Утром Костя сидел в каюте адмирала и завтракал с ним. На столе была парная говядина, приготовленная, как любил Дрейк, на углях, лиссабонское вино, которым сэр Френсис лечил свою голову, изрядно «поломанную» вчера двумя бутылками рома. Адмирал успевал есть, пить и говорить:

— Да, золота я захватил для казны Елизаветы несметное количество. У испанцев, конечно. Но никогда я не торговал иным товаром, — в голосе адмирала послышались горечь и разочарование.

— Каким же товаром? — спросил Костя.

— Живым. Черным, как говорится, «деревом». Еще двадцать лет назад один плимутский судовладелец, некто Джон Хокинс, взял да и поплыл к Африке, на ее западный берег. Не все страны на том берегу имеют многочисленное население, но он нашел такую страну. Это была Гвинея. Дикари совершеннейшие, ходят все голыми. А власть вождя там такова, что он может безо всяких околичностей приказать немедленно убить для него любую из его жен и тут же зажарить ему на костре самые вкусные и сочные части ее тела.

При этих словах Константин невольно вспомнил Ивана Грозного.

— Людоеды… — продолжал Дрейк, не заметив смущения собеседника. — Так чего же церемониться с таким народом? Умный Хокинс набрал с собой дешевых стеклянных бус, прочих блестящих безделушек, и за всю эту дрянь скупил у тамошний царьков большое количество черного товара.

— И что же он сделал с этим… товаром? — спросил Костя, чтобы только поддержать разговор.

— Как что? Думаете, стал их есть? Нет, друг мой! Он повез их на Эспаньолу, где хорошо продал этот товар испанским колонистам.

— А им зачем «черный товар»? Чтобы есть? — спросил Костя, который прекрасно знал, зачем.

— И опять же неверно! — хлопнул себя по ляжке Дрейк, серьезно поверив, что его странный помощник не догадывается о назначении такой сделки. — Испанцам на Эспаньоле черные нужны для того, чтобы обрабатывать землю. Не станет же белый человек, христианин, ковыряться в земле, если есть раб, которого уже никто не посмеет съесть, а только могут наказать палкой. Счастливы оказались все. И черные, потому что их никто не стал больше есть, белые испанцы, получившие работников, да и сам Хокинс. Наша добрая королева даже сделала его дворянином и присвоила ему герб, на котором изображен связанный черномазый.

— Ну, а лично ваши планы какие? — спросил Костя. На это Дрейк сделал задумчиво-мечтательное лицо и продолжил рассказ:

— Вот уже год прошел, как гавань Сен-Джон в Северной Америке и соседние с ней территории на Ньюфаундленде, — Дрейк концом длинной шпаги ткнул, не вставая, в карту, висевшую на стене, — объявлены владениями короны. А ее любимчик, такой же морской волк, как я, Уолтер Рели, уже успел основать там английскую колонию!

— И я уже догадываюсь, чего вы хотите! — с радостным лицом заявил Костя, выпивая лиссабонского вина.

— Да, вы правы! Мы поплывем в Гвинею, выменяем у тамошних вождей за бусы и пуговицы много «черного товара» и отвезем его в эту колонию! Пусть у каждого нашего колониста будет по двадцать или тридцать рабов! Да, пускай даже станут бить ленивых палками, но их уже никогда никто не съест. И, опять же, счастливы все: и черные, и наши белые, и я, получивший от наших хотя бы по двадцать золотых за раба, и даже королева Англии ее величество Елизавета. Представляю, как возрадуется ее сердце! Кроме того, черные обязательно будут приведены к Христовой вере, потому что наши переселенцы — народ благочестивый, набожный и не оставит людоедов без Слова Божьего.

Костя в душе кипел негодованием на добрейшего адмирала, загубившего своей рукой, наверное, не одну сотню белых христиан, когда отнимал у них золото. Он сказал:

— Итак, я понял, мы вначале плывем к западному побережью Африки, в Гвинею.

— Ну да, верно! — подтвердил Дрейк и снова пихнул в карту концом шпаги.

— А потом — на северо-запад, к Ньюфаундленду.

— Совершенно справедливо, друг мой! Хотите пройдем в трюм? Там я вам покажу бочки с блестящими безделушками. К тому же, я везу и бочки с дешевым и самым плохим ромом и джином.

— А это еще зачем?

— Говорят, что тамошние вожди и царьки очень повадливы на выпивку. Вообще, сведущие люди мне говорили: нужно начинать с угощения вождя, а уж потом рассыпать перед ним пуговицы и бусы. Вот тогда эти дикари совсем уж сходят с ума от счастья и готовы за пригоршню этого дерьма отдать целую деревню черных.

— Вы, конечно, будете кормить «черный товар» в дороге? — спросил Костя деловито. Он просто вспомнил, что иные торговцы этого практически не делали, применив формулу «пусть выживает сильнейший».

— А как же! Как скотовод заботится о том, чтобы привести на рынок вполне упитанную корову или овцу, так и я буду кормить их на убой. Я уже заготовил для них в трюмах много бочек с отрубями. Это очень сытная пища. И полезная для желудка, как утверждают доктора. От отрубей человек начинает толстеть, а толстый черный гораздо лучше худого. Как вы думаете, мой дорогой Росин? Ну не говядиной же мне их кормить, черт возьми? Что будут есть тогда мои матросы?

Костя выслушивал все эти планы со вниманием, будто он уже вошел в долю с этим представителем цивилизованной страны, где все дворяне ходят в испанских костюмах и защищают свою честь, пользуясь прекрасными миланскими рапирами. Он знал, что можно посадить эти пять кораблей на мель или подвести их близко к амбразурам фортов испанской крепости. Эскадра Дрейка разлетится в щепки. Но дорога-то проторена, уже известен новый способ обогащения — работорговля. И помешать постоянному наводнению американского континента черными невольниками нельзя. Он знал, что так будет, но ему почему-то, вопреки всей логике истории очень хотелось устроить так, чтобы эта экспедиция не состоялась. Пусть были бы съедены местными царьками несколько их подданных, но сэр Френсис Дрейк никак не должен был получить по двадцать соверенов с каждой черной души.

Как всегда некстати проснулось то, что Константин привык считать своим «внутренним голосом». Точнее, голос-то как раз принадлежал его приятелю Богдану, словно тот был рядом, а не в Москве, словно и не завершились их долгие споры. Да они и в самом деле не завершились…

«Ну и что ты собираешься делать? — насмешливо спросил „внутренний голос“. — Сейчас будешь долго доказывать, что белый работорговец не прав, зато прав черномазый царек-садист? Что съедение подданных — внутреннее дело его страны? Нет, братец, так оно не пойдет! Оба — и царек, и работорговец — мерзость одинаковая. Но последний-то хотя бы знает, чего хочет. А первый хочет „огненной воды“ да стекляшек! Перебить бы эту пьяную тупорылую сволочь, организовать бы негров — и никакой работорговец туда не сунется!..»

«Но ведь это не по людским законам…» — попробовал было возразить Костя. Но «внутренний голос» продолжал: «А знаешь, черных там столько, что они могли бы утопить всех этих европейцев минут за пять. Если бы захотели. Это, знаешь, как с „проклятыми испанцами“, разрушившими „прекрасную и добрую“ империю инков. Да была ли у тех испанцев хоть тысяча человек?! И ведь полезли — и завоевали! Ну и кто после этого достоин уважения? Может, все-таки безрассудно храбрые и доблестные испанцы, а не гнилая империя, переселявшая целые народы с особой жестокостью? Надо думать, прочие индейцы не слишком огорчились по поводу ее гибели».

«Внутренний голос» замолчал. Возражать было некому — а самое главное, нечего.

Костя лечил умалишенных. Были в округе и такие, в основном — женщины-кликуши. Лечил гипнозом. Когда свидетели таких сеансов видели, как «Коста» лишь прикосновением рук к вискам больного усыпляет его, а потом начинает отдавать приказания, и тот подчиняется, они верили: «колдун» забрал на время у этих людей душу. И Константина начали опасаться всерьез. Может быть, такого бы и не произошло, но в дело снова вмешался черный шаман. Скорее всего, именно он первым и высказал идею насчет «заимствования душ». А много ли надо практичным, но до жути суеверным неграм?

Но пока что практичность побеждала. И Константин продолжал лечить людей, и даже не предполагал, что над ним собираются тучи.

Флора, среди которой он жил, оказалась столь богата, что он собрал огромную коллекцию трав, высушил их и успешно применял. Правда, приходилось проверять все на себе — ну, не на пациентах же?! И порой Косте приходилось оставаться в хижине с недомоганием — его-то никто не лечил.

Зато он научился с легкостью выводить у малышей и взрослых глистов, лечить все внутренние органы исключительно травами и рукоположением. Константин вправлял кости, выпрямлял позвоночник, а у одного охотника, нечаянно раненого приятелем стрелой, извлек глубоко засевший костяной зазубренный костяной наконечник, наложив на рану волокнистое растение, используемое в качестве ткани, с густым слоем мази собственного изготовления. Через пару дней наконечник вышел из тела сам. Раненый отдал его товарищу, и тот даже снова приделал его к стреле.

Костя принимал роды и лечил женские болезни, которыми напропалую страдали здешние женщины, ходившие голыми и не соблюдавшие правил гигиены. Однажды собрав всех негритянок в кружок, Костя провел с ними беседу, имевшую для них некоторые благотворные последствия. По крайней мере, болезней стало меньше.

В плане домашнего благоустройства, Костя показал, как можно сделать ручной жернов, а не разбивать зерно в деревянной ступе пестом. Показав на коз, у которых была довольно длинная шерсть, он сказал, что из этой шерсти может получиться отличная ткань. Настриг шерсти, на примитивной прялке сумел выпрясть из нее нить, а потом показал мужчинам, — у женщин бы не получилось, — как сделать ткацкий станок. Ткань получалась неширокой, да и не нужна она была в жарком климате, но женщины, сумевшие ее изготовить, получили способ щеголять набедренными повязками перед своими товарками.

Мужчинам он показал, что гораздо быстрее и удобнее не пользоваться двумя палочками для добывания огня, а брать два куска кремня и трут. Потом предложил им же заменить лодки-долбленки, на изготовление которых уходила уйма времени, лодками на гнутых шпангоутах. Они обтягивались обработанными каучуковым соком звериными кожами. Да и два весла с двух сторон, прилаженные на уключинах, очень понравились аборигенам.

Словом, Костя вовсю вжился в роль Прометея местного значения, и нельзя сказать, что ему это не нравилось. Наоборот, он наконец-то стал кому-то нужен! И он делится знаниями не об оружии, а о полезных и действительно необходимых вещах!

Константин прослыл если не за бога, то, во всяком случае, за очень умелого колдуна. Вероятно, это его и спасало на первых порах от гнева шамана. «Таня» просто таяла от счастья, когда он появлялся рядом с хижиной.

Кстати, забеременела его подруга очень скоро, и Костя всячески оберегал ее от усилий или подъема тяжести. Все видели такое отношение мужа к жене, а в деревне, где мужья часто до полусмерти избивали своих жен, это было необычно, поэтому вызывало некоторую зависть у соседок. Мало того, иные мужчины, видя, как Костя обращается со своей женщиной, стали подражать ему. Константин видел это, а поэтому еще более подчеркнуто ухаживал за женой, желая внедрить в мужскую половину общины доброту и сердечность.

Как только со знаниями языка стало все более или менее в порядке. Костя решил побольше узнать о том, как это странное племя пришло к единобожию. Обыкновенно считается так: язычество связано с первобытным строем, происходит переход к рабовладению — и среди богов начинается деление на высших и низших. Но язычество при этом никуда не девается. А уж потом, с созданием империй, и возникают единобожные религии.

Теория эта не объясняет ровным счетом ничего. Константин об этом подозревал, а вот теперь окончательно в том убедился. Негры, незнакомые с цивилизацией, еще не перешедшие (хотя и стремившиеся) к рабовладению, были на пути к единобожию!

Пожалуй, ответ надо было искать в легендах племени. И точно: выяснилось, что племя — пришлое. Когда-то, давным-давно, оно прибыло на побережье откуда-то с востока. Откуда именно, оставалось только догадываться.

Догадка пришла довольно быстро — когда зашел очередной разговор о тех самых белых пришельцах, которых вынудили бежать на их корабли при помощи копий. Константин взял, да и сказал, что на самом-то деле вождем того самого белого племени была женщина. Он полагал, что вождь и его приближенные разразятся смехом. Однако ничего подобного не произошло: Кунду-туре и его «вельможи» выслушали сообщение молча и даже как-то задумчиво. После этого вождь заявил: когда-то, давным-давно, когда племя было куда более многочисленным и жило на стороне восхода, вождем была женщина. И звали ее Сабха или Сапха — этого не упомнят даже старики.

Зато хорошо помнил Константин. Царица Савская! Ничего другого и вообразить было невозможно!

Значит, племя когда-то было вполне культурным. А одичание произошло позднее, во время трудного перехода через всю Африку. Вот из-за чего произошел сам переход, легенды говорили туманно. То ли из-за врагов с севера, то ли из-за разразившегося голода. Так или иначе, миграция оказалась необходимой. Да и единобожие объяснялось очень даже просто.

Он прожил у черного племени год. Когда появился его ребенок, столь непохожий на всех детей, которые рождались от Марфуши, Константин вдруг вспомнил родную сторонку, псковское неяркое солнце, серое небо, осенние перелески с пожухлой травой, караваны галдящих гусей, плывущих в небе только в известном им самим направлении. Он вспомнил, как любился он со своей милой женой, как топали в лапотках вокруг обеденного стола Степашка, Никитка, Маланья, прося до обеда хлебушка… Простые лица русских людей вспомнил Костя — и в горле так защемило, что захотелось волком завыть, да так громко, чтобы вой этот перенесся через океан, через все земли и достиг того дома, который он, как казалось, покинул навсегда. И еще вспомнил он, как целовал синие губы головы своего убитого сына…

…И зарыдал Костя, понимая, что никогда уже не будет у него всего того, что осталось за спиной. Теперь в его жизни останутся только эти хижины, черная жена, черный сын и черное-черное небо по ночам, усеянное крупными, как его теперешние слезы, звездами. Люди приветливые, хорошие, простоватые — да все равно чужие…

Утро следующего дня, как и предсказывал Костя, выдалось на удивление спокойным. Океан был похож на зеркало, в котором отражалась лишь голубизна неба. Паруса на реях обвисли безжизненными тряпками, и суда стояли на месте. Но именно к полудню небо в одной своей части стало чернеть. Страшная туча приближалась с юга так быстро, что не прошло и часа, как весь небосклон заволокло почти черным одеялом тучи, из которой хлынул страшный тропический ливень, а вместе с тем налетел такой шквал, что еще минуту назад висевшие как тряпки паруса надулись. Да так туго, что заскрипели реи.

Капитан в плаще из промасленной кожи вышел на палубу в сопровождении офицеров.

— Ну, и как вам наш предсказатель? — спросил он у них. — Ведь слово в слово все сошлось!

— Н-да, и здесь что-то нечисто… — сказал один офицер.

— Надо убрать часть парусов. Пожалуй, все прямые, — сказал капитан, смотря на мачты. — Оставим одни косые, их хватит. Боюсь, посрывает этот ветер паруса. Отдайте матросам команду…

Ветер гнал суда к берегам Испании, как стремительный лесной ручей гонит легкую щепку. Но корабли были крепкими, капитан и команда — опытными. А что можно пожелать моряку, кроме попутного ветра? Именно поэтому атмосфера, царившая в тот вечер в кают-компании, оказалась легкой и непринужденной, хотя судно порядочно качало, а бокалы с пуншем нельзя было ставить на стол — они обязательно скатились бы на пол.

— Однако, вот вам и наш предсказатель! — сказал один из офицеров. — Так напророчить, будто он всю свою жизнь провел в плаваниях!

— Нет, Суарес, оставьте, пожалуйста, — вежливо, как обычно сказал капитан. — Вот я на самом деле всю жизнь провел в плаваниях. Но по вчерашней вечерней погоде я не мог бы сказать ничего о том, что случилось сегодня с утра. Этот человек предчувствовал и необыкновенный штиль, и резко сменивший его ураган каким-то другим… инструментом, что ли. Говорят, есть животные, которые задолго знают о приближении землетрясений или ураганов. Так и здесь — особая чувствительность организма.

— Это было бы очень простым объяснением, — сказал дон Суарес. — Можно предчувствовать ураган, но как предугадывать штиль? Живое существо боится непогоды, бури, потрясений, готовится внутренне к ним. Вот и узнают какие-то зверьки о таких явлениях. Но штиль-то, штиль, то полное отсутствие опасности!..

— Ах, господа, — заговорил другой офицер, — мы будем долго и бесплодно рассуждать об этом, если не призовем в нашу компанию этого странного человека. Возможно, он сам поведает нам о том, как ему удается предугадывать. Он еще говорил о каких-то религиозных кровавых войнах… Может быть, он и здесь будет прав. Тогда мы окажемся виноваты в том, что не донесли о человеке с такими способностями его величеству королю…

— …Или — Святой инквизиции! — подняв палец, сказал Суарес. — Короче говоря, дайте мне непромокаемый плащ. Я иду за этим человеком. Как его, кстати, зовут?

— Кажется, Константин Росин. Да, именно так, — сказал капитан.

Когда Костя был приведен в кают-компанию и ему налили пунша, а он выпил его, капитан, как старший чин на корабле, со свойственной ему деликатностью начал:

— Дон Росин, мы все стали очевидцами того, что ваше предсказание на погоду нынешнего дня полностью оправдалось. Мы хотели бы, если вы не возражаете, получить какие-либо объяснения — как вам удалось это сделать? Возможно, вы являетесь обладателем некоего чувствительного органа, который дает знать о приближающемся шторме? Или… или просто голова начинает болеть? А если связать это с вашими вчерашними предвидениями судьбы Марии Стюарт, мыслями о какой-то страшной религиозной войне, то все становится и вовсе запутанным. Ну же, расскажите. Нам это очень интересно!

Константин долго молчал, пил пунш и чему-то улыбался. Потом заговорил:

— Господа, я говорил вам вчера, что участвовал в Ливонской войне. Именно тогда у меня и открылись кое-какие способности. Мне пришлось бороться за жизнь, и… Как я сам остался жив, одному Всевышнему известно, но именно Он и вложил с тех пор в мою голову большие знания. Я умею лечить, как не лечат другие, мне известно довольно многое. И о будущем — в том числе… — и Константин пальцем ударил себя по голове.

— Простите, — засуетился офицер по фамилии Герейра, — но тогда вам должны быть известны и события… лично моего прошлого. Вы можете назвать хоть один факт?

Ох, и зря он сказал это, хорошенько не подумавши прежде! Иные люди представляют собой просто открытую книгу: читай — не хочу. Дон Герейра как раз принадлежал именно к такой породе. Конечно, чтение мыслей — труд, который по силу не всякому человеку со сверхспособностями. Но Костя всяким и не был. А главное, он не подозревал, что судьба может вновь подставить ему хоть какую-то подножку.

— Это просто, — спокойно сказал Константин. — Два года назад в крупном городе… Увы, не представляю, в каком, вы закончили морское училище. Сейчас совершаете ваше третье плаванье, оставив на берегу беременную жену, которая благополучно родит ребенка.

Офицеры зашумели, поднялся переполох. Все взирали на Константина не просто с изумлением — с испугом, с замешательством. Другим офицерам тоже захотелось узнать о своем прошлом, и Костя стал давать точные и лаконичные ответы. Но тут слово взял капитан:

— И наше будущее вам тоже известно?

— Безусловно, только я не люблю говорить людям об этом. Кому приятно знать, когда его ждет кончина! В том и состоит наше счастье, говорил, насколько я помню, Сенека, что мы не знаем своего будущего.

— Ну, а я — смелый человек и хочу знать год день и час своей кончины. Прошу вас, дон Росин, ответьте на мой вопрос…

— Ежели вам угодно, капитан, то — извольте… Когда в восемьдесят восьмом году ваш славный король Филипп Второй соберет огромный флот, чтобы высадиться в Англии, вы будете командовать этим вот кораблем. И тринадцатого августа, когда вы будете стоять на капитанском мостике во время сражения с англичанами, ядро оторвет вашу благородную голову. Простите, но вы — военный моряк. Вам ли бояться смерти. Впрочем, теперь, когда вы точности узнали о дне своей смерти, вы можете позаботиться о себе и не выходить на капитанский мостик во время сражения.

Конечно, сказано это было наобум, хотя… Ведь вполне понятно, что Непобедимая Армада будет собрана, что испанцы предпримут попытку разделаться с англичанами, и «непобедимые» окажутся очень даже побежденными. Что же до капитана, то он — опытный военный моряк. И уж конечно он станет участвовать в сражении. Дальнейшее было более или менее ясным…

— Спасибо за совет, — с улыбкой сказал капитан, — я укроюсь в трюме и обложусь подушками. Тогда-то английское ядро уж точно меня не коснется! А скажите-ка, если способны предвидеть, что станется с тем огромным испанским флотом, посланным к берегам Англии королем Филиппом?

— Он будет полностью разгромлен, — сразу ответил Костя.

Капитан и все офицеры помрачнели, но вот раздался веселый голос офицера Герейры:

— Ну, а свою судьбу вы способны видеть?

— Да, безусловно, только я не часто пользуюсь этим даром в отношении себя. Я просто иду своей дорогой, согласно своим желаниям…

— То есть, рок над вами не тяготеет? — спросил Суарес.

— Непременно тяготеет, как и над всеми нами, — отвечал Константин.

— Ну, так и ответьте нам, что станет с вами и с вашей черной женой в ближайшем будущем? — продолжал любопытствовать Суарес.

Все увидели, что по лицу Кости будто волны пробежали. Он закрыл лицо руками и стал говорить глухим голосом:

— Вы, господа, сочтя меня колдуном и еретиком, отправите меня в Мадрид, к великому инквизитору. Там я и моя жена будут подвергнуты страшным пыткам, она как ведьма будет сожжена вместе с моим черным сыном, моей же персоной заинтересуется их величество Филипп Второй, и я буду отправлен с особой миссией в Англию. Вот и все, что я могу вам сказать.

Не прощаясь, лишь поставив стакан на стол, Костя вышел из кают-компании и, держась за борт, преодолевая порывы ветра, пошел в свою каюту.

Офицеры долго молчали. Молчал и капитан. Он хоть и был старым боевым служакой, но не считал себя настолько старым, чтобы покинуть этот свет через три года. Пророчество Кости его задело, он был просто огорчен, потому что поверил в него и представил довольно живо, как его голова лопается от попадания чугунного ядра.

— Что будем делать с этим малым, господа? — жестко, не своим голосом спросил он у офицеров. — От Бога ли способность пророчествовать, или от дьявола, не нам решать. Но сей господин явно обладает этим даром. Он сам предрек свой путь, не мы его толкнули на него. Но можно все изменить. Почему бы не представить этого человека его величеству.

Все офицеры промолчали. Каждый понимал: если их капитан и постарается разрешить дело таким образом, то кто-то из них непременно состряпает донос. А скорее всего, доносов будет много. По числу благородных донов, сидящих в кают-компании. Быть может, за исключением капитана Фернандеса.

Помещения, предоставленные Косте в Эскориале, были действительно достойны наследных принцев. Как тут было не вспомнить о судьбе несчастного дона Карлоса! Но проведенные в этих стенах три дня Константин потратил совсем не для неги или развлечений. Он готовился к похищению из плена шотландской королевы Марии Стюарт.

Когда Костя спрашивал самого себя, зачем он ввязался эту авантюру, то отвечал примерно так: «Во-первых, мне отвратительна Елизавета, которая лишила ее короны и хочет казнить эту женщину. Во-вторых, мне лично симпатична Мария Стюарт, симпатична в силу того, что она — обиженная сторона. А я терпеть не могу зла — творения дьявола. В-третьих, мне на самом деле хочется провернуть нечто этакое, что затмило бы по ловкости, выдумке и авантюризму все известные истории примеры похищений, спасений и побегов. Это же и будет то самое изменение истории, о котором говорил Богдан. Вот заодно и посмотрим, можно что-то сделать, или же нет. Эх, Богдана здесь не хватает!»

Оно и верно, присутствие вечного спорщика Богдана могло бы сильно помочь. Возможно, он тоже загорелся бы идеей спасти Марию Стюарт. Правда, насчет зла и творения дьявола этот твердолобый атеист высказался бы очень коротко и вполне определенно. И на русском языке.

«Ну, кто тебе внушил, что есть добро и зло? — встрял „внутренний голос“. — Есть бессмыслица — это верно. Если хочешь, назови ее злом. Вот если бы негры зажарили бы тебя и съели, это было бы бессмысленно. Но, опять же, для тебя. А они желудки бы набили, а шаману от этого и вообще вышла бы большая польза. Если бы твою „Таню“ сожгли на костре, смысла бы в том не было бы вообще — сплошное зло. Правда, чиновник из инквизиции поставил бы это в свой отчет. Для него это явное добро, пускай и невеликое. То так…»

«Что ж ты запоздало советы давать принялся?» — язвительно поинтересовался Костя. Иных аргументов у него не нашлось, слишком уж складно говорил «внутренний голос». Порой Костя думал, а не нашептывает ли ему это дьявол?

«Ага, сейчас, дьявол… Делать ему больше нечего, как о рабе божьем Константине Росине персонально заботу проявлять! А насчет „Тани“ твоей ты бы не переживал. Вполне цивилизованная девушка! Бывали же случаи, когда невеста подкидывала жениху поленья в костер, когда того жгла инквизиция. Радовалась, стало быть, что он огнем очистится, и в ад не попадет. Так и негритянка твоя — шаман ей голову заморочил, вот и съела бы тебя, и не поперхнулась бы… Глупость — она и в Африке глупость, и в Европе…»

Внутренний голос замолчал. Константин даже не мог сказать, что это такое. Может, шизофрения тихонько начинается?..

В ту ночь Костя долго не мог заснуть. Конечно, тюремщик выглядел весьма простым парнем. Но вот его отвратительное выражение лица… А еще — фальшивый отказ нарисовать план замка, а потом — охотное согласие…

И еще: здесь, в Англии, год назад обитал некий человек, который может отлично почувствовать приближение Кости. Между прочим, он-то и поучаствовал в изгнании его с Британских островов. Вроде как свой человек, соотечественник — боярин, прибывший с дипломатической миссией, а потом оставшийся в Англии из-за опалы.

Только Константину и Богдану было известно о нем кое-что иное. Фальшивый был боярин. Тело-то и в самом деле принадлежало Василию Курбатову, неплохо продвинувшемуся при царе Иване. А вот что касается сущности… Вряд ли ее и человеческой можно назвать.

…Аномалия времени и пространства, которую Костя и Богдан могли «благодарить» за свое переселение в шестнадцатый век, затронула и других участников ролевой игры, собравшихся под Питером. Их разбросало на большой территории, и одному повезло особенно: он попал не просто в прошлое, а в ученики к старцу, назвавшемуся последним волхвом со скромным именем Маловед. Радовался обучению наш современник не очень долго. Маловеду пришел черед умирать, и вот тут-то юноша неожиданно ощутил себя в старческом агонизирующем теле. А волхв или кто бы он там ни был, захватил тело ученика. Дальше такие переселения продолжились…

Чего хотел волхв? Власти. А еще — гибели всего того, что строилось, невзирая на царей Иванов, королей Филиппов и прочих ненавистников цивилизации. Пещерно-лесными людьми волхвам и вождям очень легко управлять.

Возможно, и сейчас Василий Курбатов находился в Англии. Как бы о том узнать? А если так, он мог и кое-что узнать о планах спасения Марии Стюарт.

Костя уже было хотел разбудить товарищей, чтобы предложить им немедленно покинуть дом и перебраться в другое место. Но нежелание нарушать их сон остановило его.

Однако пришло утро, на удивление солнечное, несмотря на осеннюю погоду. Ночные подозрения в отношении честности Джима уже не тревожили Костю. Он стал собираться, чтобы идти в тюрьму для уголовных преступников, уже разузнав, где она находится.

Вначале все трое позавтракали, а потом Костя поверх штанов и сорочки надел сразу два облачения священника, на грудь повесил крест, а второй крест положил в карман. Впрочем, при том способе, каким он хотел войти в тюрьму и выйти из нее, второе облачение для женщины могло быть и излишним. Но на всякий непредвиденный случай следовало перестраховаться. А оружия с собой он не брал никакого.

Когда Константин выходил из квартиры, то видел, что оба испанца проводили его сухими, недовольными взглядами.

В то время уголовных тюрем в Лондоне было несколько, ведь более преступного города в Европе и представить было трудно. Преступность постоянно пополнялась за счет пришлых — в основном крестьян, согнанных со своих земель овцеводами. Англия по выпуску тонких сукон стояла в Европе, да и во всем мире на первом месте. Разводить овец оказалось куда выгоднее, чем выращивать хлеб. Но, чтобы росло и тучнело овечье стадо, нужны пастбища. А разве Англия с ее маленькой территорией могла угодить двум враждующим сторонам — овцеводам и хлеборобам? Первые разбогатели, а вторые — обеднели. Вот и бежали безземельные крестьяне в города, где кто-то находил свое место в жизни, становясь ремесленником, а большая часть пополняла толпы нищих, попрошаек, проституток, воров или настоящих грабителей. Эти и за пенс могли услать человека в лучший мир.

…Костя в одеянии англиканского священника подошел к воротам одной из таких тюрем, которые охранялись одним алебардщиком в шлеме и кирасе.

— Сын мой, — медоточивым голосом сказал Костя, — я бы хотел побывать в этом узилище горя и греха, чтобы благословить страждущих в их трудный час. Открой ворота.

— Отче, в тюрьме есть свой священник. А вас кто сюда послал?

— Чувство долга, сыне.

— Но этого мало, отче. Разрешение нужно. От коменданта.

— Хорошо, тогда дай я благословлю тебя своим отчим поцелуем в чело. Пригни голову.

Стражник нагнулся, Костя ладонями обхватил его щеки, а губами прижался ко лбу, и через пару минут он выпрямил тело пригнувшегося парня. Тот так и остался стоять — прямой, как столб. Теперь немного времени у «англиканского священника» было.

Константин снял ключи, что висели у него на поясе, открыл ворота, закрыл их изнутри, прошел по тюремному двору, куда заключенных выводили гулять. Он вошел в одну из нескольких дверей четырехугольного здания. Тут же послышались голоса женщин.

Он неслучайно зашел именно в эти двери. Скопище нескольких десятков женщин, собранных на небольшом пространстве, создавало совершенно особое поле — обонятельное, слуховое, силовое и даже мыслительное. Толпа мужчин оказалась бы совсем иной.

«Священник» стал подниматься на второй этаж, и тут ему навстречу попался тюремщик с ключами на поясе.

— А вы как сюда попали, святой отец? — с удивлением взглянул тюремщик на неизвестного ему попа.

— Меня послал сюда сам архистратиг Сент-Джордж. Знаешь такого?

— Конечно, знаю, — раскрыл рот тюремщик. — Покровитель…

— Верно, покровитель нашей старой доброй Англии. Тогда дай мне свои ключи. Я сравню, похожи ли они на те, что всегда держит при себе на небе апостол Петр, небесный ключник.

Тюремщик, еще шире открыв рот, снял с пояса ключи и подал их лже-священнику. А тот, прикоснувшись к его лбу двумя пальцами, сказал:

— Будешь стоять здесь, на месте.

Тот замер, так и не успев закрыть рот.

Костя поднялся на второй этаж. Помещения, где содержались женщины, находились по обе стороны длинного коридора, за большими решетками. Заключенные галдели, орали, ссорились, даже дрались, иные пели. Завидев святого отца, они вразнобой завопили — появление нового лица их развлекло и раззадорило, а иных и по животному возбудило.

— Святой отец, — кричала одна, задирая юбку и поворачиваясь к решетке задом, — благослови меня своим перстом! У тебя же должен быть мужской перст?

— Нет, вначале меня, отче, — вставала в ту же позу другая. — Неужели ты — не мужчина? Не бойся, никто не узнает!

Но больше было тех женщин, которые благоговейно протягивали к Косте руки. В их глазах виделась скорбь, раскаяние, желание найти поддержку. И тут «священник» увидел ту, которая как раз была ему нужна. Всего один лишь раз видел Костя портрет Марии Стюарт — не слишком привлекательной, на его взгляд, но ее волосы были пышны и обладали слегка рыжеватым оттенком. Этот портрет ему показывал один придворный, когда Константин еще был приближенным Елизаветы. Тот дворянин говорил, что когда Марию поймают и отрубят ей голову (на что он сильно надеялся), то этот портрет будет стоить бешеных денег. И вот рыжая преступница сейчас протягивала к нему свои руки, ее губы шевелились и просили о чем-то.

— За что ты попала в тюрьму? — подойдя к клетке, спросил Костя.

— За детоубийство. Девочку свою задушила. Кормить было нечем, — опуская глаза, проговорила несчастная.

— Приговорена к казни? К петле?

— Да, повесят меня завтра. Благословите! Тяжек мой грех, но ведь и разбойник был прощен…

— Потом благословлю, — шептал Костя, приблизив свое лицо к ее лицу. — А как королева умереть хочешь — на помосте, покрытом красным сукном? Не позорной смертью умрешь, а как королева! И последние дни проведешь, как королева, а не в пропахшей мочой тюрьме. Все равно уж умирать! Желаешь ли искупить свой грех?

— Да, очень, очень!

— Ну, тогда со мною сейчас пойдешь!

И Костя стал подбирать ключ к замку, скреплявшему створки решетки. Наконец замок открылся, он отодвинул одну решетку, вошел туда, где находились арестантки, схватил за руку рыжеволосую и вывел ее в коридор — к изумлению остальных.

Закрывая замок, слышал, как женщины кричали:

— Вот одну сучку взял, а нас оставил!

— Ах, подлец!

— Попался бы ты нам, оторвали бы тебе перст мужской, да собакам бросили! Оставил! Оставил!

И они плакали, эти полусумасшедшие, кликуши и пьяницы, страшно завидуя той, которую уводил с собою поп — должно быть, на использование «перста мужского». И они сильно завидовали ей…

Нет, напрасно Костя надевал на себя два священнических облачения, не понадобилось одно. Только вспотел.

Когда они вышли на лестницу, там так и стоял тюремщик с открытым ртом. Костя положил ему под ноги ключи. Они спустились вниз, спокойно пересекли двор, подошли к воротам. Отобранными у алебардщика ключами он их и открыл. Страж, опираясь на древко алебарды, стоял столбом с открытыми глазами. Костя закрыл ворота, ключи ему на пояс прикрепил, велел девке отойти подальше, легонько ударил пальцами в лоб солдата. Тот вздрогнул, зашевелился, стал крутить головой, как бы пытаясь понять, где он стоит и как оказался в столь незнакомом ему месте.

— Значит, говоришь, нельзя пройти в тюрьму для благословения приговоренных к смерти?

— Нет, святой отец, никак без разрешения нельзя, — вернулось к воину сознание. — Вы уж меня одного благословите да и ступайте.

Женщину он не замечал.

Костя осенил человека в железной каске крестным знамением, руку дал поцеловать. Воин ему поклонился, и Константин зашагал туда, где за углом дома стояла рыжая детоубийца.

Они пришли на квартиру, где ждали Хосе и Рамон. Те только удивлялись ловкости Кости, а рыжеволосую женщину расспросили о ее судьбе. Она заплакала.

Ее судьба была простой и вполне похожей на судьбы множества девчонок, пришедших из деревни в Лондон, чтобы стать служанкой, кухаркой или швеей. Но Джоанна не смогла сделаться ни той, и ни другой, ни третьей. Она пошла по рукам и родила ребенка. Два года промучилась с ней в страшном вертепе, где жила голытьба, воры да попрошайки, и как-то раз в порыве раздражения на голодную жизнь задушила девчонку. Труп она закопала на берегу Темзы, но кто-то подглядел и донес. Произвели короткое дознание, а потом состоялся столь же недолгий суд, который и присудили детоубийце, не желая входить ни в какие смягчающие обстоятельства, веревку. Но она и сама, придя в себя после убийства дочки, была готова в петлю полезть, раскаявшись. Так что мысль о скорой смерти приносила ей лишь успокоение.

Когда детоубийцу хорошенько накормили, она стала спрашивать, когда же ей придется взойти на эшафот, обитый красным сукном — идея эта ее сильно увлекала.

— Дня через три, — сказал ей Костя. — И поднимешься ты на эшафот не под именем Джоанны. Ты станешь шотландской королевой.

Неразвитый ум девицы не мог соединить слова «шотландская королева» с тем, что была заключена под стражу противница королевы Елизаветы Мария Стюарт. Наверное, об этой истории детоубийца и не знала. Но, услышав о том, что она перед смертью станет королевой, недавняя крестьянка даже пришла в восторг. Мужчины смотрели на это жалкое создание с болью в сердце. Было стыдно, что ради своих целей придется воспользоваться чьей-то жизнью…

Весь день никуда не выходили. Сидя за столом, не боясь, что услышит рыжеволосая, обсуждали план вхождения в Тауэр вместе с Джоанной, прохода по всем коридорам вплоть до помещения, где содержалась королева.

— Нужно тебе, Константин, — говорил Рамон, — вместе с Джоанной нарядиться попами, а нам — служками. Так и пойдем по коридорам, и если будут встречаться на пути тюремщики, то их придется либо убить, если станут задавать вопросы, или усыплять, как ты сегодня. Все дело должно занять минут пятнадцать, не более того.

— Что делать с дверью застенка, в котором находится Мария? Что, если она не такая и трухлявая, как говорил тюремщик? — задал вопрос Костя.

— Нужно у старьевщика на рынке, торгующего разным скобяным товаром, купить связку ключей с «бородками», похожими на эту, — предложил Хосе.

— И станем полчаса подбирать нужный ключ? Можем ведь и не найти, — возразил Рамон. — Лучше всего захватить большой лом и, подсунув его снизу, дверь поднять и снять с петель.

— Возьмем и ключи, и лом, — заявил Костя. — Это — верное средство. Кто-то подбирает ключ, а двое снимают дверь с петель. Что-то должно сработать! Потом входим в застенок, сразу сообщаем королеве, что мы от короля Филиппа и пришли ее спасти. Заставляем снять одежду и надеваем на нее облачение священника, Джоанна в это время оденет платье королевы.

— Ты думаешь, что суд, Елизавета и все те, кто знал Марию, признают ее в этой девке и казнят ее прилюдно? — спросил Хосе.

— Пусть не признают, — сказал Костя, — но у нас будет время увезти ее от Лондона подальше. День-два мы при помощи Джоанны сможем вводить всех в заблуждение, что Мария сидит в застенке.

Так и порешили сделать. Оставалось найти одежду церковных служек, лом побольше да связку ключей, похожих на тот, что был нарисован тюремщиком Джимом. Приобрести все эти вещи взялись Хосе и Рамон, а Костя остался с Джоанной дома.

Вечером все требуемое было принесено испанцами. Пока они ходили, Костя вместе с рыжеволосой приготовили ужин. За едой все сидели молча. Серьезность предстоящей операции склоняла к сдержанности. Идти в Тауэр решили завтра.

Уже стемнело, на улице все реже раздавался стук колес проезжавших мимо экипажей. Вдруг раздался негромкий стук в дверь. Мужчины насторожились. Хосе и Рамон взялись за пистолеты, шпаги у них тоже оказались под рукой. Костя с саблей подошел к дверям.

— Кто там? — спросил он.

— Домовладелец. Нужно о плате договориться.

Костя действительно слышал голос домовладельца, но о плате с ним уже давно договорились и даже заплатили вперед.

— Какая плата? Мы же вам все отдали? — сказал Костя, подозревая, что за домовладельцем стоят какие-то люди, притом — много…

— Мало дали, — занудствовал хозяин, — надо бы еще подкинуть. У нас дом дорогой. Оплата должна быть выше.

Костя, рукой сделал знак друзьям, чтобы открыли окно и посмотрели вниз. Хосе на цыпочках отправился выполнять это поручение, не отдергивая занавеску, и начал поднимать раму. Знаком Косте дал понять, что внизу — вооруженные люди. И Константин понял, кто их сюда привел. Оставалось лишь одно — пробиться сквозь эту живую стену и скрыться в переулках ночного Лондона.

— Мало дали? Так придите завтра утром, еще дадим, — сказал он, а сам отправился туда, где был тайник с деньгами. Мешочек с золотыми он пихнул за пазуху, план Тауэра — в карман, взял в руку один из пистолетов, другой засунул за поясной ремень.

— Нет, уж вы, пожалуйста, сейчас мне дайте денег. А то мы знаем таких квартирантов, которые пожили да и ушли, хозяину не заплатив.

— Ну, так и быть, сейчас открою, подождите, — сказал Костя и дернул за задвижку.

Дверь открылась резко — от удара чьего-то сапога. Как видно, пришедшие потеряли всякое терпение.

В комнату ввалились сразу три или четыре латника, но тут же прогремели выстрелы Хосе и Рамона, и все четверо, обливаясь кровью, упали на пол с простреленными головами. Но в комнату уже ломились с лестницы другие. Двух Костя зарубил саблей, и они своими телами заткнули проход. Другим, кто стоял на лестнице, пришлось оттаскивать трупы, но Костя, выйдя из-за двери, застрелил еще двоих из пистолетов, а пятого достал острием клинка.

Путь в комнату был загорожен мертвыми телами, а время, чтобы ринуться к окну и попытаться, прыгнув со второго этажа, скрыться в темных лондонских кварталах, имелось. Костя видел, что Хосе и Рамон с обнаженными клинками уже прыгнули в окно, на улице раздался звон оружия. Джоанна, как видел Костя, забилась в угол и, сидя на корточках, закрыла голову руками. Он подбежал к ней, схватил за руку:

— Скорее, надо уходить! Это за тобой пришли! Хотят повесить!

— Нет, в петлю не хочу! — прокричала рыжеволосая девица, и вместе с Костей ринулась к окну.

Для Константина прыгнуть со второго этажа на мостовую было делом совсем нехитрым, но Джоанне с полминуты пришлось преодолевать страх высоты, и ее пришлось просто силой заставить взобраться на подоконник и прыгнуть вниз. Через мгновенье Костя полетел за ней.

На улице шел бой. Оба испанца шпагами и кинжалами отражали удары не менее десятка латников, вооруженных алебардами. Костя, появившись у противников за спиной, саблей за несколько секунд сразил не меньше трех воинов, а с лестницы уже спускались те, кто не смог пробиться в комнату. В руках у некоторых были мушкеты.

— Константин, уходи! Мы их задержим! — кричал Хосе, и Костя понял, что два десятка воинов им втроем не одолеть.

Зная, что оставляет друзей, которых больше не увидит, он, схватив за руку Джоанну, потащил ее в темень переулка, где не имелось ни фонарей, ни света, падающего из окон.

Убегая, он слышал выстрелы, и в голове мелькнуло: «Вот, Хосе, а ты печалился, что тебе не находится работы. Нашлась-таки, да еще какая…»

Когда Костя с Джоанной уже были далеко от шума схватки, девушка, обнимая Костю, проговорила:

— Ты спас меня от позорной смерти. Я пойду с тобой, куда захочешь, только знаю, что тебе самому сейчас некуда идти. Идем в квартал, где я жила. Там солдаты нас не найдут.

— Веди, — только и ответил Костя. Он предчувствовал, что дело, ради которого он с испанцами приехал в Лондон, провалилось.

Едва Костя оказался в отведенных ему апартаментах, освещенных свечами, он, не раздеваясь, лег на кровать. Надо было обдумать свое положение. Константин приехал во Францию вовсе не доя того, чтобы осмотреть места, в которых не бывал никогда — к тому же места, запечатленные на открытках двадцатого века. Он-то находится в Париже конца шестнадцатого века.

Была осень тысяча пятьсот восемьдесят восьмого года. Родной дом во Пскове он оставил пять лет назад. Домой тянуло страшно, но, получив известность в придворных кругах Англии, завоевав расположение мрачнейшего из монархов Европы, Филиппа Испанского, который, кстати, пока Костя колесил по Европе, успел таки проиграть морское сражение в Ла-Манше, отправившись к Англии в надежде восстановить там католичество, хоть и без Марии Стюарт, Константин хотел проверить свою теорию. А она заключалась в следующем: уничтожая один из важных фактов истории, как это было в случае с побегом Марии Стюарт, можно прервать цепь дальнейших событий. Пока что этого не удавалось.

Сюда, во Францию, он спешил для того, чтобы предупредить убийство Генрихом де Гиза, своего злейшего врага. Будет ли иначе относиться Франция к своему нелюбимому королю, если не произойдет этого страшного и безрассудного преступления, тупого акта мести? Будет ли после этого нанесен удар кинжалом, появится ли убийца-доминиканец? А если предупредить и его, оставив Генриха на троне, повторится ли попытка покушения?..

Ему принесли ужин. Блюда были накрыты крышками, вино в позолоченном графине. Все это разожгло аппетит Кости, и он, решив забыть обо всех делах, предался трапезе. Константин опорожнил все блюда довольно быстро, потом умыл в тазу лицо и руки, утерся бархатным полотенцем и забрался под пышное одеяло на кровати под балдахином, потушив перед этим лампу. И последней его мыслью перед сном была такая: «А правда ли, что балдахины над кроватями устраивались для того, чтобы насекомые сверху не падали?..»

Проверить это удалось быстро. А ведь надо было привыкнуть к такому во время жизни в шестнадцатом веке! Каким бы сильным колдуном и чародеем он не оказался, внушить к себе должное уважение насекомых Косте не удавалось нигде: ни в Московии, ни в Европе, а в Африке… Боже, сколько дряни там было! Но в этом Средневековье и Европа оказалась не лучшим местом по части клопов. Это еще хорошо, что Константин был питерцем, а ведь всем известно, что в Петербурге клопов-то давным-давно повывели, если не считать бомжатен, зато тамошние комары — это нечто совершенно отвратительное. Будто бы вместо хоботка у них небольших размеров «калаш»! Но, возможно, это и помогло не сойти с ума на первых порах, оказавшись в Африке.

Более менее покончив с клопами, Константин погрузился в глубокий сон. Ему приснилась Екатерина Медичи с ее дурацким колесом Нострадамуса, ее холодные руки, которыми она пыталась обнять его обнаженное тело. И Костя на самом деле почувствовал, как чьи-то руки гладят его. Это видение не исчезло, а только усилилось, потому что к его облаченному в ночную рубаху телу страстно прижималось, просто влипало в него, чье-то явно женское тело, а руки старались перевернуть его на другой бок.

«Господи, да кто же это? — с ужасом думал Костя, боясь разных интриг в чужом доме, ведь он только-только прибыл сюда. — Уж не старая ли ведьма королева-мать, бывшая немалой развратницей (мужу под стать), подсунула мне после ужина в качестве десерта какую-нибудь камеристку? Или кто-то перепутал комнаты, тогда я и вовсе оказался в конфузном положении?»

И тут послышался о раздраженный женский шепот:

— Да перевернешься ты как следует? Этакий тюфяк!..

Костя лег, как полагается лежать мужчине в постели с женщиной.

— Сударыня, простите, но кто вы? — начал Костя не слишком уверенно, хотя все мужское в нем уже тянулось к этой, судя по всему, еще довольно молодой женщине, тершейся об него всем телом, пытаясь вызвать возбуждение то ли у него, то ли у самой себя.

— Кто? Я королева Наваррская, Маргарита, вот кто я такая, жалкий плебей, возомнивший себя новым Нострадамусом, — выталкивала она из себя жестокие слова. Стало быть, молва о нем распространилась, и очень быстро.

— Но, если вы уж считаете меня столь низкородным для собственной персоны, то могли бы поискать забавы и в других помещениях Лувра, — обиженно проговорил Костя. — Насколько я знаю, вы недавно какого-то коменданта крепости соблазнили, а потом и на оруженосцев перешли.

— Это кто, старая ведьма сообщила? — прошипела королева Марго. Скорее утвердительно — отношения матери и дочери как-то не сложились.

— Да нет, это я в своих пророчествах прочел.

— А что ты еще прочтешь обо мне в своих дурацких пророчествах? — страстно обняла Костю знаменитая развратница.

— То, что вы предложите сейчас куда-нибудь увезти меня.

— А ты не болван. Я и хотела съездить с тобой в мой охотничий Домик в Булонском лесу. Это совсем недалеко. Там нам уютней будет… поговорить. Только уж коли я легла к тебе в постель и потрудилась раздеться, потрудись и ты немного, пророк. Или у вас, пророков, все не как у людей устроено?

— Да нет, кое-что осталось, — сказал Костя, прижимая к себе королеву, щедро наделенную природой женскими прелестями.

Когда то, что требовалось совершить Косте, было с честью исполнено, Марго ловко соскочила с кровати.

— Ну, давай, давай, поднимайся! Я, что ли должна тебя ждать? Эх, черт, свет бы зажечь! Чулки куда-то подевались! — приговаривала она.

Константин внимательно посмотрел в сторону Маргариты Наваррской. Пожалуй, безумная лондонская уличная девка Джоанна была несколько стыдливее этой коронованной особы.

На столе было кресало очень модной формы — наверное, последнее изобретение этой элегантной нации. Костя, встав, зажег лампу.

То, что увидел он, его ошеломило. Одевавшаяся женщина поистине была хороша, но не изысканной красотой, а грубовато-вульгарной, бьющей в глаза и зовущей.

— Ладно, не глазей, — сказала она, натягивая найденные чулки. — Еще насмотришься. Нам бы поскорее смыться отсюда в Булонский лес, а там, в моем домике, я тебе такие крендели покажу, что век меня помнить будешь. Только уж ты погадаешь мне за это, ладно?

М-да, простонародным языком она владела в совершенстве. Должно быть, кое-чему научилась у оруженосцев.

— Я — не гадальщик, а предсказатель, — сообщил Костя, на что Марго только махнула рукой:

— Да какая мне разница! Будущее знаешь — вот и станешь говорить. Ну все, пойдем отсюда, а то материнские шпионы этому Бурбону, мужу моему, обо всем донесут. А мне скандалы ужас как надоели!

Только успел Костя повесить через плечо портупею со шпагой, думая, что она будет не лишней, да еще в лесу, а «позор Екатерины Медичи» уже тащила его вон из комнаты, не дав даже погасить лампу.

Карета с четверкой лошадей, впряженных цугом, уже ждала у нижней ступеньки.

Едва дверца за взлезшей в карету парой захлопнулась, как кучер длинным хлыстом огрел, наверное, двух лошадей сразу. Карета обогнула изящнейшую клумбу с цветами, высаженными в прихотливом геометрическом рисунке.

В карете Марго, закинув на Костю свои прелестные полные ножки в шелковых чулках, присосалась к нему клещом, но, оторвавшись, сказала:

— Это тебе авансом. Кстати, тебя как зовут?

— Росин, — решил назваться Костя по фамилии.

— А, Росин! — с ударением на последнем слоге сказала Марго. — Ты что, испанец?

— Нет, русский.

— Ты из страны, где этот ваш страшный правитель сам убивал медведей, а потом ел их мясо сырым?

— Он не только медведей, но и живых младенцев ел, — решил пошутить Костя, которому уже надоели заморские представления о Руси, как месте, достойном того, чтобы им пугали людей. — А еще — «обшивал медведно» провинившихся бояр, и спускал на них собак.

— О, пока едем, расскажи мне о вашем царе, — попросила Марго. — А то я дальше Италии никуда не ездила, а Италия похожа на Францию.

— Ну, царь наш уже четыре года назад, как умер. Он убил своего умного сына, и у него остался сын не совсем здоровый головой. За него управляет боярский совет.

— Вроде нашего парламента, который сильно не любит братца Анри? Его никто не любит! А знаешь, почему?

— И почему?

— Да потому, что он не спит с женщинами, а только с одними мужчинами. Кому же нужен такой король, если у него и детей, наследников, не останется? А вот моего мужа, Анри Наваррского, народ любит. И он когда-нибудь станет королем Франции. Только я с ним разведусь раньше, потому что мы не любим друг друга. Меня шестнадцатилетней девочкой за него выдали.

«Между прочим, в это время — самый отличный возраст для замужества. Не нагулялась Марго, вот в чем тут дело! А теперь переживает — и не забывает наверстывать упущенное», — подсказал Константину услужливый «внутренний голос».

— Мамаша хотела, чтобы Валуа и Бурбоны подружились за счет этого брака, — продолжала Маргарита Наваррская. — А какая дружба, если он мне изменяет, а я — ему! Я Гиза любила, а выдали за Бурбона, вот я и ищу таких интересных мужчин. У меня на самом деле недавно среди любовников оруженосец был. Хороший парень. По-моему, Бурбон его из-за ревности зарезал, — простодушно заметила Марго. — Да вот мы уже подъезжаем! Видишь, среди деревьев огоньки горят. Это мой охотничий домик. Там мы будем ужинать, любиться, а потом ты мне погадаешь, ладно?

Костя пообещал, что непременно погадает Маргарите, и они вышли из кареты.

Этот охотничий домик внутри оказался вовсе и не охотничьим, а похожий на нарядный будуар, где мягкие розовые и голубые тона сочетались с позолоченной резной отделкой и наборным навощенным паркетом, а над овальным столом затейливой формы спускалась люстра с небольшим количеством свечей. По углам комнаты стояли мраморные голые венеры с соблазнительно отставленными задами. Кроме того, скрытый от глаз небольшой по составу оркестр при входе Маргариты и Кости негромко заиграл прелестнейшее скерцо.

«Да как сказать — конечно, домик охотничий! — вновь встрял „внутренний голос“. — Она и не прекращала сезон охоты на мужчин. Да, не забудь — некоторых из них могут зарезать. Из-за ревности…»

Ужин на столе был уже готов и согревался фарфоровыми подставками с горячей водой.

— Ну, что закусим? — с бесцеремонной любезностью спросила Марго, начиная поднимать крышки блюд и, не объясняя, где что лежит, навалила себе на тарелку сразу кучу разносолов, сказав любовнику:

— И ты положи, что хочешь! Здесь прислуги нет. Не мне же, королеве, за тобой ухаживать. И налей-ка мне вина!

Константин был сыт, от еды отказался, а вот вина налил. Оно оказалось превосходным.

— Вот так я и живу: муж бегает от меня, а я от него. Забавно, правда? Я люблю мужчин. Они все разные. Именно за разность их и люблю… А короля никто не любит. Он — извращенец. Как его еще поляки в свои правители выбрали?! Была б моя воля, давно бы его прикончила!..

— И кого бы посадила на трон?

— Как кого? Мужа своего. Правда он со мной разводиться хочет. Ну, налей еще вина, подай мне того маленького лангуста. Съем — и в постель поскорей. Эй, музыканты?! — крикнула она, оборачиваясь. — Поиграли — и проваливайте! У моего мажордома спросите за труды. Мол, потрудились в охотничьем домике…

Лангуст был лишен панциря и съеден очень быстро, вино выпито. Не гася свечей. Марго стала раздеваться с такой же быстротой и ловкостью, с которой очищала лангуста. Завидное умение для средневековой коронованной особы!

— Ну, а ты что сидишь, как истукан? Я что, тебе еще постель нагреть должна? Быстро! И свечи можешь не гасить. Мне при свете любиться больше нравится. Ну и ну, как много у тебя тряпок, и зачем ты волочишь к кровати свою дурацкую шпагу? Ты ею, что ли, со мной сражаться будешь? Ну вот, залез, пай-мальчик! А теперь — в бой!

Все, что читал и слышал Костя о Марго, было жалким отголоском того, что умела делать эта женщина. Через два часа бешеной скачки Костя ощущал себя жеребцом, проскакавшим в полный галоп миль двадцать, а Маргарите Наваррской все было мало. Костя уже начал пускать все свои способы внушения, чтобы прибавить себе сил хотя бы на час. Ведь потом требовалось еще и предсказывать, а это тоже вызывает затраты энергии.

Вдруг, в самый разгар оргии, Константин услышал, как входная дверь скрипнула. Он голой кожей почувствовал потянувшийся сквознячок, а когда он взглянул в сторону двери, то увидел: там стоят со скрещенными руками двое дюжих бородатых мужчин, одетых в кожаные кафтаны. Их головы украшали широкополые шляпы. Портупеи шпаг пересекали их груди. Оба казались мрачны, да и вообще походили на завзятых головорезов.

— Занимайтесь, занимайтесь, — махнул рукой, облаченной в перчатку, один из них. — Продолжайте, просто одно удовольствие на вас посмотреть!

«Настоящим героем ты станешь, если сумеешь продолжить… теперь», — в сто тысячный раз съехидничал «внутренний голос» Константина. Он хотя бы помалкивал во время занятия любовью — и то хорошо.

Маргарита тоже заметила вошедших, но молчала. Костя почувствовал, что она испугалась и прячется за его спину.

— Откуда вы, парни? — спросил Константин.

— Из лесу, — хладнокровно ответил один бородач, показав через плечо большим пальцем.

— А может быть, вы туда и пойдете? — поинтересовался Костя, поглядывая на рукоять шпаги. Выхватить оружие из ножен и броситься на «парней» было парой пустяков, если бы не представление, что голый фехтовальщик выглядит довольно глупо.

— Может, и вернемся, когда нам прикажет хозяин, — сказал второй бородач.

— А я-то думал, что хозяйка этого домика — ее величество королева Наварры Маргарита Бурбон.

— Напрасно ты так думал. Есть и еще хозяин, который дает ей деньги на дорогие удовольствия, — сообщил неизвестный. — Собственно, она-то сама нам не нужна…

Он подошел к столу и стал поднимать крышки над блюдами, вначале допив вино в бокале Кости.

— А вот ты, парень, нужен — и даже очень.

— Зачем же я вам нужен? — спросил Константин.

— Для одного интересного разговора, — и бородач стал ложкой поедать печеночный паштет и запивать его вином.

— Разговора не будет, приятель, — сказал Костя строго, разозлившись на тон и поведение неизвестного. — И попрошу сейчас же очистить дом!

— Ого, смотри, каким он тоном заговорил! — посмотрел на приятеля, оставшегося у дверей, бородач. — А если, друг, мы тебе вначале отрежем яйца, ты захочешь говорить вежливо? Или все будешь держаться за поврежденное место и стонать: «Мамочка, мама, пришей мне новые! А то как я королеву Марго иметь буду, а?!»

Больше Константин терпеть не мог. Его явно провоцировали на драку.

Одним махом выхватив из ножен шпагу с весьма острым клинком, и довольно длинную, он в чем мать родила кинулся на бородатого. Тот, похоже, ждал чего-то подобного от любовника королевы Марго, поскольку стол был мгновенно перевернут, а все, что на нем было, полетело на нападавшего. Столешница на время превратилась в настоящий щит для бородача, успевшего вытянуть длинную шпагу.

Стоявший у дверей второй противник выхватил из ножен свое оружие. Костя же, быстро нагнувшись, поднял с пола скатерть, съехавшую со стола, часть ее намотал на руку, сделав щитом для себя, а часть оставил для того, чтобы ловить этой плотной парчовой тканью клинки противников. Разумеется, это потребовалось тотчас же.

Именно на скатерть он поймал сразу оба клинка, которыми бородачи спешили поразить Костю. Теперь обе их шпаги пронзили материю, а в ходе рывка Кости замотались в скатерть. Он даже успел схватить клинки головорезов и очень сильным движением левой руки дернуть их на себя. Шпагой он ударил одного из бородачей в шею. Еще одним молниеносным движением Константин проткнул сердце второго.

Оба громилы, хрипя, рухнули у входа, а в левой руке Кости оказались трофеи — шпаги убитых противников, агонизировавших в распахнутых дверях охотничьего домика.

— Браво! Такого мастерства я никогда не видела, где ты этому научился? — игриво спросила Марго, которая быстро сменила испуг на немного истеричное веселье.

Оказалось, рано это она обрадовалась… Ответить Костя не успел. В дверях, выйдя откуда-то из темноты, появился человек в высокой шляпе. Бородка его была аккуратно выстрижена на испанский манер, а сам он выглядел широколицым и широкоплечим. В обеих руках он держал по пистолету, которые были наведены на грудь и голову Константину. Конечно, тот мог, бросив в него скатерть, уйти от точных выстрелов и мгновенно пронзить шпагой и его. Но восклицание Маргариты остановило его.

— Генрих! — с отчаяньем завопила женщина, и Костя понял: перед ним сам Генрих Наваррский, ее муж.

Константину стало стыдно. Что бы ни говорила Марго о своем муже, об их отношениях, о том, что они изменяют друг другу, было совестно, будто Костя украл чужую вещь. Он не удивился бы сейчас, если бы раздались два выстрела, и первой, обливаясь кровью забилась бы на кровати Маргарита, а второй жертвой мужниной ревности стал бы и он сам. Но то, что услышал Костя, его поразило:

— Не смущайтесь, сударь, не смущайтесь. Вот моя супруга давно уже разучилась смущаться, когда я заставал ее с любовниками. Так чего же стыдиться вам? Не вы ее искали — она вас нашла, вот и пусть раскаивается эта женщина. Хотя вот уж этого от бесстыдной шлюхи не дождаться. Марго! — воскликнул Генрих. — Сейчас же одеться — и вон отсюда! Карета ждет тебя у крыльца. А нам с господином Росиным поговорить надо. Кстати, вы прекрасно фехтуете. Это были мои слуги для ночных путешествий. Люди невежественные, но прекрасные рубаки. Как вам удалось так просто разделаться с ними?

Марго и Константин одевались. Косте было неудобно вести беседу с будущем королем Франции, когда он был голым, поэтому пришлось ответить на вопрос Бурбона уже при полном параде:

— Видите ли, я много воевал. К тому же, умею немного владеть телом. Могу и вам дать несколько уроков фехтования.

— Потом охотно возьму их у вас, — сказал Наваррский, а Маргарита, уже совсем одетая, подлетела к Косте, обняла, чмокнула в щеку и, убегая, сказала:

— Будь здоров, цыпленочек! Потом увидимся. Ты мне еще должен погадать. А не то получится, что я зря тебя сегодня объезжала.

И выпорхнула к карете.

— Удивительная тварь, — с омерзением сказал Генрих Наваррский. — Да вы садитесь, Росин. Разговор у нас с вами длинный выйдет. Вот здесь и кувшин с вином совсем не пролился. Поднимем по неразбитому бокалу — и нальем.

Генрих поставил опрокинутый стол, на него водрузил позлащенный графин и бокалы. Сам и наполнил оба.

— Итак, господин Росин, давайте выпьем за то, чтобы во Францию наконец-то пришел мир.

Мужчины выпили.

— Вот вы пророк, — продолжал Генрих. — Вы довольно славно разговаривали сегодня с одной старушкой, а я стоял в соседней комнате и через специальные трубы, которые только усиливают громкость, слышал каждое ваше и ее слово. Думаете, что я попал в ту комнату случайно? Нет, отнюдь нет! Я знал, что новый Нострадамус, приехавший из Испании, будет у нее сегодня на аудиенции. А поскольку меня волнует судьба Франции, то мои ушки были на макушке, и я получил возможность услышать нечто любопытное… — Король Наваррский отпил еще вина. — Вам ли не знать, что эта полудохлая старушенция в семьдесят втором году, на праздник святого Варфоломея, устроила страшную резню невинных спящих горожан! В тот день в Париж съехалось много народу в честь моей свадьбы с этой сучкой Маргаритой. Народу было много, а среди них — и множество гугенотов, которых Екатерина Медичи страшно не любила. Вот и подсказала своего сынку Карлу, как с ними обойтись. И обошлись — резали тысячами и бросали в Сену. Но на что надеялась дура-баба, на что?! На то, что гугеноты станут послушными овечками? Эта дура не понимала, что такие вещи, как Варфоломеевская ночь, могут не усмирить, а только разозлить обиженых. Так и получилось. Франция развалилась на Юг и Север. На Юге — гугенотская конфедерация, на Севере — Католическая лига, а возглавляют ее Гизы. Война началась, крестьяне восстали, против дворянства пошли. Одна бабья дурь такие дела в стране натворила, что и не остановить! Гизы в Париже против Генриха стали поднимать народ, задавленный налогами. В этом году ремесленники и торговцы баррикады стали строить. Король ко мне в Шартр убежал, чтобы помощи искать. За Гизов в Париже — все буржуа и ремесленники. Беднота, конечно, но… А теперь появляетесь вы…

— И что же дурного я захотел сделать? Удержать Генриха Третьего от убийства Гиза? — спросил Костя. — А знаете, чем это убийство могло обернуться для самого короля?

— Известно чем — еще большей ненавистью к нему и призывами его убить. Все ясно, как Божий день! Так кого вы приехали жалеть? Генрих Третий — это бубонный нарыв на теле Франции, бездетный лишай, полумужчина, которого нужно сковырнуть, а не поддерживать его жалкое существование. Пусть он убьет Гиза — что с того-то проку! Главное, что в Париже ненависть к последнему Валуа достигнет таких пределов, каких не было никогда прежде. Убийцу для него найдут, ибо самолично отрекаться от власти он не желает. А тут являетесь вы и, желая утереть слезы его кровавой мамаше, говорите, что никогда не допустите убийства Генриха. Конечно, вам просто: вы знаете день и час, когда Генрих нападет на Гиза. Тогда Гиза можно спрятать, или умолить Генриха не совершать убийства. Вы, как звездочет, знаете день и час убийства Генриха — тогда его можно предупредить, спрятать, укрыть, увезти. Он не Христос, который, зная о предстоящем заклании, безропотно отдал Себя убийцам. Генрих повсюду раструбит, что в такой-то час его хотят убить. Найдутся сторонники-плакальщики, которым еще и денежек подкинут, чтобы защитили. Король-помазанник, которого хотят убить, всегда находится в выгодном положении — он невольно вызывает жалость, хоть и облечен многими страшными пороками. Не секрет, что он — содомит. Вот и выйдет, что мы продлим жизнь этому гнилому бубону, растлевающему людей, неспособному их умиротворить и проводящему время в любовных утехах со своими миньонами. А вы там говорили, что Генриха можно хотя бы в Польшу отвезти. Да, можно, если он подпишет отречение от престола в чью-то пользу. А если не захочет?! Вот и будет из-за какого-то угла выглядывать фигура обиженного народом помазанника Божьего, и найдется партия, которая когда-нибудь скажет: «А зачем нам эти парламенты и всякие там Лиги и Конфедерации, если у нас есть законный король?» Вот и побегут за Генрихом Третьим, и тот с радостью вернется, ибо власть любит больше всего на свете. Да убрать его надо, убрать, чтобы не мешал, а не ходить к его мамаше и не успокаивать: знаю, мол, час убийства, значит, не дам убить…

— Конечно, в вашу пользу отречься, не правда ли? А ведь вы, став из гугенотов католиком, захотите понравиться большинству. А большинство в стране — католики… И потом издадите указ, что государственная власть вполне терпимо относится к гугенотам, и пусть все живут во спокойствии. Так вы потрафите любимым вами гугенотам. Но такого, сударь, не бывает!

— Почему же не бывает? — опешил Генрих Наваррский.

— А потому, что в государстве обязательно должна быть государственная религия или поддерживаемая государством, или как в Испании или Италии, сама влекущая за собой государство.

«Помолчал бы ты лучше, идиот! — зло выкрикнул „внутренний голос“, да так, что Константин невольно дернулся, на мгновение испугавшись, что это могло прозвучать вслух. — Государственная религия! Дурак ты, не знаешь, чем это кончается во всех случаях. Взрывами храмов и большой резней — и так бывает в каждом случае!»

— Все прочие религии и конфессии должны быть у нее под пятой, слушаться должны! — упрямо продолжал Константин, надеясь, что «внутренний голос» заткнется. — И Екатерина Медичи, хоть и грубо, хоть и глупо поступила, но идея ее была правильной — сделать католицизм главенствующим. Вы же и тем и другим угодить захотите… Париж стоит мессы! Так вот знайте, что скажет вам ясновидец и пророк: вы и в самом деле будете в этой стране королем, вы выпустите указ о веротерпимости, но в тысяча шестьсот десятом году вы будете зарезаны католиком. Король же Людовик Четырнадцатый, ваш внук, Нантский эдикт о веротерпимости напрочь отменит. Франция будет навеки страной католицизма. Да-да, я даже предвижу песенку, кстати, отчего-то ее сочинят у нас, в России. Грубовато, конечно:

Константин бросил насмешливый взгляд на бокал Генриха. Тот слушал молча, не подавая виду, что чем-то задет.

Генрих Наваррский только хмыкнул. Похоже, песенка ему начинала нравиться.

Генрих Наваррский не знал, что сказать, помолчав, он спросил:

— Ну так чего собственно вы хотели, спасая Гиза и самого Генриха Третьего?

— Во-первых, я не хотел спасти самого Генриха. Не в нем дело. Я давно пришел к выводу, что от личности короля в стране мало что зависит. Нужно католикам и гугенотам приступить к переговорам. Пусть Конфедерация и Лига сядут за круглый стол, где будет и король. Необходимо договориться о государственной религии, которой, конечно, должен стать католицизм, как более старый и традиционный. Но никаких гонений на гугенотов не должно быть. Пусть Генрих от лица своего предшественника Карла Девятого, устроившего Варфоломеевскую ночь, покается перед гугенотами. Он умрет скоро, этот Генрих, от естественных причин…

— Ага, чем грешил, тем и умрет! — нехорошо поморщился Бурбон.

— А вы убийством только возмутите народ. Постарайтесь обойтись без этого. А гибель де Гиза я предупрежу.

Король Наваррский допил свое вино, поднялся и сказал:

— Сударь, я серьезно подумаю над ваши словами.

Константин тоже встал, и они пожали друг другу руки.

— Как в это время я бы смог добраться до Лувра?

— У меня карета. Поедем вместе. Довезу. — Генрих взглянул на трупы убитых Костею головорезов. — Нужно слуг прислать. Пусть все здесь приберут, как надо…

В карете оба молчали.

Вот только Константину вместо привычного, пусть и раздражающего «внутреннего голоса», слышалось нечто совсем другое: мерзкий шуршащий шепоток. Но ни единого слова он не мог понять — просто какой-то отвратительный фон. Впрочем, все это было лишь в его голове…

В тот день Костя много гулял по Парижу. Ему хотелось видеть его не таким, каким он представлялся в альбомах или в его провидческих грезах, а именно Парижем конца шестнадцатого столетия. О, этот город тогда трудно было бы назвать великим или даже красивым! Сена не была убрана оправой гранитных набережных, Монмартр представлял собой деревню, улицы кое-где хоть и были замощены каменными плитами, но в основном повсюду стояла страшная грязь. Разумеется, хозяйки выплескивали нечистоты и выбрасывали мусор прямо из окон на улицу. Правда, культура приникла и сюда: считалось хорошим тоном крикнуть: «Выливаю! Поберегись!»

Костя осмотрел несколько готических соборов, позднее разрушенных. Один лишь Собор Парижской Богоматери стоял в своем вечном величии на острове, омываемом рекой.

Затем Константин спустился в знаменитые парижские катакомбы, образовавшиеся после того, как прямо в городе добывали известняк для постройки зданий.

В одном из проходов он обнаружил гору черепов: сюда свозили жертвы чумных эпидемий. И повсюду можно было наблюдать калек, истинных и фальшивых. Особенно много их осело у храмов. Толпа бедной голытьбы Парижа оказалась поистине огромной и неистребимой.

Вернувшись в Лувр, Константин поужинал и за неимением занятий собирался было уже отходить ко сну, как вдруг в его дверь постучали. Предупрежденный Гизом о том, что в Лувре нужно запираться, он закрыл дверь на задвижку, а теперь сперва спросил:

— Кто там?

— Господин Росин, к вам письмо от самого его величества.

«„Плутишка“, должно быть, решил пригласить меня поиграть ночью в трик-трак», — улыбнулся Костя и потянул задвижку. Дверь мигом отворилась, два дула пистолетов уставились ему в лицо. Люди в масках заполнили всю комнату, в рот Константина не без труда был всунут деревянный кляп, а на голову надет мешок. Перевязанный по рукам и ногам, он был вынесен из комнаты, а потом — и из дворца. Скрипнули рессоры кареты, когда «нового Нострадамуса» положили на заднее сиденье. Потом путы на его ногах были разрезаны, и он получил возможность сидеть. Экипаж, запряженный, судя по частому стуку копыт, четырьмя лошадьми, покатил прочь…

Через полчаса, если верить врывавшимся в окно запахам, закончился Париж. Во всяком случае, больше не ощущался запах помоев (он же — запах столицы). Колеса зашуршали по земле довольно ровно. Значит, подумал Константин, дорога была большой и наезженной. Но каковы бы не оказались эти детали, он понимал: его по чьей-то воле поскорее увозят от тех событий, в которые он по неосторожности решил ввязаться.

Когда от города отъехали уже довольно далеко, чья-то заботливая рука подлезла снизу под мешок, кляп изо рта похищенного был вынут — наверное, для того, чтобы он мог задать единственно логичный в его положении вопрос. И, делать нечего, задал:

— Почему меня похитили и куда меня везут?

Раздался довольно противный и скрипучий голос:

— Вас, господин Росин, просто решили на время изолировать от парижского и луврского общества. Не нужно было бередить умы и королевы-матери, и высших аристократов страны, да и самого короля. Конечно, с этим мешком на голове да в путах вас можно было бросить в Сену. Но французы умеют ценить талантливых, необыкновенных людей. А вы — талантливы и необыкновенны. Вот, взять к примеру, ваш вчерашний бой с двумя громилами Генриха Наваррского. Мне о нем рассказывал сам король Наварры, ставший свидетелем. Так ведь это просто какое-то чудо, а не фехтование!

— А по-моему, я тогда даже не фехтовал, а просто дрался. Ну, представьте, анализируя все мои движения: я прикрылся скатертью, они нанесли одновременный укол рапирами и проткнули тряпку на моей руке. Потом я одним движением замотал эти клинки скатертью, взялся за них рукой, то есть полностью обезвредил противников. Ну, а после двумя молниеносными уколами поразил их. А оружие их осталось в моей руке. Вообще, людям такого ремесла я бы посоветовал носить средней длины шпаги, наточенные вдоль клинка с обеих сторон. Преимуществ масса — длинный клинок мешает развернуться, им можно только колоть. А здесь и руби и коли — пожалуйста. Уверен, что лет через сто французская армия полностью или почти полностью перейдет на саблю с клинком небольшой кривизны, которой можно успешно и колоть, и рубить.

— Браво, браво! — сказал собеседник Кости. — Вот почему таких господ, как вы, не стоит спешить бросать в Сену вниз головой — когда-нибудь они пригодятся.

— И все-таки, куда меня везут? — спросил Костя, вдыхая ароматы осенней французской ночи через приоткрытое оконце.

— В один довольно удобный замок. Там вы будете пользоваться всем, чем хотите, но только в пределах вашей закрытой комнаты. Любые книги, арфа, мандолина… Вы ведь московит?

— Московит.

— Ну, вам ко временным неудобствам не привыкать. Если соскучитесь по дамскому обществу, то и эту прихоть сможете там позволить, так что неудобств, по сути, и не будет.

— Надолго везете?

— Пока не истечет срок ваших пророчеств, то есть до первого августа следующего года. Совсем недолгое заключение, не правда ли? Впрочем, если вы сами ошиблись в расчетах и Генриха Третьего не зарежут первого августа, то ваше заключение продлиться на неопределенно большой срок. Или — на меньший.

— Перспектива не из приятных. А кто меня отсылает, вот что интересно? — спросил Костя. — Гиз или Наваррский?

— Странно, а почему вы не включили в вопрос королеву-мать?

— Потому, что ей совсем не надо, чтобы ее дитя проткнули ножом. А я ей обещал, что сумею предупредить убийство.

— Оставьте! Вы не знаете, что бродит в крови этой плебейки-итальянки. Может быть, она-то и есть та, кто страстно желает смерти своему никчемному сыну. Впрочем, не задавайте мне вопросов на эту тему. Все равно я не отвечу вам прямо.

Ехали часа полтора. Дорога пошла вверх, точно на самом деле они подъезжали к замку, стоявшему на возвышенности. Костя даже услышал, как гремят и скрипят цепи опускаемого подъемного моста.

Наконец, карета въехала во двор. Кто-то крепко взял Костю под руку, его повели по переходам замка, наверх — наверное, в башню. Заскрипели петли открываемой двери, и черный колпак был снят с его головы, и ему пришлось зажмуриться — здесь оказалось очень светло.

— Ну, как вам нравится обстановка вашего узилища? — спросил довольно пожилой мужчина — судя по голосу, это был человек, который привез Константина сюда.

Обстановка и впрямь была княжеской, и Костя честно признался:

— Вполне удобно.

— Сейчас принесут ужин. Вы не возражаете, если я составлю вам компанию? Меня зовут де Гурон. Была такая дворянская фамилия, весьма славная, хотя звучит вполне по-плебейски.

«А еще — вполне по-индейски», — усмехнулся про себя Костя.

— Я весьма счастлив отужинать с вами, мсье де Гурон, но не снимут ли с меня веревки?

— Ах, простите, что за нелюбезность! — огорчился Гурон, видя, что Константин все еще связан. Он сам разрезал веревки и бросил их в угол, сказал только:

— Потом уберут…

Ужин прошел в довольно милой и умной беседе. Де Гурон немало поведал Косте о малоизвестных деталях событий, начиная с семьдесят второго года. Костя все больше проникался мыслью, как много фактов в истории неразрывно связаны один с другим. Желание выбраться отсюда любой ценой, уберечь де Гиза, чтобы проверить свою теорию, стало его задачей. Вот только вмешательство оказалось лишним. Хорошо еще, что не убили. Так вот оно и бывает: захочешь сделать что-нибудь полезное, а окажется, что на тебя ополчились все. Конечно, конечно… «Ваня, мы с тобой в Париже нужны — как в бане пассатижи»!

После ужина де Гурон любезно пожал Косте руку, уверил, что его заключение будет кратковременным, рекомендовал много читать, а еще больше размышлять. Константин принял все эти советы, де Гурон ушел, грязная посуда была тотчас унесена. Дверь захлопнулась, заскрипел ключ, и Костя остался в кромешной тишине. Только какая-то ночная птица выводила на дереве свои немудреные напевы.

Утром, едва Константин проснулся, он подошел к окну. Упрятали его, как видно, в один из переделанных казематов старой башни. Теперешнее окно в прошлом было орудийной амбразурой. Там, вдали, распахнулось поле с уже снятою пшеницей. За полем чернел лесок, а под самой башней протекал ручей. Раньше здесь, наверное, был крепостной ров, теперь же, когда берега осыпались, он превратился в мелкий ручей. От окна до земли оказалось метров примерно с десять. Но чтобы вылезти, пришлось бы вначале перепилить решетку, вмурованную в стену — хотя бы один прут.

Перед решеткой была рама со стеклом. Костя посмотрел, как она крепится. Оказалось, на гвоздях, вбитых в кирпич. Если вынуть гвозди, рама сама на руки упадет. Только чем пилить решетку, неизвестно…

Костя сел на кровать. Взгляд упал на веревку, которую снял вчера с него месье де Гурон. Прикинул ее длину — хватило бы на половину расстояния до ручья, а там можно и одеяло разорвать, и полог от кровати. Веревку Константин спрятал. Проблемы в ней не было, но не было и пилки.

Так, день ото дня, привыкая к новой тюремной жизни, Константин жил в своей комфортабельной квартире-камере. Если бы «нового Нострадамуса» спросили, а что, мол, пророк, думает о своем будущем, он бы ответил: «Есть ощущение, что я выйду отсюда раньше срока. Но вот что даст мне такую возможность, покамест не могу сказать».

Женский голос он услышал через две недели своего пребывания в тюрьме. За дверью какая-то бабенка бранилась с кем-то. Ее голос все приближался, становился громче. Наконец, заскрипел замок, открываемый ключом, дверь распахнулась, и Константин увидел… Маргариту! Она, ставшая еще прекрасней, в нарядном платье, так и бросилась к нему на шею, покрыла поцелуями, страстно шепча:

— Ах, мой милый, милый! Ну, уж теперь-то нам здесь никто не помешает!

И Маргарита стала поспешно раздеваться. Похорошеть-то она за это время похорошела, но вот развратности в Марго тоже прибавилось. Она толкнула Костю в бок, когда увидела, что он раздевается не столь поспешно, как она. Уже через минуту королева Наваррская стояла перед ним нагая и прекрасная, как Афродита, только что сошедшая на берег с раковины. (Ну, если откинуть запах тела, перебитый духами — вряд ли пеннорожденная греческая богиня любви редко мылась, все же из моря вышла!).

Марго отбросила одеяло прочь, а потом… Константину порой казалось, что все мысли насчет перепиливания решетки были просто излишними: отбрасывала она, и опять толкалась так, что, наверное, дрожали и готовы были вылететь из гнезд камни, из которых была сложена старая башня.

После трех часов упорного разрушения древней постройки, Маргарита, немного успокоившись, заговорила:

— Ах, как я плакала, как я плакала, когда узнала, что тебя упрятали. За что? Я сразу поняла, что это мой Анри и именно за то, что он видел нас с тобой вдвоем. В конце концов, я допыталась у него, что на самом деле он решил услать тебя из Парижа, пока, как ты говоришь в своих предсказаниях, не будет убит его соперник герцог де Гиз, а потом и королишка-содомит. Я целый день ползала перед ним на коленях, чтобы он назвал место заключения. Я говорила, что любовник ты никудышный и мне ты совсем не нужен как мужчина. — Марго, как видно, успела забыть, что ее муж получил возможность понаблюдать за парочкой какое-то время.

— Я сказала, что непременно нужно, чтоб ты мне погадал. Про любовника я, конечно, соврала — ты очень даже ничего… Но все же ты должен расплатиться со мною за мою пылкую любовь честным и правдивым предсказанием моей судьбы. Когда начнем?

— Что, если после ужина? — предложил Костя.

— Ваша идея великолепна, мой милый предсказатель, «новый Нострадамус». Сейчас я хотя бы надену пеньюар и позову этих остолопов. Я привезла с собой всяких вкусных вкусностей, думая, что тебя здесь кормят только супом из голов трески. Представляешь, вся моя карета была забита корзинами! К тому же, я тоже немного подустала, надо бы закусить.

Накинув пеньюар, едва прикрывавший кругленькие ягодицы королевы Наваррской, Марго пошла распоряжаться. А Константин все лежал и думал и разных превратностях судьбы, о случайном и закономерном. Но главное было отнюдь не философской теорией, а чистой практикой: в дорожном наборе Маргариты наверняка должна отыскаться пилка для ногтей.

Маргарита и в самом деле привезла уйму всяких деликатесов: копченое мясо, жареную дичь, колбасы, паштеты, осетры, фрукты, зелень, много разного вина и пива. К последнему она, как оказалось, имела слабость. Они поужинали, болтая. Потом Марго, потушив почти все свечи, велела Косте начинать сеанс прорицания. И он, вначале слегка загипнотизировав ее, наговорил ей разной приятной чепухи.

При этом он настроил ее память таким образом, что все эти слова, когда бы ей сделалось грустно, должны были вспоминаться сами по себе и создавать настроение уверенности в себе, покоя, бодрости и счастья.

Что же касается будущего Марго, то он и здесь наговорил ей очень немало приятного, хотя жизнь ее, насколько ему было известно, не должна была оказаться долгой. Короче, своею болтовней Константин постарался отблагодарить ее за радость, которую доставила ему эта женщина.

Марго переночевала у него, но утром засобиралась. Когда перед зеркалом она поправляла свою прическу, Костя, как бы невзначай спросил:

— А в твоем дамском хозяйстве случайно нет пилки для ногтей?

— Какой я была дамой и королевой, не имея пилки для ногтей! — возмутилась Маргарита. — Посмотри вон в том футляре.

В футляре лежали не меньше десятка пилок для ногтей, и Костя выбрал ту, что была потолще и имела более крупную насечку.

— Можно взять одну на память? — спросил он.

— Да хоть все бери, не жалко.

— Спасибо, — сказал узник.

— И тебе спасибо за предсказания. Теперь я вполне счастлива. Ну, давай прощаться.

Ее страстный поцелуй длился минуты три, у Кости даже дыхание перехватило.

— Ну ладно, уезжаю. Когда тебя отсюда освободят, увидимся в Париже. Ну, я полетела, мон амур!

Костя сел на разворошенную кровать. Таких женщин он не видел никогда прежде, да и никогда, скорее всего, больше не встретит.

Погрустив о покинувшей его Марго, Константин подошел к окну. Сперва он вынул гвозди, что крепили раму, снял саму раму и только лишь попробовал, как новенькая пилка берет железо прутьев. Брала она, надо сказать, неважно, но все-таки лучше, чем ничего. «Так, сколько я там просидел? Недели три. Значит, сейчас последняя неделя октября. За месяц, каждую ночь, я должен пробиваться хотя бы по миллиметру, чтобы в двух местах перепилить один толстенный прут. Задача сложная, но выполнимая. Главное, есть инструменты, руки и желание. Сегодняшней ночью и начнем…»

Он вставал каждую ночь, шел к окну, вынимал пилку и, опасаясь, что кто-то за дверью может подслушивать его, начинал пилить толстый прут.

Работа казалась адской. В конце октября начались заморозки, они продолжились и в ноябре. Потом начались настоящие холода, и Константин, не имевший теплой одежды, накидывал на себя одеяло, а руки обматывал полотенцами. Но по миллиметру за ночь выпилить удавалось, а днем — любоваться своей работой, хоть срез всегда приходилось залеплять кусочком хлеба, чтобы не было заметно, чем он занимается.

Костя не мог ошибиться в своих знаниях: Генриха убьют первого августа следующего года, и тогда прорицателя могут отпустить (или убить — просто на всякий случай). Но Костя не хотел ни гибели де Гиза, ни убийства этого полумужчины Генриха.

Константин закончил полное перепиливание прута с одной стороны как раз за половину срока, отпущенного ему. Попробовать выпрямить прут толщиной почти в два пальца он даже не пробовал, сил бы не хватило. Так что пришлось взяться за второй участок прута. Костя спал днем, а работал ночью, сделав этот труд своим основным занятием и смыслом жизни.

И вот второй участок прута был перепилен, и в запасе оставалось еще дней десять, чтобы добраться до Парижа и снова добиться аудиенции короля. То, что его услал Генрих Наваррский, давало основание войти в Лувр смело и обратиться к его величеству напрямую — он в похищении участия не принимал, как и де Гиз. Ну, это в том случае, если де Гурон был искренним.

Костя принялся за изготовление веревки. Если бы он раньше порвал на полосы свое одеяло, то это наверняка заметили бы. Но сейчас, перед самым побегом, этим и следовало заниматься. К веревке, которая являлась когда-то его путами, Константин стал привязывать полосы крепкого суконного одеяла — скорее, покрывала над пуховым и атласным. Скоро появилась веревка нужной длины. Оставалось дождаться ночи, чтобы выполнить свои намерения.

Летняя ночь открылась для него во всей красе, когда Костя снял раму. Его камера наполнилась воздухом свободы. Надежно привязав конец веревки к одному из прутьев, беглец ногами вперед пролез в амбразуру, а потом, держа тело под углом к плоскости башни, упираясь в камни ногами, стал спускаться. Журчание ручья, наполнившее его радостью, послышалось гораздо быстрее, чем он предполагал.

Перейдя бывший крепостной ров вброд, Константин попытался отыскать ту дорогу, которая вела к воротам замка. Обойдя все строение вокруг, он действительно наткнулся на ровную и хорошо утрамбованную дорогу, ведущую, как стало понятно, прямо в Париж. По ней-то, страдая только от ночного холода, Константин и побрел, делая расчеты: «Если тогда мы ехали на лошадях часа два с половиной, а лошадь бежит со скоростью около двадцати километров в час, то я при быстрой ходьбе приду в Париж примерно через восемь часов, то есть, приблизительно, к полудню».

И, наконец, настало первое августа — день, который госпожа История избрала последним для жалкого развратника Генриха Третьего.

С самого утра Константин напросился на аудиенцию к королю. Генрих все еще не оставил идеи сделать «нового Нострадамуса» своим приятелем и фаворитом, посему некоторая фамильярность не только допускалась, но и приветствовалась властелином Франции, который, вообще-то, практически ничем уже не управлял.

— Итак, ваше величество, вы помните, какой сегодня день? — почти весело спросил Константин.

— А какой? — Генрих сонно протер глаза.

— День вашего предполагаемого убийства.

— Не может быть! Так быстро пришел? — совершенно глупо спросил Генрих Третий. — Тогда я отдам гвардейцам приказ усилить караулы. Чтобы ни одна мышь сюда не пролезла…

— Пошлите солдат на крыши. Через дымоходы злоумышленник может спуститься в камины комнат. Вообще, позвольте мне распоряжаться охраной Блуа.

— Позволяю, мой милый, только дай я тебя поцелую.

— Ну, поцелуйте, ваше величество, и я пойду заниматься делом. Я не дам вас убить!

— О, ты думаешь, я сам хочу умереть?!

Костя, заполучив все полномочия по охране замка Блуа, распорядился всеми имеющимися швейцарцами очень умно. Охранялось все здание по периметру, ни в одно из окон нельзя было пролезть. На крыше возле каждой трубы был поставлен солдат.

Замок имел канализационный сток в реку, и возле стока тоже выставили охрану. Весь персонал замка, то есть лакеи, повара, чистильщики нужников, водоносы, — были старыми и проверенными людьми. Но и проверенных можно запросто подкупить. А возможно, кто-то из них, наслушавшись проповедников разных толков, мог по своему наитию, воспользовавшись кухонным ножом, сделать то, что было задумано ее величеством Историей.

Полностью был уверен Костя только в швейцарцах. Эти профессиональные солдаты, сделавшие свою работу частью жизни, воинственные еще со времен борьбы с Габсбургами. Они были честны, сильны, ответственны и, что самое главное, далеки от всех религиозных и политических смут страны.

— Я расставил повсюду надежные посты. Муха не пролетит. Даже у ваших дверей дежурят три швейцарца. Я сам, как видите, всегда при пистолетах и при шпаге. Я сам сегодня буду носить вам еду из кухни, — докладывал Константин королю.

— Очень любезно с твоей стороны, Нострадамус. А в плутишек мы с тобой поиграем?

— Только не сегодня. Сегодня я — на страже вашей жизни, ваше величество.

— Очень плохо, что королю, властелину страны, приходится опасаться за свою жизнь в своем собственном замке, — плаксиво вздохнул Генрих. — Ну что за чертова у меня жизнь! Любой ремесленник счастливее короля…

— Это все пройдет, пройдет, я обещаю вам. Дайте только пережить этот день.

— Но если ты не хочешь со мной играть, то ко мне сегодня придет плутишка Пьер.

— Что это за Пьер? Я его видел?

— Да много раз! Это мой любимый миньон. Мы с ним немного поиграем, имею же я право, как король, приглашать в собственный дом своих друзей?

— Ну, если вы его знаете, то пригласите. Он уже приглашен, или за ним еще нужно послать?

— Приглашен, приглашен, не беспокойся. Пойди лучше, похлопочи на кухне, чтобы на троих приготовили. Вначале мы позавтракаем с тобой, а потом уж и Пьер придет…

— Когда вы будете… гм… играть плутишек, я буду в комнате, вон за той занавеской. Я не помешаю.

— Мешай сколько угодно. Можешь даже быть третьим плутишкой, нам только веселей станет, — сказал Генрих, давно уж подбиравшийся к Косте и хотевший сделать из него своего партнера по сексуальным играм.

Они завтракали вместе, и Генрих был совершенно непринужден, пил много вина, болтал, всех, кто его не любил, обзывал сволочью и быдлом, а Костю все время намеревался поцеловать в губы. Константину это было ужасно отвратительно, и ему приходилось уговаривать себя, чтобы тут же не покинуть короля. В конце концов, он сейчас проводит эксперимент, а многие мученики науки терпели и не такое ради истины. Он повторял себе: «Терпи, Константин, терпи! Сегодня ты проверяешь, способна ли история давать обратный ход. Может ли человек, пусть даже хитрый и умный как я, заставить ее колесо хоть на микрон изменить свое положение. Я спасаю Генриха — значит, он продолжит править. Никто с ним ничего не может сделать. Волнения усиливаются, но ведь никто еще не попытался захватить дворец, чтобы просто взять и задушить Валуа. К нему относятся как помазаннику, хоть он настоящая свинья. Эй, история! Я остановлю твой ход сегодня хоть на миллионную долю секунды!..»

Он пошел проверять караулы, вспомнив, что в ворота замка ежедневно въезжали возы с разными продовольственными припасами. Константин побежал распоряжаться, чтобы ворота сегодня были накрепко закрыты для всех. Выходило, что замок находился на осадное положение. Мысль Кости все крутилась, все вертелась, выдумывала способы…

«Ну, вот как бы я сам сюда пробрался, если б сильно хотелось убить короля? Если верить истории, его зарезал какой-то монах, но сегодня не сможет никто Генриха зарезать… Разве что Пьер, этот его миньон?! Так ведь я за каждым его движением следить стану из-за занавески, — Костя только поморщился, что придется видеть от начала и до конца все порнографические сцены. — Не дам убить! Не дам! Я бы только с помощью отравы стал его уничтожать. Сунул повару тысячу монет — и крысиный яд окажется у Генриха в паштете… Может, собаку привести, чтобы ей на пробу каждое блюдо давать? Да глупости! Если его даже отравят, все уже пойдет не так!»

Шли часы, Генрих оставался в живых. Король, зная о будущей напасти, даже повеселел. Он снова стал ругать и гугенотов, и католиков. Между тем Константин замечал, что властитель-содомит становится все пьянее. Обычно Генрих Третий пил немного, голова у него была слабой, и трех бокалов вина вполне хватало, чтобы хорошо опьянеть. «Пьет много — значит, нервничает, что-то чувствует», — рассуждал Костя, поглядывая на своего коронованного «приятеля». А время приближалось к девяти.

— Ну и где же ваш друг, ваше величество? — спросил Константин. — Где Пьер? Отчего же не идет?

— Так ты ворота все закрыл, вот он и запоздал. Постоял у запертых ворот, да и домой поехал, — пьяно сказал Генрих.

— Нет, я предупредил швейцарцев, чтобы его непременно пропустили, — сказал Константин. Как раз в этот момент раздался стук, и гвардеец доложил о приходе господина Пьера, который ждет у ворот и просит его впустить.

— Впустить! Впустить! Немедленно впустить! — в пьяной радостной истерике закричал, стуча себя по коленям, Генрих. — Ах, ты не знаешь, какой это душка Пьер! Как мы с ним в плутишек-то играем… Он спрячется под одеялом, сам маленький, его и не видать, если даже одеяло приподнимет, а потом сам подползет к тебе тихонько да как накинется, и тут у нас идет борьба… Ах, любим мы бороться! А ты беги на кухню, ужин нам неси и сам останься.

— Нет, я ужин принесу и сразу за занавеску встану, вам мешать не буду. Играйте в своих придурков…

— Не в придурков, а в плутишек, — поправил Константина монарх.

Мысленно Костя добавил к «придуркам» еще несколько слов, но заставить сейчас короля досадовать было нельзя.

Скоро в дверь тихо постучали. Константин уже стоял за полупрозрачной занавеской — невидимый тем, кто находился в спальне, но хорошо все видевший.

— Да, да, мы тут, — кокетливо откликнулся король.

Дверь приоткрылась, и в комнату наполовину пролезла фигура молодого франта, судя по ужимкам, такого же содомита, как и сам Генрих.

— А здесь ли у нас живет плутишка по прозвищу Ку-Ку? — спросил вошедший, снимая шляпу.

— Ку-ку-ку, — закуковал скрывшийся под одеялом Валуа.

— А ну, раз вы Ку-Ку, значит, к вам пришел ваш друг Ду-Ду. Примете вы своего старого дружка, плутишка?

Король, выскочивший из-под одеяла в своем прозрачном хитоне, бросился обнимать и целовать Ду-Ду, и так откровенно они лизались, что Константину стало отвратительно смотреть на всю эту канитель. Но смотреть этот порнофильм нужно было непременно.

Он, конечно, подозревал и Пьера, а поэтому не принес к ужину ножей. Вся пища была приготовлена таким образом, что ее можно было есть руками. Двое влюбленных сели ужинать, и болтовня у них пошла такая, что иной молоденькой болтушке они бы дали сто очков вперед.

Король и Пьер пили вино и после каждого бокала крепко целовались…

Так, насытившись и нацеловавшись, пришло им время, как понял Константин, играть в плутишек. Первым предложил король, а щупленький и маленький Пьер (он же — «Ду-Ду») охотно поддержал приятеля — так и задрожал от предстоящих удовольствий.

И если Генриху и не нужно было раздеваться, то Ду-Ду пришлось снимать костюм, и вот уж он стоял перед королем совсем голым, и только длинные чулки оставались на его худых ногах.

— А ну-ка, кто первый под одеяло заберется! — совсем по-детски предложил король.

И оба с разных концов гигантской постели ринулись под одеяло, проползли немного и затихли. Вдруг раздался чей-то голос:

— Плутишка!

— Ку-Ку! — послышался ответ.

Константин следил за одеялом и видел, что то тут, то там вздымается оно, и эти бугорки-то расползаются, то снова начинают сближаться. И что-то тяжелое и неприятное почудилось наблюдателю.

Он не отдавал себе отчета в этих ощущениях, совершенно не видя опасности в худеньком королевском фаворите. К тому же, Пьер был совершенно раздет. Куда ему спрятать кинжал?! Наконец один из игроков, которому, как видно, надоело быть в одиночестве, стал приближаться ко второму.

Константин видел, что человек этот ползет медленно, будто именно медленное и постепенное приближение к партнеру доставляло неизъяснимое удовольствие. Все ближе, ближе… Только полметра разделяет их… Четверть метра… Вот они уже слились, вот послышался стон радости. «Да радости ли?.. Да это же стон дикой боли!..»

Константин долго отдергивал одеяло, путаясь в складках ткани. Но когда он его отдернул, то увидел голого короля. Простыня вокруг его перерезанной шеи была красно-алой. А Пьер, держа в руке узкий и короткий стилет (такой и в чулок умело можно спрятать), горько плакал, зажимая рукою рану на шее своего короля-любовника.

Когда Костя, стоя ногами на кровати, взяв рукоять шпаги в обе руки, раз за разом пронзал маленькое тело, которое содрогалось от каждого удара. В конце концов, такое было гуманно в отношении Пьера, которому наверняка грозила бы жуткая участь, если бы его схватили.

Но сейчас Костя расправлялся не с убийцей короля. Он убивал свою несбывшуюся надежду хоть на миллионную долю секунды при помощи человеческих усилий задержать ход Истории.

Он убивал химеру мысли — или то, что ему казалось химерой.

И еще одно желание жгло Константина. Сильно жгло. Не мог он примириться с мыслью, что, обладая огромными познаниями, опережающими познания времени, в котором он волею неведомых ему сил когда-то оказался, он будет до смерти прозябать в псковской глуши, вдалеке от водоворота событий, творившихся в Москве. В нынешнем, тысяча пятьсот девяностом году стукнуло Константину уже полвека. Полсотни прожитых лет, правда, мало сказались на силе его ума, да и на внешности. Был он высок и широкоплеч, узок в талии. Волосы его хоть и посеребрились слегка, но были густыми, как и прежде. Лысина так и не возникла.

Теперь он стриг волосы коротко, имел густую же, но тоже коротко стриженую бородку. Тонкий нос с небольшой горбинкой, большие черные глаза, смотревшие пронзительно и проницательно, завершали облик человека, которого многие считали колдуном. И не только жена Марфуша, прожившая с Костей четверть века, видела в нем по-прежнему симпатичного мужчину. Ходя по улицам Пскова, даже во время церковной службы в храмах, ловил невзначай Константин горячие взгляды женщин и девиц. Сам он смущался, замечая эти взгляды. Однако же Костя невольно испытывал чувство мужской гордости и говорил сам себе: «Да, долгий мужской век тебе отпущен Богом. Не воспользоваться ли этим даром? Не потешить ли свое тело не на ложе с уже постаревшей Марфушей, а с молодухой-боярышней или пригожей девицей-слобожанкой?»

Между прочим, такие сомнения говорили о том, что он все-таки постарел. Прежде, оказавшись в дальних странствиях, он и не думал соблюдать супружескую верность. Вот, к примеру, во Франции…

Теперь же что-то упрямое, идущее из глубин сознания, твердило Константину: «Брось, Костя, не балуй. Не для того тебе дана крепость тела. Разбазаришь, растранжиришь ее, валяясь на перинах с похотливыми бабенками! Потеряешь самого себя в этом суетливом, бесовском и мелком деле». Эх, вовсе не прежний «внутренний голос» ему слышался, а нечто совсем иное. Вот только понять этого Константин так и не мог.

И не отдалялся он от брачного ложа, не осквернял его, зная, что судьба уготовила ему другие утехи, ради которых нужно силы свои беречь.

Нужно было спешить, поэтому быстро, в два дня, на прекрасной голландской бумаге изготовил Константин чертеж своей кузни с водяным колесом. У самой воды хотел Константин устроить свою кузню, чтобы, сделав запруду в небольшой излучине реки, рядом с которой стоял дом его сына, пустить воду на колесо, чтобы оно вращало необходимые ему станки.

Итак, сделав чертежи, созвал к себе в дом Константин лучших плотников и столяров Пскова, все им растолковал, назначил старшего, чтобы тот набрал работников для строительства запруды. Он даже дал «серебряный» аванс (благо денег у Коси оставалось еще немало в том золоте, что было вручено ему королем испанским, да и серебро поступало от исцеленных больных). Сам же утром оседлал коня, на пояс прицепил саблю и отправился к Копорью. Тогда это был уже шведский городок.

Но хоть и владели им шведы, как и русскими Ямом и Ивангородом, потерянными в результате несчастной для России Ливонской войны, но русские купцы ездили туда беспрепятственно, чтобы сбыть свой товарец да прикупить шведского. Константин отправился к шведам за железом, которое было у них в продаже и качество имело отменное.

Всего-то два пуда железа и нужно было Константину, бывшему кузнецу из деревеньки Подковкино, принадлежавшей боярину Кручине Верхотрубину. Неподалеку от Пскова располагалась та деревня. Именно в той деревне, где обзавелся он и семьей, научился Константин ремеслу кузнечному, да еще и перенял у старого кузнеца Евсея, о котором (как и о множестве иных кузнецов) говорили, что он водился с чертом, способ, как ковать сталь такой крепости и красоты, что она не уступала азиатскому булату. Дело тут было вовсе не в черте: просто в свое время Евсей оказался полонянином, попал в далекую азиатскую страну, где стал сперва рабом, а потом кем-то вроде подмастерья у местного кузнеца. Вот откуда идет секрет булата.

Шведское железо нужно было Константину, чтобы превратить его в булат, а уж потом сделать из этой стали то, с чем можно было бы в Москву явиться — да не просто стать лишним в стольном граде человеком, а пробиться при помощи своих изделий на самую верхнюю ступень лестницы чинов. Он намеревался встать на один уровень с правителем страны, а, может быть, и заменить собою ненавистного народу Годунова. Конечно, при помощи Богдана совершить такое было легче, но отчего-то Костя того не хотел.

Недолго пробыл в Копорье Константин — через день поскакал он в Псков, везя в двух переметных сумах нужное ему количество железа. Когда вернулся, стройка уж началась. Но хозяин лишь приглядывал время от времени за тем, как идут работы. Сам он принялся за дело наиважнейшее — нужно было то найти, чем в шестнадцатом столетии еще не пользовались. Но, чтобы рассказать о том, что требовалось найти Константину, сообщим о том, что именно собрался изготовить Костя из железа, превращенного в булат.

Теперь солнце ярко сияло в небе, и Константин без труда определил, что двигаются шведы на север, к своим территориям, скорее всего — к бывшему русскому Яму, ближе всего расположенному к рубежам, отделявшим завоеванные Швецией земли от тех, которые принадлежали государю всея Руси.

«Как же мне выпутаться из этой истории? — думал Костя, только и успевая перебирать ногами. „Внутренний голос“ никаких рекомендаций на этот счет не дал. — Представиться немцем, которого русские уже давно забрали в плен, после чего он стал у них служить? Все равно казнят — за убийство солдат его величества короля Швеции. Да и врать мне не пристало, ибо ложь — от дьявола, а я служу Богу! Заинтересовать коменданта своим оружием? Но они с легкостью разберутся в конструкции винтовки и револьвера, и я после этого перестану быть им нужным. Сказать, что я могу превращать обычное железо в булат, помянув, что и винтовка, и револьвер сделаны из этой сверхпрочной стали? Это можно. Но тогда — прощай мое намерение стать советником ратных дел московского царя. А шведскому королю служить — не в моих планах. Впрочем, для меня сейчас задачей первостепенной важности является сохранение жизни, а уж потом — карьера. Ладно, приедем в Ям — на месте и разберемся. Возможно, комендант без долгих рассуждений отдаст меня во власть воинов гарнизона, и никакие уловки, никакой гипноз не спасет меня от разъяренной толпы».

Так, стараясь поспевать за влекущей его лошадью, Костя часов за пять преодолел пространство верст в пятьдесят, и когда показались строения и деревянные башенки слабой и ветхой бывшей русской крепостицы, Константин понял, что оказался прав в своих предположениях — они добрались до Яма. Миновав посад и въехав в крепость через неохраняемые ворота, кавалькада двинулась по направлению к двухэтажному каменному дому с высокой черепичной крышей, построенному на европейский манер. Наверное, сделали это уже шведы, хозяйничавшие в Яме, переименованном в Ямбург семь лет назад.

Константин понял, что в этом доме и живет комендант городка.

Пока ехали по крепости, разгуливавшие здесь шведские воины, видя процессию, видя трупы соплеменников и связанного человека в русском кафтане, громко говорили:

— Эге, вот для нас потеху привели!

— Да уж, позабавимся сегодня с этим мужиком. Неслучайно ребята его на веревке привели.

— Наш старый Улаф добр к солдатам гарнизона. Всегда нам пленных отдает. Ему — не жалко, а для нас — забава. Вначале отрежем уши, потом — нос и губы, поотрубаем все пальцы на руках и на ногах, живот распорем, да и посмотрим, как он будет танцевать, запихивая вовнутрь свои кишки.

Все шведы рассмеялись, найдя шутку своего товарища очень остроумной. Как же они не были похожи на мирных и тактичных шведов двадцать первого века! Да было ли между ними хоть что-нибудь общее?!

Костя вспомнил, что шведы не всегда были тихим да мирным народом. Даже в двадцать первом веке в столице было, конечно, все спокойно, зато где-нибудь в «медвежьем уголке» мог попасться дорожный знак, посеченный автоматными пулями — след разборки местных мотоциклетных банд. Да и премьера шведского в свое время убил именно уголовник — ну где еще, скажите на милость, высокую государственную персону могут отправить на тот свет без всякого заговора, а просто «на слабо»! А уж в девятнадцатом столетии шведы и вовсе отличились на всю Европу — такого криминала и бандитизма, как там, не было ни в одной стране, тогда-то и прозвучала знаменитая фраза насчет перекрестка, который должны охранять двое полицейских, и никак не меньше. И начали выбивать дурь из мозгов шведских уголовников, да так, что иной раз вылетали и сами мозги. Только это и спасло страну, и превратило шведов в приличную и приятную нацию…

Эти же шведы не стеснялись проявлять зверость — по крайней мере, кое-что Константин разобрать из их слов мог.

Костя, каким бы смелым он ни был, похолодел, услышав о том, что его ожидает. И снова лицо Марфуши, полное печали и укора, встало перед его глазами. А между тем процессия остановилась перед высоким крыльцом комендантского дома. Все шведы спешились, а один из них, минуя караульных, стоявших с мушкетами у дверей дома, вошел в здание. Вскоре он появился на крыльце со старичком низенького роста, почти карликом. Его длинные седые волосы жидкими прядями падали на плечи. Швед что-то говорил ему, показывая то на трупы убитых, то на Константина, и старичок со скорбью на лице кивал. Потом что-то произнес, и швед сбежал с крыльца, направился прямо к Косте и перерезал веревку, которая привязывала пленника к конскому седлу.

— Иди, — сказал он Константину по-немецки. — Наш комендант хочет с тобою говорить.

И толкнул в спину.

Костя пошел к крыльцу, заметив, что за его спиной с обнаженными палашами следуют двое шведов. Третий нес на плече винтовку Константина, а руках держал револьвер и саблю, вытащенную из ножен. Другой швед, перекинув через плечо, нес переметные сумы пленника. Вошли в дом, они миновали две комнаты, и Костя был введен в просторный и хорошо обставленный кабинет, где стены были обтянуты шелковыми обоями и на них висели замечательно написанные картины, по большей части морские пейзажи. Карлик-комендант сидел за большим деловым столом.

Когда Константин в сопровождении конвоя вошел в кабинет, комендант тотчас резко произнес по-немецки (как видно, ему уже успели доложить, на каком языке следует обращаться к пленнику):

— Все положите мне на стол, развяжите ему руки и идите.

Константин, весьма удивленный таким распоряжением, заметил, что приказ вызвал недоумение и у шведов. Тем не менее, все оружие и сумы Кости были положены на стол коменданта, и после этого шведы удалились и даже закрыли дверь.

Теперь старичок поднялся. Он почти не был виден из-за стола. Не прикасаясь к оружию пленника, он стал всматриваться то в один, то в другой предмет, и это изучение продолжалось минут пять. Потом швед по-свойски взял в руки револьвер, провернул его барабан, посмотрел на гнезда, неожиданно нажал на спуск. Послышался щелчок, произведенный ударником по капсюлю опорожненного патрона.

Затем он положил револьвер на стол, взял в свои короткие ручки винтовку, и, к удивлению Кости, совершенно верно произвел движение рукояткой затвора, открыл его, заглянул в патронную камеру и вынул патрон. Присмотрелся к нему, потом оттянул ударник, нажал на спуск, глядя во внутрь открытой камеры, где после нажатия спуска игла, прокалывающая патрон и ударяющая по воспламеняющей смеси, проделала движение вперед.

И сознанию Кости вдруг открылось: «Этот старичок-уродец — профессиональный воин, он моментально проник в суть нехитрых систем винтовки револьвера. Теперь я ему, увы, не буду нужен. Меня казнят, и гарнизонные солдаты будут забавляться, глядя на то, как я танцую с распоротым животом и отрезанными ушами…»

— Мне доложили, что вы говорите по-немецки, — вдруг неожиданно, резким вороньим голосом обратился он Косте.

— Да, свободно говорю, — ответил Константин.

— Тогда прошу, садитесь, — указал комендант рукой на кресло и сам уселся. — Скажите, из какой вы страны? — задал он совершенно неожиданной для пленника вопрос. И вдруг Константину, никогда и никому не открывавшемуся здесь, в шестнадцатом веке, откуда он явился, захотелось стать совершенно откровенным. Этот культурный воин, представитель германского племени, отчего-то вдруг расположил к себе его сердце. Ведь он никогда не открывался даже Марфуше или своим сыновьям. Ну, разве что Богдану, но тот ведь тоже не принадлежал к этому времени. Отчего-то абсолютно уверенный в то, что швед ему поверит, Константин заговорил:

— Только прошу, верьте каждому моему слову, хотя… Хотя какое я имею основание просить вас об этом? Тогда просто выслушайте меня…

— Говорите, — прокаркал старичок. — Улаф Хорст, старый воин его величества короля Швеции, умеет выслушивать даже своих противников. А вы ведь — мой противник. Вы убили четырех моих людей и заслуживаете казни. Но… вы чем-то симпатичны мне. Поэтому я выслушаю вас. Говорите.

— Вы спросили, к какой стране я принадлежу? — начал Константин. — Так я отвечу — я не знаю. Случилось так, что в начале двадцать первого века… — Костя на мгновение замолчал, скосив глаза на коменданта, но старик и ухом не повел — выдержкой он отличался отменной. Поверил или нет, оставалось только гадать. — …Я со своими друзьями выехал в пригород Петербурга — это город, который будет построен в одна тысяча семьсот третьем году русским царем Петром Первым в устье реки Невы, на отвоеванных у вас, шведов, землях…

— Очень любопытно… очень! — не с недоверием, а с сильным любопытством проговорил комендант. — И что же случилось с вами и вашими друзьями? И, кстати, каким это образом были отвоеваны земли. Однако ж город носит немецкое имя. Слишком много несообразностей, чтобы посчитать ваши слова просто враньем!

— Мы словно бы провалились во времени — вдруг изменился ландшафт. Местность будто была та же, но в то же время и не та. И тогда же каждый из нас оказался один. Я увидел людей в одежде и с оружием шестнадцатого века. Подумалось вначале, что это — ряженые. Но оказалось, что время на самом деле сместилось, и я перенесся на четыреста пятьдесят лет назад, в шестнадцатый век. И вот, растеряв всех своих друзей, я уже почти тридцать лет живу на земле, которая принадлежит московскому царю, но в сознании своем я остался жителем начала двадцать первого века. Я много воевал, в том числе и в Германии, и в войске короля Стефана Батория. И уже потом у меня открылись некоторые способности — например, успешно лечить людей от разных болезней, воздействовать на их волю. В последние годы я много странствовал, жил при дворах английской королевы Елизаветы, при дворе французского короля Генриха Третьего и даже безуспешно пытался спасти его от кинжала убийцы. Меня принимал испанский король Филипп Второй, и я опять же безуспешно пытался предостеречь его от посылки Великой армады к берегам Британии. Вернувшись в Псков, где жила моя семья, я изготовил это оружие…

— Таким оружием воюют в начале двадцать первого века? — серьезно спросил комендант. — И, кстати, а на мою волю вы не воздействуете?

Костя отрицательно помотал головой.

— Нет, что вы! А подобные револьверы и винтовки применялись лишь в середине девятнадцатого столетия. В мое время люди научились строить ракеты, способные доставить взрывчатое вещество, могущее разрушить целый город, через пространства, равные половине длины экватора, на другую сторону земного шара. Впрочем, револьверы используются тоже, солдаты же в бою пользуются автоматическим оружием, способным делать до тысячи выстрелов в минуту на расстояние в тысячу шагов.

Комендант нахмурился, его лицо стало мрачным. Казалось, он был сильно поражен словами сидевшего перед ним человека из будущего. Константин, которого слова коменданта побудили к действию, направлял луч своего сознание в его мозг. Это оказалось не слишком-то легко, но немного удавалось. Выяснилось только одно: старый швед (а скорее — немец на службе шведского короля, да и первоначальное имя у него было Ульф, а не Улаф) верит каждому его слову. Рассказ Кости сильно озадачил его, и старик пытался принять какое-то важное решение.

Но решение это пока принято не было — как видно, коменданту не доставало материала для размышлений. Поэтому старик спросил:

— И куда вы направлялись со своим оружием?

— Ехал в Москву, к нынешнему правителю Борису Годунову. Я хотел предложить ему перевооружить войско этими образцами.

Костя понимал, что этими словами едва ли не подписывает себе смертный приговор, но он прочитывал его и прежде в мыслях коменданта, не простившего бы ему убийства четырех своих людей. Теперь же, когда он признавался в своих намерениях — по сути дела, враждебных, в конце приговора была поставлена жирная точка.

— Зачем вы мне сказали об этом? — словно тоже читая мысли Константина, спросил старик. — Несмотря на мир с Москвой, мы враждуем. Так могу ли я отпустить вас с оружием или даже без него, только со своими знаниями, чтобы вы сделали войско московского вождя более сильным, чем войско шведов?

— Я и не прошу у вас этого, — скромно отвечал Константин. — Делайте то, что в вашей власти.

— Тогда я, поверивший каждому вашему слову, спрошу у вас: хотите быть на службе короля шведов? Уверен, что его величество очень заинтересовался бы вашей персоной.

Следует сказать, что Улаф Хорст был не менее тщеславным человеком, чем Константин. Тщеславие-то и заставило его в свое время пойти в ландскнехты, а уж потом перебраться в Швецию. Но вот, дожив до седин, он, проливавший свою кровь во имя величия шведского трона, был отправлен комендантом в бывшее русское захолустье с крошечным денежным содержанием. Тут не было ни общества, ни почета, ни денег. Его посмели обойти те, кто помоложе да понахальнее, кто не кровь свою проливал, а льстивые слова! А этот странный человек предоставлял весьма интересные возможности. Например, вернуться в Стокгольм, занять при дворе заслуженное положение. Все это было давней мечтой коменданта, а нынешняя участь заставляла его страдать и негодовать на судьбу. Неожиданное появление интересного субъекта, оказавшегося в его полной власти, давало старику шанс исполнить давнишнее желание.

— Господин комендант, — прямо отвечал ему Константин, — мне лестно ваше предложение. Но я, хоть и остаюсь в душе человеком начала двадцать первого века, помню, что мои предки жили на этой земле и в веке шестнадцатом, и много раньше. Как я могу стать слугой шведского короля? Я бы еще согласился быть его лакеем, подносить блюда или рассказывать ему на сон грядущий много поучительных историй из жизни монархов всех веков и народов. Но вы ведь хотите, чтобы я был своего рода его военным советником, то есть передал бы ему секреты изготовления оружия, которым будут воевать люди через четыреста лет. Не так ли?

— Не скрою, именно этого я и хочу, — кивнул комендант. — А лакеев у его величества хватает. Право, соглашайтесь. Вы будете служить собственно не его величеству королю Швеции, а представителям более развитого в умственном отношении народа. Ведь московиты как были варварами, так и ими и останутся. Могу представить, как распорядятся ими эти лишенные всяких представлений о добре люди. Или я не знаю, как они воюют? Если они занимают селенье, где живут иноземцы, то никого не щадят, даже детей. А вы стремитесь обогатить их еще и более современным оружием. Представляю, что будет с Европой, когда орды этих Аттил ворвутся с ним на земли сопредельных государств…

А ведь правду говорил комендант, истинную правду! (Хоть и пакостно, конечно). Перед глазами Кости встала жуткая картина побоища в Вендене, учиненного войсками Ивана Грозного. Правда, и остальные ничуть не лучше — взять, хотя бы, тех же шведов, которые только что обещали позабавиться с пленником (благо тот безоружен и связан, и сдачи дать уже не может) в духе Иванова палача Махрютки. О, эти, пожалуй, нашли бы общий язык! Да и остальные народы вряд ли хоть чем-то лучше.

— Пока я вижу, что орды иноземных поработителей хозяйничают на русских землях, — неожиданно гордо заявил Константин. — Вы обвиняете меня в том, что я убил ваших людей? Так я их убил по праву хозяина, на землю которого вторглись грабители. Или не грабежом занимались ваши солдаты в деревне в шестидесяти верстах от Пскова?

Комендант еще сильнее помрачнел. Он видел правоту пленника, но соглашаться с его правдой ему не хотелось. Тем более, он понимал, что этот упрямый московит из двадцать первого века ни за что не согласится пойти на службу к его королю. А ему так и придется остаться в захолустной дыре.

— Хорошо, я прекрасно понял, что вы дали мне решительный отказ, — скороговоркой проговорил старик. — Вот только любопытно все же выяснить, почему ваш город — русский, как я понимаю, — был назван немецким именем? Петербург! Быть может, и тот самый царь Петр, который, по вашим словам, отвоюет эти земли, на самом деле — Петер? Но ладно… Могу ли я увидеть ваше оружие в действии? Я просто любезности от вас прошу. Ведь все равно… — он остановился.

— Что «все равно»? — усмехнулся Константин. — Все равно я от вас никуда не денусь, вы это хотели сказать?

— Да, пожалуй, именно это я и имел в виду, — кивнул комендант. — Хотя, насчет казни… Вы никогда в Мекленбурге не были?

— Был, — ответил Константин. — Даже пришлось служить тамошнему герцогу, которого…

«…Которого я же потом и прикончил, и было за что!» — едва не сказал Константин, но вовремя осекся.

— Тогда я начинаю понимать, чем вы мне симпатичны, — усмехнулся комендант. — В кои-то веки родную правильную речь услышал! Разве от этих наемников чего-то хорошего дождешься? Кто — из Пруссии, кто — из Саксонии, иные и вовсе бежали из Латгалии во время войны. Впрочем, к этому мы еще вернемся. Покажите, как действует оружие, и я уверен, эта демонстрация вам тоже доставит удовольствие. И я также уверен в том, что вы меня не убьете — зачем бы вам стрелять в старика? Все равно уйти из крепости вам не удастся.

— Разумеется, — сказал Костя. — Так позвольте же я перезаряжу револьвер — так называется оружие этой системы.

— Прошу вас, — с жестом радушного хозяина сказал комендант, и Костя высыпал на стол те патроны, которые были у него в карманах кафтана. Потом выдвинул в револьвере шомпол-экстрактор и выбил на стол стреляные гильзы, вложив в освободившиеся гнезда новые патроны. Револьвер был готов к стрельбе. Затем он взял в руки винтовку и зарядил ее патроном, который был вынут комендантом.

— Я готов, — сказал Константин. — Где будем стрелять? Наверняка ваши воины где-то тренируются в стрельбе?

— Разумеется, за крепостной стеной есть вал с мишенями. Туда мы с вами и пройдем. Прошу вас, берите свое оружие. Сабля пускай останется на моем столе. Вы уж извините, но я возьму в сопровождение пятерых воинов. Кто знает, не захотите ли вы сбежать!

— Ваши опасения вполне резонны, тем более, когда вы доверили мне нести оружие, способное стрелять так быстро.

— Да, я вам доверяю, — сказал, вставая, комендант и крикнул — Караульный!

В комнату тотчас вошел воин с обнаженным палашом, которому швед приказал позвать пятерых солдат. Они должны были ждать коменданта у крыльца. Костя же, вложив револьвер в кобуру и закинув за плечо винтовку, ждал распоряжений старого коменданта. В его голове сновали мысли одна смелей другой. Предоставлялась реальная возможность, перестреляв из револьвера конвой, броситься бегом подальше от крепости. Но Константин знал, что комендант, возможно, сам не дороживший жизнью, отдаст приказ быть наготове конным. Его бы нагнали, не пробеги Костя и ста саженей. К тому же, появилось у него нечто вроде чувства чести и благодарности за оказанное доверие. Честь и удерживала Костю от воплощения в жизнь своих намерений.

И вот уже через пять минут он шагал рядом с комендантом по крепостному двору мимо изумленных такой картиной воинов, еще недавно грозившихся отрезать пленнику уши, нос и губы, словно были они не солдатами, а серийными маньяками-убийцами.

Следом за ними, погромыхивая латами, шли воины конвоя.

Так и добрались до незапертых крепостных ворот, вышли за деревянные стены кремля Яма-Ямбурга, сооруженные так, как делали русские крепости еще во времена Ярослава Мудрого — то есть из приставленных друг к другу деревянных срубов, заполненных внутри землей, песком, камнями, с легким прикрытием на верху для защитников крепости на случай вражеского штурма.

Вал для учебной стрельбы аркебузьеров был устроен у стены в пятидесяти саженях от ворот. Перед валом стояли изрешеченные пулями дощатые мишени. Напротив них, шагах в семидесяти и остановились Константин с комендантом.

— Господин комендант, — начал Костя, снимая с плеча винтовку, — не прикажете ли заменить мишень? Вы не увидите результатов моей стрельбы — доски уже все прострелены.

— Отчего же? — быстро отвечал старик-швед. — Вон тот правый угол свободен. Попадите в него несколько раз, и я буду считать вашу стрельбу успешной. Кстати, на сколько шагов бьет ваш мушкет?

— Не менее чем на тысячу. И заметьте, его скорострельность во много раз выше, чем у аркебуз ваших воинов, не говоря уже о кучности попаданий. Итак, я начинаю.

— Извольте, — произнес комендант, скрещивая на груди руки и прищурив глаза, чтобы лучше видеть пораженную цель.

Константин приложил приклад к плечу, навел ствол на свободный угол мишени, нажал на спуск… Когда дым отнесло ветром, стало видно, что на белом прежде пространстве мишени теперь чернеет едва заметная точка. А Константин, передернув затвор, имеющий крючок-экстрактор для быстрого выбрасывания бумажной гильзы, уже вложил в патронник другой патрон, задвинул затвор, приложился — и вторая дырка, появившаяся рядом с первой, сообщила коменданту об успешной стрельбе. А Костя уже был готов к третьему выстрелу, чтобы украсить доску мишени третьим отверстием.

Так он стрелял пять раз, и на все по все у него ушло не больше минуты. Не желая больше тратить патроны, хотя и не понимая причины этого неуместного в его ситуации желания, Константин спросил у шведа, на лице которого ясно читались изумление и восторг:

— Довольно ли, господин комендант?

— Вполне довольно, — пробормотал неспособный придти в себя от увиденного швед. — Признаться, я потрясен! Сколько времени ушло у вас на пять выстрелов?

— Около минуты, господин комендант. Не желаете ли взглянуть на то, какие отверстия проделали мои пули в досках? — спросил Костя, получивший немалое удовольствие от произведенного на коменданта впечатления.

— С интересом взгляну, — отвечал комендант. Когда они подошли к мишени, старик увидел результаты стрельбы. Он невольно воскликнул:

— Пули прошли сквозь доски, словно это была бумага! А какова максимальная дистанция для стрельбы из вашего мушкета? Не повлияет ли она на убойную силу пули?

— Полагаю, и с восьмисот шагов я добьюсь того же эффекта, — скромно отвечал Константин.

— Ого! — комендант был в полном восторге. — Ну, а теперь покажите, как действует ваш пистолет. Как вы там его называли?

— Револьвер, — дал ответ Константин. — В какое место мишени нужно будет стрелять?

— Вот сюда, — указал старый швед на свободное пространство, довольно небольшое по площади.

— Отойдем шагов на пятьдесят, — предложил Костя. — Понятно, что при коротком стволе револьвер не выпустит пулю на такое же расстояние, как и винтовка.

— Я догадался бы об этом сам, — с ухмылкой отвечал комендант. Косте не понравилась его ухмылка. «Что-то он затевает, — подумал Константин. — Не расстрелять ли мне сейчас всех пятерых его телохранителей да и этого старого сморчка в придачу? Они же мои враги, и никогда не отпустят меня на свободу!» Но опять же некоторое представление о чести и порядочности не позволило Косте сделать так, как было нужно сделать по отношению к неприятелю, имея в руках оружие.

Они отошли шагов на пятьдесят, и Константин навел револьвер на мишень. Первый выстрел был удачен — на чистом пространстве мишени появилось едва заметное отверстие. Второй и третий оказались по меткости такими же. Но едва Костя поднял револьвер в четвертый раз, комендант проговорил:

— Постойте, не стреляйте! Я действительно восхищен и вашим оружием, и вашей меткой стрельбой. Ведь мало иметь в руках прекрасное оружие — нужно уметь им пользоваться. Я прошу вас, позвольте старику тоже произвести несколько выстрелов. Пожалуй, я перенесусь при этом через века!

— Извольте, — галантно сказал Константин, стремясь войти лучом своего пытливого умственного взгляда в намерения коменданта. Он рукояткой протянул револьвер старику-шведу, который взял его в свою маленькую почти детскую ручку. Комендант вначале рассмотрел оружие, потом поднял его и стал долго целиться. Костя видел, что его детская с виду рука держит оружие крепко — ствол не дрожал, не двигался, как это было бы заметно у новичков. Револьвер держала стальная рука закаленного в боях воина.

Грянул выстрел, и рядом с отверстиями, проделанными пулями Константина, образовалось еще одно. Второй выстрел не заставил себя долго ждать — и новая дырка появилась в доске.

— Ну просто восхитительно! — с неожиданной живостью, улыбаясь воскликнул старик. — Оружие, в сравнение с которым лучшие пистолеты Европы — просто дрянь! Я, кажется, сбросил со своих плеч лет тридцать! Спасибо вам, сударь!

Костя просто млел от счастья. Он верил в радость этого старого воина, и его восторг и похвала были очень дороги ему. Пленник отчего-то был уверен, что Улаф Хорст в благодарность за доставленное удовольствие отпустит его на свободу, простив ему убийство четырех своих людей. Но неожиданно случилось то, чего Костя никак не ожидал. Комендант, все еще улыбаясь, рассматривая револьвер, неожиданно спросил:

— Так вы все-таки не хотите служить шведской короне?

Константин опешил. Что ему было ответить?

— Господин комендант, я уже дал вам свой ответ — я служу московскому государству и своему народу.

— Что ж, — глухо молвил комендант, уже не улыбаясь, — тогда вы сами выбрали свою судьбу, — и старик, резко вскинув свою короткую ручку, навел револьвер прямо в лоб стоявшего от него шагах в семи Константина. — Ребята! Свяжите руки этого молодца. А ты стой смирно, не то последняя пуля твоего, как ты сказал, револьвера, прострелит твою слишком умную и в то же время такую глупую голову!

Как видно, приказ захватить с собой веревку комендант отдал загодя. Поэтому не успел он закончить своей фразы, как в руки Кости уже вцепились сразу четверо латников.

Через минуту его руки были крепко-накрепко стянуты в запястьях толстой веревкой, конец которой оказался у того, кто вязал Костю. Комендант Хорст, подойдя к Константину, снял с его плеча винтовку и повесил на свое детское плечико.

— Московит, — сказал комендант, — я верю, что ты пришел к нам из двадцать первого века. Божье провидение всесильно, и на свете возможны вещи еще и почуднее. Но ты явился с намерениями, которые не могут устроить нас, шведов. Чего доброго, благодаря твоим усилиям войско московского царя доберется и до Стокгольма с таким прекрасным оружием, стрельбу из которого ты с успехом мне показал. А поэтому я, старый служака короля, не могу оставить тебя в живых. Прости. К тому же, если бы я даровал тебе жизнь, то меня бы не поняли мои солдаты, а я ценю их доверие. Без доверия нельзя жить в окружении варваров, а мы окружены ими. Все, прощай. На небе я дам тебе ответ за свой поступок, а пока — ты будешь казнен, казнен страшно, как казнят у нас обычно тех, кто убивает наших братьев. Я буду смотреть на твою казнь из окна своего дома. Твое оружие я передам нашему королю. Думаю, он отблагодарит меня за такое приобретение.

Костя смотрел на коменданта с презрением. Он понимал, что тот поступил с ним, как верный служака тому, кому приносил присягу. Но при этом старик поступил подло. Константин мог застрелить его и не застрелил, соблюдая кодекс чести. Комендант же пренебрег им.

— Шведская ты сволочь и старая вонючая крыса! — с отвращением глядя прямо в глаза шведу, сказал по-немецки Костя. — Я доверился тебе, ты же поступил как паршивая шлюха, которые у вас, на улицах вашего Стокгольма, задирают подолы перед каждым проходящим мужиком! Через сто с небольшим лет вас не будет на нашей земле — русский царь Петр Великий со своими гренадерами и драгунами перережет глотки всем вашим аркебузьерам! Веди меня на казнь, я не боюсь!

Костя видел, что комендант буквально позеленел от злобы, хотя, надо сказать, разгром шведов Петром Первым был несколько преувеличен пленником. Скрипя остатками зубов, старик прошипел:

— Ведите его, ребята! Поставьте перед окнами моего дома и сделайте с ним все, что вам нравится! Вы слышали, как он оскорбил вашего славного коменданта?

— Слышали! — разом ответили латники. — Сейчас укоротим ему язык! А заодно нос и уши! Да и глаза ему больше не нужны — насмотрелся!

И довольные собой воины, предвкушая занятное зрелище, потащили Константина к воротам крепости, а комендант с винтовкой на плече едва поспевал за ними. Костю, который, как ни странно, не испытывал никаких чувств перед назначенной ему страшной казнью, повинуясь движениям того, кто тащил его, вошел во двор. Стоявшие здесь человек двадцать пять воинов, видя, что московит, убивший четырех их товарищей, теперь не шагает рядом с их комендантом со своим оружием на плече, а идет связанным, издали дружный победный вопль.

— Ребята, — сказал тот, кто волок Костю, — наш комендант подарил эту свинью нам! Эта наглая харя страшно оскорбила старика, я-то по-немецки разбираю! Так что нам надо с ним обойтись, как он того заслужил. Старик велел разобраться с ним перед окнами его дома. Айда туда!

Толпа с гиканьем потащила Константина поближе к стенам комендантского дома, и все на ходу старались ударить Костю побольней, потому что мимо проходил их обожаемый комендант, а его подчиненные сильно хотели угодить своему командиру. Скоро Костя был окружен ликующей толпою, и вдруг его пронзило: «Меня сейчас убьют, и я, возможно, самый умный, самый талантливый человек в этом времени! Я перестану существовать, и ни Марфуша, ни сын Никита, ни доченька Малаша никогда не узнают о том, где я похоронен. Как прозревала мое будущее жена! Она видела мои белые кости, лежащие где-то в поле, даже не погребенные!..»

Эта мысль стремглав пронеслась в голове Кости, как это обычно бывает у тех, кто предчувствует свой близкий конец. Он еще словно воочию увидел лица своих матери и отца, так и не узнавших, куда пропал их сын, и ему до слез стало жаль их. Он впервые за почти что тридцать лет своего пребывания в шестнадцатом столетии сказал сам себе: «Да какого ж черта я потащился тогда с ребятами на игры! Откажись я, останься дома, так и не провалился бы я в это пропитанное людской кровью и взаимной ненавистью прошлое!»

Все эти мысли за сотую часть секунды промелькнули в сознании Константина, и вдруг сильнейшее, всеохватывающее, острейшее желание остаться в живых до предела наполнило всю его душу.

Костя, перестав думать о чем-либо, не видя перед собой никого, обратил все свое духовное зрение вглубь самого себя. Он узрел ту точку, на которой ему нужно сконцентрировать всю свою энергию, и, понимая, что с завязанными руками овладеть волей гогочущей вокруг него толпы врагов ему будет невозможно, приказал суставам и хрящам кистей на полминуты стать размягченными, как у вареной курицы. Сконцентрировавшись на ладонях, которые, как он почувствовал, подчиняясь его приказу, стали гораздо уже, свернувшись в трубку, он стал высвобождать их из пут, делая это незаметно, миллиметр за миллиметром. А шведы кричали:

— Пусть Крошка Ральф сделает это!

— Да, да, у него всегда это красиво получалось!

— Крошка доставит удовольствие нашему старику!

— Выколи ему сначала только один глаз, Ральфи! Он вторым глазом должен будет увидеть свои уши и свой нос!

— А хрен свой он разве не должен увидеть на другом месте? Все равно он ему больше не понадобится!

— А закончишь представление, Крошка, тем, что взрежешь ему пузо и вытянешь наружу его кишки! Пусть он станцует на них!

— Ишь, наглая свинья, четырех наших убил, а еще и коменданта-старика оскорбляет! Давай, Крошка, начинай!

От толпы шведов отделился крутоплечий детина — рыжебородый, с почти белыми волосами и красным лицом. Был сей потомок викингов на голову выше Константина, и, видно, Крошкой его прозвали шутки ради. Так иной раз прозывают уголовников — какой-нибудь дюжий детина может получить кликуху Задохлик или Скелет, а коротышка — сделаться Длинным или Верзилой. Кираса прикрывала лишь часть груди шведа — похоже, на такую грудь трудно было подобрать защитную пластину подходящего размера. Из ножен Ральф вынул огромный широкий кинжал, больше похожий на меч небольших размеров.

Как видно, Ральф очень любил свое оружие, потому что, судя по зеркальному блеску, отточен и отполирован заботливой рукой верзилы он был отменно. Как цирковой борец, растопыривая руки, чтобы выглядеть еще мощнее, Крошка, помахивая своим оружием, вначале пару раз прошел по кругу под одобрительные возгласы и шлепки сослуживцев. А «викинги» все понукали его не медлить и скорее начинать, потому-де, что их старик уже заждался. Наконец, Ральф внял зову своей служивой братии. Он двинулся к Косте мелкими шажками, и его маленькие свиные глазки, как видел Константин, буравили голову пленника, как бы отыскивая то, с чего следовало начать.

Швед играл своим кинжалом — то повертывал его между пальцев, и он крутился наподобие мельницы, то перебрасывал с руки на руку И вот шведский палач Махрютка уже стоял в метре от своей жертвы, а кинжал двигался все быстрее и быстрее, и лезвие его, ловя на свою зеркальную поверхность лучи заходящего солнца, пускало в разные стороны блики кровавого цвета.

Но вдруг случилось то, чего никак не ожидали увидеть шведы. Рука «наглой свиньи», молниеносно выскочившая из веревочного браслета, была протянута вперед. Полумгновения хватило, чтобы поймать перелетавший с руки на руку кинжал за рукоять. Молния клинка со свистом рассекла воздух, и тут произошло то, чего никогда не видели эти залитые кровью с головы до ног вояки. Голова Ральфа дернулась, разинула рот… Несколько мгновений она еще держалась на плечах, но мощный фонтан крови оттолкнул ее. И, еще успев сделать в полете на землю глотательные движения, голова «викинга» бухнулась на землю и покатилась. Тело Ральфа, к величайшему удивлению шведов, еще успело произвести какое-то конвульсивное движение руками и плечами, а потом мешком рухнуло навзничь.

Последнее, что успел сделать Ральф — это изумиться…

— А-а-а-а-ах… — прокатился над замершей толпой то ли вздох, то ли стон, а Константин, ловя мгновения полнейшего замешательства, дико и властно прокричал, указывая пальцем на зеркало поднятого над головой клинка:

— Все смотрят сюда! Я приказываю вам смотреть сюда!

Он знал, что в нем сейчас появилась мощь, которая превосходит силы всех этих двадцати пяти людей. В свой приказ Константин вложил половину той мощи, и словно набрасывая на окружавших его врагов невидимые сети власти, сотворили то, чего хотел достичь. Шведы, словно превратившись соляные столбы, застыли на месте в тех позах, в каких застал их приказ. А Константин пошел вдоль круга и, смотря в глаза каждого, посылал дополнительный приказ неподвижно стоять на месте, двумя пальцами правой руки касаясь каждого из них.

Теперь его окружал хоровод живых мертвецов. Константин, выйдя из круга, быстро двинулся в сторону крыльца, и кинжал в его руке опять был поднят и сиял, испуская свой завораживающий блеск уже по направлению двух часовых, охранявших вход. Они попытались было поднять мушкеты, но Костя произнес лишь одно слово:

— Стоять!

И оба латника замерли, так и держа оружие в полусогнутых руках.

Прикосновение к их лбам произвело на воинов то же завораживающее действие, что и на их товарищей. Теперь вход в дом коменданта был свободен. Взбежав на второй этаж, он увидел старика-карлика стоящим возле дверей своего кабинета с двумя пистолетами в руках.

Комендант попытался было навести один из них на Костю, но тот лишь крикнул:

— Опустить!

И рука коменданта тотчас замерла.

— Ну что, кочерыжка шведская! — подошел к нему Константин. — Удалось тебе увидеть мою казнь из окон своего дома? Не удалось! А еще не удастся тебе передать мое оружие своему королю! И ничего ты о нем ему не расскажешь!

И Константин безо всякой жалости вонзил широкое лезвие прямо в сердце коротышки-коменданта и оставил кинжал в упавшем замертво верном служаке шведского владыки. Перешагнув через тело, вошел в комнату. Винтовка, револьвер, сабля, а заодно и переметные сумы так и лежали на широком столе коменданта.

Костя вначале вложил в ножны саблю, потом выбил из гнезд барабана пять стреляных гильз и вложил в них свежие патроны.

Вогнав патрон и в патронник винтовки, он забросил ее за спину, перекинул через плечо сумы и вышел из комендантского дома.

Очарованные приказом шведы так и стояли в нелепых позах. А в центре их круга лежал, раскинув руки, обезглавленный Крошка Ральф. Костя, зная, что гарнизон городка куда больше, чем двадцать пять человек, стоявших здесь, поспешил найти лошадь.

Он увидел оседланных коней в дальнем углу крепостного двора. Как видно, комендант на самом деле отдал приказ быть готовыми погнаться за московитом, если тот попытается бежать. Кони, привязанные к жерди-коновязи, были отличными, но Костя с удовольствием увидел, что здесь же стоит и его жеребец, который, увидев хозяина, коротко и, наверное, радостно заржал.

Отвязав лошадь и вскочив в седло, Константин пустил его в галоп и пулей, словно выпущенной из его винтовки, вылетел за ворота крепости.

Полчаса он гнал коня, желая поскорее уехать подальше от того места, где обстоятельства заставили его увидеть в самом себе еще и человека, способного быть слабым, способного бояться смерти. Но страстное желание жить и жить, несмотря на пятьдесят прожитых лет, показало ему и то, какой запас телесных и душевных сил еще имеется у него и как умело он может им распорядится. И еще он понял, какую ценность представляет в веке шестнадцатом его оружие, и то, что делал он с таким тщанием и любовью, стало для Кости еще дороже.

Вот только об одном он не подумал — о неожиданно и непонятно с чего усилившейся мощи его мысленных приказов. Как будто он обрел дополнительные силы и теперь даже не ощущал особой потребности в отдыхе.

На конях, проехав по лесу, выбрались на поле с копнами еще не убранной в закрома ржи. За полем довольно широкая река зеркально отражала на гладкой поверхности летящие по небу облака. Место показалось красивым, вызывающим благостные чувства. «Что за река? — подумал Костя. — Шелонь, наверно?»

— А вот и дом мой, — указал Бутырин на строения, что виднелись за широким полем. — И все эти поля, а за речкой — луг заливной и лес — все это вотчина моя, — с гордостью похвалился боярин.

Костя посмотрел в ту сторону, куда указывал хозяин. Он увидел крыши многочисленных домов большой деревни, а в стороне от них — немалого размера барский дом. Вскоре они уже подъезжали к нему. Константин видел перед собою барское строение с множеством пристроек, башенок, сеней, где за всей этой архитектурной неразберихой невозможно было определить, где же главный фасад усадьбы. Только когда приблизились к высокому крыльцу, козырек которого держался на двух резных витых столбах, стало понятно, что прибыли к лицевой части дома.

У крыльца при помощи скакавших позади пятерых холопов «большие люди» спешились. Даже Константину холоп поддержал стремя и под локоть подхватил.

— За коня своего не тревожься, — сказал Бутырин. — На конюшню его отведут, она у меня на задах стоит. Овса дадут, ячменя. Холопы его почистят, напоят. Сумы при нем же будут. Ничего из них не украдут, не беспокойся! Мы же с тобой в дом пройдем. Вон уж супружница моя вышла нас встречать с тремя моими дочерьми.

Стали подниматься на крыльцо, на широкой площадке которого стояла боярыня в узорчатом салопе и с высокой кичкой на голове. Полная женщина была под стать супругу. Когда хозяин с гостем на ступени крыльца вступил, она заполошно заголосила, протягивая к мужу руки:

— Голубь мой ненаглядный, сокол мой любезный! Вернулся-таки с охоты на зверя лютого! Целехонький вернулся!

— Вернулся, мать, вернулся! — тяжело дыша, поддерживаемый с двух сторон холопами, отвечал Бутырин. — Если б не милый гость мой, Константин Иваныч, лежать бы мне сейчас на лесной поляне растерзанным медведем! Ведь не уложил я его выстрелом первым выстрелом своим, а из второй пищали промах дал! Зверь уж почти и дотянулся лапой до меня, но Константин Иваныч меткой пулей сразил его! Молиться до гробовой доски будете за Константин Иваныча из рода Росиных — запомнили аль нет?!

Вместо ответа и супружница боярина, и все три дочери его заголосили, запричитали, всплескивая руками и поочередно бросаясь к спасенному от смертельной опасности мужу и отцу.

Бутырин же грубо женщин оттолкнул, грозно им сказал:

— Чего ревете, дуры! В ноги спасителю поклонитесь! Вон он сам стоит да смотрит на вас, дурех! Ну, кланяйтесь, а после пусть Дуня за вином слетает да хоть грушу медовую на заедку гостю принесет, да в губы его опосля поцелует!

Все четыре женщины усердно исполнили приказ повелителя поместья — коснувшись правой рукою выскобленных до белизны досок крыльца, разом поклонились гостю, и тут же самая, молодая и пригожая дочь Бутырина бросилась в дом. Боярин сказал Косте:

— Постой маленько Константин Иваныч! У меня так принято — самых важных и почетных своих гостей не в горнице встречаю, а на ли только иконы великолепной работы — византийские и древнерусские, помещенные в чеканные позолоченные оклады, с ликами Бога и святых, озаренными огнями лампад горящих.

Но вот дошли они до комнаты, перед которой Бутырин немного приостановился и сказал:

— Константин Иваныч, мое оружие твоему и в подметки не годится. Но все ж взгляни, не обессудь, что собрали мои отчичи и дедичи, да и я сам собирал, ибо к оружию хорошему пристрастие имею. Ведь я в последнюю войну, когда с ливонцами бились, ходил под самый Ревель. Много понабрал я там ратного припасу — да домой привез.

Сказав так, он дверь открыл.

Прежде не знал Константин за знатными людьми Московии шестнадцатого века такого увлечения, как собирательство диковин или редкостных вещей. Вот в начале восемнадцатого столетия на это возникла мода — благодаря Петру Первому, конечно же. Бутырин же, несмотря на свой дикий норов в обращении с холопами и с людьми, которые вольно или невольно перешли границу его владений, как живое доказательство того, что природа русская полна противоречий, хранил безо всякого стремления когда-то применить на деле множество вещей, относящихся к воинскому делу. Константин вошел — и не смог не остановиться, совершенно пораженный.

Большая комната вдоль всех стен и даже посредине была заставлена и завешана оружием — как наступательным, так и защитным. Константину не нужно было объяснять, в каком времени и каким народом был изготовлен тот или иной предмет. Похоже было, что Бутырин действительно лишь продолжил собирать эту коллекцию, поскольку Костя увидел здесь и различной формы шеломы-шишаки, времен Александра Невского, кольчуги и зерцала, которые могли принадлежать дружинникам князя Игоря, ходившего на половцев. Три полных доспеха европейских, изготовленных где-нибудь в Золингене или в Инсбруке, понурив клювы своих забрал, в мертвом немом покое стояли у стен. Татарские луки еще обладали туго натянутыми тетивами, а веером прикрепленные стрелы с лебединым опереньем имели отточенные наконечники — хоть сейчас бери их и накладывай на лук. Арбалеты всех знакомых Косте видов птицами распластались на коврах, что закрывали стены. Пищали, кулеврины, фальконеты и бомбарды лежали на специально изготовленных подставках. Турецкие, персидские, польские сабли изогнулись на стенах полумесяцем и, как видно, были остры — хоть сейчас иди с ними в бой. Пистолеты, начиная с самых примитивных и заканчивая превосходными изделиями французских и немецких мастеров, заняли свое место в особом месте. Отдельно висели «современные» испанские, итальянские, французские рапиры и шпаги. А вот как затесался в эту богатую коллекцию японский меч-катана, Константин понять не мог. Какой воин носил этот меч в своих ножнах? Когда и кем он был убит или обронил его в пылу жестокой битвы?

— По нраву, по интересу пришелся ли тебе, Константин Иваныч, мой ратный хлам? Слышал, что за границей князья любят комнаты оружейные в домах держать, да разным старинным оружием баловать себя и даже из него стрелять, — сказал Бутырин, пристально наблюдавший за гостем, покуда тот чуть ли не битый час внимательно рассматривал предметы.

— За границей я бывал, и верно ты говоришь, боярин, — ответил Костя. — Мне же собрание твое представляется богатым и даже, может, еще более богатым, чем те, что я в Англии во Франции у некоторых влиятельных людей видал. А вот откуда сей меч? — и он указал на катану.

— Спасибо тебе за похвалу. А это… Один купец из Новгорода привез. Да я его хорошенько порасспросил, откуда да что. Слыхал такую страну — название еще такое смешное… Порты… Порту…

— Португалию?

— А, ну да… Оно именно так. Так вот, продал меч ему купец из энтой самой Порту-галии. А уж тот купец побывал в далекой стране, о коей и представления мы никакого не имеем, и живут там низкорослые желтые люди…

— Это вроде татар? — решил подыграть Костя.

— Ну, не знаю, Константин Иваныч, может, и навроде татар. А токмо молются не Магомету, а каким-то языческим нечестивым богам. — И боярин размашисто перекрестился. — Так вот, у них тоже свои воины есть, и страшно промеж собою воюют. А те самые купцы из… тьфу ты, забыл, как их нечестивая страна зовется… им мушкеты привозят. Да говорят, те желторожие сами их делать обучились, но все больше мечами друг друга режут. А уж коли такой воин окружен противниками, так живым им в руки ни за что не сдастся — кишки себе вспарывает, да и вся недолга.

Н-да, сведения о Японии были здесь довольно точны — конечно, по меркам шестнадцатого века, и гражданская война всех со всеми там еще долго не закончится.

— Ну… а если б ты все сие к себе в Москву забрал, на трех бы моих возах увез, а взамен бы отдал мне свою… как ее?.. винтовку да пистолет? Ударили бы по рукам? — продолжал канючить боярин, увидевший, что собеседник погрузился в размышления. — Все равно ты бы сделал себе оружие другое, раз сам его работал, а у меня была бы память о тебе.

Константин, который рассматривал собрание оружия и видел немалую ценность коллекции, действительно на минуту призадумался: «А что, если и впрямь отдать ему винтовку и револьвер? Ну, будет себе дичь стрелять да перед соседями выхваляться. Ведь не шведам или кому-другому секрет отдаст!» Но, поразмышляв, ответил он вежливым, но решительным отказом:

— Прости меня, боярин, не отдам. Мне Борису Годунову не только чертежи представить нужно, но и сразу, для пущей убедительности, показать оружие в стрельбе. А в Москве у меня ни кузни, ни железа, а знаю твердо, что в следующем году на первопрестольную пойдет орда. Нужно столицу защищать, не то пожгут ее татары, как пожгли при покойном царе Иване. Не серчай. Когда наделают для стрельцов да для детей боярских, которые на конях бой ведут, много моих винтовок да пистолетов, тогда и тебе пару можно сделать да с нарочным прислать. Обожди немного.

— Ладно, обнадежил! — с веселым лицом отвечал Бутырин. — Тогда пойдем, душа моя, закусим малым-мало да в баньку сходим, а уж после баньки — ужин, каким тебя, как я уже сказал, на Москве потчевать не станут. Идем же!

Не снимая с плеча винтовки, прошел Константин с хозяином в светлицу, служившую, как видно, трапезной. Здесь на столе уже стояли блюда да кувшины. Боярин усадил гостя за стол, снял крышки с серебряных приборов, которых понаставлено было не меньше дюжины, стал объяснять, где лососинка, где стерляжьи и белужьи спинки, где студень трех видов, где заливные рыба и зайчатина, а где щучьи головы с чесноком, а где холодные буженина, медвежатина и ветчина под хреном. Особо рекомендовал попробовать редьку «по-царьградски», которую у него в дому готовят вкуснее, чем в самом Царьграде.

Надо сказать, и Константин не представлял, готовят ли еще редьку в Царьграде, который (как, между прочим, и Новгород) уже более века находился под оккупацией. Правда, не московитской, а турецкой, ну да хрен редьки вряд ли слаще.

Хоть на столе имелось не меньше пяти сортов хмельных медов, их пить Бутырин не порекомендовал, а сам налил хозяину «вина» на ежевике. И Константин, довольный радушием хозяина, с радостью и душевным приятием «чокнулся» с ним золотою чарой о его посуду. А после ежевичной водки холодные закуски с великой легкостью отправились в его желудок.

Закусывали целый час, разговаривая о том, о сем. Оружия в беседе не касались, все больше говорили о ведении большого барского хозяйства. И в этом многотрудном деле хозяин выказал себя великим знатоком. Бутырин рассказал, какими земельными наделами пользуются его крестьяне, сколько оброка отдают ему, а сколько платят «живой монетой». Поведал, сколько полотна из выращиваемого на его полях льна ткут его холопки-ткачихи, сколько выпрядают пряжи шерстяной, Много говорил о том, как содержит он коровье стадо и овец, как заготавливает продукты на зиму, как сушит и мочит яблоки и груши, как «курит» вино и сытит мед. Через час беседы Константин сделался знатоком ведения хозяйства, и сам понимал: эти знания ему полезны. «Я сам после того, как стану ближним человеком Годунова, обзаведусь поместьем или даже вотчиной. Вот тогда мне придется хлопотать самому об этих, таких обыденных с виду вещах. Я уже довольно гонялся по белу свету, пора и остановиться. Поездка в Москву будет моим последним большим путешествием…»

И тотчас он оборвал себя. Последним? Ох, нехорошо так не то что говорить, но даже думать!

— А теперь, дорогой Константин Иваныч, пройдем-ка в баню! Там уж натопили по моему приказу, и девки-холопки, — Бутырин подмигнул, — ждут нас там и не дождутся, когда мы спины свои под их веники подставим.

— Неужто боярыня гневаться на тебя не будет за холопок? — подивился Костя. — А перед дочерьми не совестно?

Круглая рожа Бутырина стала еще круглей и шире от улыбки. На гостя хозяин воззрился с крайним изумлением. Потом произнес:

— Что ты, Константин Иваныч?! Да моя Матрена свет Даниловна сама мне в баню холопок посылает, чтобы я тело порадовал свое и баней, и девичьей свежестью. То ж рабыни, а не человецы суть! Как можно их стесняться? Вот ежели б я жену аль дочку возжелал у соседа, тут бы была обида, ибо с ровней согрешил. Холопки же не токмо не ровня мне, но и вовсе их за людей никак нельзя принять. Ну да идем, покуда пар не вышел. А оружие свое ты здесь, в трапезной, на стене повесь. Не бойся, никто его не тронет. Или ты и в баню к девкам с винтовкой пойдешь? Так засмеют тебя! «Али, — скажут, — барин ты мужской своей пищали лишен, что с собой железную таскаешь?!»

И Бутырин басовито захохотал, весьма довольный собственной шуткой.

Делать нечего — повесил Константин винтовку, револьвер и саблю на вбитых в стену трапезной гвоздях.

Пошли в сопровождении холопов, которые несли за Бутыриным и Костей свежее исподнее белье, в баню, выстроенную наподобие сказочного теремка — с башенкой, с гнутой кровлей, крытой «под чешую» крашеными резными плашками. Вошли они в предбанник, где их уж ожидали девки в одних рубахах. Отвесив поясной поклон, усадили на лавки, крытые сукном, стали сапоги с мужчин снимать, после — за кафтаны взялись да за штаны, споднее стягивали тоже с бессовестным проворством. Бутырин, заметив смущение гостя, сказал ему:

— Э-э, да я вижу, ты к боярской бане непривычен, Константин Иваныч! Привыкай. На Москве тебе еще не так париться придется, ежели будешь в милости у больших людей державы. Ну, в мыльню сейчас пройдем, а там — в парную! Эй, девки! — крикнул он холопкам. — Рубахи скидывайте да за нами вслед идите! Веники-то уж распарены?

— Как не распаренными веникам-то быть? — отвечала одна холопка, взвивая над головой подол рубахи и обнажая молодое тело. — Все уж, свет-батюшка, для тебя и для гостя твоего готово — постарались!

В парильне Константин, от жара чуть не помирая, лежал на лавке, а три голых девки хлестали по нему березовыми вениками то с великой аккуратностью, легко и мелко, то ожесточенно и сурово. Боярин, лежавший на лавке неподалеку, спросил:

— Ну, Константин Иваныч, как, по нраву тебе мои красавицы?

— Хороши, нечего сказать, — Костя отвечал. — В банном деле смыслят.

— Не токмо в банном. Они у меня на все мастерицы: и яства всякие готовить, и снедь разную впрок заготавливать, и ткать холсты, и вышивать, и танцевать, и петь. Ну, за двадцать пять таких красавиц отдашь свою винтовку и пистолет? Так на Москву с девками и приедешь, и они тебе при первом обзаведении в хозяйстве большой подмогой станут. Берешь?

— Прости, боярин, не могу! — отвечал Константин, который уж стал смекать, что Бутырин так возлюбил его оружие, что отвязаться от него трудненько будет. Костя наконец догадался, зачем он был приглашен в имение. Предчувствие опасности, грозящей ему здесь, пролезло в рассудок и стало ощутимо припекать, будто и не в бане он был, а сидел на жарко раскаленной печке.

Когда попарились три раза, девки рогожными мочалами помыли с головы до ног и хозяина гостя, а потом повели в предбанник, где вытерли бархатными полотенцами. Они стали облачать в одежду с тщанием и заботой. Из бани до дома Бутырина и Костю под руки уже холопы повели — прямо до трапезной палаты, где стол был уставлен серебряными блюдами. Костя первым делом на стену глянул, на месте ли его оружие — и винтовка, и револьвер в кобуре, на поясе, и сабля висели там, где он их оставил. Хозяин же, гостя усадив за стол, сам налил по чарке, Константину поднес. Когда же выпили имбирной и закусили стерляжьим балыком, Бутырин сказал:

— Своими руками буду, Константин Иваныч, яства накладывать тебе. Сейчас уж лебедя нам принесут с поторохами и разом — щи двойными, ибо без щей и боярский стол не может обойтись. Тетерев и рябчик, начиненный яблоками и грецким орехом, пойдут за лебедем. Почки жареные заячьи, жареные же говяжьи языки, баранья грудинка под соусом чесночным, зайчатина в лапше, уха из осетра, каша гречневая на жиру бараньем, караси, в сметане жареные, пироги подовые кислые с горошком, с маком и орехами, с визигой, с сигами, с сомом, с сельдью, зайчатина соленая, баранья печень и многое другое из закусок — все будет перед тобою. Напоследок отведаешь моих сластей — пирожных, пряников и пастилы, плодов в меду вареных и разных прочих сахарных изделий. Вина же перед тобою — пятнадцать видов. Все повара да поварихи мои готовят преотменно. И к двадцати пяти красавицам моим, если согласишься на обмен, трех своих умелых поваров отдам. Ну вот, налью тебе еще брусничного вина. Выпей, свет Иваныч! — сам же, повернувшись в сторону дверей открытых, хлопнув ладоши, крикнул:

— Яства сюда вносите, ироды вы окаянные! Гостя чествовать-жаловать стану, любимого Константин Иваныча!

И тут же чередою из дверей открытых, будто только и ждали приказа барина, стали выходить холопы в красиво шитых одинаковых кафтанах. И все то, что боярин перечислил, было водружено на стол, а Бутырин, как и пообещал, самолично принялся накладывать в тарелки Константину все, что было на столе. Едва видел, что Костя попробовал одного яства и уже смотрит на другое блюдо, кивал стоявшему за спиной у гостя холопу, и тот тарелку убирал и ставил чистую. А «вино» в золотую чарку Константина лилось рекою, и теперь наливал не сам боярин, а другой холоп — особый. Бутырин только пальцем показывал ему на серебряный сосуд. Сам же боярин, заметил Костя, свою чарку только подносил к губам, тогда как гостя заставлял пить полную за здравие всех членов его семьи. И скоро Константин почувствовал, что стены в комнате довольно сильно покосились, а пол, как палуба корабля в штормовую погоду, кренится то влево, то вправо, то вперед, то взад.

— Так говоришь, Константин Иваныч, — как сквозь толстое сукно, пробились к сознанию гостя слова хозяина, — ты уж приближен к Годунову — али токмо собираешься стать ближним человеком?

Константин закосневшим языком дал такой ответ:

— Как только правитель мое оружие увидит, сразу сделает меня думным дьяком вместо Василия Щелкалова. Или ты в этом сомнение имеешь?

— Боже упаси, — сделал испуганное лицо боярин, — ничуть не сомневаюсь. Оружие твое дорогого стоит. А не хочешь ли ты, Константин Иваныч, пройти в свою опочивальню? Или еще отведаешь чего?

Костя, понимая, что без чьей-то помощи вряд ли доберется до постели, отвечал:

— Спасибо за угощение, боярин. На таком пиру ни разу не бывал я. Ну, может быть, тогда лишь, когда при королевских дворах живал, в Англии да во Франции. Вели своим холопам в опочивальню отвести меня, что-то в голове шумит. Да и оружие пусть за мной несут, а после на ночь пускай оставят горящую свечу.

— Эй, Егорка и Евграшка! — прокричал Бутырин в сторону открытых дверей, и тотчас в столовую вошли и поклонились два холопа. Константин, хоть и был изрядно пьян, узнал в одном из них, в плечистом, с толстой шеей парне, того, кто сегодня днем рогатиной пытался удержать рвущегося к барину медведя. Боярин же им сказал:

— Гостя дорогого, Константин Иваныча, отвести в его опочивальню да помочь раздеться. Оружие его с гвоздей снимите да за ним несите. Ну же, помогите подняться гостю! Вишь, в ногах он слабым стал. Вино-то мое — не мед, чай. Хоть кого с ног сковырнет!

Холопы с усердием на лицах принялись исполнять приказ боярина. Константин же, идя по коридору, с досадой думал: «Да как же я позволил так напоить себя? Рассудок, вроде, чистый, а ноги не идут, и руки, словно плети. А ведь Бутырин сильно возжелал моим оружием владеть, и сейчас я в полной его власти».

Пришли в комнату, где уже была разобрана постель с периной пышной, с горой подушек, с одеялом мягким — пуховым. Вначале Костя убедился в том, что оружие его находится у изголовья, а уж после дал холопам себя раздеть. Прежде никогда он не опускался до того, чтобы унизить человека исполнением таких услуг. Теперь же было так, словно он за несколько часов общения с боярином, не считавшим людьми своих холопов, и сам перестал считать их за людей, как будто вместе с водками своими влил в Бутырин в гостя и частицу собственной барской спеси. Константин не понимал, что в помыслах своих тщеславных, желая стать важной птицей в Московском государстве, он уже встал рядом с самодуром-боярином. Разница между их стремлениями быть выше других людей оказалась невелика — оба желали власти, хотели править.

Когда ушли холопы, Константин лежал, утопая в пуховой перине. И мысли одна другой приятней приходили ему на ум. Он был доволен собою, радовался тому, что боярин принял его, как князя. Сомнения насчет искренности поведения Бутырина уже не тревожили рассудок Константина. «Ну, подумаешь, просил меня поменять винтовку и револьвер на девок! Любит, привечает он хорошее оружие — вот и просил. Милый человек боярин. Наш, русский человек. А то, что холопов своих не признает людьми, так это уж воспитание такое. Бутырин — своего времени и своей среды продукт, что взять с него? А холопы на то и холопы, чтобы их презирать. Или не бросили они барина, когда кинулся на него медведь? Да, каждому свое в этой жизни: холопу — холопское, а боярину — боярское. И мне придется когда-то холопов завести. Как же без слуг жить знатному человеку?»

И Константин, убаюканный такими мыслями, погрузился в сладкий пьяный сон. Приснилось ему, как сидит он за столом богатым с самим Годуновым, и Борис Феодорович наливает ему из серебряного штофа чарку и говорит: «Своими руками попотчую тебя, Константин Иваныч! Спас ты Москву от злых татар, меня спас, царя, царицу и всю святую Русь. Правь вместе со мной страной, без тебя трудненько будет…»

…Какая уж сила, какое чувство заставили Константина открыть глаза и слух свой обратить в сторону дверей, за которыми слышалось шуршание, тихие шаги. Он того не уразумел. Наверное, его ангел-хранитель над спящим своим крылом взмахнул, и взмах этот ощутила Костина душа, лишь наполовину в сон погруженная. Свеча горела, освещая лишь изголовье его постели. Та же половина комнаты, что была обращена ко входу, находилась в полной темноте.

И не увидел, а только услышал Константин, как чуть скрипнула дверь, как кто-то еле слышно прошел, видимо, босыми ногами по доскам пола. И тут мгновенно охватившее Костю ощущение опасности смертельной заставило его нырнуть под одеяло и быстро перевернуться, так что там, где на подушке лежала недавно голова его, находилось лишь одеяло, случайно свернутое комком. Сам он, поджав ноги, смотрел на освещенное свечою изголовье.

И вот разглядел Костя, как язычок свечи заслонила чья-то черная фигура. Рука с большим ножом была поднята над подушкой и быстро опустилась с такою силой, что все тело гостя содрогнулось от страшного удара. Второй и третий раз ударил человек в подушку, ошеломленно отступил на шаг, не понимая, почему клинок ножа не находит того, для кого удар предназначался.

Костя же, понимая, что шуметь нельзя, не обеими ногами, как хотел вначале, ударил человека, а быстро откинув одеяло, кинулся на него со спины.

Одной рукой схватил он убийцу за руку, которая нож держала, и так вывернул ее в запястье, что оружие тут же выпало, а левой своей рукой обхватил за шею, прижимая его голову к своей груди.

Тот, кто пришел его убить, захрипел, замахал руками. Еще с полминуты не дал бы Костя ему дышать — и на Божий суд отправился бы человек за грехи свои отвечать. Но не захотелось Косте убивать негодяя. Да и негодяя ли? Скорее всего, холопа обыкновенного.

Опрокинув на постель полузадушенного и потерявшего сознание неудачливого убийцу, Константин снял с поставца свечу, поднес ее к лицу молодого парня, щеки которого недавно только обросли негустой еще кудрявой русой бородкой. Это был Евграф, тот самый преданный холоп Бутырина, который не бросил его в трудную минуту.

Пока барский раб приходил в себя, Константин подобрал выпавший нож, к горлу Евграфа приставил и даже немного надавил, покалывая кожу на бычьей шее парня.

— Чуть вякнешь, — тихо сказал он убийце-неудачнику, когда тот открыл глаза и стал глубоко дышать, возвращая своим легким способность нормально действовать, — сразу горло перережу! Говори, кто тебя подговорил меня убить?

— Барин научил, — тяжело дыша, сказал Евграф, лежа с широко открытыми глазами, точно с мгновенья на мгновенье ожидал погибели своей.

— Что с телом сделать потом велел?

— Вынесли бы мы тебя с Егоркой да и закопали в огороде, — тихо отвечал парень.

— Чего ради барин хотел меня убить?

— Оружие твое заполучить хотел. Еще и смеялся. «Какой он, — говорил, — ближний человека правителя московского. Ремесленник! Еще хвалился, что у королей бывал! Да такого проходимца нужно отовсюду гнать в три шеи и бить батогами!»

Константина будто обварили кипятком. Едва избавился он от смерти у шведов, как из того огня попал в полымя новой беды, теперь уже по воле соотечественника — коварного, трусливого и подлого, как холопы, которыми он владел.

— Евграфом тебя зовут? — спросил Константин, поразмышляв.

— Евграфом, — отвечал парень.

— А разве тебе, Евграф, убийством человека невинного не страшно было свою душу загубить навек? Или настолько уж ты исхолопился, что, как собака пятки хозяину готов лизать и все будешь делать, что он ни прикажешь? Пошлет мать-отца убить — пойдешь да и зарежешь?

Слезы вдруг заструились по гладким, молодым щекам Евграфа — видно, совесть в его сердце еще была жива. Кривя губы, убийца заговорил:

— Что делать, что я рожден в холопах?! Не волен я был отказаться — насмерть бы на конюшне за ослушание запорол бы меня барин, как многих уж запорол! Ну, еще и в петлю можно голову засунуть, что тоже иные холопы делают у нас от обиды горькой. Мы тоже люди — не собаки. А он из нас и борзых, и легавых, и волкодавов сделал. Полушка — наша жизнь!

— А хочешь сделаю тебя свободным, а, Евграшка? — спросил Константин, уже зная, чем задеть холопье сердце.

— Да как же, барин, вы сделаете меня свободным? Или выкупите у него? — спросил, переставая плакать, парень.

— А так — уедешь ты в эту ночь со мною. Сейчас пойдешь ты на конюшню и оседлаешь моего коня, а второго — для себя. Мои сумы только отыщи да через луку седла и перебрось. Как сделаешь, сюда придешь.

— Барин, а меня Егорка дожидается, чтобы закапывать тебя нести. Что ему сказать?

— Скажешь, что гость еще не спит, увидел меня и стал расспрашивать о том, о сем. Спать отправь его, сказав, что кликнешь через два часа, когда все готово будет. И скажи-ка, барин твой в спальне спит с боярыней или один?

— Завсегда один. Боярыня уже боле без надобности ему, — улыбнулся парень. — Один, если девку не берет с собой в постель.

— Ну, девке-то мы рот заткнем, если увидим. Когда коней оседлаешь, мне плеть принеси да длинную веревку. Ну, иди, Евграф. На Москву со мной поедешь, там тебя никто не сыщет. Человеком будешь, а не псом легавым.

Парень радостно закивал, руку Кости вдруг схватил и начал страстно целовать ее. Константин руку свою убрал, Евграфу же сказал:

— С сего часа от холуйских привычек избавляться будешь, этого я не люблю. Понял ты меня?

— Понял, Константин Иваныч, понял! Ну, пошел я на конюшню. Все сделаю, как вы сказали!

И Евграф, встав с перины, в коридор пошел. Костя же стал быстро одеваться. Он опасался, что Евграф лишь на словах, выказал преданность ему, а на самом деле остался верен хозяину и вернется сейчас с вооруженными холопами. Это тревожило гостя, попавшего к весьма доброму и гостеприимному хозяину. Держа наготове револьвер, чтобы в случае необходимости было чем защититься, Константин ждал холопа уже одетым и вооруженным, с винтовкой за спиной и с саблей на боку. Но явившийся через полчаса Евграф пришел один. Улыбаясь радостно, сказал Константину:

— Все исполнил, барин! Кони оседланы и уж выведены за ворота. А вот вам плеть и веревка. Чего задумали-то делать?

— Задумал боярина твоего Бутырина напоследок поучить маленько, — отвечал Костя. — Веди-ка к его спальне. Ты Егорку спать отослал?

— Да, все тихо в доме, — кивнул Евграф, и Константин, взяв в руки свечку, пошел вместе с барским слугою по коридорам большого дома. Вскоре они уже стояли возле дверей, и Евграф не без робости сказал:

— Тута спит боярин… Только вы, Константин Иваныч, его уж не убивайте…

— Что ж ты его пожалел? — тихо и не без презрения спросил Константин. — Он-то ни вас, ни меня не жалел. Отчего же я-то буду милостив к нему? Пойдем-ка, поможешь мне!

И тихо дверь открыл. Громкий храп, похожий на медвежий рев, красноречиво говорил о том, что боярин, отдав распоряжение зарезать гостя, сам с чистой совестью погрузился в сладкий глубокий сон. Спал он не на лавке, как это еще водилось в русских жилишах, а на кровати.

Костя подошел, в открытый в храпеньи рот засунул сходу тряпичный кляп из полотенца, захваченного из своей опочивальни. Пока спящий просыпался да соображал, что с ним такое произошло, с него сбросили одеяло. Константин рывком перевернул боярина на пузо, исподнее спустил с него пониже и задрал рубаху. Бутырин замычал, закувыркался, но сильный удар Кости в темя его оглушил, так что не доставило хлопот Евграфу, исполняя приказания Константина, бывшего господина к кровати привязать. Константин порол плетью боярина самозабвенно, при каждом ударе приговаривая:

— Это тебе, боярин, за твои хлеб-соль! А вот это — за всех твоих рабов, которых ты скотиной сделал! Это — за проходимца и ремесленника! Это — за неверие твое, что я стану вторым человеком на Руси! А вот и за то, что гнать меня отовсюду надо! А вот и за нож свой получай! И помни, что мог тебя зарезать я в два счета, но греха такого на душу свою я не возьму! Ну, будешь на Москве, в гости заходи — еще получишь с полста горячих! А узнаю, что вновь за старое принялся, что холопов велел перепороть — можешь смело молиться, ибо оглянуться не успеешь, как пред Богом предстанешь!

Кожу со спины и толстой задницы боярина Константин плетью стесал до крови. Окровавленную плеть бросил на постель, руки об одеяло вытер да толкнул к дверям Евграфа. Через пару минут они уже шли по погруженному в ночную темень двору поместья к высокому забору, плотно сбитому из толстых досок. Затем вышли за ворота, где их ждали кони. В доме было тихо, боярин, судя по всему, еще очень долго будет приходить в себя.

Сумы с патронами и другим хозяйством Константина были перекинуты через седельную луку, и вот уже в ночи по сухой еще земле застучали подковы. Костя благодарил судьбу за избавленье от смерти и за то, что она даровала ему верного слугу, который еще час назад мог вполне стать его убийцей.

На следующий день Богдан и в самом деле заявился с утра к Константину.

— Ну, можешь торжествовать, — опять же не здороваясь заявил Богдан. — Примет тебя Щелкалов самолично.

— Когда? — встрепенулся Костя.

— Да хоть завтра. А сегодня нам вот о чем поговорить надо. Во-первых, не выполнили мы оба свое задание. Что нам было нужно? Зачем тебя в Англию отправили. Обретался там некий Василий Курбатов…

Это имя заставило Костю вздрогнуть.

— Обретался… И решил некоего Константина Росина, которого давно уже вычислил, извести. Как я понимаю, орудием своим он избрал ее величество «добрую королеву Бесс». Верно?

Костя кивнул, соглашаясь.

— Потом господин Курбатов оказался вновь на Москве. И тут же пошли какие-то нехорошие слушки про царевича Димитрия. Ведь он-то знает историю, как и мы, и догадывается, чему может угрожать Димитрий… Конечно, если правильно его воспитать.

— И чему же?

— А тому самому русскому рабству. Взойдет юноша на престол — и заявил: мол, восстановлю то, что нерадивыми да сволочными правителями похоронено было. Русскую вольность восстановлю — вот что!

— Как же это возможно? — усомнился Константин.

— А очень просто. История, вроде бы, должна пойти своим чередом. Убит был царевич или зарезал себя в приступе падучей — эти версии не так уж и важны. Главное будет в том, что он вовсе и не погибнет, а будет отправлен в Ржечь Посполиту. И уж у меня там найдутся друзья, чтобы его принять. И воспитать, как подобает. А потом вернется на Москву Димитрий — только никакой не «Лже-», а тот самый сын Иоанна Четвертого. Вот госпожа История и скушает дулю с маслом. Но не в том дело, Костя. Видишь ли, если бы ты не приехал сейчас, мне пришлось бы в самое ближайшее время отправиться за тобой.

— Почему? Что-то должно было случиться?

— И уже случилось! Видишь ли, у меня во Пскове есть свои глаза и уши. Конечно, это еще и глаза и уши думного дьяка, но за это меня и ценят. Вот и вышло, что я получил из первых рук информацию о болезни и смерти Василия Курбатова (не довезли его до Москвы, околел в дороге), а потом — о болезни некоего Кузьмы. Ты, часом, такого не знаешь?

— Знаю, приятель это мой, да только вылечить его я уже ничем не мог, — вздохнул Константин.

— И не вылечил бы, уверяю тебя. Потому что болезнь эта зовется Маловедом. Да-да, тем самым последним волхвом или как он там себя называл. И уж как угодно, но придется его остановить. Знаешь, сперва я решил, что он все же присосался к тебе. Теперь вижу — нет.

— Погоди-ка, — начал вычислять Костя, — примерно в то время, как я сошелся с этим Кузьмой…

— …И вы стали друзьями-собутыльниками, — продолжил Богдан.

— Примерно в то время ослабела моя сила. Я уже думал, что никого больше лечить не смогу!

— А в это время в твой мозг пробовал забраться тот самый последний волхв. Если бы забрался — конец тебе. Да, видимо, ты для него — твердый орешек. Интересно, сколько он живет на свете, сколько раз уже менял своего носителя?

— Вот сам у него и спросил бы, — мрачно усмехнулся Костя.

— Случая не представилось, знаешь ли. Думаю, спасло тебя вот что — как раз в то самое время ты занялся своими оружейными делами. А если у человека есть нечто, что ему дороже жизни — какая-то работа, которая захватит его целиком и даже больше, — то в его мозги не влезть никакому колдуну. Ладно, что это я все болтаю… Ты лучше расскажи, как в Африке оказался. А то ведь ничего о том так и не узнал, как ни старался… Поди, объяснили тебе там, что такое политкорректность?..