четверых: Люду Новосадову, Марину Семёнову, Юрия Барсука и Ольгу Юревич.

Еще до отъезда победители встретились с компаниями-спонсорами. В каждой из них им выдали брошюры и всяческую другую информацию о том, как эти компании путем утилизации отходов и использования органических материалов повышают экологичность своего производства. Получили ребята и подарки: от Nike – рюкзаки и кроссовки, от Kodak – фотоаппараты и пленку к ним, от Coca Cola – мешки с сувенирами и от Sony – драгоценные кассетные Walkman с наушниками.

11 декабря 1994 года четверо победителей загрузились в самолет British Airways – вместе со мной, Сашей, Алексом Каном в роли переводчика и двумя телевизионщиками: продюсером Сергеем Супоневым и оператором Юрием Росицким.

Все неделю нас носило, как по бурным океанским волнам. Мы побывали на заводе по переработке отходов; гуляли по Диснейленду, где урн было столько, что на дорожках мы не встретили ни соринки; познакомились с художником, творившим искусство из мусора; посадили деревья вместе с ребятами из Tree People[152] и повстречались со школьниками из Crenshaw High School, которые основали у себя в школе целую программу по выращиванию овощей. Однако больше всего ребятам запомнился дом актера Эда Бегли-младшего[153] – одного из самых страстных защитников окружающей среды, прославившегося в том числе и тем, что из своего дома на съемки в Голливуд он добирался через каньон не на машине, а на велосипеде. В саду у него был огромный компост, он выращивал собственные овощи, дом освещался и обогревался с помощью солнечных панелей, а ездил он если не на велосипеде, то на электромобиле. К своему велотренажеру Эд подключил трансформатор, перерабатывавший энергию крутящихся колес в электрический ток, и каждый месяц получал чек от энергетической компании, которой поставлял этот ток.

Уже ближе к концу поездки мы навестили моего хорошего друга, продюсера и звукорежиссера многих моих записей Пола Делфа. Пол умирал от СПИДа, и эта встреча показала ребятам реальность страшной болезни.

– О таком путешествии я не могла и мечтать, – много лет спустя рассказывала мне о своих впечатлениях Люда.

Поездка действительно была невероятной. И что может быть лучше, чем учиться, развлекаясь? Мы привезли из нее часовой фильм, который показали по Первому каналу. Затем была выпущена кассета с более полной версией фильма. Все доходы от ее продажи пошли в фонд «Гринписа». Из того же материала я смонтировала и клип к песне Save The World, которую написала когда-то с Сергеем Курёхиным. Я была полна решимости доказать: что бы там ни пел Лягушонок Кермит, быть зеленым на самом деле легко![154]

Зимой 1995 года московские улицы были заполнены огромными, пугающего вида «мерседесами» с тонированными стеклами. Куда страшнее, впрочем, было видеть, как водители регулярно заныривают под кузов своих автомобилей с укрепленными на длинных рукоятках зеркалами. Они проверяли таким образом, не прикрепил ли кто-нибудь к днищу машины бомбу. «Дикий Запад» – место по-настоящему опасное!

Бо́льшую часть той зимы я провела, работая над своей программой в Останкино. Про себя это огромное мрачное здание я прозвала «Бразилия» – уж слишком оно напоминало мне интерьеры известного фантастического фильма[155]. Каждый вечер, проведя несколько часов в темной монтажной, я тащилась по бесконечным лабиринтам к далекому выходу. Больше всего мне хотелось плюхнуться поскорее в поджидавший меня автомобиль и отправиться домой отдыхать.

Однажды уже у самого выхода путь мне преградил солдат охраны.

– Выходить можно только через тот же вход, куда вы входили, – сказал он, изучив мой пропуск.

– Пожалуйста, выпустите меня. Посмотрите, вы же знаете, кто я, – Джоанна Стингрей. Пожалуйста, выпустите меня.

– Не имею права. Извините.

– Мудак! – в гневе заорала я, развернулась и отправилась в долгий путь по коридорам к другому выходу. Уставшая и измученная, впервые я повела себя, как испорченный, капризный ребенок. Мне очень не понравилось, что я позволила своему дурному настроению взять верх над моими настоящими чувствами и воспитанием. Я была жутко разочарована собой, сцена эта и по сей день не выходит у меня из памяти. Если бы только я могла найти того солдатика, чтобы извиниться перед ним! Тот случай многому меня научил.

Возмездие настигло меня очень скоро. Уже через день-другой я стучала зубами от холода, пытаясь отогреть досиня промерзшие на нещадном московском ветру и морозе руки. Вместе с режиссером Андреем Станкевичем мы снимали клип к моей песне Sanctuary, и более холодного дня я не помню. Как бы я ни пыталась не обращать внимания на мороз, пальцы на руках и ногах просто окоченели. Даже Роберт [Ленц] недавно признался: главное, что он помнит об этом дне, – чудовищный холод. И это говорит русский!

Примерно в это же время я познакомилась с молодой, с огромными детскими глазами канадской фотожурналисткой Хайди Холлинджер. Она поселилась в России, чтобы снимать видных политиков и других интересных русских; своими страстью и бесстрашием Хайди напомнила мне меня в восьмидесятые. Через нее я познакомилась с Дэвидом Бирном из Talking Heads, когда он приезжал в Россию, и взяла у него интервью для своей программы. Talking Heads – одна из моих любимейших групп, а Дэвид справедливо считался одним из самых интересных и разносторонних артистов своего времени. В откровенном интервью он размышлял о том, как ничто может быть искусством, а искусство может быть ничем.

– А что вы думаете о расизме? – спросила я.

Он закинул ногу на ногу.

– Расизм мы впитываем в себя с детства. И единственный способ преодолеть его – признать, что он в нас есть.

Мне ужасно нравилось делать эти интервью и казалось, что я могу заниматься этим годами, до тех пор, пока не переговорю со всеми музыкантами мира. Я забыла, как это часто с нами бывает, что единственное постоянное в этом мире – перемены, и, обрушиваясь на нас внезапно, они зачастую могут оказаться очень болезненными.

2 марта 1995 года работа 1-го канала Останкино была прервана на 24 часа. Причина, как мне сказали, состояла в том, что канал терял миллионы долларов рекламных денег, уходивших непосредственно в карманы руководивших программами продюсеров. Относительно недавно я узнала, что в то время стоимость минуты рекламного времени варьировалась от 20 до 65 тысяч долларов. Неудивительно, что у меня было много спонсоров – мои расценки и близко не подходили к таким цифрам! Настоящая причина прекращения работы канала (об этом я тоже узнала позже) на сутки состояла в том, что его сотрудники таким образом почтили память убитого накануне генерального директора Владислава Листьева. Он решил вернуть каналу контроль над рекламой, и нашлись люди, которым его решимость не понравилась. Уже очень скоро канал был реорганизован и, пройдя несколько этапов преобразований, возродился уже как государственный «Первый канал».

– Что это означает для моей программы? – озабоченно спрашивала я всех вокруг. – Я смогу продолжать работу?

Через неделю в клубе «Пилот» была презентация моего нового альбома For A Moment и клипа Sanctuary. Меня все чаще и чаще приглашали выступать в различных московских клубах, и, хотя петь мне всегда очень нравилось, атмосфера в клубах, где сцена низкая и любой пьянчуга может свалиться чуть ли не на тебя, меня совсем не устраивала. В клубе, в отличие от концертного зала, мне было очень трудно войти в свой сценический образ, трудно было и отказаться от этого образа и вести себя с публикой запросто.

Глядя в зал перед тем как запеть Lost Souls, я вдруг ощутила страшную неуверенность – какой бы спокойной и уверенной ни казалась зрителям. Я оглянулась, чтобы увидеть сидевшего у меня за спиной за барабанами Сашу. В этот момент я поняла, что ужасно горжусь своими новыми песнями и счастлива, что могу выступать с ними со сцены.

И еще я была ужасно горда тем, что написали в рецензии на мой альбом в Moscow Tribune:

«Джоанна Стингрей сильно выросла за последние годы: уровень группы, качество записи, тексты и даже, собственно, голос – все стало существенно лучше. Можно предсказать большое будущее ее новому хиту Demons Dancing. В период дефицита русских тем и русских текстов в российской рок-музыке американка Джоанна Стингрей утверждает себя как русская певица».

– Боже мой, да ты уже почти взрослый!

Маленького Сашу Цоя я видела последний раз, когда ему было два года. А с Марьяной мы не виделись и не говорили с момента похорон Виктора. Она приехала с сыном на презентацию моей фотокниги о Викторе Цое, которую Саша Липницкий организовал в ночном клубе «Манхэттен Экспресс». Рядом был концертный зал «Россия», где мне доводилось выступать. Я крепко сжала Сашу в объятиях, и меня вдруг охватило хорошее доброе чувство – частичка Виктора жива на этом свете.

Лицо Марьяны, пусть и улыбающееся, показалось мне изменившимся – о ее болезни я тогда еще не знала. В следующий раз мы встретимся спустя почти десять лет, когда я приехала в Петербург и забежала к ней повидаться. Тогда я и узнала, насколько она больна.

– Все хреново, да? – сказала она мне вместо приветствия. – К черту эту жизнь!

Что бы с ней ни происходило, она всегда оставалась крутой, дерзкой женщиной, которой я восхищалась. Я не знала, смеяться мне или плакать.

Книга о Цое получилась превосходная – красочные цветные иллюстрации замечательно представили его жизнь и искусство. К сожалению, назначенная издательством цена – 73 тысячи рублей – для большинства оказалась неподъемной. Будь моя воля, я бы раздавала ее бесплатно.

А еще некоторое время спустя случилось и вовсе немыслимое. Мой отец – убежденный антикоммунист и закоренелый антисоветчик – сошел с трапа самолета в Москве. Историческое событие! Программа «Фан-клуб» снимала его встречу с моими фанами на Арбате, где он сиял от счастья при каждом рукопожатии. Ведущий программы спросил его по-русски, нравится ли ему Россия. Вопрос еще не успели перевести, как он, повернувшись лицом к камере, произнес:

– Здравсвите, Расия! Как ви поживайт?

Мои фаны дружно и одобрительно расхохотались. Я поняла, что отец несколько недель заучивал эту фразу. Я ужасно им гордилась – он был живым свидетельством того, что и старого пса можно научить новым трюкам.

Весь апрель, пока под первым лучами теплого весеннего солнца растекался накопившийся за долгую зиму снег, я была ужасно занята. Мы с Сашей написали несколько новых песен, в программе «Рок-урок»[157] я пела и отвечала на вопросы зрителей. Выступила я и в организованном «М-Радио» концерте в Театре Российской армии, а также в программе «Живьем с Максом»[158].

– Сегодня у нас в гостях, наверное, самая знаменитая иммигрантка из Америки, пожалуй, единственная в своем роде! – представил меня Макс.

Я пела, отвечала на вопросы, выслушивала комплименты зрителей. Я уже научилась передавать в текстах песен свои подлинные чувства и испытывала настоящую эйфорию, напевая в микрофон: «I’m lost in your hatred but found by the light of day…I resist to your thunder but am soiled by the greed you play, I’m cleansed by the ray of light that shine on demons dancing»[159]. В такие моменты, когда все складывается удачно, чувствуешь себя превосходно.

28 апреля я опять пришла в Останкино на очередной «Рок-урок», где должна была выступать в паре с игравшим на акустике гитаристом по имени Глеб. Входя в студию, я неожиданно столкнулась с Сергеем Курёхиным.

– Джоанна! – лицо его расплылось в теплой улыбке.

Мы не виделись два года. Сжав его в объятьях, я почувствовала, как вновь где-то там, рядом с сердцем, оживает моя душа. Сергей был огромной частью меня – той, какой я теперь стала. Я показала ему мой новый CD, и он, как гордый отец, засиял от счастья. Он сам только что выступил в программе, и на прощание мы вновь крепко обнялись. Прекрасный момент!

Даже во время выступления эта мимолетная встреча не выходила у меня из головы. И хотя мне нравилось лаконично-сдержанное звучание моих песен, я только и могла думать о том, как бы поскорее закончить петь и, быть может, поймать еще Сергея, прежде чем он уйдет. Как только эфир закончился, я вылетела из студии и помчалась в артистическую, в надежде, что он еще там. Но его там не было.

Вышла в длинный и пустой, тускло освещенный коридор. Мне и в голову не приходило, что причина моей грусти в том, что больше я никогда его не увижу. Через год с небольшим маэстро, наш Ка-пи-тан уйдет из жизни. Я хорошо представляю его на небе, где оркестр ангелов под его безумным руководством творит очередную сумасшедшую музыкальную вакханалию.

Время – штука забавная. Если, будучи слишком поглощенным своими делами, ты не обращаешь на него внимания, то оно вдруг напомнит о себе, начав двигаться в обратную сторону.

Впервые за долгое время я вдруг остановилась, перевела дыхание и задумалась. Я вспомнила свой первый приезд в Россию, когда люди, узнав, что мне 24 года, удивлялись, что у меня до сих пор нет детей.

Я всегда знала, что хочу иметь детей, но торопиться в то же время не хотела.

В Америке женщины редко рожают до тридцати. И вдруг, не успев опомниться, я сообразила, что стою на пороге 35-летия.

– Я хочу ребенка, – сказала я вслух сама себе. – И хочу его сейчас.

Мысль о ребенке внезапно захватила меня полностью. Я поделилась ею с Сашей, но он, будучи на пять лет меня моложе, об этом вообще не думал. Но возражать мне трудно, и он согласился.

30 июня 1995 года мы с Сашей выступали на концерте «Звуковая дорожка МК» в «Лужниках», вел который наш старинный знакомый Артур Гаспарян. Через пять дней мы улетели в Америку и уже там, в Калифорнии, продолжали писать песни для моего нового альбома Shades of Yellow. Саша наигрывал мне мелодию, а я писала для нее текст.

– Give it all that you got, don’t live by the things you have not, try to seek and you will find, a place hiding deep inside your mind[160], – пела я родившиеся у меня строчки.

Работать с таким талантом, как Саша, было одно удовольствие. Вместе музыка и текст обретали цельность и смысл. Я ужасно гордилась этими песнями.

Работа не помешала мне выбрать время и сходить к врачу. Из-за моего возраста мне рекомендовали определять наиболее благоприятные дни для зачатия с помощью специального индикатора овуляции. Я обзавелась индикатором и в один прекрасный день, когда Саша был по уши занят программированием барабанов для нашего нового альбома, ворвалась в студию с белой полоской теста овуляции в руках.

– Саш, ты мне нужен, сейчас!

– Что, прямо сейчас?! – недоуменно оторвался он от работы.

– Да, прямо сейчас!

Не забывала я и о других делах. В программу Лос-Анджелесского международного фестиваля мне удалось вставить выставку двух фотографов. Стены знаменитого арт-центра Bergamont Station украсили серия «Лица оппозиции» фотожурналистки Хайди Холлинджер и работы Владика Монро[161]. С Владиком меня познакомили Африка и Густав, он был, наверное, самым отчаянным и самым отвязным из всех моих русских друзей. Он был русской Мэрилин Монро и, воплощаясь в ее облик, очень часто наряжался в женское платье. Я росла недалеко от гей-района Западного Голливуда и за свою жизнь повидала немало дрэг-квин, но Владик был непревзойден. Он был феноменален.

На выставке Bergamont Station мы показали его серию «Трагическая любовь» – состоящую из пятнадцати работ фотоповесть о заканчивающейся трагически любви автора к молодому человеку. Работы Владика для меня обладали великолепным блеском, за которым крылись печаль и грусть. До конца своих дней он оставался загадочной фигурой и умер полной тайны смертью почти два десятилетия спустя.

Вскоре после выставки стало ясно, что я беременна. Я сразу почувствовала себя другим человеком, намного более свободным, чем прежде. Если раньше я была полностью сосредоточена на себе и своей карьере, то теперь все внимание перешло к зародившейся внутри меня новой жизни. Заботиться о другом, любить другого больше всего на свете – именно это делает нас социальными созданиями, делает нас людьми.

На четвертом месяце мы узнали, что родится девочка. Я была на седьмом небе от счастья. И вдруг я поняла, что хочу, чтобы мы с Сашей поженились, чтобы будущий ангел родился в полноценной семье. Еще спустя пару дней мы стояли вместе с моими родителями в здании окружного суда Беверли-Хиллз, и судья поженил нас в свой обеденный перерыв. Ничего общего с приготовлениями и треволнениями моей первой свадьбы, но мне это казалось правильным и уместным.

С каждым месяцем петь в студии становилось труднее и труднее. Сильно возросший вес не позволял брать высокие ноты. Звукорежиссер на записи, Фрэнк, вспоминает, как Саша заставлял меня вновь и вновь перепевать высокий по тону кусок в песне Up All Night, пока я, наконец, не взмолилась:

– Саша, малышка за это отомстит и не даст МНЕ спать всю ночь!

Из Москвы сообщили, что так как договор на новую серию программ «Red Wave представляет» уже подписан, то они выпустят в эфир еще 12 передач. Заручившись согласием врача, холодным январским днем я полетела в Москву и следующие три недели провела там, монтируя программу в квартире на первом этаже в центре города. Рожать я намеревалась, конечно же, в Штатах, но потом думала вернуться с ребенком в Россию и продолжать там жить и работать.

И вдруг это случилось. Через открытую форточку студии я набрала полные легкие дизельных выхлопов. Меня чуть не стошнило. Я попросила звукорежиссера сходить во двор, выяснить, что там происходит. Он возвращается и говорит, что во дворе стоит грузовик с дизельным двигателем, и сидящий в кабине водитель держит двигатель включенным, чтобы не замерзнуть.

– А выключить его он не может? – задыхаясь от кашля, спросила я.

– Ну, здесь так принято, – пожимая плечами, ответил звукорежиссер.

«Да, конечно, здесь так принято», – смиренно повторила я про себя.

Впервые я задумалась: может быть, все же разумнее будет растить моего ребенка не в России.

Измученная, я вернулась в квартиру и весь следующий день паковала вещи, чтобы лететь домой. Выглянув в окно и увидев там сумрачное зимнее небо, простирающееся над огромной страной, которую я уже привыкла называть домом, я вдруг поняла, что, наконец, нашла то, в поисках чего приехала сюда в восьмидесятые. Я нашла друзей, нашла цель в жизни, нашла семью. Но главное – в этом сложном, безумном мире я нашла себя. И женщина, которой я стала, мне нравилась.

Двадцатого февраля 1996 года я проснулась. По-настоящему проснулась. В таком состоянии бодрствования я не чувствовала себя, кажется, никогда в жизни. Я вдруг ощутила, что из кроличьей норы и растянувшихся в ней на десятилетие грез меня вышвырнуло обратно в реальность. В это мгновение я осознала, что в Россию больше не вернусь.

Через несколько часов, в самолете, я все еще чувствовала опьянение от проносившихся у меня в сознании, как кадры из кинофильма, воспоминаний о Стране Чудес. В каком-то смысле все это произошло мгновенно. Но верно и другое – за это десятилетие я будто прожила много жизней. В них было все – приключения, яркие краски, фантазии. И была боль, много боли. Я пока не понимала, забираю ли я все это с собой или оставляю навсегда в прошлом.

«Что я делаю?» – в растерянности бормотала я про себя, глядя из иллюминатора, как самолет набирает высоту и уносится вдаль от Страны Чудес. Взглянуть на эту страну и попрощаться с нею – или пусть ее?

– Кто я? – вдруг произнесла я вслух. – Без Страны Чудес?

Бросив последний взгляд на исчезающие под облаками окрестности большого города, я положила руку себе на живот. Я вдруг вспомнила, что увожу с собой то, что останется со мной навсегда. Меня переполнили счастье, любовь и благодарность. Все воспоминания, лица всех тех, кого я любила здесь и там, и тех, кто уже ушел, – все это неизгладимо отразится на лице моей дочурки. Оно будет напоминать мне обо всем, что привело меня к ней.

Прямо на борту самолета я написала новую песню.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ТЕМ, КТО СЛИШКОМ РАНО ПОКИНУЛ НАШ МИР И КТО СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ И РАБОТОЙ УКРАСИЛ И ОБОГАТИЛ ГОДЫ МОЕГО ПРЕБЫВАНИЯ В РОССИИ

ВИКТОР ЦОЙ

СЕРГЕЙ КУРЁХИН

ГЕОРГИЙ «ГУСТАВ» ГУРЬЯНОВ

ТИМУР НОВИКОВ

АНДРЕЙ КРИСАНОВ

ГРИША СОЛОГУБ

КОЛЯ ВАСИН

САША БАШЛАЧЁВ

МАРЬЯНА ЦОЙ

МАЙК НАУМЕНКО

АНДРЕЙ «ДЮША» РОМАНОВ

МИХАИЛ «ФАН» ФАЙНШТЕЙН-ВАСИЛЬЕВ

СЛАВА ЗАДЕРИЙ

ВЛАДИМИР ЛИПНИЦКИЙ

АЛЕКСАНДР «РИКОШЕТ» АКСЕНОВ

АЛЕКСАНДР КОНДРАШКИН

АНДРЕЙ «СВИН» ПАНОВ

ВЛАДИСЛАВ МАМЫШЕВ-МОНРО

ОЛЕГ КОЛОМЕЙЧУК (ГАРИК АССА)

АРКАДИЙ ДРАГОМОЩЕНКО

ИГОРЬ ЧУМИЧКИН

СЕРГЕЙ САВЕЛЬЕВ

ЛИЗА КУРЁХИНА

ИРИНА КАСПАРЯН

ТАМАРА ВИКТОРОВНА ФАЛАЛЕЕВА

НИНА ВИКТОРОВНА ПЛАНСОН

ВЛАДИМИР БОЛУЧЕВСКИЙ

ЮРИЙ КРАСЕВ «ЦИРКУЛЬ»

БОРИС РАЙСКИН

ЕГОР ЛЕТОВ

ТАТЬЯНА ВАСИЛЬЕВА

ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВ

PAUL DELPH

ANDY WARHOL

DAVID BOWIE

А также спасибо:

Люди, которым я хочу выразить огромную благодарность за помощь в создании этой книги:

ЛЮДА НОВОСАДОВА, которая неустанно помогала мне с датами, событиями и фотографиями

ОЛЕГ КОТЕЛЬНИКОВ, оформивший книгу своими замечательными эксцентричными рисунками

БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ

ЮРИЙ КАСПАРЯН

КОНСТАНТИН ЭРНСТ

НАТАША РАЗЛОГОВА

ЕВГЕНИЙ ДОДОЛЕВ

ФЕДОР БОНДАРЧУК

ГАРИК СУКАЧЁВ

СЕРГЕЙ ГАЛАНИН

КОНСТАНТИН КИНЧЕВ

МИХАИЛ «БОЛЬШОЙ МИША» КУЧЕРЕНКО

АЛЕКСАНДР ЛИПНИЦКИЙ

СЕРГЕЙ БУГАЕВ «АФРИКА»

АННА КАН

АЛЕКСЕЙ ИПАТОВЦЕВ

ИГОРЬ ТОНКИХ

ВИТАЛИЙ КАЛГИН

ИГОРЬ КРУПИН

ЮЛИЯ ДАННИК

ТАТЬЯНА ЧУРСИНА

ГРИГОРИЙ КАЛУГИН

ТИНА ГЕГУЧАДЗЕ

ТАТЬЯНА РАТЬКИНА

АНАСТАСИЯ КРЮЧКОВА

ЮЛИЯ ДОБРЕНКО

ИРИНА ХЛОПОВА

НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВА

ЕКАТЕРИНА ВАСИЛЬЕВА

ЕКАТЕРИНА ИВАНОВА

Помещенные в книге фотографии были сделаны различными фотографами, и мы хотели бы выразить признательность и благодарность всем тем фотографам, которые работали с Джоанной в период, описанный в этой книге:

Георгий Молитван

Александр Шишкин

Елена Пекина

Люда Новосадова

Сергей Борисов

Валерий Потапов

Олег Беликов

Александр Петров

Александр Неменов

Леонид Шарапов

Анатолий Сягин

О. Зотова

Виктор Немтинов

Heidi Hollinger

Deborah Watson

Анатолий Азанов

Александр Астафьев

Андрей Паршуткин

Игорь Мунчин

Мария Инкова

Джоанна познакомилась с российским Гринпис еще в начале 90-х: приняла участие в антиядерной акции. А в 1993 году с ее помощью был выпущен альбом GREENPEACE ROCKS, куда вошел записанный Джоанной совместно с Борисом Гребенщиковым ремейк на битловскую Come Together. Тираж раскупили мгновенно, деньги от продажи альбома пошли на основание российского офиса Greenpeace.

«Я никогда не верила политикам. Гринпис – это люди, которым я доверяю. Я хочу, чтобы моя дочь жила на зеленой чистой планете!»

Все эти годы Гринпис работал и продолжает работать только благодаря поддержке людей!

Присоединяйтесь к нам!

Джоанна и Мэдисон Стингрейs

Фотография предоставлена журналом «Собака. ru»

Фотограф – Михаил Вильчук

Хочу выразить искреннюю благодарность Гранд Отелю «Европа» (Belmond Grand Hotel Europe) – мой любимейший отель в мире, самое сердце моего второго родного города – Санкт-Петербурга.

Вторая, американская свадьба Джоанны и Юрия в присутствии отца Юрия Дмитрия в доме родителей Джоанны в Беверли Хиллз. Май 1988 г.

Борис, пораженный изобилием товаров в Америке. Полароидный снимок. 1988 г.

Вечеринка в честь первого приезда Сергея Курёхина в Лос-Анджелес в доме Джоанны в каньоне Беверли Глен. Ноябрь 1988 г.

Юрий Каспарян, Джоанна Стингрей и ее лучшая подруга Диана с мужем Джеффри в Ленинграде. Канун Нового года, 31 декабря 1988 г.

Джоанна. Россия, 1988 г.

«Три мушкетера» в Беверли Хиллз. Первый приезд Виктора в Америку. Февраль 1989 г.

Сергей Соловьев, Джоанна Стингрей и Африка на выставке «Новых художников» в галерее Sawtelle в Лос-Анджелесе. Март 1989 г.

Джоанна и охранник Миша в Алма-Ате на съемках клипа Джоанны Modern Age Rock n’ Roll. 1989 г.

Звукорежиссер Евгений Волощук, Андрей Нуждин, Джоанна Стингрей, Игорь Чередник, Гриша Сологуб и Витя Сологуб на концерте в Минске. 1989 г.

Концерт Стингрей. Украина, 1989 г.

Африка и Тимур Новиков. Май 1989 г.

Большой Миша, Джоанна Стингрей и Саша Васильев на съемках клипа Modern Age Rock’n’ Roll. 1989 г.

Джоанна. 1990 г.

Джоанна Стингрей и Юрий Каспарян в первой московской квартире. 1990 г.

Каспарян, Стингрей, Цой и Наташа Разлогова на снегомобилях в Парк-Сити, штат Юта. Январь 1990 г.

Цой, Стингрей и японские друзья. Токио, апрель 1990 г.

Курёхин, Стингрей и Сологуб на вечеринке в Москве. 1990 г.

Джоанна Стингрей, Большой Миша и Саша Липницкий на презентации альбома «Думаю до понедельника». 22 июня 1990 г.

Ирина Каспарян, Джоанна Стингрей, Юрий Каспарян, Наташа Разлогова, Георгий «Густав» Гурьянов, Игорь и Маня Тихомировы у могилы Виктора Цоя. Ленинград, Богословское кладбище, август 1990 г.

Рекламная открытка. 1990 г.

Концерт памяти Виктора Цоя, Москва, стадион «Лужники», 26 октября 1990 г.

Валерий Саркиссян, Юрий Иванов, Саша Васильев на съемках видео-клипа «Война». Москва, 1990 г.

Джоанна Стингрей с группой на съемках видео-клипа «Война». Москва, 1990 г.

Джоанна и менеджер Тимур Гасанов. 6 июня 1991 г.

Джоанна Стингрей. 1991 г.

Концерт Стингрей в Московском Дворце Молодежи. 26 июня 1991 г.

Презентация альбома «Проходя сквозь окна» в магазине «Мелодия» на Новом Арбате. 14 сентября 1991 г. Фото – Александр Неменов.

Джоанна Стингрей на презентации альбома «Проходя сквозь окна» в магазине «Мелодия» на Новом Арбате. 14 сентября 1991 г.

Джоанна со своими поклонниками-двойниками. Съемки видеоклипа Rock Club. Киностудия «Мосфильм», 30 января 1992 г.

Съемки видеоклипа Rock Club. Киностудия «Мосфильм», 30 января 1992 г.

Никита Высоцкий и Джоанна Стингрей на съемках фильма «Урод». Сочи, 1992 г.

Стингрей на съемках видеоклипа Danger. 1992 г.

Оператор Миша Мукасей, Джоанна Стингрей и Федор Бондарчук на съемках клипа Steel Wheels. Москва, 1992 г.

Слава Бутусов и Джоанна Стингрей в программе «Частная вечеринка». Апрель 1993 г.

Джоанна и Костя Кинчев на съемках клипа «Все это рок-н-ролл». Москва, весна 1992 г.

Гарик Сукачев, Саша Скляр, Володя Шахрин и Джоанна Стингрей на съемках клипа «Все это рок-н-ролл». Москва, весна 1992 г.

Сергей Галанин, Джоанна Стингрей и Гарик Сукачев. Концерт «Все это рок-н-ролл». Москва, 16 мая 1992 г.

Джоанна Стингрей и Костя Кинчев на съемках клипа «Все это рок-н-ролл». Москва, весна 1992 г.

Володя Шахрин и Джоанна Стингрей. Концерт «Все это рок-н-ролл». Москва, 16 мая 1992 г.

Стингрей и Сукачев. Концерт «Рок чистой воды». Москва, стадион «Лужники», 25 мая 1992 г.

Джоанна на акции «Гринпис» перед зданием посольства Великобритании в Москве.

Концерт Джоанны Стингрей. Концертный зал «Россия», июнь 1992 г. Фото – Олег Беликов.

Концерт Джоанны Стингрей. Концертный зал «Россия», июнь 1992 г. Фото – Олег Беликов.

Джоанна в своей любимой футболке. 1992 г.

Сергей Галанин и Джоанна Стингрей. Выступление на премьере фильма «Урод» в кинотеатре «Октябрь» на Новом Арбате. 14 мая 1993 г.

Джоанна. Выступление на премьере фильма «Урод» в кинотеатре «Октябрь» на Новом Арбате. 14 мая 1993 г.

Гарик Сукачев, Джоанна Стингрей и Саша Васильев в квартире Джоанны в Москве. 1993 г.

Борис Гребенщиков и Джоанна Стингрей на съемках клипа Come Together. Москва, июнь 1993 г.

Джоанна на концерте Greenpeace Rocks в ДК Горбунова. Москва, 19 июня 1993 г.

Андрей Макаревич и Джоанна Стингрей на концерте Greenpeace Rocks в ДК Горбунова. Москва, 19 июня 1993 г.

Джоанна Стингрей и Юрий Шевчук на концерте Greenpeace Rocks в ДК Горбунова. Москва, 19 июня 1993 г.

Джоанна и Саша Васильев. Москва, июль 1993 г.

Концерт на премьере фильма «Урод» в Твери. Кинотеатр «Вулкан», 30 июля 1993 г.

Джоанна и Игорь Кожин на концерте в ДК Пищевиков в Петербурге. 19 сентября 1993 г.

Стингрей на съемках клипа More Than Enough. Москва, 1993 г.

Джоанна. 1993 г.

Джоанна и Фёдор Бондарчук на съемках клипа More Than Enough. 1991 г.

Джоанна Стингрей, Игорь Кожин, Роберт Ленц, Саша Васильев. Концерт «10 лет в России». Москва, ДК Горбунова, 13 октября 1994 г.

Джоанна у собора Василия Блаженного. Москва, Красная площадь, 1994 г.

Стингрей и Роберт Ленц. Концерт «10 лет в России». Москва, ДК Горбунова, 13 октября 1994 г.

Борис Гребенщиков, Джоанна и Роберт Ленц. Концерт «10 лет в России». Москва, ДК Горбунова, 13 октября 1994 г.

Сергей Супонев, Юрий Россиский, Ольга Юревич, Джоанна Стингрей, Люда Новосадова, Александр Кан, Юрий Барсук. Лос-Анджелес, Студия Universal, декабрь 1994 г.

Джоанна на мусороперерабатывающем заводе. Лос-Анджелес, декабрь 1994 г.

Джоанна Стингрей, Роберт Ленц и Саша Васильев на съемках клипа Sanctuary. 1995 г.

Джоанна Стингрей и Дэвид Бирн из группы Talking Heads. Москва, весна 1995 г.

Артур Гаспарян и Джоанна. Концерт на стадионе «Лужники», июнь 1995 г.

Джоанна Стингрей в студии Woodcliff. Лос-Анджелес, лето 1995 г.

Джоан и Фред Николас на бракосочетании Джоанны и Саши в здании окружного суда Беверли Хиллз. Ноябрь 1995 г.

Джоанна Стингрей и ее муж Саша в Москве. 1996 г.

Джоанна. 1996 г.

Имеется в виду песня британо-американской рок-группы Fleetwood Mac – The Chain («Цепь»), с ее повторяющимся припевом: You would never break the chain («Ты никогда не разорвешь эту цепь»). – Здесь и далее примеч. переводчика.

Первая «официальная» пластинка «Аквариума» на «Мелодии» вышла в конце 1987 года.

Алексей Вишня (род. 1964) – петербургский рок-музыкант и звукорежиссер. Звукорежиссуре учился у знаменитого Андрея Тропилло. В 1984 году у себя дома оборудовал студию звукозаписи, которую назвал «Яншива Шела». В студии Вишни записывались «Кино», Александр Башлачёв, «Кофе», АВИА и другие ленинградские рок-музыканты.

Герб США украшен латинским выражением E pluribus unum – «Из многих – единое». В латинском выражении 13 букв – столько же, сколько штатов образовали в 1776 году освободившееся от английского колониального владычества новое независимое государство, и девиз символизирует единство нации, составленной из различных колоний.

Наталья Разлогова (род. 1956) – журналистка, кинокритик и переводчица. С 1987 года и вплоть до гибели Виктора Цоя в августе 1990-го года их связывали тесные отношения.

«Камчатка» – легендарная котельная на Петроградской стороне, где Виктор Цой проработал кочегаром с лета 1986-го по январь 1988 года. Кроме Цоя в «Камчатке» работали еще несколько известных ленинградских рок-музыкантов и художников: Слава Задерий («Алиса»), Александр Башлачёв, Олег Котельников («Новые художники») и др. Уже тогда «Камчатка» стала культовым местом, где проходили неофициальные концерты. «Камчатка» увековечена в одноименной песне группы «Кино» и в фильме Алексея Учителя «Рок». Сейчас там музей Виктора Цоя и клуб, где регулярно проводятся концерты и кинопоказы.

Беверли Глен – район Лос-Анджелеса, ограниченный бульваром Сансет на юге и дорогой Малхолланд Драйв на севере.

Малхолланд Драйв – дорога на восточном склоне горной гряды Санта-Моника. С Малхолланд Драйв открывается великолепный вид на Лос-Анджелес. Дорога увековечена одноименным фильмом режиссера Дэвида Линча (2001).

Родео-драйв – улица в Беверли-Хиллз, одна из самых знаменитых и фешенебельных улиц Лос-Анджелеса.

Ричард Бах (род. 1936) – американский писатель и философ, по первой специальности военный летчик. Всемирную известность, а в СССР культовый статус среди контркультурной молодежи, приобрел благодаря повести-притчи «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» (Jonathan Livingston Seagull), опубликованной в русском переводе в журнале «Иностранная литература» в 1974 году. В начале 1980-х годов близкий друг и соратник Гребенщикова, лидер группы «Зоопарк» Майк Науменко перевел на русский язык повесть Баха «Иллюзии, или Приключения вынужденного Мессии» (Illusions: The Adventures of a Reluctant Messiah).

Роберт Хайнлайн (1907–1988) – американский писатель-фантаст и философ, наряду с Айзеком Азимовым и Артуром Кларком один из «Большой тройки» писателей-фантастов. Хайнлайн оказал большое влияние на формирование контркультурной концепции «Мир как миф», разработанной им в основополагающем труде «Число зверя» (1980).

Уолтер Етникофф (род. 1933) с 1975 по 1990 год был президентом и генеральным директором компании CBS Records International.

Дэйв Стюарт (род. 1952) – британский музыкант и композитор, сооснователь и участник вместе с Энни Леннокс дуэта Eurythmics. Именно Стюарт после долгих поисков и колебаний был выбран в качестве продюсера американского альбома БГ Radio Silence.

Speedy Jo (англ.) – «Скоростная Джо».

«Медведями» в первой книге Джоанна прозвала официальных советских чиновников, в первую очередь, нещадно шерстящих ее багаж таможенников.

Кит Харинг (1958–1990) – художник-экспрессионист из круга Энди Уорхола, оказал большое влияние на формирование эстетики ленинградских «Новых художников».

Клайв Дэвис (род. 1932) – с 1967 по 1973 год президент Columbia Records, куда он привлек таких звезд, как Blood, Sweat and Tears, Santana, Брюс Спрингстин, Aerosmith, Билли Джоэл. В 1974 году основал собственный лейбл Arista Records, артистами которого стали Уитни Хьюстон, Патти Смит, Пафф Дэдди. Он также продюсировал Арету Франклин, Grateful Dead, Лу Рида и Карлоса Сантану. В 2000 году Клайв Дэвис был принят в Зал славы рок-н-ролла в категории «Неисполнители».

Кэндис Берген (род. 1946) – актриса и модель, наиболее известная по ролям в телесериалах «Мёрфи Браун» и «Юристы Бостона»

Кристи Бринкли Джоэл (род. 1954) – американская актриса, фотомодель, писательница, модельер, активистка и певица. Во время описываемых событий была замужем за известным рок-музыкантом Билли Джоэлом.

«Новые композиторы» – созданная в 1983 году в Ленинграде Игорем Веричевым и Валерием Алаховым группа, название которой перекликалось с «Новыми художниками» Тимура Новикова и отражало столь же свежий и экспериментальный подход к искусству. В звучании «Новых композиторов» элементы электронной танцевальной музыки сочетались с изобретательным звуковым коллажем. Сотрудничали с Сергеем Курёхиным, Питом Намлуком, Брайаном Ино.

Андрей Медведев (1959–2010) – живописец, график, фотограф, один из ведущих членов группы «Новые художники». Наряду с галереей «Асса» на улице Войнова мастерская Медведева на Загородном проспекте была одним из ключевых мест общения ленинградского андеграунда.

Майя Хлобыстина (род. 1963) – художница, член группы «Новые художники», младшая сестра известного художника и критика Андрея Хлобыстина.

Фрэнк Гери (род. 1929) – выдающийся американский архитектор, основоположник архитектурного деконструктивизма. Лауреат Притцкеровской премии 1989 года. Среди самых известных его зданий – Музей Гуггенхайма в Бильбао, «Танцующий дом» в Праге, Музей музыки в Сиэтле, концертный зал имени Уолта Диснея в Лос-Анджелесе.

Грэм Нэш (род. 1942) – британский и американский рок-музыкант, прославился еще в начале 1960-х годов как участник британской группы The Hollies. В 1968 году вместе с американцами Дэвидом Кросби и Стивеном Стиллзом объединился в супергруппу Crosby, Stills and Nash. Позднее к ним присоединился Нил Янг.

Ричард Кошалек (род. 1941) – во время описываемых событий главный куратор, а впоследствии директор лос-анджелесского Музея современного искусства, MOCA.

Фредерик Р. Уайсман (1912–1994) – крупнейший американский коллекционер современного искусства. Его имя носит Фонд искусств Фредерика Уайсмана в Лос-Анджелесе и Музей Уайсмана в его родном Миннеаполисе.

Museum of Contemporary Art также известен по своей аббревиатуре MOCA.

Барби Бентон (род. 1950) – американская модель, актриса и певица. Кроме позирования в Playboy участвовала в нескольких телевизионных сериалах и записала несколько альбомов.

Журналистка Нина Барановская была сотрудницей Ленинградского межсоюзного дома самодеятельного творчества (ЛМДСТ), под эгидой которого работал Ленинградский рок-клуб, и в ее обязанности входила «литовка», то есть утверждение текстов групп для публичного исполнения. Автор книги о творчестве Константина Кинчева «По дороге в Рай…»

Высказывание это часто приписывают британскому писателю и теологу Клайву Льюису (1898–1963) но на самом деле восходит оно к квакерскому религиозному движению в США второй половины XIX века.

Николай Михайлов (род. 1953) – президент Ленинградского рок-клуба.

Ольга Слободская (род. 1967) – с 1985 по 1994 год секретарь и главный администратор Ленинградского рок-клуба.

«Золотой лев» – сказка шотландского писателя Эндрю Лэнга (1844–1912) из его серии «Цветных сказок».

Билли Джоэл дал три концерта в Москве в спорткомплексе «Олимпийский» – 26, 27 и 29 июля 1987 года – и три концерта в Ленинграде в СКК им. В. И. Ленина, ныне «Петербургский», – 2, 3 и 5 августа, а также выступил в телепрограмме «Музыкальный ринг».

Игорь Борисов (род. 1966) начинал в группе Святослава Задерия «Нате!», работал в «Поп-Механике», где и познакомился с музыкантами «Кино». Спустя некоторое время Цой пригласил Борисова в концертный состав группы, с которым он гастролировал в 1987–1988 годах.

Сергей Летов (род. 1956) – саксофонист, мультиинструменталист, основатель и бессменный участник новоджазового ансамбля «ТриО», многочисленных джазовых и роковых проектов. Один из самых верных партнеров Сергея Курёхина и постоянный участник «Поп-Механики». Старший брат лидера «Гражданской обороны» Егора Летова.

Андрей Красиков по прозвищу «Индус» – создатель и лидер ансамбля индийской музыки. На том концерте он играл на таблах.

Бас-кларнет.

Аркадий «Фримэн» Кириченко (род. 1956) – тубист, трубач, вокалист. Вместе с Сергеем Летовым и Аркадием Шилклопером сооснователь ансамбля «ТриО». Задранный вверх раструб трубы ввел в обиход джазовых музыкантов Диззи Гиллеспи.

Аркадий Шилклопер (род. 1956) – валторнист, композитор, аранжировщик. После работы в «ТриО» долгое время сотрудничал с пианистом Михаилом Альпериным, как в дуэте, так и в составе Moscow Art Trio с вокалистом и исполнителем русского фольклора Сергеем Старостиным. Один из самых известных и авторитетных российских джазовых музыкантов.

Владимир Диканьский, Владимир Болучевский, Борис Райскин, Юрий Касьяник, Иван Шумилов.

«Мы все хотим побывать на Луне» – написанная в 1959 году, еще до полета Гагарина, песня (музыка – В. Богдан, текст – В. Богдан и В. Левин). Была одной из самых популярных советских песен о космосе, вплоть до 1969 года, когда модуль американского корабля «Аполлон-11» с астронавтами Нилом Армстронгом и Эдвином Олдрином первым опустился на Луну. Как только это произошло, песня исчезла из эфиров советского радио и телевидения.

Владимир Диканьский (род. 1952) – скрипач, мультиинструменталист, композитор, близкий товарищ Сергея Курёхина и постоянный участник «Поп-Механики». В начале 1990-х годов эмигрировал в Швецию, где начал успешную карьеру кинокомпозитора и киноактера.

«Скрипач на крыше» (Fiddler on the Roof) – один из наиболее известных бродвейских мюзиклов, а также снятый на его основе фильм о жизни евреев в дореволюционной российской черте оседлости. Сюжетная основа – рассказы Шолом-Алейхема о Тевье-молочнике. Название выбрано в честь знаменитой картины Марка Шагала, изображающей скрипача на крыше витебского дома.

Los Angeles Stock Exchange – выстроенное в стиле ар-деко здание в финансовом районе центрального Лос-Анджелеса. С 1931 по 1986 год в нем размещалась биржа. В конце 1980-х годов здание было переоборудовано в арт-центр с ночными клубами, галереями, кинозалами и т. п.

Пизмо-Бич – курортный город на побережье Тихого океана в Калифорнии, на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско.

Отец Юрия Каспаряна Дмитрий Рафаэлевич Каспарян (род. 1939) – доктор биологических наук, энтомолог.

Фрэнклин Каньон (Franklin Canyon Park) – заповедный парк на восточном склоне гор Санта-Моники.

Джон Лаутнер (1911–1994) – американский архитектор, ученик знаменитого Фрэнка Ллойд Райта, один из создателей популярного в 1950-1960-е годы футуристического архитектурного стиля Гуги.

Альбом «МИР: Reggae from around the World» («МИР: Регги со всего света») был издан американской фирмой Real Authentic Sound в 1988 году. Кроме «Кино» и Стингрей на нем представлены артисты из США, Ямайки, Бразилии, Австралии, Южной Африки, Судана, Ганы, Мали и Нигерии.

В 1988 году после расставания Цоя с Марьяной директором «Кино» стал Юрий Белишкин.

Инал Савченков (род. 1966) – уроженец Новороссийска, в 1982 году вслед за своим земляком Сергеем Бугаевым (Африкой) переехал в Ленинград и влился в группу «Новые художники». Из всех художников группы Савченков наиболее последовательно занимался анимацией.

7 июля 1988 года Sotheby’s провел в московском Совинцентре (ныне Центр международной торговли) аукцион «Русский авангард и современное советское искусство» – первые и единственные коммерческие торги, устроенные западным аукционным домом в России. Они обозначили собой выход русского искусства на международный рынок, а также привлекли внимание западных коллекционеров, галеристов и арт-критиков к советскому неофициальному искусству.

В 1988 году фирма «Мелодия» с подачи Андрея Тропилло выпустила альбом «Ночь», не заручившись при этом согласием музыкантов группы.

Thelonious Monk Jazz Competition – учрежденный в 1987 году Институтом Телониуса Монка ежегодный международный конкурс молодых джазовых пианистов памяти гения джазового фортепиано Телониуса Монка (1917–1982).

В городе Тусон, штат Аризона, жили нью-эйдж музыканты Дин и Дадли Эвансон, с которыми Курёхин познакомился летом 1988 года в Ленинграде. У них была своя студия и своя фирма Soundings of the Planet, на которой по результатам визита Курёхина были изданы альбомы Music That Makes the Snow Melt Down и Morning Exercises in the Nuthouse.

Президентом колледжа был профессор Фредерик Старр, известный специалист по истории СССР, сам музыкант и большой любитель джаза, автор первой в Америке книги о советском джазе Red and Hot: The Fate of Jazz in the Soviet Union.

Лорел Каньон – жилой район в гористой местности Голливудские холмы, в западной части Лос-Анджелеса. В середине 1960-х годов Лорел Каньон стал центром хиппистской контркультуры, здесь поселились Фрэнк Заппа, Джим Моррисон, Нил Янг, музыканты групп Eagles, Love, Monkees и др. Увековечен в песне группы The Mamas & the Papas – Twelve Thirty (Young Girls Are Coming to the Canyon), записанном в этом месте альбоме Blues from Laurel Canyon британского блюзмена Джона Мейолла и альбоме Джонни Митчелл Ladies of the Canyon.

Александр Кан (род. 1954) – журналист, критик, переводчик, продюсер. Основатель и президент ленинградского Клуба современной музыки (1979–1982), основатель и арт-директор фестиваля «Отрытая музыка» (1988–1993), автор нескольких книг о ленинградском андеграунде. Осенью 1988 года путешествовал по США и частично их пути с Курёхиным пересекались. С 1996 года – обозреватель Русской службы Би-би-си в Лондоне. Переводчик данной книги.

Knitting Factory – основанный в 1987 году в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде клуб экспериментальной и авангардной музыки. В конце 1980-х – начале 1990-х годов – главный центр альтернативной музыки в Нью-Йорке. В октябре 1988 года Курёхин выступал там дуэтом с Джоном Зорном.

Текст песни «Памятник» написал ленинградский поэт Андрей Соловьев (1954–1996), в 1970-е годы сотрудничавший с музыкантами первой волны ленинградского рока – Николаем Корзининым и Владимиром Рекшаном. В 1980-е годы подружился с группой «Игры» и по просьбе Виктора Сологуба специально для них писал тексты. Сологуб называл его «незримым музыкантом группы “Игры”».

Жан-Поль Готье (род. 1952) – французский модельер, один из законодателей высокой моды 1980–1990-х годов. Для Готье характерен провокационный эпатажный стиль, он много работал с поп- и рок-звездами.

Одно из самых эпатажных творений Готье – корсет с остроконечным бюстгальтером, созданный для мирового турне Мадонны.

Название песен The Beatles. I Am the Walrus («Я – морж»), All You Need I Love («Все, что тебе надо, – любовь»). Ниже будет процитирована еще одна песня – She Loves You («Она любит тебя»).

Тамара Фалалеева – мать Андрея Фалалеева, старинного приятеля «Аквариума», который еще в 1970-е годы эмигрировал в США и перед первой поездкой Джоанны в Ленинград в 1984 году дал ей координаты Бориса Гребенщикова и Севы Гаккеля.

Brooks Brothers – старейшая американская фирма стильной мужской одежды.

LL Bean – американская компания, специализирующаяся на производстве спортивной одежды и экипировки.

Woolrich – старейшая американская компания по производству верхней одежды туристического и охотничьего стиля.

Американский альбом Бориса Гребенщикова Radio Silence продюсировал Дэйв Стюарт, и в записи принимала участие его партнер по группе Eurythmics Энни Леннокс.

Бульвар Вентура – одна из главных магистралей в долине Сан-Фернандо в Южной Калифорнии.

Михаил Кучеренко (Большой Миша или Биг Миша; род. 1960) – в студенческие годы в начале 1980-х годов у себя в МИФИ в клубе «Рокуэлл Кент» принимал активное участие в организации рок-концертов и вскоре стал своим человеком в ленинградской рок-среде. В настоящее время – крупный специалист по аудиофильским hi-end системам. Близкий друг Джоанны.

Венис-Бич – популярный пляж в приморском районе Лос-Анджелеса, прославившийся в годы хиппистской контркультуры 1960-х.

Корндоги – американский вариант сосиски в тесте; для приготовления используется тесто из кукурузной муки (corn – кукуруза); подаются на палочке.

Palm Restaurant – ресторан американской кухни, популярный среди лос-анджелесских знаменитостей.

Генри Дэвид Торо (1817–1863) – американский натуралист, философ и поэт, более всего известный своими работами «Уолден, или Жизнь в лесу» и «Гражданское неповиновение», которые оказывали огромное влияние на формирование политической философии в США на протяжении XIX и XX веков, в том числе на формирование контркультуры 1960-х годов.

Анатолий Зверев (1931–1986) – художник-авангардист и график. Является ярким представителем периода «Второго русского авангарда», а также выдающимся художником неофициального (нонконформистского) искусства того времени.

Пенни Маршалл (1943–2018) – американская актриса, кинорежиссер, продюсер, более всего известная своими режиссерскими работами «Джек-попрыгун» и «Большой».

Сандра Бернхардт (род. 1953) – американская актриса, стендап-комик, певица и писательница, прославившаяся в конце 1970-х годов благодаря критическому высмеиванию знаменитостей и политиков в своих пародиях. В 2005 году телеканал Comedy Central включил Бернхард в список «Ста величайших стендап-комедиантов всех времен».

Бугаев рассказывает о происходившем на самом деле в его мастерской в Ленинграде в 1988 году так называемом «перформансе воды» с участием Джона Кейджа, Сергея Курёхина, Тимура Новикова и др.

Можно добавить, что по опросу журнала «Советский экран» за участие в «Игле» Виктор Цой был признан лучшим актером 1989 года.

Мурат Нугманов (род. 1946) – кинооператор, продюсер. Работал оператором на съемках фильмов своего младшего брата Рашида «Игла» и «Игла Remix».

Хакесак (англ. Hacky Sack) – игра, в которой игроки пинают и пасуют друг другу ногами небольшой тряпичный мячик, наполненный бобами, пластмассовыми гранулами и т. п. Популярна в странах Юго-Восточной Азии. В деревнях России существовала ее разновидность под названием «маялка». Русская Википедия предлагает название «футбэг». Однако, как рассказывает Виктор Сологуб, в их кругу игру называли по-американски – «хакесак». «Первый хакесак мне подарили американцы, когда я был на Марше Мира. Потом я делал такие сам».

Игорь Чередник (род. 1962) – петербургский рок-барабанщик, участник групп «АукцЫон», «Странные Игры», «Игры» и др.

Андрей Нуждин – петербургский рок-гитарист, участник групп «Препинаки» и «Игры».

Виктор Сологуб рассказывает: «Я еще тогда к такому не привык и глумился на сцене, повесив гитару струнами к животу, думал, дурак, что это круто. Потом одумался и понял, что народ не поймет, и пожалел зрителей».

Альбом Radio Silence выпущен фирмой CBS 13 июня 1989 года.

Боб Эзрин (род. 1949) – известный канадский музыкант и продюсер. Работал с Лу Ридом, Питером Габриэлем, группами Alice Cooper, Pink Floyd, Deep Purple и др.

I don’t need no education! («Мне не нужно образование!») – строчка из песни Pink Floyd – Another Brick in the Wall.

Paisley Park Studios – звукозаписывающая студия, которую Принс построил в своем родном Миннеаполисе в 1985 году и из которой выросла компания музыканта Paisley Park Records. После смерти Принса в 2016 году комплекс был открыт для посещения туристов.

Парк Тиволи – парк развлечений и аттракционов в Копенгагене, существует с 1843 года, один из самых старых и самых посещаемых парков аттракционов в мире.

Музей современного искусства «Луизиана» расположен в городке Хумлебек, на берегу пролива Эресунн. Основанный в 1958 году, он содержит обширную коллекцию живописи и скульптур XX века, включая произведения таких авторов, как Рой Лихтенштейн, Энди Уорхол, Ансельм Кифер, Альберто Джакометти, Пабло Пикассо, Ив Кляйн, Асгер Йорн, Фрэнсис Бэкон, Макс Эрнст, Генри Мур, работы русских авангардистов.

Борис Борисович Пиотровский (1908–1990) – советский археолог, востоковед. В 1984-1990 годах – директор Государственного Эрмитажа. Отец нынешнего директора Михаила Борисовича Пиотровского.

Мон-Сен-Мишель – скалистый остров-крепость на северо-западном побережье Франции в бухте Сен-Мишель. Город на острове существует с 709 года и в настоящее время насчитывает несколько десятков жителей. С 1879 года остров связан с материком дамбой. Один из наиболее известных туристических объектов Франции. Уже в 1874 году город был признанным историческим памятником, а в 1979 году ЮНЕСКО причислило его к Всемирному наследию человечества.

Александр Васильев, будущий муж Джоанны, отец ее дочери, соавтора этой книги, Мэдисон Стингрей.

Кривой Рог вытянулся в длину на 126 км.

Lie to me, I promise I’ll believe («Соври мне, обещаю, я поверю») – строчка из песни Strong Enough американской певицы Шерил Кроу.

Фестиваль независимого кино Sundance проходит ежегодно в январе в городе Парк-Сити в штате Юта. Проводит его с 1981 года организованный актером и режиссером Робертом Редфордом Институт Сандэнс, названный так в честь персонажа Редфорда в фильме «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид» (1969).

Юинта (Uinta Mountains) – горный хребет на северо-востоке штата Юта и юге штата Вайоминг. Часть Скалистых гор, самый высокий хребет на территории континентальных штатов.

Анахайм – город в Южной Калифорнии, часть большого Лос-Анджелеса, известен своими парками аттракционов.

Милтон Берл (наст. имя Мендель Берлингер, 1908–2002) – американский актер-комик, звезда американского телевидения 1950-х годов, снимался в кино, в том числе и в таких знаменитых картинах, как «Займемся любовью» с Ивом Монтаном и Мэрилин Монро, «Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир» и в фильме Вуди Аллена «Бродвей Дэнни Роуз».

Генри Дилиц (род. 1938) – американский фолк-музыкант и фотограф. В 1960-е годы – фотолетописец легендарной сцены Лорел Каньон. Фотографировал Джими Хендрикса, Фрэнка Заппу, Mamas and Papas, Пола Маккартни, Rolling Stones, Crosby, Stills, Nash and Young и многих других. Самая знаменитая его работа – обложка альбома группы Doors – Morrison Hotel.

Молли Рингуолд (род. 1968) – популярная американская актриса, певица и писательница.

Brat Pack (дословно с англ. – «Стая негодников») – сформировавшаяся в Голливуде 1980-х годов группа молодых актеров, в которую наряду с Молли Рингуолд входили Эмилио Эстевес, Деми Мур, Джадд Нельсон, Энтони Майкл Холл, Роб Лоу, Эндрю Маккарти и Элли Шиди. Название группы – парафраз знаменитой Rat Pack («Крысиная стая»), основанной еще в 1940-е годы Хамфри Богартом и его женой Лорен Бэколл. Пик популярности «Крысиной стаи» пришелся на 1950-е годы, когда в ее состав входили Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Сэмми Дэвис, Питер Лоуфорд и др.

В начале 1990-х годов Дмитрий Дибров и Андрей Столяров были ведущими юмористической телепрограммы «Монтаж» на Центральном телевидении.

«Заткнись!» (англ.).

Кэйсукэ Кувата (род. 1956) – японский певец, композитор, мультиинструменталист, фронтмен популярнейшей в Японии группы Southern All Stars и лидер собственной группы Kuwata Band.

Stingray (англ.) – скат, морской кот.

Боб Колачелло (род. 1947) – американский критик, журналист и писатель. С 1970 года редактировал издававшийся Энди Уорхолом журнал Interview и был непосредственно задействован в делах студии Уорхола Factory. Автор книги «Святой террор. Энди Уорхол крупным планом» (1990).

Мерс Каннингем (1919–2009) – американский хореограф, основоположник авангардного танца. Многолетний соратник и партнер композитора Джона Кейджа. Именно Кейдж, с которым Сергей Бугаев (Африка) познакомился в Ленинграде летом 1988 года, и свел его с Каннингемом.

Антон Корбейн (род. 1955) – голландский кинорежиссер и фотограф. Начинал в 1980-е годы как рок-фотограф, создатель обложек многих, ставших с тех пор классическими, альбомов. Получил известность и признание как режиссер-постановщик запоминающихся клипов Depeche Mode, U2 и многих других. В 2007 году дебютировал как режиссер художественного кино с фильмом «Контроль» о лидере группы Joy Division Иэне Кёртисе. С тех пор снял еще несколько картин, в том числе «Лайф» (2015) – байопик легендарного актера 1950-х годов Джеймса Дина.

В качестве подтверждения слов Джоанны можно привести еще один пример. В декабре 1985 года Михаил Кучеренко узнал на улицах Москвы приехавшего в СССР на рождественские каникулы обычным туристом бас-гитариста популярной тогда британской группы Ultravox Криса Кросса, результатом чего стало участие Кросса в концерте «Поп-Механики» на сцене Ленинградского рок-клуба 29 декабря 1985 года.

«Клуб друзей Маяковского» – созданная в 1986 году по инициативе Тимура Новикова и зарегистрированная в качестве «любительского объединения» полуофициальная организация «Новых художников», ставившая своей задачей восстановление преемственности современного искусства и раннесоветского авангарда.

Phyllis Kind Gallery «The Work of Art in the Age of Perestroika», 1990.

DJ Dimitri, также известный как Dimitri From Paris (род. 1963) – французский музыкант, композитор, музыкальный продюсер и диджей греческого происхождения, на рубеже 1980-1990-х годов один из лидеров французской танцевальной музыки. Композиции Димитрия сопровождали дефиле домов моды Chanel, Жан-Поль Готье, Ив Сен-Лоран, Hermès.

«2х2» (читается «дважды два») – первый в истории СССР и России коммерческий телеканал. Вещание началось летом 1989 года под названием «Коммерческий телеканал», и основным содержанием его были музыкальные видеоклипы, телесериалы и мультфильмы.

В первой книге «Стингрей в Стране Чудес» Джоанна рассказывает, что ленинградские друзья дали ей прозвище «Трактор» или «Американский трактор» – «за способность неумолимо двигаться вперед и добиваться поставленной цели».

Полное и правильное название песни, которую Джоанна называет «Город Ленина», – «Солнце встает над городом Ленина». Ее текст для «Игр» написал друг лидера группы Виктора Сологуба французский поэт Филипп Лебо «под впечатлением от Ленинграда и перестройки».

В сделанном Тамарой Ивановой русском переводе текста Филиппа Лебо и в исполнении «Игр» эта строчка звучит так: «На замерзших берегах тихо Зимний спит дворец».

Truth about Communism – пропагандистский антикоммунистический документальный фильм, снятый в 1962 году отцом Джоанны Сидни Филдсом.

«Внимание!» (англ.).

«Помните! Жизнь не следует воспринимать слишком серьезно» (англ.).

Айрон Айс Коди (Коди «Железные Глаза», наст. имя Эспер Оскар де Корти; 1904–1999) – американский актер итальянского происхождения, прославившийся исполнением ролей индейцев в голливудских фильмах.

Moscow Guardian – англоязычная газета, выходившая в Москве два раза в неделю с 1989 года. В 1992 году была преобразована в ежедневную Moscow Times.

«Ходить по Лос-Анджелесу, никто не ходит по Лос-Анджелесу» (англ.).

Название главы – аллюзия на название песни Джоанны Walking Through Windows, о съемках клипа по которой здесь идет речь.

Джоанна объединила здесь два основополагающих понятия из американского национального гимна: land of the free («страна свободы») и home of the brave («дом храбрецов).

Sire Records – американская независимая звукозаписывающая компания, среди артистов которой были Мадонна, Talking Heads, Depeche Mode, Pretenders и др. Дистрибуцией продукции Sire Records занимался концерн Warner Brothers.

«Сумеречная зона» (Twilight Zone) – популярный американский телесериал, первые серии которого вышли в конце 1950-х годов.

New York.

В каталоге своей выставки в Музее современного искусства в Стокгольме в 1968 году Уорхол написал: «В будущем каждый человек получит свои пятнадцать минут славы». С тех пор выражение стало применяться по отношению к знаменитостям-однодневкам из мира поп-культуры, реалити-шоу, YouTube и т. п.

Развлекательно медийный конгломерат Time Warner возник в 1990 году в результате слияния компаний Time Inc. и Warner Communications. Сферы деятельности – кино, телевидение, печатные СМИ, интернет-медиа. В настоящее время называется WarnerMedia.

Концерт проходил 28 сентября 1991 года, спустя месяц с небольшим после провального августовского путча 1991 года.

По различным оценкам, на концерте было от 500 до 700 тысяч зрителей.

Анатолий Мукасей (род. 1938) – известный советский кинооператор, оператор-постановщик таких знаменитых картин, как «Дайте жалобную книгу», «Берегись автомобиля», «Внимание, черепаха!», «Чучело» и многих других. Михаил Мукасей (род. 1966) после съемок рекламных роликов и видеоклипов тоже переключился на художественное кино и снял такие фильмы, как «Даун-хаус», «Жесть», «На измене», «Обмен».

AESOPS – AIDS Evaluation of Street Outreach Projects – американская общественная организация, цель которой состояла в повышении информированности о СПИДе особо подверженных опасности заражения групп людей – гомосексуалистов, наркоманов, проституток.

SNC – Stas Namin Centre, Центр Стаса Намина, – продюсерский холдинг, основанный Стасом Наминым.

С 1999 года Константин Эрнст занимает пост генерального директора Первого канала.

В оригинале «Кино» – «Невеселая песня».

«Опасность! Порочная любовь сгорит в огне».

Rocky Horror Picture Show (1975) – экранизация популярного британского мюзикла, пародия на основные каноны научной фантастики и фильмов ужасов.

В фильме режиссера Роба Райнера по сценарию Норы Эфрон «Когда Гарри встретил Салли» (When Harry Met Sally, 1989) есть ставшая хрестоматийной сцена в ресторане, когда Салли (Мег Райан) пытается убедить своего друга Гарри (Билли Кристалл), что мужчина не в состоянии распознать, когда женщина имитирует оргазм. В подтверждение своих слов она тут же, за столом, под изумленными взглядами остальных посетителей ресторана изображает полноценный оргазм. На что сидящая за соседним столиком пожилая женщина говорит официанту: «Принесите мне то же, что у нее».

Вскоре после рождения сына жена Юрия Шевчука скончалась от рака. Умершей жене Шевчук посвятил альбом «Актриса Весна» (1992).

Дебби Роу (род. 1958) работала в клинике калифорнийского дерматолога Арнольда Кляйна, где Джексон лечился от витилиго, болезни, связанной с исчезновением пигментов кожи. После развода с Лизой Мари Пресли Джексон опасался, что у него никогда не будет детей. Роу, знавшая Джексона с 1986 года, предложила стать матерью его детей. В ноябре 1996 года они поженились, в феврале 1997-го она родила мальчика Майкла Джозефа Джексона, а в апреле 1998-го – девочку Пэрис Джексон. Позднее Роу утверждала, что сексуальных отношений с Майклом Джексоном у нее не было. Считается, что брак этот был сугубо функциональным: Роу нужны были деньги, а Джексону – дети. В октябре 1999 года супруги развелись, и все права на детей перешли Джексону.

«Соберемся вместе, прямо сейчас, вокруг меня!» (англ.) – строчка из песни The Beatles – Come Together.

Ксения Стриж (наст. фамилия Волынцева; род. 1967) – актриса, радио- и телеведущая, диджей.

Стивен Ван Зандт (Little Steven Van Zandt; род. 1950) – американский актер, музыкант и продюсер. Наиболее известен ролью Сильвио Данте в сериале «Клан Сопрано» и участием в качестве гитариста в группе E Street Band Брюса Спрингстина. В 1984 году стал основателем организации «Артисты против апартеида», а в 1985-м – инициатором и продюсером альбома Sun City, целью которого было широкое международное осознание проблем апартеида в Южной Африке. В записи альбома приняли участие Брюс Спринсгстин, Питер Габриэл, Майлс Дэвис, Боб Дилан и Лу Рид.

В Pink Floyd, где играл Гилмор, главным автором песен был Роджер Уотерс, а в The Who, где пел Долтри, автором всего музыкального и поэтического материала был Пит Таунсенд.

Цитата из «Племянника Чародея» шестой книги «Хроник Нарнии».

«Избранные… золотые… потерянные в этом прекрасном мире» – строчка из песни Джоанны Стингрей Lost Souls («Потерянные души») из альбома For A Moment.

«Долиной» жители Лос-Анджелеса называют Долину Сан-Фернандо (San Fernando Valley) – урбанизированную долину в южной части Калифорнии, которая охватывает более половины города Лос-Анджелес, а также города Бербанк, Глендейл, Сан-Фернандо, Хидден-Хилс и Калабасас.

Одна из первых российских независимых музыкальных компаний, основанная музыкальным предпринимателем Игорем Тонких в 1988 году.

Tree People («Люди-деревья») – основанная в Лос-Анджелесе в 1973 году некоммерческая экологическая организация, главная задача которой – озеленение городской среды. К 2011 году члены организация высадили в районе Лос-Анджелеса свыше двух миллионов деревьев.

Эд Бегли-младший (род. 1949) – американский актер, снимался с таких картинах, как «Элвис», «Аэропорт-79: «Конкорд»» «Люди-кошки», «Это Spinal Tap» и многих других. Активный участник экологического движения. С 2007 года ведет регулярную телепрограмму «Жизнь с Эдом» – реалити-шоу о здоровом образе жизни и защите окружающей среды.

Лягушонок Кермит – самая известная из кукол «Маппет-шоу». Он поет о себе песенку: It’s not that easy being green («Не так легко быть зеленым»).

«Бразилия» – снятый в 1985 году фильм-антиутопия режиссера Терри Гиллиама. Бо́льшая часть действия фильма происходит в нарочито мрачном гигантском офисном здании, внешний вид и интерьеры которого навеяны эстетикой немецкого экспрессионизма, в частности фильмом Фрица Ланга «Метрополис» (1927).

The Times They Are A’Changin («Времена, они меняются») – название одной из самых известных песен Боба Дилана.

«Рок-урок» – музыкальное ток-шоу, выходившее на ОРТ с 1992 по 1997 год.

Музыкальная передача «Живьем с Максом» (ведущий Максим Василенко) выходила в середине 1990-х годов на канале «Телеэкспо», затем на Пятом канале, а затем на МузТВ.

«Я заблудилась в твоей ненависти, но нашла выход к лучам света. Мне не страшен твой гнев, но меня пугает твоя алчность. Я очищаюсь под лучом света, в котором танцуют демоны» (англ.).

«Отдай все, что у тебя есть, не живи тем, чего у тебя нет, ищи и найдешь то, что спрятано у тебя глубоко в сознании» (англ.).

Владислав Мамышев-Монро (1969–2013) – художник, один из самых ярких представителей ленинградско-петербургской альтернативной арт-сцены. Известность и имя получил, перевоплощаясь в облик Мэрилин Монро на концертах «Поп-Механики» Сергея Курёхина. Сооснователь и активный участник «Пиратского телевидения». Главный художественный метод Мамышева-Монро – перевоплощение в реальные исторические и мифически-сказочные фигуры.